Апрельские иды, в год консульства Феодосия в пятнадцатый раз и Констанция в третий раз (15 апреля 420 года н.э.)

Жарко! Благословенное тепло от пекарни, которое спасало дом Марка всю зиму, теперь доставляло изрядное неудобство. Приходилось спать с открытыми окнами, слушая цоканье ослиных копыт и вопли ограбленных. За дощатой стеной завозился отец, поминая больную поясницу, запричитала мать, выпрашивая у святой Агнессы здоровья детям. Марк потянулся и ткнул локтем симпатичную бабенку, уютно сопящую рядом. Та замычала, захлопала глазами, а потом зевнула, едва не вывихнув челюсти.

— Что, утро уже? Вот неугомонный ты, ноги свести не могу. Пойду я…

— Иди, Аста, — сказал Марк. — Дети тебя заждались. За хлебом после обеда придешь. Свежий будет.

— Я бы и чего другого поела, — надула губки та. — Хлеб детям отдам.

— Ну, возьми что хочешь, — пожал плечами Марк. — Я Криспу скажу, накормит.

— Пока, милый, ты был хорош, — прелестница вильнула пышным задом и затворила за собой дверь.

Марк с блаженным стоном раскинулся на своей койке. Дама ушла бы вчера, но утехи затянулись до половины ночи. Не выпускать же ее одну. Обидят еще на улице. В Субуре безопасней не стало.

Стук. Стук. Стук…

Это захлопали двери по всему дому. Звукоизоляция здесь как явление почти отсутствует, а потому шестиэтажная инсула понемногу наполняется гулом, становясь похожа на улей. Жильцы потянулись в уборную, невиданную роскошь для многоэтажного дома. Марк поморщился. Недодумал он. Сделал всего один унитаз, а для мужчин что-то вроде писсуара. Впрочем, никто не роптал. Напротив, жильцы, а особенно женская половина дома, данным обстоятельствам весьма довольна. По утрам в коридорах собирается дамский клуб, где перемывают кости соседям. Что интересно, люди терпеливо ждут своей очереди, но грязное ведро в жилые комнаты больше не заносят. Ибо позорно.

Жильцы Дома с дельфином почитались в Риме белой костью и ходили, высоко задрав нос. Вода своя, туалет под боком, а зимой стены теплые. Койки на ножках и полки для пожитков — тоже роскошь немалая. Даже крысы эту инсулу не слишком любили. Чердак здесь засыпан опилками, перемешанными с известкой. От этого куда теплее, но грызуны такого не любят. В доме этом нет шлюх, пьяниц и уличного сброда, снимающего угол посуточно. Тут публика чистая. Даже знаменитый адвокат Флавий Виктор здесь квартиру имеет.

В общем, жители похвалялись своим счастьем на каждом углу, вызывая у остальных горожан только скрежет зубовный. Тем приходилось спать на полу, всю зиму нюхать гарь жаровни, а весной отскребать сажу с потолка, стен и собственных лиц. Удушливый кашель — верный спутник каждого римлянина.

Марк окинул взглядом свою новую комнату. Метров пятнадцать квадратных, сундук с одеждой и крест на стене. Напротив висит пандура и кифара, которую он тоже с божьей помощью освоил. Благородный инструмент, название которого он раньше произносил с восторженным придыханием, с точки зрения музыки оказался штуковиной еще более убогой, чем здешняя лютня. Звуки он издавал тоскливые, как жизнь проститутки на пенсии.

— Интересно, — спросил Марк у потолка. — А мне гитару сделают, если я расскажу как? Зубы сводит от этих восточных танцев.

— Марк! — в комнату залетела сестра Фауста и нырнула к нему подмышку. — Эту бабу не приводи больше. Спать не дала нам, дурища визгливая. Пусть прошлая приходит.

— Как скажешь, маленькая, — погладил ее по голове Марк. — Я что-нибудь придумаю.

— Ладно, приводи эту, — совершенно по-взрослому вздохнула двенадцатилетняя девчонка. — Я узнала про нее. Вдова, не гулящая, чистая. В термы каждый день ходит. Потерпим как-нибудь.

На улице заскрежетал жернов. Заорал недовольный осел, которого мальчишка-слуга слишком сильно ткнул острой палкой. Ослов в пекарне два, и им нелегко приходится. Они и мельницу крутят, и за зерном ездят, и тесто месят в новой, огромной бочке. Третий нужен…

— Марк! — в соседней комнате раздался голос отца, прекрасно слышный и здесь. — Иди уже на молитву. И Фаусте скажи! Мать сердится. Нам и в старой пекарне надо показаться, и здесь урок большой.

— Иду, — негромко сказал Марк, и отец его прекрасно услышал.

Первый этаж инсулы понемногу оживал. Отворились настежь двери термополия, невероятно огромного по меркам Субуры. Другой харчевни на Спуске нет, а потому народ победнее уже тянулся за вчерашним хлебом и поской, водой с уксусом. Кое-кто брал слабое осеннее винцо, разбавленное пополам. Зимой его пили подогретым, с медом и травами, а сейчас так.

Каменные столешницы, за которыми сидели ранние пташки, понемногу заполнялись голодным людом. Крип раздувал вчерашние угли, пока сын и зять посыпали солью и травами только что привезенную рыбу и нарезанное тонкими кусками мясо. Забулькали котлы, куда засыпали чечевицу и горох, зашкворчал топленый жир, куда бросят чебуреки и пельмени. Из пекарни потянуло теплом. Первую печь поставили на разогрев. Это часа полтора, не меньше. Уж очень долго такое чудо набирает жар. Растапливали их по очереди, одну за другой. И точно так же, по очереди, загружали хлебами.

Марк прошел в пекарню, где работники, суетящиеся с дровами и тестом, отложили дела и поклонились. Старшим здесь поставили Феодора, паннонца, который провел свою семью через дикие земли. Мужиком он оказался хватким, соображал быстро, а коллектив держал железной рукой. Уже и Тит почти не вмешивался в работу, лишь иногда становясь к печи для собственного удовольствия.

— Хозяин, — склонился Феодор. — Муку смололи. Отсева скопилось много. И отруби куда сегодня денем? Ослы столько не съедят. Может, свинью заведем? Крисп давно просит.

— Товариществу продадим, — махнул Марк. — На плебейский хлеб пойдет. Не хочу свинарник у дома. И так дерьмом отовсюду тянет.

— Пошли, — потащил его за рукав Тит. — Поможем будущему зятю тесто замесить.

— А пошли, — кивнул Марк. — Пусть люди видят, что мы свои нуммии честно зарабатываем.

Тит захохотал в голос. Идея притвориться наемным рабочим в собственной пекарне ему очень нравилась. А то, что она на другого человека оформлена — так то в Риме обычное дело. Город такой! Делай что хочешь, но соблюдай закон. Магистр коллегии думал было Сергия прижать, но его вызвал куратор Афраний, который поставил ему это беззаконие на вид. Пироги в домус на Авентине носили регулярно, а сам господин куратор, обладавший звериным чутьем, ссориться с главным пекарем епархии не желал. Так установилось хрупкое равновесие, пропитанное взаимной ненавистью.

— Здрав будь, зятек! — громогласно поздоровался Тит, а Сергий только пробурчал.

— Зятек, ага! Когда Лету отдадите за меня?

— Как ей пятнадцать стукнет, — пообещал Марк, едва отец раскрыл рот. — Тоща она пока. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена в родах померла.

— Не, не хочу, — замотал головой Сергий. — Потерплю до осени.

— Я тесто месить, — заявил Марк и встал за ворот.

— Здравствовать тебе, Порфирий, — с улицы послышался ехидный голос Тита. — Да ты не то пришел посмотреть, где мы? Так вот они! Доложи почтенному Либерию: пекарь Тит и сын его Марк свою повинность несут исправно. Ха-ха-ха…

— Здорово! — приветливо замахал Марк, увидев неопохмеленную морду писца. — Смотри, я тесто мешу. Помочь не хочешь? Нет? А вина с нами выпьешь? По лицу вижу, тебе сегодня нужно. Опять нет? Ну, как знаешь…

Марк и Лета сидели за столом, едва не высунув языки. Они сводили баланс за март. Первый месяц, который отработали от начала и до конца, с полной загрузкой.

— Тысяча восемьсот модиев зерна смололи, — карябала палочкой Лета. — Наша доля десятая, сто восемьдесят. Из одного модия выход двадцать хлебов. Три тысячи шестьсот в месяц. Половина белого… половина секундариус… На пятьдесят четыре тысячи нуммиев, брат, наторговали.

— Расходы? — спросил Марк, сверяясь с записями.

— Чуть больше двадцати, — посчитала Лета. — Итого чистыми с хлеба четыре солида и семнадцать силикв. Теперь мучная пыль и отруби…

— Почти полтора солида, — удовлетворенно заявил Марк. — И вроде мелочь, а берут хорошо.

— Доходы по Зое, Дециме и пирогам я к вечеру сведу… Крисп еще с харчевней своей, — с тоской посмотрела на брата девчонка. — Я там с ума сойду! Не пойму ничего.

— А ничего, сестренка, — подмигнул ей Марк. — Вспоминай, как я тебя учил. Счет по-босяцки. Забыла?

— Забыла! — обрадовалась Лета. — Это где «Мы должны», «Нам должны» и сальдо?

— Ага, — потрепал ее по голове Марк. — И аренду еще посчитай.

— Посчитано, — кивнула Лета. — Шесть солидов и семь силикв. Сколько святым отцам отдадим? Нам уже платить пора! Вроде кучу денег зарабатываем, а у нас такие долги, что я спать не могу.

— Пока по пять солидов в месяц отдавать будем, — ответил Марк подумав. — Шестьдесят в год. Три сотни мне на пять лет дали. Нечего их баловать. Нам летом еще двадцать Меммиям платить.

— Медью в епархию сможешь отдать? — с надеждой посмотрела на него Лета. — Золото уже и по десять тысяч за солид считают. И даже больше.

— Попробую, — поморщился Марк. — Может, и вовсе хлеба получится хоть немного впихнуть. Но сомневаюсь я… Архидьякон Целестин, сестра, на дурака совершенно не похож.

Транстиберим. Мешанина складов у реки бурлит потоками повозок. Груженные зерном, вином и маслом мулы вереницей идут от причалов, а потом развозят товар по лавкам необъятного Города. Сотни тысяч людей каждый день хотят есть, пить и заправлять лампы. Заречье — одно из сердец Рима, которое бьется без остановки.

Марк еще раз посмотрел на приземистое каменное здание без окон, вздохнул и пошел в сторону жилых кварталов. Этот склад он уже считал своим, но предложенные схемы его отъема отвергал одну за другой. Когда Марк вник, выяснилось, что безупречной среди них нет. Либо грязь, либо кровь, либо и то и другое. Он подошел к инсуле и решительно поднялся на второй этаж, где и проживал одинокий старик по имени Стабий. Марк придумал свою схему, пока что в Риме незнакомую.

Стук-стук-стук.

— Чего тебе? — дверь открыла старуха-рабыня.

— Мне нужен почтенный Стабий. Я Марк, сын Тита. У меня к нему предложение.

— Господин! Господин! — крикнула рабыня. — Марк какой-то пришел. Впускать?

— Какой еще Марк? — раздался дребезжащий голос. — Не знаю никакого Марка. Чего ему надо?

— Чего-то предложить хочет!

— Ну, впусти его.

Марк вошел в небольшую квартирку из двух комнат. Стабий не беден. На полу лежит мозаика, а стены завешаны коврами из Персии. Кушетка обтянута дорогой тканью, а в углу — высокая бронзовая ваза изящной работы. Сам Стабий оказался тощим стариком с выпуклым животом и тяжелыми мешками под глазами. Он дышал хрипло, но смотрел остро и подозрительно.

— Почтенный Стабий! — коротко поклонился Марк.

— Кто ты и что тебе нужно? — прищурился старик.

— У меня есть предложение, — ответил Марк. — По поводу склада. Я хочу его приобрести.

— Склад не продается, — брюзгливо произнес Стабий.

— А я и не собираюсь его покупать, — усмехнулся Марк. — Я хочу поменять его на вашу хорошую жизнь. Проведите ее остаток в безмятежности и покое, господин.

— Ты о чем это болтаешь? — старик вскинул седые мохнатые брови. — Ко мне кто только не приходил. И купить хотели, и ножом пугали. И даже дьякон из церкви обхаживает. Завещание хочет получить. Тут все знают, что у меня никого нет. Старуха моя лет десять как отдала богу душу. Дочь померла в родах, а сыновей забрала лихорадка.

— Все очень просто, — ответил пекарь. — Может быть, вы слышали обо мне? Меня в Риме знают как Марка со Спуска. Я владею домом с дельфином, тем самым, где есть форика на каждом этаже, а вода течет из трубы.

— Слышал, — кивнул Стабий. Он смотрел на Марка с интересом. — На рынке болтают об этом доме. Чудеса рассказывают о нем.

— Я предлагаю вам жить у меня, — сказал Марк. — Квартира на втором этаже. Еда на первом. Зимой тепло. Рядом только приличные люди. Никаких драк, пьяных дураков и шлюх. Когда силы покинут вас, служанки будут заботиться о вашей старости. Вас накормят горячей едой, а если захотите, мои слуги вынесут вас во двор подышать свежим воздухом. Вас даже в Цирк отвезут, если пожелаете. Вы будете жить так, как если бы жили в доме любящего сына. За эту квартиру и еду с вас не возьмут ни нуммия.

— У всего есть цена, — не поверил Стабий.

— Есть, — кивнул Марк. — Завещание. У вас нет детей. Я хочу получить склад, а за это сделаю остаток ваших дней таким, о котором мечтают многие. Вы не будете знать отказа ни в чем, а когда умрете, вас похоронят достойно, оплачут по обычаю и будут поминать в церкви. Вы завещаете мне склад, а за это я становлюсь вашим сыном до конца дней. Тем, кто позаботится о вас.

— Хм, — задумался старик. — Звучит странно.

— Я не тороплю, — встал Марк и положил на столик свиток. — Здесь мои обязательства по вашему содержанию до самой смерти. Почитайте. Завтра в полдень я пришлю за вами повозку. Вы сами осмотрите дом. Ну же, решайтесь, почтенный. Ведь вы ничего не теряете, просто посмотрите. Если мои условия вас устроят, мы заверим их у табеллиона. Всё будет строго по закону. Дьякон предлагает вам заботу после смерти, а я прямо сейчас.

Стабий не смог сдержать любопытства. Слишком мало событий в жизни одинокого старика. На следующий день он приехал, поднялся на второй этаж и застыл в удивлении. Здесь все не так. В коридоре есть окно, и он залит светом. Так обычно не делают. Даже в дорогих домах приходится пробираться почти наощупь, подсвечивая себе лампой.

— Форика, уважаемый!

Марк раскрыл дверь туалета и показал на отполированную деревянную сидушку.

— Хотел мраморную сделать, — виновато развел руками Марк, — но зимой холодновато. Сестры начали ругаться. Пришлось заменить.

— Воистину, это удивительно, — прошептал Стабий, открывая рукоять смыва. Вода с шумом потекла вниз.

— Иногда забивается, — пояснил Марк. — Прочищаем тросом и промываем щелоком. Дерьмо уходит в отхожую яму за домом. Зря я вообще водяной смыв сделал. Можно было без этого обойтись. Но теперь что уж жалеть…

— А как воду подаете? Насосом?

— Да, почтенный, — кивнул Марк. — Поздно вечером, когда в пекарне разбора нет, рабочие качают.

— А это что? — Стабий зашел в соседнюю кабинку, где увидел свинцовый раструб.

— Мочу собираем, — усмехнулся Марк. — Я ее в прачечные сдаю, а на эти деньги дрова закупаю.

— Стена теплая, — старик приложил ладони к кирпичной кладке. — Это горячий воздух, да? Из пекарни?

— Точно, — кивнул Марк. — Зимой тут очень тепло. На втором, третьем и четвертом этаже за всю зиму ни разу не зажгли жаровен. На пятом и шестом — только в самые холода.

— Удивительно.

Старик вертел головой по сторонам, а потом подошел к глиняному умывальнику. Он повернул кран и застыл, любуясь на текущую воду. Марк закрыл его и с укоризной произнес.

— Мы воду бережем, почтенный. Не нужно лить ее понапрасну. Двое рабочих качают ее наверх целый час.

— Я согласен, — сказал вдруг Стабий. — Будь я проклят, но согласен. Договор мой адвокат будет читать, Марк. Я узнал о тебе. Ты слишком ловок, раз поднялся из грязи за пару лет. Я не стану подписывать то, что ты мне дашь.

— Безусловно, почтенный, — легко согласился Марк. — Безусловно. Желаете посмотреть свое будущее жилье? Мы ведь до него даже не дошли.

— Да, желаю! — решительно заявил Стабий. — Убей меня гром! Как ты построил такое чудо, парень? Люди болтают про тебя всякие небылицы. Теперь-то я понимаю почему.

— Так для того и построил, чтобы обо мне болтали, почтенный Стабий, — неожиданно серьезно сказал Марк. — Я это сделал не только для прибыли. Имя в Риме иногда значит куда больше, чем деньги.

— Здесь напишите своей рукой, почтенный, — Флавий Виктор показал стилом. — А тут приложите печать.

— Ты согласен? — старик повернулся к адвокату, которого привел с собой, и тот молча кивнул. Стабий достал из-за пазухи печать и приложил ее к воску таблички, а потом к папирусу. Потом еще раз, и еще.

— Вот договор, по которому мой клиент обязуется заботиться о присутствующем здесь Стабии Руфе. Мы внесли все ваши замечания.

— Да, все верно, — юрист Стабия внимательно прочитал договор. — Можно подписывать, почтенный.

Марк тоже подписал договор, поставил печать и пожал Стабию руку. Дело сделано. Копия пойдет в архив, и оспорить завещание не получится. Оно уравновешено встречными обязательствами. Еда и квартира тоже денег стоят.

Марк вышел на улицу и зашел в попину за углом, где уже сидел Берт. Тот приветливо махнул рукой и подвинул стакан. Небольшая таверна полна народу, но они сидели в углу, едва не соприкоснувшись носами.

— Все получилось? — прошептал Берт.

— Да, — так же тихо ответил Марк. — Подписал завещание. Теперь жди свою долю. Пока старик жив, склад его.

— Так аренду он получать будет! — разочарованно протянул германец.

— Наследник я, — Марк постучал ему пальцем по лбу. — Даже его рабыня мне отойдет. Все, что он скопил, заберем и поделим. А пока я тебе в счет будущих доходов буду хлеб давать. Чтобы на тебя парни не косились.

— Это ты, старший, здорово придумал, — германец оскалил зубы. — У меня еще пару таких стариков на примете есть. Там, правда, жены и дети живы. Но если скажешь, я это вмиг исправлю.

— Да убей тебя лихоманка, Берт! — Марк поднял к закопченному потолку мученический взор. — Все бы тебе ножом махать. Когда ты уже повзрослеешь? Давай лучше выпьем. Хорошее ведь дело провернули.

Чтобы еще такого ввести в меню? — размышлял Марк, лениво пережевывая опостылевшую жареную рыбу. Ассортимент у Криспа небогат. Он много лет готовит одно и то же. Каши, рагу, жареное мясо и рыба. Чего-то не хватает… Может, сладкую выпечку ввести? — напряженно думал Марк. И какие-нибудь напитки по сезону. Зимой глинтвейн… Глинтвейн, ага, как же… Корица нужна. Это не для Субуры развлечение. Какие-нибудь другие травы положить? Ягоды скоро пойдут. Может, морс…

— Марк, — негромко позвал его Крисп. — Люди говорят, в доме Никомахов хотят термополий открыть. У нас с тобой вроде договор был. Никаких термополиев на Спуске.

Марк обеспокоенно вскинул голову. Дом Никомахов стоял в двух сотнях шагов. Если конкуренты там откроются, оборот упадет как минимум на треть. Слишком лакомый кусок — главная улица Субуры. Много охотников кормить тех, кто здесь живет.

— Кто хочет открыть?

— Пришлые какие-то, — пожал плечами кабатчик, злобно гремя кастрюлями и сковородами. — Сын от отца съехал, свой термополий решил открыть. К нему подошли уже, сказали, что у нас так не делается. Надо сначала у людей разрешения спросить. Он вроде бы понял, но не сразу. Тупой, как ослиная задница.

— Непорядок, — нахмурился Марк. — Зачем нам чужие термополии, когда своя есть.

Жаждущий больших денег торговец пришел на закате. Марк узнал его сразу, по выразительному, завистливому взгляду. Тут людно. Народ густо обсел длинные каменные столешницы, звенел мелкой монетой и тарелками, громко чавкал и булькал. А разве есть для содержателя харчевни музыка лучше? Вот и этот невысокий мужичок с ранними залысинами встал столбом, впитывая всеми порами тела звуки обеспеченной старости.

— Это он, — показал подбородком Крисп. — Радуется, что скоро деньгу лопатой грести начнет. Сучий сын! Кишки ему выпущу! Порублю мелко и в гуннские пирожки суну…

— Порублю мелко… — в голове Марка появилась какая-то мысль, но исчезла, когда будущий конкурент сел напротив.

— Ты Марк? — спросил тот, а когда дождался кивка, добавил. — Я Мисаил. Мне сказали, в Субуре свои порядки. Нужно у тебя разрешения спросить, когда хочешь лавку открыть. Странно тут у вас.

— Да почему странно? — удивился Марк. — Напротив, у нас все очень разумно устроено. Вон видишь, почтенный Евтихий кушает. Евтихий!

— Да, старший, — подскочил зеленщик.

— Скажи, дружище, — приобнял его Марк. — А если я позволю этому человеку рядом лавку открыть, точь-в-точь как у тебя? Ты рад будешь?

— Да упаси господь, Марк! — побледнел зеленщик. — Я едва хрисаргир оплатил. Если еще одна лавка с зеленью откроется, конец мне.

— Значит, не будет лавки, — кивнул Марк. — Кушай, родной, кушай. Прости, что побеспокоил.

Он повернулся к гостю и продолжил.

— Тут все так устроено, почтенный Мисаил: Евтихий торгует зеленью, Крисп — едой, еще кто-то — тканью, сандалиями или посудой. Вон там сидит Никита. Он не платит мне за хлеб ни нуммия, но за это поставляет баранину. И даже если кто-то предложит мне бесплатные дрова, я их не возьму. Потому что дрова мне привезет сосед Лукий. Понимаешь? Каждый занимается своим делом, а все нужное покупает у соседей. Или меняет. Или берет в долг, если денег нет. Нам не нужны чужаки. Они отнимают хлеб у тех, кто здесь родился и живет.

— Ты не можешь запретить мне открыть термополий! — возмутился Мисаил.

— Не могу, — кивнул Марк. — Я тебе прямо сейчас говорю: открывай. Не в моей власти запретить тебе что-то. Но в моей власти попросить этих людей не ходить к тебе. Не приказать, а попросить. Понимаешь разницу? Ты хочешь каждый день выбрасывать гору еды?

— Я жалобу префекту подам! — побагровел Мисаил. — Ты беззаконие творишь!

— А я тебя засужу, — хладнокровно заявил Марк и повернул голову к Криспу. — Скажи, дружище, ты слышал, как он мне побоями угрожал?

— Да тут все это слышали! — дружелюбно оскалился кабатчик. — Гай, ты слышал? Свидетелем пойдешь?

— Если надо, пойду! — оторвался от тарелки мордатый угольщик. — Только скажи сначала, чего говорить надо.

— Молодец, — усмехнулся Крисп и кинул ему небольшую булочку. — Правильно ответил.

— Да что у вас тут происходит?

Мисаил сидел бледный и утирал обильный пот. Редкие волосы прилипли в макушке, а он водил глазами по сторонам, слушая, как входящие приветствуют друга, как обнимаются и подбегают к Марку выразить почтение. Чужак начал что-то понимать.

— Это Субура, уважаемый, — с сочувствием смотрел на него Марк. — Тут другая жизнь, не та, что у Номентанских ворот. Мы заботимся друг о друге и не позволим чужакам разорять своих.

— А мне что делать? У меня семья! — с надрывом спросил Мисаил.

— Поищи другое место, — посоветовал Марк. — Открой термополий в переулке, я не стану мешать. Более того, я дам тебе хорошую цену на хлеб. И если тебе будет удобно, позволю набирать воду из моего фонтана. И я обещаю, что уйму бродяг, которые поначалу будут тебе докучать. Я готов тебе помочь, уважаемый. Помочь во всем, но при условии, что ты не откроешь ничего на этой улице.

— Я подумаю, — несмело поднялся Мисаил и с тоской посмотрел по сторонам. — Неужели убыло бы от вас… Деньги так и идут.

— Курочка по зернышку, двор в говне! — поднял палец Марк. — Тут нуммий отберут, там отберут, а там, глядишь, и налоги платить нечем. Иди, почтенный, с богом. Поищи себе другое место.

Мисаил ушел, а Марк повернулся к Криспу и сказал.

— Мне кажется, сладких пирожков не хватает. Попробуем положить вместо начинки пасту из фиников и протертую айву с медом. Отвар из чабреца и пирожок. Вместе вкуснее!

— Давай, — радостно кивнул Крисп. — С такими печами чего бы и не сделать. С инжиром еще можно. Хорошо пойдет.

Следующим утром Марк решил сам развезти хлеб по диакониям. Вроде бы недовольны отцы из дальних концов Рима. Возчик загрузил тележку после первой выпечки и поехал вверх по склону Виминала, прямо к титулу Пуденция. Эта церковь ближе всего стоит.

В небольшой храм шел народ со всей Субуры. Проповеди отца Филиппа задевали какой-то нерв в душах людей. Хорошим он был человеком, не испорченным властью и деньгами. Люди тянулись к нему. Вот и сейчас он служит.

— Отец Евгений, — облобызался Марк с дьяконом. — Я хлеб привез. Вам сколько?

— Давай полсотни, — почесал нос старичок-дьякон. — Новые люди из Реции пришли. Там вроде войны сейчас нет, но и жизни никакой нет. Решили бежать оттуда, пока на дорогах спокойно.

— Спокойно… — задумался Марк.

И впрямь год, который он знал как четыреста двадцатый от Рождества Христова, оказался на редкость скучным. В хорошем смысле этого слова. Консул Констанций дал передышку истерзанной варварами стране. Только на границе части пограничников-лимитанов сдерживали вторжения мелких шаек. Так то дело обычное. Готы, гунны и даже вандалы в Испании сидели тихо.

— Дай-то бог! — сказал Марк. — Сиятельному Констанцию долгих лет.

— Аминь, — сложил руки на груди дьякон.

— Тут печать поставь, святой отец, — ткнул ему таблицу возчик. — Полсотни хлебов.

— Как писцы в префектуре, право слово, — поджал губы дьякон, но хлеба добросовестно пересчитал и печать поставил. — Вот вас господин архидьякон воспитал, на удивление просто.

Проблема стала ясна только к концу дня. Пока развозили хлеб на ближние диаконии, дальним приходилось ждать. Пока осел проберется по запруженным улицам, пока вернется пустой после первого рейса, солнце уже хорошо переваливало за полдень. А в дальние кварталы Рима, куда-нибудь в район кладбищ за стеной, хлеб и вовсе попадал к закату.

— Никуда это не годится, Марк, — скрипел дьякон, служивший в церкви святого Лаврентия, что за Соляными воротами. — Хлеб у тебя добрый, но у меня люди голодные. Два десятка сирот и вдов. И три солдата увечных. А еще семья пришла из Германии, и паломников двое. Ты уж сделай милость, придумай что-нибудь. Пресвитер Кирилл весьма гневается на такое небрежение.

— Понял, отец, — кивнул Марк. — Исправлю все. Прямо завтра.

— Исправь, Марк, богом прошу, — сказал дьякон. — Горек твой хлеб, для несчастных людей он, которым и помочь некому. Не стоит их еще больше мучить.

Вот проклятье, думал Марк, едва переставляя деревянные ноги. Он за день миль пятнадцать прошел, а то и больше. Это что же, мне десяток ослов покупать? А что они целый день делать будут? Их ведь кормить надо. И сами ослы денег немалых стоят. Разорение сплошное. И все для того, чтобы в какой-то медвежий угол три десятка хлебов отвезти. Из-за десяти килограммов осла гнать. Тьфу!

Озарение пришло оттуда, откуда не ждали. Уже поздно вечером вдовушка Аста, усердно трудившаяся чуть ниже талии Марка, подняла голову и обиженно спросила.

— Да что с тобой сегодня? Почему твой корень такой унылый?

— Да заботы покоя не дают, — признался Марк, а потом неожиданно для себя сказал. — Нужно три десятка хлебов за Соляные ворота отвезти. А мне жаль осла ради такого гнать.

— Тоже мне забота, — женщина пожала пухлыми плечами. — Разносчиков своих пошли. Кому-то из них точно по пути. А если не по пути, все равно пошли. Не убудет от них. Это же в одной корзине унести можно.

Марк поднял ее подбородок и посмотрел женщине прямо в глаза. Они не блистали острым умом. Напротив, Аста была глупа, как гусыня. Но практическая сметка у нее точно имелась. Как иначе выжить с тремя детьми и без мужа.

