— Сколько? — спросил Гришин.

— Четыре машины. Сорок минут.

Он не ответил сразу. Перед ним на снарядном ящике лежала ведомость остатков по машинам, и он вёл по ней большим пальцем сверху вниз — по списку, который знал наизусть и всё равно перечитывал каждое утро.

— Сорок минут на четверых. — Он не отнял пальца от ведомости. — У меня это один вылет на прикрытие.

— Прикрытия сегодня не назначено.

— Сегодня не назначено. Третьего назначат.

Он снял варежку и стал считать вслух, как считал всякий раз, когда решал не сразу: сорок минут на четверых — это полторы бочки, это два часа мотористам на прогрев и на послеполётный осмотр, а бочек до пятого числа привезут пять, и одна из них уже расписана на перегон.

Считал он ровно, без нажима, и было слышно, что отказывать он не собирается, — он хочет, чтобы я сам услышал, во что мне это встанет.

— Посчитал? — спросил он в конце.

— Посчитал.

— Вот и дальше считай сам. За мной не прячься.

Небо стояло серое, ровное от леса до леса, без единой прорехи. Со стороны кухни тянуло дымом и подгорелой крупой. Мороз держался третьи сутки, ровный, без ветра; снег под подошвами скрипел коротко и сухо.

— Зачем тебе? — спросил Гришин.

— Проверить троих.

— Ты их полгода проверяешь.

— Я их проверял при себе.

Гришин отложил ведомость на колено и посмотрел в сторону капониров. У третьего капонира двое мотористов стаскивали с мотора ватный чехол, тяжёлый от инея, и чехол шёл углами, как кусок жести, и не сползал.

— Ладно. — Гришин повёл варежкой вдоль капониров. — Что смотреть будешь?

— Три вещи. Сбор пары после расхождения. Что они делают, когда ведущего не стало. И посадку.

— Посадку-то зачем? Садятся все.

— Садятся все. Я не посадку буду считать.

Гришин почесал бровь тыльной стороной варежки.

— Скажешь им заранее?

— Скажу.

— Тогда они подготовятся.

— Пусть подготовятся.

— Так что ж ты увидишь, если они подготовятся?

— Потолок, — сказал я. — Как они летают, когда стараются изо всех сил и знают, что смотрят. Ниже этого они и будут летать всегда. Выше — никогда.

Гришин молчал секунды три. Потом снял с ящика ведомость, послюнил карандаш и вписал в нижнюю строку четыре машины и сорок минут.

— Патроны не трогать. — Карандаш он сунул за отворот шапки. — И за реку не тяните. Восточнее поля и над полем.

Лунин разжижил масло ещё с вечера, на последней остановке мотора, до того как я его попросил.

Он стоял у моей машины с открытой боковой створкой капота и держал руку внутри, чтобы понять, сколько там осталось тепла. Лампу из-под чехла уже убрали; на снегу чернело пятно копоти и два круглых следа от её ножек.

— Твоя пойдёт первой. — Руку из-под капота он не вынул. — Клюевскую подержу подольше.

— Что с ней?

— Ничего с ней. Вода к концу прогрева садится градусов на пять против остальных. Второй месяц так. Я её грею дольше, и она ходит.

— Запиши мне это. Одной строкой.

Лунин вынул руку, обтёр её о ветошь и заткнул ветошь за пояс.

— Это не строчка, — сказал он. — Это руки. Приедет другой, прочтёт твою бумажку и всё равно будет греть по часам, как все. Тут не написать, тут показать надо. Ты уедешь, а я знать не перестану.

Троих я собрал у крайнего капонира и сказал им прямо, что буду смотреть и в каком порядке.

Гуськов на этом месте спросил единственный вопрос, который стоило задать, и задал его первым.

— А если у меня выйдет плохо, вы это куда денете?

— В лист. Он останется тут.

— И кто его читать будет?

— Тот, кто придёт после меня.

Гуськов подумал.

— А если никто не придёт?

Ответа у меня не было. Я сказал, что тогда лист будет лежать у Гришина, и это была правда, и это был плохой ответ, и Гуськов это понял раньше меня: он кивнул и отошёл, и весь остаток дня разговаривал со мной вежливее обычного.

Ерохин не спросил ничего.

Клюев выслушал и повторил мне обратно — вслух, целиком, слово в слово. Он ничего не переставил и не потерял. Он даже интонацию мою взял.

— Понял. — Он загнул три пальца в варежке. — Сбор, потом ведущего нет, потом посадка.

Гуськов в это время подтягивал ремешок на шлеме. Он довёл движение до конца, застегнул, проверил пальцем и только после этого выговорил своё «понял».

Ерохин один переспросил.

Прежде чем спросить, он нашёл глазами Гуськова — того, кого ответ касался, — и уже потом повернулся ко мне.

— Когда вас нет — вы совсем не отвечаете? Или если я не пойму, вы вернётесь?

— Совсем не отвечаю.

— Тогда я вас искать не буду.

— Верно.

— А если я вас увижу?

— Значит, тебе показалось, — сказал я. — Меня нет.

Передатчик работал у меня одного. Слушать меня было нечем ни одному из троих, и в этом вылете он годился разве что на то, чтобы КП знал, что мы ещё в воздухе. Договаривались на земле, ногами по снегу, как договаривались всю осень. Сигнал начала я им дал заранее: заваливаюсь под левым креном вниз и не возвращаюсь.

Взлетали парами. Я с Клюевым, Ерохин с Гуськовым.

Полосу с ночи прокатали волокушей. Снег лежал плотно. Машина пошла ровно и оторвалась там же, где вчера. Мороз доставал через щиток и садился на скулы. Руки в двух парах перчаток держали ручку глухо, будто через варежку берёшь стакан.

Набрали тысячу двести. Поле легло под нами серым прямоугольником. По краю — чёрные точки капониров. Восточнее лежал лес, разрезанный дорогой. По дороге ползла подвода.

Первым делом я их развёл.

Довернул резко влево с уходом вниз, разорвал строй и пошёл на разворот. Дальше меня не касалось: они должны были собраться сами.

Клюев собрался хорошо.

Под крыло он мне не полез. Догонять по прямой, как в ноябре, тоже не стал. Он срезал угол. Вышел сзади и выше. Оставил метров сто и там встал. Место было его. За полтора месяца он выучил само место и держал его без напоминания.

Вторая пара сошлась медленнее. Ерохин ждал Гуськова на развороте, придерживая скорость. Гуськов пришёл правильно. И с опозданием на полразворота.

Я дал им пройти так минуты две.

Потом положил машину под левым креном и повалился вниз.

Уходил по-настоящему. Сбросил почти всю высоту, до верхушек. Не оглядывался: никто не должен был решить, что я подсматриваю. Внизу выровнял, прижался к лесу и пошёл на восток. Под ними и позади.

Дальше всё делали они.

Ерохин занял место ведущего секунд через восемь. Знаков он не подавал. Вышел вперёд и выше, туда, где полагалось быть мне. Там сделал один медленный доворот вправо. Медленный — чтобы успели рассмотреть. О том, что он теперь ведущий, он никому не сообщал. Он им стал. Кто смотрел в ту сторону, тот видел.

Клюев увидел и пристроился к нему. Тоже правильно.

Гуськов не сделал ничего.

Он прошёл на своём месте ещё круг. Место было привязано к моей машине. Моей машины там уже не было. Потом он качнулся, поискал меня внизу и всё-таки потянул к Ерохину. Я считал про себя, пока он тянул. Насчитал до шести и сбился: пошёл вверх.

Набирал долго, широким кругом, с востока.

Заходил с правого верха, от светлого края облачности. Серое там переходит в белое, и глаз в белом ничего не держит. Разгонялся на снижении, пока не заломило в ушах.

Ерохин довернул раньше, чем я подошёл на четыреста.

Он меня не видел. Оттуда и не мог: я нарочно выбирал. Он довернул просто так. У него появилось лишнее время, и он потратил его на непросмотренную сторону.

А Клюев в этот момент смотрел на Ерохина.

Я прошёл по его хвосту сверху, метрах в шестидесяти, и вышел вперёд под ним. Он увидел меня, когда я уже прошёл над его капотом и уходил дальше. Тогда он шарахнулся вправо всей машиной и потерял метров восемьдесят.

Полтора месяца назад он смотрел на ведущего, потому что не знал, что нужно смотреть за ним. Теперь он знал. Он знал это твёрдо, повторял вслух и держал место без ошибки. Но когда сверху пришло чужое, он перестал искать чужое и уставился на своего.

Внешний сектор справа был пуст всё это время. Оттуда я и пришёл.

А потом опустела и левая четверть.

Гуськова там не было. Я довернул, пошёл по кругу и посмотрел вниз, к опушке. Над деревьями с утра стояла снежная муть: взвесь, которую ночью насыпало с крон и которая за утро не осела. В ней машина не читается. В ней читается только след, и то если знать, куда смотреть.

Следа не было.

У меня оставалось секунд десять, чтобы решить. Пойти вниз и найти его — значит воскреснуть посреди упражнения; тогда всё, что делает сейчас Ерохин, он делает при мне и для меня, и проверять больше нечего. Не пойти — значит сидеть наверху и считать, пока внизу человек ищет горизонт в белом.

Я остался наверху.

Я держал круг и всё это время смотрел на Ерохина. Как он бросил доворот. Как повёл головой раз и другой. Как встал в ровный левый вираж, чтобы дать себя увидеть с любой стороны. Дважды он прошёл над самой опушкой. Потом выровнял, поставил Клюева правее и повёл к полю.

Он оборвал упражнение сам, раньше срока и без меня.

Гуськов вышел из мути в стороне от них, ниже и правее, метрах в двухстах над полем, и пристроился к паре уже на прямой.

Сели все трое, по одному.

Клюев дал небольшого козла на второй трети полосы. Второго не дал, удержал. Ерохин сел длинно, полосы хватило с запасом. Гуськов положил свою в три точки, ровно, почти на самое начало. И катился до конца, ни разу не тронув тормоза.

Я сел последним. Рулил на стоянку долго.

Разбор мы вели в землянке, при коптилке, и он занял весь вечер второго и половину следующего дня, потому что каждую строку приходилось показывать: что именно было видно, с какого места и в какую минуту, — объявить её было мало.

Третьего прикрытие ушло тремя машинами. Гришин при мне об этом не проронил ни слова.

Три чистых листа мне отсчитал полковой писарь — из тех, что берёг на донесения. На каждом сверху я написал фамилию. Полную тетрадь я к этому делу не трогал: она лежала в вещмешке, завёрнутая в клеёнку, и оттуда не должно было выйти ни строчки, пока я не пойму, кому она понадобилась.

Пока я сидел над бумагой, карандаш один раз встал.

Через неделю Западный фронт входил в наступление, которое в той моей жизни занимало полторы страницы и одно слово — Ржев. Даты я помнил приблизительно, участок не помнил вовсе. Конец помнил.

Донесение начинается с того, кто, где и когда наблюдал. У меня не было ни «кто», ни «где», ни «когда» — только «долго» и «дорого». С такими словами к командиру полка не ходят.

Я всё-таки попробовал составить строку — так, как составлял бы её для листа: кто наблюдал, где, когда и что именно было видно.

Вышло вот что: наблюдал я, в другой жизни, приблизительно зимой, приблизительно здесь; видно, что будет долго и дорого.

Ни одного слова, которое можно проверить руками.

Строку эту я не написал даже на обороте.

Грифель продавил в бумаге серую точку. Я поднял карандаш и стал писать про Клюева.

На каждом листе вышло по три строки, и ни одна из них не годилась в характеристику: я писал только то, что следующий командир сможет проверить руками, в воздухе, за один вылет, не спрашивая моего мнения и не разыскивая меня по фронту.

У Клюева:

'Место в паре после расхождения занимает сам, сзади и выше, метров сто. Проверено 2.1.42.

При атаке с внешней стороны смотрит на ведущего. Сектор, из которого пришли, не просматривает. Проверено 2.1.42, заход справа-сверху, обнаружил поздно.

Посадка: подскок, исправляет сам, второго не даёт'.

Клюев прочёл и поднял на меня глаза.

— Так я же собрался. — Он придвинул лист ближе к коптилке. — Вы же видели, я на месте стоял.

— Стоял. — Спорить тут было не о чем.

— Так чего ж вторая строка?

— Ты стоял и смотрел на Ерохина. А я шёл с правого верха.

— Так я его и держал, чтоб не оторваться!

— Держать надо было место, — сказал я. — Место ты уже умеешь держать без глаз. Глаза нужны в другую сторону.

Он посидел, подумал и спросил, не отводя глаз от листа:

— А как это проверить-то? Ну, что я не туда смотрю. Мне ж потом никто не скажет.

— Скажет, — ответил я. — Ведомый твой скажет, если ты его спросишь после каждого вылета. Один вопрос: откуда пришли и видел ли ты их до трасс. Каждый раз. Он тебе и будет вместо меня.

Лист Ерохина был короче.

'Место ведущего занимает действием, без знаков: выход вперёд-выше и медленный доворот. Занял на восьмой секунде.

Потерял ведомого из виду — упражнение прекратил, дважды прошёл над опушкой, увёл пару на посадку. Проверено 2.1.42.

Посадка длинная, полосу выбирает с запасом'.

Ерохин прочёл вторую строку дважды.

— Это в минус? — спросил он.

— В плюс.

— Я упражнение не довёл.

— Ты его остановил, когда перестал видеть второго, — сказал я. — Я за этим и летал.

Он ничего не ответил, только сложил лист вчетверо, подержал сложенным и развернул обратно.

Лист Гуськова я писал последним и дольше всех.

'Уход ведущего видит, но не передаёт и не перестраивается. 2.1.42 — прошёл круг на прежнем месте, потом задержка до шести счётов.

Потеряв строй, уходит вниз и в сторону. Из мути над опушкой вышел сам, к паре пристроился на прямой.

Посадка — лучшая в звене: в три точки, начало полосы, без тормоза до конца пробега'.

— Третья строка правда? — спросил он.

Он сначала дожевал, потом спросил. В руке у него была четвертинка сухаря, и он не начинал говорить, пока не освободил рот.

— Правда.

— А первые две тоже правда?

— Тоже.

— Ну. — Гуськов подумал. — Тогда пусть будет.

Гришин пришёл под вечер третьего, обмёл шапку о колено, сел на нары и прочёл все три листа при коптилке, а ерохинский — по второму разу.

— Он бросил упражнение.

— Он его остановил.

— Разница?

— Бросают, когда надоело. Он перестал видеть второго и не стал продолжать вслепую. Если бы продолжил, вы бы сейчас читали не эту бумагу.

Гришин подержал листы на весу, будто взвешивал, и сложил их вместе, ровно, углами.

— Звено пока за мной.

— Пару Ерохин поведёт.

— Пару поведёт. Командиром звена я его не поставлю. И ты не проси.

— Не прошу.

— Вот и хорошо, что не просишь. — Он застегнул планшет. — Порядок твой я весь держать не обещаю. Что руками проверю — то оставлю. Что не проверю — то у меня и не выживет, ты не обижайся. У меня людей меньше, чем твоих правил.

— Не обижаюсь.

— Обижайся, — сказал Гришин. — Только всё равно так будет.

Лунин пришёл, когда я укладывался.

Тетрадь легла на дно вещмешка, в клеёнке, обвязанная бечёвкой крест-накрест. Свёрток с инструментом — отвёртка, плоскогубцы, проволока, часы, коробочка из-под монпансье — я убрал за пазуху, под ремень, и там он лёг тяжело и неудобно, углом под ребро.

— Врозь? — спросил Лунин.

— Врозь, — подтвердил я.

— Правильно. Чтоб не в одном месте.

Четвёртого смена пришла раньше штабной машины, часа на полтора.

Полуторка привезла троих: двоих совсем молодых, в новых полушубках, которые ещё держали складки от склада, и одного постарше, с обожжённой левой кистью в свежей повязке. Гришин увёл их к КП сразу, не дав осмотреться.

Легковая пришла следом. Промёрзшая «эмка» с забитыми снегом крыльями, шофёр в тулупе поверх шинели и сопровождающий — сержант с планшетом, который он не открыл ни разу за весь разговор.

— Соколов Андрей Дмитриевич? — спросил сержант.

— Я.

— Собраны?

— Собран.

Он посмотрел на вещмешок у моих ног, потом на меня.

— К кому меня? — спросил я.

— В предписании написано.

— В предписании написано: к старшему офицеру группы Генерального штаба при штабе фронта. Фамилии там нет.

— И у меня нет. — Сержант обошёл машину и открыл дверцу. — У меня путевой лист и срок прибытия. Кого везу — записано. К кому везу — не записано. Не первый раз.

— И часто так?

— Третью неделю вожу. — Он придержал дверцу. — Вы четвёртый.

Уже садясь, я услышал за спиной:

— И чтоб всё, что при вас, было при вас. Там сказано — в полном объёме. Потом не объяснитесь.

Строя не было.

Гришин стоял у КП с двумя новыми и не мог их бросить посреди разговора. Ерохин был на стоянке, за капонирами. Клюев бежал от землянки без шапки, наискось через поле, и не успевал: шофёр уже отпустил сцепление, и «эмка», буксуя задом, выползала на дорогу.

Три листа остались у Гришина в планшете, и убрал он их туда при мне, не сказав ни когда отдаст, ни кому.

Спрашивать было поздно и незачем: пока звено за ним, листы его, а не мои, и это было правильно.

Считать, сколько дней они там пролежат, я начал сам, не заметив, и бросил на четвёртом.

Лунин поднял руку у второго капонира — коротко, до плеча, — опустил и вернулся к капоту раньше, чем мы дошли до поворота.

На повороте сзади дали газ.

Мотор вышел на средние обороты и держался на них дольше, чем держат при обычной пробе. У плоскости, засунув руки в рукава нового полушубка, стоял человек, которого утром привезла полуторка.

Часовые стояли и у моста, и на околице, и останавливали нас у моста и на околице, но узнал я село со штабом фронта по другому: на въезде нам два раза показали рукой, куда не сворачивать, и ни разу — куда ехать.

Ничего похожего на штаб в нём не было. Изба, за ней другая изба, длинное деревянное здание школы с наполовину заколоченными окнами, за школой сараи, а между сараями крытая машина с антенной и человек в валенках, который сматывал в бухту телефонный кабель и придерживал его зубами, потому что рукавицы мешали. Провода уходили от школы во все стороны низко, на кольях и на воткнутых в снег жердях, и все они, сколько их ни было, сходились в одну точку.

Сержант сдал меня в сенях человеку с воспалёнными глазами, получил отметку на своей бумаге и уехал, не прощаясь, потому что прощаться нам было не за что: он довёз четвёртого и мог ехать за пятым.

В сенях оказалось холоднее, чем на улице, зато не мело. Вдоль стены стояла лавка, на лавке сидели трое: интендант в новом полушубке с папкой на коленях, немолодой батальонный комиссар, спавший сидя и прямо, как спят люди, которых будят по нескольку раз за ночь, и капитан-артиллерист с прибинтованной к телу поверх шинели правой рукой. Меня посадили четвёртым, и это было единственное место за двое суток, где счёт «четвёртый» означал очередь, а не должность.

Я просидел три часа с четвертью, и за это время понял про штаб фронта больше, чем за все двое суток дороги: здесь никто никуда не бежал, но и никто нигде не задерживался: отдал бумагу, забрал другую, вышел.

За это время мимо прошли, наверное, человек тридцать, и почти все они шли не туда, куда смотрели: на ходу читали, на ходу застёгивались, на ходу договаривали начатое в другой комнате, в спину идущему впереди. Дважды выносили ведро с окурками. Один раз мимо провели связиста с катушкой, катушка задела мой вещмешок, и я придержал его коленом.

Пахло махоркой, сырым валенком и тем особым кислым теплом, какое стоит в помещении, где давно живут одетыми и не открывают окон.

Ни один из тридцати не спросил, кто я и зачем сижу, и к третьему часу я перестал поднимать голову на входящих, потому что входящие всё равно шли мимо, и каждый раз, пока дверь была открыта, по ногам тянуло с крыльца.

Писарь вышел за мной около одиннадцати вечера, прочёл мою фамилию с бумаги, а не назвал, и повёл коридором мимо классов, в которых вместо парт стояли столы, а вместо школьных карт на стенах висели другие. В третьем классе от угла было теплее и тише, чем во всём здании. Там из двух сдвинутых школьных парт был собран стол, слишком низкий для взрослого человека, и сидевший за ним держал локти выше, чем привык.

Майор был выше среднего роста, лет под сорок, с тёмными волосами, в которых проседь шла полосой ото лба, минуя виски. Тёмно-серые глаза за весь вечер так и не задержались на моём ордене.

— Соколов? — Он не встал. — Левшин Илья Матвеевич. Садитесь. Тетрадь.

Я достал тетрадь из вещмешка, развязал бечёвку, снял клеёнку и положил на парту.

На парте уже лежало другое: две тонкие папки, развязанные, и в них листы, которые я узнал бы по любому углу, потому что сам их подписывал двадцать пятого декабря, стоя, в землянке, при коптилке, чужой ручкой, которую потом пришлось возвращать писарю полка. Копии. Порядок пары, разборы, зимние карточки. В двух экземплярах, набело.

Левшин достал складной нож, раскрыл его и стал чинить карандаш — не торопясь, длинными движениями от себя, роняя стружку на парту рядом с папками и не сдвигая её.

— Открывайте на середине. Всё равно где.

Я открыл.

Он не читал. Он смотрел на разворот, как смотрят на фотографию. Потом положил карандаш поперёк страницы и повёл им по левому полю.

— Это техник. — Ноготь остановился на строке про масляный отстой. — Печатные буквы одинаковой высоты, цифры крупнее слов. Учился писать по чертежу.

Он перевернул четыре листа назад.

— Это командир. Строчки к концу заваливаются вниз, а начало каждой ровно под предыдущим: писал стоя, на весу, держа тетрадь на планшете.

Ещё разворот.

— Это третий. — Карандаш остановился и дальше не пошёл. — Мелко, с наклоном влево, правит сам себя чаще всех. После двадцать девятого ноября его нет ни на одной странице.

— Четвёртого декабря, товарищ майор.

— Я не спрашивал когда. Я сказал, что его нет.

Он перевернул тетрадь на последние записи, посмотрел и закрыл её.

— А это вы.

Я ждал вопроса «как» и приготовил на него три ответа, из которых два были правдой. Вопроса не последовало.

Работа началась на следующее утро и на победах не задержалась.

В третьем классе от угла топили лучше, чем в остальной школе, но окно было заложено мешками только до половины, и от верхней половины тянуло так ровно и постоянно, что к полудню у меня заломило правое ухо. Есть нам принесли один раз, в двенадцатом часу: пшённую кашу в двух мисках и хлеб, разрезанный прямо на парте тем самым ножом, которым Левшин чинил карандаш. Он вытер лезвие о газету и сложил нож, не сказав про еду ничего.

Левшин читал с карандашом, и первое, что он сделал, — провёл черту вдоль всей страницы, где были сведены итоги за август: сколько вылетов, сколько встреч, сколько сбитых.

— Это уберите.

— Это результат.

— Это чужая работа. Сбитых считают не у меня, и считают их люди, которым за счёт отвечать. Мне нужно то, чего у них нет.

— Чего у них нет?

— Случаев, когда ваш порядок не сработал. — Карандаш остановился. — Три штуки. Разных. Не «нам не повезло».

В коридоре второй раз пронесли ведро.

— Первый — семнадцатое июля. Ведомый Хромов. Пара была, дистанция была, всё было по порядку. Он поймал зажигательную в бак на выводе, сел горящим на своё поле и умер утром. Порядок не отменяет попадания. Я это записал, но записал как потерю, а не как предел.

Левшин пометил на полях одну букву и не спросил ни про ожоги, ни про то, сколько Хромов прожил до утра, — а я приготовился отвечать и на это, и молчание вышло длиннее, чем сам ответ.

— Второй.

— Четвёртое декабря. Дёмин. К тому времени пара работала у нас полгода и работала одинаково: вторая пара всегда прикрывала выход первой. Немец это выучил. Он бил не по машине, он бил по месту, где вторая пара обязана быть. Дёмин успел передать группу и не успел выйти сам. Его нашли за оврагом, в двухстах метрах от машины, лицом к нашей стороне.

— Значит, ваше правило — расписание для противника.

— Значит, расписание надо менять. Мы его не меняли, потому что оно работало.

Левшин выждал и спросил не то, чего я ждал.

— Сколько раз до Дёмина вторая пара становилась на то же самое место?

Я начал считать и не сосчитал: считать было не по чему, в полковых листах стояли вылеты, а не построения.

— Много.

— «Много» — это ноль. — Он подчеркнул строку двумя чертами. — С какого числа оно стало одинаковым?

Я назвал сентябрь и тут же поправился на август, потому что вспомнил, с чего мы вообще начали ставить вторую пару выше. Он записал обе даты и обвёл вторую.

— Вот отсюда и считайте, когда вернётесь. Не от гибели. От того дня, когда это перестало быть решением и сделалось привычкой.

— Третий.

— Тридцать первое декабря. Мишка Клюев, мой ведомый. Полтора месяца он летал, глядя на ведущего, а не за ведущего. Слова знал наизусть, все до одного. Я услышал это случайно, в землянке, потому что сидел рядом. Не сиди я рядом — он летал бы так и дальше, и никто в полку не узнал бы, потому что в бумаге у нас записано правило, а не то, как проверить, что человек его понял.

Грифель сломался.

Левшин посмотрел на обломок, отложил карандаш и больше в тот день его не чинил.

— Вот из-за третьего я вас и вызвал. Не из-за первых двух.

Он подвинул ко мне обе папки.

— Двадцать девятого декабря сюда пришло вот это. Чисто переписанные листы, четыре руки сведены в один почерк писаря, ошибок нет, помарок нет, отрицательных случаев нет. Прекрасная бумага. По ней нельзя понять ровно одного: где вы это взяли и когда оно врёт.

— Копии снимали в полку. Я их не готовил.

— Знаю. Опись подписана в трёх местах, и одно дополнение в ней не ваше и не вашего командира. — Он сказал это ровно, как называют погоду. — Поэтому я вписал в предписание две строки от руки, отнёс в оперативный отдел и попросил заверить. Мне нужна была не переписанная вещь, а та, в которую вы писали грязным карандашом на морозе.

— Разрешите вопрос, товарищ майор.

— Разрешаю.

— Почему это у вас? Вы можете приказать полку изменить порядок?

— Нет. — Левшин отодвинул папки к краю парты. — Я не имею права ни приказывать, ни делать замечания. Я смотрю, докладываю о недостатках, приказы даёт командование. И докладываю только то, что видел своими глазами, а не то, что мне рассказали. В самолётах я не разбираюсь совсем, я пехотный. Ваша бумага пришла ко мне не потому, что я в них разбираюсь. В ноябре я подал докладную о том, где у нас теряется управление в бою. Мне в ответ прислали пятнадцать таких листов из четырёх армий. Четырнадцать я вернул.

— А пятнадцатый?

— Пятнадцатый написан четырьмя руками, и в нём есть слово «не сработало». Остальные четырнадцать написаны одной рукой, и в них всё сработало.

Он сложил нож.

— Доклад у меня двадцатого. К двадцатому я должен знать, годится ваша вещь для других людей или годится только для вас. Пока я её не видел в воздухе, это рассказ.

— Ещё одно. — Он заложил палец между июньскими листами. — Двадцать третьего июня вы самовольно развели тройку на пару. Не по приказу и не по уставу. На чём вы это взяли?

Не «откуда знаете» — «на чём взяли». Проверялось не знание, а основание.

— На Гришине. Он ввёл пары в полку как местный порядок до особого указания и подписал это своей фамилией, когда за это ещё можно было получить. На Дёмине: он первым стал вести разбор с ценой и отрицательным результатом, а до него мы записывали только удачи.

— Третий?

— Лунин. Техник. — Я запнулся. — Но он не про строй. Он про машины.

— Значит, двое. Гришин ввёл пары в июле. Вы развели тройку двадцать третьего июня. Кто был основанием тогда?

— Никто. Двадцать второго я видел, как горят машины, стоящие в линию. Двадцать третьего — как тройка теряет крайнего, потому что крайний идёт за двоими и не смотрит назад ни за кого. Этого хватило, чтобы не встать третьим. Для приказа не хватало, поэтому я и пошёл самовольно.

— Один день на вывод. — Левшин не отпускал палец из тетради. — Я такое читал в двух донесениях за полгода. В обоих человек доходил до этого после третьего месяца потерь.

Он смотрел на меня ровно, и я не понял, чего он ждёт: подтверждения или оговорки.

— Тут либо очень хорошая голова, либо очень нехорошая биография.

— Биографию проверяли, товарищ майор. В полку, осенью.

— Знаю. Иначе вы бы сидели не здесь.

Он вынул палец, и страницы сомкнулись сами.

Тетрадь я отдал не сразу.

Левшин попросил её в первый день, и я сказал, что отдам, и не отдал: сперва хотел выписать из неё то, что считал своим, а «своим» у меня выходило почти всё.

Просидел я над этим полночи и выписал одиннадцать страниц из ста шестидесяти двух, а под утро понял, что выписал не то. Выписал я то, что было мне дорого, а дорого мне было то, чего я не сумел проверить: догадки, наблюдения без чисел, две страницы про то, чего я не мог объяснить никому.

То есть выписал я ровно ту часть тетради, которая ни на что не годилась.

Утром я порвал эти одиннадцать страниц и отдал тетрадь целиком.

Опись писали втроём и до темноты.

Писарь считал листы вслух. Я проверял за ним. Левшин ставил номера там, где почерков было больше одного.

Вышло сто шестьдесят два листа. Девятнадцать с вклейками: карточки машин, чертёжик Лунина на обороте папиросной пачки, два клочка из планшета Дёмина.

Каждая вклейка получила номер. На каждую писарь завёл строку: чем приклеена, не отходит ли угол. Про угол он спросил дважды и на второй раз посмотрел на майора.

— Пиши, — сказал Левшин. — Отойдёт — потом никто не докажет, что она тут была.

К вечеру тетрадь перестала быть моей. Она стала предметом с номерами.

— Расписку дайте, — сказал я.

Писарь поднял голову. Левшин молча придвинул ему четвертушку листа.

Расписку выдали короткую: принято по описи, столько-то листов, столько-то вклеек, дата, подпись. Ни звания мне не прибавили, ни должности не назвали, ни слова не сказали о том, останусь я здесь или поеду обратно.

— Прикомандированы временно, для работы по материалу, — сказал писарь, вписывая меня в список. — Аттестат ваш давайте, поставлю на довольствие. Продлевать будут декадами.

— На сколько?

— На десять суток. У нас все временно. Второй наш к десятому вернётся, тогда потеснитесь.

Место мне определили в дальнем классе, где вместо парт стояли нары в два яруса, а под потолком сохранилась выцветшая надпись про физкультурников.

Спали там ещё девять человек. Сосед справа спал в шинели и в сапогах, сосед слева не спал вовсе и всю ночь курил в рукав, выходя к двери и возвращаясь.

Вещмешок я сунул под голову. Он стал плоским.

Инструмент Лунина я из-за пазухи так и не выложил. Он мешал лечь на правый бок, и я лёг на левый.

Лётчика привезли уже в сумерках.

Он был из полка с соседнего направления. Худой, в возрасте, с обмороженной переносицей. Вошёл с шапкой в руке и не знал, куда её деть, пока Левшин не показал на угол парты.

Фамилию его при мне не назвали ни разу.

Сел он на край скамьи, не откинувшись, готовый встать. За ним не пришлют. Обратно поедет тем же порожняком, что привёз.

Меня Левшин посадил у окна, за спиной вошедшего, и не представил. Лётчик обернулся на меня один раз, когда садился, — так оборачиваются на писаря.

Стало темно, и писарь принёс лампу и зажёг её посреди разговора. Пока он возился со стеклом, все трое молчали, и было слышно, как в коридоре кто-то тащит по полу что-то тяжёлое и через каждые три шага останавливается.

Левшин достал из папки один лист и положил перед ним.

Я его узнал. Из четырёх моих страниц про порядок пары кто-то в штабе сделал шесть строк.

— Читайте вслух.

Лётчик прочёл. Читал он ровно, с небольшой запинкой на переносах.

— Знаете это?

— Знаю, товарищ майор. Нам зачитывали второго и раздали по эскадрильям.

— Повторите своими словами.

Он повторил. И повторил теми же словами: все шесть строк, ни одной переставленной. Так же, как повторял мне Клюев четыре дня назад у крайнего капонира.

— Ведомый идёт сзади и выше ведущего и наблюдает за воздухом сзади, — закончил он.

— Покажите рукой. Куда вы смотрите.

Лётчик поднял руку и, не задумываясь, отвёл её назад через своё правое плечо. За себя. Себе в хвост.

По строке — верно.

В строке стояло «наблюдает за воздухом сзади». Он и наблюдал сзади. За собой.

Ведущий у него оставался голым. В шести строках нигде не сказано, чей именно хвост держит ведомый.

Левшин на меня не посмотрел. Он смотрел на руку, пока лётчик её не опустил.

Потом отпустил его и дождался, чтобы за тем закрыли дверь.

— Сколько здесь неверных слов?

Я прочёл все шесть строк ещё раз, до точки.

— Ни одного, товарищ майор.

— Вот и я не нашёл.

Он раскрыл нож и потянул к себе новый карандаш.

— Завтра он поднимется парой над своей площадкой. Я поеду смотреть. Скажите мне сейчас, что я должен увидеть с земли.

Рука пошла к вещмешку — проверить бечёвку и открыть на нужном листе.

Вещмешок лежал в дальнем классе, под чужой шинелью, и был плоским.

С земли не видно, куда человек смотрит. Не видно шеи, не видно глаз, не видно, повернул он голову или только подумал. В тетради у меня было сорок способов проверить это в воздухе, сидя в паре, и ни одного — стоя на снегу.

— Ничего вы не увидите, товарищ майор.

— Так и доложить?

— Так и есть. Держит он место или нет — увидите. Куда он при этом смотрит — нет.

Левшин повернул нож лезвием к себе и снял длинную стружку, не глядя на неё.

— Плохо, — сказал он. — Ехать я не отменю.

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете. Я поеду, мне покажут ровный строй, я вернусь и напишу, что порядок доведён. Это будет неправда, и подпишу её я.

Он подул на грифель.

— Придумайте мне признак. Один. Чтобы его было видно снизу и чтобы человек в воздухе не мог его подделать, даже когда очень хочет.

— К утру?

— К утру не надо. К утру вы мне придумаете красивое, а я на это поеду.

Я просидел над четвертушкой до света и написал на ней шесть слов. Все шесть к утру вычеркнул: каждое проверялось только мной и только из второй машины.

Стружка от нового карандаша легла поверх вчерашней.

Редактор дал мне подержать стопку, в которой было листов сорок, все одного формата, все в шесть-восемь строк, и все про разное: как выводить машину из-под обстрела на марше, как менять место сбора раненых, как проверять лёд перед переправой, как поднимать батарею с закрытой позиции ночью. Верхний лист сползал, бумага была холодная, и держать её приходилось обеими руками, как держат стекло, отчего рука к третьей минуте начинала неметь.

— Ваша тут, — сказал редактор и вытянул из середины лист, не глядя. — Двенадцатая сверху. Я их помню по месту.

Он был лет пятидесяти, в очках с проволочной дужкой, обмотанной ниткой, и разговаривал не отрываясь от работы: на столе лежали ещё четыре чужих рукописи и стояла чернильница, накрытая от холода тряпкой.

— Скажите мне, — начал я, — почему шесть строк.

— Потому что семь не выучат.

Он положил перо и повернулся ко мне целиком.

— Молодой человек, вы писали свои четыре страницы для себя и для людей, которые сидят с вами в одной землянке и могут вас переспросить. А я пишу для человека, которого разбудили в четыре, который стоит на морозе перед вылетом, у которого в руках планшет и рукавицы, и ему это зачитывают вслух один раз. Один. Второго раза не будет, и переспросить будет некого. Четыре страницы он не прочтёт никогда. Шесть строк он прослушает за тридцать секунд и, может быть, две из них запомнит.

— Какие две?

— Первую и последнюю. Всегда первую и последнюю.

Я перебрал стопку ещё раз, уже понимая, что искать.

Первые строки во всех сорока листах были командой: делай так. Последние — тоже командой: не делай эдак. Между ними умещалось от четырёх до шести распоряжений, и ни в одном из сорока листов я не нашёл ни единого слова о том, при каких условиях написанное перестаёт работать.

— Вы это режете первым, — сказал я.

— Первым. — Он снова взялся за перо. — И скажу почему, чтобы вы на меня зря не сердились. Условие нельзя выполнить. Приказ можно: пойди туда, сделай то. А «если высота меньше тысячи и солнце слева, то поступай иначе» — это не приказ, это рассуждение. Рассуждение в бумаге, которую читают вслух перед вылетом, становится помехой. Люди начинают думать, а не делать.

— Люди и должны думать.

— Должны. — Он обмакнул перо. — Только не по этой бумаге. Эта бумага — для тех тридцати секунд, когда думать уже поздно.

Он придвинул к себе верхнюю из четырёх чужих рукописей — три страницы про эвакуацию раненых с открытого места — и стал работать при мне, потому что времени у него не было и на разговор он мог потратить только руки; глаза были заняты.

Работал он так: читал абзац про себя, потом произносил вслух то, что из этого абзаца останется, и, если сказанное укладывалось в один выдох, записывал, а если не укладывалось — читал абзац заново и говорил короче. За то время, что я стоял у стола, три страницы сделались пятью строками, и каждая из них была короче предыдущей, кроме последней, которую он переписал трижды и всё равно оставил длинной, потому что в ней стояло единственное, чего нельзя было сократить: кто именно отвечает за то, чтобы носилки не тронулись раньше срока.

— Видите? — сказал он, не поднимая головы. — Одну я вам всё-таки оставил. Ту, где названа должность, а не «личный состав». Она у меня всегда выживает.

Я не нашёл, что ответить, и это было честно: он не был ни дураком, ни канцелярской крысой, и его шесть строк никого не убивали до тех пор, пока в полку сидел человек, который мог их поправить голосом. Он резал не смысл. Он резал то, что нельзя выполнить.

А в тетради у меня всё держалось как раз на том, что выполнить нельзя, — на условиях.

— А вы знаете, работает ли хоть один из этих сорока? — спросил я, всё ещё держа стопку.

Он перестал писать по-настоящему и положил перо рядом с чернильницей — поперёк его кладут, когда собираются продолжать.

— Нет. Не знаю. Ко мне приходит наверх, от меня уходит вниз, а обратно снизу не приходит ничего, кроме требований прислать ещё. Я тут с осени. Сколько написал — не скажу, не считаю. Считаю только те, что вернули.

Уходя, я задержался в дверях.

— А возвращали много?

— Один. — Он не поднял головы. — Тот, где было семь строк.

Одиннадцатого мы выехали на учебную площадку.

Бумагу подписали не в нашей школе. Левшин отвёз донесение сам, вернулся к вечеру десятого и положил передо мной лист с двумя фамилиями и одной строкой, которую я перечитал трижды.

Разрешение шло по своей линии: управление ВВС фронта разрешало прикомандированному младшему лейтенанту Соколову присутствовать при учебных полётах в указанной части, наблюдать и вести записи — без права отдачи распоряжений личному составу.

— Что вам нельзя? — спросил Левшин.

— Распоряжаться.

— Что нельзя ещё?

Я подумал.

— Поправлять в воздухе.

— И на земле до конца упражнения. Иначе я не пойму, чего стоит ваша бумага, а пойму только, чего стоите вы.

Площадка была больше нашей и хуже нашей: снег укатали широко, но неровно, и с южного края тянуло позёмкой на полосу. Полк стоял в стороне, за перелеском; сюда выводили молодых и тех, кого возвращали в строй.

Старшим на площадке оставили командира звена — коренастого, в меховом шлеме, с обмёрзшим воротником. Он посмотрел бумагу, посмотрел на мой единственный кубарь и вернул бумагу Левшину, а не мне.

— Двоих даю. Больше не могу, у меня в пятнадцать посадка после маршрута, а машины к ней надо успеть заправить и прогреть.

— Двоих хватит, — сказал Левшин.

— Задачу какую?

Я назвал: пара, высота тысяча, полёт по кругу, ведомый на своём месте, задание — держать строй.

— И всё?

— И всё, — сказал я.

Он переспросил задачу второй раз и, не дослушав себя, взял бумагу обратно — перечитать строку про распоряжения.

— Странно вы проверяете, товарищ младший лейтенант. Обычно просят бой показать.

— Бой мне не покажет ничего.

— Это почему же?

— Потому что в бою человек делает то, чего от него ждут, и делает лучше обычного. Мне надо увидеть, как он летает, когда не происходит ничего.

Старший подумал и не согласился.

— Так у меня и не происходит ничего. У меня тут круги с ноября. Хотите — смотрите, только увидите то же самое, что вижу я каждый день: ходят ровно, садятся по-разному.

— Мне и надо то, что вы видите каждый день.

Он посмотрел на Левшина, а не на меня. Левшин промолчал, и старший принял это за ответ.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Больше не дам, у меня заправка.

К машинам он пошёл сам и по дороге дважды остановился: у крыла и у хвоста, и оба раза трогал рукой то, на что смотрел. По этому я решил, что человек он не плохой и что бумаге моей тут не поверят не по злобе.

Проверять я собирался не строй.

С земли не видно, куда смотрит человек. Я это выяснил пятью днями раньше и с тех пор придумал одно: смотреть надо на время: глаза с земли не читаются. Если в сектор, который пара не просматривает, войдёт третья машина, то от её появления до первого движения пары пройдёт какое-то число секунд. Это число видно с земли.

Третью машину взял тот же старший и сам на ней пошёл: свободных не было.

Условились так: он подходит с северо-востока, из-за перелеска, снизу, открыто, не быстрее нормального. Никакой атаки. Просто появляется там, где его не смотрят.

Я стоял у посадочного знака с часами Лунина в руке.

Часы были не мои. Лунин сунул их в тряпицу вместе с инструментом, и до этого дня я их не доставал. Крышка открывалась туго. Секундная стрелка сидела в отдельном кружке внизу циферблата и шла мелкими толчками, так что считать по ней можно было, только не отпуская её глазами.

Пара взлетела в двенадцатом часу.

Собрались они быстро и чисто. Ведомый встал сзади и выше, метрах в восьмидесяти, и держался ровно, без рысканья. Строй они вели образцово. По шести строкам ошибки не было ни одной.

Мороз доставал через валенки, и я переминался, чтобы не встали ноги.

Старший вышел из-за перелеска на третьем развороте.

Мотор его я услышал раньше, чем увидел машину: на морозе звук ложится низко и приходит с земли, из-за деревьев, будто по снегу волокут тяжёлое.

Я поймал стрелку.

Он шёл справа-сзади и ниже, там, где положено смотреть ведомому, и ведомый в эту секунду смотрел именно туда — за себя. Своё он видел. Своё было чисто.

Три.

Ведущему эта четверть закрыта собственным крылом.

Пять.

Старший подошёл ближе и качнулся, показывая себя. Звук трёх моторов сошёлся в один и стал ровнее.

Восемь.

Ведомый не двинулся. Он держал место, и держал его безупречно.

Одиннадцать.

Старший подошёл ещё, и с земли между машинами не осталось просвета.

Двенадцать.

У меня заболела рука. Не от часов — от того, что я держал её на весу и не давал себе поднять. Поднять руку значило показать. Показать значило поправить. Пальцы я сжал на крышке, и латунь была такая холодная, что кожа к ней прилипала.

Пятнадцать.

Ведущий довернул на курс и в развороте увидел.

Шестнадцать.

Он качнул машиной и нырнул вниз-вправо, разрывая. Ведомый ушёл за ним — сразу, чисто, как учили.

Я отпустил стрелку.

— Сколько? — спросил Левшин.

— Шестнадцать. Первым увидел ведущий, и увидел случайно: он разворачивался по маршруту.

— А если бы не разворачивался?

— Тогда, может, никто. Заход был один, и заходил он открыто. Проверять надо ещё.

Левшин стоял, засунув руки в рукава, и смотрел на полосу.

— Шестнадцать секунд. Это много?

— Это два захода, товарищ майор. От перелеска до нас — и обратно.

Разбор вёл старший, а я сидел у стены и молчал.

Разобрал он честно: строй держали, дистанцию держали, разворот выполнили, обнаружили поздно. Назвал и число, которое я передал ему через Левшина.

— Шестнадцать секунд. Ясно, откуда он шёл?

— С правого нижнего, — ответил ведущий.

— Кто должен был увидеть?

Оба помолчали.

— Я, — сказал наконец ведомый. — Он у меня сзади шёл.

— У тебя. — Старший подождал. — А у ведущего кто?

Ведомый подумал и ответил то, что было написано:

— Так я и есть у ведущего.

— Значит, будешь чаще смотреть.

— Буду чаще, товарищ командир.

Ведомому было года двадцать два, столько же, сколько мне по бумаге. Шлем он снял только в конце, и уши у него были красные и примятые, а на левом виске остался белый след от подшлемника, который не сходил всё время, пока он записывал в книжку то, что говорили.

В разборе прозвучало пять вещей.

Записал он одну и подчеркнул её.

Вечером мы с Левшиным сидели в нетопленой каптёрке, потому что в землянке разговаривать было нельзя, и я в первый раз за неделю написал то, что дальше первой строки.

Тетрадь была новая, в четверть листа, выпрошенная у писаря вместе с карандашом, — моя лежала в штабе под номерами, и мысль о том, что пишу я теперь в чужую тетрадь и на срок, не отпускала меня весь вечер, хотя от неё ничего, кроме бумаги, не менялось.

Я написал два столбца, и правила в них не было.

В левом стояло короткое: ведомый держит хвост ведущего, а не свой; за непросматриваемый сектор отвечает названный человек, и назначают его перед вылетом голосом, а не бумагой. В правом — то, чего не бывает в шести строках: при каком превышении и на какой дистанции это выполнимо, а при каком нет; что делать паре, если превышение потеряно; и отдельной строкой внизу — случай, когда правило не сработало.

— Отрицательный случай поставьте первым, — сказал Левшин.

— Первым читают команду.

— Первым читают то, что написано первым. — Он подышал в горсть. — Вы сами говорили: люди помнят первую строку и последнюю. Поставьте отказ первым, и они запомнят отказ. Команду они и без вас знают, они её месяц слушают.

Я переписал, и от того, что чужой человек за один вечер поправил мою же мысль лучше, чем я сам за неделю, было неудобно — так, как бывает неудобно, когда тебе показывают, что ты вёз издалека вещь, которую могли сделать на месте.

Наверху встало: «11.1.42. Пара, державшая строй без ошибок, обнаружила заходящую машину через шестнадцать секунд после её появления». Ниже — почему. Ещё ниже — что с этим делать. И только потом шли шесть строк, которые я не тронул и трогать не собирался: редактор был прав насчёт тридцати секунд на морозе.

Ночью я не спал, и холод был ни при чём: холодно было все восемь ночей.

Я лежал и пересчитывал, чего мне стоила рука на весу, и счёт выходил дурной, потому что сегодня она не стоила ничего: старший не стрелял, лент в патронных ящиках у него не было, и вся цена дня уместилась в одну подчёркнутую строку из пяти в чужой книжке, которую я даже не прочёл.

А завтра эта пара пойдёт туда, куда пошлют, и всё, что у неё будет за спиной, — это шесть строк, зачитанных вслух второго числа, и слова старшего про то, что надо чаще смотреть, и одна подчёркнутая строка, которой я не знаю.

Донесение Левшин отправил двенадцатого с нарочным, и три дня из штаба не приходило ничего — ни ответа, ни требования, ни отказа, — и я успел решить, что редактор был прав и про это тоже.

Пятнадцатого утром привезли ответ.

Он был короткий и не про меня. Управление ВВС фронта соглашалось, что материал требует проверки в боевом полёте, и разрешало прикомандированному младшему лейтенанту Соколову находиться в указанной части до особого распоряжения — наблюдать, вести записи и участвовать в боевой работе. Строку про распоряжения личному составу повторили дословно. В конце стояло: результаты проверки представить не менее чем по трём частям к двадцатому.

— По трём. За пять дней.

— По трём. — Левшин сложил лист вчетверо. — Это не подарок вам. Это мой срок: я его назвал, они его записали.

Я спросил, зачем он назвал такой срок, если сам понимает, что за пять дней в трёх частях можно только показаться.

— Затем, что через месяц у меня этого разрешения не будет, — сказал он. — Сейчас наверху про вашу тетрадь помнят, потому что я про неё говорил три раза за десять дней. Через месяц будут помнить другое, и я буду говорить про другое, потому что мне за то и платят. Пять дней — это всё, что я могу купить на то, что у меня сейчас есть.

Он придавил лист на парте жестянкой и убрал руку.

— И имейте в виду: три части — это не три полка. Это три человека, которые вас туда пустят или не пустят. В первой пустят, потому что я позвоню. Во второй пустят и ничего не покажут. В третьей всё будет зависеть от того, что вы напишете про первые две.

Записал я это не на четвертушку, а прямо на обороте предписания, потому что четвертушка кончилась, и записал в четыре слова: сперва пишу — потом пускают.

Правильнее было бы наоборот: сперва пишу — потом не пускают. Этого я тогда ещё не знал.

Первый раз бумага вернулась туда, откуда ушла. И вернулась она с работой, которой я не просил.

Пятнадцатое я помню по часам, чего почти не бывает.

В шесть привезли ответ. В семь я его прочёл. В восемь Левшин ушёл к телефону и не вернулся до одиннадцати.

С одиннадцати до двух я сидел над картой трёх частей и высчитывал, как за пять суток объехать три полка, стоящие в разных концах, при том что попутные машины ходят когда придётся, а свою мне не дадут.

Выходило, что не объехать.

Тогда я стал считать иначе: не как объехать три, а какие три выбрать, чтобы объехать. И вот это сошлось.

Выбор при этом получался не по делу, а по дорогам, и я записал себе на четвертушке, что первый же мой сквозной вывод будет сделан по частям, которые я выбрал за то, что до них можно доехать.

Строчка эта потом лежала у меня в тетради два года и один раз спасла мне репутацию.

Разбудили нас в четвёртом часу, до света.

Через стену, на стоянке, запускали моторы — сначала один, потом второй, и по звуку это были те же самые, что ходили парой по кругу одиннадцатого. Кто-то пробежал по коридору, задев ведро.

Старший нашёл меня у выхода, уже одетым.

— Прикрытие. На маршрут, тремя парами. Пойдёте во второй паре ведомым. Ведущим вам нельзя, я читал бумагу.

Он подал мне чужой шлем, который был велик, и добавил, натягивая рукавицы:

— И в воздухе не показывайте. Ни крылом, ни носом. У нас за это бьют.

Ручка пошла тяжело с первого движения.

Я знал по бумаге, что ЛаГГ тяжелее Яка, — знал так, как знают чужой рост: цифра есть, а что с ней делать, непонятно. На взлёте разница ещё не чувствовалась. Она пришла на наборе, когда я привычно потянул на себя, чтобы встать выше ведущего, и машина отозвалась счётом: она посчитала полные баки, посчитала мою руку, посчитала всё, что у неё было под капотом, — и по этому счёту выходило, что превышения у меня сегодня не будет.

Машину мне дали не новую и не свою: педали в ней стояли под чужой рост, и я подгонял их в темноте, при фонаре, а внутри на левом борту, у самой кромки приборной доски, был процарапан гвоздём короткий счёт — четыре палочки и пятая поперёк, — и техник, когда я спросил, ответил только, что лётчик тот в полку с ноября не значится, и отвернулся к капоту.

Я попробовал второй раз, положе, длинным доворотом, чтобы взять высоту временем.

Хвост ведущего пополз вверх по козырьку. На палец. Потом ещё на палец.

Ведущим шёл старший сержант Тюрин, о котором я к тому времени знал только фамилию. Он взял курс, не оглядываясь, и головы больше не повернул — не из пренебрежения: он вёл, а смотреть назад полагалось мне.

Внизу шла дорога, и по дороге двигались.

Двигались на запад — колонна саней, между ними две полуторки, дальше разрыв километра в полтора и снова сани, и всё это ползло по единственной укатанной колее между двумя стенами снега, и свернуть с этой колеи было некуда ни вправо, ни влево. Прикрывать нам полагалось эту колею.

С высоты она читалась одной серой ниткой на белом, тянувшейся от края леса до края леса без единого ответвления, и всякий, кто хоть раз смотрел на такую нитку сверху, понимает про неё то же, что понимал и немец: по ней нельзя разъехаться, с неё нельзя сойти, и всё, что по ней идёт, идёт с одной скоростью — со скоростью самой медленной подводы.

Мы отходили тридцать пять минут по маршруту и вернулись, никого не встретив.

За тридцать пять минут я четыре раза попробовал занять место, которое сам же и прописал в четырёх страницах, и четыре раза не занял: два раза не хватило времени, два раза — терпения ведущего, который на наборе шёл так, как удобно ему.

Я шёл сзади и чуть ниже — там, где меня самого зимой поправил бы любой.

Всю дорогу обратно я перебирал одно и то же: моя четырёхстраничная запись говорила про место в паре так, будто место существует само по себе, отдельно от того, кто и на чём его занимает, — и говорила так по единственной причине, о которой я до этого утра ни разу не подумал: за семь месяцев я не летал ни на чём, кроме своего, сначала на И-16, потом на Яке, и всё, что я вывел, я вывел внутри одной кабины и одного запаса высоты.

Показать я не мог. Мне запретили, и я не показал.

Капитана Зотова я увидел, когда мы уже сели.

Он стоял у крайней стоянки без шапки и разговаривал с техником над раскрытым капотом, где что-то было снято и лежало на разостланном брезенте отдельными кусками.

— Соколов? — Он не подал руки. — Бумагу вашу читал. Дважды.

— Что скажете, товарищ капитан?

— Скажу, что мне прислали бумагу и человека к ней. Бумагу я приткну. Человека куда?

Он не хамил. У него не было ни одного свободного места, куда меня можно было поставить, и он про это и говорил.

— Тюрин Алексей! — крикнул он в сторону землянки.

Тюрин вышел, застёгиваясь на ходу.

— Возьми. — Зотов сунул ему лист. — Прочитаешь у себя в звене сегодня после ужина. Вслух.

— Есть прочитать.

— Всё. — Зотов повернулся ко мне. — Вот вам подготовка.

— Разрешите провести разбор со звеном. Час.

— Часа нет.

— Полчаса.

— И получаса нет. — Он наконец посмотрел мне в лицо. — У меня на две эскадрильи девять исправных. Позавчера было двенадцать. Две вчера: одну сложили на посадке, вторая не вернулась. Третья вон, — он показал подбородком на брезент, — с воскресенья стоит и раньше четверга не встанет. Вы у меня отнимете полчаса — я вам их дам, а завтра эти полчаса кто-нибудь отработает своей спиной. Я не про вас плохо думаю. Я считаю.

Считал он вслух и точно, и возразить было нечем.

Двух вчерашних он назвал сам, не дожидаясь вопроса: Пахомов Илья и Сергеев Николай. Всех своих он звал по фамилии вместе с именем, всегда и при всех.

Три части к двадцатому я закрыл, и лучше бы не закрывал.

В первой меня выслушали и посадили в угол за печкой. Левшин позвонил, как обещал, и по тому, как со мной говорили, было понятно, что звонок помнят и что дальше звонка дело не двинется.

Во второй вышло ровно то, что он и предсказал: пустили и ничего не показали.

Дали два дня и одного лётчика, самого молодого, из тех, кого только вводят. Полётов за эти два дня не случилось: сперва не было погоды, потом не было бензина, потом погода стала, а лётчик оказался занят на перегоне, и сообщили мне об этом после обеда, когда день уже кончился. Ни одному из трёх объяснений я не поверил и посейчас не скажу, врали мне или нет: бензина у них действительно не было, я видел пустые бочки у капонира, — но бочки я увидел уже после того, как решил, что мне врут, и это, если разбираться честно, тоже проверка, и я её не прошёл.

На второй вечер начальник штаба сам принёс мне ужин в класс, где я сидел с бумагой, поставил миску на угол стола и сказал одну вещь, за которую я на него зла не держу:

— Вы не сердитесь. У нас в декабре двое проверяющих было. Первый уехал и написал, второй уехал и не написал. Второго мы помним лучше.

В третьей командир вышел ко мне сам, продержал разговор двадцать минут и был внимательнее всех троих. Он спросил, что было в первых двух, и спросил не из вежливости: у него на столе лежала копия моего донесения по первой части, пришедшая туда раньше меня и, судя по загибам, прочитанная дважды.

— Тут у вас написано, что они делают по строке и ничего не прибавляют, — сказал он. — А чего вы, собственно, хотели? За прибавленное отвечать им. Строка чья? Ваша. Вот вы и отвечайте.

Возразить на это было нечем, и я не возразил.

А вышло у всех троих одно и то же, до запятой, как три копии одной ведомости: люди слушали, соглашались и делали строго по строке, ничего к ней не прибавляя и ничего из неё не убирая. Разница между этими тремя частями была только в вежливости.

Тюрин прочёл вслух после ужина. Я стоял у двери и слушал.

Он прочёл ровно, ничего не переставив, и в конце сказал своим: «Понятно?» — и трое ответили, что понятно.

Разбора не было. Вопросов не было. Всё заняло минуты полторы.

За четыре дня до этого Зотов при мне отказал в вылете собственному ведомому.

Машина была исправна, погода была, задача была. Отказал он по человеку: тот накануне отработал три вылета подряд и с третьего пришёл с ошибкой на посадке, которую сам не заметил.

Тюрин, стоявший рядом, сказал вполголоса, что у них так бывает.

— Часто?

— Раза три в месяц. — Тюрин подумал. — Может, четыре.

Три-четыре раза в месяц командир эскадрильи снимает человека с вылета по признаку, которого нет ни в одной бумаге и который он не может назвать словами.

Я попросил Зотова назвать.

Он назвал: человек начинает выруливать раньше, чем закончил осматриваться.

— Это в бумагу можно?

— В бумагу можно всё, — сказал Зотов. — Вопрос, что с ней потом делать. Я вам его снял, а завтра мне за него отвечать перед полком: у меня недолёт.

Тревогу дали пятого февраля, в начале одиннадцатого.

Позвонили с поста. Дежурный выскочил из землянки и заорал одно слово. Дальше говорить было некогда.

Мы бежали к машинам врассыпную, каждый к своей. Снег держал плохо, ноги проваливались на третьем шаге. Я бежал последним: моя стоянка была крайняя.

Задачу мне дали на бегу и в три слова: дорога, на запад, за Тюриным.

Техник уже сдёрнул чехол и стоял у крыла с колодками в руках.

— Прогрета?

— Грел в девятом! Пойдёт!

Я влез, не застёгиваясь. Ремни защёлкнул со второго движения. Правую перчатку уронил на снег и поднимать не стал.

Взлетали парами. Тюрин первый, я за ним. Полоса пошла под крыло длинно, слишком длинно, и оторвались мы у самого перелеска.

Курс — на запад, вдоль дороги.

Набирали медленно. Я тянул. Хвост Тюрина стоял выше моего козырька и опускаться не собирался.

Впереди над дорогой висела снежная взвесь — та, что поднимается над колеёй, когда по ней идут.

Слева и ниже шла вторая пара. Третьей не было: третья не поднялась.

Их было двое, пришли они с юга, от солнца, и высота у них была наша.

Я увидел их поздно, Тюрин не увидел вовсе.

Полтора километра, идут ровно.

Голая рука на ручке уже не гнулась как надо.

Я начал класть машину набок — покачать, показать — и остановил.

Мне это запретили в третий раз за месяц, и в третий раз я послушался.

Дальше секунд десять шло вот так: я держал ручку и считал, сколько им осталось до колеи, и знал, что успел бы, и не двигал крылом, потому что за это в чужом полку бьют, а бумага, которую я привёз, стоит ровно столько, сколько она стоит без меня.

Тюрин довернул сам, и довернул поздно.

Мы разошлись: он влево, я вправо.

Делал он всё по строке — держал место, смотрел назад, — и строка была моя.

Первый прошёл над дорогой и дал одну короткую очередь; звук достал даже сквозь мотор, сухо, как рвут холст.

Сани встали, лошадь легла на бок.

Второй шёл следом, чуть выше. Я довернул, ручка была тяжёлая, восемьсот метров — не дотягиваю.

Он ушёл вверх, и ушёл легко.

Вторая пара опоздала на разворот. Они болтались низом и не успевали набрать.

Пока разворачивались, всё кончилось.

Оба собрались справа и вверху, постояли там секунд десять, посмотрели и ушли на запад.

Мы ходили над дорогой ещё двадцать минут, и было пусто.

Внизу горела полуторка. Возчик бил лошадь варежкой по морде — поднять. Лошадь не поднималась.

Пришли все. У Тюрина в правой плоскости нашли две пробоины, ближе к концу, и когда он их получил, не знал ни он, ни я.

Никого не сбили, никого не потеряли.

Дорога была прикрыта наполовину.

Разбор в чужом полку ведут так же, как в своём, только тебя на нём никто не знает.

Зотов сел на нары, положил планшет на колено и молчал первые полторы минуты, считая: сколько машин, сколько времени, сколько до темноты и хватит ли на завтра того, что осталось. Потом он спросил Тюрина, откуда пришли, и Тюрин ответил верно; спросил, кто должен был увидеть первым, и Тюрин, не поднимая глаз, сказал, что он.

— Я смотрел, товарищ капитан. — Тюрин всё-таки оторвался от бумаги. — Я смотрел, куда написано.

Зотов повернулся ко мне и спросил, что скажет прикомандированный, и в землянке стало слышно печку.

Я вынул тетрадь в четверть листа и прочёл то, что записал на земле, ещё не сняв шлема.

— Первое. Памятка, по которой сегодня работала пара, выведена на Як-1, и в ней этого не написано. На Яке ведомый занимает место сзади и выше, потому что у него есть чем это место держать. На вашей машине, с полной заправкой, при ведущем, который набирает по себе, ведомый его не держит. Я сегодня четыре раза не занял своего же места. Гость бы этого не заметил. Автор заметил.

Зотов не перебил.

— Второе. Пара разошлась правильно по строке и неправильно по делу: Тюрин ушёл влево, я вправо, и оба мы были по строке правы, потому что в шести строках не сказано, кто уходит первым и в какую сторону, когда идут с одной стороны и на одной высоте. Это не ошибка Тюрина. Это дыра в бумаге.

— Третье, — сказал я и остановился, потому что третье было хуже первых двух. — Третье. Я видел их раньше него на несколько секунд и не показал. Мне запрещено, и я выполнил запрет. Один заход по колее — это цена того, что я выполнил запрет, и я поставлю её первой строкой, выше первых двух.

Тюрин смотрел на меня, и я в первый раз за три недели пожалел, что вообще приехал в этот полк: человеку двадцати с небольшим лет только что при командире объяснили, что он выполнил бумагу правильно и всё равно вышло плохо, и объяснил это тот, кто бумагу написал, — а поправить теперь ничего было нельзя ни ему, ни мне.

Зотов смотрел тоже.

— Вы это в донесение так и напишете?

— Так и напишу.

— Сначала своё, потом наше.

— Своё первым. Иначе никто не поверит второму.

Он положил планшет рядом с собой на нары и потёр лоб раскрытой ладонью снизу вверх, как трут, когда не спали двое суток и знают, что не будут спать третьи.

— Ладно, — сказал Зотов. — Тогда так. Завтра иду я, ведущим, ведомым мне Тюрин Алексей, а вы третьим и смотрите. И условие я вам сейчас продиктую, а вы его впишете, если оно на моих машинах подтвердится.

Он подождал, пока я достану карандаш.

