Петербург встретил Сашу холодными объятиями промозглых дней и нелюбимым журфаком. Это город одиноких людей, которые просто сбиваются в стаи, чтобы создать иллюзию того, что они не одни. Удастся ли девушке найти того, с кем ей будет по-настоящему тепло? Сможет ли талантливая художница отстоять свое призвание и найти свой путь?
Читайте в уютном романе «Нам не быть вместе» Александры Шунделъ.
v1.0 – Roland
© Шундель А.
© ООО «Издательство АСТ»
У судьбы нет причин без причины сводить посторонних…
Саша высунула руку из-под зонта и поймала на ладонь каплю дождя. Капля была увесистая, тяжелая, явно осознающая свое право падать на землю Петербурга.
Это тебе не маленькие легкие капельки в Энске, которые не столько мочили даже, сколько освежали, быстрые и задорные, барабанящие по крышам домов и уличных ларьков. В Энске дожди случались нечасто и проливались быстро, заставляя с визгом прятаться под ближайшим навесом.
У Саши даже зонта не было. Зачем?
– В Питер без зонта?! – удивилась Лера, с которой Саша познакомилась в группе для иногородних студентов. – Ты что, с ума сошла? Или жабры отрастила?
Саша тогда отмахнулась, списывая бурную реакцию знакомой на ее излишнюю эмоциональность – что она, дождь не перетерпит?
А потом пришел он – питерский дождь. Серая пелена, укрывшая весь город на долгих три дня. В воздухе повис запах влажности, стены домов потемнели, потяжелели, прохожие сутулились, поднимая воротники и вжимая головы в плечи.
Саше тоже пришлось выйти из дома. Сначала она пыталась шагать с гордо поднятой головой – что она, дождя, что ли, не видела? Но в какой-то момент поймала себя на том, что начала вжимать голову в плечи, как и все. Длинные волосы отяжелели от влаги, русый цвет больше не переливался скрытым золотом на солнце – потому что солнца не было. Саша хотела было поймать на палец дож-динку (если получится – желание исполнится), но руки словно вросли в карманы, а упрямые злые капли били по голой шее, по щекам, не обещая никакого волшебства.
Этот дождь был медленным и неумолимым, как выговор в кабинете директора. Он не хлестал бурным ливнем, не сыпал задорной «лейкой» – он шел и шел, будто не думая кончаться.
К концу второго дня Саше казалось, что она никогда не видела голубого неба, что каждая минута ее жизни сопровождалась мерным гулом капель, бьющих землю. Что сырость пробралась внутрь и вымыла ее душу, и та стала теперь похожа на бесформенную половую тряпку.
Саша даже купила зонт, надеясь, что это жертвоприношение поможет. Зонт был огромный – трость, и, конечно, черный. Саше хотелось какой-нибудь яркий – желтый или зеленый, но продавщица посмотрела на нее как на дурочку, когда она попросила «что-то повеселее», и предложила зонт с видами города.
Взять именно «трость» Сашу уговорила продавщица, сопроводив это комментарием, что Саша со своими метр пятьдесят роста под зонтом спрячется целиком.
– Ты же такая Дюймовочка, – улыбнулась она.
Дюймовочка, крошечка, малышка, куколка – все эти слова Саша знала наизусть и ненавидела всей душой. Каждый раз, когда она приходила в магазин, ее отправляли в детский отдел. В транспорте не замечали, в час пик пытаясь встать ей буквально на голову (а уж добраться до дверей и выйти на своей остановке – и вовсе невыполнимая задача), при попытке купить что-то дороже (или крепче) кефира – отправляли за родителями. Пару раз Саше даже приходилось выходить из лифта и идти по лестнице – ее веса было недостаточно, чтобы он поехал. А один особенно находчивый мужчина на рынке в Энске снова и снова подносил к Сашиному носу большой и указательный пальцы, раскрытые на сантиметр, потом убирал руку в карман и повторял: «Спрячу в карман и унесу с собой! Никто не увидит! Такая малышка!».
Дюймовочка, крошечка, малышка, куколка – все эти слова Саша знала наизусть и ненавидела всей душой.
Первые дни в Петербурге Саша пребывала в какой-то эйфории – она переехала в огромный город, настоящий мегаполис, поступив на один из престижных факультетов второго по силе вуза страны! Окрыленная, едва бросив вещи в съемной квартире, она бросилась на Васильевский остров, чтобы посмотреть на свою будущую alma mater.
Огромное серо-коричневое здание нависало над улицей – строгое и неприветливое. Саша думала, что внутри ее ждет дух старого университета: широкие коридоры, бюсты ученых в нишах, деревянные рамы на окнах – но ее ждал евроремонт, гул голосов и неприязненные взгляды.
«Ничего, зато учиться будет интересно! – решила Саша. – Это ведь журналистика!»
Вуз для нее выбрала мама. Саша, заканчивая школу, сама не знала точно, куда хочет поступать. Ей хотелось приключений, свершений, чуда, хотелось видеть, как какая-то ее идея, выходя из-под ее рук, обретает плоть и кровь…
В начале весны, когда разговоры о будущем обучении стали неизбежны, Саша собрала свои альбомы для рисования и, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, подошла к маме. Положила на стол рядом с фарфоровой чашкой, в которой дымился крепко заваренный чай, чуть сдвинув хрустальную розетку с абрикосовым вареньем.
– Что это? – Мама приподняла тонко выщипанную бровь и подцепила обложку альбома двумя пальцами с перламутровым маникюром. Утонченная и сдержанная, словно учительница игры на фортепиано, она идеально вписывалась в окружающую обстановку их квартиры – старинные книжные шкафы и часы с боем, венские стулья и даже бюро, каким-то образом сохраненное дедушкой с войны.
Сама Саша вписывалась в эту обстановку гораз-до хуже: мама считала, что даже за стол нельзя сесть, не уложив волосы в прическу и не тронув скулы румянами. Саша же вообще никогда не красилась, большие карие глаза и россыпь веснушек заменяли ей любой макияж. Мама носила платья и юбки, вся обувь у нее была на небольшом каблучке, Саша предпочитала кроссовки, джинсы и толстовки. Мама покрывала лицо пуд-рой и кремом от солнца, потому что загорелыми ходят только крестьянки, а Саша часами валялась на пляже, почти физически ощущая, как ласковые лучики рассыпают по ее коже новые пригоршни веснушек. Мама твердо стояла на земле, а Саша… любила мечтать.
Она смотрела на бюро дедушки, Льва Константиновича, чей фотопортрет в строгой рамке висел на стене, сколько Саша себя помнила, и потому не сразу ответила, когда мама задала вопрос.
– Это… – Саша сглотнула, чувствуя, как горло сводит, – мои рисунки.
Мама пролистнула несколько страниц – слишком быстро, чтобы что-то оценить – и снова взяла в руки чашку.
– Очень мило.
Саша зажмурилась на мгновение и выпалила:
– Я хочу стать художницей. Хочу поступить в…
Она не договорила – слова разбились о мамин взгляд, холодный и острый, как опасная бритва дедушки, которая до сих пор хранилась в комоде. Мама приподняла брови.
– Куда? В художественное училище?
Саша осторожно кивнула.
– Чтобы потом на Центральном бульваре стоять, портретики рисовать?
– Нет, – Саша стянула со стола альбомы и прижала их к груди, будто пытаясь защититься от маминого взгляда. – Я хочу профессионально этим заниматься.
– Ты Репин? Шагал? Моне? Или, – она усмехнулась, кивком подбородка указав на альбомы, – хотя бы Пикассо?