— Ты в доме с Нептуном угол снимаешь?

— С Нептуном, — непонимающе кивнула та.

— До январских календ за квартиру не будешь платить, — сказал ей Марк. — Я это решу. А хлеб будешь получать по-прежнему.

— О, мой милый! — расплылась Аста в довольной улыбке. — Знаешь, что такое счастливая женщина? Это та, которой не нужно платить за жилье. Я тебе сейчас покажу, на что такая женщина способна. Иди сюда, мой лев…

Рано утром Марк выстроил разносчиков в шеренгу, прошелся туда-сюда, а потом спросил:

— Кто сегодня идет с Соляным воротам?

— Я, хозяин! — поднял руку Филемон, невысокий, коренастый грек.

— Зайдешь в титул Лаврентия у кладбища, отнесешь хлеба дьякону.

— Да туда же лишнюю милю топать, — лицо разносчика вытянулось.

— Богоугодное дело, — поднял Марк палец. — Понимать надо. Сиротам и вдовам хлеб отнесешь. Пренестинские ворота? Чего молчим? Никто. Значит, нужен доброволец. Ты доброволец! — ткнул он наугад.

— Заплатить бы надо за работу, хозяин, — хмуро посмотрели на него разносчики.

— Получите на обед бобы с подливой, — вздохнул Марк, и работники неохотно кивнули. Миска бобов с запахом мяса — не слишком большая награда, но все лучше, чем ничего. Они знали, что стоит лишь свистнуть, желающие на их место набегут тут же. На доставке пирогов и вина парни неплохо зарабатывали.

— Фламиниевы?

— Я возьму.

— К святой Цецилии в Заречье?

— Я.

— Ватикан?

— Избавь бог от этой дыры! — возопили разносчики. — Пожалей, хозяин! Далеко же!

— Ладно, — поморщился Марк. — В Ватикан опять повозку пошлем. Тогда к Цецилии хлеб не нужно нести. Она по дороге.

— Хозяин! — вперед вышел давешний грек. — Давай по-другому сделаем. Мы в ближние диаконии хлеб разнесем, а повозку пошли в дальние. Загружай их с первой выпечки и посылай. К обеду все на месте будет.

А ведь правильно, осенило Марка. Разносчики возьмут на себя самые загруженные районы, где не протолкаться, и где осел может застрять в уличной пробке. А повозку можно пустить по окраинам, разгружая хлеб в самых дальних и неудобных точках.

— Филемон получает награду, — сказал Марк. — Двести нуммиев. Его мысль хороша.

Разносчики заорали в восторге, как будто им самим денег дали, захлопали по плечам смущенного счастливца. А Марк удивлялся сам себе. Проще простого оказалось проблему решить. Почему он смотрит на этих людей свысока? Ведь они ничуть не глупее его. Просто телевизора никогда не видели.

— Работаем! — хлопнул он в ладоши, и разносчики с гомоном разбрелись. Их пироги уже на подходе. Для них отдельная печь построена.

Визит неудачливого содержателя харчевни Мисаила не прошел бесследно. Марк, сводивший выручку за день, услышал стук в дверь. Он закрыл свои записи и крикнул.

— Войдите!

— Хозяин, — в комнату сунул нос управляющий пекарней. — Человек тебя спрашивает. Не знаю, кто такой. Важный очень, и одет богато.

— Скажи ему, что сейчас спущусь, — кивнул Марк.

Феодор вышел, а Марк отодвинул от себя таблицы. Дела шли неплохо. Угнетал только стремительно дешевеющий курс меди. За солид дают все больше и больше нуммиев. Вместо семи тысяч двухсот, как в Константинополе, обнаглевшие менялы просят и десять тысяч, и одиннадцать, и даже двенадцать. Благочестие Мелании из рода Валериев не прошло для римлян даром. После продажи ее колоссальных владений золота и серебра за Западе катастрофически не хватает, и все оно осело в сундуках богатейших сенаторских семейств. Даже воинам иногда то зерном платят, то солью, а то и не платят вообще, и тогда они берут сами.

Марк неспешно вышел на двор, щурясь на заходящее солнце. Гость и впрямь выглядел важно. Нарядная синяя далматика с широкими рукавами, туфли тонкой кожи и богатый пояс. На пальце тускло мерцал серебряный перстень, а в руках — складной диптих, с каким частенько ходили управляющие.

— Ты Марк, сын Тита? — гость окинул пекаря взглядом, оценивая. — Я Вирий Никомах Феликс…

— Уточни сразу, почтенный, — перебил его Марк. — Ты из рода Никомахов или их бывший раб?

— Я вольноотпущенник сенатора, — гость начал наливаться багровой злостью. Он понял, что над ним тонко издеваются. Его имя говорило само за себя.

— Тогда слушаю тебя, — кивнул Марк. — Не обижайся. Я должен понимать, с кем имею дело.

— Я прокуратор рода Никомахов, — напыщенно заявил гость. — Я ведаю имуществом господина в Субуре и на Виминале.

— Я рад за тебя, — кивнул Марк. — Ты хорошо устроился. Зачем пришел?

— Ты проявляешь непозволительную наглость, Марк, — заявил Феликс. — Ты наносишь убытки моему господину.

— Каким образом? — уточнил Марк. — Если ты говоришь про некоего Мисаила, то он пришел ко мне, и я ответил: открывай свой термополий хоть сейчас. Он тебе рассказал об этом?

— Не играй словами, пекарь, — зло оскалил зубы прокуратор. — Ты видишь в других людях дураков? Мой патрон раздавит тебя, как блоху!

— Он раздавит меня прямо сегодня? — уточнил Марк.

— Почему сегодня? — растерялся гость. — Я сообщу ему об этом завтра с утра. Ты сделал так, что лавка простаивает, а это недопустимо.

— Ну и зачем ты пришел? — удивился Марк. — Беги, докладывай.

— Я слышал, ты разумный человек, — огладил бороду прокуратор. — Пусть Мисаил откроет термополий, и мы забудем про этот разговор.

— Открывай все, что хочешь, — сказал Марк. — Я же сказал, что не могу этого запретить.

— И ты не станешь мешать, — прокуратор ткнул пальцем в грудь Марка. — Ты хорошо понял меня, пекарь?

А вот это уже плохо, подумал Марк. Десяток человек остановились и с интересом слушали разговор. Из окон свесились кумушки, предвкушая дальнейшее развитие событий. По мнению прохожих, залетный гусь позволил себе слишком много. Да и сам Марк думал точно так же. Если не отреагировать, авторитету конец.

— Ты забылся, — спокойно сказал пекарь. — Убери руку, вольноотпущенник, или я тебе ее сломаю. Бывший раб не будет прикасаться к римлянину! Я ни о чем не стану с тобой договариваться. Проваливай отсюда, дерьма кусок. Завтра жду тебя с извинениями.

— Ты еще пожалеешь об этом! — побагровел прокуратор. — Господин узнает о тебе.

Он повернулся и пошел по улице вниз, выражая спиной полнейшее негодование.

Фьюить! На свист Марка подбежали двое мальчишек, бросавших камни пращой. Две пары глаз смотрели с жадным нетерпением.

— Ты! — ткнул Марк в первого. — Идешь вон за тем нарядным. Узнаешь, где живет, получишь сытный обед.

— Ты! — ткнул он во второго. — Беги за мост Проба. Найдешь попину в доме с львиной башкой на фасаде. Там сидит некий Берт и пьет вино. Скажи, что его жду.

— А меня тамошние не побьют, старший? — опасливо спросил мальчишка.

— Не побьют, — усмехнулся Марк. — Скажи, что ты мой человек, с вестью пришел, они и отстанут. Если найдешь его сегодня, завтра придешь к Криспу и сожрешь столько, сколько в тебя влезет.

— Понял, старший! — сказал малец и побежал, с ловкостью молодого сайгака перепрыгивая вонючие лужи.

— Никомахи, — поморщился Марк. — Подумать только. Эти ведь и впрямь прихлопнут меня походя. Но и такого неуважения тоже спускать нельзя. Будем действовать больно, но аккуратно…

Пробуждение получилось скверным. Едва служанка открыла дверь квартиры, туда ворвался десяток варнаков, мигом приставивших ножи к шеям и самого Вирия Никомаха Феликса, и его жены, и дочерей. Их всех загнали в спальню.

— Тихо! — выдохнул в лицо Феликса страхолюдный варвар с соломенными волосами. — Кто завизжит, умрет. Кто будет вести себя смирно, останется жив. Моргни, если понял.

Прокуратор послушно моргнул.

— А теперь скажи своим курицам, что все в порядке, — губы варвара растянулись в жутковатой улыбке. — Мы поговорим, а потом уйдем. Их никто не тронет.

— Девочки, — дрожащим голосом произнес Феликс. — Не бойтесь. Эти люди возьмут деньги и уйдут. Они вас не тронут.

— Ты ошибся, — усмехнулся светловолосый, прижимая прокуратора к постели свинцовым взглядом матерого душегуба. — Мы тут ничего не возьмем. Мы пришли весть тебе передать.

— Говори, — прохрипел вольноотпущенник, чувствуя на шее острие ножа.

— Ты, дерьма кусок, уважаемого человека огорчил, — сказал варвар. — Сегодня на закате пойдешь в термополий и принесешь извинения. Если человек тебя простит, ты останешься жив. Если ему твои извинения не понравятся, умрешь. Если побежишь жаловаться хозяину или страже, то умрут все. Жена, дочери, слуги. Ты будешь смотреть на их муки и умрешь последним. Хорошо меня понял?

Варвар нажал кончиком ножа на шею, и на белоснежный хитон господина Никомаха Феликса потекла тонкая струйка крови. Прокуратор заскулил от ужаса и засучил ногами, пытаясь отодвинуться подальше от этого страшного человека. Жена, лежавшая рядом белее мела, охнула и закатила глаза.

— Я понял… понял… — просипел прокуратор. — Не пойду никуда. Извинюсь…

— Вот и славно, — варвар спрятал нож под одежду и потрепал по щеке старшую дочь, оцепеневшую от ужаса. — А ты милашка. Если твой отец окажется глуп, мы с тобой еще увидимся. Сходи в термы, я люблю, когда девка подмыта.

Варнаки ушли, и служанка сползла по стене, негромко подвывая. Зарыдали дочери, а жена, что пришла в себя, посмотрела на мужа мертвым взглядом.

— Феликс, — прошептала она белыми губами. — Что ты натворил?

— Он же сказал, — поморщился прокуратор, с омерзением разглядывая перепачканную в крови руку. — Я ошибся, милая. Я сильно ошибся. Но я непременно все исправлю. Что-то странное происходит в Субуре, раз имя Никомахов уже никого не пугает.

Архидьякон Целестин задумчиво смотрел на мешочки меди, которую принес Марк, и скорбно поджимал губы. Пять солидов — это целое ведро нуммиев. И уж, конечно, он предпочел бы увидеть вместо него пять золотых монеток размером с ноготь. Но Марк смотрел на него с такой надеждой и мольбой, что святой отец только горестно вздохнул и махнул рукой.

— Отнеси отцу казначею, скажи, что я дозволяю принять.

— Век буду бога молить, господин, — обрадовался Марк. — Я же в Субуре торгую. Откуда там золото возьмется?

— Только за премудрость твою! — погрозил пальцем Целестин. — За умножение в столбик и за дебет с кредитом. Ты мне признайся, откуда познал такое?

— Грек из Александрии научил, святой отец, — понурился Марк. — Когда люди епископа Феофила нечестивый Серапеум разгромили, он сбежал оттуда. Я ему хлеба дал, а он мне знания.

— Да, — поморщился архидьякон. — Много мудрости при старом императоре Феодосии погибло. Непоколебим в вере был покойный государь. Всю эллинскую философию бесовским искушением считал. А в Серапеуме самые упорные язычники укрылись.

— А учителя Гипатию, как мне сказали, параболаны заживо устричными ножами на куски порезали, — прищурился Марк. — Это пять лет назад было (1).

— Не знаю об этом ничего, — пожал плечами Целестин. — Но раз она истинную веру отвергла, то справедливо муки свои приняла. И после смерти ее Геенна ждет. Нечего бабе философией заниматься. Ее дело детей рожать. Это Нечистый ее разум помутил.

— Как скажете, господин, — покорно согласился Марк. — Но, согласитесь, эти цифры куда удобнее в счете.

— Соглашусь, — кивнул Целестин. — Я уже приказал дьяконам их выучить. А ты их научишь складывать и умножать. Стыдно сказать, но такой беспорядок в делах церкви, что сердце мое болит день и ночь. Кстати, сын мой, не хочешь сан принять? Ты грамотен, толков. Годик чтецом побудешь, а потом дьяконом станешь. Я бы тебя к себе забрал. Мне помощник нужен.

— Я пекарь, святой отец, — перепугался Марк. — Хочу еще жениться, детей и внуков увидеть. Недостоин я.

— Да, — понимающе вздохнул Целестин. — Ты мирской человек. Это не грех. Иди, сын мой. Через месяц жду тебя.

— У меня просьба, святой отец, — сказал Марк. — А не может церковь… через своих людей… ну… скажем…

— Да не томи ты! — не выдержал Целестин. — В искушение гнева меня вводишь!

— Меди в Риме много, а серебра и золота мало. Зато его много на Востоке. Вот бы церковь небольшой обмен провела? Там золото с серебром, тут медь… А?

— Да ты не то святую церковь в меняльную контору хочешь превратить? — потемнел архидьякон. — Да как у тебя язык повернулся?

— Богоугодное дело, господин, — торопливо заговорил Марк. — Люди стонут от этих менял. Как время налога наступает, так за серебро вполовину больше просят. В Константинополе серебра и золота много. А много его, потому что за шелк и пряности золотом платят. Вот бы конституцию императорскую выпустить, что нельзя из Рима золото и серебро вывозить. Хотя бы на время. Пусть наше вино и масло берут. И медную монету, конечно…

— Вон ты о чем! — задумался архидьякон. — Ты хочешь, чтобы блаженнейший папа к императору с просьбой обратился… Да ты не то спятил, юноша? Ты гордыней обуян? Не по тебе такие замыслы. Сказано ведь: сапожник, суди не выше сапога.

— Плиний старший писал, святой отец, — покаянно понурился Марк. — Читал.

— Отрадно, — удивленно посмотрел на него Целестин. — Так для чего тебе сия затея?

— Масла больше продавать будем, — воодушевился Марк. — И вина. Церковные земли богаты, святой отец. А станут еще богаче. Заберете специи за свой товар, а в Риме продадите их за золото. Только это золото никуда из Италии не уйдет, господин. Его мастера получат за работу, стражники и торговый люд. Оно в кошельки людей попадет, и торговля процветать будет. И все оттого, что святая церковь о людях побеспокоилась.

— Самые богатые земли у сенаторов, — задумался архидьякон. — Кто мешает им свое вино и масло на перец менять?

— Сенаторов не так много, святой отец, — парировал Марк. — Даже если так, то пусть лучше вино продают, чем золото вывозят. Я сам слышал, как городская стража стонет. Им солью и хлебом платят вместо честной монеты. Да и у меня на Спуске многим платить нечем. Хлеб на мясо меняю, на ткани, на дрова, на зелень… Даже шлюхи хлебом берут.

— Точно не хочешь сан принять? — внимательно посмотрел на Марка Целестин. — Иди с богом, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим папой. Это дело не моей власти, и непростое оно. Рим един, хоть и о двух головах. Он на общей торговле стоит. Боюсь, как бы раздора между государями не вышло после таких затей.

Марк вышел из покоев архидьякона и прислонился к стене, с трудом уняв волнение. Сердце вот-вот из груди выскочит. Это же он только что из пяти солидов один сэкономил. Впарил-таки медь господину архидьякону.

— Теперь к отцу казначею, — улыбнулся Марк, подняв тяжеленную корзину. — Вон он обрадуется! Хотя я его знаю. Не станет считать, просто взвесит.

Уже через полчаса Марк, осчастливив церковную казну ведром меди, бодро шагал в сторону Виминала. Утро до полудня — самое напряженное время в церкви, потом легче. Богослужение закончилось, евхаристия прошла, да и отеческие беседы пресвитер тоже провел. Начинается привычная дневная суета: раздача милостыни, прием пожертвований и посещение паствы на дому. Марк сидел в комнатушке позади, рядом с дьяконом, разбирая старую одежду, мешки с зерном и кувшины.

— Вот ведь! — причитал дьякон. — Опять сюда пшеницу привезли. Ведь просил сразу к тебе. Ну что за люди непонятливые! Завтра осла пришли, Марк.

— Ага, пришлю, — кивнул тот, черкнув что-то в табличке. — Хлеба оставим, зерно тогда заберем. Масло нужно, господин дьякон? Если лишнее, выкуплю.

— А давай, — прикинул Евгений. — Тут людям нечем за жилье платить. Поможем им.

— У меня есть пустая комната, — сказал Марк. — Я туда могу на время приличную семью поселить. Денег не возьму с них.

— Тебя скоро сенаторы зарежут, — послышался сзади веселый голос пресвитера.

— За что меня резать? — пожал плечами Марк. — Я же не Юлий Цезарь.

— Ты даже хуже, — хмыкнул отец Филипп. — Ты хочешь, чтобы люди за жилье не платили. И так волна по городу идет. Инсулярии волосы на себе рвут. У них теперь требуют отхожие места и воду в доме. Как у тебя.

— Ну, пусть тоже делают, — пожал плечами Марк.

— Смотри, парень, — зыркнул из-под бровей пресвитер. — Этот дом уже один раз горел.

— Вы что-то знаете? — прикусил губу Марк.

— Я так много всего знаю, — мученическая гримаса исказила худое лицо священника, — что лучше бы и не знал. Я ведь разных людей исповедую. Поджигателей тоже.

— Вон оно что… — ахнул Марк, присев на скамью. — Вот почему у Меммиев три дома подряд сгорело. А они думают, боги от них отвернулись.

— Меммии — язычники, — посуровел пресвитер. — Защита эллинских демонов ничего не стоит. За это господь карает недостойных руками других грешников.

— А ведь это тайна исповеди, святой отец, — невесело усмехнулся Марк.

— Не нарушена, — гордо заявил Филипп. — Я тебе просто сказал, что поджигателей исповедую. А помимо них еще и убийц, и насильников, и мздоимцев, и жен гулящих. Знаешь, сколько их в Субуре?

— Ах ты ж… — задохнулся Марк, которому на гулящих баб было ровным счетом наплевать. — А вы святой отец, знаете, где в Субуре дом Меммиев стоял?

— Знаю, — усмехнулся в бороду пресвитер. — И Евгений знает. А ведь он даже не исповедует. Он всего лишь дьякон.

— Я покажу, — спокойно кивнул старичок. — Когда-то я частенько там бывал. В том доме жили честные мастера, а теперь там лупанарий и попина, где пьянствует самый отпетый сброд.

Марк и Виктор стояли в одном из переулков Субуры, коротком и неприметным настолько, что у него даже названия не было. Шел он от улицы Бузинной вглубь квартала и заканчивался тупиком. Сюда любили загонять прохожих, а потом грабить. В ширину переулок имел шесть шагов, отчего даже в полдень здесь стоял вечный сумрак. Небо синело над головами узкой полосой. Лишь оно одно и было чем-то радостным в этом месте. Вонь, темнота и беспросветная жизнь царят здесь. В безымянном тупике живут получатели бесплатного хлеба, поденщики и старые шлюхи. Дерьмовое место, где дома слеплены из чего попало.

— Поберегись! — раздался голос сверху.

— Если выльешь, — заорал Марк, — я тебя найду и утоплю в твоем ведре! А ну, скройся!

Испитая баба с пятого этажа посмотрела испуганно, но грязное ведро с подоконника убрала. Пробормотала ругательства, а потом спряталась в своей конуре, решив вынести помои позже.

Искомый дом имел на фасаде грубо вылепленную бабу со столь выдающимся бюстом, что любые сомнения отпадали сразу же: лупанарий здесь. Из-за закрытых дверей раздавался пьяный хохот, звон посуды и женский визг. Этажом выше кто-то фальшиво стонал, отрабатывая свои десять нуммиев. Здесь дешевые бабы. Старые и страшные. Или, наоборот, самые молодые, перепуганные насмерть, непривычные к доле шлюхи. Вместо удовольствия клиент получал только жалобы и плач.

— Смотри, Марк, — Виктор колупнул стену. — Верхний этаж надстроен, там камень свежий. Я такое уже видел. Если они разобрали и переделали дом Меммиев, то могут быть наказаны по закону «о встроенной балке».

— Это что такое? — подозрительно уставился на адвоката Марк. — Тоже какой-нибудь эдикт семисот лет от роду?

— Что ты, друг мой, гораздо старше! — расхохотался Виктор. — Он к двенадцати таблицам восходит, а их Нума Помпилий (2) придумал.

— И он еще действует? — с тупым недоумением спросил Марк. — Больше тысячи лет?

— Действует, — развел руками Виктор. — Это же Рим. Здесь все законы действуют, если их не отменяют другим законом. Этот гласит, что если материал разрушенного дома использовали без ведома хозяина, то следует заплатить за него двойную цену. Но если здесь беззаконно захвачена земля, то применимы институции Гая, одного из пяти великих юристов. А они гласят: Omne quod inaedificatur solo cedit. Все, что возводится на земле, следует земле.

Хм… — задумался Марк, вспоминая прошлую жизнь. — Этот закон я знаю. Попадал… Ох уж этот Гай… Придумал свои институции, а потом через две тысячи лет люди мучаются.

— Земля Меммиев совершенно точно занята, Марк, — показал Виктор. — Ведь даже просвета между домами нет. Я думаю, инсулу подожгли, потушили, а потом растащили остатки дерева.

— Да, дело было зимой, — кивнул Марк. — Этот дом горел. А поскольку денег у Меммиев нет, то и восстанавливать они его не стали.

— На Спуске побоялись без документов строить, место заметное, — понимающе кивнул Виктор. — А здесь такая дыра… Сюда даже стража не заходит.

— Зачем тогда сожгли дом с дельфином? — почесал затылок Марк. — Что за нужда была?

— Я тоже не понимаю, — Флавий Виктор был озадачен. — Мне нужно кое-что проверить. Я завтра схожу в префектуру. Надо поднять кое-какие папирусы.

— Ты хочешь проверить документы на их дом у Номентанских ворот? — догадался Марк, и адвокат молча кивнул.

— Пойдем поедим, — хлопнул его по плечу Марк. — У нас новые пирожки с финиками и айвой. Я угощаю.

Вечером термополий полон людей. Они идут закусить после трудового дня. Берут лепешки с завернутой в них начинкой. Не шаурма, но что похожее. Берут горячее варево, каши и мясо. Берут новомодные гуннские пирожки, которые оказались весьма хороши с похлебкой. Особенно когда туда соли от души положить и пряных трав. Настежь открытая харчевня вмещала человек сорок, сидящих локоть к локтю и жующих с самым сосредоточенным видом. Крисп работал с сыном, дочерью и зятем, но в последнее время не справлялся. Пришлось взять мальчишку для услуг. К концу дня его уже ноги не держали. Крисп немолод, хочет от дел отойти.

— Слышь, Марк, — сказал он. — Надо будет стены расписать. Куры там, утки, свиньи… Чтобы все видели, чем торгуем.

— Ты не о том думаешь, — поморщился Марк. — Вот смотри! У тебя человек подошел, увидел, что негде сесть, и ушел прочь. В переулках поест, или на Аргилетум спустится.

— Ну, ушел и ушел, — равнодушно пожал плечами Крисп. — Другой придет. Все равно сесть некуда.

— Нет, друг мой, — возмутился Марк. — Так мы с тобой далеко не уйдем! Термополий хорошие деньги приносит, но ты не гневи бога! Не упускай тех, кто несет тебе свою монету.

— Что предлагаешь? — насупился Крисп.

— Еще одно помещение взять, — пожал плечами Марк. — Пусть зять сам работает. Слишком лакомый кусок наша улица. Все равно кто-то откроется. И там такие люди будут, что мы против них и рта не раскроем.

— Да я не возражаю, но где я ему лавку пустую найду? — удивился Крисп.

— Я найду, — повернул к нему голову Марк. — Условия те же. Работаем пополам. Я даю денег на обзаведение, весь хлеб, уголь и выпечку.

— Хм… — задумался Крисп. — Но тогда здесь меньше заработок будет…

— Для своей же дочери жалеешь? — поддел его пекарь, но тут в термополий вошел вчерашний прокуратор, который завертел головой. Увидев Марка, Никомах Феликс скроил умильную физиономию и зычным голосом заявил.

— Уважаемый Марк! Между нами вчера произошло некоторое недопонимание. Прими мои извинения. Вот кувшин старого фалернского, великая редкость в Риме. Он из погребов самого сенатора Никомаха.

Люди загомонили, завертели головами. Те, кто видел вчерашний скандал, рассказали о нем соседям. А Марк встал навстречу и радушно повел рукой.

— Твои извинения принимаются, почтенный. Раздели со мной стол.

Все. Ссора окончена, дальше слушать нечего. Люди снова склонились к тарелкам, выбросив из головы вольноотпущенника и его наглую выходку.

— Старое фалернское! — искренне восхитился Марк. — Выпей его со мной и с моим отцом, почтенный. Он как раз в пекарне.

Совсем скоро трое мужчин, занявших стол подальше от чужих ушей, чинно обсуждали дела, совершенно недостойные волшебного напитка, принесенного Феликсом. Надо сказать, в обморок от восторга никто не упал. Да, вино. Да, отличное. Но многие вина Кампании по качеству ничуть не хуже. Там тоже научились хороший виноград растить. Вот что значит легенда, воспетая поэтами прошлого.

— У нас, почтенный, — сказал Марк после второго кубка, — дела так ведутся. Приходишь к тому, кого называют приор, старший, и с ним сначала говоришь. Прояви уважение! У тебя появилась забота? Так зачем ссориться? Приди ко мне, как к другу, и я помогу тебе от всего сердца. Сначала я оказал услугу тебе, а потом ты мне. Так мы тут и живем.

— Я в большом затруднении, почтенный Марк, — нахмурился прокуратор. — У меня лавка простаивает. А это не дело. Первый этаж, хорошая улица. Мой патрон разгневается.

— Дело только в этом? — поднял бровь Марк. — Друг мой, Никомах Феликс… Мы ведь с тобой уже друзья? Завтра в полдень около твоей лавки будет стоять человек и умолять, чтобы ты отдал ему ее.

— Вот так легко? — не поверил своим ушам прокуратор.

— Конечно, — серьезно кивнул Марк. — Я часто помогаю людям в их заботах.

— Я твой должник, почтенный приор, — выдавил из себя Феликс. — Позволь уйти.

— Конечно, друг мой, конечно, — встал Марк. — Твое вино превосходно. Заглядывай к нам почаще. Здесь тебе всегда рады.

— А вино было так себе, — крякнул Тит, когда прокуратор ушел. — Хорошее, но я не хуже пивал. Много болтают люди. Грустно мне…

— Почему? — удивился Марк. — Все вроде неплохо идет.

— Старого фалернского попробовал, — показал Тит на пустой кувшин. — Я же об этом всю жизнь мечтал. А теперь, получается, и мечтать больше не о чем. Дерьмовое ощущение, сын.

— А ты когда-нибудь море видел, отец? — спросил его Марк.

— Да ты чего? — Тит испуганно помотал головой. — Я дальше кладбищ и не ходил никогда.

— Значит, еще есть о чем мечтать…

— Сюда все! — орал Север. — Ко мне, мужи! Постоим за веру!

Небольшой храм раскольников-новациан (1), что в самом начале улицы Лонга, окружила толпа ярых кафоликов. Люди злобились, толкались, тащили за рукава прихожан. Среди них есть соседи, с кем живут бок о бок. И это делало все только хуже.

— Аника! — заорал Север и полез через толпу. — Ты что, пес, от схизматика причастие принимаешь?

— Я кафар! Чистый! — оскалился пекарь. — Не то что ты, сволочь приблудная! Таких, как ты, вообще в церковь впускать нельзя. От тебя кровью за милю разит!

— Я во славу божию бьюсь! — возмутился Север. — Добром прошу, Аника! Иди в праведную церковь. Пусть пресвитер на тебя руки возложит! Причастись святых тайн.

— Давно ли ты кафоликом стал? — заорал пекарь. — Сам с ножом по Африке бегал, людей епископа Августина резал.

— Ты, подобный мулу, про Карфагенский собор слышал? — возмутился Север. — Нет больше вражды между церковью мучеников и епископом Рима. Покайся, добром прошу!

— Да пошел ты! — сплюнул ему под ноги старый пекарь. — Не пойду я в твою церковь поганую! Вот епископ Рустикул выйдет, проклянет тебя!

— Церковь поганая? — Север почернел от злости и с размаху ударил пекаря в скулу. Тот отлетел и упал прямо на руки своих сыновей, которые тут же бросились в драку.

Улица Длинная закипела. Послышались чавкающие удары и вопли, заходили палки по спинам, полетели камни. Крошечный храм, переделанный из старого домуса, попытались закрыть изнутри, но атакующих было много. Куда больше, чем новациан.

— Не бейте их, братья! — кричал пресвитер новациан. — Не уподобляйтесь грешникам. Бог им судья!

