© Затона А., текст, 2026.

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Есть масса книг о том, как правильно. Парочка – о том, как неправильно. И совсем ни одной о том, как ошибки совершаются и как их исправить.

С такого наглого заявления начну эту книгу. Ведь что нужно в первую очередь для того, чтобы сделать нечто свое? Наглость! И чуточку усидчивости.

Ролло Мэй, Карл Роджерс и многие другие мастодонты ремесла завещали, что в первую очередь мы учимся чему-то у клиента. Я бы хотел рассказать, чему меня научили одни из моих первых подопечных.

Первая история в данной книге принадлежит моей первой клиентке. Я с большой благодарностью отношусь к ее смелости разрешить опубликовать нашу работу. Эта история полна удивительных поворотов, но больше всего она преисполнена смелостью.

Случай второго клиента покажет, что вам придется оставить идею быть «лучшим психологом» для того, чтобы стать достаточно хорошим психотерапевтом.

Третий рассказ научит вас любящему взгляду на самого себя. А самое главное – покажет, что путь к себе всегда медленнее, чем хотелось бы.

И, наконец, четвертая история наглядно убедит вас в необходимости оставить свои установки о том «как правильно» за дверью, если вы хотите на самом деле помочь человеку.

Я хочу еще раз поблагодарить моих клиентов за их многократно предоставленное доверие. Сначала – в момент обращения ко мне. Потом – в минуты моих ошибок. Следом – в миг их исправления и, наконец, в секунду согласия на публикацию их историй.

Некоторые формальности!

Во-первых, помимо письменного согласия клиентов на использование их историй в книге, мне пришлось серьезно изменить истории так, чтобы скрыть любую возможность узнать моих пациентов среди ваших друзей и знакомых. Перед публикацией каждая история была отправлена на дополнительное согласование и были учтены все пожелания по редакции случая.

Все изменения были продуманы так, чтобы можно было сохранить суть трудности, с которой столкнулся человек, и проблему, с которой столкнулся я как специалист в работе.

Во-вторых, у меня есть личная просьба к коллегам, особенно любящим публичные разборы. Мне крайне дороги истории, которые мне доверили. И если кто-то захочет снять на них разбор или проанализировать выбранную стратегию терапии, то прошу относиться с уважением к историям моих клиентов.

И, наконец, хочу позаимствовать слова коллеги, чью книгу я читал с большим удовольствием, – Лори Готтлиб. Тех, кто посещает психотерапию, чаще всего называют «пациентами» или «клиентами», а при обсуждении с коллегами – «случаем». Все эти дефиниции не способны отразить те отношения, которые возникают в психотерапии. Однако сказать: «Человек, с которым я работаю» звучит странно. А фраза «личность, с которой я работаю» и того криминально комична. Поэтому для удобства я буду говорить несовершенное, но привычное: клиенты, подопечные, пациенты.

P. S. Я знаю, как силен внутренний критик многих коллег, да и мой собственный. Истории, описанные здесь столь кратко, на самом деле длились в среднем по два года. Не стоит думать о скорости достигаемого эффекта терапии. Чтобы рассказ превратился из транскрипта каждой встречи в живую историю, над ним приходится сильно поработать – в частности, сократить.

Все психологи помнят первого клиента. Даже не столько клиента, сколько себя на первом приеме. Этот опыт врезается травматичной картиной в память.

– Саш, тебе там напишут… Наверное. Я дала твои контакты, – сказала моя мама между делом о том, что рекомендовала меня как специалиста кому-то на работе.

Это был мой 3-й курс. О психологии я знал на «пять», что могу подтвердить дипломом. То есть «на пять» были сданы анатомия ЦНС и общая психология и еще пара «предварительных предметов» для начала работы. Но о том как консультировать мне было известно настолько мало, что вы можете начать рисовать нули после запятой, а когда устанете, напишите единицу. Видите число? Вот я знал еще меньше.

Перед тем как перейти к истории, хочу у вас спросить: как вы думаете, кому достаются самые трудные случаи? Студентам! Никогда больше вы не встретите более трудных клинических задач, нежели когда вы студент. И дело не столько в том, что в самом начале любой случай сложен, сколько в факте, даже традиции: самые сложные ситуации отнесут студенту.

Мне кажется, дело в самом статусе «студент». Встретив изумление на лице новоиспеченного специалиста от вашего рассказа, вы сможете легко это пережить. «Он еще пороха не нюхал, поэтому ему и удивительна моя истерория». Совсем другое дело – встретить шок на физиономии бывалого профессора – вот тут действительно стоит запереживать. В день извещения от мамы, в 21:30 по Москве, я написал своему научному руководителю. Сказал, что меня хотят, а я хочу не сильно. Серьезного вида осетинский мужчина, взгляд которого я видел через электронное письмо, ответил: «Александр, у вас достаточно знаний, я буду вас супервизировать, не трусьте».

Супервизия – это когда психолог ходит к более опытному старшему коллеге, дабы тот помог с проведением психотерапии. Так говорят для приличия. На самом деле психологи ходят туда сокрушаться о своем бессилии, а супервизор лукаво, как это делал родитель в детстве, говорит, что «все не так плохо, у вас очень даже получается». И, как водится в том же детстве, психологи верят своему родителю-супервизору.

Исследования не отражают особо повышения эффективности терапии в зависимости от супервизий. Но и психологи ходят туда не за этим. Мы приходим на супервизию не чтобы лучше работать, а чтобы вообще работать. Если у вас едет крыша, супервизор говорит, что это норм, она едет у всех, и вы идете терапевтировать дальше.

Чуть позже чем 21:30 по Москве мне позвонила клиентка. Спросила о цене, которая была нулевой. Уточнила, работаю ли я с «кризисом в семейной жизни», и выбрала подходящее время для встречи.

В назначенный день Виктория подъехала к моему дому. Лучшее место, которое я смог придумать для сессий, – пристройка у дома, которую использовали как вторую кухню, чаще в летнее время для закруток. Знал ли я, что нельзя консультировать дома? Да. Это единственное, что я знал о терапии, и то нарушил. Место было удобно тем, что в него был отдельный вход и выход, в отличие от любой другой комнаты в самом доме.

Мы договорились о том, что я буду записывать встречу, так как еще обучаюсь и нахожусь под руководством «шефа»: мне надо отчитываться. Мною было обещано, что личность будет скрыта, и если Виктория что-то пожелает оставить за пределами записи, то я остановлю диктофон. Виктория кивала на все мои предложения и как будто бы все ждала отмашки к началу разговора.

После того как я предложил ей рассказать о своих беспокойствах, Виктория назвала типичный для Кавказа аврал: «Свекровь меня не любит, она хочет меня выжить». Услышав запрос, в каком-то смысле я испытал облегчение, что ситуация стара как мир.

Моим еще одним «незнанием» было то, что клиенты редко сразу называют реальные проблемы и беспокойства. У меня не было и малейшей догадки, что ждет меня в её рассказе. В каком-то смысле она сама этого не ожидала.

Она продолжала:

– После смерти моих первых трех детей она (свекровь) обвинила меня в том, что я неспособна выносить ребенка. Что её сын мечтает о девочке, а она – о внучке. Моя первая беременность случилась еще до нашей свадьбы. Это отчасти и стало причиной свадьбы. Но я не знаю, мы все же, наверное, любили друг друга. Беременность протекала тяжело, меня то и дело отправляли на дообследования. Все усложнял характер мужа. Он беспокоился, что меня постоянно смотрят и трогают мужчины, иногда взрывался и просил врача-девушку. Я чувствовала себя куклой, которую возят от доктора к доктору, иногда ощупывают, иногда прокалывают иглой и отправляют домой в ожидании результатов. Я в целом часто чувствую себя безвольной. Будто никому никогда нет дела до того, что я вообще думаю. До 18 лет мои тети ожидали от меня только успехов в учебе, потом ожидали замужества.

Меня окатила волна тревоги. Лучшее, что я смог сделать в тот момент, – это перестать записывать и не отводить взгляд от нее. Виктория вцепилась в мои глаза своими и не отпускала их. Мне казалось, она не моргала. Не моргал и я. Нет, это была не тревога. Это было бессилие. Мне хотелось сказать: «Простите, случилась ошибка, я вам точно не помогу». Мне кажется, я хотел, чтобы она поняла это даже без слов и просто ушла.

За несколько часов до встречи она выпила несколько таблеток успокоительного и боялась, что переборщила с ним, – дополняла клиентка свой рассказ. Я кивнул, что породило еще больше ее беспокойства: «Точно переборщила с таблетками, со мной что-то случится?». Я точно знаю, что несколько таблеток валерьянки еще никого не убили, но на тот момент я был не уверен, что она выживет.

Обычно, когда клиент охвачен сильными эмоциями, то психолог чувствует нечто схожее, зеркалит. Это своего рода вспомогательная функция. Например, если клиент с тотальным спокойствием рассказывает об истязаниях, а вам хочется выбежать из кабинета, то, скорее всего, эти чувства принадлежат самому клиенту, но он тщательно их маскирует. Они настолько невыносимы, что он «подарил» их вам. Не буду углубляться в объяснение механизма – коллегам он известен, всем остальным незачем. Скажу только, что вы могли ощутить что-то такое, когда ваш друг рассказывает с внешним спокойствием о трудных событиях, а вас охватывает тремор, как от литра утреннего кофе. Мы существа социальные и порой можем видеть в другом то, что он сам еще не рассмотрел в себе.

Тогда я не знал, что бессилие, ощущаемое мной, принадлежит Виктории. Я трактовал его как свое, и спасло меня лишь то, что она пристально на меня смотрела. Мне было страшно перебивать.

Оказалось, что её свекровь была весьма влиятельной женщиной.

– Она бегала вокруг меня и все кричала, когда случился первый выкидыш. Кричала, что я грешница и так Бог наказал меня.

Виктория описывала свекровь как очень тревожную женщину:

– Мы все боимся, что она будет переживать и у нее поднимется давление, не дай Бог, придется вызывать скорую. Она же никогда не хочет уезжать в больницу, и скорую приходится вызывать по несколько раз.

В этот момент вскрылось еще одно мое «не знаю»: самый тревожный и самый внешне зависимый, слабый человек на самом деле управляет всей семьей. Весь хоровод построен вокруг него и поет лишь одну песню: «Только не надо нервничать».

Если вам кажется, что мама у вас спокойная, а папа все решает за нее, будьте уверены – заправляет всем мать. Тревожный человек быстро становится центром притяжения всей фамилии. Домочадцы готовы сделать многое, лишь бы только «ей/ему не было тревожно».

Свекровь моей клиентки была такой. Она кричала, когда их ограбили, и каждый член семьи нес по одному стакану воды, только бы дать ей сделать глоток и успокоиться. Кричала, когда Виктория теряла детей, и после спешила её успокоить, что та обязательно родит еще.

– Знаете, она неплохой человек, не подумайте, она сильно за меня переживает. Просто она очень беспокойная и в разгоряченном состоянии говорит всякое. Мы ведь все такие? Она очень беспокоится за меня, пока я беременна.

– А когда перестаете ею быть? Какое тогда вы видите отношение к себе? – спросил я и сам опешил от вопроса.

Что за глупость я спросил? Кто вообще так формулирует вопрос? Вместо «Замечаете ли вы изменение отношения к Вам, когда больше всего нуждаетесь в поддержке?»… Нет. Вместо этого я спросил: «А когда перестаете ею (беременной) быть?».

– Тогда она кричит, – ответила клиентка, возможно, не заметив глупости прямоты моего вопроса.

А после поспешила добавить:

– Возможно, она кричит, чтобы я знала, как она за меня переживает.

Виктория продолжила свой рассказ:

– Сейчас у меня двое детей. Один мой сын в больнице, ему недавно сделали операцию. Он пришел в себя, но есть проблемы с восстановлением, временно перевели в реанимацию.

Полились слезы. Они уже долго наполняли её глаза, но не рисковали выбежать за их пределы. Мне хотелось заплакать следом. Признаться, я как будто больше пытался успокоить себя, а не её. Мне было страшно, что я сейчас разревусь, и она подумает: «Боже, довела до слез психолога, я безнадежна».

А слез было все больше.

В начале встречи ей был выдан листок, чтобы она вместе со мной делала пометки. Мой супервизор настаивал, что это поможет клиенту собраться и уйти с сессии не с пустыми руками. Этот листок к моменту упоминания об её первом сыне был мокрый. Она держала его двумя руками, периодически вытирая слезы. Конечно же, я забыл о салфетках, которые подготовил.

Слез было так много, она будто пыталась ими что-то написать на этом листке. Эти записи были бы и то содержательней моих. У меня в блокноте было что-то про анамнез. В её «слёзописи» было что-то про её настоящую историю и чувства.

– Мне будет жаль, если он умрет, он так сильно похож на моего отца. Это последнее напоминание о нем после того, как отец погиб два года назад, – и её плач стал громче.

Столько скорби и боли о том, что было и что только может произойти. Худший сценарий, который она могла рисовать себе когда-то, сейчас год за годом сбывался. Как оказалось, к этой сороковой минуте первой встречи я знал лишь эпиграф ее жизни. Мне предстояло узнать еще много. Нам предстояло.

После упоминания об отце Виктория стала плакать навзрыд. «Навзрыд» – ужасное слово для описания эмоций, но ее состояние было именно таким. Я окончательно растерялся: смотрел, молчал, иногда что-то записывал. Наверное, со стороны выглядел как идеальный психоаналитик – молчаливая статуя, следящая за временем. Я не смог подобрать ни одного слова.

Так сессия перевалила за час и продлилась почти 110 минут. Закончилась она тем, что посреди плача и попыток все же сообщить мне свою историю Виктория вспомнила о времени и сама сообщила, что уже задерживается. Я не помню, как завершил эту встречу. Мне кажется, я даже не попрощался. К её окончанию изменилось лишь одно – теперь мне почему-то хотелось, чтобы она задержалась еще на чуть-чуть. Возможно, это также было её неозвученное желание.

После ухода Виктории я сел на стул, где сидела она. Мне захотелось представить то, как я выглядел с этого ракурса. «С какого ракурса ни посмотри, физиономию ты состроил фееричную. Кто вообще так смотрит на клиента?» – подумалось мне.

Я пересел на свой стул. Стал переписывать сделанное аудио. Все 2 часа. Скрыв ее биографические данные, выслал файл с историей жизни супервизору. Только представьте, мне доверили самое сокровенное, а все, что сказал за целую встречу, – это глупейший вопрос: «А когда перестаете быть беременной, как себя ведет свекровь?».

В ожидании, как мне казалось, линчевания меня супервизором я задумался о своем бессилии.

Бессилие

Терапевты имеют дело с бессилием ежедневно. Мир клиента может быть разрушен. Например, как-то клиент вышел ко мне на связь с непривычного для него места – парка. Его дом сгорел вместе с лучшим другом, с собакой. Он ненавидел себя за то, что выжил, а дорогого друга не смогли спасти. Еще больше он рвал себя на части, что ему даже некого похоронить.

Какую терапию можно подобрать в такой момент? Мне кажется, если бы я рыдал от сгоревшего жилища и гибели члена семьи, а терапевт предложил бы что угодно, я бы обрушился на него. Обрушился за то, что он хочет отнять мое горе. Оно мое. Я заслужил эту возможность рассыпаться. И если он не готов видеть меня растекающимся в его кресле, я не хочу его видеть вовсе, тем более за свои же деньги.

Дэвиду Бернсу принадлежат потрясающие слова: «Самая большая проблема, которая есть у терапевтов, состоит в том, что когда пациенты обращаются за помощью, то мы изо всех сил стараемся им помочь».

Я повторюсь: как помочь человеку в такой ситуации? Купить новый дом? Может, кто-то из вас умеет воскрешать? Никак. Ему никто никак не поможет. Мы можем быть рядом, давать всеми способами понять, что мы «присутствуем». Нас, кстати, этому учат – терапевтическому присутствию.

Мне кажется, нам как специалистам настолько страшно признать наше бессилие, что даже в это очевидно бездейственное пространство, когда перед нами человек в тотальном упадке, мы запихнули «технику». Мы присутствуем. Звучит красиво. Да, когда клиент в горе, не следует тараторить и пытаться развеселить. Но может, просто признаться себе, что в этот момент мы бессильны и не знаем, что делать, кроме как быть готовыми к разговору, когда захочет клиент?

Нет, это звучит не так психологично. Что значит «не знал, что делать»? Я-то знал! Я присутствовал!

Терапевты много чего еще придумали, чтобы оправдать свою невозможность выдерживать бессилие, и дали этому разные названия. Терапевтическое молчание туда же. Да, иногда оно правда нужно – дать человеку чуть остановиться и обратить внимание, что, когда он что-то говорит, его тело покрывается холодным потом, но он все еще не признает, что ему не ок, а по привычке сообщает: «Я нормально». Но на самом деле терапевт часто без понятия, что сказать. Вы бы знали, сколько раз психологи не знают, что с вами делать, – больше никогда бы к ним не ходили.

А еще терапевты боятся смешения ролей. Вы не можете просто слушать как друг: вы терапевтически присутствуете или еще более терапевтически молчите. Что значит «как друг»? Другу не платят за час общения.

Множество базовых правил коммуникации, которые мы практикуем как родители, любовники, друзья, перенесены в терапевтическое поле с другими названиями. Обязательно каждому взаимодействию дано новое имя, и его необходимость объясняется какой-то теорией.

Психологи в целом любят прикрыть комплекс неполноценности и сделать своё ремесло как можно более научным. Когда-то даже Вебер и Фехнер притащили (именно притащили) в психологию логарифмы. Все студенты психфака бежали от математики в психологию, а потом им на первом курсе общей психологии учинили подставу: «Сила ощущения (восприятия) растет нелинейно, а логарифмически пропорционально увеличению интенсивности раздражителя». Подобных безумных, на первый взгляд, идей в этой науке достаточно. Когда вы подумаете, что безумию в ней нет предела, прочитайте биографии тех, кто эти безумства придумал. В лучшем случае они просто спали с пациентами и запрещали это делать остальным.

Я вообще думаю, что психологи делятся на четыре касты:

1. Те, кто чокнулся, – это, как правило, профессура уровня докторской диссертации и создания собственного подхода. Они уверены, что прочли все и дальше им осталось только выпить с Гегелем на том свете, поэтому на этом свете они будут нести своим студентам нарциссически заряженную пургу.

2. Те, кто понял, что это за профессия, и ушел в другую. Это, правда, полезней для психики.

3. Те, кто еще не понял и едет на энтузиазме и мыслях о заработке. Заработать они точно смогут: парочку неврозов и пару заездов в стационар.

4. Четвертые – успели вовремя умереть. Вовремя – до того, как стали первой кастой.

Если вы себя не нашли ни в одной из четырех, значит, вы уверенно приближаетесь к первой.

Так вот бессилие. Дело в том, что с утратой и горем вообще ничего не сделать. С ним надо ждать и по возможности не гнать себя. Работа психолога в таком случае заключается в том, чтобы человек не свернул с дорожки горевания. Например, после расставания попытка «перебить чувства новым сексом» выйдет боком. В такой момент психологу лучше бы набраться смелости и сказать: «Ваши гениталии – ваше право, но давайте выждем хотя бы 72 после нашей сессии».

Мой посыл в том, что психологи так много выдумали всего, чтобы не чувствовать свое бессилие, что сейчас уже сами запутались. Кризис, предрекаемый еще Выготским, не наступил. Он писал о каком-то интеллектуальном кризисе. А у нас кризис бессилия и попытки выдумать, как его «красиво преодолеть».

Может, психотерапии пора признать, что она с этим плохо справляется? Психоанализ признал, что он не работает как «скорая помощь» и «идите в КПТ». А КПТ признало (пытается), что «с расстройствами личности мы не работаем».

Пришла пора признать, что лучше всего с чувством бессилия работает религия. Ведь именно она придавала страданию смысл и чертила тропы его выдерживания.

Я помню, как после теракта я обсуждал это с терапевтом. Моя клиентка оказалась там. Она меня злила. Возможно, я её тоже. А потом мы договорились с подругой пойти в церковь: «Я случайно нашла очень намоленное место. Мне там прям спокойно было». Мы вошли в храм, купили три свечи каждому и разошлись.

Дальше был час моего плача перед иконой. Икона терапевтически «присутствовала», если так можно сказать. Подруга терапевтически ждала меня сзади. Мы вышли из храма, перекрестились и никогда это не обсуждали. Нам было не нужно. Три свечи были полезней трех сессий с аналитиком и его терапевтическим «присутствием».

Я думаю, мы поторопились и взвалили непосильную ношу и надежду на терапию. А после сами специалисты взвалили на себя. Нам следует больше обращать внимания не на то, какие опоры даст непосредственно терапия, а какие уже есть в жизни человека, но отвергаются им. Об этом же часто говорится в исследованиях – актуализация имеющегося ресурса клиента.

Мы видимся с клиентом час в неделю из 167. Было бы здорово ему потратить все оставшееся время не только на дневник мыслей, но, возможно, и на три свечки.

Я думаю, наша проблема в том, что мы решили, что с бессилием вообще можно справиться или, упаси вас Бог, преодолеть. Надо признать, что оно рано или поздно настигает всех, его можно только выдерживать. Вот только когда вы живете свою жизнь, вам видно бессилие себя и парочки друзей. А когда вы психотерапевт, вы видите бессилие еще сотен людей. Если вы только не пожилой аналитик с тремя клиентами последние 40 лет.

Я бы хотел поработать еще лет 15 и навсегда уйти из терапии. Страшно стать одним из касты номер один, и надеюсь, что уход будет не в касту номер четыре.

Слишком много надежд возложено обществом на психотерапию. И еще больше на самих терапевтов. Только вдумайтесь – целая человеческая жизнь. Если вы внимательно читали Библию, то уже поняли, что даже Богу пришлось туго с людьми. Они то тельца золотого отливали, пока Моисей отправился за заповедями, то сразу после потопа смеялись над нагим отцом. Если Богу с человеком пришлось так непросто, то куда тут лезем мы со своим бакалавриатом и КПТ?

Наступил момент созвона с супервизором.

Уже известный вам серьезный осетинский мужчина просмотрел мой случай, терпеливо выслушал мою последующую истерику. Все, что я говорил, – это то, что не смогу помочь этой девушке и как же ей вновь не повезло, что ей попался такой специалист как я.

Мои стенания не были прерваны, шеф терпеливо дождался их конца и молвил: «Александр, вы все сделали правильно: слушали ее, молчали и не сбежали – вы выдержали эту встречу. Иногда этого достаточно: клиент должен рассказать, а вы – не сбежать, когда он очень от вас этого ждет. Повторюсь, вы выдержали, значит, вы не безнадежны. Но все же заканчивать стоит вовремя в следующий раз. Но ничего, это придет с опытом».

Вы, наверное, ожидаете, что тут откроется тайна терапевтической работы? Я вас фрустрирую (обломаю): супервизор сказал продолжать слушать и по возможности не сбежать.

Закрыв ноутбук, я подумал, что шеф сошел с ума и желает мне того же. Что впереди еще одна встреча, где я буду дубом, а клиентка будет доверять все самое значимое. Я еще раз переслушал запись сессии, еще раз составил для себя план вопросов и еще раз перечитал полностью протокол первой встречи. Твердо решил, что будем обсуждать, как давать отпор свекрови.

Вторая встреча

Настало время следующей встречи. Клиентка опоздала на 15 минут. Это было моим еще одним «не знаю». Когда ты не выставляешь четкую рамку по времени для клиента, эта граница может шататься в обе стороны: зачем приходить вовремя, если всегда можно задержаться?

В этот раз Виктория была подготовлена. Она не стала дожидаться моих вопросов и, прижав к себе поближе сумку, сразу приступила к плачу. Я приступил к «присутствию». Всю вторую встречу она плакала, я едва мог разобрать хоть что-то из сказанного.

Но в этот раз под конец удалось произнести: «Я боюсь вас задержать в этот раз, как в прошлый», – после чего Виктория мгновенно остановила плач и сообщила: «Мне намного легче, все, при ком я плачу, мгновенно сбегают от меня, а вы дали выплакаться».

Последнее, что она увидела, – это мои выпученные глаза и лицо, которое все больше вытягивалось от изумления.

«Возможно, мой супервизор что-то все-таки знает про эту вашу терапию», – подумалось мне.

Клиентка вышла из «кабинета», я продолжал просто сидеть. Это все, что ей было нужно? Чтобы я «был»? А вдруг через пару встреч я сойду с ума и решу, что целебно само мое присутствие? Мне показалось всё сюром.

Тогда я не понимал, что она впервые в жизни была не один на один со своим горем, а с ней его разделили. Но больше всего меня поразило даже не это, а то, как она молниеносно привела себя в порядок после множества попыток собрать себя салфетками на протяжении часа.

Эту магию я познаю много лет позже. Клиент может впасть в самый сильный аффект на встрече, но если удается сохранить самообладание и попросить с полной уверенностью вернуться, то вуаля – он снова будет с вами. Важно уточнить: не приказать, не пытаться избегать эмоций клиента, а попросить «вернуть» себя на встречу.

Нет ничего полезного в том, что клиент тонет в своих эмоциях. Идея «прожить эмоции» зашла слишком далеко. Вы наверняка знаете ее как гипотезу о «накоплении эмоций». Точно слышали фразу «нельзя в себе держать». И уж наверняка пытались сами «дать волю чувствам», чтобы полегчало. К сожалению, нередко «выпускать эмоции» может быть вредно, и лучше использовать так называемое снижение стимуляции.

Идея о «накоплении эмоций» традиционно психоаналитическая (экономическая модель психики Фрейда). Она исходит из теории о «либидозной энергии». Для аналитика ваши эмоции в отдельности значат не так много (за исключением тревоги, ей отдается отдельное место в теории психоанализа). Сама эта концепция крайне далека от научно-популярного «накопления злости». Это, скорее, про внутреннюю экономику бессознательного.

Но как до нее додумались? Очень просто. Как и до всего научно-популярного. Фактически посмотрели на феномен: человек долго, часто и интенсивно испытывает какое-то одно и то же переживание, у него начинаются «проблемы». Путем мысленных изысканий был сделан вывод: «Ну, накопил, не пережил, контейнер переполнен (или мал), вот и захворал».

Несложно догадаться, что с такой трактовкой причины человеческих мук сложно спорить. Что ей противопоставить? Любые ваши доводы будут разбиваться об аргумент: «У других не копится, потому что у них контейнер больше» или еще что-то.

Мне более симпатично поведенческое объяснение проблемы «накопления эмоций». Любая эмоция обслуживается нашей физиологией. Там гормон выделился, тут нейромедиатор в синаптическую щель перескочил – вот и вышла «злость». Бесконечно долго эмоция длиться не может. Ваша нервная система не может постоянно работать в режиме «Шашку наголо и в бой!». Медиатору необходимо вернуться обратно после того, как он выбросился в щель и провзаимодействовал с рецептором, а надпочечникам нужен перерыв в выработке адреналина.

Когда вы пользуетесь этой системой раз за разом, стимулируете ее, банально силы организма заканчиваются. Это примерно то же состояние, когда вы плохо спали и мало ели, – вас все больше раздражает и сложнее не сорваться на ближних. Только 24/7. Вы постоянно находитесь в состоянии истощения, а тут еще какие-то эмоции нужно переживать. У вас в такие моменты кратно меньше сил на то, чтобы взять паузу и подышать. Поэтому вместо дыхания по квадрату вы дышите огнем на собеседника.

Именно поэтому, когда вам слишком часто приходится переживать эмоциональные качели, рано или поздно вы переходите в режим «могли бы вы с самого утра не колупать мозги, пожалуйста, я уже переполнен раздражением». Дело не в том, что у вас что-то накопилось там, где-то в каком-то метафизическом контейнере. А в том, что у вас меньше сил на то, чтобы выдерживать самое обычное раздражение, и оно ощущается умноженным на 100.

Если еще проще: ваш гнев простимулировали 10 раз, и выдерживать его вы устали. Поэтому, когда наступил 11-й раз, что-то сломалось. В противном случае, если бы эмоции где-то копились, то способы (навыки) эмоциональной регуляции не помогали бы, а лишь усугубляли ситуацию.

Когда мы руководствуемся популярной версией аналитической идеей о внутренней экономике эмоций, мы бесконечно смотрим назад, что-то оттуда достаем с мыслями «нужно прожить, пережить». Часто это упирается в то, чтобы чувствовать ради чувства, «давать больше пространства эмоциям». Такой подход, например, депрессивному клиенту, может стать петардой в зубы, простите за оборот. У клиента и так нет сил, а тут еще и нужно вчувствоваться, вложиться в анализ крайне непростых для него переживаний.

В то время как поведенческая традиция говорит: «Дорогой мой, ты сейчас не в ресурсе, не в потоке, тебе нужно свернуть попытки покорить мир и попробовать для начала чуть поесть и выспаться. Сначала восстановим силы, потом уже будем разбираться, куда ты их дел».

Эта идея направлена на анализ «здесь и сейчас» и с перспективой на будущее – как мне прямо сейчас себе помочь, чтобы уже сегодня ощутить хоть небольшое, но облегчение. Чтобы уже сегодня подумать: «Ну да, моя апатия не вечна, и, возможно, выход есть, и он не в окно».

Эта идея о том, что нужно остановить стимуляцию того, что прямо сейчас не выдерживается. Нет у организма возможности купировать банальное раздражение и разочарование, что что-то пошло не так. В том числе не стимулировать себя мысленно: «Я худший чел на свете». На такое предотвращение самостимуляции к сильным переживаниям направлено и КПТ, и непосредственно реструктуризация мыслей.

Именно поэтому в исследованиях было показано, что катарсис сам по себе не дает какого-то терапевтического эффекта и значимого изменения в состоянии и жизни клиента. Эмоциональная разрядка в моменте ощущается как «сброс» негатива. Хотя это ощущение чего-то сброшенного – больше последствия от пережитого пика. Когда вам удалось убежать от медведя, вы тоже чувствуете себя лучше. Это не значит, что забег от косматого дает терапевтический эффект. В конечном итоге после пережитого катарсиса поведенческие паттерны и схемы сохраняются. В моменте и после сессии клиент может решиться на что-то новое. Но поведение быстро угаснет, не встречая подкрепления.

После встречи я прослушивал снова запись и протоколировал ход сессии. Где-то ближе к концу я заметил фразу, на которую не обратил внимание на самой встрече: «Знаете, вы так добры, потому что еще не знаете всего», – обычно так говорят клиенты, которые в жизни своей не обидят и мухи, но они убеждены, что виновны почти в апокалипсисе, как первый человек, который ел не в том месте и не то, что следовало.

Не знаю, что удивило больше: сами слова или то, что я пропустил их на встрече. Я стал фантазировать, какие такие ужасы она способна натворить. В голову стали приходить странные картины. Как я узнаю позже, ни одна из них не совпала с реальностью.

Второй звонок супервизора прошел под тем же знаменем: «Александр, вы молодец, продолжайте слушать». Я пытал супервизора, надо ли делать что-то еще, уже третья встреча. На что шеф одернул: «Она ведь сама дала понять, что еще ничего вам не рассказала».

Звонок окончен. Я снова думал, что мой супервизор сошел с ума. Но однажды я уже убедился в том, что он прав. Возможно, стоит попробовать положиться дальше.

Так прошло еще несколько встреч.

Третья сессия

– После потери первого ребенка мне долго снились кошмары. Сюжет был похож: у меня пытаются украсть его. Будто родила, его тут же забрали, и он где-то в больнице со мной. И я знаю, что за ним должны прийти и украсть. Каждый раз во сне я мечусь по клинике и ищу своего ребенка. Я даже не знаю, как понять, кто из них мой.

– Чем заканчивается ваш сон?

– Ничем, просто в какой-то момент я так сильно измотана во сне, сажусь на пол и плачу, а после просыпаюсь уже заплаканная в своей кровати. Либо меня будит муж, потому что я кричу.

Своего второго ребенка Виктория потеряла почти так же, как и первого – спустя пару дней после родов. Дело в том, что все они рождались с редкой аномалией, которая нарушала некоторые процессы, в итоге организм ребенка будто бы не был способен справиться с жизнедеятельностью.

Третьего ребенка она потеряла, не родив. Во втором триместре она полетела домой к отцу на родину. Она всегда очень ждала этой поездки. У них были очень теплые отношения с отцом, особенно после того, как они похоронили ее маму.

Похороны Виктория помнит плохо, ей было десять, но помнит, что отец всегда напоминал: «Из нас двоих осталось лишь мое сердце, не разбей его». Папа переживал за дочь, особенно когда начались 2000-е, которые пришлись на подростковый возраст Виктории. У него не было сомнений, что она влюбится не в того парня или свяжется с дурной компанией. Его беспокоило только одно: без ее разрешения с ней могут сделать нечто плохое. Виктория так и вспоминала слова отца: «Они могут сделать ужасное».

В моменты успокоения она вспоминала именно папу. Как он пел песни на их родном языке. Как играл на гитаре. Отец всегда с нежностью говорил о знакомстве с мамой и любил рассказывать, как они сбежали.

Родители ее мамы, дедушка и бабушка, которых она узнала сильно позже, были против их замужества. После нескольких попыток ее дед чуть не застрелил отца, который вопреки всем традициям пришел просить руки дочери несколько раз. После угрозы пулей ее мама сбежала ночью с отцом. Они никому не сказали, куда бегут, чтобы не подвергать опасности свидетелей. Почти сразу же после ухода из дома они поженились.

Жизнь была тяжелая и бедная, им пришлось оставить все. А на тот момент основным способом устройства на работу и продвижения были семейные узы. Спустя время отец смог накопить и в долг приобрести станок для работы. Виктория плохо помнит его устройство, но!

– Первое, что он сделал на нем, – это браслет маме и колечко мне. Конечно, ни о каких драгоценностях речи не шло, все это было из обычного металла. Но то колечко я до сих пор храню, как и мамин браслет. Знаете, она ведь иногда надевала его, даже когда шла на какое-то торжество. Папа бурчал, говорил: «Что подумают люди, все в золоте, ты в железке полированной. У тебя же уже есть нормальные украшения, надевай их». Мама ничего не отвечала, надевала браслет. Она знала, что он был счастливее всех, когда она из множества украшений, подаренных после, выбирала именно его.

Папа так и работал руками. Делал ключи, детали для конюшни, какие-то бытовые инструменты и многое другое. Виктории нравилось трогать его шершавые руки.

– Мне казалось, что их не может порезать нож или проткнуть иголка.

Она вспоминала, как отец купил первую машину, а маленькая Вика закатила скандал, что на переднее сиденье посадили не ее, а маму.

– Я так хотела ехать впереди. Папа дождался, когда я успокоюсь хоть чуть, и сказал: «Вперед сажают свою жену, ты будешь женой и тоже сядешь впереди. А если твой муж посадит туда кого-то другого, вот тогда кричи, как кричала сейчас, и не успокаивайся».

Все самые теплые воспоминания были связаны с отцом, все самые сложные – со всей остальной семьей, отношения с которой складывались тяжело после родительского побега. Постепенно родственники приняли этот брак. Со временем стали помогать: как я уже сказал, времена были трудные, и отец много работал помимо станка дома на подработке на птицефабрике.

Викторию воспитывали тети, сестры. Они часто ругали её за мечтательность, кричали, когда она пела папины песни. Говорили: «Такую замуж кто возьмет? Муж придет с работы, а ты ему вместо еды – песню?»

Кажется, весь ее день был посвящен ожиданию, когда у папы будет время поиграть, а когда подросла – поболтать.

Приезжая вновь к отцу, она верила, что это поможет ей завершить успешно третью беременность. Пребывание в отчем доме даст сил. Тем более сейчас, когда отцу уже не надо так много работать и можно говорить целыми днями. Оставалось только пробраться через сварливых тетушек.

– Это было лучшее время, папа, как раньше, чистил мне яблоко: сам ел кожуру, а мне давал мякоть. Я до сих пор ем так яблоки и всегда рада, если муж мне их чистит.

Она особенно тосковала в последний вечер перед отлетом. Уже на прощание, перед заходом в аэропорт, отец обещал:

– Вот прилетишь ко мне в следующий раз с внуком, я тебе все яблоки почищу. А потом ты почистишь ему!

Как только приземлился борт, Виктория первым делом достала телефон написать отцу. Но увидела несколько пропущенных от мужа и своей тети, сестры отца. Она позвонила сначала супругу.

Отец разбился, когда ехал домой из аэропорта, и скончался в скорой. Виктория не помнит ничего больше. Дальше она помнит себя в больнице. Она потеряла ребенка.

В самолете у нее случился срыв. Она стала кричать, падать на пол – так рассказали работники скорой ее мужу. На борт вызвали врачей. Врачи госпитализировали ее и уже в отделении зафиксировали, что у ребенка остановилось сердце. Ее «кесарили» с согласия супруга. Ближайшие несколько недель она пробыла там, ее не отпускали.

Отца похоронить она не смогла, так как традиции требовали погребения как можно скорей и никто не ждал, что она оправится и прилетит обратно.

В этот момент ее рассказа мои щеки были едва суше ее. В какой-то момент она обнаружила это и остановилась. Она стала смотреть прямо на меня, молчала секунд двадцать, а после спросила:

– Вы плачете?

– Я не знаю никакой другой реакции, которая подошла бы к вашей истории.

– Знаете, после прошлых встреч я думала, что записана у вас «промокашка» или как-то так, потому что постоянно много плачу.

– Что вы подумали, когда увидели мои слезы?

– Может, если даже вы плачете, то мне тем более можно.

Почему-то в нашем горе, утрате, трудности, помимо наших эмоций от ситуации, есть еще оценка, как мы выглядим со стороны. Это называют метакогнитивными процессами – своего рода оценка оценки себя. Например, вы можете испугаться конфликта, а после подумать, что вы слабак, раз испугались. Большинство проблем составляет не сама первая реакция, а именно эта мета-оценка, которая вклинивается в процесс.

Виктория не просто плакала, вспоминая один из самых трудных если не самый тяжелый момент своей жизни. Она еще и критически оценивала себя в этот момент.

Такое описание возникает автоматически. Так же автоматически, как я сейчас, при описании истории со смертью отца, ушел в теорию. Признаться, даже сейчас, при написании книги, у меня катятся слезы от воспоминаний. Мне хочется уйти в академический рассказ про метакогниции. Неужели кто-то прочтет эту книгу и из всего рассказанного запомнит именно это дурное слово?

Возможно, вы решите, что психологу стоит поплакать перед клиентом и это придаст эффекта терапии. Отнюдь. Редок случай, когда это действительно сыграет на пользу.

Этот процесс, когда клиент понимает, что его эмоции нормальны и соответствуют ситуации, называется «валидация». Это первое действие, которое делает любой психолог. Прежде чем развернуть диспут о ваших убеждениях, терапевту следует напомнить клиенту, что он не сошел с ума и его переживания соответствуют тому аду, в котором он оказался.

Здесь есть крайне значимый нюанс: необходимо отличать валидацию эмоций от одобрения действия.

Например, клиентка, которая сорвалась и накричала на ребенка, совершенно точно не должна получить одобрение такого взаимодействия с ребенком, но должна почувствовать, что ее эмоции в тот момент и последующие сожаления о содеянном были услышаны, были поняты. Терапевту никогда не следует одобрять или не одобрять поведение клиента, лишь нормализовать его переживания.

Именно поэтому психолог никогда не может поддержать вас в полном разрыве контакта с родителями, но может сообщить, что ему понятно, почему вы этого хотите и что нормально этого желать. Это тонкая грань между «Летс гоу, джаст ду ит» и «Я вижу, как вам больно, как вы считаете, помогают ли ваши действия избавиться от этой боли или лишь откладывают ее и продлевают?».

Виктория получила валидацию. Знание, что ее мета-мысли о себе ошибочны, а слезы уместны.

Эту встречу мы закончили вовремя. Первую за два месяца.

Она улыбнулась. Посмотрела на стол и удивилась:

– Все это время тут была вода?

– С самой первой встречи.

Постепенно встречи перешли в кабинет. Нормальный кабинет. Придя туда в первый раз, я увидел в середине комнаты массажный стол. Благо клиентка опаздывала, и я успел сложить его, спрятав за занавеской.

Мы двигались дальше по ее истории жизни. Постепенно подошли к браку. Супруг никогда не делал ей зла. Впрочем, он вообще ничего не делал. Это важный момент. Часто люди испытывают дискомфорт в отношениях, но не могут его сформулировать. Например, ребенок может рассказывать о родителях, говорить, как зол на них, но не может найти, по его мнению, объективные на то причины.

В такие моменты люди произносят: «Вот моего друга отец лупил жестко, мой меня никогда пальцем не трогал, но я его ненавижу. Со мной же точно что-то не так?».

Ваши чувства априори не могут быть нормальными или ненормальными. Вы вообще не можете за них отвечать или обещать. Слова вроде «Я буду тебя любить всегда» можно смело переформулировать в «Я буду стараться решить проблемы и кризисы между нами». Это обещание прогнозирует не столько эмоциональное состояние, сколько способность следовать договоренности. А наши эмоции сами по себе всегда на что-то указывают.

Надо оговориться, что не следует анализировать каждый свой вздох, можно утонуть в рефлексии. Но в целом эмоции – это как огоньки на панели приборов автомобиля. Если загорелся чек – это не лампочка дурная, а следует разобраться в причине ее возгорания. Так же с эмоциями: дело не в том, что на родителей злятся только дураки. Совсем нет. Скорее всего, в этом контакте было что-то, что является причиной этой злости. А сложнее всего найти корень проблемы, когда он кроется в отсутствии чего-то, в нехватке.

