Сперва до аббата донеслось шлёпанье сандалий по каменному полу.

— От брата Блеза. — эта запыхавшаяся весть опередила несущего её монаха. В конце концов, явился и он сам, с раскрасневшимися от бега и от январского мороза безбородыми щеками.

— Брат Гальфрид сказал, что брату Блезу пришёл срок. — Послушник втянул царивший в приёмной аббата запах дерева и затем, ибо послание это было весьма важно, прибавил немыслимую вещь: — Скорее!

К вящей чести аббата, тот не выбранил послушника за столь дерзкий приказ, как поступил бы человек более суровый. Он просто кивнул и отвернулся, чтобы прихватить всё требуемое: сосудец с маслом, орарь и молитвенник. На всякий случай аббат весь день носил их с собой. Но всё же отметил проступок юнца в своём необъятном умственном перечне. Как говаривали в Осни, у аббата Уолтера ничто не забывается. И он никогда не улыбается.

Вдвоём они торопливо пересекли заснеженный двор. На выбеленных грядках летом цвели травы и ягодные кусты, сообщая малую толику красоты уродливому каменному строению, что припало к земле там, куда вела дорожка.

Аббат закусил нижнюю губу. Уже столько братьев, живших с ним бок о бок последние пятьдесят лет, переселилось сюда, в эту безотрадную инфирмерию. Брат Стефан, бывший приор, зимой слёг с жутким изнуряющим кашлем. Брат Хомили, кротчайший наставник отроков и послушников, какого только можно представить, ослепший и теряющий слух днями напролёт просиживает на стуле с подушкой. А брат Пётр-Павел, славный простак, чья прирождённая праведность зачастую служила аббату примером, уже никого не узнавал, а, бывало, бегал по снегу, не прикрывшись от зимнего ветра даже тонкой летней рясой. Ещё трое скончались в минувшем году и каждый умирал долго и ужасно. Аббат невероятно тосковал по всем ним. И худшее, как он догадывался, ещё только предстояло.

Юные монахи казались ему едва ли не иноземцами, притом неотёсанными, хотя их и нельзя было упрекнуть в недостаточном рвении. А облатов-детей — пятерых разного возраста, от восьми до четырнадцати лет, отданных в аббатство родителями — он любил, словно настоящий отец. На ласку аббат не скупился. Так отчего же теперь он стал столь раздражителен, столь скуп на милосердие к этим юнцам? Может, Бог и предначертал тому отроку участь предводителя, но, как прекрасно знал аббат Уолтер, его самого никто не водил. К кому он искренне тянулся, так это к людям своих лет, с которыми столько всего разделил, у которых столько всего узнал. И вот, эти люди начали хворать и чахнуть, будто Господь вознамерился покарать аббата, наказывая их. Но возможно ли поверить, что Бог способен на такие деяния?

До вчерашнего дня кроме самого аббата из пожилых монахов относительно здоровым оставался только брат Блез. Он не обращал внимания на ноющие кости — предвестие зимних бурь. И вот, внезапно, перед самым повечерием, Блеза свалил недуг. Что бы там не гласила народная мудрость, но тяжёлый труд и молитвы куда чаще изнуряли добрых людей, чем исцеляли.

Аббату вдруг вспомнилась виденная во французском монастыре картина, при первом и единственном посещении континента. За много лет он ни разу не вспоминал о ней. Там изображалась закутанная в саван мёртвая женщина с затейливой причёской. Огромные белые черви угрызали её потроха. В то время подпись к картине поразила аббата: «Une fois sur toute femme belle…

Не тлен устрашил аббата, но черви, что угрызали тайное место, сладость которого он тогда только-только изведал. С тех пор он не касался женщин. И невыносима было мысль о том, что Блеза, знатока святых писаний, вскоре угрызут такие же черви. Бог довольно беспечно обходится со своими редкими драгоценностями.