— Ведомый держит хвост ведущего, пока держит высоту. На моих машинах с полной заправкой он её не держит. Значит, режим набора ведущий назначает по ведомому, и назначает вслух, на земле, до вылета. Пишите: «набор — по слабейшему».

— Товарищ капитан, вы можете просто отдать это звену. Как памятку.

— Могу. — Зотов встал и подобрал планшет. — Мне же надо, чтобы оно летало, а не читалось. Значит, полечу я. И если на моих машинах оно не встанет, я вам это скажу так же вслух и при тех же людях, при которых вы сейчас сказали своё третье.

Он дошёл до двери и остановился.

— И вот что. Автор был бы кстати месяца два назад. Теперь, после вчерашнего, мне автор не нужен.

Я записал условие дословно, при нём, и подписал его фамилией Зотова, а не своей.

Тюрин догнал меня уже на улице, у самой землянки, и стоял, переминаясь, а папиросу так и не достал.

— Товарищ младший лейтенант. А если бы вы показали?

— Он бы отвернул раньше. Может быть.

— Тогда почему?

Ответить коротко я не мог, а длинно не имел права, и вышло у меня самое плохое из возможного — правда без объяснения: потому что если бы я показал, то завтра, когда меня здесь не будет, ты бы снова смотрел, куда написано. Тюрин выслушал, кивнул, сказал «понял» и ушёл, и я до сих пор не знаю, что он понял.

Донесение я писал ночью, на нарах, подложив планшет, и первую строку переписал четыре раза.

Строка была про меня, и написать её надо было так, чтобы читающий не смог ни пропустить её, ни зацепиться за неё. «Не показал» — мало: не показал по запрету, запрет законный. «Выполнил запрет» — тоже мало: выходит, что я запретом оправдываюсь. В четвёртый раз получилось так: видел раньше ведущего на несколько секунд, не передал и не показал, потому что не имел права; считаю, что цена запрета в этом случае — один заход противника по колее.

Слова «считаю» в моих листах до того не стояло ни разу, и вписал я его с тем неприятным чувством, с каким расписываешься за чужие деньги.

Вписал, оставил и полночи потом думал, что зря. К утру решил, что не зря: всё прочее в донесении можно проверить руками, а это нельзя, и пусть будет видно, где кончается проверяемое и начинается моё мнение. Спрятал бы это — спрятал бы заодно и всё остальное.

Донесение ушло седьмого. Бумага пришла двенадцатого, подписанная восьмым, и не давала мне ничего и ничего не отнимала: управление ВВС фронта сохраняло прикомандирование младшего лейтенанта Соколова при группе офицеров Генерального штаба для сбора и проверки боевого опыта в частях фронта, без права отдачи распоряжений их личному составу, до особого распоряжения.

Ни звания. Ни должности. Ни своего полка.

Я прочёл этот лист трижды, и на третий раз он сказал то, что говорил с самого начала: меня оставили за метод, который не сработал, — и только потому, что я написал о нём раньше, чем это написали про меня.

В тот же день догнало письмо от матери — треугольник, отправленный в декабре, с двумя зачёркнутыми строками и одной дописанной чужой рукой. Мать писала про снег, про то, что младшая болела и выправилась, и спрашивала, куда теперь писать. Адрес старого полка был больше не мой, штабной — тоже не мой, этой части я не принадлежал вовсе; я написал ей адрес школы, зная, что к тому времени, когда письмо туда придёт, меня в ней, скорее всего, не будет.

Внизу казённого листа Левшин приписал от руки три слова:

«Условие Зотова — проверить».

Площадку перенесли на двенадцать километров западнее.

Я узнал об этом на попутной полуторке, у самого поворота, где раньше сворачивали к нам, а теперь сворачивали к складу горючего; шофёр сказал только, что лётчиков тут нет с конца января и что дорога дальше есть, но плохая; куда именно они ушли, он не сказал, а я не спросил. Место, к которому я мысленно ехал восемь дней, перестало существовать, пока я его вспоминал, и это было первое, что полк сообщил мне о себе.

Дошёл я туда по следу от полуторок: другого свежего следа на той дороге не было.

Дошёл я до неё к четырём и первые полчаса никого не искал, а стоял в стороне и смотрел, как работают.

Работали не хуже, чем при мне, и не лучше. Работали иначе.

Мелочи, которые я за полгода перестал замечать, вылезли все разом: чехлы снимали по двое, а не по одному, как у нас; заглушки складывали в ящик, а не втыкали в снег; на прогреве стоял человек с часами и что-то отмечал.

Про часы я спросил первым делом, и оказалось, что это Лунин завёл в мае, после того как я уехал, и завёл потому, что ему надоело спорить, сколько кто грел.

То есть за полтора месяца без меня в полку появился один новый порядок, и появился он не из бумаги, а из того, что человеку надоело.

Новая площадка оказалась лучше старой: длиннее, ровнее, с обвалованными стоянками вместо голого поля и с двумя землянками вместо одной.

В землянке пахло сырой овчиной и подгоревшим пшеном, а от входа тянуло так, что у порога стоял иней.

Гришина я нашёл у второй.

Он не удивился и не обрадовался — посмотрел, отметил, что я похудел, и сразу спросил, надолго ли. Я сказал, что на неделю. Он сказал: «Ага», — и повёл показывать хозяйство, и это было точно то, чего я хотел и о чём не решался просить: не разговор про меня, а работа при мне.

Машин в эскадрилье было девять. Лётчиков двенадцать, из них четверо прибыли в январе.

— Твоё звено где?

— Твоего звена нет, — сказал Гришин. — Есть первое и второе. В первом Ерохин ведёт пару, Клюев с ним ходит. Гуськова я отдал во второе, к новым, — он у меня теперь за трезвого.

— За трезвого?

— Он им показывает, как садиться. Молча. Слов у него нет, а посадка есть.

Ерохин прилетел через час, сел длинно и аккуратно и вылез, стягивая шлем. За полтора месяца он стал тише: раньше спрашивал сразу, теперь сначала смотрел.

— Товарищ младший лейтенант.

— Здравствуй, Павел.

Он подал руку, и на этом всё личное кончилось. Дальше он стал докладывать: сколько раз ходили, куда, что видели, где не сошлось. Докладывал он не мне — у меня не было ни должности, ни права, — а просто вслух, как докладывают, когда в голове это уже сложено и его надо кому-нибудь выложить.

Клюев подошёл позже, независимо, и первым делом спросил не про меня.

— Товарищ младший лейтенант, а вот у нас спор. Если ведомый сзади и выше и я его спрашиваю после вылета — а он не помнит, откуда пришли. Он врёт или он правда не помнит?

— Он правда не помнит.

— Вот. — Клюев обернулся куда-то в сторону, будто там стоял его оппонент. — А Ерохин говорит, что врёт.

— Спрашивать надо на стоянке. После ужина поздно. Пока не слез.

— На стоянке. — Он подумал. — Понял.

Он спрашивал своего ведомого после каждого вылета — сам, полтора месяца, без меня и без напоминаний, — и уже дошёл до вопроса, который в моей тетради не стоял: почему ответ иногда пустой. Дошёл собственным путём и на полтора месяца позже, чем дошёл бы со мной.

За это, если считать честно, полк заплатил полутора месяцами.

Условие Зотова я привёз с собой и в первый же вечер попросил у Гришина один вылет — пару, полчаса, чтобы посмотреть, как это ложится на Яки.

— Зачем? — Гришин смотрел в список машин. — У нас ведомый место держит. Всегда держал.

— Вот поэтому. Если условие верно, у вас его не должно быть видно вовсе.

— То есть ты просишь полчаса, чтобы не увидеть ничего.

— Да.

Он подумал, вписал вылет и вслух посчитал, во что мне это станет: полчаса он снимал с ввода двух январских, и снимал у них, у себя не тронув ни минуты.

Мы слетали девятнадцатого, после обеда, и ведомым мне дали Клюева.

Я нарочно взял набор поэнергичнее, чем брал бы для дела, — так, как брал бы Зотов на своих машинах, когда торопится. На Яке это оказалось незаметно. Клюев стоял сзади и выше, и место своё держал, и когда я на середине набора добавил ещё, он добавил тоже и остался, где был.

Я повторил дважды, оба раза с полными баками, и оба раза получил одно и то же.

На третьем заходе я стал считать, через сколько он отзывается на мою прибавку. Выходило меньше секунды, и считать было, в сущности, нечего: он не догонял, он просто шёл.

Дальше я сделал то, чего делать не собирался, и по сей день считаю это лучшим, что придумал за ту зиму, хотя придумал случайно.

Я убрал наддув до того, что машина стала тяжёлой и вялой, — не до отказа, а до того состояния, в каком у Зотова она была на полной заправке всё время. И пошёл вверх так же, как шёл до этого.

Клюев отстал на четвёртой секунде.

Отстал не потому, что стал хуже летать, и не потому, что я его обманул: он держал место у машины, которая перестала быть той машиной, к которой он это место привык держать. Через полминуты он подобрал и встал куда надо, а ещё через минуту в наушнике щёлкнуло, и он спросил, что у меня с мотором.

Я ответил, что ничего.

На земле он подошёл первым.

— Так вы нарочно?

— Нарочно.

— А зачем?

— Затем, что в другом полку так летают всегда. Не потому, что кто-то сдурил, а потому, что там машины другие и заправка полная.

Клюев подумал и сказал единственную вещь, которую я записал в тот день дословно:

— Тогда это не про меня. Это про то, на чём я сижу.

Отрицательный результат я записал первой строкой, а его слова — второй, с фамилией.

Три листа Гришин носил в планшете, и они истёрлись по сгибам.

Носил он их полтора месяца, и за полтора месяца доставал, по его словам, дважды: один раз при вводе январских, второй — когда приезжал кто-то из дивизии и спрашивал, чем занималось звено до моего отъезда.

— И что дивизия?

— А ничего. Прочла и вернула. — Гришин разгладил сгиб большим пальцем. — Спросила только, почему в двух местах перечёркнуто.

— И что вы?

— Сказал, что проверено и снято.

Сказано это было ровно, а меня в ту минуту зацепило: перечёркнуто было там, где Клюев и Гуськов исправились, то есть в единственных двух местах, где бумага сработала, — и со стороны это выглядело как исправленная ошибка, а не как выполненная работа.

Я тогда же придумал, как это писать, и придумал плохо: хотел рядом с чертой ставить дату и слово «выполнено».

Гришин выслушал и сказал, что тогда никто не будет черкать.

— Почему?

— Потому что «выполнено» надо заслужить, а черта — она бесплатная. Ты им бесплатное отменишь — они и черкать перестанут.

Он выложил их на снарядный ящик. Первая строка Клюева и третья Гуськова были перечёркнуты одной чертой и подписаны датами, вторая клюевская стояла нетронутая, а внизу, под всеми тремя, чужой рукой, крупно и криво, шло: «Спрашивать у машины, не в землянке».

— Это кто?

— Ерохин, — сказал Гришин. — В январе. Я не велел, он сам.

Лунин пришёл ко мне вечером двадцатого, когда я сидел в землянке над своей четвертушкой и переписывал условие Зотова в третий раз: оно не ложилось.

Он сел напротив и положил руки на колени ладонями вверх — большие, в чёрных трещинах на сгибах, с содранным ногтем на левом указательном, — и молчал так долго, что я успел дописать строку и поднять голову.

— Верни, — сказал он.

Я полез за пазуху, вытащил свёрток и положил на стол между нами: отвёртка с обточенным черенком, плоскогубцы, проволока, коробочка из-под монпансье. За полтора месяца я доставал оттуда только часы.

Лунин свёртка не тронул.

— Не это. Это твоё, я отдал. — Он подвинул свёрток обратно ко мне, и сделал это одним движением, коротко, как отодвигают чужую тарелку. — Другое верни. Ты у меня в январе спросил, я тебе тогда ответил, а ты уехал и увёз ответ с собой, а вопрос оставил здесь. Так не делают.

— Какой вопрос, Тимофей Ильич?

Он ответил не сразу и ответил длинно — длиннее, чем говорил при мне за всё прошедшее полугодие, и я слушал, не перебивая: это было заготовлено и обдумано, и, скорее всего, обдумано не за один вечер.

— В январе, перед отъездом, я тебе сказал: это не строчка, это руки. Ты согласился и уехал писать строчки. Хорошо, пиши. Только у тебя в них нигде не сказано, чего стоит моё «не пойдёт». Право у меня, говорят, есть, оно и записано где-то. А кончается оно там, где начинается чужой голос: сказали «выпускай» — и я выпускаю, и разбираться будут потом и не со мной. Слово моё держится на том, что Фёдор Игнатьевич знает меня шесть месяцев.

Он поднял правую ладонь и снова опустил её на колено, не сжимая.

— Придёт другой командир — останется подпись в журнале, которую он может не читать. Ты пишешь порядок, чтоб он работал без тебя. Напиши в нём меня. Не Лунина. Напиши, что отменить моё «не пойдёт» может один человек — тот, кто за полк отвечает своей фамилией, и что отменил — записывается.

Я записал это на четвертушке в тот же вечер, не поправив ни одного его слова.

— Впишешь? — спросил Лунин.

— Впишу. Только это не мне решать. Это отдельная бумага, и подписывать её будет не Левшин.

— Ну так и пиши, чтоб её подписали.

Он поднялся и в дверях остановился, придерживая полог.

— И ещё. Ты там наверху не путай. Не выпустить машину — это не про смелость. Смелость как раз выпустить. Не выпустить — это когда ты один знаешь, что она сегодня не пойдёт, а доказать тебе нечем, и все на тебя смотрят, и вылет срывается по твоей фамилии. Вот про это и пиши, а не про то, что техник тоже человек.

Письмо Насти лежало у меня в кармане с обеда, и я вскрыл его уже ночью, при коптилке, когда Лунин ушёл и в землянке стало можно не разговаривать.

Треугольник был мятый по сгибам и потемневший на углах, как темнеет бумага, которую долго носили в кармане чужие люди, и разворачивался он туго: там, где сгиб перетёрся, приходилось придерживать, чтобы не разошлось надвое.

Треугольник пришёл в полк, а не ко мне: она писала по единственному адресу, который знала, — по тому, откуда я ей писал в декабре. Письмо застряло при перебазировании и дождалось меня само: я приехал. Не приехал бы — ушло бы дальше по кругу и, может быть, вернулось бы к ней.

Она писала, что курсы всё-таки открыли и она в них зачислена; что учат по вечерам, без отрыва, потому что днём все на работе, и что срок дают пять с половиной месяцев, если не будет перерывов; а про первое занятие написала так: «Учили останавливать кровь. Страшно не было. Было трудно: надо помнить порядок, а порядок сам не помнится».

Дальше она отвечала на моё.

Я в декабре спросил её — коротко, между делом, — правда ли, что учиться она пошла не ради меня. Ответ был на полстраницы, и в нём не было ни обиды, ни кокетства: она писала, что сперва думала — ради, потом поняла, что нет, и что теперь ей это важно знать точно, потому что бросать она не собирается ни в каком случае.

Она отвечала ровно на то, что я написал, и ни на слово больше.

Внизу стояло: «Настя».

Не «твоя Настя». Просто имя, и точка после него.

Она писала человеку, который спрашивает про курсы и отвечает про снег. Этого человека она знала — и знала, судя по всему, лучше, чем я предполагал, потому что вопрос про то, ради кого она пошла учиться, был задан мною осторожно и между делом, а ответила она на него так, будто ждала его с осени и заранее решила, что ответит правду.

Бумага от Зотова пришла в штаб раньше меня.

Левшин выложил её на парту, не сказав ни слова, — лицом ко мне и придержав пальцем угол, как придерживают то, что придётся объяснять.

Там было три строки. Первые две я знал: он слетал шестого и седьмого, ведущим, оба раза с Тюриным, и условие подтвердилось — при наборе по слабейшему ведомый держал место и на его машинах.

Третья строка была не моя и не его.

«Условие выполнимо, когда ведущий старше ведомого по званию или по должности. В прочих случаях назначать режим некому».

— Прочли? — спросил Левшин.

— Прочёл.

— Что это значит?

— Что мы с ним оба писали про самолёты, — сказал я, — а упёрлось в то, кто кому может сказать «идём медленнее».

— Договаривайте.

— У Зотова получилось, потому что он капитан и водил своего сержанта. Если ведущим пойдёт равный — он это скажет, а ведомый выполнит или не выполнит, и никакого разбирательства не будет, потому что нечего разбирать. Значит, режим надо назначать до вылета и вслух, при третьем, и записывать, кто назначил.

— Это уже не про пару. — Левшин отложил бумагу. — Это про то, кто у вас в полку ставит задачу.

— Это про то же самое, товарищ майор. Просто на земле.

Он вынул из-под папки мою январскую четвертушку, которую я отдал ему накануне, и раскрыл её на последней исписанной странице, где стояло луниновское.

— Про техника — тоже вы?

— Не я. Техник самолёта, старшина Лунин.

— Записали дословно?

— С его голоса, при нём. Он прочёл и не поправил.

— Правильно. — Он придержал страницу большим пальцем и закрыл тетрадь. — Вот с этим будет труднее всего. Порядок пары вам ничего не стоит, а право одного человека остановить вылет стоит кому-то вылета.

Левшин сдвинул бумагу на угол парты и придавил её пустой жестянкой из-под ленты.

— За месяц у вас три бумаги, — сказал он. — В первой правило. Во второй — почему оно не работает на другой машине. В третьей — почему оно не работает у равных. Я это доложил. Мне ответили встречным вопросом: чего вы хотите от промышленности.

— Я ничего не хочу от промышленности.

— Вы — нет. — Он подул на грифель. — А из ваших трёх бумаг это следует. У вас в двух из трёх причина в машине. Люди тут ни при чём. Значит, разговаривать надо не только здесь.

Он повернулся ко мне прямо, как в январе, — и, как в январе, я не понял, чего он ждёт.

— Десятого марта в Горьком, на двадцать первом заводе, собирают фронтовые замечания по ЛаГГ-третьему. По линии ВВС туда вызывают людей из частей, которые на нём летают. Я написал, чтобы среди них были вы, и это прошло.

— На каком основании? Я на нём летал три недели.

— На том и написал: летали три недели и записали, чем он отличается от вашего, а не чем он плох. Больше ни на каком. — Он придвинул ко мне серую папку с завязками. — Тут сорок один пункт из четырёх частей. Ваших из них шесть, остальные не ваши. Везёте вы всё, включая те, с которыми не согласны.

— А если спросят, кто я такой?

— Скажете: прикомандированный, привёз замечания. — Левшин завязал тесёмки сам. — И запомните, товарищ младший лейтенант, две вещи. Первая: пропуск на завод оформляют там и не через меня; не дадут — я ничем не помогу. Вторая: вы едете не судить машину. Вы едете сказать, что с ней делают люди, которых на заводе нет.

Двое январских, у которых Гришин снял полчаса на мой вылет, свои полчаса так и не получили: двадцать третьего пришла задача, и ввод отложили на март. Я узнал об этом уже в штабе, из донесения, и записывать это было некуда.

Ящик я увидел уже на путях, когда стоял у вагона и ждал, пока проверят предписание.

Его подвезли на санях, вдвоём сняли и поставили в тамбур на попа: обыкновенный дощатый ящик, некрашеный, перетянутый проволокой крест-накрест, с сургучом на скрутке и с фанерной биркой на проволоке. На бирке химическим карандашом стояли номер, дата и одно слово, написанное поверх карандаша по трафарету: «Отказ».

— Это со мной? — спросил я у сопровождающего.

— С вами.

— Что там?

Он посмотрел в свою бумагу.

— Узел с машины номер такой-то. Снят десятого февраля после вынужденной. Больше ничего не написано.

Он ушёл, а я остался стоять рядом с этим ящиком в тамбуре, и всю первую ночь пути он стоял у меня в ногах, потому что ставить его было больше некуда.

Ночью на остановках в тамбур входили и выходили, спотыкались о ящик, ругались и шли дальше, и каждый второй, споткнувшись, щупал бирку в темноте и спрашивал, что там. Я отвечал одинаково: узел с машины. Никто не переспрашивал.

Сорок один пункт в папке — это были слова. В ящике лежала железка, которую кто-то снял с машины, севшей не там, где собиралась.

Пропуск мне выписали на четвёртые сутки.

Трое суток я прожил в общежитии при заводе, в комнате на восьмерых, где спали посменно и где в любое время суток кто-нибудь спал, а кто-нибудь одевался; ходил в проходную, показывал предписание, получал ответ, что бумага пошла, и возвращался обратно. Папку с сорока одним пунктом у меня забрали в первый же час и потом выдавали каждое утро под расписку, а ящик оставили в кладовой при проходной, под замком, и расписку на него написали разборчивее всех документов, какие я держал в руках за зиму.

На четвёртые сутки вышел человек в ватнике поверх пиджака, спросил фамилию, сверил её с бумажкой в кулаке и сказал, что меня ждут; за эти трое суток я успел выучить в проходной всё — расписание смен, порядок, в котором пропускают, и то, что очередь у окна к семи утра собирается ради того, чтобы отметиться до гудка.

Цех начался раньше, чем я в него вошёл.

Он начался в коридоре, в котором пахло столярной мастерской: клеем, горячей смолой и сосновой стружкой, и этот запах никак не складывался у меня в голове с истребителем. Потом дверь открылась, и стало ясно.

Крылья лежали на стапелях рядами, и они были деревянные.

Я знал это по бумаге. Я месяц писал замечания по машине, у которой силовой набор из дельта-древесины и фанерная обшивка, и знал это так, как знают состав чужого пайка. Но одно дело знать, а другое — увидеть в двадцати метрах от себя восемь одинаковых плоскостей на стапелях, над которыми стоят восемь человек и ведут по ним рубанками, и услышать при этом ровный сухой звук, какой стоит в столярке, а не на военном заводе.

Работали в основном подростки и женщины. Мужчин я насчитал в первом пролёте четверых, и трое из них были старики.

У ближнего стапеля стояла девчонка лет пятнадцати, ростом мне по плечо, в отцовской, судя по всему, телогрейке с подвёрнутыми втрое рукавами, и вела рубанком по длинной сосновой рейке — вела ровно, длинными проходами, без остановки и без примерки. Под ноги ей был подставлен деревянный щит в две доски, чтобы хватало роста. Щит был затёрт до блеска.

Дальше, за проходом, работали с прессами, и оттуда шло тепло и запах горячего клея, от которого к вечеру начинала болеть голова.

Окна в цеху были заложены до половины и закрашены синим поверху, дневного света внутрь не попадало вовсе, и всё держалось на лампах — они висели низко, над самой работой, и свет от них лежал пятнами, и в этом свете стояла светлая сосновая пыль, никогда не оседавшая до конца.

Никто не поднял головы, когда мы шли.

Головы не поднимали и на грохот: с той стороны, где ставили на место готовую плоскость, за первый час уронили что-то тяжёлое дважды, и оба раза единственным, кто повернулся, был я.

У дальней стены сборочного были ворота, которых мы не прошли: створки на замке, окно над ними заложено, и у входа сидел человек на табурете. Мимо него ходили, не глядя, как ходят мимо столба.

— Руднев, — сказал человек у среднего стапеля, не подавая руки: ладони у него были в чём-то белом и подсохшем. — Борис Львович. Вы с фронта, с бумагой?

— С бумагой.

— Давайте бумагу.

Он был лет сорока с небольшим, гражданский, в стёганке и в очках, которые снимал каждый раз, когда собирался читать что-нибудь вблизи, и надевал обратно, когда смотрел на цех. За два часа я насчитал восемь таких перемен и понял, что дело тут в двух разных зрениях.

Читал он не с начала.

Он раскрыл папку прямо на стапеле, между двумя струбцинами, провёл пальцем сверху вниз по левому полю, как читают ведомость, потом вернулся к первому листу и стал вычёркивать. Белое, подсохшее, осталось у него с рук на верхнем листе двумя пятнами, и он этого не заметил. Под разговором всё время шли рубанки, и, чтобы слышать друг друга, мы оба говорили громче, чем стоило.

— Это уберу. — Карандаш он держал обратным концом и, чтобы провести черту, перехватил. — «Тяжёл в управлении». Это не замечание. Это ощущение. Тяжёл — на какой скорости, на каком режиме, при какой центровке, что именно тяжело: элероны, руль высоты, педали? Тут написано «вообще».

— Это писал не я.

— Я вижу, что не вы, у вас шесть штук и они с числами. Я говорю, что с этим я работать не могу. Мне это некуда положить.

Он прошёл ещё десять пунктов и остановился.

— А вот это интересно. Пункт девятнадцатый и пункт двадцать шестой. Обе части жалуются на одно и то же и требуют противоположного. Одни просят увеличить усилие на ручке, другие уменьшить. Знаете почему?

— Разная выучка.

— Разные задачи. — Он снял очки. — Те, кто просит увеличить, ходят на прикрытие и боятся перетянуть на выводе. Те, кто просит уменьшить, ходят на штурмовку и устают за вылет. Обе жалобы справедливы, и обе я в чертёж внести не могу, потому что ручка одна.

— А это ваше? — Он ткнул в двадцать второй.

— Моё.

— «При наборе с полной заправкой ведомый не удерживает превышения; проверено на трёх машинах, высота тысяча двести, январь — февраль». — Он прочёл вслух до конца и посмотрел на меня поверх очков. — Кто мерил превышение?

— Никто. Оно не мерилось. Я его не брал четыре раза подряд и записал, что не брал.

— Хорошо, что не соврали. — Он поставил на полях галку. — С этим я пойду не к конструктору. С этим я пойду к тем, кто у нас по мотоустановке, и спрошу, какое стоит ограничение по режиму на наборе. Может, окажется, что вам просто нельзя было держать тот режим, который вы держали, а вам этого никто не сказал.

Из сорока одного пункта он оставил девять.

Ещё одиннадцать отложил в сторону, сказав, что с этим не к нему: этим занимаются те, кто учит; остальное вычеркнул.

Один из одиннадцати я попросил вернуть и прочёл вслух: «лётчик после трёх боевых вылетов подряд путает порядок выпуска шасси и щитков».

— И что мне с этим делать? — Руднев не поднял головы. — Рычаг перенести? Он там, где ему положено быть по компоновке, и переносить его некуда. Табличку повесить? Она висит.

— Ничего не делать. Я и не прошу.

— Тогда зачем принесли?

— Затем, что это писал не я, а техник, и он это видел одиннадцать раз за август. Одиннадцать — это не «бывает». Это уже что-то.

Руднев наконец посмотрел на меня поверх очков и впервые за весь час не стал спорить сразу.

— Одиннадцать — это много, — сказал он. — Только это не ко мне, а к тому, кто ставит человека в четвёртый вылет подряд. Мне такого рычага не нарисовать.

Он положил лист обратно в отложенную стопку и придавил его линейкой, чтобы не сдуло.

— Но вы этот лист от меня не забирайте. Пусть тут полежит.

Пролежал он там, насколько я знаю, до самого лета.

Один из одиннадцати был про то, что в кабине нечем дышать, и отложил он его вместе с остальными десятью, одним движением руки.

Я не заспорил, потому что написан этот пункт был скверно: «в кабине тяжело от жары», и ни числа при нём не стояло, ни высоты, ни того, чем это мерить.

Через месяц мы просидим над этой строкой три дня, и заговорит о нём он, а не я. И ни разу за всё это время он не произнёс ни слова о том, что фронт жалуется зря: он говорил только, куда он это может положить, а куда не может, и разница между этими двумя вещами оказалась куда обиднее любого спора о том, права ли машина.

На третий день меня перестали водить и выдали пропуск в три цеха, и без провожатого стало труднее, чем с ним.

Пока меня водили, я шёл за человеком и смотрел, куда он показывает. Оставшись один, я обнаружил, что не знаю, куда смотреть, и первые полдня простоял у одного стапеля, боясь отойти, чтобы не оказаться там, где не положено.

К обеду я догадался спросить у мастера, где мне стоять, чтобы не мешать.

Он показал место — узкую полосу вдоль стены, между стапелем и проходом, — и сказал одну вещь, которая мне потом служила два года:

— Стойте тут и не разговаривайте до обеда. После обеда с вами сами заговорят.

Так и вышло. На четвёртый день со мной заговорил разметчик, на пятый — двое сборщиков, на шестой я уже знал, у кого спрашивать про что.

Ни один из них ни разу не спросил, кто я такой и зачем стою.

Спросили один раз, в конце второй недели, и спросил человек из конторы, и спросил не меня, а мастера.

Конструкторская была на втором этаже, в конце коридора, и я прошёл мимо неё дважды, прежде чем понял, что это она: двери стояли открытыми, и по коридору оттуда тянуло тем же холодом, что и с лестницы.

Половина столов там стояла пустая, без досок, а вдоль стены были составлены ящики — заколоченные, с номерами по трафарету и с надписью мелом на боку. Работали в дальнем конце, человек шесть, и лампы горели только над ними.

— Наши в основном уехали, — сказал Руднев, когда я спросил. — На другой завод.

— Надолго?

— Насовсем. — Он не остановился и не сбавил шаг. — Нас будут переводить на другую машину, бумаги на этот счёт ходят. Кто уехал — те уехали. Кто остался — те доделывают, что в работе.

— А вы?

— А я по эксплуатации. Я при любой машине при деле. — Он придержал дверь. — Идёмте, у меня в четыре мастера.

Больше он к этому не возвращался, а я не спрашивал.

Горелов приехал двенадцатого и не понравился мне в первые же полчаса.

Старший лейтенант, из Саратова, высокий настолько, что в дверях наклонял голову раньше, чем требовалось. Воевал на этой машине с осени.

Мы столкнулись на заводском аэродроме, у машины, которую готовили к облёту, и разговор начался с того, что он услышал мой двадцать второй пункт.

— Плохая формулировка, — сказал он, не здороваясь. — «Ведомый не берёт превышения». Ведомый у вас кто?

— Строевой лётчик третьего месяца.

— Значит, так и пишите: третьего месяца. — Он стянул правую перчатку зубами и сунул её под мышку. — Потому что у меня ведомый берёт. На этой самой машине, с полными баками, зимой. Он у меня год летает.

— И сколько у вас таких, кто год?

— Двое.

— А остальные?

— Остальные не берут, — сказал Горелов. — Вы к чему клоните?

— К тому, что машину принимают в полк не для двоих, а для всех.

— А машину строят не под всех, а какая получилась. — Перчатку он натянул обратно, поймав пальцами шов.

Спорили мы три дня и ни разу не поругались, и это было хуже, чем поругаться.

На второй день он вынес свои три листа и разложил их на капоте, придавив по углам чем пришлось.

Листы были расчерчены от руки, по вылетам: дата, кто, задача, высота, сколько прошло от команды до посадки. Почерк был крупный, без наклона, с цифрами крупнее слов.

— Четыре посадки на живот с ноября и одна на деревья. — Все одинаковые: заходят, тянут и не дотягивают. Читайте четвёртую строку.

Я прочёл. Двенадцатое декабря. Фамилия. Задача. И в конце — «в полку год и два месяца».

— Год и два, — сказал Горелов. — Не третьего месяца. Мой лучший после меня. Сел на живот в двух километрах, машину не восстановили, сам цел. И вот теперь объясните мне его неумением.

Объяснить я не мог.

— Не могу.

— Тогда слушайте. — Он не повышал голоса и не торопился; он это тоже обдумал заранее. — Вы привезли сорок один пункт. Двадцать одну строку из них здесь выбросили за час, потому что в них ничего не написано. Вам повезло: их читал Руднев и дочитал до конца. В другой раз на его месте будет тот, кто закроет папку на десятом пустом пункте. И вот эти три листа он не откроет уже никогда, потому что они будут лежать под теми двадцатью одним. Вы своей пустой половиной глушите мои пять посадок.

Это было то, чего я не мог опровергнуть, и я не стал.

— Значит, надо, чтобы в каждом пункте стояло, о ком речь. Ваши шесть — отдельно, с налётом и с числами. Остальные — отдельно, и там честно написать: причина не установлена, возможно обучение.

— Тогда вторую пачку выкинут.

— Выкинут, — сказал я. — Но не вместе с вашей.

Он повернул к себе верхний лист, посмотрел на него и отложил к тем, которых не читал. На третий день он подошёл сам.

— Вот это пишите. Про «о ком речь». Это я подпишу.

И подписал — химическим карандашом, на обороте, свою строку и свою фамилию. А я вписал в папку его четвёртую строку, целиком, с налётом и с фамилией, и поставил её выше всех своих шести.

Про себя он рассказал за все три дня только одно, и то между делом: что дома в Саратове жена и дочь, что дочери четыре, что писать он не любит и пишет коротко, и что раз в месяц у него выходит примерно одинаковое письмо.

А ещё он сказал, зачем приехал, и сказал это так, что я понял: за этим он сюда и ехал.

— У меня в полку с ноября четыре посадки на живот и одна на деревья, и все — на одном и том же. Заходят, тянут и не дотягивают. Я привёз три листа с высотами и временем, у меня всё записано по вылетам. Мне не надо, чтобы машину переделали. Мне надо, чтобы мне сказали, что она может, а чего не может, — и чтобы я это своим вслух прочёл и в глаза посмотрел. А я до сих пор не знаю, что им говорить.

Я в тот вечер тоже написал.

Впервые с января у меня был обратный адрес, который держался дольше недели.

В конторе мне его продиктовали и велели писать только так: город, номер, буква. Ни завода, ни цеха, ни улицы. Я вывел их на треугольнике и смотрел, пока меня не окликнули: это была первая бумага с моим адресом с четвёртого января, и весь я в ней умещался в город, номер и букву.

Три дня до этого ящик стоял в углу конторы, и я трижды в день ходил проверять, на месте ли он, и трижды в день чувствовал себя дураком, потому что ящик был опечатан, а контора запиралась.

На второй день кладовщик спросил, что там.

— Узел с машины.

— Это я по бирке вижу. Что за узел-то?

— Не знаю.

Кладовщик посмотрел на меня и сказал единственную умную вещь, какую я на том заводе услышал не от инженера:

— Тогда вы его зря везли. Кто не знает, что везёт, тот и объяснить не сможет, и получится, что привёз железку.

Так и вышло, и вышло почти дословно.

Ящик вскрыли двадцатого, в полдень, у боковых ворот сборочного.

Руднев велел принести его прямо туда, не в лабораторию, и сначала долго смотрел на бирку, не трогая проволоку.

— Кто снимал?

— Не знаю. Написано: снят десятого февраля после вынужденной.

— Кто писал бирку — знаете?

— Нет.

— Плохо.

Проволоку скусили. Он принял узел на обе руки и опустил на верстак так, что доска отозвалась. Потом обошёл кругом.

Дальше он делал одно и то же минуты три: вёл ногтем по риске крепежа, останавливался, возвращался и вёл снова. Ноготь у него на указательном был сточен наискось, как затачивают о металл, и звука не давал.

— Смотрите сюда. — Он наконец повернул узел ко мне. — Видите?

Я не видел.

— Краска, — сказал Руднев. — В трещине краска. Трещина старше покраски. Она была, когда узел красили.

Он поставил узел на верстак, снял очки и надел обратно.

— То есть это не от посадки. Посадка её раскрыла. А появилась она у меня. Здесь.

Он ушёл, не говоря ни слова.

Вернулся через двадцать минут с двумя мастерами и человеком в военной форме, которого при мне не назвали. Ещё через полчаса на участке остановили работу — не весь цех, участок. С готовых машин стали снимать то, что уже было поставлено, и смотреть.

Я стоял у ворот и мешал, и меня отвели в сторону.

Квитанция на ящик была у меня в нагрудном кармане. Я вынул её, сложил вчетверо и убрал обратно. Потом вынул опять — проверить, что убрал, — и сложил опять, и на третий заход остановил руку на середине движения.

Участок встал по частям, и слышно это было лучше, чем видно: сначала кончился визг у крайнего верстака, потом ещё один, потом стало слышно то, чего раньше не было слышно вовсе, — как в соседнем пролёте кто-то катит тележку, и как она попадает колесом в стык, и что стыков на её пути четыре.

За четыре часа проверили девятнадцать штук. Нашли ещё одну.

Проверяли не так, как я думал.

Никто ничего не разбирал. Подходили вдвоём. Один снимал крышку и подсвечивал переноской. Второй вёл по риске ногтем или кромкой угольника и говорил вслух: «чисто» или «стой». Третий записывал номер и фамилию того, кто смотрел.

Нашли на восемнадцатой.

Нашёл пожилой, в очках на верёвочке, — он же за четыре часа трижды говорил «стой» и трижды ошибся. В этот раз он не сказал «стой». Он просто перестал двигать рукой и стоял так, пока к нему не подошли.

— Одна из девятнадцати, — сказал Руднев вечером. Он сидел на ящике, и стёганка у него была расстёгнута, несмотря на холод. — Знаете, что это значит?

— Что надо проверить остальные.

— Что надо остановить участок и проверить всё, что ушло с ноября. — Он потёр глаза под очками. — И объяснять это буду я.

Я молчал.

— Вы ничего не сделали, — сказал он. — Вы привезли ящик. В ящике железка. Железка врать не умеет, это её единственное достоинство перед вашей папкой.

Он встал.

— Идёмте, покажу, где вам расписаться. Раз уж вы это привезли, вы у меня и в акте будете.

По заводу я за две недели ни разу не прошёл один: до цеха меня водил человек в ватнике, обратно — он же, а если он был занят, я ждал. Сейчас со мной шёл Руднев, и мы шли вдоль стены сборочного, мимо тех самых ворот.

Человек на табурете сидел на месте. За две недели он не сменился ни разу.

Спрашивать я не спрашивал. Этому зима научила.

Горелов нагнал нас у самого поворота — он шёл от штаба и договаривал начатое ещё в цеху:

— … и я вам говорю: если писать «о ком речь», то надо и «на каком месяце». Иначе это будет…

Из-за ворот запустили мотор.

Он взял с полуоборота.

Не выше. Ниже и гуще.

Горелов замолчал на полуслове.

Мы стояли втроём — я, он и Руднев, — и слушали, и я успел подумать только одно: у этого мотора другое число цилиндров.

Руднев смотрел не на ворота. Он смотрел на нас двоих и ждал, скажем ли мы что-нибудь.

Мы не сказали.

Мотор проработал минуты полторы и стал. Стало слышно, как в сборочном за нашими спинами кто-то ещё стучит, хотя участок остановлен.

— Пойдёмте. Акт до темноты.

Машину выкатили при мне.

Накануне в цехе стало известно, что завтра выкатывают, и известно стало не от начальства.

Я это понял по тому, что в шесть вечера никто не ушёл.

Обычно к шести участок пустел на треть: смена кончалась, и те, кому назавтра в первую, уходили. В тот вечер не ушёл никто, и никто не сказал почему, и все делали вид, что задержались по делу.

Мастер на моих глазах трижды нашёл себе работу у соседнего стапеля, где работы не было.

К восьми пришли двое из конструкторской — те самые, которых я две недели видел только в коридоре.

К девяти стало ясно, что до утра всё равно ничего не будет, и люди начали расходиться, и расходились нехотя, оглядываясь на ворота.

Створки развели вручную, вчетвером, и она пошла наружу хвостом вперёд, в шаг тех, кто её тянул, и первое, что я увидел, была плоскость — обыкновенная, та же самая, какую я две недели наблюдал на стапелях. Дальше пошёл фюзеляж, тоже знакомый. И только потом из ворот вышел нос.

Он был круглый.

Там, где у всех наших машин капот сужается к винту клином, у этой стояла короткая бочка — шире фюзеляжа, с накладными боками, чтобы свести одно с другим. Звезда. Воздушного охлаждения.

Стояли вокруг неё человек двенадцать, тремя отдельными кучками: трое у самого носа, снизу, — эти трогали; четверо чуть дальше, с бумагами, — эти считали; остальные вдоль стены, руки в карманах.

Я сделал полшага вперёд и остановился.

Потом сунул руки в карманы и остался стоять у стены, с третьими.

Про эту машину я знал заранее. Не из чертежа и не из разговора: у меня в памяти был её силуэт, большая серия и то, что на ней будут воевать до конца. Ни сроков, ни имён, ни того, что держит их сейчас, — а держало что-то очень конкретное, потому что вокруг неё ходили и молчали.

Один раз я всё-таки попробовал этим воспользоваться.

— Не мешает? — спросил я у ближнего из тех, кто с бумагами, кивнув на боковины капота. — Там, где сходится.

Он посмотрел на меня и ответил вежливо:

— Что именно вас беспокоит?

Что именно — я не знал. Я знал только, что машина будет хорошая, и понятия не имел, что у них сегодня не сходится; а не сходилось у них что-то настолько определённое, что четверо с бумагами простояли у этих боковин весь день и разошлись, ничего не решив. Я сказал «ничего» и отошёл, и это была вся польза, какую я сумел извлечь из знания, которого у меня быть не должно.

Через час я попробовал ещё раз и попробовал иначе.

Подошёл к тем троим, что трогали, и спросил не про капот и не про машину, а про то, что они делают руками: зачем уже в третий раз ведут ладонью снизу, у самого стыка.

Вот тут мне ответили.

Ответил самый молодой, в ватнике поверх халата, и ответил охотно, потому что спрашивали про его работу, а не про машину вообще:

— Тепло щупаем. После гонки. Тут снизу глухо, воздух не идёт.

— И что?

— И то. — Он обтёр ладонь о халат. — Наверху хорошо, внизу плохо. Который цилиндр внизу, тому и жить меньше.

Старший из троих обернулся и сказал ему одно слово, и разговор кончился.

Но полторы фразы у меня остались, и стоили они дороже всего, что я знал про эту машину наперёд. Я не мог назвать ни одной причины, по которой у неё что-нибудь не заладится, — а человек, который её ощупывал, знал место, знал его руками и мог показать пальцем.

С того дня я перестал спрашивать, что у них не сходится, и стал спрашивать, что человек сейчас делает и почему делает так. На первый вопрос мне за две недели не ответили ни разу. На второй отвечали всегда.

Разница между «эта машина будет хорошей» и «вот здесь у вас не сходится» оказалась ровно той же, что между сорока одним пунктом в папке и девятью, которые Руднев из них оставил: в первом нет ни адреса, ни числа, ни того, кто отвечает, — и положить его некуда.

— Ну и что вы там разглядели? — спросил Руднев.

Он подошёл сбоку, без очков, щурясь: с утра впервые за неделю стало по-настоящему светло.

— Обзор вперёд-вниз стал хуже. Насколько — не скажу. Разбег будет другой. И запускать её будут не так, как ту.

— Три штуки. — Он надел очки. — И ни одной, которую вы сейчас можете доказать.

— Пока нет.

— Вот и работайте в эту сторону. Никаким конструкторским образом. — Он стал очень точным, как всегда, когда доходило до границ. — Скажу один раз, товарищ младший лейтенант. Ко мне за месяц приходят четверо, и каждый второй начинает с того, что знает, как надо. К машине вы не подходите. Не притрагиваетесь. Испытателю не советуете и в разговор с ним не вступаете.

— Что мне тогда можно?

— Одно. Ответить, поймёт ли её строевой лётчик третьего месяца и на каком месте не поймёт. Больше от вас никому ничего не нужно. А это нужно.

Летали двадцать пятого, двадцать шестого и двадцать седьмого.

Нас с Гореловым ставили за флажками у посадочного знака, шагах в двухстах, и сходить оттуда не разрешали. С двухсот шагов машина читается силуэтом: положение хвоста, ноги, щитки, дым из патрубков на запуске. Лица не видно. Рук в кабине не видно тем более.

Считали мы вдвоём, каждый своё. Горелов взял разбег и пробег. Я взял запуск.

Первое, что я записал, было не про полёт.

Перед запуском двое подошли к винту и стали проворачивать его руками: брались за лопасть у комля, доводили до горизонта, отпускали, брались за следующую. Потом ещё раз, помедленнее.

У нашей машины этого не делают.

— Масло, — сказал Горелов, не отрываясь от полосы. — У звезды нижние цилиндры внизу. За ночь туда стекает. Крутят руками, чтобы узнать, натекло или нет.

— А если натекло?

— Тогда сразу перестать. Вынуть свечи, слить, потом уже крутить. Дуром провернёшь — согнёт шатун, и мотора нет. — Он посмотрел на меня. — Вот тебе, писарь, первая строка. И запиши её правильно: проворачивают не затем, чтобы протолкнуть, а затем, чтобы узнать.

Я записал: «Перед первым за день запуском винт проворачивают руками — проверяют, не натекло ли масла в нижние цилиндры. Если пошло туго — прекратить, а не додавливать. Строевому лётчику это надо объяснить, а не показать один раз».

Запускали её четверо: двое у машины, двое с тележкой. Команд стало больше, а рук у лётчика столько же.

Двадцать пятого он взлетел с третьей попытки. Не потому, что машина не шла: дважды её останавливали с земли флажком.

Двадцать шестого — со второй.

Двадцать седьмого — сразу.

— Учится, — сказал Горелов.

— Он или они?

— Все.

Разбег он мерил по вешкам на границе поля.

— Длиннее, — сказал он на второй день. — На две вешки.

На третий день вышло — на одну.

— Двадцать пятого был боковой, — сказал я. — Двадцать шестого не было. Сегодня опять был.

Горелов посмотрел на свои три строчки, потом на полосу, потом опять на строчки.

— Значит, я мерил не машину, — сказал он. — Я мерил ветер и поле.

И вычеркнул. Все три дня, одной чертой.

Мне было бы легче, если бы он поспорил.

Поле к полудню отходило: снег на нём сошёл пятнами, и там, где сошёл, грунт держал плохо, и первый вылет старались ставить с утра, по морозцу.

Заход я смотрел с одного места, чтобы не сбиться, и на третий день записал: «На расчёте полоса из-под носа уходит раньше. Проверить, с какого момента».

Горелов заглянул через плечо.

— Не «уходит». Не видел ты, уходит она или нет. Пиши: «с земли похоже, что уходит».

Я переписал.

— И вот ещё что. Ты сейчас напишешь, что он не видит полосы, и всякий лётчик тебе ответит: а на кой она ему прямо перед носом? Заходят со скольжением, боком, полосу держат сбоку и выводят перед самым выравниванием. Это все умеют.

— Все или те, кто год летает?

Горелов ответил не сразу.

— Пиши и это. Пиши так: умеют все, кто умеет. А сколько их у нас в полку — скажу вечером, посчитаю.

Вечером он сказал: из шестнадцати — семеро.

Разбор был двадцать восьмого, в конторе, за столом, на котором лежало стекло, а под стеклом — расписание смен позапрошлого года.

Я пришёл с тремя выводами.

— Первое. Обзор вперёд-вниз на расчёте хуже. Строевому лётчику надо будет менять привычку. Предлагаю поднять сиденье на пятьдесят миллиметров.

— Первую половину повторите.

— Обзор на расчёте хуже.

— Стоп. Всё, что после, — не ваше. — Руднев не рассердился, ему нужно было, чтобы я это услышал. — Кто вам сказал про пятьдесят? Вы считали центровку? Знаете, что у нас с высотой фонаря и с бронеспинкой? Вы в этой кабине сидели?

— Нет.

— И не сядете. «Обзор на расчёте хуже» — это ваше, записываю. «Поднять на пятьдесят» — не ваше и даже не моё. И знаете, что самое неприятное? Ваши пятьдесят, скорее всего, ничего не решают. А если я их запишу с вашего голоса, наверху спросят, откуда взялось число, и отвечать буду я.

Второй он снял быстрее.

— Второе. По тому, как она ведёт себя на выводе, я думаю, она будет прощать грубые ошибки лучше прежней.

— На чём основано?

— На трёх заходах со стороны.

— На трёх заходах со стороны основано ноль.

Карандаш он даже не поднял.

Во рту стало сухо. Руки взяли листы и стали их перекладывать: верхний вниз, нижний наверх, потом обратно, потом ещё раз, — читать было незачем, я знал их наизусть.

Третьим было про запуск и про винт.

— Погодите, — сказал Горелов и положил перчатки на стол. — Он прав, и я скажу почему. У нас в полку осенью половина пришла с других машин. Ни один не забыл, что делать. Все путались в том, в каком порядке. Один мне на третьем вылете дал газ раньше времени, и как он тогда не сложился — не понимаю по сей день. Объяснить он потом ничего не мог: он за собой этой перестановки даже не заметил.

— Это ваше наблюдение или его?

— Моё. Их у меня четыре, и все осенние.

— Тогда пишем как ваше.

И записал он это с фамилией Горелова, а не с моей, и я к концу марта успел привыкнуть к тому, что так и правильно: строку, которую можно защитить своими четырьмя случаями, подписывает тот, у кого эти четыре случая есть, а не тот, кто первым догадался её сформулировать.

Карту начали в тот же вечер.

Сначала было две графы — «что не так» и «что делать», — и на второй строке мы встали: во вторую графу все трое писали своё, и каждый был в своём праве, а из записи не разобрать, чьё право сильнее. Руднев взял линейку и провёл посередине третью черту.

— Слева пишите, что видели. Справа — чем это проверить. А сюда, — он постучал по средней, — кто отвечает.

Первая строка вышла легко, и мы обрадовались зря.

Слева у неё стояло: «Перед первым запуском за день винт проворачивают руками». В середине Руднев написал одно слово — «завод», потому что решать, писать это в инструкцию или нет, было не нам. Справа Горелов вывел: «спросить у трёх лётчиков, которые не видели, сколько лопастей они провернут».

На второй строке мы просидели сорок минут и не заполнили её вовсе: слева было «команд на запуске больше», в середине никто не соглашался написать своё имя, а справа выходило, что проверять надо на человеке, которого нет.

К третьему часу мы начали спорить не о деле, а о словах, и спорили минут сорок, и оба это понимали.

Спор шёл о глаголе.

Я писал «проверяется», Руднев требовал «проверяет».

— Разница? — спросил я.

— У вас проверяется само. У меня проверяет человек. И человека надо назвать.

Он был прав, а я упирался, и упирался не потому, что не понимал, а потому, что назвать человека значило признать, что во многих строках назвать некого.

Кончилось тем, что я согласился и переписал двенадцать строк.

В восьми из двенадцати проверяющим оказался техник самолёта.

В трёх — лётчик.

В одной — никто, и эту одну я вычеркнул сам, не дожидаясь, пока вычеркнет он.

Правая графа шла тяжелее всех, и трудно было оттого, что почти каждая придуманная проверка требовала либо машины, которой нет, либо человека, которого не дадут, либо времени, которого не будет ни у кого. Из одиннадцати строк заполнились шесть, и две из шести были такие, что их мог сделать один человек за один вылет; обе стояли у Горелова. Мои четыре требовали чужих рук.

Про обзор мы написали справа: «посадить в кабину человека с тремя месяцами в полку и спросить, что он видит перед касанием», — и на этой строке остановились уже надолго, потому что она была единственной во всей карте, где проверка совпадала с делом один в один и где поэтому не оставалось ни зазора, ни хитрости, ни возможности проверить что-нибудь похожее вместо того, что нужно.

И уткнулись.

— Не посадят, — сказал Горелов.

— Не посадят, — согласился Руднев. — И правильно сделают.

Мы просидели над этой строкой до полуночи, и всё это время в комнате слышно было только, как за стеной кто-то ходит по коридору туда и обратно, и как под окном, во дворе, с крыши весь вечер капало на железо.

Спорили мы не о том, кого посадить, — это было решено с первой минуты и решено не нами. Спорили о том, что писать, когда нельзя написать правду: оставить строку пустой, соврать красиво или сказать вслух, чего в бумаге нет. Первое предлагал я, второе не предлагал никто, а третье в конце концов написал я же, и написал потому, что Руднев два часа подряд отказывался согласиться на пустую строку:

«Если проверку нельзя поставить на том, для кого пишем, ставим на другом и записываем, чем он лучше того. Кто будет пользоваться — решит сам, годится ли ему такая замена».

Руднев прочёл дважды. Потом вычеркнул «в конце концов» и «всё-таки» — оба слова были мои и оба ничего не значили.

— Вот это подпишу не глядя. Больше в вашей бумаге такого места нет.

Карту мы переписывали трижды, и всякий раз она становилась короче на одну строку: две ушли потому, что оказались одним и тем же наблюдением, записанным разными словами, а третью Руднев снял, не объясняя, — просто провёл черту и сказал, что об этом мы говорить не будем, и мы не стали.

За стеной, в конце коридора, к тому времени стало людно.

Ящики от стены убрали, доски стояли почти на всех столах, свет там горел допоздна, а окна были завешены, как везде. Люди прибывали по двое и по трое, несколько дней подряд, и половина сидела в пальто. Никто ничего не объявлял. Просто рулоны, которые раньше выносили из этой комнаты, теперь в неё вносили.

Двадцать седьмого мне пришло письмо, первое по новому адресу.

На треугольнике стоял штамп просмотра, а внутри мать писала, что снег сходит, что младшая ходит в школу через день, потому что валенки одни на двоих, и спрашивала, тепло ли там, где я. Про то, где я, она не спросила ни разу за всю войну — только «тепло ли».

Я перечитал это над картой, над правой графой, где всё упиралось в человека, которого не дадут.

Валенки одни на двоих устроены точно так же. Там тоже ходят через день.

Тридцать первого мы переписали карту начисто, и на чистовике она заняла полтора листа: одиннадцать строк слева, одиннадцать посередине и шесть справа, — и всякий, кто взял бы её в руки, увидел бы первым делом не то, что мы узнали, а то, чего мы проверить не можем, потому что пустые места стояли ровным столбцом и были заметнее любой записи.

К тридцать первому в графе «лётчик» осталось три вопроса.

Что он увидит перед касанием. Что сделает руками на запуске, если его не предупредить. И сколько ему нужно вылетов, чтобы перестать думать о порядке и начать думать о задаче.

Испытатель эти места прошёл давно, и в его отчёте они наверняка стояли, — но стояли они для программы и для тех, кто программу читает, а не для человека третьего месяца; и написаны были языком, на котором тот человек не разговаривает, и по поводам, которых у него ещё не было. Разницу между «указано в отчёте» и «дошло до того, кому нужно» я к концу марта знал уже наизусть, и знал не по этой машине.

Горелов взял карту, прочёл три строки ещё раз и положил её обратно на стекло.

— Ну так посадите меня, — сказал он. — Я не третьего месяца, но я и не он. Я посередине. Что не пойму я — не поймёт вообще никто.

Слово «сырая» Руднев запретил первого апреля.

Запретил не в разговоре — в бумаге: вычеркнул его из моей третьей строки, поставил на полях знак вопроса и вернул лист.

— Что это значит?

— Что машина не доведена.

— А это что значит?

Я начал отвечать и остановился на втором слове.

Под «сырой» у меня лежало три разные вещи, и я до этого дня держал их в одной горсти оттого, что в кабине они и приходят вместе: все три неприятны одинаково и все три сразу. В кабине жарко. Ручка тяжёлая на выводе. Оружие даёт задержки чаще, чем хотелось бы. Из этого складывалось общее ощущение, а из общего ощущения — слово, и слово было честное: так её и чувствуешь, когда летаешь.

Только положить его было некуда.

— Разведите. — Он вернул мне карандаш. — По одной строке на вещь. И на каждую — кто отвечает и чем проверить.

— Этот пункт был у вас в марте, — проговорил он, дочитав первую строку. — Я его отложил.

— Отложили.

— И был не прав. Написан он был скверно, но отложил я его по другой причине: жара — не моя часть.

Он подвинул лист по стеклу ко мне.

— Месяц он пролежал у меня в столе. Считайте, что этот месяц мы с вами потеряли вдвоём.

Больше он к этому не вернулся, и в бумагах этого не осталось нигде. Я записал у себя, четвертушкой, без числа, потому что числа тут и не было: был человек, который сам себе назвал цену и не стал её никому объявлять.

Мы разводили три дня: ни одного вылета, ни одного человека, ни одного решения — только перекладывание одних и тех же одиннадцати строк с места на место, пока каждая не оказывалась там, откуда её кто-нибудь может забрать и что-нибудь с ней сделать.

К третьему дню у меня стёрлась резинка на карандаше, а лист я переписал начисто одиннадцать раз — по разу на строку, и каждый раз казалось, что этот будет последним.

Жар оказался не одной задачей, а тремя. Есть то, что даёт тепло, — это патрубки и то, как они проложены; хозяин здесь конструктор. Есть то, через что тепло входит в кабину, — щели, уплотнения, качество подгонки; хозяин — цех, и меняется это от машины к машине. И есть то, что с этим делает лётчик: как одет, что открыто, сколько времени он в этом сидит до взлёта; хозяин — тот, кто учит.

С оружием мы не справились вовсе, и не справились потому, что ни у меня, ни у Горелова не нашлось ни единого случая, записанного как следует: у обоих в памяти лежали задержки, и у обоих они лежали общей кучей — сколько за месяц, при какой температуре, на какой ленте, после какого числа очередей, — ничего этого мы не знали, а без этого разговаривать с оружейником было не о чем.

Попробовали вспомнить хотя бы поштучно, и это оказалось хуже, чем не вспомнить вовсе.

Горелов назвал четыре случая за август и на третьем сам себя остановил: два из четырёх были, похоже, одним и тем же, просто рассказанным с разных сторон и в разные вечера. Я назвал три и не смог сказать ни по одному, сколько очередей было до отказа. Оружейника у нас под рукой не было, а тот, что был на заводе, слушал нас минуты три и задал один вопрос, после которого разговор кончился:

— Патрон какой партии?

Партии мы не знали. Ни он, ни я не знали даже, что её надо было знать.

Отложили пустую строку.

— Пусть стоит пустая. Пустая строка честнее полной, если полную не на чем держать.

Жар мы мерили две недели и мерили тремя способами, и все три оказались негодными по-разному.

Первый способ был самый простой — спрашивать лётчика после полёта, — и ответы вышли такие, что их невозможно было положить рядом: «терпимо», «как в бане», «на двадцатой минуте плохо», «нормально, я привык».

Второй способ был научнее и оказался хуже первого: мы клали в кабину термометр, а термометр показывал воздух, тогда как человеку жарко не от воздуха, а оттого, что рядом с ним работает мотор и греет спину через бронеспинку, — и цифры выходили приличные, а человек выходил из кабины мокрый.

Третий придумал Горелов, и придумал зло: считать, на какой минуте лётчик первый раз сдвигает фонарь.

Вот это считалось. Это видно с земли, это можно записать, и это нельзя объяснить привычкой.

Считали четыре дня, на девятерых. Вышло: у семерых между восемнадцатой и двадцать второй минутой, у двоих — не сдвигали вовсе.

Двое, которые не сдвигали, оказались те, кому раньше говорили, что сдвигать нельзя.

Комиссию для государственных испытаний назначили в начале месяца, и с этого дня на заводе появилось время особого рода: то, которое кончается.

Увидел я это по мелочам, и мелочи были такие, каких я в январе не заметил бы вовсе: Руднев перестал снимать очки, когда читал вблизи, — читал в них, щурясь, и терял на этом больше, чем выигрывал; у проходной стали проверять по два раза; в столовой в обед сидели по двадцать минут, а не по сорок, и никто этого не объявлял, просто вставали раньше.

И один раз мимо нас через двор пронесли папку, и человек, который её нёс, шёл быстрее, чем на заводе принято ходить.

— Доложили, — сказал Горелов, посмотрев ему вслед. — Заводские кончились.

Прогон был двенадцатого, потом четырнадцатого.

Машину не поднимали. Её ставили на колодки, привязывали хвост и гоняли на месте: сначала на малых, потом выше, потом опять на малых.

В кабину сажали моториста. Не испытателя — моториста, потому что смотреть надо было не на пилотирование.

Термометр привязали тряпичной лентой к трубке сиденья, шариком вниз. Другого не нашлось.

Гоняли в три захода, с остановками: механик у борта не сводил глаз с приборов мотора и дважды сам поднимал руку — остывать. Общего времени на режиме вышло около четверти часа.

Разговаривать было нельзя, не слышно ничего. Командовали флажком: белый — сиди, красный — стоп.

На третьей минуте моторист открыл фонарь. На седьмой снял шлем. На одиннадцатой ему показали закрыть фонарь, потому что на взлёте он будет закрыт, и он закрыл.

На четырнадцатой он показал большим пальцем вниз.

Его вынули сразу. Он сел на колодку и минуту сидел молча, а гимнастёрка на спине потемнела до пояса.

Термометр сняли. Руднев прочёл, посмотрел ещё раз и передал мне.

Сорок два.

— Это не замер, — сказал он сразу. — Это признак. Пока снимали, он уже пошёл вниз, а сколько было на четырнадцатой минуте — не знает никто. И это не воздух, это сама трубка, к которой мы его привязали. Так что запишите не число. Запишите, что человек показал вниз на четырнадцатой минуте, а машина при этом стояла на месте.

Сорок два — это не такое число, чтобы ахнуть. В бане бывает и хуже.

Только в бане не сидят пристёгнутым и в меховом. И выходят из неё, когда захотят.

— Это за спинкой, — сказал он. — У ног будет больше.

Дальше он пошёл вдоль борта и стал водить ногтем по стыкам. Там, где обшивка сходится с рамой. Там, где идут тяги. Медленно, сантиметр за сантиметром, до самого хвоста.

— Здесь. — Он остановился. — И вот здесь.

— Что?

— Щель. — Он не поднял головы. — Полмиллиметра. У этой машины. У соседней будет другая, а у третьей вообще не будет.

Я записал: «Щель по стыку, полмиллиметра, борт правый, у второго шпангоута от кабины. На этой машине».

И приписал сбоку: на этой — значит, ни на какой другой. Проверять придётся каждую.

Я записал ещё вот что. Моторист не пилотировал. Не смотрел за приборами. Не искал противника. Он сидел.

И на четырнадцатой минуте показал вниз.

— Памяткой не лечится.

— Я и не собирался.

— Собирались. — Он выпрямился. — Вы бы написали: «предупредить лётчика о высокой температуре в кабине». И это была бы правда, и была бы бесполезна.

В третьей строке — той, что про лётчика, — впервые стоял порядок: сколько минут он сидит в кабине до запуска, в чём сидит, что открыто, что закрыто и с какой минуты закрыто. Предупреждений там не стояло вовсе.

Четвёртой строки, общей, не было.

Шестнадцатого нам дали серийную машину.

Не ту, круглоносую, — обыкновенный ЛаГГ с завода, из тех, что стояли на стоянке готовыми. На опытную нас никто и не пустил бы: она была одна, и на ней в эти дни решалось.

Задачу мы придумали сами и придумали такую, чтобы её можно было повторить где угодно и кем угодно: набор до тысячи двухсот, три виража в одну сторону, три в другую, потом выход и заход. Всё. Ни стрельбы, ни хитростей — только то, что делает всякий и что можно записать одинаковыми словами.

Спорили мы при этом об одном: кто летит первым: тот, кто пойдёт вторым, будет знать, что искать, и потому увидит больше. Бросили монету. Мне выпало первым, и это было к лучшему: я и правда не знал, что ищу, а просто летал и слушал руку.

На этом мы, кстати, потеряли полдня: первая наша задача была вдвое сложнее, и Руднев отправил её обратно одним вопросом — кто её повторит в полку, где нет ни нас, ни его.

Я слетал первым. Горелов вторым, через сорок минут, на той же машине.

Потом мы сели рядом на снарядные ящики, спиной к остывающему мотору, от которого ещё шло тепло и запах горячего масла, и каждый написал своё, не заглядывая к соседу. Так велел Руднев, и он в этом был прав больше, чем мы оба.

У меня вышло: на третьем вираже усилие на ручке заметное, к шестому — трудное; после выхода правая рука полторы минуты не слушается точно.

Карандаш в этой самой руке я держал сейчас так, что буквы шли крупнее обычного и криво заваливались вправо, и это было единственное честное подтверждение всему, что я написал.

У Горелова вышло: усилие ровное, ничего особенного, к шестому виражу нормально.

Мы прочли друг у друга и посмотрели друг на друга.

— Ты сколько на нём? — спросил я.

— Восьмой месяц.

— А я третью неделю.