— Не давай им запереться! — орал Север, достав палкой пресвитера. Тот охнул и упал.

Жилистый, верткий африканец уже свалил двух сыновей Аники, неуклюжих увальней. Он пропустил пару ударов и теперь сверкал кровавым оскалом. Губы его разбиты всмятку, и он то и дело сплевывал тягучую багровую слюну. Завизжали прихожанки, которых потащили за волосы на улицу, закричал дьякон, которого начали бить смертным боем. Защитники церкви новациан побежали, а кафолики торжествующе заорали, празднуя победу. Чтец, дьякон и пресвитер сидели у стены избитые в кровь, и стонали. Север расположился рядом, на корточках, и вещал.

— Чтоб я вас в Субуре не видел, схизматики проклятые. Появитесь здесь еще раз, на себя пеняйте. Больше я таким добрым не буду. Идите в праведную церковь, покайтесь и примите благословение святого отца. Спасите души свои, негодяи.

— Сдохни, изверг, — простонал пресвитер, под глазом которого наливался фиолетовый синяк. — Гореть тебе в Геенне…

— Ты меня услышал, — спокойно ответил Север и встал. — Узнаю, что новациане в этом сарае священные тексты читают, запру вас в нем и сожгу во славу божию. Даже не суйтесь сюда больше. Праведный отец будет здесь служить.

— Я жалобу префекту подам, — откашлялся пресвитер. — Тебе это с рук не сойдет.

— Еще как сойдет, — усмехнулся Север. — Вас, схизматиков, скоро и вовсе из Рима погонят. Чтобы не смущали народ. И савватиан с пелагианами заодно. Продыху от вас нет.

Он встал и заорал.

— Все тащите из нечистого капища! Книги… Облачения… Образа… Светильники! Ничего не оставлять! Если здесь праведный храм будет, все вернем!

— Тут масло и хлеб! — заорали Северу.

— Берите себе, братья! — крикнул тот.

Через четверть часа небольшой приход новациан был разгромлен дотла. Пресвитер ушел, устрашенный жуткой славой фанатика-африканца, а прихожане в ужасе разбежались по домам. Сам Север, пребывая в чудесном настроении, пошел по улице вниз, к себе. Там его ждала Децима, отрада всей его непутевой жизни.

Уже подходя к дому, он посмотрел на руки, покрытые засохшей кровью, и поморщился. Децима не должна видеть его таким. Он повернул к фонтану и свистнул какого-то мальчонку.

— Да, старший! — преданным взглядом уставился тот.

— Полей на руки, — приказал Север. — Не хочу воду поганить.

Уже через пару минут он смотрел на разбитые кулаки. В двух местах кожа рассечена, но кровь уже не течет. Сойдет! Он поднялся на второй этаж инсулы и вошел в небольшую уютную квартирку из двух комнат.

— Опять дрался!

Децима всплеснула руками и заохала. А Север вместо ответа обнял ее и погладил по выпуклому животику. Жена понесла почти сразу после свадьбы. Ей вот-вот рожать.

— Ну вот зачем тебе это? — всхлипнула Децима, прижавшись к его груди. — Чего тебе не хватает?

— Счастья на земле хочу, — вполне серьезно ответил тот. — Чтобы люди праведно жили. Веровали, как должно. Вот как мы с тобой. Как Марк… Как отец Филипп.

— А вдруг тебя покалечат! — всхлипнула Децима. — Вдруг убьют!

— В царствие небесное попаду, — пожал плечами Север.

— Ты в царство божие, а я куда⁈ — закричала женщина. — В Геенну при жизни? На вечные муки! Одна, с двумя детьми, без защитника! Я уже жила так. Чуть разума не лишилась. Знаешь, каково женщине одной? Когда вокруг волки зубами клацают! Если бы мне Марк руку не протянул, и не знаю, что дальше было бы! А ты… Только о себе и думаешь!

И она села на кровать, горько рыдая. Север присел рядом, неумело поглаживая ее по голове, по плечам. Он растерянно сидел какое-то время, обнимая плачущую жену, а потом сказал глухим голосом.

— Прости, родная. Грешник я. Гордыня меня обуяла. Я ведь сирота, всю жизнь один. Не привык о других думать. А теперь вот ты у меня есть.

— И дитя наше, — всхлипнула Децима.

— И дитя, — покорно кивнул Север. — Я не брошу вас ни за что. У меня ведь больше и нет ничего в жизни. Раньше меня вера на этом свете держала, а теперь ты, Марк, Онисим, соседи наши… Я раньше мертвый был, потому и не ценил жизнь. Все хотел мученический венец принять. А теперь я живой. Не хочу умирать. Жить хочу. Потому как есть для кого.

— Дурак! — счастливым голосом сказала Децима, обнимая его за шею. — Не ходи больше драться. Не пущу.

— Совсем не ходить? — поморщился Север. — Это ты жестоко со мной, жена. Я чуть-чуть, кровь по жилам погонять.

— Ну только если чуть-чуть, — вздохнула Децима. — Снимай хитон. Его теперь в стирку отдавать. Кровь просто так не сойдет. Вот как ты сегодня к людям пойдешь? Ну чисто варнак какой…

— Они меня и не таким видели, — пробурчал Север, но правоту жены признал. Нехорошо с побитой мордой в люди идти.

Заседание товарищества пекарей проходило в пекарне Марка после заката. Русций с сыном Сергием, компаньоны Деметрий и Курций, Савва и Тит. Децима ввиду тягости из дому далеко не выходила, и Север пришел один. Пекари угостились пирогом и выпили вина. Давний обычай велит тому, кого называют старшим, кормить подчиненных. Ибо почетна эта обязанность.

Марк поглядывал на Севера, лицо которого носили следы недавних разногласий на религиозной почве, и неодобрительно качал головой. Остальные только хмыкали, когда африканец шипел от боли, пытаясь выпить вина. Разбитые губы у него еще не зажили. Тем не менее Север начал первым.

— Я вчера вечером в порту был, братья, — сказал Север. — Мне Марк велел с матросами из Карфагена вино пить. Говорят, плохие виды на этот урожай. Дождей мало, ветер из пустыни дует. Всходы редкие, и колоса пустого много.

— Цена на зерно взлетит, — насторожились пекари. — Совсем беда! Префект нас заставит цену на хлеб в убыток держать.

— Купить бы пшеницы и ячменя, — невысокий, почти квадратный Савва в бессилии сжимал тяжелые кулаки. — Да только снова по пекарням нотариев пустят, будут мешки пересчитывать.

— В пекарнях нельзя дешевое зерно держать, — покачал головой Курций. — В лихоимстве обвинят.

— Найду место, — сказал Марк подумав. — Здесь можно много спрятать. И еще один склад имеется, в Заречье. Туда отвезем.

— А сюда писцы не придут? — опасливо спросили пекари, и Тит ответил:

— А пусть приходят. Мы их на порог не пустим. Эта пекарня на церковь работает. Префект анноны здесь власти не имеет.

— Это дело, — просветлели мастера.

— Я вот что скажу, почтенные, — заявил Марк. — Если Север узнал такое, то и купцы-фрументарии тоже узнали. Надо бежать по всем: к торговцам, ворам и весовщикам. Нечистое зерно здесь спрячем. Сюда писцам анноны ходу нет.

— Правду люди говорят, — хмыкнул Русций. — Крепка церковная ограда.

— Думаю, только крепче будет становиться, — ответил Марк. — Вон, у Севера кулаки не заживают. Старается как может.

— Ха-ха-ха! — загоготали пекари. — Слышали мы, как ты Анике лицо разбил. Он из дому не выходит теперь, ждет, пока синяки сойдут.

— Выпьем, уважаемые! — поднял кубок Тит.

Почтенный Стабий с трудом спустился по лестнице и зашел в термополий. Тот располагался как раз под его жильем. Людской шум приятно щекотал слух. Старик раньше жил уединенно, ему не по силам ходить далеко. Здесь же все рядом.

— Здравствовать тебе, Крисп, — сказал он. — Оставил мне рыбки?

— Сейчас свежую зажарим, — приветливо кивнул тот. — Придержал для тебя. Вино сегодня неплохое привезли. Выпьешь?

— Давай, — Стабий оскалил редкие зубы. — Не так много мне в жизни осталось. На шлюх меня уже не хватает, но вино еще радует.

Стабий всегда приходил к концу и брал примерно одно и то же. Крисп знал его вкус, а потому совсем скоро о камень столешницы звякнула тарелка с гороховой кашей и жареной рыбой. Прожевать жесткое мясо старик уже не мог. Кабатчик плеснул вина и вернул серебряную монетку в полсиликвы. Стабий по привычке расплатился.

— Для тебя здесь все бесплатно, старина, — напомнил Крисп. — Дать вина с собой? Посидишь на улице, воздухом подышишь. Бабы сегодня хотели песни попеть.

— Да и посижу, — обрадовался старик. — Скучно дома с рабыней.

— Здравствовать тебе, почтенный Стабий, — рядом присел Марк. — Вино сегодня отменное привезли. Как рыба? Хороша?

— Крисп не пожалел трав, — кивнул старик.

— Скажи, — спросил Марк. — Ты сдашь мне угол в своем складе? Мне бы на время зерно положить.

— Да клади, — равнодушно махнул рукой Стабий. — Я напишу письмо прокуратору. Он разместит.

— Сколько возьмешь? — деловито спросил Марк.

— А нисколько, — равнодушно отмахнулся Стабий. — К чему мне сейчас деньги? У меня и так все есть. И дом, и еда, и даже новый сын.

— Может, я для тебя что-то сделать могу? — растерялся Марк.

— Море хочу увидеть, — неожиданно заявил тот. — Пусть меня в Остию отвезут. Я денек по берегу погуляю, а потом назад, доживать свой век. Я ведь у моря родился, Марк. Скучаю по нему. Я знаю, что этого нет в нашем договоре… Уважь старика, Марк. Я сам оплачу эту дорогу.

— Сделаем, — Марк не удивился ничуть. — Скажи, когда соберешься, я все устрою. И отец мой поедет. А то он никогда моря не видел.

— Давай на майские ноны, — задумался Стабий. — Море уже будет ласково. А письмо я тебе завтра дам. Вези в этот склад что хочешь. Он все равно уже почти твой.

— Эй! Эй! — приобнял его Марк. — Ты чего это раскис, как старая квашня? Крисп, пришли на второй этаж девку побойчее. Пусть ему кровь по жилам погоняет. Мы еще загуляем с ним!

— Загуляем, конечно, — усмехнулся Стабий и встал, отодвинув тарелку. — Не надо девок. На улицу пойду. Крисп сказал, бабы сегодня песни петь будут. Послушаю.

Зерно на склад в Заречье повезли уже на следующее утро. Получить известия вовремя — все равно что денег заработать. Пекари незаметно скупали пшеницу и ячмень, не чураясь воров и нечистых на руку весовщиков, которые обвешивали их самих. Выкупали запасы даже у своих собратьев-хлебопеков. У кого-то сын женится, у кого-то печь дымит. Мало ли кто в какой нужде. Все свободные деньги Марк вложил в пшеницу. Он выкупил зерно из церковных хранилищ. Там не так трепетно следили за ценами. Знакомые фрументарии Фуск и Гай Меммий не продавали вообще ничего, выжидая, когда цены подскочат еще.

К исходу недели Рим вздрогнул и зашумел, как море перед бурей. К началу лета пшеница всегда дешевела. Фрументарии сбрасывали прошлогоднее зерно, ожидая нового африканского урожая, но в этом году все пошло не так. Зерно и не думало падать в цене, а потом внезапно подорожало на четверть. Денег у товарищества пекарей уже не осталось. Ни своих, ни заемных. Все они вложены в запасы, и почтенные мужи ходили, не поднимая взгляда. Вдруг коллеги-пекари заметят счастливый блеск в глазах и донесут. Не оберешься тогда проблем. Придут писцы из коллегии и обыщут пекарню. Они, конечно, ничего не найдут, но все одно придерутся к какой-нибудь мелочи и наложат штраф. Нет! Как сказал Марк, деньги любят тишину. И пекари прониклись простой мудростью этих слов.

А сам Марк снова стоял перед архидьяконом Целестином, который с видимым удовольствием сводил баланс церковной кассы. Был он сторонником жесткого порядка в делах, и двойная запись привела его в полнейший восторг.

Аскетичные покои архидьякона ничуть не похожи на кабинет сибарита Евлалия. Кроме стеллажей со свитками и восковыми дощечками здесь почти ничего нет. Скамья да крест на стене. Вот и все.

— Зачем пришел? — благосклонно спросил архидьякон, щелкая новым, невиданным в Риме абаком. Вместо палочки с камнями перед ним лежал деревянный короб с железными спицами и круглыми костяшками. Считать на таком оказалось намного удобней, и господин архидиакон гонял костяшки туда-сюда, радуясь, как ребенок. Тут ведь для каждого разряда своя строка. Можно даже дроби считать. Но поскольку отец архидьякон с дробями не дружил, то четырех спиц ему хватало за глаза. Тысячи, сотни, десятки и единицы. И одна — на двадцать четыре горошинки. Для силикв.

— Угодил ты с подарком, сын мой. — спросил Целестин, оторвавшись от счетов. — Какая хорошая штука! Неужели и этому тебя беглый грек научил?

— Нет, святой отец, — покачал головой Марк. — У купца-сирийца подсмотрел и себе сделал такие. Удобно.

— Чего пришел? — спросил архидьякон. — По долгам еще рано платить. А по другим делам у меня к тебе вопросов нет. Хлеб вовремя сдаешь, и качества хорошего.

— По качеству и пришел поговорить, святой отец, — поморщился Марк. — Цена на зерно вверх пошла. Говорят, неурожай будет в Африке. Может, ячмень в хлеб добавлять будем?

— Да-а, — поскучнел Целестин. — Из наших имений вилики (2) то же самое пишут. В Италии вроде хорошо все, а на юге Сицилии плохой урожай ждем. Горек хлеб милостыни. Неужто еще горше сделать его придется?

— Я предлагаю людей бобами кормить, святой отец, — склонил голову Марк. — Хотя бы через раз. Вдруг хлеба не хватит на всех. А я боюсь, его не хватит. Когда урожай плохой, вдов и сирот только больше становится.

— Как бобами? — растерялся тот. — Как они бобы есть будут?

— Можем с термополиями договориться, — ответил Марк. — Они приготовят. Церковь поставит бобы и будет тессеры выдавать на еду. Одна тессера — один обед.

— Сложно, — поморщился Целестин. — Ты что, думаешь, у меня дьяконы все такие, как ты? Ошибаешься, Марк. Есть те, что разумом своим подобны колоде мясника. Они в твоих тессерах заблудятся, как в лесу. Из них половина считает на пальцах, и то еле-еле.

— Ну и зачем вы их держите? — осмелился спросить Марк.

— Так других-то нет, — развел руками архидьякон. — Иди, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим. Может, и сделаем так. Но только в Субуре, под твоим присмотром. Хотя мысль разумна… Бобы могут многим помочь. Когда хлеба нет, то и миска чечевицы в радость.

Марк вышел из Латеранского дворца, насвистывая какую-то легкомысленную песенку. Вышел на Остийскую улицу, поднялся к форумам и повернул на Аргилетум. Около лавки Зои народу не было, отчего, положа руку на сердце, там никто не страдал. Напротив, семейство высыпало на улицу, пользуясь короткой передышкой. Зоя сидела на табурете и обмахивалась подолом заляпанного хитона. Ее сыновья гоняли камушки по мостовой, азартно вопя.

— Как дела, Зоя? — спросил Марк, потрепав по головам мальчишек, бросившихся обниматься.

— Да ума лишусь скоро, — с тоской сказала та. — День и ночь горелый жир нюхаю. Как сам думаешь? Эх, где мои шестнадцать…

— Что, снова шлюхой пошла бы? — засмеялся Марк.

— Даже не сомневайся, — кивнула та. — Это уж точно лучше, чем день-деньской чебуреки жарить. Что там с долгом моим?

— Две силиквы в неделю списываю, как договорились. Еще год, и ты свободна.

— О-ох! — пригорюнилась Зоя. — Вот ведь барана родила я! Он людей режет, а мне теперь плати. Куда бы его деть, бестолкового!

— В церковь отдашь? — прищурился Марк. — Глядишь, дьяконом станет. Он грамотен, счет знает. Если захочешь, я замолвлю словечко.

— В церковь? — Зоя глупо захлопала глазами. — Да прямо сейчас забирай! Буду бога за тебя молить! Все не кормить его! Приму пятнадцатый год пошел. Корень мужской, как у коня вырос. Нечего у матери на шее сидеть.

— Поговорю с отцом Филиппом, — сказал Марк, лелея в душе самые гнусные замыслы.

Такого мужа он своей сестре не желал, а та как будто рогом уперлась. Подавай ей Прима, и все тут. А чего Марк не умел ни в той жизни, ни в этой, так это отказывать тем, кого любит. Хуже этого нет ничего. Он уже почти дошел до дома, как встретил Флавия Виктора, который шел в ту же сторону. Адвокат приветливо поднял руку и сказал.

— У меня есть необычные вести, друг мой. Помнишь, ты просил все разузнать про дома Меммиев. Так вот, они принадлежат разным людям. Никто не захватывал землю сенатора. Сделки по ним зарегистрированы надлежащим образом.

— Как это? — удивился Марк.

— А так, — развел руками адвокат. — Этими домами совершенно законно владеют уважаемые люди. Не грабители, не поджигатели и не разбойники из Субуранских переулков. Они гораздо опасней. Это те самые люди, которые хорошо знают законы Рима.

Жизнь в Риме изменила британского адвоката Флавия Виктора окончательно и бесповоротно. Лишившись богатой практики и уютного дома, он стал смотреть на окружающую действительность с несвойственным ему раньше цинизмом. Наивная и благодушная доброта, которую он мог позволить себе в Лондинии, здесь выглядела сущей глупостью. Город был жесток к чужакам. Он принимал в свою безразмерную утробу всех без разбора, но большую часть или извергал из себя, или переваривал, оставляя лишь кости. Из пришлых успеха добивались единицы. Только самые умные, наглые и беспринципные. А ему… А ему просто повезло. Он встретил нужных людей в нужное время. Это не настоящий успех, а случайность, внезапный каприз Фортуны. И адвокат, будучи человеком неглупым, понимал это прекрасно. Оттого и ходил невеселый, приводя в недоумение жену. Та, напротив, произошедшим в их жизни переменам была весьма рада.

Клавдия моложе на десять лет, и все еще хороша собой, хотя подарила ему двух сыновей. Виктор позволил себе слабость, когда его первая жена умерла в родах. Он женился по любви. Преуспевающий адвокат мог позволить себе и не такую причуду. Вот и сейчас он смотрел на правильный овал ее лица и точеный носик, и не мог оторвать глаз.

— Да что с тобой? — недоуменно спросила Клавдия. — Почему ты в унынии? Мы под крышей инсулы от холода тряслись, но ты и там иногда шутил. Не гневи бога, супруг мой. Ведь у нас все хорошо, а уныние — искушение Нечистого.

— Я знаю, душа моя, — Виктор дунул, убрав упавший на ее щеку локон. — У меня были надежды на хорошую сделку, но Марк обошелся без меня. Я рассчитывал заработать на ней.

— Так найди другую, — прижалась к нему Клавдия. — Рим огромен и богат, Виктор, а ты у меня умен. Ты уже не дал этому проклятому городу победить тебя. Теперь победи его сам. Я верю в тебя.

— Я не зря женился на тебе, — Виктор погладил ее по щеке. — А мой отец говорил, что твое приданое мало, а бедра слишком узкие. Все хотел сосватать за меня дочку куриала из Камулодунума. Она была страшна, как фурия. Но за нее виллу давали, между прочим.

— И ты бы остался без ничего, и со страшной, сварливой женой! — заразительно расхохоталась Клавдия. — Повезло тебе! Ты остался просто без ничего. Скажи, тога нужна сегодня?

— Нет, душа моя, не нужна, — чмокнул ее Виктор. — У меня дела в Субуре.

— Берегись, — наморщила нос Клавдия. — И не суйся в переулки. Святой Екатериной тебя заклинаю!

— Конечно, — улыбнулся ей Виктор и спустился по лестнице быстро, как мальчишка, а не как почтенный юрист, которому идет четвертый десяток.

Только она могла поднять ему настроение. Именно Клавдия сделала так, что он не сошел с ума в крошечном закутке на седьмом этаже инсулы. Два года этого ада! А она не сказала ему ни слова упрека. Виктор опасливо оглянулся, но сегодня Клавдия не стала высовываться из окна, чтобы помахать ему рукой. И тогда он поднялся на пару домов вверх и свернул влево, в самую что ни на есть клоаку, состоящую из мешанины слепленных как попало инсул, сараев и мастерских.

Сюда не дошли руки императоров прошлого, а уж сейчас мостить узкие переулки тем более никому бы в голову не пришло. Пропитанная дерьмом и мочой земля утоптана в камень, и лишь проливные дожди уносят отсюда сор. Виктор целеустремленно шел дальше, к одним многообещающим руинам, чьи хозяева давно умерли. Он решил отработать каждый переулок и каждый дом, но вырвать у этого города свое. Виктор вскоре понял, что заблудился, но упорно шел дальше. Он выйдет к улице Патрициев, и начнет свой поиск оттуда. Там он не промахнется точно.

— Вот проклятье! — шептал он, опасливо глядя наверх. — Не бросили бы чего.

Улочки кое-где становились так узки, что Виктор, вытянув руки в стороны, мог коснуться противоположных стен. На первых этажах — дешевые харчевни, где пьянствует всякий сброд. На вторых этажах живут те, кто на Спуске едва ли поселится на шестом. Денег не хватит. Кто живет под крышей этих домов, Виктор даже боялся предположить. Не иначе, демоны Преисподней.

— Да как же тут воняет! — поразился Виктор, брезгливо обойдя двух местных жителей, увлеченно бросавших кости.

— Э-э-э! — восторженно промычал один, увидев чистую одежду и благообразного прохожего. — Ты посмотри только!

В глазах, достойных снулой рыбы, появились проблески жизни, а губы растянулись в улыбке, обнажив редкие, кривоватые зубы.

— Дай сюда! — он протянул руку в сторону далматики. — А то зарежу.

— Я человек Марка и Севера, — торопливо произнес адвокат, увидев, что игроки потеряли к костям всяческий интерес, и обратили свой благосклонный взор на него. — Тронете меня, вам конец.

— Севера? Марка? — сразу поскучнели игроки и снова взялись за кости. — Тебе чего тут надо? Старшие прислали ссору унять?

— Какую ссору? — не понял Виктор.

— Да этот дом! –игроки ткнули в строение самого печального вида. — У него пять хозяев. Он рухнет вот-вот, а эти сволочи не чинят. У одного денег нет, а другие за него платить не хотят. Мы думали, кто-то старшему пожаловался.

— Вы живете здесь? — прищурился Виктор.

— Нет, пришли на скачки посмотреть, — презрительно сплюнули те. — Живем, конечно. Скоро нам соседи на голову свалятся. Балки на пятом этаже совсем прогнили. На подпорках весь дом стоит.

— А почему не уйдете? — не понял Виктор.

— Дешево, — сказали те и отвернулись.

— На меня смотрите, когда я с вами говорю! — Виктор бросил пару медяков, и глаза игроков снова засверкали интересом.

— Чего хотел, важный господин? — прищурился щербатый.

— Вы сейчас все-все расскажете мне про этот дом, — приказал Виктор. — И тогда вам обоим будет чем поужинать сегодня. И еще на вино хватит.

— Это мы с удовольствием, — оскалилась субуранская рвань. — Гони медяки, и ты слушать устанешь.

— Сначала рассказывай, — отмахнулся Виктор. — Денег вперед получишь с продавца капусты у Аппиевых ворот. Если твой рассказ окажется скучен, я тебе ни нуммия не дам.

Воистину, этот город изменил меня, думал Виктор, слушая излияния людей, которых еще пару лет назад он испугался бы вернее, чем налета саксов. Я пришел туда, где не бывает чужаков. Я остался цел, и со мной ведут дела. Получается, я здесь уже свой…

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. К такому очевидному выводу пришел Марк, пытаясь осуществить свой коварный план в отношении Прима. Выяснилось, что парень вовсе не сидит на шее матери, а является основной ударной силой при изготовлении фарша. А дело это при сколько-нибудь заметных объемах оказалось чрезвычайно трудозатратным. Четверо сыновей Зои пахали, как рабы на латифундиях, с рассвета и почти до заката. Проходное место, оперативные поставки теста и четыре пары рук — вот залог финансового успеха.

— Мясорубка нужна, — осознал Марк

Выяснилось, что удаление из чебуречной Прима вызовет бунт на корабле. Выполнять адскую работу без старшего брата Зоины сыновья оказались несогласны. А брать человека за деньги, когда есть четыре бесплатных дармоеда, оказалась не готова сама Зоя. Она считала это форменным кощунством.

Устройство шнековой мясорубки Марк, как и любой нормальный человек, помнил в деталях. Он ее десятки раз и собирал, и разбирал, и мыл, проклиная застрявший в решетке фарш. Он тонны мяса через нее пропустил, качая хилый подростковый бицепс. Но вот только когда он попробовал сделать такой заказ здешним медникам, то получил коллективное непонимание. Мастера даже браться за такую работу не хотели. Хотя, подумаешь! Винт, решетка и стальной нож, плотно к этой решетке прилегающий. И еще винтовые желобки в оловянном корпусе. Ну что тут сложного!

Через неделю поисков и уговоров один герой все же нашелся, заломил дикую цену за изготовление формы, а через неделю принес нечто, в чем при определенной фантазии можно было узнать мясорубку.

Марк с трепетом прикрутил струбцину к столешнице, перекрестился, а потом торжественно положил в горловину кусок баранины и начал вращать рукоять. Первые мгновения шнек бодро толкал мясо вперед, а из дырочек полез фарш, вызвав потрясенные вздохи стоявшего рядом Криспа и его сына. Марк горделиво посмотрел на них, но вскоре рукоять стала идти тяжело. Из отверстий решетки полезли красные волокна, похожие на червей. Еще оборот, и мясо вдруг полезло через горловину обратно. И при этом, вот подлость, оно ничуть не напоминало фарш.

— Ну? — спросил с надеждой медник.

— Разобрать нужно, — ответил Марк, с превеликим трудом раскрутив мясорубку.

Тут что-то не то, думал он, глядя на забитую решетку, на изжеванное мясо и на нож, обмотанный жилами. Очистил мясорубку, а потом загрузил ее еще раз. В этот раз результат получился еще хуже. Мясо едва показалось из решетки, но зато весело лезло верхом, нипочем не желая превращаться в фарш.

— Вот оно что, — понял Марк, когда разочарованные экспериментом люди разошлись. — Подгонка деталей плохая. Выдавливает мясо через щель между корпусом и винтом. Сталь ножа — дерьмо. И к решетке нож прилегает плохо, болтается. Тьфу ты!

Он расстроенно снял со стола будущий металлолом и закручинился. Точность работы здешних кустарей оставляла желать лучшего. Может, и есть тот, кто после месяцев экспериментов добьется нужного результата, да только Марку не хотелось эти исследования финансировать. Даже в СССР производство первых мясорубок запустил специально выписанный швед. А тут, вообще-то, поздняя античность на дворе стоит.

— Да-а! — промычал он, подперев щеку рукой. — Полсолида псу под хвост. Но хоть мясорубку на цветной металл сдам. Не так обидно. Значит, пускаем в дело запасной план.

Запасным планом был прибор из трех параллельных ножей с двумя ручками. Работать с таким намного проще, чем с обычным тесаком. Знай, дави туда-сюда и перекатывай полукруглые лезвия.

— Ну, хоть так, — вздохнул Марк, когда нужный агрегат принял на вооружение сначала Крисп, а потом Зоя. Их восторгу не было предела.

— Старший! — ревел Крисп. — Да это же… Это же… У меня слов нет!

— Если нет слов, будем больше мясных блюд делать, — сказал Марк. — Например, люля. Знаешь, что такое люля, Крисп? По лицу вижу, что не знаешь. Ладно, так и быть, научу. И нужно исиции продавать (1). Заодно и нераспроданный хлеб в дело пойдет.

— Ты хочешь класть хлеб в честные исиции? — не поверил своим ушам Крисп. — Да нас же побьют!

— Мы не станем жарить обычные исиции, — покачал головой Марк. — Это блюдо называется котлеты! Их делают с хлебом. Это дешевле.

Пока Марк пытался упростить работу кухни, Рим все сильнее лихорадило. Новый префект Петроний Максим (2) грозил пекарям страшными карами, но добился прямо противоположного эффекта. Зерно продолжило дорожать, а следом за ним — хлеб. В Городе в достатке было и бобов, и рыбы, и мяса, но отсутствие хлеба означало для римлян голод. Они не понимали, как можно жить без хлеба, а многие и вовсе питались почти исключительно им.

— Люди префекта лютуют, — сказал Савва, когда товарищество пекарей собралось в очередной раз. — Я пока цены держу, но на весь год зерна не хватит.