Вздрогнув, аббат Уолтер выбросил из головы эту ересь. В последнее время дьявол всё больше и больше донимает его. Первейшее орудие Сатаны — неверие. А ещё уныние. Уныние. Он вздохнул.

— Отвори дверь, сын мой, — произнёс аббат Уолтер, придав голосу самое кроткое звучание, — у меня заняты руки.

Подобно дортуару, инфирмерия состояла из череды келий, выходящих в длинный и тёмный коридор. Поскольку на дворе стоял январь, во всех строениях царили стылость и сырость, светильники же в них зажигали лишь с позднего вечера, да и то были лишь маленькие мерцающие лампадки. Казалось, что, когда монахи шли по коридору, пляшущие на стене тени насмехаются над ними. Пляска смерти, — подумал аббат — должна выглядеть торжественно и величаво, а не как шутовские непристойные прыжки на камне.

Они свернули в мизерикордию. Там в очаге ревел огонь и у каждого ложа на столике горела лампа. Жёсткое ложе, подле него табурет, на стене аскетичный крест — и каждый предмет отбрасывает тень. Казалось, что тени лишён только лежащий человек. Он был самым недвижным предметом в комнате.

Аббат Уолтер подошёл к ложу и грузно опустился на табурет. Взглянув на умирающего, он, с облегчением, переходящим в ужас, заметил, что блезовы глаза под веками беспокойно двигаются.

— Он ещё жив, — прошептал аббат.

— Да, но увы, боюсь, ненадолго. Потому-то я и послал за вами. — брат Гальфрид, инфирмер, внезапно вышел на середину комнаты, ступая тихо и вкрадчиво, будто танцор. — Видимо, его будоражит само моё присутствие, словно он — гонец, ещё не доставивший послание. Он успокаивается только лишь, если я отхожу в дальний угол.

Стоило Гальфриду заговорить, как недвижное тело шевельнулось и ладонь со скорченными пальцами дёрнулась к рукаву аббата.

— Уолтер, — прозвучал прерывистый голос брата Блеза.

— Я принесу воды, — предложил послушник, изнывающий от желания хоть что-то сделать.

— Нет, сын мой. Он просто назвал меня по имени, — откликнулся аббат. — Но я хочу, чтобы ты вышел в коридор и подождал нас там. Или проведай других недужных. Твоё общество утешит их, а последняя исповедь и причастие человека совершаются лишь между ним и его духовником.

Аббату было известно, что именно этот отрок подвержен тоске по дому и ночным кошмарам, поскольку не однажды будил заполночь весь монастырь своими криками. Лучше ему не присутствовать при смерти Блеза.

Послушник тут же покинул келью, мягко прикрыв дверь. Гальфрид тоже собрался уходить.

— Гальфрид пусть останется, — вскрикнул Блез.

Аббат Уолтер возложил ладонь ему на лоб.

— Тише, дорогой друг, побереги силы.

Но Блез сбросил руку.

— Младенец сам поведал мне, что это должно записать.

— Младенец? — переспросил аббат. — Младенец Иисус?

— Он сказал: „Многие из тех, кто прочтёт эту книгу или услышит, как её читают, повернутся к лучшему и поостерегутся грешить“.

Блез умолк, а после, будто речь прибавила ему сил, которых иначе не нашлось бы, продолжал: — Не знаю точно, Сатана говорил это или Бог. Но ты, Уолтер, сможешь понять. У тебя нюх на дьявола.

Аббат аж прицокнул, но, как видно, Блез этого не заметил.

— Позволь Гальфриду остаться. Он лучший из наших писцов, а тут придётся записывать. У него верная рука и самое чуткое ухо, хоть ты и отправил его трудиться здесь, среди скорбных разумом и внутренностями.