— И что теперь?

— Не знаю, — сказал я. — Одно из двух: либо ты привык, либо я слабый.

— Третье, — сказал Горелов. — Ручка у нас с тобой одна и та же, длину ей никто не менял. А я тебя тяжелее пудов на полтора и в плечах шире, и на вираже упираюсь ногами и держу корпусом. Ты тянешь рукой. Вот и вся разница.

Мы сидели и молчали.

Два человека сделали одно и то же на одной машине в один день. Оба записали правду. Правды не сошлись.

— Пиши оба, — сказал Горелов.

— Знаю. Я это в январе от тебя же и услышал, только тогда думал, что ты просто осторожничаешь.

— Я и осторожничал. — Он смотрел на свои три строчки. — Осторожничать — это и есть писать оба, когда одно тебе нравится больше.

Мы написали оба и рядом с каждым поставили то, без чего они снова стали бы спором: кто писал, сколько у него на этом типе, какого роста, какого веса.

— Роста и веса в отчётах не пишут, — сказал Руднев, прочитав.

— А надо?

Он подумал дольше, чем я ожидал.

— Пишите. Только отдельной строкой, чтобы тот, кто станет вычёркивать, вычеркнул её, а не замер. — Он вернул листы и впервые за месяц не задал ни единого вопроса. — А среднее из вас двоих было бы враньём.

Двадцатого мы сели за учебную задачу, и придумал её не я — она выросла из гореловской фразы, сказанной между делом.

Он сказал: «Меня в октябре вводили в строй за два вылета, и оба в воздухе».

Он сказал это как говорят о погоде того года: не жалуясь и никого не коря.

Я переспросил: два?

Два, сказал он. Один по кругу, один в зону. На третий пошли на задание.

Я хотел спросить, сколько из тех, кого вводили тогда вместе с ним, летает сейчас, и не спросил, потому что у него в кармане лежали три листа с шестью фамилиями и я эти фамилии уже читал.

Человек, у которого за спиной пять чужих поломанных машин, считал два вылета нормой. Другой нормы он не знал, и взять её ему было неоткуда.

Из этого и вышло всё остальное.

Если человек путается не в том, что делать, а в том, в каком порядке, — значит, порядок надо разучивать там, где ошибка ничего не стоит. То есть на земле, до первого вылета: в кабине, на колодках, с мотором и без мотора, руками, вслух, по счёту, пока рука не пойдёт сама.

Я написал первую редакцию за вечер, и она получилась плохая — и плохая ровно тем же самым, чем были плохи те шесть строк, из-за которых я в январе поехал в чужой полк: у меня опять вышла памятка, только длинная. Тринадцать пунктов, которые надо прочесть и запомнить, и ни одного места, где написано, как узнать, что человек их не просто выслушал.

Горелов прочёл и вернул.

— Это ты им читать будешь? Они послушают и скажут «понятно».

— А как?

— А ты не читай. Ты посади его в кабину и заставь сделать. Двадцать раз. Пока ты рядом стоишь и смотришь на руки.

Вторая редакция вышла расписанием: сколько времени, кто рядом, что человек делает руками и по каким признакам считается, что он это умеет. Проверка стояла в каждом пункте и написана была так, чтобы её мог провести не автор, — и это оказалось единственным настоящим требованием ко всей работе, потому что стоило допустить хоть одну строку, для которой проверяющим годился только я, как весь лист становился моей личной услугой полку, а не порядком.

Вышло восемь занятий и одиннадцать проверок. Из одиннадцати девять мог провести техник, две — только лётчик, и ни одной — обязательно я. Это последнее я проверял отдельно, по каждой строке, и один раз поймал себя: в шестой проверке стояло «наблюдающий отмечает, что рука пошла сама», а определить это на глаз мог, если честно, только тот, кто сам так стоял в декабре над Клюевым. Строку пришлось переписать через число: сколько раз подряд без остановки и без подсказки.

Была и вторая такая строка, и её я не тронул.

В третьем занятии стояло условие Зотова — режим набора назначает ведущий по слабейшему, — и проверил это условие Зотов на своих машинах, сам мне про это сказав, при своих людях и вслух, а у нас его не проверял никто и проверить было негде.

Честно было написать так: проверено в одном полку, на четырёх машинах, в январе; я эту строку составил, посмотрел на неё и понял, что в бумаге про новую машину её не оставят — спросят, при чём тут январь и при чём тут четыре машины, будут правы, и вычеркнут заодно весь пункт, а вместе с пунктом уйдёт и то немногое в нём, что действительно было кем-то проверено.

Я написал: проверено в строевой части — четыре слова вместо двенадцати, и все четыре правда.

Горелов на этой строке не остановился, Руднев тоже, и я про неё промолчал и тогда, и потом, а через год в Горьком мне при мне же и не про меня объяснили, чего такая строка стоит, и я согласился вслух и первым.

Двадцать четвёртого Руднев прочёл всё это целиком — два листа с оборотами — и положил на стекло.

— Хорошая работа, — сказал он. — Только она ничья.

— Переучивают в запасных полках, — сказал я. — Туда и надо.

— Надо. — Он снял очки и протёр. Стёкла были чистые. — Только запасной полк переучивает на машину, которая уже в серии и на которую есть инструкция. А тут ни серии, ни инструкции, и в план запасного полка это попадёт после решения, а не до. То есть через сколько-то месяцев, когда первые уже слетают.

Он убрал листы вдвое и подержал в руке.

— Кто это утвердит сейчас? Не я: я по эксплуатации. Не завод: он даёт машину и инструкцию к ней. Не ваш майор: он в другом ведомстве и в самолётах не разбирается, вы сами говорили.

За окном на стоянке в это время запускали серийную машину, обыкновенную, с рядным мотором, и звук у неё был высокий и знакомый, и было слышно, как он легко берёт с полуоборота, потому что машины под этот мотор тут собирают второй год и звук его тут знает всякий.

А та, круглоносая, стояла за воротами, и перед каждым первым за день запуском к её винту подходили двое и проворачивали его руками — не потому, что она хуже, а потому, что так положено со всякой звездой и потому что привычки к ней тут пока нет ни у кого.

Привычка эта была у нас в двух листах.

Утвердить их было некому.

Двадцать пятого апреля пришли две бумаги, и обе были не про меня.

Первая пришла с пакетом из штаба — выписка, номер ноль триста двадцать четыре. Между собой мы его называли просто: триста двадцать четвёртый.

Вторая была записка Левшина, в две строки: прочтите оба пункта отдельно и не путайте их между собой. Ни слова о том, что в пунктах, — на это он права не имел, да и не понадобилось: выписка лежала в том же пакете.

Я прочёл, и предупреждение показалось мне лишним: пункты стояли в приказе один под другим, писаны были одним канцелярским языком и относились, как мне тогда казалось, к одному и тому же делу — к тому, ради которого меня в январе и вызвали в штаб фронта.

Первый пункт менял численность представителей Генерального штаба при фронтах, армиях и корпусах: где-то прибавляли, где-то убавляли, и в целом получалось, что людей на местах становится столько же, но расставлены они точнее. Второй пункт создавал в Генеральном штабе отдельный отдел — по использованию опыта войны.

Я прочёл ещё раз и подумал: вот оно.

Вот сейчас у моей работы и появится хозяин — отдел, существующий ровно для того, чем я занимаюсь с января: собирать, что вышло, отделять, что не вышло, и передавать дальше так, чтобы это можно было применить без автора.

Я даже представил себе, как это будет выглядеть: адрес, номер входящего, человек, который расписывается в получении. За зиму я привык к тому, что моя работа висит на трёх фамилиях и держится их памятью; отдел с номером и входящим казался вещью настолько прочной, что об неё можно опереться. Четвёртый месяц я возил бумаги от одного человека к другому и всякий раз упирался в то, что взять их у меня некому; и вот в одном приказе, на четвёртой строке второго пункта, стояло название конторы, которой полагалось их взять.

Я даже написал ему в тот же вечер — коротко, четыре строки, и в этих четырёх строках было столько нетерпения, что мне потом было неловко их вспоминать: спрашивал, куда посылать материалы, на чьё имя и с какого числа.

Через неделю пришло второе письмо, и в нём Левшин объяснял то, чего я не понял с первого раза.

Отдел и полевые представители — не одно и то же и не станут одним. Это два разных пункта одного приказа, и они относятся к разным людям, сидящим в разных местах. Отдел работает с материалом, который к нему пришёл. Представители работают там, где стоят войска, и докладывают о том, что видели своими глазами. Между ними лежит расстояние, которое приказ не сокращает и сокращать не собирался: он просто расставил и тех, и других, и то, что оба пункта оказались на одном листе, значит не больше, чем то, что две деревни стоят на одной карте.

«Ваши бумаги, — писал Левшин, — попадут в отдел, если их туда кто-нибудь пошлёт. Отдел их не затребует, потому что не знает, что они есть».

Строчкой ниже стояло ещё одно, и вот это я перечитал трижды: «Не ищите в приказах себя. Приказы пишут не под людей, а под задачи, и если вашей задачи в них нет — это не значит, что её нет вообще. Это значит, что её ещё никто не назвал».

И дальше, отдельным абзацем, про себя: его отзывают с фронта в центр — обобщать авиационный опыт. Не в отдел, а при отделе. Он будет получать копии и сводить донесения; распоряжаться заводом, комиссией и лётчиками он не сможет ни в каком виде.

«Прежнего у меня не остаётся, — писал он, — нового пока не дали. Я теперь такой же, как вы: работа есть, места нет».

Под этой фразой стояла подпись без звания — одна фамилия и первая буква имени, как подписываются в частном письме. Все три его прежние бумаги были со званием и с должностью.

Пятого мая исчезла инстанция, которая меня сюда послала.

Не исчезла — пошла на формирование другой. Управление ВВС фронта расформировали, и на его людях и штабе развернули управление воздушной армии: часть людей осталась, часть ушла, штат стал другой, и подчинялось всё это теперь иначе. А на моей апрельской бумаге стояли подпись и печать учреждения, которого под этим именем больше не было ни в одном списке, и формула «до особого распоряжения», — и особое распоряжение, если ему предстояло появиться, должно было теперь исходить от кого-то другого.

Я показал бумагу Рудневу.

Он прочёл, вернул и по существу не ответил — сказал только, что на заводе такое случается раз в год и что бумаги от этого делаются, как он выразился, спорными, но силы не теряют.

— У нас в тридцать девятом три недели ходила накладная от конторы, которую к тому времени уже разделили надвое. По ней всё возили и всё принимали. Потом кто-то заметил, и месяц никто ничего не мог получить.

— И что мне с ней делать?

— Ничего. Пока никто не спросил — она действует.

Всю ту неделю я ходил с этой мыслью и в конце концов записал её в четвертушку — она относилась к делу больше, чем половина того, что я туда записывал в апреле.

Бумага живёт не потому, что её подписали. Она живёт, пока есть человек, который помнит, зачем её подписали. Пока такой человек сидит на месте, работает даже дурная бумага. Как только он уходит — перестаёт работать и хорошая, и не потому, что её отменили, а потому, что спросить стало не у кого.

Из этого следовало неприятное. Всё, что я написал за зиму, держалось на трёх людях: на Гришине, который носил три листа в планшете, на Левшине, который знал, зачем он их затребовал, и на Рудневе, который согласился со мной разговаривать. Гришина я оставил в феврале. Левшина только что перевели. Оставался Руднев, и он был гражданский, заводской и в моей судьбе никто.

Комиссия работала на заводе всю первую половину мая, и я не видел её ни разу.

Видел я только последствия: у Руднева менялось лицо к вечеру, из конструкторской третий день подряд выносили рулоны, а в столовой в обед стало опять по сорок минут — люди уже сделали всё, что могли, и ждали.

Ждали, впрочем, по-разному. В агрегатном ждали как ждут погоды: будет — хорошо, не будет — тоже работа. А в тех двух пролётах, где стояли стапели, перестали разговаривать: угрюмости в этом не было — просто не начинали лишнего.

Шестнадцатого Руднев пришёл в общежитие сам, чего до этого не делал ни разу.

— Разбирают на три части, — сказал он с порога. — Записывайте, вам это пригодится.

Он сел на чужую койку, не снимая пальто, — на самый край, спиной прямо.

— Первая — что менять в машине и в какой срок. Это заводу и тем, кто вернулся из Тбилиси. К вам двоим отношения не имеет.

— Ни одной вашей строки там нет, — сказал Руднев сразу, не дожидаясь вопроса. — Из девяти, что я оставил в марте, в эту часть вошли две. Обе не из ваших шести. Ваши все ушли в третью.

— Вторая — как мерить то, что мерили, чтобы следующий мерил так же. Это остаётся у них.

— А третья?

— Третья — лист для строевых. Что надо знать человеку, который сядет в эту кабину в полку.

— Вот в третью часть, — сказал Руднев, — ваши два листа и просятся.

— Их возьмут?

— Их возьмут как приложение. Не как программу. Приложение — это то, что читают, если осталось время.

Он помолчал и добавил уже другим голосом, не тем, каким объяснял:

— Вы не думайте, я не в утешение. Я четвёртый год отправляю бумаги наверх и точно знаю только одно: доходит не то, что важнее, а то, что подшито ближе к началу.

— А программу кто пишет?

— Программу пишет тот, у кого люди и машины. У комиссии нет. У завода нет. У вас с Гореловым и подавно.

Он сказал это без всякого утешения, и я за это благодарен ему до сих пор: за четыре месяца меня хвалили дважды и оба раза не за дело, а тут человек пришёл вечером через весь двор, чтобы объяснить, куда ляжет моя работа и сколько она там будет весить.

Заводской экземпляр наших занятий пропал в первый же месяц, и пропал обыкновенно: его подшили не в то дело.

Искали его двое суток, нашли в папке по крепежу, и нашёл его не я и не Горелов, а девушка-делопроизводитель, которая помнила, что «подшивала что-то не туда, там про людей было».

Вот на этом я и понял то, чего не понимал до тех пор ни на одном разборе.

Бумага живёт не там, где её написали, и не там, где подписали. Она живёт там, где её подшили. И подшивает её человек, который в глаза не видел ни одного из тех, про кого она написана, и решает по заголовку.

Заголовок у нас был: «Порядок ввода лётного состава в строй на новой матчасти».

Слово «матчасть» стояло в нём последним, и по последнему слову её и подшили.

С тех пор я заголовки писал первым делом и переписывал их дольше текста.

Восемнадцатого мы с Гореловым переписывали два листа в третий раз, подгоняя их под чужую форму: у комиссии была своя разбивка и свои заголовки, и в эту разбивку наше расписание занятий влезало плохо, потому что писано оно было про человека.

Горелов на середине бросил карандаш.

— Слушай. А чего мы вообще под них ложимся?

— Иначе не возьмут.

— Возьмут — и положат под низ. Ты сам слышал.

Я не ответил, потому что слышал.

— Тогда давай сделаем два. Одно им, как они хотят, а второе себе — как надо.

Так и сделали.

Их вариант ушёл в приложение и, насколько я знаю, лежит там до сих пор. Наш остался у нас: два экземпляра, четыре листа с оборотами, восемь занятий, одиннадцать проверок и сверху приписка, которой не было в комиссионном, — кто вправе изменить любую строку и что при этом записывается.

Приписку эту я взял целиком из декабрьского разговора с Луниным и поставил первой строкой, потому что первую строку помнят.

О решении комиссии я узнал не от комиссии.

Девятнадцатого утром Руднев вышел из конторы, дошёл до середины двора, снял очки и надел обратно. Потом вернулся и сказал двум мастерам одну фразу, и мастера пошли в цех быстрее, чем шли оттуда.

Комиссия закончила и подписала акт. Само решение приняли не здесь и не она: постановление пришло сверху, из Государственного Комитета Обороны, и заводу в нём было расписано, что и когда он теперь строит.

Машину запускали в серию.

Называлась она в тех бумагах ЛаГГ-пять — по трём фамилиям, как и прежняя, только с новой цифрой. Имя, под которым её потом узнали, придёт лишь осенью, и придёт тоже постановлением.

Я стоял у стены сборочного и ждал гудка.

Гудка не дали. Я к этому решению не имел отношения. Ни одна из сорока одной строки, привезённых мною в марте, ни одна из девяти, что Руднев из них оставил, ни оба моих листа — ничто из этого в решении не участвовало. Решали по цифрам, полученным на испытаниях, которых я не видел, людьми, которых я в глаза не знал, и решали бы точно так же, если бы я всю весну просидел в Горьком в общежитии и не выходил.

От моего присутствия за два месяца изменилась одна строка: приёмка вместе с военпредом прошла крепёж на девятнадцати машинах, и на одной нашли трещину.

Строку эту я потом читал в разных бумагах четырежды и каждый раз узнавал не сразу: в двух местах её сократили, в одном приписали к чужому пункту, а в четвёртом она стояла целиком и без фамилии, и вот этому я обрадовался.

Сама же работа за эти два месяца выглядела вот так.

Я приходил к семи, стоял у стапеля, смотрел и записывал, что делают руками, и раз в три-четыре дня спрашивал одну вещь. Ответы записывал дословно, с фамилией и датой, а вечером переносил в лист. За январь и февраль набралось сто девять таких записей.

Из ста девяти в дело пошло восемь.

Остальные не были ни глупыми, ни ложными — они были ничьи. Человек говорил правду про свой стык, свою заклёпку, свой ключ, а положить эту правду было некуда: она не касалась ни одной графы ни в одной форме, и человека, который отвечал бы за такие правды целиком, на заводе не имелось. Военпред отвечал за приёмку, старший мастер за участок, Руднев за эксплуатацию. За то, что человек знает руками и не умеет назвать, не отвечал никто.

Восемь из ста девяти — это, если считать честно, семь процентов с небольшим.

Посчитал я это уже в марте, в поезде, и посчитал зря: цифра ничего не объяснила, а настроение испортила на двое суток.

Этого было мало для гордости и вполне достаточно, чтобы не считать зиму потерянной.

Карцев приехал двадцать первого, и я узнал о нём раньше, чем увидел.

С утра пришло распоряжение: создаётся временная учебно-войсковая группа. Люди, машины, срок. Командир — майор Карцев, Алексей Николаевич.

Мы с Гореловым сидели в конторе и читали список.

Фамилий было девять. Наших двух в нём не было.

— Значит, домой, — сказал Горелов.

Он произнёс это ровно, но я видел, как он сложил перчатки и как потом их переложил.

Список этот мы с Гореловым прочли трижды и на третьем чтении стали читать не фамилии, а то, что за ними стоит.

Четверо из девяти вышли из одного запасного полка и, значит, летали по одной программе. Двое — из другого. Трое — поодиночке, и про них не было понятно ничего.

— Смотри, — сказал Горелов. — Если четверо из одного места и все четверо делают одну ошибку, это не они. Это программа.

— А если разные?

— А если разные — тогда это мы будем виноваты, что не научили.

Он был прав в обе стороны, и мне это тогда показалось остроумным, а через год я понял, что он мне за полминуты изложил всё, ради чего я потом полтора года писал листы.

Карцев вошёл в четвёртом часу.

Невысокий, лет тридцати пяти, в сапогах, забрызганных до колена; шёл он с аэродрома пешком, хотя за ним посылали машину. Не поздоровался. Сосчитал нас, потом посмотрел на стол.

— Кто из вас писал про землю?

Мы встали.

— Оба.

— Кто первый?

— Он, — сказал Горелов.

— Он, — сказал я. — Про землю первым сказал он.

Карцев посмотрел на нас, потом на стол, потом опять на нас.

— Ясно, — сказал он. — Садитесь.

Он снял фуражку, положил её на стол козырьком к себе и один раз коротко провёл ладонью по волосам.

Он вынул из планшета тот самый список девяти фамилий, положил перед собой и накрыл ладонью.

— Соколов. Вы просились в полк.

— Так точно.

— Не отпущу.

Горелов рядом чуть повернул голову и опять уставился в пол.

Я молчал.

— Объясняю. — Он не убирал ладони. — У меня девять человек, из них шесть и на ЛаГГе-то не летали, а машин новых пока нет ни одной. Первые пойдут с конвейера летом, воевать на них — ещё позже.

Люди и машины. Именно это Руднев назвал шестнадцатого, и вот оно вошло в комнату и село напротив.

— Ваша бумага говорит, что переучивать надо на земле и что проверять должен не автор. Хорошо. Вот и проверим — на моих людях и без вас в каждой кабине.

— Разрешите одно условие.

— Не разрешу, но говорите.

— Если оно не сработает, я хочу знать, на чём именно. Не «не пошло», а на какой строке.

— Это не условие, это работа. — Карцев положил ладонь на список. — Записывать будете сами, а докладывать — Горелов. Я вас не в помощь беру. Я вас беру, чтобы посмотреть, работает ли ваша бумага, когда вы стоите в стороне и вам нельзя вмешаться. Если работает — пойдёт дальше. Если нет — я её порву, и вы поедете в свой полк.

— Согласен.

— А вас, Горелов, — Карцев повернулся, — беру строевым. Инструктором. У вас на ЛаГГе больше всех из тех, кого мне дали.

— Есть.

— И вот что. Техников мне не додали четырёх. Так что первые две недели ваши люди будут ковыряться в машинах сами, и если вам это не нравится — мне тоже.

— Теперь главное.

Он снял ладонь со списка, но так и не заглянул в него.

— Первый учебный вылет поведёт не старший по званию. И не тот, кто это придумал. Кого поведу — скажу за час до вылета, и никто из вас двоих заранее не узнает.

— Почему? — спросил Горелов.

— Потому что если ваша бумага работает, — сказал Карцев, — то ей должно быть всё равно, кто её выполняет. А если не всё равно — я хочу это увидеть до боя, а не после.

Машину нам дали одну, и первым на ней должен был лететь неизвестно кто.

Площадка лежала на дальнем краю заводского аэродрома: полоса, барак, навес на четырёх столбах и стол под навесом, за которым помещалось шестеро из одиннадцати. Двадцать второго мая Карцев собрал нас там в первый раз и не сказал ничего, кроме сроков: наземная работа — до конца месяца, лётная — сколько дадут машину, готовность людей — к началу июля.

Людей было девять. Мы с Гореловым были десятым и одиннадцатым, но в списке нас по-прежнему не значилось, и это выяснилось в первое же утро, когда старшина принял аттестаты ровно на девятерых, а на нас двоих у него не оказалось ни бумаги, ни строки, куда её положить.

Из девяти четверо пришли из запасного полка, трое — из частей, снятых с фронта на доукомплектование, и двое, включая Мещерякова, приехали поодиночке, по вызову, из полков, которые продолжали воевать без них. Общего у них не было ничего, кроме того, что все девять умели летать на чём-то другом.

Машину выкатывали в восемь и уводили в шесть. Она была та самая, заводская, с круглым носом, и до нас на ней летал один испытатель, которого мы видели трижды и ни разу в лицо.

Инструкцию Руднев привёз на третий день — три листа выписки, отпечатанные на машинке с западающей «д», и внизу подпись человека, которого никто из нас в лицо не знал.

Он прочёл ограничения вслух, все подряд, ничего не выделяя голосом. Их было четырнадцать: про масло, про обороты, про высоту, про юбки капота, про запуск в жару, про то, чего нельзя делать в первые минуты после запуска. Тринадцать я успел записать. На четырнадцатом перестал писать и стал слушать.

— На взлётном режиме непрерывно — не более пяти минут.

В конце стола хмыкнули. Пять минут — это много; в учебном полёте столько никто и не держит.

— В учебном — много, — согласился Руднев. — В бою — ровно столько, сколько нужно, и ещё две.

К полудню доска стола нагревалась так, что на неё нельзя было положить голый локоть, и с полосы всё время тянуло сухим; лист приходилось придавливать карандашом, иначе его уносило под навес.

Я спросил, кто считает.

— В кабине — никто, — сказал Руднев. — Часы у вас свои, по ним и считайте. Прибора, который посчитает за вас, нет и не будет.

— Тогда чем это ограничение держится?

— Тем, что после посадки механик спросит, сколько вы держали. Ответите — он запишет. Не ответите — спишем мотору всё время, что вы летали, и он пойдёт на осмотр.

Мещеряков, старший лейтенант с самым большим налётом из девяти, спросил, что будет, если ответить неправду.

— Ничего, — сказал Руднев. — В том и беда. Свечи на этом моторе отказывают и сами по себе, через десять-двадцать часов, и по одной свече вам никто ничего не докажет. Поэтому и надо знать, что вы с ним делали. Иначе всякий отказ у нас будет одинаковый, и лечить мы его будем наугад.

Горелов слушал это, стоя за спинами, и сказал одну фразу, которую я потом вставил в занятия.

— На земле это всё легко. В бою у него под левой рукой газ, шаг, юбки, маслорадиатор и вторая скорость. Пять рычагов. Минуты будут шестым.

Мещеряков воевал с июня сорок первого и держал бы этот режим не лучше и не хуже меня; мотор считал бы одинаково обоим.

Наземную часть я переписал за два вечера, и в ней не осталось ни одного занятия, где человека учат управлять машиной.

Первое: найти на ощупь два прибора из шестнадцати — термометр головок цилиндров и термометр масла. Найти вслепую, сидя в кабине, с закрытыми глазами, за время, которое считает сосед.

Второе: назвать вслух, какой рычаг — газ, шаг или юбки, — куда и на сколько ты двинешь при трёх разных показаниях.

Третье, и оно оказалось самым трудным: сказать вслух, в какую минуту полёта ты передвинул рычаг вперёд. Сказать в кабине, вместе с движением руки, потому что на земле человек вспомнит что угодно, а в воздухе останется только то, что он произнёс.

Проверял не я. Бакулин проверял Дорохова, Дорохов — Мещерякова, Мещеряков — двоих следующих, и так по кругу, а я стоял в стороне у стойки навеса и записывал, кто сколько раз не нашёл прибор.

На третьем занятии Мещеряков подошёл ко мне.

— Товарищ младший лейтенант. Я четвёртый год летаю и третий мотор в этом году меняю. Я эти два прибора нашёл бы во сне.

— Нашли за девять секунд.

— Значит, нашёл.

— Дорохов нашёл за четыре.

Он подержал на мне взгляд и отошёл.

Двадцать девятого вечером Карцев вышел из барака с планшетом и сказал, что завтра первый вылет и что фамилию он назовёт за час.

Он назвал её в семь утра тридцатого, и это была не моя фамилия, не Горелова и не Мещерякова.

— Бакулин.

Бакулину было двадцать. Он выпустился в марте, в группу попал последним и на ЛаГГе имел одиннадцать часов.

Он сказал «Есть» раньше, чем успел бы решить, что чувствует, и пошёл к машине.

Карцев остановил его на середине.

— Не туда. Сначала к механику.

Механик был пожилой, в брезентовых рукавицах. Он взял часы в ладонь и держал их так до конца.

Бакулин запустил и прогрел. Дважды прерывал разбег. Взлетел с третьего захода.

Никто не проронил ни слова. Я смотрел на механика.

Двадцать две минуты. Посадка была плохая — с высокого выравнивания, с козлом.

Он вылез, снял шлем и пошёл к механику сам, никто его не посылал.

— Юбки открыл на разбеге, закрыл на кругу до второго деления. Взлётный держал от отрыва. Отпустил на развороте. Одна минута сорок.

Механик записал.

— Ещё раз брал?

— Нет.

— Всего одна сорок?

— Одна сорок.

Руднев потом сказал, что цифра почти точная: ошибся на восемь секунд в меньшую сторону. Я спросил, откуда это известно.

— Пока он над головой, слышно, когда убрал. Ушёл бы за круг — не услышали бы ничего.

Мещеряков сказал, что посадка была никуда.

— Никуда, — согласился Карцев. — Сажать его будете вы.

— А мотор?

— А мотор он мне вернул целым.

Горелов молчал весь тот день и весь следующий.

Третьего июня он подошёл ко мне утром, пока машину ещё не выкатили.

— Слушай. Мы с тобой проверили не то.

— Что проверили?

— Мальчишку. У него, кроме бумаги, ничего нет, вот он бумагу и сделал. Дай машину тому, у кого есть.

— Мещерякову.

— Мещерякову. И скажи ему три фразы вместо восьми занятий. Если он этого не умеет, я хочу знать это здесь. Здесь, а не на юге.

— Машина одна, — сказал я. — Сожжёт — сидим без машины, и я не знаю сколько.

— Знаю.

Карцев выслушал нас обоих и разрешил.

Три фразы Мещерякову сказал я сам.

— Мотор звезда. Тяжелее носом. Взлётный непрерывно не держать больше пяти минут.

Он всё повторил. Не сбился и в бумагу не заглянул.

Я стоял у стойки навеса и держал руки в карманах.

Взлетел он чисто, сразу и ровно, ушёл на круг и на круге не остался.

Пошёл вверх, развернулся, ушёл в разгон. Тень его прошла по столу, а через минуту прошла снова.

Он делал то, что умел, и делал хорошо: вираж, второй, боевой разворот, — и из виража вышел на той же высоте, на какой входил.

Внизу замолчали все. Механик держал часы и не отрывался от них.

Две минуты на часах механика. Три. Четыре.

— Сейчас, — обронил Горелов.

На пятой ничего не изменилось.

На шестой звук стал ниже и пошёл рвано.

Горелов посмотрел на свои руки и больше в небо не смотрел.

Машина качнулась и пошла со снижением. Он тянул к полосе, высоту не терял рывками, а отдавал её ровно, как отдают, когда ещё считают.

Из-под капота потянуло серым — не дымом, а гарью.

Сел он коротко и пробежал мало, и мотор дошёл до стоянки и стал сам.

Мещеряков вылез мокрый насквозь.

Механик подошёл первым.

— Сколько держали?

Мещеряков открыл рот. Закрыл.

— Я не считал.

Он вытер ладони о комбинезон. Они были в масле.

— Я дрался, — сказал он. — Там некогда считать.

Механик открыл тетрадь. Ничего не записал. Закрыл.

Юбки капота нашли закрытыми, когда подошли к остывающей машине, и закрытыми они простояли весь полёт, потому что в трёх фразах, которые я ему сказал, про юбки не было ни слова: они стояли в четвёртом занятии из восьми, до которого мы не дошли.

Свечи вывернули в тот же вечер, все до одной, и провозились с ними до ночи; свечи оказались плохие, но свечи на этом моторе бывали плохие и на нормальном режиме, и доказать ими было нельзя ничего. Доказывать оказалось нечем, а спросить было некого, потому что человек не знал.

Мотор сняли четвёртого утром и разобрали пятого. Заводские насчитали одиннадцать дней, и одиннадцать дней у нас не было ничего: девять человек, барак, стол под навесом и полоса, по которой можно ходить пешком. Половину этого времени мы с Гореловым переписывали занятия, а вторую половину не переписывали ничего, потому что переписывать было нечего — занятия были правильные, и это выяснилось самым дорогим способом из возможных.

Восемь занятий мы отработали за девять дней, и на четвёртом всё едва не кончилось.

Четвёртое занятие было про порядок действий при отказе на взлёте, и его надо было проводить в кабине, на колодках, с работающим мотором. Мотор был один на девятерых.

Считать вышло так: девять человек по двадцать минут — это три часа работы мотора, и три часа мотора для машины, которая одна, — это половина её месячного ресурса, потраченная на то, что не полёт.

Карцев послушал этот расчёт и запретил.

Я стал спорить, и спорил плохо, потому что был прав по существу и не прав по счёту.

Кончилось тем, что Горелов предложил третье: проводить занятие без мотора, а звук давать голосом.

Это звучало смешно и первые два раза так и вышло — смеялись оба раза. На третий перестали.

Оказалось, что человеку в кабине для порядка действий мотор не нужен вовсе. Нужен кто-то снаружи, кто в неожиданную минуту скажет одно слово.

Мещеряков в первый же вечер подал рапорт с просьбой отправить его обратно в полк, и написан рапорт был честно: про три фразы вместо восьми занятий в нём не стояло ни строки. Карцев прочёл его при нём, сложил вдвое и убрал в планшет, не сказав ни «отказано», ни «рассмотрю». Через два дня он поставил Мещерякова проверять остальных.

Машины на площадке не было, и кабину пришлось сделать самим: сколотили из двух ящиков сиденье нужной высоты, поставили перед ним доску от опалубки и мелом расчертили на ней шестнадцать кругов, соблюдая расстояния по обмеру, который Горелов снял с настоящей приборной доски ниткой и потом переносил на доску той же ниткой, чтобы не соврать в размерах. Мел стирался от рукавов, круги подводили каждое утро, и человек, сидевший на ящиках с закрытыми глазами, дважды за одиннадцать дней уверенно показал пальцем туда, где на настоящей машине не было ничего.

Дорохов сидел на ящиках и вёл руку к меловому кругу.

— Восьмая минута, — сказал он, когда рука дошла.

— Стоп.

— Я же сказал.

— Ты сказал после. Рука дошла, потом рот открылся.

Мещеряков не стал ни объяснять дальше, ни повышать голоса, и Дорохов после этой единственной фразы больше не спорил.

— Ещё раз.

Дорохов сделал ещё раз, и слово с рукой пошли вместе. Я стоял в трёх шагах и не сказал ничего, и Мещеряков на меня не посмотрел.

На третий день простоя кто-то из девяти сказал вслух то, что к тому времени говорили уже все: моторы надо беречь.

Руднев был на площадке в тот час и услышал.

— Нет.

Он сказал это негромко, и разговор кончился через несколько секунд, когда все поняли, что добавлять он ничего не собирается.

— «Беречь» — это ничего, — сказал он потом. — А как я вас спрошу? «Берёг» — это что, цифра? Пять минут — это про то, сколько именно можно. Число можно назвать вслух. «Берегите» назвать вслух нельзя.

Я записал это в четвертушку целиком, вместе с вопросом про цифру, который был в ней главным.

Мотор поставили обратно шестнадцатого. К полудню машину выкатили из-за ворот и оставили перед навесом. Капот был закрыт, на нижней створке темнела свежая полоса от пальцев. Все девять вышли смотреть, хотя смотреть было не на что: та же машина стояла там, где стояла до поломки. Только теперь никто к ней не подходил без разрешения механика.

Он обошёл её дважды. Во второй раз остановился у левого борта и спросил меня:

— Кого первым? — Он всё ещё держал палец на свежей полосе.

Ответить Мещеряковым значило бы дать ему второй случай до того, как разобран первый. Мещеряков стоял тут же и ждал. Я назвал Бакулина.

— Почему его? — спросил механик.

— Он вернул вам мотор целым.

Механик снял рукавицу, провёл голым пальцем по полосе на створке и вытер палец о штанину.

— Мне мотор вернули после переборки. Бакулин мне вернул цифру.

— Тогда за цифру. Пусть идёт.

Мещеряков повернул голову в мою сторону. Больше ничего не сделал.

До запуска оставалось пройти восстановленную программу целиком. Мы с Гореловым разложили восемь занятий по столу, каждое на отдельной четвертушке; края листов загнулись от жары.

Бакулин сел в кабину, Мещеряков встал на плоскость и начал задавать показания. На восьмом он остановил проверку.

— Перчатку снимите.

— Зачем снимать перчатку?

— Второй рычаг задели.

Бакулин посмотрел на левую руку, снял перчатку и повторил движение. Потом снова надел и повторил ещё раз. На этот раз соседний рычаг остался на месте.

Мещеряков прошёл с ним остальные листы и расписался последним. Я стоял у стола и придерживал карандашом восьмой. Закончили после обеда.

Механик всё это время не отходил от открытого капота. Когда мы поднесли ему лист с подписями, он не взял.

— Сначала запуск.

Мотор завёлся со второй попытки. Звук шёл ровно, но после прошлого раза ровный звук уже ничего не доказывал. Механик слушал у носа, Руднев — в пяти шагах, Горелов — у хвоста. Трое слушали одно железо с трёх мест и временами смотрели друг на друга. Я смотрел на часы в руке механика.

До вылета в тот день не дошло. Мотор прогрели, заглушили, открыли капот и полезли внутрь. Бакулин вылез из кабины последним.

— Завтра? — спросил он.

— Завтра будет, если я сегодня закончу, — ответил механик.

Наутро он принял лист.

Бакулин прошёл программу ещё раз, уже без четвертушек на столе, запустил и вырулил. Мещеряков стоял рядом со мной. Когда машина пошла по полосе, он вынул из кармана часы, хотя считать его никто не назначал.

Бакулин сделал два круга без фигур: набор, разворот, посадка.

После посадки он докатил до стоянки, заглушил и сперва остался в кабине. Я видел, как он один раз провёл левой рукой по рычагам, в том же порядке, в каком работал ими в воздухе. Потом выбрался и пошёл к механику.

— Юбки открыл на разбеге. На кругу прикрыл. Взлётный — две минуты ровно, убрал после набора. Больше не брал.

Механик записал каждую строку отдельно.

— Две ровно?

— Две ровно.

Мещеряков сверил число по своим часам, убрал их в карман и отошёл.

Приказ о звании пришёл двадцатого июня с общей почтой, между требованием на бензин и запросом о людях. Лейтенант. В выписке стояли номер и дата, а кто её подписал — в выписке не стояло. Второй кубарь я получил у старшины из жестяной коробки под его запись на четвертушке бумаги и в тот же вечер приладил его в петлицу рядом с первым, а знаки различия у нас были такие, что разницу в звании читали с трёх шагов. Кто меня представлял и на каком основании, я не выяснил ни тогда, ни позже.

В тот же день Карцев назначил меня командиром учебного звена: три лётчика, считая меня, и Бакулин из них.

— Права объясняю сразу, — сказал он. — Внутри группы. Вне группы вы никто, и в личное дело это не пойдёт. В вылете ведущий — вы. Горелов старший инструктор группы, он вам в вылете подчиняется. Но за подготовку отвечает он, и занятие он прекращает моей властью, вас не спрашивая.

Звено было пока списочное: машина оставалась одна, вести в вылете было некого, а числиться ведущим при одной машине можно только на бумаге.

Горелов слушал это стоя, рядом со мной, и на слове «подчиняется» ни разу не переменил положения рук.

Потом, вечером, он сказал одну фразу.

— Ты только не привыкай.

На очередном осмотре свечи вывернули и разложили на ветоши, все до одной. Мы уже видели такую раскладку после полёта Мещерякова, и потому люди у стола заговорили раньше, чем механик закончил. Один сказал, что мотор опять подвёл. Второй спросил, сколько теперь простоим.

Механик раскрыл тетрадь. Нашёл запись Бакулина, приложил к краю страницы палец, потом вернулся к свечам.

— Мотор работал столько, сколько здесь написано. — Механик не поднял головы. — Про остальное я ещё ничего не знаю.

До поломки он говорил иначе: плохая свеча, плохой мотор, менять. Теперь между свечой и мотором лежали четыре строки чужого доклада, и одним словом закрыть всё сразу уже не получалось.

Он заменил то, что счёл нужным, и закрыл тетрадь.

Двадцать восьмого старшина принял аттестаты на одиннадцать человек, ничего по этому поводу не сказал и ушёл.

Двадцать восьмого ко мне пришёл Мещеряков и спросил то, о чём я потом думал год.

Спросил он не про режим и не про счёт.

— Товарищ лейтенант. Вот вы всё пишете, чтоб проверяемо. А чем проверить, что человек не струсит?

Я ответил, что это не проверяется.

— Значит, в вашей бумаге этого нет.

— Нет.

— А это главное, — сказал Мещеряков. — Всё остальное — это когда уже не струсил.

Он сказал это спокойно и не в укор, и ушёл, и я остался сидеть.

Возразить ему я мог только одним, и возражение было слабое: если человек знает порядок руками, ему на одну причину для страха меньше.

Я это потом и написал, тремя строками, и три эти строки — единственное в моих листах, что писалось не от наблюдения, а от разговора.

Свои пять минут я получил тридцатого июня, в последний день, когда машина ещё была наша: в пятом часу, на согласованный с Рудневым простой полёт по кругу без единой фигуры, потому что моя же первая строка запрещала лётчику брать в первом вылете то, чего он не отработал на земле.

Мотор за закрытыми воротами мне впервые достался на слух в марте, из коридора, и тогда он был ниже и гуще всего, что я знал. Теперь он был подо мной, и звук пришёл через сиденье и через кости, минуя уши, и оказалось, что снаружи слышно только половину.

Всё, что я знал про эту машину наперёд, кончилось на разбеге.

Пошла она тяжелее, чем я ждал, и повело её не туда, куда я приготовился ловить: я держал правую ногу, а держать надо было не столько, и на второй трети полосы до меня дошло, что правлю я не машину, а собственное о ней представление. Оторвалась она сама, раньше, чем я решил её отрывать.

Обзор вперёд-вниз стал хуже — это я записал ещё в марте, стоя у ворот, и записал правильно; только в марте это были три слова, а теперь это означало, что на выравнивании начала полосы я не увижу и должен буду взять его боковым зрением и запомнить.

Хвост держался иначе. На развороте она валилась охотнее, а выходила неохотнее, и оба раза я опоздал — не сильно, но опоздал.

Ничего из этого в моей папке не стояло. В папке стояло про юбки, про свечи, про порядок запуска, про то, сколько человек сидит в кабине до вылета, и всё это было верно, и всё это написал я сам.

А про то, что человек, севший на неё после Яка, первые полторы минуты правит не машину, а себя, не было сказано ничего.

Вписал я это в тот же вечер и вписал так, чтобы можно было проверить: первые два полёта по кругу выполняются без задания, и наблюдающий отмечает, на каком по счёту развороте лётчик перестаёт опаздывать с выводом.

Строка эта потом ходила по бумагам дольше всех прочих моих строк, и моей фамилии не стояло ни при одной.

Взлётный я держал минуту двенадцать, на отрыве, и убрал, как положено. До предела оставались три минуты сорок восемь секунд.

На втором развороте я увидел у дальнего края поля железнодорожную ветку, а на ветке — состав, стоявший там, где неделю назад ничего не стояло. Я посчитал платформы, потому что считать вошло в привычку, и забыл о них к посадке.

Сел и доложил механику сам, не дожидаясь вопроса: юбки, круг, минута двенадцать, — и он записал это, ничего не переспросив.

Вечером Карцев вывел нас со стоянки на ветку.

Платформ было восемь, перед ними стояли два крытых вагона, и всё это было уже сцеплено.

— Грузиться с утра, — сказал Карцев. — Люди, ящики, две машины, когда дадут.

Горелов спросил, куда.

Карцев не ответил ни города, ни направления.

— Программу закончите там.

Ехали одиннадцать суток, и на девятые я перестал понимать, где мы.

Это было не то незнание, к которому я привык за зиму, когда не знаешь названия деревни, но видишь по солнцу и по времени, сколько прошёл. Одиннадцать суток состав шёл рывками: полтора часа хода, потом четыре часа стоянки в поле у переезда, где нельзя было ни узнать имени станции, ни спросить, потому что спрашивать было не у кого — составители уходили, едва отцепив, а начальник эшелона ехал в головном вагоне и с нами не разговаривал.

В двух крытых вагонах ехали люди и то, что боялось дождя. На восьми платформах — козлы, стремянки, две бочки, ящики покрупнее и брезент поверх всего. Самолётов среди этого не было. Присказка майора Карцева, командира нашей группы, — «две машины, когда дадут» — за первую неделю потеряла вторую половину и осталась одним словом, которое ничего не обещало, и старший лейтенант Горелов, старший инструктор, перестал её произносить раньше всех.

Руднев ехал с нами весь путь: заводу велено было сдать группу вместе с имуществом, и сдавать полагалось ему. Он занимал угол крытого вагона, спал на ящике и переписывал набело опись всякий раз, когда та переставала сходиться с тем, что лежало под брезентом, — а сходиться она переставала почти на каждой большой станции.

На третьей такой станции у нас забрали бочки.

Комендант пришёл к составу с двумя красноармейцами, поднял угол брезента, посмотрел и распорядился, ни о чём не спрашивая. Руднев догнал его уже у паровоза. С платформы было видно, как он говорит, и не слышно ни слова; комендант сначала стоял вполоборота, потом достал папиросы, потом закурил и стал смотреть в сторону водокачки. Руднев говорил ему в спину ещё с полминуты. Бочки увезли на подводе, пока он говорил.

Вернулся он не сразу и не пустой: принёс листок с двумя подписями, вложил его в опись, вычеркнул обе бочки и поставил рядом дату и слово «изъято».

Навстречу шли составы с ранеными. На третий день я перестал их считать, а Бакулин считал до самого конца и однажды назвал число вслух, и никто ему не ответил.

Жара стояла такая, что железо в крытом вагоне к полудню нельзя было тронуть ладонью, и мы держали дверь открытой на ходу, закрепив её закладным брусом. Воду набирали на станциях в две фляги на человека и на длинных перегонах допивали последнюю к вечеру. По ночам, на стоянках, из второго вагона доносилось, что кто-то не спит и перекладывает вещи.

Куда мы едем, Карцев не говорил четверо суток. На пятые сказал: «На юг», — и больше в тот день не сказал ничего.

Мещеряков спросил у меня на одной из стоянок — не потому, что считал меня знающим, а потому, что я оказался ближе других к двери:

— Товарищ лейтенант. Как думаете, надолго нас туда?

— Не знаю.

Я знал, чем это кончится, знал месяц и знал, чем именно. Я стоял в открытой двери, держась за раскалённую скобу, и смотрел, как мимо нас идёт очередной встречный состав, из тех, которые я перестал считать на третий день, и понимал, что человек рядом со мной спрашивает про завтра, а у меня есть только конец, и конец в завтра не переводится.

— И то верно, — согласился он. — Никто не знает.

Разгружались мы на разъезде, с торцевой рампы, полтора суток, а потом двенадцать километров шли до площадки своим ходом, машины с имуществом — в три ездки.

Площадка была на левом берегу и аэродромом называлась только потому, что на ней садились. Полоса была одна, укатанная по степи, обозначенная по краям полотнищами, которые к вечеру снимали. Пыль поднималась от любого движения и садилась только к ночи. Западнее, далеко, за рекой, время от времени работало что-то тяжёлое, и звук приходил ударом в землю, который отдаёт в подошвы раньше, чем в уши.

Руднев уехал через сутки после того, как сдал имущество, забрав третий экземпляр описи и оставив нам два.

На прощание он сказал мне то, что я записал в тот же вечер.

— Здесь ваша бумага будет мешать. Не потому, что плохая, а потому, что времени нет ни у кого. Не переписывайте её под это.

Ехали мы одиннадцать суток, и суток этих было три часа езды, а прочее — стояние.

Платформы отцепляли и прицепляли к чужим составам, и всякий раз это происходило ночью и без предупреждения; дважды нас загоняли в тупик и оба раза говорили, что до утра, и оба раза стояли по полутора суток.

Машины под брезентом мокли. Брезент подтягивали каждое утро.

Ящики с нашим имуществом Мещеряков переписывал набело столько раз, что к концу пути опись у него была чище, чем на заводе.

На восьмые сутки у нас пропал ящик с учебными плакатами — теми самыми, которые мы рисовали в Горьком, — и не нашёлся никогда.

Карцев на это ответил одним словом, и ругательным оно не было. Он сказал: «Перерисуем».

Перерисовывали трое суток, уже на месте, по памяти, и вышло хуже, зато понятнее: в первых плакатах у нас был порядок действий, а во вторых — то, что видно из кабины.

Мы стояли при чужом хозяйстве, не входя в него.

Это выяснилось в первый же день. На довольствие нас поставили по аттестатам, землянки отвели, воду возили — а больше мы нигде не значились: боевых задач нам не ставили, в наряд нас не назначали, и на утреннем рапорте группа Карцева проходила отдельной строкой из четырёх слов.

Кабину сколотили заново, из здешних ящиков. Доску нашли хуже горьковской, круги пришлось рисовать карандашом, мела не нашлось, и стирались они медленнее — единственное, в чём мы здесь выиграли.

От ящичной кабины была видна чужая стоянка и весь чужой день целиком.

Ушло восемь, село шесть.

В первый раз мы этого не считали. Считать начал Мещеряков, и начал не нарочно: он сидел в ящике с закрытыми глазами и называл вслух приборы, а когда над головой пошли на посадку, сбился и досчитал до шести, потому что руки продолжали делать своё, а голова была уже не тут.

— Восемь, — сказал он и открыл глаза. — А село шесть.

Сидели мы молча, пока не сел седьмой — через восемнадцать минут, с чужого направления, с задранным куском обшивки на левой плоскости.

Восьмой не сел.

Ни одной фамилии из тех восьми никто из нас не знал. Мы не знали даже, из какой они эскадрильи. И всё-таки занятие в тот вечер сорвалось: Бакулин трижды перепутал порядок, на третий раз сказал вслух, что не может, вышел, вернулся через десять минут, и мы начали сначала и в тот день не кончили.

Карцев на разборе сказал одно, и сказал не про них.

— Будем считать чужих — не научим своих. Считайте своих. Своих у нас пока ноль.

Считать чужих мы всё равно не перестали, только перестали вслух.

Ящичную кабину два раза приходили смотреть чужие. В первый раз пришли трое механиков с соседней стоянки, постояли, поглядели на доску с карандашными кругами и на человека, сидевшего перед ней с закрытыми глазами, и ушли, ничего не сказав, а один по дороге засмеялся так, чтобы мы слышали. Во второй раз, дней через пять, пришёл один из тех же троих, уже без остальных, и спросил, можно ли ему посидеть. Он сел, закрыл глаза, нашёл оба прибора с третьей попытки, встал и сказал: «У нас так не делают», — и ушёл.

Первое занятие мы провели на четвёртый день и провели плохо.

Плохо не потому, что мы не подготовились, — мы готовились двое суток, — а потому, что я начал его с объяснения.

Двадцать минут я объяснял, зачем нужен порядок и откуда он взялся, и все девять слушали внимательно, и один даже записывал.

На двадцать первой минуте Горелов встал и сказал: «Хватит».

Он подошёл к доске, стёр всё, что я нарисовал, и посадил первого попавшегося в ящик.

— Юбки.

Человек показал рукой.

— Не туда.

И дальше сорок минут: один в ящике, остальные смотрят, ошибку называет не Горелов, а сосед.

Я стоял сбоку и записывал, и записал за сорок минут больше, чем за собственные двадцать.

Потом Горелов сказал мне вполголоса, уже на выходе:

— Ты им объяснял, как будто они спорят. Они не спорят. Они не умеют.

В первых числах у нас забрали двоих механиков из четырёх — на сутки, потом ещё на сутки, потом перестали предупреждать. Карцев ходил объясняться и вернулся с тем же числом людей, что уходил, но с бумагой, где эти двое числились за нами. Бумага была правильная, и по ней мы могли бы их не отдавать; отдавали всё равно, потому что у соседей стояли машины, а у нас не стояло ничего.

Времени не было ни у кого. Механики, которых нам дали, работали на чужих машинах, а к нам приходили в те часы, когда чужие машины стояли. Занятия, рассчитанные на подряд, разъезжались по суткам. Дважды нам меняли землянку, и оба раза посреди занятия. Соблазн был очень простой и очень понятный: сжать восемь занятий до трёх и перестать врать себе, что мы делаем полную программу.

Я не сжал. Я вычеркнул из восьми занятий два — пятое, где на земле проходят порядок при отказе, и седьмое, где то же самое повторяют вдвоём, — и записал в лист, какие именно и почему, и что человек, прошедший шесть занятий вместо восьми, введённым в строй не считается.

Приказ, подписанный в конце июля, до нас дошёл второго августа.

Нас собрали отдельно, у крайней землянки, в четвёртом часу, когда пыль ещё не села. Человек, которого мы до этого не видели, прочитал его от начала до конца, ровно, не поднимая голоса, без единой остановки. Пока он читал, у Бакулина по щеке шла муха, и он её не согнал.

Потом свернул листы и сказал: «Вопросов нет». Это был не вопрос.

Строй стоял ещё секунд десять после того, как он отошёл, и никто не переступил с ноги на ногу. Первым пошёл Мещеряков, и все двинулись за ним. По дороге к землянкам никто ни на кого не смотрел.

После того дня у Карцева из речи ушло слово «когда». Он перестал говорить «когда дадут» и стал называть числа: четырнадцатого, шестнадцатого, к двадцатому. Числа эти были сроком, за который он отвечал.

Ушло двенадцать, село одиннадцать.

Пятого пришло письмо от матери — первое за два месяца. Отправлено оно было на горьковский адрес, тот самый, из семи знаков, и оттуда шло за нами, и потому пришло через шесть недель после того, как его написали.

Про себя она писала три строки: жива, работает, руки болят к вечеру. Остальное было про Настю. Курс у неё сокращённый, к концу подходит, и её уже ставят на дежурства в районной больнице, пока под присмотром старшей.

В листе, где у меня стояли занятия и отказы, я записал её срок числом, в правом поле, где оставалось место.

Ответил в тот же вечер, коротко, и ни слова не написал ни про юг, ни про машины, ни про то, что у меня новое звание. Написал, что рад за неё.

Вторым в том же конверте пришло письмо из старого полка, от Ерохина, — мать переслала его, не вскрывая, и оно шло, таким образом, дважды.

Ерохин писал коротко и по делу, как теперь писал всегда. Он водил пару. В полк пришло пополнение, и порядок пары новым объясняли по бумаге, а бумага была уже не та, которую я оставил: кто-то переписал её от руки в один лист, и в этом листе из шести строк осталось пять. Пропала четвёртая — та, где сказано, что делать, когда ведомый потерял ведущего и не может сообщить об этом. Ерохин писал, что вставил её обратно своей рукой, но только в тот экземпляр, который держит сам, а в остальных её нет, и он не знает, у кого спрашивать.

Третья переписка, минус одна строка.

Четвёртую строку я выписал по памяти на четвертушку и положил в планшет. Посылать её было некуда: Ерохину она уже не нужна, а имени того, кто переписывал, в письме не стояло.

Состав первой пары Горелов назвал десятого августа, за столом, при всех.

— Мещеряков ведущим. Дорохов ведомым.

Мещеряков был тот самый человек, который в июне не сумел ответить, сколько держал режим. Дорохов был вторым по налёту из девяти и первым по тому, как быстро находил приборы вслепую.

— По какому признаку? — спросил я.

— По налёту.

Говорил он в лист, а не мне, и в листе у него стояли часы каждого, выписанные столбиком из лётных книжек, и мои часы там тоже стояли, и были они не первыми и не вторыми.

У меня было право возразить: в вылете ведущий назначается мной. Человек, сломавший мотор, не должен идти первым — и сказать я мог только это.

Я согласился. Часы можно посчитать, а «не должен» — нельзя.

Вечером Горелов подошёл сам.

— Ты почему не заспорил?

— Ты назвал число. Я не смог назвать своё.

— Плохо, — сказал он. — Я думал, заспоришь.

Машины пригнали четырнадцатого, во второй половине дня.

Их было две. Обе сели с ходу, одна за другой, вторая — переждав пыль. Лётчиков, которые их привели, к вечеру забрал У-2.

Дорохов подошёл первым и положил руку на капот. Отдёрнул. Металл на солнце держал так, что ладонь не выдерживала.

Он потом трогал ещё дважды, тем же местом.

Мы обошли их двенадцать раз — по шесть кругов на машину. Так мне потом сказал Бакулин: он считал.

На четвёртом круге я поднялся на крыло и заглянул в кабину.

Приборы стояли там, где мы их рисовали. Все, кроме одного.

Термометр масла был левее сантиметров на пять. Полтора месяца мы учили руку на карандашном круге, который стоял не на месте.

Я слез и пошёл искать нитку.

Первое нашёл механик, не мы. На второй машине хвостовое колесо не держалось на замке.

На земле, при работе мотора: замок отпускал, колесо складывалось, и хвост оседал. Механик показал это дважды и на третий раз не стал.

Колесо законтрили проволокой в две нитки и записали в формуляр как временное.

На первой нашли трещину в баке. Небольшую, по шву, и не текло — но было мокро.

Выхлопные коллекторы посмотрели на обеих и записали, что смотреть надо через день.

Я записал все три и понял, что ни одной строки за всё это время не выдумал сам: их приносила машина.

Три строки я в тот же вечер переписал начисто и отдал старшему инженеру: замечания по новой матчасти идут актом, через него и через военпреда, а не письмом.

Потом написал письмо.

Отправил его в отдел. В тот самый, про который подполковник Левшин зимой написал, что он ничего не затребует, потому что не знает, что оно есть.

Адрес я взял из его второго письма. Больше взять было негде.

Ни типа, ни места я не назвал. Написал: три отказа на двух новых машинах за сутки, и что списывать их некуда.

Ответа не пришло ни в августе, ни после.

Тревогу дали в шесть утра пятнадцатого.

Тревога здесь была не учебная. Разводить машины по краям поля начали раньше, чем кончился сигнал.

Капониров на площадке не было. Разводили к балке, по краю, врозь.

Толкали за плоскости и за стойки, хвост несли на руках, по восемь человек на машину. У балки грунт был мягче, чем на полосе, и последние двадцать шагов дались дороже всех остальных.

Мы возились сорок минут. Потом ждали. Потом тащили обратно.

Сверху в тот раз не прошло ничего.

Занятие в тот день не состоялось: сорок минут на разведение, час на возвращение, и до вечера машины смотрели заново, потому что их таскали по степи.

Я записал и это. В листе появилась строка, которой не было в Горьком: час, отнятый у занятия.

У соседей в тот день ушло девять. Село пять.

К вечеру летать можно было на одной — на той, у которой был только шов и коллекторы. Со второй сняли на дефектацию замок вместе с узлом и увезли к чужим.

Карцев пришёл, когда её уже зачехлили.

— Завтра пойдёт на боевое задание.

— Её не ввели в строй, — сказал я. — Ни одну из двух не ввели.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что её просят. — Он посмотрел в сторону штабной землянки и не стал объяснять дальше. — Дают одну задачу и хотят посмотреть, что это за машина.

— У того, кто полетит, нет пятого и седьмого занятия, — сказал я. — Это те два, где на земле проходят порядок при отказе.

— Я слышал в первый раз.

Горелов молчал.

— Состав назову я сам, — сказал Карцев. — Не вы и не он.

Он посмотрел на зачехлённую машину, потом на нас.

— Мещеряков.

Мещеряков стоял третьим слева и слышал всё с самого начала.

— Разрешите обратиться.

— Нет.

— Я всё равно спрошу. — Он не повысил голоса. — Считать-то кто будет?

Карцев не ответил. Он поправил чехол на крыле, там, где его подняло ветром, и пошёл к землянкам.

Мещеряков вернулся через час десять и первым делом назвал время.

— Взлётный брал четыре раза. Всего восемь минут двадцать. Дольше всего — две сорок.

Механик записал. Карцев стоял рядом и промолчал.

Задача была простая: пройти по маршруту, посмотреть и вернуться. Он прошёл, посмотрел и вернулся.

В машине нашли две пробоины. Обе в крыле, обе навылет.

Откуда — он не понял. Скорее всего, с земли: по маршруту стояли зенитки.

Он потрогал одну изнутри пальцем и пошёл обедать.

Шестнадцатого это была одна машина на всю группу. Восемнадцатого пригнали ещё три, двадцатого — две.

К двадцать второму стояло семь: шесть пригнанных и одна без узла. Летали четыре — две из шести ещё доводили после перегона.

Полностью программу к тому дню не прошёл никто: шестеро имели шесть занятий из восьми, трое — четыре.

Я записал это отдельной строкой и показал Карцеву.

Он прочёл и вернул.

— Вижу.

— Это не жалоба.

— Знаю. — Он подержал лист ещё секунду. — Я это же самое написал наверх десятого. Мне ответили, что задача поставлена армии, а не мне.

Тогда же нам её и поставили — всей группе разом.

Прикрытие переправы. Район назначен, высота назначена, время назначено.

Карцев прочёл её вслух дважды. Второй раз — медленно.

— Что не наше: всё, что не над этим квадратом.

— А если уходят с бомбами и мимо?

— Мимо — значит не наше.

— Кто уйдёт за целью, вернётся и дальше пойдёт пешком.

Приказ на вылет пришёл после двух, и час до него мы просидели у машин, зная, что он придёт.

Знали по двум признакам: с утра дважды звонили из дивизии, и Карцев после второго звонка перестал уходить с полосы.

Вслух не объявляли, а оружейники начали набивать ленты, а старшина принёс воду к машинам, чего не делал накануне.

Так на площадке узнают раньше, чем объявят, и узнают не по словам, а по тому, кто чем занялся.

Я это записал себе тогда же, между делом, а через год эта запись пригодилась в чужом полку, где мне надо было понять за сутки, врут мне про готовность или нет.

Четвёрку он назвал за час.

Ведущий — я. Ведомый — Бакулин. Вторая пара — Горелов и Мещеряков.

Дорохов остался на земле: узел с его машины увезли и не вернули.

Оружейник сказал мне число: по сто семьдесят на ствол.

— Две пушки. Больше не будет.

— Хватит?

— Очередей на шесть. Если бить коротко — на восемь.

Я посчитал в уме. Получилось меньше, чем мне хотелось.

Механик добавил своё число, и оно было хуже.

— Горючего на час. Если идти на боевом — на сорок минут.

Значит, у нас теперь два предела, и оба чужие: пять минут непрерывно на взлётном и сорок, если пойдём быстро.

Передатчик стоял не на всех. У меня был, у Горелова был. У Бакулина и у Мещерякова — только приёмники.

— Значит, они слушают и молчат, — сказал я Горелову.

— Значит, смотрят и показывают. Как в сорок первом.

Двадцать второго нас не поднимали вовсе, и это были самые длинные сутки за всё лето.

Стояли в готовности с пяти утра. Три раза приказывали к машинам и три раза отменяли.

К обеду Бакулин перестал уходить от машины дальше чем на десять шагов и ел стоя, у крыла.

Горелов проверил свою трижды, а потом от нечего делать проверил чужую, дороховскую, у которой не было мотора, и сам над этим посмеялся.

Я в тот день переписал набело инструкцию, которую уже переписывал в Горьком, и переписал зря: разницы не было ни в одном слове.

Хуже стояния нет ничего. В бою страшно четыре минуты, а тут — весь день ровно и понемногу.

Двадцать третьего нас подняли после полудня.

Я не дрался с февраля. Полгода.

В кабине к концу разбега стало так, что я перестал понимать, где потеет спина, а где просто мокро.

Взлетали по одному, с интервалом. Пыль всё равно не садилась, и третий шёл в ней вслепую.

Набирали на юго-запад. Река была справа и блестела.

Дым мы увидели раньше, чем цель.

Он стоял не столбом. Он стоял стеной, от берега и вверх, и верх у него был не виден.

Бакулин на развороте покачал крылом. Я посмотрел, куда он показывает, и не увидел ничего нового.

Потом стало не до того.

Их шло много и шло волнами, и шли они не на нас, а мимо и выше.

Мы держали переправу, потому что приказ был держать.

Первая волна прошла севернее, и мы до неё не достали. Вторая шла ниже, и к ней мы пошли.

Я взял крайнего справа, дистанция была велика, и очередь, первая моя с февраля, ушла мимо. Я убрался вверх, под трассы.

Прикрытие развернулось на нас — двое. Я потянул вверх, и вжало сильнее, чем я ждал, и наверху я потерял их обоих.

Потерять не значит оторваться, и выяснилось это через восемь секунд.

Гаргрот: голову назад повернуть можно, увидеть — нет.

Крикнул Горелов, потому что Бакулин не мог, и я довернул на голос.

Трасса прошла над кабиной близко.

Бакулин влез между нами сам, не сказав ни слова. Его достали в крыло, меня — в мотор.

Второй бил снизу и достал с одного захода. Машина села на крыло, я её выровнял, повело вправо, и я держал ногой, а потом оказалось, что дело не в ноге, а в плоскости.

Мотор тряс, но работал: обороты держал, тяга упала.

Режим я убрал сам, без счёта, а что не засёк, вспомнил уже потом.

Та же вторая волна прошла подо мной, и я пошёл на неё сверху и дал вторую очередь по ведущему левого звена.