Сели они у входа в пекарню, отворив настежь двери, чтобы впустить внутрь живительную прохладу. Вечером на улице необыкновенно хорошо, а печи остывали медленно. Сидеть внутри уж очень жарко.

— Для анноны зерна меньше дают, а урок такой же требуют, — с тоской заявил Курций. — Беда просто. На плохое нас толкают. Уже многие начали вес снижать. Хлеба выше делают, чтобы никто не догадался.

— Отруби есть и мучной отсев, — намекнул Тит. — Возьми у нас.

— Об этом и хотел попросить, — кивнул Курций. — Боюсь, придется подмоченное зерно брать. Оставьте отруби и отсев, Христа ради. Не отдавайте другим.

— Цена и на отруби растет, Курций, — сказал Марк. — Пекари со всех сторон идут. Да и в церковный хлеб начинаю их класть. Немного зерна у святых отцов.

— Какая будет цена, по той и возьмем, — отмахнулся старый пекарь. — Своих отрубей уже не хватает.

— Я предлагаю, почтенные, — сказал Марк, — вместо дешевого хлеба булки с начинкой печь. С мясом, сыром… Тут к цене не придерутся. Откуда префекту знать, сколько такая булка должна стоить. А если проверка придет, скажем: нет хлеба, продали.

— Дело говоришь! — зашумели пекари. — А белый хлеб и секундариус как пекли, так и будем печь. На них заработок пока есть.

— Заседание объявляю закрытым! — заявил Марк. — Отведайте новое блюдо, почтенные мастера. Люля-кебаб называется.

— Опять какое-то гуннское измышление? — пекари опасливо косились на шпажки с нанизанным мясом.

— Скорее персидское, — усмехнулся Марк. — Пробуйте.

— Вкушно! — заявил Север, который первым впился зубами в сочную колбаску. — Дециме такую возьму?

— Ну, если никто больше не будет… — Марк посмотрел по сторонам.

— Чего это мы не будем? Еще как будем! — возмутились пекари и растащили кебабы в один миг.

— Я вас оставлю, — сказал Марк, увидев озабоченного Виктора, который подавал ему знаки со стороны улицы.

— Здравствовать тебе, Марк, — сказал адвокат. — Докопался я до правды с домами Меммиев. Ошиблись мы с тобой. Их никто не захватил. Они как залог в собственность перешли.

— Как это вышло? — спросил Марк.

— Сам удивился, — поморщился Виктор. — А выглядит все так: сначала дом с дельфином у Меммиев сгорел, а потом Меммии берут в долг деньги. И берут под залог двух оставшихся домов.

— Восстановить хотели! — догадался Марк.

— Я тоже так подумал, — кивнул Виктор. — Да только следующей зимой оба дома сгорели. Совершенно случайно…

— И что в таких случаях бывает? — с замиранием сердца спросил Марк.

— Меммии получили деньги на восстановление первого дома, — пояснил Виктор. — В залог дали два оставшихся дома. Договором было предусмотрено, что при гибели или существенном повреждении залога кредитор вправе потребовать досрочного погашения займа. Оценку, скорее всего, провел частный табеллион, а подкупленные писцы ее приняли. Меммии не смогли расплатиться, и залог был продан нужному человеку. Так оба разрушенных дома перешли к кредитору за сущие нуммии, а остальное он истребовал у заемщика по суду.

— Почему Меммий с ним не расплатился? — не сообразил Марк. — У него же были деньги на ремонт.

— Кредитор знал, с кем имеет дело, — усмехнулся Виктор. — На этот долг уже наросли проценты, и вдобавок Меммии уже запустили в эти деньги свою лапу. Сенаторы бывают весьма неразумны в своих тратах. Они рассчитывали перекрыть долг поступлениями с оставшихся домов, но те сгорели.

— Оставшихся денег Меммиям на восстановление не хватило, — задумчиво произнес Марк. — А учитывая, что люди они в делах несведущие… если хуже не сказать… то деньги быстро прожили и остались без имущества. А кредитор дома восстановил, продал и неплохо заработал. Лихо!

— Не думаю, что продал, — покачал головой Виктор. — Он, скорее всего, поступил точно так же, как ты с пекарней отца. Фальшивая продажа и встречный долг на сумму покупки. Думаю, эти дома всё ещё его. И он не фигурирует ни в одной сделке.

— А кредитор не дурак, — присвистнул Марк. — Если смог провернуть такое дело, то он точно не дурак. Ты узнал, кто это?

— Нет, — развел руками Виктор. — Это почти невозможно. В Риме множество юристов-табеллионов. И у каждого десятки и сотни таблиц с договорами. Даже если ты придешь к нужному, он просто не скажет тебе правды.

Марк постоял недолго, обдумывая ситуацию, а потом недоуменно повернулся к Виктору.

— Это что же получается, можно вот так просто сенаторов разорять?

— Не просто, Марк, — покачал головой Виктор. — Очень непросто. Но надо отдать должное, исполнено все безупречно. Мое восхищение этому человеку. Он, как матерый волк. Увидел больную овцу в стаде сенаторов и прирезал ее.

— Ты ведь что-то предлагаешь? — прищурился Марк. — Я же вижу! Учти, Виктор, я не хочу жечь дома и в холода оставлять людей без крыши над головой.

Виктор с виноватым видом потупил глаза.

— Друг мой, — сказал он. — Давай забудем про дома Меммиев. Пусть сенаторы сами разбираются со своими заботами. Ты уже увидел, как в Риме зарабатывают состояния. Совершенно необязательно бегать с ножом, чтобы грабить людей. У нас есть законы. И тот, кто их знает, может сделать очень, очень многое. Вот я, например, законы знаю. А ты сделаешь остальное. Сегодня я видел инсулу, которая вот-вот рухнет. Пять хозяев, тридцать семей. Никто никого не слушает, никто не хочет договариваться. Если мы найдем способ собрать этот дом в одних руках, то заработаем очень неплохие деньги. И быть может, спасем людей.

— Спасем? — удивился Марк. — Зачем их спасать? От кого?

— От них самих! — уверил его Виктор. — Они так ненавидят друг друга, что скорее сожгут половину Субуры, чем уступят хоть на пядь. Тебе обязательно нужно сходить туда.

— Ближе к вечеру тогда, — согласился Марк. — Завтра непростой день.

Прикормленный нотарий прислал весть, что сиятельный префект решил проверить пекарни. Всего один пирог, а сколько пользы! Товарищество пекарей почистило склады и приготовило документы, согласно которым все зерно совпадало до зернышка. Хлеба стоили установленных денег, таблицы с печатями лежали под рукой, а кладовые пугали пустотой. Марк и Тит, как добросовестные пекари, несущие повинность, стояли у печи и преданно поедали взглядом проверяющих. Делали они это напрасно, потому как внимания на них обращали не больше, чем на мебель. Нотарий, два аппаритора из префектуры и какой-то незнакомый писец из коллегии. По слухам, это новый зять магистра Либерия. Того милосердный господь наградил пятью дочерями, не дав сына. Писец проявлял невероятное рвение, которое заключалось в перемигивании с девчонкой из соседнего дома. Та строила глазки, а писец гордо выпячивал грудь и как бы невзначай поправлял нарядный пояс.

Отдуваться при проверке приходилось Сергию, и он не подвел. Парень в пекарне родился и вырос. Аппариторы по-хозяйски вошли в помещения, открыли кадушки, растерли муку между пальцами, простучали пустые лари и заглянули в печи.

— Ты хозяин? — нотарий сверился со списком. — Сергий, сын Русция?

— Я, господин, — пекарь смиренно сложил руки на животе.

— Где товар?

— Так вот он, — показал Сергий. — Белый по двадцать, секундариус по десять. Булки еще есть с мясом.

— Где плебейский хлеб? — подозрительно уставился на него нотарий.

— Так нет его здесь, господин, — уверил его Сергий. — В «хлебный дом» на форуме отвез. Утром еще. Где мне зерна взять? Сколько дали, столько и выпек.

— Где документы на зерно?

— Вот, господин, — Сергий спокойно протянул таблицы.

— Ты должен продавать плебейский хлеб по установленной цене, — нотарий брезгливо сморщился и вернул документ.

— Дайте зерно, я испеку, господин, — Сергий пожал крепкими плечами. — Я не умею печь из воздуха. То, что я получил, ушло в «хлебный дом». Для продажи мне зерна не дали.

— А это что? — торжествующе взвыл нотарий, увидев мешки. — Ты печешь свой хлеб из зерна анноны! Значит, воруешь у бедных, а сам наживаешься! Эй, ты, из коллегии! Запиши это!

— Это моя пшеница, — спокойно ответил Сергий. — Вот синграфа (1) и расписка в получении товара. Я его в порту у купца из Карфагена взял. А вот документы на зерно анноны. Вот я его получил, а вот хлеба сдал. Пересчитывайте, господин. Абак принести?

— Какие все умные стали! — сморщился нотарий, но и договор поставки, и накладные анноны изучил тщательно, едва не обнюхав.

Придраться было не к чему. Марк лично проверил каждую цифру. Аппариторы вскрыли мешки и запустили руки в самую глубину. Взяли в пригоршню зерно и убедились: пшеница высшего качества, крупная, сухая и без примесей. Совсем не то, что выдают на складах анноны. Они даже насыпали зерно в стакан и взвесили.

— Проверили, господин. Сухое зерно, чистое, сорных трав нет.

И тогда писец произнес ожидаемое.

— Хлеб неси!

— Пожалуйста, господин, — Сергий повел рукой. — Выбирайте сами.

Нотарий вытащил наугад хлеб с полки и положил его на весы. Как он ни мучился, весы показывали на двадцатую часть больше положенного веса. Он взял еще один хлеб, а за ним второй и третий.

— У тебя хлеб тяжелее положенного, — удивленно заявил нотарий.

— Это работники упустили, господин, — развел руками Сергий. — Ух, я им задам! Надеюсь, за это не наказывают?

— Нет, — растерянно ответил чиновник, а потом разломил хлеб и начал его нюхать. Не унюхав ничего, отщипнул немного, прожевал с самым задумчивым видом и заявил.

— Тут помол грубоват!

— Это секундариус, господин, — возразил Сергий. — Потому и мука грубее. Если вам этот хлеб не нравится, пишите реляцию в префектуру. Этот хлеб опечатаем и предоставим совету коллегии. Пусть они решают.

— Ладно, сегодня тебе повезло, пекарь, — нотарий величественно взмахнул рукой. — Но мы с тобой еще увидимся.

Комиссия вышла, а Сергий рухнул на лавку, утирая обильный пот.

— Христом богом заклинаю, Марк, — только и вымолвил он. — Давай еще раз счет повторим. Если бы не Лета, заблудился бы в его крючках. Как пить дать, штраф бы присудили ни за что. У меня отец хлеба и зерно всю жизнь на черепках считал. Только и знал, что платил. Оттого в кабалу и попал.

— Пусть тебя будущая жена учит, — усмехнулся Марк. — А куда это они пошли? Не то к нам?

— Ага! — Тит вышел на улицу и наблюдал за бесплатным представлением. На его лице блуждала счастливая улыбка.

Комиссию префектуры даже на порог не пустили. Феодор стоял на входе, уперев руки в бока, и задавал вопросы нотарию, который пытался проскочить в пекарню, где горели три печи из четырех.

— Чего надо?

— Мы люди префекта! — гордо сказал нотарий.

— И что надо? — снова спросил Феодор. — У нас зерна анноны нет. Ни зернышка. Эта пекарня на дьяконии работает. И зерно тут церковное.

— Я посмотреть желаю, — попытался пройти нотарий.

— Имеете право, — благосклонно кивнул Феодор, все так же загородив ему путь. — Вон дьякон Евгений бежит. Если скажет, я вас пропущу.

— Ну что тут у вас опять? — старичок дьякон, за которым послали, как только комиссия пришла на Спуск, изрядно запыхался.

— Люди префекта, святой отец, — показал рукой Феодор. — Желают церковное зерно пересчитать.

— А на каком основании? — Евгений по-птичьи наклонил голову набок. — Тебе, нотарий, к чему церковный хлеб? Тут зерна анноны ни модия нет. Тебе ли не знать.

— Имею право проверить, — уперся чиновник.

— Имеешь, — согласился дьякон. — Проходи и смотри. Но документы ты отсюда не заберешь. Они не твои, а церкви. Переписывай. Только не пойму я, к чему тебе это. Ты ни вес, ни качество проверить не сможешь. Эта пекарня печет тот хлеб, который велит дьякония. Если считаешь, что есть нарушение — докладывай префекту. Пусть он разбирается с блаженнейшим епископом. Ну что, идешь?

— Нет, — поджал губы нотарий и бросил писцу. — Записывай! Дом с дельфином. Пекарня церковная. Зерна анноны не получает.

Комиссия пошла дальше, а хихикающего дьякона Евгения с почетом провели в термополий, где у Марка было место для особых гостей. На столе немедленно появился люля-кебаб, похлебка из куриных пупков, сладкие пирожки и кувшин с вином.

— Очень неплохо, сын мой, — субтильный дьякон расправился с угощением быстро, запив его тремя кубками вина. — Хорошо, что сегодня день не постный, иначе вверг бы ты меня в искушение уныния. А это недопустимо.

— Святой отец, — рядом появился Флавий Виктор. — Позвольте Марка у вас украсть. Нас с ним уже ждут. Простите за беспокойство.

— Иди, Марк, иди, — старичок ослабил пояс далматики и благодушно махнул рукой. — Я еще немного посижу. Вон того мяса на палочках еще принесите!

Крисп уловил взгляд Марк и понятливо кивнул. Дьякон Евгений сегодня закончит есть, только когда сам того захочет. Ему ни в чем не будет отказа.

А сам пекарь и Виктор шли по запутанным лабиринтам Субуры, поминая недобрыми словами того, кто позволил построить подобное безобразие. Пару раз они сбивались с дороги и возвращались назад. Но все же, несмотря на безумное переплетение улочек, они нашли то, что искали.

Марк смотрел на вытянутый вверх дом, сжатый с боков соседними инсулами. Он горделиво нес черепичную крышу, поднятую на этаж выше остальных. Когда-то он был украшен лепными фигурами, но сейчас штукатурки на фасаде почти не осталось. Вся она осыпалась под струями зимних дождей. Над входом в подъезд в незапамятные времена был вылеплен трезубец, но здешние весельчаки крайние зубцы отбили, превратив символ Нептуна в известный всем жест — digitus impudicus, бесстыдный палец. Крошечные окошки зимой закрыты перекошенными ставенками, но сейчас распахнуты настежь. Весна на улице.

Улочка шириной в четыре шага почти не знала солнечного света. Она шла зигзагом с запада на восток, а потому солнце не заглядывало сюда даже в полдень. Сей прискорбный факт приводил к тому, что пахучие лужи сохли здесь куда медленней, чем на раскаленных камнях главных улиц.

— Я тебе вылью! — погрозил Марк.

В таких местах он никогда не терял бдительности. Какая-та нечесаная баба выглянула на улицу с помойным ведром, но увидев кулак, спряталась назад. Она обождет, пока непривычно чистые и уверенные в себе гости не уберутся отсюда прочь. На ее лице появилась несвойственная задумчивость. Видимо, она не могла понять, что этим людям здесь вообще понадобилось.

— Ты серьезно? — спросил Марк, глядя на трухлявый торец балки, вылезшей на улицу. — Да он же скоро рухнет.

— В этом весь смысл, — усмехнулся Виктор. — Это ты еще внутри не был.

Из подъезда пахнуло густой вонью. Смесь гнили, мочи и немытых тел. На первом этаже выделывали кожи, и это добавляло в букет запахов дополнительную нотку очарования. Марк опасливо посмотрел на Виктора, но тот лишь ободряюще улыбнулся. Адвокат почему-то от этого объекта был в восторге.

— Вдоль стены иди, — процедил Марк, едва только встал на первую ступень. Та опасно прогнулась и издала противный скрип.

— Грязно же! Зачем вдоль стены идти? — полюбопытствовал Виктор и смело пошел по лестнице, провалившись на четвертом шаге.

— Затем, что там доски не гнутся, — Марк помог ему вытащить голень, аккуратно убрав острые щепки. — Ты, друг мой, никогда не жил в Субуре. Тебе повезло. Ты мог ранить ногу и помереть от горячки.

— Спаси, господи! — перепугался адвокат, но Марка послушался, и теперь шел, прижавшись к стене.

В коридорах непривычно светло, а все потому, что половины дверей нет вообще, а те, что есть, распахнуты настежь. По стенам ползли длинные, извилистые трещины, которые, видимо для крепости, замазали известью. Не помогало. Трещины ползли дальше.

— Опять ступень изломили, негодяи! — завизжала какая-то старуха, выглянувшая с третьего этажа. — Пусть Плутон вечно мучает ваши души! Кто чинить будет? А?

— А тут мило, — Марк старуху проигнорировал, и она убралась в свою конуру, откуда послышалось обиженное хрюканье.

Гнилые балки обнаружились на пятом этаже. Их подпирали какие-то жерди, стоявшие прямо на полу. Стены под перекрытиями — в темных потеках. Они почернели от вечной сырости и поросли мхом. Лежавший рядом мужик храпел, испуская в эфир потоки винных паров. Его аварийная конструкция не волновала совершенно. Ему было хорошо. Наверху кто-то начал ходить, и на голову посыпался мелкий сор. Марк отряхнул волосы и выругался.

— Это все сволочи с чердака, — к Марку подбежал какой-то голый малец и показал на темное пятно. — У них крыша течет, так они сговорились и желоб поставили, чтобы на нас вода лилась. А еще они мочатся в этом углу.

— А зачем? — заинтересовался Марк.

— Потому что на пятом сильно дымят, — пояснил мальчишка. — Они под крышей угорают. Вот представь, господин, ты спишь на досках, а через них тебе в нос дым лезет.

— А почему на пятом сильно дымят? — Марк решил размотать клубок до конца. — И почему дым идет на чердак?

— Так в крыше дыра, — охотно пояснил малец и развел руки. — Здоровая! А между досок щели. Тяга такая, что у нас задница к полу примерзает. Приходится сильнее топить.

— А на третьем тоже сволочи живут? — уточнил Марк, вспомнив старуху.

— Еще какие! — уверил его пацан. — Они лестницу чинить не дают. На четвертом шлюха живет. Из-за этой суки весь дом не спит. К ней последняя рвань ходит. Вот соседи и надеются, что какой-нибудь ухажер провалится, разозлится и ту шлюху зарежет. Вот всему дому радости будет! Кстати, не хотите облегчиться, господа? Она за пять нуммиев дает. За медяк к ней проведу.

— Угу, — начал понимать обстановку Марк. — Не нужна шлюха. А на втором живут кожевенники, и вы их ненавидите всем домом?

— Точно, — мальчишка оскалил щербатый по малолетству рот. — Два нуммия давай. Я что, бесплатно тут распинаюсь?

— А крышу починить? — намекнул Марк. Он так посмотрел на протянутую руку, что мальчишка пугливо спрятал ее за спину.

— А кто ее чинить будет? — рассудительно заявил тот. — Мы, что ли?

— Хозяева, — непонимающе посмотрел на него Марк.

Мальчишка расхохотался злым смехом и убежал, перепрыгивая через подозрительные доски с ловкостью уличного акробата. Марк приметил эти места и показал Виктору. Аккуратней, мол. Тот обреченно кивнул. Даже его прежняя инсула не шла ни в какое сравнение с этим…

— Ты куда прешь? — раздался свирепый вопль давешней старухи. — Ты к кому? К козе блудливой? Нет ее! Сдохла! Схоронили третьего дня!

— Я тебе глаза вырву, гарпия! — завизжала какая-то баба на четвертом. — Сама сдохни! Иди ко мне, мой милый. Я тебя приласкаю!

— Пошли на чердак, — сказал Марк.

— Святые угодники! — прошептал Виктор. — Ничего страшнее в жизни не видел.

— Страшнее всего здесь шлюха, которая дает за пять нуммиев, — со знанием дела сказал Марк. — Когда ее увидишь, неделю спать не будешь. Пошли на чердак! Да смотри, ноги не сломай!

Они с очумелым видом разглядывали частокол из досок, жердей и каких-то совершенно негодных палок, связанных для прочности веревками и сбитых укосинами. Тут даже были подпорки, которые подпирали другие подпорки. Между ними какие-то люди организовали свои гнезда, бросив тюфяки прямо на пол. Черные крысы под коньком неодобрительно смотрели на гостей. От тех пахло непривычно вкусно: чистым телом и хлебом. Крысы оживленно пищали, осуждая между собой визит чужаков.

— Тут ведь даже тронуть ничего нельзя, — Марк изумленно рассматривал неожиданно добротный желоб, подставленный изнутри к худой крыше. Он отводил воду в сторону от жителей чердака, а тех дальнейшая судьба небесной влаги не интересовала вовсе. Желоб упирался прямо в стену, и теперь это уже проблема соседей снизу.

— Тронешь какую-нибудь палку, и тут сложится все, — Виктор опасливо погладил одну из подпорок.

— А ты не трогай! — каркнула какая-то грязная баба, окруженная целым выводком. — Чего вам тут надо? Воровать пришли?

— Проверка из префектуры! — прикрикнул на нее Марк. — Как зовут? Где муж? Чем занимается? Налог за прошлый год уплачен?

— Исида, спаси нас, — пискнула баба и зарылась в куче тряпья, выставив вперед голых детей. — Нет мужа, одна я, добрый господин! Не гони, ради Христа!

— Пошли отсюда, — сказал Марк. — Я все увидел.

Они вышли на улицу, и Марк внезапно для себя отметил, что воздух Субуры на редкость чист и свеж. После этого дома даже Большая Клоака могла показаться райским садом. Марк шагал в сторону Спуска, а когда зашел в термополий, попросил Криспа.

— Вина. Кувшин.

Они сидели вдвоем с Виктором. Небольшая перегородка отделяла столик от зала, скрывая их от посторонних глаз. Первый кубок провалился в глотки незаметно, но после второго разговор уже пошел.

— Ты уверен, что это может быть интересно? — спросил Марк.

— Дом — дрянь. Аренда дешевая. Жильцы — сброд, а хозяева еще хуже, — пояснил Виктор, загибая пальцы. — Эта инсула, если выкупать доли, стоит двести солидов. Если продавать ее целиком, то даже в таком состоянии — двести пятьдесят, не меньше. Если ее подремонтировать, то уйдет за все пятьсот. Но это немало вложить нужно.

— Неинтересно вкладывать, — отмахнулся Марк. — У меня и близко таких денег нет. Кто хозяева?

— А вот это самое забавное, — усмехнулся Виктор. — Их пятеро. Один ростовщик, два брата-гуртовщика, сирота под опекой и приход святого Климента.

— Церковь? — удивился Марк. — По завещанию долю получила?

— Именно, — кивнул Виктор. — Таких инсул в Риме сейчас множество. Приходы получают по завещаниям целые дома, доли в них и землю. С церковью очень сложно вести дела. Есть постановления соборов, которые запрещают продажу подаренного имущества. Для ростовщика дом — товар. Для церкви — имущество бедных. Это разные вещи. Но и это еще не все. Ростовщик хочет получить этот дом задешево, а поэтому не дает его ремонтировать. Братья друг друга ненавидят, а опекун сироты говорит, что без решения суда не заплатит ни нуммия.

— Дела-а… — задумался Марк. — И как ты хочешь в этой ситуации заработать? Имей в виду! Я не собираюсь покупать долю в этом клубке змей.

— Начни с церкви, — поднял кубок Виктор. — Перекупи аренду на следующий год. Поверь, она очень невелика. У прихода всего восьмая доля.

Чем Рим постоянно удивлял Марка, так это тем, что абсолютно любое событие здесь вело к непременным поборам. Появился новый узурпатор — нужны деньги на войну. Победили узурпатора — требуют денег на устройство праздничных игр. Нет наследника в империи — сенаторы молятся и делают богатые приношения в церкви. Появился наследник — готовь подарки младенцу, соответствующие твоему статусу. Аurum oblaticium, «поднесенное золото». Так назывался этот обычай. Привычка императоров каждый год возлагать на себя должность консула тоже была весьма разорительна для сенаторов. Ведь Рим все еще республика.

В этом году в Равенне ожидали новых подарков. Шептались, что Констанций требует средств на войну против узурпатора Максима, который по наущению Нечистого объявил себя императором в Испании. Точнее, в той ее части, что еще подчинялась властям. Никто не называл это налогом. Все называли это добровольным даром. И никто не смел отказаться.

— Славнейший желает получить деньги на месяц раньше, — Гай Меммий, зерноторговец, сидел за столиком в термополии, попивая вино. Он только что обстоятельно изложил проблемы сенаторского семейства, и теперь ждал, что Марк бросится их решать, спотыкаясь и благодаря за честь.

— Все это печально, — ответил Марк. — Но у нас есть договор. Я отдаю двадцать солидов в июльские календы. И отдаю деньги либо самому сенатору, либо тому, кто принесет должным образом заверенный мандат.

— Но тебя просит сам Флавий Меммий Руфин! — округлил глаза торговец.

— Да хоть Сол Инвиктус (1), — хладнокровно ответил Марк. — У нас есть договор.

— Славнейший оказал тебе честь, передав свой дом на весьма выгодных условиях, — зерноторговец повел рукой по сторонам. — И ты извлекаешь из него прибыль.

— А вот это тебя не должно касаться, — все так же спокойно ответил Марк. — Я эти руины для того и купил. И у меня самого столько забот и долгов, что тебе даже не снилось, почтенный Гай. Твое предложение мне неинтересно.

— Это не было предложением… хм-м… — растерялся торговец. — Сенатор считает, что это уже решенный вопрос. Ты не понимаешь, Марк! Деньги нужны совсем скоро. Иначе я потеряю право продавать их зерно, а семейство Меммиев ждет позор.

— Жаль, — Марк со скучающим видом поднялся. — Неплохие вроде бы люди.

— Да что ты себе позволяешь! — возмутился Гай Меммий.

— Двадцать солидов в год, — Марк с усмешкой посмотрел на гостя. — Даже при ставке в третью долю такая щедрость мне будет строить полсолида. Ну и зачем бы мне это?

— Ты хочешь поссориться с сенатором из-за двенадцати силикв? — удивился торговец.

— Я не боюсь поссориться с сенатором из-за двенадцати силикв, — поправил его Марк. — У меня с ним сделка, и я в точности выполняю свои обязательства. Договор не нарушен.

— Зерно дам, — угрюмо засопел торговец. — На этом деньги вернешь. Я крупно ошибся, Марк, когда рассказал тебе о заботах славнейшего. Уступи мне половину. Шесть силикв всего!

— Ни нуммия не уступлю, — отрезал Марк.

— Ну и жадный ты, пекарь, — нахмурился Гай Меммий. — Ты понял, что выхода нет, и выкрутил мне руки. Мне теперь придется из своего кошеля деньги отдать. Сенатор не примет от меня отказа. Для него это унижение.

— Такова жизнь, — усмехнулся Марк. — Только ошибку совершил не ты, Гай. Ошибку совершил твой патрон. Я не его клиент. Я всего лишь его должник, который исправно платит по своим счетам. Понимаешь разницу?

— Госпожа скоро приедет в Рим, — торговец встал, злобно поглядывая на пекаря. — Приготовь деньги, Марк. А я приготовлю зерно сенатора. Прошлогоднее возьмешь?

— Я возьму любое, даже с дохлыми мышами вперемешку, — ответил Марк. — Только цена у него будет соответствующая.

Зерно Гая Меммия Марк пустил в продажу сразу же, но только в виде муки. Так и выгодней, и сложнее проверить. Чай, не зерно продает, а сколько он за помол взял, его дело. Цену он дал приемлемую, зато брал золотом и серебром. Пекари скрипели зубами, но платили. Деваться было некуда. В столице мира лучше с зерном не стало.

— Лета! — спросил он сестру. — К началу июня двадцать золотых соберем?

— Если в епархию попозже денег отнесешь, соберем, — девушка от усердия даже язык высунула, гоняя костяшки счетов. — Сергий заплатит, аренда инсулы, термополий, церковный хлеб, пироги, Зоя, пекарня Децимы… Я у нее пару золотых на месяц попрошу. Она не откажет. В июньские иды отцу-казначею деньги понесешь. Не раньше, брат.

— Середина месяца? — задумался Марк. — Это еще куда ни шло. Все же мы исправно хлеб печем. Думаю, немного потерпит архидьякон.

— А какое за меня приданое дадут? — покраснела вдруг Лета. — Сергий интересуется, в силе наш договор? А то он переживает, что меня ему не отдадут никак. Думает, ты лучше жениха ищешь.

— В силе договор, — кивнул Марк. — Половина пекарни твоя будет, а вторую половину он понемногу выплатит. Будешь уважаемая пекарша.

— Так уж и уважаемая, — поморщилась Лета. — Это мы сейчас вздохнуть смогли. А пару лет назад? Да хуже колонов жили! Не приведи господь!

— Будем понемногу богатеть, сестра, — сказал Марк. — Закон привязал нас к печи, но он не запрещает владеть одной пекарней хоть десяти братьям одновременно. А есть там работа для десятка человек или нет, никому неинтересно. Главное, чтобы повинность исполнялась.