Аббат поджал губы так, что рот превратился в линию. То, что Блез распекал его с глазу на глаз, было привычно. Он доверял блезовым суждениям, ведь прежде, чем внезапно и загадочно посвятить свою жизнь монашеству, тот был августинцем великой учёности и прелатом знатного дома. Досадно было лишь, что Блез журил его на глазах у Гальфрида — книжника-зазнайки, не подходящего для смиренной монашеской жизни. Вдобавок, Гальфрид то и дело впадал во всевозможные ереси и аббат елико возможно старался удержать его, дабы не заразились и братья помладше. Определив Гальфрида в инфирмерию, аббат надеялся, что это поможет обуздать подобные отступнические устремления. Впрочем, невзирая на все эти соображения, аббат не стал пререкаться. Не спорить же с умирающим. Вместо этого он отвернулся и дал Гальфриду тихие наставления.

— Возьми в скриптории пергамента и перьев, сколько сочтёшь нужным. А пока ты ходишь, мы подготовим брата Блейза к смерти.

Аббат сразу же раскаялся в столь цинических словах, хотя Блез лишь слабо хмыкнул.

Гальфрид смиренно склонил голову, что стало наилучшим ответом и удалился.

— Приступим, — произнёс аббат Уолтер, вновь оборачиваясь к лежащему на узком ложе. Но Блез замер недвижнее прежнего, а бледность его лица сменилась бело-зелёным цветом, словно у мертвеца.

— Ох, дорогой мой Блез, неужто ты покинул меня, не дождавшись благословения?

Аббат преклонил колена у ложа и взял холодную руку.

От прикосновения брат Блез вновь открыл глаза.

— Так легко ты от меня не отделаешься, Уолтер.

Его губы еле шевелились.

Аббат перекрестился и опять уселся на табурет. Но руку Блеза не отпустил. На миг она как будто потеплела. Или же, — вдруг подумалось аббату, — это из его собственной руки утекает жизнь?

— Приступим же отче, — подобающим образом обратился Блез к аббату. Потом умолк, на минуту будто утратив нить мысли. И снова повторил.

— Приступим. И, когда возвратится брат Гальфрид, я буду готов исповедаться.

Блез замолчал и улыбнулся, но лицо его за ночь настолько исхудало, что улыбка показалась оскалом.

— Гальфрид притащит охапку отточенных перьев и целый фолиант пергамента, чтобы хватило на целую эпическую поэму. У него дар, Уолтер

— Но не к монашеской жизни, — ответил аббат, целуя орарь и надевая его на шею. — И даже не к священству.

— Может, он ещё удивит тебя, — заметил Блез.

— Гальфрид ничем меня не удивит. Всё, что он делает, проистекает из остроумия, а не мудрости, из гибкости ума, а не веры.

— Тогда, быть может, ты удивишь его.

Блез молитвенно сложил руки и на миг уподобился каменному гизанту[3], вырезанному на крышке гробницы.

— Я готов, отче.

Начальные слова таинства принесли успокоение им обоим, напомнив обо всём, что они делили в жизни. От звука открытой Гальфридом двери аббат вздрогнул, но Блез, без дальнейших уверений, начал свою исповедь. Пока он говорил, голос его звучал всё громче.

— Если это грех, я искренне раскаиваюсь в нём. С того времени минуло уже более тридцати лет, но не проходит ни дня, чтобы я не вспомнил это и не задумался, верно ли тогда поступил.

Я состоял духовником короля Дейфеда и его семьи, получив этот приход, ибо являлся королевским отпрыском, пусть и рождённым не с той стороны одеяла — моя мать была из скромнейших прислужниц королевы.

При дворе короля я жил в довольстве, ибо он благоволил всем своим бастардам, а имя тем было легион. Законных же чад у него было лишь двое: хнычущий бледнолицый сын, который, даже воссев на троне, ведёт себя не лучше, чем в детстве, и дочь непревзойдённой прелести.

Блез закашлялся и аббат подсунул ему под спину руку, чтобы приподнять поудобнее. Недужный старец обратил взор на Гальфрида за столом в дальнем углу.

— Ты ведь записал всё это?

— Да, брат.

— Прочти мне. Последнее, что написал.

— …и дочь непревзойдённой прелести.

