Становление и развитие системы военного образования в России прошло долгий путь. Уже во время правления Павла I проявилась тенденция к превращению кадетских корпусов в специализированные военно-учебные заведения, но именно в Александровское время обозначился процесс складывания военного образования в единую систему. Существовало множество образовательных учреждений различной направленности, не имеющих единой организации и управления, но постепенно с развитием военно-учебных заведений развивалась и система управления ими. В действующих заведениях усиливалась дисциплина и регламентация внутренней жизни, распространялись армейские порядки, учреждались новые предметы и возрастали требования, предъявляемые к их воспитанникам.

Примечательно, что долгое время механизм управления военно-учебными заведениями не достигал централизации, и наблюдалась разноголосица различных ведомств. Так, например, великий князь Константин, проживая в Польше, формально оставался главой сети военных школ, а для решения текущих дел был учрежден Главный директор Пажеского, кадетских корпусов и Дворянского полка, а Непременный совет о военных училищах был преобразован в Совет о военно-учебных заведениях. Отсутствие единоначалия в управлении расстраивало работу на местах и зачастую приводило к бюрократической путанице.

В связи с расширением сети учебных заведений углублялась их специализация, и военное направление приобрело более обособленный характер. Общей задачей для государства стала необходимость наладить целостную, а не эпизодическую подготовку офицеров, состоящих из лиц, получивших фундаментальные азы военного образования.

В рамках реализации этой задачи в 1823 г. была основана Школа гвардейских подпрапорщиков, ставшая впоследствии наглядным образцом для открытия других специальных школ (Школа армейских подпрапорщиков при главной квартире 1-й армии в Могилеве, юнкерская школа при 2-й армии в Тульчине и корпусные школы при гренадерском и пехотных корпусах 1-й армии и др.). Гвардейская школа находилась вне общего подчинения ведомства военно-учебных заведений и подчинялась особому начальству, сохраняя привилегированный статус своих воспитанников наряду с прославленным Пажеским корпусом.

Для общего надзора за процессом обучения был назначен инженер-генерал К. И Опперман. Его присутствие в Школе имело больше формальный характер – он занимался подачей рапортов и иных сведений при необходимости. Действительным знатоком всей внутренней жизни Школы был ее командир, который по своей должности подчинялся не только Опперману, но и командиру Отдельного Гвардейского корпуса, а также лично Николаю.

Командиром Школы был назначен полковник лейб-гвардии Измайловского полка П. П. Годейн, а во главе учебной части находился инспектор классов. Первым инспектором классов стал полковник генерального штаба И. Ф Деллинсгаузен. Ему подчинялись преподаватели, назначавшиеся командиром гвардейского корпуса преимущественно из офицеров гвардейского генерального штаба, артиллерии и инженерного корпуса. При подборе преподавательских кадров стремились выбрать лучших, хорошо зарекомендовавших себя специалистов. Например, математику вел подпоручик гвардейского генерального штаба Н. Н. Навроцкий, русский язык преподавал Я. В. Толмачев, составитель известного на тот момент учебника «Правила словесности»[23].

Командиру подчинялся весь личный состав Школы. Его персона тщательно выбиралась среди лучших штабс-офицеров гвардии командиром корпуса, и он занимал должность по высочайшему усмотрению. Аналогичный порядок существовал для назначения обер-офицеров. Предпочтения отдавались кандидату, достигшему чина не ниже поручика. Старший из них назначался ротным командиром, становясь правой рукой командира Школы. Все основные должностные лица были высочайше утверждены, что говорит о высокой заинтересованности императорской фамилии в результатах их работы.

С момента возникновения Николаевского кавалерийского училища и по мере его развития высочайшие особы традиционно покровительствовали учебному заведению и заботились о его процветании. Школа гвардейских подпрапорщиков была утверждена указом Александра I, но наибольший интерес к развитию военного образования проявлял его младший брат Николай в бытность еще великим князем. Проект учреждения учебного заведения был подготовлен лично им, и в дальнейшем он пристально следил за его развитием уже в своем новом качестве. Личное присутствие и вовлеченность Николая в этот проект проявлялась даже в более мелких деталях и процедурах. Так, например, во время церемонии торжественного открытия Школы Николай лично позаботился о ее строевой организации – разделил подпрапорщиков на капральства и назначил фельдфебеля и отделенных унтер-офицеров[24]. Николай лично составил инструкцию для управления Школой, тщательно отбирал штат, следил за внутренним порядком[25].

Восстание декабристов в значительной степени способствовало преобразованиям в военной сфере, особенно развитию сети военно-учебных заведений, в которых воспитывались представители дворянства. В числе одной из главных причин восстания Николай называл «пагубную роскошь полузнаний», тем самым подчеркивая необходимость развития военного образования и воспитания[26].

Важные перестановки в системе управления учебным заведением произошли в 1826 г. в связи учреждением Комитета по военно-учебным заведениям. Важной заслугой комитета становится и принятие основных регламентирующих документов – «Проекта Общего положения и Устава для военно-учебных заведений», утвержденных в 1830 г.[27] По новому положению все военно-учебные заведения разделялись на три класса. К первому относились губернские кадетские корпуса и Дворянский полк, ко второму – Пажеский и столичные сухопутные кадетские корпуса, к третьему – артиллерийское и инженерное училища и Морской кадетский корпус[28].

Создавая Школу гвардейских подпрапорщиков, Николай желал установить более строгие требования для нового поколения офицеров, которые должны были получить специальное образование. По его замыслу подпрапорщики, находившиеся на службе в полках, но пренебрегшие обучением в Школе, все еще могли производиться в офицеры, но теряли старшинство, ожидая свободных вакансий, число которых было невелико, а лучшие из которых заканчивались еще быстрее. Поэтому наиболее амбициозные молодые люди должны были понять ценность получения образования и пойти учиться в специальное заведение. Старшинство в Гвардейской школе определялось в соответствии с тремя основными критериями: успешное освоение военных наук, исправность по фронту и благонадежное поведение[29]. Новые установки должны были расположить к учебе и создать конкуренцию в среде воспитанников. Ожидалось, что выходцы из этого учебного заведения изменят облик гвардии, и это подразделение все больше будет соответствовать своему привилегированному статусу.

В отличие от кадетских корпусов и Дворянского полка в Гвардейской школе на первом месте должно было находиться изучение специальных военных дисциплин, которые воспитанникам необходимо было освоить в течение двухгодичного срока обучения. При подготовке и реализации учебного плана предполагалось отталкиваться от действительных характеристик контингента поступающих, которые к моменту зачисления уже должны были обладать достаточно серьезной базой начальных знаний по общеобразовательным предметам, включающим языки (русский и один из иностранных), арифметику, геометрию, алгебру, историю и географию[30]. При этом уровень исходных знаний кандидатов был различным исходя из разнообразных возможностей получения этих знаний для выходцев из дворянской среды в разных учреждениях и вне их: от домашнего образования до окончания университета.

Этот опыт позволял поступающим успешно сдать вступительные испытания, хотя на заре учреждения Школы в условиях некомплекта учащихся экзамен зачастую становился лишь формальной процедурой, представляющей собой преимущественно социально-сословную фильтрацию. К обучению допускались молодые люди, достигшие 17 лет и подавшие прошение о зачислении в гвардейский полк. Это правило приводило к тому, что возрастной состав воспитанников был неоднородным: с 17-ти летним юношей вместе учились 23-х летние мужчины[31].

Вместе все воспитанники составляли роту. Рота не представляла собой единую монолитную среду, поскольку подпрапорщики сохраняли связь со своим полком, в котором они числились, носили полковую форму, а присягу подпрапорщики приносили под знаменами своих гвардейских полков.

Для обучения воспитанников предполагалось ввести следующие предметы: «тактику простую, начиная с воинского устава в самой подробности до соображения малых маневров; правила форпостной службы и малой войны, начиная с устава рассыпного строя и стрелкового учения; полевую фортификацию и артиллерию; рисование ситуации, глазомерную съемку, составление рапортов по всем предметам, изучение воинских и гражданских законов и порядка военного судопроизводства, географию, историю, обучение солдат»[32].

В первые годы существования Школы программа была краткой: гимнастика и танцы не преподавались, иностранные языки не являлись обязательными. Со слов воспитанников их учебная программа, за исключением военных дисциплин, была проста для освоения, особенно для тех, у кого на момент поступления уже имелось хорошее образование[33].

Для некоторых воспитанников училищный курс был совсем простым ввиду хорошего багажа знаний, полученных еще до поступления. Например, Д. С. Бибиков – герой поэмы М. Ю. Лермонтова «Петергофский праздник» – во время своего пребывания в Школе (со слов своих однокашников) интереса к учебе не проявлял, но всегда был первым во всех предметах[34]. Находились и такие, кому выучить даже четвертую часть курса было не по силам, а кому-то лишь с трудом удавалось ответить только на один вопрос из всех. Стремясь сдать экзамен, они просили своих товарищей делать особые пометки на билетах для облегчения обнаружения нужного билета, а другие должны были тянуть другой. В отличие от других общих соглашений подобное дело было услугой, оказываемой только хорошему товарищу[35].

В 1826 г. на заседании Комитета по военно-учебным заведениям обсуждались новые учебные планы и программы по общеобразовательным и специальным предметам, которые впоследствии были утверждены как общие для всех кадетских корпусов и Гвардейской школы и сохранились в неизменном виде вплоть до милютинских преобразований[36]. Эти программы применялись и при обучении новых воспитанников, так как в том же году при Школе открылся эскадрон юнкеров гвардейской кавалерии. С тех пор учебное заведение готовило офицеров не только пехоты, но и кавалерии. Комитет составил «Сравнительную таблицу сведений о нынешнем устройстве учебной части в Пажеском корпусе, Главном Инженерном училище, 1-м кадетском корпусе, 2-м кадетском корпусе, императорском Военно-сиротском доме, Морском кадетском корпусе, Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров», в которой отразились разные подходы к использованию новых учебных материалов и пособий[37].

В 1833 г. было сформировано специальное учреждение, в ведении которого находились военно-учебные заведения, – Штаб по управлению военно-учебными заведениями – во главе с генерал-лейтенантом А. И. Кривцовым, которого впоследствии сменил Я. И. Ростовцев[38]. Гвардейская школа в соответствии с высочайше утвержденными «Общими положениями для военно-учебных заведений» подчинялась Штабу и относилась к заведениям второго класса.

Несмотря на наличие значительного потенциала, эффективность действующей системы подготовки к началу 30-х гг. была крайне низкой ввиду небольшого числа воспитанников при выпуске, больших финансовых затратах, слабости организации учебного процесса, недостаточной корпусной и учебной дисциплины. Один из выпускников тех лет буквально заключил: «Хотя мы и ходили до лагеря в классы, но ничем не занимались»[39].

Понимая все несовершенства системы подготовки кадров в Гвардейской школе, Николай, вдохновленный успехами кадетского образования, решил кардинально реформировать это учебное заведение. Он был твердо убежден, что правильное воспитание офицерства – залог безопасности и процветания всего государства, а прививать необходимые благородные идеалы лучше с ранних лет. Такими учреждениями, по его замыслу, должны были стать кадетские корпуса, ориентированные на малолетних воспитанников. Для проведения своих преобразований Николай создал Комитет о военно-учебных заведениях, одним из самых активных участников которого был Г. В. Жомини, разработавший универсальную программу для кадетских корпусов.

С целью дальнейшего сведения системы военного образования к единообразию, в 1837 г. началось преобразование Школы по образцам кадетских корпусов. Согласно новому положению вместо Школы подпрапорщиков и юнкеров учреждалось военное училище[40]. В ходе этих изменений контроль деятельности этого учреждения усилился, хотя полного слияния с кадетскими корпусами в организационной структуре все же не произошло. Так воплощались планы Николая по «окультуриванию» юных представителей дворянской молодежи, которые были значительно более восприимчивы к воспитанию, чем их старшие предшественники.

Данный проект преобразования был окончательно утвержден в 1838 г. Учебное заведение находилось в ведении главного директора Пажеского, кадетских корпусов и Дворянского полка, а все постановления для военно-учебных заведений второго класса были обязательными для исполнения. Учебное заведение, долгое время стоящее особняком, встраивалось в единую систему подготовки военных кадров.

В связи с этими преобразованиями происходили перемены в области управления учебного заведения и организации учебных групп. После реорганизации училище управлялось директором. Требования к руководителю заметно возросли, – кандидат на эту должность помимо высочайшего доверия и признания своих заслуг в области военного дела обязательно должен был иметь генеральский чин. Управление учебным процессом, как и ранее, находилось в руках инспектора классов, а рота – ротного, а эскадрон – эскадронного командующего. Три последних должны были быть в чине не ниже полковника или подполковника[41].

Заведение по-прежнему выпускало офицеров пехоты и кавалерии и в соответствии со своим профессиональным назначением училище состояло из двух подразделений: роты (120 чел.) и эскадрона (80 чел.). Каждый из них делился на четыре отделения, во главе которых стояли унтер-офицеры. Старшим чином в роте был фельдфебель, а в эскадроне – вахмистр. Эти звания давались лучшим воспитанникам, которых выделяли по совокупности достижений в учебе, строевой службе и отличавшимся безукоризненным поведением[42].

С момента образования Гвардейской школы одной из ее ключевых проблем стал хронический недобор воспитанников. Администрация заведения пыталась устранить это неприятное положение путем привлечения дополнительного числа поступающих, которых можно было найти, в том числе среди недостаточно успешных кандидатов Пажеского корпуса. Гвардейская школа была привлекательна для них как своим привилегированным статусом, так и возможностью сделать в перспективе военную карьеру, особенно при выпуске в гвардию. По окончанию курса воспитанники производились в офицеры: лучшие из них попадали в гвардию, а остальные – в армию.

Возраст воспитанников после преобразования учебного заведения стал значительно более юным – места молодых мужчин заняли мальчишки. В училище принимались по особому экзамену юноши 14–15 лет, причем допускалось принимать и тех, кто старше или младше на 6 месяцев назначенного возраста. Подростковый возраст считался наиболее восприимчивым к овладению науками и приобщению к военному порядку. Это были живые, активные молодые люди, обучению которых необходимо было уделить самое пристальное внимание.

Приемная кампания в связи с новыми требованиями упорядочивалась и приобретала большую формализацию. К открытию приемных дат составлялся список кандидатов на основании прошений, ранее поданных в училище от имени родителей или иных родственников. Для зачисления в Школу юноши предоставляли набор документов: свидетельство о рождении и крещении, о дворянском происхождении, формулярные списки службы отцов, документы о перенесенных инфекционных заболеваниях (оспе), о здоровом телосложении, о наличии средств на обучение, а также реверс (для обеспечения себя в кавалерийской службе). К этой кипе бумаг прилагались документы, подписанные родственниками и свидетельствующие о готовности содержать будущего воспитанника во время всего срока обучения[43].

Можно заключить, что в училище допускались юноши, достигшие необходимого возраста и являвшиеся выходцами из благородных и состоятельных дворянских семей или имевшие покровителей в их числе. При этом кандидатура поступающего рассматривалась в контексте достижений его родственников, поощрялась династийность, проявляющаяся в стремлении юношей продолжить путь своих предков в военной службе. Выпускники вспоминали, что основной контингент Школы составляли «молодые барчата» из дворянских семей, отцы которых, как правило, не занимали высоких ступеней по службе, но являлись состоятельными людьми, способными обеспечить своих детей порядочными средствами[44].

В училище желали видеть здоровых и физически крепких юношей, при этом основываясь преимущественно на визуальном впечатлении и не углубляясь в более детальные характеристики здоровья. Отсутствие строгого медицинского фильтра приводило к тому, что, сталкиваясь с непривычными для себя задачами, воспитанники нередко демонстрировали неготовность к исполнению всех необходимых служебных требований и досрочно покидали учебное заведение либо после выпуска переходили на гражданскую службу.

Вступительные испытания представляли собой экзамены по общеобразовательным предметам (закон Божий, русский язык, иностранный язык (французский или немецкий), математика, география, история). Формальным основанием для отказа в приеме могло стать лишь полное незнание одного из указанных предметов. Баллы по предметам могли перераспределяться в пользу кандидата так, чтобы излишек баллов в одном предмете заменял недостаток баллов в другом. Преподаватели обращали внимание на личные качества и духовные ценности, разделяемые юношами. Для этого преподаватели словесности давали, например, сочинение на гуманистическую тему о человеколюбии и войне. Поэтому степень успеха на вступительном экзамене определялась не только объективной оценкой знаний, но и личным впечатлением, которое производил ответ на экзаменатора, а также личными связями семьи кандидата.

В качестве иллюстрации последнего фактора показательна история поступления одного из известнейших питомцев Школы – генерала И. В. Анненкова. В своих воспоминаниях он сообщил, что при сдаче экзамена по истории он не знал ответа на указанный вопрос. Воспользовавшись отсутствием преподавателя, он разговорился с дежурным по эскадрону ротмистром Кирасирского полка А. С. Стунеевым, который был хорошо знаком с его братом. Покровительство Стунеева разрешило проблему – он привел другого учителя и обратился к нему с просьбой: «Ну ты, ома, смотри его не очень», – затем обошел других учителей со словами: «Нам, брат, таких нужно». Получив вопрос полегче и заручившись лояльностью экзаменаторов, Анненков успешно сдал экзамен и был зачислен в Школу.

По общей практике вступительный экзамен проходил довольно формально, а преподаватели даже предоставляли возможность кандидату самому сформулировать вопрос по курсу и ответить на него[45]. Поступлению в Школу зачастую способствовала предварительная подготовка в специальных пансионах, преподаватели которых будучи экзаменаторами в Школе с радостью покровительствовали своим питомцам[46].

Такая стратегия, с легкой руки благословлявшая желание кандидатов стать частью роты или эскадрона, объяснялась недобором воспитанников по штату. К тому же привлечение отпрысков из достопочтенных и состоятельных семей способствовало росту престижа учебного заведения и наполняло бюджет отчислениями своекоштных пансионеров.

Пройдя все испытания, юношам предстояло освоить полный учебный курс. Обучение должно было проводиться по единой для военно-учебных заведений этого типа программе. Учебная программа состояла из двух частей – общего и специального курсов.

В общем курсе, «заключающем в себе знания необходимого всякого образованного человека и служащем к приобретению познаний из других наук», предполагалось изучение следующих предметов: закона Божего, русской грамматики и логики, иностранных языков (французского и немецкого), алгебры и геометрии, географии (всеобщей и русской), истории (всеобщей и русской), законоведения, рисования и черчения, физики[47].

В специальном курсе предполагалось освоить предметы, необходимые уже не только образованному юноше, но и военному, будущему офицеру: русская словесность, иностранные языки (французский и немецкий), военная топография, практическая механика, физика, химия, законоведение, тактика чистая и прикладная, артиллерия, фортификация, ситуационное черчение, история, статистика[48].

Для контроля полученных в заведения знаний применялись три вида экзаменов: полугодовые, годовые и публичные. Первые экзамены проводились перед рождественскими праздниками для проверки знаний, полученных в первом полугодии. Годовые экзамены устраивались весной, в мае.

Помимо годичных экзаменов, существовали еще и публичные экзамены, которым подвергались ученики старших классов всех военно-учебных заведений. Экзамены эти проводились в зале Первого кадетского корпуса (Павловского военного училища), где предстояло демонстрировать свои знания публично в присутствии начальника Штаба военно-учебных заведений. Ввиду критики со стороны военных специалистов, экзамен вскоре был отменен.

Обеспечение контроля знаний воспитанников было бы невозможно представить без развитой системы оценивания. В 1826–1830-х гг. благодаря деятельности Комитета о военно-учебных заведениях были выработаны общие принципы аттестации воспитанников. Была введена 100-балльная шкала, при которой 100 баллов считались отличной оценкой, 90–99 – весьма хорошей, 70–89 – хорошей, 30–69 – посредственной, 1–29 – худой и 0 означал совершенно безнадежный балл.

Более привычная 12-ти балльная система была введена в 1834 г. и существовала с небольшими корректировками на протяжении всего дальнейшего периода истории учебного заведения. Система оценки успеваемости воспитанников была поделена на шесть ступеней (нумерация давалась в обратном порядке):

• Шестая степень – «отлично» (12 баллов). Такой воспитанник «обнаруживал весьма основательные знания всего пройденного, проявлял в ответах уверенность, четко и систематично развивал мысли, разрешал вопросы, опровергая все возражения, делая правильные выводы и выражаясь при этом точно, связно и свободно».

• Пятая степень – «весьма хороший успех» (11–10 баллов). Воспитанник проявлял «основательные знания пройденного, отвечал определенно, разрешая важнейшие вопросы и опровергая возражения без затруднений, делая правильные выводы и выражаясь ясно и связно».

• Четвертая степень – «хороший успех» (9–8 баллов). Воспитанники «пройденное усвоили прочно, но мысль развивают не совсем определенно и точно, вопросы без помощи преподавателя разрешают иногда несвободно, при возражениях останавливаются, говорят не совсем плавно, повторяясь или изменяя содержание сказанного».

• Третья степень – «удовлетворительный успех» (7–6 баллов). Воспитанники получали достаточный балл для перевода в высший класс, который соответствовал «определенному знанию и пониманию пройденного», но демонстрировали некоторую неопределенность, но «затруднялись при возражениях и выражались недостаточно ясно».

• Вторая степень – «посредственный успех» (5–4 баллов). Воспитанник «понимал многое неясно, сбивчиво, пропущенное вспоминал нелегко и с помощью учителя, смешивая разные понятия, отвечал с частыми ошибками и говорил заученное наизусть».

• Первая степень – «худой успех» (3–2 баллов). Воспитанник «многого не знал или все темно и ошибочно понимал и, оставшись в классе в будущем году, не мог проходить учебного курса».

• Вне степеней – «безуспешность» (1–0 баллов), выражавшаяся в «слабом знании и плохом понимании материала, требующих его перевода в низший класс»[49].

Согласно действующим правилам оценивания результаты экзаменов по предметам заносились в аттестационные списки, в которых отражалась успеваемость воспитанников. В 1835 г. в военных учебных заведениях появились аттестационные тетради, в которые подробно заносились текущие результаты – все успехи и промахи, а на красных и черных досках помещались имена наиболее успешных и слабых учеников соответственно.

Экзамен становился невероятно волнительным моментом для всего курса. Сводные результаты полугодичных и годичных экзаменов по предметам отражают сложившуюся систему оценивания. В связи с этим представляется возможным проследить динамику изменения результатов воспитанников по годам и по изучаемым предметам.

Можно заметить, что среди воспитанников были как «успешные», так и «неуспешные» юноши. Например, в 1856 г. больше всего неудовлетворительных результатов на полугодичном экзамене было получено по черчению. Из 162 воспитанников, сдававших этот предмет, 43 ответили ниже «6», то есть примерно каждый четвертый воспитанник в том году не сдал экзамен. Результаты годового экзамена по всем предметам традиционно становились лучше, а непосредственно по черчению неуспевающих стало значительно меньше – 37 человек[50]. Можно заключить, что некоторые воспитанники, сознательно переживая о переводе в следующий класс, стали стараться лучше, но для основного контингента учеников значительных изменений все-таки не произошло. При анализе успеваемости заметно, что по мере взросления и адаптации учащихся к требованиям преподавателей происходило повышение баллов. По мере взросления и с переходом из класса в класс доля неуспевающих лиц стремительно сокращалась. Приближаясь к выпуску, воспитанники с большей заботой относились к своим результатам в надежде получить желаемые вакансии.

Среди специальных дисциплин центральной являлась тактика. Ей занимались только в старших 2 и 1 классах. Неуспевающих по данным 1856 г. на полугодовых экзаменах было 4 (среди 105 сдающих), а на годовых экзаменах 3, причем один из них из роты подпрапорщиков, ранее успешно сдавший предмет зимой. Большая часть воспитанников справилась с предметом, причем 27 человек (26 %) сдали с высоким результатом (11–12 баллов), а 49 человек (47 %) получили 9–10 баллов[51]. Эти результаты можно считать относительно неплохими, поскольку у многих воспитанников военно-учебных заведений наблюдались проблемы с освоением этой дисциплины.

Степень объективности результатов экзаменов можно считать весьма условной, поскольку преподаватели обыкновенно сами шли навстречу воспитанникам, сообщая им заранее, какой билет они будут спрашивать. В этом случае юнкерам намного проще было подготовить один вопрос, чем прорабатывать большой объем учебной литературы в короткие сроки. Если не удавалось договориться с преподавателями о вопросе, то воспитанники хитрили уже на экзаменах. Одним из приемов было изготовление поддельных билетов. Воспитанники через своего человека из прислуги добывали бумагу нужной толщины, цвета и фактуры. Ее делили на четыре части, на которых и записывались билеты. На экзамене воспитанники брали билет из нужной части, причем в случае ошибки необходимо было вернуть билет в исходное состояние, а преподавателю заявить о том, что ответ на этот вопрос вызвал затруднения[52].

Результаты экзаменов определяли дальнейшую траекторию воспитанника. Нередко слабые ученики оставались в этом классе повторно, причем средства родителей, потраченные на обучение, не возвращались, а повторное обучение приносило новые расходы, поэтому позволить себе небрежно относиться к процессу обучения могли далеко не все.

Даже при желании родителей держать своего ленивого сына в заведении и дальше, по положению 1838 г. было установлено, что больше шести лет в училище оставаться было нельзя, причем в каждом из курсов никто не должен был находиться больше трех лет. Эта мера должна была препятствовать тому, чтобы в училище оставались лица, не желавшие учиться надлежащим образом.

В случае отчисления юноша возвращался домой или выписывался в армейские полки нижним чином на основании постановлений по военно-учебным заведениям второго класса[53]. Намерение забрать воспитанника домой могло произойти и по причине болезни. Столичный климат был непривычен для многих воспитанников, а казарменная жизнь была трудна для многих изнеженных и избалованных домашних недорослей. К тому же далеко не все юноши переносили специфические внутренние порядки, царившие в училище.

Таким образом, особым прилежанием и усердием в учебе многие николаевцы не отличались. Выпускники вспоминали, что наличие большого числа вакансий в гвардии излишне расслабляло воспитанников: «Кое-как дотянувшие до старшего класса и не натворившие каких-нибудь чересчур безобразных шалостей воспитанники выпускались в тот или иной гвардейский полк в соответствии с имевшимися вакансиями, а иногда и сверх вакансий»[54].

Между тем в училище сложились особые механизмы мотивации и поощрения своих воспитанников на достижение лучших результатов в учебной деятельности. Лучшие воспитанники, переходившие в 1-й класс, награждались унтер-офицерским званием, а переходившие во 2-й класс – ефрейторскими нашивками на погончиках.

При выпуске в офицеры три лучших ученика, как в роте, так и в эскадроне награждались книгами или шкатулками с серебряным прибором, а фамилии фельдфебеля, вахмистра и особенно отличившихся учеников записывались золотыми буквами на белых мраморных досках, установленных на стенах рекреационных залов[55]. Проходя по залу, воспитанники должны были равняться на примеры лучших в надежде однажды увидеть свое имя в почетном списке. Все эти меры должны были развивать лучшие качества в своих воспитанниках и обеспечить армию достойными кадрами.

Можно заключить, что проект Николая по созданию особого заведения для обучения дворян военному делу оказался успешным. Образованная в 1823 г. Школа гвардейских подпрапорщиков дала российской армии множество достойных офицеров, талантливых командиров и самоотверженных воинов. В 1838 г. наступил новый этап в жизни учебного заведения – оно было преобразовано в четырехклассное училище.

Николай стремился лично проконтролировать исполнение различных учебных задач, поэтому не ограничивался присутствием на официальных мероприятиях, а любил появляться в Школе без формального предупреждения. В ходе своих визитов Николай обращал внимание администрации на замеченные им недочеты, а те в свою очередь, желая «подстелить соломку» на будущее еще старательнее занимались выправкой и непременно стращали воспитанников тем, что недостаточно внимательные в исполнении своих обязанностей отправятся «под спуд» – лишатся права увольнения со двора[56].

Николай проявлял искренний интерес к военному делу и знал как лично, так и пофамильно многих офицеров, пажей Пажеского корпуса и воспитанников Школы гвардейских подпрапорщиков. Все это формировало особые – отеческие – отношения между императором и офицерской корпорацией, что становилось прочным фундаментом для укрепления государства и армии. Известно, что Николай был шефом 1-го Кадетского корпуса, в котором в числе кадет состоял цесаревич Александр Николаевич (будущий император Александр II), и смог завоевать любовь и уважение своих воспитанников.

В первой половине XIX века были сделаны важные шаги по развитию системы военно-учебных заведений и военного образования в целом, но, тем не менее, эффективность этой системы подготовки была ниже действительных потребностей армии ввиду небольшого числа воспитанников при выпуске, больших финансовых затратах, отмеченных недостатках организации учебного процесса, недостаточной учебной и корпусной дисциплины, а также излишнего внимания к внешним формам в ущерб глубине требуемой подготовки.

Новые порядки, установившиеся в учебном заведении после преобразований 1838 г., в корне изменили качество преподавания. Штат преподавателей пополнился новыми профессионалами. Выпускники вспоминали, что глава учебного заведения генерал от инфантерии А. Н. Сутгоф «не скупился» на приобретение лучших, или таковыми считавшихся преподавателей и много работал в направлении развития этого учебного заведения[57]. Среди наиболее выдающихся преподавателей Школы можно выделить профессора тактики полковника Генерального штаба А. П. Карцева, друга и приятеля В. Г. Белинского – профессора русской словесности А. А. Комарова, генерал-лейтенанта А. З. Теляковского, разработавшего руководство по фортификации, использовавшееся во всех военно-учебных заведениях, и многих других.

Учебное заведение продолжало развиваться и не раз на протяжении своей истории меняло свое название. Так, в 1859 г. звание подпрапорщика было упразднено, и Школа была переименована в Николаевское училище гвардейских юнкеров. В 1864 г. в связи с упразднением пехотной роты учебное заведение стало называться Николаевским кавалерийским училищем.

Результаты Крымской войны дали мощный импульс для развития русской военной школы, особенно по части кавалерии. Осмысление военного опыта вело к осознанию повышения требований к боевой и теоретической подготовке офицеров-кавалеристов. Происходила реорганизация и техническая модернизация армии, сопряженная с развитием военного образования, ориентированного на углубление профессионализации подготовки кадров в военно-учебных заведениях. Итоги войны показали необходимость скорейших изменений с целью извлечения из нее уроков, а оппозиционные настроения в среде воспитанников военно-учебных заведений стали ясным сигналом правительству плотнее заняться не только вопросами образования, но и воспитания.

Данные процессы имели непосредственное отношение к развитию «Славной школы», в которой к середине века силами административного и педагогического состава учебного заведения была проделана огромная работа по превращению молодых дворянских юношей в офицеров, украсивших не только привилегированную гвардию, но и обеспечивших армию множеством умелых командных кадров. Между тем данная военно-образовательная модель, реализованная в училище, не была лишена множества недостатков. Локальные промахи являлись частью системной проблемы, выражавшейся в существенном разрыве между реализацией подготовки в мирное время и теми задачами, которые в действительности выдвигались по службе. Чрезмерное увлечение внешней, праздничной стороной военной службы способствовало ряду упущений в содержательных моментах подготовки офицера-профессионала. На эти проблемы в свое время обратил свое внимание один из педагогов училища – Н. А. Епанчин: «…церемониальный марш, муштра, парады не должны становиться целью, у войск совсем другая цель – война»[58].

Необходимость проведения масштабных изменений в работе военно-учебных заведений подтверждалась беспрецедентными дискуссиями и размышлениями, происходившими в различных профессиональных сообществах, в том числе в рамках развития педагогической науки. На страницах периодических изданий педагоги критиковали раннюю специализацию образования, при которой родители определяли судьбу ребенка, зачастую не считаясь с его склонностями и интересами[59]. Эти размышления по своей сути неизбежно затрагивали систему кадетского образования, которая прижилась в военных учебных заведениях в николаевское время и подлежала переосмыслению уже в ходе военной реформы.

Военный министр Д. А. Милютин критиковал действующую систему подготовки, отмечая перегруженность учебной программы и излишнюю растянутость сроков обучения. Он был убежден в том, что государственные расходы на обеспечение работы военно-учебных заведений являются непозволительно высокими при их низкой количественной результативности при выпуске, демонстрирующей значительную сумму в расчете на небольшое число готовых офицеров-выпускников. В целях более эффективного расходования средств, с одной стороны, и повышения числа образованных офицерских кадров, с другой стороны, он предложил отделить специализированное военное образование от общих классов кадетских корпусов. После окончания кадетских корпусов или военных гимназий уже повзрослевшие воспитанники могли поступить в военное училище и продолжить обучение в соответствии с выбранной специализацией.

В 1862 г. был учрежден особый комитет для преобразования военно-учебных заведений во главе с великим князем Михаилом Николаевичем, который еще в 1860 г. стал Главным начальником военно-учебных заведений[60]. В начале 1863 г. Штаб главного начальника военно-учебных заведений был упразднен, а все военно-учебные заведения были переданы в ведение Военного министерства, в составе которого было образовано Главное управление военно-учебных заведений[61]. Начальником военно-учебных заведений был назначен генерал-майор Н. В. Исаков[62]. Ему предписывалось разработать руководящие документы для военно-учебных заведений по всем направлениям их работы, в том числе по содержанию учебных программ и их преподаванию. Наряду с организационными функциями данное учреждение выполняло контролирующие задачи, запрашивая отчеты и совершая инспекции. Непосредственным руководством учебной деятельности занимались специально созданное при Главном управлении учебное отделение и педагогический комитет под председательством начальника ГУВУЗ. Эти меры позволили централизовать работу управленческих структур и упорядочить работу военно-учебных заведений на местах.

Масштабные структурные изменения, происходившие в военных училищах, в 1864 г. затронули и Николаевское училище. Постепенное уменьшение числа желающих поступить в училище и недостаток квалифицированных офицеров в гвардейских кавалерийских полках указывали на необходимость перемен[63], в ходе которых «Славная школа» превратилось в специализированное кавалерийское учебное заведение – Николаевское кавалерийское училище. Новые идеи внедрялись осторожно, пошагово, поэтому основные регламентирующие документы – штат и табели училища, пройдя апробацию, были окончательно утверждены только в 1867 г.[64]

В рамках этих преобразований были поставлены следующие задачи:

1. Укрепить дисциплину и приблизить подготовку старших классов к реальным служебным задачам, придав заведению чисто кавалерийский характер.

2. Выделить программу третьего и четвертого классов для изучения в отдельном заведении – подготовительном пансионе. В этом случае родители воспитанников больше бы не нуждались в услугах дорогостоящих частных заведений, а пансион мог бы выполнять важную профориентационную задачу, ориентируя детей на службу в кавалерии.

3. Оставшихся в пехоте (9 человек) решили перевести в Пажеский корпус для окончания курса и выпуска в гвардию, а офицеров роты отчислить по гвардейской пехоте или отправить в свои полки, сохранив все привилегии для военно-учебных заведений.

4. Средства, оставшиеся в ходе реорганизации заведения, было решено направить на обучение казенных стипендиатов в количестве 25 человек, выбрав лучших исходя из их характеристики по поведению. При выпуске было решено предоставить им те же возможности, что и своекоштным воспитанникам.

5. Практические занятия в лагере решено проводить только для старших классов, а воспитанников пансиона отпускать на каникулярное время домой[65].

После вступления в силу новых порядков быстрого дробления ранее единого заведения на училище и пансион не произошло. Несмотря на то, что в формальном отношении они представляли собой самостоятельные учебные заведения, довольно длительное время они продолжали функционировать в тесной связке, находясь под единым контролем начальника училища до 1878 г.

Многие преподаватели работали не только с воспитанниками пансиона, но и с взрослыми юнкерами и получали эту должность на одних и тех же основаниях. Пансион должен был стать для юношей первой ступенью на пути к кавалерийской службе, поэтому основной задачей для персонала стало обеспечение создания прочной базы, состоящей из общеобразовательной, воспитательной и профориентационной подготовки. Воспитанники пансиона постепенно приобщались к служебному распорядку – учились фронтовой выправке, маршировке и верховой езде, пользуясь верховыми лошадьми, находившимися в училище. Дальнейшее обучение в училище сконцентрировано было на выполнении уже профессиональных задач.

После преобразований штат преподавателей пополнился новыми специалистами. Прежде всего, в этом заведении учитывались необходимые компетенции, подтвержденные наличием образования по соответствующему профилю, опыт в преподавательской и военной деятельности. Подавляющее большинство преподавателей (81 %) имели образование высших учебных заведений, остальные были с образованием средних учебных заведений. В 1869 г. число кадров с высшим образованием составляло 31 (из 38 преподавателей)[66].

Среди преподавателей Николаевского кавалерийского училища были выпускники Николаевской академии Генерального штаба, Николаевской инженерной академии, Санкт-Петербургского императорского университета, Императорской медико-хирургической академии, Санкт-Петербургской духовной академии и других учебных заведений, часть которых имела степень кандидата и магистра.

Большинство преподавателей назначались в соответствии с уже имевшимся опытом преподавания по рекомендации Главного управления военно-учебных заведений или высокопоставленных лиц. Кроме того, право преподавания можно было получить путем сдачи экзамена и проведения публичной лекции.

Компетенция преподавателей предполагала не только проведение лекций и репетиций, но и систематическую научно-методическую работу. Преподаватели публиковали свои лекции и труды, создавали учебные пособия. По этим учебникам юнкера готовились к репетициям и экзаменам, в них же авторы стремились изложить наиболее актуальные сведения соответствующих наук. Так, преподаватель истории И. М. Григорович напечатал «Записки по новой и новейшей истории», А. Д. Мохначев – хрестоматию для преподавания русского языка в военных гимназиях. Для изучения тактики и военной истории использовались работы М. И. Драгомирова и Г. А. Леера («Записки тактики для военных училищ», «Отечественная война 1812 г.», «Публичные лекции о войне 1870–1871 гг. между Францией и Германией» и др.).

Новый этап развития учебного заведения способствовал дальнейшему повышению статуса преподавателей. Большинство преподавателей вели занятия и в училище, и в пансионе, а также нередко читали лекции в других учебных заведениях. Генерал В. А. Сухомлинов впоследствии вспоминал: «Немало времени уделял я литературной работе. ‹…› Все это, вместе с 23 лекциями в неделю и работой в академии, составляло труд большой, но хорошо оплаченный»[67].

В связи с реорганизацией учебного заведения появились новые требования приемной кампании. По новому положению в подготовительный пансион принимались юноши от 12,5 до 15,5 лет[68], а в училище – молодые люди не моложе 16 лет. При этом социальная база кандидатов заметно расширилась. Рассматривались кандидатуры не только детей дворян, а всех молодых людей, являвшихся выходцами из сословий, не подлежавших рекрутской повинности, а также состоявших на службе в войсках юнкера и унтер-офицеры из этих сословий[69]. Кандидаты, окончившие курс гражданских гимназий и получившие аттестат с правом на поступление в университет, принимались без экзамена. Все остальные молодые люди проходили вступительные испытания, причем им требовалось продемонстрировать знания по нескольким предметам – Закону Божьему, русскому языку, одному из иностранных языков, математике, физике, истории, географии.

Желающие поступить в училище или пансион, как и прежде, подавали прошение на высочайшее имя на гербовой бумаге с приложением набора различных документов, подтверждающих их личность, происхождение и имущественное положение, позволяющее обеспечить исправность платежей за обучение и реверс при выпуске в гвардию. При этом обязательства родителей обязательно должны были подкрепляться поручительством лица, живущего постоянно в столице[70].

Кадидаты, успешно прошедшие все формальные процедуры, приступали к учебе. Обновленный срок обучения в училище сократился до двух классов – младшего и старшего, – который юнкера проходили в течение двух лет. Согласно регламенту, классные занятия проводились с 1 сентября до 15 мая, из которых последние 20–30 дней назначались для производства годовых экзаменов. Сведения о датах и результатах экзаменов отправлялись в виде отчетов в Главное управление.

Обучение включало в себя два летних периода, предназначенных для проведения практических занятий в лагере. В летнее время в местах лагерного расположения производились полевые практические занятия, представленные топографическими, фортификационными, строевыми, тактическими упражнениями. Училище взяло курс на обеспечение практической полезности полученных знаний, ориентированных на действительные потребности войсковой службы[71].

В следующем десятилетии преобразование заведения было продолжено. В 1874 году были изданы «Манифест о введении всеобщей воинской повинности» и «Устав о всеобщей воинской повинности», в связи с которым социальный состав воспитанников военно-учебных заведений подвергся значительной корректировке. Эти решения основывались на изучении опыта недавних войн (в первую очередь немецкого опыта в Австро-прусской и Франко-прусской войнах), которые продемонстрировали превосходство именно всесословной воинской повинности, способной предоставить фронту большие людские резервы[72].

В соответствии с изменением законодательства произошли важные перемены в жизни Николаевского кавалерийского училища, в которое теперь допускались молодые люди всех сословий, прошедшие возрастной и образовательный ценз. Открывавшиеся вакансии преимущественно занимались вчерашними кадетами. Кроме них на свободные места могли претендовать лица, окончившие заведения соответствующего уровня гражданского ведомства. Кадеты, окончившие курс по первому разряду, принимались в училище без дальнейшего испытания. Второразрядники подвергались испытаниям только по тем предметам, по которым они были назначены кадетскими корпусами, и, получив удовлетворительный балл, принимались наравне с первыми[73]. Несмотря на появление новой возможности, состав воспитанников все равно отражал перевес дворян в общем числе молодых людей[74].

В связи с изменением законодательства корректировался статус воспитанников. На основании приказа № 105 по военному ведомству от 4 апреля 1873 г. юнкера стали считаться находящимися на действительной службе со дня поступления в училище и приводились к присяге. Раньше юнкера не приводились к присяге до производства в офицеры.

Традиционно недооцененной стороной подготовки юнкеров оставалось недостаточное внимание к их здоровью при приеме в Школу. При этом многие недуги представлялось возможным выявить еще на этапе поступления, но должных мер в этом направлении не производилось. Медицинские требования к поступавшим долгое время не были четко определены. В приемных правилах 1870-х гг. указывалось лишь, что «имеющие видимые телесные недостатки или слабое сложение и здоровье к приему не допускались»[75]. Многие недуги не выявлялись в ходе поверхностного визуального осмотра, или заболевание могло проявляться в домашних условиях в слабой форме. В этом случае обучающиеся вынуждены был покидать учебное заведение досрочно. Данная проблема вызывала серьезное беспокойство у начальства, поэтому начальники училища неоднократно обращались в ГУВУЗ с целью упорядочить условия медицинского отбора, но эти меры принимались недостаточно успешно.

Преобразования 1860–70-х гг. быстро дали результаты. Первый набор 1864 г. позволил увеличить численность воспитанников до 84. Новые возможности, позволяющие демократизировать состав воспитанников и облегчить материальное бремя их семей в связи с появлением казеннокоштных мест, способствовали привлечению новых лиц и скорому устранению некомплекта в штате. Эти обстоятельства позитивно сказывались на процессе обучения, так как открывали военный путь старательным и ответственным воспитанникам. После ликвидации некомплекта воспитанников льгота была отменена для всех, кроме кандидатов Пажеского корпуса[76].

В Николаевском кавалерийском училище проходили аттестацию лица со стороны из вольноопределяющихся, желавшие производства в офицеры. Для этого они должны были считаться на действительной службе одной из строевых частей вольноопределяющимися унтер-офицерского звания, обладать образованием не ниже уровня средних учебных заведений или приемных в училище требований и по разрешению начальства явиться на экзамен[77]. По результатам экзаменов они могли производиться по первому или второму разряду, причем для кавалеристов сдавалась еще и иппология.

Общее направление развития военного образования обозначило курс на модернизацию учебной программы и способствовало углублению предметной специализации. В училище делался основной упор на предметы военной направленности, а в подготовительном пансионе преобладали общеобразовательные предметы[78].

Учебная программа в Николаевском кавалерийском училище отличалась особой спецификой в сравнении с аналогичными образцами в других военных училищах. Например, вместо популярной тогда гимнастики юнкера стали заниматься вольтижированием, которое считалось полезным для развития профессиональных навыков будущих кавалеристов. Курс артиллерии отличался большей краткостью, так как считалось, что для кавалериста по роду службы не так важно иметь знакомство с военными орудиями[79]. Даже высказывалось мнение о том, что юнкера-кавалеристы могли бы вовсе обойтись без артиллерийской технологии, которая, по мнению начальства, не приносила никакой пользы[80].

В ходе своей работы Николаевское кавалерийское училище постоянно взаимодействовало с ГУВУЗ, в ходе которого обсуждалось и корректировалось содержание учебных программ. Для решения текущих вопросов собирался педагогический комитет под председательством начальника училища. На заседаниях комитета присутствовали инспектор классов, его помощник, преподаватели, эскадронный командир и офицеры эскадрона. В рамках взаимодействия ГУВУЗ и педагогических комитетов военных училищ обсуждался набор предметов, входивших в программу, необходимый объем лекций и репетиций, требовавшихся для углубления или уточнения каких-либо дисциплин в процессе их преподавания в училище и пансионе.

Взаимодействие училища и главного управления иллюстрирует официальная переписка, в которой обсуждалось, какие предметы, и в каком объеме должны преподаваться. Например, в целях экономии государственных средств и увеличения свободного времени в плотном расписании воспитанников в 1860-х г. обсуждался вопрос об отмене занятий по церковному пению, но эта инициатива не была принята Главным управлением. Хоровое пение было решено сохранить[81]. Преподавание химии было переведено в младший класс, был сокращен курс топографии. Руководство учебного заведения неоднократно обращалось в ГУВУЗ, чтобы строевые занятия продолжались в течение всего двухлетнего училищного курса. В связи с этим было решено уделять 16 часов в неделю на проведение этих занятий, среди которых предполагалось увеличить время на верховую езду (5 часов вместо 4-х), на рубку и фланкировку (с 1 до 2 часов) и фехтование проводить 2 часа вместо 1[82].