Например, в какой-то семье отсутствует совершенно вовлеченность в жизнь ребенка. Ее просто нет. Никакой. Родители выполняют условно жизнеобеспечивающие функции, но не более.

Помню, у меня как-то была клиентка, сетовавшая на сына: «Он сколько живет, столько говорит мне, что я его не любила». Я долго пробовал уточнить, пыталась ли она понять, что он имеет в виду, – все было тщетно. Она только злилась и защищалась. Ее можно понять, она старалась быть лучшей матерью, но на экзамене получила кол от главного члена жюри – сына.

Я пошел ва-банк и попросил ее представить следующее:

– Вам за 90. У вас шикарный дом, который купил вам сын. И вот вечером вы звоните ему и говорите: «Сынок, ты так давно не заезжал ко мне. Я была бы так рада тебе». На что получаете: «Мам, что ты от меня еще хочешь, я все тебе купил». Вы вновь напираете на то, что будете рады его визиту, что хотите просто поболтать. А он вам в ответ: «Тебе если не хватает общения, давай я найму для этого человека». Как бы вы себя чувствовали?

– Я поняла, вы могли бы помягче.

– Я мог и был, но вы отрицали и защищались. Кажется, между нами случилось нечто похожее, что и у вас с сыном: я вам что-то говорил, а вы стояли на своем, пока пример не стал достаточно жестким. Может, вам не стоит ждать, пока ситуация с сыном станет жесткой?

Примерно таким же был супруг Виктории. Он был, но, с ее слов, почти никак себя не проявлял. Злит в такой ситуации то, что наши эмоциональные потребности не удовлетворяются.

Предполагается, что в паре есть две группы потребностей, направленные как бы в разные стороны: друг НА друга и друг ОТ друга – потребность в контакте и потребность в автономии. Одно не удовлетворяется через другое. Они не взаимозаменяемые. Например, супруг моей клиентки часто говорил: «Я же оплачиваю все твои занятия». Фактически он апеллировал к тому, что он вкладывается в потребность в автономии, когда ей хотелось контакта.

Это достаточно поверхностное объяснение динамики отношений, но, думаю, суть вам ясна. Ей хотелось разговора и контакт между ними ей представлялся иначе, нежели оплата ее хобби.

– Отец всегда говорил со мной. Часами. Я знаю, что мужчины могут быть такими, почему он не хочет сделать усилия? Что я не так делаю?!

Это доставляло ей боль. Но давайте обратим внимание на ее слова еще раз. Что она говорит? «…он не хочет сделать усилия». Откуда ей это известно? Да, супруг действительно не идет на контакт, но сокрушалась она не столько по этому поводу, сколько по фантазиям о том, что он не хочет. Будто она убеждена, что он не просто не идет ей навстречу, потому что не может или не понимает, как это сделать, а именно потому, что НЕ ХОЧЕТ.

С одной стороны, такая оценка ранит ее, делает больно. С другой стороны – успокаивает. Будто он способен на такое, но не хочет. И нужно как-то помочь ему захотеть.

В этом коротком эпизоде скрываются сразу несколько важных пунктов, которые становятся причиной страдания многих из нас.

Первый: отношение к другому как к шкатулке с паролем. Будучи движимы желанием заполучить одобрение другого, мы перестаем вообще видеть этого «другого». Он теряет для нас субъектность и становится объектом, к которому нужно верно подобрать ключ.

Так происходит не потому, что тревожные люди в глубине души злыдни. Совсем нет. Все дело в отсутствии опыта построения отношений, основанных на близости. Когда в том месте, где мы выросли, контакт надо было заслужить или заполучить каким-то хитрым образом, мы адаптируемся и научаемся делать это с помощью тысячи уловок.

Но главная беда начинается тогда, когда мы верим, что наши уловки работают. Я упрощу, чтобы вы могли узнать себя. Представьте, что в вашей семье раздавали объятия за сальто. Вы сделали сальто, мама вас обняла. Объятия мамы становятся для вас знаком, что вы все делаете правильно и сальто получилось великолепно. Вы ориентируетесь на такую модель.

Позже, найдя другого партнера, вы начинаете делать сальто. Делаете раз, делаете два, а партнер не обнимает. А в его семье давали объятия за подчинение приказу. И вот вы начинаете злиться и орать на него: «Ты что, не видишь, я тут ради тебя кручусь как шайба по болту, а ты даже не можешь комплимент сделать».

Вы делаете еще одно сальто. Партнер хвалит (ожидая своих поглаживаний), ведь вы только что ему приказали, а это уже знакомая ситуация. Вы на радостях обнимаете его, а он обнимает вас. Все получили что хотели: вы – комплименты вашему сальто, он – вашу улыбку за то, что подчинился приказу.

Вот вы так и живете, взаимодействуя не с самим человеком, не зная, что ему на самом деле хотелось, а следуете проверенным шаблонам, каждый раз подбирая нужное поведение, чтобы что-то получить в ответ. Вы убеждены, что если сделаете хорошее сальто, то из партнера выпадет любовь или любые другие поглаживания. Вы точно знаете, что если делать «раз», то из партнера должно выпасть «два».

Это особенно заметно в моменте, где Виктория сокрушается: «…что я делаю не так?». Она сразу ставит себя в положение, где можно получить желаемое, если все сделать верно. Просто ей пока неизвестно как. Такое положение дел совершенно игнорирует супруг, который может быть совсем не в курсе, в какой момент давать контакт, да и что такое вообще этот контакт.

Следующий момент еще интересней. Она заранее решила, что у супруга есть нужное ей. Она не принимает, что он другой.

Я сделаю небольшое пояснение к слову «принимать», поскольку его границы сильно разъехались в последнее время. Предлагаю обратиться к терапии принятия (Acceptance and Commitment Therapy).

В русском языке слово «принимать» близко по семантике к словам «одобрять», «соглашаться» или даже «любить». Фраза «Я принимаю тебя таким, какой ты есть» по своей сути означает: «Я тебя люблю, все окей, двигаемся дальше». Нам следует обратить внимание на английское acceptance, которое по своей семантике ближе к «признаю как факт реальности».

То есть принятие означает признание того, как на самом деле обстоят дела. Например, принимать свое тело не означает, что над ним не хотелось бы работать: сделать сильнее и функциональнее.

Принять отсутствие какой-то конечности не значит отказаться от протеза. Принятие значит признать необходимость как таковую, признать реальность.

Виктория не принимает супруга в том смысле, что он и ее отец – это два разных мужчины. Да, она может любить обоих, но они не обязаны быть похожи друг на друга.

Вы можете тут возмутиться и навесить ярлык: «Все понятно, она ищет отца, ей надо это проработать». Но разве партнерство не схоже в чем-то с родительством? Разве не любые отношения похожи на нашу самую первую любовь – любовь к родителю? В, например, дружбе мы ожидаем предсказуемость и безопасность? Значит ли это, что мы в друге ищем родителя, ведь первым объектом, который должен был нам обеспечить удовлетворение этих эмоциональных потребностей, был именно родитель?

Мне кажется это банальным оскорблением, когда человеку говорят: «Ты просто ищешь родителя, тебе нужен папочка, а не муж».

Во-первых, зачем вообще говорить подобное человеку? Что с этой информацией делать адресату? Во-вторых, да, нам всем нужна всеудовлетворяющая материнская грудь. Проблема не в самой такой потребности, а в непризнании того, что это невозможно во взрослом возрасте в полном представляемом/желаемом объеме.

Нет проблемы, что клиентка сравнивает супруга с отцом или желает себе спутника, похожего на отца. Трудность начинается тогда, когда она не признает, что это два разных человека, а дальше не старается узнать, кто же рядом с ней. Ее любовь к отцу сформирована и поддерживалась множеством часов проникновенных бесед. Она не возникла и не дана по праву рождения. Она сформирована их эмоциональным контактом и вложением в него. Есть ли у нее такой опыт с супругом? Пока что нет.

Такое положение дел оставляет Викторию на перепутье: она не может уйти и остаться тоже не может. Для принятия решения потребуется контакт с реальностью, но для нее пока что есть контакт лишь со своими фантазиями и представлениями о супруге, а не с реальным мужем.

– Я иногда что-то придумаю нам на вечер. Например, какой-то фильм посмотреть. Потом хочу поговорить, а он молчит и кивает, идет собирать свое лего.

– Вы говорили ему, чего бы вам хотелось?

– Да, – она говорила тоном, будто я спросил: «Он знает, что вас зовут Виктория?»

– Что получали в ответ?

– «Я и так сижу с тобой, что ты еще хочешь?»

Меня интересовало, как ее супруг проявляет себя в других сферах жизни. Возможно, ввиду культурных особенностей он хорошо умел выстраивать контакт с мужчинами, но не понимал, как это делать с женщинами. Ему не хватало эмоциональных средств на это.

– Скажите, к вам приезжают гости? Например, друзья супруга?

– Да, почти каждую неделю.

– Чем они заняты, когда собираются?

– Едят, пьют чай, болтают, играют в карты.

– Отлично, болтают, играют в карты.

– Да, отлично, но только не со мной. Со мной он не болтает и в карты не играет.

– А вы бы хотели поиграть с ним в карты?

– Нет. Я бы хотела, чтобы он мог со мной хотя бы сериал, который мы смотрим, обсудить. Я уже не говорю о том, чтобы обсудить все пережитое вместе: потери ребенка, ЕГО МАМУ.

– Как он делает вам подарки?

– Что значит «как»?

– Как он понимает, что нужно вам подарить? Что вы знаете об этом?

– Не знаю, наверное, я говорю, что хочу, вскользь.

– Вы намеренно это делаете и знаете, что он опирается на эти догадки, или просто предположили?

– Предположила.

– А как вы делаете ему подарки?

– Спрашиваю у сестер и подруг, что те дарили своим, и покупаю что-то похожее.

В паре один, как правило, конгруэнтен другому. Если что-то чувствует один человек, примерно то же самое испытывает и партнер. Это может стать большой точкой опоры – оба погружены в одни и те же ощущения в этих отношениях.

У меня родилось предположение, что супруг так же одинок, как и она. Но у него меньше эмоционального опыта, чтобы распознать в себе эти переживания. В отличие от супруги, которая хорошо понимала, что ей плохо, и знала причину. По крайней мере, предполагала ее.

– Мы сейчас продолжим разговор про вашего мужа, но могу я дать вам одно задание? Придумайте ему подарок самостоятельно и сделайте его. Хорошо?

– Ну хорошо. А что подарить-то ему?

– Виктория, самостоятельно. Вы точно знаете вашего мужа лучше меня.

– Откуда мне знать, что нужно взрослым мужикам?

– Не случайным взрослым мужикам, а вашему мужу. Что нужно мужикам, я тоже не знаю. Но мне, например, известно, какому подарку был бы рад отец или друг. Подумайте. Я бы хотел, чтобы вы рассмотрели в нем не просто «мужика», а супруга.

– Я попробую.

Дальше она продолжила говорить о нюансах их семейной жизни, перечисляя многое, что ее огорчает. Я занял привычную тактику, так как, кажется, все, что хотел сказать, сказал. Дальше оставалось «присутствовать». Почему-то я побоялся говорить супервизору про эту мою рекомендацию. Мне казалось, меня отругают за такой прямой совет клиенту.

У них был нож и правда

Спустя неделю клиентка взволнованно подключилась на онлайн-встречу и начала с новости:

– Я купила! Муж моей подруги сидел в тюрьме. Там они делали такие скипетры или костыли, я не знаю, как назвать. В общем, он отлично умеет делать их. Но они не простые, а в основании спрятан нож, и его можно достать из палки.

Я был поражен. В паре, где высокая конфликтность, появился еще один нож.

– Это еще не все! Он тоже мне купил. Ванночку для ног с массажером!!! После последней беременности у меня стали болеть суставы в ступнях, и к вечеру, особенно если ноги отекут, мне становится больно стоять.

«Теперь у них есть скипетр с кинжалом и ванночка для ног с массажером. У этой пары есть будущее», – подумалось мне.

Особенно Виктория была поражена тем, как муж был рад подарку. Он прикрепил на стену что-то вроде держателя и повесил туда этот скипетр. У кровати… А когда в выходные, как водится, приехали друзья, то он показывал им всем свою обновку. Даже кто-то успел порезаться.

Ей было сложно понять, чему она была больше рада: счастью супруга или ванночке для ног. Я тоже не мог понять, какой из подарков я не ожидал услышать больше всего. Все остальное было так же, она так же не чувствовала контакта в другом, но теперь у нее меньше болели ноги и была надежда, что когда-то супруг подарит ей что-то еще. Что-то связанное с умением сближаться и разговором.

После этой встречи у нас случился незапланированный перерыв.

Состояние ребенка ухудшилось, и потребовалось срочно улетать для дообследования сына. Она попросила пожелать ей удачи, потому что она стала бояться самолетов и связанной с ними смерти.

Спустя перерыв, который затянулся еще на месяц, Виктория записалась вновь. Встреча выпала на мой приезд домой и удалось договориться очно. Она впервые уточнила перед встречей, точно ли сессия состоится, и пришла немного заранее. На пути к кабинету я видел ее на лавке у соседнего дома. Вид был строгий. Напряжение настигло меня еще до встречи, но сама сессия его только усилила.

Как только Виктория вошла в кабинет, мне сразу хотелось сказать и погромче: «Что у вас случилось, я сейчас разорвусь от напряжения?!»

– Ребенку потребовалась срочная операция, но все прошло хорошо, его быстро выписали из реанимации, и восстановление идет по плану.

Она говорила это, не глядя на меня. Мне было невыносимо. Невыносимо от напряжения, в котором она держала меня и, по всей видимости, себя.

– Виктория, я вижу, что-то изменилось в вас или между нами в работе, но не могу понять, что именно. Вы считаете иначе?

Она взорвалась. Настолько, насколько могла позволить себе взрыв. Взгляд стал прямым, холодным, а слова звучали словно заученный текст. Ее тон был тверд, но похож на отрепетированный. Будто на той лавке она представляла много раз, как что-то скажет мне.

На тот момент мне было просто страшно. Меня охватила волна жара, и единственное, что я пытался сделать, – это привести себя в чувство. «Возможно, вот он, тот момент, когда я сбегу, а после супервизор с молчаливым укором посмотрит на меня».

Мне не помнится ни единого слова из сказанных ею. Я слышал только ее взгляд и видел тон. На тот момент мои ощущения были именно в такой комбинации. Если вы человек, который привык угадывать состояния вашего окружения, вам хорошо знакома эта способность – слышать взгляд.

Способность эта отнюдь не «супер», а скорее наоборот. Потому что если она идет вкупе с малой выдержкой, то вы начинаете озвучивать людям, что только что услышали/увидели в их взгляде. Одному психоаналитику принадлежит мысль, что клиент может простить психологу глупость, даже жестокость, но достаточную проницательность – никогда.

Если психолог будет озвучивать клиенту все увиденное, то человек просто не выдержит и сбежит. Чем точнее и правдивее будут предположения, тем сильнее будут сверкать пятки клиента в дверях кабинета.

Всем только кажется: вот бы психолог сказал мне, в чем моя проблема, а я возьму и решу ее. Во-первых, надо иметь недюжинное самомнение, дабы считать свои предположения единственно верными и «спускать их сверху» клиенту. Мол: вот ваш эпикриз, приговор окончателен. Ничего из сказанного вашим психологом не является правдой, пока это не будет обсуждено с вами. Даже если вам симпатична его трактовка, она прежде всего требует обсуждения.

Если вам постоянно кажется, что психолог метит точно в цель и вы смакуете его слова между сеансами, то впереди вас ждет гора разочарования в вашем специалисте. Гора будет сопоставима уровню очарования. Многим психологам хотелось бы, чтобы к ним заглядывали в рот и только дули в ушко: «Вы меня разгадали». Такой вот полуэротический контрперенос. Я бы даже сказал, тантрический эротический перенос.

Вместе с тем наша профессия совершенно не совместима с этой амбицией. Последнее и худшее, что можно сделать, – это использовать клиента для поддержания своей самоценности. Так в погоне за желанием «быть классным терапевтом по мнению клиентов» можно упустить проблему клиента.

В каком-то смысле эти два стремления противоположны друг другу: помочь клиенту и помочь себе за счет клиента. Отсюда такой процент выгорания специалистов, так как всегда приходится двигаться «от» собственного желания, которое, кстати, в эту профессию привело и было главным топливом в повышении своей профессиональной квалификации.

Мы все тут пришли реализовать свою грандиозность, выраженную в убеждении, что человек познаваем и сейчас мы его как раскусим. А потом еще и лавры соберем за наш ум и верность истине. В итоге оказывается, что последнее, чему стоит служить, – так это убеждению «мне все понятно, сейчас я вам расскажу».

Дальше, когда вы осознаете (хорошо, если это удалось, потому что уже на этом этапе много наших пало), что чесать свое эго на регулярной основе не удастся, а сталкиваться с горем других тяжело (вы ведь не камень), приходится искать иные мотивации. Тут начинаются танцы с бубном и ценностями: «Что для меня важного в моей профессии и в какую именно сторону хотелось бы двигаться?».

По моим личным наблюдениям, очень низкий процент терапевтов на самом деле любит вести практику. Большинству нравится изучение психики, но на этом особо не заработаешь. Поэтому многие выбирают альтернативу: я буду консультировать по мере сил, чтобы это обеспечило мне возможность в оставшееся время заняться любимым делом – закупом книг и новых курсов по повышению квалификации.

Именно поэтому многие психологи так много учатся. Не потому, что хотят лучше оказывать помощь. Уровень образования терапевта не сильно связан с его эффективностью, тут решают способность адаптировать выбранный метод к конкретному клиенту и навыки фасилитации. Психологи так много учатся, потому что им банально больше нравится изучать психику, нежели консультировать.

Во-вторых, в глобальном смысле не имеет никакого значения, насколько точно психолог смог выявить причину проблем и состояний клиента. Я бы даже сказал: совсем не важно.

Это элементарно невозможно проверить. Чтобы проверить какую-то гипотезу, в конечном итоге ее надо воспроизвести, устроить формирующий эксперимент. А наш клиент, к сожалению, не имеет маховика времени для возврата в прошлое и попытки переиграть именно то событие, которое мы указали ключевым.

Также решающим являются не сами события по себе, а то, как человек себе их объясняет, концептуализирует, говоря психологическим языком. То есть важным и травмирующим является не само поведение ваших родителей, а то, как вы себе его объяснили. Конечно, некоторые события можно объяснить только одним образом – мрак и ужас. Но это не отменяет факт того, что ключевым травматической реакции является не само событие, а ваше описание его для себя.

А травмой становится то, что мы вообще никак не можем себе объяснить. Оно настолько из ряда вон выходящее, а наши способности к описанию и вписыванию в концепт жизни ограничены в том или ином возрасте.

Именно об этом говорят Горовиц и Яноф-Бульман в своем когнитивном объяснении посттравматического стрессового расстройства. Теория когнитивной переработки травмы (по Ronnie Janoff-Bulman), интегрированная с моделями PTSD Марвина Горовица (M.J. Horowitz), объясняет посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) как разрушение и последующую реконструкцию базисных схем.

То есть установки человека о мире не способны вписать пережитое событие в собственные представления о жизни, а средств на реконцептуализацию своих воззрений может не оказаться, либо оно реконцептуализируется дезадаптивно, радикально для дальнейшего поддержания прежнего качества жизни. Отсюда берет свое начало соответствующая симптоматика.

Но если неважно, насколько истинно терапевт указал на причину, да и вовсе истинность установить невозможно, то что важно?

Общая вера в предложенный «миф». Фактически, клиент и терапевт договариваются о том, что будут думать о минувших событиях и переживаниях, связанных с ними, в определенных понятиях и по определенным принципам. Эта идея удачно описана в книге Брюса Уэмполда «The Great Psychotherapy Debate».

Медицинская модель психотерапии предполагает, что конкретные техники (работа с мыслями, актуализация сострадательной идентичности, навыки майндфулнес и т. д.) эффективны против расстройств независимо от отношений с терапевтом или ожиданий клиента. Эффективность подтверждается исследованиями, и эти методы реально работают, в отличие от чистых ритуалов.

Проблема в том, что у человека меняется множество факторов одновременно, и трудно выделить, что именно помогло. Представьте 20 мишеней. Вы стреляли по всем очередью из автомата вслепую. А когда попали в мишень № 7, то говорите, что так и хотели!

Поэтому обсуждения «идеальной интервенции» в рамках медицинской модели на консилиумах и супервизии часто скучны: все протоколы в итоге влияют на похожие процессы. Здесь неважно, какие «официальные» техники вы используете: если они работают в одной терапии, сработают и в другой. Современные подходы – это интегративный набор проверенных инструментов, упакованных в привлекательный «терапевтический миф», который клиент принимает и применяет. Пожалуй, поэтому схема-терапия обладает такой эффективностью – она крайне удачно впитала целый набор работающих техник из разных школ.

Это также объясняет популярность эзотерики и религии: они дают надежду, ритуал и подталкивают вас к реальным действиям. Что, в свою очередь, способно привести к отклонению от привычной формы поведения, которая создавала проблемы.

Психотерапия отличается акцентом на отношения терапевт-клиент и научным подходом для отслеживания эффекта, но радикальной разницы с эзотерикой содержательно нет – все способно стимулировать изменения. Проблема эзотерики в том, что она часто заканчивается сектантством и эксплуатацией человека и крайне редко помощью ему – вредит. То есть эффективные и научно обоснованные методы терапии фактически показывают не столько эффективность тех или иных действий, сколько указывают на безопасность метода. Мы точно знаем, что тот или иной научно обоснованный метод не навредит либо сделает это с очень низкой долей вероятности. Взаимодействие, которое применяет маг, не проверено никак. Но и тут, и там все упирается в специалистов на местах. Метод может быть выбран безопасный, но навыки коммуникации специалиста так низки, что он измучает человека своей психотерапией и только затянет время, которое было необходимо потратить на помощь. Вдобавок еще и создаст в человеке ощущение: «Я настолько болен, что мне уже не помочь».

Проблема условно «плохих» специалистов именно в этом. Сами по себе они какой-то травмы не нанесут и психику вашу не попортят капитально. Но оставят с ощущением, что к вам уже применили 33 метода, но ни один не помог. На деле же проблема будет не в методе, а в специалисте, который его применял и пытался лопатой закручивать шурупы.

Если еще короче: важно договориться с клиентом хоть о чем-то, что будет ему понятно и подтолкнет к проактивности. То есть к любой экспериментальной активности без ожидания, что все исправится само.

Поэтому если клиенту не нравится концепт, который я предлагаю, то сделаю попытки 2–3, дальше просто подстрою объяснения под воззрения клиента таким образом, чтобы у него была возможность это вписать в свои ценности и двинуться к пробам нового поведения.

Мой вопрос Виктории был не для того, чтобы продвинуть ее, – на тот момент я плохо мог выдержать ее напряжение и пытался через прояснение ситуации его сбросить. Отсюда и реакция. В каком-то смысле она поняла, что я делаю это для себя, а не для нее, и отреагировала на мое вмешательство.

Но не стоит сбрасывать со счетов мысль, что она искала возможность отрепетировать на мне гнев. В конце концов, для чего я еще сел напротив нее и обещал быть психологом?

После того как Виктория остановилась и взяла паузу для воды, я взял мысленную паузу, чтобы попытаться привести себя в порядок и мочь продолжить встречу.

– Я должна вам сказать, что этот ребенок не от моего супруга.

Мое лицо осталось прежним не потому, что я не был удивлен, а потому, что еще не отошел от прошлого шока.

– Вы вообще никак на это не прореагируете?

Я молчал. Молчал, потому что не знал, что ей сказать. Да и что надо говорить в такой ситуации? Спустя достаточно длительную паузу, в которую Виктория что-то искала в сумке, я озвучил свои мысли:

– Это важная деталь, но что вас разозлило?

Клиентка прекратила поиски неизвестно чего в карманах ручной клади и снова прижала меня взглядом к креслу. В тот момент мне подумалось: «Ну и что? Не от супруга и не от супруга, мне-то что должно с этого быть? Чего она кричала на меня? В конце концов, она не сказала мне: „Александр, я ваша биологическая мать“, – вот тут бы мне было какое-то моральное дело до случившегося».

Сначала мне подумалось, что это отрешенность, но на самом деле это было истинное принятие и вовлеченность. Меня интересовало, почему она решила рассказать это именно сейчас и в комплекте со злостью.

Она смотрела на меня и спустя какое-то время озвучила очень ровным и на удивление спокойным голосом:

– Вы ведь мужчина и совсем меня не осуждаете?

– Я понимаю, почему вы ожидаете такую реакцию. Но я не ваш мужчина, и у меня нет никакой амбиции на вас, кроме как узнать, почему вы сочли важным рассказать это сегодня. Что такого случилось в этот перерыв?

Она приступила к рассказу. Во время поездки в Москву к ней прилетел супруг. Обычно он не делал так, но не в этот раз.

Он купил ей вторую ванночку, потому что подумал, что её осталась дома. А ей нравилось вечерами расслаблять в ней ноги. Теперь у них было две ванночки и одно большое чувство стыда.

В тот же вечер Виктория рассказала все мужу. Ребенок был от ее троюродного брата. Вернее, он не был ее кровным братом. В той семье сошлись мужчина и женщина с детьми от разных браков, и это был его сын. Сын нового супруга ее тети.

Реакцию супруга она не знает, потому что с того момента не виделась с ним. Он улетел в тот же день домой, а когда Виктория вернулась в родной город, муж улетел на родину. Все это время он общался исключительно по поводу ребенка.

– Мне было проще с этим жить, когда у меня не было этих ванночек или была хотя бы одна. Вы виноваты, что посоветовали мне сделать эти дурацкие подарки. Муж стал лучше ко мне относиться, и мне стало жутко стыдно за мой поступок.

Объект агрессии был найден – я. До супруга ей было не достучаться, сказать кому-то, например, свекрови, невозможно. Единственный, кто остался, – я. Она хорошо понимала, что находится в заведомо сильной позиции, несмотря на неравный баланс власти в терапевтическом союзе.

Другой аналитик, имя которого я также не могу припомнить (их там столько за сто лет было, что это бесполезно заучивать наизусть), говорил, что дисбаланс власти бьет и по самому терапевту. Говоря в психоаналитических терминах, не только аналитик фрустрирует анализанта, но и анализант – аналитика тем, что последний не может вынести свои переживания в обсуждение.

Психолог не может тотально открыто заявлять о своих реакциях на все. Потому что эта реакция, сугубо эмоциональная по своей природе, будет воспринята клиентом как суждение.

Я молчал и слушал дальше ее повествование.

– Накануне того, как он приехал, я подумала о разводе. Что я не хочу быть той, кто радуется ванночке для ног. Я не хочу быть той, кто скрывает под носом мужа такой секрет. Да, второй ребенок его, но первый – нет. Возможно, поэтому он так сильно болеет и свекровь все-таки была права: Бог меня наказал за мои грехи. Жена из меня так себе.

Ее агрессия, которую она, возможно, впервые направила на другой объект, в данном случае меня, переключилась в привычный режим – направилась на себя, стала аутоагрессией.

Она стала сокрушаться о том, насколько она плоха во всем, попутно припоминая слова свекрови, теть и многочисленных родственников, которых я в какой-то момент перестал дополнять на моем рисунке ее семейной генеалогии.

Молчал я, потому что вообще ничего не знал, что сказать, и уже после, спустя годы, могу утверждать, что я рад своему ступору. Наверное, было бы лучше это делать не с таким каменным, припечатанным к спинке кресла лицом, было бы здорово добавить чуть наклона вперед и взгляд немного расправить. Но все же это было хорошо. Худшее, что можно было сделать тогда, – это отыграть ее сценарий.

Попытаться осмыслить что-то с клиентом в сильном аффекте бесполезно. Сначала надо стабилизироваться. Антонио Семерари в своем руководстве по метакогнитивной межличностной терапии очень убедительно объясняет, почему если клиент впал в сильный аффект, то следует пожертвовать техникой и перейти к попытке помочь клиенту выдержать его эмоции и реабилитировать терапевтический альянс.

Психика человека в межличностной коммуникации выполняет четыре действия параллельно: мониторинг, интеграция, дифференциация и децентрация. Последние три пункта сложно реализуемы без мониторинга. А при сильных эмоциях вернуться к своим переживаниям крайне трудно. Соответственно, трудно выполнить мониторинг происходящей психической активности. Сначала следует дождаться, когда физиологически эмоции успокоятся.

Это случится достаточно быстро, если их вновь не стимулировать: гормоны растворятся в крови, а нервная система переключится в парасимпатический режим, после чего постепенно кровь отхлынет от мышц к внутренним органам, тахикардия успокоится, дыхание замедлится, а сердце перестанет выпрыгивать из груди.

В тот момент я совершенно об этом всем не думал, а при упоминании имени Семерари я бы, скорее всего, подумал, что речь идет о неизвестном мне футболисте.

В какой-то момент Виктория снова замолчала, на этот раз оставив сумку в покое.

– Вика, – я впервые обратился к ней сокращенно, сделав это непроизвольно, видимо, все-таки где-то остатки контрпереноса зацепили меня, – мне жаль, что за последний месяц вы пережили столько всего, а какой-то сюжет так и не закончен. Но еще больше мне жаль, что в гуще событий вы решили объявить себя главной грешницей. Ваш стыд мне понятен. Он говорит о том, что вы нарушили те обещания, которые считаете важными прежде всего для себя. Сам факт, что вам стыдно, говорит о том, что вам было это важно. Поэтому и скрывали, и поэтому при случае рассказали. Я бы не хотел вас так оставлять и предлагаю добавить одну встречу завтра. Я уточню по аренде и позвоню вам, чтобы предложить время. Хорошо?

Виктория кивнула.

Я вылетел из кабинета, как только понял, что она ушла на достаточное расстояние от здания. Все, что хотелось сделать, – это супервизироваться и по возможности больше никогда не консультировать. Вообще. Сам обрушился на себя за этот совет с подарками. Мне в полной мере удалось понять это правило: почему нельзя давать советов. Не для того, чтобы не навредить клиентам, а чтобы они потом НЕ НАВРЕДИЛИ ВАМ.

Этим же вечером я напросился на срочную супервизию. Мой шеф выслушал меня с более спокойным видом и сказал: «Ну да, это было лишним, и, кажется, вы понимали это сразу, поэтому и утаили от меня? Александр, вам не удастся получить хорошую супервизию, пока вы будете рассказывать мне все только согласными буквами, выкидывая из речи гласные. Рассказывайте все как есть. Если я вас наругаю, то ничего страшного, с кем не бывает. С назначением встречи вы тоже поторопились. Но раз уже пообещали, исполняйте».

Супервизия закончилась, и спустя пару минут после звонка я уже в одиночестве закричал: «Так, стоп, а делать-то что мне?».

Завтра будет сессия, на которой я практически сам настоял. Настоял только потому, что посчитал, что она сбежит через неделю, а я буду думать, что она наложила на себя руки. Мне было страшно, и поэтому я хотел предложить какую-то скорую помощь.

Я позвонил клиентке, предложил время. С одной стороны, боялся, что трубку не возьмут, с другой стороны – хотел, чтобы не взяли. Виктория согласилась на первое же предложенное время, сказав, что детей забирает свекровь и она свободна.

Она пришла вовремя. Села напротив меня с тем же спокойным напряжением, которое было на прошлой встрече.

Я приготовился к повторной атаке, ибо уже знал, что значит эта поза и сумочка, придвинутая поближе, чтобы при случае что-то снова в ней искать.

– Мне кажется, на прошлой встрече я поступил некорректно, потому что обратился к вам будто на «ты», Вика.

– Вы сказали «Вика»?

«Зачем я вообще это сказал? Она не заметила, можно было бы просто двинуться дальше. Каков болван!»

– Да, я обратился к вам так. Мне было бы важно проговорить это сразу, поскольку после встречи я переживал об этом.

Это была ложь, почти. Переживал я совсем о другом. Что сделал что-то, что могло ее ранить, но единственное, о чем мог сказать, – это про имя. Хотя фактически за этим стояли слова: «Я считаю, что я бездарный терапевт, который мог вам навредить, поэтому прошу простить и жаловать».

– Если вам будет легче, я могу один раз обратиться к вам «Саша», – говорила она не как шутку, а как издевку.

– Давайте вернемся к моменту, когда вся история только началась?

– Вы про измену. Это было за девять месяцев до родов. Как это обычно бывает.

– За девять месяцев до родов был секс, а все то, что привело к нему, случилось задолго до. К этому и предлагаю перейти, – я уже стал злиться, что она юлит.

Очевидно, что ей не хотелось возвращаться ни к чему, и мне следовало предоставить хоть какую-то мотивацию.

– Виктория, я бы хотел вас понять, а не просто знать факты биографии. Возможно, это поможет вам лучше узнать саму себя. Потому что, очевидно, назвать себя грешницей мало похоже на попытку себе помочь.

– Вы хотите сказать, что я не справляюсь?

– Да, вы не справляетесь. Не справляетесь с тем, чтобы попытаться понять себя, прежде чем пожурить. Поэтому сегодня роль «понимающего вас человека» займу я, но для этого мне нужен ваш рассказ. Вы готовы сегодня вернуться «туда»?

Она опешила от такого напора и даже отставила сумку подальше от себя. В каком-то смысле это была моя злость. Возвращаясь в прошлое, я понимаю: меня злила ее попытка перебросить на меня свою терапию. Будто мне сейчас нужно сделать что-то такое, чтобы ей полегчало или она смогла себя простить. Если быть еще честнее, то страх, что ноша мне не по силам. Возможно, сейчас я бы сделал это иначе, но тогда это сработало.

После первого года их брака, когда закончился тур по родственникам «по всему свету», ощущения между ней и мужем охладели. В каком-то смысле этот фестиваль смотрин был их способом организовать этот контакт друг с другом. После чего эту задачу на себя взяло зачатие детей. Секс стал работой, на которую приходила она и видела, что «приходит муж».

Виктория не могла понять, чего она боится больше – снова неудачной попытки или попытки, которая окажется удачной и надо будет жить со страхом потерять ребенка снова. Скорее всего, те же чувства испытывал супруг.

В один момент она совершенно устала. Потому что секс был сугубо в одной позе – в той, где семенная жидкость, по совету из интернета, «должна попасть куда нужно» и удастся забеременеть.

Она видела, насколько этот секс был безразличен супругу. По крайней мере, так она об этом думала. Либо проецировала свои переживания на супруга.

После очередной попытки, закончившейся менструацией, Виктория полетела на родину. Там не было отца, но были многочисленные тети, растившие ее, перед которыми она чувствовала долг погостить. Они сами регулярно напоминали ей об этом долге.

Там она познакомилась с этим молодым человеком. Он был на пару дней старше нее, и ей виделась в этом какая-то магия или судьба. Он был приятным для Вики и достаточно обходительным. Сами подробности секса она упустила из рассказа, сказала только, что уже по приезде обнаружила, что беременна.

Поскольку супруг уже не спрашивал, чем заканчивались последние попытки, она объявила, что последняя была успешной. Она считала удачей, что ребенок родился раньше срока, так как это вписывалось в ее легенду.

После родов и по приезде домой из родильного отделения она ожидала, что ее накроет тоска. Но увидела такую же отрешенность супруга и то, что родственникам интересен только ребенок, но не она сама. Это все спровоцировало ее на фантазии о том парне. Они не общались никак, но она постоянно думала и хотела ему написать. Так и не решилась. Стыд победил.

В каком-то смысле она была рада такой реакции супруга. Если бы она была иной, то контакт в паре восстановился, и это признание случилось бы раньше.

В этом коротком рассказе есть очень значимая деталь. Секс сам по себе ничего не представляет. Это такое же действие, как и много других, только связано с нашими гениталиями. Значимости и смысла этому действию добавляют те договоренности, в которые он включен.

Например, в браке, где пара выбрала спать только друг с другом, он становится знаком следования договорённостям. В таком случае измена становится болезненной для другой стороны не просто по факту прикосновения гениталий партнера к гениталиям другого человека, а из-за нарушения договорённости.

Семейные терапевты из касты адептов теории привязанности подчеркивают, что любой конфликт – это всегда конфликт угрозы привязанности. Разбросанные в очередной раз носки бесят не сами по себе, а потому что: «Ты снова нарушил то, о чем я просила, ты игнорируешь меня, и я опасаюсь, что не понимаю, как дальше строить общение, а это может привести к разрыву».

Понятное дело, что никто так не мыслит в моменты ссоры. Мы чаще думаем: «Чтоб тебе икалось и не замолкало», – но на чувственном уровне происходит именно страх разрыва. Нас бесят сами действия партнера не по факту их наличия, а по тому, какое они имеют личное значение для нас – как они бьют по нашим собственным представлениям на контакте в отношениях.

Очевидно, что в данных отношениях и в той культуре, в которой росли клиентка с супругом, договоренность об эксклюзивных сексуальных отношениях была одной из главных. Дело не в доверии или недоверии. Не от большого ума говорят, что ревнуют только люди, у которых есть проблемы с доверием и самооценкой.

Выбор эксклюзивности в данном случае становится символическим: «Я останавливаюсь на тебе и прекращаю остальной поиск». И в каком-то смысле: «Я готов или готова выдержать сексуальное желание к другим, потому что мне важно то многое остальное, что есть между нами».

Измена бьет по обоим обещаниям и поднимает вопросы как всех остальных договоренностей – будут ли они соблюдаться? – так и вопроса: «Как меня видит мой партнер? Эти представления обо мне реалистичны?».

Реальность была такова: она призналась супругу, он уехал. Отталкиваться стоит именно от нее, все остальное – интерпретации.

На мое удивление, к концу встречи она произнесла:

– Это в любом случае как-то разрешится, и все мы как-то будем жить дальше, считаю ли я себя дрянью или нет. Вроде как убивать он меня не собирается. Хотя, даже если так, я даже его понимаю. Столько пережито вместе, а потом я заявляю, что ребенок не его.

В крайне растерянном состоянии, в каком была Виктория, человек ищет модель поведения, которую можно будет скопировать для решения проблем. Мы, люди, профессиональные подражатели. В случае сильной растерянности в кабинете психолога такой моделью становится сам терапевт.

На протяжении всей встречи я только уточнял, какие у нее есть факты. Делал я это не потому, что знал, что стоит помочь уйти от интерпретаций к реальности, а потому что боялся, что она снова впадет в аффект. Впрочем, неважно, что я тогда думал, это сработало. К концу встречи она действительно опиралась на реальность. По крайней мере, эти 15 секунд, пока произносила данную реплику.

К нашей следующей встрече супруг вернулся, и состоялся разговор, который Виктория описала как «странный».

– Я ожидала скандала, криков, ругани. А вышло что-то очень странное. Я даже не знаю, как это рассказывать.

– Что странного было для вас в этом разговоре?

– Он не злится вообще на саму измену. Потому что думает, что «совершенно не любил меня с самого начала». Я даже не знаю, как на это реагировать. И что чувствовать. Как это понимать? Чем тогда были годы попыток завести ребенка? Я же видела, что ему тоже было тяжело. С другой стороны, это объясняет, почему он был всегда безучастен по отношению к нашим конфликтам с его мамой, почему он не защищал меня.

Она сама была в крайнем смятении. На это особенно указывала сумка, которая необычно осталась у входа. На наших очных встречах неизменными были две вещи: опоздание на сессию хотя бы на минуту (а когда она пришла заранее, случился тот приступ ярости) и ее сумка, которая всегда была прижата к ней. Она могла в ней копошиться, перебирать ручки, могла просто поглаживать, видимо, из-за приятной текстуры замши, но она никогда не оставляла ее у входа.

– А еще знаете что? Я впервые увидела, как он злится на меня по-настоящему. Но, повторюсь, не на измену, а за то, что я никак не отреагировала на его слова о нелюбви ко мне. А я и сама не знала, что чувствую. Дальше было еще несколько разговоров, но они уже были другими. Мы как будто были «союзниками и обсуждали коварный план».

– Что вы имеете в виду, говоря «союзники»?

– Не муж и жена, как мужчина и женщина. А союзники по делу. Будто у нас какой-то деловой план, и мы его обсуждаем.

– Какой вы обсуждали план?

– Мы стали говорить все как есть. У меня есть один ребенок от него и старший от другого мужчины. Он считает, что никогда не любил меня. Ах. Кстати. Да. Он все же злился на измену. Я забыла один из диалогов. Он злился. Но не потому, что я нарушила нашу договорённость, а потому, что он так много вкладывал сюда, хотя не любил, а я как будто не оценила это все и «изгадила изменой», как он сказал. Моя измена стала фактом неблагодарности за его попытки быть в браке и не разойтись, а не сигналом к тому, что я ненадежная жена.

Как я и говорил выше, для каждой пары измена имеет свой персональный смысл, который никогда не будет виден снаружи. Поэтому все советы по спасению брака от измен не работают. Образно говоря, вы будете пытаться накормить другого человека гречкой, а ему нужен будет рис. Пока он сам вам об этом не сообщит и не попросит риса, вы бессильны.

Сохранение отношений лежит между честностью одного в своих желаниях и готовностью другого эти желания узнать. Эти роли должны обязательно меняться периодически. Не выяснив этого, они могли бы двинуться дальше. Она пыталась бы быть верной. Но раздражение бы оставалось. Потому что с другой стороны ожидает не столько строгое следование договорённостям, сколько желание быть замеченным, быть признанным, что он хороший супруг и многое делает.