— Превосходно. Но не бери в голову — это было поразительно, поскольку её матушка была изрядной фурией. Что ж удивляться, если король, мой отец, предпочитал других женщин. Впрочем, Гальфрид, пиши, как пожелаешь. Слова недолго и переменить, лишь бы не переменился смысл.

— Можете на меня положиться, брат Блез.

— Он-то может, а я не стану, — вставил аббат. — Пододвинь-ка стол поближе. Будет и светлее, и слышно получше, и Блезу не придётся напрягать силы.

Гальфрид сдвинул дубовый стол на середину комнаты, где слова умирающего слышались яснее.

Когда он закончил, Блез заговорил вновь.

— Она была его наперсницей — малышка Эллин, со скромной улыбкой и кротким нравом. Кротким нравом? Да, такова была её личина, показываемая миру. Но Эллин отличалась ещё и дьявольским упрямством, если дело касалось дорогих её сердцу вещей.

Ещё до рождения она была обещана женской обители Святого Петра, обещана собственной матерью, которая, подарив королю наследника, тосковала по дочери. Все его побочные отпрыски были мальчиками, отчего у королевы лишь сильнее разгоралось желание родить дочь.

Когда Эллин появилась на свет, королева тотчас же раскаялась в своём обете, ибо дитя было чисто и прекрасно. Взамен ребёнка в церковь отослали кольца, серебряные подсвечники и семь чаш из кованого золота. Добрые сёстры вполне удовольствовались этим и не стали напоминать про обет.

Но когда Эллин выросла настолько, чтобы говорить сама за себя, то решила исполнить материнское обещание. Хоть отец и мать умоляли её, а, вдобавок и аббатисса уверяла, что отправляться в монастырь вовсе не обязательно, Эллин своему решению не изменила.

Я был в то время и её духовником, не только лишь короля. По его просьбе я прибавил к мольбам родителей и свои. Я любил Эллин, как не любил никого на свете, ибо она была прелестной малюткой с острым умом, который притупился бы в монастырском заточении. Предполагалось, что она скорее прислушается ко мне, которого прозвала «Плешиком», чем к любому другому. Но это дитя устыдило меня, ответив: «Отчего ты, посвятивший всю свою жизнь Богу, просишь меня не поступать так же?» Такая отповедь убедила меня, что она права, ибо я пошёл в священники ради выгодности, а не верности. Однако слова Эллин направили меня на путь, ведущий к ней.

На следующий день она уже вступила в пределы обители.

Блез умолк и аббат протёр ему рот клочком ткани, смоченным в чаше ароматной воды на столике. В тишине раздавалось лишь «скрип, скрип, скрип» гальфридова пера.

— Эллин было восемь лет, когда она попала в монастырь и восемнадцать — когда случилось то, что привело меня в Осни, а в итоге, — в инфирмерию.

Аббат Уолтер придвинулся поближе к ложу.

— Я был в своей келье, когда ко мне ворвалась настоятельница собственной персоной. Обычно она посылала за мной, но теперь находилась в таком смятении, что заявилась сама, заплыв в келью, будто огромный корабль под всеми парусами.

— «Отец Блез, — сказала она, — вам следует немедля пойти со мной в приёмную. Не задавайте пока что ни единого вопроса».

Я встал, прихватил с собой требник и последовал за настоятельницей. Мы направились чёрной лестницей, куда вела закрытая шпалерой дверь. Эту лестницу не держали в тайне, просто не пользовались, вот и всё. Но мать Агнес знала про неё и потребовала идти именно этим путём. Торопливо спускаясь по ступеням и уворачиваясь от паучьих тенёт, я старался уразуметь, в чём же причина скрытности, смятения и страха аббатиссы. Не началась ли среди сестёр чума? А, может, всё дело в обнаруженном грехе? Или что-то произошло с малышкой Эллин, ныне носящей имя сестра Марта? Отчего-то последней причины я опасался больше всего.

Когда мы добрались до аскетичной, наполненной благоуханием приёмной настоятельницы, у очага стояла на коленях какая-то из сестёр, обратившись лицом к распятию, а к нам спиной.