На волне общей унификации возникла потребность стандартизировать программу всех военных училищ и выработать к ней единые требования, чтобы ликвидировать имевшиеся здесь содержательные нестыковки. С этой целью создавались специальные комиссии по разным предметам, например, в 1871 г. была организована комиссия по военной топографии. Другая комиссия под председательством генерал-майора Г. А. Леера разрабатывала единую систему летних полевых занятий съемкой[83], комиссия под руководством А. И. Ватаци занималась обсуждением вопроса о геометрическом черчении и др.[84]

По особому предписанию от 10 мая 1874 г. Главное управление запросило письменные работы и тетради воспитанников с целью получить действительное представление об учебном процессе. Оптимистичные сведения отчетов не отражали реального положения дел, поэтому педагогам необходимо было непосредственно ознакомиться с результатами работы воспитанников[85]. Одна из таких проверок показала низкую грамотность юнкеров и серьезные пробелы в изучении русского языка и словесности. Несмотря на обилие выявленных пробелов в знаниях, реальной возможности восполнить их не было в рамках действовавшей на тот момент учебной программы. Более того, подверглись критике действия преподавателя, который пропустил ряд ошибок, оставив их неисправленными. Комиссия отметила, что в замечаниях, сделанных рецензентом своим ученикам, замечено не столько желание научить воспитанников и помочь им, сколько «предосудительное стремление поглумиться над их неумелостью»[86].

Все эти обстоятельства приводили начальство к осознанию того, что в связи с углублением специализации, учебное заведение не может себе позволить бросить все усилия на борьбу за торжество орфографии и чистоты письма. Произошло обратное – требования, предъявляемые к юнкерам по общеобразовательным предметам упростились. По русскому языку преподаватели стали выводить один общий балл вместо двух[87]. Количество часов, отводимых на общеобразовательные предметы, постепенно сокращалось, зато увеличивалось время, отводимое на специальные предметы.

Взаимодействие между училищем и ГУВУЗ развивалось посредством развития механизма обратной связи. При разработке новых положений и программ Главное управление запрашивало рапорт, в котором содержалась позиция учебного заведения относительно того или иного вопроса. Так, даже вопрос о целесообразности использования учебных пособий решался по результатам их обстоятельного исследования в училищах с написанием соответствующего заключения, которое не всегда было положительным[88].

Педагогический комитет обладал относительной свободой в обсуждении текущих учебных вопросов, имеющих локальное значение. Например, в рамках комитета могли рассматриваться задачи корректного выставления оценок по отдельным предметам. Ввиду того, что контингент учащихся имел разный уровень первичных знаний, то довольно часто возникали трудности при аттестации воспитанников. Например, множество споров велось по поводу оценивания знаний по черчению. Поступающие из военных гимназий юнкера занимались черчением два года, а поступавшие без такой подготовки из других заведений при всем старании не успевали по этому предмету[89]. Для разрешения этой ситуации было озвучено намерение выработать общие усредненные требования по ряду предметов, уравнивая при этом воспитанников между собой. В итоге при выводе среднего балла за год было решено не учитывать эти спорные баллы за ситуационное черчение.

Общей тенденцией развития учебного процесса в пореформенное время стало усиление регламентации и упорядочение различных отделов учебной жизни. Требования, предъявляемые к обучающимся на занятиях возросли. Непосредственной обязанностью воспитанников стало каждодневное ведение записей конспектов во время лекций преподавателей. Эта мера была реализована в целях укрепления дисциплины и лучшего запоминания материала, но применялась только на занятиях по военным предметам и математике. Эти конспекты в обязательном порядке сдавались преподавателям во время репетиций, и заверялась их подписью, так как находчивые юнкера хитрили и сдавали их по нескольку раз[90].

В связи с общим упорядочиванием системы оценивания знаний унифицировались процедурные моменты, касающиеся ответов учащихся на репетициях и экзаменах. Проверку знаний производили по билетам, составленным из разных отделов курса.

В билете должно было быть не меньше двух вопросов – один общий и другой (другие) более частные. Годовые результаты по каждому предмету оценивались средним баллом всех отметок, полученных по всем репетициям. По тактике среднему баллу за практические занятия стремились придать равносильное значение со средним баллом за теоретическое знание. В случае если предмет предусматривал не только лекционные занятия (например, тактика), но и прохождение практической части, то при выставлении годовой отметки высчитывался средний балл за теоретическое знание и за практическое занятие.

Обратившись к результатам экзаменов можно заметить, как преподаватели оценивали знания своих юнкеров. Из 85 юнкеров старшего класса, заканчивавших заведение в 1867 г., трое получили в среднем по всем предметам 11 баллов с дробью, 15 юнкеров получили 10 баллов и больше, 16–9 и больше, 33–8 баллов и больше, 15–7 баллов с дробью и трое – 6 баллов с дробью. Таким образом, 67 юнкеров по своим успехам удовлетворяли условиям для выпуска по первому разряду, 15 юнкеров по второму разряду и лишь трое по третьему разряду[91]. Можно заключить, что абсолютное большинство воспитанников (79 %) выпускались по первому разряду. Каждый шестой воспитанник (18 %) относился ко второму, и лишь четыре процента воспитанников покидали заведение по третьему разряду. Столь высокий процент отличников, помимо собственных стараний воспитанников, свидетельствовал о желании административного аппарата и преподавателей помочь своим воспитанникам удачно начать служебную карьеру.

При анализе выпускных аттестационных списков юнкеров за 1870-е гг., можно заметить, что подавляющее число воспитанников продолжали иметь преимущественно высокие отметки и выпускались по первому разряду[92], но в 1880-е гг. баллы стали выставляться строже, хотя число воспитанников по первому разряду составляло более двух третей выпускников[93].

Помимо отличников, в среде воспитанников, безусловно, находились юнкера, проявлявшие недостаточное старание в учебе. В связи с реорганизацией 1860-х г. в училище началась последовательная борьба с неуспеваемостью и необязательностью воспитанников. На заседаниях педагогического комитета преподаватели обсуждали, как заставить учащихся более ответственно подходить к своей учебе и не игнорировать получаемые текущие неудовлетворительные отметки с самонадеянным намерением получить удовлетворительный средний балл к концу года. Коллектив решил взять за правило больше не допускать накопления старых «хвостов», а систематически напоминать отстающим о необходимости пересдачи и не принимать новый материал до тех пор, пока лодыри не исправят полученный им неудовлетворительный балл по соответствующей теме. В качестве других санкций в отношении отстающих были предусмотрены запрет на увольнение в город[94], а для «не дающих никакой надежды к лучшим успехам» – отчисление[95].

Многие преподаватели принимали экзамены весьма формально и ставили «балл душевного спокойствия» – «шесть» – лишь за смелость, проявленную при выходе к доске[96]. Перспектива остаться на второй год «в майорах» не пугала тех юнкеров, которые не испытывали нужды в деньгах и не имели отчетливых планов на будущее. Они, как правило, потеряв год, легко переходили в старший курс[97].

Педагогический подход, применяемый в училище, предусматривал разные способы поощрения сильных юнкеров. Хорошим стимулом в учебе стало введение премии кн. Долгорукова. По решению педагогического комитета эту премию ежегодно выдавали двум наиболее успешным юнкерам. Размер премии был существенный – 605 рублей, который разделялся между призерами.

В училище использовались разные способы по улучшению учебного процесса. Так, в начале 1870-х гг. получила распространение инициатива привлечения юнкеров к обучению нижних чинов грамоте (уже во время обучения их в училище). Тем самым решалось сразу две проблемы – юнкерам давалась возможность приобрести начальный опыт в деле обучения подчиненных и одновременно повышалась общая грамотности нижних чинов[98]. Содержательному обсуждению подверглось «Наставление для обучения войск гимнастике», которое должно было стать руководством и в военно-учебных заведениях, в том числе в Николаевском кавалерийском училище. Каждый юнкер, выпускавшийся из училища в офицеры, должен был основательно знать все упражнения, указанные в «Наставлении», чтобы в дальнейшем показывать их своим подчиненным[99].

С появлением новых технических возможностей в сфере печати, устремления педагогов были направлены на превращение учебы в более интересный, разнообразный и наглядный процесс. Преподавателем истории Сизовым была выпущена серия картин по русской истории, которые могли бы использоваться в процессе преподавания. В частности, были изданы такие изображения, как «Крещение Руси», «Сергий благословляется Дмитрия Донского на бой с Мамаем», «Торжественный въезд князя Пожарского в Москву», «Сожжение Успенского собора во Владимире татарами» и др.[100]

В пореформенное время для профессионального роста преподавательского состава появлялось все больше специальной литературы, развивалась периодика. В учебное заведение систематически поступали новые издания, а преподаватели могли знакомиться со статьями в «Журнале Министерства народного просвещения», «Учителе» и «Воспитании»[101], а также использовать не только отечественный, но и зарубежный опыт. Для преподавателей различных учебных заведений в то время проводился интересный эксперимент. Им предлагалось посетить какое-либо заведение за рубежом и по приезду подготовить статью для «Педагогического сборника», в которой бы подробно анализировалась действующая там подготовка. За интересную статью полагалось денежное вознаграждение от Главного управления[102].

Еще в 1864 в Санкт-Петербурге был открыт Педагогический музей военно-учебных заведений, где представлялись достижения различных лиц, способных поделиться с коллегами своими разработками. Для этого организовывались специализированные выставки. Для одной из них в Главное управление были доставлены методические разработки преподавателя географии Николаевского кавалерийского училища полковника Пуликовского. Эти разработки стали известными даже в Париже, и их автор получил диплом Парижского международного конгресса, а также медаль за «образцовый метод преподаваний систематического курса географии»[103].

Наряду с грандиозными успехами николаевская система военного образования имела ряд недостатков, которые были обнаружены во время инспекторского смотра в 1865 г. Так, по истечении трех месяцев с начала учебы оказалось, что некоторые юнкера были спрошены только по одному разу, а иные по болезни и иным причинам вовсе не имели отметок, что вынудило начальство назначить полугодовой экзамен по предметам из группы военных наук, иппологии и военной администрации[104].

Замеченные недостатки стимулировали поиск механизмов их устранения и улучшения действующего порядка подготовки юнкеров. В связи с этим, например, продемонстрированные учащимися слабые знания по иностранному языку способствовали превращению этого предмета в статус вариативного. Наиболее приоритетной задачей стало расширение специальных предметов, а не подтягивание отстающих по предметам, не имеющих непосредственную практическую полезность для кавалериста. Все эти недоработки способствовали установлению значительно большей регламентации и администрирования разных сторон учебного процесса по линии ГУВУЗ.

Источником многих проблем, связанных с освоением учебной программы, становилась неоднородность образовательного уровня воспитанников, вытекающая из дифференциации программ гимназий и кадетских корпусов, а также специфики домашнего образования.

Совершенствованию учебного процесса препятствовали административные споры и бюрократическая волокита. Например, вопрос о замене гимнастики вольтижированием решался в течение 21 дня. Данное предложение поступило в конце августа, но ответ пришел только 12 сентября, когда занятия уже начались, что не могло не вносить элемент сумбурности в уже составленное расписание и распорядок дня[105].

Необходимо отметить, что практики по верховой езде юнкерам явно недоставало и сведения, подаваемые в служебной документации, были чересчур оптимистичными. Во время одного из инспекторских смотров было отмечено, что обучение вполне успешно: «…юнкера крепко сидят в седле, имеют правильную посадку и ловко управляют лошадью»[106], хотя учебного времени для эффективных занятий явно было недостаточно.

При этом умению стрелять для кавалериста не предавалось особого значения: стрельбе в цель обучались только юнкера старшего класса в тире училища, также по сменам. Отношение в этом вопросе изменилось лишь к началу 1870-х гг., когда Главный начальник военно-учебных заведений лично указал, что не только пехотным, но и кавалерийским войскам необходимо уметь обращаться с артиллерийскими орудиями. Он рекомендовал заняться освоением этим приемов в рамках обязательных строевых занятий во всех военных училищах[107].

Другим существенным недостатком действующей в училище схемы подготовки стали перегруженность учебных программ и несоответствие методически выверенного содержания предмета реальному количеству учебных часов. Этот момент был замечен в ходе смотра училища, проведенного в 1866 г. генерал-лейтенантом Ф. И. Симашко. Инспекцией было выявлено, что в заведении имели место небольшие отступления от программы по разным предметам, в частности, по военной истории. Вместо ознакомления с общим ходом войн, в которых принимала участие русская армия, на деле удавалось подробно изучить только две кампании – Северную войну и кампанию 1812 г. Очевидно, что подготовка юнкеров должна была основываться не только на славных победах прошлого, но и на более современных примерах недавних войн. Любое отставание затрудняло превращение учащихся в профессионалов, ведь только за третью четверть столетия сменилось три системы стрелкового оружия и две системы артиллерии, значительно увеличились скорострельность, меткость и дальность огня[108]. По итогу долгих размышлений, по решению педагогического комитета от 15 мая 1885 г. программа была сокращена ввиду нехватки учебного времени на ее полное освоение.

В новых учебных программах 1880-х гг. изучению артиллерии стало отводиться гораздо больше внимания, однако занятия сводились преимущественно к теории и абстрактным положениям, не подкрепленным действительным вовлечением юнкеров в учебный процесс. Развитие практических умений продолжало отставать[109]. Даже в отчетах было отмечено, что хотя программа по артиллерии выполнялась, но при этом курс старшего класса на проверку оказался слишком велик, что приводило к поверхностному, обзорному знакомству с рядом важных тем[110].

Следующее десятилетие обозначило новые требования к организации военного образования. К началу 1880-х был накоплен богатый опыт, а выявленные недочеты и недоработки обсуждались в специально собранных комиссиях ГУВУЗ. В результате плодотворной работы этих комиссий в 1883 г. была опубликована новая инструкция («Инструкция по учебной части и программы преподавания учебных предметов в военных училищах»).

В инструкции обстоятельно прописывалась обновленная программа учебного курса, предлагалась понедельная таблица занятий, давались руководящие указания для преподавателей различных дисциплин с перечнями учебных пособий, а также для строевого образования. В инструкции упорядочивались процедурные правила приема, перевода и выпуска из училища, а главная задача процесса обучения сводилась к освоению навыков, имеющих практический характер[111].

Согласно новым распоряжениям учебный курс состоял из двух групп предметов – специальных и общеобразовательных. К первой группе относились тактика, военная история, артиллерия, фортификация, военная топография, военная администрация, военное законоведение. Вторая группа включала в себя Закон Божий, механику, химию, языки – русский, французский, немецкий. В курсе Николаевского кавалерийского училища, в отличие от других военных училищ, дополнительно преподавалась иппология[112].

В новой инструкции содержались детальные разъяснения по преподаванию указанных предметов. В программе по тактике, справедливо являвшейся одним из основных предметов, указывалось, что эта наука включала в себя боевое устройство и соединение трех родов войск – пехоты, кавалерии и артиллерии[113]. Расширение совместных действий этих подразделений показало свою эффективность на примере войн второй половины XIX в., поэтому это направление было решено развивать в военно-учебных заведениях. Между тем непосредственная реализация этих мер на практике и отработка механизмов взаимодействия этих родов войск осуществлялась недостаточно активно, как это было заложено в теории.

Помимо тактики расширялась предметная область военной топографии, включающей основы мензульной, глазомерной и военной рекогносцировок. Предмет «военно-уголовные законы» стал «военным законоведением». В новой программе изучались не только нормы военно-уголовного судопроизводства, но и другие отрасли права. Требования и компетенции, предъявляемые к офицерам, усложнялись в связи с расширением набора служебных обязанностей кавалериста[114].

В процессе реализации различных образовательных инициатив некоторые новации натыкались на межведомственные и бюрократические несостыковки. Так, например, для приобретения опыта судебной практики и знакомства с живыми примерами изучаемых норм было решено направлять юнкеров присутствовать на заседаниях общих и военно-окружных судов. Это намерение было негативно встречено председателем окружного суда в силу высочайшего повеления, запрещавшего туда доступ учащихся учебных заведений (за исключением студентов и воспитанников высших учебных заведений). В итоге обсуждением этого вопроса занялась особая комиссия в Главном управлении и постановила, что для ознакомления юнкерам достаточно посещать заседания лишь военных судов[115].

Изучение различных наук должно было способствовать развитию межпредметных связей между ними. Так, например, общие сведения и законы по физике и химии помогали лучше разобраться артиллерии, а математика была полезна не только для артиллерии, но и для овладения фортификацией и военной топографией.

В рамках углубления практико-ориентированного подхода в отношении военного образования, при изучении ряда предметов юнкерам следовало пройти не только теоретический курс, но и практические занятия. Так, например, на лекциях юнкера изучали принципы работы телеграфа и других устройств, а уже непосредственное знакомство с телеграфным делом было отнесено к строевым занятиям[116].

Телеграфное дело как самостоятельная дисциплина было введено в 1885–1886 учебном году и предполагалось для изучения только в старшем классе в связи с развитием разведывательной службы. Подобное внимание к этим техническим новинкам было вызвано опытом Франко-прусской и Русско-турецкой войн, которые продемонстрировали преимущества использования проволочного телеграфа. Для организации этих занятий специально были прикомандированы необходимые специалисты – унтер-офицеры телеграфного парка. Юнкера знакомились с телеграфной азбукой, читали ленты полученных депеш и сами составляли сообщения. В контексте выполнения разного рода служебных задач также рассматривались приемы порчи телеграфной линии и перехвата депеш на линии между двумя станциями. Все это осуществлялось на настоящих аппаратах Морзе[117].

Юнкера изучали уставы и специальные инструкции и наставления, содержание которых необходимо было знать для продолжения службы после выпуска. Юнкера участвовали в пеших учениях с ружьями и саблями, занимались военной гимнастикой, фехтованием, различными упражнениями в стрельбе, изучением сигналов, правил седлания и мундштучения, осваивали верховую езду и вольтижировку. В старшем классе юнкера учились командовать шеренгой, занимались практической стрельбой, осваивали не только теорию езды, но и изучали технологию выездки молодых лошадей, участвовали в эскадронных учениях.

Ключевым элементом всего строевого обучения была верховая езда. На нее уделялось традиционно больше всего часов из общего числа строевых занятий. Если до 1883 г. ездой занимались по 4 часа в старшем и младшем курсе, то с принятием новых изменений количество часов в старшем курсе увеличивалось до 5–6[118].

В своих воспоминаниях юнкера довольно часто вспоминали различные эпизоды, случавшиеся с ними при выполнении различных строевых занятий. В училище существовала интересная традиция, согласно которой воспитанник, упавший первым в манеже получал особое внимание своих однокашников, которые потом говорили, что тот «закопал первую редьку»[119]. Ему подносилась маленькая золотая редька – брелок, на котором гравировали его фамилию и знаменательную дату первого падения. В ответ на этот дар он угощал своих друзей сладкими пирожками из кондитерской на площади Мариинского театра.

Строевые занятия дополнялись занятиями по правилам безопасности, ведь случаи неправильного обращения с оружием могли привести к опасным последствиям для жизни стрелка и окружающих людей. В связи с этим обстоятельством создавались специальные документы, в которых прописывались необходимые правила безопасности. Среди них, например, прописывалось неукоснительное следование командам («дробь» или «вынь патрон», благодаря которым можно было предотвратить возможность произвести случайный выстрел[120].

Развитие системы образования шло в ногу с развитием педагогической мысли. Дискуссии о наилучшей форме преподавания в учебных заведениях, происходящие в 1870–1880-х гг. привели к заключению, что наиболее подходящей формой являлась классная форма, которая устанавливалась взамен аудиторной.

Во время чтения лекций от преподавателя требовалось устно излагать материал и сопровождать свое объяснение чертежами, моделями или демонстрировать сам предмет, когда это было возможно. При проведении практических занятий преподавателю надлежало соблюдать последовательность при переходе от простого и сравнительно легкого к сложному. Во время лекции юнкера должны были записывать в своих тетрадях от руки схематично все чертежи, которые давал преподаватель. Допускалось делать черновик, который в свободное время переписывался начисто[121].

Помимо классных занятий, в эти годы применялась практика посещения публичных лекций. Ввиду плотного юнкерского графика для их посещения приходилось чем-то жертвовать, поэтому особого энтузиазма к слушанию публичных лекций учащиеся не проявляли.

Дополнением классных занятий стали контрольные репетиции. Для организации работы юнкера каждого из классов делились на классные отделения в количестве 30–35 человек. При этом обязанности по чтению лекций, проведению практических занятий и репетиций в каждом отделении возлагались на одно и то же лицо. Так преподаватель мог свести подготовку по своему предмету в единую систему, обеспечивая должную последовательность при освоении теории, отработки знаний на практике и последующем контроле на репетиции.

Практические занятия велись также по отделениям, за исключением занятий по тактике, для которых отделения разбивались на две равные группы – полуотделения. Репетиции проводились тоже полуотделениями. Они были ориентированы на осуществление текущего контроля – каждый юнкер должен был ответить по требуемому разделу подготовки. При этом административно уточнялись даже требования ответов юнкеров. Юнкера должны были говорить четко, сжато, без многословия, и, при этом, логично и последовательно[122]. Для подготовки к репетициям юнкера использовали свои конспекты и учебные пособия, которые выдавались по одному экземпляру на каждого человека, а по ряду предметов – по одному учебнику на двоих юнкеров[123].

Развитие форм контроля сопровождалось совершенствованием системы оценивания знаний воспитанников. При оценивании ответов учащихся использовалась 12-ти балльная система. Балл от 0 до 5 считался неудовлетворительным. Для минимальной положительной отметки воспитанник должен был получить 6–7 баллов. Этот результат демонстрировал наличие у воспитанника лишь базовых знаний по основным существенным вопросам при наличии значительных пробелов. Получение удовлетворительного балла показывало, что молодой человек реагировал на наводящие вопросы преподавателя и «был в состоянии следить за дальнейшими занятиями и продолжать изучение предмета без затруднений». Для получения 8–9 баллов воспитанник должен был не только знать, но и сознательно понимать содержание предмета, уметь выстраивать связи между изучаемыми явлениями. При всех достоинствах его ответ не отличался достаточной последовательностью и полнотой, поэтому на более высокую отметку (10–11) его ответ должен был быть сильнее. Для получения этой отметки ответ должен был быть полным, ясным и последовательным. Максимальный балл (12) ставился при полном и безукоризненном знании предмета. При этом необходимо было продемонстрировать самостоятельность при подготовке[124].

Действующая система оценивания использовалась при выставлении отметок на репетициях и экзаменах, которые назначались по всем предметам курса, а для их проведения начальником училища учреждались особые экзаменационные комиссии, состоящие из преподавателей. Для сдачи экзаменов воспитанников делили на новые экзаменационные отделения численностью не больше 20 человек.

Испытание происходило по билетам, которые тянули сами юнкера. По окончании ответа каждого юнкера предполагаемая оценка объявлялась его преподавателем, а после нее обозначался окончательный балл. Он определялся по соглашению всех членов комиссии, причем по некоторым предметам учитывались и задачи – как, например, по тактике. Окончательный балл выводился как средний из годового балла и экзаменационного, причем образующаяся в остатке половина считалась за целую единицу в случае, если экзаменационный балл превосходил годовой, а в противном случае отбрасывался. По предметам, имевшим практическую часть – например, по топографии, – окончательный балл за теоретические занятия выводился как средний из годового репетиционного и экзаменационного, с соблюдением указанного выше правила среднего балла[125].

По окончанию экзаменов составлялся общий аттестационный список, в котором юнкера располагались по старшинству полученных результатов по предметам и отметки по строевой службе[126].

Для младшего класса успешность прохождения экзамена определялась переводом в старший класс, что было под силу далеко не всем. Оставленных на второй год было немного, как правило, несколько человек. Для успешного перевода юнкерам необходимо было получить не менее 7 баллов в среднем по всем предметам, причем по каждому предмету не менее 6. Для старшего класса в приоритете были итоговые баллы, в соответствии с которым они выпускались по одному из трех разрядов.

Переэкзаменовка допускалась только с согласия педагогического комитета. Те, кого признавали «не подающими надежды на успешное окончание военно-училищного курса», направлялись на службу в войска. Подобная мера применялась редко и, в первую очередь, в отношении тех учащихся, которые были неуспешны ввиду полного отсутствия желания исправиться. Слабая успеваемость часто сопровождалась и плохим поведением, что было отягчающим фактором при принятии решения педагогическим комитетом.

Аттестационные списки отправлялись в Главное управление, а также пересылались начальникам других военных училищ, чтобы они могли ознакомиться с успехами своих коллег, сравнить данные, выявить общие затруднения и, при необходимости, сообщить об этом начальству. Все это способствовало превращению учебного процесса в единую систему, в рамках которой вырабатывались общие для всех военных училищ подходы, а также особые рекомендации, действовавшие непосредственно для Николаевского кавалерийского училища.

В 1860–1880-е гг. происходила централизация управления военно-учебными заведениями. Этим занималось ГУВУЗ при сохранении прочной обратной связи с училищными педагогическими комитетами. Николаевское училище гвардейских юнкеров было преобразовано в специализированное кавалерийское учебное заведение, главной целью которого было выстроить систему подготовки, соответствующей реальным потребностям армии. В связи с этим обучение должно было стать все более практико-ориентированным. Изменение учебного курса происходило путем расширения специальных предметов за счет общих. Нагрузка в целом возросла, увеличилась длительность и разнообразие строевых занятий. В указанный период в связи с изменением законодательства состав воспитанников перестал быть исключительно дворянским. Контингент был заметно демократизирован, особенно в связи с введением всеобщей воинской повинности в 1874 г., но, тем не менее, перевес дворян в составе воспитанников сохранялся.

В 1890 г. в Николаевском кавалерийском училище была учреждена Казачья сотня с контингентом 120 юнкеров[127]. Состав сотни должен был пополняться преимущественно кадетами, принадлежавшими к казачеству, а на свободные вакансии принимали молодых людей из других заведений, но также имевших казачье происхождение. Данный проект оказался успешным – полный штат юнкеров сотни был набран уже к 1892 г.[128]

В отношении юнкеров сотни действовали все существовавшие для эскадрона распоряжения, а на некоторых классных занятиях они даже сидели вместе с юнкерами эскадрона. Строевое образование для юнкеров сотни имело свою специфику и проводилось под надзором офицеров из казачьей среды.

Фундаментальные изменения в развитии военного образования, произошедшие в 1880-е гг., закрепили основы преподавания общеобразовательных и специальных военных дисциплин в Николаевском кавалерийском училище. Последующие перемены в преподавании произошли в конце XIX – начале XX вв.

Изменения учебного процесса, происходившие во второй половине XIX в., стимулировали дальнейший поиск средств и методов, направленных на повышение эффективности действующей модели подготовки военных специалистов в Николаевском училище. Одной из основных проблем, проявлявшихся в различных военно-учебных заведениях, был систематический отрыв теоретических знаний воспитанников от действительной службы, поэтому в сфере военного образования было выбрано направление по обеспечению выполнения современных требований и задач.

Военный министр генерал-адъютант А. Н. Куропаткин в 1899 г. четко определил, что в программах учебных предметов должны находиться именно те сведения, которые имеют «применение в быту военном». Он заявил о необходимости расширения самообразования воспитанников военно-учебных заведений, то есть получении знаний не догматически – со слов преподавателя или из учебников, – а путем получения самостоятельного опыта[129]. Он даже высказывал мысль о том, чтобы лица, поступавшие в военные и юнкерские училища, в обязательном порядке получали опыт в войсках, как нижние чины[130].

Во время одной из встреч с С. Ю. Витте Куропаткин настаивал на необходимости увеличения содержания офицеров и повышения престижа военной профессии. Он заявил, что военная служба для многих молодых людей потеряла прежнее романтическое обаяние[131]. Военный министр отметил, что многие военные училища испытывали некомплект, а офицеры были обставлены нищенски и имели массу долгов. Менялось финансовое положение дворянства, размывался социальный состав офицерского корпуса. Позиция администрации Николаевского кавалерийского училища по этому вопросу сводилась к критике «всесословности», которая развивала, по их мнению, «меркантильное направление» взамен бескорыстной любви к своему делу.

В 1897 г. генерал-инспектором кавалерии великим князем Николаем Николаевичем-младшим были критически исследованы все стороны постановки учебного процесса в кавалерийских учебных заведениях и, в особенности, в Николаевском кавалерийском училище. Он обратил внимание на весьма слабую подготовку молодых офицеров и заявил, что молодые люди, выпускаемые из Николаевского кавалерийского училища, сами не знакомы со многим из того, что они должны были объяснять в полках нижним чинам. Он заметил, что при хорошей военно-научной подготовке выпускников практическая работа сильно отставала, особенно то, что необходимо кавалеристу, – верховая езда. Нехватка практики езды, слабое знание ковки, фехтования, отчасти вольтижирования и, в особенности, правил выездки, несмотря на все усилия училища, выпускникам были известны мало. Он указал на необходимость соответствия строевого обучения в заведении к требованиям современного обучения в коннице. Все это сводилось к одной цели – «поднять упавшее у нас конное дело»[132].

Начальнику Николаевского кавалерийского училища, которым в тот момент был талантливый генерал от кавалерии П. А. Плеве, известному своей принципиальностью и скрупулезностью, было поручено составить рапорт о причинах неудовлетворительной подготовки выпускников с предложением мер по улучшению сложившегося положения. П. А. Плеве составил рапорт, в котором честно и без прикрас изложил основные недостатки, которые были замечены им в своей работе, и выступил с рядом полезных инициатив по улучшению кавалерийского образования.

По мнению Плеве, главная причина неудовлетворительного состояния кавалерийского дела заключалась в недостаточном обеспечении училища конским составом. Слабость в технике верховой езды своих юнкеров он объяснял нехваткой практики, которая возникала вследствие недостаточного числа часов, заложенных на развитие этого умения в действующей программе. Занятия верховой ездой проводились не в том объеме, какой был необходим для успешной подготовки выпускников.

Другим серьезным недостатком действовавшей системы организации учебного процесса стало то, что училище не имело своих строевых офицеров, а получало офицеров разных полков, командированных на короткий срок (как правило, до 6 лет). Они не представляли сплоченной корпорации, в которой могло бы вырабатываться единое направление в деле обучения и воспитания юнкеров. Офицер осваивался, и затем, когда он уже становился опытным инструктором и вполне сживался с училищем, его откомандировывали и заменяли новым человеком. При пересчете на количество воспитанников в эскадроне и, особенно, в сотне обнаруживалась нехватка строевых офицеров, число которых для более эффективной работы и выполнения ими своих функций должно было быть увеличено. Наблюдались и проблемы с вольнонаемными конюхами, которые зачастую не стремились справиться на должном уровне с возлагаемыми на них задачами, что приводило к ухудшению здоровья лошадей, потере их боевых качеств и способствовало в перспективе расширению расходов на их обслуживание, лечение и обновление[133].

Также Плеве критиковал чрезмерную унификацию учебных программ, принятых в военных училищах различной специализации, так как служба в кавалерии существенно отличалась от службы в пехоте[134]. Требования военного времени наделяли офицера кавалерии особой функцией – ему надлежало быть подготовленным не только для выполнения своей задачи в строю, но и к весьма важной роли искусного разведчика и ординарца. Рассуждения о модернизации кавалерийских сил способствовали обновлению нормативной базы – в начале XX в. активизировалась разработка обновленных инструкций и программ, учитывавших специфику требований в кавалерии.

Согласно действующей инструкции, лекций в младшем классе было назначено 22 часа (в старшем 24 часа), а для строевых занятий в обоих классах – по 18 часов в неделю. При этом в течение 18 часов, предназначенных для строевых занятий, от юнкеров требовалось изучить 19 разных отраслей строевого образования. Таким образом, перегруженность учебной программы препятствовала достижению достаточного мастерства в каждом изучаемом отделе[135]. Стремясь следовать инструкциям, преподаватели, тем не менее, предпринимали попытки следовать программе. Это приводило к тому, что при чтении лекций и в ходе репетиций проявлялась крайняя спешность, без которой пройти тот объем программы, который был утвержден, было бы затруднительно. Объем материала всего учебного курса в действительности не соответствовал назначенному времени и не мог быть освоен с достаточной основательностью, тем более что многие воспитанники прилежанием не отличались.

В связи с неоправданно раздутым теоретическим отделом программы и плотным распорядком дня, условия для систематической отработки текущих тем по всем предметам были не вполне подходящие. Это обстоятельство порождало стремление юнкеров готовиться к репетициям в последний момент, то есть накануне сдачи соответствующего предмета. При таком подходе юнкера не изучали предмет основательно, а лишь прочитывали отдельные части дисциплины. Наскоро схваченные сведения имели свойство быстро забываться. При этом этих знаний в отдельных случаях было не достаточно для получения удовлетворительной отметки, что приводило к тому, что у юнкеров копились «хвосты». Плеве призывал преподавателей отнестись с большей строгостью к ответам своих учеников и спрашивать их в ходе репетиции не только по конкретной теме, назначенной для проверки, но и по всему предыдущему материалу по этому предмету с начала года.

Мнение Плеве о неудовлетворительном отношении юнкеров к несданным репетициям совпадало с позицией Главного начальника военно-учебных заведений, который, рассмотрев списки с экзаменационными баллами, охарактеризовал отношение юнкеров к своим неудачам как «равнодушное»[136]. При этом юнкера сотни, со слов преподавателей, в целом отличались большим старанием в учебе, чем эскадрон. Это происходило во многом благодаря тому, что они осознавали, что их обучение и содержание в материальном отношении для их родителей было более обременительным, чем для юнкеров эскадрона.

В качестве предложения по устранению замеченных недостатков учебного процесса П. А. Плеве представил ряд корректив по развитию учебной программы. Он считал, что курс тактики необходимо было усилить путем расширением ряда отделов кавалерии в связи с развитием практических занятий, в частности, решением задач на планах и в поле. Изучение истории только двух войн – Северной и Отечественной – было недостаточно, так как военное дело шагнуло далеко вперед. В программе фортификации и артиллерии следовало сократить отделы долговременной фортификации, осадной и кратковременной артиллерии, как не имевшие практического значения для кавалерийских юнкеров, зато к курсу военной географии необходимо было прибавить географию пограничных районов России и сопредельных государств, по крайней мере, западного пространства России и восточных областей Германии и Австро-Венгрии, что впоследствии было осуществлено лишь с началом мировой войны[137].

Общеобразовательные предметы не следовало изучать обособленно от специальных, так как они должны были обеспечить базовый инструментарий для дальнейшего освоения военных дисциплин. Программу химии, по мнению Плеве, необходимо было адаптировать для лучшего понимания военной гигиены и иппологии, а прежде чем преподавать историю литературы – научить учеников обыкновенной грамоте. Для будущей службы юнкерам важно было научиться писать корректно письменные донесения и уметь делать точные словесные доклады, влиявшие в дальнейшем на важные решения начальства. Для этого наиболее полезными бы были именно практические занятия, призванные научить юнкеров правильно излагать свои мысли. Слова Плеве подтверждают размышления другого начальника училища – М. К. Марченко, – сообщавшего в Главное управление, что юнкера особенно слабы в математике и в русском правописании[138].

Таким образом, предложения по коррекции учебной программы сводились к уменьшению числа лекций (не больше 18 в младшем классе, а в старшем классе – 20), так как только при этом у юнкеров осталось бы достаточно времени для основательного ведения строевых занятий, для которых требовалось увеличение числа и качества лошадей. Эти предложения Плеве не были в полной мере поддержаны начальством, однако они учитывались при разработке новых программ и в ходе училищных преобразований. Условия содержания лошадей были улучшены. Научно-техническое развитие военной техники в начале нового столетия привело к тому, что в 1900 г. была принята новая программа по тактике взамен старой, утвержденной в 1883 г.[139]

В своем рапорте Плеве обозначил ряд смелых и необычных инициатив. Например, заявил, что проблему нехватки учебного времени возможно было частично устранить путем увеличения числа лекций и репетиций благодаря полному упразднению экзаменов. Его рассуждения в этом вопросе опирались на несовершенства процедуры подготовки и сдачи экзаменов. Он был убежден, что экзамены имели существенные неустранимые недостатки, заключавшиеся, прежде всего, в случайности, действующей при выборе билета. К тому же в течение пятинедельного периода юноши должны были изучить массу сведений, что вело к перенапряжению сил. Такая форма не могла не иметь негативных последствий для юношей – страдало качество работы, а напряжение и нервное возбуждение сменялись апатией и умственной усталостью. В задачу учебного заведения Плеве видел не в том, чтобы заставить своих питомцев учить большие объемы информации, а приучить их к систематической самостоятельной работе[140].

Другим интересным заявлением Плеве стало предложение вовсе отменить имущественный ценз, который возлагал расходы по службе на самого офицера-выпускника. Эти требования закрывали доступ молодым людям, не имевшим хорошего состояния, но искренне желавшим служить в кавалерии, и, напротив, открывали двери в училище для немотивированных учеников, непривычных и не готовых к военной службе, но имевших необходимый достаток. Плеве пошел дальше в своих рассуждениях и предложил перевести на казенное содержание всех воспитанников, соответствовавших необходимым требованиям для службы в кавалерии, а при выпуске давать им средства для приобретения верховых лошадей и конского снаряжения[141]. Эти прогрессивные идеи хоть и не получили непременной реализации, но, тем не менее, они были частично восприняты и использованы в училище в годы Первой мировой войны в процессе проведения ускоренных выпусков.

Плеве высказал верную мысль о том, что для основательной подготовки офицеров-кавалеристов в том виде, в каком об этом свидетельствовали актуальные потребности армии, недостаточно двухлетнего курса, поэтому он предлагал увеличить его до трех лет. Эта новация неизбежно бы потребовала увеличения расходов, к которым Военное министерство было не готово.

П. А. Машин, сменивший Плеве на посту начальника учебного заведения, продолжал критику существовавшей тогда постановки учебного дела, настаивая, как и его предшественник, на необходимости введения трехгодичного курса обучения с увеличением количества занятий верховой ездой, а также предоставления служебных льгот и материального вознаграждения, которым пользовались юнкера других училищ. Данные начинания впоследствии многократно декларировалось на разных заседаниях, и даже были приняты в качестве желательной стратегии дальнейшей модификации кавалерийского образования в военных училищах, но, в связи с осложнением внутриполитической обстановки в Российской империи в годы мировой войны, многие положение так и остались на бумаге.

Дискуссии о развитии кавалерийских навыков юнкеров в военных училищах дали свои плоды. Расширялась практика езды – диспропорции между различными предметами подготовки были сокращены, что позволило увеличить количество ежедневных конных выездов. Вводились два часа на практическое обучение юнкеров ковке, один час езды на вольту без поводьев и стремян, так как из практики Офицерской кавалерийской школы было известно, что это занятие способствовало развитию навыка усаживания в седло. Увеличивалась продолжительность одиночной езды с пяти до восьми часов в неделю, но были уменьшены на один час упражнения в стрельбе, а на два часа – пешие учения и уставы. В младшем классе дополнительно назначались два часа для езды на вольту без поводьев и стремян и по одному часу на вольтижировку и рубку[142].

С целью дальнейшего углубления специализации подготовки офицеров из учебной программы был исключен ряд общих предметов. Механика и химия в виде отдельных предметов больше не считались необходимыми и были выведены из преподавания, сохраняя лишь несколько разделов, преподаваемых в курсе артиллерии. Освободившиеся часы предлагалось задействовать на тактику и топографию, а также развивать навыки черчения[143].

Изменения учебного процесса отразились в новой инструкции 1902 г. и в программе, вышедшей в 1911 г. В ней стирались различия между системой подготовки в военных и юнкерских училищах, которые долгое время развивались параллельно. С 1905 г. все военные училища были разделены на две категории. Первую (привилегированную) категорию составили Павловское и Александровское пехотные училища, Николаевское кавалерийское училище и Пажеский корпус. Остальные училища вошли во вторую категорию[144].

В новой программе была представлена новая комплектация еженедельных занятий. Если в 1880-е гг. на изучение тактики приходилось в обоих классах 7 часов, то в новой программе ей отводилось 18 часов (8 в младшем и 10 в старшем классе), что свидетельствует об увеличении учебного времени более чем вдвое. Военную историю заменила история русской армии, развивалась топография, артиллерия, фортификация и конно-саперное дело. Ответом на развитие военной медицины стало развитие военной гигиены. Набор образовательных предметов сужался, программа становится более сжатой, ориентированной преимущественно на военные предметы. Так, физика и химия, математика, география, черчение присутствовали только в общем классе ряда военных и казачьих училищ, а из программ юнкеров-николаевцев они исчезли[145].

Новые программы стали еще более специализированными. В указаниях по тактике было напрямую сказано: все обучение должно быть «жизненным»[146]. Так, составители этих программ на опыте Русско-японской войны заметили, что многие офицеры оказались не готовы к войне, причем во многом из-за того, что не получили соответствующей подготовки. Одной из причин неудач России в этой кампании была признана неподготовленность к войне ввиду «малого развития солдата и недостаточного образования офицеров»[147].

В ходе войны в Николаевском кавалерийском училище применялись ускоренные курсы подготовки офицеров. Ускоренная программа несла в себе неизбежные издержки по качеству подготовки. Например, в 1905 г. военный министр разрешил ввиду ускоренного выпуска и неблагоприятной для производства полевых практических занятий по тактике погоды принимать в расчет при выпуске не три отдельных отметки по тактике, а только две – одну за теоретический курс, а другую – за классные занятия[148].

В годы войны заметно укрепился контроль над успеваемостью воспитанников. В 1904 г. Главное управление поручило начальнику Николаевского кавалерийского училища принять меры для «побуждения малоуспевающих к добросовестным и старательным выполнениям учебных требований»[149]. Начальник училища Ф. Ф. Грязнов в 1904 г. дал наставление преподавателям, в котором он призывал их добросовестно выполнять свою работу: «На всех нас лежит святой долг не сухого исключительного форменного выполнения лежащих на каждом из нас служебных обязанностей, но непременно широкого взгляда на них при любовном и серьезном к нему отношении, которое мы, воздействуя личным примером, должны вселить к тем, кого мы учим и воспитываем»[150].

Значительно больший акцент в преподавании стал делаться на развитии межпредметных связей. Топография как вспомогательная для тактики наука должна была способствовать решению тактических задач на планах. В новых программах был исправлен важный недостаток прежних – они включали в себя не только хрестоматийные примеры, но и анализ недавних эпизодов из Русско-японской войны.

В соответствии с реализацией стоящих по службе задач военное образование должно было стать все более практичным. Тактика признавалась не только ведущим предметом, но и центральной связующей дисциплиной, вокруг которой должны были группироваться другие военные предметы. Все больший вес приобретали тактические вопросы, даже действия взвода к началу XX в. рассматривались в учебных программах как тактические. Данный фактор в совокупности с появлением принципиально новых устройств (телефон, телеграф, радио) способствовал большей детализации соответствующих разделов в учебных программах. Широкое применение на войне новых технических средств вело к усложнению курса фортификации. Юнкера глубже изучали конно-саперное дело, расширился раздел военных сообщений, углублялись сведения по телеграфному и телефонному делу. Содержательная часть учебных программ увеличилась за счет изучения вопросов, связанных с применением пулеметов, воздухоплавательных аппаратов, оптической сигнализации[151].

В программу курса строевого образования входили езда, вольтижировка, гимнастика, рубка, пеший строй, фехтование, сигналы, седловка, стрелковое дело, теория езды, выездки, выдержки и расхода сил лошади[152]. Несмотря на значительное улучшение программы строевого образования, молодые выпускники нередко подвергались критике в войсках[153].

Все это стимулировало педагогический комитет не останавливаться на достигнутом, а предпринимать шаги по улучшению действующей модели обучения. Так, часть материала выносилась в сектор самостоятельной работы преподавателя и ученика. Серьезным барьером на этом пути стала перегруженность программы. Новая программа значительно увеличила учебную нагрузку, оставляя по 28 учебных часов в каждом классе. Помимо нее шли еще строевая подготовка и прочие занятия, поэтому свободное время юнкеров стремительно сокращалось. Эти стремления лишь отчасти компенсировали пробелы в изучении чересчур насыщенной программы, объем которой превосходил, как и прежде, возможности двухгодичного курса.

Проследив эволюцию учебных программ, можно отметить общую тенденцию роста количества часов, причем расширение происходило за счет усиления военных предметов. Фортификация и конно-саперное дело были объединены в один предмет. Из предметов общеобразовательных остались только Закон Божий, русский и иностранный языки, хотя Закон Божий был предметом, оказывавшим, скорее, воспитательное значение[154]. Все это позволяет сделать вывод о том, что училище стало еще более специализированным, оставив на долю общих предметов не более ¼ учебной нагрузки.

Усложнение задач, выполняемых по реализации намерения улучшения качества обучения выпускников, сопровождалось повышением требований к офицерскому составу военно-учебных заведений. Кандидаты на должность инспектора классов и его помощника при прочих характеристиках по службе в обязательном порядке должны были получить образование в одном из высших военно-учебных заведений и «приобрести известность продолжительной и полезной деятельностью» в области военного образования. Для всех лиц, назначенных на какую-либо должность по военно-учебному ведомству, действовал четкий набор требований:

1. Хорошее состояние здоровья;

2. Высокая степень умственного развития;

3. Развитые нравственные качества и житейский такт;

4. Развитые служебные качества: усердие, энергичность, распорядительность, служебный такт;

5. Аккуратность в личных денежных делах;

6. Внимание к выполнению служебных задач;

7. Безупречность семейной жизни;

8. Осведомленность во всех отделах строевого образования (для прикомандированных на строевые должности в военных училищах)[155].