— А сын шлюхи тоже к ремеслу матери прикреплен? — Лета прыснула в кулак.

— Не слышал про такое, — расхохотался Марк. — Но мысль хорошая. Кстати! Где Прим? Я же его в церковь пристроил.

Новая жизнь Приму очень понравилась. Никакого тебе рубленого мяса, никакого жара и запаха топленого сала, которым мать пропиталась насквозь. В обычной жизни он одевался в привычную одежду, но в церкви облачался в белоснежную тунику с длинными рукавами. Голос у него зычный, читал он, если не бегло, то вполне размеренно и внятно, а уж его недобрая слава и вовсе была известна всем. Народ валом валил, чтобы на раскаявшегося грешника поглазеть. В церкви Пуденция прихожане пальцами показывали на мальчишку. Кое-кто даже потрогать норовил, чтобы поймать частичку счастья убийцы, возвещавшего апостольское слово. Евангелие только господин дьякон читать может. Сегодня Прим нес в массы Послание святого Павла к Римлянам.

— Братия: Имейте друг к другу то же чувствование, что и к самим себе; не высоко мудрствуйте, но соглашайтесь со смиренными. Не мудрствуйте в себе; никому не воздавая злом за зло, пекитесь о добром не только пред Богом, но и пред всеми человеками. Если будет возможно, насколько зависит от вас, со всеми людьми имейте мир. Не обороняйте самих себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение; Аз воздам, говорит Господь»

Тут Прим невольно улыбнулся. Мне отмщение, Аз воздам… Он вспомнил Севера. Тот любил это место из Второзакония повторять, когда в драке особенно сильно по морде получал. Поднимался и бил в ответ, пока у грешника дерьмо из ушей течь не начинало. Тут мальчишка вздохнул. Ему теперь драться нельзя. Святой отец заругает.

Он спохватился. Уж больно пауза затянулась.

— Итак, — зачастил он, исправляясь, — если взалкал враг твой, накорми его; если жаждет, питие дай ему: ибо, сие делая, ты соберешь горящие уголья ему на голову. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром.

— Получается у него, святой отец? — негромко спросил Марк, стоя в правом нефе.

— Получается, — кивнул пресвитер Филипп. — Он неглуп и на диво грамотен для босяка из Субуры. Пусть служит.

— Спасибо, — благодарно кивнул Марк. — Позаботились о мальчишке. Без отца дети растут. Непутевые все.

— Так это ты о них позаботился, — проницательно посмотрел на него пресвитер. — Что тебе в этой семье? Зачем ты тянешь их за собой? Зоя — блудница, а они — плоды ее греха.

— Они — зерна, святой отец, — возразил Марк. — Я чувствую, что каждый из них даст обильный урожай. Скажите, отец Пирр из титула святого Климента служит еще? Ну, тот, с которым мы в Равенну ходили?

— Служит, — кивнул Филипп. — Куда он денется? Когда думаешь младшую сестру за Прима выдать? Девчонка мне все уши про него прожужжала. Да и он на нее поглядывает.

— Так ему теперь нельзя жениться! — удивился Марк.

— С чего ты взял? — захохотал пресвитер. — Чтецам дозволяется, да и аколитам тоже. Даже многие дьяконы и пресвитеры с женами живут, если до рукоположения брак заключили.

— Вот проклятье! — уныло ругнулся Марк, глядя на Прима, окруженного плотным кольцом почитательниц. Они слушали послание апостолов с приоткрытым ртом. Марк поставил бы солид против нуммия, что в этот момент прихожанки не понимали ни единого слова.

Базилика святого Климента располагалась на другом конце Субуры, на склонах Оппия, южного отрога Эсквилинского холма. Хороший район, Марку всегда нравилось тут. И вроде бы се та же Субура, с привычными инсулами в низине, но на самих склонах Оппия — множество домусов знати и богатых купцов. В Риме легко понять, сколько у тебя денег. Чем выше ты живешь, тем бы богаче. В кишащей комарами низине обитают одни голодранцы.

Лабиканская улица совсем не такая, какой ее запомнил Марк по прошлой жизни. Она, как и две тысячи лет спустя, вела от Колизея к восточным окраинам. Но здесь эта улица куда уже, и стиснута инсулами со всех сторон. Церковь святого Климента тоже ничуть не похожа на ту, что Марк видел раньше. Она куда меньше, и выглядит небогато, явно переделана из какого-то старого здания. Мозаик, как у Пуденция, здесь нет и близко.

Отец Пирр Марка вспомнил, но долго не мог понять, чего от него, собственно, хотят. Марк уже и так и этак объяснял, но тот лишь поджимал губы и ворчал.

— Ну, развалится и развалится. Тебе-то что за забота, сын мой? Не пойму я тебя. Бог дал, бог взял. Деньги с того дома на украшение церкви идут и на помощь несчастным. Я над той долей не властен. Это самого господа имущество.

— Люди же погибнут, святой отец, — терпеливо говорил Марк.

— Все в руке божьей, — перекрестился священник. — Если будет угодно господу, примут святой завет и живы останутся. Мне дьякон говорит, там живут язычники одни, эллинским демонам поклоняющиеся. Христиан и двух душ нет.

— Сколько тот дом аренды дает? — не выдержал Марк.

— Два солида и девятнадцать силикв, — неожиданно точно сказал пресвитер, из чего пекарь сделал вывод, что святой отец в дела вникает глубоко.

— Тут три солида, — вздохнул Марк, выкладывая из наплечной сумы мешочки с медью. — Я хочу выкупить аренду за следующий год. А также хочу управлять этой долей от имени церкви.

— Тут немного больше, — удивился отец Пирр и благодарно кивнул. — Спасибо, Марк! Иди к дьякону. Он тебе мандат выпишет, а я печать поставлю. Пусть пребудет над тобой милость господня, сын мой.

Собрание собственников дома состоялось через три дня. И случилось оно только потому, что Виктор приготовил судебный иск для каждого. А такое, да еще от имени церкви — дело серьезное. Пришли все. Ростовщик Леонтий, два брата-гуртовщика — Прокул и Маний, и Тулл, опекун сироты. Все они смотрели на Марка с одинаковым выражением лица: какого рожна тебе от нас надо? Стоящий рядом адвокат в белоснежной тоге лишь добавлял нервозности в обстановку. Собственники дома совершенно справедливо не ждали от этой встречи ничего хорошего.

— Итак, почтенные, — с ласковой улыбкой начал Марк. — Вы меня знаете, и я имею мандат от прихода святого Климента на управление церковной долей. Надо сказать, я осмотрел дом и пришел в печаль. Неужели жажда наживы так застит вам глаза? Дом рушится! Еще немного, и люди погибнут в тяжких муках! Старики, дети… Неужели ваши сердца подобны камню?

— Хватит пустых разговоров! Чего ты хочешь, Марк? — с мрачным видом перебил его гуртовщик Прокул, который все это время старательно не смотрел на стоящего рядом брата.

— Дом требует ремонта, — улыбнулся Марк, с удовлетворением наблюдая, как гуртовщики одновременно кивнули, а лицо ростовщика вытянулось, как будто он съел лимон.

— Согласен, — заявил второй брат. — Да только никто ремонтировать его не хочет. Скоро развалится инсула. Балки гнилые.

— Я ничего платить не буду, — решительно заявил ростовщик.

Марк снова начал говорить. Он красиво поднимал руки, рисуя райские кущи на месте этого дома. Пытался выбить слезу из этих людей, рассказывая про мерзнущих на ветру детей. Пытался взывать к совести и христианскому милосердию. Все было напрасно. Собрание закончилось примерно в той же точке, где и началось. То есть совершенно ничем.

— Ну что же, друг мой, вполне неплохо, — одобрительно покивал Виктор. — Твои словесные обороты не слишком изящны, но довольно образны. Удивительно для пекаря. Где-нибудь в… Нет, не в Галлии, конечно… В Скифии Малой или в Херсонесе ты вполне мог бы выступать в суде.

— Но ведь мы ничего не добились, — удивленно посмотрел на него Марк.

— Да этого и не требовалось, — отмахнулся Виктор. — Мы познакомились, а эта болтовня должна отвлечь их внимание. Теперь дело за мной.

Через несколько дней Виктор вернулся из префектуры с довольной улыбкой. Нотарий принял жалобу, и еще через три дня к дому с трезубцем подошли чиновники: архитектор, землемер, нотарий и двое стражников. Идти в этот район без охраны они отказывались наотрез. Виктор проводил их, виртуозно миновав все гнилые доски, а потом повел на чердак.

— Чего надо? — завизжала давешняя баба с детьми. — Ходят все, ходят! Ворье поганое!

— Палок захотела, дура чумная? — погрозил ей нотарий. — Так я сейчас выдам. У меня стража внизу стоит.

Баба снова нырнула в гору тряпья, а комиссия застыла в священном ужасе, рассматривая подпорки, гнилую обрешетку кровли, синее небо в прорехе крыши и, особенно, желоб, украденный здешней публикой непонятно где.

— Только не говорите, — пискнул архитектор, — что они дождевую воду на нижний этаж отводят.

— Прямо на несущую балку льется, господин, — угодливо подбежал Виктор. — Позвольте, я покажу.

— Покажи, — архитектор мертвенным взглядом окинул чердак, словно пытаясь запомнить увиденное навсегда, и пошел вниз, старательно прижимаясь к стене.

Пятый этаж никого не удивил. Распахнутые двери, горы вонючего тряпья в закутках и давешний пьяница, лежавший на том же самом месте. Архитектор потрясенно смотрел на покрытую плесенью стену, колупнул пальцем трухлявую балку и побледнел.

— Уходим отсюда! Немедленно! Здесь нельзя находиться. Всем вниз.

— Внизу подпорки стоят, господин, — успокоил его Виктор, когда они спустились на этаж ниже. — Они не первый год так живут.

— Они здесь живут? — нервно хохотнул архитектор, а потом внезапно замолчал и перекрестился.

Тощая баба чуть не в пять локтей ростом выглянула из своей конуры. Один глаз у нее затянут бельмом, скулу пересекает багровый шрам, а щеки и лоб покрыты какой-то сыпью. У нее сероватое лицо, как у всех, кого каждую осень трясет болотная лихорадка, но при этом баба находилась в полной боевой готовности. То есть обнажена. Вислая грудь доставала до прилипшего к позвоночнику пупка, а грязные волосы — до костлявой задницы.

— А ты милый, — выдохнула она перегаром прямо в лицо архитектору. — Побаловаться не хочешь, красавчик? Пять нуммиев всего. Если все захотите, то и по четыре дам.

— Господь, милосердный, спаси и сохрани нас, — прошептал чиновник и прыжками побежал по лестнице вниз, подальше от этого дома.

— Ну что? — сгорая от нетерпения, спросил Марк, когда адвокат пришел в термополий и уселся за столик. — Что напишут в отчете префекту?

— Как обычно, — пожал плечами Виктор и налил себе вина. — Что жить в доме можно, но требуется некоторый ремонт. Как только получим предписание префектуры, соберем владельцев еще раз. А ты, Марк, постарайся узнать, нет ли у них долгов. Думается мне, у кого-то доли заложены.

— Зачем нам это? — спросил Марк.

— Смотри, — начал Виктор. — Выгодно покупать дома. Еще выгодней покупать доли в домах. Но самое выгодное…

Марк нахмурился, потом медленно поднял голову и посмотрел на адвоката.

— Постой… Ты предлагаешь… купить долг, который обеспечен этой долей?

— Именно, друг мой, — благодушно кивнул адвокат, поднимая кубок с вином. — Так получается гораздо дешевле.

Отличная идея, подумал Марк. Жаль только, денег нет. Ну, что же. Не впервой. Будем искать…

Термополий на Субуранском спуске шумел подобно улью. Вечером рабочий народ тянется сюда. Харчевня невольно превратилась в место встреч, где едва знакомые люди обсуждали скачки, налоги и делились сплетнями. Каменные столешницы вечером заняты сплошь. Люди сидят локоть к локтю, шумно поедая блюда, которые здесь начали менять с непривычной для Рима частотой.

Крисп кряхтел и ворчал, поминая молодежь, но увеличения выручки не отметить не мог. Он даже не догадывался, что можно иногда менять начинку пирожков, и тогда их будут брать охотней. Да и вообще, не обязательно сорок лет подряд готовить одно и то же. Оказывается, мастеровым Субуры нравится разнообразие. Даже им приедается гороховая каша и рагу, состав которого не менялся уже лет триста. Марк заставил компаньона каждый месяц вводить новое блюдо и, к удивлению Криспа, десятилетиями готовившего одно и то же, именно его начинали брать охотнее остальных. Ну кто бы мог подумать!

Крисп подобно бешеной собаке бегал по Риму, пробуя блюда у других копо (1), а потом колдовал у себя на кухне. И он… о боже! Пару раз заглянул на форум Траяна, где прикупил специй. Крошечная порция заморских трав придавала блюдам совершенно иной вкус. Да и стоило это, положа руку на сердце, не грандиозных денег. Что такое несколько горошин перца для целого котла привычной похлебки? В Риме использовали при готовке десятки трав, стоивших куда дешевле заморских специй. Их везли из Галлии, южной Италии и Африки. И теперь они, в смеси с запахом давленого чеснока, наполняли термополий ни с чем не сравнимым ароматом.

Именно к этому запаху принюхивался вошедший в термополий человек непривычного здесь вида. Он не местный. И он не совсем человек. У него нет ошейника, но перепутать такое нельзя. Это раб. Раб всегда несет частичку величия своего хозяина. Именно поэтому привратник дома Валерии Паулины был похож на бывшего консула, а на сидевшего за своим столиком Марка смотрел свысока, как на существо низшего порядка. Он, рожденный в богатом доме, вонь Субуры презирал всей душой.

— Славнейшая госпожа Валерия Евдоксия, — важно надулся он, — приказывает тебе, пекарь Марк, явиться к ней завтра в полдень. В известный тебе дом на Авентинском холме.

— Ты услышан, раб. Можешь идти, — ответил Марк и отвернулся.

На лице слуги промелькнула недовольная гримаса, но тут же исчезла. Ведь он и впрямь раб. Если проявит непочтительность к свободному римлянину, получит тумаков. Умелая рука не оставит следов, и тогда даже хозяин не сможет подать в суд. Ведь ущерба для его имущества нет. Раб вышел из термополия и пошел по улице вниз. Он исполнил приказание госпожи.

А Марк повернулся к Виктору, с которым вел разговор, и поморщился.

— Сейчас не до выкупа долей, дружище. Завтра я должен внести Меммиям второй платеж за дом с дельфином. Я почти нищий!

— Я каждый месяц плачу тебе за квартиру! — притворно возмутился адвокат. — И ты знаешь, цена ее не так уж мала.

— Хорошо, — согласился Марк. — Я еще пару месяцев нищий.

— Это сейчас не слишком важно, — отмахнулся Виктор. — Дело небыстрое. Нужно установить, есть ли у кого-то из хозяев ипотека.

— Ипотека? — невольно вздрогнул Марк, вспомнив свою прошлую жизнь. Он ведь так и умер, не расплатившись с банком. — Тут есть ипотека?

— Да что с тобой сегодня? — рассердился Виктор. — Есть, конечно! Я же тебе много раз говорил. Это заём под залог недвижимости. Должники частенько скрывают такие вещи. Можно купить долю, а потом лишиться ее. Придет кредитор и потребует уплаты долга уже с тебя. Или изымет залог.

— Ничего себе! — присвистнул Марк. — А тут не бывало такого, что в суд приходит какая-нибудь старушка-певица, говорит, что ее обманули, и требует вернуть проданный дом?

— Бывало, — кивнул Виктор. — Не певица, конечно… Откуда у певицы такие деньги? Если уважаемая матрона сможет доказать свои слова и возвратить деньги покупателю, такая сделка может быть оспорена.

— А если она отдала деньги мошенникам, но дом требует вернуть? — возбудился Марк.

— Как тяжело с тобой сегодня, — вздохнул Виктор. — Ты такие странные вопросы задаешь. Даже самый продажный судья не посмеет вынести решение в пользу такой певицы. Это же до императора дойдет! Нет денег, нет дома. Она, когда ставила на купчую свою печать, явно выразила свое желание. Табеллион его зафиксировал. Если старуха выжила из ума, то при чем здесь добросовестный покупатель? Пусть идет к детям и живет у них из милости.

— А если у нее нет детей? — наклонился вперед Марк. — Ни детей, ни дома, ни денег.

— Пусть сдохнет в какой-нибудь канаве, — пожал плечами Виктор. — Закон этого не запрещает.

— Вот и я всегда так думал, — вздохнул Марк, снова вспомнив перипетии прошлой жизни. — Не зря я оказался в Риме. Кстати! — вскинулся он. — В Городе десятки табеллионов. Как ты узнаешь, есть ли на долях обременение?

— Да, это непростое дело, — согласился Виктор. — Я пока попробую поговорить с жильцами. Иногда они удивительно много знают. Ведь тот, кто дает в долг, обязательно приходит осмотреть свой залог. И потом еще не раз приходит, чтобы убедиться, что он цел. Я просто подойду к дому и найду бабу, которая чаще всех выглядывает в окно. Я всегда так делал.

— Возьми у Сергия плебейского хлеба, — сказал Марк. — Раздай тамошним босякам. Так они вспомнят куда быстрее.

— На днях займусь, — кивнул Виктор. — Сначала мне нужно получить решение префектуры.

Адвокат ушел, а Марк направился в переулки, туда, где стоял бывший дом Меммиев. Он покружил по узеньким улочкам, выругался, заблудившись пару раз, а потом, следуя врожденному инстинкту аборигена, ускорил шаг, чтобы не попасть под водопад помоев с верхнего этажа. Забористая ругань позади заставила Марка улыбнуться. В таких местах расслабляться нельзя. Он сжал кастет в кулаке и пропустил подозрительного оборванца, облитого содержимым ночного ведра.

Здесь нет каменных плит и тротуаров, как нет и расстояний между домами. Они стоят не просто рядом. У них зачастую общие стены, перевязанные балками. Вот поэтому пожар — самое страшное бедствие в Риме. Пламя ползет с дома на дом, не встречая препятствий. А через улочку искру перебрасывает малейший порыв ветра, превращая огромный район в огненную западню. Марк даже вздрогнул, представив такую беду.

Бывший дом Меммиев жил своей жизнью. На первом этаже пили вино, из окон торчали лица кумушек, беседовавших с соседкой напротив. Учитывая ширину улицы, они даже пошептаться могли. Рядом с попиной — мастерская медника, куда полуголый мальчишка принес бронзовое кольцо. Марк вспомнил, где видел такие. В Эмпориуме, речном порту. Эти кольца украли почти все, потому-то их и меняют на железные. Меняют там, где еще швартуются корабли. Причал, растянувшийся на милю, теперь охраняют искалеченные львы. Без колец в носу, побитые какими-то негодяями, а то и вовсе опрокинутые в воду.

Марк еще раз присмотрелся к дому. Пожар… Он горел. Тогда почему не сгорели соседние дома? Ведь они стоят вплотную. Даже понять нельзя, где какой. Дом Меммиев выделяется только свежим камнем надстройки и яркой крышей.

— Недорого восстановление обошлось, — прикинул он. — Тут ведь нет ничего, просто пустая коробка, собранная из мусора.

Он развернулся и пошел восвояси, прямо к чебуречной, которая в это время заканчивала работу. Солнце клонилось к закату, и жизнь в Городе понемногу затихала, перемещаясь с улиц в дома и питейные заведения. Улица Аргилетум, славная своими книжными лавками и сапожниками, тоже понемногу засыпала.

— Привет, Марк! — приветливо кивнул Малх-сириец, торговавший тут книгами. — Когда свиток Овидия вернешь? Долг растет!

— Завтра занесу, — спохватился Марк. — Прости, дружище! Кстати, у меня к тебе вопрос. Скажи, если бы кто-то вырезал на доске поэму, намазал доску чернилами и приложил к папирусу…

— Какой дурак будет это делать? — изумился Малх. — Корпеть месяцы, чтобы вырезать все буквы! Да их переписать недолго.

— Зато один раз сделал и навсегда, — с надеждой посмотрел на него Марк.

— В моем деле это без надобности, — с сожалением покачал головой сириец. — Я же не знаю, что купят завтра. У меня здесь сотни книг, каждой по два свитка. Как только один продается, я тут же делаю копию. Есть лишь одна книга, которую можно издать так, как ты сказал. Это Библия, да и то не каждый список. Тот, что подготовил Иероним из Стридона (2).

— Я так и думал, — кивнул Марк. — А Одиссея? Илиада?

— Давно не брали, — развел руками торговец. — Стихи Клавдия Клавдиана спрашивают часто. А в последнее время — тексты святых отцов: Василия, Афанасия, Августина… Да вот еще что! Не выйдет у тебя и с библией тоже. Папирус — материал капризный. Если доску в чернилах к нему прижмешь, половина букв смажется.

— Угу, понял. Книгу завтра занесу, — сказал Марк. — Тогда и рассчитаюсь.

— А! — махнул рукой Малх. — Хлеб принеси, и ладно. Я уже месяц не продавал ни одного Овидия.

Марк перешел улицу. Там, напротив, Зоя с превеликим облегчением закрывала лавку. Прим, которого церковь избавила от каторги, сейчас на вечерней службе. Франк и Гунн моют котлы и ножи, а Секунд пересчитывает выручку. Двенадцатилетний мальчишка на редкость вдумчив, осторожен и рассудителен. Он внимательно осматривает каждую монету, шевеля при этом губами.

— Секунд! — позвал Марк.

— Здравствовать тебе, старший, — поднял тот голову. — Сбился!

— Дом с голой бабой знаешь? — спросил Марк. — На первом этаже — попина со шлюхами и медник.

— Знаю, — кивнул мальчишка. — Это в переулке, недалеко от Патрициев. Мы туда ворованную бронзу носим. Там медник ушлый, что хочешь берет. Хоть статую императора Константина вместе с конем притащи. Без разговоров купит, на куски разобьет и переплавит к утру. Только платит мало, жадная сволочь.

— Найди того, кто в этом доме до пожара жил, — попросил Марк. — Тех, кто помнит тот день. Найдешь точно, они по соседним инсулам разбежались. Но только без лишнего шума.

— Когда? — внимательно посмотрел Секунд.

— Сейчас.

— Бога побойся, старший, — испугался мальчишка. — Я туда вечером не сунусь. Меня там продырявят вмиг. И совсем не ножом, если ты вдруг не понял. В том доме лихой народ живет. Завтра утром схожу, когда они спать будут.

— Хорошо, но только с утра, — согласился Марк. — Я должен знать о том пожаре все. Любая мелочь важна.

В этот раз Марка принимали в таблионе, рабочем кабинете домуса. Валерия Евдоксия сидела неподвижно как статуя, с затейливой прической из переплетенных кос и локонов. Три дочери сидели позади, занятые вышивкой, и как бы невзначай поглядывали на гостей. Марк, помимо Виктора, привел с собой еще пятерых.

— Деньги, госпожа, — Марк положил кошель.

Стоявший рядом с креслом хозяйки вольноотпущенник Гай Меммий пересчитал монеты, а потом кивнул.

— Двадцать солидов, госпожа. Все без обмана.

Виктор внимательно прочитал мандат, который сенатор дал своей жене, а потом приложил к расписке свою печать. Приложил ее и Марк, и свидетели. Марк махнул рукой, и посторонние, поклонившись, вышли из дома Валерии Паулины. Вышел и Гай Меммий. Они свое дело сделали. А вот Марк остался. Он гадал, для чего тут сидят дочери. Младшая, наверное, Летиция. Тоже довольно хорошенькая, но ее портят капризно поджатые губы. Почти как у Флоры. Девчонка явно подражает старшей сестре.

Осознание пришло быстро. Да им же просто скучно! Дуреющие от тоскливой жизни девчонки увязались с матерью, которая приехала в Рим по делам семьи. Они разглядывают новых людей, слышат какие-то сплетни, вдыхают незнакомые запахи. Им ведь и это в радость. На отцовской вилле они разговаривают только между собой и со слугами. Марк знал, что гости у них — великая редкость.

— Ты что-то хотел? — величественно подняла бровь Евдоксия.

— Я хотел спросить, госпожа, — откашлялся Марк. — Я кое-что узнал… случайно… Есть ли в вашем окружении человек, который мог бы желать вам зла?

— Почему ты спрашиваешь? — лицо матроны окаменело. — Что именно ты узнал?

— Ваши дома, госпожа, — ответил Марк. — Чем больше я смотрю на это дело, тем меньше верю, что это был случайный пожар. А вчера я узнал такое, что все сомнения отпали. Эти дома не сгорели. Их сожгли.

— А я говорила! — Флора с отвращением отбросила свою работу. — Я же вам говорила! Даже ему это понятно! Никто не хотел меня слушать!

— Это очень серьезное заявление, пекарь, — чуть охрипшим голосом спросила Евдоксия. — У тебя есть доказательства?

— Нет, госпожа, — покачал головой Марк. — Да они мне и не нужны, я не собираюсь никого обвинять. Ваши дома сгорели в одно время, а потом были проданы каким-то случайным людям. Я нашел тех, кто жил доме с голой женщиной на фасаде…

— Это наяда, нимфа источника, — поморщилась Евдоксия.

— Вот, с ней, — кивнул Марк, — с нимфой источника. Пожар довольно быстро потушили. Пострадала крыша и верхний этаж. Остальное уцелело. Вигилы прибежали тушить, да еще и случайные прохожие помогли. Они гуляли ночью по Субуре с топорами и ведрами. Кстати, вас не смутило, что все три инсулярия погибли в огне и не смогли дать показания? Я вижу это так: у вас сначала сожгли один дом, а потом выдали заём под залог остальных двух. Вы израсходовали часть займа, и тогда сгорели последние две инсулы. После этого вас попросили вернуть деньги с процентами, потому что залог больше не обладает должной ценностью. Вы не смогли расплатиться, и дома изъяли. Ведь так все было?

— Да, все было именно так, — мертвым голосом произнесла Евдокия. — Кто посмел так поступить с имуществом сенатора Меммия?

— Мы не в суде, госпожа, — пожал плечами Марк. — Но я точно знаю одного виновного. Этот тот, кто посоветовал вам ростовщика. Тот, кто пришел с предложением, и есть предатель.

— Гай Меммий, — прошептала Евдоксия. — Он устроил тот заём. Сказал, что быстро восстановит дом с дельфином. Нужно всего лишь заложить две оставшиеся инсулы. А они сгорели… Мы не смогли расплатиться. Сенатору пришлось потратиться на зрелища в Капуе… Великие боги… За что он так с нами поступил? Ведь мы были добры с ним!

— Он вольноотпущенник или рожден свободным? — вскользь спросил Марк.

— Он был младенцем, когда его родителей освободили, — с отвращением ответила Евоксия. — Его отец торговал нашим зерном и смог выкупиться.

— А как звали ростовщика, которого привел ваш прокуратор? — на всякий случай уточнил Марк, и по лицу Евдоксии побежала одинокая слезинка.

— Я не знаю! Гай этим занимался… — она едва сдерживала рыдания. — Не знаю даже, есть ли сейчас эти таблицы… У нас их нет точно. Он привез деньги, а потом забрал подписанное с нашей стороны… Сказал, что вернет, когда подпишет у кредитора. Мы и внимания на это не обратили… Деньги ведь были уже у нас. А потом они понадобились для суда. В суде ведь тоже выступал он. Он же прокуратор!

— Негодяй! — Флора металась по таблиону, как тигрица. — Под суд его!

— Доказательств нет, доченька, — скорбно поджала губы Евдоксия. — Все это лишь слова.

— Пусть его на пытку возьмут! — взвизгнула Флора. — Он сделал нас нищими!

— Он свободный человек, госпожа, — поднял голос Марк. — Без должных доказательств его не будут пытать!

— Ты найдешь тех людей, кто сжег! — на перекошенном лице Флоры появилось выражение какой-то безумной надежды. — Пусть пытают их! Мы вернем свое имущество!

— Вы поставите на дыбы весь Рим, но ничего не вернете, благородная госпожа, — расстроил ее Марк. — Зато потом, когда все уляжется, меня найдут с ножом в сердце. Я всего лишь сделал доброе дело. Не заставляйте меня сожалеть об этом. Я не пойду в суд, а если меня туда вызовут, не скажу ни слова. И ни один свидетель не скажет. Все, что произошло в Субуре, остаётся в Субуре. А вам нужно всего лишь осмотрительней выбирать себе слуг. Я, с вашего позволения, пойду.

— Мама! — негромко сказала Сабина, не отрывая глаз от вышивки.

Марк впился в нее взглядом, жадно рассматривая правильный овал лица, нежные губы и небрежно спадающие локоны распущенных волос. В висках застучала кровь, а в голове начало мутиться. Какое благородное достоинство! Именно его не хватало Марку в женщинах Субуры. Среди них тоже попадались красотки, но все они казались ему вульгарными. А он никогда не любил таких женщин.

— Пусть этот человек придет к нам на обед, — продолжила Сабина, в свойственной знати милой манере говоря о присутствующих в третьем лице. Этой привычкой обладали все нобили Рима.