«Поднимись, сестра», — велела мать Агнес.

Монахиня встала, повернулась к нам и величайший из моих страхов оказался правдой. Это была сестра Марта, с блестевшим от слёз лицом. Её разрумянившиеся щёки нельзя было объяснить жаром очага, ибо на дворе стояло лето и огня не зажигали.

Голос Блеза снова умалился до хрипа и аббат поднёс к его рту чашку с ячменным отваром. Гальфридово перо завершило последнюю строку и он ожидающе поднял взгляд.

— При моём виде сестра Марта опять зарыдала, кинулась ко мне и обняла, как в детстве.

«Ох, Плешик, — вскричала она, — клянусь, я ничего не делала, если не считать сновидений».

Мать Агнес вскинула голову, выдвинув подбородок.

«Чадо, поведай отцу Блезу то, что рассказала мне».

«Клянусь верой, отче, несколько месяцев назад я спала в келье, окружённая сёстрами. Сёстры Агата и Армори находились справа, сёстры Адольфа и Мари — слева. Мари храпела. А дверь была заперта».

«Причём снаружи! — вставила мать Агнес, дёрнув головой, словно разя мечом. — Все сёстры спят под замком, а ключи лишь у меня и настоятельницы».

— Варварский обычай, — пробормотал аббат Уолтер. — Выдаёт недоверие. А при пожаре и вовсе станет погибельным.

Блеза одолел жестокий кашель, но после нескольких глотков ячменного отвара он сумел продолжить рассказ.

— Эллин молитвенно сложила руки и заговорила снова: «В глубочайшем сне, — произнесла она, потупив взор, будто смущаясь своих воспоминаний, — я увидела, как облачённый в свет юноша, красотой подобный солнцу, приблизился к моему ложу и заключил меня в объятия. Он тёрся своими щеками о мои и так сильно целовал мне груди, что оставил на них отметины. Затем он пронзил меня и удовлетворял, покуда я не возопила в страхе. И в наслаждении. Но это был только сон».

«Подобные сны — мерзость и осквернение твоих обетов», — выплюнула мать Агнес.

«Ну-ну, матушка, — вмешался я, — такие сны видят все девицы и даже монашки. Просто у послушниц, до очищения от ветхого Адама, часто бывают подобные видения. Но, разумеется, вы привели меня сюда не затем, чтобы обличать Эллин… ах, сестру Марту… в скверном сновидении, каковое, в худшем случае, есть грех мелкий и простительный».

«Скверное сновиденье? — переспросила мать Агнес надтреснутым голосом. — Тогда, отец Блез, как вы назовёте вот это?»

Она сорвала с девицы чёрное одеяние и сестра Марта осталась в белой рубахе, не скрывающей очевидного признака беременности.

Гальфридово перо выписывало фразы так неистово, что по странице разлетались чернильные брызги. Ему пришлось на несколько минут прерваться, промокая пергамент, а аббат смачивал водой лоб Блеза и разглаживал одеяло вокруг его ног, пока Гальфрид вновь не приготовился записывать.

— «Эллин, мне это непонятно», — обратился я к ней, в гневе вспомнив её детское имя.

— «И мне непонятно, отец Блез, — отвечала она чуть дрогнувшим голосом. — По пробуждении я оставалась всё там же — в келье и окружении сестёр, спящих столь же крепко, как и прежде. И оттого я уразумела, что случившееся было просто сном. Во имя моей веры в Господа, кроме этого ничего не происходило между мной и мужчиной».

Она умолкла, а затем прибавила, будто доказывая признанием свою невиновность: — «С тех пор я еженощно видела его во сне, но более он меня не касался. Только стоял в изножье ложа и смотрел».

Я убрал руки за спину и стиснул их, скрывая дрожь.

— «Матушка, я слыхал о подобном. Девица неопорочена. На неё напал инкуб — дьявол, который является во сне, соблазняя невинных».