Эти положения показывают, что офицеры училища должны были быть примером для своих юнкеров не только по службе, но и в быту, и поддерживали репутацию достойного семейного человека. Все это должно было стимулировать уважительное отношение воспитанников к своим офицерам, заставляя проявлять внимание на лекциях и прилагать усилия по освоению своей профессии.

По воспоминаниям выпускников можно понять, что многие юнкера старались проявить себя в учебе: «Зубрить приходилось порядочно, тем более что лекторы не бывали особенно щедры на баллы, а полученные неудовлетворительные отметки лишали права на субботний отпуск и заставляли сидеть в стенах училища в свободное время»[156].

Изменение структуры артиллерии приводило к соответствующим трансформациям в учебных программах. Наметился переход от изучения основ материальной части и стрельбы к освоению тем прикладного характера. Вместе с тем выпускники отмечали, что преподаватели в своей работе часто формулировали довольно абсурдные вопросы, тем самым смущая и сбивая способных юнкеров. Например, задавая такой вопрос своим ученикам: «Что делает артиллерия? Стреляет!» В результате бессмысленного разговора на занятии время было потрачено впустую, которого и так не хватало для освоения программы в полной мере[157]. Все это свидетельствовало о том, что многие преподаватели жили и преподавали по-старому, игнорируя те изменения, которые произошли в системе технического оснащения вооруженных сил.

Новые задачи и требования, предъявлявшиеся к военному образованию, способствовали совершенствованию учебных пособий. Особый интерес представляет обсуждение учебника по иппологии как одной из основных дисциплин кавалериста. В 1903 г. Главное управление предложило Николаевскому кавалерийскому училищу использовать новый учебник «Иппология», составленный А. Ф. Подкопаевым. Главное управление попросило начальника училища внимательно рассмотреть это пособие и дать отзыв о возможности его использовать в училище[158]. Оказалось, что учебник мало чем отличался от прежнего, «рекомендованного и выдержанного» издания Ф. Фишера, а старые взгляды училище сочло «менее вредными», чем предлагаемые новые. Несмотря на то, что знания, представленные в старом учебнике, устарели и не соответствовали развитию военной науки, новый учебник оказался хуже прежнего[159]. В 1906 г. переиздавались «Наставления для обучения войск гимнастике», составленные еще в 1879 г.[160] Вместе с тем появлялись и новые издания, которые дополняли уже известные[161].

Главное управление, как и прежде, продолжало получать обратную связь из подведомственных учебных заведений и при необходимости могло корректировать направление своей работы. Прогрессивной стороной развития военного образования стал методологический поиск. Результаты этого взаимодействия, которое усилилось к началу XX в., показали, что далеко не все пособия удовлетворяли необходимым требованиям, вместе с тем и новые пособия не были лишены недостатков своих предшественников.

Главное управление традиционно получало сведения успеваемости воспитанников, выраженные в аттестационных списках. По окончании переводных и выпускных экзаменов составлялся общий годовой аттестационный список по каждому из курсов. Эти баллы могли корректироваться по решению педагогического комитета в пользу прибавки при наличии особых обстоятельств. Принимая во внимание успехи юнкера в течение года, комитет щедро добавлял балл тем, кто находился на хорошем счету. Все эти сведения предоставлялись в Главное управление, с согласия которого производились как поощрения в прибавке баллов, так и отчисления.

Усилия юнкеров были направлены не только на получение знаний, но и борьбой за лучшие вакансии при выпуске. Хорошо окончившие училище юнкера могли выйти в желаемый полк, менее удачные – лишь при наличии мест, остальные довольствовались неразобранными вакансиями. Поэтому у юнкеров возникала конкуренция, а значит, пробуждалась мотивация к учебе.

Система оценивания эволюционировала на протяжении всего существования училища. Старшинство юнкеров при выпуске из старшего класса определялось по среднему баллу в предметах с добавлением баллов за знание строевой службы и разрядов по поведению. По итогам экзаменов юнкера старшего класса разделялись на три разряда. К первому разряду относились те, кто имел средний балл по учебным предметам и по каждому из отделов военно-служебной подготовки не менее 8 баллов, по каждому из отдельных предметов – не менее 6, а по поведению стоял в первом разряде. При выпуске они имели наибольшие преимущества – производились в корнеты гвардейской кавалерии, причем с годом старшинства. Ко второму разряду относились те, кто имел средний балл по учебным предметам не менее 7, и по каждому не менее 6, а по поведению должен был стоять не ниже второго разряда. Юнкера могли выпускаться в полки армейской кавалерии. К третьему разряду относились все остальные, то есть набравшие менее 7 в среднем балле или имевшие хвосты по одному из предметов. Им надлежало переводиться в армию унтер-офицерами с правом на производство в офицеры не ранее чем через шесть месяцев после производства их товарищей и на оставшиеся вакансии[162].

Конкуренция за обладание лучшими вакансиями стимулировала юношей показывать свои самые сильные стороны, добиваться наивысших результатов в освоении своей профессии, поэтому важно выделить стимулы, побуждавшие юнкеров к успеху, а также оценить препятствия на этом пути.

Отношение к учебе в значительной степени определялось не только личными стремлениями и амбициями ученика, но и действующими в училище традициями.

Юнкера не ставили все предметы в один ряд, а наоборот – превозносили одни и с презрением относились к другим. Так, все предметы юнкеру-николаевцу следовало делить на две части – «сугубые науки» (то есть предметы общеобразовательные) и кавалерийские науки (военные). Причем далеко не все военные науки в глазах юнкеров считались одинаково полезными.

С точки зрения «настоящего кавалериста», успехи в общеобразовательных предметах не были в почете, и со стороны «благородных корнетов» не поощрялись[163]. К наукам «сугубым» требовалось выражать особое презрение. На отношение к учебе влияли и неуставные отношения в среде воспитанников.

Одним из проявлений «цука» были особые проверки, которые старшекурсники устраивали новичкам. Эти испытания «господа корнеты» проводили даже в ночное время, чтобы убедиться в том, что даже полусонный юнкер хорошо был знаком с традициями «Славной школы». На вопрос «корнетов» о том, что такое механика, «зверю» (то есть новичку) ни в коем случае нельзя было сказать, что механика является наукой. Вместо этого следовало отвечать: «Механика – есть не что иное, как абстракт феноменальной глупости»[164]. По мнению юнкеров, истинными науками можно было считать только те, которые напрямую связывались с кавалерийской службой. Само наполнение программы общими предметами юнкерами осознавалось как нечто ненужное, лишнее.

Несмотря на сильное давление традиции, все-таки находились те, кто проявлял должное стремление овладеть «сугубыми» науками. Так, стремившийся получить хорошую оценку, рисковал получить презрительное прозвище «мыловара» и другую болезненную критику в свой адрес[165]. Традиция, таким образом, могла препятствовать освоению необходимых знаний и сдерживать порывы к знанию талантливых в этих науках юнкеров.

Пренебрежение к «сугубым наукам» ярко проявилось в отношении к книгам и пособиям по этим предметам. Согласно «приказам по курилке» (системе внутреннего неуставного контроля), книги по общим наукам следовало держать руками, одетыми в перчатки, а после сдачи экзаменов проводилось торжественное сожжение этих учебников в каминах курительной комнаты[166]. Лекции направлялись следом за учебниками. Это действо юнкера называли «похоронами капонира».

Сами преподаватели не всегда добросовестно вели предметы, зная об отсутствии внимания юнкеров к «сугубым наукам». Случалось, что преподаватели сами иногда пропускали вторую часть лекции, считая занятие бесполезным, хотя со стороны училища и Военного министерства существовали механизмы контроля деятельности преподавателей. Для этого создавалась специальная форма, которая включала в себя количество занятий по плану и количество пропущенных занятий с указанием причины отсутствия[167]. Проблемы такого рода чаще всего решались в частном порядке внутри учебного заведения, которое беспокоилось за свой престиж.

Сама система наименований, определявшая разделение на предметы военные и «сугубые», становилась способом самоидентификации юнкеров как части военного сообщества – в противопоставление гимназистам и студентам. Приобщение юнкеров к кавалерии, к традициям кавалеристов становилось способом социализации учащихся и облегчало впоследствии вхождение их в офицерскую среду и приобщение к тем негласным правилам поведения, которые в ней существовали, в том числе и в принятых формах отношения к другим родам войск.

Воспитанники выражали особое презрение к артиллерии. Юнкерам младшего курса следовало чихать, когда они проходили мимо учебной полевой пушки, стоявшей на одной из площадок внутри здания и являвшейся пособием для практических занятий по артиллерийской науке. Это орудие не раз становилось предметом глумления и использовалось как снаряд для выполнения гимнастических упражнений[168]. Тем самым юнкера подчеркивали превосходство кавалерии над другими родами войск, а саму артиллерийскую науку считали «бесполезной» для кавалериста.

Обратной стороной увлечения «кавалерийскими науками» стали значительные пробелы в знаниях не только наук общих, но и в строевой подготовке и стрельбе. Показательным является случай, когда еще в 1897 г. начальник училища генерал-майор П. А. Плеве обнаружил, что юнкера старшего курса плохо обращались с ружьем (не владели элементарным умением устанавливать прицел). Вместе с тем реалии военных действий с очевидностью доказывали, что кавалеристам необходимо было уметь стрелять и делать это на высоком уроне.

Вся нелюбовь к «сугубым наукам» с лихвой компенсировалась рвением при изучении профессиональных дисциплин – истории конницы и иппологии[169]. Эти предметы осваивались с большим энтузиазмом, так как в училище существовало особое отношение к этим животным, выраженное в настоящем культе.

Если презрение к «сугубым наукам» объяснялось внутренними традициями училища, то не всегда блестящие результаты кавалерийских наук имели иные причины – личностные. Стоит привести интересную формулировку образа жизни юнкера-николаевца, которая для многих из них стала почти что настоящим жизненным кредо:

Помимо поощрения естественной конкуренции в борьбе за лучшие вакансии существовали и другие меры побуждения юнкеров к учебе. Так, в 1915 г. по распоряжению начальника училища была установлена черная доска, на которой мелом записывались фамилии юнкеров, получивших неудовлетворительный балл на репетициях. Вероятно, это должно было пробудить у юнкеров чувство стыда и тем самым стимулировать поскорее исправить отметку.

Имена успешных в учебе юнкеров записывались на почетных досках. Для записей за отличную учебу существовали почетные белые мраморные доски. На черные мраморные доски в училищной церкви заносились фамилии бывших воспитанников, павших на поле боя. За особые успехи в строевом образовании достойнейшие юнкера получали жетоны «за езду», «за фехтование», «за рубку», «за вольтижировку», «за гимнастику». Лучшего фехтовальщика из сотни и эскадрона даже награждали призовой шашкой[171].

В училище активно поддерживалась спортивная жизнь. По разным видам спорта (гимнастика, легкая атлетика, лыжи) проводились соревнования с поощрительными призами. Известно, что в училище действовал гимнастический кружок «Заря»[172].

С началом Первой мировой войны произошли важные изменения в организации учебного процесса. Резко возросла потребность армии в увеличении численности офицерских кадров, поэтому в военных училищах была организована ускоренная подготовка юнкеров, перешедших в старший класс. Состав воспитанников стал более демократичным, так как образовательный ценз кандидатов был скорректирован. В 1914–1917 гг. было проведено восемь ускоренных выпусков[173]. Для Николаевского кавалерийского училища был установлен 8-ми месячный срок обучения с возможностью его увеличения при необходимости до 12 месяцев[174].

В годы войны было издано множество сборников, освещающих новые приемные правила в военные училища. В них молодые люди могли найти сведения о том, как поступить в училище, какие для этого были испытания и ограничения, и какие документы должны были быть предоставлены в училище[175].

Принятые в ходе войны меры способствовали резкому увеличению количества выпускников. Необходимость форсировать количественные показатели образовательного процесса неизбежно сказывалась на содержательной подготовке. К тому же в училище хлынул поток вчерашних гимназистов, которые в короткие сроки должны были освоить не только сложные компоненты своей специальности, но и получить основы строевой подготовки, что представляло значительные трудности для тех, кто не имел за плечами опыта кадетского корпуса. К тому же потребности военного времени опустошили материальную базу, сократили довольствие и лишили училище самого главного – полноценного конного фонда, который был необходим для качественной отработки езды. Несмотря на очевидные трудности, вытекающие из осуществления форсированной ускоренной подготовки офицеров, в годы войны были сделаны важные шаги по улучшению действующей модели кавалерийского образования.

Первая мировая война расставила новые приоритеты в военных дисциплинах. Военный министр приказал приблизить программы военно-учебных заведений к требованиям опыта идущей войны и постоянно освежать их сведениями, получаемыми с фронта. Для решения этого вопроса были собраны на совещание в Главном управлении военно-учебных заведений начальники военно-учебных заведений с инспекторами классов. Результат этого совещания указал на требование ввести в программы военных предметов все то, что проявилось в новой войне и было полезно офицеру-кавалеристу.

По тактике преподавались междуокопный поиск (как следствие нового вида войны – позиционной), устройство пулеметного коридора (как средство для облегчения поиска), ведение пристрелки пулеметов с вечера, снабжение разведчиков для поиска, тактика действия ракетами, ночные разведки, борьба с аэропланами, интенсивная маскировка.

Юнкера должны были узнать не только правила, по которым должна вестись война, но и примеры вероломного нарушения этих установок. Например, одной из приоритетных задач для офицеров было как можно скорее внедрить в систему военного образования представление юнкеров о том, что белый флаг противника может использоваться с целью обмана, а противник может применять различные методы и средства, в том числе расходящиеся с общепринятыми представлениями о морали и нормах международного права. Юнкера обучались военной гигиене и медицине – учились останавливать кровь, оказывать первую помощь, правильно действовать при атаке газов, отработать надевание противогазовых повязок людям и лошадям.

Окопная действительность позиционной войны требовала усвоить, что гигиена – это предмет первостепенной важности, а офицер являлся главным ее блюстителем среди нижних чинов. Предлагалось обратить внимание на угрозу обмораживания, дизентерию, укусы комаров, дезинфекцию, изоляцию, карантин, баню[176].

По опыту войны была осознана необходимость совместных действий пехоты и кавалерии с артиллерией. Требовалось развивать безупречное чтение карт – русских, германских и австрийских. По фортификации следовало обратить особое внимание на обучение устройству проволочных заграждений и преодолению их, развивать умение строить фальшивые окопы, бросать ручные гранаты и устраивать дымовые завесы. Для организации учебного дела в училище были отпущены боевые ручные гранаты и учебные гранаты с опилками. Юнкера должны были освоить новую реальность – основы позиционного боя.

Педагогический состав в лице инспектора классов и части сменных офицеров училища в большинстве своем стремился приобрести военный опыт. Пользуясь передышками между выпусками и на Рождество некоторые офицеры училища отправлялись на фронт для сбора информации для ее последующего применения в училище. В результате были сделаны сообщения о тактике немцев, применении пулеметов, развитии подрывного и телеграфного дела. При приезде в училище офицеров действующей армии проводились сообщения о том или ином боевом эпизоде[177].

Таким образом, учебная программа была значительно скорректирована и обращена к потребностям текущей военной действительности. Война в очередной раз подчеркнула необходимость умения после выпуска работать с нижними чинами, поддерживать дисциплину и обучать их.

Война дала ценнейший опыт, который военные педагоги планировали использовать в дальнейшем после ее завершения и перехода к мирному развитию. В 1916–1917 гг. в ходе официальной переписки педагогического комитета училища и ГУВУЗ шли обсуждения по разработке перспективных новых учебных программ, в которых должны были учитываться те моменты, которые ранее были упущены и болезненно проявились в ходе реальной войны.

Последним начальником Николаевского кавалерийского училища стал генерал-майор Я. С. Сулейман-Улановский. Он приступил к работе в условиях тяжелейшего политического кризиса, вызванного событиями Февральской революции. Прежние государственные институты показали свою несостоятельность, столица погрузилась в полный хаос. Ряд учебных заведений подверглись полному погрому, многие их воспитанники были убиты и искалечены, улицы были наполнены вооруженными солдатами, матросами и иными лицами, представляющими опасность для прохожих. Одним из самых громких событий в жизни училища того периода стало нападение на командира эскадрона полковника Г. В. Левенца в его собственной квартире и его последующее убийство, совершенное группой запасных солдат. Столкновения юнкеров с восставшими на улицах продолжались.

Слабость центральных государственных институтов способствовала росту самостоятельности учебного заведения, которое по инерции стремилось с помощью внутренних ресурсов решать стоящие перед ним задачи. Административные связи с центральными институтами были нарушены.

На заре лет Улановский вспоминал, что Временное правительство настоятельно требовало от него привести к присяге его училище, но начальник намеренно оттягивал исполнение приказа под предлогом различных обстоятельств, не желая выполнять приказ, в корне противоречащий его убеждениям и установкам.

Свою уклончивость в исполнении приказов Временного правительства Улановский показал и в кадровых вопросах, отказываясь с помощью различных ухищрений принимать в училище молодых людей еврейской национальности, которым после революции открывалась широкая дорога в различные учебные заведения[178].

В столь неспокойное время к Улановскому не раз обращались представители различных организаций с личной просьбой организовать охрану важных объектов и находящихся там лиц. Так, например, во время беспорядков в Петрограде юнкера защищали воспитанниц Смольного института благородных девиц, сотрудников французского и английского посольств и многих других лиц.

Даже после падения монархии и ухудшения внутриполитической обстановки летом 1917 г. члены педагогического комитета надеялись на возвращение к нормальной работе, указывая различные предложения по улучшению действующей системы подготовки на ближайшую перспективу. Ввиду нового революционного подъема масс дисциплинарному комитету оставалось лишь с горечью фиксировать обстоятельства падения дисциплины в рядах своих воспитанников и рапортовать о том, как трудно в этих условиях лишь своими силами удерживать стихию, рвущуюся в училище с улиц Петрограда.

После Октябрьской революции оставшихся в училище юнкеров распустили, отправив в отпуск «до конца Рождественских каникул». Одни вернулись домой к семье, другие примкнули к Юнкерскому батальону Добровольческой армии и сражались против «красных».

Судьба николаевцев после октября представляет собой отдельное направление для исследования. Подробнее о наследии, сохранившемся после закрытия училища, сообщается в заключительном разделе книги.

Наряду с реализацией образовательной задачи обучение в Николаевском кавалерийском училище способствовало социализации своих воспитанников и приобщению юношей к корпоративным нормам военной среды. Военное воспитание стало одним из важнейших факторов, в значительной степени определявших моральный облик будущих офицеров-выпускников.

Уже к началу XIX в. в распоряжении педагогов находились многочисленные сочинения отечественных и зарубежных специалистов, посвященные воспитанию юношей в различных военно-учебных заведениях. Среди них можно выделить несколько примеров: «Правила военного воспитания относительно благородного юношества и Наставления для офицеров, военной службе себя посвятивших», «Советы молодым офицерам» и др. В них указывалось, что дети дворян имели огромное преимущество над прочими юношами – они могли получить хорошее образование и благородное воспитание. Авторы призывали их не растрачивать состояние семьи, а быть благодарными за все эти возможности и выражать преданность своему государю и Отечеству. Эти сочинения направляли юношей выбрать военную стезю, как раньше это делали их предки[179]. Все это предполагалось осуществить, посвятив себя обучению в военно-учебном заведении.

Школа гвардейских подпрапорщиков, образованная 9 мая 1823 г., создавалась с намерением придать значительной корректировке моральный облик офицера гвардии. В стенах Школы воспитанники должны были усвоить твердые представления о строгой военной подчиненности, дисциплине и своих служебных обязанностях. Николай, будучи еще великим князем, взял под свой контроль не только учебный процесс, но и осуществлял координацию воспитательного компонента в новом учебном заведении.

Обращаясь к командиру Школы полковнику П. П. Годейну, Николай отметил, что офицеры Школы «никогда не должны упускать из виду той высокой и лестной доверенности, коей облечены они ‹…›. Они должны всегда отличаться хорошим поведением, кротостью нрава, примерной подчиненностью, строгим и беспрекословным выполнением всех возложенных на них по службе обязанностей и всегда чувствовать, что они поставлены государем императором образцами и наставниками людей, готовящихся украшать и подкреплять собой славную российскую гвардию и образовать своим примером непоколебимых в верности защитников государю и Отечеству»[180].

Николай хотел показать, что чрезвычайно важно воспитывать молодежь своим примером, ведь молодые люди имеют обыкновение равняться на старших и перенимать как хорошие образцы поведения, так и дурные. Наблюдая различные пороки гвардии, многие офицеры которой вели разгульный образ жизни, командир Школы должен был тщательно следить, чтобы «обращение молодых людей между собой было скромно и благопристойно, чтобы они мысли свои выражали скромностью и вежливостью»[181].

Вопросы военного воспитания приобрели особое значение после восстания декабристов, которое показало необходимость укрепления государственного начала и верноподданичества при взаимодействии с офицерством. Расширение духовно-патриотической работы стало перспективным направлением, которое реализовывалось в военно-учебных заведениях России.

В целях воплощения этой задачи в 1830 г. был установлен первый свод нравственных правил для офицеров и воспитанников военно-учебных заведений, зафиксированный в «Общих положениях» и «Уставе для военно-учебных заведений». Военно-учебные заведения (в том числе Школа подпрапорщиков) должны были заниматься обеспечением стройной системы военного воспитания – укоренить в воспитанниках правила благочестия и нравственности[182].

Согласно уставу 1830 г. в учебном заведении воспитанникам необходимо было прививать следующие чувства: «страх божий», благочестие, чувство долга, беспредельную преданность государю, повиновение начальству, нежную почтительность к родителям, уважение к старшим, благодарность и любовь к ближнему.

Среди главных личных нравственных качеств воспитанникам следовало развивать самоконтроль, стремление к совершенствованию и порядку, честность, бескорыстие, правдолюбие, справедливость, твердость духа, неустрашимость и скромность[183].

Учебное заведение должно было воспитывать, облагораживать, а также идеологически направлять в нужном правительству русле молодых людей, выбравших военную профессию. Верность престолу и государю – одна из главнейших ценностей, прививавшихся в Гвардейской школе. При этом стоит разграничить «любовь к своему Отечеству» и «верность престолу», поскольку по опыту декабристов первое не означало второго.

Центральным фактором, влияющим на развитие необходимых моральных качеств, считалась вера. Страх наступления кары божьей, осознание своей греховности – ужасная мука для верующего человека. Страх не перед человеком, пусть и облеченным властью и статусом, а перед богом воспринимался как надежный стержень внутренней силы, моральный компас, который не позволил бы сбиться с намеченного пути.

Благочестие регламентировало жизнь человека исполнением заповедей и других религиозных норм. Развитие этого качества начиналось уже с первых дней пребывания юношей в учебном заведении. Для этого уже при вступлении в Школу для новичков производился молебен, который затем завершался проповедью[184].

В училище стремились развивать нравственность своих воспитанников посредством религиозного воспитания. Набожность и интерес к духовным делам во многом основывались на уже имеющихся представлениях, заложенных в юношах в процессе домашнего воспитании и тех установках, которые господствовали в семье воспитанника. При этом школьный священник тоже оказывал немалое влияние на них – преподаватели Закона Божьего не только обучали, но и исповедовали воспитанников. Личное общение со священником происходило в неформальной обстановке, хотя многие юнкера особой набожностью не отличались[185].

Для воспитанников проводились общие вечерние молитвы. Известно, что после службы значительная часть молодых людей испытывала необходимость продолжить молитву, но в одиночку. Насмешки над религией в то время были редким явлением, за что сами же юнкера наказывали смутьянов. Так, например, воспитанники однажды отстегали своего товарища кожаными подтяжками за то, что тот курил, забравшись на церковные хоры[186].

Опора на православную веру в качестве главной основы патриотического воспитания будущих офицеров прослеживается в различных сочинениях: «…без веры не может быть воин истинно храбр и привержен к своему Отечеству. Сильная любовь к Отечеству и государю своему есть первая добродетель благомыслящего человека»[187]. Это направление способствовало укреплению социальной поддержки самодержавия в среде дворянства.

Из всех нравственных чувств после веры вторым по значимости было чувство долга. Даже само слово «долг» должно было стать священным для воспитанников. Долг был выше страстей, то есть эмоций, желаний, личных планов и амбиций. Долг необходимо выполнить любой ценой, не жалея собственной жизни, в том числе и на войне. Все это приучало воспитанника жить по некому своду правил – законам божьим и государственным. При этом в первую очередь необходимо было взращивать беспредельную преданность государю и его августейшему дому и лишь после этого – ко всем иным государственным постановлениям. Для формирования достойного юноши важны были как подчинение высшему рангу, так и почтительность к родителям, и уважение к старшим вообще, благодарность своему училищу и учителям.

В процессе воспитания юноши приобщались к основам военной службы и привыкали к строгой субординации. Все это должно было выработать в них крайнюю исполнительность – беспрекословному исполнению всех требуемых по службе приказаний. Такое воспитание подпрапорщиков и юнкеров в 1820–1830-е гг. было особенно важно ввиду того, что воспитанники находились на действительной службе, носили полковые мундиры и являлись непосредственной частью вооруженных сил страны[188].

В 1838 г. из-за коренного преобразования Школы подпрапорщики и юнкера перестали считаться на действительной службе[189]. Контингент воспитанников омолодился. Юноши в силу своего возраста были более восприимчивы к воспитанию, чем их старшие предшественники. Данное обстоятельство способствовало расширению осуществления воспитательных задач.

Все это способствовало развитию системы оценивания поведения воспитанников. Единые баллы успеваемости и поведения были разработаны в 1835 г. и затем были пересмотрены в 1842 г. Система оценивания поведения состояла из пяти разделов: отличное (12), очень хорошее (10–11), хорошее (7–9), посредственное (4–6), плохое (1–3)[190]. В классическом варианте данная система сохранилась до реформ 1860-х гг.

Ценности, прививавшиеся в учебном заведении, по сути, являлись патриархальными, обозначая триаду «Бог-государь-отец». Последний элемент подразумевал старших вообще: по службе, по возрасту, в семье. Наиболее универсальным чувством являлась «любовь к ближнему», связанная с готовностью по-христиански помогать окружающим людям.

С образованием Штаба по управлению военно-учебными заведениями усиливалась централизация руководства военным образованием и воспитанием. При штабе существовал учебный комитет под руководством Я. И. Ростовцева. По инициативе Ростовцева усиливалась дисциплина, правила внутреннего распорядка все строже регламентировались.

Для реализации этих задач в учебном заведении действовали специальные воспитательные комитеты, которые следили за исполнением распоряжений Штаба, составляли ежегодные отчеты, заслушивали ротных командиров, следили за успеваемостью и налагали взыскания.

События в Европе в конце 1840-х гг. вызывали беспокойство у великого князя Михаила Николаевича и Я. И. Ростовцева, поэтому в 1847 г. вновь обсуждались вопросы о централизации системы управления и необходимости укреплять воспитательное направление в военно-учебных заведениях.

Результатом этих исканий стало издание высочайше утвержденного «Наставления для образования воспитанников военно-учебных заведений», составленного начальником Штаба по управлению военно-учебными заведениями Я. И. Ростовцевым.

В «Наставлениях» вновь утверждалось положение о том, что воспитание будущего офицера должно было опираться на прочную религиозно-нравственную и патриотическую основу. В этом документе официально закреплялась обязанность военно-учебных заведений по воспитанию своих питомцев. Они должны были готовить «…не ученого светского человека, а честного и образованного члена семейства и государства, верного подданного и офицера, постигающего сознательно прямые обязанности будущего своего назначения»[191]. В общей инструкции военное воспитание, как и образование, понималось двояко – общее и специальное (гражданское и военное). Тем самым выделялись ценности, присущие непосредственно военной корпорации.

Реализация этой задачи в Гвардейской школе была признана вполне удовлетворительной. Так, в ходе инспекторского смотра школы в 1848–1849 гг. о нравственной подготовке воспитанников сообщалось: «Каждый из них хорошо постигает свои обязанности без уклонения от цели, предначертанной правительством»[192].

Стоит отметить, что прививание этих возвышенных ценностей происходило зачастую грубыми методами на солдатский лад, что в принципе было присуще всем военно-учебным заведениям данного периода, хотя в Гвардейской школе обращение с молодыми дворянами ввиду привилегированности учебного заведения имело гораздо более мягкие формы.

Помимо чопорной грубости другой проблемой военного воспитания в учебном заведении были уже устоявшиеся стереотипы о том образе жизни, который являлся для юных воспитанников образцом. Молодежь была свидетельницей разгульной жизни своих старших братьев, которые кутили, нещадно тратили деньги семьи и развлекались, открывая для себя соблазны столицы. Изменить нравственный облик гвардии и сломить действующую традицию на проверку оказалось очень сложно.

Крымская война стала серьезной проверкой не только для профессиональной, но и морально-эмоциональной подготовки военных кадров. Она дала множество примеров образцового героизма русских войск, но и вскрыла некоторые слабости военного образования, приводившие к неподготовленности молодых офицеров, поэтому в ходе преобразований учебного заведения в 1860-х гг. значительной корректировке подверглась именно система военного воспитания. С 1864 г. учебное заведение подразделялось на кавалерийское училище и подготовительный пансион.

Военное училище являлись связующим звеном, обеспечивающим планомерный переход от детского воспитательного заведения (кадетский корпус, гимназия) к профессиональной службе. Военное воспитание корректировалось в соответствии с изменением контингента своих питомцев: в пансионе оставались юноши-подростки, за которыми необходимо было внимательно приглядывать. В училище обучались молодые люди постарше. Отработанные в прошлом модели воспитания необходимо было скорректировать в соответствии с изменившейся спецификой учебного заведения.

В процессе проведения реформы военно-учебных заведений активно обсуждались дальнейшие пути развития военного воспитания. Во время преобразований 1860-х г. при Главном управлении военно-учебных заведений была составлена комиссия из законоучителей разных военных училищ с целью обсуждения необходимых мер для более правильного религиозного образования и воспитания. Получив возможность выразить свои педагогические взгляды, законоучители заявили о необходимости расширения учебных часов за счет уменьшения часов немецкого и французских языков, математики и физики и продолжить обучение церковному пению в военных гимназиях[193]. Данные меры приняты не были, однако началось обновление учебных программ по «воспитательным» предметам.

В то время одним из популярных произведений являлось сочинение Л. Дюра-Ласаля «О звании генерала, или О воспитании, образовании, познаниях и достоинствах, нужных главнокомандующим и прочим офицерам для командования армиями». Автор говорил о том, что нежелательно давать специализированное образование мальчикам до 16 лет, нужно учитывать их способности и интересы. Эти идеи были особенно актуальны ввиду реформирования кадетских корпусов. В работе значилось, что военное воспитание должно быть постепенным – сначала начинается развитие тела, затем образование ума и лишь потом сердца[194]. В своих рассуждениях автор заявлял, что человек не рождается храбрецом или трусом, так воспитывает его общество, поэтому эти качества считалось возможным целенаправленно развивать в своих воспитанниках. «Воспитание сердца» должно было основываться на традиционных институтах: «…отнимите у народа религию, патриотизм, любовь к повелителю, любовь к семейству – и вы сделаете из храброго народа трусов»[195]. Опора на традиционные установки в пореформенный период сохранялась ввиду того, что многие педагоги продолжали ориентироваться на заветы И. Я. Ростовцева.

Религиозному воспитанию по-прежнему отводилось значительное внимание. Жизнь воспитанников неизбежно была связана с церковным календарем. В воскресные дни юнкера назначались в церковный парад, а накануне воскресных дней и больших праздников юнкеров православного исповедания должны были стоять на всенощной[196].

Юнкера православного исповедания составляли абсолютное большинство воспитанников, но постепенно по мере развития училища в него принималось все больше представителей других народов Российской империи. Состав юнкеров становился все более поликонфессиональным: католики из Польши, лютеране из финнов, армяне, грузины, мусульмане народов Кавказа. Например, в 1870–1871 учебном году в училище, помимо православных в количестве 100 человек, состояло: католиков – 11, лютеран и представителей иных реформаторских конфессий – 9, представителей армяно-григорианской церкви – 2, магометан – 1[197].

Ввиду того высокого значения, которое предавалось религиозному воспитанию, вопросы смены конфессии становились не частным делом отдельной семьи, а особой процедурой, которая должна быть служебно-согласована. Все переходы воспитанников из одной конфессии в другую должны были санкционироваться ГУВУЗ, в которое направлялся рапорт начальника училища и письмо-согласие от отца воспитанника. При нарушении какого-либо условия данный переход был невозможен[198].

Необходимость соблюдения религиозных практик в военных училищах неоднократно обсуждалась на заседаниях педагогического комитета ГУВУЗ. При обсуждении педагогическим комитетом вопроса о выполнении воспитанниками-мусульманами особых требований их религии было установлено, что воспитанники пансиона правами совершеннолетних пользоваться не могли, и только юнкера могли принимать участие в крупных религиозных праздниках. Например, для них открывалась возможность увольнения и освобождения от занятий во время праздника Курбан-Байрам в течение трех дней[199]. Аналогичные меры использовались и для других конфессий. Например, по случаю 400-летнего юбилея со дня рождения Мартина Лютера в 1883 г. Главный начальник военно-учебных заведений разрешил воспитанникам лютеранского исповедания принять участие в празднике и даже освободил их от занятий на один день[200].

Для представителей этих конфессий занятия по Закону Божьему в отсутствии наставника могли заменяться «благочестием». Развитие религиозных чувств должно было способствовать выработке благородных качеств, сделать из воспитанника офицера, готового к самопожертвованию. В отношении воспитанников следовало выработать особую, адресную систему религиозного воспитания, чтобы обеспечить развитие одобряемых государством нравственных качеств, исключить возможные конфликты на национальной и религиозной почве, воспитать надежных воинов (в том числе в среде национальных меньшинств). Для сближения и консолидации юнкеров разных конфессий с 1867 г. в курсе Закона Божьего читалась история как вселенской церкви, так и русской церкви[201].

В 1889 г. была созвана особая комиссия при ГУВУЗ о постановке преподавания Закона Божьего в военных училищах. Она определила, что преподавание этого предмета в военных училищах имело важное воспитательное значение – оно воздействовало на молодых людей, поощряя их стремление стать православными войнами, готовыми положить жизнь свою за веру, царя и Отечество.

Для воздействия на религиозное чувство юнкеров рекомендовалось использовать примеры из истории. Изучение истории русской церкви должно было показать, что именно православная вера способствовала собиранию, объединению и развитию государства, а православные люди всех времен находили именно в вере источник силы, дававший избавление в бедах, казавшихся неотвратимыми, и победу над могущественными врагами. Утверждалось, что церковь и Отечество составляли для православного офицера неразрывный союз, при котором измена вере означала бы отречение от своей народности. Предполагалось проводить краткое ознакомление и с западными вероисповеданиями, но это обучение происходило в форме демонстрации преимущества православного пути над всеми другими, опираясь на критический разбор этих учений[202].

Этот предмет окончательно оформился в качестве средства идеологического воспитания юнкеров, развивая в них идеалы верности православной вере, престолу и стране в целом. Между тем авторитет церкви в обществе снижался, и все большее число воспитанников начинали воспринимать эти положения критически.

Перегибы в воспитательном направлении проявились и в активном вмешательстве учебных заведений в личное пространство своих воспитанников. В 1870-е гг. в целях осуществления нравственного воспитания в военно-учебных заведениях активно велась борьба с онанизмом в среде воспитанников, вплоть до крайней меры – исключения из учебного заведения. Эта кампания была ориентирована на подростков и затронула преимущественно приготовительный пансион училища. Члены специального комитета, собравшегося для обсуждения этого явления, постановили обязать учебное заведение принимать меры «как воспитательные, так и медицинские по освобождению от порока замеченных в нем воспитанников»[203]. В качестве активных мер борьбы с этим явлением рекомендовалось установить постоянный надзор за воспитанником-нарушителем в дневное и даже ночное время, что, безусловно, не могло не остаться тайной для окружения этого юноши. Эта кампания создавала для него совершенно неблагоприятную социально-психологическую атмосферу[204]. Начальник училища, в свою очередь, был обременен необходимостью сообщать в Главное управление сведения о том, имел ли место этот «порок» в среде воспитанников пансиона и юнкеров, и уведомлял по долгу службы ГУВУЗ о том, как юнкера удовлетворяли свои естественные потребности.

Подобные меры, доведенные до крайнего абсурда, не развивали нравственные качества, а наоборот, отталкивали воспитанников, способствуя образованию пропасти между воспитанниками и их наставниками, создавая благоприятную почву для критических рассуждений. Педагогический подход, основанный на применении чопорных административных методов, на проверку становился крайне неэффективным. В воспитательной работе именно перегибы и самодурство отдельных лиц в строгом следовании исполнять намеченное распоряжение представляли наибольший вред. Все это способствовало росту недоверия и напряжения в корпоративной среде, поэтому, понимая это обстоятельство, педагоги на местах зачастую стремились лавировать в выполнении довольно неоднозначных инициатив.

Так, несмотря на все меры по укреплению благочестия, в среде юнкеров училища воспитанники в большинстве своем набожностью не отличались. Выпускники вспоминали, что даже пост соблюдали не все, поэтому зачастую устраивали различные хитрости, чтобы достать съестное. Юнкера подговаривали лакеев выносить молоко из буфета целыми подносами, а лакеи должны были объясняться при встрече с начальством, что это молоко для мусульман[205].

Понимая, что количество лиц мусульманского исповедания было крайне мало, руководство заведения ясно понимало, что эти воспитанники даже физически не могли осилить такие объемы молока. Вероятно, они пришли к выводу, что если они станут заставлять насильно молиться своих воспитанников и соблюдать религиозные нормы, то все равно это не будет способствовать развитию религиозных чувств. Начальство относилось весьма терпимо к подобным шалостям, к тому же весть о них обыкновенно не выходила за пределы учебного заведения.

Одной из основных причин, побуждавших неоднократно пересматривать систему военного воспитания и расширять консервативный инструментарий, стал рост опасений начальства по причине распространения революционных идей в молодежной среде. С ними пытались бороться, с одной стороны, прививая благожелательные нравственные ценности, а с другой – ограничивали поток запрещенной литературы. Для реализации этой задачи были разработаны специальные инструкции по работе библиотек военно-учебных учебных заведений. Организацией работы библиотеки занимались следующие лица: заведующий библиотекой (отвечал за целостность имущества), и инспектор классов (осуществлял общее наблюдение за библиотекой и ее фондом). Пополнение библиотеки новыми книжными экземплярами происходило на основании решения педагогического комитета училища[206].

Возможность читать какую-либо литературу в стенах Школы для юнкеров Николаевского кавалерийского училища ограничивалась лишь фондом библиотеки. Каталог библиотеки состоял из нескольких довольно скудных разделов, которые представляли литературу по изучаемым предметам, которые незначительно дополнялись иными сведениями. Кроме книг по Закону Божьему в библиотеке присутствовала другая литература духовно-нравственного содержания, а также сочинения по географии. В библиотеке имелись отдельные издания, посвященные развитию искусства и ремесел, справочники и периодика, среди которой встречались известные журналы и газеты. Для преподавателей существовал раздел «Психология, педагогика, дидактика и училищеведение»[207].

Список изданий для училищных библиотек тщательно отбирался ГУВУЗ, и по замыслу начальства каждая из книг, имевшаяся в военно-учебном заведении, должна была наставлять юнкера на путь будущего офицера. Приносить свои книги не дозволялось, а читать их и подавно, хотя юнкера все равно зачастую нарушали этот запрет. Возможность издавать свои сочинения и переводы также не была предусмотрена, за исключением случаев, когда юнкера участвовали в подготовке каких-либо официальных трудов[208]. Педагогический комитет училища ставил вопрос о разрешении воспитанникам издавать рукописные и печатные сочинения в виде журналов и сборников, выпускаемых под руководством преподавателей. Допускалось издание статей с достаточно серьезным содержанием лишь при том условии, что в этом принимало бы участие довольно большое число юнкеров[209] – писать небольшие статьи и стихотворения по случаю крупных юбилейных дат, в честь известных персон или о службе в целом. По свидетельству генерал-лейтенанта Ф. И. Симашко, проводившему очередной смотр учебного заведения, чтение книг не было особенно развито в эскадроне ввиду нехватки свободного времени и «недостаточно развитой потребности в чтении». Хотя в полной мере нельзя согласиться с этим утверждением: в числе юнкеров училища встречались и творческие натуры, которых данные запреты весьма тяготили[210].

Приход нового столетия закрепил и упорядочил стремления Военного министерства по воспитанию юнкеров в инструкции, изданной в 1900 г. В ней центральным понятием ставился «долг». В ходе военно-воспитательной подготовки необходимо было достичь глубокого укоренения чувства долга христианского (или благочестия) и верноподданничества. Подвергались пересмотру учебные программы по Закону Божьему.

Присяга имела двойственное значение: с одной стороны, она представляла собой клятву, данную Богу перед святым Евангелием и крестом, что означало, что действие ее не ограничивалось только земным миром, а подразумевалось наличие ответственности перед Богом в случае ее нарушения. С другой стороны, присяга означала связь с государством и императором как олицетворением этого государства, налагая обязательства служить «не щадя живота своего, до последней капли крови»[211].

Другой задачей ставилось развитие честного, строго исполнительного и мужественного характера, который должен был формироваться в ходе освоения учебной программы и выполнения норм дисциплинарного контроля, так как юнкерам надлежало прочно усвоить представления о воинской дисциплине и чинопочитании. В сознании воспитанников должны были сложиться представления о высоком значении война, призванного защищать престол и Отечество.

Служить «верой и правдой» означало «беспрекословно повиноваться начальникам, терпеливо сносить труды, холод, голод и все нужды солдатские». Такое понимание военной службы неизбежно вытекало из осмысления недавнего военного опыта, ориентируя воспитанников на то, что служба – это не показная парадировка и праздная торжественность, а тяжелый труд.

Все это необходимо было развивать в среде доброго товарищества с «должною в порядке службы подчиненностью к старшим из них по званию»[212]. Главное управление поощряло корпоративность и товарищество. Товарищество понималось в самом широком значении – не только по классам, а в училище в целом, в рамках военной корпорации. При этом подчеркивалось, что крайне нежелательным было разъединение юнкеров на отдельные партии или кружки.

Офицеры училища объясняли юнкерам необходимость гордиться своим училищем и чувствовать себя частью одной большой дружной семьи. А. Марков ностальгически писал: «Мы гордились своим Николаевским кавалерийским училищем. И были уверенны, что оно самое лучшее в мире. Если кто-либо из посторонних позволял себе недостойно отозваться об училище – это мы воспринимали как личное оскорбление»[213].

С развитием военной педагогики под влиянием Русско-японской войны все больше осмыслялись различные аспекты подготовленности страны к войне. В ряде сочинений, многие из которых опирались на идеи зарубежных коллег, упор делался на развитие определенных качеств, которые будут способствовать успеху главной цели – подготовить к реальному бою. Для успешных действий необходимо было развивать такие полезные способности, как твердое знание своего дела, глазомер, инициативу, смелость, храбрость, решительность, хладнокровие, постоянство, честь, готовность к самопожертвованию[214]. Главной силой солдата и офицера считалось его нравственное богатство, основанное на любви к Родине. Воинская дисциплина преподносилась как выражение нравственности.

Проблема патриотического воспитания становилась актуальной из-за усиливавшихся оппозиционных и революционных настроений в обществе. В случае получения сведений о неблагонадежности кого-либо из чинов надлежало немедленно сообщить об этом властям в целях борьбы с антигосударственной пропагандой в войсках[215]. Для лучшей ориентации юнкеров в мире военных правил издавались специальные пособия, в которых прописывались основные рекомендации для их служебной и частной жизни[216].

Отражением этих идей стал выпуск специальных сочинений, имевших не только организационное, но и непосредственно воспитательное значение в духе консервативных традиций. В самом начале одного из таких сочинений помещался гимн, обозначая тем самым направленность военного воспитания[217].

В большинстве своем юнкера училища были детьми офицеров, с малых лет знакомые с биографией своих выдающихся родственников, их службой и наградами. В училище обучались целые династии. Все это облегчало воспитательную задачу, хотя в конце XIX – начале XX вв. социальный состав воспитанников претерпел изменения.

Развитию верноподданичества способствовало осуществление личное взаимодействия с членами императорской фамилии. Юнкера Николаевского кавалерийского училища имели возможность видеть императора во время смены караула, на смотрах, парадах и производстве в офицеры. По многочисленным воспоминаниям заметно, что встреча с государем – крайне волнующее событие в жизни юнкера. Смотры, парады и производство в офицеры в высочайшем присутствии выполняли важную функцию идеологического воспитания – юнкера приучались к выполнению почетных обязанностей, приобщались к службе. Вместе с тем выпускники отмечали, что для многих из них караульная служба была весьма обременительной.

Юнкера Николаевского кавалерийского училища участвовали и в похоронах царствующих особ. Э. Ф. Менд вспоминает, как на похоронах императора Александра III его эскадрон в конном строю следовал за гробом. Ему запомнилось, что богослужение было очень длительным и утомительным: «Несколько часов длилось богослужение при погребении. Мы стояли далеко от храма и ждали – голодные, холодные, усталые – конца обряда. Почти двенадцать часов без перерыва мы были в строю. Хороший экзамен выносливости молодым юнкерам и их лошадям».