Саша бросила ненавидящий взгляд на бюро и вышла из комнаты.
Все дело было в ее деде, Льве Константиновиче Ваганове. Сама Саша его не застала – он умер за пару лет до ее рождения – но его дух незримо витал в их квартире, словно став четвертым членом семьи. В годы войны дед пошел добровольцем на фронт, прибавив себе возраста, и даже получил награду, а после опубликовал свои полевые заметки. Спустя какое-то время он устроился репортером в газету и вскоре начал ездить по всей стране, составляя яркие и бойкие статьи, то клеймящие тунеядцев, то прославляющие достижения науки и сельского хозяйства.
Имя Льва Ваганова стало известно в журналистике, и Сашина мама, ослепленная редко появляющейся дома звездой отца, твердо решила пойти по его стопам. Вера Ваганова – звучит! Она даже уроки делала за его бюро, представляя, как однажды будет тут же писать хлесткие и бойкие статьи – совсем как отец.
Не вышло. Не получалось ни хлестко, ни бойко, а сам Лев Константинович, человек принципиальный, даже мысли не допускал о том, чтобы помочь дочери с поступлением. Да она и не просила.
Мама твердо стояла на земле, а Саша..… любила мечтать.
Когда появилась Саша – бойкая и веселая девочка – ее день сразу же оказался распланирован по минутам: танцы, музыкальная школа и, конечно же, литературный кружок. Саша исправно ходила на курсы, но получалось у нее не очень хорошо – она больше рисовала на полях, чем писала, превращая возникающие в голове образы не в слова, а в рисунки. Однако со временем любовь к чтению дала свои плоды: слова стали складываться в строчки, метафоры и гиперболы, пусть и не блещущие оригинальностью, зато вполне снос-но читаемые.
Мама будто не замечала, с каким трудом даются Саше литературные курсы, не видела вторичности ее оборотов. «Моя дочь пишет! – гордо заявляла она подругам. – Пойдет по стопам Льва Ваганова!» И Саша выросла с какой-то внутренней уверенностью даже не в том, что талантлива и это ее путь, а что другого у нее и нет.
Возвращаясь домой после всех кружков и курсов, она доставала из шкафа альбом для рисования, карандаши и маркеры, и принималась рисовать – портреты, иллюстрации к прочитанным книгам, пейзажи… Белые листы словно наполнялись тенями и линиями, которые надо было только обвести, и рисунок оживал под ее уверенной рукой.
Но портрет дедушки и бюро, запертое на ключ, пока Саша не окажется достойна за ним сидеть, обязывали.
Саша плотнее закуталась в свитер – она купила его на барахолке на «Уделке», куда Лера уговорила ее поехать. Огромный павильон с горами второсортного тряпья, но Лере нравилось там копаться, она то и дело восклицала: «Смотри! Это же настоящие Дольче!», а Саше надоело стоять в стороне. Протянув руку, она цапнула первую попавшуюся вещь, и пусть это оказался не «настоящий Дольче», со свитером у них случилась любовь с первого взгляда. Огромный, мягкий, с широким воротником, который можно было капюшоном накинуть на голову, он доходил Саше до колен, а рукава полностью скрывали пальцы. Лера только недоуменно вскинула идеальной формы брови, когда увидела Сашу, любовно обнявшую находку:
– Это что за палатка?
– Это не палатка! Это, – Саша вынырнула из воротника. – Это… Гнездо!
Саша оказалась в этой квартире почти случайно: Кузнецовы – какие-то старинные знакомые Льва Константиновича, в свое время выбравшие-ся из Энска и осевшие в тогда еще Ленинграде, после его кончины поддерживали переписку с «Верочкой», баюкая в сухощавых строчках память о «великом Ваганове». Вера Львовна, конечно, не могла не упомянуть, что Саша поступила в Петербург на журфак (умолчав, однако, что поступила с трудом и на платное отделение), и Кузнецовы предложили Саше пожить в их квартире, пока они сами покидают город на «период слякоти и депрессии».
Вера Львовна была в восторге – настоящая питерская квартира в центре города, на третьей линии Васильевского острова! Саша сначала тоже обрадовалась – до универа было минут десять пешком – но в первую же ночь замерзла так, что не смогла заснуть, и на следующий день проспала первую пару.
Комната, в которой ей настоятельно советовали поселиться на время отсутствия хозяев, выходила на Неву и имела пять окон, в каждое из которых нещадно дуло. Саша нашла на антресолях старое байковое одеяло, закуталась в него и забралась с ногами на кровать, сама себе напоминая нахохлившегося воробья. Ягодный чай, еще минуту назад исходящий паром, уже был едва теплым, и Саша поспешно выпила его, прикусывая любимые сушеные манго из пакетика, в надежде согреться изнутри.
Потянулась к конспектам – надо бы повторить историю русской журналистики перед завтрашней лекцией – но от сладкого и теплого разморило, и Саша, несколько раз перечитав одну и ту же строчку, отложила тетрадь в сторону, решив подремать пару минут…
Она проснулась от стука – резкий порыв ветра вышиб форточку, и холодный влажный воздух ворвался в комнату. Подскочив на кровати, Саша пару раз моргнула, прежде чем поняла, что случилась, и слепо уставилась в окно.
Руки сами потянулись за альбомом и карандашами. За окном все было темно, но темнота эта имела разные оттенки, разную структуру и, казалось, даже скорость, и иссохшаяся деревянная рама оформляла прямоугольник улицы в идеальный пейзаж.
Темно-серый – мокрый асфальт.
Темно-синий – изгиб Невы, величественной и неумолимой, с редкими проблесками ярких точек от огней города.
Темно-коричневый – нахохлившиеся дома и куцые деревья без листвы.
Почти песочно-серой пеленой растянулись со свинцового неба струи дождя.
Саша рисовала так быстро, как только могла, боясь потерять это ощущение волшебства и оформившейся картины, которая теперь легла тенями не на белый лист, а на окно впереди – просто возьми и перерисуй. Черные линии проводов – резким движением, будто уводя в бесконечность. Капли на серо-стальном куполе фонаря и его свет – меркнущий в этой удушающей хмари, не справляющийся с подступающей серостью и тьмой.
Когда Саша очнулась, поняв, что у нее болит согнутая спина, а пальцы окоченели и едва могут держать кисточку, было уже за полночь. На улице давно стемнело, в углу горела лампа (когда успела включить?) на полу стояла конфетница с водой неопределенного цвета (надо помыть и вернуть в сервант!), импровизированная палитра поблескивала всеми оттенками темноты, как будто никогда и не была блюдцем с курабье, – а перед Сашей, задумчиво оттирающей с пальцев краску, лежала картина. Самая настоящая картина, ей удалось поймать даже тяжелую тягучесть этих струй.
Осторожно взяв лист на ладони, Саша слезла с кровати – шерстяные носки тут же прохватил сквозняк, гуляющий по полу – и положила рисунок на подоконник. Отошла, посмотрела, сложив руки на груди. Метнулась к тумбочке за телефоном, торопливо сделала снимок, пока свет от уличного фонаря падал на свет фонаря нарисованного – и замерла.
Кому отправить? Маме? Она точно не поймет. Ленке, оставшейся в Энске подруге? С тех пор, как Саша плотно занялась поступлением, а потом и вовсе уехала, они совсем потерялись. Саша закусила губу, поддернула сползшие рукава свитера, поняв, что вытирала о них кисточку, стряхивая лишнюю воду, и скинула фотку Лере.