— «Что ж, она несёт и другие отметины, о которых упоминала, — ответила мать Агнес. — Ожоги на щеках вы видите своими глазами. За остальное я тоже могу поручиться».

Она почти с нежностью набросила накидку на девичьи плечи, затем обернулась и в упор воззрилась на меня.

— «Вы убеждены, что это был инкуб, не человек?»

— «Убеждён, — отозвался я, хотя никакого убеждения у меня и в помине не было. В некоторых вещах Эллин проявляла своеволие, хотя я совершенно не представлял, как она, под бдительным присмотром настоятельницы Агнес, ухитрилась бы встречаться с юношей. — Однако в таком положении ей никак нельзя оставаться в обители. Пускай она подождёт тут, в приёмной, а я немедля отправлюсь переговорить с королём».

Речь Блеза стихла и он смежил веки. Аббат склонился над ним и, омочив палец елеем, начертал на блезовом лбу крестное знамение.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti, exstinguatur in te omnis virtus diaboli per…

Блез тут же вновь открыл глаза и воскликнул: — Я ещё не отошёл. Клянусь, не раньше, чем всё расскажу.

— Тогда приступим, — согласился аббат. Он проговорил это торопливо, но мягко.

— С королём я договорился легко. Но вот с его вздорной супругой так не получилось. Она раскричалась, обвинив меня в том, что я позволил девушке уйти в обитель, а мужа — что он позволил Эллин там остаться. Она огульно поносила и мужчин, и демонов. Но когда я сказал, что Эллин лучше будет вернуться во дворец, королева отвергла это, объявив, что для неё дочь мертва.

Вот почему я поселил её в Кармартене, у четы супругов, о которых знал, что они неболтливы, добросердечны и бездетны. Это были йомены, но, раз уж последние десять лет своей жизни Эллин провела на хлебе, сыре и монастырских молитвах, то незатейливое сельское житьё её не отяготило. А на ферме действовал собственный распорядок: петушиные крики, время кормёжки и время дойки.

Оттого, в последние месяцы своей необыкновенной беременности. Эллин была если не вполне счастлива, то хотя бы довольна. Если ей до сих пор и снился дьявол, облачённый в солнечный свет, об этом она не упоминала ни слова. Эллин трудилась бок о бок с хозяевами и они любили её, как собственную дочь.

Блезу из последних сил удавалось сидеть.

— Не трудись, — сказал аббат. — Мы с Гальфридом поможем тебе.

Он подозвал инфирмера и тот вскочил, поспешно вытирая испятнанные чернилами руки краешком рясы. Вместе они усадили Блеза поудобнее.

— Теперь всё замечательно, — откликнулся он. Потом, когда Гальфрид вновь сел за стол, Блез продолжил рассказ:

— В первый раз страх одолел Эллин на девятом месяце.

— «Отче, — вопрошала она меня изо дня в день, — родится ли человеческое дитя? Будет ли оно наделено сердцем? Наделено душой?»

И я, оберегая её от преждевременного огорчения, отвечал елико возможно увёртливо, не произнося прямой лжи.

— «Чем же иным может оказаться ребёнок, кроме как человеком? — говорил я. — Ведь ты — Божье создание; отчего не быть таким же и твоему чаду?»

Но истинный ответ оставался мне неведом. Прочитанное в книгах никак не утешало. Дитя могло оказаться демоном, варварийской обезьяной либо же чем-то промежуточным.

Затем, непогожей ночью, в канун Дня всех святых, у Эллин начались схватки. Воды отошли ей прямо на ноги и в животе затолкалось выходящее дитя. На порог ко мне заявился фермер и сказал только: «Ей подошёл срок».

Я собрал орарь, елей, Евангелие, свечи, распятие и запасные чётки. Клянусь, что подготовился ко всему, что бы ни произошло.