Попал. Он задымил и отвернул, за ним отвернули ещё двое — трое из девяти. Шесть пошли дальше и отбомбились.

Я развернулся и Бакулина не нашёл; внизу вместо него шёл дым от чего-то на земле. Нашёлся он через минуту и оказался выше меня.

Третья очередь ушла в никуда — я жал по привычке.

Четвёртой не было: кончилось. Три очереди вместо шести. Жал длинно, как в сорок первом.

Третья волна прошла над нами, и её мы не тронули.

Не сбили мы в тот день ни одного.

Переправа стояла.

Уходя, я посмотрел вниз, на ту сторону.

С высоты улицы ещё читались. Я начал считать, где горит.

Досчитал до двенадцати и бросил.

Горело не в двенадцати местах. Горело между ними.

Возвращались по одному, и это было хуже всего, потому что каждый следующий не знал, кто уже сел, а тот, кто уже сел, стоял у полосы и считал.

Первым пришёл Бакулин. Он вышел из боя, когда пошла пятая минута последнего включения взлётного, отвернул вниз и на восток, вышел из-под удара и привёл машину с одной пробоиной в крыле. На земле первым делом доложил механику число и только потом снял шлем.

Ни в тот вечер, ни после ему этого не поставили — ни в укор, ни в заслугу. Горелов спросил только, вписал ли я это в лист. Я ответил, что вписал.

Вторым сел я. На пробеге мотор ещё держал обороты, а на рулении затрясло так, что я боялся оторвать его с рамы, и до стоянки я дошёл на нём, но последние метров тридцать катился уже почти без него.

Механик нашёл, куда попало, за четыре минуты. Один цилиндр был разбит вместе с патрубком, и рядом, сантиметрах в двадцати, шёл ряд из трёх пробоин, уходивших вверх и вправо. На жидкостном моторе такая очередь означала бы, что через две-три минуты я сижу в пару и ищу, куда сесть; здесь она означала одно — что мотор пошёл на замену, а я пришёл домой.

Число он у меня спросил тем же порядком, каким спрашивал у всех.

— Взлётный сколько?

— Не засёк.

Он не ответил и записал в тетрадь то, что я сказал: «не засёк». Своей рукой, при мне, и подчёркивать не стал.

Горелов сел третьим, сел коротко и в конце полосы постоял дольше обычного, не выключая мотора; я решил, что он приходит в себя, и не подошёл.

Мещеряков пришёл последним, через двенадцать минут после Горелова, и про эти двенадцать минут его не спросили, потому что и так было видно: он искал переправу, чтобы от неё выйти на свой берег, и нашёл её не с первого раза.

Он вылез и сказал механику сам, без вопроса:

— Взлётный. Три раза. Всего одиннадцать сорок. Дольше всего — пять сорок.

— Сверх нормы сколько?

— Сорок секунд.

Механик записал. Мещеряков стоял и смотрел, как он записывает, и ушёл только тогда, когда тот закрыл тетрадь.

В июне он не сумел назвать это число вовсе.

Механики работали всю ночь и всю следующую половину дня, и работали они втроём, потому что четвёртого у нас в тот день опять забрали. Пробоин на четырёх машинах насчитали двадцать девять, из них семнадцать в одной моей, и это число мне назвали к утру, когда сняли зализы и посмотрели, куда прошла та очередь на самом деле.

Показывал мне их старший из трёх — пальцем, от фонаря и вниз, и на каждой останавливался ровно настолько, чтобы я успел посмотреть.

Четыре в правой плоскости, между нервюрами. Эти он назвал пустыми: сквозные, ничего не задели.

Три в фюзеляже за кабиной. Одна прошла сантиметрах в двадцати от тяги руля высоты, и на ней он придержал палец дольше, чем на прочих, и ничего не сказал.

Одна в бронеспинке. Не пробила.

Про остальные девять сказал, что считать их отдельно нечего: они пошли кучей, по мотору, и это та самая очередь, которую я слышал как один удар.

— А по времени сколько? — спросил я.

— Чего?

— Ну, сколько он по мне бил. Секунду? Две?

Он посмотрел на меня и ответил не сразу.

— Вы этого не узнаете. И я не узнаю. Тут не написано.

Он был прав, и правота его была той самой, из-за которой я полгода писал листы: в машине лежало всё — семнадцать отверстий, их места и направление, — а цифры, которую можно поставить в графу, там не лежало.

Записал я всё-таки: семнадцать, из них девять кучей, направление снизу-сзади-справа. И приписал: время неизвестно, спросить некого.

Приписку про «спросить некого» я потом вычеркнул. Она была правдой и никому не годилась.

Мотор мне заменили только двадцать шестого. Все эти дни моя машина стояла с открытым капотом.

Я ходил мимо неё раз по десять на дню и каждый раз останавливался. Раньше я за собой такого не замечал.

Карцев в тот вечер сказал ровно одну фразу, и сказал её в сторону полосы, где стояли все четыре: «Ушло четыре, село четыре». Дорохов, простоявший весь день на земле у чужого хвоста, услышал это первым и почему-то повторил вслух, и никто его не одёрнул.

Ни один из нас в тот день никого не сбил. Донесение писал не я, а Карцев, и писал он его по форме, со всем, что положено, включая расход: у меня три очереди, у остальных по две. А вслух он доложил это в шесть слов: волн было три, до первой не достали, второй помешали, третью не тронули.

Двадцать четвёртого утром нас с Гореловым послали вниз, к переправе, за чем-то, чего я уже не помню. Переправа работала. С той стороны шли не только раненые: шла женщина с чужим ребёнком на руках и своим за руку, и ребёнок за руку нёс чайник, и чайник был пустой, я слышал. Мы с Гореловым за всю дорогу туда и обратно не сказали друг другу ни слова, а на обратном пути он один раз обернулся и посмотрел назад дольше, чем нужно, чтобы посмотреть.

Дорохов вечером подошёл ко мне и спросил, что делать ему, потому что узла с его машины так и не вернули, и я не сумел ответить ничего, кроме того, что он останется на земле и завтра. Он сказал: «Понял», — и остался, и на другой день опять работал у чужого хвоста; я записал его фамилию в лист отдельной строкой, без пояснения, чтобы она там просто была.

Левый сапог у меня в тот день повело, и повело неровно, и он так и остался горбом на подъёме, и я ходил в нём до ноября.

Лист я писал в ту ночь, при коптилке, и за рекой было светло.

Свет шёл снизу, с той стороны, ровный, без вспышек, и по потолку землянки от него ходило пятно, которого никогда не бывает от лампы. За водой ходили в темноте, и было слышно, как на переправе всю ночь работают моторы.

Я сел писать, потому что больше делать было нечего, и потому что если бы я не сел, то сидел бы просто так.

Первое, что я сделал, — вычеркнул строчку, которую написал не думая. Строчка была: «машина в бою лучше Яка».

Она была правдой на вертикали и неправдой на всём остальном, и главное — её нельзя было ни проверить, ни спросить, ни положить куда-нибудь, кроме как в разговор.

Вместо неё в листе осталось четыре записи и два вопроса.

Первая. На высоте от трёх до четырёх с половиной набор показался лучше, чем на Яке. Проверял я один; Горелов сказал то же самое, но своей цифры не назвал. Мерить было чем — высотомер и часы, — я не мерил, потому что было не до того, и поэтому запись стоит первой и стоит с оговоркой.

Вторая. Мотор держит попадание, которое жидкостный не держит: один цилиндр разбит, машина дошла и села. Один случай. Не норма.

Третью я переписывал четыре раза, и вот почему.

Сначала я написал так, как думал в кабине: ведомый обязан говорить вслух раньше, чем увидит, а не когда увидит.

Потом вспомнил, что у ведомого нет передатчика, что у второго ведомого его тоже нет и что завтра он не появится.

Строка была правильная и невыполнимая, а это хуже, чем неправильная: неправильную вычеркнут, а невыполнимую будут читать и не выполнять, и все привыкнут.

В листе осталось другое. Ведомый показывает машиной, потому что говорить ему нечем; ведущий смотрит на него не тогда, когда вспомнит, а на каждом развороте, и это его работа, а не любезность. Проверяется вопросом: на каком развороте вы последний раз видели своего ведомого.

Четвёртая. Жара. Через сорок минут в кабине человек работает хуже, чем через десять, и дело тут не в терпении. Сколько именно хуже — не знаю, мерить нечем.

Пятое я записать хотел и не сумел сформулировать так, чтобы это можно было проверить: что человек, вышедший из боя по режиму, привёл машину, а человек, оставшийся, привёл её же с превышением и двенадцатью лишними минутами поиска. Из этого следовало что-то важное, но выходило либо про храбрость, либо про трусость, а мне не нужно было ни то ни другое.

Первый вопрос: сколько на самом деле весит преимущество в наборе, если за него платят обзором назад.

Второй вопрос я записал последним, и был он не о машине.

Он был такой: что из сегодняшнего дня годится в бумагу, а что не годится ни во что.

В бумагу годилось всё, кроме того, что я видел, уходя. А из этого не следовало ни одной строки — ни для завода, ни для программы, ни для кого. Я просидел над этим местом дольше, чем над всеми четырьмя записями вместе, и не написал ничего, и оставил пустую строку. Впервые за год пустая строка не была честнее полной. Она просто была пустая.

Часов в одиннадцать я вышел и нашёл Бакулина у машины. Он спал сидя, спиной к колесу, и проснулся сразу.

— Ты на развороте что-то говорил. Губами.

— Говорил. В шлем, себе.

— Что?

— «Горит».

— Что горело?

— Всё, — сказал он.

К полуночи пришёл Горелов и сел напротив, не снимая планшета.

— Пиши пятую.

— Что?

— У меня на пробеге отпустил замок хвостового колеса. Хвост сел.

Я положил карандаш.

Четырнадцатого августа этот самый замок отпустил на второй машине, на земле, при работе мотора. Ту машину загнали, узел сняли и увезли. Мы записали в формуляр как временное и решили, что это её беда — брак одного экземпляра, найденный вовремя.

— На твоей?

— На моей. Сегодня. Второй раз за месяц и на другой машине.

— На гонке до этого было?

— Не было. Ни разу. Я гонял её трижды.

— Я сегодня трижды ловил себя на том, что жду отказа, — сказал он погодя. — Не дождался. А сел — и хвост сел вместе со мной.

Мы сидели и молчали.

Он ушёл, а я дописал.

Пятая. Замок хвостового колеса отпускает после боя. На гонке не повторяется — значит, на гонке это не вылезает. Или мы не умеем смотреть.

Замки сняли с двух машин и положили рядом на ящик, и первое, что я сделал, — придумал причину.

Причина была одна на оба случая: она объясняла, почему на гонке ничего не видно, и позволяла написать одну строку вместо двух. Я успел её произнести вслух и уже открыл тетрадь, когда Горелов положил ладонь на страницу.

— Сколько у нас случаев?

— Два.

— Значит, у нас два случая. Не причина.

— У них общее. Четыре признака.

— И три различия.

— Различия могут быть случайными.

— Могут, — согласился он. — А могут быть тем, что мы ищем. Ты этого не знаешь, и я не знаю.

— Тогда мы вообще ничего не напишем.

— Напишем. Два случая и семь строк, из них три — про то, чем они не похожи.

Таблицу завели в две графы: что сходится и что нет. Тетрадь была служебная, по боевой подготовке звена, — своих на фронте я не заводил и другим не советовал.

Мы просидели над двумя замками весь вечер двадцать девятого и всё утро тридцатого. Лампу поставили в ящик боком, чтобы свет падал в узел, а не в глаза; к третьему часу пальцы перестали чувствовать резьбу, и я стал считать витки глазами, отчего дело пошло вдвое медленнее. Смазка на снятых замках пахла кисло, как старое ведро, и запах этот держался в землянке ещё сутки.

Сходилось четыре признака: обе машины отказали после боя, обе — после посадки с ходу, у обеих замок отпустил на пробеге, и ни у одной этого не случилось на гонке. Не сходилось три: одна в тот день трижды брала взлётный в бою, другая — только на взлёте; у одной было семнадцать пробоин, у другой одна; одна села в три точки, вторая — на два колеса и опустила хвост уже на пробеге. Четыре совпадения из семи признаков вышли хуже полного несовпадения: два случая были похожи ровно настолько, чтобы захотелось объявить причину, и ровно настолько же расходились, чтобы объявлять её было нельзя.

Четвёртую строку различий писал он, и я поймал его на ней в тот же вечер.

— Ты откуда взял, что она садилась по мягкому?

— Видел.

— В формуляре стоит другое. Там записано «полоса».

Он взял формуляр, прочёл его весь, от первой страницы до последней записи, поставил на место и вычеркнул свою строку сам, не сказав в оправдание ни слова и не сославшись на то, что видел это своими глазами двумя днями раньше.

— Вычеркнул. Впиши вместо неё, что я написал по памяти и что это выяснилось в тот же вечер.

— Зачем это писать?

— Затем, что если так делаю я, так делают все, и тот, кто будет читать, должен знать, чего стоит наша таблица.

Второй случай мы разобрали за сутки и разобрали неправильно.

Неправильность выяснилась через три недели и выяснилась случайно: Лунин, меняя на той машине замок, сказал между делом, что этот у него третий за месяц и что первые два он ставил на другую.

Я спросил, на какую.

Оказалось — на ту самую, где отказа не было ни разу.

То есть замки на обеих меняли одинаково часто, на одной это кончилось отказом, на другой не кончилось, и разница была не в замках.

Я вписал это отдельной строкой, и таблица стала хуже: до этого в ней стояло два случая и один признак, теперь — два случая и ни одного.

Горелов сказал, что так и должно быть.

— Пока у тебя признак есть, ты уверен и не смотришь. А как его нет — смотришь.

Тридцать первого туда лёг третий случай, чужой: механик с соседней стоянки сказал, что у них весной было похожее на машине другого типа, и что у них это вылезло на гонке, при опробовании, когда никто никуда не летал.

Третий случай убивал общий признак: «ни разу на гонке» перестало быть общим. И убивал он вместе с ним мою причину, которая на этом признаке и стояла.

Рад я был больше, чем следовало бы, и рад был тому, что не успел написать. Истине тут места не было.

Первого сентября к нам приехала заводская бригада, о которой нас предупредили накануне вечером, велев освободить угол под навесом и не занимать с утра ни одного механика.

Их было девять человек и с ними заводской лётчик; они привезли ящики с запасными частями и за двое суток облетали и сдали три машины, стоявшие у нас недоведёнными с двадцатого; Руднев приехал с ними по своей части и старшим бригады не был.

Работали они быстро и не так, как работали мы: дефект, найденный утром, к вечеру был устранён, и в их листе против него ставилась помета и число. Сперва это мне нравилось, на второй день перестало.

Я подошёл к их старшему и спросил, куда идёт то, что они устранили.

— В отчёт бригады. Сколько машин, сколько дефектов, сколько суток.

— А что именно было — идёт?

Он подумал.

— Идёт. Одной строкой. «Устранён дефект крепления» — и всё.

— Тогда через полгода никто не узнает, что он был.

— Через полгода его и не будет, — сказал он ровно, как о чужом. — Мы для того и приехали.

Спорить было не о чем: он был прав про свою работу, а я про свою, и это были две разные работы, которые до сих пор никому не мешали друг другу только потому, что никто не пробовал положить их рядом на один стол. Таблицу я показал ему на третий день, и взял он её не потому, почему я надеялся.

— Вторую графу оставьте. Пригодится.

— Вам нужно, чем они отличаются?

— Мне нужно закрыть отчёт по срокам, а у меня три машины стоят и причина не найдена. Приложу вашу вторую графу — будет написано, что причина не найдена, потому что случаи разные. Это лучше, чем ничего.

Он сказал это ровно и без стеснения, и нужная бумага в тот день совпала с честной по чистой случайности.

Руднев читал ту же таблицу дольше, чем она того стоила, и я успел за это время трижды пожалеть, что показал её сначала заводскому старшему; дочитав, он посмотрел на меня, переложил лист к себе и не вернул.

— Одинаковое присылают все. Охотно.

Второго числа я предложил Карцеву новое условие, и Горелов при всех сказал, что оно никуда не годится. Условие было простое: если после атаки цель осталась в квадрате и высота позволяет, ведущий идёт вторым заходом сразу, не отваливая.

— Нет, — сказал Горелов.

— Почему?

— Потому что мы прикрываем. У прикрытия нет второго захода. У прикрытия есть место, где ты должен быть, и ты в нём не был, пока ходил вторым заходом.

— Место пустует минуту.

— Полторы.

— За полторы минуты через квадрат никто не пройдёт.

— Двадцать третьего прошли шесть.

— Двадцать третьего нас было четверо на три волны.

— Вот именно. — Он не повысил голоса ни разу за весь разговор, и это было хуже, чем если бы повысил. — Один ушёл по режиму, один потерялся наверху. В квадрате нас было двое из четырёх. Твоё условие даёт нам не двоих. Оно даёт одного.

Я не нашёлся, что ответить.

Мы писали правило три дня, и написал его в основном он.

Получилось третье, чего я сам бы не придумал: ни «второй заход запрещён», ни «второй заход по усмотрению».

Всякий, кто видит, что группа или он сам уходит с назначенного места, даёт условный знак. Знак не отменяет ничего. Знак обязывает того, кто уходит, подтвердить, что он уходит и что место остаётся пустым, — по радио, если есть чем. После подтверждения он делает что хочет и отвечает за это один.

Подтверждение — одно короткое слово, своё, и в эфир оно идёт только им.

— Открытым текстом такого не говорят, — сказал Горелов, когда я написал в первом варианте «место пустое». — Это и им слышно, и нашим постам. Придумаем слово, и чтобы оно ничего не значило.

— То есть я всё равно могу пойти, — сказал я.

— Можешь. Только теперь ты не сможешь сделать вид, что не заметил.

Четвёртого я отнёс лист Карцеву и попросил объявить это приказом по группе.

Он прочёл, вернул и отказал.

— Приказом не буду.

— Тогда его не станут выполнять.

— Станут. — Он положил лист передо мной и придавил ладонью. — Приказ по группе я обязан показать первому же проверяющему, а в нём будет написано чёрным по белому, что у меня бывает пустой квадрат. Мне за это скажут спасибо один раз, и это будет последний раз.

— А как тогда?

— Как указание по боевой подготовке звена. Впишете в план занятий, я утвержу, и оно будет законное. И спрос за него будет с того, кто в кабине, а не с меня. Приказом спрос переезжает на меня, и вся ваша затея кончается.

Так и сделали. Внизу мы расписались оба, он первым, я вторым, а Карцев утвердил план занятий, в котором это стояло девятым пунктом.

Перед этим Руднев два часа расспрашивал наших механиков, и расспрашивал так, что я половину времени записывал не ответы, а вопросы.

Спрашивал он не «что случилось», а «покажите руками».

Механик показывал. Руднев смотрел на руки и переспрашивал: этим пальцем или этим, до упора или не до упора, слышно было или не слышно.

За два часа он вытянул из троих четырнадцать наблюдений, из которых наши собственные листы содержали два.

Я спросил потом, почему у нас выходило два, а у него четырнадцать.

— Потому что вы их спрашивали, когда они устали и когда рядом был командир, — сказал Руднев. — И потому, что вы спрашивали словами, а руками они помнят лучше.

Он собрал бумаги и добавил, уже вставая:

— И ещё. Вы им нужны завтра. Я им не нужен никогда. Мне поэтому и говорят.

Отчёт заводу мы писали в тот же день и начинали заново два раза. Писали за подписью Карцева и по указанию старшего инженера, потому что иначе это была бы бумага двух строевых лётчиков о боевой работе части, и вёз бы её гражданский человек в кармане.

Первый вариант я начал со слов «мотор требует доводки по тепловому режиму», и Руднев вернул его, не дочитав.

— Это просьба.

— Это правда.

— Правда. И она у меня уже есть из четырёх частей, и все четыре сходятся. Что мне делать с четырьмя одинаковыми правдами?

Я сказал, что без общего вывода числа никто не станет читать.

— Станут. Числа читает конструктор, а выводы читает начальство, и решает не начальство. — Он забрал у меня карандаш. — Что вы делали, на какой высоте, сколько времени и что показывал прибор. И чьей рукой записано, чтобы было кого спросить.

Второй вариант занял лист с оборотом: одни числа и фамилии. Высота, минуты, показание, кто снимал. Восемь строк по восьми вылетам, из них в трёх стояло «не снято» — в тех трёх человеку было не до прибора, и это мы тоже написали.

Экземпляров сделали два. Первый Руднев увёз, второй остался у нас, и Карцев расписался на обоих.

Пятого нас подняли дважды.

Второй раз — в четвёртом часу, шестёркой. Тот же квадрат.

Вёл я. Горелов вёл вторую пару. Третью — Мещеряков.

Пришли они с юго-запада, ниже, чем мы ждали.

Я довернул и пошёл на ведущего.

Бакулин держался справа и сзади, на своём месте.

Дальше он сделал то, чего я не приказывал.

Он вышел из атаки сам. Не отстал, не отвалил — вышел и стал в стороне, выше.

Мои двадцать секунд были такие.

Ведущий рос в прицеле медленно, как всегда растёт при большой дистанции.

Левая рука на газе, правая на ручке, и правая мокрая внутри перчатки.

В кабине пахло горячим железом и немного бензином.

Дал очередь. Трасса ушла выше и правее.

Довернул. Дал вторую. Легла ближе.

Больше в те двадцать секунд у меня не было ничего.

Ни хвоста, ни ведомого, ни того, что делается справа.

Остальное рассказали на земле, тремя чужими докладами.

Бакулин терял ведущего из виду и знал, что не увидит.

По правилу, подписанному накануне, он не имел права молчать, а сказать ему было нечем. Он показал.

Показал не мне. Мещерякову, который был ближе и который его видел.

Мещеряков перешёл на его место. Прикрытие не разорвалось.

Вторую пару они увели вниз и на солнце, и Горелов за ними не пошёл.

Он остался в квадрате. Один, с ведомым, на своей высоте.

Позже он сказал, что труднее у него за ту неделю ничего не было.

Потом мы дрались ещё девять минут. Один горел, но не наш — их. Кто попал, не установили: стреляли трое. В донесении Карцев записал всех троих поимённо и приписал, что раздельно установить не удалось; в штабе за эту приписку с ним разговаривали два раза, и он от неё не отказался ни в первый, ни во второй.

Вернулись все шесть.

Пробоин было четыре, все в одной машине, и та машина была Мещерякова.

На земле я подошёл к Бакулину.

— Почему вышел?

— Терял. И знал, что не увижу.

— А почему не мне показал?

Он посмотрел на меня как на человека, который спрашивает очевидное.

— Вы бы не увидели. Вы были в атаке.

Машина сменила имя шестого сентября, а до нас это дошло восьмого, бумагами.

Называлась она в них иначе — двумя буквами вместо четырёх, и с того дня во всех ведомостях, требованиях и заявках надо было писать по-новому. Писарь, переписывавший в то утро заявку на запасные части, дважды начал по-старому и дважды зачеркнул.

Прочее осталось как было. Замок отпускал по-прежнему. Гаргрот стоял на месте. Жара к полудню была та же. Горючего хватало на те же сорок минут, и передатчиков не прибавилось ни одного.

Я записал это себе отдельно и коротко.

Тогда же пришло письмо от Ерохина, второе за лето, и написано оно было так, что понять его мог только тот, кто знал, о чём речь.

Про службу он не писал ничего. Он писал, что стоял на земле и смотрел, как заходят свои, и что один раз ему показалось, будто у товарища беда, и он побежал; и что побежал зря: беда была в другом месте. И что с земли всё видится не так, как с воздуха, и он теперь это знает.

Внизу приписка, тоже ни о чём: «На своих не гадай. Свои поймут и молча».

Я прочёл это трижды. Ерохин не мог написать прямо и не написал: у них наш знак прочли снаружи как повреждение, кинулись не туда, и кому-то в это время не помогли.

Горелов прочёл и сказал, что нам это ничего не даёт, пока мы не увидим сами. Отдельного горючего на проверку нам никто бы не дал, поэтому её повесили на то, что и так было в плане: девятого Горелов облётывал машину после замены мотора, и в этот облёт вписали три покачивания на круге, в условленные минуты.

Смотрели с трёх мест: от стоянки, сбоку от полосы и от землянок, по два человека на точку. Ветер тянул вдоль полосы и нёс пыль к землянкам, и та пара там весь час щурилась.

Перед этим мы полчаса спорили, кого ставить на точки, и спорили всерьёз, потому что от этого зависело всё: поставишь тех, кто летает, — они поймут по привычке; поставишь тех, кто не летает, — скажут, что не разобрали, и будут правы, а толку не будет.

Кончилось тем, что Горелов предложил ставить парами и вразнобой: на каждую точку один летающий и один нет, и записывать обоих отдельно, не давая им говорить между собой до конца.

— А если летающий скажет вслух?

— Тогда точка не в счёт, — сказал Горелов. — И мы это тоже запишем.

На одной точке так и вышло, и мы это записали.

От стоянки поняли оба.

Сбоку — один из двух.

От землянок не понял никто, и оба сказали одно и то же: машину ведёт, у неё что-то с управлением.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и первым отвернулся Горелов.

Внесли в план занятий ещё пункт: знак годится, когда его понял тот, кто с нами не летал, и смотрит не тот, кто придумал.

Чужого у нас не было. Своих читателей набиралось одиннадцать человек, и все одиннадцать выросли на одной площадке, из одних восьми занятий, и понимали друг друга с полжеста.

Горелов пошёл с этим к Карцеву, Карцев позвонил соседям, и на будущую неделю условились: они дадут двоих на полдня, мы им — своего механика на сутки. Механика Горелов назначил своего и мне об этом сказал уже после.

Я ничего не сказал. Он ничего не объяснил.

Десятого мы стояли в готовности на прикрытие. Наш час, наш квадрат, машины на старте.

Дали тревогу. Я был у машины, мотор уже работал, и я стоял на плоскости, когда пришло уточнение: цель прошла над нами и уходит на запад, к своим, и, возможно, вернётся.

Уходила она из нашего квадрата и в сторону от него. Догонять — значило сняться с назначенного места на четверть часа.

Я поставил ногу в кабину.

Горелов был на плоскости раньше меня. Он перехватил меня за плечо и не отпустил.

Он ничего не крикнул — при работающем моторе кричать бесполезно.

Он держал и смотрел.

Механик у консоли поднял глаза, увидел руку на плече и отвернулся к капоту.

Мотор работал. Времени было секунд десять, и все десять я потратил на то, чтобы понять простую вещь: пока я этого не произнесу, он меня не пустит, а произнеся, я останусь с этим один и уже никогда не смогу сказать, что меня послали.

Я сказал.

Горелов снял руку с плеча и отступил.

Ни «правильно», ни «зря» он мне не сказал.

Я тогда всё-таки пошёл.

Прошёл на запад двенадцать минут, никого не догнал, ничего не увидел и столько же возвращался. Квадрат в эти двадцать четыре минуты никто не тронул, и это был худший из возможных исходов: он ничего не доказывал ни мне, ни Горелову.

Если бы через квадрат кто-нибудь прошёл, я был бы виноват и знал бы в чём. Если бы я догнал и сбил, был бы прав. А так осталась только пустая дыра в двадцать четыре минуты, из которой каждый мог вынуть то, что ему нужно, и мы оба вынули.

Горелов на земле сказал одно слово: «Записал?» Я записал: ушёл, подтвердил, вернулся, за время отсутствия в квадрате происшествий нет. Пять строк и никакого вывода.

Соседи пришли пятнадцатого, вдвоём, на полдня, как договорились через Карцева. Оба оказались мотористами, и Горелов сперва хотел отказаться, а потом сказал, что так даже лучше: если поймут они, поймёт кто угодно.

Их поставили на два места — от стоянки и от землянок, — и Горелов на облёте показал знак четыре раза, в разные минуты, не сказав им заранее, сколько раз покажет и что именно они должны увидеть. Спрашивать их условились так: не «поняли ли вы знак», а «что делала машина», — потому что на первый вопрос человек отвечает то, чего от него ждут, а на второй отвечает то, что видел.

От стоянки насчитали три раза из четырёх.

От землянок — два, и оба раза не то: в первый раз «крен, вроде повреждён», во второй — «валилась и выправлялась». К концу тот, что стоял у землянок, спросил, всё ли у нас в порядке с лётчиком.

Неделю мы проверяли на себе и неделю получали обратно то, что сами же и вкладывали.

— Значит, знак негодный, — сказал Горелов.

— Знак хороший. Читатель плохой.

— Нет. Знак, который надо объяснять читателю, — негодный.

Меняли мы его два вечера, сидя на ящиках у левого крыла, потому что в землянке было не продохнуть, а тут тянуло с реки. Чертили прутиком по земле, стирали подошвой и чертили заново, и к концу второго вечера земля у крыла была вытоптана до пыли на два шага в каждую сторону.

Вышло у нас не движение, а место.

Всякое движение можно спутать с бедой. Машину качает от плохого управления, от очереди в плоскость, от порыва, от растерянности. А положение спутать нельзя.

Первый вариант Горелов зарубил через минуту, едва прочитав.

— Ведомый и так меняет сторону. На каждом развороте. Ты этим знаком половину вылета говоришь «выхожу».

Он был прав, и это была вторая моя красивая мысль за месяц, убитая тем же человеком.

Дописывали мы её вдвоём и дописали до трёх условий сразу: переход делается на прямой; после перехода ведомый на новой стороне держится и не возвращается; и если рядом есть вторая пара, её ведущий переходит тоже. Одновременность и была тем, чего нельзя сделать нечаянно.

Двадцатого те же двое приехали второй раз — за своим человеком, которого мы им отдавали, — и заодно посмотрели новое. Показали им два раза, с разных мест, и оба раза оба сказали одинаково: «Перешли налево. Двое». Один добавил: «И чего?»

Механика мы отдали, как договаривались, и он вернулся через сутки злой; донесение с новым знаком я подал через Карцева, и оно вернулось с пометой «принято к сведению», которая не значит ни «утверждено», ни «отклонено». Руднев, уезжая, сказал, что бумага с такой пометой жива ровно до тех пор, пока её кто-нибудь выполняет.

Жёлтую метку я увидел восемнадцатого, во втором вылете за день.

Жёлтое у них у всех. Жёлтая полоса вокруг хвоста, жёлтые концы крыла снизу, у многих жёлтый низ капота — это как раз обратное примете: по жёлтому они у себя своих и узнают.

А у ведущего этой четвёрки полоса вокруг хвоста была нанесена от руки и нанесена плохо: узкая, с перекосом вниз к правому борту, и снизу она не смыкалась — оставался просвет пальца в три.

Такую я уже видел. Под Москвой, в декабре, и не однажды. Один раз — с двухсот метров.

Двести метров — это когда видно шов на капоте и то, что краска у среза положена в два слоя и второй лёг неровно.

Я тогда не запомнил ни номера, ни того, что делала машина. Запомнил полосу, и запомнил не потому, что решил запоминать, а потому, что она была кривая, а всё остальное на той машине было аккуратно, и глаз зацепился за несоответствие.

Горелову я рассказал про это в тот же вечер, и рассказал скверно: получилось, что я узнаю человека по кривой полосе, а это, если сказать вслух и при третьем, звучит как выдумка.

— Ты понимаешь, что это не проверяется? — спросил он.

— Понимаю.

— И что если я это запишу, у нас в листе появится первая строка, которую нельзя проверить руками?

— Понимаю.

Он подумал и записал. Но записал не так, как я рассказал.

Он написал: «Отмечено: у ведущего четвёрки полоса вокруг хвоста нанесена от руки и снизу не смыкается, просвет около трёх пальцев. Наблюдал Соколов, дата, высота. Совпадение с декабрём под Москвой — предположение Соколова, проверке не подлежит».

Последние четыре слова он вписал отдельной строкой и подчеркнул.

— Вот так это можно оставить, — сказал он. — А так, как ты рассказывал, — нельзя.

Машина была другая. Полоса — та же.

Это и было единственное, что я мог из этого вынуть: не самолёт, а рука. Человек, который сам красит себе уставную полосу и второй год кладёт её одинаково криво.

На развороте я дважды передвинул ногу на педали, устраиваясь поудобнее, чего не делаю никогда, и второй раз поймал себя за этим сам.

Прежде всего я проверил себя: не хочу ли я, чтобы это был он. Оказалось, хочу. Проверять после этого стало проще.

В донесение я записал следующее: четвёрка, высота, время, направление; у ведущего хвостовая полоса нанесена от руки, узкая, с перекосом и незамкнутая снизу; манера захода — двумя парами с разрывом по времени; то же сочетание наблюдалось на московском направлении в декабре сорок первого. Ни фамилии, ни части, ни утверждения, что это тот самый человек: у меня на это не было ничего, кроме памяти.

Горелов прочёл и спросил, зачем я вписал декабрь.

— Затем, что это может пригодиться.

— Кому?

Кому — вопрос был не ко мне.

— Тебе не кажется, что ты его себе выдумал? — спросил он через день, между двумя другими вопросами, как спрашивают о деле. — Полос таких мало, но они есть. И заходят из-под солнца все.

— Кажется.

— Тогда почему не вычеркнул?

— Вычеркнуть — тоже вывод. Данных на него у меня ровно столько же, сколько на обратный.

— То есть ноль.

— То есть ноль.

Он потёр большим пальцем шов на перчатке, кивнул, и мы оставили декабрь в донесении, а рядом приписали, что совпадение может быть случайным. Приписку эту я потом видел переписанной чужой рукой в чужой бумаге, и в чужой бумаге она стояла первой строкой.

Двадцать первого нас подняли восьмёркой.

Задача была та же: квадрат, высота, время.

Первые двадцать четыре минуты не было ничего: мы ходили над квадратом восьмёркой на своей высоте, солнце стояло справа и сзади, внизу шла баржа и оставляла за собой длинный расходящийся след, и я успел трижды проверить строй и один раз поймать себя на том, что перчатка ползёт по гашетке.

Потом они пришли.

Четверо. Выше и сзади. Разошлись сразу.

Пара пошла на нас. Пара осталась наверху.

Я довернул навстречу. Разошлись без стрельбы.

Вторая пара сверху не пошла. Ждала.

У Мещерякова пошла стрелка головок.

Сказать он не мог: передатчика на его машине нет.

Он открыл юбки и убрал режим. Это видно снаружи.

Стрелка не пошла вниз.

Тогда он показал. Показал старым знаком.

Качнулся. С креном. На выход.

Смысл дошёл не сразу и не до всех.

Потом отвернул вправо и вниз, к берегу.

Мещеряков уходил. Один. Из строя.

Сектор его остался открытым на четыре секунды.

Верхняя пара пошла в эти четыре секунды.

Пошла не за ним. Пошла в его сектор.

Бакулин был ближе. Бакулин закрыл.

Он успел ровно настолько, чтобы его увидели.

Их ведущий отвернул, не открывая огня.

Отвернул. Так отходят, когда узнали то, за чем шли.

Тогда я обрадовался.

Мещеряков ушёл на посадку и сел.

Мотор у него оказался исправен, а врал прибор: стрелка стояла на красном при холодных головках, и механик нашёл это за десять минут, снял, заменил и положил старый на ящик, где тот пролежал до конца недели, потому что выбросить его никто не решался.

Я записал так: выход из строя двадцать первого произошёл по неисправному прибору. Мещеряков стоял рядом, пока я это писал, и дождался, когда я поставлю точку.

— Пишите, что я вышел, — сказал он.

— Вы вышли по показанию.

— Показание врало, а вышел я.

Я вписал обе строки, и его, и свою, и до сих пор считаю, что насчёт своей он был прав.

В воздухе он этого знать не мог: головки рукой не потрогаешь, а масло шло ровно, и вот на эту-то ровность и надо было насторожиться. На земле такое ловится за десять минут, в кабине — никак.

Четыре секунды стоили нам старого знака. Бакулин потом сказал, что первую секунду думал, что Мещерякова бьют, вторую — что у него отказало управление, и только на третьей понял, что тот уходит сам.

Новый знак к тому дню был написан четвёртый день, а показал Мещеряков старый, потому что в кабине человек показывает то, чем пользовался год.

Между двадцать первым и двадцать третьим было двое суток, и двое суток мы просидели на земле: над рекой стояла низкая облачность, и работы не давали никому.

Двое суток без вылетов после того, как что-то придумал, — это худшее, что бывает.

Мы с Гореловым за эти двое суток переписали знак трижды и в итоге вернулись к первому варианту.

Мещеряков ходил мимо и один раз сказал, проходя, что нам бы полетать.

К вечеру вторых суток погода стала для меня отговоркой: я ждал, чтобы они пришли. Впервые за войну мне было по-настоящему стыдно за это ожидание — бой был нужен как подтверждение собственной строки.

Записывать это я не стал.

Двадцать третьего они пришли снова.

Пришли так же, двумя парами. Я вёл, Горелов вёл вторую.

Первая связала нас внизу, вторая ждала наверху и ждала того же — выхода. Выхода не было.

Наверху качнулись один раз, и качнулись не как сигнал, а будто не удержали.

Я пошёл вверх. Горелов не пошёл.

Он перешёл на другую сторону, встал слева и остался там, и мой ведомый тоже.

Двое из четырёх, слева. Наш знак, поданный против меня.

Читал я его полторы секунды, а машина уже шла вверх, и рука, которая должна была отдать взятое, отдала не сразу.

Слева были две машины там, где им не место. Лиц не было — только две машины.

Я убрал режим и вернулся на высоту.

Наверху не ждали, что мы придём: ждали, что клюнем, и второй паре нужно было только это.

Отработали время и ушли все восемь, никого не сбив и никого не потеряв.

На земле Горелов сказал, что менял решение уже в развороте.

— Я шёл за тобой. Потом увидел, что он качнулся ровно один раз.

— И что?

— Мы так не качаемся. И они так не качаются. Значит, для меня.

Он сказал это без всякого торжества и добавил, что в следующий раз может ошибиться, и тогда я останусь наверху один, а он будет стоять слева и знать, что подвёл.

— Это в бумагу не впишешь, — сказал я.

— Не впишешь. Поэтому и говорю вслух.

— А если бы я не прочёл?

— Ты прочёл.

На другой стороне это выглядело иначе, и что там было, стало известно много позже: из бумаг и из того, что рассказал потом человек, летавший у него ведомым. Что Ланге при этом думал, я знаю ровно настолько, насколько это можно вывести из написанного им и сказанного о нём.

Блокнот Ланге вёл третий год. Записи в нём были одинаковой формы, и формы этой он не менял: дата, высота, число машин, и внизу отдельной строкой — то, чего он в этот день не понял. Верхние три строки, по его собственному объяснению, писались затем, чтобы иметь право написать нижнюю.

На южный аэродром его перевели в конце июля с восемью людьми из прежнего состава, и людей этих раскидали по трём разным парам, чтобы не держать их вместе. Аэродром лежал в степи и за два месяца сменил место дважды — сначала на восемнадцать километров вперёд, потом на девять назад, когда первую площадку размыло и она перестала держать колесо. Переезжали с ним одни и те же ящики, палатка под столовую и щит с расписанием, который вешали прежде, чем ставили палатку. С западного края поля был виден хутор, вернее, то, что от него осталось после июля: две трубы и обмазанный глиной погреб, в котором у них теперь держали масло. Пыль здесь была мельче московской и лезла всюду, механики второй месяц жаловались на фильтры, а машина у него стояла новая, с августа, и он летал на ней осторожнее прежнего, потому что вниз с неё было видно хуже.

Полосу вокруг хвоста он клал на новой машине сам, в первый же день, и клал так же, как на прежней.

Двадцать первого он вернулся и записал сначала обычное. Потом перелистал назад, к декабрьским страницам московского направления, и нашёл то место, где у него было отмечено: русские держат порядок дольше обычного и не разваливаются на первом же заходе. Объяснения тогда не нашлось, и запись легла в нижнюю строку.

Он положил рядом декабрьскую страницу и вчерашнюю. Одно и то же, с разницей в девять месяцев.

Оба раза дело было в чём-то помимо ведущего, и это было тем более неприятно, что о ведущих он за прошлую зиму научился думать быстро и почти без ошибок.

В декабре он гонялся за ведущим и не поймал ничего, кроме двух дней собственного времени. Здесь он не стал гоняться. Он посмотрел на то место, где строй должен был порваться. Строй не порвался.

Русская машина была новая, толстая спереди, и обещала многое, но записал он её двумя словами и больше к ней не возвращался. Машина стоит там, где её поставят. Занимало его иное: между уходом одного и закрытием его сектора прошло четыре секунды, а по его собственным замерам за прошлую зиму это занимало у русских от пятнадцати до тридцати секунд или не происходило вовсе.

Двадцать третьего он проверил это ещё раз и проверил дёшево, потому что дорого проверять не собирался: одно покачивание сверху, единственное, поставленное так, чтобы его увидели снизу и поняли как ошибку, — и дальше оставалось только смотреть, кто на это пойдёт. Результат ему не понравился вдвойне. Русские за подставленной машиной не пошли. Вместо этого двое из четырёх сменили место одновременно и по чему-то, чего он не увидел, и эта одновременность была хуже самого их отказа идти.

Он обвёл в блокноте минуту и написал против неё: «Здесь у них должно рваться. Не рвётся».

Ниже, отдельной строкой: «Один вышел нарочно. Проверяли, кто закроет».

И ещё ниже: «Смотреть за тем, кто закрывает».

В тот же вечер он попробовал получить то же самое от чужих глаз и получил отказ, вежливый и полный. Он попросил через командира штаффеля, чтобы две другие пары в ближайшие дни смотрели за одним: через сколько секунд закрывается место ушедшего, и записывать одну эту цифру. Ему ответили, что люди устали, что задач на день по три, что считать секунды в бою некому и что если ему нужны цифры, пусть летает и считает сам. Возразить было нечего: всё сказанное было правдой, и он это знал лучше, чем те, кто говорил.

Так его наблюдение осталось при нём, и проверить его он мог только собой и своим ведомым, и никакая бумага, поданная выше, этого не меняла: наверху хотели числа сбитых, а не числа секунд.

Он подчеркнул нижнюю строку и посидел над ней ещё минуту, прикидывая, во что обойдётся её проверить, и вышло, что обойдётся она в одного человека, поставленного туда, где на него будут смотреть. Такие расчёты он делал и раньше, и предыдущий его ведомый, стоявший там же и по той же причине, не вернулся в июне под Харьковом; фамилию того он в блокнот не вписывал ни разу, потому что блокнот был не для фамилий.

Потом он вышел из палатки и нашёл своего ведомого — тот ужинал вторым заходом, потому что первый пропустил.

— Завтра пойдёшь слева.

Ведомый дожевал и спросил, будет ли завтра ранний вылет, потому что если ранний, он не пойдёт за письмами.

— Не знаю. Слева — потому что мне нужно видеть их четвёрку с другой стороны. С правой не видно.

Сказанное было правдой наполовину. Вторая половина состояла в том, что слева ведомый становился приманкой лучше, чем справа.

Он этого не сказал, и ведомый не спросил.

Проверку нам объявили, не сказав, чего от нас хотят.

Двадцать девятого пришло распоряжение: третьего октября восьмёрка, два объекта, время и высоты. И приписка: посторонних на площадке не будет.

Посторонний приехал первого.

Левшин сошёл с попутной полуторки, в шинели не по погоде, с одним чемоданом. Я не видел его девять месяцев.

Он поздоровался и попросил полевые листы. Не за неделю. За всё.

Приехал он из-за письма, и сказал это сразу, в первые же пять минут, чтобы я не гадал. Письмо я отправил в отдел в августе, по адресу из его второго зимнего письма, и ответа не получил.

— Не приходило, — сказал он. — Ни ко мне, ни в отдел. Я его читал, но читал не там.

Оно, оказалось, пришло сюда, в заводской переписке: Руднев подшил его к своему, потому что не знал, куда ещё, а из заводской переписки копия ушла в отдел вместе с прочим, и там её положили в дело по машине. Шесть недель. Левшин нашёл его в сентябре, случайно, когда искал совсем другое.

— То есть если бы Руднев не подшил…

— То ничего бы и не было. Я вам это писал в январе теми же словами: отдел не затребует того, о чём не знает. За это время переменилось одно — теперь я сижу внутри и вижу это с той стороны.

Про Настю и про мать он спросил на третий день, между двумя разговорами о бумагах, и, выслушав, второй раз про это не заговорил. Листов было четыреста с лишним, в двух связках, и он забрал обе, сказав, что вернёт, когда прочтёт, и что мешать нам не будет. Мешал он одним своим присутствием, и мешал сильно: в тот вечер трое из девяти переписали свои записи набело, чего до его приезда не делал никто и никогда.

Про машину не спросил — ни тогда, ни позже.

За два дня до вылета я попросил у него хоть какую-нибудь подсказку.

— Не скажу.

— Мне легче было бы считать.

— Вот именно.

Третьего нас подняли в девять.

Два объекта: переправа и склад в семи километрах от неё.

Восьмёрка. Я вёл. Вторую четвёрку — Горелов.

Время на оба — час десять. Горючего — сорок минут на машину.

Час десять одной четвёркой не отработать. Значит, посменно.

Первая половина: я над переправой, Горелов над складом.

Потом Горелов уходит на смену, и его место двенадцать минут пустое.

Двенадцать минут мы взяли из нормы: столько положено от посадки до взлёта. Так же считали и на меня: моя четвёрка уходила на смену второй, когда Горелов уже стоял над переправой.

Норма была не выдумана и была не наша.

Ни у меня, ни у Горелова не хватило ума спросить, откуда она у нас.

Разошлись по местам.

Первые двадцать минут ничего.

Пар от дыхания на маске. Пальцы к третьей минуте перестали мёрзнуть.

Внизу вода стояла серая, и по ней шли две баржи, одна за другой, и обе тянули с той стороны на эту; и всё то время, пока мы ходили над ними своей коробочкой, я считал расстояние от передней баржи до берега, потому что оно уменьшалось так медленно, что казалось, будто она вообще стоит, и заняться мне было больше нечем.

Потом пришли к переправе. Восемь.

Мы держали. Держали хорошо.

Никто не ушёл со своего места. Никто не пошёл за целью.

Знак подали два раза, и сработал он в оба.

Первый раз Бакулин — на прямой, с удержанием.

Второй раз — Мещеряков, и одновременно с ним ведущий второй пары.

Обе пары сомкнулись раньше, чем я успел бы что-то сказать.

Переправу не тронули.

А склад в это время остался один.

Не потому, что кто-то ушёл за целью. Не потому, что дрогнули.

Горелов ушёл на смену минута в минуту, как считали.

Смена заняла девятнадцать минут, а не двенадцать.

Семь минут склад был ничей.

Уйти к нему я не мог: над переправой в эти минуты работали восемь чужих.

Семь километров — полторы минуты хода. И эти полторы минуты стоили бы переправы.

За эти семь минут по нему прошли.

Мы этого не видели. Мы были в семи километрах и заняты.

На посадке у меня оставалось четыре минуты горючего по прибору.

В кабине пахло гарью, но не своей: это тянуло снаружи, с той стороны, и я понял откуда, только когда вылез.

Узнали на земле, из телефонограммы.

Убитых не было. Сгорело двенадцать бочек и навес.

Один человек обгорел, но остался в строю. Фамилию мне не назвали.

Акт составляли двое суток, без нас, и он ушёл наверх.

Я его не видел ни тогда, ни потом. Мне сказали только, что мы там есть.

Двенадцать бочек — это ничто, и семь минут — тоже мало.

А склад стоял там, где стоял, и его не было чем прикрыть.

Ни у кого, кроме нас. И нас там не было.

Разбор третьего октября вёл Карцев и вёл его сорок минут, и все сорок минут я просидел молча, потому что мне было велено молчать.

Молчать оказалось тяжелее, чем я думал, и тяжелее всего было в те четыре минуты, когда разбирали смену.

Горелов доложил честно: ушёл минута в минуту, вернулся через девятнадцать вместо двенадцати, причина — заправка.

Карцев спросил, почему заправка заняла девятнадцать.

Горелов ответил, что не знает.

Он действительно не знал: заправляли не его руками, он сидел в кабине и ждал.

И вот тут надо было спросить у того, кто заправлял, и никто не спросил: его на разборе не было и быть не могло, разбор — для лётчиков.

Я знал, что надо спросить. Я знал даже, у кого. И я молчал, и молчал по бумаге, которую сам же привёз.

Норму в двенадцать минут отменили через полгода и отменили не у нас.

Левшин на разборе полётов не присутствовал.

Он в это время сидел у себя и читал наши листы за июль.

Разбор Левшин вёл двое суток и вёл его не так, как я ждал.

Он не собирал нас вместе. Он говорил с каждым порознь, и первым позвал механика, потом Бакулина, потом Мещерякова, и только на второй день, после обеда, дошла очередь до меня; и все эти двое суток не сказал, хорошо мы летали или плохо.

При разговоре с механиком я оказался случайно: зашёл за своими листами и остался у двери, потому что уходить было неловко. В землянке горела коптилка и пахло сырой глиной и керосином, и от дыхания шёл пар: печку в тот день ещё не топили.

— Сколько приборов вы сменили за август?

— Четыре.

— Записали все четыре?

— Все.

— А писать в формуляр то, чего своими глазами не видели, приходилось?

Механик молчал секунд пять.

— Один раз. В июле. Записал со слов лётчика, что тот брал взлётный дважды, а сам не видел и не проверял.

— Почему записали?

— Потому что иначе строка пустая, а с пустой строкой формуляр не примут.

Левшин записал это себе и никак не оценил — ни вслух, ни лицом. Через минуту он спросил механика про пятое число, и я вышел.

Бакулина я не слышал: меня к нему не звали, и сам он мне ничего не рассказывал. Один вопрос он пересказал через неделю, между делом, у машины.

— Он спросил, кто мне это записал в упрёк.

— И что ты ему?

— Сказал, что никто.

— А он что?

— А он переспросил. — Бакулин затянул хомут и проверил рукой. — Три раза, и все три по-разному. Первый: «никто из командиров?» Второй: «а между собой говорили?» Третий уже совсем в лоб: «а сами себе записали?»

— И что ты на третий?

Бакулин помолчал дольше, чем нужно, чтобы вспомнить.

— На третий сказал, что записал.

Сам он к этому больше не возвращался, и я не спрашивал; а вопрос себе оставил и потом задавал его сам — не про Бакулина, а про всех, и всегда третьим по счёту, потому что на первые два человек отвечает быстро и мимо, и только на третьем начинает отвечать про себя.

Это был единственный приём, который я в тот месяц взял у Левшина целиком и без переделки, и много позже не разобрал, показывал он мне его нарочно или я подсмотрел.

Пятое сентября было до девятого, и только это было в нашу пользу. После девятого — после того, как вылет стали засчитывать по тому, дошли ли прикрываемые, — такой разговор шёл бы уже не о том, кто что записал. Мещерякова он спросил одно и при этом позвал меня: сесть у стены и молчать.

— Двадцать первое сентября. Стрелка головок на красном, головки холодные. Чья вина?

— Прибора, товарищ майор.

— Кто прибор ставил?

— Техник, товарищ майор.

— Кто в кабину садился?

Мещеряков ответил не сразу, и я по спине его видел, что он уже понял, куда его ведут, и идти туда не хочет.

— Садился я.

— Тогда ещё раз. Чья вина?

— Выходит, моя.

— Почему выходит?

— Потому что я на него посмотрел и поверил. А головку рукой на земле потрогать — это две минуты, и я их не потратил.

Левшин записал одно слово, посмотрел на записанное и закрыл тетрадь так, будто закрывал её на сегодня совсем.

— Идите, товарищ старший сержант.

Мещеряков вышел, и я слышал, как он остановился за дверью и постоял там секунд десять, прежде чем пойти дальше; в землянке всё это время было слышно только, как в углу капает с потолка в подставленную кружку.

Левшин повернулся ко мне, когда шаги наверху стихли.

— Видели? Он мне сейчас сказал правду, которой нет ни в одном формуляре и не будет. И сказал он её не потому, что честный, а потому, что я спросил дважды.

Он повернул карандаш и поднёс грифель к свету.

— Вот вам и вся моя работа: спросить дважды и не помочь человеку с ответом. Больше в ней ничего нет, и учиться тут, к сожалению, нечему, кроме терпения.

Все три ответа он сверил с нашими листами, и все три сошлись — не потому, что мы такие честные, а потому, что врать в этих листах было незачем и некому, и вот это, кажется, и было единственное, что он в результате проверял. Я думаю, что до сверки он не верил в них ни одному слову, и думаю, что правильно делал: в январе он держал в руках шесть моих штабных строк, которые в чужом полку прочли и выполнили не так, и с того дня всякую бумагу проверял на том, как её выполнил чужой.

Работал он в дальней землянке, той самой, где мы дважды за лето теряли занятие из-за переселения, и работал по четырнадцать часов, выходя только к машине и обратно; за двое суток он ни разу не позвал никого к себе дважды, и это тоже было устройство, а не случайность: человек, которого зовут второй раз, начинает догадываться, что от него хотят, и подгонять ответ.

На столе у него лежали две стопки. В левой — заводской отчёт, пришедший в ответ на тот, что Руднев увёз в сентябре. В правой — наши полевые листы за июль, август и сентябрь, все, вместе с зачёркнутым, вместе с четвертушками и вместе с той таблицей в две графы, которую заводской старший подшил себе, а копию оставил нам.

Девятого сентября вышел приказ, установивший, что считать боевым вылетом истребителя, и до нас он дошёл в середине месяца, и читали мы его вслух, всей группой, два раза подряд, потому что с первого раза никто не поверил, что там написано именно это. По приказу вылет на сопровождение засчитывается тогда, когда те, кого сопровождали, выполнили задачу и не потеряли никого от истребителей противника, — то есть по тому, дошли прикрываемые или нет; и это было ровно то, о чём мы с Гореловым писали в своих листах с июля, только написанное не нами и не для нас.

Про прикрытие наземного объекта в приказе не было ни строки.

Я тогда сказал Горелову, что это и есть наше место: сопровождение сосчитали, а нас — нет.

— Не радуйся, — сказал он. — Раз не сосчитали, то и спросят потом как захотят.

— Садитесь. Смотрите сюда.

Он положил рядом два листа, выровнял их по нижнему краю и подчеркнул в каждом по одной строке. Оба листа были сложены одинаково, вчетверо, и сгибы на них совпадали до миллиметра: их везли сложенными вместе, и везли давно.

В заводском отчёте, в сводке по замечаниям частей, значилось: «отмечены случаи самопроизвольного отпускания замка хвостового колеса; причина — нарушение регулировки при сборке; указания даны». В нашем листе за август по тому же поводу стояло другое: три случая, четыре совпадения, три различия, причина не установлена, третий случай снимает общий признак.

— Что из этого правда? — спросил Левшин.

— Наше.

— Почему?

— Потому что у них написано «причина», а у нас — «не установлена». Причины не было ни у них, ни у нас. Разница в том, что они это скрыли, а мы нет.

Он покачал головой медленно, как качают, когда сказанное — половина правды.

— Нет. Разница в том, что у них указания даны, а у вас нет. Их бумага что-то меняет на заводе завтра. Ваша не меняет ничего и нигде. — Он помолчал. — Я не говорю, что они правы. Я говорю, чего вам это стоит, и хочу, чтобы вы это знали, прежде чем будете писать дальше.

Я сказал, что знаю.

— Не знаете. Вы думаете, что заплатите один раз. Вы будете платить каждый раз.

— А если платить не буду?

— Тогда через год у вас в листах будет стоять «причина установлена» там, где она не установлена, и вы сами перестанете отличать одно от другого. Я это видел. Не у вас.

Потом он придвинул третий лист, чистый, и попросил меня написать причину, по которой третьего октября склад остался без прикрытия на семь минут. Я написал одну: неверный расчёт времени смены — двенадцать минут вместо девятнадцати.

— Мало. Пишите вторую.

— Вторая есть, и она моя. Я взял чужую норму и не спросил, откуда она.

— Вот и пишите: недостаточная требовательность ведущего.

— Это не то.

— Это ровно то, что вы сказали.

— Нет. Я сказал, что не спросил про норму. А «недостаточная требовательность» — это не причина, это графа. В неё через год спишут всё, чего не считали, и мою норму в том числе.

Я держал карандаш и не писал, и молчание это длилось столько, что за окном успели запустить мотор и почти сразу выключить его снова. Мне было двадцать два года, я сидел напротив человека, который зимой вытащил меня из полка и который был тогда единственным, кто вообще меня слушал, и он сейчас просил у меня самую малость: одну строчку, которую пишут все.

— Не буду.

Приказать он мне не мог: он был из другой инстанции и не мой начальник, и мы оба это знали. Знали мы и другое: если он захочет, я никогда об этом не узнаю, потому что узнавать будет нечего.

Левшин отложил карандаш.

— Хорошо. Тогда вторую впишут без вас, и я даже скажу вам какую. Напишут, что старший лейтенант Горелов увёл четвёрку на смену, не согласовав времени. Он уводил, он и ответит.

— Он уводил по расчёту, который делали двое.

— В бумаге этого не будет. В бумаге будет фамилия того, кто увёл.

Я подумал и всё равно не написал, и это было самое трудное, что я сделал за ту осень.

Левшин смотрел на меня, наверное, полминуты.

Потом он позвал Горелова, и Горелов пришёл и встал у притолоки, не садясь.

— Старший лейтенант. Условие второго захода в этом звене чьё?

— Моё.

— Хорошо. Тогда я так и запишу: условие старшего лейтенанта Горелова. Одна фамилия, коротко и без объяснений, кому что принадлежит. Вам это зачтётся, у вас звание.

Горелов посмотрел на меня.

— А порядок записи?

— Порядок записи в такую строку не влезает. Либо одна фамилия, либо два абзаца и вопросы наверху, чей это, собственно, порядок и почему он не приказ.

— Тогда два абзаца.

— Вам это стоит зачёта.

— Стоит. — Горелов не переменил положения рук. — Запишете одну фамилию — я буду поправлять всех, кто это повторит. При вас и без вас. И поправлять буду, пока не поправлю.

Левшин записал два абзаца.

Донесение он писал сам, четыре вечера, и на пятый показал мне последнюю страницу, а первые три не показал.

На последней странице было вот что.

Что группа держится в назначенном районе плотнее тех, с кем её сравнивали; что работа велась одной группой, девять лётчиков, три месяца, и что за такой срок и на таком числе людей вывода для всех частей не делается; что группа дважды за проверку удержала место, потеряв возможность атаковать, и это подтверждено докладами трёх человек, опрошенных порознь; что в тот же вылет объект был оставлен без прикрытия на семь минут по неверному расчёту времени смены, и что иных причин, кроме расчёта, установить не удалось.

Дальше стояло:

«Рабочее условие, применённое в звене, принадлежит старшему лейтенанту Горелову. Порядок записи и раздельного счёта причин — лейтенанту Соколову. Оба рекомендуются к продолжению работы на следующем этапе».

Я прочёл и спросил, зачем он оставил строку про девять лётчиков и два месяца.

— Затем, что его всё равно найдут. Лучше, чтобы нашли моё.

Он собрал листы и сказал ещё одно, уже стоя:

— Я вам зимой не верил. Вы это знали?

— Знал.

— Я и сейчас не верю до конца.

Он вынул из левой стопки заводской отчёт и положил его к нашим листам.

— Это оставьте себе. Мне он больше не нужен.

Отправлять или нет — решал не он.

Донесение он не отправил сразу.

Двадцать суток он просидел с ним в части, и за эти двадцать суток мы отработали девять вылетов, из них три ночью, и потеряли на посадке одну машину; лётчик уцелел; он ходил на разборы, всё время молчал и один раз поправил в чужом докладе число, которое поправил правильно. Что он делал с донесением всё это время, я не знаю; думаю, что ждал, не случится ли чего-нибудь, что заставит его переписать.

Ничего не случилось.

Тридцатого Карцев читал донесение сорок минут, при нас, не выйдя и не отвернувшись, дважды возвращаясь к началу, и за все сорок минут не проронил ничего; дочитав, он положил его на стол лицом вниз, придавил ладонью — тем самым движением, каким придавливал в сентябре наш лист, — и сказал, что поправлять не будет ни строки, в том числе ту, где про выборку.

— Вычеркнут выше?

— Может, и вычеркнут. Наверху сидят такие же люди, у них тоже сроки. Но вычеркнут они уже написанное, и это разные вещи.

Потом он назначил на тридцать первое ещё одну проверку — ту же задачу, те же два объекта, но чужую пару в составе.

Пару давали те же соседи. Уговорено это было ещё в середине месяца, на всякий случай, и на что он их выменял, я так и не узнал.

Условия он поставил вслух, при всех, и условий было два.

— Первое. Вводной им не будет. Получат порядок на листе за час и всё.

— Второе. — Он посмотрел на меня. — Если чужие не поднимутся по вашему листу или поднимутся и наделают, ведущего я сменю в тот же день. Ведущим идёте вы.

Горелов спросил, можно ли ему пойти в паре с чужим.

— Нельзя. Вы будете стоять рядом со мной и смотреть.

— А если я вижу, что он не понял?

— Тогда вы это увидите первым и ничего не сделаете. В этом и проверка.

Тридцать первого утро было ясное и холодное, первое по-настоящему холодное за осень; трава у полосы стояла в инее до половины десятого, и от машин на прогреве шёл пар, которого летом не было. Чужие прилетели в семь, на своих машинах, и порядок им дали в восемь, на одном листе, без единого объяснения.

Они читали его двенадцать минут. Один читал вслух, второй молча, и один раз тот, который молча, ткнул пальцем в середину листа и что-то спросил, а первый пожал плечами.

Что он спросил, мне не сказали. Спрашивать самому было нельзя: вводной им не будет, и я в это условие входил тоже.

Потом они разошлись по машинам, и я не знал и не мог узнать, что они поняли.

Левшин к тому времени должен был уехать: за ним пришла машина в восемь.

Он машину отпустил.

Он остался стоять у полосы, в стороне от Карцева, с чемоданом у ноги.

Шинель была не по погоде, и он это знал ещё первого, когда сходил с полуторки. От прогретых моторов шёл пар и уходил вбок, к землянкам, и иней на траве под этим паром сходил полосой.

Он стоял и смотрел, как чужая пара выруливает.

Восемнадцатого с утра сел туман, и к полудню стало ясно, что он не сойдёт.

Он лежал ровно, без движения, и полоса просматривалась на треть; дальний край поля угадывался только по тому, что там кончалась белизна и начиналась другая белизна, чуть темнее. Механики работали в нём с семи часов и к обеду вымокли насквозь, потому что туман был с моросью, и она садилась на металл плёнкой, которую приходилось стирать перед каждой работой; к вечеру у троих из четверых руки были в трещинах, а ветоши на площадке не осталось совсем, и её резали из списанных чехлов, чего в другое время никто бы не позволил.

В четвёртом часу пришёл приказ.

Приказ был короткий и странный: к утру иметь все исправные машины заправленными и снаряжёнными, готовность с рассвета, задач не ставится, из готовности не выводить.

Ни района, ни высоты, ни времени. Зачем — тоже ни строки.

Карцев прочёл его вслух и убрал в планшет.

— Вопросов не будет? — спросил Карцев.

Задавать их было бессмысленно: он знал ровно столько же, сколько мы, и это было видно по тому, как он читал — ровно, без остановок, как читают чужое.

Готовность с рассвета при тумане, который сел утром и не думает расходиться, — вещь бессмысленная сама по себе, и всякий, кто был на аэродроме, это понимает; значит, приказ писали на тот случай, если она переменится, и переменяться ей полагалось завтра. Прочесть это можно было в самом приказе, и, судя по лицам, прочли человека три или четыре, а вслух не сказал никто.

Приказ этот я перечитал четыре раза и на четвёртый стал читать не то, что в нём написано, а то, чего в нём нет.