Важно обратить внимание на то, что Э. Ф. Менд, ставший впоследствии одним из активных деятелей русской эмиграции и ностальгически хранивший память о прежних временах, рассказал нам в первую очередь о своих неудобствах, не обращаясь к эмоциональной составляющей трагедии. Несмотря на сдержанность чувств по поводу кончины императора, образ императрицы Александры Федоровны произвел на юнкера сильное впечатление: «…как прекрасна была царица! Стройная, молодая, с нежным цветом лица, с красивыми удлиненными глазами, чудесными густыми волосами. Во всем ее облике было что-то царственно-величественное, но отнюдь не холодное, наоборот, чувствовалась теплота души, приветливость, женственность и доброта, в особенности, когда она улыбалась»[218].

Во многих воспоминаниях выпускники оставили сведения о внешнем виде императора, производившем неизгладимое впечатление на молодых юнкеров. Например, С. Сулин представлял себе императора в виде несколько идеализированного образа: «Было что-то мощное и несокрушимое в этом могущественном всаднике»[219].

Немалое влияние на юнкеров имел великий князь Константин Константинович. Он находился во главе военно-учебных заведений 15 лет. Великий князь стремился заслужить доверие воспитанников, поэтому нередко оказывал покровительство своим знакомым. Стремясь помочь своему любимцу, он зачастую оказывал давление на педагогические комитеты военно-учебных заведений, освобождая от наказания провинившихся ребят, что неизбежно подрывало авторитет местного начальства и формировало у воспитанников представление о том, что наличие личных связей важнее честной службы и соблюдения порядка. Воспитанники военно-учебных заведений восторженно встречали Константина, а в Ярославском корпусе в порыве любви и обожания его однажды буквально носили на руках, восседавшим в красном кресле[220]. Близость к императорской семье и великим князьям способствовала развитию особого отношения воспитанников к монархической власти. Император не был безликой фигурой, которой необходимо было формально служить, юнкера были вовлечены в церемониальные процедуры, становились частью придворной среды.

В училище висели портреты императоров, полководцев и известных военных специалистов. Даже сама обстановка оказывала воспитательное воздействие. Например, во весь рост были представлены портреты императоров Александра I, Николая II, Александра II, великого князя Михаила Николаевича, генерал-адъютанта Я. И. Ростовцева. В рамках висели литографированные портреты М. И. Кутузова, И. Ф. Паскевича и других полководцев, которые одним своим видом со стены должны были показывать пример доблестной службы своему Отечеству[221].

Военное воспитание в Николаевском кавалерийском училище сопровождалось частым обращением к примерам героизма и моральной стойкости перед лицом различных военных опасностей. Источником этих моральных ориентиров для воспитания молодых людей стали исторические примеры героев различных военных компаний. Например, подвиг простого солдата Агафона Никитина, отказавшегося сотрудничать с неприятелем во время Ахалтекинской экспедиции в 1880 г., несмотря на страшные мучения, которым подвергался пленный, стал хрестоматийным примером, к которому часто обращались преподаватели в своей работе. Такие примеры должны были развивать высокие чувства преданности стране, готовности к самопожертвованию во благо родины.

В отношении штата учебного заведения 7 ноября 1912 г. в Главном управлении военно-учебных заведений было утверждено положение «О судах чести», действовавшее «для охранения достоинства военной службы и поддержания доблести офицерского звания». На такие суды возлагалось рассмотрение поступков, несовместимых с понятиями о воинской чести, служебном достоинстве, нравственности и благородстве. Судам чести подлежали офицерские и классные чины училища. Они действовали на выборной коллегиальной основе и должны были способствовать мирному разрешению споров и различных недоразумений[222]. Все это укрепляло офицерскую корпорацию и больше упорядочивало дисциплинарные вопросы в этой среде. Укрепление и развитие подобных корпоративных традиций оказывало непосредственное влияние на самих воспитанников, которые равнялись на старших, впитывали как хорошие образцы поведения, так и негативные, и затем сами становились частью этого сообщества после выпуска в офицеры.

В начале XX в. вновь обсуждались и переосмысливались военно-педагогические идеи прошлого, переиздавались сочинения крупных военных теоретиков, например, труд М. И. Драгомирова «Подготовка войск в мирное время». Автор объяснял, что важнейшим военным элементом является человек и его нравственная энергия. В задачу педагога входит нравственное воспитание, чтобы эту энергию развить и направить в нужном направлении, не ломая при этом самого человека. Нравственная энергия должна быть развита до такой степени, чтобы воин был готов жертвовать собой, для чего необходимы: преданность государю и Родине до самоотвержения, строгая дисциплина, чинопочитание, вера в нерушимость (святость) приказания, решимость безропотно переносить труды, холод, голод и прочие нужды, чувство взаимной выручки[223]. Все эти заветы были актуальными в контексте войны с Японией.

Общество ревнителей военных знаний проводило чтение лекций по вопросам военного воспитания, выпускало соответствующую литературу. Барон Н. Корф в работе «О воспитании воли военачальников» прямо заявлял, что успех в войне на три четверти зависит от духовной стороны дела, и обращался в первую очередь к развитию воли на примере действий Наполеона и собственном опыте, полученном в войне с Японией. Все это являлось попыткой оправдать дальневосточные неудачи и проанализировать полученный опыт.

Настоящим потрясением для действовавшей системы военного воспитания стала Первая мировая война. Патриотический подъем сменился разочарованием, падением дисциплины и развалом армии.

Показателен случай, произошедший во время сборов в 1915 г., ярко отражавший настрой общества относительно происходившей войны. Писарь Николаевского кадетского корпуса, проплывая на лодке, оскорбил юнкеров и кричал им: «Бараны, вас скоро произведут в прапорщики, и вам на войне будет первая пуля в лоб». Данный инцидент произвел на юнкеров крайне тяжелое впечатление, так как нерадостные вести с фронта и без того уже успели сбить спесь с молодых защитников[224].

Дополнительным препятствием стало то, что в условиях ускоренного выпуска приходилось форсировать учебный курс, и в училище все меньше времени оставалось на воспитательный процесс. По истечении восьми месяцев выпускались новые корнеты и хорунжие, а вчерашние гимназисты становились молодыми офицерами.

Для поддержания патриотических настроений в армии выпускались специальные работы, из которых стоит выделить «К молодым офицерам» подполковника Н. Зайченко. Пробыв на войне, автор заявлял, что главная причина неудач в войне кроется не в силе противника и его вооружении, а в моральных свойствах нашей армии, которые необходимо было укреплять. В защиту своих слов он приводил примеры успешных сражений против превосходящих сил противника, восхваляя значение морального состояния нашей армии. Работа в этом направлении ставила целью поднятие боевого духа в армии и в среде будущих офицеров военно-учебных заведений, становясь ответом на набиравшие силу антивоенные настроения в обществе. Примечательно, что акцент делался на том, что война являлась всенародной – она была навязанной немцами с целью «окончательного порабощения нашей торговли, промышленности и захвата большей части нашей территории», поощряя тем самым развитие патриотических чувств читающих, веру в успех нашей армии и скорую победу[225].

В «Памятке офицерам – воспитателям русского солдата» подчеркивалась обязанность офицеров обучать, наставлять в службе и заботиться о своих солдатах. Автор убеждал офицеров развивать в себе «потребности сердечного участия» в жизни солдат, особенно в пору мировой войны[226]. Все это отражает правительственный курс, направленный на воспитание в офицере хорошего организатора и заботливого командира.

В годы Первой мировой войны в правилах приема в училище устанавливались жесткие национальные ограничения, доверяя службу только молодым людям из православных христиан. В правилах 1916 г. значилось, что в училище не принимались сектанты[227], а отцы и деды молодых людей, желавших поступить в учебное заведение, как по мужской, так и по женской линиям должны были родиться в христианстве, причем не в германском, австро-венгерском и турецком подданстве и не быть немецкими колонистами. О недопущении приема в училище бывших германских подданных, а также их сыновей и даже внуков ранее секретно сообщалось 7 августа 1915 г.[228] Все это способствовало продолжению уже привычной традиционной линии по развитию военного образования с использованием религиозного инструментария.

Развитию патриотических чувств во время войны способствовало личное обращение императора Николая II к юнкерам во время их производства в офицеры. Он давал им наставление: «Веруйте в Бога и, особенно, перед боем творите ему молитву, служите честно и преданно мне, так же, как служат ваши старшие товарищи на радость мне и на славу моей могучей армии»[229].

В местном издании – «Известиях Лермонтовского и Исторического музеев Николаевского кавалерийского училища» – оперативно печаталась информация о героях войны. Отдельным списком шли выпускники – георгиевские кавалеры с краткой справкой об их службе. Сведения о героях должны были вдохновлять действующих учеников доблестно служить на благо своей родины. Имена убитых заносились на специальную доску в училищной церкви, в синодик для вечного поминовения, а общий список публиковался в «Известиях»[230]. О погибших создавались специальные статьи, где прославлялись их подвиги, например, об Ф. Ф. Зборило, убитом в 1916 г., говорилось: «Он жил мечтою о геройском подвиге и запечатлел его своею молодой жизнью»[231]. По случаю смерти другого воспитанника – вахмистра сотни В. Н. Орехова – составители передали его последние слова: «Никто не смей отходить! Сейчас подойдет поддержка. Держись!»[232] Публиковались письма с фронта выпускников, в которых отражались преимущественно героические стороны: успех операции, необычные способы выйти из затруднительной ситуации, награждения. Училищу важно было, с одной стороны, отдать необходимые почести погибшим, а с другой – предоставить надежный образец своим питомцам, в среде которых в 1917 г., когда уже вышло это издание, наблюдалось ощутимое падение дисциплины, распространялись антивоенные настроения.

Несмотря на войну, училище стремилось продолжать свою работу. В 1916 г. по случаю 75-ти летней годовщины со дня смерти М. Ю. Лермонтова прошла торжественная панихида в училищной церкви, а юнкера воспевали память поэта в своих стихотворениях, впоследствии опубликованных. Война повлияла на творчество воспитанников, которые осознавали, что ждало их после выпуска, и обращались к теме жизни и смерти, памяти и забвения:

Педагогический и дисциплинарный комитеты продолжали свою воспитательную работу даже в революционном 1917 г., стремясь не допустить окончательного развала действовавшей системы образования. Системный кризис, охвативший государство и армию в 1917 г., сводил на нет все усилия педагогов училища. Учебное заведение прекратило свое существование, но многие его наработки не были забыты и продолжали жить уже в новых внутриполитических реалиях.

Школа гвардейских подпрапорщиков учреждалась с целью изменить собирательный образ гвардейского офицера-гуляки, не отличавшегося твердостью дисциплины и, как казалось со стороны, проявлявшего больший интерес к женскому полу, чем к распоряжениям начальства. Для этого все лица, назначенные в Школу, имели обязанности «наблюдать за поведением, склонностями и духом молодых дворян: внушать им важность службы, которой они посвящаются, и сколь священны обязанности, на военного человека налагаемые[234].

В этот период единых критериев для отбора преподавательского состава в военно-учебных заведениях не существовало. Решения о назначении педагогов принимали начальники военных школ по своему усмотрению или по рекомендации военного ведомства. Преподаватели большинства военно-учебных заведений имели скудный доход, поскольку не пользовались привилегиями, которые получали чиновники за выслугу лет. Вообще о престиже профессии преподавателя очень ярко свидетельствует тот факт, что во время проведения вступительного экзамена на глазах у поступавшего кандидата подвыпивший юнкер позволил себе ввалиться в зал, показывать кулак преподавателю французского языка и нагло заявлять ему: „Вот я тебе, французишка, если будешь придираться“[235].

Обеспечение исполнения дисциплинарных норм становилось непростой задачей для преподавателей, особенно в ранние годы существования Школы. Для того чтобы к ним прислушивались, наставникам необходимо было добиться любви и заслужить авторитет своих воспитанников.

Что больше всего привлекало молодых людей? Во-первых, личная заинтересованность педагога в успехе своей работы, участие и понимание души своих воспитанников. Таким, например, был командир Н. А. Гудим-Левкович, который, как утверждают выпускники, „знал всех нас, что называется, насквозь; иногда раскричится, но не помнит долго вины, а когда захочет приласкать юнкера, показать ему свое расположение, то трудно найти человека более симпатичного“[236]. Командир, к слову, при всей своей строгости по фронту не пресекал попойки, устраивавшиеся в эскадроне, вероятно, не находя в этом явления вредного и неприличного, а скорее, считая эти мероприятия частью гвардейской жизни. Не все командиры вызывали симпатию своих подопечных. Так, подпрапорщики сочиняли про своего ротного командира четверостишие, которое часто повторялось в обиходе:

Во-вторых, преподаватель должен был обладать особыми личными качествами, выражавшими твердость в исполнении необходимых правил, с одной стороны, и невмешательство в личные дела – с другой. Те из них, кто имели излишне мягкий характер, сами становились объектом шуток и потех. Известно, что преподаватель французского языка Борде допускал к себе довольно фамильярное отношение и юнкера приставали к нему на каждом шагу, а один из них даже однажды подкрался и вскочил прямо к нему на плечи. Интересно, что стресс Борде снимал „лекарством“, которое он носил с собой в склянке. Юнкера выяснили, что под видом лекарства педагог употреблял водку и после этого стали потешаться над ним еще больше. Слабость учебной дисциплины на занятиях французского языка объяснялась не только личностными особенностями преподавателя, но и существовавшими порядками вообще, при которых неуважительное отношение к преподавателям таких предметов было распространенным явлением. В 1830-е гг. своеобразной травле неоднократно подвергались преподаватели языков, законоведения, географии. Преподавателя законоведения воспитанники преследовали в коридоре, как и Борде, донимали во время занятий, отнимая на шутки время, отведенное для лекции. Однажды юнкера закрыли его между дверей, пытаясь добиться от него ответа силой. Неудивительно, что преподаватель при выставлении оценок руководствовался не действительной оценкой знаний, что были получены, а большим или меньшим приставанием к своей персоне, снижая степень объективности при оценивании. Учителя географии критиковали за грязную одежду и неопрятный внешний вид, что было неприемлемо для юных щеголей. Примечательно, что стремления преподавателей навести порядок в классе оставались тщетными попытками во многом потому, что ни сам преподаватель, ни его предмет не вписывались в тот набор ценностей, которые разделялись сообществом воспитанников.

Преподавателям, не принадлежавшим к военной среде, наладить дисциплину было сложнее всего. Воспитанников раздражало, казалось бы, даже самое базовое требование того, чтобы в классе не разговаривали, сидели смирно, занимались его предметом, посторонних книг не читали и не при объяснении материала элементарно не выходили из класса. Все это воспринималось как нарушение прав воспитанников, будто бы само собой разумевшихся и дарованных. Ответом на ужесточение порядков нередко становилось применение силы. Воспитанники прямо во время занятий, потушив свет, заблокировали преподавателя в классной комнате и всей толпой избили его: „Кулаки, тетради, пинки – все тут было в ходу“[238]. Это была настоящая расправа, которую мемуарист легкомысленно назвал „маленьким уроком“. Примечательно, что действительных виновных не нашлось, так как ввиду темноты разглядеть нападавших было затруднительно, а преподаватель, еле добежавший босиком к командиру Школы, стоял в своих претензиях особняком и впоследствии, не найдя должной поддержки, покинул это учебное заведение.

Данный инцидент являлся показательным. Он был тщательно организован в плане и самого избиения, и последующих действий. Заговорщики, благодаря тесной спайке воспитанников, вышли практически сухими из воды, потому что никто из них не подтверждал виновности своих товарищей. Ни один из воспитанников не был выписан в армию, не исключен из Школы, а само дело начальство поскорее стремилось замять.

Юнкера симпатизировали тем преподавателям, которые, с одной стороны, не посягали на их „свободы“, а с другой – рассказывали интересно, они ценили их ум и эрудицию. Так, преподаватель Закона Божьего Малов на случай проверочных наблюдений инспектора классов на доске записывал молитву, а сам рассказывал вещи совершенно к религии не относившиеся, а скорее, просвещавшие в разных сферах. Его истории увлекали и забавляли молодых ребят, позволяя им хоть чуточку расслабиться.

Юнкера имели обыкновение испытывать своих преподавателей. Если они подавали слабину, приставания продолжались с большим рвением, а крепость характера, выдержка и достоинство, с которыми преподаватель выносил шалость, наоборот, конфузили хулиганов и повышали его авторитет.

Преподаватель фортификации И. Д. Мюссард умел мастерски управлять коллективом своих учеников. Так, во время одной из шалостей воспитанники на доске изобразили карикатуру на его персону. Мюссард, четко понимая, на чем нужно играть, заявил воспитанникам о тех нормах, подлежащих исполнению по отношению к нему, гвардейскому офицеру. Воспитанники сами стремились впоследствии пополнить ряды гвардии. Обращаясь к внутренней традиции, он заверил, что доносить начальству он не собирается, но воспитанники своей выходкой нанесли ему личное оскорбление. Этот маневр получился на славу – ему удалось пристыдить воспитанников и получить извинения.

В-третьих, важным качеством становился профессионализм вкупе с бесконечным пониманием и добротой, которые очень ценились воспитанниками. На пример, преподаватель математики А. М. Петухов был очень приветлив и отличался тем, что подбирал интересный материал для лекции, снисходительно воспринимал нарушения и помогал слабым ученикам во время экзамена, а преподаватель истории И. П. Шульгин смог привить интерес к предмету так, что юнкера сами начинали дополнительно интересоваться материалом.

Профессионализм преподавателя заключался не только в знаниях по предмету, который он вел, но и в достижении педагогического мастерства и понимании души своих воспитанников.

Воспитанники многих кадетских корпусов вспоминали палочную дисциплину, грубое отношение персонала и розги, повсеместно применявшиеся корпусным начальством за различные проступки. В Гвардейской школе ввиду привилегированности учебного заведения и более старшего возрастного состава воспитанников самоуправства было значительно меньше, хотя воспитательный режим нарочито был суров. К телесным наказаниям прибегали лишь в исключительных случаях. Такие случаи были единичными и, как правило, совершались непублично[239]. Розги применялись к прислуге, замешанной в каких-то нарушениях по поручению подпрапорщиков и юнкеров. Такая мера должна была воззвать к совести воспитанников, которые зачастую втягивали прислугу в свои авантюры и шалости.

Первый период жизни Школы был установочным и сохранился в памяти выпускников как „золотое время“ кутежей и развлечений в духе молодечества и гусарского ухарства. Тем не менее в эти годы активно складывалась система дисциплинарного контроля, которая была необходима для обеспечения осуществления учебного процесса. Установка этих правил нередко основывалась на отмеченных несовершенствах подготовки, которые препятствовали эффективному обучению воспитанников.

Пока преподаватель рассказывал о маневрах, мысли юноши зачастую занимали приближающаяся встреча с родителями, товарищами, прекрасной дамой или отдых в городе, балы и театры. Поэтому для того чтобы воспитанники не отвлекались от учебы, родственникам и другим гостям было запрещено во время занятий приходить в Школу[240].

Впоследствии подпрапорщикам и юнкерам было вовсе запрещено покидать классы – даже „для исправления естественных нужд“, под которые они зачастую маскировали дела, к учебе или здоровью не относившиеся, – с дозволения преподавателя или дежурного офицера[241].

Старшинство баллов по поведению имело принципиальное значение для дальнейшего профессионального развития воспитанника и выпускника. В среде молодых людей стимулировалось соревнование и стремление быть лучше, чем другие. Для этого, даже следуя на занятия, воспитанники выстраивались не по ранжиру, а по старшинству.

Так сложилась своя система поощрений и наказаний. Среди поощрений были: похвала или благодарность в приказе и / или в присутствии товарищей, хорошая характеристика воспитанника, подаваемая в разные инстанции, предоставление отпусков для досуга, назначения во дворец, добавление баллов за поведение, присвоение звания фельдфебеля, унтер-офицера, награждение подарками и др.

Среди взысканий были: замечание или выговор наедине или в присутствии товарищей, лишение отпуска, назначение внеочередных нарядов, снижение баллов за поведение, арест и содержание на хлебе и воде, перевод в низший класс, разжалование, исключение.

Самой популярной и действенной дисциплинарной мерой для воспитанников, отличившихся слабой успеваемостью и недостаточным старанием, был строжайший выговор и лишение права на отпуск со двора впредь до исправления[242]. Для николаевцев, так любивших проводить свободное время в разных заведениях столицы, это ограничение становилось самым досадным промахом, поэтому лучше многих мер стимулировало к исправлению.

Одними из самых серьезных проступков воспитанников были дерзость и „непристойное поведение“ в отношении преподавателей или иных лиц. При этом дополнительным отягчающим фактором становилось нарушение субординации и неподчинение старшим. Так, ослушание даже фельдфебеля могло подвести под арест с занесением в штрафную книгу[243].

В Школе следили за общей динамикой поведения воспитанника и, если проступки совершались неоднократно и допускавший их воспитанник оказывал негативное влияние на товарищей, систематически втягивая их в свои шалости, то после ряда взысканий следовало отчисление из Гвардейской школы в армейский полк[244].

Некоторые запреты юнкера и подпрапорщики нарушали с особым увлечением. Несмотря на строгий запрет, многие из них имели пристрастие к курению[245]. Как правило, одной трубкой-чубуком пользовались несколько воспитанников, которые складывались в особые артели и поочередно хранили у себя курительные принадлежности. Один из юнкеров, выполнявший эту функцию назывался „хозяйкой“. В его обязанности входило хранение трубки от посторонних глаз в своем шкафчике, набивание ее табаком и стояние „на часах“ для предупреждения товарищей в случае опасности. В курительной артели состояли даже некурящие, которые уповали на то, что статус „хозяйки“ даст им возможность быть частью группы, занять в ней определенное место и снискать уважение старших товарищей.

Корпусное начальство, безусловно, знало о таких проделках, но часто относилось к этому спокойно. Так, иногда во время курения табачный дым попадал даже в квартиру первого командира Гвардейской школы – П. П. Годейна – и распространялся по его комнатам, что должно было сулить серьезные неприятности нарушителям. Пока П. П. Годейн безмолвствовал, решением проблемы занимался его юный сын, который прибегал со словами: „Да перестаньте, господа, курить, у отца гости, и вся квартира в табачном дыму“[246].

Для предупреждения товарищей при приближении начальства использовались специальные кодовые фразы. Так, в пору, когда в Школе учился М. Ю. Лермонтов, в 1832–1834 гг., такой фразой стало словосочетание „Николай Николаевич“[247]. С самим поэтом произошел забавный случай, когда командир Школы генерал-лейтенант барон К. А. Шлиппенбах обнаружил поэта и его товарища за весьма странным занятием: желая продемонстрировать, кто из них сильнее, молодые люди гнули шомполы из гусарских карабинов и вязали из них узлы, причем, данные шомполы находились на казенном счету. Командир тут же отреагировал на увиденное: „Ну не стыдно ли вам так ребячиться! Дети что ли вы, чтобы так шалить! Ступайте под арест“[248].

Несмотря на наличие серьезных профессиональных компетенций многие офицеры и преподаватели не отличались педагогическим тактом. Это приводило к тому, что они допускали излишнюю грубость или отстранялись от своих учеников. Так, эскадронный командир Гудим-Левкович позволял себе вспышки гнева, хотя мемуаристы все равно вспоминают его добрым словом: „…был безукоризненно честен, но справедлив, держал нас в руках, и мы его боялись“[249]. Командир Школы П. П. Годейн, наоборот, не проявлял должной строгости, так что юнкера проносили „контрабанду“ из ресторанов огромными мешками прямо под окнами его квартиры.

Вечерами юнкера музицировали – собирались вокруг рояля, играли и пели хором. Лермонтов же в такие моменты любил запевать совсем другую песню, чтобы сбить всех с такта и посмеяться. Поэту особенно нравилось переделывать романсы в произведения со словами нескромного содержания, а потом исполнять их вместе с товарищами. Все эти затеи нарушали целый ряд действующих правил, но ребята и не думали прекращать. Шутливое творчество Лермонтова и его однокашников сохранилось в рукописных журналах. Подобная литература существовала „подпольно“, поскольку воспитанникам Школы следовало читать только те произведения, которые дозволялись к прочтению или входили в круг учебной или военной литературы.

Кроме музыки и чтения воспитанники увлекались разными играми. Вечерами они играли в шашки, домино или в косточки. Чрезмерное увлечение играми, по мнению начальства, мешало подготовке к занятиям, поэтому приказом по Школе эти развлечения в 1835 г. были запрещены, а дежурным офицерам вменялось в обязанность строго следить за тем, чтобы данный запрет не нарушался[250]. Однако подпрапорщики и юнкера продолжали засиживаться по ночам – играли, пили вино, читали романы.

Излюбленным запрещенным увлечением воспитанников Гвардейской школы была карточная игра. Азарт и задор заставляли многих молодых людей даже набирать долги, причем размеры этих сумм подчас бывали столь значительными, что расплачиваться по ним приходилось даже после выпуска. По прошествии многих лет один из выпускников Школы вспоминал: „Бывало, когда ляжешь спать, из разных углов долго еще были слышны возгласы: „Плие, угол, атанде““[251].

Начальство пыталось бороться с этими развлечениями, в приказах ограничивая личное время строго 22 часами. Но воспитанники, рискуя получить взыскание, засиживались и дольше. Под покровом ночи из тайников доставались разная провизия, лакомства, булочки с наливкой или вином. Даже фельдфебель, как вспоминал С. М. Сухотин, позволял себе вечерние лакомства[252].

Для своих забав подпрапорщики и юнкера часто обращались к наемной прислуге. Лакеи, пользуясь возможностью отлучаться по разным поручениям офицеров, брали и иные „поручения“ от воспитанников: приносили алкогольные напитки (так называемую „малину“), пирожные и иную дефицитную продукцию.

Несмотря на то, что лакеям запрещалось выполнять подобные указания[253], многие из них все-таки соглашались аккомпанировать своим господам на свой страх и риск. Известны случаи, когда прислуга, которая отказывались выполнять „приказы“, противоречившие установленным начальством правилам, подвергалась избиению. О таких случаях сообщалось начальству, которое выносило решение посадить воспитанника под арест и держать его „на хлебе и воде“. За удар дежурного лакея можно было лишиться свободы даже на всю неделю[254]. Если избиение сопровождалось особой жестокостью, то наказание усиливалось. Так, например, после избиения лакея нагайкой юноша был отчислен из училища в армейский полк[255]. В училище крайне не поощрялись жестокость и самодурство.

Случались и мелкие шалости, проказы. Например, юнкера могли „подделать кровать“ своему товарищу для того, чтобы тот с грохотом провалился, когда ляжет спать. Но во всем стремились видеть меру: „Мы, – писал впоследствии бывший воспитанник Школы, – отделяли шалость, школьничество, шутку от предметов серьезных, когда затрагивалась честь, достоинство, звание или наносилось личное оскорбление“[256].

Юнкера использовали комнаты для слуг в помещении офицерских квартир в качестве хранилища вина и штатской одежды для переодевания. В ней они могли незаметно самовольно покинуть Школу. В последнем случае воспитанники вели себя как настоящие щеголи, но если при этом попадались, то получали строжайший выговор[257]. Однокашник М. Ю. Лермонтова – А. Ф. Тиран – вспоминал: „Службу мы знали и исполняли, были исправны, а вне службы не стесняли себя“[258].

Снабжение запрещенной продукцией было наиболее востребовано в банные дни[259]. С этим обыкновением пытались бороться: был издан специальный приказ по Школе, чтобы в банные дни разделить воспитанников – по средам юнкера, а по субботам подпрапорщики. После всех процедур возвращаться следовало всем вместе, а не поодиночке[260], чтобы воспитанники не задерживались в бане и после нее с „малиной“ и прочими угощениями.

Больше всего шалостей творилось во время сборов в лагере. Выход за пределы училища был для воспитанников настоящим глотком свободы, а сама дорога в лагерь зачастую начиналась с приключений.

Вопреки всем распоряжениям, юнкера нередко переодевались в штатскую одежду и ездили на отдельной повозке или отставали от колонны, засиживаясь в местных заведениях. В лагерях подпрапорщики и юнкера заводили знакомство с местными лавочниками, которые снабжали их разными съестными деликатесами и алкогольными напитками. Узнав об очередном происшествии, начальство гневалось и издавало приказы, запрещавшие подходить даже к продавцам булок, но воспитанники все равно умудрялись покупать желаемое[261].

В лагере одним из любимых развлечений становилась рыбалка. Воспитанники уходили из лагеря „ловить рыбу“ на другую сторону пруда, скрытую о начальства, брали с собой запрещенные припасы. Эти „рыболовные“ затеи, конечно, не могли остаться тайной и впоследствии разрешались лишь по особому дозволению и только на стороне пруда, располагавшейся в лагере, что вовсе лишало такую „рыбалку“ всякого задорного смысла.

В ходе сборов воспитанники Школы контактировали с представителями других военно-учебных заведений. Это общение не всегда происходило мирно. Желавшие „показать себя“ молодые люди нередко вступали в конфликты, приводящие к дракам. Эти перебранки легко доходили до серьезных потасовок, в которых мог быть нанесен значительный ущерб здоровью юношей. Поддаваясь азарту, воспитанники могли даже схватиться за оружие: известен случай, как один из подпрапорщиков нанес морскому кадету рану в ногу штыком[262].

Первые юнкера, взятые из полков и привыкшие к самостоятельной и разгульной жизни, принесли с собой этот образ жизни в Школу, тем самым распространили „закваску кутильного направления“[263]. Эта свобода заметно выделяла подпрапорщиков и юнкеров Гвардейской школы на фоне строгости дисциплины кадетских корпусов. Вольные годы под руководством П. П. Годейна назывались „старой школой“ и отразились в коллективном сознании воспитанников как поистине „золотое время“ пребывания в учебном заведении. С назначением барона К. А. Шлиппенбаха в 1831 г. и далее отмечается усиление дисциплины и строгости, но „закваска старой школы“ продолжала быть частью традиции, пусть и в более скромном виде. В годы А. Н. Сутгофа произошли перемены: развлечения стали более приличными, и безобразие стало редким явлением[264].

После преобразований, проведенных в 1838 г., дисциплинарный контроль в училище заметно усилился, ведь возраст воспитанников учебного заведения стал очень юным: в Школу пришли мальчишки, за которыми необходимо было тщательно следить, поэтому прежние позволения должны были остаться в прошлом.

Поддержанием дисциплины в Школе занимались специальные воспитательные комитеты. Они должны были оперативно реагировать на все дисциплинарные нарушения, поэтому периодичность заседаний стала стабильно ежемесячной. Они обсуждали успехи в учебном и воспитательном процессах, искали проблемы, определяли круг воспитанников, требовавших самого внимательного присмотра.

На заседаниях комитета командиры эскадрона и роты гвардейских подпрапорщиков ежемесячно предоставляли списки юнкеров и подпрапорщиков для обсуждения их дальнейшего поощрения и взыскания. За хорошее поведение воспитанникам полагалась прибавка в один балл по поведению. За дурные поступки и взыскания, наоборот, балл могли понизить. Примечательно, что динамика изменения балла по поведению в отчетах такова, что к снижению баллов прибегали значительно реже, чем к их повышению. При снижении баллов руководствовались тем, имели ли взыскания повторявшийся характер, учитывали характер свершившихся проступков. Единичные замечания зачастую не фиксировались или лишь частично отражались в штрафных журналах, поэтому до сведения вышестоящего начальства они доводились редко. При этом анализировалось поведение юнкеров и подпрапорщиков не только в училище, но и за его пределами[265].

Укреплению дисциплины способствовало изменение статуса преподавателя. В 1836 г. с изданием „Положения о службе по учебной части при военно-учебных заведениях сухопутного ведомства“ к числу преподавателей стали относиться инспекторы классов, их помощники, преподаватели наук, языков, искусств, репетиторы наук и языков, библиотекари, смотрители кабинетов и музеев, а также помощники учителей. Все они считались состоявшими на государственной службе. Инспектор классов, находившийся во главе учебного процесса, назначался начальником учебного заведения из людей, „известных своими правилами, имеющих основательные сведения в науках и достаточную опытность в деле воспитания“[266].

Преподаватели получали право вести занятия на основании предварительных испытаний и разделялись на три рода:

1) военные и гражданские чиновники, которые, состоя на службе при одном из военно-учебных заведений или в другом ведомстве, занимались преподаванием учебных предметов только в свободное время от основной деятельности;

2) преподаватели, „коих ученая или учебная действительная служба считается при других ведомствах“;

3) преподаватели, имевшие военные и гражданские чины и служившие по ведомству военно-учебных заведений[267].

Система оценивания поведения воспитанников состояла из пяти разделов: отличное (12), очень хорошее (10–12), хорошее (7–9), посредственное (4–6), дурное (1–3). Воспитанники, отмеченные отличным поведением, должны были отличаться безукоризненной нравственностью, благородным образом мыслей и любовью к учебе. По действующей системе оценивания утверждалось, что эти воспитанники снискали расположение и доверие начальства, а также приобрели уважение товарищей.

Характеристика „очень хорошего“ поведения соответствовала тем примерам поведения воспитанников, которые умели показать себя с положительной стороны, редко нарушали дисциплину и были замечены в постоянном усердии в исполнении своих обязанностей.

Воспитанники, отличавшиеся „хорошим“ поведением, характеризовались как ответственные и исполнительные ребята с хорошей успеваемостью. В совершении различных проступков они были замечены редко и нарушали дисциплину без злого умысла. При этом они должны были признать ошибочность своих действий, раскаяться и исправиться.

„Посредственные“ баллы ставились тем воспитанникам, которые нередко были замечены в совершении различных проступков, но совершали их под влиянием своих товарищей, легкомыслию и плохому домашнему воспитанию. Они, тем не менее, должны были выражать свое раскаяние и подавать надежду на исправление. Воспитанники этой группы нередко допускали грубое обращение с товарищами, ложь, нескорое повиновение начальству, в учебе ленились[268].

К группе воспитанников „дурного“ поведения относились юноши, которые неоднократно совершали различные, в том числе серьезные проступки, не показывая при этом должного раскаяния»[269]. К ним относились: дерзость или невыполнение приказаний начальников или учителей, клевета, кража, подстрекательство своих товарищей, неисправимая лень, ведущая к серьезному отставанию от своих одноклассников.

Балл по поведению в значительной степени определял положение учащихся в школьной иерархии. Высокий балл позволял получить должность унтер-офицера, вахмистра, ефрейтора, фельдфебеля[270]. Эти лица считались начальствующими по отношению к своим товарищам и должны были следить за дисциплиной и порядком, выполнять поручения офицеров и преподавателей.

Однако далеко не все юнкера и подпрапорщики справлялись с этой непростой задачей. Командовать своими товарищами, находившимися с ними в одном классе, было непросто, поскольку те зачастую выполняли приказы неохотно, позволяли себе пренебрежение и грубость в их адрес. В таких случаях им приходилось обращаться за помощью к дежурным офицерам или инспектору классов. Они в виде строгого выговора объясняли «грубияну», что подчинение младших старшим необходимо и является основой армейских порядков. Нарушителя сажали, как правило, под арест на трое суток, в некоторых случаях даже «на хлеб и воду».

Унтер-офицеры, как и прочие ребята, иногда позволяли себе различные шалости. Они участвовали в проделках вместе со своими товарищами или старательно не замечали того, что назревает у них в отделении. В случае обнаружения, например, во время обхода дежурным офицером каких-либо нарушений, такой унтер-офицер мог лишиться своей должности. Таким образом, во многих случаях перед унтер-офицерами стояла этическая дилемма: выдать своего товарища или рискнуть получить взыскание.

Анализ журналов Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров по части физического, нравственного и умственного образования воспитанников позволяет составить своего рода типовой портрет нарушителя дисциплины. Среди юнкеров и подпрапорщиков, допускавших нарушения правил внутреннего распорядка и занесенных в журнал, встречались юнкера всех четырех классов. Вот характерный пример такой записи: Каблуков Сергей, возраст 16 лет, 3 класс, балл по поведению «6» (посредственное поведение). Далее прилагалась краткая характеристика: «Очень резв и шаловлив, способностей весьма хороших, но ветрен, и потому не оказывает успехов в науках»[271].

Весьма показательную картину дает рассмотрение отраженных в журнале проступков за какой-то определенный период, например, за год. В журнале за 1859 г. отражен 41 проступок. Непосредственно по классам больше всего отличились учащиеся второго и третьего классов (73,2 %). Далее почти четверть (22 %) взысканий получили воспитанники первого класса и менее всего (4,9 %) из четвертого. Годом позже, в 1860 г., больше всего серьезных нарушений было замечено у второго класса, в третьем классе их количество уменьшилось, и сохранилась близкая пропорция проступков между первым и четвертым классами.

Приведенные данные по классам объясняются не только спецификой самих классов, но и теми неуставными отношениями и, соответственно, положением, которое занимал воспитанник каждого класса в негласной иерархии воспитанников.

Самые младшие в большинстве своем стремились быстрее усвоить уставные и неуставные нормы и прилагали усилия, чтобы не получать серьезных взысканий. К третьему классу они начинали вести себя смелее, приобрели старшинство над младшими и, поэтому могли себе больше позволить различных вольностей и шалостей, а ко второму – свободней вели себя и с преподавателями. Юнкера первого класса задумывались о выпуске, ведь балл по поведению в значительной степени определял их служебную карьеру, поэтому многие из них вели себя спокойнее или же, приобретя немалый опыт, хитрили умеючи – с намерением «не попадаться».

По взысканиям заметно, что зачастую в одном и том же проступке участвовали юнкера одного класса. Данный факт свидетельствует о сплочении и товариществе не только в делах пристойных, но и дурных. В иных случаях в одном и том же нарушении могли быть уличены юнкера разных курсов. Так, старшеклассники часто брали с собой новичков для того, чтобы они им «служили» – помогали в осуществлении шалостей и следили за приближением дежурных офицеров, чтобы вовремя предупредить об «угрозе».

Примечательно, что даже юнкера, имевшие высокий балл по поведению, были замечены в совершении различных проступков. Например, в 1847 г. примерно каждый десятый воспитанник, подвергавшийся взысканиям за серьезные проступки, по поведению был «весьма хорошим». Около половины всех юнкеров и подпрапорщиков числились по баллам в «хорошем поведении»[272]. За проступки отметка по поведению снижалась на один балл, причем в 1840-е гг. балл снижали часто, а в 1850-е – реже, лишь в особых случаях, например, за дерзость в отношении офицеров и преподавателей, выражавшую общее пренебрежение к старшинству.

Среди других нарушений в училище распространены были курение, драки, нецензурная брань, приставание к новичкам, попытки уйти со двора без билета или без сопровождения и др. Взыскания за подобное поведение налагались сообразно поступку: арест до 7 дней (чаще всего от одного до трех). В особых случаях арест сопровождался содержанием «на хлебе и воде» и оставлением юнкера без отпуска.

Понять, насколько меры в отношении нарушителей были действенными, можно, исходя из того, повторялись ли вновь данные проступки. Замечено, что многие из них совершали проступки вновь, не страшась наказания. Некоторые воспитанники несколько раз заносились в журнал за серьезные – иногда даже за одни и те же – нарушения, встречались среди них и второгодники. Несмотря на наличие лиц, допускавших нарушения систематически, все же случаев, когда юнкера исправлялись, было достаточно. Так, например, в соответствии с повторяющимися записями уже в следующем после совершения проступка месяце «за постоянно хорошее поведение и добрую нравственность»[273] несколько молодых людей получали прибавку в один балл по поведению. Если сравнить число прибавленных и штрафных баллов, то выясняется, что прибавки делались намного чаще и щедрее. Школа следила за динамикой обучения и воспитания, особенно стараясь поощрять тех, кто проявлял намерение исправиться. Те воспитанники, которые за последнее полугодие «значительно против прежнего повысились в классах», то есть исправились, стали лучше заниматься, обычно удостаивались особой благодарности. Правда, были и другие, которые начинали лениться и легкомысленно относились к обучению. Сама система воспитательного контроля была основана скорее на поощрении и развитии лучших качеств воспитанников, чем на стремлении наказать.

По существовавшему в Школе кодексу поведения ложь являлась отягчающим обстоятельством при совершении различных проступков, и наоборот, – юнкер или подпрапорщик, добровольно сознававшийся в своих проступках, мог рассчитывать на меньшее взыскание. Те, кто попадался на обмане, заносились в специальную «книгу лжи»[274]. Они оказывались в этом позорном списке по разным обстоятельствам. Например, желая получить увольнение, юнкера подделывали письма, подписанные якобы от имени своих родственников; обманывали начальство в том, что исправили неудовлетворительные оценки или переправляли свои баллы в аттестационных тетрадях.

Чтобы воспитанники учились не только на своих ошибках, все взыскания старались объявлять публично. Суть взыскания прописывалась в приказе по Школе с подробным разъяснением характера проступка и нарушенных им требований службы.

Свою воспитательную миссию в Школе руководители оформляли следующей формулой: «Начальники принимали меры к поощрению и исправлению воспитанников добросовестно, без всякой понаровки, а взыскания по мере вины без лишней строгости»[275].

В 1860-е гг. в ходе укрепления централизации управления учебными заведениями вопросы дисциплинарного устройства училища все чаще становились предметом обсуждения на заседаниях педагогического комитета. В 1864 г. для юнкеров была разработана специальная инструкция, в которой содержались сведения, необходимые для понимания порядков, действовавших в учебном заведении. Согласно инструкции юнкера должны были как в заведении, так и вне его вести себя скромно и вежливо, соблюдая во всем «благопристойность и приличие».

В связи с реорганизацией учебного заведения, условия регламентации внутренней жизни училища должны были ориентироваться на общие принципы управления армией. Поэтому ключевым направлением в достижении этой задачи стало развитие воинской дисциплины[276].

С помощью крепкой дисциплины юнкера должны были стать частью единого организма, способного действовать сплоченно и эффективно под единым началом командира. В связи с этим дисциплину не случайно называли «душой» армии. Считалось, что неорганизованное войско, словно живой организм, лишившись «души», неизбежно умрет и станет разлагаться, а его элементы превратятся в беспорядочную толпу, не только негодную для военных целей, но и вредную. При этом дисциплина, ограничивающаяся лишь внешними проявлениями уважения к старшим и формальным послушанием начальникам, считалась недостаточно подходящей для службы. Ставилась необходимость привить глубокое понимание дисциплины, побуждавшее соблюдать ее не только формально, но и по существу.

Дисциплину необходимо было поддерживать на основе развитого чувства долга, в первую очередь служебного, а не только страха наказания за проступки. Обо всем, выходившем из ряда маловажных отступлений от принятого порядка, сменный офицер должен был докладывать своему командиру эскадрона или сотни, а этот последний, в случае надобности, – начальнику училища[277].

На преподавателей также возлагались обязанности по поддержанию дисциплины и по воспитанию юнкеров. Младшим (сменным) офицерам предписывалось: «О всяком проступке, выходящем из ряда маловажных отступлений от повседневного порядка, сменный офицер должен ‹…› доложить своему командиру эскадрона или сотни, а этот последний, в случае надобности, – начальнику училища»[278].

В целях дисциплинарного контроля, как и прежде, велась отчетная документация – штрафные журналы. В них ротные, эскадронные, сотенные командиры вносили проступки своих воспитанников, за которые полагались дисциплинарные взыскания[279]. Внесению проступков в журнал придавалось широкое воспитательное значение. Предполагалось, что широкая огласка будет иметь и превентивную меру, поскольку будет способствовать формированию ответственности у воспитанников и препятствовать появлению рецидива. При этом офицерам надлежало остерегаться слишком частого и, в особенности, неразборчивого наложения дисциплинарных взысканий[280]. В этом случае такая мера переставала бы быть действенной, а приводила бы скорее к озлоблению, чем способствовала бы исправлению нарушителя.

По мере надобности, но не менее одного раза в два месяца созывались дисциплинарные комитеты, на которых рассматривались наиболее серьезные проступки юнкеров, решались вопросы о переводе юнкеров из разряда в разряд.

В соответствии с поведением юнкера рассортировывались по трем разрядам. К первому разряду относились юнкера, имевшие 10–12 баллов, ко второму – 7–9, а к третьему – 4–6. При поступлении все юнкера зачислялись на второй (средний) разряд, затем в зависимости от соблюдения дисциплины и поведения переводились на основе решения педагогического комитета и приказа начальника училища в первый (высший) или третий (низший) разряд или оставались во втором. При понижении балла до трех, по постановлению дисциплинарного комитета, принималось решение об исключении из училища за «неисправимо дурное поведение»[281].

Основной массой проступков (около 80 %) были уклонение от принятых порядков службы, несоблюдение формы одежды и правил воинского приветствия. Мотивы этих поступков зачастую были связаны с адаптацией воспитанников к новой среде и новым правилам, а также недостаточным знакомством с условиями военной службы. О проступках юнкеров в 1866 г. в рапорте, составленном на основе результатов инспекторского смотра, сообщалось: «Между проступками нет случаев, выходящих за пределы из ряда обыкновенных шалостей. Невежливость, выходки против воспитателей и преподавателей и даже грубость в обращении с прислугой составляют весьма редкое исключение»[282].

В связи с большим вниманием, уделяемым дисциплинарным вопросам, чем прежде, число проступков в отчетности 1860-х гг. заметно возросло, хотя это обстоятельство не означало ослабления дисциплины в корпусе. Напротив, арифметическое число проступков увеличилось лишь по причине более детального ведения воспитательной отчетности и более скрупулезной фиксации замечаний, часть которых ранее давались в устной форме, и не заносились в документ.