Вы можете наклепать в данном случае ярлыков или даже диагнозов. Броситься всеми любимым матерным словом «созависимые». Но через это проходят многие, если не все отношения. Никто не приходит в брак с надеждой сделать жизнь неизвестного человека лучше. Все приходят сделать свою жизнь лучше. А уже спустя время понимают, что это игра обоюдная с заключением контракта: ты мне важен и я хочу сделать себе приятно, сделав приятно тебе, буду верить, что ты того же мнения.

Но для этого придется рискнуть дважды. Сначала рассказать честно, что же вам такого нужно в этих отношениях. А затем поверить, что другой «накормит вас, как обещал, ко времени».

На этом строится любой контакт и близость: на риске открытости и доверии, что уязвимость не будет использована против вас.

Вы можете прорабатывать себя с частотой три раза в неделю на протяжении многих лет. Вам это поможет лишь лучше знать, что вам нравится рис или гречка. Но это никак не накормит вас и не избавит от страха перед попыткой довериться. Особенно если вам хочется, чтобы это сделал другой. Никакое самостоятельное поедание ужина не утолит желания, чтобы этот ужин вам приготовили. Рано или поздно придется признаться в этом себе и постараться сыграть в эту рисковую игру «отношения».

– Виктория, я не пойму…

– Давайте все же Вика. Я давно хотела сказать, что меня раздражает, что вы обращаетесь полным именем. Так в моей жизни делает только свекровь, и у меня ощущение, что за этим полным обращением последует упрек, что я что-то не сделала снова.

Меня немного смутило это сближение, но и смелости возразить тогда не нашлось, хотелось поскорее задать вопрос.

– Вика… – я забыл свой вопрос.

– Александр?

– Мне надо пару минут, чтобы вспомнить, что я хотел спросить, я не записал… Вика, возможно, я ошибаюсь, но вы описываете что-то приятное. Вы будто оставили какой-то багаж того, «какими надо быть супругами», и просто были собой, какие есть.

– …

– Я имею в виду, что, наконец-то, вы говорили честно, не боясь что-то испортить. Может, вам нужен был весь этот апокалипсис только чтобы сесть и на развалинах брака наконец поговорить?

– Возможно, вы правы, мне надо это записать. Где моя сумка?

– Погодите. Останьтесь на месте. Неужели вы не запомните эту мысль? Зачем вам сумка?

– Я запереживала и хотела записать.

– Вы запереживали и решили убрать этот стресс. Нам с вами уже хорошо знакомо, чем заканчивается такая стратегия – взрывом и разговором. Давайте сразу перейдем к разговору.

Виктория опешила снова. Ее выражение лица повторило то, которое было во время рассказа о разговоре с мужем. Она села обратно на диван, и мы перешли к обсуждению грядущих встреч онлайн, так как мне надо было снова уезжать в другой город в университет.

В конце встречи, уже выйдя, она вернулась. И сказала: «Спасибо за эту мысль, ее и правда лучше запомнить, а не просто записать и оставить в блокноте».

Сумка или салфетки?

Следующие несколько встреч мы обсуждали их вновь и вновь возникшие разговоры с мужем. Они приняли решение оставить в тайне между собой знание о реальном отцовстве ребенка.

– Знаете, мы вообще ни разу не обсуждали развод. Я только сейчас это поняла. Мы как будто негласно договорились, что дальше мы будем вместе, но надо как-то ужиться под одной крышей.

Вечера стали спокойными. Не в том смысле, что он лежит у меня на коленках и мы смотрим сериалы, пока я поглаживаю его макушку. Нет. Он заказал себе конструктор лего, я сижу смотрю сериал. Младший часто возится где-то рядом со мной. Старший обычно собирает что-то с папой. Ну как собирает. Тот ему дает детали, он их абы как скрепит, и муж пересобирает их как надо.

– А ведь меня раньше страшно бесило, что он не занят мной вечерами.

Что изменилось? Тот же самый вечер, что и раньше – все заняты тем же.

Раньше способов почувствовать контакт было кратно меньше. Можно сказать, что все взаимодействие сжималось до пары минут вечером и какого-то общения днем в переписке. Все общение выпадало на обсуждение состояния здоровья ребенка. В такой обстановке, когда кто-то из двоих, например, супруг, отдает предпочтение сборке лего, ситуация становится сродни предательству. Будто вместо нас выбрали гоночную машину из множества деталей, а мы неинтересны.

Для супруга ситуация была иной: он, по своему мнению, и так вкладывался в эти пару реплик, которые вообще не хотел, так как считал, что не любил. Отсюда картина выглядела следующим образом: он со своей стороны считает, что и так делает много, но все из сделанного не является близостью для супруги. Она со своей стороны не чувствует эту близость, так как способ, которым проявляет ее супруг, ей не подходит.

Образуется порочный круг: супруг выполняет действия, которые, по его мнению, должны привести к результату, – действия не совпадают с ожидаемыми для супруги – супруга злится – мужу непонятна злость и обидно, что его вклад не оценен – он отстраняется – супруга злится еще больше и еще больше вовлекается в конфликт по поводу совместного времени – супруг снова выполняет действия, не совпадающие с ожиданиями.

Подобным порочным кругом ходят многие пары. Ходят по нему, потому что страшно проговорить все как есть. Вдруг не примут, отвергнут или сочтут дураком. Но когда уже все разрушено и терять нечего, как-то легче говорится.

Меня удивил ее поступок на следующей встрече. Начать ее она решила с извинений.

– На одной из прошлых встреч вы извинились, теперь это хочу сделать я. Я сказала вам как-то, что вы так хорошо ко мне относитесь, потому что меня еще не знаете. Но я ошиблась. Теперь вы знаете меня, а относитесь все еще хорошо.

– Что вы имеете в виду, говоря «вы относитесь ко мне хорошо»?

– Никак. Вы относитесь ко мне никак. Я рада этому. Мне долго хотелось, чтобы вы встали на мою сторону. Сказали, какой сухарь мой муж. Как мне не повезло со свекровью. Но вы не делали этого. Мне казалось, что вы на их стороне. По крайней мере, как мужчина вы на стороне моего супруга. Особенно, когда говорили что-то, что должно меня побудить подумать о том, каково ему. Иногда мне хотелось вам сказать, что вы просто мужчина и не можете понять, каково мне. Потом я хотела сказать, что сожалею, что обратилась к неопытному специалисту, вместе с тем было страшно вас обидеть, ведь вы единственный, кто слушал меня. Спустя какое-то время мне стало понятно, что вы относитесь нейтрально к моим рассказам. Нет, вам не пофиг. А ровно.

– Я как будто интуитивно понимаю, о чем вы, но все же позвольте уточнить: как вы видите эту разницу между «пофигизмом» и «нейтральностью»?

– Пофигизмом для меня бы было, если бы вы что-то советовали, лишь бы я отстала от вас с каким-то вопросом. Мне сначала казалось, что это был бы отличный вариант: чтобы вы сказали, что делать – уйти или не уйти, устроить свекрови скандал или терпеть. Мне думалось, что ваше молчание или уточнения – это пофигизм. Потом я подумала, что равнодушием было бы набросать мне советов и отправить домой, лишь бы я скорее отсюда ушла. Но вы этого не делали.

Я, наверное, сама с трудом могу это объяснить, но ваша вовлеченность была в том, что вы не лезли в ситуацию. Слушали меня, давали мне тут пробеситься. Мне каждый раз казалось, что сейчас я просто лопну от эмоций, смотрела на вас, вы сидели смирно, и я начинала злиться. Дальше меня переполняла злость, но спустя время и она утихала. В какой-то момент я, что ли, поняла, что меня не разорвет от эмоций. Я злюсь и злюсь. В общем, спасибо, что ничего не сделали!

Я был удивлен и вспомнил слова супервизора на одной из лекций: «Если ваш клиент ушел и сказал: „Вы ничего не сделали, я все сделал сам“, – это ваша лучшая работа».

В конечном итоге клиенту важно не столько отблагодарить психолога, сколько увидеть, что специалист был не отверткой, а инструкцией к сборке шкафа. Если клиент будет видеть спасение в психологе – это стоит проговорить. Специалист действительно мог быть значимым новым условием в жизни клиента. Но жить ее должен все-таки сам клиент, а не жили за него.

– Спасибо, – сказал я на автомате.

– А вы за что меня благодарите, Александр?

– За то, что… за ваши теплые слова и за оставленную у входа сумку…

– Причем тут сумка?

– Вы часто брали ее, как мне казалось, чтобы прикрыться или успокоить себя, а сейчас оставили. Я счел это знаком доверия, что вы перестали быть наготове уйти в любой момент.

– Ах, да. Я брала ее с собой, потому что у вас в кабинете были ужасные салфетки. Они были жесткие, и, поскольку плакала я много, у меня был натерт ими нос и глаза. А у меня были свои мягкие салфетки. На онлайн я не брала сумку, потому что у меня, очевидно, сразу были на столе мои салфетки. А на наши очные встречи перестала брать, потому что вы сменили те платочки на более подходящие, которые не натирают.

У терапевта всегда есть риск скатиться в апофению и начать искать смыслы там, где их совсем нет. Соединять бессмысленное.

– Мне кажется, что вы сделали сегодня нечто похожее со мной. Похожее на то, что стали делать с супругом. Вы стали говорить прямо о тех или иных переживаниях касательно меня. Например, что злились или хотели уйти.

– Да, я подумала, что если уж на мою измену вы сидели смирно, то как-то вынесете информацию, что я злилась на вас.

Мне было забавно. Это ощущение знает любой терапевт в завершении терапии. Смесь вопроса «Чем я тут вообще занимался?» и мысли «Да, это был я, я молодец». Парадоксально то, что ни одна из двух частей не будет окончательно принята или отвергнута. Мы никогда не знаем точно, что было сделано нами такого, что на самом деле повлияло на состояние клиента. Или не сделано.

В данном случае Виктория была благодарна, что не сделано.

Спустя почти два года, когда я уже жил в Москве, Виктория записалась на одну сессию. Она лишь хотела сказать, что у них будет девочка и они переезжают в столицу. Решила она это сделать, потому что прочла пост какого-то психолога о том, что психологам всегда интересно, как там идет дальше жизнь клиента.

Как же я благодарен этому коллеге!

– Мне вас посоветовали. Мой врач. У меня давление, и он сказал, что в моем случае это от нервов. Мне надо расслабиться. Я не умею расслабляться. Так он считает.

– А как считаете вы, вы умеете расслабляться?

– Я считаю, что у меня давление, а врач обходится дорого, ему стоит доверять.

– Но передо мной сидите вы, мне было бы важно по поводу вас поговорить с вами.

– Вы дурачок? Все вопросы будут такими?

– Поскольку мы с вами 5 минут как начали и какие-то моменты не проговорили в небольшой переписке при записи, я должен сделать это здесь. Работать я предлагаю в условиях взаимного уважения.

– Мне с порога вас уважать? – перебили меня, не дав договорить.

– Работать я предлагаю в условиях взаимного уважения. Оскорбления в это правило не вписываются. Если вы не готовы соблюдать это правило, работы не будет, и прекратится она ровно с того момента, как вы его нарушите.

– Это какая-то проверка или провокация? Вы решили посмотреть, как я отреагирую.

– Я буду рад узнать, как вы хотите отреагировать, но не как решите меня оскорблять.

– Вы точно психолог?

Я молчал. Зачем отвечать на очевидно не требующий ответа вопрос? Что сказать? «С утра был» или «Да, конечно, вот мои бумажки, можете там, где оценки, дописать предмет „тупость“ и поставить мне балл на свое усмотрение»?

– Вы не боитесь, что я испорчу вам карьеру или репутацию? Я ведь могу быть психопатом, прицепиться к вам, и вы больше не будете практиковать.

– Это что, мне не придется в понедельник идти на работу? А вы точно сдержите обещание? А то мне вот эти экивоки ни к чему, – приходилось парировать.

– Если вы сразу сочли меня за сопляка, который будет вам тут же подчиняться, то в людях вы разбираетесь плохо.

– У меня есть маленькая надежда, что вы примете это правило, ведь оно означает зеркальное уважение к вам. Но если нет. То вы можете доказать мне, что в людях я не разбираюсь, и покинуть кабинет.

– Я заплатил вам.

– Подайте на меня в суд, обещаю вернуть все выигранное. Вы не ответили мне: вы принимаете это правило, и мы двигаемся дальше в попытке сделать ваше давление лучше, или продолжаем давление на мои границы и убеждаемся, что они такие же крепкие, как мое желание в понедельник не идти на работу?

Спина его ветровки, которую мне показали в дверях кабинета в следующую секунду, была слегка испачкана. Счел бы он шуткой, если бы я сказал ему вслед: «У вас спина белая!»?

Уже почти собирал свои вещи, чтобы поехать домой, как двери кабинета открылись вновь, и увидел я уже не спину.

– Ладно, вы вроде не жуете сопли. Может быть, что-то и получится.

«Черт, надо было меньше копошиться у кулера с водой или хотя бы запереть двери», – подумалось мне, но пришлось сесть в кресло.

– Это даже хорошо, что вы не испугались.

Меня по-прежнему игнорировали. Сначала игнорировали меня и то, каково мне может быть от его оскорблений. Теперь Арон игнорировал, согласен ли я продолжать встречу или нет. Он сел в кресло и, не глядя в мою сторону, продолжил как ни в чем не бывало – ровно с той точки, где мы остановились до перепалки.

– Я, возможно, напряженный человек. Не напряженный, а быстро заводимый. Но это самый эффективный способ решить проблемы. Даже мы с вами. Видите, мне сразу удалось понять, получится ли у меня с вами работа или нет. А так бы жевали с вами сопли про то, как «виновата мама», еще пару месяцев.

В этот момент я находился там же, где он застал меня, вернувшись, – у кулера с водой. Мне не то чтобы хотелось покидать это место. Там была вода и не было видно его лица. А смотрел он не на меня. Арон сел в кресло и стал говорить будто призраку, который остался на том месте, где я сидел в начале встречи напротив него. Он буквально ждал, когда я как по команде «место» вернусь назад.

Не могу сказать, я выполнил рапорт или, опешив, примостился, но спустя пару секунд был в седле и попытался допить прихваченный с собой стакан. Хотелось забрать вместе с водой и капли безмятежности, оставленные у «водопоя».

– Как мне снять это напряжение?

– Я проведу вам в конце встречи аутогенную тренировку. Предлагаю оставить на нее 15 минут от сессии. Сейчас я могу немного больше узнать вас, задав пару вопросов?

Если клиент чего-то сильно хочет, ему лучше это постараться предоставить. Не поймите неправильно, склоняю вас не к тому, чтобы выслужиться перед пришедшим. В нашем культурном коде преобладает паттерн, который можно назвать условно «обращение к старшему».

Мы идем к специалисту в надежде, что тот, как отче, скажет, какие точно действия надо сделать, чтобы перестал скакать сахар.

А когда отче дает совет вроде «добавить физическую активность и снижать вес», мы смотрим на него как на дурака. Надо ведь, чтобы сахар снизился как можно скорее. Желательно уже на выходе из кабинета. И в таком случае врачи нередко дают какую-то пилюлю, дабы человек пил ее, и главное – успеть дать инструкцию: «Больше ходите пешком, иначе пилюля не будет работать».

Клиенты, приходящие к психотерапевту в центре Лондона и центре Москвы, очевидно, разные клиенты. В случае Москвы лучше бы профи раскошелиться на советы. Я с удовольствием это делаю, не нарушая этику, которая советы раздавать запретила.

Например, если супруг спрашивает, как ему поступить после ссоры с супругой, то предлагаю что-то, что будет двигать его в сторону его же ценностей, которые мы обсудили на встрече: «Прежде чем решать проблему, вам надо разобраться в том, что ее создало. Помните, как учителя на английском в школе говорили: „Вопрос содержит в себе ответ“? Так же и тут. Попробуйте выяснить это с супругой, что надо ей, и затем поймите, где ваши интересы пересекаются».

Здорово? Все довольны. Это что-то вроде «Вам нужно быть более открытым к разговору». Если бы на простой прямой вопрос я сидел как истукан и играл в психотерапевтическую нейтральность, то клиент пополнил ряды людей, которые не понимают, чего к этим «психолухам» ходят. Главная задача психолога – адаптировать метод под клиента. К психоаналитическим психотерапевтам данный тезис не относится, они все ждут, когда клиент адаптируется под анализ.

«Я вижу, как вам важна эта работа, и сейчас тот важный этап, когда она требует много времени. Вместе с тем ваша семья уже давно просит больше внимания. Она значима для вас не меньше. Но больше всего страданий причиняет то, что вы будто бы в одиночку должны принять сложное решение: семья или работа. Попробуйте принять его вместе. Ваша супруга показывала готовность обсуждать этот вопрос. Отнеситесь к ее словам как к предложению, так же, как ожидаете, что она отнесется к вашему. А после обсудите получившиеся взаимные предложения».

Или:

«Последнее свидание, правда, будто раздавило вас окончательно. Окончательно подтолкнуло к мысли, что „вашего человека“ вам вовсе не встретить. Вы спрашиваете, что вам делать. Возьмите паузу. Необязательно сразу рваться в бой. Согласитесь, было бы странно, если после такого шоу в ресторане на свидании вы бы вышли, дошли ко мне вприпрыжку и сказали: „Это так ужасно, я полон надежды на новые встречи!“?»

Советам вроде «разводитесь» определенно не место в терапии, и этому есть крайне простое объяснение. Я называю это – «попросите 2 икс». Представьте, что ваш клиент собирается уволиться, потому что его совершенно не устраивает заработная плата. В первом варианте вы говорите ему: «Конечно, увольняйтесь, они вас не заслуживают, я-то вижу, какой вы ас». И человек уходит.

Во втором варианте вы спрашиваете: «Что бы вы сделали, если бы обладали абсолютной смелостью, которую желаете и так хотите приобрести?»

«Я бы попросил у руководителя удвоить ЗП».

«Раз уж вы настолько устали, что даже готовы уволиться, может, потренируемся с вами в смелости?»

Клиент идет и просит ЗП в 2 раза больше. Получает. По итогу чувствует себя смелее, еще и ЗП больше. Это, кстати, реальный случай из практики, только должен уточнить: он был до нынешнего экономического кризиса и поломанного рынка труда.

Мы должны всячески поощрять клиента быть больше собой и подталкивать наблюдать, как будут изменяться обстоятельства вокруг него, когда он собой все-таки становится.

Сказать «увольняйтесь» или «разводитесь» – не является поощрением самостоятельности. Это готовое решение. Условные советы должны сосредотачиваться в области ценностных ориентаций клиента. «Вы говорили, что хотите больше близости в отношениях, как вы думаете, вот такой шаг поможет вам реализовать это?»

Машинное «Я не даю советов» попросту рушит контакт. В моменты обращения клиент не редко впервые демонстрирует свою уязвимость и доверие к нам, сосредоточенное в самом вопросе. Реакция «нельзя» сродни той, что выдает родитель, ударяя по рукам за очередной акт любопытства и открытости. Лучше постараться смягчить угол, поддержать клиента в его готовности нам доверять, при этом не нарушая этических предписаний, существующих для него же.

– А почему нельзя сделать сразу? – спросил меня Арон. – Сразу сделать аутогенную тренировку и в целом закончить на этом встречу?

– Я хотел это сделать в конце именно потому, что вы решите завершить встречу, как закончится тренировка, – я говорил это и улыбался, надеясь, что он улыбнется в ответ и так сформируется мало-мальский контакт.

Но Арон закатил глаза.

– Знаете, я согласен с вами. Это правда выглядит немного странно. Вы приходите к специалисту, чтобы он вам помог. Он сообщает, что помощь будет, но в последние 15 минут. Сначала вы должны со мной поболтать по душам. У меня к вам предложение. Я дам вам объяснение такой последовательности, и если после него вы сочтете необходимым сделать ее сразу, то я проведу аутотренинг, и мы на этом попрощаемся до следующего эмоционального ЧП.

– Вы будете меня убеждать, чтобы я увидел, как вы круты в своем деле?

Кстати, именно это я и собирался делать, но на тот момент не признавался себе.

– Что вы, этим пенисом я не рискну с вами мериться. К тому же в кабинете прохладно, результаты будут подтасованы.

Арон улыбнулся. Есть контакт!

Я приступил к объяснению, о котором пожалел, еще не договорив. Мне казалось оно убедительным. В тот момент мной овладел кураж в попытке быть классным специалистом. Это была одна из первых ловушек, в которую я попался, и первый урок, который мне пришлось выучить с Ароном – нарциссичные клиенты больше остальных провоцируют нас отыгрывать какие-то роли. Каждая из этих ролей далека от терапевтической позиции и служит одному – разрушению процесса психотетрапии. На момент объяснения, которое я давал ему для убедительности своей тактики, мне был незаметен собственный отыгрыш.

– Представьте условного мужчину тридцати пяти лет. Почти как вам! Назовем его Боб. Он кредитный аналитик в банке, женат уже как 10 лет, и дома его ждут целых два ребенка. Боб имеет избыточную массу тела и при росте 180 сантиметров весит 110 килограммов. Боб мечтает похудеть. День Боба выглядит примерно так: ранний подъем, вместе с супругой собрать детей в школу, по дороге завезти их на уроки. После чего Боб едет в офис, где его уже ждет планерка, на которой ему укажут на низкий процент выполнения плана за прошлый месяц. Затем Боб думает, что повышения в ближайшее время ему не видать, как не видать и долгожданного пересмотра ЗП.

Боб идет работать, и к середине дня он понимает, что крупный заказчик срывается: банк отказывает ему в выдаче кредита для бизнеса. Боб думает… Обратите внимание на мысли Боба! «Боже, почему мне так не везет. Я просто болван». Дальше Боб идет пить кофе и понимает, что его офисные друзья уже собрались на обед. Он решает присоединиться. Они обсуждают грядущую поездку, но Боба не приглашают. Он ест, улыбается, спрашивает детали, но спросить, почему его не зовут, не рискует. Про себя он думает: «Даже они уже не хотят меня видеть, я не интересен им». От этой мысли Бобу становится тяжело, и он решает уйти с обеда, так и не дождавшись своего заказа в кафе. Он думает: «Нечего тут сидеть, надо порвать всех и найти себе клиента покрупнее, все должны снова понять, что я не неумеха».

Боб идет в офис и видит, что из другого отдела прислали исправлять договор, потому что в нем были ошибки. «Ну как же мне после этого не чувствовать, что я способен хоть на что-то», – думает Боб.

Возможно, вас уже утомил этот рассказ про Боба. Теперь представьте, что вы слушаете его историю пару минут, а он живет так целую жизнь. Дальше Боб кое-как дорабатывает с паршивым настроением день. Идет домой и уже там видит, что его ждут уроки с детьми. М-м-м, мед. Он доделывает уроки с детьми и идет есть. Он невероятно голоден. Боб понимает, что последнее, что позволит ему почувствовать себя лучше, – это стручковая фасоль, гречка и грудка. Кошмар. Нет, это был слишком паршивый день. Боб идет в магазин, пока он работает, и покупает себе все самое вкусное и сладкое. Боб очень любит сладкое. Все мы немного Боб. И наедается так, что хочется уже просто не шевелиться, чтобы не расплескать одно из двух: попавшую в желудок еду или свои чувства от этого паршивого дня.

Дальше Боб идет спать, ведь после такого плотного обеда какой ему спорт? Хочется только лечь и забыться. Желательно под сериал, и будет классно, если жена почешет голову. Наверняка он в конце дня смотрит на себя и думает: «Что же я делаю не так?» Как и мы порой смотрим на свой день или даже жизнь с похожей мыслью.

Теперь переходим к любопытному факту. Никакая наша эмоция не длится весь день. Это просто невозможно. Арон, уверен, вы рекордсмен и в этом, но все же – примерно полторы минуты. Это когда вас из-за угла напугали, вы отпрыгнули. А после поняли, что это ваш друг или жена. Спустя примерно 90 секунд вы отойдете. Ваша грусть, злость или даже такие сложные чувства, как ощущение отчаяния, не могут длиться дольше. Между стимулом и реакцией – доли секунды, а длительность самой реакции – примерно 90.

Посмотрев на день Боба, зададите вопрос: почему он тогда не перестал переживать сразу, как вышел с совещания? Или сразу, как ушел от коллег? А что с ним было в конце дня? Чем являлся этот анализ своей жизни с удручающим выводом? Почему же мы иногда злимся или грустим целыми днями?

[я стал видеть скуку на лице Арона. Чего таить, на этот момент мне уже и самому стало тошно от этого монолога]

Я продолжал:

– В момент, когда эмоция вот уже должна утихнуть, мы стимулируем ее вновь. Это похоже на то, если бы ваша жена, которая напугала вас из-за угла, следом добавила еще какой-то пугающий стимул. Например, изобразила обморок. А потом еще что-нибудь, а потом еще и еще, после чего в конце добавила: «Ладно, прости, я просто не знала, как сказать, что наша собака убежала на прогулке и я не могу ее найти», что окончательно вас добило бы! Но очевидно, что Боба никто не пугает из-за угла и даже не бежит за ним следом, крича в рупор на весь офис о том, что он растяпа. Что тогда стимулирует его эмоции и не дает раз за разом успокоиться? Этим стимулом являются его собственные мысли. Мысли – это стимулы.

Абсолютно любую ситуацию мы как-то оцениваем. Эта оценка по большей части автоматическая. Представьте, что три человека встали на весы. Все увидели там +1 кило по сравнению с прошлым взвешиванием. Один человек расстроился, другой обрадовался и пошел поделиться новостью с другом, а третий никак не отреагировал. Эти три принципиально разные реакции, как вы догадались, спровоцированы разными стимулами. А именно – разными мыслями, разными оценками ситуации. Тот, кто загрустил, подумал что-то вроде: «Я снова поправился – это очередное доказательство моей слабости». Очень колкая фраза, мало кто будет рад такое услышать от кого-то, в том числе от самого себя. Второй, который обрадовался, очевидно, подумал: «Наконец-то я смог набрать мышечную массу, мне так непросто это давалось, я красавчик». Третий, которому было безразлично, просто проверял, работают ли весы.

То есть за наше эмоциональное состояние напрямую отвечают наши мысли. Наши автоматические оценки ситуации. Например, Боб несколько раз подумал следующее: «Боже, почему мне так не везет. Я просто болван». «Они не хотят меня видеть». «Ну как же мне после этого не чувствовать, что я ни на что не способен». «Последнее, что позволит мне почувствовать себя лучше, – это стручковая фасоль и грудка». «После такого плотного обеда какой мне спорт?». В конце дня: «Что же я делаю не так?». Всё эмоциональное состояние Боба было обусловлено его оценкой ситуации.

[очень утомительный рассказ, зачем я вообще его начал, мне уже даже будто стыдно за себя]

Где-то здесь вы можете подумать, что сейчас психолог мне расскажет, что надо думать позитивно, посылать сигналы в космос и вот тогда у нас будет счастье в жизни. Дальше скажете: «Пошел бы этот психолог мыслить позитивно сам. Спасибо, было полезно». Нет, позитивно мыслить тоже вредно. Если вы зашли в темный переход и на вас кто-то бежит с ножом, лучше бы вам не думать, что человек решил узнать, не день рождения ли у вас, а то вдруг надо разрезать праздничный торт, а у него вот как раз есть нож. Надо бы подумать худшее и бежать в противоположную сторону.

Давайте присмотримся получше к мыслям, которые занимают Боба и стимулируют так много боли. Вам ничего не напоминает? Если бы вас спросили, в чем его проблема? Как он в глобальном смысле думает о себе?

[мне казалось это идеальным заходом на объяснение, что аутогенная тренировка даст эффект, но без разбора его оценок жизни он будет вновь и вновь стимулировать напряжение]

– Я бы сказал, что он идиот и таких надо сегрегировать куда-то на отдельный остров, чтобы они не размножались. Еще я почти уснул. У вас все реплики будут теперь такими?

Мне уже и самому было тошно от себя – расплата за попытку быть классным терапевтом. Чем больше психолог отыгрывает это стремление, тем больше проваливается в ощущение собственной некомпетентности.

Это, кстати, касается многого в нашей жизни. Мы испытываем какие-то чувства, потому что отыгрываем их. Например, жена, которая чувствует себя «как мамка» со своим супругом и убеждена в инфантильности благоверного, отыгрывает это чувства «мамкости» – ждёт, когда же милый повзрослеет, когда начнет вести себя по-другому, поучает его, пытается «воспитать». Это отношения именно родителя к ребенку. Соответственно женщина себя так и чувствует. Если хотите начать себя ощущать по-другому, придется отыгрывать другую роль – взрослого человека – ставить границы и сталкиваться с последствиями выставленной рамки. Вот только первый, кто столкнется с вашими границами – это вы сами, а не супруг или супруга. Вам придется выполнять обещание: «Если ты будешь делать А, то я сделаю Б». Многих это пугает и безопаснее ощущается поддерживать ту модель отношений, которая есть.

– Арон, уверен, вы справитесь с этой загадкой. Что бы вы предположили о том, каков Боб?

– Что он сам знает, что он слюнтяй. Но я с ним согласен!

– Окей, вы думаете, он считает себя слюнтяем. Будто бы все вокруг справляются чуть лучше. Это впечатление Боба о себе становится своего рода фильтром: «Я неполноценный / я ни на что не способен». Это все похоже на очки. Через которые смотрит Боб.

Например, он смотрит на ситуацию с друзьями, которые его не зовут, и думает: «Ну, мне все понятно, я не интересен и не нужен им, вот и не зовут». Если Боба спросить: «Почему ты не пошел на тренировку?», он бы ответил что-то вроде: «Да что у меня там получится». Если пойти дальше и попробовать поддержать Боба, сказав: «Слушай, мужик, день у всех бывает тяжелый, сходи хоть на дорожке походи 15 минут, уже будет супер», Боб, вопреки вашим ожиданиям, скажет: «Да, ты прав, я спасовал. Похоже, что я правда ни на что не способен, даже тут». То есть эти очки тотально не дают увидеть человеку ничего другого, кроме как сплошные подтверждения своей неполноценности и неспособности.

[очень скучно!]

По сути, что мы делаем в такой момент? Если представить это как судебный процесс, то приговор вынесен заранее. Адвоката не допустили, а есть только сторона обвинения. Вы сначала решаете, какой вы (например: «Я неудачник» или «Мир жесток»), а потом идете в народ искать этому доказательства. Фильтрация фактов. Ваш мозг, как коррумпированный судья, принимает только улики «обвинения», а все факты «защиты» мозг отбрасывает: «Ой, это случайно повезло» или «Это не считается». Или самое частое: «Ну да, сделал, разве этого достаточно?».

Подобная предвзятость запирает вас вот в этом вареве из жутких оценок себя. И как следствие, плохого самочувствия, так как мы с вами выяснили, что этот мысленный поток может круглосуточно провоцировать ваше тяжелое эмоциональное состояние. Итог: вы думаете, что ваши мысли – это объективный вывод о вас. На самом деле, это просто поиск подтверждений тому, во что вы решили поверить много лет назад. Как результат – хроническое напряжение.

– Я уже вижу, что вы ведете меня к тому, что надо копать эти мысли, потом эти убеждения. Но у меня совершенно нет мыслей, что я кому-то там не интересен. Даже если так, то пусть они все идут… (мат).

– Прекрасная позиция. Все, кто решает нас критиковать, пускай идут на… (мат). Вот только сложно так выслать в тур кого-то, кто является нашим близким другом, женой или родителем.

– Знаете, в детстве мой отец прижигал мне руки паяльником, когда я не выполнял назначенные по дому дела.

Тут я немного опешил. Ожиданием от последнего моего вопроса было то, что он согласится или будет спорить с последней мыслью, из чего дальше удастся выстроить разговор. Пусть построенный на конфронтации, но разговор. Для начала это годится. Однажды это уже сработало. Для Арона конфликт является «безопасным местом», где он чувствует себя как рыба в воде, и если сразу тянуть его в задушевные разговоры об истории жизни, то можно быть посланным туда, куда он отправил своих критикантов.

Я отчасти надеялся, что он перебьет меня посреди моего рассказа про мысли, стимулы и убеждения. Но, к моему меньшему удивлению, он это выслушал смирно. Возможно, он думал, что я полный болван. Это неважно.

– Арон, почему вы решили сейчас это упомянуть?

– К тому, что у вас какой-то непонятный рассказ про слюнтяя…

Я поторопился перебить, пока он не разогнался дальше:

– Но вы ведь поняли, что я хотел им объяснить?

– Да, что у меня есть какие-то мысли и убеждения, которые надо разобрать перед аутотренингом.

– Арон, вы не ответили, почему вы решили сказать про отца?

– К тому, что я не слюнтяй, как Боб, – он перекривил это имя, произнеся намеренно нелепо, – когда последние несколько раз отец жег мне руки, я даже не плакал. Вы думаете, история про выдуманного мужика меня разжалобит? Знаете, что еще я знаю? Что этому самому Бобу нужна не психотерапия, а научиться бить в лицо (в оригинале было слово на букву Е, обозначающее лицо). Потому что, когда я научился это делать, то сразу набил лицо (Е) своему отцу, и больше он не наказывал меня так. Работает сила, а не психотерапия и бесконечное обсуждение своих проблем. Если кто-то хочет решить проблемы, надо действовать силой.

– Вернувшись в кабинет после нашей перепалки в начале, вы проявили что-то другое, не силу.

Арон опешил. Впервые в этом разговоре перед его репликой была малая, но пауза.

– Я проявил хитрость, это тоже сила.

– Вы бьете вашу жену?

– Что?

– Вы услышали мой вопрос.

– Нет, конечно.

– Как вы решаете вопросы с ней?

– Либо делаю как надо, либо, если она сильно ноет, просто даю, что просит.

– Не надо много хитрости, чтобы дать то, что просят. Да и на силу это не похоже. Что же это тогда? Неужели это уступка?

– Я выбираю аутогенную тренировку!

Вот она – моя ошибка во всей красе. Охваченный желанием продемонстрировать Арону его уязвимую часть как достойную и значимую составляющую личности, я упустил его отчаянное избегание всякой уязвимости и мгновенное переключение к отстранённости при контакте с ней. Первый раз, когда тема подошла к коммуникации с семьей, про то, как быть с теми, кого нельзя вот так просто послать, Арон ушел от темы обсуждения близости, переключившись на рассказ о его спартанской стойкости при наказании отца. А затем про то, как он «уделал» его. Нарциссичные личности часто используют этот прием. При малейшем намеке на уязвимость и открытое положение они переходят к компенсации – рассказу о своей грандиозности. Когда мы подошли к тому, что он тяжело выдерживает давление супруги, что это вынуждает его сдаться и сделать как она просит, он вновь ушел в то, где он силен – принятие решение о ходе сессии, обещанное мной в начале.

Мы приступили к аутогенной тренировке. К моему удивлению, Арон был готов закрыть глаза. Видимо, так сильно был напуган разговором о чувствах, что предпочел поступить со мной так же, как со своей женой – сделать, что просят.

– Когда будете готовы, можете потереть ладони, чтобы они стали чуть теплее, положить их на ваши веки и открыть глаза. Так яркий свет дня станет мягче.

Конечно же, Арон не стал ничего тереть, чтобы создать самому себе чуть больше комфорта, а просто открыл глаза сразу. Мы провели аутотренинг.

– На этом все?

– Аутогенная тренировка – да.

– Мне надо ее делать, чтобы у меня упало артериальное давление?

– Я не могу этого гарантировать, но это хороший метод, который убирает некоторые телесные факторы, которые отвечают за развитие высокого давления.

Я решил идти ва-банк.

– Знаете, это ужасно. Никто не должен прижигать руки ребенку.

– Сколько еще раз мне надо к вам прийти, чтобы вы сделали эту тренировку и мне стало лучше? – тотально игнорируя мой вопрос, Арон задал свой.

Мне стало досадно. Все мимо. Это переживание стало таким сильным, что я сам не заметил, как включился в следующий раунд игры «идеальный терапевт». Я стал думать о хитрости, которая поможет мне заманить его в терапию.

Взяв небольшую паузу мне удалось осознать глупость таких намерений: «Саша, человеку нужна терапия или тебе нужно, чтобы он это признал и пришел снова потешить твое эго?»

Я стал прокручивать мысленно встречу вновь, думая, что можно выхватить из сказанного мной или им, чтобы убедить его хоть чуть открыться. На этой мысли меня окатило жаром. Мои старания были похожи на попытки раздеть стеснительного пациента на приеме у уролога. Да, он пришел, даже сообщил косвенно о том, что что-то болит, но дальше он не желает укладываться на кушетку и показывать, где болит. А я будто встал у двери, упер руки в боки и сказал: «Нет, либо я вас осмотрю, либо вы отсюда не выйдете».

– Док, это та самая многозначительная пауза, которую делают психологи?

– Я думал о том, что мне никак вас не уговорить на продолжение работы, а мои попытки выведать что-то больше о вас и вашей истории похожи на харассмент.

– Зачем вам уговаривать меня тут остаться? Напомню, в начале я вас оскорбил, да и дальше не то чтобы был паинькой.

– Арон, простите, что я повторю это вновь. За эти полчаса я узнал, что вы в жутком напряжении, а в ваши 36 у вас давление, как у глубоко пожилого мужчины. Ваша жена вам докучает, периодически вы не выдерживаете и идете на попятную. В детстве за проступки вам прижигали руки паяльником, а чтобы спасти себя от этого, вам пришлось избить отца. Защищать себя от того, кто должен был защитить вас!

– Так, а зачем вам уговаривать?

– Мне бы хотелось, чтобы у вас было место, где можно расслабиться хотя бы на час в неделю.

– Вы меня не поняли. Зачем уговаривать?

Я молчал, не зная, чему именно посвящен его вопрос.

– Я имею в виду, что вы даже не спросили меня, не получили отказа, но уже решили уговаривать. Завершив аутотренинг, я ожидал, что вы спросите: остаюсь я или нет. Но вы не спросили. Я, конечно, хотел сказать, что нет, пожалуй, уйду. Но факт остается фактом: вы не получили отказа, а сразу хотели приступить к уговорам.

В этот момент мне окончательно стала понятна моя глупость. Мое желание его «осмотреть» зашло так далеко, что перестало быть видимым мне самому.

– Вы правы. Я даже не спросил, но уже собрался отрабатывать ваше возражение.

– У-у-у, док, да мне тут еще вам терапию сейчас придется проводить. Давайте так, у нас же есть еще 15 минут. Вы отдадите мне свой блокнот и расскажете, где вас в детстве трогал дядя.

«Почему бы и да?» – подумалось мне, и я протянул ему свои листы с планшеткой. Он опешил второй раз за сессию.

– Вы опять что-то задумали?

– Нет, вы же хотели побыть в моем кресле, вот, прошу.

Он улыбнулся второй раз за сессию.

– Арон, у меня есть одна проблема. Когда я слышу о том, что моих клиентов кто-то обижал, это вызывает у меня приступ ярости.

– Ох, расскажите мне об этом. Что это за ярость? – ему неплохо удавалось вести сессию.

– У меня был друг детства. Наша дружба держалась на том, что у меня постоянно что-то ломалось, а он чинил. Поскольку мы жили в соседних домах, то проводили практически все время друг с другом и редко ходили к остальным пацанам в компанию. Однажды у соседа напротив сбежала собачонка. Сорвалась с цепи и дала деру. К сожалению, через пару улиц от нас она угодила под машину. Не сильно, но у нее была, кажется, переломана лапа. Ей сделали что-то вроде гипса. Я точно не помню, но лапка была перемотана.

Тут надо добавить деталь, что этот сосед напротив, дядь Гена, был классный мужик и позволял моему другу Паше пользоваться его мастерской в гараже. Мы часто там бывали. После того несчастного случая в этой мастерской жила его собака. На цепь ее сажать было вновь нельзя, поэтому он оставлял ее там, кинув на пол какие-то старые рабочие куртки и солому. Паша обратил внимание на то, что собачка подскуливает, когда двигается. Видимо, ей было больно. Не знаю, что за бесы шептали ему над ухом, но он пнул ее, а та заскулила, что позабавило Пашу, и он с широкой улыбкой повернулся ко мне и сказал: «Смотри, так громко, как сирена».

Я схватил банку с шурупами и ударил его по лицу. Паша с криком упал на пол, шурупы рассыпались. Я стал спрашивать его, крича, смешно ли ему теперь. В эту секунду забежал дядя Гена и за шкирку выволок меня из мастерской. Я ненавижу, когда обижают беззащитных. Мне кажется, что я хотел его убить. Когда мои клиенты говорят, что пострадали от своих отцов, соседей, старших братьев или просто школьных задир, мне хочется фантазировать о том, как я наказываю их обидчиков.

На лице Арона застыла какая-то неизвестная мне эмоция. Это было не удивление, не страх, не радость. Какое-то громкое спокойствие. Он будто сам представлял что-то очень агрессивное и одновременно приятное.

– Наше время вышло, но у меня остался один последний вопрос. Для того чтобы его задать, мне нужно забрать у вас этот символ власти, – я указал на планшетку.

После чего Арон встал и передал мне ее.

– Арон, вы придете на следующую встречу? Я буду рад вас видеть.

– Я приду, Док.

Арон покинул кабинет, а я сидел и смотрел на пустой лист без единой записи. Мне были не до конца понятны мотивы такой инверсии, но почему-то она удалась. Был ли это мой хитроумный план? Хотелось бы иметь наглость и соврать. Такой «прием» был ничем иным, как безнадежностью. Креативной безнадежностью. Секрет этого приема я раскрою вам немного позже. Сейчас вам надо вместе со мной отойти от этой сессии.