Не было в нём срока. Не было слова «завтра». Не стояло вообще никаких чисел, кроме даты внизу.

Зато было слово «немедленно», и стояло оно там, где обычно ставят «при первой возможности».

Из этих двух вещей — отсутствия срока и присутствия «немедленно» — я вывел то, что вывел, и оказался прав, и по сей день считаю, что прав оказался случайно: те же два признака я видел в ноябре в приказе, после которого не случилось ничего.

Горелов пришёл в пятом часу и застал меня сидящим на нарах в шапке и в шинели, хотя в землянке было тепло.

— Ты чего сидишь? — спросил Горелов.

— Думаю про приказ, — ответил я.

— Не думай. Пойдём смотреть машины.

Мы начали с крайней машины. Горелов сел в кабину, я встал у открытого лючка, механик — рядом. В тумане за три шага было уже не видно лица, и мы переговаривались как из разных комнат.

— Давай ручку на себя, — приказал Горелов.

Тяга пошла легко. Я дождался крайнего положения и ответил:

— Есть, — ответил я ему из тумана.

— Теперь от себя, — скомандовал Горелов.

Так мы прошли всё управление. Потом Горелов вылез, а механик закрыл лючок и провёл по кромке пальцем. Палец стал мокрым.

— Первая, — сказал Горелов.

— Первая, — подтвердил я.

На второй ручка пошла туже. Горелов сразу отпустил её и позвал механика. Тот наклонился к открытому лючку, потрогал тягу ногтем и сказал, что прихватило.

Лёд был не белый. Он лежал в шарнире прозрачной коркой, и увидели мы его только потому, что под ногтем он треснул.

— Откуда он взялся? — спросил Горелов.

— Лючок оставался открытым.

— Я вижу, что был открыт. Откуда лёд?

Механик вытер ноготь о рукав.

— Морось набилась внутрь.

— Записывай, — сказал Горелов.

— Чего записывать? Видно же.

— Сейчас видно. А когда ручка не пойдёт, видно будет только, что она не пошла.

Горячую воду принесли в чайнике. Механик отогрел тягу и шарнир, а потом мы трое вытирали их насухо ветошью, нарезанной из списанного чехла. Пока сушили одну сторону, на другую садилась морось. Кусок намокал, его бросали под ноги и брали следующий, пока последний не остался сухим. Тогда механик втёр смазку и сам сел в кабину.

После смазки ручка пошла свободно.

— Вторая, — сказал Горелов.

Я не ответил. Счёт у меня уже сбился: первую машину я запомнил как первую, а вторую — как первую со льдом.

— Машина какая? — спросил Горелов.

— Вторая машина, — ответил я.

— Тогда почему молчишь?

— Всё ещё думаю про приказ.

— Не думай о нём. Следующая.

На третьей лёд лежал под другим открытым лючком, в другом шарнире. Его нашли сразу: тяга не дошла до края на три пальца. Механик не стал её трогать и пошёл за тем же чайником.

— Две машины со льдом, — сказал я.

— Две, — сказал Горелов. — И не девять, пока не проверили.

Оставалось ещё шесть. На каждой Горелов садился в кабину, а кто-то один смотрел снаружи по открытому лючку; потом менялись, потому что руки не держали. У одного из механиков трещина на большом пальце разошлась, и он обмотал палец полоской от того же чехла, затянул зубами и пошёл к следующей.

На четвёртой ничего не нашли. Механик сказал «чисто» и потянулся закрывать лючок. Горелов остановил его.

— Что здесь чисто? — спросил Горелов.

— Всё под лючком, — ответил механик.

— «Всё» — это что под лючком?

Механик показал на открытый лючок обеими руками.

— Тяга ходит. Шарнир сухой. Льда нет.

— Вот теперь можно писать: чисто.

Механик закрыл лючок сильнее, чем было нужно. Потом вернулся и открыл его ещё раз, чтобы проверить, не перекосило ли. Не перекосило.

На машины, где ничего не находили, уходило не намного меньше времени, чем на первые три: после двух прозрачных корок слово «чисто» перестало значить, что ничего не видно. Теперь оно означало, что два человека довели каждую тягу до края и увидели каждый шарнир.

Один из механиков не выдержал.

— Мы их с семи часов смотрим.

— В семь приказа не было, — сказал Горелов.

— В семь часов ещё всё видно было.

— Вот и запишем, что в семь видели. А утром спросят про девять.

— Значит, к утру и смотреть.

— К утру проверять будет поздно.

Механик сказал, что к утру лёд может сесть опять. Горелов ответил, что может, и поэтому сейчас лючки надо закрыть и отметить, какие два узла отогревали. Повторять полный осмотр утром было бы некогда, но к двум лючкам можно было послать по человеку. Два лючка Горелов обвёл в тетради карандашом.

На пятой я уже не слышал его вопросов целиком: прислушивался, не придёт ли ещё один приказ. Из землянки никто не звал.

— На себя, — сказал Горелов.

Я опять не ответил на первый раз.

— Андрей, ты меня слышишь?

— Ручку на себя, — повторил я.

К тому времени стемнело. Машины пропали в тумане по дальнюю кромку крыла, и каждая стояла отдельно, без соседней. От землянки доносился свет, но самой землянки не было видно.

Воду нашли на одной машине из последних. Когда показали слив из отстойника, Горелов спросил:

— Остальные?

— Чисто.

— Эту кто заправлял?

Ответили ему не сразу, и он переспрашивать не стал.

— При заправке не слили, — сказал я. — Так и писать.

— Кто не слил?

— Не знаю.

— А пишешь что?

— Что не слили.

— Это не причина. Это фамилия без фамилии.

Механик сказал, что вода могла собраться конденсатом, если бак стоял неполным. Другой сказал, что её могли не слить при заправке. Первый спросил, кто это видел. Второй ответил, что кому-то всё равно придётся отвечать. Горелов выслушал обоих и закрыл тетрадь, ничего не записав.

— Так не пойдёт, — сказал один из них. — К утру спросят, откуда.

— Спросят, — сказал Горелов.

— И что я им скажу?

— Что не знаешь. Как и мы.

Механик отвернулся и пошёл закрывать лючки. Прав он был в воде или нет, этого мы тогда не знали. Прав был в другом: к утру с него спросят.

Горелов открыл тетрадь и написал: «вода в отстойнике, причина не установлена; вероятно, конденсат при неполном баке».

— Вероятно? — переспросил я.

— Вероятно.

— А если не он?

— Тогда мы не соврали. Мы написали «вероятно».

— Зачем тогда писать его вообще?

— Чтобы завтра искали воду, а не человека.

Он поставил точку. Механик, который спорил с ним, подошёл и прочёл через плечо. Ничего не сказал. Только забрал чайник и пошёл относить его к землянке.

Последний лючок закрыли в половине восьмого. Горелов пересчитал отметки в тетради. Девять машин. Две тяги отогреты, высушены и смазаны. Из одного отстойника слита вода. Ни одной фамилии.

На краю тетради осталось темное пятно от его мокрой перчатки.

Ночью туман сгустился так, что от землянки до стоянки шли по натянутому шпагату, и шпагат этот протянул Дорохов, которому в тот вечер было нечего делать, потому что машины у него по-прежнему не было; он протянул его от угла землянки до второго капонира, привязав концы к вбитым в мёрзлую землю кольям, и наутро по этому шпагату ходили все.

Началось в семь тридцать.

Мы стояли у машин — заправленных, снаряжённых: одиннадцать человек и девять машин под чехлами. Никто не сидел, стояли все.

Звук пришёл с северо-запада, издалека, и был это не грохот, а ровный гул без пауз, и он шёл и шёл и не кончался.

Кто-то сказал «артиллерия», и ему никто не ответил.

Восемь минут. Двенадцать. Двадцать.

Земля под ногами не дрожала: слишком далеко.

Гул шёл на пределе слышимости, и его то относило, то возвращало.

Бакулин стоял, приоткрыв рот, чтобы лучше слышать. Так стояли трое.

На двадцать второй минуте до меня дошло, какое сегодня число.

Эту дату я знал всю жизнь и мог назвать её спросонья, и только теперь сообразил, какое сегодня число.

Стоял и считал минуты: двадцать шесть, тридцать.

Ничего из того, что я знал, в эти минуты не помещалось.

Ни где идут. Ни в каком часу. Ни какая площадка вокруг нас окажется завтра нужнее.

Я знал про фронты и не знал про свой аэродром.

Без десяти девять гул кончился. Разом, как отрезало.

Восемьдесят минут. Я засёк, потому что засекать было больше нечего.

Туман не сошёл. Ни к девяти, ни к двенадцати.

Полосу расчищали трижды. Летать было нельзя.

Ни нам. Ни тем, кто западнее.

К обеду пришло уточнение: готовность держать, задач не ставить.

К вечеру — второе: то же самое.

За день мы трижды прогревали моторы. По двенадцать минут.

Больше делать было нечего. Совсем.

Дорохов вымел землянку. Дважды.

Мещеряков перебрал планшет и разложил всё обратно.

Бакулин переписал набело три страницы, которые и так были набело.

Горелов сидел у полосы и смотрел в туман.

Морось садилась на плечи и не скатывалась.

К четырём часам шинель стояла на мне колом.

Мещеряков спросил, началось ли.

— Началось.

— Откуда знаете?

Я сказал, что не знаю, а слышу, как и он.

Он отошёл, не ответив. Он не поверил.

К темноте выяснилось, что за весь день я ни разу не подумал ни о машине, ни о листах.

Тогда я знал только, что мне холодно и что руки нечем занять.

Двадцатого началось у нас, и началось близко.

Ночь на двадцатое прошла так, как проходят ночи, когда все всё понимают и вслух не произносят.

Спали плохо. Двое не ложились совсем. Механики перебрали то, что уже было перебрано, и один из них к утру уснул сидя, прислонившись к колесу, и его не будили до подъёма.

В десять с минутами ударило с юга, и это было не то, что вчера.

Земля пошла по-настоящему, через подошвы, а в кружке на ящике вода шла кругами.

Бакулин смотрел на кружку и не отходил.

Вчера гремело за сто с лишним километров, и было слышно. Сегодня гремело своё.

К половине двенадцатого стихло.

Туман к этому времени поднялся до трёхсот метров.

Карцев объявил вылет. Задача пришла ночью.

Прикрытие. Но не объекта. Участка дороги.

Двенадцать километров грунта по левому берегу, на юг, к нижним переправам.

У объекта есть место, над которым надо быть. У дороги места нет.

Есть только длина, и вся она чужая.

Горелов взял лист и сел считать.

Я считал, куда мы можем дотянуть. Он считал, что у нас есть.

Исправных семь из девяти. На одной тягу за ночь снова прихватило, вторая на замене мотора.

Он вычеркнул половину моих предложений одной чертой.

— Что не так с первой половиной?

— Она про то, чего у нас нет.

— А вторая?

— Вторая про то, что есть. Её и оставил.

— Пойдём шестёркой. Две пары над дорогой, третья сзади, с превышением метров в полсотни. Выше не пойдёт никто: выше облако.

— Восьмёркой лучше.

— Восьмёрки нет. Есть семь, и седьмая останется на земле запасной.

— Мы можем дотянуть до перекрёстка.

— Можем. И вернёмся на пяти.

Он был прав, и я согласился с первого раза.

Взлетели в двенадцать ноль пять. Шли под облаком, низко.

Триста метров — это когда горизонта нет.

Слева серое, справа белое, внизу чёрное с белым.

Пятнадцать минут я держал курс по дороге, а ведомого — по концу его правой плоскости, и больше не видел ничего.

Дорога была забита. Наши шли на юг, к переправам.

Шли не колонной, а колоннами, одна в другой, с разрывами, с брошенным на обочине, с объездами по полю, и скорость у всего этого была пешая.

Я стал считать разрывы, потому что счёт занимал руки: строй держался сам, ведомый стоял где надо, и делать было нечего.

На восьмом разрыве я бросил считать, потому что понял простую вещь.

Того, что я сейчас видел, не брал ни один мой пункт — ни один за два года, — и описать это было нечем.

Всё, что я умел записывать, помещалось внутрь пары и внутрь четырёх минут, а внизу шло то, ради чего эта пара вообще поднималась, и графы под это у меня не было.

Колонна, потом разрыв, потом снова колонна.

Гусеничное вперемешку с конным.

На обочине лежала перевёрнутая полуторка, и её объезжали.

Она не помещалась в поле зрения.

Такого я не видел с сорок первого. Только тогда шли в другую сторону.

Их не было двадцать две минуты, а пришли они на двадцать третьей — четверо, с юга.

Увидел я их поздно: они шли на фоне тёмного, снизу.

Довернул. Дал очередь с большой дистанции, чтобы отвернули.

Отвернули. Разошлись двумя парами.

Одна пошла вниз, к дороге. Мы за ней.

Дальше было тесно. Облако сверху, земля снизу.

Двести метров рабочей высоты. Вертикаль отменена.

Ведущего я взял на пересечении. Взял грубо, с большим упреждением.

Промазал и понял это раньше, чем кончил очередь.

Он ушёл вправо и вниз, к самой земле.

Второй заход строил вслепую: его закрыло собственным крылом.

Нашёл на выходе, ниже себя, метрах в ста.

Дал вторую. Короткую, на полторы секунды.

Попал по мотору. Увидел, как отлетело что-то плоское.

Что именно — не разобрал. Записывать было нечего.

Он задымил и пошёл на запад, снижаясь.

Мещеряков пошёл за ним.

Я видел угол, с которым он пошёл: слишком крутой для этой высоты.

За ним было чисто. Он его добивал.

Внизу, под нами, шла дорога.

Горелов встал слева. Один. Без пары.

Знак был не мне. Знак был Мещерякову.

Мещеряков читал его две секунды.

Потом отвалил и вернулся на место.

Дымящий ушёл. Мы его не добили.

Оставшиеся трое били по нам ещё пять минут и ушли.

Пять минут на двухстах метрах — это очень долго.

К концу у меня дрожала левая нога, и я её придавил.

Дорога стояла. По ней шли.

Ни одного мы не сбили. Опять.

Бакулина подбили на их последнем заходе.

Он дошёл. Сел с одного захода.

На пробеге его повело влево, и он выправил ногой.

С полосы это выглядело обычной посадкой в боковой ветер.

Пробоин было девять. Трос управления элероном перебит больше чем наполовину.

Механик разложил перед собой то, что снял, и посчитал вслух: из семи прядей целыми оставались три, и одна из трёх была надорвана в двух местах.

— На посадке он держался на трёх проволочках, — сказал механик. — Точнее, на двух с половиной.

Он сказал это не Бакулину и не мне, а в сторону, себе, тем ровным голосом, каким называют вслух то, чего не может быть.

Бакулин этого не знал ни в воздухе, ни на пробеге: трос дотягивал, пока его не нагружали до предела, а до предела Бакулин его в тот день не нагрузил.

Узнал, когда мы все стояли вокруг и смотрели.

Он посмотрел на трос, потом на нас, и сел на землю, где стоял.

Кто-то сзади сказал, что повезло. Бакулин на это не отозвался.

Мещеряков подошёл к Горелову сам, и подошёл часа через полтора, когда все уже разошлись.

— Я его добирал.

— Знаю.

— Он бы не дошёл.

— Может быть.

— Тогда зачем?

— Затем, что ты шёл под облако на двухстах и уже не смотрел назад. Я видел твой угол.

Мещеряков подумал.

— Угол был крутой.

— Был.

Больше они в тот вечер не разговаривали. Наутро Мещеряков сам вписал в лист свой угол и то, что назад не смотрел.

Письмо от Насти пришло вечером двадцатого, с той же почтой, что и сводка. Сводку читали вслух у входа, стоя, и там толклись все; я взял письмо и отошёл за угол землянки, где было тише, и читал его при свете, падавшем из двери. Оно шло семь недель, было написано в конце сентября, и бумага на сгибах разошлась до дыр.

Курсы она кончила. Работает при районной больнице, на дежурствах, теперь одна и без старшей.

Почерк был тот же, что и в июне, только буквы стали крупнее и стояли реже, будто она писала стоя или очень уставшей. «Дежурство с восьми до восьми, потом иногда остаюсь, потому что оставаться больше некому».

«Руки к декабрю будут хуже, чем у мамы. Это ничего».

Про кольцо она написала так, как я не ожидал.

«Кольцо бабушкино ношу не на руке. На работе нельзя, а снимать и надевать по десять раз в день — потеряю. Оно лежит в коробке с документами, я его оттуда не вынимаю».

Дальше стояло то, из-за чего я потом читал это письмо ещё раз десять.

«Решать письмом я ничего не буду. Ты пишешь девять месяцев „жив, здоров, рад за тебя“, и это уже ответ, только я его на бумаге не приму. Если наше слово тебе больше не своё — приезжай, скажи мне это в лицо и возьми кольцо у меня из рук. В письме такое писать легко. Я тебе этой лёгкости не дам».

За углом читали сводку. Голос доходил кусками, и нового в ней не было ничего: те же направления, те же слова. Про то, что ударило с юга, там не было сказано ничего, и об этом за углом говорили громче, чем про сводку.

Я считал не километры. Я считал свои девять писем за одиннадцать месяцев, и в этих девяти не стояло ни строки о том, что я думаю или чего боюсь.

Приехать я не мог. Не сейчас, не в этом году, а если честно — и не в следующем.

Бумаги у меня в тот вечер не было ни листа: всё ушло на листы и на донесения. Я взял четвертушку из-под старой ведомости, оборот был чистый, и написал: «Приеду и скажу сам».

Больше в тот вечер не написал ничего. Ответ отдал старшине наутро.

Двадцать первого Карцев назначил меня ведущим на перехват.

Не на прикрытие. На перехват, по вызову, с готовности.

Вызов означал одно: звонок с командного пункта и взлёт. Наводить нас в воздухе было нечем: передатчик у меня и у Горелова, у остальных приёмники, а с земли до нас дотягивались только пока мы над полосой.

— Считать вам теперь будет некогда. Всё, что вы не посчитали до вылета, вы не посчитаете вовсе.

Двадцать первого мы просидели в готовности с восьми и до третьего часа, и за это время я посчитал всё, что вообще можно посчитать заранее: горючее по трём вариантам удаления, время смены по фактическому, а не по норме, и три высоты на случай, если облако сядет. Всё это уместилось на одной странице и заняло двадцать минут, а остальные шесть часов делать было нечего, и я трижды перечитал написанное и один раз переписал чисто, чего за собой раньше не замечал.

Горелов за эти шесть часов не сказал мне ни слова про перехват. Он чинил кому-то планшет.

В четвёртом часу над полосой прошёл гул.

Многомоторный, тяжёлый, выше облака. Мы его не видели.

Гул шёл на запад и был долгим. Минуты три, не меньше.

Все вышли из землянок и стояли, задрав головы, и никто ничего не видел. С поста ВНОС передали через одиннадцать минут: транспортные, идут на юго-запад, числом до пятнадцати.

Транспортные в четвёртом часу — и я решил, что знаю, что это.

Я знал про воздушный мост. Знал, что он будет, знал, чем кончится.

И ошибся, потому что моста ещё не было и быть не могло: кольца ещё не замкнули, снабжать было некого, и до этого оставалось двое суток.

Что там шло на самом деле, я не знаю до сегодняшнего дня.

Знание опять не годилось. Хуже: в этот раз оно меня подвело.

Одиннадцать минут — это очень много. За одиннадцать минут они ушли на сорок километров.

Карцев переспросил высоту. Высоты не дали: наблюдали в разрывах, самих машин толком не видели.

Через четыре минуты передали снова: числом до тридцати.

Через две — что оба донесения приблизительны: наблюдение велось в разрывах облачности, число уточняется.

На пятнадцать идут шестёркой. На тридцать не идут вовсе: докладывают выше и ждут.

И было ещё третье, о чём никто не сказал вслух: до темноты оставалось меньше часа.

Карцев положил трубку и посмотрел на меня.

— Сколько их там?

Сказать «не знаю» было бы правдой и ничего бы не решило.

— Пятнадцать, — сказал я.

Основания у меня были такие: первое донесение дали по звуку и по разрывам, второе — через четыре минуты, когда над постом уже никого не было, третье не подтверждало ни того ни другого.

То есть оснований не было никаких.

Карцев без слова пошёл к телефону докладывать шестёрку.

Солнце в тот день садилось в двадцать пять минут пятого.

Восьмого декабря нас подняли в десять сорок, и к цели мы вышли раньше, чем я успел додумать хоть одну мысль до конца.

Ведущий — я. Так стояло в боевом расчёте с вечера, за подписью Карцева.

Горелов перед вылетом сказал мне одну фразу, и фраза была про перчатку: он попросил посмотреть, не зацепится ли шов за раму, когда он будет её стягивать. Я посмотрел. Шов не цеплялся.

Больше он в тот день ко мне не подошёл.

Шли восьмёркой на Ла-пятых. Горелов вёл вторую четвёрку.

Передатчики к декабрю стояли не на всех машинах. Стояли на моей, на его и на бакулинской.

Оружейник накануне доложил: по сто семьдесят на ствол. Полный.

Транспорты нашли на двенадцатой минуте. Девять штук, тремя тройками.

Шли на восток, тяжело, для себя низко. Мы были выше на тысячу двести.

Гружёные идут ровно. Маневрировать им дорого.

Первую атаку я построил правильно. Сверху, справа спереди, одним заходом.

Заходили с юго-востока. Оттуда, где в декабре стоит солнце.

Стоит оно там низко и греет плохо. Но других подарков не было.

Сзади заходить нельзя: у них там верхняя точка. Спереди — только пулемёты в окнах, и то не на каждой.

Накануне я час просидел над листком с восемью фамилиями и переставлял их так и эдак, и переставил в итоге четырежды.

Правильно было ставить пары по слётанности. Это я знал.

Слётанных пар у нас было две. Остальные четыре человека летали друг с другом от случая к случаю.

По слётанности выходило, что обе слётанные идут на головную тройку, а на две остальные — то, что осталось.

Я так и поставил, а потом переставил, потому что «то, что осталось» — это Бакулин, а про Бакулина у меня с сентября записано: из атаки выходит сам и вовремя.

То есть я поставил его не туда, куда следовало по расчёту, а туда, где мне было спокойнее.

Записывать это я тогда не стал.

Распределение я отдал накануне. По тройке на пару.

Моей паре — третья. Бакулин со мной.

Четвёрке Горелова — головная и средняя.

Он спросил тогда одно: кто вяжет прикрытие.

Я ответил: никто. Нас восемь, троек три, бьют все.

Он записал это себе. Спорить не стал.

Пятнадцать секунд сближения. Я считал их вслух, себе.

Считать вслух в пустой кабине — привычка, за которую в сорок первом надо мной смеялись, а к сорок второму переняли двое.

Считаешь — и не думаешь. Думать на сближении вредно: додумываешь всегда в свою пользу.

На пятой секунде я успел заметить, что головная тройка идёт плотнее двух остальных.

На девятой — что средняя разошлась и идёт с разрывом.

Обе эти вещи я потом писал в донесении и обе выписал верно, а между ними, на седьмой секунде, было что-то третье, чего я не запомнил, и не запомнил потому, что в ту секунду смотрел на своих.

На восьмой у меня свело правую икру, и я упёрся пяткой сильнее, чем надо.

С головной тройки достали первыми. Трасса прошла выше и левее.

Стреляли редко и не туда. Стрелку в открытой точке на таком морозе несладко.

Со средней тоже открыли. Ниже, с недолётом.

Верхняя точка держит того, кто сзади. Сзади мы не шли.

Я взял правого крайнего в третьей тройке.

В прицеле он рос медленно и целиком, как растёт большая машина.

Дал очередь. Короткую.

Попал. По плоскости и по мотору.

Он просел, отвалил влево и пошёл вниз.

Тройка его поплыла. Двое отвернули на юг.

Отвернули с грузом. С грузом отворачивают, когда деваться некуда.

Слева работал Горелов. Я видел его трассы.

Головная распалась сразу. Одна вывалилась из строя.

Мещеряков бил по средней и промазал.

Задача стояла одна: не пустить их туда, куда они шли.

Двое отвернули, один пошёл вниз, головные рассыпались по высоте.

Это и есть задача. Её выполнили.

Этого я не разглядел.

Мой ушёл вниз — а падения не было. Точнее, не было у меня перед глазами.

Бакулин доложил: «Горит, идёт к земле».

Через восемь секунд поправил: «Не горит. Дымит».

Ещё через шесть: «Потерял его».

Вот на этих словах я и решил.

Точнее, на этих словах я нашёл причину для того, чего мне уже хотелось. Хотелось мне второго захода, и хотелось с той секунды, как он отвалил влево. А причина вышла такая: падения никто не наблюдал, значит, результата нет.

Дороже этой мысли у меня в жизни не было.

Высоту мы на заходе истратили. Метров четыреста.

Набрать их было негде: на это уходит минута с лишним, а прикрытие уже разворачивалось.

Бакулин доложил и второе: у него осталось меньше половины.

Я это слышал. И взял его с собой.

Я передал: «Второй заход. По головной».

Горелов шёл справа и ниже.

Он перешёл на другую сторону, перешёл на прямой и остался слева, и ведомый его сделал то же самое одновременно с ним.

Это был наш знак, из трёх условий, и писали мы его в сентябре, прутиком по земле.

Значил он одно: место остаётся пустым, подтверди голосом и отвечай сам.

Я подтвердил.

Слово у нас было «сапог» — короткое, своё, чужому уху пустое.

Я сказал «сапог» и повторил приказ.

Горелов ответил «понял» — ровно, без паузы. Больше я его голоса не слышал.

Он вернулся на место мгновенно.

Второй заход начали на четыреста ниже первого.

Транспорты к тому времени ушли не туда, где я их считал.

С той стороны наш разворот увидели раньше, чем мы его закончили.

Повторный заход на разорванный строй виден издалека.

Прикрытие не пошло на разворачивающихся.

Оно ушло вверх и вправо и подождало.

Место, куда нам удобнее войти, осталось пустым.

Мы в него вошли. Все восемь.

Вошли снизу. Иначе не выходило.

Я взял левого. Дал две очереди.

Первая мимо. Вторая — по кабине.

Он сел на крыло и не выправился.

Бакулин выпустил всё. Доложил: пусто.

Сверху шли двое. Я их не видел.

Их видел Горелов.

Справа шла трасса, и шла она не по мне.

Пахло порохом: на выходе тянет от гильзоотвода.

Горелов оказался выше и левее, и пришёл он туда сам.

Выйти означало открыть ведомого и всю четвёрку.

Он остался.

Его достали в кабину и в мотор.

За капотом встала масляная полоса.

Машина качнулась, выровнялась и пошла вниз.

Левая рука лежала на секторе газа. Шов перчатки — у самой рамы.

Видеть этого я не мог. Я придумал это потом и с тех пор вижу так.

Он прошёл под нами и потянул чужие трассы за собой.

Мы вышли. Все, кроме него.

Семеро. Я пересчитал два раза, и вышло семь в оба.

Вышли не потому, что я вывел.

Я развернулся на третий заход.

Развернулся сразу, не думая. Как в первый раз.

Прошёл десять секунд и отменил.

Отменил не потому, что поумнел. Стрелять было нечем.

Мы шли домой семнадцать минут, и никто ничего не сказал.

Семнадцать минут — это, если считать по-честному, ровно тот срок, за который в паре успевают договориться обо всём и разойтись навсегда.

Я вёл. Строй держали. Никто не отставал.

На девятой минуте Бакулин подошёл ближе, чем полагается, и держался так минуты полторы, и я понял, что он не место занял, а подошёл нарочно, чтобы я его видел.

Ответить я мог одним: покачать. Я не покачал.

На одиннадцатой он отошёл на своё.

Потом мы сели, и в тот вечер он смотрел на меня один раз и сразу отвёл, и это я уже описывал.

А тех полутора минут я не описал нигде, и до сегодняшнего дня не знаю, чего он от меня в них хотел, и знаю только, что дать это было в моих силах.

Один раз я нажал кнопку и промолчал. Отпустил.

Мещеряков спросил: «Ищем?»

Под нами шла их земля. Горючего оставалось на четыре минуты сверх пути.

Я сказал: «Домой».

В эфир до посадки я больше не выходил.

Внизу лежала степь, и на ней стоял один стог, обглоданный с южной стороны.

Сели все семеро, и садились долго, потому что заходили по одному: у двоих было пробито, у одного тряс мотор, а у меня оставалось столько горючего, что уходить на второй круг я уже не мог и знал это, подходя к полосе. Полосу к декабрю укатали, как укатывают все полевые: снег сначала выгладили, потом прошли катками и прошли ещё раз, — и садясь, я смотрел на эту серую от выхлопа ленту и думал о ней, а не о том, чего у меня в строю нет, и думал долго, потому что до конца пробега было далеко. Пока я рулил, у меня в голове прошли три мысли, и все три были не о нём: что горючего оставалось на четыре минуты, что у Бакулина, кажется, пробита плоскость и что доклад надо писать сейчас, пока помнится порядок.

Техники побежали к машинам, не дожидаясь, пока встанут винты, — так они не делали ни разу с августа, и это означало, что с земли нас сосчитали ещё на подходе, пересчитали второй раз при заходе и уже знали то, чего мы в воздухе друг другу не сказали.

Карцев стоял у стоянки и в небо не смотрел; он стоял так, как стоят, когда уже сосчитали, и подошёл ко мне, когда я ещё не снял шлем, — обычно он ждал, пока люди отойдут от машин, а в тот раз не ждал.

— Кто отдал второй заход?

— Я.

— Знак подавали?

— Свой. На прямой, с удержанием.

— Подтвердили?

— Подтвердил. Своим словом, и повторил приказ.

Он не сказал ничего. Он повернулся, пошёл к телефону — по окончании боя о безвозвратных потерях доносят немедленно, и этот телефон был первым, что полагалось сделать, — и уже от аппарата обернулся:

— Пишите. Сейчас. До того, как поговорите хоть с кем-нибудь.

Я сел в землянке у входа, положил планшет на колени и писал сорок минут, и за эти сорок минут ко мне никто не подошёл — и не потому, что не хотели: Карцев, уходя к телефону, сказал что-то двоим у двери, и они встали так, чтобы между мной и стоянкой всё время кто-нибудь был. Первой строкой у меня стояло: второй заход приказал ведущий группы лейтенант Соколов; установленный знак был подан старшим лейтенантом Гореловым и подтверждён мною голосом; приказ повторён после подтверждения; решение принял я. Второй строкой стояло, что задача первой атаки выполнена: тройка противника разорвана, двое отвернули с грузом, к цели не прошли, — и что второй заход начат на четыреста метров ниже первого.

Третья была про то, чего я не сделал: падения я не наблюдал, доклад ведомого трижды менялся, и я принял отсутствие подтверждения за отсутствие результата. Я написал всё это до того, как кто-нибудь успел мне объяснить, что писать можно иначе.

Потом приходили объяснить. Двое.

Первым пришёл Мещеряков и сказал, что в бою всякий бы пошёл, что подранок уходил и что бумага бумагой; говорил он стоя и не сел ни разу, хотя я подвинулся; я поблагодарил и ничего не переписал. Вторым пришёл механик Горелова, и он не сказал ничего вовсе: постоял минуты две, посмотрел, как я пишу, и ушёл, а на другой день чистил чужую машину так же, как чистил его, — с той же тряпкой и с тем же порядком, начиная от хвоста.

Поздно вечером пришёл Карцев и прочитал написанное дважды.

— Вы понимаете, что это читать будете не вы?

— Понимаю.

— Первую строку могут развернуть против вас. Есть кому.

— Могут.

— Убирать будете?

— Нет.

Он положил лист на ящик, ровно, углом к углу, и сказал, что бумага уйдёт с его сопроводительной и что вторую строку он в ней повторит своими словами, потому что одно дело, когда о выполненной задаче пишет тот, кого разбирают, и совсем другое — когда о ней пишет командир эскадрильи. Разбор был через день, и вёл его приехавший из дивизии, и длился он два часа: меня спрашивали, откуда я взял, что результата нет, и почему после подтверждённого знака не отменил решение, и я отвечал на оба вопроса одно и то же, потому что другого ответа у меня не было. Спрашивал он ровно и записывал за мной сам, не отдавая записи писарю, и один его вопрос я помню дословно: почему, имея подтверждённый знак и полное право отменить решение до входа в атаку, я его не отменил, — и я ответил, что права не терял и решения не отменил, и больше в этом ответе ничего не было и быть не могло.

Донесение о безвозвратных потерях ушло на другой день, и в нём его записали погибшим, потому что видели семеро и все семеро написали одно и то же: шёл вниз с масляным следом, с работающим мотором и не выправлялся, — а пятнадцати дней в таких случаях не считают. Извещение семье штаб полка высылает по установлении смерти и места погребения, а места погребения не было и быть не могло, потому что упал он на той стороне; что именно пишут в таких случаях и кто это пишет, я в тот вечер не знал и спросить постеснялся.

От полётов меня не отстранили. Что там решалось помимо меня, я узнал только весной, и узнал не полностью.

Заявок на сбитых в тот день не подал никто, включая меня, и в журнале боевых действий против нашего вылета стоит только состав группы, время, задача и потеря одного самолёта с лётчиком; что стало с теми, за которыми мы ходили, там не записано, потому что записывать было не с чего. Машину Горелова списали актом на другой день, и акта я не подписывал — технику списывают по своей линии, — но лист мне показали, и в нём она числилась не вернувшейся с боевого задания; графы «сбита противником» ей не досталось, и разницу между этими двумя строками объяснял мне старший техник, а не я ему. У Бакулина плоскость оказалась пробита в двух местах и перебита тяга триммера; машину ввели в строй за сутки, а сам он в тот вечер дошёл до землянки, постоял у входа, послушал, как старшина называет вещи вслух, и ушёл, ничего не сказав.

Ночью я лежал и считал, сколько раз за девять месяцев он оказывался прав против меня. Насчитал шесть и сбился, потому что седьмой был спорный.

Вещи его собрали в тот же вечер: планшет, бритва, две пачки писем, перчатка от правой руки — левую он потерял в октябре и ходил после этого в одной, стягивая её зубами. Опись писал я, потому что старшина писал плохо и знал это; он стоял рядом, называл вещи вслух и подписывал каждый лист вторым, после Карцева.

Двадцать одно наименование. Я выводил их печатными буквами, как пишут в описях, и на девятнадцатом заметил за собой, что вывожу медленнее, чем надо, и делаю это нарочно.

Некоторые я помню и сейчас, и помню не потому, что старался запомнить.

Первым шёл планшет, а в нём карта, сложенная так, что наружу приходился наш квадрат; на сгибе она протёрлась до дыры, и дыра пришлась ровно на переправу.

Четвёртой — бритва в футляре, с отломанным углом на крышке.

Седьмым — карандаш, исписанный до половины, из тех, что выдают на полк по счёту. Я записал его как «карандаш химический, один», потом с минуту соображал, химический он или простой, и в конце концов взял в руки и лизнул грифель. Он оказался простой. Я зачеркнул слово и надписал сверху — единственное исправление на всём листе.

Одиннадцатой — расчёска, с двумя выломанными зубьями подряд.

Четырнадцатой — пустая папиросная коробка, а изнутри на крышке карандашом три числа в столбик и рядом буква.

Числа я переписал себе на четвертушку отдельно и так и не понял, что они значат. Спрашивать было не у кого: тот, кто их писал, писал их для себя и разбираться в них не собирался ни с кем.

Старшина стоял рядом и ни разу не поторопил.

Против последней я долго не мог написать, что это. Написал: «перчатка кожаная, одна».

Письма в двух пачках я не читал и не открывал; они ушли туда, куда уходят такие пачки, и адреса на них я не запомнил намеренно. Девятый пункт был короткий, в две строки, и писали мы его вдвоём в сентябре, споря о словах, а смысл был у нас общий: он хотел «лётчик обязан», я хотел «лётчик вправе», и сошлись на том, что стоит там сейчас, — знак подаётся молча, подтверждение даётся голосом, после подтверждения решение принадлежит тому, кто его подтвердил. В плане боевой подготовки девятый пункт — тот самый, про знак и подтверждение, — остался как был, за двумя подписями, и первой в нём стояла его.

Ни зачёркивать её, ни переписывать лист я не стал ни в тот вечер, ни потом.

Приказ об этом Карцев отдал не сразу.

Сперва он собрал всех шестерых вместе и полчаса слушал, что они говорят между собой. Слушал молча, у двери, не садясь.

Потом развёл по углам.

Я тогда решил, что он тянет время. Через год я понял, что он делал: он смотрел, у кого версия уже сложилась общая, и разводил именно этих.

Двоих он развёл на разные концы землянки и посадил спиной друг к другу.

Показания у нас брали порознь.

Карцев рассадил шестерых по углам и каждому дал бумагу и карандаш, а условие поставил одно: до сдачи не разговаривать. Меня он посадил отдельно, за печку.

Написал я то же, что и накануне: разошлось на два слова, и оба ничего не меняли.

Одно из этих двух стоило мне минуты.

Восьмого, с планшетом на коленях, я написал «приказал». Здесь рука сама вывела «отдал команду».

Я посмотрел на это, зачеркнул и написал «приказал».

Одно слово, а мягче ровно на одно слово.

Сдал первым и ждал два часа, и ждать было где: у печки тепло и пусто.

Снаружи на третьей стоянке гоняли мотор, с перерывами, и я считал перерывы и дошёл до одиннадцати.

На двенадцатом вышел Дорохов, и счёт я потерял. Начал заново, дошёл до четырёх и перестал.

Думал я в те два часа не про бой, а про то, что шестеро сейчас пишут шесть правд, и каждая своя, и каждая честная, а сложить их будет некому.

Сложит их тот, кто прочтёт, — через месяц, в другом месте, и сложит так, как ему удобно читать.

Я знал это наперёд и всё равно сдал первым.

Мог не первым: мог подождать и посмотреть, кто что вынесет на лице. Не стал — и не из благородства, а потому, что побоялся подсмотреть и поправить у себя.

Выходили по одному и на меня не смотрели.

Бакулин посмотрел и сразу отвёл глаза. Ему было двадцать, и писал он дольше всех.

Я встал, чтобы подойти, дошёл до середины землянки и сел обратно.

Формально было можно: он сдал, я сдал. Но карандаш он ещё держал в руке.

И утешать его в тот вечер полагалось не мне: второй заход отдал я. Он это знал, и я знал, что он знает.

За стол мы в тот вечер сели через одного, и оба это заметили, и оба сделали вид, что так вышло.

Читал их Карцев вечером, один, при лампе, а позвал меня уже в темноте.

Шесть листов лежали стопкой. Верхний он развернул ко мне.

— Читайте.

Я прочёл все шесть.

Первый ведомый написал: команды на второй заход не слышал.

Второй ведомый — то же самое.

Передатчика ни у того, ни у другого нет. Только приём.

И приём у обоих в тот день был плохой. Питание накала.

Техник записал это в журнал подготовки. До вылета.

Обе машины ушли на задание. Обе.

Бакулин написал про свои доклады. Все три.

Что сказал «горит». Что через восемь секунд поправил. Что ещё через шесть потерял.

И что второй доклад был неверный. И третий тоже.

Никто его об этом не спрашивал.

Мещеряков написал коротко. Восемь строк.

Про знак у него — одна: «подан порядком, установленным в группе».

Он его видел. Он и Бакулин из шести знали, что это.

Шестой написал про знак иначе.

Написал: перестроения не видел.

Он и не мог. Он шёл справа. Знак был слева.

Я сложил листы обратно. Ровно, углом к углу.

— Что тут неправда? — спросил Карцев.

— Ничего.

— Тогда что?

— В сумме.

Он ждал.

— Через месяц это прочтут так, что команды могло и не быть. И знака могло не быть.

— И виноватого нет, — сказал он.

— Да. Ровно так и прочтут.

Он налил себе воды. Пил долго.

Я считал, во что обойдётся это поправить.

Поправить — значит написать, у кого не работал приём.

Поимённо. С номерами машин. Со ссылкой на журнал.

А в журнале запись техника. Он записал и выпустил.

А машины принимал не техник.

Машины принимал он, Карцев. Своей рукой, в июле.

— В вашем про Бакулина ничего, — сказал он.

— Нет. Ни одной строки.

— Почему?

— Потому что он сам написал.

— А если бы не написал?

Я молчал. Слишком долго, чтобы это сошло за раздумье.

— Тогда бы я написал.

— Первой строкой?

— Нет. Не первой.

Карцев подвинул стопку к себе.

— Куда они пойдут?

— В полк, — сказал он. — Дальше не мне решать.

Он положил ладонь на стопку и не убирал.

— Фамилии можно не ставить. Написать «на части машин». Это тоже правда.

— Правда. И неполная.

— И этого хватит.

— Кому?

Он не ответил.

Ладонь он держал ещё секунды три. Потом убрал.

— Пишите, — сказал он. — С фамилиями.

Дописывал я в ту же ночь и писал недолго — дописывать было нечего, кроме того, что и так знал: команда на второй заход дана мною в эфир открыто, в такое-то время, Горелов её принял, потому что ответил, а слышать её могли только те, у кого исправен приём, — и я назвал поимённо, у кого он в тот день был исправен и у кого нет, с номерами машин и со ссылкой на журнал подготовки. Про знак я написал отдельной строкой: он был подан, я его прочёл, подтвердил условным словом и повторил приказ, — и что не видел его тот, кто по своему месту в строю видеть и не мог, — кому не показывали, это была бы другая строка.

Карцев прочитал это утром двенадцатого, при мне, дочитал молча, отложил лист и подписал его вторым, а про фамилии, про журнал и про июль не сказал ничего.

Двенадцатого у нас переменилось всё, и переменилось не из-за бумаг: с рассвета пошло гудеть с юго-запада, к полудню на нашу площадку сели чужие, на подскок, и до темноты их механики грелись у нашей кухни и говорили так быстро и вполголоса, что половину слов было не разобрать, — а от тех, кого мы поняли, мы и услышали в первый раз слово «Котельниково». Задач у нас с того дня стало вдвое, и пошли они не на восток, куда мы ходили весь ноябрь, а на юго-запад, и боевой расчёт в тот вечер вывешивали два раза.

Тринадцатого моей фамилии в расчёте не было: ни против одной группы, ни ведущим, ни вообще; я был в списке лётчиков и не был ведущим ни у кого, приказа об этом не существовало, и обжаловать было решительно нечего — есть лист за подписью командира эскадрильи, и в нём написано то, что написано.

Спросил я через сутки, и спросил только потому, что иначе не спросил бы вовсе и ждал бы до весны.

— Надолго?

— Пока не увижу, как вы не пошли туда, куда пошли бы, — сказал Карцев и на этом разговор закончил, потому что в дверях уже стоял связной.

Разбирательство по машине он не отменил, хотя разбирать что бы то ни было стало решительно некогда; вёл его старший заводской бригады — их бригада стояла у нас с октября — и вёл он про матчасть: не отказало ли на той машине что-нибудь раньше, чем лётчик успел решить. Про Горелова там не было ни строки. Проверять ему при этом было нечего и не на чем, и он сказал мне это первым же вопросом: машина Горелова осталась на той стороне, свечей с неё никто не вынет, створок никто не посмотрит, и всё, что у нас есть, — это семь вернувшихся машин той же серии и его формуляр, оставшийся на земле. Семь он смотрел двое суток по тем самым трём, на которых мы полгода ловили эту машину, — перегрев на затянувшемся режиме, свечи, створки капота, — и не нашёл ни на одной ничего, что могло бы в тот день сработать иначе, чем работало у всех.

Работал он так, что смотреть было и стыдно, и полезно: приезжал к семи, снимал капот сам, не дожидаясь моториста, до обеда не разговаривал вовсе, а после обеда задавал два-три вопроса, и задавал их технику, а не мне, потому что я в его глазах был человеком с бумагой, а бумага в таком деле не свидетель.

На вторые сутки он подозвал меня к четвёртой машине и молча показал пальцем на створку капота, у которой тяга была подогнана иначе, чем на трёх предыдущих; я обрадовался и начал говорить, и говорил секунд двадцать, пока не понял по его лицу, что ждёт он совсем не этого.

— Иначе — это не хуже, — сказал он наконец. — Иначе — это иначе. Вы мне скажите, чем это плохо, и я запишу. А не скажете — запишу, что подогнано иначе, и с этой строки никто ничего не получит.

Я не сказал.

Он записал, что подогнано иначе, и мы пошли к пятой.

Формуляр он мне отдал сам, без просьбы, и я его пролистал весь, от приёмного акта июльской даты до последней записи механика за седьмое декабря; восьмого туда никто ничего не вписал, потому что вписывать было некому и не с чего, и вся эта книжка кончалась за сутки до того, ради чего я её листал.

Почерк Горелова был в ней четырежды.

Все четыре раза — не за себя. За старшего инструктора, которого в те дни в полку не было.

— Я вам ничего не докажу, — сказал старший бригады, складывая свои листы. — На семи не нашёл. Восьмой мне не привезут. Так и запишите: не нашёл на семи.

Фамилия его была Кириллов, он был из тех, кого прислали с завода ещё в октябре, и до нас он стоял в полку, где за полтора месяца потеряли шесть машин по причинам, которые в бумагах назывались боевыми, а на деле были не только боевыми, — и он мне это сказал сам, никем не спрошенный, укладывая листы в папку.

— Мне за каждую восьмую спокойнее, чем за семь вернувшихся, — сказал он. — Про вернувшуюся я хоть что-то напишу. Про восьмую напишут без меня.

Четырнадцатого технику объявили взыскание.

Тому самому, который записал в журнал подготовки, что питание накала у двух машин плохое, и выпустил обе.

Взыскание объявили за запись.

Формулировка была такая: за то, что, обнаружив неисправность, не доложил командиру эскадрильи, а ограничился записью в журнале.

По уставу — верно. По делу — он записал то, что видел, в тот документ, который для этого заведён, и записал до вылета, а не после.

Если бы он не записал, взыскания бы не было.

Об этом на разборе не сказал никто, и я не сказал тоже, и молчал я по причине, которую тогда себе объяснил как «не моё дело», а через месяц назвал правильно: техник был не мой, полк был не мой, а строка про журнал была моя, и заступись я за него — спросили бы со строки.

Черновик я написал пятнадцатого, вечером, и это был самый короткий черновик из всех моих: три строки на повторный заход по той же цели. Первая: повторный заход выполняется только с восстановленным превышением; невосстановленное превышение — запрет, а не «по обстановке». Вторая: превышение считает ведомый и называет вслух, в эфир, до входа.

Третья была та, из-за которой я его и писал: если ведомый назвал превышение невосстановленным, заход отменяется, и отмена не обсуждается ни в воздухе, ни на земле; объявляет её ведомый.

Карцев прочитал и подчеркнул вторую.

— Ведомому нечем сказать. Вы это третьего дня сами написали, с фамилиями.

Я стоял и молчал: он был прав, а у меня за три дня эта мысль не прошла ни разу.

— Значит, так и пусть стоит, — сказал я наконец. — Пока нечем — правило не работает. Это будет видно каждому, кто его прочтёт.

— Это будет видно как жалоба на снабжение.

— Пусть читают как жалобу.

Через два дня технику, который выпустил обе машины с плохим приёмом, объявили взыскание, и объявили по бумаге, где стояла моя подпись и никакой другой; он был не виноват ни в чём, кроме того, что записал правду в журнал, а выпустить обязан был, потому что машин было девять и ни одной лишней. Я подошёл к нему в тот же вечер и сказал, что это моя работа и что переиграть я не могу; он выслушал, вытер руки о ветошь и ответил, что запись он всё равно сделал бы, и на этом мы разошлись, и разговаривать нам с ним после этого было легче, чем мне хотелось бы. Ответ Руднева на запрос, отправленный десятого, пришёл семнадцатого — с попутным бортом, иначе бы шёл до весны — и был короче всех бумаг, какие я от него получал: подписать «матчасть не виновата» о машине, которой никто не видел, он отказался, подписать обратное отказался тоже, а про сырость раннего образца просил спрашивать его тогда, когда эта сырость кого-нибудь к чему-нибудь принудит.

В тот же день пришла бумага от Левшина, и пришла она командиру полка: отдел просил выслать материалы группы по условному знаку и по девятому пункту — оба листа, с описанием случаев; исполнение возложили на меня.

На запросе стояло тринадцатое декабря. Восьмое было пятью днями раньше.

Приписка была в две строки, рукой, и Левшин в ней никого не снимал и никого не оправдывал: «Присылайте с обоими случаями. И с этим тоже. Особенно с этим».

Расчёт на восемнадцатое вывесили вечером семнадцатого, и фамилия моя в нём стояла — ведомым, в паре Мещерякова, третьей строкой снизу; ведущим я не стоял ни в одной из трёх групп, и это был пятый вечер подряд, когда я читал этот лист снизу вверх.

Мещеряков потом сказал, что просил именно меня и что Карцев не возражал ни секунды, и по тому, как он это сказал, было понятно, что просил он по делу: ведомого у него не было с ноября.

Восемнадцатого меня поставили ведомым к Мещерякову.

Задача была скучная: прикрыть пару штурмовиков на участке, где их накануне пощипали, и вернуться. Тридцать пять минут, из них над участком двенадцать.

Штурмовики пришли с соседнего поля и ждать себя не заставили. Их ведущий покачал плоскостями раз, и на том весь наш разговор за вылет и кончился.

Работали они низко и по трём разным местам, заходя на каждое по одному разу. Сверху это выглядело как работа: зашли, положили, отвернули влево, собрались, пошли на следующее.

Наше дело было ходить над ними и смотреть назад. К третьей минуте у меня заныла шея.

На левом стекле изнутри пошёл иней с угла. Я протирал его перчаткой и жалел, что перчатка одна.

Мещеряков вёл так, как ведут, когда не хотят никаких историй. Высоту держал с запасом, ходил широко, говорил только по делу и ниже, чем надо, не пошёл ни разу.

На девятой минуте внизу и правее что-то отвернуло от штурмовиков и стало уходить к югу, и уходило оно неспешно, боком, с дымком, который мог быть дымком, а мог быть и маслом.

Мещеряков посмотрел на него ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что оно уходит. И промолчал.

А я в эту секунду захотел, чтобы он пошёл.

Не подумал. Захотел.

Руки подобрали сами, и нога уже отжалась под тот разворот, которого никто не объявлял.

Мещеряков довёл штурмовиков до их поворотной, отработал ещё три минуты и повернул домой.

Сели, зарулили, вылезли.

Бакулин дождался, пока я слезу, и подошёл сам. Спросил, как это — с крыла.

Я сказал, что видно больше, а решать нечего.

Он подумал и сказал, что у него наоборот: с крыла он всегда решал, и восьмого решил тоже — три раза за четырнадцать секунд.

Больше мы к этому не возвращались — ни зимой, ни после.

Дорохов подошёл, посмотрел на мою машину и ушёл, ничего не спросив. Он третий месяц без машины и ходит смотреть чужие.

Мещеряков стянул шлем и потёр лоб рукой.

— Ты его видел? Который к югу.

— Видел. С самого начала.

— И?

— И хотел, чтобы ты пошёл.

Он подышал в кулак.

— Третий штурмовик сегодня — тот же, что на прошлой неделе. Ему в правый бок кусок вошёл, он второй раз с заплатой ходит.

Мы дошли до землянки молча. У входа стояли двое из четвёртой пары, курили и считали, сколько машин на стоянке; насчитали восемь и разошлись.

Он остановился в дверях.

— Ты в группе остаёшься. Со мной. Буду брать.

— Спасибо.

— Не за что. — Он потянул дверь и придержал. — Одно. В воздухе задачу меняю я. Ты не меняешь. Никакую, никогда, ни при каких.

— Понял.

— Не понял, — сказал он. — Ты повтори.

Я повторил.

Пакет ушёл в тот же вечер, со связным, попутной машиной до станции.

Сопроводительную я писал своей рукой, с пятого раза, без единого слова о себе; подписал её командир полка.

А под самими листами подписей две, и первая — не моя. Такие бумаги в отделе не хранят, их рассылают, и, значит, где-то в чужих полках это будут читать за двумя фамилиями, из которых одну спросить уже нельзя, а вторую спрашивать никто не станет.

Число я называл вслух одиннадцать раз за январь.

Оно звучит коротко и глупо: «После захода сто пятьдесят». Или: «После захода не восстановится».

Называется не то, что есть сейчас, а то, что останется, когда мы отработаем и полезем обратно. Сейчас всегда много.

Больше ничего говорить не надо. Ведущий отвечает одним словом или не отвечает вовсе.

Мещеряков отвечал «понял» — всегда, все одиннадцать раз, одинаково ровно.

Мы не пошли трижды. Восемь раз пошли.

Январь у нас был не такой, как декабрь. Работы стало больше, а противника в воздухе меньше.

Кольцо садилось внутрь само, и всё, что оставалось внутри, доедало себя без нашего участия. Мы летали на запад и юго-запад, прикрывали штурмовиков и колонны и по неделе не видели чужого истребителя.

Спрашивать с нас стали не за сбитых, а за то, довели ли.

Кольцо пришло в конверте, отдельно от письма, зашитое в тряпицу, и на конверте рукой Насти было написано: «Не открывай при людях».

Я и не открыл: сунул в карман и достал вечером, за землянкой, когда все ушли.

Кольцо было то самое, бабушкино, стёртое изнутри, — то, которое она в феврале сунула мне в руку и велела взять.

Записки при нём не было.

Я стоял с ним минут пять и придумывал, что это значит, и придумал три объяснения, и все три были неверные, потому что все три были про меня.

Правильное я узнал в апреле, из письма её матери: Настя ушла с санитарным поездом в марте, и перед уходом раздала всё, что могло пропасть.

То есть она не вернула кольцо. Она его сохранила единственным доступным ей способом — отдала тому, у кого больше шансов, что вещь не пропадёт.

Как я потом узнал, шансы она оценила правильно.

Пункт третий я дописал в ночь на седьмое и дописал против собственного желания.

До этого у меня стояло коротко: ведущий вправе отказаться от атаки, если превышение не восстановлено. Хорошая строка, короткая, проверяемая.

А в ночь на седьмое я приписал к ней вторую половину: отказ объявляется вслух, с числом, и записывается на земле в тот же день, с указанием, кто его слышал.

Вторая половина мне не нравилась и не нравится до сих пор. Она длинная, она не про воздух, и человека в бою она ничему не учит.

Без неё, однако, первая половина не стоит ничего: отказаться можно и молча, и потом объяснить это как угодно, и проверить будет нечем.

Я оставил обе и знал, что за вторую меня будут ругать.

Ругали. Начиная с восьмого января.

Первый отказ был восьмого января, над дорогой у переправы, и он вышел правильным по случайности. Я назвал число, мы не пошли, а через полминуты сверху прошли двое, которых до того не видел никто, и прошли они ровно там, где мы были бы.

Мещеряков потом сказал: «Считай, что повезло». Он был прав, и я записал в лист именно это слово.

Второй отказ, четырнадцатого, вообще ничего не значил: мы не пошли за машиной, которая и без нас уходила домой на одном моторе, и её через сорок минут добили зенитчики.

А третий, двадцать первого, стоил дорого.

Пара бомбардировщиков работала по нашим позициям с малой высоты. Отработав, они уходили на запад с набором, медленно, груза в них уже не было.

Мы стояли на тысяче двухстах, они выбирались к шестистам. Догнать их значило отдать всё превышение и лезть обратно к штурмовикам снизу.

Я назвал число. Мещеряков ответил «понял». Мы остались.

Прикрывали мы участок, второй день подряд, и внизу с высоты видно немного: снег, дорога, чёрные пятна по опушке и вдоль них люди, которые с километра похожи на запятые. Они там лежали и вставали, и снова лежали, и сверху это продолжалось четыре минуты. Потом бомбардировщики развернулись, зашли ещё раз по тем же пятнам и ушли на запад.

Я вёл счёт заходов, как всегда, и на втором стал считать вслух, хотя этого никому не надо было.

Считал и после того, как считать стало нечего.

На третьем заходе один из тех, кто внизу, встал и побежал не в ту сторону — не от пятен, а поперёк, к дороге. Я вёл его глазами секунд восемь и потерял, и добежал он или нет, узнать было негде: с тысячи двухсот человек виден, а что с ним стало — нет.

В эфир Мещеряков не передал ничего, и правильно сделал: говорить было нечего, а эфир нужен другим.

Через полторы минуты после их ухода я считал уже не заходы, а секунды, которые мы простояли наверху со своим превышением. Число вышло длинное, и деть его было некуда: графы «стояли и не пошли» в донесении не бывает, а бывает графа «прикрытие обеспечено», и по ней в тот день всё было выполнено.

Так я и написал: прикрытие обеспечено, потерь среди прикрываемых нет, противник по наземным целям работал дважды.

Каждая из трёх строк — правда. А вместе — нет.

Через сутки к нам приехал майор из стрелкового полка, которому подчинялся тот батальон.

Немолодой, с обмороженной щекой, в шинели не по росту. Спрашивал он не про бомбардировщиков.

— Двадцать первого с двенадцати до двенадцати сорока вы там были?

— Были.

— И ничего.

— И ничего.

Он положил на стол лист и повёл по нему пальцем сверху вниз, называя фамилии, и на четвёртой я его остановил, потому что фамилия была Мещеряков.

— Однофамилец, — сказал майор. — Рядовой, двадцать третьего года.

Он дочитал до конца, все одиннадцать, и на каждой останавливался ровно настолько, чтобы её было слышно.

Мещеряков — наш — сказал, что решение было его и объяснять он его не будет. Меня он не назвал, хотя мог назвать в три слова.

Майор свернул лист вчетверо, убрал в карман и в дверях сказал, что за такую высоту им, конечно, спасибо.

Ничего он не понял и ничего не простил, и правильно сделал.

Мещеряков за весь разговор не сел ни разу и лица не переменил, а вечером у стоянки он расспрашивал шофёра, откуда тот батальон и много ли в нём саратовских.

Саратовский он сам. Больше он про это не сказал ни слова.

Я потом полдня писал этот случай в лист: дату, высоты, число, кто его назвал и что из этого вышло.

Переписывал дважды. В первый раз у меня вышло объяснение, а объяснения там быть не должно было.

Во второй раз вышло то, что нужно: даты, высоты, число, фамилия того, кто его назвал, и одиннадцать человек внизу — отдельной строкой, без всякой связки.

Пункт третий действовал ровно так, как написан. Он не обещал, что каждый отказ будет правильным, — он обещал только, что за отказ будет с кого спросить и чем его объяснить.

Написал я и то, чего от себя не ждал: превышение в тот раз я назвал точно, а вот про «догнать и вернуться» считал на глаз и мог ошибиться в свою сторону.

Карцев прочитал и не тронул ни строки.

— Наверх это пойдёт?

— Пойдёт, — сказал он. — И пойдёт от нас, а не от них. Они напишут короче и хуже.

Через три дня Карцева вызвали в дивизию, и ездил он один, потому что я в тот день был не ведущий и разбирать со мной было нечего. Вернулся он к ночи и сказал две вещи: что пункт нам не запретили и что не утвердили тоже, и что в дивизии спросили, кто у нас в группе придумывает правила.

Шестнадцатого января нам зачитали приказ про новые знаки различия — на построении, в шесть утра, при фонаре.

Не пришло ничего. Ни в январе, ни к первому февраля.

Старшина сказал, что по срокам положено с первого по пятнадцатое февраля и что по срокам он в жизни ничего не получал вовремя, кроме дров.

Бакулин на другой день пришил себе петлицы заново, аккуратнее прежнего. В группу за январь пришли трое, все из запасного полка, все после двадцати часов на этой машине, и всем троим я в первую же неделю объяснял пункт третий — по листу, вслух, с примером двадцать первого числа и с одиннадцатью внизу.

Двое поняли сразу. Третий спросил, что делать, если ведущий не ответит, и я ему сказал, что тогда он всё равно отвечает один, — и он посмотрел на меня так, будто я его обманул.

Три недели до этого я ходил ведомым и ходил у Мещерякова, и это оказалось полезнее всего, что я придумал за зиму.

Ведомым я не летал с сорок первого. За полтора года я успел забыть простую вещь: ведомый почти всё время не знает, что будет через десять секунд, и живёт этим незнанием как погодой.

Мои шесть строк писались с места ведущего. Каждая начиналась с того, что человек видит и решает.

А ведомый не решает. Он держит.

Я переписал их на себя, по одной, после каждого вылета, и переписал так, чтобы первое слово было не «наблюдает» и не «занимает», а то, что он делает руками и ногами в ту секунду, когда ведущий уже принял решение, а он о нём ещё не знает.

Из шести строк уцелели две.

Двадцать восьмого Карцев вернул мне ведение.

Один вылет. Контрольный. Так и сказал: контрольный.

Задача обычная: прикрыть штурмовиков, четвёркой, сорок минут.

Погода средняя. Кромка тысяча двести, видимость по горизонту плохая.

Штурмовики работали по колонне на просёлке. Двумя парами, по очереди.

Ведомым мне поставили Бакулина.

Я сказал ему то, что говорят ведомому. Он повторил. Мы пошли.

Первые двадцать минут были пустые.

Я смотрел вниз, назад и вверх, по кругу, как учил сам.

От мотора в кабину идёт тепло, до педалей оно не доходит. К пятнадцатой минуте я ног не чувствовал.

Потом стало не пусто.

Ниже и правее шёл транспортный — один, без прикрытия, тяжёлый, на малой, курсом на запад.

Увидел я его раньше всех.

Пять дней назад наши взяли последнюю площадку внутри. Садиться ему было негде.

Значит, шёл он обратно с грузом. Не сдал.

Превышение у нас было. Но не после захода.

Заход означал: вниз, отработать, лезть обратно снизу.

Чужих в тот день не встретили ни разу. Правило про них не спрашивает.

Я стал считать. Вниз четыреста, отработать двенадцать секунд, обратно четыре минуты.

Четыре минуты без нас над штурмовиками. Тут и считать не из чего.

Досчитать я не досчитал: взял ручку на разворот, взял наполовину — и услышал Бакулина.

— После захода не восстановится. Отставить заход.

Голос был как на занятиях. Ровный.

Двадцать лет. Ведомый. Отменяет ведущему.

Я сказал: «Понял».

Мы остались наверху и довели штурмовиков.

Он прошёл под нами близко. Заклёпки, мазок свежей краски на борту, чёрная полоса копоти от правого мотора.

Кто-то в нём тоже считал минуты. Не знаю, до чего.

Транспортный ушёл на запад и, наверное, дошёл.

Я почувствовал облегчение.

Оттого, что если это ошибка, то не моя.

Мы шли домой, и я держал строй, и руки у меня не дрожали.

Они не дрожали и после посадки. Впервые за месяц.

Обнаружилось это, когда я снимал перчатку.

Сели. Бакулин доложил по форме и ушёл к своей машине.

Руки у него дрожали. Он их держал в карманах.

Я подошёл. Он сказал, не оборачиваясь:

— Я число взял на глаз.

Ответить мне было нечего.

Карцев спросил на стоянке одно:

— Отменяли?

— Отменяли.

— Кто?

— Ведомый.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— Водите, — сказал он и ушёл.

За что он мне это вернул, я в тот вечер так и не понял.

Вечером я сел и посчитал по машинам. По формулярам, не по памяти.

Передатчик стоял на трёх из одиннадцати.

Бакулин отменил мне не потому, что понял правило. Потому, что его машина была из тех трёх.

Восьми лётчикам из одиннадцати второй пункт выполнять было нечем. Как в декабре.

Я записал это в лист. Одной строкой, без вывода.

Вывод из неё делать не мне.

Второго февраля перед обедом связист вышел из землянки и сказал, ни к кому не обращаясь, что там всё. Что северные сдались и что теперь всё, и он это сказал вполголоса, а потом ушёл обратно и вернулся с бумажкой, и по бумажке уже сказал громко.