В качестве наглядного примера представляется небезынтересным проанализировать журналы за 1867 г. В общей сложности за весь год было произведено 977 взысканий. Эти взыскания распределялись следующим образом: выговоры (131), наряды вне очереди на службу (222), лишения права на отпуск (495), аресты (113), переводы из высшего в низший разряд по поведению (15), лишение звания эстандарт-юнкера (1)[283].

В рассмотренном выше году были замечены следующие проступки: нарушение порядка (336), невнимание в учении и малые успехи по фронту (224), неисправность по службе (212), несвоевременная явка из отпуска (82), неопрятность в одежде и небрежность в обращении с казенными вещами (44), расточительность и долги (38), непонимание служебных отношений (32), грубое отношение с товарищами (9).

В качестве наиболее распространенной формальной санкции, налагаемой за плохую успеваемость, использовалось лишение отпусков. Число таких случаев составляло от 2 до 5 десятков в месяц. При этом замечено, что подобных нарушений было осуществлено больше всего в сентябре (44), октябре (59) и ноябре (53)[284]. К декабрю юнкера потихоньку осваивались и вовсю планировали рождественские встречи со своими близкими, поэтому к декабрю число проступков заметно снизилось (29)[285].

Соотношение проступков в разное время года было неодинаковым и имело тенденцию к уменьшению к концу учебного года. Так, в конце года (в мае) относительное число проступков было значительно меньше, чем осенью, ввиду того, что воспитанникам необходимо было, что называется, «войти в колею», то есть разобраться во всех требованиях, приспособиться ко всем порядкам, отбросить прежние привычки. К тому же увеличение количества проступков в начале года объяснялось приходом новых лиц. Уменьшение частоты проступков к концу года, скорее всего, свидетельствовало об успехах воспитательных мер, которые проводились в ходе учебного года, так как пример взысканий, наложенных на вновь поступивших или их товарищей в начале курса, часто был достаточным, чтобы отвратить воспитанников от новых нарушений. К тому же в конце года в училище составлялись годовые аттестационные списки, поэтому воспитанники желали иметь наиболее высокие баллы в этих документах.

В ходе многочисленных заседаний педагогического и дисциплинарного комитетов неоднократно обсуждался вопрос, как лучше всего заставить юнкеров учиться, и какие средства воздействия для этого необходимо было использовать. Было установлено, что в этом направлении было эффективно оставление воспитанников без отпусков в совокупности с усилением административного контроля в учебе. Юнкера, отличившиеся слабой успеваемостью, должны были оставаться в третьем разряде по поведению вплоть до исправления отметок и поведения. К 1868 г. число воспитанников третьего разряда значительно увеличилось, а среди юнкеров, произведенных в третий разряд, на заседании комитета было уже более трех десятков, в то время как юнкеров первого разряда можно было пересчитать по пальцам.

В том же году комитет разработал некоторые правила, которые должны были заставить юнкеров относиться к обучению серьезнее. Юнкер, в течение месяца получивший один неудовлетворительный балл по какому-нибудь предметному отделу, все еще продолжал пользоваться в течение этого месяца правом на отпуск того разряда, в котором находился. Если у него набиралось два и более неудовлетворительных балла, то он лишался права на отпуск до тех пор, пока у него оставался только один неудовлетворительный балл, причем он мог пересдать его только один раз. Во второй раз он должен был получить не менее 8 баллов. Все поощрения, в том числе прибавки баллов, запрещались, если юнкер в течение месяца получил неудовлетворительный балл и не исправил его ко дню заседания дисциплинарного комитета[286].

Деятельность дисциплинарного комитета включала множество задач. Нередким явлением в среде юнкеров были драки, исход которых становился не раз предметом обсуждения на заседании дисциплинарного комитета. За такое нарушение дисциплинарный комитет мог вынести постановление о переводе на службу в войска, хотя нередко личное заступничество начальника училища или иного влиятельного лица приводило к тому, что строгое взыскание заменялось более мягкими санкциями – перевод в третий разряд по поведению и арест[287].

Безусловно, на поведение воспитанников оказывала значительное влияние та среда, в которой они находились, поэтому начальство стремилось следить за поведением всех обитателей этого микромира. В этом отношении усиливалась борьба с распространенными пороками, которым предавались нижние чины, в первую очередь с пьянством и разгулом, вплоть до предания их военному суду[288].

Одними из наиболее строгих санкций, действовавших в училище, являлся запрет продолжать образование, в том числе в других учебных заведениях. Эти сведения отправлялись по всем учебным заведениям с целью не допустить прием вольнодумцев. Помимо воспитанников учебных заведений в неблагонадежности были замечены и преподаватели. Информация о них также рассылалась во все учебные заведения. В 1874 г. циркуляром по военно-учебным заведениям предписывалось обо всех случаях, «выходящих сколько-нибудь из ряда обыкновенных», доносить управлению немедленно[289]. Государство стремилось ограничить умы своих воспитанников от тех идей, распространение которых считалось вредным и разрушительным для армии, государства и для общества в целом.

Наиболее серьезные нарушения разбирались комиссией военного суда. Одна из них была учреждена 25 августа 1865 г. по случаю неправомерных действий юнкера А. Цурикова, оказавшегося на суде «за оскорбление начальника бранью и поднятие на него руки». Помощник инспектора классов Кругликов сказал раздосадованному неудачей на экзамене юнкеру: «Возьмите тройку и поезжайте домой!» – тем самым спровоцировав взрыв эмоций, с которым огорченный Цуриков не смог справится. Он бросил мелом в грудь инспектору классов, при этом сопровождая этот выпад бранными словами. Цуриков был отчислен и разжалован в рядовые в армию, а не вполне педагогичный поступок помощника инспектора классов обсуждался и подвергался критике уже со стороны профессионального сообщества в лице педагогического комитета[290]. В следующем 1866–1867 учебном году помощником инспектора классов на его место был назначен штабс-капитан В. Г. фон Бооль. По данным за 1869–1870 г. в армию за проступки были исключены три человека[291].

Данный инцидент очень показателен для понимания системы военного образования и воспитания 1860-х гг. С одной стороны, происходили значительные перестановки, в ходе которых проявлялось стремление Главного управления и училищного начальства установить крепкую дисциплину в этом учебном заведении. Все эти меры должны были четче упорядочить и регламентировать взаимоотношения преподавателя и ученика, привить воспитанникам прочные представления о субординации и обязанностях службы. С другой стороны, реакция помощника инспектора классов показывает, что далеко не все сотрудники готовы были перестроиться и не стремились приводить свою работу в соответствие с новыми педагогическими требованиями, не успевали адаптироваться к происходившим изменениям, а также не учитывали, что и на состоянии воспитанников перемены отражались не так гладко. Очевидно, что профессиональные компетенции инспектора классов должны были продемонстрировать большую гибкость и тактичность.

Приемы воспитания, основанные только на применении силы, осуждались как поверхностные. Для наилучшего укоренения правил дисциплины наиболее действенными признавались способы, основанные на изучении характера и личных качеств каждого воспитанника[292].

При наложении взысканий офицеры не стремились реализовать исключительно карательную функцию, а должны были показать реакцию учебного заведения на нарушение какого-либо установленного правила. Применение этих мер должно было иметь превентивный характер. Взыскания должны были препятствовать появлению таких нарушений в дальнейшем, побуждая юнкеров заниматься и стараться лучше. Последнее хорошо заметно в регулировании отпусков, среди которых самым долгожданным были каникулы на Рождество.

По общему правилу для всех военных училищ, в том числе Николаевского, главный начальник военно-учебных заведений приказывал при увольнении юнкеров на рождественские праздники в загородный отдаленный отпуск увольнять на три дня раньше тех ребят, которые успешно сдали все свои репетиции в срок. При этом в качестве воспитательной меры представлялось возможным сократить отпуск тем юнкерам, которые отличились неудовлетворительными отметками и поведением в течение декабря. Для нарушителей отдых мог быть даже сокращен на 1–3 дня в зависимости от того, какие проступки они совершали накануне праздников. Лица, отличавшиеся слабыми результатами, могли потерять целых три праздничных дня[293].

Различные меры дисциплинарных взысканий отразились в стихотворных воспоминаниях юнкеров:

Развитие военной педагогики стимулировало появление новых подходов в восприятии проступков воспитанников военно-учебных заведений, а дисциплинарные взыскания проходили модернизацию. Так, например, в 1914 г. на заседаниях дисциплинарного комитета шло активное обсуждение предписания ГУВУЗ, состоящего в запрете применять к юнкерам дисциплинарное взыскание в виде постановки под шашку или винтовку. В среде воспитанников применение этого взыскания называлось «сушить шашку» в случае наказания «зверя» или «идти на охоту», если наказывали «благородного корнета»[295]. Педагоги считали, что подобная мера взыскания пробуждала в юнкерах озлобление по отношению к оружию, которое они должны были любить, и являлась по отношению к ним унизительной.

Это взыскание стало активно применяться в 1910 г. по ходатайству начальника училища Е. К. Миллера ввиду неэффективности других средств наказания. Он руководствовался тем, что оставление без отпуска за маловажные проступки являлось слишком жестким взысканием, так как оно лишало юнкера необходимого для него отдыха после усиленных занятий в стенах училища, влияло на продуктивность его занятий и состояние здоровья. Арест в качестве средства немедленного воздействия за проступок применить зачастую было невозможно из-за недостатка карцеров на всех нарушителей. Этот просчет приводил к тому, что это взыскание приходилось иногда накладывать даже спустя месяц после совершения проступка, когда юнкер уже даже успевал забыть о причине своего ареста. Таким образом, эти меры не достигали своей исправительной цели, а наоборот, зачастую лишь озлобляли юнкеров, так как те могли даже не понимать, за что их посадили в карцер. Именно при отсутствии иной возможности наказывать за маловажные проступки стало применяться стояние под шашкой. По мнению членов комитета, более унизительным наказанием являлся арест, так как представлял собой лишение человека свободы[296].

В действительности сфера дисциплинарных взаимоотношений не всегда регулировалась формально. Одной из таких традиций являлись «похоронные обряды». «Хоронили» офицеров, преподавателей, сжигали учебники и конспекты.

Одной из самых известных церемоний были «похороны» инспектора классов. У этой традиции был свой детально разработанный ритуал: юнкера передавали друг другу «новость» о якобы полученной из Женевы телеграмме, извещавшей об ухудшении здоровья инспектора. По мере успешного прохождения экзаменов его «состояние» становилось все хуже и хуже. После окончания экзаменов следовал «летальный исход», и проводились «похороны» с использованием разнообразных реквизитов, переодеванием в костюмы и организацией бутафорской похоронной процессии. Судя по сохранившимся описаниям, такого рода «похороны» были очень пышными и шумными, они не могли остаться без внимания со стороны начальства. Следовательно, для осуществления традиции юнкера должны были заручиться поддержкой офицеров или хотя бы невмешательством с их стороны. Поэтому «похоронные обряды» устраивали в дни дежурства «добрых офицеров», которые делали вид, что не замечают творившихся нарушений. Бывали и такие случаи, когда дежурный офицер, обнаружив «похоронную» процессию, командовал: «Продолжайте!»[297].

Преподаватели сами иногда участвовали в подобных забавах. К тому же некоторые из них воспринимали такие действа как неотъемлемую часть традиций данного учебного заведения. Офицеры, не являвшиеся выпускниками-николаевцами, могли относиться к этим обрядам негативно, но такое случалось нечасто[298]. Примечательно, что даже инспектор классов, которого «хоронили», знал об этой традиции, но делал вид, что ничего не замечает. Например, генерал А. П. Цирг, прослуживший в училище два десятка лет инспектором классов, очень интересовался ритуалом в отношении себя и «как будто даже был доволен, когда узнавал, что его в должное время, с установленной традицией помпой похоронили»[299].

Конечно, не все воспитанники были нарушителями. Юнкера, добросовестно соблюдавшие все требования учебного заведения, могли рассчитывать на снисхождение начальства в разных случаях, например, при возникновении финансовых затруднений. Показателен случай, когда юнкер М. П. Транквилевский, будучи сиротой, со смертью своего дяди лишился единственного источника дохода, позволявшего ему оплачивать свое обучение в училище. Невозможность осуществления платежей поставила его в затруднительное положение. Он получил поддержку начальника училища, который лично составил ходатайство об отсрочке взносов до вступления юнкера в наследство[300]. Заступничество начальника обуславливалось тем, что юнкер состоял на хорошем счету – имел отличное поведение и хорошие отметки как по предметам, так и по строевым занятиям, а также был удостоен производства в портупей-юнкера. Все это позволило ему впоследствии окончить учебу и продолжить службу в 13-м уланском Владимирском полку. Начальство стремилось помогать своим лучшим питомцам, поощряя исполнительность и аккуратность по службе.

Ускоренные выпуски в годы войны способствовали притоку гимназистов, не имевших за спиной образования и выучки кадетских корпусов. При необходимости форсировать учебную программу все меньше учебного времени оставалось на воспитание. Педагогические комитеты регулярно обсуждали проступки юнкеров, число которых вследствие нарушения привычной системы подготовки возросло. Так, например, на пятый ускоренный курс поступило 267 юнкеров. Из них закончили курс только 250, а остальные были отчислены[301].

В 1917 г. произошло закономерное падение учебной дисциплины. Журналы дисциплинарного комитета 1917 г. отражают последние попытки педагогов восстановить ломавшуюся на их глазах систему военного образования и воспитания. Примечательно, что при принятии своих решений педагоги считались с неким «юнкерским комитетом», выражавшим мнение данного сообщества о том, насколько поведение юнкера соответствует общепринятым в данной среде правилам[302]. Слабость административного ресурса восполнялась неуставной традицией, выражавшей мнение: «Товарищами признан нетерпимым»[303]. Часть юнкеров покинули учебное заведение после Февральской революции, хотя все еще формально продолжали числиться в учебном заведении, другие же на фоне общей дезорганизации вооруженных сил позволяли себе самовольно отлучаться, пропускать лекции и репетиции. В училище стали нередки случаи воровства, хамства и неподобающего поведения в адрес преподавателей. К началу октября 1917 г. члены дисциплинарного комитета почти опустили руки: «…если мы не примем решительных мер, я боюсь, что в дальнейшем уже никакими мерами не удастся наладить постановку учебного дела и развал юнкеров пойдет быстрыми шагами»[304]. Все это стало проявлением системного кризиса, который охватил армию и государство. Справиться своими силами с этой стихией оказалось невозможно.

Школа гвардейских подпрапорщиков учреждалась с целью изменить моральный облик будущих офицеров гвардии путем прививания молодым дворянам ясных представлений о воинской дисциплине. Эти представления, как и степень строгости при наложении взысканий, менялись на протяжении всего времени существования учебного заведения.

Начальный этап истории Школы характеризовался слабой учебной и корпусной дисциплиной. Многие воспитанники вели разгульный образ жизни, допускали различные нарушения внутреннего распорядка, зачастую при попустительстве начальства. Все это выделяло Школу на фоне прочих заведений, отличавшихся более строгими порядками.

С преобразованием учебного заведения, поведению воспитанников стало уделяться все большее внимание. При участии воспитательных комитетов жизнь юношей в училище все более регламентировалась, отношение к проступкам персонала стало более бдительным.

В 1860-е гг. дисциплинарные правила регламентировались рядом специально созданных инструкций. Стремление приблизить жизнь юнкеров военных училищ к действительным военным порядкам и общее повышение требований, которые предъявлялись как к самим юнкерам, так и к офицерам училища, способствовали более детальному контролю поведения и в стенах училища, и за его пределами. Ввиду централизации управления военно-учебными заведениями в этом процессе активно участвовало ГУВУЗ. Опыт войн и социальных потрясений начала XX в. обусловил необходимость плотнее заняться вопросами военного воспитания, в том числе проблемой укрепления дисциплины, которой придавалось решающее значение. В этом направлении активно работали дисциплинарные комитеты, действовавшие в училище.

Формирование необходимых представлений о воинской дисциплине проводилось разными средствами, которые должны были развивать необходимые личные и боевые качества будущих офицеров. Для этого использовалась особая система поощрений и наказаний, отличавшихся разной степенью эффективности. Однако общая тенденция снижения числа проступков к концу учебного года свидетельствовала об относительной успешности проводимых мер со стороны преподавательского состава.

Воспитание будущих офицеров в учебном заведении осуществлялось не только формальными действиями начальства, но и традициями юнкерской жизни. Высоким авторитетом в глазах воспитанников пользовались старшие товарищи и успешные выпускники, память о которых продолжала жить и после выпуска. За свою долгую историю учебное заведение провело 96 выпусков (три из них в эмиграции за рубежом), из которых вышли не только талантливые полководцы, проявившие себя в разных военных конфликтах XIX – начала XX вв., но и государственные деятели, поэты, музыканты и путешественники. В училище воспитывались великие князья Александр, Николай и Михаил Николаевичи, Иоанн и Гавриил Константиновичи, Борис Владимирович.

Даже после выпуска юнкера не теряли связь со Школой. Одни продолжали службу на военном поприще или по ряду обстоятельств – как правило, по здоровью – отправлялись на гражданскую службу. Погибшие на поле боя и умершие от ран увековечивались в Школе на черных мемориальных досках. Школе становились известны не только подвиги своих выпускников, но и ошибки. Так, сильное впечатление на руководство заведения оказало предание военному суду ее бывшего учащегося за совершенное им преступление: надлежало сделать соответствующие выводы и скорректировать воспитательную работу с юнкерами[305].

Самый известный выпускник Школы гвардейских подпрапорщиков – М. Ю. Лермонтов. Путь поэта в Гвардейской школе начался в 1832 г. Его ожидания при поступлении связывались с приобретением после выпуска обширных перспектив по службе, которые давали бы ему возможность быстро сделать военную карьеру. 14 ноября Лермонтов был принят на службу в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. Служба на Кавказе, дуэли и литературная деятельность позже обеспечили великую славу поэту. Уже после выпуска вокруг фигуры М. Ю. Лермонтова сложился особый ореол признания, возводивший его в степень кумира нового поколения воспитанников.

Свое пребывание в училище Лермонтов называл «deux années terribles», что в переводе с французского означает «два страшных года». Ему крайне не импонировала грубая военщина, строгость и ограничения, налагаемые на него условиями казарменной жизни, что проявилось в стихотворении «Юнкерская молитва»:

В училище за Лермонтовым закрепилось прозвище «Маешка», высмеивавшее его неказистый внешний вид и придуманное в честь одного из персонажей французского романа – горбуна. Природа не наградила его высоким ростом, статью и красотой, но, несмотря на свою непривлекательную внешность, Лермонтов был силен и отличался ловкостью при выполнении физических упражнений, что он любил демонстрировать своим товарищам в многочисленных силовых состязаниях. В училище, находясь в среде молодых юнкеров и подпрапорщиков, Лермонтов часто стремился показать себя. В поэме «Монго» о своем герое – Маешке – он автобиографично напишет:

В самом начале обучения с ним произошел несчастный случай. Подстрекаемый старшими товарищами в попытке показать свою удаль и смелость, Лермонтов сел на молодую необъезженную лошадь, которая начала вертеться и заводить других лошадей, находившихся в манеже. Одна из них сломала ему ногу, чуть было не оставив инвалидом. Пропустив больше двух месяцев, Лермонтов вернулся в строй. Вместе со своими товарищами Лермонтов не упускал никакие проказы, шутки и проделки. Однажды, когда в столовой было подано мясо под соусом, он бросил приборы и заявил:

Несмотря на живой характер, учился он хорошо, так как обладал приличным багажом знаний еще до поступления, а также любил читать. В училище он засиживался за чтением в полном одиночестве и писал сам. Его товарищи вспоминали, как он то и дело появлялся с книгой в руках, предпочитая Джорджа Байрона и Вальтера Скотта[309]. Его товарищ отмечал, говоря о воспитанниках училища: «Все лентяи, один Лермонтов учился отлично»[310]. Любовь к чтению и острый ум выделяли его на фоне однокашников, но особым талантом поэта стало умение саркастично подмечать слабые и комичные стороны других людей.

В училище Лермонтов учился с братьями Мартыновыми, младший из которых впоследствии приобрел печальную славу, сыграв роковую роль в судьбе поэта. Лермонтов и Мартынов были друзьями-соперниками. Мартынова называли в училище «homo force», или «свирепый человек», так как тот любил похвастаться своей силой перед товарищами. Другой его приятель – К. Я. Булгаков – был из роты подпрапорщиков, с ним Лермонтов соперничал в шутках и остроумии, а с М. Сабуровым пел песни нескромного содержания[311].

Лермонтов любил помучить и новичков. Он вместе с товарищами не раз организовал «Нумидийский эскадрон», который состоял из юнкеров, посаженных друг на друга верхом под слоем простыни. Ночью, держа в руке по стакану воды, «эскадрон» трогался с места и окружал койку спящего новичка, срывал с него одеяло и выливал на него стакан воды.

Во время пребывания в училище Лермонтов написал свои знаменитые сочинения – «Гошпиталь», «Петергофский праздник», «Уланша», «Юнкерская молитва». При написании этих сочинений он вдохновлялся той атмосферой, в которой находился, и в героях его стихотворений прослеживались реальные прототипы – его друзья по Гвардейской школе. Так, например, в «Уланше» его товарищ Шаховской, отличавшийся большим носом и особым увлечением женским полом, проявился в образе «князя носа»[312].

В Школе даже существовал рукописный журнал «Школьная заря», выходивший один раз в неделю, по средам. Авторы могли оставлять свои сочинения в назначенный ящик в одном из столиков, находившихся при кроватях. По средам статьи вынимались из ящика, составлялась тетрадь, которая в тот же день вечером прочитывалась вслух. В этом журнале помещались стихотворения Лермонтова и его товарищей, среди которых выделялся Мартынов. П. А. Висковатый – один из первых библиографов поэта – писал о этом периоде его творчества: «Когда стали появляться в печати его истинно прекрасные произведения, то знавшие Лермонтова по печальной репутации эротического поэта негодовали, что этот гусарский поэт смел выходить в свет со своими творениями»[313].

Помимо литературного творчества, Лермонтов увлекался рисованием. Язвительный характер поэта наиболее ярко проявился в его карикатурном творчестве. В своих юнкерских работах он изображал сюжеты повседневной жизни, своих товарищей и дам.

Как сообщает родственник и близкий друг Лермонтова А. П. Шан-Гирей, после окончания Школы с поэтом произошли изменения: «Он сформировался физически; был мал ростом, но стал шире в плечах и плотнее»[314]. Мишель переменился не только физически, но и нравственно: «…следы домашнего воспитания и женского общества исчезли; в то время в Школе царствовал дух какого-то разгула, кутежа, бамбошерства; по счастию, Мишель поступил туда не ранее девятнадцати лет и пробыл там не более двух ‹…› faut que jeunesse jette sa gourme[315]»[316]. Веселая и разгульная жизнь в Школе и в полку в совокупности с тяжелым и язвительным характером воспитали в нем дуэлянта, а «Смерть поэта» хотя и прославила его, но привела на Кавказ. Конфликт с однокашником Мартыновым завершился трагедией. Само отношение поэта к дуэли имело шутливо-романтическую форму, и, стреляя в воздух, Лермонтов явно недооценивал серьезности происходившего.

Лермонтов ушел очень рано, но память о нем в училище продолжала жить. Как царскосельские лицеисты чтили память А. С. Пушкина, так и юнкера Николаевского кавалерийского училища бережно хранили память о М. Ю. Лермонтове. В училище сложился настоящий культ поэта.

Авторство многих училищных традиций приписывалось Лермонтову, с ним связывались даже внутренние неуставные традиции. В училище имелась «Лермонтовская черта» – борозда, оставленная в асфальте клюкой, по преданию, самим Лермонтовым в годы его пребывания в Школе. Пересекать эту линию «зверям» не позволялось, тем самым корнетская территория отделялась от посягательств со стороны младших товарищей. Текст «Звериады» – юнкерской песни – тоже приписывался Лермонтову, хотя в действительности являлся плодом совместного творчества.

Помещение второго взвода, в котором состоял Лермонтов, называлось «Лермонтовским взводом», в училище действовал Лермонтовский музей. В течение многих лет училище собирало средства для установки памятника поэту, который в итоге был воздвигнут в 1913 г. По инициативе юнкеров организовывались «Лермонтовские выставки», их подготовкой занимались юнкера старшего курса. Остальные юнкера, подражая своему ироничному предшественнику, с удовольствием брались за творчество. На выставке представлялись карикатуры, которые высмеивали преподавателей и офицеров. Экспонаты затем распродавались на аукционе, а вырученные средства шли на благотворительные нужды[317]. 15 июля 1914 г., в очередную годовщину со дня смерти Лермонтова, юнкера посетили могилу поэта в его родном селе Тарханы, отслужили панихиду и торжественно возложили венок. По случаю этой даты в сборнике «Известия Лермонтовского музея» были опубликованы стихотворения юнкеров, посвященные этому известному выпускнику.

С поэтом в стенах училища обучался его товарищ – будущий генерал-фельдмашал и покоритель Кавказа А. И. Барятинский, ставший героем лермонтовского «Гошпиталя». Барятинский получил хорошее домашнее образование и наперекор отцу решил связать свою жизнь с военной службой. Для воплощения этого замысла он решил поступить в Школу гвардейских подпрапорщиков в 1831 г. юнкером Кавалергардского полка. Князь не отличался ни хорошими отметками, ни успехами по фронту, но зато вел бурную жизнь, часто был замечаем в разного рода кутежах и развлечениях. Имея привлекательную для дам наружность, крепкое телосложение и обаяние, он пользовался популярностью у прекрасного пола. С ним связывалась череда скандальных романов, по слухам, в числе его возлюбленных мелькало и имя великой княжны Марии Николаевны. Закончить учебное заведение ему не удалось из-за его поведения. Разгневанный проступками Барятинского, командир Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров барон Шлиппенбах однажды бросил ему в лицо: «Вы не князь, а грязь! Я не выпушу вас в гвардию!» Против Шлиппенбаха молодому Барятинскому не помогли даже его многочисленные родственные связи, и он отправился в Гатчинский кирасирский полк, где уже и был произведен в корнеты.

Столичная служба была полна праздности и разгула, Александр Иванович не раз побывал под арестом, тогда же и сдружился с Лермонтовым. Его гордый и упрямый нрав иллюстрирует одна история. Лермонтов и Барятинский, посещавшие вместе собрания молодых офицеров, однажды поспорили. Поэт провокационно заявил, что человек, имеющий силу для борьбы с душевными недугами, не в состоянии победить боль физическую. В ответ на эти слова Барятинский снял колпак с горящей лампы, взял в руку стекло и, не ускоряясь, тихими спокойными шагами прошел через всю комнату и поставил на стол стекло целым. Рука Барятинского была сожжена до кости, но смелость юноши произвела неизгладимое впечатление на окружающих[318].

Пустая жизнь в столице вскоре наскучила молодому офицеру, и через два года он отправился на Кавказ, где шла война с горцами.

Он принимал участие в боях, командовал казачьей сотней, даже получил ранение, после чего вернулся в Санкт-Петербург. Именно с именем Барятинского связывается покорение горцев Кавказа и их лидера имама Шамиля.

Другой питомец Школы – участник Кавказской войны Н. П. Слепцов – в 1837 г. в чине прапорщика вышел в лейб-гвардии Литовский полк, затем через три года отправился на Кавказ. За успешные действия против горцев был произведен в генерал-майоры, но погиб от раны, полученной в бою.

В 1840 г. Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров закончил отец прославленного генерала М. Д. Скобелева – генерал-лейтенант Д. И. Скобелев (старший). Скобелев был участником Венгерской кампании, Крымской войны и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

В этих кампаниях принимали участие и многие другие питомцы Школы, среди которых был Н. Н. Оболенский, выпущенный в 1853 г. прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк. В 1864 г. корнетом лейб-гвардии Гродненского гусарского полка училище покинул В. М. Остроградский – будущий генерал-инспектор кавалерии, участник войны с Турцией. Другой известный ученик – генерал-адъютант А. М. Дондуков-Корсаков – был участником этой войны и командиром русского корпуса в Болгарии.

Подробные воспоминания о времени, проведенном в училище и на этой войне, оставил брат знаменитого художника – А. В. Верещагин. Учеба и строевые занятия шли у него успешно, и по результатам экзаменов Верещагин мог претендовать на гвардейские вакансии, но «тянуться за богачами, как тянулись многие», он не стремился[319]. Не желая обременять семью высокими расходами, Верещагин принял судьбоносное решение – пойти в армию в днепровские уланы (Бугский уланский полк), но вскоре вышел в отставку. С началом Русско-турецкой войны он вернулся в строй, был ординарцем М. Д. Скобелева, получил ранение под Плевной. С началом Боксерского восстания был направлен на восток и увлекся культурой Китая, занимался коллекционированием. В генерале остро проявлялась потребность в литературном творчестве. М. И. Драгомиров как-то сказал о нем, что Александр мастерски владел пером, как его брат – Василий – кистью.

Училище дало стране крупных государственных деятелей, одним из которых являлся М. Т. Лорис-Меликов. В 1841 г. он поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков, а в 1843 г. был выпущен корнетом в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. Помимо военной службы (Кавказская, Крымская, Русско-турецкая войны) он был главой Верховной распорядительной комиссии, министром внутренних дел и автором нереализованного либерального проекта.

Помимо прославленных полководцев и реформаторов, училище славилось и деятелями культуры. Его закончили композитор М. П. Мусоргский и путешественник, исследователь Центральной Азии П. П. Семенов-Тян-Шанский. Родители Мусоргского поддерживали стремление мальчика к музыке, поэтому в Петербурге он стал заниматься у А. Герке, который быстро отметил его талант. В 13 лет он поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (в 1852 г.). Находясь в Школе, он продолжал брать фортепианные уроки у Герке и в 4-м классе написал маленькую пьеску «Porte enseigne polka», посвященную товарищам по Школе[320]. Примечательно, что одним из товарищей Мусоргского в училище был М. П. Азанчевский, ставший впоследствии директором петербургской консерватории. Помимо своих занятий, Модест присутствовал на занятиях дочери начальника Школы – Сутгофа – и играл на фортепиано у него дома[321]. Сутгоф поощрял старания Мусоргского, давая ему возможность и дальше совершенствоваться в этом направлении. По всем предметам программы Мусоргский хорошо учился, но из всех преподавателей наибольшее влияние оказал на него законоучитель Кирилл (Крупский), познакомивший его с церковной музыкой. Он, как писал позднее сам Мусоргский, позволил ему «проникнуть в самую суть древнецерковной музыки греческой и католической»[322]. В 1856 г. Мусоргский был выпущен в лейб-гвардии Преображенский полк, где обрел множество полезных знакомых. Один из сослуживцев свел его с известным музыкантом А. С. Даргомыжским. Тот познакомил Мусоргского с Ц. Кюи и М. Балакиревым. Весной 1859 г. он решил всецело посвятить себя музыке и ушел в отставку. Уход из гвардии дал мощный импульс его творчеству. Он сочинил «Бориса Годунова», «Хованщину», «Песни и пляски смерти» и многие другие произведения. В 1916 г. в училище ему был поставлен памятник – бюст работы В. В. Лишева, находившийся рядом с памятником М. Ю. Лермонтову и П. П. Семенову-Тян-Шанскому.

П. П. Семенов-Тян-Шанский окончил Гвардейскую школу в 1845 г. коллежским секретарем из унтер-офицеров роты. Военная служба не стала делом его жизни, но после окончания училища он стал вольнослушателем Санкт-Петербургского университета. Решив связать свою жизнь с естественными науками, Пётр Петрович выдержал степень кандидата, продолжал свои исследования и возглавил Русское географическое общество, был почетным членом Академии художеств, Академии наук и других учреждений, был членом Редакционных комиссий по подготовке крестьянской реформы.

Известным питомцем Николаевского кавалерийского училища был военный министр В. А. Сухомлинов. Он поступил в Константиновское военное училище, но затем принял судьбоносное решение и был переведен в Николаевское кавалерийское, из которого он вышел в 1867 г. корнетом в лейб-гвардии Уланский полк. Сухомлинов позднее отмечал: «Военно-учебное заведение дало русской армии немало деятельных генералов и для меня лично нескольких выдающихся сотрудников в различных областях деятельности»[323].

Выпускником Николаевского кавалерийского училища был генерал от кавалерии П. А. Плеве – инспектор кавалерии, начальник училища и один из незаслуженно забытых полководцев Первой мировой войны. Плеве учился отлично, его имя было написано на мраморной доске среди лучших выпускников, которых училище ставило в пример всем своим питомцам. После окончания училища он вышел в лейб-гвардии Уланский полк. Плеве с ранних лет привык ставить себе высокую планку, но и от окружавших он ждал высокой исполнительности. Годы службы выработали в нем жесткую волю и тяжелый характер. Его коллега – М. С. Тюлин, – являвшийся выпускником этого училища и работавший под его началом в конце XIX в. в должности помощника инспектора классов, вспоминал, что его руководитель был невероятно требователен. Плеве еще во время учебы отличался усердием, старанием и трудолюбием, предъявляя эти требования не только к себе, но и к окружающим. Он требовал такого же ответственного отношения к работе от своих подчиненных, считая излишним хвалить и награждать кого-то из своих коллег. Он был твердо убежден в том, что все его подчиненные должны были априори служить хорошо независимо от наличия поощрения со стороны начальства. Плеве приходил первым на работу и проверял, кто опаздывал, устраивал внезапные проверки[324]. Тяжелый характер отразился и на его взаимодействии с юнкерами. Плеве был самым ярым борцом с неуставными традициями, запрещал носить свою форму, отдавая предпочтение казенной, отличался строгостью взысканий. Эти меры сделали его крайне непопулярным среди воспитанников училища, которые за его спиной нередко откровенно насмехались над ним. Юнкера делали карикатуры, сочиняли про него стихотворения и нецензурные выражения и даже изготовили специальные памятные брелоки с его комичным изображением. У николаевцев даже после выпуска оставались памятные жетоны, особого изготовленные по заказу корпорации самих воспитанников[325].

Работая в училище, Плеве вел переписку с ГУВУЗ о проблемах военного образования, изучал подробно кавалерийское дело. Он является автором книги «Очерки из истории конницы». Свои знания и опыт Плеве использовал, будучи командующим Московского военного округа. Боевой опыт Плеве получил, участвуя в Русско-турецкой и Первой мировой войнах. За действия в Галицийской битве он был награжден орденом св. Георгия четвертой степени, участвовал в Лодзинской, Праснышской и Виленской операциях, сменил Н. В. Рузского в должности главнокомандующего армиями Северного фронта.

Стены учебного заведения прошли знаменитые братья Панаевы – Борис, Глеб и Гурий, – павшие в Первую мировую войну и ставшие посмертно георгиевскими кавалерами. Их служение Родине ставилось в пример всем ученикам. Подвиг братьев был запечатлен в очерке Е. Поселянина «Краса русской армии».

В Николаевском кавалерийском училище учился будущий главнокомандующий финской армией и президент Финляндии барон К. Г. Маннергейм. Обучение в этом заведении стало важным этапом в его жизни, в значительной степени определившим дальнейшую судьбу.

Он поступил в учебное заведение благодаря материальной помощи дяди и с ранних лет научился ценить деньги, что выделяло его на фоне однокашников. Обязательства перед родными и личные амбиции обусловили его старание выйти в гвардию для того, чтобы быстрее сделать военную карьеру, которой он грезил и с математической точностью просчитывал свое предполагаемое возвышение на несколько лет вперед. Особенно хорошо давалась ему верховая езда, и все, что касалось лошадей, его заметно увлекало. Наиболее проблемным стал для него русский язык, дававшийся ему с трудом, так как был для него чужим. В первый год пребывания в училище особыми стараниями Маннергейм не отличался, находясь в аттестационном списке по старшинству на 61 позиции из 89[326]. Е. С. Джукаев (впоследствии участник Русско-японской, Первой мировой и гражданской войн) в отличие от своего однокурсника Маннергейма учился лучше и отличался хорошим поведением[327].

Несмотря на честолюбивые стремления, выраженные в желании сделать военную карьеру, Маннергейм отличался скверным поведением. Он не раз был участником драк и попоек, нередко пререкался с начальством, один из немногих имел в аттестации третий разряд по поведению. Проблемы с дисциплиной чуть не стоили ему военной карьеры, и лишь осознав всю пагубность своего положения, в последний момент перед выпуском он приложил неимоверные усилия, чтобы поправить свою репутацию. После выпуска он распределился в Драгунский полк, где и началась его военная карьера[328].

В 1890 г. училище закончил И. Г. Эрдели, который проявил себя уже в училище, став портупей-юнкером[329]. Эрдели продолжил образование, поступив в Николаевскую академию Генерального штаба, был участником «июньского наступления». Он принимал участие в Корниловском мятеже, участвовал в формировании Добровольческой армии, а в эмиграции стал активным членом Русского общевоинского союза и Общества взаимопомощи бывших юнкеров Николаевского кавалерийского училища.

Другим известным выпускником и начальником Николаевского кавалерийского училища был Е. К. Миллер, окончивший училище в 1886 г. Свою службу после выпуска Миллер начал в Гусарском полку. Он не остановился на достигнутом и продолжил военное образование – окончил Николаевскую академию Генерального штаба, был участником Первой мировой войны, выступал против большевиков. В эмиграции стал близким соратником П. Н. Врангеля, занимался общественной деятельностью, был автором многочисленных статей в эмигрантской периодике.

Не менее известным выпускником являлся М. А. Свечин, окончивший Николаевское кавалерийское училище в 1895 г. и выпущенный корнетом в лейб-гвардии Кирасирский полк. Во время своей службы он командовал эскадроном и дивизионом своего полка. Закончил академию Генерального штаба. Свечин проявил себя в войне с Японией, был деятелем белого движения в рядах Добровольческой армии. Находясь в эмиграции, занимался общественной работой, публиковался в периодических изданиях, оставил знаменитые вспоминания «Записки старого генерала о былом».

В училище обучались и другие активные участники белого движения – генерал-лейтенант А. А. Павлов, донской атаман генерал А. П. Богаевский, кубанский атаман генерал В. Г. Науменко, атаман А. И. Дутов и многие другие.

Николаевцев разбросало по всему миру, но на чужбине они пытались держаться вместе. Они издавали свои воспоминания, чтобы сохранить память о своей службе и юности, проведенной в стенах любимого училища. Яркий пример товарищества и сплоченности представляют собой эмигрантские общества выпускников училища. В Гельсингфорсе существовал Союз бывших юнкеров Николаевского кавалерийского училища под председательством полковника барона Э. Ф. Менда. Аналогичное общество было основано по инициативе Е. К. Миллера в Париже. Общество занималось поддержкой русской эмиграции, в том числе выдачей материальных пособий, сбором сведений о бывших питомцах и истории учебного заведения. Ежегодно 9 мая старые николаевцы отмечали праздник Школы. Аналогичные организации сложились в Югославии, Маньчжурии, Бессарабии, Бельгии, Германии, Сирии, США, Польше.

Воспитание будущих офицеров становилось не менее ответственной задачей для персонала учебного заведения, чем их образование. Воспитательная миссия училища сводилась к развитию у воспитанников тех личных качеств и ценностей, которые считались полезными и благоприятными для их дальнейшей службы, и ограничению всего того, что относилось к «вредному» – разнузданному поведению и «неправильным» политическим взглядам. Юнкеров учили уважать старших, начальство, испытывать чувства любви и преданности к своей стране и государю. Эти благородные стремления основывались на представлениях воспитанников о воинском долге.

Развитие верноподданнических чувств опиралось на религиозное воспитание, причем в училище больше поощрялось благочестие, чем формальная религиозность, а ввиду поликонфессионального состава воспитанников это качество постепенно сало прививаться адресно, с ориентацией на этнокультурные особенности учащихся. Преподавание Закона Божьего и военной истории становились одним из инструментов воспитания молодежи в русле патриотических традиций, поощрялось ее стремление стать православными войнами, готовыми в случае необходимости к самопожертвованию.

В целях воспитания будущего офицера в сознании воспитанников укоренялись представления о воинской дисциплине и необходимости получения специального военного образования и последующего совершенствования профессиональных знаний и навыков. Начальный этап истории Гвардейской школы характеризовался слабой учебной и корпусной дисциплиной, но постепенно дисциплинарные порядки становились строже, жизнь юнкеров все больше упорядочивалась и регламентировалась.

Формирование необходимых представлений о воинской дисциплине проводилось разными способами, которые должны были развивать необходимые личностные и боевые качества будущих офицеров. Для этого использовалась особая система поощрений и наказаний.

Наибольшее влияние на юнкеров оказывали не отвлеченные идеи, а реальные участники образовательно-воспитательного процесса – преподаватели, офицеры, старшие товарищи и славные выпускники, которыми гордилась Школа.

От преподавателей требовалось не только обучать, но и воспитывать молодежь своим примером, поэтому педагогические кадры подбирались особенно тщательно. Для успешной работы преподаватели должны были быть приняты сообществом воспитанников, которые обращали внимание не только на профессионализм, но и на умение держать себя, на мастерство, отношение к воспитанникам и на понимание училищных традиций. Педагог должен был быть настоящим эталоном и иметь безукоризненную репутацию в делах как служебных, так и личных.

Старшие товарищи приучали новичков к традициям учебного заведения, рассказывая о самом знаменитом их предшественнике – М. Ю. Лермонтове, – вокруг которого складывался целый культ. Училище славилось своими выпускниками – военачальниками, государственными деятелями, талантливыми музыкантами и поэтами, путешественниками и первопроходцами. Пребывание в училище в значительной степени повлияло на их профессиональную судьбу.

История Гвардейской школы началась в казармах лейб-гвардии Измайловского полка. Теснота, отсутствие специальных учебных помещений, библиотек и лазарета не располагали к массовому притоку новых воспитанников, отражая несоответствие бытовых условий статусу учебного заведения.

По ходатайству Николая – еще великого князя – в 1825 г. для Школы был выкуплен дом графа И. Г. Чернышева у Синего моста. Воспитанники располагались там до 1839 г. Впоследствии на месте дома Чернышева был возведен Мариинский дворец, в этом же здании позднее располагался Государственный совет. В связи с открытием в 1826 г. кавалерийского отделения произошло увеличение числа воспитанников. Для их размещения был пристроен дополнительный третий этаж, в котором располагался эскадрон и лазарет на 20 мест[330].

Комплекс Гвардейской школы состоял из основного здания, к которому примыкали два небольшие постройки – флигеля. От них тянулся каменный забор, охватывавший значительную часть Мариинской площади и формировавший обширный двор внутри Школы. Ворота учебного заведения выходили на Синий мост. При постройке дворца флигеля и забор были снесены, а Синий мост был значительно расширен.

При входе во двор слева находилось строение для прислуги и гауптвахта, где юнкера по воскресеньям занимали караул, а справа во флигеле помещалась канцелярия Школы. В углу были крыльцо и лестница, которая вела к командиру Школы, в эскадрон, в роту подпрапорщиков и в госпиталь. Напротив ворот находился парадный подъезд с лестницами. По соседству от лестницы находился зал для пеших учений, из которого налево был проход к квартире командира эскадрона. Направо от нее находились учебные аудитории, а, выйдя прямо, можно было попасть в сад. Задняя сторона большого корпуса выходила в сад, где в середине находился плац. За садом были конюшни, манеж и двор до дома, в котором жили дежурные офицеры. Под квартирой командира Школы в подвальном этаже помещалась баня. Рядом с баней располагалась так любимая юнкерами кондитерская Беранже[331].

В большом корпусе на среднем этаже располагались классы, столовая и казармы эскадрона[332]. На верхнем этаже одна половина, обращенная во двор, занята была госпиталем, а в другой, выходившей окнами на плац, размещалась рота подпрапорщиков. Пехотные подпрапорщики редко сближались с юнкерами и называли их шутливо «крупой». Их взаимодействие по обыкновению происходило в рекреационном зале у рояля[333].

Казармы (камеры) служили юнкерам спальнями и рабочим местом для подготовки к лекциям и репетициям. Они представляли собой длинные помещения, к внутренней и наружной стенам которых были приставлены кровати (койки). На них были обозначены фамилии спавших на них воспитанников. Рядом с каждой кроватью стоял столик со шкафом и табуретом. Таких комнат было по две в роте и в эскадроне. В них помещалось по четыре отделения под наблюдением своих унтер-офицеров, а возле комнаты старших отделений находилась комната дежурного офицера[334].

Эта обстановка, по словам выпускников, была очень непривычной для юношей, получивших тихое домашнее воспитание: «…в первое время мне было дико, неудобно и грустно. Но вскоре я привык: товарищи были большею частью добрые и хорошие ребята»[335].

С момента образования Гвардейской школы командир нес персональную ответственность за ее руководство, представлял отчеты командиру гвардейского корпуса – обо всех суммах, потраченных в учебном заведении с детальным указанием статей расходов. Инвалидный офицер заведовал служителями и прислугой, а также исполнял должность эконома. Он отвечал за помещения, оборудование, продовольствие и иные вопросы хозяйственного значения. Казначей отвечал за сохранение финансов. В обязанности ротного командира входила забота об обмундировании и вооружении, вещах, жаловании и провианте. Таким образом, несколько должностных лиц были задействованы в сбережении материальных средств учебного заведения.

Сведения о финансировании учебного заведения содержатся в многочисленных отчетах «О движении сумм»[336]. В них представлены основные статьи доходов и расходов с подробным указанием средств, направленных на различные нужды. Бюджет Школы представлял собой смету доходов и расходов за определенный период, как правило, на один календарный год.