«
Саша ненадолго задумалась – время было уже позднее, но из холода дома хотелось сбежать, да и эйфория от завершенной картины требовала выхода, какого-то движения, действия, и она быстро напечатала, пока не успела передумать:
«
Встретились у «Маяковской», и Лера, окинув Сашу, закутанную в ярко-красный шарф и шапку, хихикнула: «Ты просто гномик Санты!». Дождь не то чтобы перестал, но стал чуть реже, и Лера изящ-но скользила между капель, будто совсем не мерзла в своем легком плаще. Саша едва поспевала за ней, хлопая ботинками по лужам.
На Рубенштейна они свернули, прошли еще несколько холодных мокрых метров – и вдруг нырнули в теплый и гулкий полуподвал бара. Стальные лампы под потолком, деревянные панели и деревянные же столы, черно-белые фотографии в рамках на стенах, скучающий бармен за стойкой – Саша, поправив шапку, слезшую на глаза, с восторгом оглядывала помещение с верхней ступеньки, пока Лера, приняв эффект-ную позу, встречала приветственные крики своей компании.
– Ребята, это Саша, – она сделала шаг в сторону, оглядываясь на Сашу, которая как раз выбиралась из одежды. – Саша, это ребята.
– Очень приятно, – привстав на цыпочки, Саша пыталась дотянуться до вешалки.
– Давай помогу, Дюймовочка, – пробасил какой-то парень, сидящий с краю стола, и, легко подхватив Сашину куртку, пристроил ее на крючок. В этот момент Саша сняла шапку, и волосы рассыпались по спине, завившиеся от влаги и заволнившиеся от пребывания в собранном состоянии.
– Какая ж это Дюймовочка, это Рапунцель.
Саша обернулась. К шутливым (и порой обидным) прозвищам насчет своего роста она уже привыкла, а вот волосы ее редко кто-то замечал. Она прищурилась – лампа над столом светила ей прямо в глаза, и говорящего не было видно, пока он не подался вперед, внимательно ее разглядывая.
– Макс, ты вот как скажешь, конечно, – Лера, обходящая стол в поисках свободного места, шутливо стукнула его по плечу, но он не обратил внимания, продолжая наблюдать за Сашей.
– Ничего, – она улыбнулась, немного смущенно. – Рапунцель – это приятно даже.
У Макса были теплые карие глаза и мягко вьющиеся золотистые волосы, пара завитков падала на лоб. Серая футболка, клетчатая рубашка, на столе – недопитая кружка темного пива. И все же было в его взгляде что-то, что заставило Сашу замяться на секунду, не торопясь отводить глаза и здороваться с остальными ребятами. Он так и следил за ней из тени у стены, и под этим взглядом становилось одновременно колко и тепло.
Саша окинула стол в поисках свободного места, и Макс, сидящий с торца, тут же ткнул приятеля:
– Боря, двигайся давай, уступи леди место!
Чувствуя, как розовеют щеки, Саша опустилась на скамейку, пытаясь не смотреть на него, но чувствуя взгляд на щеке. Раскрыла меню, торопливо пробежала по строчкам.
– У тебя тут, – голос раздался так близко, что Саша едва не вздрогнула, вскидывая взгляд, – что-то у виска…
Его пальцы остановились в миллиметре от ее лица, и Саша еще пару секунд смотрела, зачарованная, на Макса – свет и тень легли на лицо широкими полосами, завиток волос упал на глаза, идеально очерчивая линию носа, губы вот-вот приоткроются в улыбке.
– Краска, наверное, – Саша потерла скулу, послюнявила пальцы, снова потерла и обнаружила на подушечках темно-синий цвет Невы.
Его пальцы остановились в миллиметре от ее лица, и Саша еще пару секунд смотрела, зачарованная, на Макса…
– Краска? – Макс облокотился о стол, игнорируя разгоревшийся разговор, будто остальных ребят и не существовало вовсе. – Ты рисуешь?
– Немного, – Саша улыбнулась, почему-то теряясь, хотя никогда не была робкой.
– Кто твой любимый художник? – продолжал Макс, отодвинув в сторону кружку. – Мой – Моне.
– Который через «а» или через «о»? – Саша прищурилась, и пшеничные брови Макса поползли вверх.
– Ого! Нередко встретишь девушку не только красивую, но и умную. – Он улыбнулся самыми уголками губ. – Кажется, это вечер будет приятнее, чем я думал…
Саша прикусила губу, чтобы не улыбнуться в ответ, и спряталась за меню.
Они говорили обо всем на свете: об Энске, о том, как Саше не хватает солнца и тепла, о Питере с его вечным дождем и свинцом, разлитым в небе и Неве, о том, что акварель не прощает ошибок, а пастель, конечно, прикольно, но уж очень дорого выходит по материалам, о Максе и его учебе в Бонче и о мечте собрать рок-группу («Когда-то мечтали у “Линков” на разогреве выступить, но теперь что уж…»), о том, что бас-гитаристов недооценивают, и что они с ребятами копят на запись в хорошей студии, а пока репетируют по выходным на «точке»…
Саша не заметила, как перед ней появился бокал с глинтвейном, исходящий паром, ароматом фруктов, пряностей и меда.
– Я не пью, – запротестовала было она, но Макс на мгновение накрыл ее руку своей.
– Это не крепко, зато согреешься. Вон, – он кивнул на подрагивающую Сашу, – дрожишь вся. Если не хочешь выпить ради своего здоровья, выпей за мое, м-м?
Саша, греющая руки о теплые стеклянные бока бокала, со вздохом сдалась – и почувствовала, как по горлу, груди и животу растекается приятное пряное тепло.
– Я раньше не пила просто, – она сделала еще один глоток, чувствуя, как краснеют щеки, согреваются руки и ноги. – Мама только вишневой настойки наливала на Новый год или в чай добавляла, если я замерзала, но у нас в Энске замерз-нуть сложно…
От тепла разморило, Саша откинулась на стену, обмахиваясь меню.
– Зато щеки порозовели, – Макс улыбнулся так тепло и так искренне, что кровь и правда бросилась Саше в голову. – Так скажи мне, что ты думаешь о партии Джеймса Хэтфилда в
Саша не сразу поняла, как перед ней оказалась коротенькая пузатая рюмка с чем-то густым и приятно пахнущим, налитым слоями.
– Ой, нет, – донесся до нее голос Леры, сидящей на другом конце стола, – я не буду.
– Трусиха, – Макс, оторвавшись от разговора, осуждающе вскинул брови. – Когда еще пробовать все наслаждения мира, как не в молодости? Что ты вспомнишь у смертного одра? Как отказалась от безобидного коктейля? К тому же, бесплатного, – добавил он под общий хохот.
– Я вспомню, как добралась до дома на своих двоих, – отмахнулась Лера, постукивая ноготками по своей кружке пива.
– Нет в тебе духа авантюризма, нет азарта, – Макс качнул головой, и висящая над столом лампа отбросила тень ему на глаза, укрывая их маской Зорро. У Саши перехватило дух, хотя в голове слегка шумело, она пожалела, что под рукой нет бумаги и карандаша.
– А вот я знаю, в ком все это, в отличие от тебя, есть, – Макс обернулся к Саше, которая как раз рассматривала слои напитков, гадая, почему они не перемешиваются. – В прекрасной Александре. Правда ведь? – добавил он таким доверительным полушепотом, от которого у Саши пробежали мурашки по телу.
– Что это? – таким же шепотом спросила она, кивая на стопку.
– «Б-52», – почему название коктейля в устах Макса звучало как сокровенное знание, – он сладенький, девочкам обычно нравится. Только надо легкие хорошие иметь, чтобы сразу все втянуть через трубочку. Сможешь? Давай я помогу.