— Дочь моя! — Евдоксия пошла багровыми пятнами. — Ты сошла с ума⁈

— Не на семейную трапезу в триклинии, матушка, — спокойно возразила Сабина. — Пусть будет деловой обед в саду. В этом не будет урона для нашей чести.

Валерия Евдоксия ненадолго, всего на пару мгновений задумалась, а потом между ее бровей появилась едва заметная складка. Марк поклонился и почти уж вышел, как вдруг услышал:

— Достойный Марк, сын Тита, — сказала жена сенатора, вернув себе все высокомерие. — Род Меммиев хочет оказать тебе честь. Ты разделишь с нами обед? Это не будет встречей друзей. Нам необходимо обсудить деловые вопросы. Мы ждем тебя завтра в полдень.

— Марк! Марк! Децима родила!

Девчоночий вихрь ворвался в пекарню и закружил Марка в хороводе, состоящем из радостных воплей, блеска глаз и звона браслетов. Сестры даже слушать его не стали и потащили на Длинную как есть, не дав переодеться.

Пекарня Децимы сегодня простаивала, и рабы нежились на солнышке, предаваясь греху чревоугодия. Их угостили в честь праздника белым хлебом и вином. Марк прошел на второй этаж инсулы и там наткнулся на Севера. Тот хлопотал около жены, словно наседка. То воды с вином принесет, то хлеба подсунет. А то и вовсе сядет рядом с кроватью и начнет лопотать какие-то приторно-сладкие глупости. В общем, африканец вел себя, как полный дурак.

Рядом крутился Онисим и пытался потрогать младенца, но мать не давала. Децима улыбалась вымученной улыбкой. Губы искусаны. Видно, нелегко ей пришлось. Она лежала на боку, подсунув руку под щеку, и кормила дитя, которому тут было лучше всех. Малыш чмокал, не открывая глаз.

— Да… Вот…

Растерянный Север вскочил и обнял Марка. Он явно не знает, куда деться. Он то теребит пояс, то достает крест из-за пазухи и шепчет молитвы. На его лице написано желание куда-нибудь бежать и что-нибудь делать, но некому приказать. Дециме не до него, а без нее он не знает, что делать. Полный сирота, не знавший близких, кроме дьякона в Карфагенской церкви, впервые обрел родного человека. Свою кровь…

— Уведи его отсюда, Марк, — прыснула Децима. — Сестра пришла, поможет мне. У меня от него уже голова болит. То поесть принесет, то попить, то чепуху какую-нибудь говорит. Пусть напьется, что ли. Забери его, ради Христа. Я с ним ума лишусь. Пусть у тебя заночует.

— Пойдем, — Марк потащил друга за собой. — Мальчик или девочка? Как назвали?

— Дочь, — взгляд Севера обрел осмысленное выражение. — У меня дочь! Никак не назвали… Не до того было.

— Пошли! — потащил его Марк. — Децима! Подарок с меня!

— Марцеллой назовем, — сказала пекарша. — В честь тебя и матушки твоей. Крестным пойдешь?

— Конечно, — кивнул Марк. — Зови.

Он утащил на улицу упирающегося Севера, который до последнего не отрывал глаз от жены. Вышел, посадил друга на камень и всунул ему в руку кувшин с вином, который отнял у раба. Тот возмущенно пискнул, но Марк сыпанул ему меди, и раб затих.

Север приложился к кувшину от души. На шее заходил обросший бородой кадык. Глоток за глотком вино проваливалось в утробу человека, который никак не мог поверить в тот поворот, что поднесла ему судьба. Видать, девяти последних месяцев не хватило, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

— Выпьешь со мной? — спросил Север.

— Вечером только, — покачал головой Марк. — Встреча с важными людьми.

— Пойдем в церковь, — поднялся африканец. — Хочу господу хвалу вознести. Хлеба вчерашнего возьмем, раздадим бедным у Пуденция.

— Пойдем, — покорно сказал Марк.

Тут ведь ни мессы еще нет, ни сорокоустов, ни благодарственных молебнов. Непривычно, но как есть. Церковь еще бродит, как квашня. Новые ритуалы появляются и исчезают. Новые воззрения объявляют ересью или, напротив, превращают в догму. Зачастую христианин вместо праздничного пира шел к церкви и раздавал милостыню. Вот и Север решил поступить так же.

Два друга с сумками, полными хлебов, встали на пороге церкви. Дьякон Евгений выстроил страждущих в очередь, а Север начал давать каждому по фунтовой булке, приговаривая:

— Порадуйся со мной, брат… Угостись, ради Христа…

Марк стоял рядом, подавая ему хлеб, но тут почувствовал, как Севера охватила ярость. Это легко понять. В такие моменты у окружающих волосы вставали дыбом от энергии, бьющей во все стороны молниями. Африканец схватил нищего за хлипкую ткань туники и прошипел.

— А я тебя знаю! Ну-ка, прочти Отче наш!

— Я… — придушенно хрипел тот. — Не знаю я, отпусти…

— Так чего тебе тут надо? — приподнял его Север. — Ты же идолопоклонник! Иди, у фламинов Юпитера хлеба попроси.

И он отбросил его от себя, погрозив кулаком.

— У, морда! Хлеба моего хочешь? Спасибо скажи, что радуюсь я сегодня. А то выбил бы тебе зубы.

— Вернись, сын мой! — дьякон притащил язычника назад и взял у Севера хлеб. — Велят нам отцы Августин и Иероним помогать всем голодным, не глядя на веру их.

— Да? — удивился Север. — Ну, если сам Иероним из Стридона так велит, тогда жри, бедолага. Не стану бить! Жри, сказал!!!

Нищий вздрогнул, испуганно вцепился в хлеб зубами. Он начал торопливо отрывать куски и глотать, почти не жуя. А Север, вмиг растеряв свою ярость, снова обрел благостное настроение, раздавая милостыню.

— Вкуси хлеба, сестра…

— Порадуйся новорожденной деве Марцелле…

Хлеб закончился быстро. Марк оставил Севера в церкви, где тот с неистовой верой уставился на мозаики. Его губы шевелились в молитве.

— Ко мне потом придешь, — напомнил ему Марк. — Посидим, выпьем…

Он вернулся на улицу Длинная. В самом ее начале стоят Диоклетиановы термы, ничуть не уступающие своей роскошью термам Антонина Каракаллы. Марк поднял голову и посмотрел на солнце. До полудня еще много времени, он успеет искупаться. Марк уже дошел до места, но остолбенел, глядя на толпы женщин около бани.

— Проклятье! — ругнулся он. — Да как я мог забыть! Утро ведь. Женские часы. Дома ополоснусь. Не пристало к знатной семье сразу после пекарни идти.

Марк стоял перед воротам домуса на Авентине и пытался унять суматошно бьющееся сердце. Он чувствовал себя, как старшеклассник, который идет на день рождения к самой красивой девочке школы. Тот прыщавый мальчишка, что точно знает, что ему ничего не светит, а с ним просто расплачиваются за возможность и дальше списывать. Этакий верный раб, за счет которого красотка поднимает самооценку, но с которым никогда не пойдет в кино.

— Глупость какая! — взял себя в руки Марк. — Я ведь понимаю, для чего меня позвали. Семейке обнищавших рантье срочно требуется тот, кто будет решать их проблемы. Хочется понять, нужно ли это мне. Учитывая, с кем я имею дело, это пока неочевидно.

Он обсудил вчерашний разговор с Виктором, и вердикт того был однозначен: эти люди могут быть полезны. Имя Меммиев откроет такие двери, куда никогда не впустят пекаря Марка, как бы влиятелен он ни был в Субуре. Да и заработать на них можно.

— Ну, посмотрим, — выдохнул Марк. — Если будет выгодно, почему нет…

Не зря Гай Меммий зубами держался за возможность продавать их зерно. Он обворовывал семью своих благодетелей совершенно бессовестно. Как пояснил Виктор, в Риме это было делом обычным. Мелкая аристократия вырождалась, сдавленная в тисках замшелых обычаев. Заниматься торговлей сенаторам запрещает закон, и далеко не все из них имели способности и волю, чтобы обойти этот запрет. Тот, кто такую волю имел, чувствовал себя прекрасно, прикрываясь вольноотпущенниками и рабами. Те же, у кого в голове нет ничего, кроме чести, стремительно разорялись, теряя последнее. Одно назначение претором, и все! Старой семьи больше нет. Она истратила родовое состояние на игры, о которых забудут через неделю. Меммию Руфину, по крайней мере, хватило ума притвориться смертельно больным. Для этого тоже нужно немалое мужество.

Марк пригладил волосы, скосил глаза, пытаясь оглядеть со всех сторон тунику и новый пояс, а потом постучал. Тунику он не испачкал, а пояс и сандалии купил вчера. Жених, да и только!

— Ты к кому?

Давешний раб все же нашел, как досадить за пренебрежение. Сделал вид, что не узнал. Марк усмехнулся.

— Пекарь Марк к госпоже Валерии Евдоксии.

— Тебя звали? — с непроницаемым лицом спросил привратник.

— Да, на обед, — злорадно ответил Марк, и дверь перед ним захлопнулась. Раб пошел доложить.

Надо сказать, привратник не спешил. Марк понял: это такая тонкая издевка, на грани допустимого. Слуги всегда найдут, как плюнуть в тарелку тому, кого ненавидят. Он простоял так четверть часа, не меньше, после чего его все-таки впустили.

Деловой обед оказался скромным перекусом в перистиле. Внутренний дворик, окруженный галереей из черепичных навесов, роскошью не поражал. Он выложен каменными плитами, кое-где лопнувшими и просевшими от времени. В центре двора — небольшой бассейн со статуей, с которой не слишком тщательно отскоблили зеленоватый налет. Мрамор бассейна потемнел. Да и вообще, за пределами роскошной приемной этот дом показывал истинное лицо своих хозяев — постепенно беднеющих римских аристократов, вынужденных пускать пыль в глаза. Семья сенатора сидела под развесистым платаном, дающим густую тень. Женщины все так же вышивали, пока слуги рядом с ними ставили на стол закуски.

— Приветствую вас, высокородные!

А ведь это даже не их дом, думал Марк, когда стоял, согнувшись в поклоне. Тут живет семья Олибриев, одна из ее не слишком богатых ветвей. А Валерия Паулина, супруга сенатора, приходится Меммиям родней.

— Отобедай с нами, достойный Марк, — провела рукой Евдоксия. — Сейчас это уже возможно.

— Я не голодна, — скривилась Меммия Флора, и Летиция повторила ее гримасу.

— А я пообедаю с ним, — спокойно сказала Сабина, все так же занимаясь вышивкой. — Этот человек уже оказал нам больше услуг, чем все знакомые и родня.

— Пусть тебе этот пекарь еще на лютне сыграет, — выплюнула Флора, как всегда, ничуть не заботясь присутствием того, о ком говорит.

— У меня нет с собой лютни, госпожа, — спокойно ответил Марк. — Но если в этом доме найдется кифара, я с удовольствием сыграю.

— Ты играешь на кифаре? — сенаторское семейство застыло с неприлично раскрытыми ртами. Флора выпалила в сердцах.

— Может, ты еще и стихи читал?

— Клавдиан мне не нравится, — Марк посмотрел ей в глаза. — По мне он слишком помпезен, а его слог тяжеловесный. А вот Овидия люблю. Вам что-нибудь почитать, госпожа?

— Клавдиан помпезен! Ах! — Сабина прикрыла рот рукой, глядя на Марка с детским испугом. — Я не одна так думаю?

— Тут слишком жарко, мама, — Флора гордо вскинула голову и направилась к двери во внутренние покои. — Я пойду в дом.

Флора ушла, а вот Летиция осталась. Ей до смерти хотелось послушать, как странный гость сыграет на кифаре. Начался обед. Марк пригубил вино и съел какое-то пирожное. Валерия Евдоксия роняла многозначительные слова, а он почтительно внимал. Наконец, когда поток дежурных банальностей иссяк, жена сенатора заявила:

— Нашей семье нужен новый прокуратор, достойный Марк. Мы хотим предложить эту честь тебе.

— С благодарностью приму ваше предложение, высокородная госпожа, — ответил Марк. — Но сначала я хотел бы знать, чего ждет от меня род Меммиев на этом посту. Вдруг я не смогу помочь ему.

— Прокуратор — это управляющий имуществом знатной семьи, — пояснила Евдоксия. — Когда-то прокураторами у нас служили всадники, и у них была собственная канцелярия. Они ведали имениями по всей империи, доходными домами, продажей зерна, масла, вина. Они разбивали новые сады и виноградники. Они же вели судебные дела, собирали аренду, назначали виликов в имениях, покупали и продавали рабов…

Тут Евдоксия смутилась. Из того, что она перечислила, уже ничего не осталось. Одна вилла под Капуей, где землю обрабатывают колоны. Много ли ума нужно, чтобы собрать оброк с арендаторов. С этим вполне справляется вилик, управляющий. Марк это понял, что и стало причиной ее смущения.

— Дела не позволят мне надолго покидать Рим, госпожа, — кивнул Марк. — Я могу взять на себя все вопросы, связанные с покупкой и продажей зерна и масла. Могу представлять вас в суде, выполнять мелкие поручения. Если вы подготовите документы, я их внимательно изучу. Когда я стану вашим прокуратором, должен буду знать каждую цифру.

— Посмотри пока вот это, — Валерия Евдоксия подвинула в сторону Марка таблицу. Это за прошлый год.

— Вы получаете плату за аренду зерном и маслом, госпожа? — спросил Марк, внимательно изучив написанное. Было там, откровенно говоря, немного. Всего несколько строк.

— Есть еще виноградники, — добавила та. — У нас хорошее вино. Колоны отдают треть урожая.

— Это все я заберу, — прикинул Марк. — Имение в три с половиной тысячи югеров (1) дает примерно двадцать четыре тысячи модиев. Много, но не слишком. Кампанская пшеница отменная, ее хорошо берут. Масло… Вино… Не вижу большой проблемы, госпожа. Много ли косточек оливы остается? Если есть излишки, я могу их продать.

— Немного, — покачала головой Евдокия. — Выжимками у нас топят очаги. Мы посадили новые оливы, но они пока не вошли в полную силу. Первый урожай ждем через пару лет.

— Пресс винтовой или рычажный, госпожа? — спросил Марк.

— Нет, — покачала та затейливой прической. — Давим тяжелым жерновом.

— Угу, — пометил Марк. — Есть скот? Колбасы на продажу? Сыр? Творог?

— Только для себя, — с сожалением ответила Евдоксия. — Пастбищ у нас немного.

— Скажите, вы еще не продавали зерно нового урожая? — спросил Марк.

— Пока нет, — покачала головой Евдоксия. — Но этот… этот негодяй уже подписал контракты от нашего имени, по прошлогодней цене. Ты намекаешь, что он и тут обманул нас?

— Скорее всего, — кивнул Марк. — Зерно сейчас стоит дорого. В Африке неурожай. Если вы еще не получили денег, можете не признавать эти сделки. Я сомневаюсь, что он на самом деле подписал договоры, он не дурак. Когда я обратился к нему, не получил ни модия. Он ждал хорошую цену.

— И… — тут голос Евдоксии дрогнул. — И на сколько цена уже выросла?

— Вполовину, госпожа, — ответил Марк. — Я слышал, сейчас пытаются привезти зерно из Египта. Но это вопрос долгий. Если в Константинополе позволят, первые корабли из Александрии мы увидим не раньше сентября. А пока даже намека нет, что цена на зерно упадет. Более того, она точно вырастет.

— Проклятый негодяй! — Валерия Евдоксия не могла поверить своим ушам. — Да он же пил нашу кровь все эти годы. Он наживался, пока мы…

Она замолчала на мгновение, а потом с надеждой посмотрела на Марка.

— Скажи, ты уверен, что мы не сможем вернуть наши дома?

— Сейчас да, — решительно кивнул Марк. — Если кто-то способен ради заработка сжечь три инсулы и избавиться от свидетелей, я бы не стал испытывать его милосердие. Это было бы… неосмотрительно.

— Ах! — Сабина и Летиция уронили шитье и обхватили щеки руками.

— Да что ты такое говоришь, Марк? — с брезгливым недоумением посмотрела на него Валерия Евдоксия. — Кто посмеет поднять руку на семью сенатора?

— Например, шайка беглых рабов, — хладнокровно ответил Марк. — Или тот, кто притворится ими. На дорогах неспокойно, госпожа. В лесах множество таких шаек. Не только с полей бегут. У нас в прошлом году пекарь в разбой подался. Сказал, лучше в катакомбах жить будет, чем у печи стоять. Горек хлеб честного римлянина, госпожа.

— В его словах есть смысл, мама, — сказала Сабина, снова накладывая стежки на вышивку. — Нас уже разорили, и сделали это с беспримерной наглостью. Никто не боится имени Меммиев. Наших слуг убили, убьют и нас, если понадобится. Италия уже не та, что была при старом августе Феодосии.

— Ты принимаешь предложение нашей семьи, Марк? — спросила Евдоксия. — Это великая честь для пекаря!

— Принимаю, госпожа, — кивнул Марк. — Мне понадобится мандат с печатью сенатора Флавия Меммия Руфина, и тогда я приступлю к своим обязанностям. А пока у меня этого мандата нет, я хотел бы дать вам совет. Вызовите Гая Меммия и попросите его принести договор на зерно этого года. Скажите, что вы хотите продать его сейчас, потому что вам нужны деньги для подношения сиятельному Констанцию.

— Зачем? — недоуменно посмотрела на него Евдоксия. — Ты же сам сказал, что оно будет дорожать.

— Этот человек попросил договор, мама, — перебила ее Сабина. — Он не говорил, что мы по нему отдадим хотя бы модий.

— Все верно, высокородная госпожа, — поклонился ей Марк. — А когда Гай Меммий его принесет, позовите меня. Я буду у адвоката Флавия Виктора. Ни в коем случае не говорите никому, что вы назначили меня своим прокуратором. Уверяю, вам понравится то, что произойдет потом. А пока пусть мне принесут кифару. Я сыграю…

— Вставай! Да вставай же! Идти надо.

В каморке Зои поднялось четыре растрепанных головы. Сама Зоя, утомленная до крайности, спала тут же. Она ловила последние часы отдыха перед рассветом. Ведь совсем скоро вставать. Ее снова ждет котел с кипящим жиром.

— Вы чего? — протер глаза Прим, который пришел с вечерней службы и устал, как последняя собака. — Ночь же!

— Франк хорошие развалины нашел, — прошептал Секунд. — Говорит, там бронзовая скоба нетронутая. Это между красильней и дровяным складом. Мы вернемся до рассвета. А то мамка заругает.

— Врет, мелкий говнюк, — Прим зевнул так, что едва не вывихнул челюсти. — Как бронзу пропустить могли?

— Я сам видел! — выдохнул Франк. — Там кусок кладки осыпался, вот прямо под ним. Вытащить не смог, забросал грязью. Если камень сбить, можно достать.

— Пошли, — поднялся Секунд.

— Не пойду, — Прим уселся, обняв колени руками. — Я знаю, где это. У этого дома хозяин есть. Я поклялся, что не буду больше драться, красть и убивать.

— Ты чего, брат? — непонимающе посмотрел Секунд. — А если нас прижмут?

— Я поклялся, — упрямо сжал зубы Прим. — Отцу Филиппу и старшему. Не пойду.

— Ты! — вперед выступил обычно немногословный Гунн. — Из-за тебя все! Ты в сарае сидел, хлеб жрал! А нас плетью секли. Даже мамку. Платим за тебя каждый месяц. Могли бы в доме с дельфином жить, как люди, а живем здесь. У тебя совесть есть?

— Я поклялся! — в голосе Прима послышалось отчаяние.

— Баба! — припечатал Гунн, в раскосых глазах которого мелькнуло презрение.

— Пошли, — хмуро шепнул Секунд. — Позор тебе, брат. Закрой за нами, а потом у окна сиди. Как вернемся, впустишь.

Три щуплых тени скользнули в переулки, растворившись в их непроглядной темноте. Сюда ведь даже свет луны не добивал. Они шли уверенно, находя дорогу по памяти. То, что для постороннего было бессмысленным лабиринтом, для этих мальчишек — дом родной. Мешанину субуранских переулков они знали как свои пять пальцев.

— Тихо! — Секунд на мгновение присел, когда рядом появился пустырь с грудами кирпича, поросшими кустарником. — Замерли!

— Спят варнаки, — выдохнул Гунн, который сжимал в побелевших пальцах бронзовую бритву. Он позаимствовал ее у Прима, который уже начал скоблить свой первый пушок.

— Пошли, тихо вроде, — прошептал Секунд, до боли в глазах вглядываясь в развалины. — Жаль, нож не взяли.

— Если стража с ножом прихватит, под плеть попадем, — хмуро ответил Гунн.

— Ай! Да провались ты! — выругался Франк. — В дерьмо наступил, теперь вонять будет. Мамка убьет, если домой притащим. Старшего на них нет. Заставил бы языком слизать.

— Сволочи! — согласился Гунн. — Гадят где ни попадя.

— Сюда! — шепнул Франк, когда рядом показался еще один пустырь.

Развалины зияли пустыми окнами трех уцелевших этажей. Ну, почти трех. Три этажа уцелело по фасаду, а позади него уступами шла кирпичная волна до самой земли. Этот дом не сгорел, он рухнул из-за желания хозяев заработать быстро и много. Дрянной фундамент, мало скоб в кладке и плохой лес. Небольшой толчок земной тверди, и дом рассыпался, похоронив под собой жильцов. Мальчишки осторожно полезли по кучам кирпича. Им нужно наверх, туда, где среди камня чудом уцелели бронзовые скобы — самая желанная добыча всех босяков Субуры.

— Как сюда лезть? — выругался Секунд, но ловкий, как белка Франк уже взобрался на третий этаж и приглашающе махал рукой.

Позади раздался хруст кирпича. Несколько теней появились за спинами мальчишек. Две, три… пять… семь… Крепкие мужики прижимали их к дому, окружая дугой.

— Уходим! — заорал Секунд, уже не заботясь о тишине. — Через дом!

— Там тупик! — завопилГунн. — Не уйти!

— Наверх лезьте! — крикнул с третьего этажа Франк. — Да быстрее же! Это плагиарии!

Плагиарии, охотники за рабами. Самая страшная напасть Субуры. Они промышляют по ночам, сидя в засаде часами. Неосторожные бродяги, сироты из развалин и подгулявшие пьяницы частенько становились их жертвами. Несчастного спеленают по рукам и ногам, забьют в рот кляп, забросают мешками с шерстью, а потом вывезут в порт. Развяжут бедолагу где-нибудь в Нумидии, на окраине пустыни, где ему дадут лопату и серп, и скажут, что теперь он будет жить и умрет здесь, не увидев ничего, кроме клочка поля. Участь молодых женщин была еще хуже. Их ждал лупанарий в мелком порту Испании, где уже давно нет власти августа. Там правят вандалы или свевы.

— Конец нам, — обреченно сказал Секунд, глядя с высоты на разбойников. Те многообещающе улыбались им снизу и приветливо махали рукой. Один из них, сириец с намотанным на голове тюрбаном вышел вперед и крикнул.

— Спускайтесь, козлята! Мы вас не обидим.

— Да нет, почтенный, — вежливо ответил Секунд. — Нам и тут неплохо.

— Если я вас оттуда вытащу, пожалеешь, — глаза сирийца опасно блеснули.

— Вытащи сначала, — оскалился Гунн.

— Мы Марка люди! — крикнул Секунд. — Если нас тронешь, он тебя закопает!

Сириец презрительно отмахнулся, и два плагиария помоложе полезли наверх, с трудом балансируя на тонких стенах. Ножи мешали, и бандиты взяли их в зубы, вцепляясь в кирпич руками и ногами. Они лезли все выше, а в сердце мальчишек зашевелилась глухая черная тоска. Им не продержаться здесь до рассвета. Забросают камнями, схватят, а потом отделают так, что неделю лежать будешь.

— Бедные наши задницы, — хмуро сказал Секунд. — Ни палки, ни камня…

— Выбей кирпич, брат, — Гунн вдел пальцы в бритву. — Я их встречу.

— Давай, — прикинул Секунд и вместе с Франком попытались раскачать кладку.

— Нашел! — крикнул Франк и отдал брату осколок камня.

Дело пошло. Секунд колотил по кладке, раскалывая старые кирпичи, а Франк бросал их в разбойников. Первый из плагиариев подобрался совсем близко. Несущая стена делит остов дома пополам. Она идет уступами, и разбойнику нужно лишь подтянуться, чтобы выбраться на ровный участок. Вот показалась голова…

— На-а! — завизжал Гунн, наотмашь полоснув бритвой по глазам.

Плариарий истошно заорал и закрыл лицо руками. Из-под пальцев текла кровь. Он разжал зубы, и нож вывалился, бессильно звякнув о камень. Нож почти упал вниз, но Гунн поймал его и всадил в шею разбойника. Тот захрипел, схватился за рукоять и повалился набок, прямо на горы мусора.

— Жалко ножа, — просипел Гунн, оскалив зубы в дурном кураже. Он увидел еще одного бандита, который полз по стене, и заорал:

— Ну, иди сюда, я и тебя к богам отправлю!

— Зарезал! — раздался изумленный голос внизу. — Зарезал, помесь змеи и собаки! На стену все! Живьем брать! Я косоглазого на куски порежу!

Прим закрыл за братьями дверь инсулы, а когда вернулся в комнату, мать уже стояла, уткнув руки в бока. Ее глаза метали молнии, а щербатый оскал не предвещал ничего хорошего. Прим знал, что сейчас произойдет. Он прикрыл глаза и втянул голову в плечи. Побоев не избежать.

— Воровать пошли? — первая пощечина взорвала башку мальчишки разноцветными звездами. — Я спросила, воровать пошли? Чего глазами своими коровьими хлопаешь?

— Бронзы кусок нашли, ма, — неохотно ответил Прим. — Вытащат и вернутся.

— А почему у меня сердце не на месте? — завизжала Зоя. — Почему я в поту проснулась? Я знаю почему! Так всегда бывает, когда вы, говнюки неблагодарные, в какое-то дерьмо влипаете! Ты почему с ними не пошел? Почему братьев бросил?

— Я богом поклялся, что воровать не буду, — мрачно ответил Прим, когда еще одна могучая пощечина едва не сбила его с ног.

— Зоя! — заревели из-за стены. — Да гореть тебе в Геене. Завтра своих выродков отдубасишь. Мы тоже поможем, со всем удовольствием. Дайте поспать, сволочи!

— Иди за ними! — прошипела Зоя. — Верни их! Если что не так, тут же беги назад. Поднимем Спуск! Чего мнешься, как девица под солдатом? Да как ты мог их одних на воровство отпустить? Пошел, святоша проклятый!

Прим выбежал на улицу и понесся по переулкам вскачь, со скоростью жеребца в Цирке. Свою мать он почитал как богиню, а ее предчувствиям верил. Кто, как не боги… как не бог посылает нам их. Он знал, куда нужно идти, и совсем скоро оказался на месте, пытаясь унять суматошно бьющееся сердце. Первые лучи рассвета уже разогнали ночной мрак, и он увидел нужные развалины. Узкая улица. Слева — инсулы, а справа — красильня и угольный склад. Руины аккурат между ними.

— На-а! — услышал он вопль Гунна, а потом глухой звук упавшего тела.

Прим посмотрел на братьев, балансирующих на стене, на людей внизу, а потом застонал. Он все понял. Плагиарии загнали их в ловушку, а безголовый Гунн еще и прирезал одного из них.

— Беда! — шептал он, шлепая пятками по утоптанной земле переулков. — Мамке не зря видение было. Бог отвел. Всю ночь молиться буду…

Прим выбежал на Спуск, оглашая улицу истошными воплями. Честные люди еще спали, но до сна ли, когда слышишь такое:

— Все сюда! Беда-а! Плагиарии моих братьев взяли! Людоловы рядом!

Захлопали ставни, в окнах появились заспанные лица. Посыпалась отборная брань, и на улицу начали выходить мужи с дубинками. Вышел Никита с мечом и Спурий со щитом и германским тесаком. Отставной солдат сиял как медный таз. Драться ему не позволяли, а дурь девать куда-то нужно. Вышел и Марк с дедовой палицей. У него на поясе небольшая сумочка. Там лежит бронзовый кастет. Это Прим знал.

— Сколько их? — хмуро спросил Марк.

— Десяток, старший, — крикнул Прим. — Одного Гунн зарезал.

— Веди! — Марк махнул рукой, и толпа свирепеющих на глазах мужиков побежала вслед за мальчишкой.

Плагиариев ненавидели всей душой. Ненавидели и боялись. Если поссориться с ними, то украдут жену или дочь. Свирепые разбойники кормились чужим горем, но старались не переходить грань. По большей части они брали тех, за кого некому вступиться, кого не станут искать.

— Сюда! — заорал Прим, когда подбежал к руинам.

Мужи со Спуска отстали. Им не поспеть за быстроногим мальцом. Они растянулись чуть не на стадий…

— Проклятье! — ругнулся Прим.

Рядом с ним еще никого, а на стене танцует Гунн с бритвой и какой-то сириец с обмотанной тряпкой башкой. Франк и Секунд бросали камни, но их уже окружили. Им теперь или прыгать вниз, или лезть на ножи бандитов.