Вторая сессия

– Мои родители психологи. Вернее, мама – практикующий психоаналитик, а отец когда-то учился вместе с ней на психфаке, потом защитил кандидатскую, но постепенно стал работать с корпоративными клиентами и после стал строить свой бизнес. Вернулся я к вам в кабинет, потому что, как уже сказал, вы не жевали сопли. Простите, были тверды в своих намерениях выставить за дверь. А продолжил, потому что вы были честны. – прозвучало сразу после приветствия без ожидания моих вопросов.

Поймав мой удивленный взгляд, Арон добавил:

– Вы ведь наверняка рано или поздно спросили бы, почему я решил все-таки продолжить работу.

Такое положение дел заставало меня врасплох и вынуждало оставить всякие ухищрения за дверью кабинета.

– Вот что я подумал, Арон, я принес для вас вторую планшетку.

– У нас что, будет перекрестная терапия? Типа 69? Я натурал, док.

– Еще одна шутка про секс, и я сделаю к себе в блокнот длинную запись с многозначительным лицом с субтитрами, а после приступлю к обсуждению эротического переноса.

– Я понял, зачем мне планшетка?

– Во-первых, чтобы вы могли немного скрыться ею от меня, а не выбегать каждый раз из кабинета и возвращаться обратно.

– Я выбегал не потому, что мне надо было защититься.

– Внесите это несогласие в ваши записи, мы обязательно вернемся к нему. И сразу хочу предложить вам 3 правила: они нужны для вас, по большей части. Я бы хотел попробовать сделать прием для вас комфортнее.

Первое: если вы о чем-то не готовы говорить – откажитесь. Достаточно вашего артериального давления, не будем оказывать дополнительное на вас.

Второе: если у вас есть вопрос, задайте его, каким бы странным он вам ни казался. Я бы хотел уточнить и даже настоять: если у вас возникают какие-то догадки о моих мыслях, не важно каких, спросите меня прямо.

Третье: если вы с чем-то не согласны, сообщите мне, как вы сделали это сейчас.

И у меня есть одна просьба, не правило. Вы готовы выполнить ее, я буду просить со всей серьезностью?

– Это вторая сессия, а вы меня будете о чем-то просить?

– Да.

– Давайте попробуем.

– Помните, я сказал, что не позволю оскорблять себя. Также я указал на зеркальную работу этого принципа – не в моих правилах проявлять такое неуважение к клиенту. Но есть еще один нюанс. Вам тоже запрещено оскорблять моих клиентов. А именно себя. В тот момент, когда вы решите назвать себя каким угодно словом, которое я сочту за оскорбление, я буду просить вас заменить его.

– Это все? Я стал подозревать худшее, а вы попросили то, что я и так не собирался делать.

После аутогенной тренировки, которая была обещана в начале, мне удалось узнать, что мама, или, как он сам называл ее, «мать», Арона была одним из видных аналитиков в нашей стране. А также проводила его собственный анализ, когда ему было 15.

– Она увидела у меня в дневнике надпись о том, что мой приятель по спортивной команде на сборах предлагал мне помастурбировать друг другу.

– Вы вели дневник?

– Это удивило вас больше того, что другой парень предлагал мне такое?

– Признаться, да.

– Да, я вел дневник, мама всю мою жизнь настаивала, чтобы я вел дневники. После того случая, когда она стала проводить анализ меня и спросила на одном из сеансов про эту запись, я перестал это делать и понял, что она читала их всю мою жизнь.

– Что это была за запись?

– Я испугался, что вдруг я не натурал и он как-то почувствовал это во мне, поэтому и предложил. После я стал смотреть на парней в душе и думать, вызывает ли у меня это какое-то желание?

– Что было по итогу?

– Я занимался этим несколько месяцев подряд, и когда мама стала обсуждать это со мной на наших приемах, то это усилило мои мысли, что со мной что-то не так. Я стал думать, что у меня в бессознательном есть что-то поломанное и ей надо это починить, чтобы меня окончательно не унесло в «ту степь», – он показал руками кавычки.

В подобную ловушку угодил не один клиент психолога. Я бы даже сказал, что это серьезная проблема нашего времени и психотерапии в целом – оголтелый поиск уязвимости клиента и ее «проработка». Гитта Якоб, одна из ведущих схема-терапевтов нашего времени, очень тонко уловила этот феномен, сказав, что чрезмерная озабоченность терапевтами уязвимостью клиента может запустить разрушительный для человека процесс. Это выглядит парадоксально, потому что психологов обучают обратному. Тут потребуется объяснение, для которого мне необходимо немного вашего внимания. Если вам интересней узнать о том, за что мой клиент получил первый штраф, то пропустите эти пару абзацев и перейдите сразу к странице 105.

Наше поведение всегда имеет направленность, оно нацелено на получение какого-то результата, удовлетворение потребности. Например, на вас нападают, вы убегаете. Ваше поведение (бегство) направлено на удовлетворение потребности в безопасности – вам надо себя спасти от нападавшего. Кто-то, наоборот, станет атаковать. Эти два совершенно разных поведения воспроизводятся во имя одного – безопасности. Подобно бегству или нападению, весь наш поведенческий репертуар на что-то нацелен. Это называется функция поведения. Первое, что делает психолог, неважно, КПТ специалист или другой, это выясняет, на что направлены все ваши действия, что вы пытаетесь получить. Если специалисту неизвестна функция поведения клиента, то с ним (поведением) невозможно что-либо сделать – вместо психотерапии получится хаотичный разговор обо всем и ни о чем.

Теперь самое важное! Если мы договорились, что разное поведение может выполнять одну и ту же функцию и одновременно одинаковое поведение может выполнять разные функции, то можем ли мы стопроцентно утверждать, что поддержка клиента в обращении к его уязвимости – исключительно полезное занятие? Конечно же, нет. Как я уже сказал, мы пока не знаем, зачем он обращается к своим раненым частям, мы не знаем, на что направлено ТАКОЕ его поведение.

Это, кстати, та причина, по которой никакой информационный продукт никогда не заменит психотерапию. Потому что ваши даже очень эмоциональные переживания во время общения со внутренними детьми ничего другого вам не дадут, кроме как эмоциональные качели, ведь вы сами для себя не решили, зачем вы те или иные действия, вы не определили, на какую потребность направлено такое поведение. А потребность «просто проработать себя» есть только у людей, которые слишком много смотрят видео психологов.

И вот представьте, что специалист базово убежден, что надо вести клиента к его уязвимости, надо исследовать эту раненую часть. Получается, что психолог, не выяснив, какой смысл у такого поведения клиента, начинает его активно усиливать, подкреплять. А что, если именно это и является причиной и корнем проблем человека? Что, если он убежден, что пока у него есть эта уязвимая часть, то он не сможет полноценно жить? В таком случае бесконечное заглядывание в себя становится формой избегания. Человек фактически думает: «Я сейчас сначала себя проработаю, а потом уже этот „новый Я“ начнет жить». Это то же самое, что покупать вещи на несколько размеров меньше и говорить себе: «Я вот похудею и тогда надену» – ничего кроме стресса и срывов с последующим набором веса вам это не даст. Такое создание идеального образа себя только отдаляет вас от желаемой жизни, ведь вы в реальности никогда не совпадете с грандиозной фантазией о себе.

Что у нас получается в сухом остатке? Клиент, который убежден в своей хрупкости и глубокой травмированности, считающий, что не жить ему нормальную жизнь, пока он не «дотерапевтирует» эту часть себя. И специалист, который активно поддерживает такое поведение клиента, патологизирует нормальные переживания. Альянс на года и все довольны: клиент, как и хотел, проходит терапию. Психолог, как и хотел, выплатил ипотеку.

Я привел один из многих примеров бездумного применения терапевтического вмешательства. Нечто подобное сделала «первый психолог» клиента. Она увидела в своем сыне какие-то фантазии и вместо того чтобы спокойно объяснить: «Слушай, сынок, я понимаю, что твои мысли могут тебя пугать, но это всего лишь мысли. И мне жаль, что тебя задело предложение твоего приятеля. Я хочу сказать, в твоем возрасте нормально думать и фантазировать о разных сексуальных экспериментах. Это никак не определяет твою ориентацию и тем более тебя самого. И нет, то, что тебе поступило такое предложение, говорит только о твоем приятеле, но точно ничего не говорит о тебе самом». Вместо простого психообразования и теплого поддерживающего разговора она приступила к тщательному анализу, тем самым подкрепив убежденность сына, что в этих его мыслях кроется что-то страшное и надо их как можно скорее разобрать.

Это именно та причина, почему я выступаю против «терапии всем и для всех». Или «похожу к психологу на всякий случай». Достаточную долю пришедших за «проработкой» следует отправить жить дальше счастливую жизнь без психотерапии, мягко и уважительно объяснив, что их желания терапии не более, чем попытка сделать себя неуязвимым или стремление патологизировать нормальные человеческие переживания.

На этой же почве возникает какое-то абсурдное количество новых психотерапий. Берется отдельное переживание человека (или наоборот недостаток навыка), подгоняется теоретический концепт, и затем, взяв уже известный набор работающих методов, выстраивается терапевтическое вмешательство. Вуаля! Вы создали терапию, например, сфокусированную на сострадании! Всем уже давно понятно, что если вместо холодной ванны, разрядов тока и изоляции в камере попробовать гуманную беседу с человеком, попробовать вербализовать его сложные переживания, а затем валидировать их (вы уже знаете, что это такое), то получится сильно лучше. Сильно лучше, чем душ Шарко! Только вот «эмпатия» или «вербализация» – слова старые. Их уже использовали для создания других подходов. Пусть будет «потоки сострадания». Годится!

Я, конечно, иронизирую. Но подобная тенденция не способствует помощи клиенту, взращиванию в нем устойчивости к вызовам жизни и способности следовать своему пути. Зато способствует тому, чтобы человек как можно дольше продолжал ходить и прорабатывать себя.

Как-то с коллегой мы смотрели супервизию у одного из мастодонтов мирового психоанализа, если не вообще «босса психоанализа». Где-то к середине мероприятия, выслушав доклад коллеги о клиенте, уважаемый супервизор озвучил следующее: «Кажется, ваш пациент здоровее нас всех здесь. Скажите, зачем он ходит к вам уже 2 года по 2 раза в неделю? Чем вы с ним там занимаетесь?». Психолог так удивилась, что сказала буквально: «Он так тщательно скрывает свои травмы, что даже вам здесь их не видно, но я чувствую, что там что-то есть». Судя по описанию, коллега пропустила у человека расстройство аутистического спектра, назвала его нарциссичным и инфантильным в отношении социальных норм с друзьями, а дальше принялась терапевтировать, терапевтировать и еще раз терапевтировать. Заверения супервизора о том, что ее клиент здоров, были неубедительны, и психолог настроилась работать с ним еще больше, чтобы потом принести записи и доказать, что клиент на самом деле глубоко травмирован. Что же, пожелаем удачи. Клиенту, не коллеге. Коллеге удача не нужна. С таким упорством она добьется всего и без нее.

Так, например, мы можем «сформировать» почти ОКР у достаточно мнительного клиента. Он приносит нам какие-то пугающие его мысли, а мы, вместо объяснения, что «мысли – это просто мысли, а если мы о чем-то фантазируем, то совсем не значит, что этого хотим», начинаем терапевтировать его до смерти (нашей или его, тут кому повезет первому сделать выход из терапии). И вот уже сам клиент начинает пугаться своих фантазий и с завидной регулярностью отслеживать, уязвимо ему или нет.

Новые открытия, новые правила

– Я уже знаю, что я болван, а не гей.

– Стоп.

– Что, вы хотите сказать, что я все-таки гей?

– Вы нарушили правило.

Арон молча продолжал смотреть на меня не то с презрением, не то с изумлением.

– Вы обещали мне не оскорблять моих клиентов, и только что оскорбили себя.

– Да бросьте, это шутка.

Я молча продолжал смотреть на него не то с изумлением, не то с…

– Ладно, что мне надо сделать?

– Заменить слово.

– Как мне заменить слово болван?

– Я попробую вам помочь. Что вы хотели сказать, когда называли себя так? На что вы указывали?

– На мою глупость.

– По поводу чего?

– Ну, это же очевидная глупость. Я взял какой-то сомнительный эпизод, а потом парился по этому поводу и не учел, что моя мать будет париться еще больше.

– Как вы могли учесть ее настрой и тем более, насколько помню, вы не рассказали ей сами, она прочла это в вашем дневнике?

– Ладно, окей, я не болван, я…

– Вы не ответили, как вы могли это проконтролировать? Она была и есть уважаемый аналитик, вы это знали и в каком-то смысле доверяли ее экспертизе. Каковы были шансы, что вы скажете себе и ей: «Пф, плевое дело, подумаешь, мой сокомандник предложил помастурбировать друг другу, а я испугался, хотя чего боялся – с кем не бывает?»

– Я считаю… Да я тогда вообще не знаю, кто я. Вы меня тоже уже бесить начинаете, – он стал повышать голос и почти перешел на крик. – Я задолбался контролировать все, прихожу к вам, чтобы вы меня тут прессовали: «замените слово, замените слово»? Можно я хотя бы здесь побуду собой, и если захотел назвать себя болваном, назову им.

В этот момент ко мне пришло осознание, что я отыграл повторно сценарий, который разворачивался с самого начала. За моим изначальным стремлением «затащить его в терапию» вновь стояла попытка показать ему, насколько я крут как специалист. Именно это я и начал делать – устанавливать жесткие правила, ведь именно так завещает делать психотерапия в случае погранично организованных пациентов. Только в этот раз спецом я старался быть не в его глазах, а для себя или своего супервизора.

В очередной раз я совершил ошибку и рассматривал не столько его самого, его собственную потребность в нахождении здесь, а видел в нем проект, который мне бы удалось отлично реализовать. Это осознание не должно помешать рассмотреть еще один факт: он согласился на эту рамку – не обзывать себя – а затем взбунтовался против нее.

Я выдержал небольшую паузу, чтобы он выпил воды и аффект мог немного спасть.

– Каково вам находиться здесь?

– Пока вы не начали меня прессовать, чтобы я перестал называть себя болваном, было отлично.

– Вам не подходит это правило?

– Нет, я не хочу заменять слова.

– Я принимаю ваши возражения, мы можем его обсудить или даже убрать. Но сначала скажите: почему вы его приняли?

– Потому что это ваш кабинет. Что мне оставалось сделать?

– То есть вы думали, что если откажетесь от этого правила, то я вас выгоню.

– Я прекрасно понимаю, как устроен мир: мы либо играем по моим правилам, либо принимаем ваши. От своих я отказался в начале, пришлось принять ваши.

С нами случилось то, что случается с психотерапией всегда и что Ирвин Ялом сформулировал как: «Проблема, которая есть между человеком и миром, неизбежно станет проблемой между ним и терапией». Мир Арона был полярен, о чем он сообщал с самой первой встречи: либо ты, либо тебя. Это то, что позволило ему спасти себя от отца-истязателя, помогло построить бизнес, но совершенно мешало в близких отношениях. Мое предложение о правилах не было рассмотрено как попытка сделать его пребывание на сессиях чуть более комфортным и безопасным, это слышалось им как предложение пройти в карцер: «Вот, смотрите, тут целых четыре стены и 0 предметов, точно не ушибетесь об угол».

– Как вы думаете, почему я просил вас заменить это слово? Зачем вообще мне надо, чтобы вы перестали себя обзывать?

– Потому что это ваши правила, вот и все.

– А зачем они мне? Ведь это психотерапия для вас, а не вы для психотерапии?

– Откуда мне знать, зачем вам ваши правила?

Признаться, меня они тоже иногда бесят. У моего аналитика было странное правило: следующая сессия оплачивается в день текущей. То есть если мы видимся сегодня, то сегодня я должен оплатить уже следующую встречу. В какой-то момент я стал расспрашивать, почему так устроено. Он ссылался на то, что это предотвращает мой спонтанный выход из терапии. Как вы думаете, чем это закончилось?..

На самом деле суть не в странности правил, они могут быть любыми, не нарушающими этику. Вопрос всегда один, и он обращен к клиенту: почему принятые правила начинают нарушаться? Зачем соглашаться на то, что заведомо кажется странным или даже глупым? Мой клиент согласился на эти правила, после нарушил, а еще чуть позже предъявил мне претензию по поводу их наличия в нашей работе. Это лучшая возможность проследить, как он обходится со договоренностями в остальной жизни. Не происходит ли так, что он сначала на них соглашается, затем нарушает, а когда оказывается пойман, то атакует и правила, и надзирателя, установившего их?

«Зачем здесь стенка?» – спрашивает клиент. «Чтобы вы в нее врезались», – отвечает психолог. «Откуда мне знать, зачем вам ваши правила?», – атакует клиент. – Чтобы понять, как вы обходитесь с ними.

– Дурацкие правила требуют дурацкого отношения к ним.

Было снова необходимо пару минут молчания, к счастью, Арон так же скоро успокаивался, как закипал – это я выучил быстро.

– Арон, позволите очень прямой вопрос?

– Да.

– Вам знакомо это чувство, будто вам пришлось согласиться на то, что, по вашему мнению, глупо, а потом страдать от этого?

– Да, жениться.

– Вас не устраивает ваш брак?

– Александр, – он произнес это и сам удивился тому, что впервые сказал мое имя вслух. Для него было проще обращаться ко мне на «вы» или «Док», иногда он называл меня «спецом» или «профессором», но «Александр» звучало лишь в редкие и крайне значимые моменты. Для Арона это была возможность защититься от меня. Пока я для него «Док» или любое другое прозвище (не хочу знать, как он называл меня вне кабинета), меня будто здесь нет. Нет «другого», близость с которым так пугала его. Это был своеобразный обход: до этого он либо действовал с позиции сверху, либо проигравшим. Но начало терапии вышло специфичным – с одной стороны он принял решение остаться, но в его парадигме это был проигрыш. Видеть себя в такой позиции мучительно, поэтому он фактически выбрал стереть меня, называя Доком или просто «Вы/Вам/Вас». Похожие клички он давал многим в своем окружении. Например, как позже я узнал, супругу он называл «Чуня». И, пожалуй, это было единственное, что он постеснялся рассказать – историю возникновения этого прозвища.

– Александр, я женился в тот момент, когда мой бизнес рос. Супруга – это важная часть моего статуса и положения, а также продвижения. Мне необходимо устраивать приемы для своих «друзей», – он снова сделал кавычки руками, – ходить на такие же обеды, ужины, бранчи. Супруга хихикает с их женами, это сближает меня с их мужьями, что позволяет налаживать связи. Я не первый день живу, и если вы думаете, что бизнес строится на таланте и «предпринимательской жилке», – снова кавычки, – то я прямо сейчас разочаруюсь в вашем интеллекте и найду другого «Дока», – вновь кавычки.

Возможно, вас уже начал порядком бесить мой клиент и утомлять его цинизм. Предлагаю побыть немного психотерапевтом и попробовать найти сострадание. Представить себя на его месте. Вам тридцать с небольшим. Ваша мама – уважаемый специалист в мире психологии и преподаватель топового вуза страны. Доктор наук, которая читала дневники сына и проводила сеансы против его воли. Отец прижигал вам руки паяльником за провинности. А единственной возможностью остановить это зверство было избить отца. После вы не пошли учиться никуда, так как хотели скорее начать зарабатывать и съехать из отчего дома. Вы работали сутками, чтобы стать еще «больше», и даже женились, потому что надо было развивать бизнес. Приходя домой, вы убеждены, что дали супруге лучшее – доступ к своим финансам, после чего получаете совершенно непонятные вам, непонятные по-настоящему, искренне, а не притворно, претензии в недостатке близости. После чего вы занимаетесь сексом, которого не хотите, а дальше снова идете на работу, чтобы стать еще «больше».

– Вы чего притихли? Обычно вы молчите пару минут, ожидая, пока я остыну (откуда он знает???).

– Сделайте себе пометку о моих мыслях: «Мой психолог долго молчал и думал, есть ли в моей жизни то, что хоть немного позволяет мне получать удовольствие и не заставляет чувствовать себя в напряжении».

Арон поник. Встал с кресла. Я испугался, что он решит покинуть встречу.

– У меня когда-то была собака. Ее звали Герда. Я назвал ее так, потому что так звали соседскую собаку. Отец сказал, что я дурак, раз решил просто назвать свою так же. Соседская Герда любила меня. Я подумал, что если моя собака меня любит, то значит, она тоже Герда. Мне было запрещено пускать ее в дом, потому что дома были дорогие ковры, которые мама собирала по всему восточному свету. Вернее, ей «доставали» их. В какой-то момент Герда стала болеть. Я не знаю, что с ней было, но она почти перестала есть и не выходила из вольера. Я умолял родителей отвезти ее к врачу, но мама вообще ничего не отвечала, кроме как «Проси об этом отца», а отец ссылался на то, что собаки сами должны уметь справляться с болезнью. В какой-то из дней я услышал, что мама просит батю увезти Герду и оставить где-нибудь. Я умолял родителей не делать это с Гердой. Они обещали мне, что не станут. Поутру, после того как я просыпался, я всегда шел проверить, как там Герда. Поела ли она хоть чуть-чуть. Но вот однажды я проснулся, а Герды нет. Мне сказали, что она убежала. Я не мог поверить в это, потому что она едва выходила из вольера, а тут целый побег. Притом вместе с цепью. Отец так и сказал: «Она, видно, так рвалась, что оторвала даже проволоку, на которую была нанизана цепь, чтобы она могла бегать по двору. Но не везде, не по маминым цветам».

Спустя, наверное, год мы поехали в лес. Отец любил ходить за грибами, любил рыбалку, особенно ему нравилась охота. А поскольку мама «рычала» на него, он брал с собой меня. За грибами не надо было далеко ехать, их было полно за поселком, в котором мы жили, буквально пара километров, и начинался лесок. Там я нашел дерево, у которого была цепь, а на цепи – ошейник Герды. Цепь была прибита гвоздями к дереву. Папа стал говорить, что, наверное, ее кто-то нашел и привязал тут. Или это вообще не наша собака. Но я понимал, это он. Ему было лень ехать далеко, и он вывез мою собаку недалеко от нашего дома и прибил к дереву ее цепь, чтобы та не вернулась.

Арон говорил это стоя, глядя мне прямо в глаза и не отводя взгляд ни на мгновение. После чего сел обратно в кресло, взял планшет и сделал запись.

– Я, кстати, выбрал вас, потому что вы ударили своего друга, который пнул ту собаку.

Не зная этого факта, можно было броситься в хитроумный рассказ с разбором первой сессии, дабы объяснить причину, по которой он остался в терапии и почему к концу той сессии он смягчил тон. Терапевты часто так делают: пишут умные книги о том, как они терапевтировали. Ни одна из них не добавляет нам зрения, чтобы разглядеть очевидное – клиент остается с нами как со специалистом не благодаря, а вопреки обстоятельствам. Будь это любой другой клиент, и мои кажущиеся мне хитроумными реплики и метко подобранные интервенции пошли бы прахом по ветру. Мне, пожалуй, не сильно приятно в этом признаваться, хочется видеть самого себя грандиозным терапевтом. Но попробую быть грандиозным через честность с вами. Это надежное основание. Надеюсь, коллеги при встрече скажут что-то вроде: «Саша, ты так честно рассказал и признавал свои ошибки, это круто», а я буду думать: «Да, это я, я крутой. И честный».

Подобных «причин» остаться вопреки я встретил много. Одна клиентка сказала мне, что стала продолжать работу только из-за моего ответа на вопрос: «Почему вы молчите?». Я выпалил: «Я отвлекся на свои мысли, в связи с чем потерял нить вашего рассказа. Пытаюсь вспомнить, что обсуждали пару минут назад». Один мой супервизор открыл мне страшную тайну. Она, правда, страшная, так как не добавляет баллов. «Александр, вы никогда не узнаете, соврал ли вам клиент, но ваша ложь будет всегда видна». Соври я той клиентке, и одна ложь потянула бы другую – мне бы пришлось выдумывать вопрос для продолжения беседы, и он вряд ли бы был связан с темой и уж тем более как-то помогал ей. Можно думать о себе как о трижды крутом терапевте, но если вы вынуждены врать клиенту, чтобы скрыть свое несовершенство, то вы трижды не крутой терапевт.

– С тех пор у вас не было собаки?

– Просить у родителей вторую я боялся. А потом как-то руки не доходили.

– А сейчас?

– Нет, никакой собаки. Что я буду с ней делать?

– Любить, гладить, что там еще обычно делают? Гулять.

– Фантастика. За те деньги, что я вам плачу, купите мне на сдачу?

– Куплю, вы примете?

Арон был ошарашен моим ответом. Я и сам был удивлен. Выпалил, совершенно не подумав о последствиях.

– Нет, ладно, будем считать это шуткой. – услышал я в ответ.

Следующая встреча началась с крика:

– Я точно куплю собаку и сделаю это сегодня же! Вот с вами поговорю и поеду в питомник или найду на Авито, кто отдает щенков.

– Арон, что произошло, что повлияло на ваше решение?

– Я в шутку решил сказать жене, что мой мозгоправ пообещал купить мне собаку. Так она такой скандал закатила: «Ты мне время не уделяешь, а тут будешь уделять его собаке». Как я и думал, она бесчувственная «Чуня», которой вообще плевать на меня, лишь бы было так, как она хочет.

– Знаете, я бы тоже злился на человека, который хочет будто меня использовать. Вы ведь именно так видите ее мотивы?

– Не только так. Она еще и ненавидит меня.

– Получается, ваша жена в этот момент думала: «Я ненавижу его, поэтому устрою скандал, чтобы испортить ему настроение и показать, где его место – у моих ног»?

– Да. Ну, возможно, не прямо так осознанно думала, но на подсознательном уровне точно хотела.

– Почему тогда она упомянула про время, проведенное с ней?

– Это ее любимая песня.

– О чем она?

– О том, что я черствый тип, который ее «выгуливает». Кстати, это забавно. Возможно, у меня уже есть собака – моя жена. И она совсем не поддается дрессуре.

– Арон, я предлагаю вам еще раз подумать о том, что вы знаете о ее мотивах и мыслях. Вы убеждены, что она хотела лишь прогнуть вас под себя. Но как вписать в эту догадку ее жалобы на недостаток совместного времени?

– Да я без понятия, вы меня сегодня бесите с самого начала уже, а мы еще даже аутотренинг не сделали.

– Вы хотите сделать его или сначала закончим это обсуждение?

– Закончим, вы мне потом все равно плешь проедите. Возможно, ей скучно. Но я что, нанимался ее развлекать? Я ей аниматор или кто? Я муж. Му-у-уж.

– Объелся груш…

– Вы издеваетесь?

– Если для вас попытка наладить контакт – это издевательство, то да. Судя по всему, как и для вашей супруги – ее попытки наладить с вами контакт выглядят для вас как сеанс БДСМ.

– Контакт будет лучше, если она… я не знаю, что она.

– Что вы хотели сказать?

– Если она сдохнет. Я хотел сказать «если она сдохнет», но потом мне самому стало как-то неприятно от этих мыслей.

– Что заставило вас остановиться? Если мы дадим слово этой части, остановившей вас, то что она скажет?

– Что она, может, в целом и неплохая жена. В конце концов, она правда помогает мне по бизнесу и иногда прётся на эти ужины даже больная и с температурой. Наряжается и мило болтает со всеми. Но она жутко назойливая.

Картина мира Арона все еще была черно-белой, и в нее никак не вписывались люди, которые по своей цветовой гамме были чуть сложнее. Ему было непонятно, как вписать эти просьбы супруги о близости и теплоте и при этом сохранить мысль о том, что она монстр. Как это так: хочет провести со мной время и при этом атакует? Как это понимать? Этот пейзаж идет вразрез с исходными установками «либо ты сверху, либо проиграл» и фактически исключается из поля зрения все иное. Попытка расширить свое видение жизни заканчивается напряжением и дальнейшей попыткой этого напряжения избежать – агрессией и уходом от разговора.

Такой механизм психологи называют снижением способности к ментализации. Это возможность человека достаточно точно угадывать переживания другого и последовательно представлять свои собственные. Строить таким образом «объемное» представление о другом человеке, а не плоское, однобокое. В случае с Ароном он попадает в собственную ловушку: с одной стороны, супруга, по его мнению, хочет его унизить и «быть сверху», с другой – просит о проведенном вместе времени и, очевидно, расстроена. Не имея опыта близости и возможности заявить о своей потребности, клиент быстро прибегает к прошлым, ригидным установкам и объясняет себе вновь: «Меня атакуют, надо защититься». Как я уже сказал, в таком положении вся жизнь – одна сплошная борьба.

Одна из задач терапии – сподвигнуть клиента к расширению своей картины мира посредством ментализации, то есть с помощью приобретения способности достаточно предсказуемо видеть мотивы других.

Мы все склонны спотыкаться о недостаток ментализации и приписывать оппоненту негативные мысли и желания нас уничтожить. Да, бывают откровенно психопатичные личности, коим, возможно, был отец моего клиента. Но, согласно статистике, людей психопатов меньше одного процента. Неужели все они – родители, супруги и друзья наших клиентов, о ком говорят: «Они хотят меня унизить!»? Немного отойдя, успокоившись, стоит подумать над своими догадками вновь: «Действительно ли со мной хотели поступить так, как я посчитал?»

– То есть, я подытожу, вы сочли, что ваша супруга хочет вас принудить к чему-то, и такая догадка подтолкнула вас защищаться – ответить агрессией. Мне кажется, совершенно нормально обороняться, если мы убеждены, что нас хотят загнать под ноготь. Но, Арон, давайте еще раз подумаем, действительно ли это так. Что об этом говорит та часть вас, которая остановила вас от пожелания смерти жене?

– Возможно, ей действительно не хватает какого-то общения. Но я сразу скажу, что даю его столько, сколько могу и как могу… – Арон принялся тут же капитулировать.

В этой фразе видна его главная стратегия. Ситуация, где он окажется не прав – где он неверно расценил мотивы супруги и, по сути, зря атаковал в ответ, уязвима для него. И следует подготовить пути отхода, чтобы не оказаться «проигравшим» передо мной, не показаться тем, кто зря вспылил.

– Арон, я верю, что вы делаете все зависящее от вас, по вашему мнению. Но представьте, что ваша супруга говорит: «Свари мне гречки». Вы готовите казан 20 литров, и не гречки, а перловки. Подаете на стол. А она давай на вас кричать: «Я же просила гречку!», на что вы парируете: «Глупая ты женщина, что то, что то переварится и окажется в унитазе, какое тебе дело?»

– Ну, она не говорит, что ей надо, лишь «мне не хватает времени».

Этому мне слабо верилось, но выбора у меня не было. У психологов вообще в этом смысле нет выбора – верить или не верить клиенту. Приходится работать с тем, что есть. А вести терапию, основанную на домыслах, нет никакого толка. Мне хотелось предложить ему пари. Предложить открыть переписку с женой и найти там ее конкретные просьбы о конкретной близости. Но это, во-первых, означало бы вновь включиться и отыгрывать его сценарий – сценарий соперничества и гонки. Во-вторых, могло бы поставить его в потенциально уязвимое положение, а от уязвимости он бежал как от огня. Было слишком рисково «толкать» его к ней. Следовало предложить ему позицию условной «власти», при этом такую, которая позволила бы пойти на контакт с супругой.

– Вы ведь наверняка знаете, что кто задает вопросы, тот и ведет разговор?

– Мы будем играть в прокурора?

Я не стал идти на поводу у его попытки отшутиться и просто молчал.

– Ладно, да, есть такая условная рекомендация, если хотите вести переговоры в нужную для вас сторону, то следует задавать вопросы, прояснять, почему оппонент вообще предлагает свое решение, и постараться понять, как можно ему дать желаемое, но на ваших условиях.

– Отлично, предлагаю вам провести переговоры с женой. Вы составите список вопросов, а после их зададите.

– Зачем? Я уже решил, что куплю собаку, и мне плевать на ее реакцию. Она всегда бесится, а потом замолкает.

Он ставил меня на перепутье: сказать ему честно о моем замысле и попытке подтолкнуть его к разговору с женой либо солгать. Как я уже сказал, врать клиентам – не лучшее решение. Поэтому я выбрал стратегию первой встречи. Фактически креативную безнадежность: сделаю как должно, а дальше как будет.

– Арон, вы пришли сбавить свое напряжение в жизни, которое, по мнению вашего доктора, уже стало влиять на ваше здоровье. Одна из сфер вашей жизни – это семья. Вы проводите вместе большую часть суток, да и к тому же ваша супруга тесно вплетена как серый кардинал в налаживание отношений с партнерами и остальными «кому надо дать на лапу», но перед этим предложить коньяк. Вы не сможете спорить с тем, что вам ПЛОХО дома. Я предлагаю хоть что-то, что станет экспериментом и поможет сделать шаг навстречу снижению этого градуса напряжения. Если вам кажется это все полным бредом, я назначу вам три дополнительные встречи, уложу на кушетку, и будете шпарить ассоциациями в потолок, а я периодически буду говорить про фаллосы и зубастую вагину. Обещаю делать это умно. Вам какой вариант лучше?

– «Деточка, что ты хочешь: чтобы тебе оторвали голову или поехать на дачу?» – вспомнил он чудный фильм с Фаиной Георгиевной Раневской.

– На дачу… Кажется, так там выбирали?

– Ладно. Я поговорю. Вернее, переговорю!

Мы составили список вопросов, который выглядел так:

• Ненавидишь ли ты меня?

• Что тебя сподвигло к тому, чтобы накричать на меня?

• Если бы мы ухаживали за собакой вместе, тем самым проводили вместе больше времени, изменила бы ты свое решение? Например, выезжали бы за город втроем на праздники.

• Хотела ли ты когда-нибудь меня унизить?

Четыре простых вопроса, в которые я старался «подсунуть» вариант решения проблемы с собакой – предложить супруге проводить время вместе с псом. Ему, очевидно, была необходима собака. Ничто не оказывает большего терапевтического эффекта, нежели домашний питомец. Это определенно положительно влияет на стиль привязанности человека: нечто лохматое любит вас безоговорочно, и все, что ему нужно, – это ваша любовь в ответ. Он будет рад ей в любом количестве, только дайте.

Следующая встреча началась с моего удивления. Он испугался, что разговор с супругой пройдет хорошо, и не стал его заводить! Не скандал его пугал, а спокойно проведенный разговор.

– Может, я мазохист и мне нравится, когда все на надрыве. Ведь в психоанализе том же есть мазохизм бессознательный?

Клиенты часто прибегают к такому объяснению своего поведения. Во-первых, такое понимание психоаналитической концепции далеко от истинной ее герменевтики. Если очень кратко, то мазохист «по Фрейду» – это не тот, кто получает удовольствие от боли, а тот, кто считает, что удовольствие достижимо одним лишь способом – страданием. А это существенная разница. Например, чтобы быть довольным, человеку надо «упахаться» – нельзя быть удовлетворенным от труда, если он был слишком простым. Во-вторых, когда из одной концепции «воруют» понятия в другую, то получается полная неразбериха. Что мне как непсихоаналитику делать с такой гипотезой? Назвать человека мазохистом и отправить учиться получать удовольствие от «работы в легкости»?

Подобный «самосаботаж» лучше объяснять через схема-терапию. Это в разы понятнее самому клиенту как концепт, и после можно дать достаточно конкретные рекомендации с заданием на эксперимент между сессиями. Схема-терапия предполагает, что наше поведение направлено на удовлетворение базовых эмоциональных потребностей. Поведение, которое внешне кажется «неподходящим», – тоже. Никому не нравится разрушать свою жизнь или причинять себе боль – нет таких базовых потребностей. Что это значит применительно к Арону? Есть некоторая потребность, которая удовлетворяется посредством атаки на супругу. Да, в долгосрочной перспективе это ухудшает отношения, но в короткой дает ощущение безопасности.

– Арон, что вас остановило от этого разговора?

– Я не знаю.

– Должен признаться, вы сегодня непривычно для меня выглядите. Я про ваш тон голоса и позу. Давайте подумаем, а что бы могло случиться пугающего, если бы этот разговор прошел успешно?

– Ну представьте: я у нее спрашиваю, она нормально отвечает, а потом бац и спросит: «А почему ты вообще заговорил с психологом про собаку?» Мне придется что? Рассказать вашу историю? Рассказать свою? Что хуже? Короче, один разговор тянет за собой другой.

Обратите внимание: поведение Арона было нацелено в тот момент не на попытку всё разрушить, а на желание сохранить имеющийся баланс и ощущение стабильности. То, в каком положении это существует (один атакует, другой защищается), выглядит для него безопасней. А нам крайне важно чувствовать себя в достаточной безопасности. Это его способ удовлетворять свои базовые потребности. Тот, который помогал ему справляться с его жизнью. Близкий эмоциональный контакт был невозможен в его семье. А, как известно, если вы голодны и вам отказали в обеде, меньше есть вам не захотелось. Так же и с эмоциональными потребностями. То, что ему отказывали в безопасности, не значит, что он отказался от нее. Все поведение было направлено на попытку «накормить себя» обходным путем – разработать систему: я буду самым сильным и неуязвимым, тогда мне будет безопасно.

– Да, я согласен, это правда страшно, когда разговор доходит до тех откровений, к которым мы были не готовы. Меня заинтересовало вот что. Будто для вас эта честность не становится сигналом к налаживанию отношений и спокойствию. Будто наоборот, все станет еще менее безопасно. Вернее, ситуация, может, и будет той же, но ваши позиции станут более защищенными.

– Мы не говорим о таком с ней. Я не знаю… – мне стало видно, как он закипает и вот-вот взорвется: осанка приняла прежний вид, голос стал громче, взгляд снова стал пронзать меня.

– Вы чувствуете напряжение, хочется выплеснуть его? Тяжело, наверное, каждый раз его выдерживать. В какой-то момент я даже начинаю думать, не перегибаю ли я с откровенными вопросами.

– Вы за кого меня принимаете, что считаете, будто меня заденут ваши вопросы?

– За человека.

Напряжение стало спадать: Арон отвел взгляд в сторону, затем встал и подошел к окну, открыл его. Переключение его состояний можно назвать режимом: сначала внутренний Арон нажимает на кнопку «уязвимость» и озвучивает что-то откровенное, затем следом жмет на кнопку режима «защита» и переходит к агрессии, а после следует спад. Кажется, там есть еще одна «кнопка», еще один режим, который находится между нагревом и остыванием.

– Арон, я вижу, как вам непросто, и хочу вас поддержать. Правда. Не уверен, что вы примете мои слова. Сегодня четвертая встреча, а мы с вами продвинулись так далеко. Я стал волноваться, что это слишком быстро для вас. Это как желать поскорее запечь мясо в духовке и выставить температуру 250. Снаружи оно сгорит, а внутри останется сырым. В терапии точно так же. Лучше уже томить желаемое блюдо на температуре пониже. Но без вашей обратной связи мне не найти необходимый градус.

– Ладно. Что вы хотите?

– Насколько мои вопросы соответствуют вашей готовности на них отвечать? Не форсирую ли я события и не слишком ли прямолинеен?

– Нет. Я всегда так закипаю. Вы боитесь, что я вас ударю, когда встаю?

– Я заметил, что за этим кипением следует что-то еще. Вы так же быстро отходите, но перед этим делаете некоторую паузу. Что происходит с вами в этот момент?

– Я говорю себе, что веду себя как животное и мужчине не положено истерить так.

– Слабым вам быть нельзя, распаленным тоже. Каким же тогда вам быть? Неужели вы были бы счастливы быть моим «идеальным клиентом» и на 5 проходить терапию?

– Это звучит ужасно. Даже мерзко. Будто я пай-мальчик.

– Но вы только что сказали, что быть «не пай-мальчиком» вам тоже нельзя. Я думаю, что вы закипаете, потому что пытаетесь НЕ ЗАКИПЕТЬ.

Он посмотрел удивленно, что заставило меня готовиться к очередному монологу с использованием «кавычек» руками.

– Я предполагаю, это происходит так: сначала вы говорите нечто откровенное и важное для вас, затем встречаете мою реакцию или вопрос на ваши слова. Мои действия вам кажутся угрожающими, и вы стараетесь защититься. После чего давите на себя: «Нет, не надо быть слабым». Это давление вызывает напряжение, которое вы тоже пытаетесь удалить: «Не положено истерить». И в итоге внутри себя вы мечетесь между чувством, что я что-то сделал, по вашему мнению, не так, и попыткой подавить это ощущение в себе.

– Делать-то что?

– Скажите мне об этом. Запишите это в планшетку, что я вам выдал. Привнесите эту переменную в наше общение. Это улучшит его.

– Как? Я буду вам говорить, – о да, снова кавычки, только теперь еще и передразнивающий тон, – «о бозе, мне страшно, я чувствую, как вы давите на меня, пожалуйста, перестаньте…»?

– Если это единственная возможность для вас сказать: «Александр, давайте пока оставим этот вопрос, я не готов», то да!

– А будет-то что? Какая разница?

– Когда вам давят на спину с усилием человеческих рук – это массаж. Если вас положить под пресс и надавить – будет жижа. Вот в чем разница. Моя задача – не вытащить из вас все эмоции и переживания, а после жонглировать ими. Мне симпатичней постараться жить ту жизнь, которую вы сами себе желаете. И что-то мне подсказывает, что в ваших фантазиях нет инсульта в 40. Давайте вернемся немного назад. Что случилось, когда я спросил у вас, злитесь ли вы?