Когда я появился на ферме, роды шли полным ходом. Жена фермера вела себя решительно, но и нежно, ведь она присутствовала при рождении каждого тамошнего телёнка и котёнка. Она позволяла Эллин кричать, но не вопить, плакать, но не рыдать. Она заставляла её громко пыхтеть, подобно животному, чтобы избежать родовых мук. Как видно, такой подход действовал и я понял, что тут имеется своя гармония, величайшая божественная мистерия: боль и её отсутствие, раз за разом, снова и снова.

Немного погодя жена фермера сказала мне: — «Отец Блез, как бы там ни было, это дитя выходит». Она показала — и я увидел.

Промеж ног у Эллин, будто вылезая из залитой кровью пещеры, выползало дитя — получеловек, полубесёнок. Лицо его лучилось красотою, словно у вырезанного из слоновой кости ангелочка, глаза же цветом напоминали лазурное облачение Богоматери. Безупречно сложенное тело. На одном плече повисла необычная верёвочка, прилипшая кончиком к ямочке на шее. Сперва я принял эту верёвочку за пуповину, но когда жена фермера потянулась было к ней, верёвочка отцепилась с младенческой шейки и стегнула её по руке. И тут я понял, что это хвост.

Женщина завопила. Сам фермер тоже. Левой рукою я крепко ухватил младенца, а правой, макнув палец в освящённый елей, нанёс знак креста ему на лоб, живот, гениталии и ступни ног. Затем перевернул ребёнка и, прижимая его левым предплечьем, правой рукой помазал хвост, где тот выходил из копчика.

Бесёнок завизжал, как от жутких мучений, а хвост полыхнул пламенем и тут же рассыпался во прах. Остался лишь шрамик над гузном, над самим расщёлком.

Я убрал предплечье, дитя перекатилось на спину и потянуло ручки вверх. И тут стало заметно, что вместо пальцев у него когти, которыми он тут же пробороздил мне обе ладони до самых запястий. Я воззвал к Господу, едва не выронив освящённый елей, но чудом его удержал. И даже обильно истекая кровью из ран, как-то сумел левой рукою придержать обе когтистых лапки, а правой помазать бесёнку ладони. Дитя вновь завизжало и я узрел, как бесовское обличье сгинуло без следа, когти отпали, явив две идеальных руки и ребёнок тут же обрёл вполне человеческий облик.

Блез излагал всё это столь возбуждённо, что чуть не сдвинул ложе. Гальфрид оставил записи и пришёл аббату на помощь, успокаивая больного. Поглаживая его по голове, аббат шепнул: — И где же тут грех, Блез?

Глаза монаха замигали и Блез с усилием взял себя в руки.

— Грех? — его голос надломился. По щекам побежали слёзы. — Грех не в крещении младенца. Такое дело угодно Богу. Но вот после — грех то был или нет? Не знаю, но дитя заговорило со мной. Заговорило.

— Новорождённые не умеют говорить, — заметил Гальфрид.

— Иисусе! По-твоему, мне это неизвестно? Но он так и сделал. Он произнёс: — «Свят, свят, свят», — и вместе со словами из его уст вылетали языки пламени. — «Запиши-ка это, дядюшка, — велел он, — запиши, что моя мать, твоя сводная сестра, была безгрешна. Что её сын спасёт малую часть мира сего. Что я стану пророком и магом, стану создавать законы и преступать их, стану королём в незримых мирах и советником в зримых. Я живу и буду жить, и в былом и в грядущем. Многие из тех, кто прочтёт эту книгу или услышит, как её читают, повернутся к лучшему и поостерегутся грешить». Тут пламёна угасли, младенец засунул в рот палец и принялся сосать его, как все новорождённые, больше не сказав ни слова. Но грешно то, что я ничего не записал, даже никому не упоминал об этом, лишь тебе в свой последний час, ибо полагал, что меня искушал дьявол.

Минуту аббат Уолтер молчал. Гораздо легче, — думал он, — поверить в дьявола, нежели в Бога. Затем протянул руку и разгладил одеяло на груди брата Блеза.

— А фермер или его жена слыхали, как ребёнок заговорил?