Кричали недолго. Кто-то выстрелил вверх из ракетницы, старшина на него наорал, ракетницу отобрали — через сорок минут был вылет, и его никто не отменял.

Вылет был на запад, на прикрытие колонны, и ничего в нём не случилось; вернулись, отужинали, и вечером в землянке нам зачитали сводку с числами, и числа эти были такие, что не ложились ни в какую мою голову. Я в тот вечер считал своё — своё считать я умею, а чужое у меня в руках рассыпается: машин у нас одиннадцать, из них исправных девять; людей, летавших с нами первого сентября, осталось четверо, считая меня; причин, не установленных до конца, в листе шесть, и две из них написаны почерком, который заваливает букву «д» вправо и давит на карандаш так, что видно с оборота.

Карцев вызвал меня в девятом часу и отдал две бумаги, и обе были короткие.

Первая была выпиской: приказом по армии мне присвоено звание старшего лейтенанта, и никаких оснований в выписке не излагалось — в выписках их не излагают.

Погон, на которые надо было менять кубари, в части не было и в ближайшую неделю не ожидалось, и я остался в петлицах. Третий кубарь мне дал Бакулин — у него с училища лежал запасной, — и я перешил петлицы сам в тот же вечер, криво, при лампе, и так и проходил в них весь февраль.

— Поздравляю, — сказал Карцев и пошёл к телефону.

Вторая бумага была предписанием: свезти полевые листы группы на завод и разобрать их там по пунктам, ехать в Горький, срок — до конца февраля, с правом задержки в пути по служебной надобности не более суток и с отметками военного коменданта на каждой станции.

— Листов у вас сколько?

— Сорок один.

— Значит, сорок один и повезёте, — сказал он. — И тот, где Горелов ошибся, тоже.

Лист этот был октябрьский, и в нём Горелов своей рукой назвал причину, которую зима не подтвердила ни разу: он написал, что тряска на четвёртой минуте набора идёт от винта, написал уверенно и в одну строку, а к январю у нас набралось девять случаев, и в семи винт был ни при чём. Вычеркнуть эту строку должен был я, и я просидел над ней весь вечер второго февраля и не вычеркнул. Насте я написал в ту же ночь и написал коротко: что еду, что остановка у меня разрешённая, суточная, и что я ею воспользуюсь; что скажу всё сам и в лицо, как она и требовала, и что кольцо возьму из её рук, если она мне его даст.

И написал ещё одно, чего она не просила: что ждать меня я её не прошу и что человек, которого она провожала, назад не приедет. Письмо, впрочем, шло полевой почтой и обогнать меня не могло никак, и я это понимал, когда его надписывал.

Третьего утром я сел, взял химический карандаш, послюнил его и провёл черту.

Одну, поперёк строки, не заштриховывая. Под чертой всё осталось видно — и слово «винт», и завал буквы «д» вправо.

Химический на такой бумаге даёт фиолетовое, и на обороте черта отпечаталась тоже, только бледнее. Ниже я вписал девять случаев и то, что в семи винт не подтвердился, приписал сбоку «исправленному верить» и подписал это своим званием — тем самым, вчерашним, к которому в части ещё не было знака.

Причин, не установленных до конца, в листе стало пять.

Письмо ушло четвёртого, а я выехал шестого.

Мещеряков сказал у машины, что если я задержусь дольше срока, он мне ведомого не отдаст.

Бакулин пришёл к отходу машины, промолчал всё время, пока грузились, а когда полуторка тронулась, крикнул вслед, чтобы я на заводе спросил про передатчики.

Спрашивать про передатчики на заводе бессмысленно: их ставят не там и не они. Он это знал не хуже меня.

Блокнот Ланге я прочитаю через два с лишним года, в другом месте и по другому поводу, и мне будет интересно, что он записал в те дни, когда его группу снимали с юга. Он записал расход, состав, уголь для паровоза и то, что платформу грузили вторые сутки и грузили плохо. Про русскую пару, которая меняет сторону одновременно и без команды, в блокноте с сентября больше нет ни строки, и это не потому, что он о ней забыл.

Листы шли опечатанным пакетом, пакет — в планшете, планшет — под головой, и трое суток в теплушке я спал на нём с людьми, которых видел впервые и больше не увижу. На третьи сутки поезд стал у водокачки, где становятся все, — воду он там берёт по расписанию, а отметку в предписании мне поставил комендант станции ещё накануне, и дальше я должен был уйти следующим, через двое суток, тем же порядком. От водокачки до Ольховки восемнадцать километров просёлком, и суток у меня было ровно двое.

Возчик был мальчишка лет четырнадцати, в отцовском полушубке до пят, и он молчал восемь километров, а перед самым поворотом на Кузьминское спросил, не встречал ли я в Сталинграде Селиванова Петра Ильича.

Я сказал, что не встречал.

Он сказал, что это дядька его по матери, что от него нет ничего с августа и бумаги тоже нет, а теперь, говорят, пленных взяли много и списки будут, — и выговорил это ровно и не глядя. Про то, что там всё кончилось шесть дней назад, он знал точнее меня: у них в Кузьминском радио, и сводку читали два раза. Просёлок от водокачки зимой держат санями, а не ногами, и первые четыре километра я шёл по колее, проваливаясь одной ногой в след и другой в целину, пока меня не подобрали; от Кузьминского оставалось шесть, и они у меня заняли часа два, потому что дорогу перемело в двух местах и обходить пришлось верхом по насту.

Деревня открывается сразу, без подступа: поднимаешься на бугор, и она вся внизу, в одну улицу. Пока спускался, я сосчитал две вещи: топилось из тридцати одной трубы девятнадцать, а заколочено было одиннадцать окон.

Дом стоял пятым от края, с той стороны, где колодец. Ноги пошли к нему сами, ещё до того, как я разобрал, который он.

На дворе никого не было. Дверь в сени примёрзла, я взял её снизу и приподнял, и она пошла.

В избе было тепло и темно, пахло варёной картошкой, дымом и мокрой шерстью, и первая, кого я увидел, была девочка лет двенадцати, сидевшая на лавке с ножом и чистившая картошку в чугун; она подняла на меня глаза, не закричала и очень тихо позвала: «Мам». Между сенями и избой у них низкая притолока, ниже головы на два пальца, и я под ней нагнулся, входя.

Мария Фёдоровна вышла из-за перегородки в этот самый момент, вытирая руки о фартук, и остановилась в двух шагах, и смотрели мы друг на друга долго — ровно до той секунды, когда становится ясно, что будет дальше.

Потом она сделала два шага и взяла меня руками за лицо — обеими, за щёки, снизу вверх, как берут ребёнка, — и держала так, ничего не говоря.

Лицо она узнала сразу.

Она накормила меня картошкой, солёными огурцами, хлебом пополам с чем-то и чаем из сушёной моркови, села напротив и стала смотреть, как я ем.

Сама к еде не притронулась.

Ложку она положила слева от миски.

Я взял её правой, потянувшись через миску.

Она это увидела и налила мне чаю.

— На полке жестянку достань, — сказала она через минуту. — Верхнюю.

Полка была высокая, жестянка стояла на верхней, у самой стены. Я встал, потянулся, снял, поставил перед ней.

Она поблагодарила, а на руку мою посмотрела так, как разглядывают вещь, принесённую из чужого дома.

В жестянке был сахар. Она отсыпала мне в ладонь и убрала жестянку обратно, и я понял, что доставал я не сахар.

Спрашивала она всё то, что спрашивают, и ни разу — то, что хотела. Ранен ли. Кормят ли. Тепло ли одевают. Где ночевал последний раз в доме.

Я отвечал коротко: не ранен, кормят, одевают, а в доме ночевал в октябре, у хозяйки, на печи, полторы ночи. Она слушала и переспрашивала не так, как спрашивают, когда хотят знать.

Про войну за все сутки она не спросила ничего.

Сестра сидела в углу и чистила картошку не переставая, и я спросил у неё, как в школе. Она ответила, что школы нет с осени, ходят в Кузьминское через день, и что это не очень далеко.

Больше мы с ней не разговаривали ни разу. Я ей не брат, объяснять ей это было нельзя, и лучшее, что я мог, — не лезть с братскими разговорами, которых у нас с ней не было.

Мария Фёдоровна помолчала, помешала в чугуне и спросила, не поворачиваясь:

— Куда ты в девять лет ножик спрятал, помнишь?

Я держал кружку и смотрел в неё.

— Не помню, — сказал я.

Она поставила крышку, вытерла руки и села.

— И я не помню.

Это была неправда. Она помнила. И она соврала мне первой, чтобы мне не пришлось врать ей второй раз.

Больше она меня в тот день ни о чём таком не спрашивала.

После обеда она ушла в колхоз на два часа, потому что бабы возили солому и без неё там не обходилось.

Я наколол дров и вычистил снег от крыльца до колодца. Дров было мало: поленница на неделю, и я расколол всё, что лежало, и после этого колоть стало нечего.

Вернувшись, она посмотрела на поленницу и сказала, что колю я не так, как колол отец, и что это ничего.

Я спросил, как колол отец.

Она показала — не рукой, а всем корпусом: он ставил чурбак не прямо, а с наклоном, срезом к себе, и бил не сверху, а чуть от себя, и от этого полено уходило в сторону, а не под ноги.

Я попробовал. Вышло с четвёртого раза.

С четвёртого пошло вдвое быстрее, и до темноты я успел расколоть ещё и то, что лежало под навесом и до чего доходить не собирался.

Она это видела и ничего не сказала.

А ночью, уже лёжа, я сообразил, что за целый день выучился одной вещи и выучился ей ровно так, как написано в моих же листах: мне показали руками, я сделал сам, и меня поправили на месте.

Среди сорока способов, которые я вёз в тетради на завод, такого не значилось. В них всё было про то, как записать.

Отца я знал по трём строчкам из её же писем: помер в тридцать девятом, до войны, от лёгких, работал по столярному. Больше про него я не знал ничего и спросить не мог.

Потом заходил бригадир, немолодой, с одной рукой, поздоровался за руку, спросил, надолго ли, и, услышав «до утра», сказал: «Бумагу покажи». Я показал предписание с отметкой коменданта. Он прочёл его до конца, шевеля губами, вернул и сказал, что зайдёт вечером в сельсовет и отметит.

Дров она нажгла в тот вечер больше, чем жгла обычно, и я это понял по тому, как она подкладывала: не по одному полену, а по два, и не глядя в печь.

Топила она для меня и не хотела, чтобы я это заметил.

Заметить пришлось: к ночи в избе стало по-настоящему тепло, а тепло в феврале сорок третьего в деревне без мужиков — это не удобство, это вычет из марта.

Я сказал об этом один раз и получил ответ, который снял вопрос совсем:

— Ты у меня в доме сутки. Мне потом весь март об этом думать, а тебе завтра ехать. Не мешай.

К темноте в избу пришли бабы. Не сразу все, а по одной, по две, будто мимо, и к седьмой уже никто не притворялся.

Спрашивали одно и то же и все про своих: где такая-то часть, берут ли в плен, правда ли, что списки будут. Про Сталинград знали лучше меня — сводку читали шесть дней назад, и после этого в деревне только про это и говорили.

Я отвечал, что не знаю, и это была правда всякий раз. Одна не поверила и переспросила по второму кругу, и я снова сказал, что не знаю, и она заплакала оттого, что перестала надеяться на то, что кто-нибудь знает.

Мария Фёдоровна ни разу за этот час меня ни о чём не спросила, и бабы это заметили, и после этого стали расходиться быстрее. Ночевать она положила меня на печь, а сама с сестрой легла на полатях, и я в темноте слышал, как она не спит: полати у них скрипят на каждом повороте, и за ночь скрипнуло раз двадцать. Часа в три сестра во сне заплакала, и Мария Фёдоровна сказала ей два слова, которых я не разобрал, и та затихла сразу, — и вот это было единственное за ту ночь, чему в этом доме не требовалось ни объяснения, ни проверки.

Последние часы она шила, а я ходил по избе, и глаз она больше не поднимала.

Уходя к Волковым, я нагнулся под притолокой.

Мария Фёдоровна сказала мне в спину:

— Иди уж.

И потом, когда я был уже в сенях и не должен был слышать, добавила негромко и не для меня:

— Голову бережёт.

К Волковым я шёл шесть минут и все шесть придумывал, что скажу.

Придумал три начала и все три были негодные: первое объясняло, второе оправдывало, третье начиналось со слова «пойми».

К калитке я подошёл, не придумав ничего, и это оказалось единственно верным: она заговорила первой и заговорила о деле.

Настю я застал во дворе фельдшерского пункта, куда меня послала её мать; она втискивала в короб бутыли, перекладывая соломой, не глядя.

Она услышала шаги, обернулась и не выронила бутыль.

— Приехал, — сказала она.

— Приехал.

— Надолго?

— До утра.

Она посмотрела на небо, прикинула что-то, отперла пункт и вошла, и я вошёл за ней. Лампу она зажгла затем, что собирала короб, и керосин в ней был казённый, и она это сказала вслух — так, как говорят про то, за что придётся отчитаться.

Мы сели на две табуретки друг напротив друга, между шкафом и печкой.

Я начал говорить.

— Погоди, — сказала она. — Сначала я.

И стала рассказывать, что с прошлой зимы ходит по дворам — по своей деревне и ещё по четырём, куда наряд; что ищет лихорадящих и что нашла за январь девятерых, а двоих из девяти не показывали ей три дня; что завтра идёт подвода в Гавриловское, где за неделю слегли шестеро, и она едет с ней, потому что фельдшер на пять сёл один — второго с осени взяли, — а ходит она по наряду, который он ей пишет.

В бутылях у неё был керосин. Не для лампы: керосином обрабатывают голову, когда находят вшей, и вшей она за январь нашла в одиннадцати дворах из тех же пяти деревень.

Короб она сверху обвязала дерюгой, и я спросил зачем, и она сказала, что от чужих рук: керосин в деревне дороже мыла. На полке за её плечом стояли бутыли с притёртыми пробками и лежали в посылочном ящике стеклянные банки, обвязанные тряпицей, и всё это было расставлено в том порядке, в каком берут.

Потом она достала из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист.

— Я тебе прочту. Ты не перебивай.

В листе было девять пунктов, с датами, и первый стоял от ноября сорок первого. Лист был свежий: она сказала, что переписывала его дважды, потому что прежние истрепались в кармане.

— «Ноябрь. Написал „приехал“ через „е“ правильно. Он это слово всю жизнь через „и“ писал, я его за это в третьем классе била».

Она посмотрела на меня и стала читать дальше.

— «Март. Маму назвал Евдокией Тимофеевной. Он её тёть Дусей звал с двенадцати лет и при ней самой».

Печка за её спиной подтопилась и щёлкнула, и она подождала, пока щёлкать перестанет.

— «Июль. Шестнадцать писем подряд, и ни в одном не спросил про деревню».

Дальше шло короче: про почерк — что буквы те же, а нажим и наклон с ноября чужие, и что «рука после ранения» не годится, потому что ранения не было и я сам трижды писал, что цел; про то, что ни одного человека я не помянул по прозвищу; про то, что подпись стала стоять не там, где стояла; про то, что сестру он два письма подряд назвал полным именем, чего не делал никогда.

Восьмым был про ракиту: спросила — получила отказ. Одна строка, без объяснений.

Девятый, декабрьский, она прочла последним и медленнее прочих.

— «За все письма ни разу не попросил ждать».

Она сложила лист и положила его на колено ладонью сверху.

— Я не сумасшедшая. Я считала.

Я стал считать бутыли на полке и досчитал до шести, а на седьмой сбился, потому что понял, что считаю их второй раз и что первый раз считал, пока она читала третий пункт.

— Всё верно. Ничего не сниму.

Снять я мог два пункта из девяти.

Про почерк — потому что нажим и наклон у меня и правда переменились, переменились от того, о чём в письме не пишут, и объяснить это можно было ранением; ранения не было, но она этого проверить не могла.

Про подпись — тут причина простая, та самая, по какой человек не подделывает чужую руку долго: рано или поздно рука берёт своё, и можно было списать это на госпиталь и на то, что писал лёжа.

Оба объяснения у меня были готовы заранее. Оба звучали правдоподобно. Оба она бы приняла, и лист похудел бы с девяти пунктов до семи, и она бы ещё год писала письма человеку, которого нет.

Я их не сказал.

Это единственное, что я в тот день сделал правильно, и не поручусь, что сделал ради неё.

— Кто ты?

— Ответить не смогу, а сочинять тебе не стану.

— Он жив?

— Нет.

Лампа стояла между нами на табурете, поставленная так, чтобы света хватало на короб и на бумагу, и от этого её лицо было наполовину в тени, а рука на листе — целиком на свету, и я смотрел на эту руку, потому что смотреть в тень было нельзя.

— Ты знаешь как?

— Знаю. Не расскажу.

Она сидела очень прямо и считала что-то про себя, губами, и делала это так же, как делаю я, когда считать больше нечего, и мы просидели так, наверное, с минуту.

— Слова под ракитой ты не знаешь.

— Не знаю. И не скажу их никогда, потому что они не мои.

— А что твоё?

— С июля сорок первого. Что делал, что подписывал, кого не довёл.

— И его долги?

— Отдать их нельзя.

Печка догорала, подкладывать она не стала, и в пункте за эти два часа сделалось так холодно, что от бутылей на полке потянуло тем особым запахом, который бывает у керосина на морозе.

— Полтора года ты мне писал, зная это.

— Молчал. Это тоже враньё, и оно моё.

— Зачем приехал?

— Сказать сам. Ты сказала раньше.

— Я это не для тебя читала, — сказала она.

Потом она долго молчала и сказала совсем другим голосом:

— Ты понимаешь, что я теперь с этим делаю?

Я понимал, и понимал давно, только до этой минуты у меня не было человека, с которым это надо было проговорить: если она пойдёт с этим листом куда следует, то по её девяти пунктам выйдет, что в форме командира Красной армии ходит человек под чужой фамилией, — и разбираться после этого будут не со мной одним и не про меня одного.

— Понимаю. И что тебе за это молчание будет — тоже.

— Вот и я понимаю. С осени.

Она встала, открыла заслонку и сунула лист в печку углом.

Занялся он не сразу, потому что бумага была плотная и лежала свёрнутой, и она держала лист щипцами, пока огонь не подобрался к железу, и всё это время смотрела мимо печки, в угол.

— Это не ради тебя, — сказала она, закрывая заслонку. — Это ради матери твоей и ради моей. Их бы спрашивали первыми.

Она встала, задула лампу и вышла, и я вышел за ней. Мороз к ночи забрал.

Она сняла варежку и достала из-под платка кольцо на суровой нитке.

Бабушкино. Стёртое изнутри.

— Я написала: приезжай и возьми из рук, — сказала она. — Бери.

Я не взял.

Она стояла и держала.

— Бери, — сказала она ещё раз. — Иначе я его в реку кину, и это будет глупо.

Я взял. Оно было тёплое.

Она подышала на пальцы и сунула руку под мышку.

— Писать можешь. Только без «невесты». И не про то, какой ты плохой. Про дело.

Я спросил, что считать делом.

— Что делаешь, что не вышло. Чего нельзя — не пиши, я по тому, чего нет, пойму. Мне это нужнее, чем тебе.

Она застегнула ворот.

— Того Андрея я любила. Тебя не знаю. И не до того мне сейчас — а не то чтобы ты чужой.

Она пошла к воротам и обернулась один раз, уже от них, и стояла там, пока я не двинулся, — не для того, чтобы что-нибудь ещё сказать, а чтобы я ушёл первым.

— Подвода в четыре. Провожать не приду.

Утром я вышел затемно. Подводы у Волковых уже не было.

Мария Фёдоровна дала мне варежки и носки — связанные из распущенного отцовского свитера, она сказала это сама, прежде чем я спросил, — и полкаравая в тряпице, и до околицы шла рядом молча.

У околицы она остановилась и посмотрела на меня снизу.

— Пиши, — сказала она. — Хоть как.

Я пошёл. На бугре обернулся.

Считать было нечего: темно.

Сорок один лист я сдал двенадцатого февраля, в третьем часу, под расписку, и расписку мне отдали через сутки, когда пересчитали.

Пересчитывал начальник бюро Свиридов — грузный, в нарукавниках, с двумя карандашами за ухом. Читал он выборочно и на двух листах из трёх останавливался и переписывал что-то себе.

Я следил, что он выписывает, и к середине понял: он не брал ни одного вывода, брал только то, где стояли дата, высота, режим и фамилия. Одиннадцать листов он отложил вбок, не переписав ни строки, и, дочитав, придвинул их ко мне обратно.

— Вот это заберите.

— Почему?

— Потому что это мнение. Мнение мне писать некуда.

Он сказал это без раздражения, и от этого было хуже. Я вёз эти одиннадцать листов через полстраны, а он их вернул за сорок минут.

Руднев вышел ко мне только на третьи сутки, и не за листами. За мной.

— В феврале вы обратно не уедете. Просили продлить. Продлили.

— Кто просил?

— Я просил. Свиридов был против.

Продление пришло бумагой через неделю, и стояло в ней «до особого распоряжения».

Свиридов своего мнения не переменил и провёл его тем единственным способом, каким такие вещи и проводят: три недели мне никто ничего не показывал, а сидел я за столом в его бюро и читал чужие сводки по рекламациям.

Половину того, что там стояло, я знал в лицо. Другую половину не понимал вовсе.

В сводке за ноябрь нашлась моя строка. Про створки капота, про то, как они расходятся на затянувшемся режиме.

Без фамилии и без части. Просто третья в списке из девяти.

Так смотришь на свою шинель, надетую чужим человеком.

Работа эта была не моя и делалась не для меня, и первые дни я честно не понимал, зачем меня к ней посадили.

Сводки шли из частей и были похожи одна на другую до неразличимости: «отказ в полёте», «не выдержал режим», «требуется замена». Ни числа, ни высоты, ни того, что человек делал руками.

На четвёртый день я стал считать, сколько из них можно проверить, и насчитал одну из одиннадцати.

На шестой пошёл к Свиридову и сказал про это число.

Он выслушал, не отрываясь от чертежа, и ответил не сразу.

— И что вы предлагаете?

— Форму. Пять граф. Заполняется в полку, за две минуты.

— У них нет двух минут.

— Тогда четыре графы.

Свиридов положил карандаш и впервые за шесть дней на меня посмотрел.

— У них и одной нет, товарищ старший лейтенант. У них есть человек, который пишет эту бумагу ночью, после того как отработал день, и пишет он её так, чтобы завтра не спросили. Вы ему хоть одну графу дайте, он в неё впишет «отказ в полёте».

Он оказался прав дважды: и тогда, и через год, когда мою форму заполнили в первый раз и заполнили именно так.

Погоны я получил там же, в конце февраля, вместе со всеми командированными, и первым, кто назвал меня старшим лейтенантом по погонам, был кладовщик, который их выдавал и на меня не смотрел.

Погоны выдавали в кладовой, в очереди, по списку, и очередь стояла человек в сорок.

Стояли в ней все, кто оказался в тот день на заводе в форме: командированные, военпред с двумя помощниками, двое из приёмки и человек шесть, которых я не знал вовсе.

Разговаривали в очереди про одно: как теперь называть друг друга.

Молодой лейтенант из приёмки объяснял всем подряд, что «господин» — это неправда и выдумка, а будет как было, только знаки другие. Ему верили и переспрашивали.

Кладовщик выдавал молча и не смотрел в лицо ни разу: он смотрел на плечи и клал на прилавок то, что положено.

Я сказал ему «спасибо». Он ответил «следующий».

Кубари я в тот же вечер спорол и завернул в бумагу. Два своих и третий — бакулинский, тот, что Бакулин отдал мне в феврале, сказав, что у него всё равно лежит без дела.

Выбросить их было нельзя, а зачем оставлять — я объяснить не мог.

Завод я в тот месяц видел иначе, чем год назад: тогда меня водили, теперь у меня был пропуск в три цеха из одиннадцати, и в этих трёх меня перестали замечать.

Люди в цехах были те же и не те же. В феврале я насчитал в третьем пролёте девять человек, которым на вид было меньше шестнадцати. В марте — двенадцать.

Пятого марта Руднев привёл меня в цех и показал машину.

Ла-5Ф. Не серийная — заводская доводочная машина: на ней свели узлы, уже проверенные по отдельности. До приёмки ей было ещё рано.

Он показывал по узлам, и каждый узел начинал одинаково: где проверено, кем и когда.

Мотор. По заводскому акту он держал взлётный режим без счёта. Руднев сказал, где лежит акт.

— Значит, минуты отменили?

— Для мотора. Для вас — нет. Летаете по действующей инструкции.

— Пять?

— Пять. Снимут приказом — перестанете считать.

Дальше был фонарь. Другой формы, с бронестеклом спереди и сзади, и сдвижная часть сбрасывается.

Дальше — спуск. Не гашетка. Кнопка.

Он назвал её и пошёл дальше, и объяснять не стал.

Последними он показал два воздухозаборника перед козырьком.

Маленькие. Смотреть не на что.

— Холодный воздух в кабину.

И пошёл дальше.

Я остался стоять.

В сорок втором из нашей временной группы ушло шесть бумаг про жар в кабине, в три адреса. Три написал я; ещё три — другие звенья.

Ответа не пришло ни на одну бумагу.

Дырки сделал кто-то, кто читал не нас.

Руднев обернулся от следующей машины.

— Что стоите?

— Смотрю.

— На это не смотрят, — сказал он. — Это работает или не работает.

Допуск дали двадцатого марта, и дали под машину: приказом по заводу, с согласия военпреда, и числилась она за военпредом, а не за мной. Смотрел меня заводской лётчик Кобзев — немолодой, сухой, с обожжённой шеей.

На земле он сказал о двух вещах, и обе были про меня. Первое: машину не жалеть. Второе: он мне не инструктор, а контролёр; если я испорчу — он запишет.

Вывозить меня было не на чем: машина одноместная. Двадцатого я пошёл один, Кобзев смотрел с земли. Ветер был боковой, справа, метров семь.

На разбеге её потащило вправо сильнее, чем прежнюю. Я поймал ногой поздно, и полосу мы использовали всю.

Легче. Это чувствуется ногой на педали. Цифрами такого не поймать.

Мотор на взлётном ревёт так же. Я досчитал до пяти, убрал режим и дальше набирал уже на номинальном. Мотор мог держать, инструкция не разрешала, и между этими двумя вещами сидел я.

На вертикали машина пошла туда, куда прежняя не шла.

И тут же я заметил, что мне не жарко.

Не прохладно — просто не жарко. Тянуло в лицо снизу и слева.

Полгода с лишним я летал на машине, где к двадцатой минуте рубаха мокрая, а голова как чужая.

Две дырки перед козырьком.

Голову повернул на пятнадцатой минуте — и там небо, а не гаргрот.

Повернул ещё раз, и ещё, и на четвёртый мне стало нехорошо.

Мои шесть строк про осмотр задней полусферы писаны под слепую машину: доворачивать корпусом, платить временем, считать секунды. Прежняя брала эти секунды дорого, и с сорок первого я заплатил их, наверное, тысячу раз.

Кто выучил шесть строк наизусть, будет платить и дальше.

Я пошёл на условную атаку по облаку.

Палец пошёл к гашетке.

Гашетки нет.

Полсекунды.

Сел криво, с прыжком, и на пробеге снова тащило вправо.

Кобзев стоял у крыла.

— Ну?

— Половина того, чему я учил, теперь неверна. Шесть строк про заднюю полусферу можно выбрасывать.

— Не выбрасывайте, — сказал он. — Спинка на месте, заголовник на месте, киль на месте. Мёртвая зона меньше, а не пропала. Выбросите — через месяц вам её найдут.

Я стоял и молчал: за полтора часа в воздухе я успел решить, что понял машину, а понял только то, что она другая.

— Тогда урезать, — сказал я. — С шести строк до двух.

— Вот это пишите.

— А другая половина опаснее.

Он спросил чем.

— Раньше превышение после захода не восстанавливалось никогда. За тебя решала машина. Теперь восстановится. Иногда.

Кобзев достал папиросу и не закурил.

— «Иногда» — это где убивают, — сказал он.

— Да.

Кобзев спросил, что я сделал при условной атаке. Я сказал про палец.

— Пневмоспуск мёрзнет, — сказал он. — Врёт на десятые доли секунды. Электроспуск не мёрзнет, зато у него контакты и провод. А руки у всех ваших мёрзнут одинаково, и про это на заводе не пишут.

Он покрутил папиросу и убрал обратно в коробку.

— Запишите. Слово в слово. Мне после вас выпускать на них других.

Опытную машину я видел один раз издали и близко не подходил: не полагалось. Она стояла в другом конце, при ней были свои люди, и все ходили вокруг неё с бумагами.

В конце марта Руднев заговорил про неё в цеху при троих сразу, встав так, чтобы слышали все: никто здесь не имеет права рассказывать, какая она будет; кто скажет, что знает, — врёт или болтает, и его фамилию Руднев назовёт там, где такие фамилии называют. Троих я не знал. Они закивали и разошлись, а он постоял ещё немного и сказал уже мне, что цифры оттуда придут не на завод и не скоро.

Двадцать девятого марта он положил передо мной чистую тетрадь и сказал, что отзыв напишут без меня и напишут хорошо, а от меня нужны предложения к программе войсковых испытаний — утверждать её будут в ВВС, и потому она должна быть такой, чтобы её нечем было отклонить: что проверять в строевом полку, в какой срок, чьими руками, по какому бланку, с фамилией того, кто считает, и с основанием, по которому испытания прекращают досрочно.

В первых числах апреля Руднев принёс машинописную выписку. Постановление было от тридцать первого марта. В строке про форсированную мощность стояло, что мотор может работать без ограничений времени.

— Теперь не считаем? — спросил я.

— На заводских полётах — нет. В части доведут своим приказом.

Временной предел сняли; пределы по температурам головок и масла остались: смотри на приборы, а минуты больше не считай. Про причину он сказал в двух предложениях, и оба были про клапаны и свечи, а слова «фронт» не прозвучало ни разу. Я сидел над чистой тетрадью, и у меня в голове рушился десятый месяц сорок второго года.

Тетрадь. Счёт. Ответ после посадки. Владелец числа, которого нет в кабине.

Считать стало не по чему.

Я стал прикидывать, что из написанного за тот десятый месяц уцелеет.

Тетрадь механика уцелеет: он и дальше будет записывать, только записывать другое.

Доклад лётчика после посадки уцелеет и станет даже нужнее прежнего, потому что температуры головок и масла не обязаны ждать пятой минуты, а заметить их может лишь тот, кто сидит в кабине.

А сам счёт — нет.

Счёт был у меня главным. На нём держались восемь занятий из восьми, на нём держался спор с Мещеряковым, на нём держался рапорт, который он подал и забрал. Человек, у которого отняли счёт, приходил ко мне двадцать восьмого июня и спрашивал, что ему теперь делать, и я тогда сумел ответить.

Теперь счёт отняли у меня, и отняли приказом, потому что он сделался не нужен.

Я сидел над тетрадью и считал, сколько человек за десять месяцев выучились считать минуты. Выходило за двадцать. Выучились они правильно, переучивать придётся всех, и переучивать буду не я.

— Мотор довели, — сказал Руднев. — Писанина тут ни при чём.

Во втором варианте программы одной графой стало меньше.

Писал я её три недели, за столом в бюро Свиридова, при лампе с зелёным колпаком, и переписал четыре раза; выбрасывал не худшее, а то, что нельзя проверить, потому что пункт, под которым не стоит имени того, кто считает, в строевом полку живёт неделю, а потом его начинают выполнять на глаз. В первом варианте вышло сорок пунктов, во втором двадцать два, в третьем тринадцать; на тринадцати я застрял, потому что каждый был по-своему нужен, а вместе они составляли лист, который в полку не дочитают до конца.

В четвёртом осталось восемь, и восемь держались, а пять вычеркнутых я выписал на оборот, с пометкой, чего каждому не хватило.

Один из этих пяти я писал дольше всех и вычеркнул последним.

Писал я его четыре вечера, и каждый вечер он выходил короче и наглее предыдущего, потому что чем меньше у пункта оснований, тем увереннее приходится его формулировать. В нём было сказано, что машина с новым мотором окажется лучше немецкой на малых и средних высотах и что испытания надо строить, исходя из этого.

Я перечитал его и стал прикладывать к нему собственную мерку. Кто считает — никто. Чем мерить — нечем. При каком условии считать, что не подтвердилось, — условия нет.

Единственное основание у этого пункта было — что я знаю. И вписать это в графу источника я не мог ни одним словом, которое кто-нибудь прочтёт.

Я вычеркнул его и вынес на оборот с пометкой: «Не проверяемо. Основания не имеет».

Про этот пункт я один во всём Горьком знал, что он верен.

Вычеркнул я его сам, и вычеркнул правильно, и лежит он у меня на обороте по сей день вместе с четырьмя другими, которые были просто плохо написаны.

Отличить их на том листе нельзя ничем. В этом и всё дело.

Основание для прекращения я поставил третьим, потому что до последнего в таких бумагах доходят не всегда: испытания прекращаются, если за десять суток в полку не набралось ни одного заполненного бланка, — и означает это не то, что машина плоха, а то, что мой бланк для полка не годится. Восьмым стояло ограничение повторной атаки, переписанное под новую машину, где превышение восстанавливается иногда, и в графе «откуда взято» я поставил фамилию.

Горелов.

Руднев прочёл и спросил, живой ли.

— Нет.

— Тогда правильно, что стоит.

Он подумал и добавил, что фамилию из графы в ВВС могут вычеркнуть — там не любят пунктов, за которыми стоит один человек, — и что вычеркнут они её всё равно не за то, что человек мёртвый, а за то, что он один.

Восьмого апреля пришёл пакет из полка — их слали раз в месяц, по рекламациям, — и внутри, между актами, лежал сложенный вдвое лист не по адресу: Клюев вложил его от себя, потому что иначе такую бумагу отправлять было некуда. Это была поправка на две строки за подписью Ерохина — того самого Пашки, который у меня ходил ведомым.

Поправка была к осмотру задней полусферы: смотрят двое, по очереди, и второй смотрит в ту сторону, куда пара будет разворачиваться через тридцать секунд.

Приписка внизу была карандашом и не его рукой: «Ввели с двадцатого февраля. Работает. Клюев».

Пашку закрепили за мной в начале декабря, и ведомым у меня он проходил месяц. За тот месяц он дважды увидел раньше меня: немецкую пару в воздухе и слабый грунт под новой стоянкой; объяснять увиденное ещё не умел и держался готовых слов. Теперь передо мной лежали две его строки, которых я бы сам не написал.

Я взял чистый лист, поставил число и написал «В штаб».

Дальше не написал ничего, сложил бумажку в планшет, а через минуту достал обратно и положил перед собой. Вписал я её как есть, последней, и пунктов стало девять; в графу источника поставил обе фамилии — того, кто написал, и того, кто приписал карандашом, что работает.

Заполнять эти бланки в полку будут уже не Ерохин с Клюевым, а летние пополнения. В третьем пролёте для них делали машины двенадцать мальчишек, которым на вид не было шестнадцати. Вся моя работа за три недели свелась к тому, чтобы вчерашний курсант дочитал бланк до конца и понял, чего от него хотят.

Пятнадцатого апреля Левшин прислал две строки: полк рекомендован для войсковых испытаний, решает ВВС, и моей фамилии в переписке об этом быть не должно. Я вычеркнул себя из сопроводительной сам, своей рукой, и вместе с фамилией из бумаги ушло последнее, чем я мог бы там на что-нибудь повлиять.

Свиридов, проходя мимо стола, посмотрел на четвёртый экземпляр и сказал, что теперь это похоже на бумагу, и что в первом варианте у меня было мнение, а в этом — работа, и ушёл, не дожидаясь ответа.

Двадцатого апреля Кобзев поймал меня во дворе. Программу ему дали как контролёру, и вопрос у него был один.

— Пункт про двоих. Кто придумал?

— Ерохин.

— Кто это?

— Мой ведомый. Был.

Кобзев достал коробку, вынул папиросу, подумал и убрал её обратно, а на коробке записал фамилию.

Комиссии нам не назначали и названия не дали: посадили четверых в одну комнату и поставили срок. Комната нашлась в заводоуправлении, на втором этаже, окном во двор, и в ней стояли два стола, шкаф без дверец и печка, которую с двадцать первого апреля уже не топили. К десятому мая в ней стало жарко, окно держали открытым, и во дворе под окном весь день гоняли мотор на стенде, так что говорили мы громче, чем хотелось.

Нас было четверо: Руднев, Левшин, приехавший на неделю, Кузьмин из штаба армии и я. Меня оставили здесь распоряжением, которого я не видел: Левшин сказал, что оно есть, и что в полку я числюсь откомандированным, а не выбывшим. Пятым время от времени появлялся капитан Сотников из отдела боевой подготовки второй воздушной армии, и появлялся он не для того, чтобы работать, а чтобы посмотреть, к чему мы придём.

Кузьмина я в первый день принял за писаря и ошибся. Ему было под пятьдесят, он до войны правил учебники, а с сорок первого правил всё, что уходило из штаба в части, и как называется его должность, я так и не выяснил.

О содержании он не спорил. Он спорил про длину и про место.

На третий день он мне показал две бумаги, которые возил с собой, — обе прошлогодние, обе про одно и то же и обе из разных штабов.

Первая была на девятнадцать страниц, вторая на две. Первую, сказал он, вернули с семи полков с отметкой «принято к сведению», а по второй пришли двадцать три донесения и четыре вопроса.

Первый день ушёл на то, чтобы понять, что мы пишем три бумаги.

Я приехал с одной. Три недели на заводе я правил её как одну бумагу и всё это время ошибался в самом простом: если бумага про разные вещи, то и читать её будут разные люди, и подписывать разные.

Начал Руднев. Он взял мои девять пунктов и разложил их на два стола.

— Вот эти четыре — про матчасть. Режимы, температуры, ограничения по машине. Это по инженерной части.

— А те пять?

— А те пять — про то, как летать. Это боевая подготовка. Другие люди, другая подпись, другой срок.

Я стал возражать, и возражал минут десять, и все десять минут говорил про то, что в бою температура головок и заход по транспортам — одно и то же дело, и что разрывать их значит терять связку.

Руднев дослушал и сказал, что связка есть, а подписи нет, и что я путаю, как оно устроено в воздухе, с тем, как оно устроено в бумагах.

Я сказал, что в полку это будет один человек и один лист.

— В полку — да, — сказал Руднев. — А подписывать будут двое, и каждый только за своё. Если вы это смешаете, вам не подпишет ни один.

К вечеру инженерные страницы отделились и ушли отдельной папкой, и я впервые за три недели увидел, сколько у меня остаётся: пять пунктов и оборот листа.

Четыре ушедших были лучшими из девяти. Их можно проверить приборами, а мои пять — только людьми.

На второй день то же самое сделал Левшин, только с другого края.

Он сказал, что его донесение в Генштаб — это про то, что было. Даты, случаи, потери, фамилии.

А проект указаний — про то, что делать. Разные вещи, и путать их нельзя, потому что первое никто не оспорит, а второе обязаны оспаривать все.

— Ваша фамилия будет в моём донесении, — сказал он. — В проекте её не будет.

— Понял.

— Не понял, — сказал он. — В донесении я вас назову ровно один раз и не в похвальном смысле. Про восьмое декабря там будет строка.

— Какая?

Он подумал, потом сказал, что говорить мне этого не должен и что скажет.

— «Порядок применён точно и потерю не предотвратил». Без объяснений и без оправданий.

— Пусть стоит.

Он подождал, не попрошу ли я смягчить, и, не дождавшись, кивком закрыл разговор; много позже я понял, что просьбы он и ждал — чтобы знать, чего от меня ждать дальше. Так их и стало три: инженерная папка Руднева, донесение Левшина и мой проект, и у каждой был свой читатель, своя подпись и свой срок, а общего между ними осталось только то, что все три написаны про одни и те же четыре месяца. Утвердить и ввести в действие проект могло только командование армии — командующий и начальник штаба, двумя подписями, как подписывают такие бумаги.

Ни завод, ни Левшин, ни тем более я к этому отношения не имели, и Сотников при первом же появлении сказал это вслух, чтобы никто не выдумывал. Ещё он сказал, чтобы мы посмотрели, как это делается: достал из своей папки директиву соседней армии, мартовскую, и положил передо мной, а вечером забрал обратно. Директива была не про нас и не про наши машины — про итоги зимних боёв на юге, — и читать её мне полагалось не ради содержания.

Она была устроена просто. Сначала что делал противник, потом что вышло у нас, потом что у нас плохо, а потом раздел «ПРИКАЗЫВАЮ» — и в нём отдельно истребителям, отдельно штурмовикам, отдельно бомбардировщикам, отдельно всем.

В конце стоял срок донесения об исполнении и строка о том, что указания доводят лично командиры полков до всего состава.

Я прочёл её дважды и понял, чего мне не хватало три недели.

Мой черновик был написан для человека, который хочет разобраться. А эти бумаги пишут для человека, у которого сорок минут и семнадцать дел.

Вечером я взял свои сорок страниц и прочёл их подряд, глядя на часы.

Час двадцать. До третьей страницы — пять минут, и на пятой минуте я ещё не дошёл до того, что делать.

Кузьмина я в первые три дня видел четыре раза и все четыре — мельком, в коридоре, с чужими бумагами под мышкой.

На третий день я не выдержал и спросил у писаря, когда он возьмётся за моё.

— А он уже взялся, — сказал писарь. — Он третий день его читает.

— Три дня сорок страниц?

Писарь поднял брови: будто я спросил, зачем нужна опись.

— Он их не читает подряд. Он их читает в разном порядке. Сперва последние страницы, потом первые, потом с середины. Говорит, если с середины понятно — значит, годится.

Я потом проверил: так и было. На моём экземпляре у него стояли карандашные точки на полях, и точки шли не по порядку страниц.

Кузьмин пришёл с моим текстом на четвёртый день.

Сорок страниц. Он положил их на стол ребром и сказал: восемь.

— Не выйдет.

— Шесть, — сказал он.

Я думал, он торгуется. Он не торговался.

— В полку читают до третьей страницы. На четвёртой откладывают.

Он это знал не от меня и не по догадке. Он это видел.

Я сел и стал резать.

Первым ушло всё, что начиналось со слова «потому что».

Три с половиной страницы объяснений. Почему превышение считают после захода, а не до. Почему отменяет младший. Почему смотрят двое.

Всё это было правдой и всё это было лишним.

За «потому что» пошли схемы — четыре штуки, — расчёты к ним и разбор восьми боёв, из которых я эти правила и вывел.

Тридцать одна страница за два дня.

Кузьмин над этим стоял и следил, чтобы я не оставил ни одного.

Один я всё-таки оставил, спрятав в скобки. Он нашёл его через полчаса.

— Скобки читают в последнюю очередь. Или не читают.

— А если человек не поймёт?

— Он не поймёт и с объяснением. Он поймёт, когда сделает.

Осталось: что делать, кто делает, когда прекращать.

К вечеру у меня вышло девять. Кузьмин сказал: семь.

Вторые два дня были хуже первых: резать стало нечего.

Резал примеры. Их было одиннадцать, осталось три.

Выбирал я эти три полдня и выбрал плохо.

Правильно было взять три разных: один, где правило сработало; один, где не сработало по машине; один, где не сработало по человеку. Так я и собирался.

А взял два первых и один третий, и третьим поставил не тот случай, который был нужнее, а тот, за которым не стояло живого человека, которого я знал в лицо.

Восемь оставшихся я выписал на отдельный лист и держал при себе до самого конца — не потому, что собирался куда-то вставить, а потому, что выбросить фамилии в корзину при себе рука не поднялась.

Лист этот у меня потом забрали вместе с черновиками; в описи он прошёл как «выписка, один лист».

Кузьмин, подписывая опись, на нём задержался.

— Это что?

— Те, которые не вошли.

Он посмотрел на меня, потом на лист, потом снова на меня, ничего не спросил и вписал в опись своей рукой, поверх машинописи: «выписка, один лист, к делу не относится».

Правки этой я так и не разобрал. Разобрал одно: она была в мою пользу.

Восемь случаев — за каждым чья-то фамилия и чей-то день — ушли в приложение, а в полки уйдут шесть страниц без приложения.

К четвергу я вышел на семь.

Тогда он подошёл ко второму.

— Вот эта графа. Уберите.

Графа, откуда взято. Против пятого пункта — фамилия.

— Нет.

— «Из опыта частей» — и всё. Так пишут.

— Нет.

Кузьмин не спорил и не сердился. Он объяснил.

Пункт, за которым стоит один человек, в штабе читают как частный случай. Пункт «из опыта частей» — как общий.

Один вычёркивают. Другой оставляют.

— Он мёртвый, — сказал Кузьмин. — Ему всё равно.

— Ему всё равно. Мне не всё равно.

— Это не довод.

И это был не довод. Я сидел и искал довод, который годится в бумаге.

Нашёл на третьей минуте.

— Через год кто-нибудь спросит, откуда взялся пятый пункт. «Из опыта частей» — это ниоткуда. По фамилии и дате находят дело.

Кузьмин помолчал.

— Это довод, — сказал он. — Тогда пишите не фамилию, а «случай 8.12.42, лист 9». А фамилию — в лист.

— Фамилия там уже стоит.

— Значит, ничего не потеряете.

Я сел переписывать графу и начал с буквы «Г», потому что рука пошла туда, куда ходила три недели.

Зачеркнул. «Случай 8.12.42, лист 9».

Семь знаков вместо семи букв.

На листе девять фамилия стоит. Лист девять лежит в приложении. В полки уйдут шесть страниц.

Сотников слушал от двери.

— За приложение кто отвечает? — спросил он.

— Штаб полка.

— Значит, через год спросите со штаба полка, а не с меня.

Больше он про фамилию не сказал ничего, и это было хуже всего, что он мог сказать. Вечером я достал из папки лист девять и прочёл его весь, от начала до конца, хотя знал наизусть.

Дата, высота, второй заход, кто подал знак и кто его не увидел, и шесть показаний, сложенных отдельно. И фамилия.

Положил обратно и завязал папку.

Потом Кузьмин пошёл дальше и покусился на то, кто объявляет отмену: предложил вписать «по решению ведущего».

Здесь я не отдал.

— Если ведущий, пункт лишний. Ведущий и так решает.

Кузьмин посмотрел на меня, посчитал что-то про себя и сказал, что ладно.

Я понял, за что «ладно»: за графу. Он взял фамилию и отдал отмену, и торг этот шёл, пока мы оба делали вид, что торга нет.

Третьей была оговорка про машину.

Пятый пункт верен там, где превышение после захода восстанавливается иногда. На прежней он не нужен, на новой обязателен.

— И это оставить? — спросил Кузьмин.

— Без неё пункт будут выполнять там, где он вреден.

— Полстроки.

Сошлись на полстроки.

Шесть страниц вышли к десятому мая — на два дня позже, чем требовал Кузьмин, и он эти два дня мне не простил, а вычел из спора о примерах, которых осталось два.

Ни одного «потому что». Ни одного вывода. Ни одного слова про меня.

Кузьмин потом сказал, что из всего, что через него прошло за два года, эта бумага — самая скучная, и что это лучшее, что он может о ней сказать.

Читались они за одиннадцать минут. Я проверил по часам трижды и трижды получил одиннадцать.

Кузьмин взял их, посмотрел на первую страницу и сказал, что теперь это можно подписывать.

Подписывать буду не я. Это он тоже сказал — не настаивая, как говорят очевидное.

Одиннадцатого мая Сотников приехал в последний раз, прочёл шесть страниц при нас, ни одной не тронул и попросил вписать в конец две строки, которых там не было: срок донесения об исполнении и порядок доведения — лично командирами полков, до всего лётного и технического состава. Просил он не потому, что так лучше, а потому, что без этих двух строк ему нечем отчитаться, и сказал он это прямо, не подбирая слов: у него срок, а у меня качество, и срок сильнее. Я вписал, и от этих двух строк бумага впервые перестала быть моей: у неё появился тот, кто обязан её прочесть вслух чужим людям, и тот, кто обязан отчитаться.

Уезжая, он сказал в дверях, уже не садясь, что решение начальника штаба такое: до результата проверки в полку проект не рассылать никуда — ни в соседние полки, ни в училища, ни в дивизию, — потому что бумага, разошедшаяся до проверки, потом не отзывается: живёт своей жизнью и ссылается сама на себя. И что срок ему поставлен по шестое июля: если к этому сроку из полка не придёт ни одного заполненного бланка, проект вернётся в эту самую комнату и здесь же кончится.

Одиннадцатого я отдал последнюю правку и остался в комнате один — впервые за месяц без бумаги на столе.

Просидел я так минут двадцать и за эти двадцать минут придумал себе три дела, все три ненужные.

Первое: пересчитать, сколько всего строк я написал за год. Вышло около четырёхсот, из них дошло до людей меньше сорока.

Второе: составить список того, что осталось непроверенным. Список вышел длиннее самой бумаги.

Третье: сесть и написать письмо Гришину. Это я и сделал, и написал полторы страницы, и на другой день порвал, потому что перечитал и увидел, что письмо не про полк и не про него, а про меня — про то, как мне тяжело и как никто не понимает.

Осталось от него одно предложение, которое я потом переписал в другое письмо и отправил уже в июне: «Если у вас на площадке моя бумага мешает, напишите прямо, я перепишу».

Ответа на него не пришло. Я потом узнал почему: к июню Гришин её уже переписал сам, не спрашивая, и переписал лучше.

Двенадцатого мне сказали, что я иду с перегоном, и сказали как о деле решённом: шесть машин в тот полк, из которого меня взяли в июле, лётчиков не хватает, а я на этой машине летал.

Возражать было не на что и незачем, и я не сразу заметил, что впервые за два месяца лечу, а не везу бумагу.

Пятнадцатого мая я перегонял одну из шести — не свою и не для себя.

Шли мы пятёркой: шестую не успели облетать и оставили на заводе. Две посадки по дороге.

Последний участок я вёл сам, потому что заводской ведущий свалился с температурой и остался на промежуточном аэродроме. Вести перегон и вести группу — разные вещи, и я это помнил всю дорогу: за мной шли трое, из них двое перегонщики, никогда не воевавшие, и всё, что от меня требовалось, — не потерять их и привести на площадку.

Площадку я не знал сам. Полк перешёл сюда в конце апреля, а до того стоял много южнее, и всё, что у меня было, — квадрат, две приметы и сигнал дня, записанные на промежуточном под диктовку.

Волну их я поставил там же и заранее, чтобы не искать на подходе.

Приметы сошлись минут за пять до подхода: развилка, две рощи, изгиб реки на север — всё, как продиктовали, и ни одного места, которое я видел бы прежде. Севернее, километрах в четырёх, лежала ещё одна площадка — старая, брошенная, с колеёй, заросшей до половины.

На ней крест-накрест лежали два ряда чего-то тёмного.

Крест я прочёл сразу: сюда не садиться. Кто его выложил и когда, мне потом никто толком не сказал.

Приёмник работал плохо, с провалами и с треском от зажигания, и первую минуту я разбирал одно слово из трёх.

Позывной у них был новый, я его слышал впервые. Узнал я не позывной.

Так, как они работают в эфире, не работает больше никто, и я это слышу до сих пор, когда просыпаюсь не сразу. Они работали над своим участком, пара и пара, и говорили коротко — так говорят люди, у которых порядок в эфире держится на привычке.

Один голос я узнал сразу.

Пашкин голос.

И на третьей минуте этот самый голос сказал в эфир короткое слово, которого я не знал.

Не команду, не позывной, не число. Два слога.

После него вторая пара сместилась вправо и назад — не туда, куда она смещалась при мне, а туда, откуда через полминуты пошёл разворот. Правая рука у меня в эту секунду держала не то: за три месяца за столом я привык класть её иначе, и на секторе она лежала как на карандаше. Шесть страниц лежат у Сотникова четвёртые сутки, и в полку их не увидят до конца июня.

А внизу это работает третий месяц — по чужому слову из двух слогов, придуманному людьми, которые моей бумаги в глаза не видели.

Слово это они говорят не думая. Когда я сяду, мне придётся его спросить, и спрашивать я буду у Пашки.

Я довернул на посадочный.

Сел я нормально, третьим из четырёх, и минут двадцать после посадки у меня ушло на то, чтобы сдать машины: перегонщиков забирал их же начальник, бумаги подписывал инженер полка, и никому из них не было до меня никакого дела. Спросить про слово было не у кого: те, кого я слушал в эфире, сели на другом краю и ушли на разбор, а мне полагалось сначала явиться.

Гришин встретил меня у капонира, посмотрел на погоны и сказал:

— Ну здравствуй, проверяющий.

Мы не виделись десять месяцев. Он поседел висками и стал говорить медленнее, а в остальном был тот же.

Из лётчиков, с кем я улетал в июле, в полку осталось четверо.

В списке погибших были две фамилии, за которыми я не помнил лиц: эти двое пришли уже без меня и без меня же погибли.

Список мне дал посмотреть Гришин, у писаря, и считать я не стал.

Я сказал, что проверяющий я только по бумаге и что бумаги при мне никакой нет.

— Есть, — сказал он. — Сотников прислал. Шесть страниц.

Проект пришёл сюда раньше меня, с оказией из армии, и лежал у него в столе с тринадцатого. Первое, что он сделал, — развёл, кто за что отвечает, и развёл не грубо.

Полётами командует он. Учебные бои назначает он. Кого ставить в пару — тоже он.

Мне остаётся смотреть, спрашивать и писать, и если я скажу в воздух хоть слово, он доложит — и меня уберут.

— Не оттого, что ты плохой, — сказал он. — Оттого, что у меня двадцать два человека, из них девять после училища, и им нужен один голос.

Я согласился и не почувствовал ничего, кроме облегчения.

Полк стоял на тыловой площадке, в трёх переходах от фронта, с двадцать восьмого апреля. Летали каждый день, кроме двух дождливых, и летали не по-фронтовому: по кругу, в зону, парой, четвёркой, с посадками через сорок минут и с разбором после каждого вылета. Девять человек после училища имели по двадцать с небольшим часов на этой машине, и Гришин про них говорил как про инструмент, который выдали, а заточить забыли.

Машины пришли не все и не сразу: к моему приезду было девять новых и одиннадцать ЛаГГов, и ЛаГГи не списывали — летать на чём-то надо было и тем, кому новых не досталось.

Четыре из девяти привели мы. Остальные пять пришли двумя партиями в начале месяца.

Гришин водил меня по стоянке и показывал людей.

Девять после училища. Двое из госпиталя. Семеро пришли зимой, поодиночке. И четверо тех, с кем я летал в сорок втором.

Показывал он их не по списку и не по эскадрильям, а по тому, что с каждым нужно делать.

— Этот считает хорошо, летает средне. Этому не давай второго вылета подряд, он на втором глохнет. Эти двое из одного училища и держатся вместе, разводить пока не буду. А вот этот, — Гришин остановился у четвёртого капонира, — лучше всех по кругу и хуже всех в зоне, и почему — понять не могу.

— Спрашивали?

— Спрашивал. Говорит, в зоне не видит землю и от этого спешит.

— Это ответ.

— Это не ответ. Это то, что он про себя думает. Мне надо, что он делает.

Записал я и его слова, и свой вопрос, и своё возражение — возражение потому, что оно вышло глупым: я по привычке принял объяснение человека за факт, а Гришин за десять месяцев без меня выучил то, чему я его не учил.

Из девяти к концу первой недели я знал по фамилиям шестерых, к концу второй — всех. Не оттого, что старался: записывать за девятью людьми, не различая их, физически невозможно. На третий день записи перестают сходиться, и приходится различать.

Двое из девяти за месяц не сделали ни одной ошибки, которую я мог бы записать. Это я тоже записал, отдельной строкой, и приписал, что не знаю, значит ли оно, что они хороши, или что смотрю я плохо.

К концу мая выяснилось, что второе.

Клюев. Гуськов. Ерохин. Тюрин.

Тюрин наконец получил машину — новую, четвёртую в ряду, — и, увидев меня, первым делом об этом сказал, и это было первое, что он мне сказал за десять месяцев. Шесть страниц Гришин собрал читать на второй день, вечером, в столовой: другого помещения на всех не было. Столовая была бревенчатая, с двумя окнами, и в ней пахло тем, чем пахнет в столовой, а на стене висела ведомость по столам, которую в тот вечер завесили простынёй.

Читал не он и не я. Читал Клюев — вслух, по бумажке, ровно и без выражения, как читают приказ.

Я сидел с краю и слушал свой текст чужим голосом.

Он оказался короче, чем я думал. Одиннадцать минут — а мне они показались четырьмя.

На третьем пункте один из тех, кто после училища, поднял руку и спросил, что делать, если ведущий не отвечает.

Клюев не стал искать в бумаге. Он ответил сам, и ответил не то, что там написано.

— Тогда отменяешь и докладываешь на земле. И отвечать будешь сам.

В бумаге стояло короче: отменяет ведомый, отмена не обсуждается. Про то, что отвечать будешь сам, там не было ни слова.

Я записал это себе и не поправил.

После чтения Гришин спросил, есть ли вопросы, и вопросов было четыре, и все четыре — от тех, кто после училища.

Старые не спросили ничего. Они это уже делали.

Назначил он его через день после того, как я в третий раз попросил.

Первые два раза он отказал, и отказал по делу: у него шли вводные полёты, машины были расписаны на неделю вперёд, а учебный бой — это два часа работы и две машины, снятые с ввода.

На третий раз я пришёл не с просьбой, а с расчётом: сколько вылетов уходит на то, чтобы девять человек после училища научились держать место, и сколько уйдёт, если они увидят, что бывает, когда его не держат.

Числа во второй половине расчёта я взял с потолка и честно об этом сказал.

— Вот за это и уважаю, — сказал Гришин. — Первую половину проверю. Вторую беру на веру, потому что проверить нельзя, а звучит похоже.

Учебный бой Гришин назначил на девятнадцатое.

Пара на пару, высота две с половиной, задача одной паре — атаковать, другой — не дать себя атаковать.

Ерохин вёл первую. Клюев — вторую.

Гуськов шёл у Клюева ведомым. Тюрин — у Ерохина.

На старте пахло травой и бензином, и трава уже была высокая — площадку косили под самолёты, а по краям не косили вовсе.

Я стоял с Гришиным и слушал наземную.

Наземная у них старая, с бензинового движка, и слышно через раз.

Гришин слушал не её. Он смотрел вверх и по секундам знал, где кто.

Я так не умел никогда.

Первые четыре минуты были обычные. Расхождение, набор, поиск.

Сверху шли четыре точки, и с земли они выглядели медленно и неопасно.

На пятой Клюев переменил сигнал.

Он сказал в эфир одно слово. Короткое, двусложное.

Я его не разобрал. Наземная в эту секунду хрипнула, и мне досталась половина: что-то на «-рка».

Гришин разобрал. Он к этой станции привык, а я нет.

Пара его развернулась, но развернулась не одновременно.

Гуськов пошёл на две секунды позже.

Две секунды. На земле — ничто.

За эти две секунды Ерохин прошёл в промежуток: Клюев оттуда уже ушёл, Гуськов ещё нет. С земли это выглядело так: четыре точки на секунду стали тремя и одной.

Ерохин условно сбил Клюева.

Второго захода он не делал: отвалил и ушёл вверх, а что вышел в хвост, доложил уже на земле.

Гришин рядом со мной сказал в землю одно слово, и слово было не про Ерохина.

Дальше пошло не по учебному. Гуськов доложил сразу.

— Ведущего потерял. Перестраиваюсь.

И перестроился. До сбора, не дожидаясь команды, и встал на место, где его было видно.

Год назад он этого не сделал.

Тогда он молчал восемь минут, а человек сел на живот в двух километрах, и машину не восстановили.

Восемь минут против ноля. Больше про это я думать не стал.

Сели все четверо, и садились в том порядке, в каком взлетали.

Разбор Гришин начал на стоянке, не заходя в помещение и не дав никому снять парашют.

Он делает так с сорок первого.

Первым говорил Ерохин, и говорил он не про себя.

— Сигнал был правильный, — сказал он про Клюева. — Обстановка переменилась, он переменил под неё. Всё верно.

— А что неверно?

— Он не убедился, что второй принял.

Клюев лямки не расстегнул и перчатки не снял.

— Ответ был, — сказал он. — Я его слышал. Ты мне это не докажешь.

— Не докажу, — сказал Ерохин. — Ответ был.

Он помолчал и нашёл вторую фразу.

— Ответил он тебе как ведомый. А смотрел он туда, куда ты его посадил смотреть. И разворот твой он увидел на две секунды позже, чем услышал.

Тишина стояла долго, и никто её не прервал: ни Гришин, ни молодые, ни я.

Гуськов смотрел в землю. Тюрин — на Клюева.

Потом Клюев расстегнул лямки и сказал: «Понял».

Я молчал, потому что у меня в шести страницах этого нет.

У меня написано: смотрят двое, второй смотрит вперёд по развороту. Про то, что будет, если ведущий переменит разворот, а второй об этом не узнает, у меня не написано ничего.

До этого они дошли сами, пока я сидел в комнате с окном во двор.

Гришин спросил Тюрина, что тот видел, и Тюрин честно сказал, что не видел ничего: он в это время держался за Ерохиным и смотрел, куда велено.

— Правильно, — сказал Гришин. — На то и велено.

Потом повернулся ко мне.

— Пиши.

Я достал бланк — тот самый, с тремя графами, — и понял, что графы под это в нём нет.

Есть графа «что делали», есть «что вышло», есть «кто назвал». А того, что случилось сейчас, ни в одну не положишь: сигнал был правильный, исполнение правильное, а вышло плохо.

Писал я на обороте — дословно, за Ерохиным, и надписал сверху его фамилию. Отдельной строкой, ниже, записал Гуськова: доложил о потере ведущего немедленно, перестроился до сбора.

Гришин прочёл и сказал, что вторую строку надо оставить отдельной, а не подшивать к первой.

— Почему?

— Потому что это разные люди и разные вещи. Ерохин сегодня умный. А Гуськов сегодня перестал бояться. Это дороже.

После разбора ко мне подошли двое из молодых, и подошли вместе, что бывает, когда договорились заранее.

Спросили одно: правда ли, что бумагу писал я.

Врать было глупо, и я сказал, что писал часть.

— А зачем там про «прекращать»? — Тот, что повыше, спросил первым. — Мы тут четвёртый месяц. Нам ничего прекращать не надо, нам бы начать.

Я стал объяснять и на второй фразе понял, что объясняю не им.

Пункт про прекращение писался в Горьком, для комиссии, и писался затем, чтобы бумагу нельзя было отклонить. Он ни разу не писался для человека с двадцатью часами на машине.

— Не надо, — ответил я. — Вам этот пункт не про вас. Пропустите его.

Они отошли, а я весь вечер возвращался к тому, что сказал первую за полтора года фразу, которой сам себе не разрешал: пропустите строку.

Слово я спросил у Ерохина вечером, у той же стоянки, когда все разошлись. В сорок втором я звал его Пашкой, и в тот вечер рот вспомнил это раньше головы.

— «Ко́рка», — сказал он. — Значит: разворот меняю, смотри новую сторону.

— Кто придумал?

Он подумал, честно подумал, и не вспомнил.

Сказал, что в феврале искали слово, чтобы ничего не значило и было коротким; кто-то на разборе назвал; попробовали в двух вылетах, оно легло, и с февраля так и говорят. Я спросил, кто именно назвал, и он ответил, что не помнит, и что спрашивать теперь неловко: люди решат, что кому-то что-то приписывают. Спросил я на всякий случай ещё и Клюева, назавтра, и Клюев назвал не того, о ком думал я, и назвал неуверенно, а тот человек в апреле погиб, и проверить это стало окончательно не у кого.

Вот это и оказалось той самой вещью, ради которой я полтора года писал листы, и обошлась она мне дороже всего, что в этих листах было: правило работает лучше всего тогда, когда никто не помнит автора, — а я, пока писал, каждый раз старался, чтобы автор был назван.