— Гунн! — заорал Прим, разматывая пояс. — Я сейчас! Подержи его! Уводи братьев!

— Да как я уведу? — злобно крикнул Гунн. — У него нож!

Их с сирийцем уравнивало только то, что они оба стояли на стене. Жадные хозяева построили ее необычно тонкой, едва ли в две ладони шириной. Одно неловкое движение, и человек, балансирующий на высоте третьего этажа, полетит вниз.

Мода, введенная Севером, прижалась в Субуре сразу. Все мальчишки бросали камни пращой. Кто лучше, кто хуже. До африканца им было не дотянуться, но шагов с пятнадцати попасть в горшок могли почти все.

— Далеко! — Прим прикусил губу и взмахнул пращой.

Камень пролетел мимо, но сириец почуял шелест и недоуменно оглянулся. Второй пролетел совсем рядом, разбойник попытался уклониться и сорвался вниз, нелепо размахивая руками. Гунн торжествующе заревел.

— Секунд! Франк! За мной бегите!

Мальчишки бросились на тот кусок стены, где не было никого, и полезли вниз. Плагиарии с руганью пробирались за ними, но пройти по узкой кладке рискнули не все. Они попытались спуститься, чтобы поймать беглецов у подножия дома, но было уже поздно. Ревущая толпа потных и злых мужиков уже окружила развалины.

— Камнями их сбейте, — приказал Марк. — Гунн! Секунд! Франк! Ко мне!

В людоловов полетели камни. Двое упали, заливаясь кровью, а остальные пытались лечь на стену и так переждать смертельный град. Мальчишки, вылезшие из руин, бросились к старшему обниматься, но тот жестом остановил их. Давешний сириец, рухнув на кирпичи, выжил. Он со стоном пытался подняться, но ему в горло уже уперся острый кол.

— Я Марк со Спуска, — сказал пекарь. — Будешь добром говорить?

— Пошел ты! — выплюнул сириец кровавую слюну.

— Спурий! — позвал Марк. — Без тебя поймают! Помоги мне. Варнак говорить не хочет.

— Я его мигом разговорю, старший, — оскалился старый солдат. — Сириец? Ненавижу сирийцев! Дай-ка сюда ушко, мой сладкий пирожок…

Истошный вопль разнесся над Субурой, а из соседних окон начали выглядывать испуганные лица. Увидев, что происходит, лица начинали улыбаться и перекрикиваться с соседями. Зрелища в Риме любили, особенно бесплатные.

— Люди! — закричал Прим. — Не бойтесь! Это разбойники! Плагиарии! Марк их накажет!

— Это дело! — крикнули из окна на четвертом. — А как накажет? Снова в отхожую яму сунет? Или сегодня чего новое случится? Скажи, паренек, не томи. А то нам страсть, как интересно.

— А когда моих братьев на стену загнали, тебе тоже интересно было? — зло оскалился Прим. — Ты же сидел дома и гадил под себя! Да, рожа?

— Я его знаю! — охнул кто-то на третьем этаже. — Это же чтец из церкви Пуденция!

— А я ничего плохого не делаю! — крикнул Прим, понимая, что теперь разговора с отцом Филиппом точно не избежать.

— Хорош чтец! — протянул голос на четвертом.

— А ну, скройся, тварь! Не то прокляну именем господа! — в бессильной злобе заорал Прим, и ставни тут же захлопнулись.

В груди мальчишки разгорелся какой-то странный огонь. Он понял, какую власть дает близость к богу. И ему очень понравилось то, что он только что почувствовал… А около инсулы развернулась настоящая бойня. Охотников за рабами стаскивали со стены, догоняли, если они пытались бежать, и били смертным боем. Их одиннадцать вместе с тем, кого зарезал Гунн, но Марк задавал вопросы.

— Сколько вас?

— Пошел ты! — визжал тот, держась за остаток уха.

— Корень режь! — приказал Марк, и Спурий с хохотом задрал грязный хитон.

— Нет! Нет! Скажу! — заверещал сириец. — Дюжина нас. Один дома остался.

— Где дом? Чей? Как узнать? Как зовут последнего?

— Ты Марк, называемый старшим? — послышалось сзади.

Марк повернулся. Перед ним пожилой мужчина с усталыми глазами и руками, в которые крепко въелась краска. Он не один здесь. За ним стоят еще два десятка таких же работяг из соседней красильни. Они молчат, глядя с надеждой и благодарностью.

— Я Марк, — кивнул пекарь.

— Ты уходи, старший, — сказал мастеровой. — Не бери на себя лишнюю кровь. Мало ли чего, вдруг донесут. Десяток мертвецов даже тебе с рук не сойдет. Мы сами с них спросим. У меня дочь украли, у соседа — жену. И где последний прячется, тоже знаем. Оставь это нам. Богом клянусь, их кости даже собаки не найдут.

— Забирайте, — Марк равнодушно махнул рукой в сторону избитых и израненных разбойников. — Если нужна защита, ко мне приходите. Помогу.

— Придем, — оживленно зашумели красильщики. — Житья от этой сволочи нет. Баб обижают. Грабят! Не пройти по улице.

— Мы все надежно сделаем, почтенный Марк, не беспокойся, — уверили его мастера. —. Собаки не раскопают.

— Люди! — крикнул Марк, повернувшись к инсуле. — Я наказал разбойников и передал их жителям улицы. Они все живы. Ну, почти все… На моих руках нет крови.

— Мы видели все! — закричали люди из окон. — Будь здрав, Марк! Пусть боги благословят тебя!

— Бог пусть благословит, а не боги! — завопила баба из соседнего окна. — Нечисть ты эллинская! Бог один!

— Пошли домой! — скомандовал Марк, и толпа потекла по переулкам назад, на Субуранский Спуск. Он повернулся к понурым братьям и спросил. — Кто из вас, малоумных, придумал ночью в переулки сунуться?

— Я, — опустил голову Франк. — Там бронза была. Ее медник берет из того дома, где баба с сиськами. Во какой кусок!

— Это наяда, — механически поправил его Марк, разглядывая бронзовую скобу в руке мальчишки. Он все-таки вытащил ее из кладки. — Прим, в церковь беги. Секунд и Гунн — к матери. А ты, Франк, идешь со мной.

— Бить будешь, старший? — мальчишка поглядывал по сторонам, прикидывая, как бы половчее удрать, но мысль эту оставил. Толку-то!

— Не буду я тебя бить, ослиная башка! — ругнулся Марк. — В мой дом идем.

— Мне туда нельзя, — остановился вдруг Франк и отчаянно покраснел. — У меня ноги в дерьме. Вляпался, когда шли.

— Сходи помойся, — Марк с мучительным стоном возвел глаза к небу. — Да не вздумай в бассейн лезть, олух. Ведром зачерпни.

Через четверть часа они вошли в подъезд дома с дельфином, и Франк завистливо вздохнул. Светло, вода журчит, крысы по стенам не ползают. И даже пахнет хорошо. Старикан со второго этажа жжет ладан для аромата. Денег, видно, девать некуда.

Марк повел мальчишку дальше по коридору, остановился перед дверью с табличкой «Флавий Виктор, адвокат» и постучал. Открыла женщина лет тридцати, довольно приятная. Даже на Франка она посмотрела с симпатией, чего тот совсем не ожидал. На него редко с симпатией смотрели, в основном пытались пнуть или отвесить тумака.

— Здравствуй, Марк. Позвать Виктора?

— Да, — кивнул тот, а когда адвокат появился в двери, сказал. — Дружище, дай мне любой закон.

— Зачем? — удивился Флавий Виктор, но пререкаться не стал. Пригласил их в квартиру и взял с полки какой-то свиток.

— Читай! — приказал Марк, и Франк послушно пробубнил, кое-где запинаясь на тяжеловесном слоге римских юристов.

— Повтори, — еще раз приказал старший, и Франк послушно повторил все, что прочел. От начала и до конца.

— Поразительно, — Виктор смотрел на мальчишку округлыми глазами. — Необыкновенная память.

— У тебя есть мальчик на побегушках, — Марк подтолкнул Франка. — Ему больше нечего делать в лавке у матери. Теперь это твой ученик.

— Хорошо, — растерянно кивнул Виктор. — Заходи, юноша. А тебя, Марк, я жду у себя через пару часов. Я подготовил все документы по Гаю Меммию. Там есть одна многообещающая возможность…

В конторе знаменитого адвоката Марк теперь проводил больше времени, чем дома. Виктор нанял второго помощника, беглеца из Галлии, и сгрузил всю мелкую работу на сотрудников. Себе он оставил только выступления в суде и встречи с денежными клиентами. Марк был клиентом денежным. Заказы от него шли чередой и оплачивались тут же.

— Ответ из префектуры получен, — показал Виктор восковую табличку. — Нам выдали instrumentum (1) с печатью викария. Дом с трезубцем признан опасным для горожан. Хозяевам надлежит сделать там ремонт и устранить нарушения. Тут они поименованы: текущая крыша, неправильный отвод воды, гнилые балки…

— Опять хозяев собирать будем? — спросил Марк.

— Я пошлю своих людей, они оповестят их, — ответил Виктор.

— И хозяева снова ничего не сделают, — скептически посмотрел на него Марк.

— Тогда мы имеем право подать Actio communi dividundo, иск о разделе общего имущества, — с акульей улыбкой обрадовал его Виктор.

— Но дом нельзя разделить! — удивился Марк.

— Вот именно, друг мой! — адвокат поднял палец. — Вот именно! Этот дом могут заставить продать. Или обяжут по суду кого-то одного выполнить ремонт, а остальные будут ему должны.

— Проклятье! — ругнулся Марк. — Этого нельзя делать! Если дом продадут, меня отец Пирр сожрет с потрохами. И архидьякону нажалуется. А если я этот дом еще и куплю, мне голову оторвут.

— Тогда не будем продавать дом, — вздохнул Виктор. — Мы будем пугать, что его продадут. Чутье мне подсказывает, что кое-кто этого не захочет.

— Займись этим, — кивнул Марк. — Прямо сегодня.

— Да, обойдем всех, — согласился Виктор.

Стук. Стук. Стук.

— Где пекарь Марк? Мне сказали, что его можно найти здесь.

В контору Флавия Виктора вошел раб, привратник Валерии Паулины. И он снова предпочел не узнать того, кто обошелся с ним неуважительно.

— Его нет, — едва сдерживая смех, ответил Марк. — Он умер.

— Как умер? — растерялся раб. — Вот же ты!

— А зачем тогда спрашиваешь, дурень? — резонно спросил пекарь, но ответа не получил. — Я так понимаю, мне нужно идти на Авентин?

— Забери документы, — Виктор пододвинул два папирусных свитка и восковой диптих.

Марк оказался на месте уже минут через двадцать, и Валерия Евдоксия молча протянула ему договор на продажу зерна. Они встретились в таблионе. Сабина, единственная из дочерей, сидела рядом с матерью. Она не шила сегодня, а потому не могла найти себе места. Руки, привычные к женской работе, то ложились на колени, то нервно поправляли волосы. Она никак не могла их унять. Марк раскрыл документ, прочитал и улыбнулся.

— Он ваш, госпожа, — ответил пекарь, возвращая договор жене сенатора.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Евдоксия.

— Эта цена была хороша для начала мая, а сейчас июнь, — пояснил Марк. — Зерно сильно подорожало, и это легко проверить. Гай Меммий ваш прокуратор, и он своим невнимательным подходом к делам нарушил ваши интересы. Его действия нанесли ущерб семье патрона. Конституция августа Константина гласит, что вольноотпущенник может быть снова обращен в рабское состояние, если проявил неблагодарность. К проявлениям неблагодарности относят неповиновение, высокомерие и levis offensae contracerit culpam, вину в незначительном проступке. Август Гонорий тоже часто выносит решения в пользу господ. Он считает, что бывший раб не должен забывать о своем долге.

— Мы сможем обратить его в рабство? — Евдоксия неверяще смотрела на Марка. — Я что-то слышала об этом, но думала, что так уже никто не делает. Когда был принят этот закон?

— Девяносто лет назад, госпожа, — ответил Марк, у которого после встреч с Виктором голова пухла. Римское право оказалось чудовищно обширным.

— Юнона, спасибо тебе, — с облегчением выдохнула Евдоксия. — Мои жертвы были не напрасны.

— Мой мандат, госпожа, — Марк положил перед ней папирус. — Поставьте печать сенатора, и я займусь этим. А вот договор на мои услуги. Я попрошу всего двадцатую часть от ваших доходов и половину от совместной деятельности, если она будет.

— Готово, — Евдоксия приложила печать и к одному документу, и к другому. — Ты за этим ходил к адвокату?

— Не только, — покачал головой Марк и протянул ей новую таблицу. — Я ходил еще и ради этого.

— А это что? — Евдоксия раскрыла диптих и погрузилась в чтение. Марк пояснил:

— Судебный иск славнейшего мужа сенаторского достоинства Флавия Меммия Руфина к Гаю Меммию, вольноотпущеннику. Последний обвиняется в небрежении своими обязанностями прокуратора благородного семейства и в неуважении к патрону.

— Но он же вор! — воскликнула Евдоксия.

— Умысел нужно доказывать, мама, — негромко сказала Сабина. — А это всего лишь небрежение. Достаточно того, что он продает наше зерно по низкой цене. Результат всего равно будет один — его обратят в рабство.

— Совершенно верно, госпожа, — поклонился ей Марк. — Нам не нужно доказывать, что он вор. Нам достаточно доказать, что он, будучи вольноотпущенником, пренебрег интересами своего господина.

— А имущество? — жадно спросила Евдоксия. — Что будет с его имуществом?

— У раба не может быть ни имущества, ни семьи, — ответил Марк. — Закон не признает его человеком. Он становится вещью. Если Гая Меммия вернут в рабское состояние, он перестанет быть собственником. Но прежде нужно выяснить, что именно принадлежит ему, что он держит за другими людьми и что успел вывести.

— Боги послали нам тебя, — выдохнула Евдоксия. — Я буду бичевать его каждый день. Я буду наслаждаться его воплями. Я выжгу клеймо на его лбу! Когда этот иск окажется в суде?

— Поставьте печать, госпожа, — показал Марк на таблицу, — и адвокат подаст ваш иск уже завтра утром. Имя Меммиев ускорит рассмотрение. И помните! Вы позвали меня, чтобы спросить цену на зерно, узнали про злоупотребления своего прокуратора, и только тогда передали мне его должность.

— Зачем такие сложности? — недоуменно посмотрела на него Евдоксия.

— Я не хочу получить удар ножом, — ответил ей Марк. — Ничего еще не закончилось, госпожа. Напротив, все только начинается. Гай Меммий все ещё свободный человек. А это значит, что вы не имеете права удерживать его, а в суде он может защищаться, используя все свои возможности.

— Ты можешь идти, достойный Марк, — Валерия Евдоксия встала с кресла. — Семья Меммиев благодарна тебе за помощь.

Марк поклонился, а жена сенатора и его дочь вышли в перистиль, оставив юношу в легком смятении чувств. Ладная фигурка Сабины снова заставила сердце биться чаще. Девушка среднего роста, но стройная и гибкая. С высокой грудью, которую не может скрыть платье…

— Вот зачем она мне? — спросил Марк сам у себя, когда вышел на улицу. — Ну ведь не светит ничего. Она смотрит на меня, как на таракана. Надо срочно спустить пар. Позову Асту на ночь. Кажется, избыток гормонов мешает мне думать.

Он спустился с холма и повернул к форумам. Ему нужна Виа Сакра, Священная дорога. На этой улице у подножия Палатина работает множество ювелиров и менял. Аурифиции, золотых дел мастера, аргентарии, работавшие по серебру, геммарии, резчики по камню, и маргаритарии, торговцы жемчугом.

Чистая, аккуратная улочка, выложенная базальтовыми плитами, полупуста. Тут нет праздных толп. Жилье здесь дорого, а дома невысоки. И в начале улицы, и в конце ее стоит наряд стражи. Видно, здешние торговцы приплачивают префекту городских когорт. Первые этажи заняты лавками сплошь. Больше половины работающих здесь — ювелиры, есть продавцы специй, резчики по кости, пурпурарии, продавцы окрашенных в пурпур тканей, и серарии, продавцы шелка. Впрочем, их здесь немного. Благовониями, специями и дорогими тканями торгуют неподалеку, на Виа Туска.

— Золото или серебро? — внезапно остановился Марк. — Может, переделать на золото? Этот себе возьму… Пожалуй, все же оставлю серебро. За золото девчонке голову отрежут.

Он повернул к аргентариям. Так в Риме называли еще и ростовщиков. Они тоже сидели на этой улице, видимо, из удобства. А иногда совмещали ремесло ювелира и выдачу займов. Сюда несли старинные монеты, а разобраться в пробах того, что чеканили императоры после Клавдия, мог только весьма опытный человек. И буйный Нерон, и победоносный Траян, и свирепый Антонин Каракалла, и коварный Филипп Араб отличались одним качеством: все они портили монету. Римляне несли сюда свои накопления, аргентарии определяли пробу и переплавляли деньги на украшения. А там, где монета, там и долги… Несколько потертых денариев императора Гордиана принес сюда и Марк. Им лет двести, драгоценного металла в них нет и половины. Дрянь-деньги, серебряный лом.

— Здравствуй, почтенный, — сказал он, когда зашел в лавочку на первом этаже трехэтажной инсулы. — Я оставлял заказ — нательный крест с распятым Иисусом (2). Он готов?

— Да, господин, — кивнул мастер. — Заказ довольно необычный, но извольте взглянуть.

— Неплохо, — удовлетворенно улыбнулся Марк, разглядывая изображение Спасителя. — Очень неплохо! Я подарю его своей крестнице. А вам, почтенный, советую наделать таких еще. Их будут неплохо брать.

— Уже, — довольно оскалился аргентарий. — Это на редкость хорошая мысль. Двое из моих племянников захотели себе такие. Как вас зовут, почтенный?

— Меня знают как Марка со Спуска. Я пеку хлеб для диаконий.

— И почему я не удивлен… — сразу посерьезнел аргентарий. — Меня зовут Павел. Было честью сделать это, господин. В Городе о вас говорят.

— Тогда, если будет что-то по тяжелым долгам или по интересным залогам, найдите меня, — предложил Марк. — Мы можем заработать вместе. Дом с дельфином на Субуранском спуске. Вам каждый его покажет.

— Вот как? — внимательно посмотрел на него аргентарий. — Плохие долги, говорите? В нашем ремесле это случается. Насколько тяжелыми могут быть эти долги?

— Любыми, — пожал плечами Марк. — Я оценю и решу, стоит ли за них браться. И если стоит, назову цену.

— Что же, — пристально посмотрел на него аргентарий. — Я это запомню. Хорошего вам дня, господин.

Марк положил крестик для крошки Марцеллы в кошель на шее и, насвистывая, пошел на Длинную, прямо через толчею форумов. В этом году ремонта не было. Новый префект Петроний Максим не спешил расставаться с деньгами, а в городской казне их нет и в помине. Марк прошел через форум Веспасиана, порадовался свежей мраморной облицовке, а потом повернул к храму Марса. Предусмотрительный император Октавиан Август еще четыреста лет назад отделил трущобы от пафосного великолепия высокой стеной. Стена неплохо сдерживала огонь, и несколько раз спасала форумы, когда Субуру уничтожали пожары.Марк нырнул в арку, и совсем скоро очутился на Длинной, в самом ее начале.

Пекарня Децимы коптила сегодня с удвоенной силой. Рождение ребенка не освобождает мастера от урока. Двести пятьдесят хлебов вынь да положь. День не работал — запишут в долг, все равно потом сдашь. Марк сунул голову в пекарню, а Север, увидев его, вышел на улицу, голый по пояс, весь в дорожках соленого пота. Децима заставила-таки его сбрить бороду, отчего он перестал быть похож на бродячего философа. Хотя африканец не сильно сопротивлялся. В пекарне с бородой не очень-то и поработаешь. Север приложился к кувшину так, что вода потекла по мускулистой груди. Африканец попил, отдышался и полез обниматься.

— Где жена твоя? — Марк обнял Севера, отработавшего в адской жаре.

— Дома. Где ей еще быть! — удивился тот. — Это ты в переулках пошумел ночью?

— Немного, — поморщился Марк. — Зоины недоумки решили бронзы в развалинах подрезать. Чуть плагиариям не попались. Пришлось выручать.

— Варнаков мастера в чанах с краской утопили, — усмехнулся Север, — потом тела сожгли и пепел по всей Субуре разбросали. А когда закончили, напились и начали песни орать. На работу никто не вышел, болеют.

— Я подарок крестнице принес, — спохватился Марк и достал из кошеля крест.

— Ах ты ж! — восхищенно воскликнул Север. — Вот это угодил! Красота какая! Такого креста ни у кого нет! Зайдешь?

— Домой нужно, — поднял руки Марк. — Тяжелый день, дружище. Завтра!

Он еще раз обнял Севера, нырнул на улицу Сандальщиков, прошел ее насквозь и вышел на Аргилетум. Вторая половина дня, когда приличные люди ведут умные беседы в термах или спят после обеда. Ветерок ударил в лицо, принеся с собой густой чебуречный дух. В животе завозился червячок, требуя, чтобы его немедленно заморили…

— Да убей меня гром! — простонал Марк. — Дырявая моя башка! Опять забыл!

Он увидел лавку книжника Малха и спрятался за чужими спинами. Ведь он так и не отдал свиток Овидия. К счастью, сириец переписывал что-то, склонив голову к папирусу, и Марк проскочил незамеченным. Марк зашел в термополий и махнул Криспу.

— Вина и пожрать чего-нибудь.

— Вино уже стоит, — кабатчик показал подбородком. — Тебя ждут.

— Почтенный Леонтий? — удивился пекарь, увидев за своим столиком ростовщика, совладельца разваливающего дома с трезубцем. — Чем обязан такой радости?

— Нам нужно поговорить, Марк, — сказал старик, лениво цедя вино. — Я понимаю, чего ты добиваешься, и поэтому по-хорошему прошу: отступи. Дом с трезубцем мой. Я хочу его забрать. Ты закинул свои сети туда, где уже ловят рыбу другие люди.

— Там есть доля церкви, — прищурился Марк. — Не заберешь.

— Поменяю, — спокойно сказал ростовщик. — Мне есть что им предложить. Ты мешаешь, юноша. Ты сделал за меня кое-какую работу, пошевелил префектуру. Спасибо тебе за это. А теперь отойди в сторону. Добром прошу.

— Я изрядно потратился, — Марк откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Я выкупил право аренды у титула Климента.

— Я всё знаю, — ростовщик положил на стол золотые монетки и восковую табличку. — Вот твои три солида. А вот договор на переуступку этого права.

— Этого мало, — Марк с интересом смотрел на ростовщика.

— Десять золотых сверху, — тот спокойно выставил столбик монет. — Просто отойди, Марк. Это легкие деньги. Не стоит ссориться с тем, кто давно ведет дела в Субуре. Она станет слишком мала, если начать воевать. Или ты вырезал очередную банду и теперь считаешь себя новым Стилихоном?

— Нет, — Марк покачал головой. — Стилихон плохо закончил. Мне не нужна кровь. Я не люблю ее. Но с этого дома я хотел заработать больше.

— Я тоже хотел заработать больше, — усмехнулся ростовщик. — Но теперь отдаю часть своего будущего заработка. Я добавлю услугу вместо денег.

— Какую? — наклонился вперед Марк.

— Я смотрю, ты всерьез решил заняться доходными домами, — ростовщик налил себе еще вина. — Мои люди видели тебя у бывшей инсулы Меммиев. Даю добрый совет, юноша: не лезь туда.

— И в чем заключается твоя услуга? — прищурился Марк.

— Я никому не скажу, что ты интересовался этим домом, — хладнокровно ответил ростовщик. — И поверь, это дорогого стоит.

— Ты недоговариваешь, — поднял кубок Марк. — Я должен бояться. Но кого?

— В этом доме, на втором этаже живет гладиатор Галл, — усмехнулся старик. — Знаешь, сколько он платит за квартиру? Нисколько! Ни нуммия!

— Вот как? — задумался Марк. — Что же, почтенный Леонтий. Услуга принята, и мы договорились. Я больше не приближусь к дому с трезубцем и одноглазой шлюхой. Жуткое место. Удачи тебе с ним.

— По рукам, Марк, — ростовщик поднялся с тяжелым кряхтением. — С тобой можно иметь дело. Обращайся, если будет что-то интересное. Обсудим.

Леонтий пожал пекарю руку и пошел восвояси. Марк убрал восемь солидов в кошелек, а пять отложил в сторонку. Он отдаст Виктору его долю, когда пойдет домой.

— Значит, все-таки Галл… — поморщился он. — Очень опасная сволочь. Понятно, почему он живет там бесплатно…

— Выложи медное блюдо и положи полную поварёшку начинки, сбрызни маслом и таким же образом положи лаганум (1). Сколько положишь листов лаганума, столько поварёшек начинки добавь…

— И какая нужна начинка? — недоверчиво спросил Крисп.

— Э-э-э… Вареное вымя свиньи, грудки дроздов… Вот проклятье!

Марк озадаченно замолчал, а потом смущенно посмотрел на Криспа. Глаза трактирщика напоминали небольшие блюдца, а губы мелко подрагивали. Он явно порывался сказать что-то не слишком приятное, но сдерживал себя изо всех сил.

— Ты хочешь, чтобы я это в термополии готовил? — уточнил Крисп, когда смог подобрать нужные слова. — В Субуре? Марк, ты спятил?

— Да, не слишком удачный пример, — согласился тот. — Я для тебя свиток Апиция купил. Он был сумасшедший богач, но в готовке толк знал.

— Если ты хочешь блюдо из лаганума, я сделаю, — уверил его Крисп. — Только не с мясом дроздов… И это не слоеное блюдо на пару, а толстая лепешка и густая чечевичная каша. Ее намазывают на лепешку и жрут. Для такого не нужно свиток какого-то Апиция покупать. Это тебе баба в любой деревне сделает.

— А слоеные пироги умеешь печь? — спросил Марк.

— Да дело нехитрое, — почесал затылок Крисп. — Тракту (2) насушу и сделаю.

— Попробуй, — попросил Марк, в голове которого мелькала совершенно идиотская мысль, которая вкратце формулировалась так:

Почему я, коренной макаронник, никогда не ел макарон? Абсурд какой-то!

Марк ел тракту много раз. Это и есть огромная макаронина, только в виде блина. Высушенное до каменной твердости пресное тесто, которое может храниться несколько месяцев. По какой-то невероятной причине его никто не додумался отварить, зато жарили во фритюре и запекали с начинкой.

— Если хочешь, — несмело сказал Крисп, — я мигом один лист сделаю. На сковороде высушу. Немного не то будет, но тебе сойдет. Я ведь тебя знаю, Марк. Говори, чего удумал.

— Сварить твою тракту хочу, — признался Марк.

— Ну, точно спятил, — окончательно уверился Крисп. — Да кто такую дрянь есть будет! Вареное тесто? Да меня вырвет сейчас!

— Сделай тракту и похлебку из курицы, — сказал Марк. — Не клади туда ничего, кроме корней. Позови, как будет готово.

— Да что на тебя сегодня нашло? — недовольно забурчал Крисп. — Что за придумки у тебя все время! Зять волком воет от твоих нищих.

— А чем он недоволен? — удивился Марк.

— Да сходи к Юнию и сам узнай, — бурчал трактирщик, который все это время смахивал мелочь в горшок, накладывал кашу, жареную рыбу и рагу. Болтовня никак не мешала ему делать привычное дело. Руки у него жили отдельно от головы.

Марк вышел на свежий воздух. Еще рано, и солнце не успело раскалить базальтовые плиты Субуранского спуска. На улице приятное тепло, и даже вонючих луж на камнях нет. Марк извел эту привычку в своем квартале. Поначалу люди относились к этому как к юношеской блажи, но спорить не осмелились. Загулявшие красильшики, щедро разбросавшие пепел людоловов по улицам Субуры, наплели о нем новых небылиц. Через неделю число убитых охотников за рабами перевалило за сотню, причем Марк сердце главного из них съел сырым, а из яиц остальных сделал себе бусы. Народ проникся.

На стульчике у входа сидел Стабий и шумно прихлебывал из глубокой чаши. У него пельмени с бульоном и зеленью. Он щурился на солнышко и довольно скалил редкие стариковские зубы. Стабий принес свой перец и щедро сыпанул в тарелку. Он многое мог себе позволить, а в последнее время и вовсе не отказывал ни в чем. Он жадно проживал остаток своей жизни.

— Как поездка на море? — спросил Марк, который не сталкивался с ним пару недель.

— Слов нет, до чего хорошо, — признался тот. — А уж отец твой как доволен был, и не передать. Достойный он у тебя человек, честный мастер. И в кого только ты уродился, Марк?

— А я что, не таков? — Марк даже немного обиделся.

— Да ты кто угодно, только не честный мастер, — хрипло закудахтал Стабий, что в его исполнении означало задорный смех. — Честный мастер в нищете живет, у печи спину ломает и мрет в сорок лет. Потому как износился весь, как осел на мельнице. Вкусная у вас похлебка с гуннскими пирожками. Сам придумал?