— Нет, — хрипло прошептал Блез, — ибо они оба в страхе бросились прочь из комнаты, когда хвост стегнул женщину по руке.

— А Эллин?

— Она была едва жива от потери крови и ничего не слышала. — Блез смежил веки.

Аббат Уолтер прокашлялся.

— Блез, ты делал лишь то, что считал верным. Я ещё поразмыслю об этом. Но что до тебя — можешь оставить жизнь земную, зная, что получил отпущение, что не совершал грехов, препятствующих тебе попасть на Божьи Небеса. — аббат совершил помазание бумажно-тонких век. — Per sitam sanctam Unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quid quid per visum deliquisti. Amen.

— Amen, — эхом отозвался Гальфрид.

Аббат добавил знаки креста над носом и ртом, и вместе с ним Блез тоже бормотал на латыни. Потом, когда аббат опять макнул пальцы в сосудец с елеем, Гальфрид взялся за руки Блеза, с превеликой нежностью складывая их поверх одеяла, одну на другую и вдруг ахнул.

— Взгляните, отче.

Аббат Уолтер посмотрел, куда указывал гальфридов палец. На тыльных сторонах ладоней Блеза обнаружились длинные выпуклые шрамы, сбегающие от средних пальцев до запястий. Аббат торопливо перекрестился, капая елеем на своё облачение.

— Иисусе! — задохнулся он. До этой минуты он не вполне верил истории Блеза. За прошедшие годы ему открылось, что иногда старики и умирающие потешаются над правдой.

Гальфрид попятился к безопасности своего столика, на всякий случай перекрестившись два раза.

С обдуманной медлительностью аббат вновь погрузил пальцы в елей и с величайшей осторожностью помазал шрамы на блезовых ладонях, сперва вдоль, затем поперек, тщательно проговаривая каждый слог молитвы. Когда он дошёл до завершающих слов: — «…quid quid per tactum deliquisiti. Amen», елей на коже Блеза вдруг полыхнул ярко-рыжим пламенем с голубой стрелой в сердцевине. Столь же внезапно пламя исчезло и на ладонях сверкнули алым крестообразные раны. Затем, прямо на глазах у аббата с Гальфридом, эти раны затянулись в струпья, струпья — в шрамы, а шрамы разгладились, так что кожа стала чистой и невредимой. Вздохнув, словно бы сразу в радости и облегчении, Блез скончался.

— «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti…» — затянул аббат, откинул одеяло с тела и закончил помазание. Аббат чувствовал себя лучше, чем за всю минувшую зиму, за все минувшие годы, его переполняла некая духовная подъёмная сила, будто воздушного змея, которого вдруг отпустили на волю ветра. Ибо, если есть Дьявол, то существует и Бог. После смерти Блез продемонстрировал это. Аббат дочитал молитвы о прощении грехов, но лишь проформы ради. В глубине души он понимал, что отпущение уже свершилось и безгрешный дух Блеза споро вознёсся на небеса. Настало время отпустить свои собственные грехи. Он обернулся к Гальфриду, так и замершему у стола.

— Гальфрид, милый сын мой, ты должен это записать и записать по своему обыкновению. Так будет лучше для всех нас. Тот младенец, бесёнок он или ангел, чародей или король, сказал верно. Вот только, пожалуй, ради блага принцессы Эллин не следует сообщать, когда именно произошло всё это. Пусть это случится в прошлом, когда дивные события являлись с поразительным постоянством. Куда легче принять чудо, испытанное временем. Но мы с тобой будем знать, когда это случилось. Мы с тобой — и Бог — будем помнить.

Гальфрид в изумлении закивал. Он не мог взять в толк, отчего манеры аббата настолько переменились, ибо тот и впрямь улыбался. А, как говаривали в Осни, аббат Уолтер никогда не улыбается. Само подобное событие изумило бы монастырскую братию, словно чудо. Другое же чудо — то, которое он опишет — изумит и весь прочий мир.