Макс чиркнул зажигалкой, и верхний прозрачный слой вспыхнул голубоватым огнем. От неожиданности Саша отскочила и посмотрела на Макса чуть плывущим взглядом.
– Выглядит… крепко.
Улыбка сползла с его лица, взгляд словно подернулся инеем, и Саше показалось, что сам он, сдвинувшийся всего на пару сантиметров назад, оказался вдруг далеко-далеко, и теперь между ними пропасть, и вырыла ее она сама.
– Что ж, выходит, в тебе тоже нет духа авантюризма, – он хлопнул ладонью по столу, будто подводя черту под всем их общением, отчего синее пламя чуть колыхнулось. – Ну, что ж, ошибся, бывает.
– Нет-нет, – Саша поймала его, начавшего разворачиваться, за рукав, и только потом поняла, что ее пальцы сжимают предплечье почти незнакомого человека. Они замерли, глядя друг на друга, и кто-то из ребят хмельно заулюлюкал, наблюдая этот долгий глубокий взгляд. – В самом деле, когда же веселиться, если не в молодости.
Макс накрыл ее руку своей, чуть сжал и вложил в пальцы тонкую трубочку.
– Опускаешь до самого дна и резко втягиваешь в себя все слои, поняла?..
Громкие голоса. Свет, режущий по глазам. Мутное стекло бокалов на столе. Цифры счета, никак не желающие вставать в одну линию и обретать хоть какой-то смысл. Чей-то голос: «Эй, Рапунцель?». Чьи-то руки, придерживающие ее за плечи. Лерины слова: «Эй, какой у тебя адрес? Саш, какой адрес?» Холодный ветер, кусающий за горячие щеки, и небо, запертое в очертания крыш домов по обе стороны улицы. «Это наша». Духота салона, режущий слух дабстеп, прохлада ткани чьей-то куртки под полыхающей щекой, и плечо, на которое Саша наконец-то может опустить гудящую голову.
«В самом деле, когда же веселиться, если не в молодости.
Саша с трудом открыла глаза, несколько раз моргнула и с тихим стоном завернулась обратно в одеяло. Голова раскалывалась на миллион осколков, свет из окна – даже такой тусклый, с заложенного неба – резал как ножом. Во рту все высохло, будто там была пустыня Сахара, а дыхание явственно отдавало караваном верблюдов.
Кое-как заставив себя встать, Саша, подрагивая от озноба, добрела до ванной, умылась, стараясь не смотреть в зеркало, и плюхнулась на табуретку в кухне, мечтая, чтобы кто-нибудь за нее поставил чайник и налил кофе.
Звонок прострелил оба виска, и в глазах у Саши потемнело. Кое-как она доковыляла до прихожей, по дороге забравшись в Гнездо, и распахнула дверь.
– Сашенька, что же вы так, даже не спросив, кто… Силы небесные, что с вами?!
На пороге стоял Павел Вольфович – чудес-нейший старичок из соседней квартиры, с которым Саша познакомилась на второй день после переезда. Он одолжил ей своей радиатор, и настоятельно предлагал научить «конопатить окна» на зиму.
Явно одинокий, Павел Вольфович часто зазывал Сашу в гости, на чай с барбарисками, в просторную квартиру, уставленную старинной мебелью. «Даже в Блокаду сберегли, – с гордостью говорил он, показывая антикварное дореволюционное трюмо своей бабушки. – Толстого собрание сочинений сожгли, Тургенева сожгли, а трюмо матушка не позволила».
Идя за продуктами, Саша часто стучала к соседу, спрашивая, не надо ли купить чего и ему, и каждый раз преуменьшала цены, отказываясь брать потертые, пахнущие кожаным портмоне купюры. Павел Вольфович рассказывал о своем детстве, о том, как не помнит о войне почти ничего, кроме воя сирен, и как вся семья не спала до четырех утра, прислушиваясь к грохоту тяжелых армейских сапог на лестнице, надеясь, что в их дверь не постучат. Рядом с ним, потягивая обжигающий чай (обязательно с блюдца!) и посасывая доисторическую барбариску, зажатую за щекой, Саше становилось теплее, и небо уже не казалось таким серым, ветер – таким обжигающим, а осень – такой бесконечной.
Саше становилось теплее, и небо уже не казалось таким серым, ветер – таким обжигающим, а осень – такой бесконечной.
Как-то раз Саша даже набралась смелости и показала Павлу Вольфовичу один из своих альбомов, которые тайком от матери упаковала на самое дно чемодана, и старичок рассматривал ее рисунки, местами абстрактные, с таким заинтересованным видом, с такой задумчивостью во взгляде, прячущемся за стеклами очков, что Саша всерьез заволновалась в ожидании вердикта. Закрыв последнюю страницу, Павел Вольфович несколько секунд сидел молча, а потом сказал: «Сашенька, я не буду врать, что понял все, но у вас явно есть талант. Его ведь видишь в любой форме и проявлении. Ваши картины дышат…» Внутри Саши расцвело и потеплело, а глаза защипало, хотя плаксой она не была никогда – просто этот чужой человек, живущий за сотни километров от ее родного дома и ее семьи, понял и поддержал ее так, как не смогли, не захотели, не стали домашние. С тех пор они стали настоящими друзьями, и Саша задумала нарисовать что-то специально для Павла Вольфовича – может, более классическое, но точно для него, вот только с темой пока определиться не могла. Он называл ее только «Сашенька» и на «вы», периодически приглашая «покулинарить на двоих», когда готовил суп, ссылаясь на то, что не видит буквы рецепта и ворча, что сухомяткой питаться вредно.
И вот теперь Павел Вольфович, держа в руках небольшую алюминиевую кастрюльку, в ужасе взирал на щурящуюся Сашу, которая прислонилась виском к двери, пытаясь найти опору под ногами.
– Сашенька вы что… пили? – последнее слово он произнес так, как будто спрашивал, не призывала ли Саша сатану или не продала ли Родину за бургер.
– Кажется, да, – Саша отлепила голову от двери и вздохнула. – Извините.
Через несколько минут Саша уже сидела на кухне, потягивая долгожданный кофе, а Павел Вольфович суетился у плиты, разогревая принесенный суп.
– …А я слышал ночью шаги какие-то на лестнице, голоса, думал, признаться, показалось, – рассказывал он. – А выходит, это вы, мадемуазель, домой возвращались. Но шаги были не ваши, ваши-то я уже знаю, вы же легко ступаете, как ласточка…
Саша резко поставила чашку на стол. Как она оказалась дома? Конец вечера она помнила очень смутно, урывками, а вот дорога до дома вообще выпала из воспоминаний. «Никогда больше пить не буду», – пообещала себе Саша и торопливо настучала Лере сообщение: «Что вчера было?». В ответ прилетело три ржущих смайлика, несколько смазанных фотографий и одна поразительно четкая: Саша без шапки, в куртке нараспашку стоит на каменной тумбе, наклонившись вперед, и весь силуэт ее подсвечен уличным фонарем, а рядом, держа ее за руки и вглядываясь в лицо, замер…
«Максим!»
Все их общение пролетело у Саши перед глазами, ослепив яркими красками, оглушив его тихим, вкрадчивым голосом: «…вечер будет приятнее, чем я думал…», «…не только красивую, но и умную…», и она мгновенно вспыхнула румянцем до корней волос.
«Ты бы хоть предупредила, что не пьешь, – пришло новое сообщение от Леры. – А то мы с Максом тебя домой потом тащили. Ну как мы – он по большей части».