Лунин пришёл за мной сам, в последних числах мая, и принёс инженерные страницы — те четыре пункта, которые Руднев отделил в апреле и которые прислали сюда вместе с шестью моими. Он не поздоровался и не спросил, как я жил эти десять месяцев; он положил лист на бочку, придавил ключом, чтобы не сдуло, и стал ждать, пока я прочту.

Ладони у него были всё те же — в чёрных трещинах на сгибах, — а вот суставы на левой перестали разгибаться до конца, и ключ он держал теперь всей ладонью.

Правили их в штабе, и правки этой я не видел: пакет пришёл на полк, а не на меня.

Руднев приехал за несколько дней до того — двадцать девятого мая, с заводской бригадой, ставить на девять машин то, что не успели поставить на заводе.

Лунин ткнул пальцем в четвёртый пункт и спросил, кто это писал; я ответил, что не знаю, и это была правда. Пункт был про допуск машины к полёту, и был он гладкий: техник докладывает о неисправности командиру звена, командир звена принимает решение.

— А раньше как было?

— Раньше было: техник машину не выпускает, — сказал Лунин. — И дальше уже никто ничего не решает, пока он не подписал.

Я эту правку в Горьком видел и пропустил. Она стояла среди двадцати таких же, и я не спорил ни по одной.

Сказал я это Лунину прямо, потому что врать ему было бессмысленно: он в апреле сорок второго записал мне в тетрадь, сколько эта машина терпит, и ни разу с тех пор не ошибся.

Руднев слушал это молча, а потом сказал, что вернуть прежнюю формулировку он не вправе и что вправе только доложить, и что доложит. Спорили мы три вечера, и спорили втроём, потому что Руднев уезжать не стал и каждый вечер приходил в мастерскую сам.

Руднев сказал, что на заводе боятся второго, потому что там считают сданные машины, а не вернувшиеся, и что говорит он это не себе в оправдание. В конце третьего вечера Лунин положил ключ на бочку и сказал, глядя в ключ:

— Машину подписывает тот, кто около неё стоит. Он её каждый день видит. Вы все её видите, когда она уже в воздухе или уже на земле не в том положении.

Помолчал и добавил:

— Отнимете у него последнее слово — через месяц он и первого не скажет.

Я записал это целиком, и переписывать не пришлось ни слова.

Гришин в тот же вечер подписал донесение с предложением вернуть прежнюю редакцию и отправил его своим порядком, мимо меня, старшему инженеру дивизии; на моё предложение приложить объяснение он ответил, что объяснение приложит своё. Дойдёт эта бумага или не дойдёт, я так и не узнал до самой осени, а Лунин, подписывая, сказал, что и не рассчитывает: он подписывает затем, чтобы на площадке знали, что подписано, а дойдёт или нет — дело второе.

Всю последнюю неделю мая и первые дни июня я ходил по стоянке и записывал, и записывал уже не то, что придумал сам, а то, что видел: три поправки от Клюева, одну от Гуськова, две от молодых, и на все шесть у меня ушло меньше бумаги, чем на одну апрельскую страницу.

Пятого июня Гришин поставил в расчёт на завтра группу из шести машин и ведущим — Ерохина. Мне он сказал, что на завтра я не назначен и что дальше он будет решать по обстановке. Задачу за группу принимал Ерохин и расписывался за её получение — моей ручкой, свою он посеял ещё в мае, — и в графе задачи у него стояло то, чего не было в моей бумаге: проверка «корки» на развороте с переменой стороны.

Под его строкой в графе было место, куда я по всей своей полуторагодовой привычке собрался вписать, откуда взято.

Вписывать было некого.

Я подержал ручку на весу, потом закрыл её и убрал в карман. Она была тёплая от чужой ладони.

Шестого июня они ушли в шесть двадцать и вернулись в семь ноль пять, все шестеро, и что там вышло с «коркой», Пашка записал сам, в тот же лист, тремя строками и без единого вывода. Я эти три строки прочёл, ничего не поправил и переписал себе просто чтобы было.

Перебазировались на неё двадцать пять машин и сто с лишним человек, и всё это надо было принять на голом бугре за трое суток.

Первые сутки ушли на капониры. Копали все, включая тех, кто прилетел, и включая меня, и на второй час стало ясно, что земля тут другая: сверху полметра мягкого, а ниже — плита, которую берёт только лом.

Капониров по норме требовалось двадцать пять. Отрыли одиннадцать.

Остальные четырнадцать машин так и простояли всё лето под сетями, и это была не халатность, а плита, и в бумагах она нигде не стояла.

Второе, чего не было: воды. Возили с речки за четыре километра, две бочки в сутки, и на сорок с лишним градусов этого не хватало никому — ни людям, ни радиаторам.

Гришин на второй день распорядился воду делить: сперва машинам, потом кухне, потом людям.

Порядок этот никто не оспорил, и я его записал, потому что он был правильный и потому что мне было интересно, как это выглядит через месяц.

Через месяц это выглядело так же.

Площадку, на которую полк перешёл шестого июня, я не увижу больше никогда, а помню её лучше всех остальных: пологий бугор, полоса вдоль лощины, капониры с северного края и роща, начинавшаяся сразу за стоянкой. В роще пахло нагретой хвоей и бензином, и бензином сильнее, чем на стоянке, потому что бочки держали под деревьями; туда уходили спать те, кому было не по себе в землянках.

Первые две недели прошли на бумаге и на земле, и работы у меня оказалось больше, чем в Горьком, потому что там я писал одну вещь, а здесь надо было развести две. Машин у полка стало двадцать одна, и жили они по-разному: одиннадцать ЛаГГов, у которых взлётный режим ограничен по времени, и десять новых, у которых его держат по тому, скоро ли мотор набирает тепло.

Один и тот же лист на них лечь не мог. Сначала мы с Луниным попробовали свести всё в один и развести оговорками, и на третий вечер он сказал, что оговорку пропускают глазом, а два листа читают оба, — и мы стали делать два.

Разница вышла не там, где я её ждал: я думал, что разводить придётся мотор, а разводить пришлось то, что мотор позволяет, — где набирать, сколько держать, когда отдавать.

Лунин к этому добавил свой пункт, и добавил не спрашивая: на ЛаГГах машину до вылета осматривает тот же техник, что и на новых, но подписывает он их в разных графах, потому что и подпись разная, и спрос разный. Спорить с ним я не стал: за эти недели я усвоил, что если Лунин добавляет пункт, то он его уже проверил руками, а я ещё нет.

Оба листа Гришин прочёл при нас, стоя, и подписал оба, а на втором задержался и спросил, кто отвечает, если техник подпишет не в той графе. Лунин сказал — он. Гришин переспросил, точно ли он, и Лунин сказал, что точно.

К концу июня по этим двум листам в полку летали все. Листы были сведённые, и половину строк в них написали те, кто на них летает.

Восемнадцатого пришла бумага из армии: новые машины с усиленным мотором ожидаются малой партией, а часть, которой их дадут для отдельной проверки, будет назначена позже.

Я прочёл её дважды и убрал. Ни одной строки под эти машины писать было нельзя: их нет, характеристик я по бумагам не имею, а то, что я про них знаю, в бумагу не кладётся.

Стоила мне эта бумага одного скверного вечера. Я знал, какими они будут, знал точнее любого на этой площадке — и не мог ни назначить срока, ни назвать полка, ни написать хотя бы одной проверяемой строки.

К утру вышло из этого только одно: я вписал в лист, что на смешанной матчасти два порядка держатся, пока матчасти две, а появится третья — рассыпаются. Строка получилась неприятная и никому здесь не нужная, и я всё равно её оставил.

Двадцатого на площадку приехал уполномоченный из дивизии и полдня говорил с людьми поодиночке. Со мной он говорил семь минут, и всё про лист: что в нём стоит, кто его читает, где он лежит ночью.

Вечером Гришин сказал так: лист будет лежать в штабной землянке, в столе, и при себе я его носить не буду. Я спросил, могу ли брать его на день. Он сказал — на день можно.

Это оказалось хуже, чем звучало: половину того, что я записывал, я записывал вечером, а вечером лист был уже в столе, и надо было идти и просить. С двадцатого полк стал выделять по паре в день на другую работу, и работа эта была странная: летать над площадкой в пяти километрах западнее, где стояли макеты, и делать над ней то, что делают над своей.

Взлетать, садиться, рулить, гонять моторы, поднимать пыль. Через день туда возили в бочках отработанное масло и жгли, чтобы шло дымком.

Ставила её не наша команда, и поставили её правильно: между нами и фронтом. Кто пойдёт с запада, тот встретит её первой.

Гуськов в первый раз вернулся оттуда злой и сказал, что летал изображать самого себя и что за это ему стыдно.

Гришин ответил, что бомбы, которые лягут туда, не лягут сюда.

Гуськов замолчал не сразу: спросил, кто это придумал, и получил ответ, что придумали не в полку и не в дивизии и что нам про это знать не положено.

— Меня и в мае на разборе не заметили, — сказал он уже в сторону, никому. — Стоял и стоял.

Я решил, что он про обиду, и не ответил. Никто не ответил.

Молчал он до двадцать шестого, а двадцать шестого сам попросился туда во вторую очередь, и больше эту тему не поднимал никто. Макеты нам показали один раз: меня свезли туда на полуторке вместе с двумя техниками, и мы шли вдоль полосы пешком, и стояли они так, как стояли бы настоящие, вплоть до колеи от дороги и до кучек ветоши у колёс.

С трёхсот шагов я их не отличил. Отличил на ста, и то по тени: солнце стояло низко, и у настоящей машины тень под фюзеляжем разорвана шасси, а у макета сплошная.

Ерохин пришёл ко мне двадцать второго вечером, с бумажкой, и бумажка была на четыре строки.

Он предложил не то, что предлагал бы я.

Я после мая думал, как подтверждать перемену сигнала, и придумал очевидное: пусть второй ведущий повторяет её вслух. Ерохин это отбросил сразу.

— Второй ведущий сам ведёт. Ему некогда, и он тебе ответит машинально.

— А кто тогда?

— Не ведущий. Наблюдатель. И не один.

Суть была такая: в группе назначаются двое наблюдателей, и смотрят они две разные стороны, и перемену сигнала подтверждает каждый со своей. Тогда, если подтвердил только один, ведущий сразу знает, что с одной стороны не приняли, — и знает, с какой.

Я сидел и понимал, что это лучше моего не немного. Моё было про то, чтобы команду приняли. Его — про то, чтобы стало видно, кто не принял.

Гришин слушал нас двоих утром двадцать третьего, стоя, и слушал недолго. Потом задал три вопроса и на каждый получил ответ, который его не устроил.

Сколько времени это отнимает в эфире. Кто назначает наблюдателей. Что делать, если один из двух сбит.

На первый Ерохин ответил: две секунды против одной. Гришин сказал, что в бою две секунды — это вдвое.

На второй ответил я: назначает ведущий перед вылетом. Гришин спросил, по какому признаку. Я сказал — по опыту, и он ответил, что по опыту у него в группе выбирать не из кого.

На третий не ответил никто.

— Значит, так, — сказал Гришин. — Пробуете одной группой. Моей. Восемь машин, не больше.

— А остальные?

— А остальные летают, как летали. Если это хорошо, я узнаю за неделю. Если плохо, я потеряю восьмерых, а не весь полк.

И назвал заранее, кто может отменить это в воздухе: он сам с земли и ведущий группы. Больше никто.

Про эфир сказал отдельно: подтверждать не голосом. Две секунды он мне уже посчитал.

— Тем, что видно с места ведущего. Чем именно — придумаете сами.

Ерохин попробовал возразить и сказал, что тогда группа ходит так только при Гришине на связи.

— Так и есть, — ответил Гришин. — Пока я слышу.

Я спросил, почему отменять не может ведомый, — по моему же третьему пункту.

— По вашему третьему пункту ведомый отменяет заход, — сказал Гришин. — А тут отменяют порядок. Это разные вещи, и путать их я не дам.

Тогда я сказал то, ради чего пришёл: если это работает, я хочу отправить это наверх формой и отправить до срока.

— Что вы в форме напишете?

— Что порядок введён, применён и подтверждён.

— Применён где?

Я молчал.

— Вот когда будет где, тогда и напишете, — сказал он. — А до тех пор у вас в форме встанет слово «предложено». Такие формы я подписываю не глядя, и наверху их читают так же.

Он был прав. Я это записал — пришлось идти в штабную землянку, потому что лист лежал там.

Срок у меня был шестое июля: к шестому черновик, увезённый мной из Горького, должен был вернуться туда с отметкой о проверке, а отметку ставили по заполненной форме, а форму заполняли по бою.

Боя у полка за июнь не случилось ни одного. Вылеты были: поднимались на разведчиков, которые ходили высоко и уходили тоже высоко, — и садились ни с чем. Такой вылет в форму не ложится.

Двадцать девятого нас подняли по тревоге.

Спали в одежде третью ночь. Ракета пошла с командного, и её видели не все — двоих будили руками.

Пост сообщил о группе, идущей с запада. Гришин поднял восьмёрку — ту самую.

Я остался на земле.

Тревога вышла ложная: шли свои, с соседнего аэродрома, и никто их не предупредил. Такое было третий раз за июнь.

Но восьмёрка успела подняться, и наблюдателей в ней назначили ещё на земле. Клюев смотрел слева, Гуськов справа. Ерохин назвал их перед запуском, показал каждого пальцем и велел повторить сторону. Клюев повторил сразу. Гуськов сначала посмотрел, где стоит его машина, и только потом сказал: справа.

Гришин поставил меня у торца полосы. Оттуда группа после взлёта была видна снизу и немного сзади, то есть почти так, как не видел её ведущий. Сам он встал ближе к наземной: ему был слышен эфир, мне — нет.

— Клюев двинется — скажете.

Он подтянул ремешок часов, хотя ремешок и так сидел туго. Смотреть ему предстояло сразу в два места: на секундную стрелку и на группу.

Восьмёрка уходила от полосы четырьмя парами. Первую минуту машины только собирались: крайняя справа отстала на корпус, вторая пара забрала выше, потом всё это стянулось. С земли строй казался чище, чем был. Неровность пропадала в расстоянии, как пропадали номера на бортах.

Ерохин провёл их вдоль полосы и начал левый разворот. Клюев оказался на светлой стороне неба, Гуськов — ближе к солнцу. На первом круге я ещё различал все восемь машин. На втором правая крайняя входила в блеск и на несколько секунд становилась одним тёмным пятном с ведомым.

Я показал туда Гришину.

— Вижу.

С земли видел и я. Гришин перевёл взгляд на первую пару.

— А Ерохин — видит?

Ответить было нечего. Видел ли ведущий то же, что двое людей у полосы, мог показать только его следующий ход.

На четвёртой минуте в эфире прозвучало новое слово Ерохина. Гришин перевёл взгляд на секундную стрелку.

Первым подтвердил Клюев — со своей стороны, покачиванием. На втором движении я едва не решил, что первое мне почудилось.

— Есть, — сказал я.

— Три, — ответил Гришин, не поднимая глаз от часов.

Гуськов не покачал. Его машина вышла из пятна вверх, набрала полсотни метров, продержалась там до нового доворота и вернулась на место. Подъём увидели сразу: тёмный силуэт отлип от света и лёг на чистое небо. На этот раз не пришлось угадывать, было движение или нет.

Гришин опустил руку. — Вот теперь два.

К тому времени с соседнего аэродрома уже подтвердили своих. Посадить восьмёрку можно было сразу, но Гришин велел Ерохину провести её ещё раз тем же разворотом. Второго сигнала не дал. Он только переставил меня на противоположную обочину у того же торца и спросил, вижу ли я Клюева.

Я видел четыре машины. Потом пять. Клюева среди них мог назначить любого и сказал, что не вижу.

Гришин спросил про Гуськова.

Гуськов снова попал в свет и исчез до кабины. Остался блеск на плоскости, потом пропал и он.

— Сейчас нет.

Гришин показал на светлую полосу неба.

— Запоминайте место. На земле разберём.

Восьмёрка села одна за другой. Пока машины заруливали и моторы останавливались, Гришин ругался по телефону минут пятнадцать, и мы слышали половину. Лётчики вылезали из кабин мокрые, хотя солнце ещё стояло низко; парашюты Гришин снимать не разрешил. Восемь человек собрались возле крайнего капонира с лямками на плечах и ждали, зачем их держат.

Гришин провёл носком сапога черту в пыли — курс вдоль полосы — и расставил по ней семь камней и гайку. Гайка дважды откатилась в ямку, и он подровнял землю каблуком.

— Где был ведущий, все знают. Теперь каждый покажет, где был он, когда пришёл сигнал. Не где должен был быть. Где был.

Ерохин поставил палец на первый камень. Остальные показали свои места по очереди. Клюев сдвинул свой камень к одной риске, его ведомый провёл в пыли другую. Гришин оставил камень между рисками. Гуськов своей гайки не тронул, только повернул гранью к солнцу.

— Зачем? — спросил Гришин.

— Не видно.

— Чего не видно?

— Покачивания.

Гришин ждал. Гуськов молчал.

— Так его и не должно быть видно, — сказал Клюев. — Он в солнце сидел. В солнце ничего не видно, и смотреть туда нечего.

— Нечего, — согласился Гуськов.

— Тогда зачем подтверждать оттуда? — спросил Гришин.

Клюев ответил, что наблюдатель назначен до взлёта и другую сторону в воздухе ему уже не дадут. Сказал уверенно, но смотрел на камень между двумя рисками.

Ерохин присел у черты. Он не стал спрашивать Гуськова почему. Спросил куда.

— Что «куда»?

— Куда ты ушёл на полсотни. Вверх или вбок.

— Вверх.

Ерохин передвинул гайку не в сторону, а от земли, поднял на толщину пальца и поставил обратно.

— Значит, годится. Вбок не годится: вбок он от нас уходит. Вверх — остаётся.

— Возвращался куда? — спросил Гришин.

— На место.

— Сразу?

Гуськов посмотрел на Клюева.

— После доворота.

Клюев сказал, что пока Гуськов возвращался, край группы растянулся. Ерохин возразил: растянулся на один корпус и собрался сам. Гришин оборвал обоих и велел каждому показать руками, что он называет корпусом. Расстояния вышли разные.

— В лист это не пойдёт, — сказал он. — Пока нечем мерить.

Ерохин встал и отряхнул колено.

— А направление пойдёт. Если он ушёл вверх, я вижу, что он остался со мной. Если вбок — вижу только то, что он ушёл.

— Пиши, — сказал Гришин мне. — Его словами. Про корпус не писать.

Я раскрыл лист на колене.

— Куда ты ушёл?

— Вверх.

— От солнца или к солнцу?

— От.

Ерохин постоял над гайкой.

— Солнце только встало, оно низко. Он в нём и сидел. Покачал бы — я бы не разобрал: он в свету. А как поднялся, стал выше солнца, и я его увидел на небе.

— Кто-нибудь ещё это понимал? — спросил Гришин.

Молчали все восемь. Гришин спросил Гуськова, откуда тот это взял.

— Я в мае на разборе стоял, — сказал Гуськов. — Меня тогда не увидели.

Клюев сказал, что он на том разборе тоже стоял. Его камень так и лежал между двумя рисками.

Правило переписали в тот же день, и переписал его Ерохин. Наблюдатель подтверждает тем, что видно с места ведущего. Ведущий обязан получить два подтверждения.

Гришин вычеркнул из черновика слова про сохранение места: восемь человек только что показали руками восемь разных расстояний. Вместо них добавил третью строку: если второе подтверждение не пришло, ведущий называет вслух сторону, с которой не пришло.

— Чтобы человек услышал, что его не видят. И сам вылез. Назвать один раз, переклички в эфире не устраивать.

Я спросил, теперь ли можно писать форму.

Гришин сгреб камни носком сапога. Гайка осталась лежать отдельно.

— Одна ложная тревога — не проверка.

Первого июля привезли горючее и возили три дня, и возили не своим транспортом: своего у батальона было мало, бочки шли на попутных, на чём попало, и последние пришли в ночь на четвёртое.

Разгружали всем полком, включая лётчиков. Бочку в четыре руки не поднять; берут в шесть, и шестым обычно оказывался Тюрин, потому что он приходил первым и уходил последним.

Второго и третьего со своей полосы не поднимались вовсе: не давали. Над ложной летали по-прежнему, там как раз и надо было, чтобы кто-то ходил и поднимал пыль, — а у себя стояло всё.

Люди сидели в роще и в землянках, и в роще было слышно, как на востоке идут эшелоны — по ночам чаще, чем днём, и всегда в одну сторону.

Клюев за эти двое суток трижды разобрал и собрал свой пистолет, а на третий раз собрал неправильно. Молодые играли в домино и переставали, когда мимо проходил кто-нибудь из старых, и старые проходили нарочно часто, будто у них у всех разом нашлось дело в той стороне.

Четвёртого днём Гришин собрал всех и сказал коротко: ждать осталось недолго, а сколько — он не знает. Потом добавил третью, и добавил для восьмерых, отозвав их в сторону: порядок с двумя наблюдателями действует, отменить его может он с земли или ведущий в воздухе, и если сегодня он про это забудет — считать, что не забыл. Спросили его о трёх вещах, и на две он ответил, а на третью — правда ли, что у немцев новые танки, — сказал только, что не знает и что нас это не касается.

Что было в тот день с той стороны, я узнаю осенью сорок пятого, из перевода: блокнот Ланге лежал в пачке трофейных бумаг, и переводили его не для меня.

За четвёртое июля там две строки. В первой сказано, что их перевели на другой аэродром, ближе, и название он написал с ошибкой.

Вторая строка не новая. Он приписал одно слово к своей записи за сентябрь сорок второго — к той, где стояло, что русская пара переменила сторону без команды и он не понял, по какому сигналу.

Слово было: «опять».

Вечером я пошёл в штабную землянку и записал в лист последнее, что успел: двадцать один самолёт, из них восемнадцать исправных; два листа на две матчасти; порядок с двумя наблюдателями введён в одной группе с двадцать третьего июня; восемь человек в этой группе, четверо из восьми не воевали до апреля.

Под этим я написал: срок — шестое. И тут же поставил рядом число исправных ещё раз, потому что оно было важнее.

В половине одиннадцатого вечера на западе начала бить наша артиллерия, и била она недолго — я насчитал пять минут, — а потом стало тихо так, как не было тихо весь этот месяц.

Никто не спал. В роще не разговаривали, и это было слышно: обычно там всю ночь кто-нибудь бубнит.

От земли шло тепло, накопленное за день, а с лощины полосами тянуло сыростью и комарами, и комаров никто не отгонял, потому что отгонять их было такое же дело, как считать минуты, а минуты в эту ночь никому не были нужны.

Часа в три она ударила снова, и на этот раз я не считал.

Посыльный пришёл почти сразу за ней, и это был обычный посыльный, и обычные слова, и никто не удивился. К машинам пошли ещё затемно, без общего сбора и без повторного чтения приказа: каждый знал своё место, потому что места назначили с вечера, и первым запустил тот, кто стоял первым. Так у нас за всю мою службу не делали: всегда собирали, всегда читали, всегда пересчитывали людей у приказа.

Гришин стоял у телефона под навесом, спиной к полосе. Вышел он один раз, на четвёртом моторе, — постоял, посчитал по звуку и ушёл обратно.

Моторы взялись вразнобой, от левого края к правому.

Я стоял у крайнего капонира, и мимо меня они прошли на рулении все восемь, один за другим, и номеров в темноте видно не было.

Тюрин рулит рывками и всегда доворачивает лишнее. Клюев идёт ровно и медленно, и его слышно последним. Гуськов жмётся к левому краю. Так с сорок первого.

Восьмым шёл Ерохин. Он один за всю ночь ни разу не подошёл ко мне ни о чём спросить.

Спрашивать было нечего: всё, что мы могли написать, было написано девятнадцатого мая, двадцать третьего июня и двадцать девятого июня, и лежало в штабной землянке, в столе, под замком, до которого мне было три шага и не было дела. Они вырулили на старт и ушли — сначала звук, потом огни выхлопов, потом ничего.

Восемь.

Я остался стоять, где стоял, и стал ждать, когда будет слышно, сколько вернётся.

Первым в то утро я услышал не мотор, а Гришина.

Он назвал в трубку время и повторил его дважды. Потом положил её и сказал, что идём с горбатыми.

Куда — назвал уже на карте и не всем сразу.

Заправляли её накануне, в темноте, при двух фонарях, и заправляли не по норме, а под пробку.

Про то, что будет пятого, на площадке не знал никто и догадывались все.

Догадывались по мелочам, и мелочи были такие: третьего запретили отпуска в село; четвёртого привезли горючего вдвое против обычного и приказали не расходовать; вечером четвёртого Гришин сам обошёл все капониры, чего не делал с мая.

Ещё был признак, который я тогда не понял, а понял через год: перестали переносить сроки.

Всю весну у нас всё переносили — вылеты, занятия, ремонт, — и переносили привычно, и все привыкли. А третьего и четвёртого не перенесли ничего.

Восьмёрка стояла заправленной с ночи. Ерохин вёл, Клюев шёл вторым, Гуськов третьим, Тюрин четвёртым.

Пятым и шестым шли Лапин и Ковтун — оба зимнего пополнения, оба до апреля не воевали.

Фамилию Лапина я утром переспросил. У меня в листе она стояла через «о». Поправил он, подумав, будто вспоминал.

Ковтун держал кисет в левом сапоге. В карман комбинезона тот не лез. Без кисета он не садился.

Секторы Ерохин назначил на земле, за десять минут до запуска. Клюеву — левый и низ, Гуськову — правый и верх.

На площадке в мае это занимало полминуты. В то утро он назвал их дважды и заставил каждого повторить вслух.

Лапин повторил не с первого раза. Ерохин не стал ни злиться, ни объяснять — просто дождался второго раза.

Я стоял у наземной с листом и карандашом и не имел права сказать в эфир ни слова.

Взлетали не по одному. Пыль поднялась на третьей машине и уже не садилась.

Так не взлетают. В то утро взлетели так.

Последняя пара уходила в стену. Лунин смотрел на это, держа руки в карманах, чего за ним не водилось.

Собрались не так, как уходили. Пыль развела пары, и Ерохин собирал группу лишнюю минуту.

Двенадцать минут в наушнике не было ничего.

Потом Ерохин произнёс одно слово. Оно было не наше.

Гришин наклонился к аппарату и переспросил. Ерохин повторил: их ждут.

Не над целью. На подходе.

Гришин выпрямился и стоял так, пока в эфире шло то, что там шло.

Разобрать можно было половину. Ерохин называл стороны и называл их вслух, как записали двадцать девятого.

Один раз он назвал сторону дважды подряд, и второй раз громче.

Потом эфир занял кто-то чужой, и минуты полторы наших не было слышно вовсе.

Высоты в то утро перепутались. По задаче шли одним ярусом, а пошли тремя.

Ерохин потом сказал, что за весь бой ни разу не видел группу целиком.

Горбатые дошли не все. Сколько именно — нам не сказали ни тогда, ни потом.

Первым пришёл Клюев и сел с ходу, не делая круга.

За ним двое. Потом ещё двое.

Тюрин пришёл на одном колесе, второе сложилось на пробеге, и он лёг на брюхо у самого края, и его вытаскивали втроём, и он ругался всё это время, а замолчал, когда его поставили на ноги.

Вернулись шестеро.

Ковтуна видели трое: он ушёл вниз горящим за своей территорией, и парашюта не было.

Лапин не вернулся, и про него не сказали ничего, потому что сказать было нечего.

Ерохин снял шлем и сел на землю у колеса, спиной к капониру, и минуту не отвечал никому.

Потом встал и пошёл докладывать сам, не дожидаясь, пока позовут.

Он сказал главное, и я записал это прежде остального: их подняли раньше нас.

Гришин спросил, насколько раньше.

— Они уже были выше, — сказал Ерохин. — Все.

Гришин ушёл к телефону и говорил минут десять. Вернувшись, велел поднимать парами через минуту, а не всех разом. И рассредоточить машины по краю рощи.

Больше он в тот день про это не заговорил.

Второй раз подняли в семь, и ждали не машин, а заявки.

Заправляли на ходу, пыль не садилась, дышали через тряпку. Гришин дал сорок минут, Лунин сказал — час, спорить не стали и сделали за пятьдесят.

Ушли семеро; восьмую не подняли, у неё был пробит бак.

Считал я по звуку — научился за месяц и ошибался чаще, чем попадал.

Вернулись семеро: один сел с первого захода, шестеро с третьего.

В эфире было тесно, говорили все, и не наши тоже.

Гуськов доложил про группу и сосчитать её не смог. Гришин спросил число, Гуськов ответил «много», и Гришин так и записал, не переспрашивая.

Потом Гуськов спросил про Лапина: будут ли искать. Ему ответили, что донесение уйдёт в дивизию, а искать будут не мы.

К полудню про Лапина приезжали спрашивать, спрашивали недолго и не у меня.

Оружейники работали без рубах, воду носили вёдрами и пили из тех же вёдер, а к девяти за металл уже не брались голой рукой.

Две машины пришли дырявые и обе остались на площадке. Тень была одна, под крылом, и под крылом же стояли.

Третий раз подняли в одиннадцать, и пыль с семи так и не села.

Клюев ушёл с чужим ведомым, своего у него не было.

Над полем стояла муть — не облака, а дым и пыль. Наведение шло с земли и шло плохо: их слышали, нас через раз.

Вернулись шестеро из семи. Седьмой сел на соседней площадке и позвонил через два часа.

Лунин обходил стоянку. На каждом капоте держал ладонь. Дольше, чем нужно.

Он сказал: температура. Гришин ответил, что знает.

Молодых на четвёртый вылет не поставили — ставить было некого. Ерохин за весь день не присел ни разу, кроме тех минут у колеса.

К часу дня исправных осталось одиннадцать, а утром было восемнадцать.

Между часом и третьим стояла тишина, какой не было с рассвета. В ней слышно было, как за рощей идёт своё. То, ради чего мы поднимались весь день. Никто из нас этого не видел ни разу.

Четвёртый раз подняли в третьем часу, и вёл Ерохин шестёрку.

На девятой минуте Гришин назвал пару и не получил ответа.

Назвал ещё дважды. Ответа не было.

Ведомого он услышать и не мог: передатчика на той машине не стояло. Молчал ведущий.

Он посмотрел на меня. Я на него.

Права сказать в эфир у меня не было и в эту минуту.

Ерохин землю не запросил.

Он назвал сторону вслух — ту, с которой не пришло подтверждение, — и назвал так, чтобы услышали все.

Включая тех двоих, если они слышали.

Потом перестроил четвёрку и довёл задачу.

Прикрывали, пока не подошли к остатку. Потом ушли: остаток берегут на обратную дорогу и на то, что может ждать над своей полосой.

Пара нашлась на восемнадцатой минуте.

Ведущий доложил четырьмя фразами.

Передатчик сгорел на третьей минуте. Он этого не знал.

Гришин вызывал его трижды. Он трижды ответил.

В эфире было тесно, и он списал это на тесноту.

Он говорил в пустоту одиннадцать минут и всё это время думал, что его слышат.

Понял, когда ведомый пошёл за ним без команды.

— Он за мной пошёл. Я его не звал.

Гришин выслушал это на стоянке молча.

Из четвёртого вылета две машины в тот день больше не поднялись.

Клюев на той же стоянке сказал про машину одну вещь, и сказал так, будто хотел бы ошибиться.

— Она сделала всё, что я просил. Вверх пошла, как обещано.

— И?

— И он там уже был.

Больше про машину в тот день никто не заговаривал.

Гуськов сел последним и пошёл прямо ко мне, минуя машину и доклад, ещё в шлеме.

Он поднял обе руки и показал.

Правая пошла вниз и в сторону — так уходит человек, у которого кончился бой. Левая осталась на месте.

Потом правая вернулась. С той же стороны, с которой ушла.

— Два раза, — сказал он. — Оба раза одинаково.

Я спросил, из какой они группы.

— Не знаю. Разные.

Через час то же самое рассказал Клюев.

Он шёл в другой паре, Гуськова в тот вылет не слышал и на земле с ним не говорил.

Он показал ту же руку и то же возвращение с той же стороны.

Я стоял и смотрел на две одинаковые ладони.

Я нарисовал обе ладони на обороте листа. Нарисовал плохо, и пришлось подписывать словами, с какой стороны уходит и с какой возвращается.

Пятый вылет был последним за день, и ушли на него четверо.

Вернулись четверо, и это оказалась единственная запись за сутки, сделанная без единой оговорки. Кроме пяти подъёмов группой, пары уходили ещё дважды по вызову, и оба раза впустую. Считать начали в десятом часу, когда стало понятно, что больше сегодня не поднимут, и когда с поля перестал доходить гул, шедший туда весь день без единого перерыва.

В землянке горела коптилка из гильзы, и от неё пахло так, что к утру этот запах держался в бумаге, и потом ещё двое суток я находил его на своих же листах. Я считал три числа, и первые два были обыкновенные, а третьего от меня никто не требовал.

Первое — люди. Вернулись все, кроме двоих: Ковтуна видели горящим за своей территорией трое, и это записали ровно так, как видели, а про Лапина не было ничего, и в графе всю ночь стояло одно слово «не вернулся», и фамилию его я в этой графе написал правильно, через «а», с первого раза.

Второе — машины. Утром на площадке стояло восемнадцать исправных, к вечеру девять; из девяти выбывших две не вернулись вовсе, одна стояла на соседней площадке, а шесть стояли тут же и требовали от суток до недели, причём две из этих шести требовали Лунина лично, а Лунин к полуночи не спал уже двое суток.

Третье считать было тяжелее всего, и считать его пришлось по своим же записям, потому что готового такого числа не было ни у кого и никто его ни с кого не спрашивал. Нам на сутки назначили прикрывать своих семь часов, и число это стояло в задаче с вечера четвёртого. Я сложил только те минуты, когда наши машины действительно стояли между чужими бомбардировщиками и нашей пехотой, — без взлёта, без сбора, без дороги туда и обратно, без хождения над пустым полем, когда уже пора было уходить на остаток.

Складывал не по эфиру, которого я в тот день разбирал половину, а по времени взлёта и посадки из журнала и по тому, что докладывали сами, когда садились, и где не был уверен — не засчитывал вовсе.

Вышло два часа сорок минут.

Вещи Лапина собирать не стали: приказа не было, и первым быть никто не захотел. Вещи Ковтуна собрал Тюрин — они спали рядом, — собрал молча и так же молча сдал старшине, который потом переписал всё по описи; заняло это у Тюрина минут пять, из которых четыре он просто стоял, держа что-то маленькое в кулаке.

Гришин пришёл в землянку около полуночи, сел напротив, попросил лист и читал его долго, а поднял глаза только один раз — на третьем числе.

— Это откуда?

— Я сложил.

— По чьему указанию?

— Ни по чьему.

— По эфиру считали?

— По журналу и по докладам. Где не был уверен — не считал.

Он подержал бумагу ещё немного, а потом перевернул её и увидел то, что было на обороте. На обороте были две плохо нарисованные ладони и подписи к ним словами: с какой стороны уходит и с какой возвращается.

— А это?

Я сказал, что это показали двое, в один день, из разных пар, и что они друг с другом об этом не говорили.

— Это в форму, — сказал Гришин. — Первым.

Третье число он в форму ставить запретил, и запретил, положив лист обратно лицом вверх и прижав его ладонью к столу.

Я спросил почему.

— Потому что его не с чем сравнить. Ни у кого другого его сегодня нет. Оно правильное и одинокое, а одинокое число наверху читают как обиду на соседа.

Потом добавил, чтобы я его не бросал, а считал так же каждые сутки и держал при себе, и что если их наберётся пять подряд, да ещё у соседа появится хоть одно, — это будет уже не жалоба.

— Это будет видно, — сказал он.

Считать я стал с шестого.

Начал не оттого, что решил, а оттого, что пятого не смог заснуть и от нечего делать разложил на коленях лист.

Считать оказалось не из чего.

В полковом донесении за пятое стояло: вылетов столько-то, встреч столько-то, потерь столько-то. Всё три числа были верны, и ни одно не отвечало на вопрос, который у меня к утру остался единственным: сколько времени наши машины простояли между чужими бомбардировщиками и нашей пехотой.

Такого числа не вёл никто в полку. Позднее выяснилось: выше его тоже не вели.

Собирать его пришлось по трём источникам сразу: по журналу наземной станции, где отмечали время выхода и время возврата; по докладам, где называли, над чем стояли; и по памяти, потому что в двух вылетах из пяти станция не работала.

Первые сутки я считал четыре часа и получил число, которому сам не поверил.

Пересчитал. Получил то же.

Разница между тем, что мы налетали, и тем, что мы простояли там, где нас ждали, оказалась такой, что называть её вслух в тот день было нельзя никому, и я не назвал: ни Гришину, ни Ерохину, ни даже себе на бумаге в первой редакции, где вместо числа стоял прочерк и приписка «уточнить».

Уточнять было нечего. Число было верное с первого раза, и вторая проверка нужна была не ему, а мне.

Просидел я над этим до третьих петухов, а под утро понял простую вещь, которую с тех пор считаю единственным своим настоящим приобретением за то лето: число, которое нельзя показать, не существует; и число, которое можно показать только раз, тоже не существует, потому что одно число наверху всегда читается как случайность или как обида.

Значит, надо было или считать это каждые сутки и подряд, или не начинать вовсе.

Я стал считать каждые сутки.

Форму я заполнил той же ночью, и заполнил впервые за всё время не в пустоту, потому что впервые за всё время в ней было чем заполнить главную графу.

Бой был. Порядок, введённый двадцать третьего июня, в бою применяли шесть раз: пять раз подтверждение пришло с обеих сторон, один раз не пришло вовсе, и в этот раз ведущий назвал сторону вслух и вернул пару, не получив с земли ни единого слова и не потратив на запрос ни одной секунды.

Под этим я вписал то, что положено вписывать: потери за сутки, состояние матчасти, фамилии. Фамилий было две, и про одну из них я не мог написать даже того, где она лежит. Форма ушла шестого утром по команде, в штаб дивизии, а в Горький пошёл только черновик с отметкой о проверке — без потерь, без фамилий и без того числа, которое я считал для себя.

Отметку Гришин поставил своей рукой, при мне, не садясь, и подписал не перечитывая, и это была не небрежность: за сутки он прочёл эту бумагу дважды и один раз вслух.

Одно я всё-таки сказал, и сказал только ему, и сказал не в бумаге.

Я спросил, может ли быть так, что нас видят раньше, чем мы видим кого бы то ни было, — и видят с земли и издалека.

Гришин спросил, откуда я это беру.

Я сказал: ниоткуда. Я знал, что у них есть чем нас видеть заранее и с земли, знал, что за этим стоит вещь, которая где-то есть и работает, — и не мог ни назвать её, ни показать, ни объяснить, откуда она мне известна.

Он подумал и сказал, что доложит это как наблюдение, а не как вывод, и что разницу эту наверху понимают лучше, чем нам бы хотелось. Разница между наблюдением и выводом стоила ровно того, чего стоила: наблюдение уходит наверх строкой в общем донесении, и читает его человек, у которого таких строк за сутки полторы сотни. Сам я не написал ни строки — по той самой мерке, по которой весной вычеркнул из собственного листа пункт, под которым не было основания, и вычеркнул своей рукой: не проверяемо, оснований не имеет.

Весной за той вычеркнутой строкой не стояло двух фамилий.

Я просидел с листом до света, и в третий раз пересчитал минуты, которые мы простояли над своими, и они не изменились ни на одну. Под утро в землянку зашёл Ерохин, посмотрел на лист через моё плечо и спросил одно: сколько исправных.

Я сказал: девять.

Он сказал, что тогда пойдут шестёркой, и вышел, не спросив ни про порядок, ни про форму, ни про то, что я тут сложил.

До десятого оставалось пять суток.

Утром шестого нас подняли снова.

Шестое началось с того, что нам переменили высоты, и переменили не нам одним.

Бумага пришла в пять утра, была на две строки и не объясняла ничего: нижний край такой-то, верхний такой-то, исполнение немедленно.

Гришин прочёл её при всех и второй раз перечитывать не стал.

Кто-то спросил, откуда цифры.

— Из армии.

— А в армии откуда?

— А это не наше дело.

Сказал он это без раздражения и оказался, как выяснилось потом, прав по существу: цифры были не выдуманные, их считали люди, у которых на столе лежало то, чего у нас на площадке не лежало никогда.

Только цифры эти считали для среднего случая, а мы стояли в частном.

Шестого утром на площадке стояло девять исправных, и Ерохин увёл шестерых, как и сказал ночью. Трое оставшихся были не резерв: их держали на случай, и случая в тот день не вышло.

Ещё три машины стояли в работе. Одну Лунин поднял к обеду, вторую обещал к ночи и не поднял, третью списывать было рано, а чинить уже нечем.

Лунин в ту ночь не ложился третий раз подряд. Он сел на ящик и тут же встал: если сядешь и посидишь, встать будет труднее.

С почтой пришла бумага, которую я ждал с апреля и перестал ждать в июне.

Программа проверки машин с усиленным мотором была утверждена и шла. Не у нас. Где — не писали, и спрашивать было не у кого.

Писали, что предложения приняты в основном и что часть их вошла в программу.

Я нашёл свои шесть пунктов. Пять стояли почти дословно, и в двух я узнал собственные неловкие обороты, которые надо было бы поправить и на которые тогда не хватило вечера.

Шестой был вычеркнут. На его месте стояла другая строка, короче моей на четыре слова.

Шестым у меня было условие: если на первых десяти вылетах обнаружится то-то и то-то, проверку прекращают досрочно и машину возвращают заводу.

Теперь там стояло, что обнаруженные недостатки устраняются в ходе проверки. Устранять можно бесконечно и при этом честно отчитываться каждый месяц.

Я дочитал это стоя у крыла и обернулся оттого, что рядом кто-то скрёб карандашом.

Скрёб Никитин. Он сидел в кабине с откинутой дверцей и выводил на узкой полоске бумаги сегодняшние цифры.

Полоску он засовывал за скобу внизу доски, где не мешает. Вчерашнюю комкал и бросал под ноги, а после вылета подбирал: сорить на стоянке техник не давал.

Гуськов однажды спросил при мне, зачем ему эта бумажка, если он и так помнит.

Никитин ответил, что помнит, пока не начали стрелять.

Я постоял и ушёл, и всю дорогу до землянки думал о том, что за два года не написал ни одной строки без числа и верил в то же самое, во что верит он, только у меня это называется листом. Он был из апрельских, воевал третий месяц и накануне дважды переспрашивал у земли назначенную высоту, потому что своей памяти не доверял.

Гришин на разборе сказал ему, что эфир не для этого. Никитин ответил «есть» и на следующий день переспросил снова, только тише.

Задача на день приходила с высотами: держать от такой-то до такой-то. Высоты назначали не у нас, и обсуждению они не подлежали.

Разводить группу по ярусам нас учили с весны, и учили не мы: пришло это с юга, вместе с людьми, которые там воевали. Интервал между ярусами в наставлении был привязан к делу — сколько машина берёт за один боевой разворот, — и переведён в метры, чтобы каждый знал своё место числом.

Число полк держал честно. Верхняя пара шла с положенным превышением, нижняя — под нижним краем, и все считали, что делают положенное.

Никитина я к тому утру знал шесть дней и знал по одному признаку: он единственный из молодых записывал за собой сам, без напоминания, и записывал в тетрадку в клеёнчатой обложке, которую держал в планшете, а не в кармане.

Я спросил у него однажды, зачем.

— Чтоб не соврать, — сказал он. — Я через час уже не помню, как было. Помню, как рассказал.

Ответ этот был лучше всего, что я услышал на той площадке за неделю. Я записал его себе, а фамилию поставил в скобках, потому что фамилий в моих листах не полагалось.

Никитин держал своё число точнее всех, и его за это ставили в верхнюю пару. Задача в то утро была прежняя: прикрывать своих над участком, который называли по ориентирам, и держать назначенное время. Что делалось на этом участке, мы знали по обрывкам: где сейчас передний край, возчики, ездившие к нам за бочками, знали точнее нашего.

Ушли в начале седьмого утра. Я стоял у наземной, как стоял накануне.

Ушли шестеро. Пришли впятером.

Сбили его на четырнадцатой минуте, сверху, с одного захода, парой, которая до того в бою не участвовала. Бой шёл в наушниках четыре минуты, и разобрать в нём было нечего: слишком много голосов сразу, а потом на две или три секунды ни одного.

Гуськов на земле сказал, что они висели выше и ждали, и что ждали не его лично: он был третьим, кого можно было взять с той стороны, и взяли его потому, что он один шёл ровно.

Никитин выпрыгнул над своими. О том, что он жив, сообщили к ночи по телефону, и сообщила не наша часть, а те, кто его подобрал: сломанная нога и обожжённая кисть.

Гришин, положив трубку, сказал вслух только фамилию, и по тому, как он её сказал, все поняли, что человек жив, раньше, чем он успел это добавить. Про то, как Никитин покинул машину и где его подобрали, потом спрашивали дважды, и второй раз спрашивал не Гришин.

Через двое суток за ним пришла полуторка.

Носилки поставили на землю у заднего борта, потому что борт был высокий и его отвязывали.

Никитин лежал головой к полосе, нога была в шине из двух дощечек, обмотанных бинтом поверх разрезанной до колена штанины.

Он был в сознании и злой. Рядом стояли Тюрин и старшина, а с моторной стоянки шёл прогрев, и говорить приходилось в паузах.

Он посмотрел на меня и дождался паузы.

Он спросил у меня одну вещь: не переменили ли высоты.

Я сказал, что не переменили.

Он закрыл глаза.

Носилки подняли, одна дощечка стукнула о борт, и старшина сказал шофёру ехать шагом до дороги. Полуторка шла шагом метров двести, потом прибавила, и Тюрин смотрел ей вслед дольше, чем смотрят вслед живому.

В полк он не вернулся.

Полоска бумаги осталась на доске, а доски уже не было.

Полоску бумаги с доски снял Тюрин, и снял на другой день.

Держал он её в руке, не зная, куда деть, и сунул в конце концов в планшет.

На доске после неё осталось светлое место.

Доску эту через сутки увезли вместе с наземной станцией, когда меняли место, и светлое место уехало с ней.

Разбор был на стоянке, и начал его не Гришин.

Было жарко. От нагретого металла шло вверх, и за крылом воздух дрожал, и в этой дрожи лица напротив расплывались.

Ерохин снял перчатки и положил их на крыло, в масляное пятно, и заметил это только потом.

— Мы стоим там, где написано. Они ходят там, где им удобно.

Гришин ответил, что высоты назначены не им.

— Я не про высоты. Про метры.

Он сказал первое, и первое было неприятное: разводить по ярусам нас научили, а проверять разведение — нет. Есть число, и число выполнено. На этом всё и кончается.

Он сказал второе: число это придумано не дураками и придумано под то, чтобы верхняя успела прийти вниз. Успеть — успевает.

— И что тебе тогда не нравится?

— Успеть и увидеть — разное.

Тюрин перебил.

— Нижняя тогда приманка.

Ерохин ответил не сразу. Он полез на плоскость, встал там и стал показывать рукой, как одна пара видит другую, и рука у него выходила плохо: он два раза начинал заново.

С третьего раза вышло.

— Наверху та же тысяча. Под нами дым. Он до самого верха стоит.

— И?

— И вчера в этой тысяче никого не было видно. А по бумаге всё сходилось.

Клюев не согласился, и не согласился по делу.

— Снизу вверх смотреть хуже. Свет. Наверху и должны смотреть, на то они и прикрытие.

— Наверху и смотрят.

— Тогда пусть наверху и отвечают.

— Наверху всегда уверены, что видят.

Клюев замолчал не сразу, но замолчал.

— Значит, проверяет тот, кому хуже, — сказал Ерохин. — Если увидел он, то видят все.

Тюрин спросил, как быть, если нижняя не видит.

— Тогда верхняя опускается. Пока не увидит.

— А если ей туда нельзя?

— Значит, у нас не та задача.

Гуськов сказал позже всех и не про построение.

— Они висели. Долго. Мы их не искали.

Клюев повернулся к нему первым.

— А ты где был?

Гуськов не ответил.

Отвечать было нечего, и спрашивать было незачем, и это понимали все, включая Клюева.

Клюев потом весь день ходил мимо него и один раз принёс ему воды. Молча.

Гришин молчал так, что Лунин перестал вытирать руки.

Потом сказал, что высоты он не тронет и трогать не даст, а ярусы внутри них ставит полк и всегда ставил.

— А вот бумагу подпишу я, — добавил он. — И отвечать за неё буду один.

Потом велел записать, и записывать выпало мне.

Я предложил оставить в строке число: пусть верхняя держит превышение не больше положенного, как и стояло в наставлении.

— Зачем? — спросил Ерохин.

— Чтобы было чем проверить.

— Число уже есть. Проверять будет нижняя. Глазами.

Я сказал, что глаза у всех разные.

— Разные. Высота тоже.

Спорить дальше было не с чем. Он был прав ровно в том месте, где я всегда был прав до него.

Вышло две строки, и нового числа в них не появилось:

'Верхняя идёт не выше положенного и не выше, чем её видит нижняя.

Не видит — верхняя ниже'.

Эти две строки потом читали вслух молодым, и молодые запоминали их с первого раза.

Седьмого работали по-новому.

Подняли восьмёрку и развели её на два яруса: нижняя — под нижним краем, верхняя — не выше того, откуда её видно снизу.

В первый вылет друг друга не теряли ни разу. Во второй — то же самое.

Ерохин на земле сказал два слова. Оба про Клюева.

Стоял я у наземной и слушал оба вылета целиком.

Слушал и понимал, что не слышу главного.

В эфире было, кто где. Не было — кто кого видит.

Разницу между этим я вывел зимой и вписал отдельной строкой. Читать лист было некому: тут его не читали.

На земле я спросил у Клюева одно.

— Верхнюю видел?

— Видел.

— Всё время?

Он подумал.

— Нет.

— А сказал бы, если б потерял?

— Кому?

Вот это «кому» я и записал. Первой строкой.

Третий пошёл хуже: верхняя ушла выше, чем её видели снизу, ушла на минуту, и минуты хватило.

Тюрин привёл машину с распоротой плоскостью. Лунин полез смотреть набор — набор был цел, порвана обшивка.

Лунин сказал: сутки. Гришин сказал: к утру. Сделали к утру.

Кто-то принёс воды, и пили из ведра по очереди, и вода была тёплая. Оружейники ругались на пыль, а пыль была везде, даже под заглушками.

Четвёртый вылет отменили и задачи не поставили: ждали до темноты, не дождались, и объяснять никто ничего не стал.

Ждать хуже, чем летать, — так у нас говорили. В тот раз не сказал никто.

Почта пришла в полдень. Никитину было письмо.

Серый треугольник, надписанный крупно и старательно, как надписывают те, кто пишет редко и боится, что не дойдёт.

Старшина подержал его и посмотрел на свет. Зачем-то перевернул. Понёс в землянку, где Никитин лежал вторые сутки.

Вышел оттуда скоро. Спрашивать не стал никто.

Свой отчёт за сутки я написал под утро, стоя и чужим карандашом; полковое донесение вёл не я и никогда не вёл.

Ходили так три вылета, безвозвратных потерь нет, и последней строкой я поставил, что по одним суткам судить нельзя.

Гришин прочёл её дважды, подписал и оставил.

Считал я два числа, как условились. Первое: девять с утра, восемь к ночи, девятая — к утру. Второе: над своими простояли час сорок при назначенных трёх часах.

По доле выходило больше вчерашнего, по делу — меньше задачи.

Вечером двое ушли на соседнюю площадку за своей машиной, за той, что села у них пятого: один привёл её по воздуху, второй вернулся на попутной, и акт подписали в землянке стоя.

У них за эти дни было своё. И не меньше нашего.

Ночь на восьмое была первая с пятого, когда мы спали.

Спали не потому, что стало спокойнее, а потому, что кончились силы, и Гришин это разрешил вслух: сказал, что подъём в четыре и что до четырёх он никого видеть не хочет.

Лунин всё равно не лёг.

Я вышел около трёх и застал его у той машины, которую он обещал к ночи шестого и не поднял. Он сидел на ящике, спиной к капониру, и держал в руках деталь, которую я не опознал.

— Не идёт?

— Идёт. — Он повернул деталь. — Просто она с другой машины, а я про это писать не буду.

Он сказал это буднично, и я понял, что мне сейчас показали то, чего показывать не собирались, и что человек знает, кому показывает.

— Пиши, — сказал я.

— Напишу — её снимут с полёта до акта. Акт будет через неделю.

— А если она откажет?

— А если она откажет, то напишу я, и тогда уже всё равно.

Мы посидели молча, и я не нашёл, что возразить, и не возразил, и это было первое за войну, когда я не возразил не по трусости, а потому, что был не прав.

Восьмого утро прошло ровно: два вылета, оба по коридорам, оба без потерь, и на разборе после второго говорили спокойно, как о работе.

Клюев даже пошутил, и шутка была плохая, но её приняли, потому что за три дня это была первая. Третий вылет сломал спокойствие, и сломал так, что порядок докладов я помню до сих пор.

Первым доложил Ерохин, и доложил коротко: два захода подряд были не по нему. Он шёл ведущим, он передавал, его слышали все — и его не тронули ни разу. Обе атаки пришлись по верхней паре, и обе — по той машине из верхней пары, которая в ту минуту смотрела вниз.

Вторым доложил Клюев, и сказал то же самое с другой стороны: его развернули не туда, куда шла группа, а туда, откуда за группой смотрели.

Третьим сказал Гуськов, и Гуськов сказал четыре слова.

— Они ищут не голос.

Я попросил повторить. Он повторил и добавил ещё три.

— Они ищут глаза.

Я спросил, уверен ли он.

Он подумал и ответил, что не уверен и что говорит только то, что видел дважды. Кто у них это придумал, я тогда не знал и знать не мог, и вписал в лист не догадку, а то, что видели трое.

Показал лист Гришину. Он читал его дольше, чем читал от меня что-либо за всё время, и спросил в итоге одно: сколько раз это было.

Я сказал: три, если считать по докладам всех троих.

И тут же поправился, потому что услышал себя со стороны: заходов было два, докладов три.

— Вот и считайте так, — сказал Гришин. — Два — не вывод. Два — повод смотреть дальше.

Он был прав, и я считал дальше, и за этим счётом провёл остаток июля.

За четыре дня на листе у меня стояло четыре строки, и все четыре легли в одну сторону.

Пятого их подняли раньше нас, и они стояли выше. Шестого взяли того, кто держал число точнее всех. Седьмого, когда мы стали смотреть, а не считать, им стало некуда бить.

Восьмого они перестали бить по тому, кто говорит, и начали бить по тому, кто смотрит.

Четвёртую строку я перечитал несколько раз и оставил как есть, без толкования: толковать её было рано, а не записать нельзя.

Я предложил вписать в лист, что предложение внёс Ерохин.

— Вписывайте, — сказал Гришин. — Мне это не поможет и ему не повредит.

Ночью я достал из стола апрельскую бумагу и перечитал её, уже зная, чего в ней нет.

По той программе машину проверяли там, где она лучше чужой: на своих высотах, в своём режиме, по своим отметкам. Всё правильно, и пункты эти писал я сам.

Вычеркнутый шестой был про то, когда проверку надо прекращать. Я писал его про завод.

К вечеру Лунин поднял ту, которую обещал к ночи шестого и не поднял. Исправных стало десять.

Ерохин пришёл под утро, посмотрел на четвёртую строку и спросил, что я с ней собираюсь делать.

Я сказал, что пока ничего.

— Правильно, — сказал он. — Делать буду я.

Утром девятого Ерохин поставил в верхнюю пару Гуськова.

Я спросил зачем: верхняя теперь опаснее нижней.

— Потому и Гуськова, — сказал он. — Он один смотрит и не оборачивается.

Девятого нам дали другие ориентиры.

Прежние держались с пятого: роща углом и мост. Новые лежали правее и дальше. И возвращаться от них полагалось с юга, а не с юго-запада, как ходили всю неделю.

Гришин на вопрос ответил одной фразой: где приказано, там и ходим. Второй раз не спросил никто.

Аттестат мой лежал в штабе дивизии, довольствие шло по нему же, и всё это работало ровно до той минуты, когда что-нибудь надо было решить.

За неделю таких минут случилось три.

Первый раз — когда понадобилась машина, чтобы съездить на соседнюю площадку за нашей севшей: машину дают по заявке, заявку подписывает начальник штаба, а прикомандированный заявок не подаёт. Съездил Лунин.

Второй — когда я попросил у писаря копию суточного донесения: копия положена тому, кто в списке, а меня в списке не было. Донесение мне читал вслух Гришин, из своих рук, и это заняло у него четыре минуты, которых у него не было.

Третий — на третьи сутки, когда я не смог получить обед, потому что талоны выписывали по эскадрильям.

Всё три раза дело решилось за минуту и решилось потому, что люди вокруг были нормальные.

И все три раза я записывал себе не то, как решилось, а то, сколько это заняло у тех, кто решал.

Числился я в полку прикомандированным. Должности, которая давалась бы приказом, на этой площадке у меня не имелось.

Исправных с утра было одиннадцать: десять с вечера и одна, поднятая Луниным за ночь. Про неё он сказал, что она полетит. А он за неё не отвечает.

К восьми на площадке стало жарко. К девяти пыль поднималась от шага.

Оружейники работали в одних штанах. Воду держали в тени, под крылом.

Задачу в то утро ставили дважды.

Первый раз в семь — по вчерашнему району, с прежними высотами.

Второй раз в девять — район переменили, высоты оставили.

Между семью и девятью на площадке успели заправиться по первому варианту, потом перезаправиться по второму, и на этом потеряли двадцать минут и одну машину, у которой при второй заправке нашли подтёк.

Никто не ругался. Ругаться было не на кого: и первая задача, и вторая пришли по правильной линии, обе с подписями, и обе были нужны кому-то наверху, кто в семь ещё не знал того, что узнал к девяти.

Я записал это как есть, без вывода.

Вывод напрашивался, и вывод был не мой: между семью и девятью кто-то работал, и работал хорошо, иначе задачу бы не переменили.

Ерохин увёл шестерых в десятом часу. В верхней паре шёл Гуськов, поставленный туда утром и знавший, зачем.

Перед запуском он обошёл машину дважды. Второй раз — уже в шлеме.

Так он делал каждый раз с апреля. За это над ним не смеялись.

Наземная стояла у края рощи, в тени, на двух ящиках. Провод уходил в землянку. Там он путался под ногами у всех.

Рядом стоял складной стул. За четыре дня на него не сел никто.

Место моё было у наземной, рядом с Гришиным. Он держал наушник у левого уха. Второй висел, и в него было слышно мне.

Солнце к этому часу зашло нам за спину. Полоса лежала белая.

Стояли мы так с пятого числа. За эти дни сложилось само собой: он слушал и говорил, я слушал и молчал.

Слова доходили через одно. Голоса — почти все.

Задача была прежняя: держать своих под прикрытием назначенное время и не пускать к ним чужих.

Времени назначили час двадцать. Горючего на час двадцать хватало впритык. Это знали все.

Первые двенадцать минут в эфире было пусто.

Пусто в такие минуты — это не тихо. Это когда говорят не наши.

Потом пошли первые минуты, и шли они обыкновенно.

Потом сделалось ясно, что их там много. Не по докладам — по тому, как быстро люди перестали договаривать фразы.

Потом Клюев сказал, что двое отваливают вниз и вправо.

И тут я узнал это — не понял, не сообразил, не догадался, а узнал сразу и целиком, как узнают за стеной знакомый голос, ещё не разобрав ни слова: Клюев назвал, куда пошли двое, и не назвал, что делает вторая пара, значит, вторая стояла, а пятого вечером я рисовал это на обороте листа, две ладони, уход и возврат, и рисовал так скверно, что пришлось подписывать под каждой словами, — и вот теперь, слушая Клюева, я видел свои же кривые ладони, и рот у меня был открыт, а сказать было нечего, потому что говорить в эфир мне было не положено ни в эту минуту, ни в какую другую.

Я сказал Гришину два слова: не отход.

Он не переспросил и не посмотрел.

Взял микрофон и сказал: не отход, ждите оттуда же.

Пять слов. С моими двумя — семь.

Между тем, что я узнал, и тем, что это ушло в воздух, прошло секунды три.

В шестёрке услышали. Ерохин ответил одним словом.

К этому времени пара уже возвращалась. Тем же путём, каким ушла.

Била она не по Ерохину. По верхней паре.

По той машине, которая в ту минуту смотрела вниз.

В наушнике щёлкнуло. Потом чей-то голос без слов.

Потом Ерохин: «Верхний, вниз».

Поздно.

Гуськов сказал два слова: «Есть попадание».

Потом восемь секунд не было ничего.

Потом одно слово: «Масло».

Гришин посмотрел на меня, а я смотрел в землю.

Прикрытие Ерохин собрал сам, не спросив ни земли, ни меня, ни Гришина.

Клюева он поставил над Гуськовым, ведомого Гуськова — справа и выше, вторую пару развёл уступом, а себя поставил сзади и ниже.

Шестеро: один битый и пятеро вокруг.

Гуськов тянул прямо и на малых, иначе идти он не мог — радиатор был пробит. На малых манёвра почти нет, а дать больше — заклинит.

Течь была небольшая, иначе бы он не дошёл.

Двадцать две минуты.

Столько он шёл от того места, где его достали, до нашей полосы.

Расстояние потом посчитали по карте: выходило меньше, чем за двадцать две минуты проходит машина.

Значит, он шёл не по прямой. Значит, обходил.

Что он обходил, не спросил никто и никогда.

Считали все, кто был на площадке: техники вышли из капониров, оружейники тоже.

Кто-то начал считать вслух, и на него цыкнули, и дальше считали все, только не вслух.

Двадцать две минуты — это когда каждая четвёртая длиннее прочих.

На седьмой минуте бензозаправщик подогнали второй раз, ближе. Никто не приказывал.

На двенадцатой Лунин ушёл в капонир и вынес оттуда чехол. Зачем чехол — не понял никто, и не спросил никто.

На пятнадцатой Гришин перестал смотреть в небо и стал смотреть на дорогу, откуда возят раненых.

На восемнадцатой стало слышно.

Звук шёл неровно, с провалами, и на каждом провале кто-нибудь у капонира переступал.

Дальше считали про себя.

Тень от крыла ушла на полшага, и я её запомнил.

Бензозаправщик подогнали к краю и мотор не выключили. Старшина принёс носилки и поставил их у пожарной машины, и ему никто не сказал ни слова.

Один раз Лунин произнёс в воздух: «Пусть не форсирует», — и не слышал его никто, кроме нас.

Чужие подходили дважды и всякий раз отворачивали.

Гришин за всё это время не сказал в эфир ничего: один раз поднял руку к микрофону и опустил.

Ерохин на землю тоже не докладывал и доложил, только когда сели, — тремя фразами: первая про Гуськова, вторая про машину, третья про горючее, которого в обрез у всех.

Мотор его достал до нас раньше самой машины: малые обороты слышно издалека и снизу вверх, и звук был чужой, ровный и низкий.

Пожарную выкатили к краю, санитарную поставили рядом, и не понадобились обе.

Санитарную потом ещё час не убирали, на всякий случай; так делали всегда, и всегда это было лишним, кроме тех раз, когда не было.

Сел он жёстко и с первого захода, из-под капота потянуло дымом и горелым маслом, а фонарь снаружи был в масле до половины.

Пожарную откатили обратно тихо, без команды.

Вылез он сам и долго не мог отстегнуться, а вылезши, стоял и держался за кромку, и простоял так с минуту, прежде чем отпустить.

Масло было на нём до локтей: перчатки он снял ещё в воздухе.