– Я стал закипать еще раньше. Когда вы заговорили про безопасность. Мне стало казаться, будто вы считаете, что я испортил ваш план. Вы круто придумали, что я поговорю с женой, даже подложили туда вариант завести собаку, – он догадался и о моих намерениях, и о моей попытке предложить скрытым образом решение вопроса; догадался, но не сказал, – а я испортил, и вы пытаетесь меня заставить вернуться, сделать так, как вы хотите.

Я был в очередной раз удивлен, как отыграл свой же контрперенос. Притом остановил себя в начале, придумал решение, как не идти на поводу у его соревновательности, но вновь попался, пытаясь пойти в обход сопротивлению.

– Как вы считаете, зачем мне было это надо?

– Потому что вы считаете меня дерьмом, которое желает смерти жене, и пытаетесь хоть немного добавить мне ума.

– Вы считаете, что в тот момент я подумал: «Так, он дерьмо, дай-ка я придам ему ума – налажу отношения с супругой»? Знаете, я бы тоже злился на психолога, если б он так думал обо мне.

– Может, вы не прямо так думали, но предполагали.

– Арон, вы бы хотели знать, что я думал? Я готов ответить вам честно.

– Вы мозгоправ, даже если вы ответите что-то лояльное, то только потому, что вы мозгоправ.

– Вы можете купить мое время, но не хорошее отношение к вам. Это не входит в мои обязанности.

– Вы обязаны уважать меня.

– Но не обязан хорошо относиться.

– Это как?

– Я могу счесть странным, если вы скажете, что едите картофель сырым и с кожурой. Но отнесусь к этому вашему предпочтению уважительно – не стану убеждать вас его варить. Однако говорить: «Круто, думаю, это здорово так есть картошку» я тоже не стану.

– Ладно, говорите, что вы подумали.

– Вы очень метко догадались о том, что я подтасовал в ваши вопросы попытку убедить супругу. Мне почему-то хотелось, чтобы у вас была собака. Также мне казалось, что я хорошо составил с вами список вопросов: он был лаконичный и не слишком откровенный. Однако в момент, когда мы обсуждали ваше беспокойство по поводу разговора с супругой, мне было важно донести до вас мысль, что вы не мазохист, а всего-навсего человек, который пробует что-то новое. А это страшно – страшно пробовать новое, когда целая жизнь прожита иначе. Мы с вами по-разному можем обходиться с этим страхом, но никто из нас не может отрицать факт его наличия. Мотивы были примерно такими – попытка увести вас от самообвинительного концепта и при этом замотивировать на пробу чего-то нового, что с одной стороны создаст уязвимость, но с другой позволит почувствовать новый способ достижения безопасности. А, совсем забыл, еще хотелось показать, какой я классный терапевт, придумавший здоровское решение.

– Пойдет, звучит правдоподобно.

– А теперь представьте, если бы каждую вашу догадку о моих мыслях вы бы уточняли. Возможно, не пришлось бы защищаться.

– Вы тоже не перебарщивайте с такими влажными фантазиями. Может быть, мне еще говорить «мне откликается»?

– Давайте обратим внимание вот на что. За чувством уязвимости… Вам подойдет, если я назову это так?

– Ладно, пусть будет так.

– За чувством уязвимости следует догадка о том, что вас сейчас атакуют в оголенное место. И вы переходите к драке первым. Нормально защищать себя. Но действительно ли всегда есть в этом необходимость, как мы выяснили?

– Может быть, нет. Но, повторюсь, вы мозгоправ, я вам то не до конца верю, что вы честно отвечаете. Как верить другим?

– Как вы можете проверить, правду я говорю или нет?

– Только спустя время, наблюдая за тем, как вы обходитесь с тем, что я рассказал.

– Увы, единственный способ формирования близости и доверия – это риск. Базово мы доверяем миру. У нас нет другой возможности, мы вынуждены это делать. Вынуждены орать и доверять, что за нашим криком последуют материнская грудь или объятия. Иногда мир обманывает наши базовые надежды, и мы отстраиваемся от него. Строим защиту, вроде той, что вы порой обращаете против меня, а после и против себя самого. Но есть один нюанс. Тогда, в детстве, вы не могли выбрать, с кем рискнуть, а с кем быть закрытым. Вы родились в той семье и были вынуждены там кричать, ожидая объятий. И даже если вас обманывали, у вас не было возможности сменить родителя на другого, более расположенного. Сейчас, когда вы выросли, у вас есть возможность выбирать, с кем рисковать, а кому предоставлять доверие. Вы постепенно это делаете здесь. Ваше доверие ко мне формируется не только благодаря мне как терапевту, а в первую очередь из-за того риска, на который вы идете. Вы пошли на риск, рассказав историю с Гердой. А позже увидели, что я не использую это против вас. Монетка упала в копилку доверия. Если вы хотите чувствовать себя расслабленно с женой, вам придется понять, можете ли вы ей доверять. Сделать это можно единственным образом – рискнуть.

– А если прогорит?

– Если вы не рискнете, мы точно знаем, что прогорит. А если попробуете, то вариантов становится аж два. Это на 100 % больше, чем в первом случае.

– Знаете, это даже сложнее, чем найти бухгалтера, которому можно доверить план счетов и проводок компании.

Мы рассмеялись. Это была хорошая сессия.

В похожем темпе прошло пару месяцев. Арону удалось обсудить с супругой перспективу нового члена семьи, хоть и пришлось чуть ли не дать расписку на минимум две поездки в месяц за город, во время которых он обязался категорически не трогать телефон в течение дня. Пока в один день их собаку не сбила машина.

– Мила (так звали супругу клиента) гуляла с ней по полям, и там этот уё… – дальше был отборный мат, Арон сломал планшетку, которую я ему дал, и едва не попал в меня, когда швырнул ее. Как выяснилось позже, когда Арону удалось вернуть себя в кресло, супруга отпускала собаку, когда они выходили в поле. Она не боялась, если Тося (так звали их девочку породы колли) носилась галопом. Там же ехала машина, которая, по всей видимости, уезжала от полиции. Так предположила жена, бросившаяся к псу, а после увидевшая подъезжающий экипаж ГАИ. Они что-то хотели сказать ей, но та кинулась к ним с собакой в руках и заставила везти ее в ветеринарку. С Тосей все хорошо, насколько можно сравнить с тем, что потенциально могло случиться. У нее лишь несколько ушибов, испуг и сотрясение, что затрудняло приемы пищи и прогулки.

Больше меня поразило то, что Арон рассказал мне через пару сессий. На этот раз полиция увезла уже супругу.

– Мила вышла на прогулку с Таисией (жена настаивала, чтобы собаку называли полным именем). Они дошли до соседнего поселка, одного из тех, что рядом с нами. У крайнего дома, что был ближе к полю, стояла та машина, которая сбила Тосю. Она подошла и посмотрела, увидела, что на фаре была трещинка, так она мне рассказывала после. Мила вернулась домой, оставила собаку, нашла в подсобке гвоздодер и пошла туда снова. Хозяева дома выбежали, когда Мила уже добила последнее стекло в машине, а завидев их у ворот, бросилась с гвоздодером на мужика. Он оттолкнул ее и спрятался за калитку, но Мила стала тарабанить по ней, а после по шиферному забору, круша его. Все закончилось тем, что приехала полиция – очевидно, ее вызвали хозяева дома, – и Милу забрали в участок. Вместе с «молотом Тора» – гвоздодером. Поскольку она не навредила людям, а мой друг – начальник полиции, то на нее даже заводить ничего не стали. – Что вы думаете? – Моя! Моя-я-я-я!

– Это были те или не те люди, что сбили вашу собаку?

– Да какая вообще разница! Моя Мила взяла гвоздодер и пошла в соседнее село кошмарить люд. Я, когда приехал на место, сам был в шоке, каких дел она там натворила. Почти весь забор со стороны улицы побит, машина всмятку. А у моей тигрицы только пара ногтей отлетела. Пришлось, конечно, раскошелиться им на забор новый, чтобы замять. Но я ее третий день обнимаю и радуюсь, когда предлагает пойти еще что-нибудь им разбить: «Они же так и не ответили за нашу девочку». В общем, МОЯ!

Не знаю, было ли мне страшно за тех людей или радостно за него, но Арон светился от счастья. Сколько бы ни было психотерапии, в конечном счете его состояние улучшила жена, которая пошла вершить правосудие, а потом подстрекала его сделать это вновь.

– Вы так хитро на меня смотрите? Что, боитесь, я жене скажу, что вы меня тут обижаете, она и за вами придет?

– Что вас радует? Мы так часто говорили о том, что вызывает в вас злость, отчаяние, безысходность, но так мало говорили о том, что радует. Вы светитесь.

– Так как не светиться, моя-то вон – Дейенерис Бурерожденная, разрушительница заборов!

– Что есть в этом ее поступке такого, чего вы не видели раньше?

– Она показала себя. Раньше она либо просила сделать это меня, либо спрашивала. Да, она устраивала мне скандалы, но никуда дальше скандалов она не заходила. Грозилась, конечно, уйти. Но я же знал, что она не уйдет. И чем громче она кричала на меня, тем крепче я был в своем убеждении. А тут она сама взяла и пошла мстить за нашу собаку. Я увидел «Ее». Знаете, я даже стал теперь думать, не махнет ли она этим гвоздодером по лбу мне. Но это даже прикольно. Мне нравится думать о том, что ее надо побаиваться. Это даже добавило нам секса, что ли.

На психологии сексуальности нас учили многому. Но теперь я знаю главный секрет: хотите, чтобы вас захотел ваш мужчина, – ступайте в соседнее село с гвоздодером и устройте там дебош с крушением имущества. Так, чтобы тянуло на статью. А после ждите. Он обязательно воспылает к вам! (Это, если что, шутка. Уточню на всякий случай).

– Кажется, в последнее время ваши отношения стали лучше. Как вы считаете?

– Если посмотреть на последние пару месяцев, да, лучше. Мне сначала было жутко в тягость ездить на выходных вместе и оставлять телефон. Вы меня, кстати, тоже выбесили, я сделал себе тут запись: «Мой терапевт заставляет меня ехать с женой отдыхать. Что ему надо?»

– Я вас заставлял?

– Это надо спросить у вас.

– Я вас заставлял.

Дальше мы стали проводить небольшой чек-ап по сферам жизни, который закончился фразой:

– Может, вы меня отпустите, я уже того, не такой конченый.

– Я никогда не считал вас конченым.

– Да бросьте, неужели вы никогда не думали обо мне, что я нарцисс?

– Думал. Но, повторюсь, я никогда не считал вас конченым.

– Ладно, скажите, неужели вы ни разу не хотели встать и треснуть мне планшеткой по лбу? Я ведь даже желал смерти жене в порыве эмоций.

– Арон, какое имеет значение, что мне хотелось? Я не могу вам обещать реагировать на вас смирно. Я не могу дать такое обещание ни одному клиенту. Мы не можем обещать эмоции не злиться на вас. Как это реализуемо? Вы совершаете какие-то действия, меня это злит. Это физиологическая реакция. Ответственность возможно нести лишь за действия. Может ли психолога злить клиент? Это считается переносом. Может ли психолог драться с клиентом? Это считается нарушением этики.

– Вот что вы имели в виду, когда сказали мне: «Ну и что?» на мой рассказ, как Мила меня в очередной раз чем-то выбесила?

– Признаться, я не помню этого разговора, но, скорее всего, да. Вы часто сливались со своими реакциями, мыслями. Тот факт, что вы злитесь или даже фантазируете о чьей-либо смерти, не делает вас ужасным человеком. Мысли – это всего лишь мысли.

– Вы меня за эти мысли выгнали из кабинета на первой встрече. Слова – это тоже мысли, только озвученные.

– Нет, я не могу согласиться. Есть огромное количество людей, которые не пережили физическое насилие, но сталкиваются с серьезными трудностями в плане ментального состояния. Их не били, но им говорили. Говорили, что они ничтожны, некрасивы, не заслуживают или не смогут. В руках их родителей была не бита, а слова. И эти слова оставили отпечаток похлеще красной линии от ремня на заднице. В конце концов, всё, что есть в моей работе, – это слова.

– Убедили. Что мы делаем дальше?

– «Это надо спросить у вас», – я сделал кавычки руками, отсылая к его реплике.

– Я не знаю.

– Получается, всё?

– В смысле всё? Это и вся терапия? А где же инсайты?

– Арон, что вы думаете обо мне?

– Вы ужасный терапевт.

– Что-то еще?

– Вы хороший терапевт.

– Что вы думаете о вашей жене?

– Она всё еще истеричка, и мне не всегда понятно, что ей от меня надо.

– Что-то еще?

– Она пошла крушить машину мужику за то, что тот сбил нашу собаку. За это я ее люблю.

– Как мы и говорили, основная проблема была в том, что мир для вас выглядел жестоким, а единственной возможностью сохранить себя – атаковать. Это своего рода линза, через которую вы смотрели и видели лишь угрозу. В супруге – угрозу вашему укладу жизни, во мне – я так и не разобрался чему, но атаковали вы меня знатно. Не думаю, что терапия длиной в год способна сдвинуть то, что формировалось и закреплялось всю вашу жизнь. Но если вы дальше будете учитывать эту линзу и знать, что склонны видеть угрозу там, где ее нет, то это поможет вам немного сбавить напряжение и в конце концов чувствовать себя хоть слегка расслабленным.

– Я уже надеялся, что вы будете обсуждать со мной по десятому кругу мою маму или отца.

– У вас есть необходимость в этом? Вы бы хотели?

– Возможно. Но это не то, что я хочу делать прямо сейчас. Знаете, есть еще одна тема, которую я так и не решился обсудить. Но я не готов ее обсуждать и сейчас.

– Что вам нужно для того, чтобы решиться? Могу ли что-то сделать я?

– Да, подождать.

Это был не конец нашей работы, а лишь ее промежуточный этап, за которым последовал перерыв и возобновление. Фрагмент продолжения психотерапии Арон пожелал пока что оставить без публикации. Подождать. Возможно, если вы проявите то же терпение, что пришлось приобрести мне, то когда-то он будет опубликован.

Я бы хотел дать один значимый комментарий. Возможно, у вас, как и у меня, возникнет вопрос, как такой с виду непростой терапевтический случай мог разрешиться так быстро. Думаю, у меня есть ответ, и лежит он там же, где формировалась проблема клиента, – психоанализ со стороны его мамы. Процесс-ориентированные подходы, к коим относится психоанализ и психоаналитическая психотерапия, сами по себе крайне плохо работают «под запрос». И не претендуют. Терапевты данных направлений изначально готовятся к тому, что первичный запрос пациента – лишь верхушка айсберга, поверхностный симптом, который возникает из-за глубинных личностных изменений. Излечение или снятие симптома происходит за счет работы на том же глубинном уровне.

Это может показаться магическим: почему работа на каком-то там глубинном уровне будет влиять на симптом? Может даже возникнуть почти претензия: «Ладно, почему не будут появляться новые симптомы, я могу понять, но куда денутся старые?» Данная группа терапий, которые фокусируются не на цели, а на протекаемом процессе, отлично формируют целый ряд навыков, которые крайне необходимы нам всем. Одним из них является преодоление алекситимичности. Алекситимия – это неспособность распознавать собственные эмоциональные переживания. Такой клиент обычно сообщает о своей проблеме так: «Мне плохо», и любые уточнения, что именно «плохо», только больше сбивают с толку и вызывают большее напряжение.

Абсолютной глупостью будет ждать, что клиент в какой-то момент сам спонтанно начнет лучше понимать, что он чувствует. Это как у человека, который не знает метрической системы, спросить: какая длина доски? Он скажет: «Вот такая» – и изобразит руками размер. Любые дальнейшие уточнения будут только бесить и вызывать восклицание: «Я же вам показал, вот такая, что непонятного!» Так же и алекситимичный клиент: «Я же вам сказал, плохо, чего непонятно?»

Так происходит, потому что нашу эмоциональность мы не открываем где-то внутри самих себя. Нет такого момента, что мы просыпаемся, чувствуем грусть и думаем: «Ого, новый левел, теперь я могу чувствовать еще и грусть». Изначально ребенок чувствует банальное напряжение от того, что его потребности не удовлетворяются. Это напряжение можно назвать аффектом – чистым эмоциональным напряжением. В дальнейшем ребенок учится это напряжение усложнять, различать (дифференцировать). Например, он может заметить, что когда уходит мама, то он чувствует напряжение и выражает его в крике. Отец может подойти и добавить этому трактовки: «Ты кричишь, потому что тебе грустно, что мама ушла». Схожее напряжение может возникнуть, если ребенку чего-то не купили, на него он отреагирует таким же криком, но трактовка родителя будет другая: «Ты злишься, потому что не получил того, что хотел». А также ребенок видит, что другие дети и взрослые по-разному реагируют на одни и те же ситуации. Такое обилие взаимодействия с другими людьми помогает ребенку чуть лучше разобраться в изначальном «аффекте».

Но, к сожалению, мы растем не в теплице, и жизнь каждого отличается от рекомендаций из учебника по психологии общения с детьми. Не у всех был взрослый, который сориентировал нас в том, что наше напряжение от ухода мамы и от некупленной шоколадки отличается. А также дал объяснение, почему когда у Пети забрали самосвал, то он плакал, а когда машинку забрали у Степы, то тот пошел в атаку на задиру. Все это оставляет человека наедине со своим «аффектом», и по итогу всё многообразие отношений взрослой жизни сводится до уровня «чувствую напряжение» / «напряжение спало».

Такое положение дел создает серьезный барьер, например, для построения отношений. Мы с одной стороны можем испытывать влечение к человеку, с другой стороны – злиться, что наши потребности не удовлетворяют. А если у человека нет возможности различать эти разные «напряжения», разные чувства внутри себя, то всё выливается просто в разрядку – крик. Такому клиенту требуется карта его эмоций, инструкция. А лучшей подсказкой, как и в детстве, является другой человек. Клиент что-то чувствует, терапевт на основе своей реакции на клиента дает интерпретацию. Или, например, указывает, что человек тут и там злится, но злость на соперника отличается от злости на супругу. Также самому клиенту приходится переживать сложные и противоречивые чувства по отношению к психологу. Все это учит разбираться чуть лучше в контрастах своих переживаний.

Без этой основы невозможно двигаться дальше, потому что терапия будет просто сплошным напряжением, которое клиент не будет дифференцировать и по итогу либо просто сбежит из нее, либо накричит и сбежит. У моего клиента был серьезный опыт исследования своих чувств – психоанализ, проводимый матерью. Да, этот опыт нарушает этику и нанес другой урон, но также позволил Арону разобраться в сложной гамме своих переживаний. Поэтому, когда к КПТ-шнику приходит клиент после 10 лет гештальт-терапии, и проблема решается за пару месяцев, то это не только потому, что КПТ – какой-то волшебно-доказательный метод. Мысленно стоит повернуться назад и отдать честь коллеге, который все прошлые 10 лет развивал в клиенте его эмоциональность и контакт с телом. Который помогал раскрашивать и преодолевать изначальное: «Мне плохо, башка сейчас лопнет, помогите». Очень самонадеянно забирать все лавры себе. Вы действительно могли отлично поработать, но не стоит отменять, что вам постелили соломку.

Арон, как вы могли заметить, достаточно четко и несложно отвечал на вопросы по поводу своих чувств. Проблема была лишь в том, что его «части» быстро переключались между собой, и от уязвимости он мигом переходил к атаке. Но, как мы убедились, если немного разобраться с критиком (который проецировался на меня в том числе), то будет немного легче предъявлять свою уязвимую часть без перехода к последующей обороне (атаке).

– Ладно, я готов сказать вам спасибо. Вы всё же больше хороший терапевт, чем плохой терапевт.

– Вы могли бы заменить «хороший» и «плохой» на что-то другое. Объединить их?

– Подходящий. Годится?

– Годится… Я бы тоже хотел вас поблагодарить.

– Неожиданно. Вернете мне все мои деньги? – … – Ладно, это шутка. Просто шутка, не надо делать запись в блокнот себе!

– Арон, вы научили меня не бояться быть таким терапевтом, какой я есть. Признаться, вы были первым клиентом, кого я почти выгнал со встречи. Это было правда ужасно. Но еще хуже, мне кажется, было бы позволить вам поступать так, как заблагорассудится, не учитывать меня вообще в этом общем пространстве. После было еще пару моментов…

– Когда вы хотели меня «затащить в терапию»? – перебил он меня.

– В том числе этот. Да. Когда я пытался быть для вас кем-то. Например, отличным терапевтом. Но ваши слова, которые вы только что произнесли, укрепили меня в этой мысли. Мне следовало быть не «идеальным терапевтом», а подходящим. А вот подхожу я или нет – решать уже самому клиенту. Вы сочли, что да.

– Вы не врали!

– О чем вы?

– Я ходил до вас к терапевтам. Я не про маму. А просто про других психологов. Они часто врали о своих реакциях на меня или почему молчат, это было видно. И на самом деле мне не советовал вас врач. Я всегда говорю так. Когда люди слышат, что ты пришел по рекомендации, то они работают лучше.

– Вы хотели бы, чтобы я работал лучше, поэтому сказали так?

– Именно.

– И это первая ловушка, в которую я попал и которая мешала нам двигаться, – моя попытка быть супер-терапевтом для вас.

– Александр, но вы не врали. Когда вы попадались на что-то или молчали, то не маскировали это многозначительным встречным вопросом, а говорили прямо: «Я что-то запутался, давайте отмотаем немного назад». Или если вы велись на мои уловки, то признавали это. Это, надо сказать, меня бесило, что вы будто не справляетесь. С другой стороны, мне так проще было открыться вам. Я понимал, что вы не стали жертвовать моим доверием, лишь бы только сохранить вид, что у вас все по плану.

Терапия прошла успешно. Не по плану.

– Она привязывала меня за ноги к забору в жару, чтобы я мучилась от пекла. Мне было так страшно, я рыдала и умоляла ее отвязать. Непонятно, что страшнее – сидеть на горячем песке, прислонившись к раскаленному от солнца шиферу, или не знать, когда она отвяжет. К приезду родителей у меня были ожоги по всему телу. Чтобы стало хоть немного легче, я придумала тактику: разгребала руками песок, чтобы добраться до прохладной земли снизу, ложилась на спину и подгибала ноги. Тогда спине, шее и голове было прохладнее, а обгорали только ноги. Но если бабушка приходила и видела мои попытки спастись от наказания, она порола меня прям по ожогам.

Это была наша десятая встреча.

Алёне было двадцать семь лет. Ее лицо украшали веснушки, волосы были цвета молока, а глаза – ярко-зелеными. На ней было летящее, легкое платье, кажется, из органзы. В предыдущих историях я намеренно избегал описаний внешности, но здесь оно имеет особое значение. В процессе обучения психотерапевтов учат детально фиксировать внешний вид пациента в рамках оценки психического статуса. Нет, это не лукизм. Это необходимый диагностический инструмент: поза, мимика, качество ухода за собой и даже выбор одежды помогают врачу составить более ясную клиническую картину.

Однако назвать облик Алёны простым «дополнением к клинической картине» было бы особой формой грубости. Мне хочется передать его не столько через перечисление черт лица или оттенков глаз, а через то внутреннее ощущение, которое она вызывала. Я бы с абсолютной уверенностью доверил ей своих детей, зная, что рядом с ней они в полной безопасности. Все в ее манере речи, мягком взгляде и плавных жестах располагало к себе. Этот теплый, обволакивающий фасад парадоксальным образом контрастировал с тем хтоническим ужасом, который она только что описала – яркий пример того, как маскируются глубокие эмоциональные раны под стремлением быть мягкой, удобной и абсолютно безопасной для окружающих.

– В последнее время мы все чаще стали ссориться с парнем, – продолжила она. – Он сказал, что с учетом моей «истории» неудивительно, что у меня такая реакция на нормальные требования. Звучит, конечно, немного грубо, но я и правда порой чрезмерно беспокоюсь без повода.

– Алёна, вы стали считать себя беспокойным человеком до комментариев молодого человека или после?

– До, конечно, до.

– А тревога возникала по тем же поводам и в тех же ситуациях, о которых говорит ваш избранник?

– Не могу сказать. Иногда мне кажется, что не у меня есть тревога, а я есть у своей тревоги. И лишь иногда она выпускает меня подышать.

Трудно было бы подобрать более точную метафору для того, что в терапии принятия и ответственности (ACT) называют когнитивным слиянием. Это состояние, при котором человек настолько поглощен своими внутренними переживаниями, беспокойными мыслями, что теряет способность дистанцироваться от них, наблюдая. Тревога перестает быть просто временным эмоциональным откликом – она захватывает идентичность, превращаясь во всепоглощающую среду обитания.

– Что именно вас беспокоит в отношениях?

– Весной прошлого года у меня стали постоянно возникать проблемы по-женски, и врач непрозрачно намекнула, что мне стоит задуматься о верности моего «полового партнера». Я сменила врача, конечно же. Это было очень грубо с ее стороны. Но тем же вечером мне хотелось разделить возмущение от приема с Артёмом – это мой молодой человек. Я рассказала ему о комментариях гинеколога, а Тёма вдруг стал орать. Мы смотрели фильм, на столе стояли тарелки с разными снеками, он с силой ударил по ним ногой. Все потому, что я просто сменила врача, а не заявила ей в лицо, что она непрофессионал и у меня замечательный парень.

– А как вам было от такого комментария? Я про Артёма. Как вам его ожидание, что вы должны были отстаивать его перед врачом?

– Ну, понятное дело, это обидно, когда тебя называют изменщиком. Возможно, он подумал, что так я плавно пытаюсь подвести его к сдаче анализов.

В этом ответе ярко проявляется то, с чем психологи регулярно сталкиваются при работе: полная инвалидация собственных переживаний, когда тяжело соприкоснуться со своим испугом или возмущением в ответ на агрессивную вспышку партнера, Алёна мгновенно смещает локус внимания, занимая его позицию и рационализируя его гнев.

– Алёна, простите мое занудство, но вы не ответили: как было именно вам? – я постарался задать вопрос максимально дружелюбно, возвращая ее взгляд на себя.

– А, да, наверное, никак. Я просто думала, как бы его успокоить.

– Хм, интересно получается: вы чувствовали себя «никак», но при этом что-то побуждало вас стараться его успокоить.

– Ну-у, возможно, это был дискомфорт от того, что ему плохо.

Алена настолько привыкает подавлять собственные эмоции ради сохранения контакта, что это приводит к нечто похожему на алекситимию: человек искренне перестает распознавать свои чувства. Собственная боль словно анестезируется, уступая место тревожному сканированию состояния партнера и желанию срочно стабилизировать его эмоции.

– Попробуем вернуться к вашим отношениям с Артёмом?

– После того момента с врачом все пошло наперекосяк. Да, у нас и до этого бывали ссоры, но вполне решаемые, в целом он шел на контакт. А вот после того рассказа про гинеколога у меня почему-то появилась постоянная тревога и навязчивые мысли, что он может мне изменять. Мне самой ужасно стыдно, я стараюсь держать это в себе и никак не проявлять, чтобы не обидеть его. Получается не всегда. Порой спрошу что-то в духе: «Почему сегодня не приехал на обед?» А он опять злится и уходит.

– Чего бы вам хотелось добиться в этом вопросе?

– Не тревожиться. По возможности перестать ревновать. Или хотя бы научиться справляться с этой ревностью, не выливая ее на него.

– Я правильно понял, что вы бы хотели оставить свои чувства при себе и справиться в одиночку?

Запрос Алёны звучит как классическое патологическое требование к себе: «сделайте так, чтобы я стала еще более удобной». Она рассматривает свою тревогу не как важный и сигнальный механизм, требующий совместного обсуждения и прояснения внутри пары, а как личный дефект. Страх утраты толкает ее к знакомой стратегии: изолировать свои сложные переживания, справляться с ними в одиночку и стать безупречной, чтобы предотвратить отвержение.

– В целом, да. Думаю, это звучит точно.

– Алёна, боюсь форсировать события, но позвольте мне высказать одно предположение? Оно достаточно смелое, даже резкое. Если вы сегодня к нему не готовы, оставим это на потом.

– Нет, я хочу сейчас. Говорите. Я ведь за этим и пришла, чтобы вы прямо и не тая «вправили мне мозги».

– А вам не кажется проблемой само это стремление – «вправить себе мозги»?

Алёна удивленно подняла брови и слегка подалась назад:

– А что в нем такого?

– Может ли у вас быть проблема с ревностью? Вполне возможно. Всякое случается. Вот только решать ее вам придется вместе, сообща. Любая трудность одного из участников отношений неизбежно становится общим бременем. Ваше состояние – как и попытка справиться с ним в одиночку – так или иначе будет влиять на вашего молодого человека.

Поднимать брови выше было уже некуда, поэтому Алёна решила подняться целиком.

Разведя руками, она абсолютно искренне спросила:

– А что же мне тогда делать?

У меня есть пара профессиональных убеждений, я бы даже сказал, предубеждений.

Звучит примерно так: проблемы, связанные с отношениями, необходимо решать вдвоем. В противном случае путь, начатый в одиночку, нередко в одиночестве и заканчивается.

Дело в том, что пара или семья – это экосистема. Приставку «эко» в периоды кризисов, правда, можно смело отбросить: то, что мы в порыве чувств говорим самым близким, совсем не «эко». А вот корень «система» остается неизменным. Здесь вступают в силу законы кибернетики. Изначально они создавались вовсе не для психологии, но прекрасно подходят для описания того, что происходит между людьми.

Например, принцип эмерджентности выражает свойство сложной системы: «Чем больше система и чем больше различия в размерах между частью и целым, тем выше вероятность того, что свойства целого могут сильно отличаться от свойств частей». Таким образом, мы можем выявить особенности отдельного члена семьи, но это мало нам будет говорить о целой системе, в которую он включен. А ведь именно эта система чаще всего и поддерживает индивидуальный «невроз», делая симптомы одного партнера функциональным дополнением для другого.

Именно поэтому стандартной практикой при лечении панического расстройства в рамках когнитивно-поведенческой терапии является приглашение близких на общую психообразовательную сессию. Терапевту критически важно объяснить родственникам, что не следует трястись над человеком в момент приступа. Близким нужно лишь спокойно дождаться рядом, когда паника пойдет на спад, и по возможности не дать человеку убежать из помещения, избегая так называемого охранительного поведения.

Цикл панической атаки устроен до обидного просто. Он начинается с тревоги ожидания. Единожды испытав этот крайне пугающий сбой в работе нервной системы (точные причины которого до сих пор остаются предметом дискуссий нейрофизиологов), мы стремимся сделать все, чтобы это больше никогда не повторилось. Путем нехитрых вычислений мозг делает ряд предположений. Например, первая паническая атака настигла нас в метро. Мы делаем вывод: «Наверное, там было душно, а вот когда я выбежал на свежий воздух, стало легче». Это охранительное предположение, призванное нас спасти, в итоге нас же и закапывает.

С этого момента мы становимся бдительными «ловцами» малейшего намека на повторную панику, и именно этот сверхконтроль запускает новый приступ. Наш мозг ежесекундно получает миллионы сигналов от всех нервных окончаний тела, но осознаем мы лишь те, на которые направлен луч нашего внимания. Например, если я прямо сейчас попрошу вас сосредоточиться на вашем дыхании, вы отчетливо почувствуете, как легкие наполняются воздухом и грудная клетка расширяется, хотя еще секунду назад эти телесные процессы полностью игнорировались сознанием и происходили на автопилоте. Если от этой мысли вам стало тревожно и в голове промелькнуло: «Теперь придется постоянно контролировать дыхание, чтобы не задохнуться», спешу вас успокоить. Дыхательный центр в продолговатом мозге эволюция конструировала миллионы лет – он прекрасно справится без вашего сознательного вмешательства.

Механизм, при котором мы выхватываем из телесного фона определенные ощущения и субъективно увеличиваем их интенсивность за счет направленного фокуса, называется соматосенсорной амплификацией. Проще говоря, ваш мозг буквально выкручивает громкость ощущений на максимум там, куда вы направили свой прожектор внимания.

Вы уже догадались, что происходит с человеком, который всеми силами пытается избежать паники и напряженно прислушивается к ритму сердца или легкому першению в горле? Верно, он неизбежно фиксирует новые, непривычные ощущения – ведь мы не каждый день мониторим пульсацию в шее или движение кадыка. Мозг интерпретирует эти нормальные телесные шумы как сигнал смертельной опасности и немедленно активирует реакцию «бей или беги». В дело вступает симпатический отдел нервной системы, происходит выброс адреналина, что, как вы понимаете, еще больше разгоняет сердцебиение. Возникает порочный круг: тахикардия пугает человека сильнее, страх провоцирует новый выброс адреналина, сердце бьется еще чаще. Так закручивается спираль паники, и – вуаля! – вы в состоянии абсолютного, парализующего ужаса. Это невыносимо неприятно, но абсолютно безопасно.

Как я уже сказал, корень проблемы кроется в самом сопротивлении: вы пытаетесь всеми силами избежать паники, тогда как путь к исцелению лежит через готовность столкнуться с ней, не пытаясь ее предотвратить. Это называется экспозицией.

Но именно здесь семья нередко мешает обратить процесс вспять. Ваш муж или отец из самых лучших побуждений могут первыми бросаться вызывать скорую, суетиться с тонометром или обмахивать вас полотенцем. Чудно, что у вас есть такие любящие и заботливые близкие, но парадокс в том, что в момент приступа требуется прямо противоположное: не подкреплять вашу веру в «странные ощущения в теле» и веру в угрозу для жизни. Истинная поддержка должна транслировать уверенность: «Это всего лишь адреналин. Это безопасно и обязательно закончится». Поддерживать человека в панике, а не панику в человеке.

Я понимаю, как невероятно сложно отказать в вызове врачей человеку в приступе панички. Мне и самому стоило огромных усилий не вызвать скорую собственной сестре, которая уверяла, что с минуты на минуту отдаст богу душу. Но спустя непродолжительное время пик приступа миновал, как и ее угрозы вычеркнуть меня из завещания за бездействие.

Разумеется, чтобы позволить себе просто стоять рядом и спокойно наблюдать, требуется важнейшее условие: предварительное тщательное обследование у кардиолога или невролога и официальное медицинское заключение. Не стоит заниматься самодиагностикой, вешать на близких ярлык «паническое расстройство» и просто «ждать, пока пройдет». Без исключения органической патологии всегда есть риск пропустить реальный инфаркт.

Но порой пара поддерживает неврозы друг друга в куда более сложном варианте, хотя и по той же самой схеме – взаимно подкрепляя дезадаптивные убеждения и когнитивные искажения.

В таком случае пытаться «чинить» отдельную структурную единицу бесполезно: воздействовать необходимо на саму систему и паттерны ее функционирования. Но здесь мы неизбежно сталкиваемся со второй проблемой: любая семейная система, согласно закону гомеостаза, отчаянно стремится вернуться в свое привычное, пусть и патологическое, состояние.

Как-то раз мы с другом шли по ночному парку родного города и наткнулись на громко скандалящую пару метрах в пятидесяти от нас. В какой-то момент градус перепалки накалился: парень начал агрессивно трепать девушку, хватать ее за руки, плечи и одежду. Мы рванули к ним. Друг перехватил и отодвинул мужчину, а я встал перед девушкой, отгораживая ее от него. И тут произошло неожиданное: девушка с кулаками кинулась сначала на меня, а затем на моего друга, истошно крича, что мы лезем не в свое дело и как нам не стыдно нападать вдвоем на одного. При этом никто никого не бил – мой друг лишь отстранил парня и попросил успокоиться. Это грубый, но крайне наглядный пример того, как система сопротивляется вмешательству извне и стремится к привычному гомеостазу. Справедливости ради стоит сделать ремарку: ситуация могла быть гораздо сложнее, чем казалась со стороны. Вполне вероятно, что девушка бросилась защищать абьюзера не от большой любви, а из страха, понимая, что если она этого не сделает, то дома ей достанется вдвойне. В тот момент ею мог страх, а не забота о кавалере.

Здесь важно сделать еще одно критически важное отступление. Времена нынче кровожадные, коллеги бывают суровы, того и гляди обвинят в виктимблейминге. Из моего описания у читателя может закрасться закономерный вопрос: «Получается, жертвы абьюза сами являются частью системы и добровольно поддерживают механизм, который их же и уничтожает?» Наглядный ответ на этот вопрос вы получите, когда узнаете историю Алёны до конца.

В психотерапии крайне важно проводить жесткую границу между «участием» и «ответственностью». Абьюзивные отношения работают по механизмам деструктивного культа, секты. В секту не «попадают» – это очень дурацкое и некорректное описание ситуации. В секте себя внезапно обнаруживают. Никто не просыпается с мыслью: «Хм, какие классные фанатики, дай-ка я позволю себя поработить, лишить воли и шантажировать». Нет, люди просто ищут точку опоры в момент острой уязвимости. Они находят ее, но цена за этот временный эмоциональный костыль оказывается фатально высокой. К слову, в этом и заключается фундаментальная разница между сектой и психотерапией (хотя некомпетентную терапию порой слишком легко с ней спутать): деструктивный культ делает все, чтобы вы опирались исключительно на него, тогда как грамотная психотерапия шаг за шагом возвращает вам способность опираться на самого себя.

В абьюзивные отношения мы тоже входим с открытым сердцем, мечтая о близости и представляя счастливое будущее. И поначалу нам действительно дают именно это, устраивая блестящую «предвыборную кампанию» с элементом лавбомбинга (love bombing). А потом начинается ад. Но в этот ад мы не шли намеренно – мы, как и в случае с сектой, просто однажды себя там обнаружили.

Это похоже на старый анекдот про умершего политика, который попадает к вратам рая. Апостол Петр говорит ему: «Ты проведешь день в раю и день в аду, а потом сам выберешь». В раю всё предсказуемо: облака, арфы, праведники, тоска смертная. В аду – зеленые поля, элитный гольф-клуб, старые друзья с икрой и омарами, а Сатана – душа компании. Политик в восторге кричит: «Ад однозначно лучше!» Он спускается обратно, а там – выжженная пустыня с мусором, и его друзья в лохмотьях собирают камни. «Что за подстава?!» – возмущается политик. Сатана лишь разводит руками и улыбается: «Дружище, вчера у нас была предвыборная кампания».

Если вдруг вам не довелось побывать в этом квесте под названием «отношения, после которых вы будете собирать себя по кускам», то вот вам наглядная иллюстрация того, как это работает изнутри:

Допустим, вам говорят, что вас окружают инопланетяне, и вся ваша жизнь – это их исследовательский проект. Что с вами будет и как вы поступите?

1. Сначала вы просто не поверите. Даже если вам предъявят железобетонные доказательства разрушительности происходящего, вы сочтете их конспирологией, а говорящего запишете в сумасшедшие или завистники. Это базовая защита психики от информации, которая угрожает разрушить привычную картину мира.

2. Затем вы засомневаетесь в себе. Если таких «просветителей» со стороны станет больше, вы начнете думать, что с вами что-то не так, и решите, что ваше восприятие реальности в корне искажено. Именно здесь расцветает газлайтинг. Вы оборачиваете это знание против себя, а не в свою пользу. Ужасная фраза «Я сама виновата, что так случилось» начинает звучать пугающе правдиво.

3. Наконец, вы застрянете. В голове начнут пульсировать десятки вопросов: «Я одна такая? Кто меня поймет? Можно ли вообще из этого выбраться? Как я до этого докатилась?» Это чувство экзистенциального одиночества придавит вас бетонной плитой. Четких ответов нет, ресурсов для побега – тоже, поэтому единственной спасительной мыслью становится: «Пока что я как-то в этом аду выживаю, может, и дальше смогу».

Если этот мысленный эксперимент показался вам надуманным, попробуйте представить детали ярче, вообразить свои действия, где этот инопланетный абсурд с каждым днем становится не вымыслом, а вашей объективной реальностью.

Это отличное упражнение на развитие эмпатии. Оно здорово отрезвляет и помогает навсегда избавиться от желания высокомерно бросать людям: «Тебе просто надо выйти из позиции жертвы».

– Алёна, почему-то вам становится тревожно от самих ваших чувств. Вместо того чтобы пойти на прямой разговор, – например, сказать: «Милый, я ревную тебя так сильно, что ночью моя рука уже тянулась к подушке. Помоги уберечь себя от кончины, а меня – от Колымы», а дальше просто обсудить то, что вас беспокоит, и в случае необходимости открыто посмотреть соцсети друг друга, вы оборачиваетесь упреком против себя.

– Что, лазить в его телефоне? – перебила она.

– Я не предлагаю вам там лазить. Я предлагаю обсудить это вместе, если у вас есть беспокойство.

Я искренне не вижу ничего ужасного в том, чтобы спокойно попросить партнера показать телефон, если у вас возникли обоснованные сомнения. Разумеется, если вы делаете это регулярно, тайком и с трясущимися руками – это тревожный симптом, с которым стоит разбираться. Но если вы случайно увидели странное сообщение или краем глаза зацепили неоднозначный чат – в чем проблема открыто это обсудить и попросить ясности?

Все возвышенные доводы о нарушении личных границ и праве на абсолютную приватность в конечном итоге упираются в суровую медицинскую статистику. Основной путь распространения огромного количества инфекций, передающихся половым путем, – это гетеросексуальные женатые пары. Просто потому, что в стабильных отношениях люди перестают предохраняться и не сдают анализы каждые полгода. Если у вас есть серьезные основания полагать, что вам изменяют, вполне резонно принять соответствующие меры ради собственной безопасности.