Саша прикрыла глаза, пытаясь вспомнить детали. Чей-то голос, густой и приятный, плечо, на которое она склонила голову, и руки, заботливо расстегивающие ее куртку.
«Прямо… на себе?» – осторожно набрала Саша, представляя, как неловко, должно быть, смотрелась у Макса на руках.
Снова ржущие смайлики. «Ну, считай да».
Саша натянула на голову воротник Гнезда, спрятавшись в капюшоне, и из его безопасных недр написала:
«Дашь номер телефона?»
Последовала странно долгая тишина.
«Зачем?»
Саша рассматривала фотографию, глядя на их сцепленные руки, вспоминала его внимательный и чуткий взгляд.
«Поблагодарить хочу».
Они переписывались весь день – уже ушел Павел Вольфович, оставив на столе принесенный из своей квартиры аспирин, уже прошла головная боль, уже зажглись фонари и снова потянуло невской сыростью из окон, а Саша все держала в руках мобильник и ждала, когда же новым сообщением вспыхнет экран. Оказалось, что двое ребят из его группы учатся на журфаке, курсом старше – так они с Лерой и познакомились – и часто встречаются после занятий.
«Я живу совсем рядом, минут десять пешком», – написала Саша, и сердце ее гулко забилось.
«Да уж я заметил», – пришло в ответ, и Саша вспыхнула от смущения.
«Не хочешь зайти в гости? Хоть кофе тебя напою в благодарность», – писать было тяжело, каж-дая буква будто свинцовая падала в неизвестность: вдруг откажется?
Ответа не было долгих двадцать минут.
«Можно как-нибудь», – Саша взвизгнула от радости и зарылась в воротник Гнезда.
Ноябрь сменился декабрем – слякотным и холодным. Саша более-менее ходила на занятия, но от лекции записывала едва ли треть, начиная рисовать на полях. Последнее время у нее получалось что-то совсем иное, новое, и поверх заштрихованных маркером страниц она вырисовывала тонким лайнером каких-то удивительных существ. Тут же фотографировала, скидывала Максиму, неизменно получая в ответ смайлик с поднятым большим пальцем. Как-то раз она так увлеклась, что не заметила, как закончилась лекция, продолжая выводить фантастический замок за спиной крылатого рыцаря, и вынырнула из мира грез только когда Илья, сидящий рядом одногруппник, смел со стола ее карандаш, вставая.
– Смешной какой, – он тут же поднял карандаш с большой пластиковой лягушкой на конце, которая высовывала язык, когда на нее нажимали.
– Ага, я их собираю, – Саша торопливо скинула все вещи в сумку и обернулась на Леру. – Прикроешь меня на истории? Мне уйти надо.
– Куда это? – прищурилась та, не так давно выбранная старостой потока. – Ты что-то прогуливать часто стала.
– Ну, надо, – Саша улыбнулась. Ей ужасно хотелось рассказать Лере, что она встречается с Максом, но сохранять их отношения в тайне было еще приятнее. – Правда, очень надо.
Макс часто бывал у Саши. Сначала заходил пару раз один, потом с друзьями, и Саша радовалась – Вера Львовна говорила, что если молодой человек не знакомит девушку со своими друзьями, значит, он ее стесняется, и с ним надо немедленно рвать все отношения. Макс Саши явно не стеснялся, порой приходя к ней домой поздно вечером, а иногда звоня за пару минут до прихода. Компания его друзей постепенно становилась все больше, звучали звонкие голоса и смех, и Саша лавировала между полунезнакомыми людьми, радуясь, что вливается в круг его друзей. Он знакомил ее, представляя: «Это Саша, лучшая леди на земле», и она улыбалась, смотря на присутствующих немного снизу вверх, стараясь запомнить новые имена и лица. Вел Макс себя как истинный джентльмен, подтверждая произведенное первое впечатление: не приставал, не зажимал по углам, даже выпив, даже если они оставались одни, а на людях и подавно соблюдал «комсомольское», как говорила Вера Львовна, расстояние, пару раз только приобнимал, проходя мимо, и посылал воздушный поцелуй, если Саша приносила с кухни открывашку или чипсы.
– Мам, я кое с кем встречаюсь, – шептала Саша в трубку по субботам, традиционно соединяя проводами Питер и Энск.
– Он приличный мальчик? Не пристает к тебе? – волновалась Вера Львовна, потягивая жасминовый чай из фарфоровой чашечки. – Мужики же все животные, им только одно надо!
Вел Макс себя как истинный джентльмен, подтверждая произведенное первое впечатление: не приставал, не зажимал по углам…
– Нет, мам, он не такой, – улыбалась Саша, рисуя на заиндевевшем окне букву «М».
– А как ты учишься? Преподаватели тебя узнали? Ты им сказала, что ты Ваганова? – еще больше волновалась Вера Львовна. – Когда ждать первых публикаций? Не забудь прислать мне вырезку!
– Хорошо, мам, все в порядке, учиться интересно, – улыбка Саши чуть меркла, потому что врать она не любила, но мамина вера в ее журналистское будущее, в ее талант и звездную карьеру словно залепляла рот скотчем, не давая сказать правду.
Саша вытащила из волос карандаш, которым скрепила пучок, и закусила кончик, задумчиво оглядывая дело своих рук. Картина получилась довольно большой – в половину ватмана, но удивительно цельной. На серо-розовом фоне, напоминающем рассветное небо, высились фантастические дворцы, нарисованные одной линией, без деталей, как обещание чего-то волшебного, а на переднем плане замерла роскошная карета, запряженная стоящими на дыбах слонами с маками вместо ушей. Саша понимала, что сюжет немного футуристический, но ей казалось, что карета и величественные вздыбленные слоны передают дух семейства Павла Вольфовича, об утраченном дворянстве которого тот часто вздыхал. «Моего предка сам Петр Первый из Пруссии выписал, мосты строить – так мы тут и осели». Последнее время Саша редко видела соседа, и почти к нему не заходила, все свободное время проводя с Максом, и чувство вины и неловкости придавило ее свинцовой плитой. Когда она, неделю назад, встретив его на лестнице, извинилась, что давно не появлялась, Павел Вольфович только отмахнулся: «Сашенька, ваше дело молодое, гуляйте, пока можется, что вам со мной стариком сидеть, пылью покрываться». И все же Саше было неловко, и она надеялась, что картина, нарисованная специально для него, избавит ее от чувства вины, а старичка заставит забыть об обидах, если они все-таки скопились в его сердце.
К вечеру рисунок должен был высохнуть достаточно, чтобы его можно было вставить в подготовленную рамку за стекло. Саша даже поставила внизу дату и свою размашистую подпись – «С», захлестывающее «В».
Павел Вольфович не открывал довольно долго, картина с тяжелым стеклом оттягивала руку, и Саша успела было подумать, что старичок вышел за продуктами, когда за дверью наконец послышались шаги.
– Кто там? – раздался резкий женский голос, приглушенный тяжелой дверью.
– Это соседка, из тридцать седьмой, – Саша переложила картину из одной руки в другую. – А Павел Вольфович…
– Что вам надо? – оборвал ее голос.
– Я принесла ему подарок, – растерялась Саша.
Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти – цепкий взгляд колючих льдисто-голубых глаз, морщинистые губы презрительно искривлены, как будто она смотрела на мир, и он ее не устраивал. Бледная кожа, редкие кудельки крашеных в каштановый волос.