Характерной чертой в развитии этого учебного заведения стало наличие разнообразных источников финансирования. При открытии Школы первые средства поступили из Кабинета его императорского величества в размере 15 тысяч рублей и далее на ремонт и обслуживание действующей инфраструктуры отпускалась еще тысяча рублей ежегодно. На отопление и освещение здания тратилось 23 431 рубль в год, таким образом, первые годы развития Школы всего было назначено 34 431 рубль ежегодно. При наличии средств на конец года остаток переходил в бюджет следующего года.

Помимо государственных отчислений, бюджет пополняла так называемая «артельная сумма», которая представляла собой всю сумму средств, складывавшихся из обязательных взносов с каждого юноши и жалования, полагавшегося подпрапорщикам. При среднем числе воспитанников 62 человека (в 1824–60, а в 1826–64) содержание одного воспитанника обходилось казне примерно в 550 рублей. Сопоставимые суммы вносили и сами воспитанники, что позволяет сделать вывод о том, что обучение подпрапорщиков было чрезвычайно дорогим, особенно в условиях недобора по штату[337].

Важной проблемой для нового учебного заведения стала постройка манежа и конюшен, которые смогли впустить молодых кавалеристов только к концу 1828 г. Ранее (с 1826 по 1828 гг.) юнкера занимались в Измайловских казармах. Помимо тесноты данное расположение отличалось другим неудобством – вызывало потерю учебного времени. Длительные переходы, особенно в холодное время, способствовали тому, что разгоряченные после строевых занятий юнкера с легкостью простывали, а продолжительные перемещения провоцировали молодых людей нарушать дисциплину.

Другая проблема, ставшая следствием первой, выражалась в недостаточном обеспечении воспитанников лошадьми для занятий строевой службой. Первоначально Гвардейская школа не обладала собственным конским фондом, поэтому юнкера по распоряжению корпусного командира пользовались лошадьми своих гвардейских кавалерийских полков. При этом многие из этих лошадей ввиду своего возраста и состояния здоровья на проверку оказывались непригодны для полноценных занятий верховой ездой. Дальнейшие пополнение новыми лошадьми было затруднено, поскольку хорошие лошади в полках тоже были лимитированы, а отдавать всех лучших коней Школе полковые командиры не стремились. Приобрести коней со стороны в большом объеме тоже становилось затруднительно, так как цены на покупку лошадей гнедой масти и хорошей выездки не вписывались в суммы текущих расходов.

Решительные преобразования 1838 г. затронули не только учебный процесс, но и способствовали переменам в сфере быта. Школа переместилась в новое здание, а прежнее было освобождено для постройки дворца для великой княгини Марии. Новым местом пребывания юнкеров стало трехэтажное здание бывшей Кондукторской школы на Загородном (Ново-Петергофском) проспекте. Два верхних этажа предназначались для спален, классных комнат и лазарета. На нижнем ярусе располагалась столовая, учебные помещения и квартира командира Школы. Два левых и один из задних флигелей были отведены под офицерские квартиры. На месте бывшего литейного здания был построен манеж. Инфраструктура улучшилась – новое здание содержало множество помещений, имевших различное назначение. Появились удобные читальни, церковь, курительные комнаты, открыл свои двери музей Лермонтова.

Занятия верховой ездой являлись неотъемлемой частью подготовки юнкеров-кавалеристов. Для этого было построено два обширных манежа с освещением, что давало возможность обучать две смены юнкеров одновременно и даже производить обучение в вечернее время. При проведении учений деревянные пролеты между арками могли быть сняты, и в таком случае оба манежа могли соединяться в один[338].

В связи с необходимостью изыскивать дополнительные средства для улучшения бытовых условий и строительства необходимых новых зданий по мере развития учебного заведения «артельные взносы» росли, становясь и вовсе непосильными для многих дворянских семей. В 1838 г. плата за обучение составляла 400 рублей в пехоте и 450 рублей в кавалерии[339]. Возможность поступить на казенный кошт появилась для 35 воспитанников упраздненного пансиона при Царскосельском лицее 1829 г. Их взносы покрывались за счет средств Кабинета его императорского величества[340].

Рост расходов из-за строительства новых помещений, конюшенных и других закупок способствовал значительному повышению сумм государственного финансирования. На содержание Школы отпускалось примерно 60 тысяч рублей ассигнациями ежегодно. К тому же в те годы Школа получила богатый фонд упраздненного дворянского эскадрона, – 92 500 рублей.

В 1838 г. расходы представлены следующими статьями: жалование учителям (50 000), столовое содержание воспитанников (36 500), обмундирование строевое (28 864), обмундирование классное (14 384), учебные пособия (6 000), лазарет (7 469) и другие траты[341]. Эти расходы были несколько выше обыкновенных главным образом по причине преобразования учебного заведения.

Обратимся к более поздним данным, отражающим развитие уже реформированного учебного заведения. Так, например, в 1847 г. в учебное заведение поступило от казны всего 48 726 рублей, в то время как поступления из других источников составили 130 294 рублей 67 копеек. В абсолютных показателях на нужды Школы в 1847 г. было израсходовано всего 135 204 рубля 37,5 копейки. Также были израсходованы дополнительные средства из казны (17 855 рублей 65,5 копейки). Помимо денежной формы обеспечения Школа получала различные формы натуральных поставок. В натуральной форме доставлялись на фураж овес, сено и солома для лошадей (на сумму 14 661 рубль 6,75 копейки).

Казенные расходы подразумевали следующие отчисления:

1) из Главного казначейства в качестве добавочного жалования за выслугу генералам, штабс– и обер-офицерам в военно-учебных заведениях (10 и 5 лет) 5 431 рубля 53 копейки;

2) единовременное пособие на обмундирование офицерам и классным чиновникам 2 312 рублей 97 копеек;

3) пособие штабс– и обер-офицерам 1 285 рублей 70 копеек;

4) квартирные деньги учителям 198 рублей 40 копеек;

5) из департамента военных поселений 169 рублей 97, 75 копейки;

6) квартирные деньги военным офицерам 169 рублей 97,75 копейки;

7) содержание дома 7 487 рублей;

8) очищение, освещение, отопление 10 592 рубля 66 копеек;

9) из комиссарской комиссии 169 рублей 97,75 копейки;

10) содержание церкви 571 рублей 35 копеек;

11) канцелярские расходы 285 рублей 75 копеек;

12) покупка верховых лошадей 1 434 рубля 92 копейки;

13) боевая амуниция 47 рублей 84 копейки;

14) жалование, столовые и порционные деньги – генералам, штабс– и обер-офицерам, медику, нижним чинам, жалование эконому, классным чиновникам и духовным лицам 18 908 рублей 54,5 копейки.

Другие источники финансирования включали в себя:

1) остаток с прошлого года (в 1847 г. оставалось 48 134 рубля 2,75 копейки;

2) на содержание казенных пансионеров из Главного казначейства 8 476 рублей 54 копейки;

3) из Кабинета его императорского величества 344 рубля;

4) из комитета, высочайше утвержденного 18 августа 1814 г., 344 рубля;

5) из Статс-секретариата Великого княжества Финляндского 344 рубля;

6) отчисления своекоштных воспитанников 69 794 рубля 22 копейки;

7) из Государственного заемного банка на принадлежащий Школе капитал процентов 2 161 рубль 44 копейки;

8) доход от продажи негодных лошадей 345 рублей 57 копеек;

9) возврат ранее уплаченных средств 345 рублей 87,75 копеек.

Итого: 130 294 рубля 67 копеек[342].

Таким образом, к концу года в остатке на 1 января 1848 г. в профиците осталось 43 816 рублей 94 копейки, которые переходили на следующий учетный год. Можно заключить, что казенных средств, выделявшихся на организацию работы Школы, критически недоставало, а основные показатели по содержанию учебного заведения достигались путем привлечения дополнительных средств. Командиру школы приходилось часто ходатайствовать о поступлении вспомогательных источников финансирования, чтобы покрыть текущие расходы. Профицит к концу года был достигнут лишь благодаря привлечению дополнительных средств со стороны и высокой платы за обучение своекоштных воспитанников.

В 1840-е гг. году штат был полный, и более того – четверо воспитанников находились вне штата, таким образом, в учебном заведении обучались 232 человека. Сложив всю совокупность годовых расходов (153 060 рублей) и разделив ее на число воспитанников, можно увидеть, что подготовка одного юнкера стоила примерно 660 рублей. В отчете следующего года представленные суммы расходов были несколько ниже – 555 рублей, из них указано, что на личное содержание каждого воспитанника положено по штату 191 рубль[343].

Необходимость преобразований в 1860-е гг. проистекала из того, что число желающих учиться в Школе еще в 1850-е гг. значительно уменьшилось, и к 1864 г. некомплект приобрел уже совершенно невероятные масштабы и составлял 152 человека. Проблема недобора воспитанников крайне негативно отражалась на эффективности расходования бюджетных средств. В училище к 1864 г. оставались лишь 76 юнкеров, из которых в эскадроне находилось 59 и в роте 17 соответственно. Становилось очевидным, что средства, направлявшиеся в училище, расходовались крайне нерационально. Были потрачены астрономические суммы, показывающие в пересчете на одного воспитанника не менее 1,5 тыс. только казенных средств за год[344].

Расчеты, проведенные в 1864 г. показали, что содержание каждого воспитанника при действующих условиях превратилось бы в еще более значительную сумму – 1872 рубля[345]. Крайне нерачительное расходование средств – с учетом того, что число выпускавшихся было невелико, – стало одной из главных причин, обусловивших преобразование этого заведения.

Постепенно число воспитанников увеличивалось, а финансирование становилось более эффективным. Уже в 1865 г. на содержание Николаевского училища и пансиона было ассигновано 227 805 рублей. В 1872 г. на содержание училища было выделено 217 068 рублей, а в 1873 г. – 215 026 рублей[346]. При отделении подготовительного пансиона удалось еще сократить расходы приблизительно на 40 тысяч рублей ежегодно[347]. В 1878 г. подготовительный пансион был переведен в здание упраздненного Военно-юридического училища на Офицерской улице[348].

Помимо казенных средств, в 1864 г. сбор с каждого своекоштного юнкера составлял 400 рублей, а с 1890 г. он увеличился до 450 рублей[349]. Происходило увеличение числа своекоштных юнкеров при сокращении казеннокоштных. К 1881 г. акция по привлечению молодых людей на льготных основаниях на казенный кошт была ликвидирована в связи с достижением полного штата воспитанников. На казенный кошт принимались лишь молодые люди из Пажеского корпуса.

К концу XIX в. из всего числа эскадрона (200 человек) только 60 юнкеров (по 30 на каждом курсе) сдержались за казенный счет. Все остальные вносили за свое содержание в училище значительную сумму – 550 рублей серебром в год[350]. По сравнению с 1864 г. она выросла на 150 рублей в год, или на 300 рублей за весь курс обучения.

Ко всему прочему юнкера (своекоштные и казеннокоштные) были обязаны вносить «реверс» – денежный залог, равный 300 рублей, который разбивался на две части: 150 рублей при поступлении и 150 рублей при переводе на следующий курс[351]. После окончания заведения офицер на «реверс» покупал лошадь и необходимую экипировку. Юнкера, желавшие поступить в гвардию и имевшие на это право, перед выбором вакансии вносили дополнительный реверс 1200 рублей, и общая сумма должна была составлять 1500 рублей серебром.

Часть этого обеспечения, предназначенная для покупки верховой лошади, в размере 1000 рублей препровождалась из училища в ту гвардейскую часть, в которую юнкер должен был быть выпущен офицером, остаток при этом возвращался офицеру. Остальная часть обеспечения сверх 1000 рублей выдавалась юнкеру при выпуске в офицеры для покрытия расходов на обмундирование[352].

После преобразований 1860-х гг. учебное заведение было представлено кавалерийским училищем и приготовительным пансионом. Сам пансион необходимо было зонировать, отделив его от основных помещений здания. Совмещение юнкеров и пансионеров в одном здании было неудобно – воспитанникам было тесно. С окончанием капитальных работ по устройству флигелей пансион занял отдельное помещение, воспитанникам стало комфортнее. Для пансиона был выделено помещение на верхнем этаже, а с 1867 г. пансион был переведен в правый лицевой флигель.

В училище и пансионе имелись два лазарета. Для юношей, страдающих от симптомов тяжелых или инфекционных заболеваний, были выделены отдельные палаты, ванны и ватерклозеты[353]. Для организации самостоятельной работы учащихся действовали классные библиотеки. В них были сосредоточены все учебные пособия, требовавшие юнкерам в процессе обучения. Всего в библиотеке к 1866 г. находилось 2 927 разных наименований, в числе которых были учебники, например, «Иппология» Равича, «Тактика» Леера и Драгомирова, «Долговременная фортификация» Демьяновича и многие другие. В ней имелся отдел с периодикой, представленной изданиями: «Русский архив», «Вестник Европы», «Журнал коннозаводства», «Журнал Министерства народного просвещения», «Отечественные записки», «Русский вестник» и др. Из средств библиотеки юнкера получали канцелярские принадлежности – линейку, треугольник и готовальню, которые использовались для черчения. Кроме того, на каждого юнкера выдавались ручки и один перочинный нож на трех юнкеров[354]. В литографии работали четыре мастера на двух станках, на которых в течение 1867 г. отлитографировано было 99 363 оттиска для классной библиотеки и канцелярии училища[355], что свидетельствует об активной работе литографического кабинета.

Для осуществления практических занятий были устроены особые кабинеты. Военный кабинет был обставлен из фортификационных и артиллерийских моделей, которых к 1868 г. было 176 и 267 соответственно, из которых было в наличии 128 ружей и 96 предметов холодного оружия. Постепенно по требованию преподавателей артиллерии военный кабинет пополнялся новыми приобретениями. Кроме военного, в училище действовал топографический кабинет. В нем находилось множество различных инструментов, которые тоже периодически обновлялись. В физическом кабинете имелись разные приборы, в том числе агрометр Ленца и регулятор Шпаковского. Химическая лаборатория была представлена различными приборами и веществами. Она регулярно пополнялась посудой и материалами, необходимыми для опытов. Иппологический кабинет содержал 48 моделей различных пород лошадей: скелет лошади, скелет из бронзы, два ящика с конечностями и копытами, коллекцию зубов, коллекцию подков, а также множество рисунков и схем[356].

В первое десятилетие XX в. произошло резкое увеличение суммы ассигнований на различные нужды училища. В 1912 г. содержание учебного заведения составило 349 684 рублей, включая следующие расходные статьи: на личный состав (135 813 рубля), на учебную часть (17 430 рублей), на содержание юнкеров (76 821 рубль), на канцелярские и хозяйственные расходы (119 620 рублей)[357]. Увеличение расходных сумм было необходимо для дальнейшего развития и обслуживания инфраструктуры Николаевского кавалерийского училища, ведь требования, предъявлявшийся к учебному заведению, постоянно возрастали.

В результате увеличения финансирования материальное положение училища во второй половине XIX в. во многом улучшилось. Помещения расширялись, их приспосабливали для преподавания с соблюдением гигиенических требований. Увеличивались средства на хозяйственные и учебные потребности, улучшалось обмундирование и вещевое довольствие в целом. Условия проживания юнкеров улучшились, росли суммы жалования преподавателей и офицеров.

Обучение в Николаевском кавалерийском училище было очень дорогим по сравнению с другими военно-учебными заведениями. Подготовка юнкера-кавалериста в среднем была дороже в два раза, чем аналогичного юнкера пехотного училища. Все эти обстоятельства отражают особый привилегированный статус этого учебного заведения, доступ в которое был доступен в большинстве своем лишь состоятельным представителям дворянской молодежи.

Путь будущего офицера кавалерии начинался с вступительного экзамена, в ходе которого юноши впервые вовлекались в учебную жизнь «Славной школы». Попадая в Николаевское кавалерийское училище, юнкера понимали, что теперь они находились в специальном военном учебном заведении, а значит, от них требовалось четкое исполнение всех правил внутреннего распорядка. Уставы они оттачивали в ходе учебных и строевых занятий, а в стенах Школы они приобщались к внутренней традиции, жившей в училище и тщательно передававшейся от старших к младшим.

Предвкушая наступление нового этапа своей жизни, ребята стремились выглядеть торжественно и старались соответствовать всем действующим на тот момент представлениям о моде. Об этом выпускники вспоминали: «…все мы были одеты франтами, завитые, в модных фраках и лайковых перчатках»[358].

Попадая в учебное заведение, новички привыкали жить по распорядку, знакомились с местными традициями. Для новичков существовали особые ритуалы посвящения, уходившие корнями к полковым традициям. В ходе «инициации» подчиненные показывали свое уважение к начальнику путем подкидывания его в воздух. Качавшегося поднимали наверх несколько раз с криком «ура». Качали обычно полковых и эскадронных командиров, молодых офицеров.

В эскадроне юнкеров эта традиция трансформировалась в потеху, в ходе которой старшие товарищи подкидывали новичков, причем подкидываемый должен был подчиниться всем условиям товарищей и не роптать. Это действо могло происходить как в корпусе, так и в манеже, где для подкидывания использовалась попонка, из которой легко можно было вылететь вовсе, если воспитанник совершал движения противоположно направлению качания. Увлекшись, юнкера отправляли новичков в полет высоко, под самый потолок, что неизбежно вызывало у новичка страх высоты. Этот ритуал нередко намеренно выполнялся с большой амплитудой движения, и однажды даже чуть не стоил жизни одному из посвящаемых[359].

Распорядок дня в военном учебном заведении был строго определен на протяжении всей истории учебного заведения. В Гвардейской школе воспитанники вставали уже в 6 утра по звуку барабана. При этом младшим надлежало вставать немедленно, а старшие классы могли позволить себе потягиваться еще четверть часа. Если воспитанник позволял себе задерживаться в постели дольше положенного, дежурный унтер-офицер или ефрейтор мог грозно отчитать соню, стащить с него одеяло или даже лишить чая или обеда[360]. Далее юноши отправлялись в умывальню, затем после завершения всех гигиенических процедур строились на молитву. После молитвы юнкера и подпрапорщики шли строем в столовую, где могли отведать чая (при желании с молоком) и полакомиться свежими булками.

После чая воспитанники отправлялись в классы и до девяти часов могли заниматься подготовкой уроков. Приходили учителя и проводили по две лекции до и после обеда. Между лекциями ребятам позволялось отдохнуть 5 минут в рекреации. После первого перерыва юнкерам приносили завтрак, состоявший из соленой булки или пирога с говядиной или капустой[361]. После утренних лекций начинались фронтовые занятия, продолжавшиеся до половины второго. После завершения упражнений вспотевшие и подуставшие юнкера шли переодеваться, чтобы проследовать с дежурным офицером на обед. Все гигиенические и щегольские приготовления надлежало успеть осуществить к обеду, ведь во время обеда юнкерам предстояло показываться на глаза начальству. На каждом обеде директор старался обязательно присутствовать, проявляя личностную вовлеченность не только в руководство учебным процессом, но и желал понаблюдать за своими питомцами в быту и повседневной обстановке.

Питание юнкеров осуществлялось в столовой и буфете, отличаясь разнообразием десертных блюд. Пища, по словам самих воспитанников, была хорошего качества – здоровая и сытная[362]. Было разработано семидневное меню, состоявшее из разнообразных блюд. Помимо мясных блюд, которые готовились из различных мясных деликатесов, воспитанникам пансиона отпускалось даже парное молоко. Специальный стол для лазарета включал блюда из домашней птицы и дичи – кур, индеек, тетерок, гусей, рябчиков. В меню имелось даже баварское пиво, подававшееся в честь особых случаев для юнкеров[363]. Во время летнего полевого выезда существовало свое особое меню, адаптированное к условиям лагеря. Во время поста предлагалось постное меню: на протяжении первой и четвертой недель Великого поста, а также по средам и пятницам, а желавшие могли поститься в продолжение всей четыредесятницы. Готовность обеспечить своих питомцев даже ресторанными блюдами отражает привилегированный статус этого учебного заведения.

После обеда у воспитанников был отдых до трех часов, затем начинались вечерние занятия, продолжавшиеся до шести вечера. После окончания занятий ребята пили чай, а затем до восьми часов «всякий делал, что вздумается», то есть занимался чтением, танцами, музыкой. В ходе этих развлечений происходило неформальное общение ребят друг с другом. В восемь вечера все воспитанники должны были находиться у своих коек для подготовки уроков на следующий день, а все разговоры запрещались. В девять занятия заканчивались, и юнкеров вели на ужин, а в десять полагалось ложиться спать. Лампы тушились и заменялись тусклыми ночниками. При этом даже в ночное время не воспрещалось заниматься учебой, но при собственной свечке, чтобы не мешать сну других воспитанников.

Распорядок дня юнкеров после преобразований 1860-х гг. изменился незначительно – лишь в сторону увеличения учебной нагрузки. День начинался с утреннего пробуждения. Юнкера вставали в 6 с четвертью. Дежурные портупей-юнкера вставали, чтобы к заре уже быть готовыми. В половине седьмого билась утренняя заря, и дежурные портупей-юнкера будили своих товарищей[364]. В 1890-е гг. юнкера вставали чуть позже – без четверти семь – и ложились спать в половине десятого вечера. Причем существовало правило, разрешавшее вставать по праздникам еще на час позже[365].

Процесс пробуждения был следующий. В половине седьмого подавался сигнал «слушай», по которому вставали все дежурные и дневальные. Без четверти семь вставали все остальные юнкера. Интересно, что по традиции первыми вставали «звери» и шли в умывальную комнату. За ними направлялись «корнеты»[366]. В четверть восьмого по сигналу «сбор» юнкера строились к утренней молитве[367]. После нее шел утренний чай, затем начинались занятия.

В 7 часов 50 минут подавался сигнал «аппель» (кавалерийский сигнал, подававшийся на трубе для сбора отдельных всадников), по которому юнкера собирались в своих аудиториях. Согласно расписанию с 8 до 11 часов 50 минут шли занятия. В 11 часов 50 минут заканчивались лекции, после которых юнкера относили свои учебные пособия в спальни и в 12 часов дня строились на площадках для завтрака. В 12 часов юнкеров ждал завтрак. По приказанию дежурного офицера вахмистры вели эскадрон и сотню в столовую. После молитвы юнкера садились по столам в соответствии с установленным порядковым расчетом. После завтрака юнкера готовились к строевым занятиям.

Строевые занятия в будни проходили с 12.30 до 14.30. По субботам старший курс занимался с 12.30, а младший – с 10.30, причем продолжительность занятий по вторникам, пятницам и субботам ограничивалась до трех с половиной часов[368].

После строевых занятий юнкера восполняли свои силы в столовой во время обеда, который давали в 17 часов, а по вторникам, пятницам и субботам – в 16 часов. Подавался сигнал «сбор к обеду», после которого эскадрон и сотня выстраивались на своих площадках. Юнкера строем шли в столовую, пели молитву и садились за стол[369]. Столы накрывались на 12 человек, при этом использовалась посуда высокого качества – в распоряжении Школы был серебряный сервиз с надписью «Школа гвардейских юнкеров»[370].

Во время приема пищи юнкерам запрещалось пересаживаться и вести громкие разговоры. Старшие по столам следили за тем, чтобы юнкера не клали на стол локти, сидели прямо и не заливали скатерти, употребляя пищу аккуратно. Раздача порций возлагалась на старших по столу. Обед состоял из двух блюд, которые подавались поочередно. Несмотря на запрет выносить еду из столовой, юнкера нередко тайно выносили из столовой черный хлеб, чтобы давать его лошадям[371].

По окончании обеда юнкера могли отдыхать на кроватях в течение часа. В другое время лежать на кроватях воспрещалось, и за этим бдительно следили дежурные офицеры.

После обеда начинались репетиции, которые продолжались до 20 часов, причем по вторникам и пятницам репетиции шли по особому расписанию. Расписание репетиций составлялось отдельным документом. Репетиции начинались в 6 часов вечера с переменой от 7 часов 25 минут до 7 часов 35 минут, завершаясь окончательно в половине девятого[372]. Тогда же наступал вечерний чай и перекличка. По сигналу «сбор» эскадрон и сотня строились на площадках для вечерней переклички[373]. Занятия музыкой и пением в дни репетиций шли после вечернего чая[374]. По желанию воспитанники могли отправляться спать уже в 9 вечера. При этом остальные должны были ложиться не позднее половины двенадцатого. Таким образом, на сон (за исключением выполнением обязанностей дежурных и дневальных) юнкеру отводилось от семи с четвертью до девяти и трех четвертей часа в зависимости от индивидуального графика. В действительности, юнкера нередко пренебрегали длительностью здорового сна в угоду различным развлечениям и шалостям. Воскресные и праздничные дни полностью находились в распоряжении воспитанников. В эти дни никаких обязательных занятий не назначалось.

В общей сложности в сутки предполагалось: 1 час для умывания, одевания и молитвы, 4 часа занятий, 3–4 часа строевых упражнений, 1 час на прием пищи, 2 часа перемен и отдыха, 3 часа приготовлений к урокам, около 8 часов сна. Таким образом, на умственные занятия приходилось 37,5 % времени, на физические упражнения 12,5 %, для отдыха и сна – 42 %, остальные часы уходили на прием пищи и исполнение требований внутреннего распорядка. Специфика кавалерийского училища проявлялась в том, что, по сравнению с пехотным учебным заведениям, здесь значительно больше времени и сил воспитанников уходило на строевые занятия, которые отличались большим разнообразием.

Режим 6-дневной умственной и физической работы в сочетании с часами отдыха позволял иметь достаточное количество времени для отдыха и досуга, однако указанный режим менялся во время экзаменов, когда юнкера вынуждены были тратить больше времени на подготовку, осуществляемую зачастую в ущерб сну и отдыху. По расписанию экзаменов можно заметить, что нагрузку стремились распределять дозированно, чтобы намеренно не перегружать своих питомцев. Об этом свидетельствует запрет проводить два экзамена в один день[375].

Особый режим сна и отдыха складывался при выполнении обязанностей дежурных и дневальных. Ежедневно назначались дежурные и дневальные юнкера, исполнявшие свои обязанности в продолжение суток. Они следили за порядком. Заметив беспорядок, они должны были предупреждать и прекращать его, а в случае невозможности сделать это докладывали вахмистру или дежурному офицеру. Дежурными назначались портупей-юнкера или исправлявшие их должность и часть юнкеров старшего класса по очереди, а дневальными – остальные юнкера старшего и все юнкера младшего курсов. Юнкера старшего курса, имевшие третий разряд по поведению, также систематически дневалили.

Дневальные и дежурные сменялись в будни без четверти восемь утра, а в воскресенье и праздничные дни на час позже. Сдача и прием дежурств по эскадрону заключались в «передаче списочного состояния и тех перемен, которые произошли после вечерней переклички», в обходе старым и новым дежурным и передаче полученных приказаний.

Дежурным дозволялось спать после 12 часов ночи с разрешения дежурного офицера. За четверть часа до подъема всех юнкеров (то есть в 6.30) они должны были успеть встать и одеться. Дневальные ложились в 23.30, кроме одного в эскадроне и одного в сотне, которые оставались ночными. В обязанности ночных входил обход помещения и контроль за порядком. В 1 час ночи эти дневальные сменялись следующей сменой ночных, затем это повторялось в 2.30 ночи и в 4 часа. Последняя смена дневальных бодрствовала до 5.30 часов. Примечательно, что при смене дневальных предписывалось, что «разбудивший не раздевается, пока разбуженный не будет одет»[376]. Эта мера применялась в целях упорядочивания процесса передачи обязанностей дневального и сокращения времени на процесс смены, а также для того, чтобы в подразделении оставался хотя бы один обмундированный и готовый к любым происшествиям дневальный.

Дежурные по эскадрону передавали приказания дежурного офицера и вахмистров, следили за порядком и чистотой в помещениях, вместе с дневальными будили юнкеров. Причем им следовало следить за тем, чтобы они своевременно вставали и не опаздывали в строй. Дежурный по лазарету следил за тем, чтобы юнкера, получившие нужную помощь, покидали лазарет, доносил в письменном виде дежурному офицеру обо всех принятых в течение дня юнкерах, наблюдал за исполнением юнкерами, фельдшерами и прислугой приказаний врача и дежурного офицера, следил за больными. Ежедневно один из взводных портупей-юнкеров назначался дежурным по карцерам. В его обязанности входило сопровождение юнкеров под арест, сбор запрещенных предметов (табак, папиросы, спички, запрещенные напитки и продукты питания) и обеспечение необходимых условий нахождения в карцере (вода, пища). Дежурный по кухне следил за чистотой и порядком на кухне[377].

Помимо соблюдения распорядка, к воспитанникам предъявлялся ряд требований, необходимых для исполнения. Одним из первичных требований, предъявляемых к воспитанникам, было соблюдение чистоты и аккуратности в одежде и в быту. В свое распоряжение воспитанник получал кровать и шкафчик, а за их состоянием надлежало тщательно следить[378].

Вещи должны были находиться в порядке, а самому юнкеру следовало быть чистым и опрятным. Для этой цели в училище имелась баня, которую надлежало посещать раз в неделю[379]. Увольнение от бани допускалось при наличии показаний врача и лишь с санкции ближайшего начальства. Во всех остальных случаях избежать помывки не удавалось.

Всю одежду, оружие, амуницию, белье, одеяло, кровать и шкафчик следовало содержать в чистоте и порядке.

Внешний вид воспитанника в первую очередь должен был быть опрятным – волосы коротко острижены по форме, а бороды побриты. Время, отведенное для бритья, смены белья и прочих туалетных обязанностей отводилось в перерывах перед обедом. С бритьем связывалось множество интересных убеждений. Юнкера считали, что для того, чтобы иметь хорошие усы, которые непременно составляли предмет гордости кавалериста, необходимо было бриться как можно чаще. В среде юношей было распространено мнение о том, что если они станут чаще бриться, то усы будут расти лучше и становиться еще гуще, чем прежде. Напористое стремление молодых воспитанников отрастить усы доходило до того, что те, кто не отличался заметной растительностью на лице, заставляли себя бриться даже по несколько раз в день[380].

Формальную возможность носить усы и бакенбарды воспитанникам официально утвердил полковник Я. Ф. Сиверс в 1864 г.[381] В 1880-х гг. ряд начальников военно-учебных заведений возбудили ходатайства о дозволении юнкерам бриться ввиду «соблюдения опрятности и внешней порядочности», так как многие юнкера нередко злоупотребляли этой предоставленной возможностью. Многочисленные просьбы начальников вынудили военного министра приказать, что юнкерам военных училищ бороды и бакенбарды следует все-таки брить[382].

Юнкера Николаевского кавалерийского училища традиционно отличались щегольством. Недаром о юнкерах-николаевцах пелось: «Кто шикарней всех одет? – Николаевский корнет»[383]. Вместе с тем внешний вид должен был быть выдержанным и подчеркнуто скромным, но аккуратным. Для особого фронта юнкера носили белые замшевые перчатки[384].

Во время очередного смотра в 1886 г. критике подверглась привычка юнкеров к излишне фасонному внешнему виду, причем особенно выделялись прически. Юнкера славились своей страстью к сложным и замысловатым прическам. Совершенно излишними, по мнению начальства, выглядели так любимые некоторыми модниками тщательно уложенные проборы[385].

Из множества аксессуаров юнкерам разрешалось носить напоказ лишь очки, притом лишь тем, кто отличался слабым зрением. Ношение очков разрешалось только личным приказом начальника училища на основании результатов медицинской проверки, проводимой в начале учебного года[386]. Помимо очков, юнкера могли иметь при себе часы, однако выставлять наружу цепочки, носить кольца и перстни не разрешалось[387]. У юнкеров старшего курса в ходу были даже монокли.

Юнкера эскадрона имели установленную для училища форму[388]. Юнкер получал белье, шаровары и куртки, сапоги, у которых были широкие носы, напоминавшие в фантазии юнкеров букву «П»[389]. Но казенные образцы одежды не вызывали интереса у воспитанников, поэтому они обращались к частным мастерам и изготавливали форму по индивидуальным меркам.

В училище было принято иметь собственное обмундирование, которое стоило значительную сумму. Каждый имел по два полукафтана и две куртки, сшитых из прочных материалов и подготовленных строго по фигуре. Белье производилось из хорошего полотна, на материалах не экономили. По внутренней традиции в почете было щегольство, поэтому заказывать предметы униформы необходимо было только у определенных мастеров: сапоги – у Мещанинова, Сопрунова, Гоза или Шмелева, кавалерийскую шинель – у Паца, мундир – у Родионова или Каплана, головные уборы – у Фокина, Челпанова, Пляцкого, Херкуса, шпоры – у Савельева[390]. Все это позволяло юнкеру быть членом особой закрытой корпорации, члены которой имели свою систему отличавших их символов и знаков.

Согласно правилам хорошего тона, следовало носить сапоги блестящего французского лака, шинель длиною до шпор и приталенный мундир с «тяжелым кованым галуном». Собственное обмундирование юнкеров тщательно проверялось на соответствие утвержденному официально образцу. На этот образец и ориентировались известные мастера, но все же в погоне за модой они привносили в свои изделия творческие элементы. В ходе проверки устанавливалось соответствие – данный предмет одежды признавали допустимым, и на него ставилось клеймо. Все остальные изделия, не прошедшие экспертизу, арестовывались или беспощадно шли под ножницы.

В Николаевском кавалерийском училище допускалась возможность носить свое обмундирование, но выполненное в соответствии со всеми признаками форменной одежды. Это послабление выражало важную воспитательную мысль, сформулированную начальником училища генерал-майором П. А. Машиным: «Необходимо делать юноше некоторые уступки в малозначащих мелочах для того, чтобы с большими шансами на успех представить ‹…› к безусловному исполнению более важных и более серьезных требований»[391].

Климат столицы не допускал распахнутых бушлатов, и во избежание простуды юнкера были обязаны в холодную погоду носить шинели. Их надлежало надевать, идя на учение в манеж и обратно, причем надевать шинели в накидку при температуре до 5 градусов мороза, а в рукава – при морозе ниже 5 градусов. При сильном ветре, столь характерном для Санкт-Петербурга, следовало надевать шинель в рукава и при меньшем морозе[392].

Юнкера-николаевцы в большинстве своем отличались опрятностью и чистотой. Во время смотра, проведенного в училище в 1848 г. Н. П. Анненковым, генерал обнаружил: «…пригонка амуниций и касок в отличном виде. Мундиры, куртки и брюки сшиты превосходно и щеголевато из отличных материалов. Ваты не употребляется, излишнего перетягивания нет, и за этим наблюдается…»[393]. Во время инспекции проверялась и чистота тела и белья как носильного, так и постельного. Парадная и ежедневная одежда, носильное и постельное белье и обувь клеймились номером, присвоенным воспитаннику. Белье должно было меняться три раза в неделю, а постельное – один раз. Запасное белье хранилось в цейхгаузах в должном порядке и чистоте[394]. Если в обмундировании допускались небрежности – например, пачкались перчатки, – юнкер рисковал остаться без отпуска. Воспитанникам надлежало выглядеть достойно, ведь они являлись частью привилегированного военного сообщества.

У фельдфебелей и портупей-юнкеров были особые отличия, подчеркивавшие их звание. Они имели серебряный темляк и золотые нашивки на погонах, как это полагалось в полках[395].

Новичкам сапоги сначала выдавались без шпор. Шпоры необходимо было заслужить усердием, проявленным в освоении навыка верховой езды, что становилось, по мнению воспитанников, неким пропуском в мир кавалерии. Казенные куртки (бушлаты) у новичков были без галунов. Весь их облик выражал вид «сугубый» – неправильный, неполный, недостойный. Даже во внешнем виде транслировались традиции училища, стимулировавшие «зверей» к более основательному изучению предметов, составляющих их специализацию. Несмотря на свой «сугубый» вид, младший юнкер все же терял связь со своим прошлым и обретал новый статус в обществе, попадал в новую социальную среду. Училищная форма являлась символом принадлежности лица не только к училищу как таковому, но и к военной корпорации в целом и к кавалерии в частности.

Отношение к форме у воспитанников было невероятно трепетное, а тот день, когда юнкера в первый раз надевали парадную форму, навсегда оставался в памяти. Сам процесс надевания и ношения парадной формы, особенно конногвардейской, был сложен и крайне неудобен для новичка, который чувствовал себя в ней почти связанным. Одной из самых сложных деталей гардероба были лосины. Для пущего лоска лосины надевались на голые ноги еще в сыром виде, так как им надлежало высохнуть уже на ляжках для того, чтобы не образовывалось затем ни единой складки. Процедура одевания представляла особенный ритуал, при соблюдении которого было задействовано несколько человек:

«…чтобы лосина дошла до шагу, один человек взялся за переднюю часть лосин, а другой за заднюю, и оба подняли меня в воздух, потом лосиными же подтяжками без всякой эластики туго закрепили через плечо лосину и, уже подтянув запряжник около талии, поослабили немного подтяжки. После этого лосину стали натягивать к низу, чтобы свести все складки и, добившись этого, закрепили ее внизу подвязками, проходившими под подошвой»[396]. После лосин надлежало надевать все остальное: твердые и высокие ботфорты, белый колет с короткими фалдами, портупею в охват талии, каску и перчатки. С портупеей, как и с лосинами, необходимо было умело обращаться, потому что передний пасик портупеи пригонялся так, чтобы при маршировке с карабином эфес ударялся о приклад карабина, а конец колотил икры так, что необходимо было развить сноровку, чтобы не упасть вовсе во время парадного мероприятия[397].

Стремление к излишнему щегольству и транжирству зачастую становилось проблемой для родителей воспитанников, особенно к началу XX в., когда материальное состояние некоторых не позволяло сорить деньгами наравне с богатыми однокурсниками. Стремясь быть не хуже остальных ребят, молодые люди нередко залезали в долги. Об этом с тревогой сообщало ГУВУЗ, отмечая, что юнкера «без всякого ограничения с чьей бы то ни было стороны» расходуют деньги на одежду, парфюмерию и золотые вещи в счет будущих благ, то есть в счет будущих экипировок[398].

Юнкера шили одежду из лучших материалов так, что даже ткани и крой оказывались лучше, чем носили многие офицеры армии. Чересчур активная забота о своем внешнем виде стала визитной карточкой преимущественно юнкеров эскадрона. Порядки в сотне были намного скромнее. В ответ на критику щегольства со стороны Главного управления начальник училища генерал-майор П. А. Машин сообщил, что если бы училище запретило юнкерам носить форму собственного производства и обязало надевать казенную, то на деле оказалось бы трудно проследить за тем, как они одеваются в отпусках. Он заявил, что, по его мнению, нет ничего пагубного в стремлении юнкеров к излишней франтоватости, аргументируя это тем, что щегольство свойственно кавалерии вообще. Стремясь поддерживать уже укоренившейся порядок, юнкера все равно продолжали бы носить свою одежду, несмотря на все запреты, но делали бы это в отпуске, где начальству контролировать их было намного сложнее. Кроме того, он заявил, что такое участие начальства в деталях частной жизни юнкеров совершенно шло бы вразрез с постоянным стремлением училища к выработке в юнкерах самостоятельности, которая проявлялась, в том числе в личных поступках и в распоряжении деньгами. В качестве борьбы с излишней расточительностью инспектор классов предложил обратиться в первую очередь к родителям, и не перекладывать с них эту ответственность на учебные заведения. Он считал, что именно родители должны были ограничивать своих сыновей в средствах, учили бы их пользоваться деньгами[399].

Жизнь юнкеров Николаевского кавалерийского училища и учебные занятия было бы неверно рассматривать отдельно от внутренней обстановки, царившей в училище, поэтому ключевыми характеристиками проживания юнкера являлись санитарно-гигиенические условия, в которых оказывались учащиеся. Училище концентрировало свои усилия на обеспечении оптимальных условий проживания своих питомцев.

Одной из таких характеристик было качество воздуха. Во время смотров, безусловно, учебное заведение следило за выполнением всех требований особенно тщательно, поэтому серьезных замечаний по этому вопросу в рапортах проверявших не указывается, однако в замкнутом пространстве, особенно в ночное время в спальнях, было душно. Мемуаристы вспоминают, что лишь в двух из трех комнат эскадрона имелись окна[400]. В условиях тесноты и скученности юношей в замкнутом пространстве с вентиляцией проблем не могло не быть. На фоне технических достижений в деле измерения качества воздуха в 1870-е гг. бурно обсуждались вопросы о качестве воздуха в военно-учебных заведениях. Этому вопросу стали придавать большее значение, поскольку учреждения имели закрытый характер, что означало пребывание воспитанников в помещениях училищ на постоянной основе. К этому времени были переведены и даже получили известность труды Карла Реклама («Популярная гигиена»). Карл Реклам был известен как медицинский писатель и сторонник ведения правильного, то есть здорового, образа жизни и соблюдения гигиенических норм. В своем труде он давал рекомендации, как следует организовывать быт и поддерживать санитарную безопасность. Основные причины ухудшения воздуха обуславливались недостаточным проветриванием. В целях улучшения качества воздуха было решено утром (после пробуждения воспитанников в спальнях) открывать форточки так, чтобы спальни проветривались в течение дня. К вечеру форточки снова закрывались. Юнкера засыпали в чистом воздухе, но все равно к утру воздух ухудшался ввиду значительной скученности в условиях казарменного содержания.

Санитарно-гигиенические условия оказывали значительное влияние на здоровье воспитанников, хотя при приеме в учебное заведение одним из критериев отбора поступавших была оценка состояния здоровья, телосложения, выявлялось отсутствие болезней и иных недугов, препятствовавших обучению и дальнейшей службе. Поступая в училище, воспитанники попадали в новую для себя среду, а столичная погода благоприятствовала развитию простудных заболеваний.

Примечательно, что при проведении инспекции указывалось: «Воспитанники достаточно развязны, имеют веселый взгляд и хороший цвет лица, обнаруживающий прочное состояние их здоровья»[401]. Вместе с тем сведения в прилагаемых отчетах свидетельствуют о том, что болели воспитанники все же часто, причем многие из них страдали от серьезных заболеваний.

Воспитанникам обо всех своих недугах надлежало сообщать начальству. Скрывать заболевания запрещалось, особенно это касалось венерических заболеваний, распространение которых было важной проблемой к началу XX в. Для сохранения здоровья воспитанников в училище принимались решительные меры. В одной из инструкций значилось, что юнкерам необходимо внушить, что они обязаны докладывать обо всех своих недомоганиях, а также разъяснять, какие пагубные последствия могут иметь болезни, если их лечение не начать вовремя, не допускать их лечения у посторонних врачей без ведома училищного начальства[402].

Сведения о здоровье юнкеров фиксировались в специальных медицинских отчетах[403]. Например, в 1843 г. в отчете о числе больных, умерших и исключенных по причинам каких-либо хронических болезней воспитанников выявлено за год 382 больных, при этом самих воспитанников было 264 человека. Следовательно, они заболевали несколько раз в год, причем из-за болезней трое были вынуждены вовсе покинуть Школу, а 12 человек числились хроническими больными[404].

В медицинских отчетах фиксировалось и количество обращений. Так, в 1886 г. из 183 юнкеров, обращавшихся за помощью в лазарете, по одному разу посещали лазарет 77 юнкеров, по два – 42, по три – 29, по четыре – 13, по пять – 10, по шесть – 7, по семь – 3, девять раз – 2 человека[405]. При анализе этих данных необходимо учитывать, что в ряде случаев юнкера лукавили, стремясь получить послабление по фронту или по предмету, вызывающему трудность. Тем не менее эти сведения говорят о том, что юнкера болели довольно часто, а адаптация к столичной погоде и условиям жизни в училище была сложнее, чем казалось на первый взгляд. Пик заболеваемости приходился на период резкого похолодания в ноябре и на середину зимы – январь[406].

Среди заболеваний, особенно ранней весной и осенью, выделялись преимущественно воспаления органов дыхания и желудочно-кишечного тракта, связанные с нарушением пищеварения[407]. Эти заболевания в отчетах часто фигурируют как «простудная лихорадка», на которую могли приходиться до трети всех случаев заболеваний[408]. Простудные заболевания сопровождались повышением температуры и нередко давали осложнения в виде бронхита, конъюнктивита, пневмонии.

Значительная часть молодых кавалеристов, особенно новичков, страдала вередами. Они появлялись в ходе занятий верхом в манеже, долго болели и гноились, доставляя значительные неудобства воспитанникам. Так, с нарывами, вередами и ранами за врачебной помощью обращался каждый четвертый воспитанник[409]. При верховой езде и вольтижировании юнкера подвергались ушибам и растяжениям, которые наравне с вередам вызывали перерыв в строевых занятиях[410].

Самым главным страхом начальства были болезни инфекционные, особенно оспа, унесшая миллионы жизней во всей Европе и особенно быстро распространявшаяся в замкнутых коллективах. Массовая вакцинация от оспы во многих странах началась в 1840-е гг. после мощной эпидемии. Помимо оспы в училище тревожились при распространении холеры, кори, тифа, которые, как известно, имеют тяжелые осложнения и могут заканчиваться летальным исходом. Нередкими были эпидемии гриппа, выявлялись и случаи венерических заболеваний и особенно страшного из них – сифилиса[411]. Главное управление обязало предоставлять все необходимые сведения о заболевших в случае обнаружения скарлатины, кори и других эпидемиологических заболеваний. О вспышках заболеваний необходимо было сообщать лично генерал-губернатору и в медицинский департамент Военного министерства[412].