Лезть в чужой телефон тайком, под покровом ночи – занятие, безусловно, тревожное и разрушительное. Но прямо и открыто попросить партнера развеять ваши сомнения точно не является крамолой.

Пока Алёна переживала удивление от моей интерпретации ее состояния, мне следовало бы удивиться собственной спешке. На первой же встрече, проскочив важнейший этап диагностики и концептуализации, я с места в карьер рванул в терапию. Форсирование событий довольно долго оставалось моей профессиональной проблемой. Мне казалось, что эффективная терапия – это та, которая дает максимум результата в минимальный срок. А что для этого нужно? Правильно, мигом указать клиенту на все его когнитивные искажения и несостыковки.

На первый взгляд такое отношение к процессу кажется в высшей степени прагматичным. Если выйти с этим подходом в социальные сети под лозунгом «Не буду годами тянуть из вас деньги, решим всё за пару сессий», можно очень быстро стать богатым. Кажется, именно по этой модели и работают многие современные «односессионные гуру». Однако при ближайшем рассмотрении за этим фасадом эффективности скрывается тотальное неуважение к клиенту: позиция всезнайки, который с высоты своей экспертности спускает директиву «вот такая у вас проблема».

Формулирование клинических гипотез – важнейшая часть терапии, но еще важнее – их совместное обсуждение. К тому же, как мы уже говорили в первой истории, на самом деле клиенты редко жаждут мгновенных и безжалостных откровений о себе. Психике нужно время, чтобы подготовиться к встрече с болезненной правдой.

В тот момент я еще не знал, как именно устроена психологическая оборона Алёны и что произойдет, если мое резкое предположение окажется слишком точным попаданием в цель. Что ж, теперь узнал. Сразу после этой первой встречи.

– Мне еще надо решить похожий вопрос на работе. Я иногда злюсь, если коллега лезет в мои дела с советами, – внезапно сменила тему она.

Сработал механизм отстранения. В схема-терапии это называется режимом «Отстраненного защитника». Ситуация, в которой клиентка вынуждена сфокусировать внимание на своих подлинных переживаниях и признать их значимость, чревата эмоциональным дисбалансом. Это прямое столкновение с теми уязвимыми частями себя, которые болят настолько невыносимо, что психике гораздо проще анестезировать боль, сделав вид, будто ничего и не было.

– Алёна, я сделаю себе пометку, чтобы мы обязательно вернулись к теме работы, но предлагаю сначала подвести итог вашему первому запросу – об отношениях.

– Какому запросу?

– Мы обсуждали ваше беспокойство в паре. А затем я высказал предположение, что ваша тревога сама по себе – не симптом болезни, а нормальная реакция. И что, возможно, нам следует поработать над тем, как открыто поговорить с вашим молодым человеком об этих беспокойствах.

– Так. Да. И что такого?

– Что вы думаете об этом предложении? Кажется, оно идет немного вразрез с вашим изначальным планом на нашу работу?

В этот момент во мне начала просыпаться собственная тревога. Алёна смотрела прямо на меня, но взгляд ее был направлен словно сквозь, в пустоту, и она молчала. Долго молчала. Обычно такие затяжные паузы в терапии тяжелы для клиентов, но эта тишина почему-то пугала меня самого.

– Алёна, возможно, я слишком витиевато высказал свое предложение, – попытался я прервать молчание и заодно сбросить собственное волнение. – Стоит ли мне переформулировать?

– Знаете, мне что-то плохо. Я еще думала, может, отменить встречу, а сейчас прямо дурно стало. Возможно, это всё цикл, у меня в последнее время очень болезненные менструации. Можем ли мы закончить этот прием и увидеться на следующей неделе?

«Какой болван», – подумалось мне.

– Да, конечно. Может, вы кому-нибудь позвоните, чтобы вас забрали?

– Нет-нет, все в порядке. В это же время, да?

– Да, я запишу вас…

Не успел я договорить, как Алёна уже буквально выскользнула за дверь.

Спустя неделю в назначенное время кабинет пустовал. На сообщение с напоминанием Алёна так и не ответила. Защитная система захлопнулась, предпочтя спасительную изоляцию и возвращение к привычному, пусть и разрушительному, гомеостазу.

Я сел просматривать свои заметки по этой встрече и со всей ясностью осознал свою ошибку. Исправлять ее, конечно же, было поздно, но стоило сделать глубокую зарубку на будущее: никогда не вскрывать проблему, если у пациента еще нет ресурсов для перевязки.

Прошло примерно полгода. Мне поступило сообщение с неизвестного номера. Суть его сводилась к следующему: человек я дрянной, чужие отношения разрушил, и теперь мне следует ходить, оглядываясь, и бояться.

«Я и так хожу и боюсь. Каждый раз, когда выхожу из дома, мне страшно представить, сколько я сегодня оставлю в продуктовом», – подумалось мне. При регулярной практике у специалиста со временем притупляется чувствительность к разного рода эмоциональным всплескам в мессенджерах. Бывает, пишут потенциальные новые клиенты, которым ты не успел ответить в ту же секунду, и они торопятся не только отменить так и не назначенную встречу, но и подробно сообщить, какой ты бессовестный, бесчувственный сухарь, раз не откликнулся на зов о помощи мгновенно. Бывало, писали тревожные родители совершеннолетних сепарированных детей с требованием отчитаться о ходе терапии. Во всех этих случаях моя реакция неизменно упирается в глухую стену: профессиональная этика строжайше запрещает даже подтверждать сам факт того, что тот или иной человек посещает мои консультации. Правило конфиденциальности абсолютно и не имеет исключений.

В том самом сообщении с угрозами отправитель успел представиться – сразу же после обещаний расправы. Это был Артём, молодой человек моей исчезнувшей клиентки. Поскольку отвечать на этот выпад мне было совершенно нечего, я принял единственно верное решение: проигнорировать. Что еще оставалось – нанимать личную охрану?

Но к вечеру того же дня раздался звонок. Звонила подруга Алёны. Она сообщила, что Алёна сейчас в приемнике скорой помощи – ее жестоко избил Артём после того, как она попыталась от него уйти. Пока они ехали в скорой до больницы, Алёна попросила подругу перевести деньги за тот пропущенный полгода назад сеанс, а заодно записать ее на новый прием.

– Юлия, мне бесконечно жаль, что вы вынуждены видеть близкого человека в таком тяжелом состоянии, и просто ужасно, что все это в принципе произошло. Дело обстоит так, что я не могу подтвердить вам или опровергнуть, ходила ли ко мне ваша подруга. А соответственно не могу ее и записать.

– Давайте я хотя бы деньги вам переведу, а там уже она сама вам позже напишет.

– Погодите-погодите, не надо ничего переводить. Скажите, пожалуйста, вашей подруге: сейчас важнее всего получить медицинскую помощь. И когда она сама будет готова, то сможет связаться со мной, и я запишу ее.

– Хорошо, я поняла, – короткие гудки прозвучали раньше, чем я успел попрощаться.

Произошедшее оставалось для меня загадкой. Вернее, сама ситуация была яснее некуда – ужасный виток спирали насилия, – но почему именно сейчас, по пути в больницу, Алёна решила оплатить пропущенную встречу и записаться на новую? А главное, к чему было делать это через подругу? Кажется, в этот момент психолог – это совсем не та скорая помощь, которая ей требовалась. И кто знает, может, этот обезумевший Отелло теперь действительно где-то меня поджидает и стоит быть осторожнее?

Я позвонил другу-коллеге, который поддержал меня лучше всех прочих супервизоров:

– Саш, надо драться. Представь, какая получится история: «Психолог избил абьюзера своей клиентки». Просто песня! Я бы пошел к тебе на прием после такого заголовка.

– Или наоборот: абьюзер клиентки убил ее психолога.

– Ну, если он тебя убьет, ты уже не сможешь об этом пожалеть.

– Я тебя понял. Надеюсь, со своими клиентами ты не проводишь такие «терапевтические интервенции».

– Нет, ты что! Они мне платят, а ты так, нахлебник.

Ситуация была, мягко говоря, тревожной, но настоящий страх у меня вызывала только одна мысль: что там с Алёной? Оставалось лишь ждать и надеяться, что меня убьют позже, чем она выйдет на связь.

И вот, после звонка подруги, странных угроз из ниоткуда и моих периодических мыслей «интересно, как там Алёна», от нее наконец пришло сообщение.

Текст был сухим и предельно конкретным: «Я могу в такую-то дату. Если вы тоже можете, дайте знать, я вышлю оплату и приду».

Обещание было сдержано: оплата пришла в ту же минуту, и в назначенное время Алёна сидела у меня в кабинете.

Внешне все было почти так же, как и полгода назад, за одним пугающим исключением: полностью исчезла жестикуляция Алены. С нашей первой встречи мне особенно запомнилось, как живо моя подопечная рисовала руками образы в воздухе. Например, рассказывая: «он сказал так», она обязательно указывала кистью ритм фразы, словно выписывая цитату в воздухе.

Но сегодня ее руки были намертво прижаты к бедрам; они даже не лежали на подлокотниках кресла. Периодически я слышал глухой звук: она ритмично скребла ногтем по обивке. Алёна почти ничего не говорила, лишь обронила: «Вы ведь и так все знаете. Юля вам тогда по телефону описала ситуацию».

У меня возникло гнетущее ощущение, будто я наставил на нее пистолет и скомандовал: «Только попробуй дернуться, рассказывай все детали». Очевидно, за последние пару месяцев Алёна пережила настоящий ад. И если даже до меня, постороннего человека, долетели брызги ярости ее благоверного в виде одного сообщения, страшно представить, какая лавина словесного и физического насилия обрушивалась на нее саму.

Разговор не клеился. Общее напряжение в кабинете становилось осязаемым. В памяти всплыли наставления моего супервизора: «Александр, не перескакивайте к следующему вопросу, пока не получили ответ на предыдущий. Это не помогает клиенту раскрыться, а только усиливает давление. Человек может решить, что он просто „не справляется“ с вашей психотерапией, и сбежит еще до того, как вы начнете работу».

Я старался выдерживать паузы, давая ей время и пространство собраться с мыслями, но тишина давила на нее еще сильнее. Это было безошибочно слышно по нарастающему скрежету ногтей по ткани кресла.

– Алёна, я вижу, как непросто вам сейчас даются эти разговоры. Позвольте, мы их пока оставим. Все вопросы касательно минувших событий мы отложим на потом. Давайте поговорим немного о другом. Вернее, сделаем.

– Что сделаем? – она слегка вздрогнула.

– Я заметил, что вы периодически поддеваете ногтем ткань кресла, – было видно, как она мгновенно напряглась, ожидая критики. – Я не стану спрашивать, в какие именно моменты это происходит и какие чувства за этим стоят. Я задам другой, странный вопрос. Если бы вы могли физически усилить это действие – вот это самое желание, которое сейчас возникает в руках, – дать ему мощь и позволить раскрыться. Как бы оно выглядело?

Было заметно, что мой вопрос показался ей крайне странным, но при этом пробудил искреннее любопытство. Алёна медленно посмотрела на свои руки, сжала и разжала кулаки, перебрала пальцами и тихо произнесла:

– Я бы хотела вцепиться в подлокотники и изо всех сил оттолкнуться от них.

– Оттолкнуться. Продолжайте. Что потом?

– Выйти отсюда.

– Давайте так и сделаем.

– Что сделаем? – она растерянно моргала.

– Вцепимся руками в кресло. Встанем и выйдем отсюда. Из кабинета. Но прежде я хочу предупредить вас кое о чем. Если за его пределами мы случайно встретим кого-то из моих знакомых, я не смогу представить вас как «Алёна, моя клиентка». Мне придется проигнорировать правила светского этикета, так как любое представление будет нарушением конфиденциальности. Мне важно сказать это сейчас, чтобы потом мои действия не выглядели грубостью или пренебрежением.

– Ладно, я поняла.

– А сейчас – вцепитесь в кресло и сделайте задуманное.

Алёна крепко схватилась за сиденье и резко встала. Я предложил не останавливаться и идти дальше. Мы вышли из кабинета, и уже в прихожей я обратил внимание на одну пугающую деталь. На нашей первой встрече Алёна совершенно спокойно позволила мне помочь ей снять пальто и повесить его на плечики. Сегодня же, когда мы собирались выходить, она инстинктивно пятилась. Когда мои руки с ее курткой приблизились, ее тело рефлекторно отклонилось назад, плечи сжались. Она выглядела так, словно в моих руках была не верхняя одежда, а раскаленный металл, и ей нужно было вести себя предельно осторожно, чтобы не обжечься.

Мы вышли из здания и направились в сторону улицы.

– Я бы хотела прогуляться. Мы можем просто пройтись?

– Вам будет комфортнее, если эта прогулка пройдет в тишине, или я могу задавать вопросы?

– Будет лучше пройтись в тишине. Просто идите рядом. И когда наше время будет подходить к концу, пожалуйста, скажите мне об этом за пару минут до границы сессии.

– Договорились.

Оказалось, гулять с клиентом по парку намного сложнее, чем вести прицельный расспрос в кабинете. Все дело в тотальной неопределенности. Да, мы оговорили «сеттинг» нашего променада, но для меня оставалась совершенно неясной его перспектива. Очевидно было лишь одно: говорить она сейчас не может. Пытать ее вопросами о мыслях и чувствах было не просто бесполезно, но и травматично. В подобных тупиках психотерапия рекомендует заходить через телесность. Однако спрашивать об ощущениях напрямую означало бы устроить новый допрос с пристрастием: «Скажите, а как это чувство сейчас отзывается у вас в теле? Я вижу, вы трогаете себя за шею». Любая подобная интервенция воспринималась бы Алёной как грубое вторжение туда, куда она не была готова пускать гостей. Какая-то часть ее психики после пережитого ужаса была настолько напугана, что выставила глухую охрану перед дверью.

Как вы уже знаете это состояние называется – режим «Отстраненного защитника». Это мощный механизм, при котором человек максимально дистанцируется от собственных чувств и переживаний, потому что прямо сейчас эти эмоции слишком интенсивны и недоступны для безопасной обработки.

Проблема заключалась в том, что любая моя попытка обойти этого защитника или проломить оборону неминуемо встретила бы еще больший отпор.

«Я был готов сдаться и признать, что сделал что-то неверно», – сетовал я на супервизии.

– Александр, вы когда к врачу приходите, вы ведь не срываете с себя одежду прямо у двери, чтобы голышом бежать к кушетке? – осадила меня супервизор.

– Смотря насколько страшны догадки о заболевании, но в целом нет.

– Ну так а чего вы ждете? Что клиент вот так сразу возьмет и всё вам выложит? Это было бы слишком просто. Дайте человеку время привыкнуть к вам. Присмотреться. Может, он вообще не захочет вам ничего доверять. У нее есть на это полное право. Тот факт, что клиент пришел к вам в терапию, не означает, что вы с ним скрепили кровью клятву обязательно дойти до конца. Имейте терпение.

Я его имел, это терпение. Понимайте эту грамматическую конструкцию как пожелаете, насколько позволит вам бессовестность и полет фантазии.

Так прошли четыре встречи. Последние две мы начинали сразу в парке. За эти четыре часа, разбросанные по месяцу, мне довелось пережить широчайший спектр эмоций. Был жгучий стыд из-за того, что я беру полноценную оплату за обычную прогулку. Какой-то недоэскорт, перепсихолог. Я жестоко ругал себя за то, что в отчаянной попытке помочь клиентке, возможно, заигрался и вышел за рамки необходимого. Но сложнее всего было выдерживать глухую неизвестность: чем и когда закончатся эти парковые психо-прогулки?

На пятую встречу Алёна неожиданно предложила присесть на скамейку. «Я давно ее присмотрела. Она очень уютно расположена», – сообщила она.

– После той первой встречи я чувствовала себя ужасно странно. Как будто вы хотели мне сказать, что я круглая дура и даже не смогла разобраться в собственной проблеме, с которой к вам пришла. Но спустя какое-то время стали происходить странные вещи.

Артём стал постоянно запираться в ванной и сидеть там часами. Раньше он никогда не купался так подолгу. Меня это начало тревожить. Естественно, я думала, что он с кем-то переписывается. Иногда я не выдерживала напряжения и пыталась максимально осторожно спросить, чем же он там занят. На что Тёма буквально взрывался. Он кричал, что я не способна дать ему ни миллиметра личного пространства, что ему уже приходится прятаться от меня под замком, но я и там его настигла.

Мне стало стыдно. Но где-то внутри звучал голос. Вы не подумайте, это метафора – у меня нет галлюцинаций. И вот этот внутренний голос говорил: «Алёна, ну и что?». А потом другой голос: «Зачем он грубит? Он же мог просто сказать что-то вроде: „Я просто хочу спокойно полежать в воде, не переживай“?». Этот конфликт заставлял меня чувствовать себя неадекватной при любом раскладе. Если я требую объяснений за эти часовые засады в ванной – я истеричная и ревнивая дура. Если я замалчиваю свою тревогу, этот голос начинает атаковать меня, заявляя, что я снова дура, но теперь уже потому, что терплю и молчу.

– Мне невыносимо хотелось плакать, – продолжила Алёна. – Но так, чтобы Тёма не видел. Ему было тяжело переносить женские слезы. Он рассказывал, что его мама постоянно плакала – он помнит ее только такой. И он говорил, что категорически не хочет, чтобы теперь уже в его собственной семье поселилась эта вечная скорбь.

Она замолчала, глядя перед собой, и затем тихо добавила:

– Давайте пройдемся. Мне хочется пройтись.

На этом рассказ оборвался. Это было вдвойне странно: все интонации и логика повествования явно указывали на то, что за этой завязкой последует развитие сюжета. Я был уверен, что за предложением «пройтись» Алёна продолжит свою мысль. Но дальше мы шли в полной тишине. Зачем я дал обещание не задавать вопросов?

Следующие четыре встречи прошли в таком же безмолвии. Я уже начал всерьез задумываться: а не привиделся ли мне вообще тот рассказ на скамейке? Может, мой мозг, которому стало невыносимо блуждать в тишине прогулки, начал сам подбрасывать мне образы? Может, это был просто сон контрпереноса?

– У вас очень красивые браслеты. Откуда они? – внезапно нарушила тишину Алёна на десятой, кажется, встрече.

– Оба из одного и того же места, из монастыря на Кипре, но попали ко мне разными путями. Один привезла сестра, второй я купил там сам.

– Вы верующий?

– Не могу ответить.

– Моя бабушка была очень верующей женщиной. Меня отвозили к ней на все лето. Она была мачехой моей мамы. Маму удочерили. Ну, как удочерили… Моя бабушка была близкой подругой биологической матери моей мамы. И когда та умерла, бабушка просто забрала ее к себе и воспитывала. Меня бабушка тоже воспитывала.

– Какой вы ее помните? – сорвался я на вопрос.

– Никакой.

– Что вы имеете в виду?

– Вы смотрели фильм Ларса фон Триера «Дом, который построил Джек»? Помните глаза Джека в той сцене, когда он пригласил девушку с ее детьми на пикник? Вот такой она и была. Абсолютно пустой.

Она заранее говорила маме, что у нее дома есть для меня все необходимые вещи, чтобы мама не везла лишнего багажа. Но как только меня оставляли с ней наедине, она отбирала всю мою одежду, выдавая взамен лишь огромные шорты, которые на самом деле были ее старыми штанами, затянутыми на поясе шнурком, и растянутую майку. Да и майка не всегда была майкой – иногда это были какие-то лохмотья. Она заставляла меня чистить загоны у свиней, а если я хоть на минуту запаздывала со сроком сдачи этого фронта работ, то следовало наказание.

Она привязывала меня за ноги к забору в жару, чтобы я мучилась от пекла. Мне было так страшно, я рыдала и умоляла ее отвязать. Непонятно, что страшнее – сидеть на горячем песке, прислонившись к раскаленному от солнца шиферу, или не знать, когда она отвяжет. К приезду родителей у меня были ожоги по всему телу. Чтобы стало хоть немного легче, я придумала тактику: разгребала руками песок, чтобы добраться до прохладной земли снизу, ложилась на спину и подгибала ноги. Тогда спине, шее и голове было прохладнее, а обгорали только ноги. Но если бабушка приходила и видела мои попытки спастись от наказания, она порола меня именно по ожогам.

Дальше снова молчание. И новые детали.

– Если у меня были плохо причесаны волосы… А она ведь не давала мне ни расчески, ни гребня. Не давала их даже нормально помыть, но при этом жестко требовала, чтобы они были в идеальном порядке. Если вдруг что-то в моей прическе ей не нравилось, она сажала меня на пол между своих ног, пока сама сидела на диване. Ногами и бедрами она намертво зажимала мои руки, чтобы я не могла двигаться, и методично выдергивала мне волосы. Не все. Некоторые она просто натягивала пучками до предела и отпускала. А некоторые тянула так сильно, что они вырывались с корнем. Если же волос не вырывался с луковицей, а просто обламывался, она заставляла меня саму вырвать следующий.

«Ублюдина. Ублюдский ребенок», – она всегда проговаривала это вслух. Но не со злостью. Абсолютно ровным голосом. Как диктует текст учитель во время диктанта в школе.

Знаете, когда сильно дергают за волосы, кажется, что, как и после резкого удара, спустя какое-то время должно наступить спасительное онемение и боль утихнет. Но нет. Ощущение было такое, будто кожа головы воспалялась, и каждый вырванный волосок отдавал болью еще более жгучей, чем предыдущий.

«Ублюдина, мерзкая ублюдина», – монотонно приговаривала она и щипала меня, как гуся перед готовкой.

Алёна рассказывала об этом спокойно. В ее глазах не было ни единой слезы. Она словно монотонно зачитывала короткую сводку в криминальном канале о каком-то незначительном происшествии в далеком провинциальном городке. Она не смотрела на меня. Да я и не уверен, что она вообще видела то, что было перед ней. Ее взгляд был широко распахнут, но оставался абсолютно стеклянным и расфокусированным.

Спустя пару лет мне довелось слышать еще несколько историй, как моих клиентов наказывали жарой: кого-то заставляли окучивать грядки именно в пекло, кого-то – мыть песком посуду на жаре. Моя работа открыла мне глаза, насколько много садизма и издевательств творят с детьми их же семья.

Как уже сказал, я обещал не задавать вопросов и просто идти рядом. Но желание прервать этот поток, спросить, высказать глубочайшее сочувствие было кратно сильнее, чем воля к молчаливой прогулке под такой леденящий аккомпанемент. Невыносимо хотелось нарушить границы и «броситься терапевтировать». Это было мучительное чувство терапевтического бессилия на фоне по-настоящему ужасающего рассказа.

Вся дальнейшая работа с Алёной была соткана из подобных острых противоречий. И еще одной любопытной детали, различать которую я научился гораздо позже, – уже после того, как наша с ней терапия завершилась. Я называю это феноменом «контактной немоты».

Она была не всегда на наших встречах, но иногда ощущалось, будто мы снова на первой встрече и сейчас пятая минута знакомства. В каком-то смысле это тоже эффект работы «отстраненного защитника».

Сложно описать академическим языком, но я попробую объяснить на бытовом примере. Если вас попросить рассказать о ком-то из вашего постоянного окружения, вы без труда сможете описать свое субъективное впечатление об этом человеке – как именно он вами переживается, как ощущается плотность его присутствия в вашем личном поле. Но существуют люди, которые не ощущаются никак. Вы можете годами поддерживать с ними коммуникацию, досконально знать факты их биографии, но при этом между вами нет совершенно никакого живого, эмоционального контакта. Встречи с такими людьми, как правило, случайны и не намеренны – вы можете долго вращаться в одних компаниях, но никогда не подпишетесь друг на друга в соцсетях и уж тем более не заведете глубокой личной переписки или диалога.

Когда подобный эмоциональный вакуум складывается в сфере приятельства, он переживается достаточно легко. Нет контакта, нет общего – бывает. Всякое случается.

Но вот с клиентами так не пойдет. Не выйдет сидеть с лицом тотема с острова Пасхи и успешно «терапевтировать». Сочувствие будет выдаваться по расписанию и звучать пластмассово, а слушать вы будете только ради того, чтобы придумать следующий вопрос, а не для того, чтобы подлинно понять, о чем вам говорят. В общем, хорошей терапии не получится. Это именно та причина, по которой значительное количество коллег отказывается работать с расстройствами личности. Повторюсь, такой момент наступает в любой терапии, но совсем иное, если это ощущение сопровождает каждую сессию и не сдвигается. По этой же причине я не беру в работу определенные типы клиентов. Не потому, что они «плохие» или я профессионально не справляюсь, а просто потому, что сессии потребуют кратно больше обоюдных вложений при том же результате, которого они могли бы достичь с другим специалистом гораздо меньшими усилиями.

К сожалению, в психотерапевтическом сообществе крайне слабо развита культура передачи клиента.

Тут будет мой бубнеж для коллег, если хотите узнать дальше историю Алёны, перелистните на страницу 192.

Я не могу вспомнить ни одной университетской пары, семинара или интервизии, где бы прицельно отрабатывался именно этот навык. Даже в популярном психологическом поле можно найти массу постов о том, как клиенту выбрать «своего» психолога, но нет практически ни одного о том, как специалисту грамотно выбрать клиента – и как экологично отказаться от работы.

Существуют базовые этические представления: отсутствие двойных отношений и пересечений. Есть и еще один формально важный пункт – наличие опыта работы с конкретным запросом. Я, например, не работаю с химическими зависимостями. По моему глубокому убеждению с аддикциями в первую очередь необходимо работать в формате групповой терапии. Социальная ситуация развития в данном случае как нигде больше детерминирует динамику клиента. Терапевтическая группа, выступая как микрокосм, часто поддерживает в человеке сохранную здоровую часть личности и дает мощнейшую социальную опору, которой ему так не хватало. Некоторые коллеги отказываются от работы с теми или иными категориями клиентов ввилу личной истории. Помню, как-то коллега поделился, что злится на клиентов с ОКР. Да, испытывать разные чувства к клиенту, в том числе злиться на него, абсолютно нормально (если психолог злится, это не значит, что вы плохой клиент или что на вас сейчас сорвутся – это просто его эмоциональная реакция). Но мне кажется в корне неверным и контрпродуктивным начинать терапию, если ты злишься на клиента с первой же минуты. Если вы с порога попадаете в какой-то водоворот тяжелых переживаний по поводу подопечного, я бы рекомендовал умерить гордыню, не выпендриваться и бережно передать его коллеге.

А теперь, набравшись наглости, я назову пару неочевидных причин, по которым вам следует отказаться от работы и передать клиента, либо пересмотреть свой подход к выбору подопечных. Эти пункты в большей степени основаны на моих личных наблюдениях и в меньшей – на исследованиях (которых, увы, по этому вопросу катастрофически мало). Но кое-какие эмпирические данные все же есть.

1. Вы всем подходите.

Если вы специалист, который «подходит» всем без исключения обратившимся к вам людям – это повод насторожиться. Под «подходящий» я имею в виду, что вы сами никогда не отказываете в работе никому. Невозможно вести живую, честную практику, ни разу не отказав никому. Тотальное согласие на любую работу означает отсутствие внутренней диагностики собственной готовности. В процессе первой (первых) встреч вы смотрите не только на клиента, но и на себя рядом с ним, чтобы принять решение со своей стороны: «мы продолжаем или нет?». Если же решение о том, что вы «обязаны работать со всеми», принято заранее, велика вероятность, что вы просто голодны.

Я сейчас про финансовую зависимость от клиентов. Не будем рассуждать о причинах, мешающих набрать практику. Отмечу лишь, что это именно проблема психолога и решаться она должна не за счет клиентов. Не за счет удержания в терапии любого пришедшего и не за счет активного «заманивания» всех подряд. При этом голод далеко не всегда связан с реально не закрытыми базовыми потребностями. Чаще это вопрос амбиций.

Я знаком с коллегой, чья индивидуальная сессия стоит в два раза больше моей, при этом он проводит по шесть встреч в день, нередко и по выходным. И в личных беседах – при наличии определенного градуса (решайте сами, чего именно: настоек, настроения или всего сразу) – довольно честно признается, что берет всех, потому что ему нужны («необходимы») деньги.

Деньги нужны всем. Но, кажется, в данном случае речь уже не о фактическом отсутствии средств, а о специфике восприятия. Вам может «хронически не хватать», если вы сами установили для себя недостижимую планку дохода, которую считаете «достаточной». Отсюда и вечное ощущение: «надо еще, еще и еще». Базовые потребности при этом вполне удовлетворяются, а вот невротические стремления – никогда. В их случае аппетит действительно приходит во время еды.

Я искренне сочувствую этому коллеге и ни в коем случае не глумлюсь над ним. В то же время важно честно признать: такая стратегия, с высокой степенью вероятности, плохо закончится, и, скорее всего, в первую очередь для него самого, а не для его клиентов.

(Совесть все-таки замучила за упоминание этого фрагмента личного разговора. Я уточнил у самого коллеги, могу ли привести его историю в качестве иллюстрации. Скажем ему спасибо за смелость, что позволил).

Эта загадочная субстанция под названием «терапевтический альянс» во многом строится на сложнейшем устройстве коммуникации. Психология пока весьма далека от детального, математически точного понимания его структуры, но отрицать его ключевое значение для эффективности терапии невозможно. И иногда альянс «просто не складывается».

В ситуации, когда решение «работать со всеми» принято заранее, этот изначальный разлад игнорируется. И вот тут нам на помощь приходят данные исследований: успешно завершенная терапия, как правило, тесно коррелирует с формированием крепкого, доверительного альянса уже на самых ранних этапах работы.

2. Нет эффекта.

За первые полгода работы в терапии должен появиться хотя бы какой-то результат. И я буду настаивать: результат, в первую очередь, должен быть виден самому клиенту. Не радикальная трансформация личности или исчезновение всех симптомов, но хотя бы минимальные подвижки, которые человек способен распознать и назвать.

Исследуя дропауты (досрочные завершения терапии), специалисты пришли к выводу, что терапевты нередко оказываются слепы к тому, как именно пациент видит свой прогресс. Пока психолог пребывает в благостной неге по поводу едва уловимой внутренней динамики, щедро присыпанной заверениями супервизора, клиент тихо говорит себе: «Это дорого и плохо» – и уходит. Обратная связь критически важна, но нередко она избегается самим специалистом. Потому что страшно. Страшно услышать, что все эти месяцы тяжелого пыхтения, кипы литературы и кучи денег, влитых в супервизии, приводят к честному клиентскому: «По-моему, мы ничего толком не сделали, кроме как опустошили мои бюджеты». Современные руководства посвящают много букв исследованиям роли обратной связи и ее влиянию на эффективность лечения при грамотно выстроенном диалоге с клиентом. Обратной связи не как попытке понять, на какой именно стадии находится клиент, а того, как он сам видит терапевтический процесс и насколько полезным считает его.

Более того, по моим наблюдениям, многие люди бросают терапию просто потому, что не понимают, что с ними происходит. Одни приходят за ощущением почти мистической «магии» и разочаровываются в нормальной, рутинной работе. Другим, наоборот, становится невыносимо от избытка расплывчатого «муара внутренних трансформаций». Клиенту важно понимать, есть ли у специалиста хотя бы примерное представление о траектории, по которой движется работа, и о методах, которые он применяет. Да, психодинамическим направлениям действительно сложнее описывать происходящее простым языком, но это возможно. Можно объяснить свои наблюдения о процессах переноса, сопротивления и регрессии, ни разу не произнеся вслух фразу «преодоление негативного Эдипа» или слова «триангуляция».

Сделаю одну важную ремарку. Через анализ функции поведения необходимо различать, для чего именно клиент хочет «понимать происходящее в терапии»: чтобы снизить свою тревогу, полностью контролируя процесс, или чтобы быть более включенным участником терапии, а не пассивным потребителем услуги. В первом случае мы имеем дело с попыткой нейтрализовать тревогу через тотальный контроль, во втором – с адекватной потребностью в ясности и структуре.

Так вот. Отсутствие ощутимого эффекта спустя полгода регулярной работы должно (обязано) заставить задуматься о бренности процесса. И сделать это необходимо совместно. Не по отдельности впадать в отчаяние – клиенту у себя дома, а терапевту в кабинете у супервизора, – а вместе склониться над этим фактом, некоторое время «почахнуть» над проблемой и попробовать понять, что именно не работает. Даже если на этом этапе вы решите расстаться, куда лучше сделать это с максимально возможным пониманием (насколько это реально), что именно не сложилось: метод, альянс, ожидания, запрос или время.

3. Нагрузка.

Я для себя выбрал простое правило, вроде: одновременно не брать в работу больше пяти человек с биполярным аффективным расстройством. Таких внутренних критериев у меня несколько. Так, у многих коллег есть свои ограничения, например, «не больше двух клиентов с суицидальными мыслями» или «не больше трех с пограничным расстройством личности».

Снаружи, глядя на это, я прекрасно понимаю, как это звучит. Почти как стигма. Если вы узнаете свой диагноз в подобном списке, легко можно почувствовать себя «тяжелым» или «нежелательным» клиентом. Но это не так. Представьте, что вы флорист. За неделю вы физически можете собрать лишь двадцать букетов и оформить одну площадку, скажем, к свадьбе. Вам неизбежно придется отказаться от части заказов, потому что вас объективно не хватит. И ваш профессионализм в этом случае определяется не количеством принятых заказов, а именно вашим отказом. Вашим честным пониманием, что, взяв сразу две свадьбы на одну дату, вы сделаете обе работы кое-как.

Выдерживать одновременно десять человек в гипомании или развёрнутой мании для меня лично критично – и для нервной системы, и для контакта с клиентом.

Я ясно понимаю, что могу действительно качественно сопровождать не больше пяти таких клиентов в один период.

Может ли человек, которому я отказал, решить, что я плохой психолог или что именно он – «плохой клиент»? Может. Лучше пусть будет так, чем я буду без сил, раздраженный и с недобрым взглядом из-под брови в момент, когда клиенту больше всего будет требоваться моя стабильность и моя поддержка.

4. Невозможный клиент.

Убежден: как и в любой другой сфере, в психотерапии мы можем столкнуться с людьми, которые приходят не за помощью, а чтобы нас разрушить. Если клиента «загнала» жена, а он явился исключительно затем, чтобы меня унизить, доказать, что психологи – шарлатаны, а вся психотерапия – бред, конечно, имеет смысл сначала выдержать натиск и аккуратно исследовать, почему человек, который «ни во что это не верит», все же пришел и тратит дорогое время на атаку. Но в какой-то момент важно остановиться. Ни один специалист не обязан танцевать гопак перед тем, кто входит в кабинет с внутренней задачей вас уничтожить. Вполне сознательно, а не бессознательно.

У нас у всех есть равная ответственность перед всеми людьми, которые к нам приходят. И если один из них явился с целью загнать вас как профессионала, мы просто не можем позволить этому случиться. У нас есть другие пациенты, которые действительно нуждаются в нас, кто уже выстроил с нами рабочий альянс. Они боялись, стыдились, преодолевали сопротивление, но все же вложили свои силы в поход на терапию. Кто-то, кто изначально не собирался вкладываться, но пришел «разнести психолога», не должен аннулировать их усилия и лишать их доступа к помощи.

Психологов регулярно учат и бесконечно напоминают, как не навредить клиенту. Хотя, если быть честным, причинить реальный вред в терапии достаточно сложно. Я бы даже сказал, почти невозможно и нужно специально задаться такой деструктивной целью. Ровно так же, как серьезные позитивные изменения требуют титанических совместных усилий, масштабные изменения в худшую сторону тоже не происходят без сопротивления психики.

Психологическую травму наносит не столько само событие, сколько его субъективная переработка – то, как мы себе объясняем произошедшее, как его интегрируем в личную историю. И огромную роль при этом играют условия, в которых травма развивается. Чтобы случилась ретравматизация, должны совпасть как минимум два ключевых фактора:

– должны быть совершены действия, схожие по сюжету с исходным травматическим опытом (например, повторное насилие);

– должны воспроизвестись значимые условия (например, окружающие снова не верят жертве, обвиняют ее или игнорируют происходящее).

Если психолог по неопытности превысил ваше окно толерантности к неприятным переживаниям (то есть допустимый уровень эмоционального стресса на сессии), это само по себе еще не «ретравматизация». Это ошибка настройки интенсивности может привести к большому дискомфорту, но не повторно нанести того же типа травму. Даже неверная интерпретация или гипотеза, построенная специалистом, редко имеет мощный повреждающий эффект. Чаще всего это будет воспринято как странность терапевта, как его «промах» или вовсе проигнорировано психикой.

Чтобы терапевт действительно ретравматизировал вас, должны совпасть те самые два условия. Например, повторное насилие с его стороны (сексуальное, физическое или грубое эмоциональное доминирование) и последующая невозможность что-либо с этим сделать – привлечь к ответственности, получить признание и поддержку. Дополнительно ваше окружение должно воспроизвести старый сценарий игнора и изоляции. Представим, что психолог совершил насильственные действия, вы выходите в публичное поле, чтобы честно рассказать о нарушении и причиненном вреде, а общество и коллеги-психотерапевты вместо поддержки начинают вас травить, утверждая: «Это просто ваша реакция на терапию», «Накрутили себя», «Все вы придумали». В такой ситуации, да – риск ретравматизации очень высок.

А вот сами переживания на встрече, какими бы тяжелыми и интенсивными они ни были, нанести вам «повторно такой же вред», как исходное травмирующее событие, не могут. В моменте клиент, конечно, может чувствовать, что буквально «сходит с ума». При панических атаках это классическая жалоба: «А вдруг еще пара таких паник – и я чокнусь?» Но вероятность этого крайне мала. По крайней мере, до сих пор не задокументировано ни одного случая, когда от панических атак человек сошел с ума.

О чем специалистам действительно стоит по-настоящему беспокоиться, так это о том, чтобы клиенты не травмировали их самих. Работа в детском центре очень наглядно показала мне: гораздо чаще боится не ребенок родителя, а родитель – ребенка. Любая неудача ребенка нередко переживается взрослым как личное обвинение, как доказательство того, что он «не справился». На фоне современного тренда на интенсивное родительство, где отец и мать зашуганы потоком информации о развитии детей и своем влиянии на каждый нейрон, эта тревога только возрастает. Кажется, что любой шаг несет риск «нанести травму».

Похожим образом терапевты нередко боятся клиентов больше, чем клиенты боятся их. При том что власть в терапии распределена неравномерно и находится скорее в руках специалиста. Нам всем полезно регулярно напоминать себе слова Роберта Лихи, что клиент всегда сможет найти другого психолога, а вот вы себя «повторно» уже не найдете. Не стоит относиться к себе как к расходному материалу для психотерапии. Психолог – не безликая субстанция и не безотказный механизм, а живой человек. Парадоксально, но это почти сенсационная мысль. Та самая ежедневная очевидность, которая с завидной регулярностью выветривается у нас из головы. Клиенту мы, как попугай Попка, регулярно повторяем, что ему необходимо высыпаться, беречь себя от стресса и не перегружать нервную систему, а вот сами эти заповеди нарушаем с поразительной легкостью.

Здесь возникает еще один риск: не уйти из профессии честно, а постепенно скатиться в нарциссическую защиту «На самом деле самый умный здесь я, а вы все – и коллеги, и клиенты – глупцы; вам бы жизни у меня поучиться». В случае смены сферы вы будете мирно копаться в огороде, полоть фиалки и помидоры. А в случае такого рода защиты под горячую руку попадут уже не сорняки, а жизни и работать с ними вы будете далеко не самым осторожным способом.

Если вы не «тянете» клиента, если чувствуете, что не справляетесь ни эмоционально, ни профессионально, вам следует отказаться – и ради клиента, и ради себя. В итоге все окажутся в плюсе.

При этом отказ должен быть максимально прямым и честным. Неужели вы не встречали людей, которые прекрасно понимали, что их психолог отказался от них каким-то неприглядным, окольным путем? Резко поднял цену «до недосягаемого уровня», сообщил, что больше не может записывать «по техническим причинам», или вовсе просто пропал с радаров. Клиент это видит.

И так же, как клиент имеет полное право на любом этапе психотерапии завершить работу – без объяснения причин, – зеркальный принцип действует и для терапевта. В какой-то момент вы можете ясно осознать, что не готовы идти дальше, и у вас должна быть не только формальная, но и внутренняя возможность сказать себе: «Я могу отказаться». Представьте ужас ситуации, в которой вы входите в работу с клиентом, будучи уверены, что «не имеете права» прервать этот процесс ни при каких обстоятельствах. Всякое бывает: терапия может затянуться, запрос – радикально измениться, клиент – оказаться совсем не тем, за кого себя выдает.

Последнее звучит маловероятно, но у меня действительно была клиентка, которая оказалась коллегой «под прикрытием». На одной из сессий она призналась, что пришла ко мне не чтоб проходить личную терапию, а фактически за супервизией, решив «играть» клиентку. Поскольку супервизию я тогда не вел и не имел соответствующей квалификации, она нашла способ «обойти систему». В какой-то момент она проговорилась, все рассказала и добавила: «Ну, давайте продолжим, ведь было же хорошо, я много для себя взяла».

Значит ли это, что я обязан набраться терпения и продолжать, рассматривая ее признание как особую форму запроса? Возможно, можно было бы пойти этим путем и исследовать, не пытается ли она таким окольным способом поговорить о чем-то действительно болезненном. Но я принял другое решение – максимально уважительно и прямо сообщить о прекращении нашей работы.