– А Павел Вольфович… – снова начала Саша, пораженно смотря на женщину, которая всем своим видом напоминала раздраженную мороженую воблу. Та молчала, медленно сканируя Сашу взглядом – и снова заткнутый в узел волос карандаш, и Гнездо – свисающее до колен, местами в следах краски, и разношенные тапки в виде огромных плюшевых мышей. Картину Саша держала к себе задником, собираясь сразу же вручить соседу, так что теперь ее видела Вобла. На рисунке ее взгляд задержался дольше, чем на Саше, а рот скривился еще больше, углубляя складки у носа.
– Я так понимаю, это ваш подарок, – она выразительно приподняла брови и наконец посмотрела на Сашу. – Что ж, можете оставить его себе.
– Почему? – опешила Саша, собираясь защищать свое творчество.
Женщина поджала губы еще сильнее и постаралась придать лицу более мягкое выражение.
– Павел Вольфович скончался этой ночью, – проговорила она, по-птичьи дернув головой. – Сердце не выдержало.
Пол пошатнулся. Пальцы разжались. Картина выпала из рук. Рама ударилась углом о бетон лестничной клетки, расходясь. Выскочило освободившееся стекло. Стукнулось. Пошло трещинами. С громким хлопком картина шлепнулась навзничь, ударяясь о ступени лестничного пролета, рассыпаясь, разваливаясь, и лист бумаги, пропитанный красками, свесился краем на холодный грязный пол.
Саша рухнула спиной на перила, чувствуя, как от груди к горлу и глазам поднимается жгучий комок, выдавливая наружу воздух сквозь зубы тихим всхлипом, и поднесла руку к лицу, будто загораживаясь от этой непрошеной, ненужной ей правды, а Вобла оглянулась на окрик из глубины квартиры «Трюмо забираем?», гаркнула куда-то в пахнущую барбарисками темноту: «Да! И кошелек поищите, там могут быть банковские карты» – и дверь захлопнулась перед Сашиным лицом.
Саша сидит на подоконнике, завернувшись в свой огромный свитер, натянув его на колени, и тихо всхлипывает. Перед глазами раз за ра-зом встает улыбка Павла Вольфовича, его грустное «Что вам со мной сидеть?..», ласковое «Сашенька».
Качается под ветром фонарь, бросая полосы света на темные стены.
Город снова стал чужим и холодным, а косой снег за окном метет и метет, собираясь похоронить в этой зиме саму Сашу.
«Привет, можешь позвонить?»
Сообщение висело прочитанным уже десять минут, и сначала Саша надеялась, что Макс просто в метро на пересадке или выходит из транспорта, или в магазине, и ему неудобно отвечать, но минуты все текли, а ответа все не было.
«Помнишь Павла Вольфовича? Соседа моего? Он умер этой ночью».
На слове «умер» Саша снова почувствовала, как к горлу подступают слезы и торопливо сглотнула вязкий ком.
«Мне почему-то очень грустно. Сама не понимаю, почему».
Тишина. Отметка о прочтении так и не появилась.
Мне почему-то очень грустно. Сама не понимаю, почему…
– Ал-лоу? – Голос у Леры как всегда бодрый, и Саша с облегчением выдохнула, услышав его.
– Лер, я… у меня… – начала она, не зная, как объяснить. – У меня сосед умер.
– Так, – Лера говорила отрывисто, по-деловому, – и что?
– Ну он, понимаешь, – Саша снова всхлипнула против воли, утерла нос рукавом, – подкарм-ливал меня иногда. Заботился.
– А-а. Ну да, жаль, конечно, – Лера тихо ругнулась под нос, что-то кому-то крикнула, бросила Саше короткое: – Подожди секунду. – И снова в сторону: – На следующей остановите, пожалуйста. – Голос ее опять стал громче. – Але, я тут. Ага. Так. Ну, жаль дедка, конечно. А ты чего нюни распустила?
– Я… – Саша опешила. – Он хороший был.
– Значит, в рай попадет, – фоновый шум стал громче, Лера явно вышла из маршрутки. – Сашка, люди умирают. И плохие, и хорошие. Ты-то чего расклеилась, я не понимаю. Тебе своих проблем мало? Сессия на носу, у тебя прогулов как у дурака фантиков.
– Да черт с ними, с прогулами, – отмахнулась Саша, упираясь затылком в раму. – Просто он мне… помогал. Понимаешь? С ним здесь было не так холодно.
Лера коротко невесело хохотнула.
– Это Питер, детка! Тут всегда холодно, хоть с кем. Это город одиноких людей, которые просто сбиваются в стаи, чтобы создать иллюзию того, что они не одни. Так что хватит слезы лить по чужому старику, собирайся давай в организованную кучу и…
Саша не расслышала, что «и» она должна сделать – положила трубку.
Все три пары Саша держала в ладони телефон, надеясь, что тот завибрирует входящим сообщением от Макса, но приходили только уведомления об акциях и новых постах в пабликах.
Саша сидела, глядя в одну точку, и до нее долетали обрывки лекции: «…метод усеченных цитат…», «…впервые в истории…», «…основан в 1786 году…». Ручка сама собой сползла со строки и теперь выводила на полях маки.
– Саш, есть запасная? – Илья перегнулся к ней через руку, выразительно помахивая своей ручкой.
– Да, сейчас, – она полезла в сумку, где точно должен быть целый художественный магазин, а не то что одна ручка, и вдруг пальцы наткнулись на что-то маленькое и шуршащее. Саша медленно вытащила руку из сумки, сжимая в пальцах барбариску, и вдруг слезы снова хлынули удушающим потоком, и она, вскочив с места, выбежала из аудитории, не заботясь, кто на нее смотрит и что подумает.
До конца лекции она просидела в женском туалете. Смотрела на почерневшие от затушенных сигарет перегородки, на незакрывающуюся форточку с разбухшей рамой.
Когда снаружи послышались голоса, Саша медленно толкнула дверь, выходя обратно в коридор.
– Я твои вещи собрал, – Илья протянул ей сумку. – Вроде все, но ты проверь, вдруг что-то забыл.
Он смотрел на нее чуть искоса, как будто стараясь не в лицо, не подчеркивать того, что видит, в каком она состоянии.
Город снова стал чужим и холодным, а косой снег за окном метет и метет, собираясь похоронить в этой зиме саму Сашу.
– Спасибо, – Саша взяла сумку, повесила на плечо.
Они помолчали.
– Я не буду спрашивать, что случилось, – произнес Илья через некоторое время. – Но если тебе нужна помощь – скажи.
– Нет, – Саша резко мотнула головой. – Не нужна, нет. Просто один мой близкий человек… его не стало.
– Сочувствую, – Илья действительно выглядел расстроенным. – Что можно сделать, чтобы тебе стало легче?
Саша вскинула на него удивленные глаза. Никто не спрашивал ее о таком – кажется, никогда.
– Пойдем, погуляем? – неожиданно для себя спросила она.
С ним здесь было не так холодно.
Они вышли из факультета и пошли направо, к мосту Шмидта, и просто брели, а Илья все говорил и говорил, обо всем и ни о чем, о городских легендах и курьезных историях, о том, что камень под Медным Всадником на самом деле двигали старинные телекинетики, на статую зайца у Заячьего острова надо кидать монетку на удачу, а грифонов на Английской набережной гладить по мордам и загадывать желание, что в лютеранской церкви святой Екатерины на Большом проспекте в девяностые была звукозаписывающая студия и, кто знает, может быть, осталась до сих пор…
На слове «студия» Саша вспомнила про Макса – он так и не ответил, хотя сообщение уже было прочитано.