В 1890-е гг. в военно-учебных заведениях началась работа по профилактике глазных заболеваний с целью сохранения зрения своих воспитанников. Результатом этой работы стали специально созданные наставления для ухода за зрением учащихся. В них указывалось, что в процессе обучения необходимо создать такие условия, которые бы смогли оградить зрение воспитанников от порчи. Для этого требовалось соблюдать правила гигиены, заботиться о достаточном освещении, качестве учебных пособий, использовать удобную мебель[413]. Эти наставления позднее переиздавались, так как проблема ухудшения зрения в годы учебы сохраняла свою актуальность и в дальнейшем[414], а в 1915 г. они были еще раз переработаны и дополнены[415].

Несмотря на предпринятые меры по борьбе с заболеваемостью, условия, в которых находились юнкера, нередко способствовали росту простудных заболеваний. В главных корпусах, где помещались юнкера, в спальнях и классах было холодно, особенно при морозах ниже 15 градусов. Охлаждению помещений способствовало расположение манежей и пристроек. Слабая кладка стен и неудовлетворительное состояние оконных рам немало способствовало охлаждению спален. Для того чтобы бороться с холодом, кроме усиленной топки приходилось на ночь отодвигать кровати от наружной стены, вдоль которой навешивали сукно, закрывавшее нижнюю часть окон. При морозах сильнее 15 градусов при полной топке едва получалось выдерживать 10 градусов тепла в столовой и учебном зале, химической аудитории и дежурной комнате, расположенных на нижних этажах. В спальнях и классной комнате было около 12 градусов. Лишь в лазарете вследствие его отдаленного расположения от главного входа удавалось постоянно поддерживать температуру до 15 градусов. Холод, сквозняки в сочетании со столичной влажностью способствовали развитию простудных и воспалительных заболеваний, зачастую вызывая осложнения у больных[416].

Воспитанники находились под непосредственным надзором врача, и для лечения юнкеров Николаевского кавалерийского училища действовал специально оборудованный лазарет. Его основными функциями были контроль за здоровьем учащихся, лечение заболеваний и применение мер, препятствовавших распространению заболеваний. Штат лазарета включал старшего и младшего врачей и четырех фельдшеров. Училищная церковь оказывала духовную поддержку выздоравливавшим. Для нижних чинов существовал свой временный лазарет[417].

Независимо от состояния здоровья всех юнкеров регулярно осматривали не реже двух раз в год. Для этого вахмистры предоставляли врачам подписанные командирами эскадрона и сотни списки, в которых должны были быть сделаны соответствующие отметки[418]. Результаты осмотров формировали медицинские отчеты, которые впоследствии по определенной форме сдавались вместе с другой документацией в Главное управление военно-учебных заведений. Таким образом, Военное министерство должно было получать не реже двух раз в год сведения не только об успеваемости, но и состоянии здоровья воспитанников.

Примечательно, что лазарет не всегда служил только местом для лечения, но также удобным помещением для сбора и развлечений компании друзей. Самые веселые встречи происходили именно в лазарете, причем врачебный персонал зачастую был в сговоре с юнкерами. Выпускники вспоминали, что даже сам фельдшер организовывал кутежи прямо в одной из комнат лазарета с отличным ужином и азартными играми, получая за «сервис» и молчание немалые деньги[419]. Лазарет и комнаты офицерских слуг стали главными тайниками юнкерских развлечений.

Среди воспитанников было много заядлых театралов. В 1840-х гг. для воспитанников появилась возможность ставить свои театрализованные представления в училище. На личные средства воспитанников была устроена сцена, кулисы и прочие сценические принадлежности. Подмостки соорудили в эскадронном учебном помещении, а режиссерами приглашали даже актеров Александринского театра. В результате этой творческой активности были поставлены несколько пьес: «Москал-чаровник (солдат-чародей)», «Барышня-крестьянка», «Русский человек добро помнит», сцены из «Горе от ума» и др. Примечательно, что все роли (женские и мужские) исполняли сами воспитанники. Женские роли традиционно возлагались на мальчиков, имевших наиболее привлекательные черты лица. Театр существовал недолго и был закрыт по причине того, что участники театральных представлений под предлогом репетиций крайне мало внимания уделяли урокам[420].

С проведением реформы военно-учебных заведений наступила новая веха в истории Николаевского кавалерийского училища. Если систему образования стремились развивать в направлении дальнейшей специализации для освоения воспитанниками военных дисциплин, то быт обновленного Николаевского кавалерийского училища во многом определялся стремлением начальства строже регламентировать училищные порядки, стандартизировать их, все больше приближая училищную жизнь к армейским будням, что проявилось в новых инструкциях.

Эти инструкции существенно ограничили круг развлечений, из которых разрешалась только игра в шахматы, а игры с денежным интересом оказались под запретом как в училище, так и за его пределами[421].

В отношении курения в связи с преобразованием учебного заведения правила значительно смягчились. Все ухищрения остались в прошлом. Теперь в училище в основном находились молодые люди 18–20 лет, и им разрешалось курить в рекреационное время в специально организованных для этого местах[422]. Для юных воспитанников приготовительного пансиона, конечно, курительный запрет оставался прежним.

Жизнь воспитанников Николаевского кавалерийского училища оживала новыми краскам во время лагеря, куда молодые люди направлялись после сдачи экзаменов. Там они должны были оттачивать полученные знания и умения, дополняя теорию практическими навыками. Лагерь располагался в Царском Селе. По случаю похода в лагерь существовала песня, отражавшая эмоциональный настрой юнкеров:

Достаточно было одному юнкеру запеть, чтобы хор дальше дружно подхватывал слова, и песня разливалась по окрестностям[424]. Николаевцы не были одиноки, этот лагерь собирал воспитанников всех военных училищ. Вместе с николаевцами лагерь делили михайловцы, константиновцы, павлоны.

Лагерь располагался в живописном месте на берегу озер. После окончания занятий у юнкеров было свободное время, которое они часто проводили на склонах озера, с которого открывался красивый вид на Дудергоф. Юнкера-казаки сотни там давали целые концерты, отличаясь хоровым пением[425].

На заре устраивалась перекличка, затем юнкера хором пели молитву. Караул оставался на ночь. С караульным находился трубач. Юнкера сильно уставали за день, поэтому их сон был крепким:

Юнкера проживали в специальных бараках, за качеством которых старались периодически следить. В 1887 г. были выявлены крайне неблагоприятные условия для проживания воспитанников в лагере. Выяснилось, что бараки юнкеров давно не ремонтировались и не красились, столы и двери в них были покрыты разными надписями. В офицерском доме и помещении лазарета вследствие дурного состояния выгребных ям был неприятный запах, не устраняемый, несмотря на усиленную дезинфекцию[427]. Старые бараки подлежали утилизации, и были проведены работы по улучшению лагерного быта[428].

Перед всем фронтом бараков находилась длинная, широкая дорожка, которую называли «линейкой». Вдоль линейки были расставлены деревянные «грибы» для дневальных. Между бараками помещался большой навес, выполнявший функцию походной столовой, а недалеко от него находилась лавочка и кофейная буфетчика, которую любили посещать юнкера.

Незадолго до выхода в лагерь юнкера сбивались в чайные компании, состоявшие из 6–8 юнкеров. Они совместно покупали чайные приборы, многие имели свои самовары. К чаю покупались булочки, печенье и варенье. Обыкновенно, чаепития проходили после обеда, в 4 часа пополудни. Иногда юнкера складывались и с разрешения командира эскадрона приглашали один из гвардейских кавалерийских оркестров, который играл для них в столовой. Чаепитие иногда принимало семейный характер, когда к нему присоединялись родственники юнкеров, посетившие лагерь[429].

Юнкера-николаевцы позволяли себе некоторые вольности. Они нанимали местных деревенских мальчишек, которые носили за ними «планшеты», необходимые для ведения топографических съемок. Мальчишки получали за работу по 10–15 копеек в день. Наняв 5–6 мальчиков и нагрузив их своими инструментами, юнкер теперь мог важно шествовать впереди своих маленьких прислужников[430]. Юнкера общались с местным населением, среди которого наибольший интерес для них представляли местные дачницы, которые любили при случае пофлиртовать с юнкерами в свободное время[431].

Юнкера баловали себя вкусными кондитерскими изделиями (пирожками, шоколадом, пирожными), коньяком, пивом и водкой[432]. Разнощиков снеди они прозвали «шакалами» за то, что те запрашивали за свой товар высокие цены, вдвое или втрое превышавшие реальные рыночные. Торговцы не обижались на данные им клички, а наоборот откликались на них, желая продать как можно больше. Коммерция «шакалов» была прибыльной, но рискованной, поскольку за ними следила военная полиция[433].

В свободное время воспитанники катались по озеру. Находились желающие похулиганить, которые заплывали в камыши и распивали там алкогольные напитки и, если повезет, подглядывали за купавшимися дамами[434]. Выпускники позже вспоминали, как командир эскадрона следил за проделками юнкеров и, если видел, что лодка заезжала в камыши, спешно приказывал дежурному трубачу играть сигнал «Аппель»[435].

Другой интересной игрой в лагере стали «морские баталии» между юнкерами разных военных училищ. Целью каждой из сторон было перевернуть лодки противника и хорошенько искупать гребца. Главными соперниками николаевцев были михайлоны, располагавшиеся в лагере по соседству[436]. Юнкера выказывали весьма нелюбезное отношение к другим родам войск, особенно ярко это проявилось во время сборов, когда юнкера обменивались нелицеприятными словами. Выпускники-павлоны вспоминают, что с николаевцами у них шла настоящая словесная война, они обкладывали друг друга «если не последними, то предпоследними словами»[437].

В целях развлечения в лагере проводились даже собачьи скачки. Для участия в этой игре юнкера обзавелись собаками, которых начали тренировать. Собаки были набраны самых разнообразных пород, но большинство из местных дворняжек. Тренировка происходила после вечерней переклички и производилась следующим образом: владельцы «скаковых конюшен» выстраивались на передней линейке с лакомым кормом, а их помощники отводили на веревках будущих «скакунов» на небольшое расстояние. Предварительно собаки получали из рук хозяина для приманки по небольшому куску мяса. По сигналу «стартера» хозяева свистали и звали собак, а помощники спускали своры. По мере вовлечения новых лиц в этот процесс решено было устроить даже тотализатор[438]. Эта история является интересным примером того, как соотносились писаные правила и их выполнение. Очевидно, что младшие офицеры знали о нарушениях, действовавших в лагере, и даже командир эскадрона делал вид, что не находился в курсе происходившего. Вероятно, такие забавы не считались чем-то из ряда вон выходящим и воспринимались как часть повседневной лагерной жизни, а интерес к азартным занятиям был широко распространен в кавалерийских полках.

Сборы в лагере становились объектом внимания начальствующих особ, посещали занятия и сами императоры. Так, один из курьезов связан с посещением Царского Села Николаем I. Николай встречал колонну юнкеров, которые выстроились перед ним в приветствии. Николай в ответ поздоровался весьма необычно: «Bonjour, mesdemoiselles!»[439]. Это означало: «Здравствуйте, барышни!». Годом ранее Николай повелел в целях повышения дисциплины показать молодым юнкерам требования солдатской службы. Им надлежало самим содержать лагерь в чистоте: самим чистить дорожки, подметать и убирать. Воспитанники пожаловались, что не могут этого исполнить ввиду того, что они никогда не держали в руках ни лопат, ни метел. Эти барские замашки крайне не понравились Николаю, и для того чтобы проучить ребят, он здоровался с ними именно так. После первого же хорошего учения Николай сменил гнев на милость и обращался уже юношам как подобает.

В ходе сборов в лагере производился смотр всем военным училищам. Этот период в училище назывался «зарей и церемонией»[440]. Лагерный сбор заканчивался большими маневрами войск Петербургского округа и производством «корнетов» в офицеры. По окончанию больших маневров император, как правило, лично поздравлял юнкеров с производством в офицеры.

Повседневная жизнь воспитанников Николаевского кавалерийского училища регулировалась общими принципами управления армией. Распорядок дня в военном учебном заведении был строго определен уставами, инструкциями и постановлениями.

Для воспитанников предлагался режим шестидневной учебной недели в сочетании с часами для отдыха и досуга. Особый режим сна и отдыха складывался при выполнении обязанностей дежурных и дневальных, а также во время сдачи экзаменов. Жизнь воспитанников в условиях выездного лагеря отличалась большей свободой и была полна разных развлечений.

Внешний вид воспитанника училища отличался франтоватостью благодаря тому, что воспитанники имели собственное обмундирование и аксессуары, выполненные на заказ лучшими мастерами столицы. Стремление к щегольству отличало николаевца от воспитанников других училищ. Предметом гордости кавалериста являлись шпоры, которые можно было заслужить лишь старанием, проявленным при выполнении строевых занятий. Форма являлась символом принадлежности лица не только к училищу, но и к военной корпорации, кавалерии в целом.

Жизнь юнкеров в силу привилегированности учебного заведения отличалась лучшим довольствием. Питание воспитанников определялось семидневным меню, состоявшим из разнообразных блюд. Воспитанники использовали лучшую посуду и мебель соразмерно их росту и потребностям.

Условия проживания юнкеров считались удовлетворительными, однако в зимний период температура воздуха в помещениях училища была низкой, что провоцировало рост числа заболеваний. Качество воздуха было недостаточно хорошим в условиях скученности и слабого проветривания спальных помещений. В училище принимались меры по сбережению здоровья своих воспитанников: велся контроль состояния здоровья и гигиены, выполнялись своевременные лечение и дезинфекция, принимались меры по сохранению зрения воспитанников.

Жизнь юнкера не ограничивалась стенами учебного заведения, так как они являлись частью петербургского общества.

Питомцы Школы с момента основания учебного заведения отличались бурной общественной жизнью, становились участниками разного рода развлечений, были с легкостью вхожи в столичное общество.

Будучи частью столичного общества, николаевцы тем не менее значительно выделялись на общем фоне жителей Петербурга. Внешний вид, манеры и замысловатые выражения выдавали в них настоящих щеголей. Повышенное внимание к своему внешнему виду и ношение формы от лучших мастеров, которая отличалась особым шиком, подвергались шутливой критике – их называли «моншеры», «пижоны» и «красные шапочки». Наравне с пажами они были представителями элегантной военной молодежи, которых, в отличие от юнкеров других училищ, принять за солдат было совершенно невозможно[441].

Даже просто прохаживая по улице, молодой юнкер не мог не остаться без внимания прохожих: «Чего стоила одна только наша парадная форма! Черный мундир с алой выпушкой, двумя рядами медных пуговиц, эполеты и трехполосный ремень – крайние полосы алые, средняя – черная. Темно-синие шаровары с красной окантовкой. Черные сапоги со шпорами. Летом – фуражка с алой тульей, а зимой – кожаный кивер с султаном из перьев»[442].

Жизнь воспитанников за пределами училища имела свою специфику. Для училища важно было сохранить престиж этого учебного заведения. В инструкции для юнкеров Николаевского кавалерийского училища обязанности юнкеров вне училища неслучайно были выделены в особую группу[443].

У учащихся были свои почетные обязанности – они участвовали в воскресных разводах караула в Михайловском манеже, дежурные офицеры сопровождали представляемых государю юнкеров-ординарцев. Важной частью жизни юнкеров стали парады на Марсовом поле. Они проводились при Николае I и Александре II, затем были забыты при Александре III и возобновлены при Николае II. Подготовка к парадам начиналась задолго до наступления Пасхи, в ходе которых юнкера познавали обратную сторону кавалерийской жизни, далекую от романтических представлений юности, возвращаясь буквально «покрытыми грязью с головы до ног»[444].

Самые интересные эпизоды юнкерской жизни происходили в свободное время. Отпуск становился настоящим глотком свободы в условиях казарменной жизни закрытого учебного заведения, поэтому воспитанники «с шумной радостью выбегали из Школы, куда возвращались, конечно, с грустью и со сладкими воспоминаниями»[445]. Во время праздников юнкера навещали родственников в Петербурге, виделись с друзьями, выполняли поручения и, конечно, предавались многочисленным столичным развлечениям.

Юнкера имели право на увольнение в городской и загородный отпуска и с удовольствием использовали данное им время, предаваясь различным развлечениям. В отпуск со двора юнкера могли уходить ежедневно в то время, которое было свободно от классных и служебных занятий. При хорошем поведении юнкера младшего курса увольнялись три раза в неделю, включая воскресные и праздничные дни. Юнкера старшего класса увольнялись четыре раза таким же порядком. При увольнении необходимо было успеть вернуться до 10 часов вечера, а увольнение в ночь допускалось лишь с разрешения начальника училища только в случае уважительных семейных обстоятельств[446].

При увольнении юнкер надевал отпускную форму и являлся к дежурному офицеру, который, осмотрев увольняемого, записывал в специальной книге время его отлучки. По возвращении из отпуска необходимо было снова показаться дежурному офицеру, отмечавшему в книге, когда и исправно ли он явился[447].

После отпуска юнкера возвращались в училище не с пустыми руками, тайком в кивере или кулаке часто прятали разные лакомства и даже алкогольные напитки: «Бутылочки с наливкой или вином считались, конечно, сильной контрабандой»[448]. Особенно остро нужда в городских поставках у юношей наблюдалась в постные дни. В Школе постными блюдами кормили на первой великопостной и Страстной неделях, а также по средам и пятницам, в остальное время Великого поста давали простую пищу. Тем, кто привык поститься, приходилось питаться дополнительно принесенными постными снедями[449].

Личные расходы юнкеров включали немалую долю средств, поскольку юнкера в большинстве своем происходили из семей состоятельных, поэтому соблазн потратить родительские средства в долгожданном отпуске был очень велик, а столичная жизнь предлагала много всего интересного. Расходы юнкеров в отпуске составляли часто значительную сумму.

Столичная жизнь предлагала широкий спектр развлечений, большинство из которых были под запретом. Юнкерам было дозволено бывать в императорских театрах, цирках, концертах и на публичных лекциях, причем по статусу юнкерам Николаевского кавалерийского училища разрешалось занимать места не ближе 7 ряда кресел или стульев, а в ложах – не ниже второго яруса[450].

В ложах ниже своего яруса дозволялось быть только с родителями, родственниками и знакомыми. В столичных цирках не разрешалось занимать места в барьерных ложах и в креслах первых двух рядов. Выражение эмоций во время представления в виде одобрения или неодобрения, аплодисменты строго воспрещались. Во время антрактов юнкера, находившиеся в креслах или ложах, были обязаны стоять. В театрах, на концертах и на публичных лекциях юнкерам надлежало быть одетыми в мундир и иметь при себе тесак[451]. Юнкера носили оружие для отличия от нижних чинов.

Посещение всякого рода публичных гуляний, где установлена плата за вход, равно как и посещение маскарадов, трактиров, ресторанов, кондитерских, строго воспрещалось[452].

Юнкерам запрещалось курить в общественных местах, на улицах и вокзалах, а к буфетам запрещалось даже подходить[453]. В. Литтауэр вспоминал: «К сожалению, в городе было слишком мало мест, где мы могли бы покрасоваться. Нам было запрещено гулять по улицам, и я предпочитал ждать у входа, пока швейцар ходил за извозчиком. За два года учебы я по пальцам мог сосчитать улицы Санкт-Петербурга, по которым мне удалось пройтись»[454].

Э. Ф. Менд во время своей учебы с товарищами по субботам посещал цирк Чинизелли и «Concourshippique», которые выступали в Михайловском манеже по воскресеньям во время Великого поста. Ему запомнилось, что там собиралась почти вся конница и любители спорта, а среди дам в ложах было много красавиц. Впечатления у него остались очень яркие: «Блестящие туалеты, изящные шляпы и цветы красиво окаймляли арену, на которой состязались. Сильные мускулистые лошади, среди которых было много чистокровных, отличные и смелые ездоки, серьезные препятствия – все приковывало к себе взгляды многочисленной публики»[455].

Другим приятным и пристойным развлечением было посещение балов. Юнкеров иногда приглашали на балы в качестве кавалеров в Смольный и Екатерининский институты. Общение с дамами на балах становилось ярким, но быстротечным мгновением юнкерской жизни: «…разговаривать с нашими дамами не позволяли. Протанцевал вальс, поставил свою даму на место и прочь – таково было институтское правило. Если же кавалер не покидал свою даму, то немедленно подходила пепиньерка, то есть классная дама, и своим холодным взглядом заставляла кавалера удалиться». Кроме вальса, юнкера танцевали и другие танцы – польку, кадрили[456]. Б. И. Бучинский вспоминал, что появление юнкеров на балах производило фурор, а их «молодые лица, блестящие мундиры и „малиновый“ звон савельевских шпор заставляли трепетать сердца молоденьких институток»[457]. В. Литтауэр вспоминал: «Два раза в год мы принимали участие в балах, устраиваемых в женских гимназиях. Считалось, что мы должны получать удовольствие от посещения балов, но мы думали иначе. С одной девушкой нам разрешалось сделать только два круга по залу и поговорить после танца не более нескольких минут, и все это время за нами следили зоркие глаза пожилых дам, наблюдавших за поведением девушек. В любом случае, балы, согласно школьной традиции, не считались подходящим времяпрепровождением для благородных корнетов»[458].

В обществе бытовало множество стереотипных представлений о личной жизни воспитанников. Считалось, что юнкера были большими любителями женщин, многих из них считали настоящими ловеласами[459]. Многих юношей учеба интересовала мало – все их мысли занимал городской досуг и увлечение прекрасным полом: «Интересоваться науками вообще считалось в училище своего рода дурным тоном. Гульнуть же с хорошей бабенкой, кутнуть в веселой компании, а при случае – смазать по роже штатского интеллигента, – вот это были стоящие дела.»[460].

В действительности авторы воспоминаний утверждали, что повышенное внимание к женщинам не было свойственно поголовно всем воспитанникам, а разговоры о женщинах занимали время незначительное. Молодые люди заводили романы, общались с дамами, хотя некоторые из них излишне увлекались женским полом и становились героями разного рода скандальных историй. О похождениях своих товарищей красочно писал М. Ю. Лермонтов. В своих стихотворениях он высмеивал товарищей, влюблявшихся в разных девушек, особенно едкими были его слова в адрес тех, кто не получал взаимности от них.

Воспитанникам было запрещено появляться в окружении «женщин недостойных», хотя взаимодействие с ними для некоторых воспитанников было частью городского досуга. Старшие товарищи подсказывали молодым адреса домов, где можно было провести время, и водили туда настоящие экскурсии. Шпренгель, Шрадер, Юнкерши – все эти фирмы оказывали известные услуги. Многие воспитанники, конечно, не задерживались в известных домах, а искали скорее романтических приключений.

Интерес к подобным заведениям у молодых людей возникал на основании того, что, находясь в закрытой мужской среде, им недоставало женского общества и простого общения с прекрасным полом. Внимание дам, обитавших в указанных заведениях, вероятно, получить было просто легче. Не порок, а скорее любопытство чаще всего вело юношей к таким дамам.

Разгульное направление явилось прямым следствием тех порядков, которые проникали в училище из полков, ослабления административного контроля, а также закрытости учебного заведения, приводившей к нехватке внимания со стороны прекрасного пола.

Выпускники вспоминали, что Школа стремилась уберечь их от непоправимых ошибок и заботилась об их моральном облике. Предписывалось, что юнкера должны были вести себя скромно и во всех отношениях прилично, помня, что вне стен училища каждый из них является представителем Николаевского кавалерийского училища. Инструкция объясняла это тем, что «все замеченное в юнкере, встреченном отдельно, невольно обобщается и относится к составу всего училища»[461].

Вместе с тем юнкера далеко не всегда соблюдали задававшиеся в училище образцы поведения. Вместо того чтобы «отличаться утонченною благовоспитанностью, вежливостью и предупредительностью»[462], нередко они устраивали дебоши, жертвами которых становились случайные люди на улицах и обслуживающий персонал (метрдотели, извозчики, коридорные)[463]. В состоянии алкогольного опьянения они проявляли агрессию, портили имущество, нецензурно выражались и пугали окружающих лиц. Так, посещая танцевальные занятия: «…военная молодежь наезжала туда не столько для забавы, сколько для скандала, и одно из главных ея наслаждений состояло в том, чтобы затеять побоище с мирными гражданами и изгнать их из танцевальной залы»[464].

С Гвардейской школой, особенно в первые годы ее существования, у многих жителей столицы ассоциировались бурные кутежи и разгульная жизнь. Причем особой удалью отличались именно кавалеристы. «Гусарское ухарство» было чрезвычайно популярно у молодых юнкеров.

Запрет на посещение ресторанов юнкера обходили благодаря тому, что в большинстве таких заведений существовали отдельные ходы, ведущие в особые кабинеты. Доступ в эти кабинеты был вполне возможен, ведь хозяева ресторанов получали немалый доход от таких щедрых посетителей[465].

Помимо посещения общественных мест, юнкера проводили время на съемных квартирах – так называемых «праздничных притонах». Молодые люди объединялись в артели с товарищами и договаривались о совместной аренде. На квартирах происходило бурное веселье, употреблялись кушанья, рекой лилось вино, раскладывались карты, а общество включало в себя разных лиц – не только мужчин, но и женщин. Ввиду того, что действовать напрямую было проблематично, поиском квартиры, организацией хозяйства и взаимодействием с хозяином занимались специально подобранные с этой целью слуги. Желание снять квартиру в хорошем месте доходило до курьезов. Так, ребята однажды обнаружили, что кутить им предстоит по соседству с самим шефом жандармов А. Х. Бенкендорфом, проживавшем в том же самом доме, в котором предполагалось снять квартиру[466].

В конце XIX в. старые правила посещения общественных мест были пересмотрены педагогическим комитетом Главного управления. По новым требованиям запрещено было посещать только номерные общественные бани. Относительно ресторанов существовавшее воспрещение не распространялось на случаи, когда пребывание в них вызывалось необходимостью пообедать. Главной целью данных запретов являлась борьба с употреблением спиртных напитков в отпусках, поскольку юнкера часто являлись из отпуска в пьяном виде, участвовали в драках и порочили своим поведением авторитет учебного заведения[467]. Запрет касался езды верхом по городу, что лишало молодежь возможности пользоваться этим полезным упражнением, особенно в случае отъезда к родственникам в совсем небольшие провинциальные города.

По традиции пешком юнкерам разрешалось ходить только по Невскому проспекту, Большой Морской улице, Дворцовой площади и набережным Петербурга. Юнкерам следовало таким образом избегать нежелательных встреч с проживавшими в более удаленных местах фабричными рабочими, с которыми могли быть пьяные стычки в праздники[468].

Юнкерам было разрешено гулять на улицах только в дневное время. Как только загорались фонари, с Невского проспекта им полагалось брать экипаж. По другим улицам столицы юнкера передвигались только на скромном извозчике: «В кавалерии вообще, а в нашей Школе в частности с неодобрением относились к хвастовству, выставлению напоказ своего богатства, поэтому юнкера старались не пользоваться щегольскими экипажами на дутых шинах, с сытыми, ухоженными рысаками, которыми управляли сидевшие на козлах извозчики в добротных синих тулупах. С другой стороны, простые экипажи, одноконные пролетки, в лучшем случае на литых резиновых шинах, запряженные, как правило, тощей лошаденкой, с извозчиками в армяках, так называемыми „ваньками“, не могли развить нормальную, с точки зрения пассажира, скорость. По субботам у дверей Школы стояли шикарные пролетки, запряженные сытыми, быстроходными лошадьми. Хотя это было весьма дорогое удовольствие, некоторые из нас нанимали такие пролетки на весь выходной день»[469].

Пользоваться «лихачами» считалось дурным тоном, а ездить конкой (или трамваем) – ниже юнкерского достоинства[470]. Хотя в инструкции разрешалось пользоваться конно-железной дорогой, вероятно, традиция все же была сильнее. Вместе с тем, судя по воспоминаниям, юнкера иногда пренебрегали этими правилами:

Начальство стремилось пресекать разного рода нарушения. Известно, что командир эскадрона полковник Кардашевский был очень строг с юнкерами и в дни увольнения нарочно выезжал на главные улицы, чтобы ловить нарушителей. Его считали настоящей грозой юнкеров, потому что он, не церемонясь, отправлял юнкеров из отпуска сразу под арест[472].

Юнкера с момента основания учебного заведения отличались бурной жизнью, становились участниками разного рода развлечений, были вхожи в столичное общество. Жизнь за пределами училища имела свои формальные и неформальные стороны.

Формальные обязанности юнкеров проявлялась в том, что они наравне с гвардейскими полками принимали участие в парадах, смотрах, были почетными ординарцами.

Неформальная жизнь наступала во время отпусков, которые юнкера проводили, предаваясь разным развлечениям столицы: посещали театры, цирки, балы, выставки, сады и просто гуляли по центральным улицам. Городской отдых накладывал множество ограничений, призванных оградить нравственное развитие юнкеров от различных соблазнов, которые были доступны состоятельной молодежи. Несмотря на все запреты, юнкера отличались особой страстью к кутежам, становясь завсегдатаями ресторанов, вокзалов и буфетов. Объединяясь вместе, юнкера через третьих лиц снимали квартиры под притоны, увлекались азартными игры с денежным интересом и считались страстными любителями женского пола.

Неуставные отношения были неотъемлемым атрибутом военно-учебных заведений, в том числе они были распространены в среде юнкеров Николаевского кавалерийского училища. Находясь в замкнутой учебно-воспитательной среде, юноши заводили знакомства, дружили и сплачивались между собой.

Неуставные отношения как таковые были распространены в военно-учебных заведениях еще в XVIII веке и продолжили трансформироваться в «цук» уже в XIX веке. Эту традицию можно рассматривать как подчинение и угнетение младших со стороны старших лиц. «Цук» имел немецкое происхождение и буквально означал вздрагивание лошади при резком натягивании повода. Классический «цук» в Николаевском кавалерийском училище представлял собой строго регламентированные неуставные отношения между юнкерами старшего и младшего курсов, целью которых была выработка у вновь поступивших в училище юнкеров знаний и навыков, необходимых для офицера кавалерии[473].

Еще в первые десятилетия существования Гвардейской школы в среде воспитанников учебного заведения установился культ показного молодечества, силы и гусарского ухарства. Идеалом для молодых воспитанников был собирательный образ бравого гвардейца и лихого кавалериста. Самоорганизация и корпоративность воспитанников корнями уходила к традициям офицерских кружков со своими нормами и представлениями о чести.

В Гвардейской школе в первые годы ее существования отношения между старшими и младшими юнкерами были ближе к «закальству», сопровождавшемуся нерегламентированным издевательством и господством старших над младшими. Все это основывалось на культе силы «лихого вояки и рубаки» и превосходстве военных над «штафирками» и «рябчиками» (то есть штатскими). Все это в совокупности со слабым дисциплинарным и административным контролем превращало старших товарищей в сущую грозу для новичков.

У воспитанников, получивших прежде домашнее воспитание и образование, – тех, кто раньше не был в заведениях интернатного типа, – крайне трудно проходила адаптация к новым порядкам. Отдаление от дома, от семьи и близких, разрыв с прежним образом жизни и попадание в новую среду, приобщение к новым порядкам были серьезными испытаниями для молодых людей. Новый уклад жизни был непривычным, чужим и для некоторых даже пугающим. Выпускники вспоминали, что самой трудной была первая неделя, затем юноши осваивались, постепенно привыкали к новой обстановке[474]. Попадая в учебное заведение, новички испытывали серьезное эмоциональное потрясение, происходила переоценка прежних, принесенных из дома или других учебных заведений ценностей.

В училищной среде воспитанники понимали, что им надлежало стать частью единого сообщества – корпорации со своими законами и порядками. Для этого им необходимо было заслужить место в этой группе. Новичкам предлагали жить «по закону» или по «славной училищной традиции». Выбрав второе и пройдя череду «испытаний», многие из которых принимали весьма уродливые и унизительные формы, воспитанник становился частью общей корпорации. Негласное членство в корпорации позволяло воспитаннику занять определенное место в социальной иерархии, получать при необходимости помощь, консолидировало для достижения общей цели, а также способствовало налаживанию личных связей, которые активно использовались и после выпуска. Неподчинение традиции означало травлю и фактически изоляцию от коллектива.

В училище была сильна корпоративность, и обособление от коллектива крайне не приветствовалась. Нападкам подвергались все, кто отделялся от коллектива[475]. Задумывая какую-нибудь шалость, воспитанники образовывали специальные артели: курительные, картежные, снимали вместе квартиру под притон.

Примечательно, что даже некурящие юнкера вступали в курительные артели с целью получить свое место в коллективе, заслужить уважение товарищей. Как правило, «хозяйкой» и «часовым» являлся кто-то из младших, который лишь по прошествии времени мог стать полноправным членом этого сообщества. Сам не курил, но заводил нужные знакомства, столь полезные для жизни в училище и даже дальнейшей службы. Влияние товарищей, как правило, было так сильно, что, сначала докуривая за товарищами из интереса или из юношеского самохвальства, молодой юнкер приобретал весьма реальную табачную зависимость, а привычка к курению прочно закреплялась.

Стремление занять свое место в группе, причем желательно повыше в общей иерархии, требовало от воспитанника немалой смелости и удали. «Хозяйка», помимо забот об организации курительного процесса, рисковал больше остальных товарищей и в случае обнаружения легко мог остаться без отпуска на праздники, лишиться балла по поведению и обратить на себя гнев начальства. Поведение воспитанника в рамках общего тайного соглашения и служило неким маркером, выделявшим «своих» и отбраковывавшим «чужих». Успех в деле, ловкое сокрытие тайного мероприятия от начальства, а в случае неудачи благожелательное молчание способствовали тому, что молодой приобретал уважение товарищей. Эти испытания позволяли выявлять, кому из однокашников можно доверять, с кем можно провести отчаянный маневр, а от кого держаться подальше и не иметь общих дел.

Все это было хорошей проверкой в мирное время, ведь на войне от этого зависел не только успех дела, но и сама жизнь.

После преобразования Школы в четырехлетнее училище и в связи с омоложением ее состава взаимоотношения в среде старших и младших товарищей усложнились. Сила вообще всегда пользовалась большим уважением в мужской среде, особенно в военных кругах. Среди воспитанников в училище, особенно в среде кавалеристов, имело место некое соревнование в силе, которое стимулировало юношей показывать ее путем поднятия тяжестей. Победитель получал славу и уважение, а иногда и грыжу в придачу. Все это приобретало особый соревновательный дух, так как в подростковом возрасте в условиях быстрого роста и взросления разница в годах была отчетливо заметна.

В училище, как это часто принято в мужских военизированных коллективах, поощрялась смекалка, сила, ловкость, смелость и удаль. Натуры вялые, хилые и боязливые подвергались насмешкам и даже насилию со стороны старших и даже просто более боевых товарищей.

Физическая сила в закрытых мужских сообществах превращалась в целый культ. В данном коллективе были собраны молодые люди разного возраста, следовательно, их физические возможности отличались в силу естественных причин. Четвероклассники наделяли своих старших товарищей даже особыми свойствами: «Я помню, как мы, новички, чуть не с благоговением взирали на некоторых мастодонтов первого класса», – вспоминал впоследствии один из выпускников Школы. Со временем положение новичка менялось: «С переходом в третий класс воспитанник начинал себе позволять мелкие „приставания к новичкам“, особливо к безответным; во 2-м классе он принимал относительно их уже несколько начальнический тон, а в 1-м классе, где никакой авторитет старшинства его более не сдерживал, он становился уже решительным деспотом вновь поступающих»[476].

Так, новички чуть ли не с благоговением взирали на «некоторых мастодонтов первого класса, одной пощечиной валивших с ног взрослого человека, сгибавших железные кочерги, ломавших приклад ружья и т. п.»[477]. Кошмарили новичков нередко и великовозрастные второгодники, которые, обладая преимуществом в силе, зачастую отличались не только нежеланием учиться, но и скверным характером и дурным воспитанием, но при этом мнили себя начальниками над младшими.

Как известно, для подростков в возрасте 14–15 лет очень важно, что о них думают другие в том сообществе, где он находится. Для того чтобы занять желаемую нишу в группе, мальчики хотели показать свои самые сильные стороны, а для этого стремились скорее повзрослеть. Для этого они прислушивались к соблазнительным рассказам старших товарищей, стремились показать свою смелость, нарушая порядок, подражали взрослому разгулу. Только с переходом в следующий класс воспитанники могли чуточку расслабиться.

Для укрепления и навязывания неуставных порядков использовались различные средства. «Приставание к новичкам» не регламентировалось четко каким-либо сводом негласных правил, развязывая руки старшим и превращая младших в шутов, живших в училище ради потехи публике, возомнившей себя имеющей на это право: «Одного новичка заставляли плясать, кружиться с присвистом и петь какую-то немецкую песню, и таким образом несчастный изображал из себя perpetuum mobile (вечный двигатель) целый день»[478].

Новичок, если только ему не покровительствовал кто-то из старших, подвергался разным неприятным и оскорбительным проделкам и должен был играть роль прислужника старших воспитанников: «За малейшую неисправность, особенно за неповиновение, сыпались колотушки, наказания оставить без обеда, без чая и т. п.»[479]

Старшие могли высмеивать какие-либо личные особенности, приметы. Так, например, рослый и широкоплечий новичок должен был «по первому требованию мычать наподобие молодого быка», а неуклюжий мальчишка должен был изображать «ловкого застрельщика» и для этого подлезать под столы, кровати и табуреты[480]. Все это делалось, безусловно, лишь на потеху старшим. Помимо потехи имели место и более неприглядные формы воздействия, включавшие применение физического насилия и намеренное причинение боли.

Новички находились у старших классов на посылках, выполняли разные поручения, словно лакеи. Они дежурили у двери во время курения старших, должны были предупреждать о приближении начальства. В отчетах воспитательного комитета часто в совершении какого-либо проступка как участники они фигурировали вместе.

Противиться действовавшему в училище порядку означало навлечь на себя еще большие неприятности. Жалобы к начальнику приводили к ужесточению истязаний, вплоть до жестокого избиения, а по внутренней традиции считалось, что «фискальство» ничем не может быть оправдано. Жалобы не одобрялись и в среде начальства. Даже в официально изданной инструкции указывалось, что юнкера могли обращаться с жалобой к начальству не иначе, как по команде, а всякая жалоба должна быть только о самом себе[481]. В условиях травли человеку не всегда удается свободно говорить о своих проблемах. Жертвы склонны закрываться, замалчивать свои проблемы, в то время как самостоятельно решить их они оказывались не в состоянии. В той же инструкции объяснялось, что если жалоба возникла вследствие данного старшим приказания, она могла быть принесена не иначе, как при точном исполнении приказания. Тем самым подчеркивался примат субординации над содержанием приказа. Вместе с тем утверждалось, что самоуправство в отношении своих товарищей оборачивалось для виновного строгой ответственностью, а в случае отказа принять жалобу юнкер вправе был обращаться к ближайшему старшему начальнику[482].

Неравенство между воспитанниками основывалась на копировании субординации, означавшей необходимость подчинения фельдфебелю, вахмистру и унтер-офицерам. Эти принципы переносились и на подчинение младших классов старшим, практически развязывая руки последним, превращая их в самых строгих надзирателей и «земных богов». Воспитанники первого класса, достигшие вершины в этой неуставной иерархии, становились полновластными хозяевами в Школе[483].

«Славная традиция» была очень сильна, и случаи возмущения ею были редки. Новички, попадая в новую среду, неизбежно подвергались серьезному психологическому и эмоциональному давлению. Устоять одному против всех в замкнутом коллективе было практически невозможно: «Масса юнкеров достигала своей цели, переламывая натуры»[484]. Новички привыкали к существовавшим порядкам, а обращение к начальству с жалобой считалось недостойным делом, и травля такого воспитанника, как правило, только усиливалась, и при первом возможном случае старшие ребята подвергали его жестокому избиению. Приставания к новичкам были распространены больше в кавалерии, чем в роте подпрапорщиков.

В среде товарищей крайне не поощрялось доносительство. Крайне нежелательно было жаловаться начальству, даже о каких-то серьезных злоупотреблениях со стороны старших. Сообщать родным, особенно родителям, о том, что происходило в учебном заведении, также означало навлечь на себя позор. Травле особенно активно подвергались домашние мальчики, имевшие обыкновение жаловаться лицам женского пола – маменьке, сестре. Родные реагировали часто импульсивно и обращались с жалобой к начальству, чем еще сильнее усугубляя проблему.

Училищное начальство формально пыталось облагородить взаимоотношения своих воспитанников, но решительные меры в этом направлении принимались крайне редко. А. Н. Сутгоф стремился бороться с кулачными расправами, но приставания к новичкам, не связанные с какими-то вопиющими актами применения физического насилия, регулировались слабо, и традиция продолжала жить. С открытием театрального кружка в 1847 г. отношения между старшими и младшими улучшились и традиция пошла на убыль. Несмотря на все недостатки действующей модели взаимоотношений воспитанников, сами выпускники нередко оправдывали необходимость «приставания к новичкам», отводя неуставным отношениям немалую воспитательную роль.

После преобразований 1860-х гг. Николаевское кавалерийское училище состояло из двух классов – старшего и младшего. Поскольку срок обучения составлял два года, то неформальное иерархическое деление воспитанников осуществлялось по этому принципу. Кроме того, юнкерам, окончившим училище по первому разряду, предоставлялся год старшинства в чине. По первому разряду заканчивали большинство учащихся, поэтому после производства в старший класс юнкера уже приписывали себе это старшинство и считали себя будто бы уже получившими офицерский чин[485]. На этом основании юнкера старшего курса эскадрона считали себя «корнетами». Юнкера младшего курса назывались «звери», «молодые», «скифы», «вандалы».

Классический «цук» в Николаевском кавалерийском училище оформился именно в 60-е годы, а его атрибутика окончательно сформировалась в следующие два десятилетия[486]. «Цук» представлял собой особую систему неуставных взаимоотношений между воспитанниками старшего и младшего курсов («корнетов» и «зверей»), которая основывалась на безоговорочном подчинении младших старшим, то есть на отношениях господства. Эта традиция была очень живуча, несмотря на критику и прямое запрещение ее со стороны начальства.

Согласно училищной мифологии «благородные корнеты» наделялись особыми качествами: «Вся его внешность, начиная от ладно скроенной, ловкой, изящной фигурки, тщательно пригнанных рейтуз и мундира, в большинстве случаев не казенных, а собственных, из гладкого ворсованного сукна, вплоть до особой, легкой кавалерийской походки и самодовольной улыбки на чистом, здоровом, выхоленном лице, свидетельствует, что это существо иного, более высокого, нежели мы, порядка»[487].

Для «зверей» вахмистр эскадрона был «земным богом», к которому запрещалось даже приближаться без особой надобности, а взводные портупей-юнкера («капралы») воспринимались как «полубоги». Воспитанники, оставленные на второй год, назывались «майорами». Они занимали промежуточное положение между «зверями» и «корнетами», но позволяли себе вести себя развязно по отношению к новичкам.

Просидевшие по два года в каждом классе именовались «полковниками», а те, кто провели в училище пять лет (вместо двух, как их ответственные однокурсники) назывались «генералами от кавалерии». Происхождение «корнетов» и «зверей» окутывалось легендой. Считалось, что «корнеты» родились из пены Дудергофского озера и были офицерами уже в Школе. Молодые же были сотворены из предманежной пыли и могли стать только штабс-трубачами через 75 лет службы при удачном производстве[488]. Легендарное происхождение «зверей» и «корнетов» подчеркивало их обособленность: младший курс – «зеленый» и неопытный, а старший выступал в роли ближайшего начальства. Более того, считалось, что у «зверей» имелись хвосты, которые «корнетам» надлежало переступать. Считалось, что хвосты были очень длинными и пушистыми и состояли из 365 позвонков. Каждый день по мере обучения от него отпадал один позвонок, и «зверь» приближался к превращению в «корнета»[489]. Эти легенды создавали образы «лихого корнета» и «сугубого зверя».

Привилегированное положение «корнета» описывалось следующим образом:

Такая гротескная характеристика «зверей» основывалась на действительной неопытности юношей в вопросе военной выправки и дисциплины, так как те поступали в училище из различных гимназий. Множество зачисленных в училище ребят за плечами имели лишь опыт гражданских учебных заведений, поэтому «прибывая с вокзала» они имели лишь приблизительное представление о военной службе[491].

Согласно традиции, «зверю» следовало пройти особое «представление» своему «корнету». От него требовалось подойти к «корнету» и доложить, кто он и откуда прибыл. «Корнеты» встречали молодых не вполне любезно: «Из какого болота пожаловали, сугубый? А ну-ка, вертайтесь на 360!»[492]. Если рапорт был выполнен по всем требованиям, «корнет» подавал ему руку и называл свою фамилию. Юнкера переходили на «ты» и на языке Школы становились «однокорытниками»[493].

По заведенному правилу новичок просил кого-либо из «корнетов» взять над ним индивидуальное опекунство и стать его «дядей». Младший становился ему «племянником». «Дядя» обучал «племянника», помогал ему в учебе и защищал от чрезмерного «цукания» других «корнетов». Ярким примером стало заступничество «дяди» А. Дадешкелиани, возмущенного тем, что его однокурсник юнкер В. И. Сухотин приказал приседать возле горящего камина его «племяннику». «Дядя» доложил о произошедшем другим юнкерам эскадрона, которые решили доложить об этом начальству, и по решению дисциплинарного комитета В. И. Сухотин был исключен из училища.