Ему принесли воды — не взял. Потом взял и не пил.

Лунин полез смотреть радиатор, смотрел долго и сказал: не сегодня.

Гришин спросил: когда.

— Запасного нет. Пока не привезут.

Машину закатили в дальний капонир, и Гуськов остался без машины: свободной не было, лётчиков в полку третью неделю было больше, чем машин.

Пробоин насчитали три — одну в радиаторе, две в обшивке. Тюрин считал вслух и на третьей замолчал.

В тот вечер он со стоянки не ушёл и просидел у капонира до темноты. Клюев прошёл мимо дважды и не остановился, а на третий раз сел рядом молча.

В лист я записал две строки: первая — что били не по ведущему, вторая — три секунды. Вторую подчеркнул.

Лунин весь вечер провозился у закатанной машины.

Радиатор снял. Унёс в мастерскую.

Ставить взамен было нечего.

Сказал: пусть лежит снятый. Так виднее, чего не хватает.

Вечером Ерохин пришёл ко мне и сел напротив, не спрашивая.

Молчал минуты две.

Потом сказал: «Ты знал».

Я сказал: знал.

— За сколько?

Я сказал: за три секунды до того, как это ушло в эфир.

Он посчитал в уме и вслух счёта не назвал.

Потом спросил: знал ли я это раньше. До девятого.

Я сказал: с пятого вечера.

Записал тогда же. Доклад Гуськова и доклад Клюева.

Лист лежал в столе. Показать было некому.

— Это не оправдание.

— Это и не оправдание. Это как было.

Он встал. У двери остановился.

— Пятого ты видел. Девятого узнал.

— Да.

— А сказать не мог ни разу.

Он не спрашивал. Он проверял вслух, правильно ли понял.

Я подтвердил.

Он вышел и остановился на два шага дальше, чем нужно. Постоял там.

Десятого летали трижды и никого не потеряли.

Гуськов в тот день ходил по стоянке и был при деле: подавал, держал, носил. К дальнему капониру не подошёл ни разу.

Ерохин после третьего вылета сел на землю у колеса и просидел так, пока его не позвали ужинать. Второй раз за неделю.

Разговор случился одиннадцатого, на стоянке, у закатанной машины Гуськова.

Её накрыли брезентом от солнца, и брезент к полудню жёг руку. Из-под него всё равно пахло маслом, и мухи держались там гуще, чем по всей стоянке.

Стояли впятером: Гришин, Лунин, Ерохин, Клюев и я. Тюрин подошёл позже и остался с краю.

Я пришёл с готовым предложением и предложил очевидное: наблюдателя в верхней паре менять чаще, не держать одного человека там, где противник теперь ищет именно его.

Гришин выслушал до конца и спросил, кем менять.

Я назвал двоих.

— А третьего где возьмёте?

Третьего взять было негде, и я это знал ещё когда шёл сюда.

Я всё-таки договорил: можно чередовать по вылетам, можно ставить наверх того, кто в прошлый раз шёл внизу.

— Можно, — согласился Гришин. — И через два дня они опять запомнят, кого искать. Вы предлагаете поменять человека. Опять.

Он взял с крыла ветошь, вытер руки, которые были чистые, и положил ветошь обратно.

— Менять надо то, кто про что знает.

Я спросил, что это значит.

— Сегодня вниз смотрит один, и все знают кто, — сказал Гришин. — Противник это тоже знает, раз бьёт по нему. Пусть смотрят двое и не в одну минуту. Тогда ему брать надо обоих, а обоих он за один заход не возьмёт.

Я сказал, что тогда нижняя пара получает вдвое больше того, что должна держать в голове.

— Получает.

— И собьётся.

— Собьётся. И всё равно это дешевле того, что вышло девятого.

Клюев, которому это вдвое и держать, возразил.

— Я и одного-то держу через раз.

— Знаю.

— И собьюсь, и не признаюсь, что сбился.

— И это знаю.

Гуськов всё это время стоял у своего капонира, шагах в десяти, и подошёл только теперь: разговор шёл о его машине, и уйти он не мог, а встать со всеми не хотел.

В руке у него была та самая кружка, из которой он позавчера не пил.

Сказал он одно слово, и сказал его мне.

— Меня достали не за то, что я смотрел вниз. Смотрел-то я один.

— А если бы смотрело двое?

— Тогда бы достали одного из двух. — Гуськов подумал. — Только не меня.

Обиды в этом не было, и сам он сказанного, похоже, не оценил.

Гришин оценил.

— Вот и запиши, — сказал он мне. — Слово в слово. И фамилию поставь.

— Фамилий я не ставлю.

— Эту поставишь.

Я поставил.

Фамилию в лист я до того ставил один раз, в Горьком, и ту у меня вычеркнули и заменили номером случая. А эту оставил, и оставил по одной причине: сказавший стоял тут же, при нём и записывали, и он не отказался.

Я хотел ответить и не ответил. Ответить было нечем.

Тюрин с краю сказал, что у него в звене вниз и так смотрят двое, только не говорят про это вслух, и что если велят говорить, будет хуже: начнут ждать друг друга.

Гришин ответил, что ждать друг друга они и так будут, только теперь будут ждать по правилу, а не по привычке.

Записывать в этот раз мне не дали.

— Пиши ты, — сказал Гришин Ерохину. — Тебе с этим ходить.

Ерохин достал огрызок карандаша и писал стоя, на планшете, и писал долго для двух строк.

Рука у меня пошла к своему карандашу сама. Я её остановил.

Вышло у него коряво и понятно:

«Вниз глядят двое, но не в одну минуту. Который глядит — тот и сказал, а другой пока вверх».

Он сам сказал, что коряво, и предложил переписать.

Гришин прочёл дважды и оставил как есть.

Много позже, разбирая свои листы за то лето, я обратил внимание на одну вещь, которой тогда не заметил вовсе: все решения, принятые на той площадке между пятым и одиннадцатым июля, принимались людьми, которые не спали больше четырёх часов в сутки и знали про обстановку меньше, чем знает сегодня любой школьник, открывший книгу, — и глупым не оказалось ни одно.

Ошибки были, и были дорогие, но ошибки эти лежали не там, где я их искал, когда приехал: не в том, что люди чего-то не понимали, а в том, что понимали они каждый своё и не имели ни одной минуты, чтобы сложить понятое вместе.

Складывать было моей работой, и я это делал плохо — не потому, что не умел, а потому, что складывать надо было вечером, а вечером все спали, и будить их ради того, чтобы они мне рассказали то, что и так уже сделали, было нельзя.

— Так, как ты написал, будут повторять твоими словами. Перепишем гладко — станут повторять моими. Мне это не нужно.

Лунин заметил, что если у них так делает один и тот же человек, то и машина у него, скорее всего, одна и та же, и когда-нибудь её опознают.

Гришин сказал, что опознавать будем не мы.

Лунин пожал плечами и ответил, что он и не рвётся: своих десять, и каждая требует.

Потом Ерохин повернулся к Гришину.

— Товарищ майор. Следующий вылет я поведу сам.

Гришин ответил, что он и так ведёт.

— Я поведу и не буду ждать земли.

— Ты и девятого не ждал.

— Девятого я не ждал, потому что не успел. А теперь прошу разрешить не ждать.

Гришин молчал. Лунин перестал греметь железом и молчал тоже.

— Действуйте по обстановке, — сказал Гришин. — Доложишь, когда выйдешь из боя. Отменю — вернёшь.

Ерохин ответил «есть» и не ушёл.

Он повернулся ко мне и сказал вторую вещь, и вторая была не про порядок.

— А вы пойдёте с нами. Наверху. Смотреть.

Я сказал, что мне летать нельзя.

— Знаю.

— Тогда зачем говорите?

— Затем, что девятого вы узнали их первым. А сказал другой.

Гришин смотрел на нас двоих и не перебивал.

Потом велел записать эту просьбу в лист дословно и с фамилией того, кто её высказал.

Я записал.

Он забрал лист и унёс его в штабную землянку сам, чего не делал до этого ни разу.

Через полчаса за мной пришёл посыльный.

В землянке лист читал человек, которого я до того видел на площадке дважды и по имени не знал. Он был в гимнастёрке без ремня, сидел за столом Гришина и читал не спеша, ведя пальцем по строкам, и палец у него на моей записи остановился.

Он спросил три вещи, и все три были про меня: откуда я, кем и на какой срок прикомандирован и почему нахожусь у наземной станции во время боевой работы. Ответы у меня были, и все три были правдой, и на третий он попросил повторить.

Потом спросил четвёртое: моё ли предложение записано в листе. Я сказал, что не моё, и назвал, чьё, — то же самое, что было там написано.

Он записал. Две строки, и вторую — переспросив у меня число. Потом сказал, что понял, и отпустил.

Выйдя, я постоял у входа и подумал, что бумага дошла быстрее, чем я рассчитывал, и не в ту сторону, в какую я про неё думал.

Гришина в землянке не было. Где он был в этот час, я не спросил ни тогда, ни после.

Вечером он сам подошёл ко мне у столовой и сказал одну фразу: лист лежит там, где ему положено лежать, и лежать будет.

Я спросил, надо ли что-нибудь объяснять.

— Объяснять будет кому надо, — сказал он. — Ваше дело — писать, что было.

Я остался стоять у машины Гуськова.

Брезент к вечеру остыл, и мухи с него ушли.

Под брезентом стояла машина без радиатора, и я знал, сколько её тут стоять, и знал, что за это время в полку успеет перемениться ещё что-нибудь, чего мы сегодня не предвидим. Летать мне было нельзя, и я знал, за что мне это, и знал, что это справедливо. А представить себя наверху оказалось легче, чем представить, что я сумею отказаться.

Двенадцатого слева, за рощей, стоял гул, и не прекращался он с ночи.

Не отдельные удары, а сплошное. Оно не усиливалось и не стихало.

К гулу за неделю привыкли. К такому — нет.

Земля под ногами его не передавала. Передавала вода в ведре: по ней шла мелкая рябь, и не переставала.

На это смотрели молча и уходили по делам.

Ночь перед этим на площадке не спали.

Гул с востока шёл до трёх и не стих совсем. К трём стало слышно отдельные удары.

В четвёртом часу привезли горючее — две машины, обе не по графику, и разгружали их все, кто был.

Я таскал бочки вместе с оружейниками и впервые за неделю почувствовал себя на месте.

Потом кончились бочки, и я опять стал прикомандированным.

Полк подняли в четыре. К семи отработали первый вылет.

Вернулись все. Привели одну битую.

Второй должен был идти в восемь.

Исправных стояло девять. Лётчиков — четырнадцать.

Бумага пришла к семи и оказалась на четыре строки.

Разрешался один полёт. В составе группы. Без боевой задачи — наблюдение и донесение по возвращении.

Подпись стояла неразборчивая, и фамилии под ней я не знал ни тогда, ни после.

Я прочёл её три раза и на третий понял, что ничего не чувствую.

Ждал я не этой бумаги. Я ждал, что запрет снимут целиком и по справедливости.

А сняли на один раз и не объяснив, и от этого во рту стало сухо, как перед дракой, которой не будет.

Гришин прочёл, положил на ящик и ушёл к телефону.

Говорил он минут семь, и я слышал, как он дважды повторил чью-то фамилию по буквам.

Вернулся и сказал:

— Пойдёте. Один раз.

Потом добавил, глядя не на меня:

— И вернётесь. Это не просьба.

Свободной машины в полку не было. Ту, что дали, сняли с вылета у Тюрина — не по своей воле и без разговоров.

Он на меня в тот день не посмотрел ни разу, и я к нему не подошёл.

Машину эту Лунин поднял в ночь на девятое и за неё не отвечал, и сказал это при мне и вслух, чтобы потом не искали, кто чего не сказал.

Взяли её по одной причине: на ней стоял передатчик.

Из девяти исправных передатчики стояли на четырёх, и три из четырёх уходили в бой под людьми, которым говорить положено.

Лунин отвёл меня к машине и показал три вещи.

Первая — юбки капота держать на палец больше обычного.

Вторая — не давать полного газа на разбеге; дать, когда хвост поднимется.

Третья — если запахнет, садиться сразу и причину не искать.

Я спросил, чем может запахнуть.

— Всем, — сказал Лунин.

Приборная доска на ней стояла не своя, с разбитой машины той же серии. Приборы те же, а стоят иначе.

Он провёл по ним пальцем слева направо и назвал каждый.

Я повторил вслух. На втором заходе перепутал два и повторил ещё раз.

Гуськов стоял тут же. Своей машины у него не было четвёртый день.

Он подошёл и протянул мне карандаш: короткий, обгрызенный, из тех, что не жалко.

Я взял его и сунул в карман под лямки.

Он отошёл к своему капониру, где стояла машина без радиатора, и по дороге не обернулся. Чего в этом жесте было больше, я тогда не понял и после не разобрался.

В кабине я не сидел с апреля. Один контрольный полёт по кругу, без задания и без эфира, — и всё.

Лямки затянул со второго раза. Ремень шлема нашёл не сразу.

Руки помнили порядок. Ноги педали нашли не сразу.

Техник затянул мне лямки сам и сказал не дёргать ручку на разбеге.

Сказал он это тем голосом, каким говорят с молодыми, и был прав.

Ерохин подошёл перед запуском и объяснил моё место: наверху, справа, выше нижней ровно настолько, чтобы меня видели снизу.

Потом сказал второе, и оно было не про место.

— Увидите — скажете. Я услышу.

Гришин добавил своё.

— В бой не лезть. Потеряете группу — идите домой один, искать вас никто не будет.

Я ответил «есть».

— И ещё, — сказал он. — Бумагу эту я проверил. Она настоящая. Но отвечать по ней буду я, а не тот, кто её подписал.

Взлетели в восьмом часу.

На разбеге пыль поднялась от идущего впереди, и я шёл третьим, и полосы под собой не видел до самого отрыва.

Потом вышли.

Слева, далеко, от края до края стоял дым. Ни столба, ни полосы. Сплошное.

В сплошном не разбиралось ничего: ни дорог, ни переднего края, ни где чьё.

Я смотрел по сторонам и под себя, как велено.

Первые минуты глаз хватался за всё сразу и не держал ничего.

Потом стал держать.

Сверху всё выходит медленнее, чем кажется снизу.

С земли бой — это голоса и секунды. Отсюда — машины, которые долго идут туда, куда пошли.

И ещё одно, чего с земли не знаешь: на своей высоте ты никого не догоняешь и ни от кого не убегаешь. Ты просто есть, и это отдельная работа.

Их было восемь, и пришли они сверху и слева, и мы их не искали.

Ерохин сказал в эфир два слова: «Вижу. Работаем». Клюев подтвердил сразу.

Вторая пара разошлась, как писано. Я смотрел вниз; второй смотрел через минуту после меня.

Внизу шла наша шестёрка — вся, сразу.

Полтора года я слушал её по одному голосу, а теперь она лежала подо мной шестью точками.

Клюев ниже и левее. Тюрина не было: Тюрин остался внизу, и место его шло пустым, и пустоту эту я видел всю дорогу.

Двое отвалили вниз и вбок.

Я узнал это в третий раз за неделю: пятого — с чужих рук, девятого — с земли, теперь сам и отсюда.

Палец лёг на кнопку, и я нажал.

В наушнике щёлкнуло. Своё, глухое. Первое с февраля.

И промолчал.

Не потому, что не успел. Успел.

Кнопка нажата. Голос есть. Слова готовы.

Сказать их — значит сказать чужой группе, что делать. Из кабины, где я гость. Через голову ведущего.

Один раз я такое уже отдал. В декабре сорок второго. И заплатил.

Полсекунды я держал кнопку и слушал в наушнике собственное дыхание.

Потом отпустил.

Ерохин уже разворачивался — без меня, на первом их движении.

Верхнюю опустил, нижнюю развёл, и сделал это быстро: того места в группе, по которому они били, не стало.

Пара вернулась тем же путём, и бить ей стало некого.

Один проскочил ниже, чем собирался, а внизу его ждали, и ждал не Ерохин, а Клюев.

Стоял Клюев не там, где полагалось по прежнему порядку, — стоял потому, что смотрел вниз не в свою минуту.

Он его не тронул, а заставил довернуть, и на довороте достал Ерохин, коротко.

От машины потянуло белым, потом чёрным.

Ерохин за ним не пошёл: развернулся и встал на место.

А тот пошёл вниз, к своим, и не дотянул — сел на брюхо, не доходя своих километров пять.

Хвост прошёл мимо близко, метрах в полутораста, не больше.

Полоса вокруг хвоста шла узко и завалена была вниз, на правый борт.

Такие полосы у них кладут в частях. От руки. Кистью, наспех, чтобы свои узнавали сверху.

Криво их кладут почти все.

Криво — не примета. Примета — как именно криво. И где обрывается.

Эту я видел второй раз в жизни.

Я смотрел на неё три секунды. Может, четыре.

Больше было нельзя.

Восемнадцатого ноября я записал её в двух словах. И весь вечер сидел над этими двумя словами.

Тогда я думал, что запоминаю машину.

Запоминал руку.

Домой шли не все ровно.

Клюев пришёл с пробитой плоскостью. Ерохин сел с первого захода. Сел бы и без захода.

Сели все шестеро.

Я сел седьмым. На пробеге не удержал направление.

Ушёл к левому краю. Вытащил тормозами. Еле.

Руки на рулении дрожали. Не от боя.

Дрожь эту я знал по сорок первому и знал, что она проходит сама минут за десять, если не смотреть на руки; поэтому я стоял у крыла, засунув их в карманы, и разговаривал с техником про то, куда попало и что менять, и техник отвечал обстоятельно, хотя менять было нечего: машина пришла целой, потому что в неё никто не стрелял.

Единственный человек, который в тот вылет не сделал ничего, был я, и это записывалось в графу «наблюдение», и по графе всё было выполнено.

За полтора часа до этого я держал палец на кнопке и промолчал, и это тоже не записывалось никуда, потому что несказанное не имеет ни номера, ни времени, ни фамилии, и единственный человек, который мог бы его засвидетельствовать, — это я сам.

Донесение написал в тот же час. Стоя. У ящика.

Про полосу — последней строкой и без вывода.

Вывод я себе запретил ещё в ноябре.

Вечером Гуськов принёс мне кружку и сел рядом на ящик.

Своей машины у него по-прежнему не было.

— Ну как оно оттуда?

— Медленно.

Он подумал над этим дольше, чем я ждал.

— Ага, — сказал он. — Оттуда всегда медленно. Оттого и кажется, что успеешь.

Больше он не прибавил ни слова, а я весь вечер думал, откуда он это знает и почему сформулировал точнее меня.

Вечером ко мне подошёл человек, которого я на площадке видел третий раз.

Спросил, кто разрешил мне полёт. И видел ли я бумагу своими глазами.

Я ответил. Знал я немного: четыре строки и подпись, которую не разобрал.

Он выслушал. Ничего не записал. Ушёл.

Больше про это со мной никто не говорил.

Гришин прочёл донесение при мне и спросил одно: лез ли я в бой.

Я сказал: нет.

— Тогда хорошо.

В стол он его не убрал. Отправил вечером наверх, своим порядком. Вместе с суточным.

Двенадцатое кончилось для меня не боем и не донесением, а тем, что я до трёх ночи просидел над одной строкой и так её и не написал.

Строка была про полосу.

Честно было бы так: видел вторично, узнаю, объяснить не могу. Три слова из четырёх в этой строке ничего не стоили.

Написать её проверяемо было нельзя: проверить мог только я, а меня в проверяющие по этому вопросу не поставил никто и никогда не поставит.

Я перепробовал четыре формулировки и все четыре зачеркнул.

Пятую написал и оставил, и это была не строка, а вопрос: «Наносит ли полосу в части всегда один человек и меняется ли рисунок при смене части?»

Вопрос был дурацкий, ответить на него могли трое человек на весь фронт, и ни одного из них я не знал.

Но вопрос — это единственная форма, в которой то, чего нельзя проверить, ложится в бумагу и не врёт.

Тринадцатого за мной пришли в половине одиннадцатого и повезли куда-то в сторону от дивизии, и всю дорогу — сорок минут по разбитому просёлку — я думал о том, что второй раз за четыре дня еду объясняться и второй раз не знаю о чём; про блокнот я тогда ещё не знал. Комната оказалась половиной хаты с занавешенным окном, и в ней сидели двое: офицер, назвавший себя одной фамилией без звания, и Левшин, невиданный мною с апреля и за эти месяцы поседевший ещё — не в висках, как Гришин, а весь, ровно, будто выцвел. На столе, между чернильницей и стаканом с холодным чаем, лежал раскрытый блокнот в тёмной обложке, покоробленный и в бурых разводах, и я потом узнал, что вытащили его из-под машины, из-под смятого борта, где он пролежал сутки.

Офицер сказал, что взяли его вчера, с той самой машины, и назвал место, которое мне ничего не говорило.

Рука у меня пошла к столу сама. Я её убрал.

Офицер повернул стол так, чтобы страница была видна мне, и держал её пальцем, не убирая руки ни на секунду. По-немецки я читаю плохо, но там было не только слово: на левой странице от руки шла схема — две пары, стрелки, короткая подпись сбоку, — и рисовал он такие же, какие рисовал я, только ровнее. На правой странице текст шёл в две колонки, и в левой стояли даты, и офицер называл мне их по одной и спрашивал, что в этот день делалось у нас.

Первая дата была зимняя, из-под Москвы, и что делалось у нас в тот день, я помнил без бумаги — помнил площадку, ватный чехол, который на морозе шёл углами, и человека, которого в тот день не уберёг, — и сказал только то, что относилось к делу: время, погоду и состав. Офицер записывал на полях блокнота, карандашом, мелко, и записывал с пропусками, и что из сказанного мною он счёл нужным, осталось мне неизвестным. Вторая — сентябрьская, сорок второго, и эта стояла у меня перед глазами без усилия, потому что в тот день у меня переменилась вся служба.

На третьей — ноябрьской, южной — я попросил остановиться.

Про полосу я говорил недолго: узкая, с перекосом вниз, к правому боку, и обрывается не там, где у прочих. Добавил, что от руки их кладут все и что кривизна сама по себе не значит ничего. Что видел я её дважды: восемнадцатого ноября и вчера, и оба раза записал прежде, чем узнал, чья она.

Про то, что в ноябрьском донесении не стояло ни фамилии, ни части и была оговорка о случайности, сказал в самом конце. Офицер выслушал и спросил, не мог ли я приписать эту полосу той машине, потому что мне так удобнее.

Вопрос был правильный и задан правильно.

Я ответил, что мог бы, если бы видел один раз.

И что вчера видел с полутораста метров, а не по докладу и не с чужих слов. Он записал это — первое, что записал за весь разговор, — и посмотрел на Левшина.

Левшин ответил одной фразой, и фраза была не мне.

— Донесение это я читал в январе. Оговорка там стояла правильная.

Тогда офицер перевернул страницу назад, на предыдущую, и назвал фамилию.

— Ланге.

Фамилия была короткая и ничем не примечательная.

Два года у меня в бумагах на этом месте стояло слово «противник».

— Он? — спросил офицер.

Я сказал: по полосе — он; по остальному не знаю и утверждать не буду.

Офицер закрыл блокнот, убрал его в полевую сумку и застегнул клапан.

Дал мне подписать лист, на котором было записано четыре строки моих слов, и предупредил, что говорить об этом я не должен ни с кем, включая командира полка.

Я подписал.

О пленном не было сказано ни слова, и я не спросил, и до сих пор думаю, что не спросить было единственным, что я в тот день сделал правильно. На обратной дороге Левшин ехал со мной до развилки и говорил о другом: что скоро начнут собирать боевой опыт по частям, что бумаги пойдут по команде и что моя, вероятно, пойдёт без фамилии.

Я сказал, что это неважно.

Он повернулся ко мне всем корпусом, чего за ним не водилось, и ответил, что важно, и что я это пойму не сегодня. Потом, уже вылезая, сказал не оборачиваясь: что за это время я научился отдавать чужое, а своё отдавать так и не научился, и что эти две вещи ближе одна к другой, чем мне кажется, и что август покажет.

На площадку я вернулся в третьем часу.

Ерохин поднимал шестёрку.

Меня он не ждал и ждать не должен был.

Задача та же. Ориентиры те же.

Наблюдателей назначили двоих. С промежутком.

Гуськов шёл вторым: масляный радиатор привезли накануне, Лунин с техником поставили его за ночь и к утру опробовали на месте.

Тюрин шёл третьим и на этот раз с земли не снимался.

Я стал у последнего капонира и смотрел, как они рулят.

Всё, что я узнал за сутки, лежало у меня в голове и не годилось ни для чего из того, что сейчас делалось на полосе.

Имя было. Блокнот был. Сходились даты.

А наверху от этого не менялось ничего.

Там менялось от двух строк, написанных коряво, огрызком карандаша, на планшете.

И от того, что вниз смотрят двое и смотрят не разом.

Кто это придумал в июле, наверху не спросят и в августе.

Двоих наблюдателей с промежутком придумал Гришин, и я не знаю до сих пор, прочёл он мою последнюю строку или дошёл своим счётом.

Спросить я не спросил. Незачем.

Если он дошёл сам, спрашивать обидно. Если прочёл — обидно вдвойне.

А в бумаге у меня стояло только то, что было.

Они ушли. Я стоял и слушал, как уходит звук.

Считал по привычке. Шесть.

Считать теперь было легче: я знал, как это выглядит сверху.

Шесть точек, и одна идёт ровнее прочих, и это тот, у кого машина сутки как из ремонта.

Больше меня наверх не пускали ни разу, и я об этом не просил.

А про август я думал каждый день до самого августа.

Двадцать пятого вечером Левшин объяснил, зачем посылают меня, а не кого-нибудь другого, и объяснил так, что я потом три дня к этому возвращался.

— Вы туда едете не проверять. Проверяющих у них было четверо за полгода.

— А зачем?

— Затем, что вы единственный, кто может приехать и ничего не сказать.

Я не понял и сказал, что не понял.

— У проверяющего есть право говорить, и он им пользуется, потому что иначе непонятно, зачем он приехал. И через сутки в полку знают, чего от него ждать, и показывают ему то, что он хочет увидеть. — Левшин собрал бумаги. — А у вас права нет. Вам его не дали нарочно.

— И что мне делать?

— Сидеть и смотреть. Три дня. Ничего не поправлять, даже когда захочется. Особенно когда захочется.

Он сказал это, не глядя на меня, и добавил уже у двери:

— Захочется на второй день, к вечеру. Так у всех.

Захотелось на второй день, к вечеру.

Двадцать шестого июля меня отправили в чужой полк смотреть, как там ходят.

Полк стоял в сорока километрах. Площадка такая же, только полоса вдоль дороги и пыль садится хуже.

Машин у них было четырнадцать. Больше, чем у нас, и я на это посмотрел дважды.

Молодых больше половины. Пополнение пришло в июне и второй месяц воевало.

Никто меня там не ждал и никто мне не обрадовался.

Командир полка спросил, что я буду делать. Я сказал: сидеть и смотреть.

— Смотрите, — сказал он и ушёл.

Проверяющий, которому рады, проверяет плохо. Это я к тому времени уже знал.

Спал я у них в землянке связистов, на топчане, и слышал всю ночь, как работает движок. На довольствие меня поставили по аттестату, и ел я со штабными, в последнюю смену.

Ходили они по нашим двум строкам.

Никакой бумаги из армии к ним не приходило. Бумага была ещё не готова.

Строки привёз лётчик, лежавший в одном госпитале с нашим Никитиным.

Никитин сказал их вслух, по памяти, а тот записал на обороте справки и привёз в свой полк. Так они у них и ходили: без номера, без подписи, со слов человека со сломанной ногой.

Кто их написал, там не знали. Спрашивали у меня дважды. Я оба раза ответил, что не я.

Начал я у них с того, что попросил журнал наземной станции за последние десять суток.

Мне его дали не сразу и дали неохотно, и я понял почему, когда открыл.

Журнал вёлся через день. В пропущенных сутках стоял прочерк и подпись.

Спрашивать я не стал: спрашивать было не у кого и незачем, а прочерк объяснялся просто — человека на станции хватало не всегда, и когда не хватало, его снимали на другое.

Я переписал себе те дни, что были заполнены, и получил семь суток из десяти.

По семи суткам считать можно. Не хорошо, но можно.

С этого и начал.

Первый вылет дали двадцать шестого после обеда.

Я стоял у их наземной и слушал чужие голоса, и в первый час не различал ни одного. В журнале голоса тоже не различали: писали, что сказано, и время, а кто сказал, ставили не всегда. За десять суток одно и то же «вижу» стояло то за ведущим, то без фамилии, то вообще между двумя строками.

Я выписал реплики отдельно и оставил возле каждой пустое место.

Группа прошла вдоль дороги, отвернула влево и вернулась тем же порядком. Верхняя держалась над нижней, нижняя её видела. В эфире дважды спросили место, один раз ответили не сразу. Больше за весь вылет ничего не произошло.

На земле ведущий сказал молодому, который ответил поздно, повторить маршрут. Тот повторил до поворота и замолчал.

— Дальше?

— Влево.

— Это я и без тебя знаю. Где ты был?

Молодой показал рукой не туда. Ведущий заставил повторить ещё раз и ушёл. Голос его я поставил в первой пустой строке.

Второй вылет был двадцать седьмого утром и тоже прошёл ровно. Теперь я различал троих. Четвёртого дежурный у станции назвал сам, когда тот попросил повторить высоту.

Маршрут был прежний. Вдоль дороги, левый разворот, обратно над площадкой. С земли получалось просто: пока машины шли прямо, верхняя лежала на чистом небе; в развороте она опускалась к дороге и на несколько мгновений сходилась с нижней. Потом пары расходились снова.

Я открыл старые записи. В четырёх заполненных сутках из семи перед возвращением стояли рядом три короткие отметки: нижняя не видит; верхней ниже; левый разворот. В двух порядок был другой. В одной стояли только время вылета и посадки.

Этого хватало, чтобы смотреть третий.

Его дали во второй половине дня. Пыль после взлёта ещё держалась над полосой, когда группа вышла к дороге. Я видел её сбоку: нижняя шла на фоне земли, верхняя — выше и чуть сзади. До первого поворота расстояние между ними не менялось.

Потом нижняя сказала, что верхнюю не видит.

Голос я уже знал. Ведущий ответил сразу:

— Верхняя, ниже. Левый.

Две команды легли одна на другую. Ведущий начал разворот, верхняя пошла за ним и одновременно стала отдавать высоту.

С земли это было видно по промежутку. Сначала между парами помещалась ещё одна машина. Потом половина. Над дорогой промежутка не осталось: верхняя прошла над нижней, выше, но на том же куске земли.

В журнале этот кусок земли не назывался. Там стояло только время и две команды ведущего. Я провёл глазами от записи к дороге и дождался, пока группа выйдет из разворота.

За дорогой нижняя доложила:

— Вижу.

Значит, верхняя там уже была видна снизу. Ей для этого не требовалось идти ниже весь разворот. Достаточно было не менять высоту до середины и отдать её после, когда дорога останется сзади.

Группа сделала ещё один проход и села.

На разборе после третьего их ведущий, старший лейтенант с обожжённой шеей, сказал вслух, что вторую строку он выполнять не будет.

Строка была та самая: если нижняя теряет верхнюю, верхняя должна снизиться.

— У нас так нельзя, — сказал он. — У нас внизу зенитки свои.

Шея у него была стянута рубцом от уха до воротника, и говорил он, не поворачивая головы. Когда обращался к командиру, разворачивался всем корпусом.

Он объяснил в три хода. Я слушал и ничего не записывал.

Первое: их участок стоит над своей артиллерией, и нижний край им поставили выше, чем нам.

— Высоты не мы назначаем, — сказал командир полка.

— Я высоты не трогаю.

Второе: если верхняя опустится к нижней, она войдёт в тот слой, где по всему, что летает, бьют с земли и не разбирают. Он сказал это без злости и добавил, что своих у них там побили в июне двоих и что второго опознали по номеру.

— Где батареи?

Ведущий показал через дорогу. Не пальцем — всей рукой, от плеча. Там, над чем верхняя прошла серединой разворота.

— Мы всегда влево ходим, — сказал он. — Если нижняя не видит, верхняя идёт ниже в левом. Как сегодня.

Вот тут его три хода сошлись с тремя отметками в журнале. Опасной была не вся строка и не весь разворот. Опасно было делать два дела разом: поворачивать и отдавать высоту над тем же местом.

Поправка помещалась в две короткие фразы: в левом развороте высоту не менять; ниже — за дорогой.

Я их не написал.

Третье у него вышло из первых двух: значит, проверять должна верхняя пара и проверять по-другому.

Командир полка спросил, что он предлагает.

— Верхняя смотрит вниз, — сказал ведущий. — Если нижняя ушла, верхняя её находит.

— А кто смотрит верхнюю?

Он ответил не сразу. Сказал, что ведомый верхней. Потом — что наземная. Командир спросил, как наземная будет смотреть над участком в сорока километрах, и ведущий начал заново.

Он предлагал честно и плохо. Опасность он увидел раньше меня и летал над ней сам. Дважды начинал заново; на третий раз остановился после слов «верхняя проверяет» и больше ничего не прибавил.

— А до решения? — спросил командир.

Ведущий снова развернулся к нему всем корпусом.

— Ниже — только после моей второй команды. Место беру на себя.

— Это не решение.

— Нет.

— До решения будете так. Ищи дальше. Срок — трое суток.

Временный порядок менял человека, который давал команду, но не место: если второе «ниже» прозвучит в левом, верхняя всё равно пройдёт над батареями.

В этот разговор я не вмешался.

Хотелось. Особенно там, где два его действия стояли рядом и их требовалось только разнести.

Мою поправку они бы взяли. Свою — нет.

Двадцать восьмого утром я ещё раз просмотрел семь заполненных суток. Четыре сочетания переписал дословно. Между «левый» и «ниже» нового слова не прибавил.

Ведущий пришёл за журналом сам. Взял его у дежурного, сел на край окопа и стал читать с первой страницы. Ко мне не обратился.

Читал он не всё. Находил «не вижу», отступал на строку вверх и искал, где была группа. Места там не было. Было время, иногда высота, иногда слово ведущего. По времени место можно восстановить, если маршрут не менялся; у них он за десять суток менялся трижды.

— Кто это писал? — спросил он.

Дежурный назвал двоих. Одного в тот день на площадке не было: ушёл с машиной за горючим. Второй стоял рядом.

— Тут почему пусто?

— Не сказали писать.

— А сам не видел?

— Видел машины. Где они — не видел.

Ведущий перелистнул ещё две страницы. Там было то же самое: слово есть, место надо угадывать.

Он спросил у тех, кто ходил в третьем вылете. Подзывал по одному и задавал один вопрос: над чем были, когда нижняя сказала, что не видит. Первый назвал дорогу. Второй — поворот дороги. Третий сказал, что смотрел вверх и земли в ту минуту не видел. Ответы не спорили друг с другом, но точки из них не получалось.

Вчера я стоял сбоку и видел точку целиком. Дорога входила под верхнюю пару, когда та уже снижалась. За дорогой нижняя сказала «вижу». Эти две строки соединяли ответы.

Я стоял в пяти шагах и молчал.

Ведущий вернулся к журналу. На обороте последней страницы провёл черту и надписал слева: «Где были». Потом велел дежурному отныне ставить место всякий раз, когда одна пара теряет другую.

— А с тем, что было, как? — спросил наземный.

— Никак. Заново смотреть.

До вечера нового вылета не дали. На первой странице осталось семь старых суток, на последней — пустая графа для следующего «не вижу».

Вечером командир полка сам подошёл ко мне и спросил, буду ли я писать про то, что его люди не выполняют указания.

Я сказал: не буду.

Я сказал, что напишу другое: что строка не подошла и что это выяснили в полку за три вылета, а не в бумаге за три месяца.

— Про батареи напишете?

— Напишу, что сказал ведущий. И что было в журнале.

— А что надо делать?

Готовые две фразы я помнил дословно.

— Этого я не напишу.

Командир посмотрел туда, где ведущий всё ещё сидел с журналом.

— Почему?

— Тогда в следующий раз проверят мою строку. А надо — его.

Командир промолчал. До машины он меня проводил, чего утром не делал.

В штаб армии меня вызвали девятого августа, и там всё оказалось не так, как я себе представлял. Я думал, что решение принимает один человек и что этот человек будет либо на моей стороне, либо против. Решение принимали четверо, и ни один из них не был ни на моей стороне, ни против: каждый был на своей.

Сидели в бывшей школе, в классе с выбитыми окнами, забитыми фанерой, и на стене там осталась таблица умножения.

Было душно. Фанера не пропускала воздуха и пропускала звук, и все три дня со двора слышно было, как заводят и глушат машину, и как кто-то на ней ругается.

Бумага к вечеру становилась влажной, и карандаш по ней шёл рвано.

Отдел боевой подготовки согласовал в четвёртом варианте и вычеркнул всё, что относилось к матчасти.

— Это не по нашей части, — сказал капитан, который вёл документ. — Я вам подпишу, а спросят с меня. И я на это не пойду.

Он сказал это, не повышая голоса, и я на четвёртой фразе перестал спорить.

Человек передо мной не отбивался от работы. Он отказывался отвечать за то, чего не мог проверить, — и требовал этого от других я сам, все эти месяцы, в каждом листе.

Инженерно-авиационная служба взяла вычеркнутое, переписала своими словами и вернула отдельным приложением, и в этом приложении не уцелело ни одной моей фразы, а осталось всё моё содержание.

Левшин сидел там же и раскладывал бумаги на три стопки, и на третий час я понял, что делает он не бумажную работу, а ту, которую я делал плохо все эти месяцы.

Он разводил не листы. Он разводил, кто за что отвечает: тактика — одному, эксплуатация — другому, обучение — третьему, и никто из троих не мог спрятаться за двумя остальными.

Третьим был подполковник из оперативного, и с ним вышло тяжелее всего, потому что возражал он не по существу.

Он прочёл проект и спросил, где тут про взаимодействие с наземными войсками.

Про взаимодействие там не говорилось вовсе, и говориться не могло: указания были о том, как истребительная группа держит строй и что делает при потере взаимной видимости.

— Значит, неполно, — сказал он.

Я объяснял минут пять и по лицу его видел, что он меня слушает и не слышит, потому что слушает не меня, а то, как это прочтётся, когда бумагу принесут ему на подпись рядом с четырьмя другими.

Выручил Левшин, и выручил способом, которого я тогда не понял и потом долго стыдился, что не понял.

Он не стал спорить. Он взял чистый лист, написал наверху: «Настоящие указания вопросов взаимодействия с наземными войсками не рассматривают», — и положил перед подполковником.

Тот прочёл, подумал и подписал.

Четвёртым был сам командующий, и видел я его одиннадцать минут.

При нас он не читал. Спросил коротко и по порядку: сколько частей это проверяло, сколько времени и что было, когда не сработало.

На первые два я ответил числами. На третьем запнулся, потому что честный ответ был «человек погиб», а ряда случаев, который можно доложить числом, за этим не стояло.

— Договаривайте.

Я договорил.

Он посмотрел на Левшина, потом на меня.

— Вот это и оставьте в тексте. Остальное можно сократить.

Руднев приехал из Горького на два дня и оба просидел с инженерной службой. На второй вечер сказал мне только: теперь по этой бумаге можно спросить; раньше было нельзя. Из приложения он вычеркнул три мои строки: все три говорили о выводах вместо наблюдений.

— Кто наблюдал — тот и записан, — сказал Руднев, не поднимая головы от бумаги. — А выводить будет тот, кто за вывод отвечает. Это не вы.

Голос был тот самый, что в сорок втором, и слова почти те же.

Спорить я не стал. Утвердили одиннадцатого августа, за подписью командующего армией, и назывались они временными указаниями по действиям истребительных групп в составе армии.

В пределах армии. Не выше. Никто и не собирался выше: наверху к тому времени собирали своё, и наше туда пошло бы одной строкой в общем донесении.

На обложке стояло: разработаны отделом боевой подготовки штаба армии.

Выше названия стоял гриф, и по этому грифу приложение с фамилиями и датами полагалось держать в штабе части и на руки не давать.

Моей фамилии на обложке не было.

Увидев обложку, я простоял над ней дольше, чем следовало, и всё искал глазами то место, куда с сорок второго года смотрел первым делом, — откуда взято и чья фамилия там стоит.

А потом я открыл приложение.

В приложении, мелким шрифтом, шли основания: откуда взято, кем и когда наблюдалось. Первым стоял октябрь сорок второго и фамилия Горелова — за девятый пункт, тот самый, который он написал и за который я потом отвечал.

Я прочёл эту строку несколько раз подряд. Считал машинально и сбился на пятом.

Дальше шли Ерохин — дважды, за поправку и за две строки, — Гришин за двух наблюдателей с промежутком, Лунин за право техника не выпустить машину и за журнальные графы. Стояли и те, кого я не вписывал: капитан из отдела боевой подготовки, чью формулировку взяли целиком, и старший инженер дивизии, чьё донесение легло в основу. Всего в приложении было двадцать девять оснований и девятнадцать фамилий.

Моей среди них тоже не было.

Я пересчитал дважды.

Восьмая фамилия в списке была мне незнакома совсем, и я спросил, чья она, и мне ответили, что человек этот погиб в апреле под Обоянью, а строка его пришла с донесением, которое до нас шло три месяца. Никто в комнате на этом не задержался, и я тоже не задержался, и только вечером понял, что за три дня в этой комнате мёртвых упомянули четырежды и голоса при этом ни разу не понизили. Отдельной строкой в конце приложения стояло, что указания вводятся в действие временно и подлежат уточнению по опыту применения, и что предложения по уточнению представляются в отдел боевой подготовки.

Строку эту вписал не я. Левшин, который её вписал, ничего мне про это не сказал.

Двенадцатого меня вызвали ещё раз, и на этот раз в комнате был человек, которого я до тех пор не видел. Он был старше меня лет на пятнадцать, в лётном, с двумя орденами, и разговаривал он не как штабной.

Он не читал мою бумагу и сразу это сказал: пока некогда.

Спросил о трёх вещах.

Первая: сколько часов у меня на новой машине. Я ответил честно: мало, и назвал число.

Вторая: летал ли я после апреля. Я сказал: один раз, двенадцатого июля, наблюдателем.

Третья: почему меня сняли с ведущих в декабре сорок второго.

Я рассказал. Рассказывал минуты три и ничего не смягчил.

Он выслушал и сказал, что это хорошо, что я не смягчил, потому что он уже знает и проверял он не факты.

Потом объяснил, зачем звал.

Инспектору по технике пилотирования полагается ездить по частям и смотреть, как летают.

Людей у него на это нет. Совсем.

— Скоро пойдём вперёд, — сказал он. — Куда и когда, я вам не скажу и сам толком не знаю. Но людей мне надо было вчера.

Ему нужен был человек, который умеет смотреть и записывать и который при этом не приведёт с собой в чужой полк своё мнение раньше, чем посмотрит.

Ещё до этих его слов я знал другое.

Из того полка утром пришла сводка. В ней стояло, что двадцать девятого июля они потеряли одного.

В графе «обстоятельства» стояло: «левый разворот со снижением».

Строкой ниже: «огонь с земли».

Слова «свои» в сводке не было.

Сводку я прочёл за час до того, как меня вызвали.

— Мне сказали, вы не вмешались там, где могли, — сказал он. — В полку у дороги.

Я сказал, что мне и вмешиваться было не во что.

— Вот за это и берут.

Поправлять его я не стал.

Он записал мою фамилию и спросил, есть ли у меня вещи.

Он спросил ещё, умею ли я молчать не только при чужих, но и при своих.

Я сказал, что учился этому полтора года и что выучился плохо.

— Плохо — это лучше, чем никак, — сказал он.

Потом спросил про звание и, услышав, сказал, что старший лейтенант в чужом полку — это плохо: с ним разговаривают через раз.

Обещать ничего не стал. Сказал: до сентября посмотрим.

Прикомандировали меня к нему приказом на одно задание. Не в должность.

Должности мне не дали, и он сам это сказал сразу, чтобы я не строил себе лишнего.

— Задание одно. Как отработаете, вернётесь туда, откуда взяли.

Я спросил, куда именно.

— Куда пошлют, — сказал он. — Мне про это знать рано, а вам тем более.

После июльской потери сводка из того полка пришла ещё дважды. В обеих я сперва искал фамилию ведущего с обожжённой шеей.

Его фамилия не появилась ни в одной, и это ничего не значило: в сводке стоят потери, а не живые.

Двадцать третьего августа объявили, что взят Харьков.

И что этим дело здесь кончено.

На площадке при штабе в тот день стреляли в воздух.

Стреляли долго. Никто никого не останавливал.

Я считал, сколько это тянется. Досчитал до четырёх минут и бросил.

Считать в тот день было нечего. Впервые за полтора месяца.

Про нашу бумагу в тот день не прозвучало ни слова.

Гришину я написал ещё двенадцатого, в тот вечер, когда меня прикомандировали. Написал коротко, потому что длинно было не о чем.

Написал, что бумага утверждена, что фамилий на обложке нет ни одной, а в приложении есть девятнадцать, и перечислил, за что стоит каждый из его людей. Про Горелова написал первым и отдельной строкой, и переписывал эту строку трижды, пока в ней не осталось ничего, кроме даты, номера пункта и фамилии.

Про то, что моей фамилии нет ни там, ни там, я не написал ни слова. Он и без меня это увидит.

Ответ пришёл через одиннадцать дней, то есть в этот самый день, двадцать третьего, к вечеру, когда на площадке уже отстрелялись.

В ответе было три строки.

Что бумагу они получили и что по ней ходят с двадцатого.

Что Гуськов летает.

Что за девятый пункт спасибо, но благодарить надо не его.

Больше он про это не написал ни в тот раз, ни после, и я до конца войны не узнал, читал ли он приложение сам или ему прочли. Письмо я сложил вчетверо и положил в тот же карман, где лежал карандаш.

Машина за мной пришла двадцать четвёртого, в шесть утра.

Полуторка с брезентовым верхом, и в кузове уже лежали чужие ящики и стоял бидон, который всю дорогу подтекал.

Ехали на запад.

К вечеру пошли места, где всё стояло вверх дном второй месяц.

Дорога была занята. Мы больше стояли, чем ехали.

Один раз простояли час двадцать. Пропускали танки.

Шли они долго и не спеша. Пехота шла обочиной и в пыли.

Никто на нас не смотрел. Мы шли в ту же сторону и не за тем.

Инспектор ехал в кабине и всю дорогу читал.

На каждой остановке он выходил и разминал левую ногу, и делал это молча.

Про ногу мне потом сказал шофёр. Сорок первый год, Смоленск.

Со мной он об этом не заговорил, и я не спросил.

На одной из остановок он вышел, обошёл машину и сказал мне через борт одну вещь.

— Там впереди река.

Я ответил, что знаю.

— Ничего вы не знаете, — сказал он тем же ровным голосом, глядя мимо меня. — И я не знаю. Никто пока не знает.

Он забрался обратно, и мы поехали дальше.

Я всю ночь сидел в кузове на чужих ящиках.

В кармане у меня лежал карандаш Гуськова, который я так и не отдал.

Реку мы увидели двадцать второго сентября, с воздуха, и увидели не воду.

К реке шли третий день, и по дороге я насмотрелся того, чего в сводках не бывает: колонны стояли не потому, что их бомбили, а потому, что впереди была одна переправа на всех и её чинили; в кюветах лежала техника, брошенная не в бою, а по горючему; на перекрёстках сидели регулировщицы и работали руками так, что смотреть на это было больно.

Дважды мы обгоняли одну и ту же батарею и оба раза узнавали её по третьему передку, у которого не хватало борта.

Я считал, сколько времени она теряет на километр, и на второй раз бросил, потому что число вышло такое, что его некуда было деть.

Увидели полосу тумана и в тумане чёрные точки, которые шли поперёк.

Лодки я опознал не сразу. Опознав, считать перестал.

Мы шли не туда и не за тем. Нас перебрасывали на новую площадку, и площадка эта была в шестидесяти километрах от старой.

Перебрасывали третий раз за неделю.

Я летел пассажиром, на транспортной, вместе с ящиками и двумя оружейниками.

Инспектор летел на другой машине и прилетел на сутки раньше.

На земле оказалось хуже, чем в воздухе.

С воздуха земля выглядела серой и ровной.

Вблизи она была не серой и не ровной.

Площадку выбрали по карте и по сухому. Пока её выбирали, прошли дожди.

Грунт держал человека и не держал машину.

Первые сутки ушли на то, чтобы уложить участок разбега — метров двести, там, где машина ещё тяжёлая.

Утаптывали ногами, потому что катка не было. Двадцать человек в ряд, от края до края, шагом, и обратно, и снова.

К третьему разу я перестал считать проходы и стал считать шаги, а на четвёртом бросил и это.

Бабы пришли на вторые сутки, под вечер, сами, без наряда: семь женщин и две девочки лет по двенадцати. Ни с кем не поздоровались, встали в конец ряда и пошли, и шли ровнее нашего, потому что мы к вечеру уже спотыкались, а они привыкли ходить по земле целый день.

Старшая, в мужском ватнике и с подоткнутой юбкой, спросила у меня одно и спросила через час после того, как начала:

— Долго тут будете?

— Не знаю.

— Ну и не говори. — Она переступила и пошла дальше. — Я не про то спрашиваю. Я про то, разбирать потом или так оставить.

Клали хворост и жерди. Солому бросали на стоянки и на подходы, под полосу её не пускали: намокшая, она наматывается на колесо.

Жерди брали с колхозного забора, и за него потом отвечали отдельной бумагой. Работали все, включая лётчиков, и всё равно не хватало рук: лопат было девять на сорок человек, и без тех девятерых из села мы и двухсот метров не уложили бы.

Горючее пришло раньше машин. Машины пришли раньше техников.

Техники пришли к вечеру второго дня, без инструмента: инструмент шёл на второй полуторке, а вторая полуторка стояла в тридцати километрах.

Бумага, которую мы везли, к этому отношения не имела.

В бумаге стояло, как ходить. В бумаге не стояло, где взять доски.

Инспектор в первые сутки не сказал мне ни слова.

Он ходил, смотрел и один раз выругался. Коротко и не на людей.

Ночевали в скирде. Скирда была сырая изнутри и тёплая.

К вечеру второго дня он позвал меня и сказал, что смотреть будем не то, что собирались.

— Порядок ваш я потом посмотрю. Сначала посмотрим, чем они живут.

Я спросил, зачем.

— Затем, что порядок, который не выдержит переезда, я в наступление не повезу.

Первый вылет с новой полосы дали на третьи сутки.

Ушли четверо. Пыль вперемешку с грязью, и на разбеге из-под колёс летело чёрное.

Взлетали по одному, с большими промежутками. Иначе тут было нельзя.

На сбор ушло вдвое больше обычного.

Вернулись четверо, но четвёртый лёг на крыло у самого края.

Сбежались все. Первым добежал не пожарный расчёт.

Первым добежал мальчишка из БАО. Лет пятнадцати. В тот день таскал бочки.

Его потом отругали. Правильно отругали.

Машина не горела.

Лётчик вылез сам. Ходил вокруг минут пять.

Смотрел на подломленную ногу. Лицо как у чужого.

Ремонтники пришли через полчаса. Посмотрели. Назвали срок.

Месяц.

Никто не услышал «месяц». Услышали: одна из семи. До конца операции.

Я стоял с краю. Не записывал.

Впервые за много недель думал не о том, как это оформить.

Причина оказалась не боевая: на пробеге попал колесом в чужую колею, подломил ногу и развернулся.

Лётчик не пострадал. Машина встала на месяц.

Боевая это потеря или небоевая, мне никто не объяснил: в сводку она пошла как поломка, а поломка из потерь выпадает.

Колею эту оставил трактор, который таскал брёвна. Про трактор в бумаге тоже ничего не стояло.

Пять суток я провёл в чужой части и почти всё это время писал не то, что собирался. На площадке сидела одна эскадрилья: остальные две застряли на старом месте и подошли только к концу недели.

Часть была не хуже нашей и не лучше. Люди спали по четыре часа и разговаривали короче, чем у нас.

Меня они приняли настороженно и правильно: приезжий с приказом, который ничего не привёз и ничего не увозит, кроме бумаги.

Собирался я смотреть, как они ходят. Смотрел на то, как они выпускают машины.

Первые трое суток я записывал по десять-двенадцать строк в день и все двенадцать были ни о чём.

Записывал я то, что видел, а видел я работу, и работа была обыкновенная: выпускали, встречали, чинили, кормили.

На третий вечер я перечитал всё три дня подряд и понял, что из тридцати с лишним строк проверить можно четыре, а из четырёх интересна одна: техник у второй машины дважды за сутки не подписал готовность и оба раза подписал через полчаса, после того как что-то сделал.

Что именно он делал, в моих записях не стояло, потому что я в те полчаса смотрел в другую сторону.

Тридцать строк за три дня — и одна зацепка, увиденная краем глаза.

На четвёртые сутки ведущий не пошёл на вылет.

Он готовился к вылету. Машина стояла заправленная, и лётчик сидел в кабине.

Техник её не выпустил.

Он подошёл, поднял руку и сказал, что не подпишет.

Причина была мелкая: после вчерашней посадки он не осмотрел узел, до которого не добрался ключом, а нужный ключ лежал в тридцати километрах.

Ведущий сказал, что задача. Техник ответил, что задача не его, а машина его.

Сказал он это не громко и не отворачиваясь, и руки при этом не опустил.

Лётчик в кабине слышал всё и не вмешался ни разу.

Подошёл командир эскадрильи. Инженера на площадке не было — он третьи сутки сидел с застрявшей колонной.

Выслушал обоих и спросил у техника одно: подписывать будешь или нет.

— Нет.

— Тогда пиши в журнале, что не выпустил я.

Машину не выпустили. На вылет пошли трое вместо четверых.

Вернулись тоже трое, и вернулись целыми, и это ничего не доказывает: в другой день могло выйти иначе, и тогда считали бы не так.

Ключ, кстати, привезли к вечеру. Узел оказался цел.

Я стоял в стороне и слушал, как человек, которого я никогда не видел, пользуется правом, которое весной отстоял в штабе Лунин и которое я тогда, в Горьком, пропустил. В той бумаге, что лежала у них в штабе, это условие стояло третьим сверху. Ни техник, ни командир эскадрильи не знали, откуда оно взялось, и не спросили.

Я не сказал им, откуда это. Сказать было бы приятно мне и бесполезно им.

Вечером я записал этот случай первым пунктом, и записал в двух строках, без фамилий. Второй строкой пошло то, чего в апреле я бы не написал: что условие сработало против вылета.

Вечером того же дня я сидел с ведущим той группы, и он объяснил мне, почему ходит иначе, чем в бумаге.

Написано было: верхняя идёт не выше положенного и не выше, чем её видит нижняя.

Он ходил иначе.

— Тут балка, — сказал он. — До полудня она вся в тени. Нижняя идёт над ней, и сверху её на тёмном не найти.

Я спросил, а видит ли нижняя верхнюю.

— Видит. Небо чистое, чего ей не видеть.

Вот в этом и было дело, и я его не сразу понял.

По бумаге проверяет нижняя. Нижняя честно отвечает, что видит. А сверху в эти же минуты не видят её.

Условие выполнено, и пара при этом слепа с одной стороны.

Он до полудня уводил нижнюю с балки в сторону, на светлое, и после полудня возвращал.

Я спросил, записано ли это где-нибудь.

Он не ответил сразу. Посмотрел на меня и спросил, кому я это повезу.

Я ответил, что это не мне решать.

Тогда показал. Записано было на обороте той же бумаги, карандашом, его почерком, и с припиской: «до 12 нижнюю с балки уводить».

Приписка была корявая. Она была точнее моей строки.

В моей стояло условие вообще. В его — условие здесь.

Балку эту я потом посмотрел с земли, в полдень. Тень от неё в самом деле лежала вдоль.

Я мог поправить. У меня в кармане лежал приказ, по которому я имел право смотреть чужую работу и доложить, что от текста отступают.

И одно основание поправить было настоящее: на такую строку сошлётся тот, у кого никакой балки нет, и сошлётся честно, и никто не проверит.

Я это подумал и всё равно не поправил.

Написал в донесении, что порядок применяют с отступлением применительно к местным условиям, что причина отступления записана на обороте рукой того, кто его внёс, и что считаю отступление обоснованным.

Того, кто внёс, назвал по званию и фамилии.

Эту строку я перечитал столько раз, что перестал видеть в ней слова.

Инспектор донесение прочёл при мне, стоя, и читал его дольше, чем читал предыдущие два.

Вернул с одним замечанием.

— «Считаю обоснованным» уберите. Не вам это решать. Ваше дело — доложить, а решать будет тот, кто отвечает.

Я убрал.

За пять суток эскадрилья подняла тридцать один боевой вылет вместо назначенных сорока восьми. Девять вылетов не состоялись из-за грунта, четыре из-за горючего, четыре из-за матчасти. Ресурс моторов за пять суток они сожгли как за девять: рулили по грязи на повышенных, грелись дольше обычного, а два мотора прогоняли впустую, потому что заявку отменили, когда машины уже стояли на старте.

Инженер части сказал мне про это одну фразу и больше к разговору не возвращался: у него было шесть моторов, которые надо было дотянуть до нового года. Ни одно из этих чисел в бумагу про порядок не входило и войти не могло, и я записал их отдельно, для себя, тем самым карандашом.

Двадцать второго декабря я сидел в комнате при управлении и разбирал бумаги за ноябрь, и это была самая обыкновенная работа из всех, какие мне выпадали за два года: сортировать чужие донесения по трём стопкам, как это делал Левшин в августе, только у него было три дня, а у меня третий месяц. В комнате было холодно так, что чернила загустевали, и я держал пузырёк за пазухой, вынимая его на каждую третью бумагу. Стопки лежали на подоконнике, потому что стол был один и он был не мой: за столом сидел человек, разбиравший октябрь.

Разбирал он молча и уходил раньше меня, и за три месяца мы с ним обменялись разве что просьбой подвинуться. Штамп на бумагах стоял другой с двадцатого октября: тот же штаб, те же люди, та же армия — и другое название фронта, которое объявили тогда же и мимо которого я прошёл, а увидел его по-настоящему только на угловом штампе в ноябрьской почте. Про звание и про должность мне тоже никто ничего не объявлял: приказ прошёл в конце ноября, и я узнал о нём из выписки, которую писарь принёс вместе с прочими бумагами. В ней стояло две строки: капитан — и лётчик-инспектор по технике пилотирования при управлении второй воздушной армии. Вслух ни того, ни другого при мне не назвали ни разу. Я подписал, что ознакомлен, и вернулся к стопкам, потому что бумаг было много, а день короткий.

Капитанские погоны лежали у меня в вещмешке с двадцать девятого ноября, и надел я их только в январе, перед выездом. До января надевать их было некуда: в управлении меня знали в лицо, а к соседям я ездил не представляться.

Днепр к тому времени был позади, и бои за него кончились — вычитал я это из сводки, в третьей стопке, между донесением о расходе горючего и запросом о запасных частях.

В конце ноября я вычеркнул из чужого донесения строку.

Шла она последней и была написана от руки, поверх машинописи: «в двух случаях ведомый доложил о потере ведущего раньше, чем тот вышел из боя». Ни числа, ни фамилии, ни номера машины при ней не стояло — и класть её было некуда, потому что графы под неё в форме нет.

Я снял её карандашом и положил бумагу во вторую стопку, и на это у меня ушло меньше минуты. Что я сделал, я понял через день, когда взял следующее донесение из того же полка и стал искать в нём эту строку.

Её там не было. Человек написал один раз, ему не ответили, и второй раз он писать не стал.

В сорок втором за такую строку я ездил в чужой полк, а Левшин из-за неё двадцать суток не отправлял донесение.

Я не восстановил её и не доложил, что снял. Довод у меня был, и довод был хороший: ей действительно негде стоять.

Этим доводом мне в своё время вернули одиннадцать листов из сорока одного. Про своих я знал мало и знал с опозданием, потому что писем шло меньше, чем раньше, а те, что шли, шли теперь дольше: часть переехала дважды, и почта догоняла её через третьи руки.

Гришин был жив и командовал тем же полком. Ерохин водил эскадрилью. Лунин остался при полку и, по слухам, отказался от перевода.

Про Гуськова мне написали, что летает.

Карандаш его лежал в ящике того чужого стола, куда мне позволяли класть своё.

Я писал этим карандашом каждый день. К декабрю он стал вдвое короче.

Отдать его теперь было бы поздно и глупо. Купить взамен новый я так ни разу и не собрался, хотя карандашей в управлении было довольно.

Про самого Ланге в сорок третьем я не узнал ничего: ни где он, ни жив ли, ни спрашивал ли о нём кто-нибудь ещё. Блокнот, который мне показали в июле, ушёл своей дорогой — в ту пачку трофейных бумаг, откуда его достанут и переведут осенью сорок пятого. Прочту я его тогда весь, от первой страницы, и пойму, чего он мне не сказал в сорок втором.

Никитина я так и не нашёл ни в одном списке.

Искал я его дважды. Оба раза искал не там: списков, по которым ищут, мне не показывали и показать не могли.

Про Горелова в тот день я не думал ни разу и заметил это только вечером, когда закрывал чернила, — и сидел потом ещё минут десять, не зажигая лампы, потому что заметить такое и тут же начать про это думать было бы нечестно вдвойне. Он стоял первым в приложении, и это было единственное место, где он теперь стоял, и переставить его туда стоило мне двух лет, а ему всего.

Двадцать второго же, к вечеру, инспектор заехал в управление и сказал, чтобы я собирался: смотреть будем завтра, на площадке у соседей.

Приехали затемно.

Стояли у края и ждали, пока рассветёт.

Полосу с вечера подмели и чем-то присыпали. Чем — я в темноте не разобрал.

Пахло выхлопом и мокрой соломой.

Стояли и грели руки о кружки, и разговаривать было не о чем.

Инспектор ходил взад-вперёд и разминал ногу.

Группа была чужая. Шестёрка. Ни одного знакомого лица.

Задачу им ставил их же командир. Ставил коротко.

Я стоял в пятнадцати шагах и слышал через слово.

Ближе подходить не стал.

Потом ведущий сказал два слова про верхнюю пару и назвал условие: пока не увидит нижняя.

Он не сослался ни на бумагу, ни на кого.

Сказал он это так, как говорят своё.

Может, он и не знал, что это чьё-то. Может, знал и не счёл нужным.

Никто в шестёрке не переспросил.

Они запустили и ушли.

Я смотрел, как они уходят, и записывать мне было нечего. Впервые за два года.

Работало это уже без меня. И не по моему тексту — по чужому, переписанному под чужую балку и чужую тень.

Через год этот ведущий, если будет жив, перепишет его ещё раз.

А в бумаге, которую повезут дальше, останется не строка, а условие: делай так, чтобы тебя видели снизу, а как — смотри по месту.

Инспектор дождался, пока звук уйдёт совсем.

Потом повернулся и позвал меня к машине.

— Андрей.

Я обернулся раньше, чем понял, на что обернулся.

Два года я откликался на это имя с задержкой в четверть секунды.

Задержка кончилась где-то между июлем и декабрём, и когда именно, я не помню.

Помню только, что перестал проверять.

Он открыл дверцу и постоял, держась за неё.

— В январе поедем дальше, — сказал он. — Тут мы смотрели, как оно держится, когда стоят и переезжают. Теперь надо посмотреть, как держится, когда идут вперёд.

Я сказал, что это разные вещи.

— Совсем разные, — согласился он. — Потому и поедем.

Я спросил, куда.

— Далеко, — сказал он. — И это единственное, что я про это знаю.

Я сел в кузов и всю дорогу думал не про январь.

Думал про то, что госпитальные списки идут по своей линии, а у человека с приказом в кармане иногда спрашивают, зачем ему.

И что до января надо придумать, что на это отвечать.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.