– Насчет Башни Грифонов, – продолжал меж тем тараторить Илья, идя задом наперед, против ветра, чтобы видеть лицо Саши, – ходило много разных слухов, но на самом деле это просто арт-объект, и цифры на ней ничего не значат. Искусство порой принимает самые разные формы, и все они прекрасны, хоть не все понятны.
К Сашиному дому они завернули, когда уже стемнело – замерзшие, голодные, с гудящими ногами. Но дышалось уже легче, как будто снег и ветер вымыли из Сашиного сердца слезы и боль.
– Сама не знаю, почему я так распереживалась, – призналась она Илье, заканчивая рассказ о Павле Вольфовиче. – Может, потому что не успела с ним по-человечески поговорить последний раз, может, потому что баба там была такая противная…
– Я думаю, он на тебя не обижался, – Илья поддел носком ботинка свеженаметенный снег. – Приятный был старичок, судя по твоим рассказам. Наверняка все понимал.
– Да, он видел, что ко мне ребята ходят, говорил, надо гулять, пока молод, – Саша кивнула.
– Что за ребята, – Илья притворно надулся. – Почему меня не позвала?
– Да это не мои друзья, а Макса, – отмахнулась Саша и сразу замолчала, поняв, что впервые кому-то назвала его имя.
– Макса? – Илья нахмурился. – Шершнёва? Это не который как бы басист-гитарист, случайно?
– Почему «как бы»? – Саша вскинулась, готовая защищать своего парня. – У него есть группа…
– …которая когда-нибудь сыграет на разогреве у «Линков», ага, – Илья кивнул. – Это он раньше так говорил, теперь не знаю, что рассказывает.
– Раньше? Когда раньше?
– Да когда мы еще на подготовительные при факультете ходили, он тут постоянно ошивался. – Илья поежился, пытаясь до упора застегнуть молнию на куртке. – У него девушка на вечерке учится, Полина, вот он ее то ждал, то провожал, а пока она на лекциях была, тусил где-нибудь рядом. А мы как раз в это же время обычно приходили, вот у нас девчонки его и слушали, раскрыв рты. Я-то мимо проходил просто, а Ленка Земцова по нему убивалась просто, даже «Металлику» слушать начала из-за него, чтобы какую-то там партию разобрать…
Девушка. На вечерке. Девушка.
Саша пошатнулась, хватаясь за водосточную трубу, чувствуя, как глохнет, слепнет, как звуки улицы и голос Ильи пробиваются к ней будто через вату.
– …Дыши, а? Ваганова, будь другом, дыши, пожалуйста, с трупом вечером в Питере довольно проблематично оставаться, – Илья легонько похлопывал ее по щекам. – Вот молодец. Ты чего?
Саша втянула ледяной воздух и резко мотнула головой.
– Показалось.
– Что показалось? – не унимался Илья, заглядывая ей в лицо.
Саша невесело усмехнулась.
– Все. Все показалось.
Илья настоял на том, чтобы проводить ее до квартиры, а Саша – чтобы напоить его горячим чаем и отогреть у радиатора, который так и остался у нее. Пока Илья осматривался, громко, чтобы было слышно на кухне, комментируя хозяйскую коллекцию фарфоровых слоников и висящие на стенах старинные фотографии в рамочках, Саша смотрела на старый алюминиевый чайник, который никак не хотел закипать, и все думала, как же так. Ведь это она его девушка, как же…
Или нет?
Саша подтащила табуретку, забралась на нее, чтобы достать до верхней полки, где хранились «гостевые» чашки.
Макс никогда не называл ее своей девушкой, ни лично, ни друзьям, всегда просто говорил, что она лучшая на земле. А его сдержанность – попросту отстраненность?
Саше вспомнился лаконичный смайлик, который она неизменно получала в ответ на отправленные рисунки, и который воспринимала как знак поддержки, хотя он был, похоже, просто отпиской.
Они даже не целовались толком. Воздушные поцелуи – не обещание, а просто шутка. А единственный «чмок», который Макс как-то раз, порядочно захмелев, запечатлел у нее на губах, был скорее дурашливым, не зря же вызвал гром хохота со стороны остальных ребят.
Но почему он ничего не сказал ей прямо? Понимал ведь, видел, что она думает, как его воспринимает?
Залив две чашки кипятком, Саша понесла их в комнату, погруженная в свои мысли.
– Читала? – Илья держал в руке «Красное и черное» в мягком переплете. – Не понимаю я Стендаля, не осиливаю…
Горло Саше перехватило, чашки задрожали в руках, и Илья, отбросив книгу, поспешил взять у нее чай и поставить на стол. Саша хлюпнула носом, подняла Стендаля, подержала несколько секунд в руках и с силой запустила через всю комнату. Илья проводил томик задумчивым взглядом.
– В принципе, я с твоим мнением согласен, – заметил он. – А Шершнёв козел.
Это город одиноких людей, которые просто сбиваются в стаи, чтобы создать иллюзию того, что они не одни.
– Ваганова, ты не поверишь! – Илья подлетел к Саше после второй пары. – Я тебе такое организовал, ты с ума сойдешь!
Саша, складывая скетчбук, в котором снова всю пару рисовала вместо того, чтобы записывать лекцию, недоуменно приподняла брови. Настроение у нее было так себе: она осторожно выспросила у Леры про тот вечер, когда познакомилась с Максимом, и оказалось, что он вовсе не на руках ее нес, а она на нем висела, и куртку с нее снимала Лера. А та самая фотография, на которую Саша так часто смотрела, уверяя себя, что не могут двое людей стоять
Поэтому на Илью и весь мир она сейчас смотрела с довольно мрачной позиции.
– В общем, – Он плюхнулся на край ее стола. – У меня друг есть, Стас, на Петроградке держит кафе-бар здорового питания, называется «Млечный путь». Ну и там у них вообще пространство, не только кафе. Так вот!
Удивительно, думала Саша, как много может дорисовать воображение, если очень хочется во что-то верить.
Они хотят его афишировать как культурное место, понимаешь? Ну типа, чтобы там поэтические чтения устраивать и все такое. И им нужна какая-то отправная точка. Я предложил Стасу устроить мини-выставку, и ему понравилась идея!
– Так, – Саша закинула сумку на плечо. – Поздравляю. Помощь нужна?
– Какая помощь! – Илья рассмеялся, чуть не свалившись со стола. – Твою выставку, дуреха!
Саша оцепенела, застыв с открытым ртом.
– М-мою?.. Но откуда они знают…
– Ну, – Илья замялся, для приличия смутившись, – вообще-то я поснимал на телефон твои картины. Вот и показал им.
Он часто бывал у нее дома: они вместе готовили доклады, давали друг другу списать пропущенные лекции, и просто болтали обо всем и ни о чем. Казалось, почти как с Максом, но вскоре Саша заметила, что нет – Илья не только рассказывал и говорил о себе, но внимательно слушал и ее истории, задавая вопросы или поддакивая с умным видом. Сфотографировать картины он мог почти в любой раз, а за последнее время их прибавилось: Саша писала практичеки каждый день, вернувшись с занятий, – выплескивала на бумагу напряжение, грусть, разочарование, неуверенность, расцветающие на страницах темными красками и невероятными животными. Ей казалось, что получаться стало лучше, но чтобы выставка…
– Им, – Саша привычно скрутила волосы в узел, скрепив его оставшимся на столе карандашом, – им понравилось?
– Ага, – Илья спрыгнул со стола и пошел за Сашей к выходу из аудитории. – Говорит, ты похожа на Дали, только в более мягкой манере. Они хотят запуститься через две недели, успеешь? Надо пятнадцать картин.