Во время осмотра шкафчиков не раз обнаруживались сочинения «День сугубца», письма, телеграммы, и даже рапорты, свидетельствовавшие о неравных отношениях между юнкерами старшего и младшего классов. «Звери» должны были отдавать честь «корнетам», вставать при их появлении и говорить с ними «не иначе как навытяжку»[494]. «Корнеты» следили за четким исполнением младшими своих обязанностей, проверяли, чтобы они просыпались вовремя:

Положение «зверей» не было полностью бесправным. Традиция ограничивала полный произвол «корнетов», отделяя забаву от личного оскорбления. Все притеснения со стороны «корнетов» выражались в разных, довольно глупых, но, как правило, безобидных выходках. Между тем представления о том, что считать шуткой, а что оскорблением, весьма разнились, а личные ценности нередко вступали в противоречие с групповыми.

Главной инстанцией, регулирующей неуставные отношения воспитанников, был «Корнетский комитет». В его руках находились все основные рычаги управления закулисной жизнью училища. В училище этот комитет выполнял роль суда чести. Примечательно, что инструкция гласила: «…всякие сборища как в училище, так и вне его, с какой бы то ни было целью, для выражения общего одобрения или неодобрения, безусловно, запрещаются»[496]. Таким образом, инструкция запрещала деятельность «Корнетского комитета», но фактически он все равно продолжал функционировать. «Корнетский комитет» при необходимости вставал на защиту молодого, особенно, если в отношении него было допущено физическое насилие, и здоровью был нанесен серьезный урон. Излишняя грубость не поощрялась. Если происходил инцидент, в котором можно было усмотреть «издевательство над личностью», а не «сугубое» звание «зверя», юнкер младшего курса обращался в специально созданную для этого «инстанцию». «Корнеты», замеченные в таком проступке, могли попрощаться со своим «корнетским» званием[497]. За особо серьезные нарушения «корнета» могли вновь перевести на «сугубое положение».

Следование неуставным правилам приучало юнкеров к дисциплине, так как эти нормы были обязательны для исполнения не только для «косматых зверей», но и для «благородного корнетства». Несмотря на различие в социальной иерархии старших и младших, оба они в равной степени подчинялись четкой системе правил, пусть и основанных на неуставных нормах. Неслучайно один из куплетов «Звериады» гласил: «Трепещите, все вандалы! Строг корнет, но справедлив»[498].

О существовании «корнетских комитетов» было известно и Главному управлению военно-учебных заведений. В одной из телеграмм начальнику училища требовалось отчитаться, что представлял собой некий «юнкерский комитет», вынесший постановление о нетерпимости одного из юнкеров в среде товарищей, ввиду отчисления его из училища[499].

Выпускники отмечали, что «случай, чтобы юнкер старшего курса позволил себе дотронуться пальцем до юнкера младшего курса с целью его оскорбить, был совершенно немыслим в стенах Школы, а вежливость в отношении к друг другу и, в особенности, старших к младшим – обязательна»[500].

Внешне «цук» выглядел достаточно прилично и не стремился к унижению человеческого достоинства. Лишь отдельные неприглядные рудиментарные атрибуты перекочевали в училище из Школы подпрапорщиков: «нумидийский эскадрон», вопросы о бессмертии души «рябчика», о горизонте мусорной кучи, об имени любимой женщины и прочее[501].

«Цук» был призван обеспечить важную воспитательную задачу – «подтяжку» юнкеров старшими товарищами. Старший курс экзаменовал младший днем и ночью[502]. Главная цель «цука» сводилась к «дрессировке» новичка, в ходе которой он становился частью сплочённой корпорации воспитанников. «Звери» приучались к основам воинской дисциплины, выполнению приказов, изучению всех полков русской конницы и их командиров, а также всего того, что было необходимо знать, по мнению товарищей, кавалеристу (изучали «дислокацию»)[503].

В ходе дрессировки «Корнеты» могли отправить молодого в «путешествие», заставляя приседать и одновременно рассказывать о путешествии между Петербургом и Москвой[504].

В обязательном порядке каждый молодой юнкер обязан был изучить «словесность», которая включала в себя знание всех полков русской кавалерии, их полковых традиций, униформы, быта, а также имена всех «корнетов», о которых, помимо имени, необходимо было знать и личную информацию. «Корнет» мог попросить «зверя» даже признаваться ему в любви:

За провинности перед старшими – например, слабое знание «словесности» – «корнеты» налагали своего рода взыскания, не имея на то никакого права. «Корнеты» могли вдоволь насмехаться над первогодками: приказать обежать десять раз кругом зала, дать ему 20 приседаний или 50 поворотов[506]. Выполнять все это необходимо было с улыбкой и задором, а те, кто пытался показать свое недовольство и оказывал сопротивление, портили отношения с «начальством».

Они обучались строевому шагу и военной субординации – в этом направлении «цук» дополнял усилия училищных офицеров. Старшекурсники обучали юнкеров младшего курса выправке, стойке и поворотам, часто превращая эти тренировки в настоящую муку для молодых, которые даже падали в обмороки[507]. По приказу «корнета» в любое время дня и ночи «зверю» надлежало немедленно явиться, встать смирно и быть готовым отвечать на любые вопросы, которые «корнету» заблагорассудится задать. При этом ответы на эти вопросы регламентировались соответствующей традицией, произвольное отклонение от прописанных ответов не допускалось.

Одним из любимейших развлечений «корнетов» были приседания, которые по требованию: «А ну-ка, седайте на полсотни!» – заставляли приседать молодого на носках пятьдесят раз без малейшего отдыха. Использование приседаний и вращений было продиктовано очевидной необходимостью укреплять физическую форму – эти упражнения развивали координацию и мышцы ног, позволяя потом юноше крепче держаться в седле.

Желая поскорее избавиться от излишнего внимания к себе, новички в короткие сроки усваивали все, что касалось кавалерии. Если молодой не проявлял строптивости и легко справлялся со своей задачей, его оставляли в покое и даже зачастую отмечали его способности и строгое соблюдение традиций дружеским к нему отношением[508]. Для ускорения этого процесса «корнеты» использовали различные методы.

На основании положений свода военных постановлений правами наложения взысканий на юнкеров пользовались только начальник училища, инспектор классов, командир эскадроны и эскадронные офицеры[509]. Вопреки всем узаконениям «господа корнеты» с легкой руки сами раздавали взыскания. Старшие воспитанники, безусловно, не имели никаких прав в наложении взысканий на младших, но, присвоив себе это право, зачастую им злоупотребляли. Известно, что они могли запретить уходить в отпуск со двора, хотя те имели на это полное право по распоряжению начальства. Н. А. Епанчин, будучи преподавателем, обращал внимание на неблагоприятную сторону «цука». Эта традиция, по его мнению, учила уклоняться от правды и лгать[510].

Нередко поздним вечером площадка между полуэскадронами была занята проштрафившимися юнкерами, которых ставили под ружье свои же старшие товарищи. Один из выпускников отметил, что начальство, конечно, знало о таких злоупотреблениях, но находило в «цуке» помощника в деле воспитания молодых юнкеров[511].

Положение «зверей» подкреплялось тем, что рычаги регулирования данной традиции в училище со стороны его начальства были недостаточно сильными и во многом определялись личным отношением к «цуканию» начальника училища, инспектора классов и прочих офицеров. Как правило, выносились лишь общие предупреждения о недопустимости неправильных отношений с младшими. Наказание «корнетов» осуществлялось в случае осуществления каких-либо актов вопиющей несправедливости и жестокости по отношению к младшим, или в том случае, если предупреждения об этом со стороны начальства были вынесены накануне. Этот поступок воспринималось как прямое нарушение субординации и приказа. При этом отягчавшим фактором становились попытки юнкеров отпираться, лгать, спорить и доказывать свою правоту. Поступок «корнета» обсуждался на заседании дисциплинарного комитета, решением которого становился перевод юнкера в 3 разряд по поведению и арест на 10 дней[512], то есть мера воздействия хотя и неприятная, но недостаточно строгая, чтобы искоренить это явление вовсе. Но если подсчитать количество таких взысканий, выясняется, что случаи «дерзкого обращения с товарищем» попадали в перечень проступков единично, представляя собой 1–2 примера в год[513]. Факты, свидетельствовавшие о злоупотреблениях старших юнкеров, стремились замалчивать. Генерал-лейтенант Ф. И. Симашко, инспектировавший училище в 1886 г., в своем рапорте сообщил, что «прежней ожесточенной розни между старшими и младшими классами, переходившей по традиции от выпуска к выпуску, в настоящее время, по свидетельству служащих, уже не существует», хотя очевидно, что данная традиция продолжала и дальше процветать[514].

Выпускники объясняли, что обычаи Школы были вызваны особыми требованиями жизни кавалерии: «Хочешь быть кавалеристом – исполняй их, как все; не хочешь – считай себя выбывшим!»[515]. Необходимость следовать традициям Школы выполняла социализирующую функцию – знакомила юнкеров с юнкерской скамьи с жизнью кавалерии, а благодаря завязавшимся знакомствам юнкера впоследствии находили друзей в полках. Более того, отношение к будущему офицеру в полках определялось во многом благодаря отзывам его однокурсников.

Помимо «корнетов» и «зверей» в училище обучались «пассажиры». Так назывались юнкера старшего курса, не удостоенные перевода в славное звание «корнета» или утратившие его за какие-либо нарушения по решению «Корнетского комитета»[516]. Лишиться этого звания можно было за нарушения внутренних корпоративных норм, не соответствующих благородному статусу «господина корнета», в том числе по причине злоупотребления своими правами в ходе «цукания». Отношение к «пассажирам» у старшего курса было товарищеское, но при обращении с младшим курсом «пассажиры» теряли все свои привилегии.

Все прочие лица, которые не пожелали жить по «славной училищной традиции», а выбрали «жизнь по уставу», назывались «красными» или «навозом школы». Их могли избавить от «цука», но презирали и не заводили с ними дружеских отношений[517]. Нередко таких «отступников» избивали и «выживали», вынуждая покинуть заведение.

В отношении тех, кто не желал жить по «славной традиции», бегал жаловаться начальству, случались настоящие расправы с применением силы. В отношении подобных случаев циркулярным предписанием от 3 июля 1876 г. указано было употребить все усилия к искоренению такого рода проявлений неблаговоспитанности между воспитанниками, подвергая виновных в этом серьезным взысканиям[518]. Жизнь этих юнкеров в училище становилась зачастую невыносимой. Сама система не переваривала и выбрасывала их, вынуждая переводиться или отчисляться под предлогом домашних обстоятельств.

Процесс «инициации», превращения «зверя» в «корнета» становился важным событием в жизни первокурсников. Это событие должно было фиксироваться в особой документации, а «Корнетский комитет» издавал особый приказ: «Звери, косматые звери! Трепещите и внимайте: настал, наконец, сей великий в вашей зверской жизни час, который вы ожидали с нетерпениями и сладострастным биением ваших мохнатых сердец в течение 28 лет на поприще трубаческого звания»[519]. Эти строчки подчеркивали неопытность молодых и показывали, что именно в училище они вступали в особую корпорацию, место в которой необходимо было заслужить, следуя всем традициям неуставной жизни. В этой корпорации порядки имитировали систему военной субординации, но в некой шутливой форме. Так, например, считалось, что «господа корнеты» служили в лейб-шампанском полку, а начальствующие в этой среде лица – члены «Корнетского комитета» – с легкой руки становились «майорами» и даже «полковниками».

«Цук» – очень интересное и неоднозначное явление, которое в глазах воспитанников имело как позитивные, так и негативные черты. Так, М. Владиславович считал, что «цук» обеспечивал хотя и грубую, но селекцию лиц, способных исполнять приказы вышестоящих командиров. «Цук» приучал младший курс к военной дисциплине, а «корнеты» проверяли важные навыки, необходимые для последующей службы. «Дяди» часто помогали и следили за успехами «племянника» в учебе, таким образом, выступая вторичной системой контроля полученных знаний. По мнению Б. И. Бучинского, «традиции, дух и взгляды, бывшие особенностью Николаевского кавалерийского училища, несмотря на многие недостатки и даже смешные стороны их, все же способствовали скорее формированию положительных качеств в будущем офицере»[520]. Другой выпускник училища – А. Марков – считал «цук» безусловно положительным явлением: «…это давало правильное понятие о дисциплине, так как невнимание к старшему в военной Школе легко приучало к недостаточному вниманию к старшим вообще»[521].

Пользу осмысленного и умеренного «цука» признавали как сами выпускники, так и современники. «Цук» в училище не был бессмысленным издевательством над новичками, а представлял собой стройную систему правил, основанную на принципе:

В то же время «цук» нарушал действующие правила и оказывал сильное влияние на личность юнкера: «…дрессировка, которой мы подвергались в помещении Школы днем и ночью, была жестокая и отличалась большим разнообразием»[523].

Крайне негативно к данному явлению относился Н. А. Епанчин, преподававший в училище: «Отношения эти были возмутительнее, чем это может показаться с первого взгляда»[524]. Он вспоминал, как генерал-лейтенант М. А. Свечин, являвшийся выпускником училища, на одной из лекций в Ницце в 1931 г. ностальгически восхвалял «цукание» и идеализировал старые порядки. По этому вопросу Епанчин заявлял: «Допустимо ли, что юнкера старшего курса присваивали себе права, не предоставленные им высочайше утвержденным положением о военных училищах, допустимо ли было, что они позволяли себе „воспитывать“ юнкеров младшего курса, сами еще не окончившие воинского воспитания, допустимо ли было, что вместо добрых товарищеских отношений они ввели отношения, которые подчеркивали резкую разницу между старшими и младшими товарищами, обращая одних в господ, а других в рабов?»[525].

Разбираясь в корнях этого явления, Епанчин утверждал, что традиция «цукания» передавалась по наследству. Молодежь упитывала восхваление этой традиции от отцов, дедов и сама легко этим заражалась. Младшие, испытав все низости своего положения, заражались грубостью и злобой и, став старшими, смотрели на младших как на «зверей». Офицеры относились к этому злу пассивно, «не противясь злу», отчасти потому, что они все были воспитанниками этого училища, сами занимались «цуканием» раньше, смотрели сквозь пальцы, хотя и не могли открыто поддерживать этот прием. Юнкера смотрели на это как на традицию, которую они считали своим долгом поддерживать[526].

Явление «цук» необходимо интерпретировать с разных сторон, констатировать наличие в нем как положительных, так и негативных черт. Вместе с тем «цук» – это прежде всего традиция, которая стала неотъемлемой частью юнкерской жизни:

В 1911 г. по случаю «Лермонтовской выставки» в целях сбора средств на благотворительные нужды, в том числе на установку памятника М. Ю. Лермонтову, неуставные отношения значительно смягчились. Во время выставки продавались «индульгенции», которые давали право молодым откупиться от своего «сугубства» или даже приобрести невиданные ранее щедроты – 10 поворотов «корнета» по рублю. За повороты «майора» давали 2 рубля, за «полковника» – 3 рубля, за «нашивочных» – 4 рубля, за «взводных» – 5, а за «земного бога» (вахмистра) – 25 рублей[528]. Юнкера стремились собрать деньги на благотворительность и с удовольствием откликались на такую инициативу. Корпоративность и товарищество на проверку оказались прочнее стремления к превосходству старших над младшими. Деление на «зверей» и «корнетов» не разобщало воспитанников, а сплачивало в единую социальную общность – корпорацию действительных воспитанников и выпускников.

Взаимоотношения между юнкерами училища и вновь прибывшими из других училищ молодых людей складывались на основе негласных традиций. Отношения же между юнкерами Николаевского кавалерийского училища и юнкерами других юнкерских училищ были основаны на взаимном антагонизме, обусловленном «снобизмом» кавалерии. О юнкерах-николаевцах, противопоставляя их юнкерам других училищ, говорили: «Всегда подтянутые, дисциплинированные „до отказу“, – вежливые, выгодно отличавшиеся по форме от юнкеров других военных училищ Петербурга»[529].

В том случае, если юнкер, поступал в училище в результате перевода из другого училища, он должен был покончить с прежним укладом и войти в новую среду. Для этого существовал особый «похоронный» обряд. Если переводился юнкер из пехотного училища, существовала специальная традиция «похоронить» его штык. «Похоронная процессия» включала юнкеров старшего курса и частично младшего, а также владельца штыка. Он шел последним за хором певчих и трубачей, которые играли похоронный марш. Около манежа на территории училища выбиралось место для «могилы», которая засыпалась, а затем по ней проходили церемониальным маршем. Юнкер, «похоронивший» штык, являлся впоследствии начальству и сообщал о «потере» штыка. В качестве меры наказания ему следовало выплатить сумму за утрату имущества[530].

Очевидно, что это действие производило много шума и эффекта, который не заметить было невозможно. Следовательно, руководство училища знало о данной традиции, но, как правило, не пыталось ей противодействовать. Более того, чтобы осуществить этот ритуал, его участникам необходимо было заручиться поддержкой среди офицеров, которые были лояльны к традиции.

Выпускники отмечали, что «похоронные обряды» устраивали в дни дежурства «добрых офицеров»[531], которые делали вид, что не замечали творившихся нарушений. Офицер, обнаруживший «похоронную» процессию, мог сказать своим смущенным воспитанникам: «Продолжайте!»[532] Такой поступок офицера необходимо рассматривать с двух сторон: с одной стороны, этот факт являлся выражением солидарности офицеров училища с принятыми традициями, а с другой – это был акт нарушения возложенных на него обязанностей по соблюдению действующих норм училища. Такая лояльность объяснялась тем, что большинство офицеров эскадрона сами учились в этом учебном заведении и, соответственно, сами выступали носителями его традиции[533]. Интересно, что даже инспектор классов, которого «хоронили», знал об этой традиции, но «благосклонно закрывал на все глаза и уши».

К традициям был лоялен даже начальник училища Е. К. Миллер. Он однажды обнаружил одного из «корнетов», осуществлявшего «корнетский обход», будучи загримированным под самого начальника училища. Реакция Миллера на этот поступок оказалась неожиданной – он приказал «продолжить действие, но при условии того, чтобы шум, производимый в ходе этого действа, не был слышен из его квартиры»[534].

Однако были и борцы с подобными неуставными традициями. Одним из ярых их противников был П. А. Плеве. За свою строгость и борьбу с традициями он навлек на себя критику со стороны юнкеров. Учащиеся называли его снисходительно «Павлуша». Он стремился с помощью строгих взысканий бороться с проявлениями «цука». Однако принимавшиеся им меры не были результативными. В конечном счете, традиции жили, а запреты П. А. Плеве вызывали лишь волну ненависти и недовольства среди юнкеров:

Взаимоотношения между двумя сообществами кавалеристов – юнкерами эскадрона и юнкерами сотни – не были безоблачными.

Юнкера эскадрона называли юнкеров сотни «гунибами» и «станичниками», а те отвечали аналогичным образом, именуя своих сослуживцев «буржуазами». Казаки отличались простотой и скромностью по сравнению с юнкерами эскадрона. Оба сообщества часто оставляли неприятные надписи-послания друг другу и вступали в перепалки, вместе с тем многие юнкера эскадрона имели хороших друзей среди казаков[536].

Одной из самых интересных неофициальных традиций, действующей в училище, стало товарищество[537]. Товарищество превращало юнкеров в сплоченную организацию, направленную на объединение воспитанников перед лицом общих для этого сообщества «угроз», которые могли исходить от излишне придирчивых и строгих офицеров, нелюбимых преподавателей или других воспитанников, не считающих необходимым следовать «традиции».

Главный принцип товарищества гласил: «Не выдавать!». Старшие товарищи в рамках неуставных отношений имели обыкновение проверять младших на прочность на предмет лояльности этой замкнутой группе. Если он не бежал жаловаться начальству, принимая эти правила игры, и стойко справлялся с различными мучениями, то он мог рассчитывать стать частью этого неофициального сообщества. Все это развивало своего рода «круговую поруку», отражающую режим коллективной ответственности за свои шалости и проступки.

Сплоченность выпускников на основе неуставных традиций позволяла добиваться общих целей и избегать наказаний. «Самообороной» от воспитателей стала особая система наименований начальствующих лиц, выдуманная воспитанниками. Сменные и дежурные офицеры назывались цифрой «26», командир эскадрона – «150 малое», начальник училища – «150 большое», инспектор классов – «150 капонирное», а старший врач – «150 клистирное»[538]. Эта система была введена для быстрого оповещения в случае «опасности» – приближения кого-либо из указанных лиц во время шалостей. Кроме получения предупреждения, юнкера также понимали, насколько проблемным может оказаться этот неожиданный визитер.

Корпоративность воспитанников ярко проявлялась в тех случаях, когда группе или отдельному ее представителю грозила опасность. Если юнкера вместе планировали какое-то дело, то вместе и отвечали за последствия. Показателен случай, произошедший в 1890 г., когда юнкер младшего класса В. И. Карпович явился из отпуска в крайне нетрезвом виде. Находясь в отпуске, он с друзьями поехал обедать на один из вокзалов Николаевской железной дороги. Оттуда он отправился в цирк, где в буфете еще успел выпить лишнего. В отношении этого юнкера дисциплинарный комитет вынес решение перевести его на службу в войска, хотя и без лишения права поступления в другие заведения. Друзья Карповича, желая поддержать товарища, один за другим явились признаваться в том, что были вместе с ним и тоже позволили себе выпить, вынуждая дисциплинарный комитет принимать меры в отношении целого ряда воспитанников и, несомненно, предоставлять затем эти отчеты в Главное управление. Узнав, как рьяно ребята защищали своего товарища, комитет вынес решение оставить Карповича в училище, перевести в 3 разряд по поведению, подвергнуть аресту на 7 дней и лишить отпуска[539]. Данный случай показателен тем, что традиции товарищества поощрялись самим начальством, а сплоченность юнкеров в данном случае произвела сильное впечатление на членов дисциплинарного комитета. Эти качества признавались полезными для дальнейшей службы, ведь в боевых условиях крайне важно было иметь надежных товарищей, на которых можно в полной мере положиться, доверить свою жизнь и жизнь своих солдат.

Будучи частью этой корпоративной организации, юнкера рассчитывали на взаимовыручку и помощь, которые выражались в непременном заступничестве друг за друга, как в Школе, так и за ее пределами. Товарищество, свойственное юнкерам-николаевцам, переходило в полки: «Выпуск к выпуску относился прекрасно и в полном слове по-братски, и все старые юнкера, где бы они ни встречались, всегда сходились в общую тесную семью»[540].

Даже после выпуска бывшие юнкера продолжали поддерживать связь друг с другом и оказывали покровительство не только бывшим однокашникам, которые в этом нуждались, но и членам их семей. Выпускники поддерживали теплые отношения, устраивали встречи, вспоминали былое. По случаю одной из встреч русских эмигрантов-николаевцев за рубежом одним из них было опубликовано стихотворение, в котором содержались следующие строки, свидетельствовавшие о сохранении былой корпоративности юнкеров и спустя много лет:

В училище воспитанники становились частью единого сообщества – особой корпорации со своими порядками. Место в этой социальной группе необходимо было заслужить путем принятия действующих традиций. Самоорганизация и корпоративность воспитанников корнями уходила к традициям офицерских кружков со своими нормами и представлениями об офицерской чести.

Именно в Николаевском кавалерийском училище получило распространение явление «цук», представляющее собой особую систему неуставных взаимоотношений между воспитанниками старшего и младшего курсов, которая основывалась на безоговорочном подчинении младших старшим.

Практически бесправное положение «зверей» подкреплялось недостаточно активными действиями начальства, направленными на борьбу с этим явлением. Факты злоупотреблений со стороны старших юнкеров зачастую замалчивали или производили ряд показательных взысканий, не стремясь в корне искоренить это явление. Ярым борцом с неуставными традициями был П. А. Плеве, но принятые им меры не были решительно поддержаны штатом офицеров и вызывали озлобление воспитанников, которые, несмотря на все запреты, продолжали жить «по славной традиции», хоть и действовали осторожнее. Традиции юнкеров Николаевского кавалерийского училища проявлялись не только в стенах училища, но и во время их городского отдыха и досуга.

Николаевское кавалерийское училище готовило офицеров для службы в кавалерии, в которой искусство верховой езды и все тесно с ним связанные отрасли строевого обучения имели принципиально важное значение для молодых кавалеристов. Как известно, в кавалерии конь был не только средством передвижения всадника, но и боевым оружием, поэтому в Николаевском кавалерийском училище отношение воспитанников к лошадям было самое основательное.

У юнкеров складывалось особое, трепетное отношения к лошадям. Конь для кавалериста являлся не только ценным имуществом, а являлся верным помощником и напарником, с которым он вместе претерпевал тяжести военного быта. Как верно заметил один из выпускников училища, в процессе обучения юнкеру «…надлежит впитать в себя весь дух конницы, понять его истинную сущность, сделаться кавалеристом манежа и полей. Нужно влюбиться страстно, до гроба в свою профессию, в свой будущий полковой штандарт, в искусство езды, в густую пыль летних учений, в тревожные звуки сигналов, в гармонию генерал-марша, в пряный и милый запах конюшен, в ласковое ржание коней – влюбиться во все это так, чтобы все остальное считать на земном шаре второстепенным и малоинтересным»[542]. Искренняя любовь к своей профессии и лошадям открывала служебный путь будущему кавалеристу.

Безусловно, для кавалериста было необходимо не просто научиться хорошо ездить верхом. Кавалерийское дело представляло собой обширную область теоретических и практических знаний, основательное усвоение которых требовало много времени и труда. Нужно было выучиться ездить верхом так, чтобы быть на лошади быстрым, поворотливым, ловким воином, умевшим наносить противнику меткие удары своим оружием, способным выдержать далекие и продолжительные переезды с минимальным утомлением для себя и для лошади. Кроме теоретических знаний из области гигиены и иппологии юнкерам были необходимы практические занятия по седловке, ковке, уходу за лошадью и ее содержанию. Подготовка лошади к боевому назначению требовала выездки, представлявшей чрезвычайно трудное и сложное дело, которое будущий кавалерийский офицер должен был знать блестяще. В ходе многочасовых занятий у юнкеров формировалось особое отношение к своим лошадям, складывался настоящий культ коня, который был специфической чертой данного учебного заведения.

Верховая езда становилась основой строевых занятий. Число и длительность строевых занятий в кавалерийском училище значительно превышало аналогичную нагрузку в пехоте, а сами занятия – такие, как верховая езда, рубка и вольтижировка – были более утомительными физически.

Обучение кавалериста проходило в несколько этапов. Гимнастика являлась предварительным этапом для дальнейшего изучения вольтижировки, подготавливая тело к более сложным упражнениям. Первоначально правила посадки и управления лошадью объяснялись юнкерам на деревянной лошади. Затем они последовательно ездили на корде, на уздечке, без стремян, со стременами, на мундштуке, без оружия, с оружием и с рубкой на коне, преодолевали препятствия без седла, на попоне, на седле с уздечкой и на мундштуке[543]. Кроме манежной езды производились строевые поездки за городом и конные учения на плацу.

Для юнкеров – как неопытных всадников – подавались уже объезженные лошади, хотя неоднократно велись дискуссии том, нужно ли допускать юнкеров до необъезженных лошадей и, если допускать, то в качестве сторонних наблюдателей или непосредственных ездоков. Признавалось, что в силу загруженности расписания юнкера не имеют возможности даже ознакомиться с выездкой лошадей, так как она производилась в те часы (от 8 до 10 утра), когда молодые люди находились на занятиях[544].

Правильная выездка молодых лошадей была важна для успешного обучения юнкеров и для дальнейшего сохранения конского состава в целости. При этом училище не имело достаточных средств для надлежащей выездки получаемых из кавалерийского запаса лошадей. Кони поступали лишь подъезженными. Выездка молодых лошадей осуществлялась унтер-офицерами, прикомандированными от кавалерийских полков, и происходила в конце лета, чтобы к сентябрю лошади могли поступить юнкерам[545]. При этом наблюдался недостаток хорошо подготовленных унтер-офицеров в полках, что приводило к тому, что лучшие из них в училище поступали редко. Иногда присылались офицеры на предпоследнем и даже на последнем году своей службы.

Успех кавалерийского дела во многом зависел от того, как было поставлено обучение офицерских кадров в учебном заведении. Один из начальников училища – П. А. Плеве – заметил, что кавалерийское дело не связано с однообразными машинами, с которыми можно вполне справляться, изучив общие им всем свойства.

Юнкера имели дело с живыми существами, которые отличаются разнообразием и индивидуальными особенностями и на которых все ошибки неизбежно отражались неблагоприятными последствиями[546]. Например, юнкерам не раз напоминали, что во время войны 1877–1878 гг. кавалерия понесла большие потери в лошадях вследствие недостаточной подготовки их к работе военного времени, неумения сберегать их и неправильной седловки.

Кавалерийского мастерства юнкерам возможно было достичь лишь при полной отдаче этому делу, искренней страсти к своей профессии и глубокому вовлечению в изучение специальной науки о лошадях. Юнкера с неподдельным интересом изучали все, что было связано с лошадьми в ходе знакомства со специальным предметом – «иппологии». Эти лекции они посещали не только как часть учебного расписания, а старались слушать каждое слово преподавателей. Все особенности жизнедеятельности лошадей юношей невероятно увлекали. Иппология традиционно была любимым предметов многих юнкеров. В программе курса иппологии они осваивали следующие разделы: анатомия и физиология, иппогигиена, ковка, наружный осмотр лошади, болезни и породы лошадей[547].

Анатомия и физиология лошади включала знания о том, как устроен организм лошади и как это животное живет и движется. В иппологическом кабинете имелись предметы, позволявшие наглядно познакомиться с анатомией лошади. Так, например, скелет лошади позволял представить расположение костей, мышц, сухожилий. В этом же разделе изучалось пищеварение. Преподаватели рассказывали и объясняли причины ряда интересных явлений, которые часто вызывали вопросы у воспитанников, например, о том, как у лошадей происходит обратное течение воды через нос, о невозможности рвоты вследствие строения пищеварительной системы, о проявлениях голода и жажды, объясняли смысл выражения «лошадь в мыле» на основе естественнонаучной терминологии.

Раздел о содержании лошади назывался иппогигиеной. Юнкера узнавали о том, чем и как необходимо кормить и поить лошадь. Воспитанникам было важно знать, что может заменить привычный всем овес при его отсутствии, ведь здоровье и силы лошади напрямую определяли успех в бою самого кавалериста. Помимо питания изучались условия пойки, признаки вредной еды и воды. Юнкера должны были быть знакомы с правилами содержания лошадей в конюшне, с подстилкой, чисткой и уборкой, стрижкой и уходом в пути и при перевозке. Будущих кавалеристов обучали мастерству подковывания в зависимости от времени года и для разных лошадей, учили распознавать хромоту лошади и определять ее причину. Юнкера изучали правила, соблюдавшиеся при ковке, седлании и уборке лошадей.

Преподаватели рассказывали о лошадиных болезнях и их причинах с разделением на болезни наружные и внутренние, простые и опасные[548]. Для сохранения лошадей было важно знать, какие меры предупреждения инфекционных болезней известны, как происходило заражение, и как в этом случае должна была осуществляться санитарная очистка помещения и вещей.

Юнкеров знакомили с действием корды и бича, давали общие основы для выездки. Правила седлания объяснялись сначала на деревянной лошади, которую юнкерам следовало седлать по необходимым требованиям. Сведения о лошади и правилах по уходу за ней преподавались юнкерам младшего курса ветеринарным врачом училища, который знакомил их с экстерьером, ковкой и уходом за лошадью. Преподаватели иппологии заставляли юнкеров самих подковывать коней, что было сложной задачей, так как ковка задних ног сопровождалась опасностью, что конь в самый неподходящий момент мог показать характер и лягнуть. Для новичков стояла задача не «заковать» ногу, то есть не попасть ковочным гвоздем в мясистую часть копыта[549]. Для этого юнкера должны были найти «белую линию» – грань между роговой и живой частями копыта.

Благодаря занятиям юнкера успешно разбирались в лошадях и их породах, становясь знатоками и завсегдатаями различных состязаний и скачек. В училище они учились проводить общий осмотр лошади, определяли возраст и качество коней, в том числе путем оценки их общего вида, нрава и привычек. Лошади подразделялись на верховых, скаковых и упряжных – экипажную, возовую и рабочую[550].

Отдельную сложность представлял собой уход за лошадьми, имевшими вредные привычки. Среди лошадей были так называемые «глодуны», которые больно кусались. «Ткачи» имели обыкновение переступать с одной ноги на другую. Находились непослушные кони, любившие сбросить амуницию и высовывать язык[551]. Юнкера учились взаимодействовать с разными лошадями – простыми в управлении, так и теми, которых называли «дурноезжими».

Для того чтобы юнкера при необходимости могли взаимодействовать с разными лошадями, преподаватели уже в процессе обучения не давали юнкерам привыкать («прививаться») к животным[552]. Офицеры понимали, что юнкера очень любили своих лошадей, и со временем знали их повадки и способы управления, но на службе такая привязанность могла стать существенным препятствием в деле совершенствования профессиональных навыков кавалериста.

Лошади были разных мастей и самых разнообразных повадок, к которым необходимо было приноровиться. Для юнкера обычно подбирали две лошади – молодую и старую, – одна из которых, как правило, отличалась строптивым нравом, поэтому ездить на ней было тяжело. Среди них попадались больные лошади, подлежавшие выбраковке. Их держали как ввиду того, что обновление конского фонда проводилось не всегда гладко, так и с целью обучения юнкеров езде на дурноезжих лошадях, которые при малейшей попытке сесть верхом лягались, кусались и катались по земле[553].

Лошади обладали разным характером: одни были более покладистыми, другие – горячими и упрямыми. Для новичков верховая езда становилась серьезным испытанием их воли и отваги, а также хорошей возможностью заслужить авторитет в своем сообществе. Наиболее успешные юнкера шли во главе смены, слабые – в хвосте. Выпускники говорили: «Упасть с конем простительно и старому кавалеристу. Но упасть с коня – засмеют!»[554] Нередко юнкер во время резкой остановки коня летел в опилки под дружный хохот товарищей: «Блаженны падающие, яко ти облобызают землю»[555]. Падение с коня называлось «закопать репу», а утомленных новичков сравнивали с «заржавленным циркулем», ножки которого не смыкались.

После того как все препятствия были преодолены, юнкера начинали носить шпоры – предмет гордости настоящего кавалериста, отличавший его от других родов войск. Стремление быстрее приобрести шпоры было одним из хороших стимулов к освоению езды. Более того, получение первых шпор было особенно значимым событием, поскольку начальник училища лично поздравлял отличившихся юнкеров. В первую ночь после получения шпор по традиции в них надлежало и ложиться спать, причем надевать следовало на босу ногу. «Корнеты» ночью проверяли соблюдение этого порядка, а молодому необходимо было поприветствовать их под одеялом радостным звоном. Этот звон был символом кавалерийской удали, и его юнкера часто намеренно производили при ходьбе[556].

Кони всюду следовали за своими воспитанниками – юнкера участвовали на равных с войсками гвардии на всех парадах, а во время лагеря – во всех учениях смотрах и маневрах. На лошадях юнкера отправлялись на все разводы с церемонией[557].

С лошадьми необходимо было обращаться бережно, а излишняя агрессия к ним крайне осуждалась как в среде воспитанников, так и со стороны начальства. Известен случай, когда один из юнкеров, имевший взрывной и вспыльчивый характер, покалечил кобылу ударом, что привело к потере у нее глаза. По этому случаю в училище было проведено тщательное расследование. Примечательно, что товарищи не стали защищать от начальства данного юнкера, как это было заведено в таких случаях, а без прикрас сообщили о происшествии и указали на его вину. Такая агрессия по отношению к лошади в моральном кодексе молодых кавалеристов совершенно не допускалась[558]. Следуя заветам М. Ю. Лермонтова, юнкера в училище придерживались следующей формулы:

Культ коня проявлялся не только в корпоративных традициях. Он проникал и в систему неуставных отношений, господствовавших в среде воспитанников. На вопрос «Как звать любимую красавицу „корнета“?» – необходимо было назвать не женское имя, а кличку лошади, на которой ездит «корнет». Особое, трепетное отношение к лошадям выразилось в песне кавалерийских полков:

Несмотря на то, что в училище хватало любителей женского пола, настоящей страстью юнкеров было их кавалерийское дело. Женщина традиционно считалась олицетворением слабости, кокетства и капризов, но среди воспитанников процветал культ силы, молодечества, боевого коня[561].

Такое отношение к лошадям объяснялось спецификой службы юнкеров. Для того чтобы умело ездить верхом и вольтижировать, необходимо было хорошо разбираться в лошадях, понимать, как работает их организм, и сочетать свои телодвижения с перемещением коня, то есть чувствовать ритм животного.

Лошади нередко имели примечательные и необычные клички, которые воспитанники запоминали настолько прочно, что могли даже спустя несколько долгих лет вспомнить и назвать их. Как правило, для дачи клички использовали словарь, поэтому кони, поступавшие в училище, имели причудливые имена – Славный, Резвый, Работник, Кругляш. Кобылу могли назвать Капризная, Полканша[562]. При таком случайном способе наименования нередко получались несоответствия имени и повадок животного. Так, например, конь Буян мог вести себя как тишайший теленок, но опытные специалисты, тем не менее, старались по мере возможности подбирать подходящую кличку[563]. Случалось, что кличка вполне соответствовала характеру: конь Идиот неприятно тряс в седле, Женщина била неосторожного задом, Кокетка любила опрокидываться[564].

Коней юнкера ласково называли своими «четвероногими друзьями». Со всей страстью отдаваясь процессу в ходе занятий верховой ездой «слабые и болезненные юноши крепли и здоровели, робкие делались неожиданно отчаянными спортсменами»[565].

Несмотря на всю любовь и теплую привязанность юнкеров и офицеров к этим животным, начальство училища в многочисленных рапортах сетовало на ряд недостатков, проявлявшихся в обеспечении и уходе за лошадьми.

Учебное заведение не имело четких правил обновления конского состава вплоть до 1860-х гг. Гвардейская школа самостоятельно занималась закупками и приобретала ежегодно по три лошади через комиссию с платой 200 р. за каждую. Остальные лошади покупались со стороны по разным ценам от 30 до 700 р., причем число ежегодно покупавшихся лошадей не было нормировано и определялось количеством приходивших в негодность, которые заменялись по мере надобности[566].

Правила, действовавшие в кавалерийских полках для лечения лошадей, долгое время не применялись в учебном заведении, и эти заботы перекладывались на местное начальство, причем дополнительных средств для этого не выделялось. Вся пагубность такой практики проявлялась в том, что требования к учебному заведению от этого не снижались. Ему надлежало выполнять учебную программу, проводить занятия в лагере, участвовать в парадах, смотрах и маневрах наравне с войсками. По правилам, принятым в кавалерийских полках, лошади поступали на службу в возрасте четырех лет и, прослужив 13 лет, признавались негодными и подлежали обязательному браку. По этому правилу количество подобных лошадей в училище в 1860-е гг. приближалось к 96, среди общего числа 165, то есть больше половины лошадей стали негодными[567].

Эту проблему удалось разрешить, прибегнув к получению лошадей в войсках кавалерии, при котором полки передавали определенную норму невыезженных лошадей, приобретаемых на конских заводах. Эти меры привели к тому, что в училище были доставлены лошади из разных полков общим количеством более 200. В результате все юнкеры были обеспечены конями, тем более что число воспитанников в это время быстро увеличивалось.

При приемке коней производился их осмотр, во время которого основное внимание обращалось на ноги и спину. При подозрении на изъян коня вели сделать пробежку и выясняли, в чем состоял дефект. Принятые лошади записывались в специальную ведомость и клеймились. Клеймение лошадей производилось горячим способом посредством применения нагретого в горне клейма. Кони, выпущенные с конезавода и уже знакомые с этой процедурой, уже при одном виде каленого клейма и искр начинали нервничать. Для успокоения животных применяли закрутку – ременное приспособление, вызывавшее боль при резких движениях коня, но некоторых коней она не сдерживала, и приходилось прибегать к хитростям – сжимали уши, связывали и привязывали[568].

Другой серьезной проблемой стало неудовлетворительное состояние ухода за лошадьми. Для этого в училище находились вольнонаемные конюхи, но ввиду малой оплаты труда они часто менялись и относились к своей работе небрежно, часто имели обыкновение злоупотреблять спиртным, курили прямо в конюшне, так как не намеревались долго держаться за это рабочее место. Вольнонаемные конюхи поступали без какого-либо должного представления об уходе за лошадью и ее седловке. Обучаясь на месте своему ремеслу, они уходили, а на их место вновь заступали негодные работники. Руководство училища не раз сетовало на качество конюхов, говоря, что училище получает «поддонки рабочего класса столицы», и считало желательным прикомандировать для чистки лошадей нижних чинов[569].

Вследствие плохого ухода лошади болели и раньше выходили из строя. Распространенной проблемой была «суженность» копыт. Небрежность в чистке лошадей вела к гниению стрелок. К тому же неблагоприятное влияние на копыта оказывали деревянные полы, имевшиеся в конюшне сотни, а также глинистая и очень твердая почва в сухую погоду в окрестностях Красного Села[570].

В начале XX в. обсуждался вопрос о неудовлетворительном состоянии кавалерийского дела и о мерах по устранению обнаруженных неполадок, в первую очередь проявлявшихся в отсутствии необходимой техники верховой езды в полках у юнкеров, выпущенных из военного училища. Было определено, что юнкера должны практиковаться больше, проводя верхом по три часа ежедневно.

Эти планы было крайне затруднительно реализовать из-за нехватки лошадей. По штату полагалось иметь по одной лошади на каждого юнкера, то есть 200 в эскадроне и 120 в казачьей сотне, а также 8 трубаческих. Благодаря тому, что в эскадроне в это время состояло намного меньше юнкеров, чем было положено (125–140 вместо 200), оказалось возможным увеличить число занятий в младшем классе до 7 часов в неделю, и в старшем – до 8 часов. В сотне занятия шли не более 6 часов, что совершенно не соответствовало ожиданиям инспектора кавалерии[571].

Лошади выполняли манежную работу на пределе своих возможностей, переходить который нельзя было без вреда для сил и здоровья лошади. Отдых у них был с 10–12 августа и до 1 сентября после лагеря, в то время как в полках отдых коней составлял больше двух месяцев. Кроме того, более трети состава лошадей по слабости и разбитости ног не подходили для этой работы. Многие лошади в итоге были отбракованы ранее выслуги полного срока. К тому же своему росту конский состав не вполне соответствовал росту обучаемых, поэтому подобрать лошадь для высоких и грузных юнкеров было задачей не из простых.

Выпускники вспоминали, что в результате неправильного распределения лошадей в годы Первой мировой войны юнкерам приходилось вместо лихой езды «трястись на безногих клячах»[572]. В то время во время занятий даже не рекомендовалось бросать повод, чтобы на случай, если конь споткнется, можно было бы поддержать его и не упасть вместе.

Первая мировая война продемонстрировала новый этап в сфере развития вооружений и указала на уязвимость лошадей перед танками и мощным артиллерийским огнем. Война принесла невообразимые разрушения и беспрецедентные потери личного состава войск. Смерть боевого коня – безусловно, была тоже болезненна для кавалеристов. Труд лошадей в этой войне навсегда остался в памяти ее участников, а также дошел до нас в военной поэзии и прозе.

Николаевского кавалерийское училище прошло несколько этапов своего развития – от тесных казарм Измайловского полка до создания целого комплекса построек и различных специализированных помещений. Расширение училищной инфраструктуры производилось при активном участии начальствующих лиц, которые стремились аккумулировать необходимые средства, приходившие из различных источников, включавших государственное финансирование и артельные суммы самих воспитанников. Чрезмерно завышенные расходы при некомплекте воспитанников стали одной из главных причин преобразований этого заведения в 1864 г., после которых училище стало исключительно кавалерийским. Николаевское кавалерийское училище готовило офицеров для службы в кавалерии, в которой искусство верховой езды имело решающее значение. В училище складывался особый культ коня, возникшей на основе глубокой вовлеченности юнкеров в процесс обучения своей профессии.

Высокие суммы артельных взносов превращали Николаевское кавалерийское училище в элитное учебное заведение, доступное в большинстве своем лишь состоятельным представителям дворянской молодежи. Жизнь юнкеров в силу привилегированности учебного заведения отличалась лучшим довольствием по сравнению с бытовыми условиями многих других военно-учебных заведений.

Повседневная жизнь воспитанников Николаевского кавалерийского училища регулировалась общими принципами управления армией. Распорядок дня в военном учебном заведении был строго определен уставами, инструкциями и постановлениями.

Юнкера-николаевцы любили покрасоваться и славились фасонностью своего обмундирования, которое изготавливали для них лучшие мастера столицы. Стремление к щегольству отличало николаевца от воспитанников других училищ. Форма являлась символом принадлежности лица не только к училищу, но и к военной корпорации, кавалерии в целом.

Жизнь юнкера не ограничивалась стенами учебного заведения, так как они становились частью петербургского общества. Юнкера Школы с момента основания учебного заведения отличались яркой жизнью, становились участниками разного рода развлечений, были вхожи в столичное общество. Жизнь за пределами училища имела свои формальные и неформальные стороны. Традиции юнкеров Николаевского кавалерийского училища проявлялись не только в стенах училища, но и во время их городского отдыха и досуга.

Несмотря на все запреты, юнкера отличались особой страстью к кутежам, становясь завсегдатаями ресторанов, вокзалов и буфетов. Самоорганизация и корпоративность воспитанников корнями уходила к традициям офицерских кружков со своими нормами и представлениями об офицерской чести.

В училищной среде воспитанники становились частью единого сообщества – сплоченной корпорации со своими порядками и особой системой взаимоотношений. Традиция «цука», процветавшего в этом заведении, стала отличительной особенностью, характеризовавшей неуставную жизнь юнкеров Николаевского кавалерийского училища.