Никто из нас не «терапевт до гробовой доски». Мы и так максимально не защищены перед законом. Если кто-то из наших клиентов выйдет в публичное пространство и начнет нас поливать грязью, клеветать, жаловаться и приписывать нам то, чего не было, мы не имеем права дать такой же публичный, развернутый ответ. Лишь в судебном порядке, только подав иск и уже в зале суда, во время прений, мы сможем по запросу соответствующих органов раскрывать детали и разъяснять ситуацию. Поэтому нам необходмо защищать самих себя хотя бы в том пункте, где у нас действительно остается выбор: с кем работать, а с кем – нет.

К сожалению, в институте нас тщательно учили азам семейного законодательства и азам защиты себя как гражданина. Но защите прав самого психолога не учили вообще. Такого курса катастрофически не хватает. Существующие законодательные инициативы и профессиональные стандарты почти полностью ориентированы на защиту клиента, а не специалиста. И пока эта асимметрия сохраняется, ответственность за собственные границы и безопасность неизбежно ложится на плечи самого терапевта.

– Алёна, я должен признаться, что жду момента, когда смогу задать вам один важный вопрос или хотя бы выразить те переживания, которые у меня поднимаются за вас после вашего рассказа о детстве с бабушкой.

– Давайте в следующий раз останемся в кабинете, – откликнулась она. – Только можно я попрошу вас об одном? Когда мне станет совсем тяжело, вы сможете остановиться? Так можно?

С одной стороны, подобная договоренность потенциально могла бы подкреплять ее избегание. Алёна действительно рисковала каждый раз останавливаться на пороге сложных переживаний, усиливая свой страх перед ними и внутреннее убеждение: «Я никогда не смогу с этим справиться». С другой стороны, честно признаюсь, в тот момент мне было глубоко все равно на поведенческие трактовки ее реакции. Гораздо важнее казалось создать настолько безопасное пространство, насколько это вообще возможно для дальнейшего рассказа.

– Да, конечно, – ответил я. – В любой момент парк по-прежнему будет существовать. Мы всегда сможем к нему вернуться.

Она улыбнулась. На этом наши многочасовые походы «за доверием» можно было считать завершенными.

– Он почему-то никогда меня не защищал, – начала она на одной из следующих встреч. – Мы могли быть в общей компании, другие парни меня поддевали, называли «порно-стар». У меня была любимая кофта, на спине у нее была большая звезда. Они сначала зацепились за эту звезду, кто-то пошутил, что я «супер-стар», а потом это все постепенно превратилось вот в это – «порно-стар».

Она усмехнулась безрадостно и продолжила:

– А если шутили над девушками других парней, их мужчины вставали на защиту сразу. Мой же только орал на меня, что я «не умею общаться с его пацанами». И вообще не знаю, как следует обращаться с мужчиной.

– У вас осталась эта кофта? – спросил я.

– Да. Я надеваю ее дома, когда хочется попеть.

– Вы бы хотели когда-нибудь надеть ее вне дома? Например, на прогулку с подругой?

– Да, но мне кажется, что тогда все будут смотреть на меня как на дуру. Кофта ведь правда немного детская.

– Но она вам нравится. Какая разница, насколько она «детская»?

– Не знаю. Не знаю, что ответить.

– Что было дальше с этим молодым человеком? – мягко сменил я фокус.

– Мы были в другой компании, большой. И он сорвался на меня из-за того, что я попыталась его успокоить, а он только сильнее кричал, чтобы я не смела его успокаивать, а просто молчала и слушала.

– Вы могли бы объяснить для меня, что именно значит фраза «он сорвался на меня из-за того, что я пыталась его успокоить»?

– Если я его злила, то лучше было просто промолчать. Тогда он быстрее остывал.

– Получается, при таком положении дел вам в любом случае будет плохо?

– Ну, нет. Если он успокоится, то мне будет хорошо.

– Алёна, простите за занудство снова, но вы действительно считаете себя саму причиной его жестокого отношения к вам или что вы могли как-то контролировать его реакции?

– Нет… Я не знаю, как это объяснить.

– Попробуйте взять небольшую паузу, чтобы обдумать мысль. Постарайтесь сказать так, как вы это чувствуете сами, а не так, как это «должно звучать правильно и красиво».

Алёна долго молчала. Но дело было в том, что у насилия нет причины. И прямо сейчас ей приходилось эту причину буквально изобретать, чтобы сохранить иллюзию контроля: «если я пойму, за что, значит, могу это предотвратить». Нередко люди, которые обвиняют жертву в совершенном над ней насилии, делают именно это – поддерживают эллюцию контроля. Они думают примерно так: «Если кого-то изнасиловали, то, наверное, он был плохим человеком. Но я же хороший человек, со мной такого не случится».

– Я не могу сказать… Простите.

– Что подтолкнуло вас сейчас извиниться?

– Ну… у меня не получается ответить.

– Такое бывает. Иногда мы действительно не можем сразу найти ответ на сложный вопрос. Но мне важно понять: за что именно вы сейчас извиняетесь?

– Я какая-то дура. Обычный вопрос, а я не могу найти на него ответ.

– А что, если на этот вопрос нет ответа?

– Как это – нет?

– Так, что не существует такой причины, по которой к вам можно относиться так, как он относился.

– Но я же не рассказала, что я до этого сделала. Откуда вы знаете?

– Что вы сделали до этого?

– Я не помню.

– Мы можем вернуться к любому другому эпизоду, где вы более ясно помните, чем именно, как вам кажется, вы «спровоцировали» такое отношение к себе. Я не случайно беру это слово в кавычки. Но мы не найдем причину.

– Мне сложно вспомнить… Но почему он так себя вёл?

– Потому что он мог, вел себя, мягко говоря, как животное.

В случае анализа какого-то отношения к вам вполне достаточно объяснения «потому что мог(ла)». Почему к вам отнеслись по-доброму? Потому что ценностные ориентации человека расположены в части гуманизма. Он следует этим ценностям. Он может и следует. Точка. Почему с вами обошлись жестоко? Потому что могли и не искали другого способа.

Если вам кажется, что «человек просто не знал, что можно по-другому», то почему в случае выхода инцидента в публичное или правовое поле, нападающий защищается или скрывает факт насилия? Потому что знает: поступил плохо. Если бы это было для него самого нормальным, то не было бы лжи и попытки скрыть такое отношение к жертве. Зло всегда знает, что оно зло! Потому и скрывается. Представьте, вас обвинили бы в том, что вы готовили любимому человеку завтрак. Поскольку для вас это обычное дело и норма, вы бы удивились, сказав: «Да, я сделал(а) так. А что такого собственно?» Вы бы не стали скрывать факт завтрака в постель как нечто постыдное.

Тоже самое касается жестокости родителей. Наверняка многие из нас помнят, как мама или папа могли кричать (орать) на нас, а как только кто-то звонил в дверь или по телефону, или приходила подружка, то тон тут же менялся. Мгновенно. Родитель понимал, что совершает нечто неподобающее и старался скрыть это от окружающих. Если уж и решаться разбираться в своем отношении к родителям и выстраивать общение, то на признании фактов, а не мысли «Они просто не понимали, что делают». Понимали и делали. Потому скрывали от остальных, либо отрицают сейчас, когда вы взрослые.

– Вы же не можете так говорить. Как вы можете его так называть?

– Могу. Когда кто-то ведет себя как животное, для этого есть вполне конкретные слова.

– Но ведь у него могла быть тяжёлая судьба. Жизнь вообще людей ломает.

– Вы правы. Я не отрицаю, что он тоже может нуждаться в сочувствии и помощи, если когда-нибудь дойдет до психолога. Ему, несомненно, будут нужны принятие и теплое отношение. Но это ни на миллиметр не отменяет того факта, что по отношению к вам он вёл себя ужасно и совершенно не контролировал своё поведение. Не знаю даже, пытался ли. Вещи должны называться своими именами. Насилие должно называться насилием.

– Тогда и я дура, раз вообще с таким человеком связалась!

Я в очередной раз поторопился. Не выяснив, как именно Алёна относится к себе в ситуациях, когда, по её ощущениям, она совершает ошибку, я слишком рано перешёл к прямому называнию этой «ошибки». По сути я сказал: вы заблуждаетесь, считая, что провоцировали его, – это он вёл себя как зверь. Но этот факт лишь активировал её внутреннего критика и развернул всю атаку обратно на неё саму. В тот момент лучшее, что мне пришло на ум, это постараться перевести злость на меня. Попробовать подтолкнуть ее к выражению злости на кого-то другого, к новому опыту.

– Как вы думаете, к чему в целом движется наше обсуждение?

– Видимо, к тому, что я дура.

– Наверное, ужасно ходить к терапевту, который приводит вас к такому выводу. Меня бы такой терапевт, честно говоря, злил.

Алёна тут же закрылась. Она не знала, что ответить на мой комментарий, потому что вслед за внутренним критиком мгновенно включилась другая часть – та, что отвечает за отстранение и эмоциональное онемение – защитник.

Оставшуюся часть сессии мы провели в тишине. Несколько следующих встреч прошли примерно так же. «Надо же быть таким болваном, чтобы так торопить процесс?» – думалось мне с завидной регулярностью.

– Да, вы меня разозлили, – сказала она наконец. – Вы разозлили меня своими вопросами. Вы буквально толкали меня к тому, чтобы я признала: он – плохой человек. Но вы же тоже не божий одуванчик, правда?

– Определённо не божий.

– Вас тогда тоже можно назвать животным?

– Если я ударю женщину, я искренне настаиваю на том, чтобы кто-нибудь так меня и назвал.

– Вам бы было приятно это слышать?

– Нет. Но в некоторых ситуациях вообще не имеет значения, что приятно мне, если моё «приятно» завязано на унижении другого человека и причинении ему вреда. В таком случае мне придётся столкнуться с собственным дискомфортом и что-то сделать с этой частью себя, разобраться с ней.

– Как? Бить вас в ответ?

– Один из ключевых способов, которыми формируется наша психика, – это обратная связь со стороны окружающих. Я бы даже сказал, это главный механизм. Если в разговоре с близким человеком я вдруг скажу что-то обидное – не из злого умысла, не ради манипуляции, а просто «ляпну» – для меня будет лучше, если он скажет об этом прямо. Например: «Саша, ты перегибаешь. Не надо так со мной, я не готов к такому тону». Сначала это может возмутить. Но по сути человек в этот момент говорит: «Ты мне дорог. Я хочу продолжать с тобой общаться, но вот это твоё поведение угрожает нашему контакту. Давай попробуем с этим что-то сделать?»

Ребёнок, который привыкает к тому, что мама делает за него буквально всё, однажды попадает в школу или на спортивную секцию, где обратной связи становится гораздо больше. И очень быстро он может столкнуться с болезненным, но важным открытием: так, как ко мне относятся дома, здесь ко мне относиться не будут, есть граница, рамка.

– То есть надо, чтобы его избили в ответ?

– Я этого не говорил.

– А как тогда?

– То, что вы переживали, ни в коем случае не должно поощряться или тихо приниматься в формате «ладно, было и было». Это не «просто было», это было систематическое унижение вас как личности. По-моему, это чудовищно. Никто не заслуживает такого обращения. И мне кажется принципиально важным называть вещи своими именами. В здоровом обществе, идеальном, если угодно, такого человека, простите, на время «выплёвывают» – выталкивают на периферию – и говорят: «Подумай над своим поведением. Мы пустим тебя обратно, когда ты поймёшь, что сделал не так». Поведение формируется не столько наказанием, сколько поощрением конструктивного. И когда этот «член общества» действительно демонстрирует, что научился взаимодействовать по-другому, тогда его снова усаживают за общий стол.

– Но общество же может придумать чудовищные требования, а потом выплюнуть человека только за то, что он этим требованиям не соответствует.

– Не бить девушку – не ужасное требование. Мы сейчас обсуждаем конкретный пример – насилие. Насилие недопустимо. Оно должно встречать сопротивление, остановку и последующую работу над проблемой.

– Но это же получается, что я сама поощряла в нём это. Я же с ним оставалась.

– Давайте кое-что попробуем сделать. Вы готовы?

Мы приступили к технике работы с воображением. Я намеренно не буду приводить здесь подробную инструкцию, потому что выполнять её «из любопытства» без подготовки и сопровождения может быть не лучшей идеей. А сами специалисты и так прекрасно знают алгоритм и тонкости. Скажу коротко: задача этой техники – выделить одну из внутренних частей человека и вступить в диалог именно с ней. По сути это чем-то напоминает работу со стульями в гештальт-терапии.

Конкретно сейчас со мной говорил «Критик», и мне хотелось добраться до него, назвать эту часть. В каждый момент разговора внутри нас говорит не «целая личность», а какая-то её часть. В транзактном анализе это описывают как эго-состояния, в схема-терапии – как режимы. Задача терапевта – уловить, условно, «в какой роли» сейчас находится человек. В нашем споре со мной говорил не взрослый Алёнин голос, а голос её беспощадного внутреннего критика. Спорить, быть объективным в таком случае не помогает. Любой, даже самый умный диспут будет развернут в сторону «значит я дурак, раз не понял этого раньше».

Алёна вспомнила, что эти чувства до боли похожи на то, как с ней говорила бабушка. На то самое ледяное, унижающее «ты ублюдина». Ее внутренний критик родился именно в этих отношениях и с тех пор никогда не покидал её. Главной темой этого внутреннего голоса была «слабость» Алёны – точнее, её якобы полная неспособность на что-либо повлиять. Алёна не могла выдерживать истязания бабушки, а та стыдила ее за это бессилие, называла слабой и ещё множеством отвратительных слов, которые даже не хочется воспроизводить.

Чтобы иметь возможность хоть как-то сохранить себя, выжить под натиском насилия и последующей критики за невозможность сопротивляться, Алёна выработала «отстранённого защитника» – часть своей психики, которая гасила чувства, отключала её от всех переживаний и таким образом от боли. За первым и вторым слоем обороны пряталась уязвимая часть Алёны. В схема-терапии её часто называют «детской частью» или уязвимым ребёнком.

Вы легко можете обнаружить своего уязвимого ребёнка, если приглядитесь к собственным детским фотографиям и вспомните телесные ощущения в моменты сильных переживаний. Ваше волнение перед новогодним утренником в саду, страх перед выступлением на школьном выпускном, тревога перед походом к начальнику «на ковёр» – всё это, по сути, отклик того самого внутреннего ребёнка, который уже пережил муки стыда, чувства покинутости и жестокого обращения. Когда ваша тревога тихо шепчет: «Не надо, это очень страшно», её полезно представлять именно как ребёнка, который вцепился вам в ноги, упирается и умоляет: «Мне страшно. Нас снова обидят и причинят боль. Давай не будем туда идти».

А значит, относиться к себе в момент тревоги стоит с позиции взрослого. И тут важен акцент: именно взрослого. Не мучителя, не карателя, не надзирателя, который орёт: «Соберись, тряпка!», а «здорового взрослого». Того, кто способен выдерживать чувства и брать ответственность. Это внутренний голос, который может сказать: «Тебе страшно, как тогда в прошлом. Но сейчас у тебя есть я. Я взрослый. Сейчас я могу постоять за нас и защитить тебя. Я не дам снова причинить тебе боль. Я буду с тобой от начала и до конца».

Если этот образ разговора с собой и своими «внутренними детьми» кажется вам нелепым спектаклем, почти детским театром, скорее всего, ко мне сейчас повернулся ваш отстраненный защитник или внутренний критик, говорящий: «Чего я буду тут сопли на кулак мотать». Попробуйте хотя бы на мгновение развернуться другой стороной. Хотя бы один раз – насколько получится – поменять гнев и сарказм на малую толику милости к себе.

Многие боятся «перехвалить» себя. Они прямо так и говорят: «А вдруг я стану к себе слишком мягким и совсем расклеюсь». Это очень похоже на страх «перекачаться» в спортзале. На деле до этого «перекаченного» состояния вам так и не дойти. От пары тренировок так точно. Вам только кажется, что доброе отношение к себе даётся легко и бесконтрольно. На самом деле всё обычно ровно наоборот. В каком-то смысле я хочу взять вас на слабо: вам слабо относиться к себе сострадательно, если вы всерьёз боитесь себя «перехвалить» или «передобрить»?

Правда в том, что вы не делаете этого не потому, что рискуете заиграться в «доброго полицейского», а потому что никакого доброго полицейского внутри нет. И вы понятия не имеете, как вообще звучит эта внутренняя доброта. Но никогда не поздно попробовать. Вместо привычного «Ты дурак» можно однажды сказать себе: «Ты очень расстроен, что не получилось. Это всего лишь попытка. Ты никогда раньше этого не делал. Дай себе немного времени выдохнуть – и можно будет попробовать снова».

– Когда вы чувствовали себя в безопасности?

– Когда в моей жизни появилась Юля.

– Та самая подруга, которая мне звонила?

– Да. Она как раз появилась из той общей компании. Её тогдашний парень тоже как-то пошутил надо мной. А она была с нами всего первый вечер и тут же наотмашь отвесила ему пощёчину. А когда кто-то другой попытался ударить её «за такое обращение с мужчиной», она кинулась уже на него с кулаками. Мне, с одной стороны, было очень страшно, а с другой – я подумала: «Ого, так можно». Но я бы никогда не смогла.

После этого именно Юля помогла мне пережить расставание с «Димой» – так звали того парня.

– Каким было это расставание для вас?

– Я забеременела, и он просто исчез. Пропал сам. Потом у меня начались проблемы, беременность была то ли внематочная… В общем, возникло серьёзное осложнение, в том числе на фоне поликистоза, и теперь я не могу иметь детей. Своих, биологических. Но я бы очень хотела когда-нибудь взять ребёнка.

Она снова говорила ровным, почти бесцветным голосом, в то время как меня внутри захлёстывал ужас и поднималась новая волна ярости на всех, кто причинил ей боль. Я решил рискнуть.

– Алёна, я боюсь, что мой вопрос может прозвучать как критика или как намёк на то, что вы «должны чувствовать иначе». Я бы очень не хотел, чтобы вы поняли меня так.

– Хорошо. Задавайте.

– Вы рассказываете об этом удивительно спокойным тоном. Многие другие вещи вызывают в вас куда больше эмоций. Точно такой же голос у вас был тогда, на прогулке, когда вы впервые рассказывали о зверствах бабушки. Почему так? Вы правда равнодушны к этим событиям?

– Я не знаю, что ответить. Мне просто кажется, будто это было не со мной. Как будто я посмотрела какой-то очень плохой фильм. Мне было ужасно неприятно во время просмотра – и зачем вообще пересматривать его снова?

– Вы хотите сказать, что намеренно сдерживаете себя, не позволяете себе «провалиться» в эти истории?

– Я и не могу туда погрузиться. Да, я понимаю умом, что всё это происходило со мной. Помню, как мне было плохо, но в то же время это как будто была не я. Это была другая я. А может, и не я вовсе. Была другая Алёна. Алёна, которую бабушка голую запирала на ночь в сарае. Алёна, которую душил её парень. Алёна, которую изнасиловал начальник, а потом шантажировал тайно снятой видеозаписью. Это будто бы множество разных Алён. Но самое странное в том, что я как будто уверена: что-то ещё обязательно случится. Что-то ужасное. И дальше будет ещё одна я. Какая-то новая Алёна. С этим я уже смирилась.

– Вы могли бы прийти на следующую встречу вместе с Юлей? Насколько я понял, вы достаточно близки, и она знает о вас очень многое – возможно, почти всё?

– Да, я могла бы… А зачем?

– Мы кое-что с вами разыграем. Я напишу вам примерную инструкцию, чтобы вы могли спросить у Юли, согласна ли она поучаствовать.

На следующую встречу девушки пришли вдвоем. Юля дождалась, пока Алёна первой сядет на диван, а затем села рядом – настолько плотно к ней, насколько это было возможно.

Ранее, когда я пытался с помощью рескриптинга в воображении вернуться в прошлое и добраться до её уязвимой части, нам это не удавалось. Алёна либо ничего не чувствовала, либо начинала жестко критиковать происходящее, называя это «все равно нереальным». Вообразить меня в роли своего защитника ей также не удавалось: возможно, терапевтический альянс еще не стал для неё настолько безопасным.

Мне было не обойти ни её внутреннего отстраненного защитника, ни её карающего критика. Нужен был кто-то, с кем у неё уже сформирован глубокий, теплый и, главное, проверенный жизнью контакт. Кто-то, кто в гораздо большей степени способен был стать для Алёны олицетворением безопасности.

В некоторых случаях для преодоления такого глухого диссоциативного барьера требуется добавить тактильный контакт. Например, на одном из мастер-классов коллега рассказывала, как гладила по спине свою клиентку во время погружения, и это помогло той ощутить телесные границы, безопасность и теплоту. Но в случае разнополости психолога и клиента реализовывать такие выходы за рамки классического сеттинга становится рискованной затеей. Тем более я чувствовал, что у меня самого внутри бурлит огромное контрпереносное желание защищать и отдать максимальное количество теплоты. Я переживал, что мои предложения в духе «возьмите мою руку и, если станет страшно, сжимайте её, чтобы ощущать опору» могут быть восприняты как нарушение границ или харасмент.

Да и, признаться честно, я сам достаточно тяжело иду на подобное. Нередко я слышу от коллег – особенно от схема-терапевтов, – что они могут очень тесно взаимодействовать с клиентом на сессии: обнять в момент сильного плача, погладить по плечу, взять за руку в процессе рескриптинга. Лично мне такой формат не слишком комфортен. Дело не в черствости, а в глубокой убежденности, что выразить подлинное сострадание и поддержку можно множеством других способов. В то же время я прекрасно понимаю: кому-то из клиентов в острой травме физически необходимо именно «поглаживание по спине», и тогда им действительно лучше обратиться к моим коллегам с более проницаемыми телесными границами. Но в случае с Алёной эту потребность можно было попробовать удовлетворить с помощью подруги.

– Алёна, следуйте нашей инструкции, которую мы применяли в прошлый раз. Закройте глаза и погрузитесь в ту ситуацию. Но в ключевой момент – когда вам понадобится защита – представьте вместо меня Юлю.

Затем я повернулся к её подруге:

– Юля, что бы вы сейчас сказали бабушке Алёны?

– Я бы вообще ничего ей не сказала. Я бы её просто отп… (избила). Старая сука издевалась над ребенком! Маленький, беззащитный ребенок. Она же просто одуванчик! А ты привязывала её за ноги. Била хворостинами. Рвала на ней волосы. Я бы хотела, чтобы ты сдохла в муках.

Голос Юли дрогнул, и она расплакалась. И сквозь этот плач, сквозь слезы абсолютного, звенящего бессилия и ярости она продолжала сыпать проклятиями в адрес бабки.

Спустя какое-то время Алёна, всё так же сидя с закрытыми глазами, она медленно положила свою ладонь поверх её руки, будто пытаясь успокоить или поддержать. Именно в этот момент случилось то, чего я ожидал.

Юля резко перевернула ладонь и крепко переплела свои пальцы с пальцами Алёны.

– Нет, это тебя надо успокаивать! Ты нуждаешься в поддержке, и для этого я здесь.

– Но я не плачу, – тихо, почти механически ответила Алёна.

– Ты – нет. Но вот эта девочка, которую я сейчас вижу, маленькая Алёна – она плачет, – Юля развернулась всем корпусом к подруге и крепко обхватила её двумя руками.

Алёна резко распахнула глаза. Спустя пару секунд её напряженное тело вдруг обмякло, и слезы хлынули ручьем. Алёна плакала навзрыд, пока Юля держала её в объятиях. Гладила по спине, осторожно касалась волос и крепко прижимала к себе.

Юлия оказалась моим лучшим ко-терапевтом и выполнила инструкцию на двести процентов.

Впервые за долгие годы Алёне удалось на физическом уровне почувствовать теплоту, безусловную заботу и ощущение себя в абсолютной безопасности.

Мы немного задержались и вышли за рамки сессии, чтобы не прерывать этот процесс и дать Алёне возможность обсудить пережитое.

После этой встречи Алена будто оттаяла.

– Так странно… Почему мне не хватало силы воли поплакать, но при этом хватало её же, чтобы годами сдерживать слезы? – вернулась Алёна к той сессии с Юлей спустя пару месяцев.

– Дело вовсе не в силе воли, – ответил я. – Человека, страдающего, например, от нервной анорексии, невозможно назвать безвольным. Его упорству и выдержке можно в каком-то смысле позавидовать. Мы страдаем не из-за безволия или мнимого «отсутствия власти над собой». Вы так выживали. Это был ваш единственный доступный способ сохраниться. Вы даже не выбирали его осознанно, психика просто разработала механизм, который сработал в тех невыносимых условиях. И вся ваша воля была направлена на его поддержание.

– Но так смотреть на случившееся – это же просто глупо! Глупо и жалко.

– Алёна, скажите, кто сейчас из нашей дружной внутренней компании со мной говорит?

Она осеклась, глубоко вздохнула и усмехнулась:

– Критик. Ладно, поймали, это критик. Я опять себя атакую. Но как тогда всё это описать иначе?

– Когда-то ваши базовые эмоциональные потребности были фрустрированы. В нашей культуре принято считать, что если потребность «всего лишь эмоциональная», то она какая-то менее реальная, чем физиологическая. Но это фатальное заблуждение. Например, ребенок, которого взрослые не берут на руки, который сенсорно депривирован, может буквально умереть от синдрома госпитализма. А если и выживет, то на его психическом развитии останется глубочайший шрам.

Когда вам было отказано в удовлетворении такой витальной потребности, как базовая безопасность и ощущение стабильности, – то вы разработали обходной путь ее удовлетворения. Если вам не дадут пообедать, сытость не наступит сама собой от усилия воли. Вы всё равно останетесь голодны и будете искать любой способ утолить желание поесть. Точно так же работает и психика. Вы искали способ выжить в том аду, в котором оказались заперты. И тогда единственной рабочей стратегией было замереть, диссоциироваться, сказать себе «не ной» и тотально подчиниться воле агрессора, чтобы не спровоцировать ещё большую жестокость.

– Но это глупо.

– Снова кто?

– Снова критик.

– Я предлагаю вам представить не самую приятную картину: ребенка, на которого орут, а он в ответ от ужаса замирает. А теперь представьте, что кто-то подходит к нему и брезгливо бросает: «Это глупо. Зачем ты так делаешь?» Как ему будет от этих слов? Очевидно, плохо.

Давайте пойдем дальше. Представьте, что на каждое ваше замирание и оцепенение во время наших сессий я бы говорил: «Алёна, это глупо так себя вести, прекращайте немедленно». Каково бы вам было? Снова очевидно: плохо. Однако, когда вы сами говорили с собой в таком тоне, вы почему-то искренне удивлялись, отчего ваше состояние становится только хуже.

Наши переживания всегда возникают на стыке отношений. Сначала эти отношения внешние – между каким-то значимым взрослым и нами в детстве. Затем эти отношения становятся внутренними (интериоризируются). И мы раз за разом, воспроизводя жестокое, карающее отношение к себе, неизбежно воспроизводим и соответствующие телесные и эмоциональные реакции.

Дальнейшее обсуждение отношения к себе уперлось в то, что Алёна считала себя обреченной на связь с сомнительными, абьюзивными мужчинами. По её логике, это было неизбежно, потому что она не может иметь детей. «Ну кто станет серьезно встречаться с девушкой, которая не сможет подарить ему ребенка?»

– Вот вы бы стали? – внезапно спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Этот вопрос меня напугал. Я не сразу понял, к чему именно он приурочен, какой в нем скрыт смысл и почему ей вдруг стало так важно знать моё личное мнение. Но хуже всего было то, что дать простой, честный и однозначный ответ я не мог.

– Ну вот, вы молчите. Можете не отвечать. Вы же фактически обманули меня прямо сейчас. Вы так упорно оспаривали мою мысль, что «нормальный мужчина меня не полюбит». А сами… Сами вы бы на такую даже не посмотрели.

Это была классическая манипуляция, в которой оказались туго переплетены частное, единичное и общее. В когнитивно-поведенческой терапии мы часто сталкиваемся с тем, как люди путают себя подобным образом. Любовь конкретно к Алёне – это частное. А её вопрос звучал про общее: «Вот вы бы стали любить абстрактную девушку, которая не может родить?» Мне следовало ответить на вопрос о выборе второй половинки по одному критерию, а остальное додумать. И теперь мой терапевтический отказ отвечать на личный вопрос она интерпретировала как отвержение её самой. Но поскольку критик был в большей степени нейтрализован, нам стал доступен диспут по поводу ее мыслей.

– Алёна, но вы спросили у меня совершенно о другом, – осторожно остановил её. – Вы спросили меня про некую гипотетическую девушку, однако разозлились сейчас так, будто я только что отверг лично вас.

– Всё просто. Я Алёна, я девушка, которая не может родить. Если бы вы не стали встречаться с девушкой, которая не может родить, значит, вы бы не стали встречаться со мной.

Балансировать на острие эротического переноса совершенно не входило в мои планы на эту встречу, но становилось всё очевиднее, к чему именно шёл разговор.

– Вы стали мне нравиться, – продолжила она. – Я поймала себя на мысли, что хотела бы видеть рядом такого мужчину, как вы. Хотела бы такого мужа. Но совершенно очевидно, что такому, как вы, я бы никогда не смогла понравиться. А значит, нет смысла даже думать об этом.

– Я вижу, что моё затянувшееся молчание глубоко вас задело и подтолкнуло к самым болезненным выводам. Давайте проясним: тому ли оно было посвящено? Ваш вопрос звучит примерно так же, как если бы вы сказали: «Вы бы стали встречаться с девушкой с пятым размером груди?» или «Вы бы полюбили девушку, у которой нет руки?» Подставьте любой физиологический параметр. На этот вопрос в принципе невозможно ответить однозначным «да» или «нет».

Я боюсь прозвучать излишне резко, но женщина – это не только её матка. Не только грудь, не только конечности. Вообще человек не сводится к параметрам. Да, у всех нас есть эстетические предпочтения. У всех есть представления о том, какое совместное будущее мы хотим построить и какой видим свою потенциальную семью. Но это будущее никогда не сводится к одному-единственному параметру. К одному критерию, который лично для вас сейчас является кровоточащей раной.

Я замолчал именно потому, что бросить вам в лицо: «Алёна, вы – это не ваши детородные органы», – показалось мне слишком грубым. Мне хотелось как-то облачить эту мысль в более бережные и точные слова.

– Мне бы так хотелось вас прямо сейчас обнять, – Алёна смотрела на меня глазами, полными слёз.

– Как вам кажется, почему вам так отчаянно важно получить эти объятия именно в эту секунду?

– Мне страшно. Мне очень страшно, что я вас обидела. И через объятия я смогла бы точно понять, что вы на самом деле не злитесь и не бросите со мной работать. Я ведь правда зря на вас наехала. Вы очень тёплый. Как будто хочется вас так успокоить, тем самым успокоить себя.

– Звучит так, будто сейчас какая-то часть вас в панике командует: «Срочно иди и всё исправляй! Спасай контакт!»

– Я не знаю… – Алёна закрыла лицо руками и заплакала.

Я дал ей время, не пытаясь немедленно остановить слёзы, а затем мягко спросил:

– Как вы считаете, что вообще позволило вам почувствовать эту симпатию ко мне? Что именно вы сами делали на наших сессиях всё это время, каков был ваш собственный вклад?

– Вроде бы ничего особенного. Просто вы не обманули моё доверие.

– Но разве я смог бы его «не обмануть», если бы вы мне его не предоставили? Вы раз за разом учились доверять. Преодолевали колоссальный страх. Сначала рассказали одну историю, затем вторую, затем ещё несколько. Вы ведь не выбрали меня раз и навсегда – вы ушли после первой сессии и вернулись лишь спустя время. Та симпатия и теплота, которую вы сейчас испытываете, – это прямой результат того риска, на который вы осознанно шли. В том числе и той большой уязвимости, на которую вы решились сегодня, когда честно рассказали мне о своих чувствах.

Эта сессия, да и весь рассказ в целом, получились фрагментарными. Перечитывая черновики, мне каждый раз хотелось править их, вносить коррективы, которые добавили бы стройности и линейности происходящему. А потом мне стало ясно: эта история, как и сама наша терапия, полностью отражала Алёну. Она была фрагментарна. Бесчисленные травмы разбили её личность на осколки, именно поэтому ей каждый раз казалось, что после очередного пережитого ужаса она безвозвратно становится «другой», а «прошлой Алёны уже нет». Диссоциация как единственный способ выжить.

– Странное чувство… – сказала Алёна, когда мы подходили к завершению нашей работы. – Где-то в середине терапии мне казалось, что тогда, год назад, по парку ходила не я, а какая-то совершенно чужая Алёна. Точно так же, как это было в тех разрушительных отношениях. Но сейчас появилось ощущение, что всё это время это была именно я: и та напуганная девушка, только что пережившая расставание и угрозы Артёма; и та, которая призналась вам в чувствах и до ужаса боялась, что вы от неё откажетесь из-за её «странного» поведения. Но мне всё равно страшно. Страшно, что все эти напуганные части никуда не исчезли. А вдруг всё повторится? Вдруг меня опять накроет критик, или я решу себе навредить, или снова вступлю в ужасные отношения?

– После той встречи, на которой Юля вас защитила от бывшего молодого человека, у вас ведь были и другие сложные отношения. Но, опираясь на её поддержку, вам удавалось выходить из них, не дожидаясь, пока парень пропадет сам. За время терапии вы вырастили внутри себя новую часть – ту самую здоровую взрослую Алёну. Она не гарантирует вам жизни без боли, ошибок или тревог – этого не может гарантировать никто. Но она точно гарантирует одно: теперь она не оставит вас в беде и не позволит никому вас разбить на новые осколки.

– А к вам я смогу прийти, если что-то случится?

– В любой момент.

– Даже если я захочу провести сессию в парке? – она слабо улыбнулась.

– Только если вы больше не потребуете от меня молчать всю дорогу.

Она засмеялась, а потом посмотрела на меня ясно и спокойно.

– Знаете, я ведь не ублюдина.

– Я очень рад, что теперь вы тоже это знаете.

После отправки финального текста главы Алене, она пожелала написать письмо-обращение. Я бы с удовольствием хотел поделиться им. Убежден, оно пригодится многим.

Текст письма:

«Помимо страха перед будущим и ужаса от того, что уже пережила, я больше ничего не испытывала. Моя терапия длилась 3 года, а самостоятельная работа с собой будет длиться всю жизнь. Я намеренно хочу подчеркнуть: „С“ собой, а не „НАД“ собой. Я больше не хочу смотреть на себя сверху, как на слабого человека. Я не слаба, я уязвима. Как и любой нормальный человек.

На одной из встреч я сказала: „Мне никогда не научиться относиться к себе хорошо“, на что Александр ответил: „Значит, я буду ждать вас на этом берегу“. Это приятно, когда тебя ждут. Сейчас дома меня ждет мой любимый супруг. Вернее, пока только жених. Мне сделали предложение. А еще он не рассматривает каждый из моих осколков или каждую часть тела по отдельности, а видит меня целиком. Он часто говорит мне: „Дай-ка я посмотрю на тебя, ты такая красивая“. Его глаза стали моим новым зеркалом.

Ищите того, в кого можно смотреться. Если вы прямо сейчас ненавидите себя, значит, видите не теми глазами. Найдите свои – любящие, теплые, заботливые. В которые можно смотреть издалека, а не только вблизи, выискивая каждый изъян. Если получилось у такой дурынды, как я, у вас точно удастся! Александр будет ворчать, что я себя так назвала, скажет, что это критик. Но я взяла с него обещание не править мое письмо и не комментировать его!

До встречи на той стороне, где вы будете себя любить, я буду вас ждать. Алёна».

– Я раньше никогда не был у психолога, что нужно делать?

– Сначала скажите, что вас подтолкнуло записаться?

– У меня болит колено и спина, особенно шея.

– Хотел бы я помочь вам с этим, но почему выбрали психолога?

– Моя девушка сказала, что это может помочь.

– А Вы почему выбрали психолога?

– Потому что моя девушка сказала, что мне бы и с остальным поработать.

Миша смотрел на меня из-под бровей, очень больших, густых темных бровей. Всем телом он был вжат в кресло, даже держался руками за боковушки, будто в попытке удержать себя на месте. Но вот глаза… Глаза меня избивали.

– С чем именно «остальным»?

– Не знаю. Я хотел прийти вместе с ней, чтобы она сказала, что надо сделать. Но она рекомендовала начать с рассказа про шею.

Тишина.

– Если вам надо будет меня осмотреть, вы можете потрогать.

– Михаил, радостно видеть, когда клиент готов к работе, но перед ощупыванием попробуем немного больше узнать о вас.

– Хорошо, что надо?

Миша вырос в традиционной кавказской семье. Трудно сказать, что было ему труднее: представить себя без спорта или спорт, в котором его не будет. Учился он хорошо, ладил со всеми отлично, но еще лучше он умел переводить схватку в партер. Грепплинг был не единственным его увлечением, он отлично играл в баскетбол, футбол и настольный теннис. Последнее было особенно неожиданно слышать. Еще Миша отлично танцевал. Родители Михаила познакомились на танцах, куда его отец сбегал из дома тайком. Альбину, так звали маму моего подопечного, поразило, что кавказский мужчина знает танго. Где были выучены или подсмотрены движения, папа так и не сознался даже спустя 30 лет брака.

Естественно, ни о каких танцах в семье отца речи не шло, и после непродолжительной спортивной карьеры тот занялся тренерством. Окончил институт физической культуры, а после пошел работать в школу. Мальчишки любили «дядю Роба», так они звали Роберта Владимировича, отца Миши, и просили научить их драться после уроков. Дядя Роберт пришел на собрание и взял разрешение с родителей. Позже такой послеурочный факультатив перерос в полноценную секцию и сепарировался от школьного здания.

– Как на данный момент у вас складываются отношения с остальным вашим окружением, помимо девушки?

– Да у меня, наверное, нет как такого окружения. Я живу с родителями.

– Сколько вам лет? – с этого и начался мой провал, с вопроса сколько ему лет, сразу за сообщением о проживании с родителями.

Миша слегка смутился, немного вскинул густые брови и ответил: «26, через пару месяцев будет 27».

– То есть на данный момент ваше окружение состоит из вашей девушки и родителей?

Миша вскинул брови вновь, немного сильнее и снова отвечал: «Да, через пару месяцев у нас дома еще появится кот, мама заказала».

Мне стоило бы быть внимательнее к его бровям, но что приковало мое внимание больше, так это проживание с родителями. Я почему-то сразу увидел в этом проблему. К сожалению!

Мне будто показалось совершенно понятным возмущение девушки и попытка отправить свою вторую половинку к психологу. Слова, которыми Михаил начал встречу, также вписались в это общее впечатление: «Я хотел прийти вместе с ней, чтобы она сказала, что надо сделать». «Ну, все предельно понятно!» – прокралась мысль. Опять-таки, к сожалению, мне думалось, что все предельно понятно. В какой-то момент я даже будто бы ощутил раздражение: «Видимо, он будет теперь ждать, что я скажу, как ему жить».

Вместо попытки понять, у меня случилась мысль «я уже все понял».

– Михаил, как вам живется с родителями?

– Да, нормально.

– Обычно, когда мы вырастаем, у нас появляется свой уклад и сложно продолжать жить по родительскому распорядку.

– Да, бывает трудно, – Миша был немногословен. А я уж было стал напрягаться.

– А в чем эти трудности?

– Когда Марго хочет увидеться, я бываю часто занят работой по дому. Её это тоже злит.

– Что она обычно говорит вам в такие моменты?

– «Сколько можно носиться с родителями, ты уже взрослый парень. Если маме нужна помощь, ей поможет папа», – монотонно процитировали мне девушку.

– И что вы думаете об этих словах?

– Наверное, она права. Но мне сложно отказать родителям, если они что-то просят.

– Как они реагируют на ваш отказ?

– Хм, я не знаю.

– Вы не пробовали? – брови вскинул уже я.

– Кажется, нет.

Моя вера в то, что мне все понятно, стала еще больше.

А вам все понятно? Глядя на этот короткий отрывок, что вы можете сказать про Михаила? Как вам кажется, у него пройдена пресловутая «сепарация»? А достаточно ли он зрелый?

Когда я учился в университете, преподаватели часто говорили об инфантильности клиентов. Помню, мы с другом партизанили, задавая им каверзные вопросы, в надежде услышать: «Ну, да, я не прав, что называю клиентов инфантильными, уж вы-то, студенты 2 курса, правы». Каким можно назвать студента, который ждет такого от преподавателя? Правильно, инфантильным!

Но особенно жаль то, что понятие «инфантильности» перекочевало из нашего бытового языка в психологию, а затем вернулось обратно. Обогащенное множеством издевок над тем, к кому оно обращено.

Последнее время большой тренд у психологов: сокрушаться о том, что люди используют психологические слова «травма», «личные границы» и всеми любимые типы привязанности. Насколько справедлива эта претензия, если учесть, что изначально сами психологи «забрали» эти слова у людей, переделав их в научные понятия? Это общая тенденция гуманитарных наук: стырить у людей бытовые термины, сделать из них научные, а потом злиться, что все кругом их используют неправильно.

Вы когда-нибудь видели, чтобы математики взяли какое-то слово из обихода и сделали его «математическим понятием»? Парочку, может, и найдется. Но психологи точно преуспели!