– Ох, – Саша остановилась, чувствуя, как всю радость сметает словно метелью. – Но у меня только шесть! Остальное в скетчбуке, что-то в набросках…
– Придется перерисовать! – Илья остановился перед ней, положил руки на плечи. – Это классный шанс, я не дам тебе его упустить! Марш домой сейчас же – и рисуй!
– У меня нет столько бумаги нужного формата, – слабо запротестовала Саша. – Это же хлопок нужен, сто сорок грамм…
– Я съезжу куплю и привезу тебе этого хлопка хоть кило! – Илья решительно свел брови. – Скинь сообщением, что именно надо.
Саша стояла, смотря в одну точку, и немеющими пальцами сжимала бокал с морковным соком.
– Ну как? – прошептала она одними губами.
Илья, театрально оглядев любопытствующую толпу, сомкнул большой и указательный пальцы:
– Нормас!
– «Нормас» это немного не та оценка, которой ждет творец, – Саша глотнула сока, подавилась и закашлялась.
– Ну ты еще в бокале сока утони, – Илья похлопал ее по спине. – Но я рад, что ты стала воспринимать себя как творца, а не как «самозванку какую-то».
Саша бросила на него уничтожающий взгляд и решительно обернулась.
По всему пространству лофта, стены которого затянула искусственная трава, были развешены ее картины, и на них смотрели люди. Саша задержала дыхание, перескакивая взглядом с одного лица на другое, но на всех них читалось искреннее любопытство, заинтересованность, а кое-где даже восхищение. Дольше всего стояли у двусторонней картины, которую Саша и Стас решили повесить не на стене, а в середине зала – сюжет был одинаковый, но цвет фона и детали полностью меняли восприятие. Картина называлась «Время», и одна ее сторона была тем рисунком, который Саша принесла Павлу Вольфовичу, – она нашла его, кое-как запихнутый ей под дверь в тот же день. Вторую сторону Саша дорисовала позже, выплеснув на нее ощущение от встречи с Воблой, – рухнувший замок, увядшие уши-маки у слонов, сломавшаяся карета. Она долго сомневалась, стоит ли ее выставлять, но даже Илья, бесконечно далекий от мира искусства, сказал, что картина цепляет.
Лера, хоть и обижалась на Сашу за такое наплевательское отношение к учебе, все-таки приехала к назначенному времени и сначала даже не поняла, куда угодила. А когда Саша встала перед ней, улыбаясь, ахнула и махнула рукой:
– Нечего тебе на журфаке делать! Прощаю, но с условием, – Лера подняла вверх указательный палец с идеальным маникюром, – что ты переведешься в какой-то художественный вуз!
– Я постараюсь, – кивнула Саша, переглянувшись с Ильей. Они уже давно говорили об этом, но Саша чувствовала пустоту под ногами каждый раз, когда представляла разговор с Верой Львовной. В памяти снова всплывал ее пренебрежительный взгляд, брошенный в сторону альбомов, и снисходительный тон.
Саша не заметила, как прошел час, потом еще один и еще. За окном стемнело, на искусственную траву на стенах легли отсветы уличных фонарей и фар проезжающих машин.
– Выдыхай, – Илья, держа в руках очередной бокал с морковным соком, оперся спиной о футуристического вида декоративную тумбу, у которой стояла Саша. – По-моему, это успех.
Он протянул ей мобильник, который все это время держал у себя, и у Саши округлились глаза: «585 отметок “Нравится”. Вас отметили на 645 фотографиях. Подтвердить?» Она посмотрела на Илью, который улыбался с довольным видом.
– Не хотел тебя радовать раньше времени, подождал, пока цифры набегут. Дай-ка, – он забрал у Саши телефон, пролистнул до какого-то имени. – Смотри, это важная птица в мире современного искусства. Во всяком случае, в Питере. Видишь, что пишет? «Дали возродился у брегов Невы». Это про тебя!
Саша взяла телефон, торопливо читая заметку, и только кивнула, когда Илья сказал, что отойдет поблагодарить Стаса. Глаза бежали по строчкам, когда вверху экрана всплыло уведомление:
«Дали возродился у брегов Невы
Сердце пропустило удар. Он всегда так делал: ставил ее перед фактом, назначал время, не спрашивая, свободна ли она и есть ли у нее планы, подстраивал ее жизнь под себя. Уведомление скрылось за краем экрана, но Саша все еще видела его, будто буквы были выжжены у нее на веках. Она медленно открыла мессенджер, скользнув взглядом по отправителю, – да, все верно – и отругав себя за то, что до сих пор не убрала от имени это дурацкое, наивное сердечко. Перечитала сообщение.
Что-то заставило ее развернуться и найти взглядом Илью, который, активно жестикулируя, разговаривал со Стасом, сосредоточенно кивающим. Волосы у Ильи разлохматились, на макушке смешно стояли дыбом, он что-то оживленно говорил, то и дело указывая в сторону Сашиных картин, а потом вдруг оглянулся на нее и улыбнулся – так просто, по-свойски, тепло и искренне, что Саша сама не заметила, как и ее губы растянулись в ответной улыбке. Попрощавшись со Стасом, Илья подошел к Саше:
– Не хочешь куда-нибудь зайти кофе выпить по случаю успеха? А то я боюсь, ты в морковку скоро превратишься, – он кивнул на череду выстроившихся перед Сашей пустых бокалов. Она с готовностью кивнула, и Илья расцвел: – Супер! Я за куртками!
Когда его спина скрылась из виду, Саша снова поднесла к глазам телефон, на котором все еще мигал курсор на пустом поле ответа. Медленно и уверенно, будто заколачивая гвоздями дверь, она написала:
Когда они вышли на улицу, с неба падал тяжелыми хлопьями мягкий пушистый снег, превращая весь город в огромный сувенирный шар. Праздничные украшения расчертили Большой проспект, делая его похожим на новогоднюю ёлку.
Илья глубоко вдохнул подернутый морозцем воздух, выдохнул струю пара:
– Хорошо!..
– Чудесно, – согласилась Саша, закидывая голову вверх и глядя, как луна красиво подсвечивает пробегающие тучи. С одного края небо расчистилось, на синей гуаши проступили точки звезд.
Какое-то время они стояли молча, просто смотрели вверх, ощущали обступившую их тишину и наслаждались чувством умиротворения.
– Ой, у меня ж для тебя кое-что есть! – спохватился Илья и, похлопав по карманам, протянул Саше маленький прямоугольный сверток. – С удачным началом художественной карьеры!
Под яркой веселенькой бумагой оказался механический карандаш со смешным гномом в остроконечном красном колпаке.
– Ты сказала, что собираешь карандаши, – Илья смущенно улыбнулся. – Надеюсь, такого у тебя нет.
– Такого – нет, – Саша почувствовала, как внутри стало тепло и радостно, а щеки укрыл румянец.
– Ну вот и славно! – Илья кивнул вперед. – Идем? Кофе же хотели.
– Да-да, пошли! – Саша заторопилась следом. – Заметил, какой вечер теплый? Даже странно, зима ведь уже…
Когда они поравнялись, она почувствовала, как его пальцы охватывают ее маленькую ладошку, и сжала руку в ответ.
– Мне кажется, эта зима будет теплой, – улыбнулся Илья, глядя на нее сверху вниз. – Как думаешь?
– Да. – Саша поправила шарф и, вытянув руку, поймала на палец одну снежинку. – Определенно да.
Мне кажется, эта зима будет теплой…
Случайная встреча – самая неслучайная вещь на свете…