Есть байка и, кажется, правдивая, что Павлов Иван Петрович, известный на весь мир ученый-физиолог, относился жестко к правилу «в моей лаборатории никаких психологических слов». Нет, он не боялся слова «абьюз». Все дело в строгости научного языка. На первый взгляд кажется ретроградством и занудством. Но как можно обсуждать теорию, если, произнося понятие «личность», каждый из 10 участников обсуждения будет думать о чем-то своем? Кстати, чем больше людей будет при обсуждении понятия «личность», тем больше будет дефиниций. Поведенческие психологи так устали от попытки понять, что же такое эта личность, что просто выбросили его из своей научной парадигмы, назвав больше гуманитарно-эзотерическим. Нет у вас личности, господа и дамы. Живите с этим!

В психологии так со многими словами. Личность, эмоции, сознание, мышление и еще много всего, что мы все используем каждый день, в психологии не «договорено». Нет единого языка. Есть множество школ, каждая из которых, движимая нарциссизмом и культом создателя, наплодила сущностей. А теперь студентам психфака надо за 6 лет успеть к ГОСам выучить, какие байки там написали их уже почившие коллеги. Я не завидую тем, кто будет учиться лет через 50. Наши современные мэтры успеют еще наклепать новых «слов», которые больше нельзя будет использовать простым смертным без психологического образования.

Возможно, вы оптимист и решите, что за 50 лет разберутся там «наверху». Наведут порядок.

Выготский еще в начале 20 века констатировал, что психология распалась на множество изолированных направлений, таких как бихевиоризм, гештальтпсихология и психоанализ. Он показал, что за этим многообразием кроется фундаментальный раскол на две несовместимые парадигмы: условно «объяснительную» (материалистическую, изучающую физиологию и поведение) и «описательную» (идеалистическую, изучающую субъективные смыслы и переживания). Кризис также усугублялся тем, что каждая новая школа пыталась превратить свое локальное открытие в универсальный закон, стремясь объяснить им всю человеческую психику целиком.

И нынешний тренд на интегративность Лев Семенович бы точно не одобрил. Он отвергал эклектику, попытки исследователей механически склеить несовместимые концепции, например, соединить идеи Фрейда и Павлова. Для преодоления раскола он предложил разработать «общую психологию» с собственным понятийным аппаратом, который учитывал бы специфику психики и не был бы вслепую скопирован из биологии или физики.

Что же мы видим уже в нашем веке? Разобрались ли мы? Все с точностью наоборот. Понятия мигрируют из одной школы в другую, а со временем и вовсе утрачивают специфичность и объем. При этом психологи сетуют на обывателя, что тот издевается над словами.

Как же выглядит современная интегративность? Научно-доказательная парадигма сыграла здесь со всеми нами злую шутку. Возьмем «золотой стандарт» КПТ. Я взял в кавычки не потому, что иронизирую, а потому что цитирую презентацию с курса по КПТ.

Известный критик доказательности когнитивно-поведенческого подхода Jonathan Shedler указал на целую кипу недостатков исследований.

Во-первых, выборка нередко «рафинирована». То есть, конечно же, когда мы говорим о том, что КПТ – доказательный подход, это не значит, что он работает ВООБЩЕ. Мы знаем лишь, что он работает с какими-то конкретными диагнозами. Да, именно диагнозами, не с людьми.

[Я тут разошелся не на шутку, но дайте мне побубнить. А для чего еще пишутся книги, если в них нельзя всех назвать дураками и одного себя умным? Если вам интересна прямо сейчас история Михаила, то переходите на страницу 230, где она продолжится].

Чтобы понять, как та же самая КПТ работает с депрессией, надо подобрать выборку только с депрессией. То есть мало того, что мы не знаем, как такие доказательные методы работают с «бытовыми запросами» граждан, так мы еще и не очень знаем, как они будут реально работать в практике. Потому что «в полях» нет никаких клиентов только с депрессией. Это сон в летнюю ночь, если к вам пришел клиент с единичным депрессивным эпизодом и вы тут ему ваш протокол на 12 сессий вдарили. По факту коморбидность расстройств только растет. И депрессия – это какая-нибудь последняя проблема в случае пациента с РПП или расстройством личности.

Буквально на днях читал руководство по схема-терапии и там русским по белому написано: «Клиентке была назначена 12-недельная программа реабилитации… ежедневные посещения групповой терапии». Конечно же, ей помогло! Естественно! Если бы меня каждый день мучали на группе, я бы, может, тоже стал меньше буйным. Большинство исследований проводится в условиях холеного стационара, где у вас все, вплоть до младшего медперсонала, заточены под квалифицированную помощь пациенту. И в таких условиях, кажется, можно вообще выбросить из уравнения любую психотерапию. Потому что социальная ситуация развития на эти полгода лечения, простите за жаргон, «решает». В случае, например, комбатанта с ПТСР, когда мы работаем в полях с помощью той же самой экспозиции или EMDR, в частной практике, и в случае прохождения лечения в хорошем стационаре результаты будут поразительно отличаться. Потому что в конечном итоге значимый вклад в восстановление делает среда, которая окружает человека. Именно среда позволяет преодолеть ригидность прошлого стиля поведения и реакций на собственные переживания. То же самое в отношении целого ряда пациентов с другими трудностями. И уже даже как будто не имеет значения, какую конкретно интервенцию применит терапевт в той или иной ситуации. Если он достаточно «теплый», то все сработает.

Из такого подхода вырастает интегративность странного порядка. Есть ряд интервенций, которые, мы точно знаем – эффективны. И эти интервенции присутствуют во всех условно «работающих» методах терапии. Мы знаем, что экстернализация переживаний в формате разговора между частями демонстрирует высокую полезность для клиента. Так метод, созданный Якобом Морено в психодраме, в последующем перешедший по праву наследования в гештальт, дошел до наших дней и воплотился в схема-терапии как «разговор режимов».

Схема-терапия, мне думается, потому и показывает такую высокую эффективность, что крайне удачно вобрала в себя все работающее. Пока коллеги-психоаналитики воротили нос и упустили такое дарование как Арон Бек, кптэшники не стали так же поступать с Джефри Янгом и, хоть иногда и фыркая, признают его метод новой волной развития когнитивно-поведенческих методов психотерапии.

Но если посмотреть внимательно на саму схема-терапию, то можно ненароком словить инфаркт миокарда. Дело не в сложности концептуализации клиентского случая, а в сборной солянке понятий, которыми этот подход апеллирует.

[Надеюсь, аккредитационная комиссия никогда не будет читать эту книгу, иначе не видать мне сертификации как своих ушей].

Отсюда, возможно, и неразбериха с базовыми потребностями, лежащими в основе схемы. Потому что само понятие «потребность» не определено в своих границах. В момент, когда тема заходит о потребностях, на нас издалека смотрит другой большой отечественный ученый Алексей Николаевич Леонтьев с теорией деятельности.

Ввиду сложности определения границ понятия «потребность» возникают и другие проблемы: определить первичность потребности.

Мне вспоминается конференция в 2025 году по схема-терапии, где показывалось видео (кажется, эксперимент Франца де Вааля), подтверждающий нахождение принципиально новой потребности у человека: потребности в справедливости. О как!

На экране было показано две несчастных (видно по взгляду) обезьяны. Сначала обеим приматам давали одинаковое лакомство (кажется, виноград) за выполненную работу. Затем одной обезьяне стали давать огурец, а второй продолжили давать виноград. Первая обезьяна пришла в ярость. Какой вывод? Обезьяна – коммунист. Ей волю дай, так она вторую раскулачит.

Но нет, ученые сделали другой вывод: с точки зрения чистой экономики это поведение иррационально: получить огурец все равно выгоднее, чем не получить ничего. Однако животное предпочитало остаться голодным, лишь бы выразить протест против вопиющей социальной несправедливости!

Оставлю на откуп вам такие выводы.

Лишь слегка поворчу, что они явно не читали Льва Семеновича, раз не знают, почему нельзя переносить результаты эксперимента с поведения животных напрямую на человека.

Отсюда же обилие и страсть к придумыванию новых «режимов» в схема-терапии. Потому что само понятие «режим» (schema-mode) не определено в своих границах. Это фактически специфично переработанное транзактно-аналитическое «Эго-состояние».

И вот так работает современная психология в таком специфичном вареве из понимания того, что работает, с попыткой объяснить постфактум, почему работает.

Все это неизбежно влияет на самих специалистов. Дискурс теряет свою строгость и приобретает характер спонтанного обсуждения недостатков и достоинств.

Такое положение дел нередко позволяет использовать психологические понятия и концепции для атаки другого человека за его позицию. Подобная баталия развернулась за последние пару лет между лагерем мужчин и лагерем женщин. Все обменялись оскорблениями в инфантильности и меркантильности. Раздали диагнозы от нарциссизма до другого «—изма». А хуже всего, что к дискуссии подключились психологи. Помочь всех успокоить? Да. 2 раза. Подлить масла в огонь! Сели снимать видео, кто тут ред, а кто грин. Особо изобретательные нашли даже «блек флаги».

Вместо того чтобы рассмотреть очевидный кризис института семьи, да и вообще просто кризис, дружно бросились гадать, от кого держаться всем подальше: от психопатов или от нарциссов?

Находясь в каком-то информационном пузыре, а он у нас с вами один на всех, начинаешь размышлять в тех же терминах. Мне вспоминается, как мы с коллегами, подпив шампанского на фуршете конференции, тоже обсуждали Грин и Ред флаги. В ком именно, было не важно. Главное, Грин и Ред флаги. Так, движимый новой общей нормой и на тот момент плохо учитывая культурный контекст, к моему сожалению и стыду, я причислил в своей голове Михаила, видимо, к «ред флагам».

– Наверняка разговор про посещение психолога девушка заводила не раз. Но что именно сейчас заставило вас согласиться на эту авантюру?

– Я, наверное, стал понимать, что я действительно поступаю как ребенок, не могу сделать выбор.

– Между чем и чем вы выбираете?

– Между Марго и родителями. Они моя семья. Но и она мне дорога. Ну, не могу я взять и отказать маме в помощи какой-то. Что поделать… Еще мы постоянно ругаемся из-за переезда. Я говорил, что я единственный сын в семье и не могу уехать из дома. У нас такие правила, младший сын остается с родителями.

– Ситуация действительно непростая. Но меня кое-что беспокоит в вашем рассказе больше остального: за всю встречу вы так и не сказали, чего бы хотелось вам. К сожалению, время этой сессии подошло к концу. Попробуйте до следующей подумать над целями. Чего бы вам хотелось получить от нашей работы? Я буду вас ожидать во вторник.

Когда Михаил покинул кабинет, мне пришло сообщение от него, верней, от его девушки, которое он переслал мне. Содержание было следующее: «Я знаю, что скорее всего Мише было тяжело сформулировать, что именно ему надо, я набросала некоторые пункты».

«Наверное, она тоже ред флаг», – подумал я и закрыл переписку.

На следующей встрече Михаил выглядел взволнованно.

– Марго беременна. Примерно 3 недели срок. Мы собрались с семьей и приняли решение, что надо срочно играть свадьбу.

– Как вы отнеслись к этой новости?

– Как-как… я в ужасе. Мой отец ждал меня, у них с мамой долго не получались дети. С самого первого момента я был желанным ребенком. А что я скажу своему ребенку, когда он попросит рассказать меня о том, как я узнал о его появлении? Что я испугался?

– Михаил, вас можно понять: в отношениях была турбулентность, вы стояли на перепутье между семьей и девушкой, а тут такая новость. Даже тех, кто находится в более спокойном состоянии, нередко новость о ребенке выбивает землю из-под ног, – я старался поддержать, насколько позволяли рамки второй встречи.

– Вы не понимаете меня.

– Почему вам так кажется?

Обнаружив эту реплику в транскрипте сессии, я захотел дать себе по лбу. С чего я предположил, что ему «кажется»? Ему ведь не казалось, я действительно его не понимал и на первой сессии вел в сторону того, что ему необходимо признать невозможность продолжения совместного проживания с родителями.

На тот момент в моей голове была идея, как бы подтолкнуть его к сепарации.

– Потому что я думаю о том, что мне сказать потом ребенку. Это просто позор. Этого же уже не исправить. Я не смогу изменить первую реакцию. Соврать?

– Михаил, эта реакция была посвящена не вашему ребенку. Его еще нет. Вы отреагировали на известие о нем.

– Да, это так, но что я ему скажу?

– Давайте немного отмотаем назад. Вы сказали, что отец был рад вам с самого начала. Но, сравнивая себя с ним, вы говорите не о ребенке, а о себе.

– Да, я эгоист. И трус.

– Стоп, стоп, стоп. Михаил, я понимаю, что лишь вторая встреча и мы еще недостаточно знакомы, чтобы я так открыто говорил достаточно резкие вещи, но я попробую. Ваш отец не был рад именно вам.

– Что?

– Узнавая о зачатии, родители радуются не ребенку. Соответственно, если родители ненавидят грядущее рождение, то ненавидят они тоже не ребенка.

– Я не понимаю, что это значит. Как так?

– Позвольте мне потратить пару минут встречи?

Миша кивнул. Брови были серьезно собраны посередине.

– Я начну немного с другого. Люди, которые хотят умереть, на самом деле желают не смерти. Они желают не жить ту жизнь, которая у них есть, – не жить «так». Мы не можем желать смерти, потому что мы не испытывали этот опыт или нечто похожее. Именно поэтому человеку, который желает себя убить, оказывают помощь, а не содействие. Потому что в попытке «не жить так» можно дойти до попытки «не жить вообще никак».

Родительство и рождение детей, тем более в первый раз, – это неизвестный опыт. Мы не можем его хотеть или не хотеть. Соответственно, когда человек говорит: «Я хочу, чтобы у меня были дети», он сообщает о некотором образе себя в будущем, как он будет отцом или матерью. Это фантазия о себе и о том, как будут удовлетворяться наши желания. Содержание этой фантазии и ее эмоциональный тон крайне зависит от ситуации и опыта человека. Например, от того, какие реакции на беременность он видел у других людей. Поэтому один и тот же человек может и радоваться ребенку, и сомневаться в том, что готов. Потому что в один момент мы фантазируем о себе как о супер-отце, а в другой – как о том, кто не справился. В конце концов, человек может радоваться, что его жизненный план сбывается и все идет своим намеченным чередом. Это тоже радость не самому ребенку, а в целом удовлетворение от предсказуемости происходящего.

Точно так же с ненавистью к нерожденному ребенку. Человек ненавидит не ребенка. Его еще нет. У нас не может быть никакого отношения к другому человеку, пока эти самые «отношения» не случились. И та злость, которую испытывает человек, она не к ребенку, она к тому, что жизненные планы могут в один момент рухнуть. А это всегда страшно и обидно.

Важнее всего то, что Ваша реакция вас напугала. Вот это говорит о многом! О том, что у вас есть стремление быть хорошим отцом, у вас ощущение обязательств перед грядущим рождением. А это, мне кажется, более чем нормально.

– Ладно, но мне, признаться, больше нравилось думать, что папа был рад именно мне.

– Это все не отменяет его любовь к вам.

– Вот, видите, вы понимаете это. А Марго не понимает, что родители хорошо относятся ко мне. И к ней тоже. Что нет необходимости переезжать и жить обязательно отдельно.

– Однако именно Маргарита теперь ваша семья.

Миша снова вскинул брови. Теперь со вздохом.

Признаться, я удивлен, что он продолжал ходить ко мне после этой встречи. Уж не знаю, что мотивировало: вера в прогресс или наказ второй половинки. Но очевидно, мои реплики были развернуты в сторону, обратную ему. Да, мое объяснение его переживаний было неплохим. Но такой бездумный переход к словам к «именно Марго теперь ваша семья»…

Нет никакой «родительской» или «моей» семьи. Есть некоторая семейная система, в которой каждый ее участник занимает свое место. Но нет никакого обязательства делать выбор, нарекая кого-то «своим», а кого-то «чужим».

И само противопоставление одной семьи другой является отдельной проблемой, которую требуется решать не путем выбора белых или красных, а посредством поднятия вопроса: что вообще такого произошло, что я встал перед этим выбором.

И взрослому человеку тоже нужен родитель. Да, очевидно, что это не та детская нужда в безопасности, еде и воде, это нечто другое. Нам необходим некоторый старший, кто шел уже этой дорогой и способен нас поддержать в момент выбора. Например, сыну нужен отец, который подскажет, как быть, когда стала закрадываться мысль об измене. Эти переживания легко спутать с недовольством текущими отношениями и совершить ошибку. Разговор с психотерапевтом и разговор с отцом, который уже смог это преодолеть или наоборот ошибся и сожалеет о содеянном, – это два совершенно разных разговора. Терапевт не может вам указать, что делать, а в той ситуации требуется именно наказ, что-то вроде: «Погоди, не стоит этого делать, всегда успеется, сначала попробуй наладить отношения». Мне кажется, это прекрасно показано в фильме «Огнеупорный». Именно отец выступает медиатором для сына и фигурой, на которую можно полагаться.

Можно достаточно долго обсуждать со своим психотерапевтом переживания, исследовать их, учиться видеть общие вещи и тенденции во всей этой картине. Но иногда нужен именно разговор с кем-то, кто уже пережил нечто похожее. В момент, когда мне было непросто переживать кризисы в личных отношениях, такой поддержкой для меня выступали друзья, которые на тот момент уже были значительно дольше в стабильных отношениях, кто-то в браке, кто-то почти в нем. Ни в коем случае не обесцениваю работу психотерапевта, но требуется признавать ее ограниченность. Терапия пришла на смену целой плеяде институтов и социальных включений. Все то, что относилось к целому ряду людей: священнику, другу, отцу и прочим, – сейчас относится в одно место, кабинет психолога. Это чревато тем, что специалисты потеряют голову и им начнет казаться, что они способны заменить собой окружение человека. Начать мыслить: «Лишь я понимаю, как на самом деле жить жизнь». Хотя наша сфера влияния крайне ограничена и точно не способна заменить разговор с другом, отцом, духовным наставником, учителем, тренером. Однако последнее время преобладает позиция, в которой разговор с терапевтом преподносится как явно полезнее разговора с подругой. Хочется настаивать, что это две разные пользы, не взаимоисключающие, а скорее взаимодополняющие.

– Что же мне тогда делать? – Михаил вновь вскинул брови, на этот раз как-то по-другому, как вскидывают их люди в отчаянии.

На момент обсуждения ему было невыносимо от выбора «я или твоя семья», перед которым его ставила уже будущая супруга. Еще тяжелее было успевать выполнять родительские просьбы не в ущерб Маргарите и времени с ней.

Но было еще одно перепутье – профессиональная карьера. Она была несовместима с состоянием его здоровья, и полученная травма регулярно напоминала о себе.

– Как у вас сейчас с тренировками?

– Ужасно. Я не смогу выступать на грядущих соревнованиях. Это было последним, что мне по-настоящему приносило удовольствие.

– Если правильно помню, врач запретил вам продолжать тренировки в таком темпе?

Михаил весь напрягся. На секунду напрягся и я. В его глазах стала видна ярость и едва заметные слезы. Мне кажется, они были незаметны даже ему самому.

– Михаил, я вижу, что ваше настроение изменилось на обсуждении спорта. Могу я узнать, как вы сейчас себя чувствуете? – сил хватало на удержание лишь одного: либо слез, либо злости.

Он молчал, все силы были пущены на сдерживание слез в орбите глаза.

– Вы не обязаны сдерживать себя от слез, – сказал я, подумав, что с ними будет справиться для начала проще.

Он продолжал держаться. Постепенно, слеза за слезой, дамба была прорвана. Выражение лица его не изменилось, но лицо было мокрым. Миша молчал, смотрел прямо перед собой и держался руками за подлокотник. Слезы продолжали течь. Иногда он набирал в легкие воздуха, чтобы сделать попытку продолжить разговор. Но плач, который едва-едва срывался, не давал начать.

– Прошу прощения, мне надо немного… Я отойду в туалет?

– Да, конечно.

– Простите! – Михаил вышел из кабинета.

Его не было минут десять, я уж было начал переживать, не ушел ли он совсем. Но его сумка и кепка оставались здесь. Выйдя в коридор, я увидел в другом его конце Михаила. Он ходил из стороны в сторону и смотрел в пол, уперев руки в боки.

«Сходить за ним или дать возможность побыть одному? Сходить или оставить? Сходить!» Было принято решение. Коридор казался особенно длинным. Это радовало. Была возможность постараться подобрать слова. Или оставить всякие из них и для начала просто подойти и предложить вернуться.

Миша увидел меня на подходе и поднял брови вверх от удивления. Обратно они не опустились, пока я не подошел к нему. Я протянул руку, как бы приветствуя вновь, а когда он пожал мне ее, предложил вернуться в кабинет.

Миша выпил немного воды, постарался вернуть себе вид человека, который не то чтобы не плакал сейчас, а не плакал вообще никогда.

– Вы извинились перед самым выходом. Почему?

– Ну, это не очень приятно, когда перед тобой плачут. Я во всяком случае чувствую себя неловко, когда на секции кто-то плачет, особенно младшие.

– Вы позволите мне поделиться одной личной историей? Я думаю, она нам сейчас очень пригодится. – Я старался поймать его взгляд, чтобы улыбнуться, задать этот вопрос насколько возможно мягко.

– Да, конечно.

– Я работал тогда официантом, мне было 15 или 16 лет. Это были летние каникулы. В том кафе работала женщина. Мне сложно назвать ее должность, так как она и мыла посуду, и делала какие-то заготовки для кухни, да и нам иногда помогала. Ее звали Ирина. Мы звали ее тетя Ира. В свое время у супруга Ирины был крупный бизнес. Они были очень состоятельной семьей. И как-то даже она сама обмолвилась, что раньше могла в момент потратить столько, сколько зарабатывала тут за месяц. Но у супруга случился инсульт. И пока тетя Ира спасала мужа, партнеры забрали бизнес, оставив ее семью с долгами. Естественно, большинство имущества пришлось отдать, и сейчас она работает здесь, чтобы содержать себя и мужа. В один день, зайдя в закуток, где она обычно отдыхала, я увидел, что наша тетя Ира плачет. Этого было нельзя допускать. Я тут же рванул к остальным, чтобы сообщить, что наша тетя Ира в слезах. Естественно, все слетелись успокаивать. Неизвестно, тетя Ира действительно успокоилась или перестала плакать, только бы от нее отстали. Но после она подозвала меня и со строгой теплотой сказала: «Саша, ты еще молодой, не знаешь многого, но в следующий раз, когда увидишь, что кто-то плачет, не спеши сообщить об этом всем. У меня была жизнь, и в ней кое-что происходило. Я заслужила возможность поплакать, вспомнив об этом».

Мне не известна до конца причина ваших слез, да и вы имеете полное право оставить ее при себе. Но если уж вам хочется поплакать, то самим наличием этого желания вы заслуживаете такую возможность. Без обязательства сообщить всем причину или тут же или получить утешение.

– Хорошо, спасибо.

– Мы можем с вами договориться, что если вам надо будет поплакать, то вы не станете держать изо всех сил слезы в себе?

– Да, хорошо. Я попробую.

– Вы готовы вернуться к тому моменту, на котором мы остановились?

– Да.

– Как обстоят дела с вашим здоровьем и спортом?

– Я устал от этой темы. Отец каждый день говорит мне: «Надо пахать, надо трудиться, не ленись». Я в спорте с 4 лет. Вы не понимаете меня. Я всю жизнь мечтал об олимпиаде. Хотел попасть. Но были травмы. Восстановление всегда долгое.

«Вы меня не понимаете» – кажется, эти слова описывали его ощущения сполна. А пытался ли я вообще его понять? Или преследовал лишь цель «терапевтировать»?

– Я уточню, возможно немного невпопад. Вы сказали, что я не понимаю вас. Можете рассказать чуть больше про эту мысль?

– Ну, я же вижу, что вы не профспортсмен. Простите, вы хорошо выглядите, не подумайте ничего такого.

– Продолжайте.

– Значит, вы не знакомы с тем, как спортсмены переживают невозможность продолжать карьеру, особенно в моем возрасте, когда ты на пике.

– А как вам кажется, кто вас понимает?

– Никто.

– А отец? Он ведь тоже в прошлом спортсмен?

– Как он тогда так легко говорит «работай дальше»?

На этом вопросе сессия завершилась, а следующая, которая случилась через месяц, так как была активная подготовка к свадьбе и времени на сеанс не находилось, началась с визита отца Миши. Он был недоволен отъездом сына из дома. Признаться, я сам был удивлен таким переменам. Проблема была даже не в том, что со мной пришел разбираться серьезный кавказский мужчина, тренер (я был в шоке, не успел испугаться), а в том, что я был рад. Мне было радостно слышать, что Михаил сделал этот выбор. И мой восторг значил лишь одно: что на грядущей сессии Миша снова не получит понимания, так как поддержана будет лишь его «импульсивная часть», принявшая это решение. И вопреки кажущейся взрослости, а именно этого от него ожидали все, в том числе я, эта часть была детской. В лучшем смысле этого слова! Под давлением обстоятельств он стал принимать импульсивные решения.

– Я не пойму, что надо было то? Я же хочу дать ей лучших врачей. Ну сходит она чуть чаще на консультацию, это же будет только лучше! – говорил Михаил с легкой злостью и полным непониманием о жизни с супругой на грядущей встрече.

После переезда Мишу охватила сильная тревога по поводу беременности жены. Он то и дело настаивал на посещении еще одного врача, а ночами сидел изучал материалы по беременности. Вернее, их тревожную часть: где и какие возможны риски.

Сделав этот шаг, переезд из дома, Михаила отбросило в другую копинг-стратегию. Копинг – это то, как мы учимся справляться со стрессом. Нередко то, что люди считают облегчением, является лишь сменой копинга, но сама проблема не решается. Так, например, нарциссичный человек, который испытывал муки своего несовершенства, может в один день счесть себя самым лучшим на свете. Не подумайте, нет ничего плохого в таком мнении о себе. Проблемы начинаются тогда, когда пытаешься заставить всех вокруг непременно считать так же.

Это случается со многими. Представьте человека, который боится быть брошенным. Отношения, притом любые, представляются как оттягиваемая неминуемая боль: «в итоге все равно поймут, что со мной нельзя быть вместе, и уйдут». Человек может принять решение вообще не вступать в отношения. «Нет отношений – нет проблем», – нередко думают в такой ситуации. Отчасти да. Но вот потребность в контакте как и голод: если вам отказали в обеде, сытым вы от этого не стали, как мы уже выяснили выше. То есть в обоих вариантах становится плохо. В какой-то момент под влиянием внутренних и внешних факторов можно решить: «Все, хватит, теперь я найду себе вторую половинку, я покажу всем, что я один большой грин флаг, готовый к серьезным отношениям». И начинается попытка демонстрации своей «гринфлагости». Человек может вкладываться в отношения, тратя последние моральные и реальные бюджеты. Вот только такой напор нередко пугает потенциальную вторую половинку. В результате случается нередкая для многих из нас история: «Вот я был классным парнем. И что? Кто-то оценил? Меня все равно оставили. Лучше уж быть сам по себе и снова закрыться». Так можно долго переключаться между этими двумя копингами: избеганием (выбранная изоляция) и гиперкомпенсацией (попытка быть суперклассным). И то, и другое поведение не удовлетворяет базовые эмоциональные потребности и не позволяет создать истинную близость с другим человеком. В результате сохраняется чувство покинутости, одиночества. Хотя в момент, когда был переход в гиперкомпенсацию, нам может показаться, что все наладилось и мы «исцелились».

Нечто похожее случилось с Михаилом. Одна из проблем, с которыми он жил, – это глобальное убеждение «Я делаю неправильно», сильное чувство собственной дефективности. И если раньше он шел по сценарию, который казался ему условно правильным: хорошим сыном, трудолюбивым спортсменом, который не пасует перед трудностями, и верным, учтивым мужем. То сейчас его выбросило в другой копинг. Любая потенциальная неудача могла быть записана на его счет.

– Она же выбрала меня как отца своего ребенка. Как я потом буду спать, если что-то случится? Значит, надо было лучше обследоваться!

– Уверен, что многие женщины хотели бы себе такого же заботливого мужа, как вы. А как вы считаете сами, почему Марго стала злиться?

– Я не понимаю. Она что, не понимает, что сойду с ума, если что-то случится?

Так было несколько встреч подряд. Никакие аргументы остановиться не были убедительны. А все дело во внутреннем критике. Критику плевать на любые аргументы. Ваши доводы подойдут для того, кто только собирается сделать о вас вывод. Критик его уже сделал! Он уже решил, что с вами что-то не так! Что вы дефектны и стыдны. Что вас не полюбят и ничего у вас вообще не получится. Что вас не поймут, да и вы никогда ничего по-настоящему не смогли понять и научиться. С критиком бесполезно спорить.

Это как хейтер в интернете. Представьте, что будете что-то доказывать тому, кто вас хейтит? «Нет, на самом деле я не такой плохой человек, как вы обо мне сказали…» Как думаете, сработает? Я как-то решил записать ролик, где с точки зрения психологии обосновал, почему нельзя спать с 15-летними. А потом по глупости своей пошел еще и в комментарии доказывать (и мужчинам, и женщинам), что в 15 лет человек не способен дать активного согласия на секс, даже если ему/ей самому этого секса будет хотеться. Поэтому запрещено спать с 15-летними. Конечно же, все те, кто считал, что «в 15 уже можно» – на кого как раз и был нацелен ролик, – остались при своем мнении. У кого была и способность размышлять, понимали и без моих пояснений почему граница возраста согласия другая.

Критика всегда надо всеми силами выпроваживать, как хейтера в комментариях. Либо блокировать, либо троллить в ответ.

Но в случае с Михаилом была еще одна проблема. Критику удалось так активизироваться, потому что на момент начала работы я проигнорировал его уязвимую часть – ту часть, которая была страшно напугана свалившимися обстоятельствами жизни. А поскольку ему самому удавалось от этой части себя «удачно» дистанцироваться, это все вместе дало подобный эффект. Хотя внешне все выглядит как «необходимый этап взросления, который нужно переждать».

– Я бы кое-что хотел вам сказать. Даже признаться. Точно не смогу ответить на вопрос, что нужно вашей невесте, но могу предположить, что нужно вам.

Миша вскинул брови – будем считать это ответом «да», – но на этот раз решил дождаться словесного согласия на мою откровенную тираду.

– Хорошо. А по поводу чего вы хотите сказать?

– Если вдруг в какой-то момент моей интерпретации вам покажется, что я ошибаюсь, или просто вам будет чересчур, пожалуйста, остановите меня. Хорошо?

– Хорошо. – Миша напрягся, брови снова были вверху.

– Мне кажется, я допустил ошибку в нашей с вами работе. Был недостаточно внимателен к тому, что вы мне говорили. В самом начале работы вы сказали мне: «Вы меня не понимаете». Вы были правы. Я вас не понимал. Видите ли, когда вы обратились, мне показалось, что ваше напряжение нормально. Оно является естественным этапом вашей жизни, и требовалось поддерживать ту часть вас, которая собиралась уезжать из отчего дома. Вот только этой частью был ваш критик. Это было не желание, а требование. Он давил на вас, что «надо быть мужчиной». Мне следовало быть внимательнее. Думаю, мне стоило вам сказать нечто другое, подчеркнуть, что вы уже отлично справляетесь. Вы оказались разом в очень сложных обстоятельствах. Ваша карьера оказалась под ударом. Это очень тяжело. Не знаю, смог бы я вообще встать с постели, если бы знал о невозможности заниматься дальше своим любимым делом. А вы поднимались. И то напряжение, которое вы испытываете сейчас, – результат игнорирования того, что вам, во-первых, тяжело, а во-вторых, вы отлично справляетесь с этим «тяжело». Представьте, если бы вы были тренером и видели бы такое рвение в своем подопечном? Я вспоминаю нашего тренера по боксу: ему приходилось порой подгонять нас палкой, чтобы мы не балбесничали. А вы? Вы продолжили тренироваться. Вашему усердию можно только позавидовать. А представьте, насколько счастлив был бы любой родитель, если бы видел перед собой такого сына, как вы? Вы очень учтивы к старшим. И, как я уже сказал, большинство девушек хотели бы видеть рядом настолько заботливого мужчину. Вы не заслуживаете всех тех слов, которые вы себе говорите. Которые скрываются за фразой «я себя потом сожру». Нельзя позволить вашей самокритичности съесть вас.

Брови Михаила были на том же месте, где встретили начало моего обращения к нему. К ним добавился лишь удивленный взгляд и немного слез, но лишь в одном глазу. Как сказал однажды мой племянник, когда был маленьким: «Я совсем не плакал, ну, только одним глазком».

В кабинете была тишина.

– Мне немного неловко, что мы молчим, – нарушил ее Миша.

– Вам было неловко слышать мои слова?

– Нет. Мне было приятно. Спасибо.

– Давайте вместе сделаем пару глубоких вдохов и продолжим?

С каждым выдохом брови были ниже и ниже, пока не заняли свое привычное место на лице Михаила.

– Если я предложу вам небольшой эксперимент. Вам, возможно, будет непросто, но я буду вам помогать. Попробуйте начать думать о себе как о тотально нормальном, обычном человеке. Что тогда?

[Кстати, рекомендую читателя провести этот эксперимент тоже! Можно обнаружить много удивительного]

– Это и правда сложно, – Миша улыбался, брови улыбались тоже.

– Давайте начнем с какой-то сферы. Скажем, спорт. Если бы вы могли считать себя хорошим человеком вне зависимости от выбора. Что бы вы сделали? Вы бы действительно стали продолжать?

– Чуть легче, но все еще сложно представить.

– Хорошо. Давайте так. Когда вы упахиваетесь на тренировке, не происходит ли так, что перед этим вы себя жестко ругаете. Что-то вроде: «Ты нытик, тебе нельзя давать поблажек».

– Я, конечно, говорю с собой жестче, но суть такая, да.

– А теперь представьте, что перед этим вы себе говорите: «У тебя достаточно достижений, чтобы считать себя хорошим спортсменом. Но я вижу, как тебе хочется оставаться в спорте. Давай подумаем, как это можно сделать без ущерба для жизни и здоровья?»

– Ну, я бы тогда не тренировался так жестко и результаты могли бы упасть. Тогда бы травма меня победила.

– А что бы тогда вы делали? Продолжайте.

– Я стал бы тренировать, как отец. Нет, я не хочу этого. Я вижу, как он несчастен, что ему приходится радоваться успехам своих подопечных, а не своим собственным. Он выбрал этот путь и страдает.

– Мы не отправляем вас завтра тренировать. Просто фантазируем!

– Я бы тренировал. Взял бы малую группу, мне нравится с мелкими работать. Они больше рады, когда у них получается, еще пока не знают, что такое весогонка.

– Кажется, вы могли бы у них кое-чему научиться!

На этот раз брови съехались вместе, как бы пытаясь побороть одна другую.

– Вы говорили когда-нибудь с отцом о его уходе из спорта?

– Нет.

– Если я дам вам такое задание, вы могли бы сделать это? Отнеситесь с уважением, если отец откажется. Он все-таки имеет право на свои секреты. Но все же, может, стоит попробовать?

– Я только что ушел из родительского дома!

– И кажется, сейчас вам там будут рады как никогда.

Отец боялся, что сын повторит его судьбу, и старался оградить его от решения уйти из спорта. Для него это означало личное поражение, ошибку. Сожаление о собственном уходе на пути к олимпийскому пьедесталу было велико. И записал он себе его именно в «проигрыш». Видеть видеть подобное в сыне значило для него еще один провал. Как Михаил воспринимал любую потенциальную нестабильность в беременности своей невесты как свое собственное упущение, так же отец Миши считал травму сына своим собственным недочетом. «Недосмотрел, пережал, упустил» – так отец моего клиента думал о его травме.

Есть одна не самая приятная, скорее всего, истина. Настоящий эффект психотерапии виден не на самих клиентах, а на их детях. Из песни слов не выкинешь, и наши старые способы прижать себя к стенке всегда будут ждать подходящего случая активизироваться. Наш критик, даже посланный далеко и подальше, всегда стоит за дверью и смотрит в щелочку. Но вот на ком действительно виден эффект психотерапии, так это на детях клиентов. Желая для сына лучшего и остерегаясь, что он будет так же страдать, отец Михаила старался исключить из жизни сына любой намек на свою собственную трагедию. Он всеми силами старался, чтобы сын не познал того переживания, которое преследовало его самого. В итоге это привело в ту точку, которую отец Миши остерегался: сын жил с мыслью, что делает всегда неверный выбор, а верный ему также всегда будет недоступен.

Мы боимся, что в будущем случится худший сценарий, хотя на самом деле мы уже пережили его в прошлом.

– Удалось ли вам узнать, как ваш отец сейчас смотрит на свою работу, да и на подопечных?

– Он как раз недавно об этом думал. Надо иметь в виду, что у отца «недавно» – это значит пару лет назад, – Миша смеялся, а мне было в новинку, что эмоции выражены не бровями.

– Удалось выведать эти размышления?

– В целом, да. Вообще разговор получился неплохой. Он сожалеет, что тогда пришлось оставить карьеру, но при этом он рад, что выбрал тренерство и сейчас видит успехи учеников, радуется им. Он сказал, что долго думал: та ли это радость? Или вдруг он был бы счастливее, если бы это были его собственные успехи. А потом сделал вывод, что так можно сойти с ума.

Удивительно, но один из самых распространенных страхов – это боязнь сожалений. Люди беспокоятся о том, что потом съедят себя за неверно сделанный выбор. Но в случае сожаления дело не в выборе, а в настрое. Если внутри вас говорит ваш критик, то любой выбор будет неверный и будет вести к сожалениям. Люди, которые довольны своей жизнью, и те, что сожалеют в ее итоге, прожили примерно одинаковую жизнь. Однако те, что сокрушаются об упущенных возможностях, слушают голос критика, который игнорирует, сколько из этих возможностей было реализовано, а также то, что какие-то лучше было и вовсе оставить. Да, вот так. Нас все гонят к реализации своего потенциала, но что, если какие-то ваши таланты оставить при себе и своих близких? Человек может быть одарен в написании картин и предпочесть не делиться с миром своим мастерством. Не потому что боится конкуренции, а потому что это его право на приватность – оградить себя от множества глаз и смотреть на свои работы лишь глазами близких любящих людей.

Получившийся у Михаила разговор с отцом только укрепил меня в мысли, что взрослому человеку тоже нужен родитель.

– Кстати, знаете, мне не очень подходит это время для сессий. Теперь у меня есть младшая группа, которую я тренирую.

Я вскинул брови!

– А еще у вас жутко неудобное кресло. Оно слишком мягкое, из-за этого в него проваливаешься, и чтобы не развалиться перед вами, раскинув ноги, приходится постоянно напрягаться. У меня от этого только сильнее болит спина.

– Я так рад, что вы недовольны!

Михаил вскинул брови.

На следующую встречу Михаил пришел со своей подложкой для кресла. Я тоже купил ему дополнительную. Оказалось, что на одной сидеть было все же неудобно, а вот две – в самый раз!

К моменту родов они вместе с супругой перебрались в родительский дом. Оказалось, что Маргарита отлично ладит с мамой Миши: стоило лишь попробовать чаще разговаривать. Особенно на тему, как сообщить в 10-й раз главе семейства, что что-то нужно сделать, и он наконец-то это сделал.

Удивительным образом Михаилу удалось преодолеть все искусственные дихотомии (противоположности).

Убеждения о том, что есть «Наша семья», а есть «Семья родителей», сменилось на «Моя семья». У каждого есть свое место в этой семье, свой круг ответственности и свои обязательства. Обязательства по выбору цвета стен в детской лучше оставить супруге. И, конечно же, ответственность за оплату маляра оставить себе. Я, конечно, иронизирую. Надеюсь, это понятно. А то мы в страшные времена живем. Шаг влево – и ты уже либерал, шаг вправо – ну вы поняли.

Я бы хотел поделиться с вами кое-чем личным: тем, чем поделился на одной из встреч с Мишей, когда мы работали над его ощущением «нормальности». Когда-то моим первым запросом к психологу было стремление стать нормальным. Будучи выросшим на Северном Кавказе, мне всегда казалась своя демонстративность и экспрессия неуместными. Мои представления о том, каким должен быть мужчина, никогда не совпадали с тем, каким я видел себя в жизни. Я старался заниматься рукопашным боем и боксом, мне думалось, что так можно будет «набраться» той самой мужественности. Если говорить совсем честно, то я плохо представлял, что такое мужественность в тот момент. Но в чем был безоговорочно уверен, так это в том, что у меня ее не было.

Придя к психологу, я вывалил все, что смог донести. Она спокойно выслушала и спросила:

– Я правильно поняла, что вы хотите сделать себя более сдержанным и менее экспрессивным, потому что вам так не нравится?

– Да, правильно.

– А может, мы поработаем лучше с тем, чтобы вам это нравилось?

– Как так? Это же будет еще хуже.

– Вы ведь только начали свою проф. деятельность и стали консультировать?

– Да.

– Вам мешает это в самой работе?

– Нет.

– Тогда не вижу проблемы.

– Но я ее вижу.

– И это является проблемой! А не ваша экспрессивность.

Я не знаю ни одного человека, который был бы полностью доволен собой, не видя в себе ни малейшего изъяна. Каждый из нас. Без преувеличения. Каждый! Считает что-либо в себе неправильным или даже стыдным. Так может, если все богатые, то никто не богат?

Благодарю моих коллег. Без их поддержки, совета и вовремя сделанного предложения сходить в бар – не было бы никакого Александра как психолога.

Спасибо моей семье. Только им известно, что пришлось со мной пережить, чтобы вырастить меня.

И в памяти о том, кто решил уйти из жизни за день до нашей встречи. Я буду помнить всегда.