— Сам, — обиженно поджал губы Марк и пошел вверх по улице.

До харчевни Юния добрых метров пятьсот. Там, в доме Никомахов, зять Криспа открыл еще один термополий, поменьше и поскромнее. Но поскольку Марку и здесь принадлежала половина, то и фарш, и тесто, и даже часть готовых блюд доставляли из дома с дельфином. Иначе одиночному термополию просто не выжить.

А почему одиночному, Марк вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью. Рим — город кустарей. Тут неизвестны розничные сети. Так почему бы не сделать? Ослы есть, печи есть, вода есть… Фабрика-кухня и развоз…

— Хо-хо, парниша! — сказал он сам себе. — А ведь это идея. Надо, расширяться!

Верхняя часть Субуранского спуска всегда казалась Марку другой улицей. Внизу, у самых форумов, Рим день и ночь бурлил как котел. Там кричали торговцы, ругались возчики, из дверей лавок пахло жареным мясом, рыбой и горячим хлебом. Дома теснились друг к другу, нависали над улицей, но чем дальше, тем больше неба появлялось над головой. Там широко раскинулись императорские форумы.

Чем выше поднимался Субуранский Спуск, тем теснее становилось. По его обеим сторонам склоны холмов — Оппий слева и Циспий (3) справа. Казалось, будто мощеная дорога идет через каменный туннель. На нижних уступах склонов ещё стояли высокие инсулы. Их стены, потемневшие от дождей и копоти, крепко вросли в камень дороги. К дверям верхних этажей вели наружные лестницы. Где-то над головой висели деревянные галереи, где-то из стены торчали балки, поддерживавшие абы как пристроенные комнаты. Из окон на Марка смотрели женщины, дети и старики. Его узнавали и махали руками.

Но выше начинались совсем другие дома. Склоны холмов укреплены подпорными стенами, и наверх ведут узкие проезды и лестницы. Там построены высокие заборы, за которыми скрывались домусы и окружающие их сады. Марк вздохнул. Когда живешь в сердце Субуры, сложно поверить, что в Риме вообще существует место, где растут деревья.

Здесь, в одной из инсул, и открыл свой термополий Юний, зять Криспа. Марк увидел его издалека, ведь очередь страждущих растянулась на двадцать шагов. В руках у них пустые плошки, а в глазах — смертная тоска. Вдовы, сироты, увечные воины, беженцы… Они получают миску бобов и садятся вдоль стен, вдыхая запах пустой подливы. Копо не разрешает им есть в термополии. Там места только для тех, кто платит.

— А ну, подвинься, голь! — мордатый возчик с острой палкой в руке вошел в термополий. — Чем угостишь, хозяин?

Получатели бесплатной еды сжали в кулаке тессеры и молча посторонились. Они знают свое место в этой жизни. Они будут ждать, сколько нужно. Если придет шумная компания, они пропустят и их. Тому, кто беден, не пристало капризничать.

— Выбирай, почтенный, — послышался угодливый голос кабатчика. — Выбирай! Все свежее! Маркову похлебку желаешь? Сегодня гуннские пирожки из трех сортов мяса. Я тебе дюжину сварю и зеленью сдобрю. Пальчики оближешь!

— А давай! — милостиво кивнул возчик, усаживаясь за каменную столешницу. — А пока вина дай и хлеба.

— Вино кампанское, — предложил Юний. — Возьмите кубок, почтенный. Вот хлеб, теплый еще. Из дома с дельфином только что принесли.

Возчик сел пообедать, Юний сноровисто бросилпельмени в кипящую воду, а его жена продолжила собирать тессеры и шлепать в тарелки беженцев горячие бобы. Марк хорошо знал ее. Баба лет тридцати, поразительно похожая на своего отца. Она тоже вечно недовольна и бурчит, как голодный живот.

— Юний, на два слова! — позвал Марк, и кабатчик выбежал из термополия, угодливо заглядывая в глаза. Он ведь из тех, кого называют примаками. Безродный зять при жене. Его доля — горбатиться за еду на тестя. А тут выпал шанс полноправным хозяином стать. По меркам Рима — немалый шаг наверх. Здесь не слишком уважают тех, кто работает на других.

— Старший, — поклонился он.

— Крисп сказал, тебе вдовы и сироты мешают? Что не так? Ты ведь десятую часть бобов забираешь себе. Много ли ума нужно, чтобы их сварить?

— Людям мешают, старший, — поморщился Юний. — Из-за них считают, что у меня только бедняки и едят.

— Если они в одно время будет приходить? — поинтересовался Марк.

— В полдень! — восторженно пискнул Юний. — В это время пусто у меня. Приличные люди отдыхают. Сделай так, чтобы они в полдень приходили. Бога за тебя молить буду.

— Сделаю, — кивнул Марк. — Я недоволен тобой, Юний.

— Почему, старший? — мордочка копо вытянулась. — Что не так?

— Смотри! — Марк повел рукой по окружающим Спуск холмам. — У тебя вокруг десятки богатых людей. А у них слуги, рабы… Не у всех есть повара, а у кого есть, готовы покупать пироги или те же пельмени. Белый хлеб можешь туда продавать, жареных гусей, перепелов!

— Да они у меня не купят, — несмело сказал Юний, и Марк взорвался:

— А ты попробовал? — заревел он. — Ты к ним сходил? Зайди в каждый дом, поклонись, угости пирогом. Боишься, что тебе откажут? Ты прав. Девять откажут, а десятый потом купит. Под лежачий камень вода не течет, Юний. Деньги нытьем не зарабатываются.

— Понял, старший, — втянул голову в плечи кабатчик и нырнул в жаркую тень термополия.

Марк пошел назад, но успел услышать, как голос Крисповой дочери, напоминающий по приятности инструмент стоматолога, прозудел:

— Переоденься в чистое, олух, и иди, куда сказали. Слышал, что тебе умный человек велел? Он два года назад раков жрал, а теперь ему вся Субура кланяется. Иди, сказала! Я тут сама управлюсь. Вот ведь горе мое…

Марк оказался дома уже через четверть часа. Крисп молча положил перед ним твердую, высушенную в камень лепешку. Она раскатана до прозрачности и слегка пригорела по краям. Обычно лаганум и тракту сушат в тени, а иногда предварительно бланшируют в кипятке для улучшения вкуса.

— Поставь котелок с похлебкой на огонь, — попросил Марк, и Крисп молча налил куриного бульона и с грохотом бросил его на жаровню.

— Вот чего тебе неймется? — проскрипел он. — Горячая еще похлебка. Зачем ее кипятить?

— Затем, — многозначительно ответил Марк, а потом начал ломать лепешку и бросать ее в исходящий пузырьками бульон.

Ну, не макароны, думал Марк, помешивая кусочки теста. Скорее бешбармак… Хотя нет! Там лапша яичная… Кажется, орекьете в Апулии такими кусочками готовят. Нет, тоже не очень похоже… Видов пасты — несметное количество, но о тех, что с дырочками, придется забыть. Нет у меня таких навыков. Знаю только, что для их изготовления бронзовая форма нужна. И что мне с того знания? Я уже мясорубку сделал. Э-эх…

Минут через десять Марк разлил по тарелкам получившееся подобие лапши, а потом пригласил Криспа за свой столик. Кабатчик с недовольным лицом сел, зачерпнул ложкой пахучее варево и начал сосредоточенно жевать. Он ел степенно, как епископ на пиру, и молчал, прислушиваясь к собственным ощущениям. Доев похлебку, он сказал.

— Непривычно, Марк. Как будто не хватает чего-то.

— Перца не хватает, — вздохнул тот. — С перцем совсем другое дело было бы. Но это Субура… Какой еще перец!

— Кажется, вареная тракта и без похлебки пойдет, — несмело сказал Крисп. — Надо только с соусом помудрить.

— Не надо ничего мудрить, — уверил его Марк. — Завтра раскатай лепешек, скрути туго и порежь на тонкие ломти. Что-то вроде вороньего гнезда выйдет. Вот эти гнезда и суши. А еще одну партию просто порежь на тонкие полоски. Высушено должно быть хорошо. Если в них вода останется, заплесневеет быстро.

— Это я смогу утром людишек кормить! — мгновенно понял Крисп. — Тракта долго лежит, если правильно высушить.

— Даже через несколько недель сможешь, — уверил его Марк.

— А соус? — жадно спросил Крисп.

— Тертый базилик, чеснок и оливковое масло, — улыбнулся Марк. — Ну и травки по вкусу. Перетираешь в ступе и заливаешь вареную тракту.

— Ты где такое ел? — подозрительно уставился на него кабатчик. — Марк! Я тебя с рождения знаю. Ты ведь в Субуре вырос. Откуда в твоей голове такие мысли завелись?

— Купец с Востока рассказал, — напустил туману Марк. — Завтра сделай. Пару дней людям будем новое блюдо бесплатно раздавать. Пусть пробуют.

— Бесплатно! — схватился за сердце Крисп. — Да за что им счастье такое?

— Пусть привыкнут, — поднял палец Марк. — И мне горшок с лаганумом приготовь. К отцу Целестину схожу.

Марк шел к Латеранскому дворцу быстрым шагом. У него за спиной корзина разносчика, а в ней — завернутый в старый плащ горшок. Он почти бежал, а потому, когда ворвался в покои архидьякона, едва дышал. Грудь разрывало острой болью, да и печень напоминала о себе немалой тяжестью. Архидьякон Целестин смотрел на парня, медленно наливаясь злостью. К нему не вламывались вот так, но Марк выдохнул.

— Не гневайтесь, господин, — прохрипел он. — Бежал, чтобы успеть. Новую еду для бедных придумал. Отведайте, пока не остыло.

— Да ты в уме? — только и вымолвил архидьякон. — За тобой как будто все эллинские демоны гонятся во главе с Астартой нечестивой. Ты как смеешь без доклада входить?

— Отец секретарь отлучился, — Марк повинно склонил голову. — А мне никак нельзя ждать. Вот!

Он опустил на пол корзину, размотал тряпки и поставил горшок на стол, бесцеремонно отодвинув документы. Он достал вилку, а потом из маленького горшочка полил получившуюся пасту соусом, от которого по комнате разнесся резкий запах чеснока и базилика.

— Это чего такое? — архидьякон подозрительно уставился на горшок. — На вареных червей похоже. Отравить меня решил, негодник?

— Не гневайтесь, святой отец, — Марк размешал соус вилкой, а потом вручил ее священнику.

— Трезубец Нептунов? — нахмурился тот.

— Остынет, святой отец! — умоляюще посмотрел на него Марк. — Вкусите. Для бедных пища. Какой еще трезубец! Четырехзубец ведь. От вашей святости все демоны без оглядки разбегутся.

— Неплохо, — удивился Целестин, осторожно зацепив вилкой тонкую лапшу. — Святой Петр пусть свидетелем будет! Неплохо! И соус хорош. Это что такое?

— Тракта, — пояснил Марк. — Если такие полоски правильно высушить, они и полгода пролежат, господин. Для голодных времен, для солдат в походе цены им нет. Можно заготовить, пока зерно дешево, а потом долго хранить.

— Ну и чем это лучше хлеба? — с сомнением посмотрел на Марка отец Целестин, не забывая усердно работать вилкой.

— Да хотя бы тем, что выдать можно еды на неделю сразу, — ответил Марк. — Пришла бедная семья, взяла полмешка, и две недели ест. Не нужно отцов дьяконов от службы отвлекать. Не нужно хлеба каждый день развозить. Не нужно бояться, что засохнет тот хлеб.

— Ишь ты, — вилка Целестина застыла в воздухе. — Это же простая лепешка, лаганум. Ее на солнце готовят. Получается, церкви не нужно на дрова тратиться! Сами сварят.

— Получается, так, — кивнул Марк, который до такого аргумента не додумался. — Хотя, зимой около печей сушить придется. Совсем без дров не получится обойтись, но те дрова бесплатны. Хлеб-то все равно печь никто не перестанет.

— Ты сухую тракту принес? — спросил Целестин, и Марк молча поставил на стол еще один горшочек, наполненный сухой лапшой.

— Это называется паста, господин, — сказал Марк. — А соус — песто. Базилик, чеснок…

— Да я по запаху понял, из чего соус твой, — отмахнулся архидьякон. — Невелика хитрость. Получается, червей твоих и в постный день вкушать можно. Хм-м… Вот завтра его святость угощу. Пусть решит. Кстати, Марк! Что там с бобами? Едят убогие?

— Едят, святой отец, — уверил его Марк. — Никто еще не отказался. За бобы отчитаюсь. Будете довольны.

— Светлая голова твоя, — милостиво кивнул Целестин. — Иди, сын мой. Дьяконов на днях соберу. Расскажешь им про дебет и кредит. Просвещать нужно и отцов тоже. У меня скромные силы заканчиваются, когда вижу, какие отчеты из церквей шлют. Искушение гнева едва в искушение смертоубийства не переходит.

— Так можно и этот вопрос решить, святой отец, — уверил его Марк. — Школу откроем, и туда детишек бедноты примем. Но не всех, а самых толковых. У меня вот сосед, восьми лет от роду, на спор Псалтырь выучил. За три дня.

— Весь Псалтырь за три дня? — изумился архидьякон. — Да быть того не может! Или может? Ты во вранье не замечен вроде бы. Школа, говоришь? И там будущих счетоводов готовить? А как узнать, кто толков?

— Три месяца учить, а потом испытания устроить, — уверенно сказал Марк. — Кто глуп, пусть идет дальше воровать или в красильню, ядом дышать.

— И непременно дети бедняков… — архидьякон рассеянно постучал пальцами по столу. — А лучше сирот… Чтобы святая церковь им матерью и отцом стала… Такие за кусок хлеба будут твою науку зубами грызть. Учителя найти надо, который уличных босяков в кулаке держать сможет. А это непросто…

— Есть такой, — уверил его Марк. — Север. Он множество детишек грамоте научил.

— Север с Длинной? — в испуге перекрестился Целестин. — Тот, что приход новациан разгромил? Благое дело сделал, но он же буйный, как пьяный гот.

— Не пожалеете, святой отец, — уверил его Марк. — Тот дом до сих пор пустой стоит. Вот давайте в ней школу и откроем. А сирот и босяков в Субуре столько, что устанете лучших выбирать.

— Иди, Марк, — махнул рукой Целестин. — Удивляешь ты меня разумением своим… Поговорю с его святостью.

— Можно я еще раз удивлю, святой отец? — уже в дверях сказал Марк. — У меня в семье счетоводом сестра работает. Девочкам счет лучше дается. Они усидчивые и внимательные.

— Да, — после раздумья кивнул архидьякон. — Это дело сродни ткачеству. Там тоже женщины куда лучше мужей. Иди, сын мой. У меня твоя паста стынет. Позову.

Марк вышел из Латеранского дворца и вздохнул было полной грудью, но тут к нему подбежал какой-то смутно знакомый малец и протянул руку.

— Старший! Меня Флавий Виктор послал. Сказал, суд завтра утром будет. Он у себя в таберне ждет. Сейчас к нему иди. Я тебя по всему Городу ищу. Ноги до задницы стер.

— Завтра? Это хорошо, — Марк сыпанул мальчишке мелочи и пошел в сторону форумов. Он прокуратор благородного семейства. Может случиться так, что и ему придется выступить в суде. Он должен быть готов.

Необычное дело вызвало в Риме немалый ажиотаж. Благородное семейство ограблено своим прокуратором! То, что обвинение в воровстве не выдвигалось, не интересовало никого. Дураков в высших слоях общества немного, и ситуацию знать поняла сразу же. У самих точно такие же проблемы с вольноотпущенниками. А уж изящество хода и вовсе оценили все без исключения. Поднять из небытия какой-то замшелый закон и потребовать обратить в рабство клиента, освобожденного в младенчестве! Это посчитали очень тонкой шуткой. Ведь в последние годы рабов скорее отпускали на волю, чем покупали. Это просто выгоднее.

Базилика Юлия понемногу наполнялась людьми, причем зевак внутрь не впускали, пока места не займут высокородные. То и дело на ступенях базилики останавливались носилки, и разодетый слуга кричал:

— Дорогу светлейшему Аницию.

Или:

— Дорогу высокородному Турцию… Олибрию… Петронию… Авиту…

К Валерии Евдоксии подходили, выражали сочувствие, восхищались красотой ее дочерей и с ехидной ухмылкой справлялись о здоровье мужа. Как он там, бедняга… Евдоксия вела себя с достоинством, отвечала уверенно, а соболезнования по поводу здоровья мужа принимала с самым скорбным выражением лица. Марк позавидовал выдержке этой женщины. Ведь над ней издевались, а она даже вида не подавала, насколько ранят ее эти вопросы. Нелегко быть знатной дамой, а быть небогатой знатной дамой еще тяжелее.

Уже через час под сводами базилики стоял тяжелый дух чеснока, пота и изысканных ароматов. У Марка от такой смеси даже в глазах мутилось, уж очень непривычный букет составили сенаторы и простонародье, собравшиеся в одном большом зале. За левым нефом, отделенная колоннами от остальных, сидела знать. По центру толпился народ попроще, а справа расположились нотарии префектуры. Перед ними на низких столиках лежали таблички, свитки и небольшие мешочки с печатями. Большей части присутствующих не было никакого дела до Меммиев. Праздные люди, получающие бесплатный хлеб, пришли посмотреть, как закончится спор богатой семьи с ее вольноотпущенником. Все понимали, что Гай Меммий обворовал своего патрона, и симпатии народа были на его стороне. Народ ликовал, оживленно обсуждая, сколько он мог урвать, и как гульнули бы они сами, случись в их жизни такая возможность.

На возвышении сидит префект Города Флавий Петроний Максим. Он удивительно молод. Ему едва ли исполнилось двадцать пять. Его лицо непроницаемо настолько, что Марку он показался человеком, который мог бы одинаково спокойно выслушать просьбу сенатора, жалобу торговца или отдать приказ о казни. На нем надета белая туника с широкой пурпурной полосой, поверх нее — темный плащ, заколотый золотой фибулой. По обе стороны стоят ликторы. Их неподвижность напоминает статуи, коих много в этом зале.

Гай Меммий стоит напротив и смотрит в пол. Он выглядит спокойным, только пальцы, сцепленные на выпуклом животе, время от времени сжимаются добела. Он предусмотрительно снял тяжелую золотую цепь с шеи, а с пальцев — перстни. Впрочем, это не слишком помогло. Молодой префект неглуп. Он посмотрел на белые полосы, оставшиеся на месте колец, и его губы презрительно дрогнули. Впервые за все время. Позади обвиняемого стоит адвокат. Он собран, и что-то шепчет на ухо своему подзащитному. Тот лишь покорно кивает.

Виктор стоял рядом с Марком, одетый в белоснежную тогу. Он изрядно волновался. Ведь впервые за всю карьеру адвоката он выступает перед такими людьми. Римские сенаторы и префект Города — это не куриалы провинциального Лондиния.

— Адвокат Флавий Виктор, — произнес Петроний Максим. — Ты представляешь интересы присутствующей здесь высокородной матроны Валерии Евдоксии?

— Да, светлейший, — коротко поклонился Виктор. — Я имею такую честь.

— Изложи свое дело.

Виктор снова поклонился, но в этот раз дважды. Не только префекту, но и семье Меммиев, сидевших в первом ряду.

— Господин префект, высокородные сенаторы! Перед вами дело не о неудачной торговой сделке. И не о том, что цена зерна в один день бывает выше, а в другой ниже. Это дело о человеке, которому доверили чужое имущество. Гай Меммий был вольноотпущенником дома Меммиев. Ему доверили продажу зерна нового урожая. Он знал нужды этой семьи и имел право вести переговоры с покупателями.

Виктор сделал многозначительную паузу.

— Но вместо того, чтобы получить для патрона наилучшие условия, он согласился на цену, которая была значительно ниже той, что предлагали другие покупатели.

В зале послышался ропот. Гай поднял голову.

— Это ложь!

Петроний Максим даже не посмотрел на него, а стоявший рядом с вольноотпущенником нотарий прошипел.

— Немедленно замолчи! Тебе не дозволено говорить. Жди, когда тебя спросят.

Гай снова опустил глаза, а Виктор продолжил:

— Защита скажет, что рынок непостоянен. Скажет, что зерно нельзя хранить бесконечно. Скажет, что сегодня низкая цена может быть лучше завтрашней, еще более низкой. И все это может быть правдой. Но есть одна вещь, которую рынок не меняет. Прокуратор не является хозяином имущества. Он распоряжается им от имени патрона, но это не дает ему право причинять своему патрону ущерб.

Петроний Максим слегка кивнул.

— В чем ты его обвиняешь? В воровстве? В злоупотреблении?

— В неблагодарности, господин, — Виктор произнес это слово спокойно. — Согласно закону, вольноотпущенник должен проявлять почтительность к семье патрона, а небрежение в делах и есть самая черная неблагодарность. У благородного семейства Меммиев нет доказательств кражи, как нет и доказательства умысла. Мы утверждаем, что человек, обязанный заботиться об интересах патрона, совершил сделку, которая была явно невыгодна, хотя имел возможность получить больше.

— Чем вы можете подтвердить свои слова? — наклонился вперед префект. — У вас есть какой-нибудь документ? Договор? Расписка? Хоть что-то?

— Есть синграфа, господин. Гай Меммий хотел продать зерно урожая этого года, выращенное в капуанском имении Меммиев.

Петроний Максим протянул руку. Служитель забрал документ у Виктора и передал префекту. Петроний развернул его.

— Кто составил купчую?

— Табеллион покупателя, — ответил Виктор. — В присутствии свидетелей. Цена и объем указаны. Десять тысяч модиев по тридцать нуммиев за меру.

Префект некоторое время изучал текст.

— Ответчик поставил свою печать?

— Да, господин.

— Ты утверждаешь, что эта цена ниже обычной, — префект передал таблицу нотариям, сидевшим в зале.

— Несомненно. Ниже цены, по которой в тот же период зерно продавали другим покупателям.

— Тридцать нуммиев за модий? — задумчиво протянул префект. — Хм-м… давненько в Городе не видели такую цену. Пекари шлют мне делегацию за делегацией. Насколько я знаю, сейчас просят пятьдесят за пшеницу качества силиго. А в этом договоре указана именно она.

— Поэтому мы здесь, господин, — сказал Виктор.

В зале стало тихо. Даже негромкое сопение какого-то зеваки отдавалось эхом под высокими сводами базилики. Петроний Максим поднял глаза.

— Почему ты считаешь это неблагодарностью, а не просто ошибкой?

Виктор не ответил сразу.

— Потому что ошибка — это когда человек пытается сделать хорошо со всем возможным старанием. Здесь же человек получил возможность спросить, предупредить или дождаться решения патрона. Он этого не сделал. Гай Меммий торгует зерном сенатора почти двадцать лет, а до этого им торговал его отец. Сделка весьма спорная. Было бы странно, если бы купец-фрументарий не знал цен.

— Господин префект! — выступил вперед адвокат Гая. — Закон, на который ссылается мой достойный коллега, гласит, что вольноотпущенник обязан проявлять должное почтение. Но не следует путать почтительность с лишением права на свободу в торговых делах! Мой клиент действовал в рамках полномочий, данных ему славнейшей Валерией Евдоксией. Если ее слова о быстрой продаже были неверно истолкованы — это ошибка в переговорах, а не злой умысел. Обвинять человека за неверно истолкованное указание — значит наказывать за усердие, а не за проступок.

— Вольноотпущенник Гай Меммий, — Петроний Максим смерил взглядом купца. — Почему тебя устраивала цена, которая была ниже той, что предлагали за зерно?

Гай выпрямился и твердо ответил.

— Потому что я должен был продать зерно и быстро получить деньги.

— Кто сказал тебе, что ждать нельзя?

— Я это понял из слов госпожи Валерии Евдоксии. Она приказала мне продать урожай. У меня были для этого все полномочия. Я ведь прокуратор.

— Полномочия продать зерно по любой цене?

— В пределах разумного, господин.

Петроний Максим посмотрел на Виктора.

— Какая цена была разумной?

— Та, которую можно было получить на рынке. То есть пятьдесят нуммиев за меру. Возможно, сорок пять, если деньги были бы внесены сразу. Да, прокуратор Гай Меммий имел право продать зерно, но это право не означает, что он может сделать это на невыгодных для патрона условиях.

Петроний Максим снова обратился к Гаю.

— Ты знал о более высокой цене?

— Знал, господин.

— Почему не принял ее? Почему пошел на заведомо невыгодную сделку?

Гай открыл рот. И снова закрыл.

— Госпожа приказала мне продать урожай. Я счел, что деньги нужны ей немедленно. Покупатели с более высокой ценой платили медью и с отсрочкой. Те, что предложили цену ниже, платили вперед, золотом.

Петроний Максим откинулся на спинку кресла.

— Но ты не стал согласовывать свое решение с патроном?

— Нет, господин. Я опирался на свой опыт. Я давно в этом деле.

В зале стало совсем тихо. Виктор ничего не говорил. Он уже понял, что дело выиграно. Петроний Максим взял в руки договор.

— Гай Меммий, ты был прокуратором дома Меммиев, и твой патрон доверил тебе продажу зерна. Таким образом, суд установил, что ты знал о более высокой цене и все же заключил сделку по более низкой. Ты сделал это без согласия патрона.

— Да, господин, — Гай помедлил с ответом. — Я хотел как лучше.

Петроний Максим некоторое время смотрел на него, а потом перевел взгляд на Виктора.

— Если суд признает, что прокуратор проявил небрежность, чего потребует твой доверитель?

— Семья Меммиев просит признать своего вольноотпущенника Гая Меммия неблагодарным по отношению к патрону и применить к нему наказание, предусмотренное императорским законом о неблагодарных вольноотпущенниках.

Петроний Максим кивнул.

— Я услышал достаточно.

Марк почувствовал, как напряжение отпускает плечи, как Виктор едва заметно улыбнулся. Еще мгновение, и всё закончится. Но тут из-за спины послышался резкий голос:

— Сиятельный префект!

Все обернулись. Валерия Евдоксия встала. Лицо ее под сотнями взглядов раскраснелась.

— Слушаю вас, высокородная госпожа? — повернулся к ней Петроний Максим.

— Он сжег дома, принадлежавшие моему мужу, — Евдоксия указала на Гая.

В базилике стало совершенно тихо. Виктор побледнел, а Марк почувствовал, как внутри всё похолодело. Гай тоже застыл в недоумении, зато его адвокат расплылся в злорадной улыбке.

— Что вы сказали, госпожа? — префект не поверил своим ушам.

— Гай Меммий причастен к пожарам. Он знал, что дома будут сожжены. Он знал о займе. Он…

— Госпожа, прошу вас! — резко перебил ее Виктор. Но было поздно.

Марк закрыл глаза, чтобы не видеть непроходимую дуру, которая только что спустила в выгребную яму гору собственного золота. Он хотел подойти к мраморной колонне и удариться головой. Дура, дура, дура, повторял про себя он. Да что же ты натворила?

— Откуда вы это знаете? — спросил Петроний Максим.

— Мне говорили, — ответила она. — Если взять этого негодяя на пытку, он все расскажет.

— Это серьезное обвинение, госпожа, — заявил префект нахмурившись. — Куда серьезней, чем обвинение в непочтительности. Суд не может оставить его без внимания.

Виктор стоял неподвижно, белый, как его тога. Еще минуту назад Гай Меммий почти проиграл дело о небрежении. Теперь он стал возможным соучастником поджога. Петроний Максим посмотрел на Виктора.

— Это обвинение относится к настоящему делу?

— Нет, господин префект, — покачал головой адвокат.

— Тогда почему оно прозвучало?

Виктор медленно ответил:

— Высокородная Валерия Евдоксия в волнении произнесла то, чего не должна была говорить. Прошу не принимать это заявление в расчет.

Префект снова посмотрел на Гая.

— Ты причастен к пожарам?

— Нет, — твердо ответил тот.

— Господин префект, — выступил адвокат Гая. — Это не относится к предмету дела. Это оскорбительное и голословное обвинение, не имеющее отношения к тяжбе! Мой клиент — свободный римский гражданин, и его честь не может быть запятнана мимолетной фразой разгневанной матроны. У славнейшей нет ни единого доказательства! Если у госпожи есть свидетели или документы, пусть представит их суду. Если нет, прошу господина префекта призвать ее к порядку и защитить моего клиента от клеветы.

Петроний Максим постучал пальцами по подлокотнику. Он уже собирался вынести решение, а теперь сделать это невозможно. Если он объявит Гая виновным в неблагодарности, а завтра выяснится, что тот действительно причастен к поджогам, его решение окажется поставлено под сомнение. Если оправдает, обвинение в поджоге останется без рассмотрения. Префект поднялся.

— Суд продолжится завтра. Стороне обвинения необходимо представить доказательства своим словам. До завтрашнего заседания Гай Меммий остается под защитой закона. Никому не позволено чинить над ним насилие.

Гай поклонился. Марк посмотрел на Виктора. Тот стоял недвижим, на глазах наливаясь тоской. Так бездарно проиграть!

— Зачем она это сказала? — прошептал Виктор.

— Потому что она тупая деревенская баба, — одними губами ответил Марк, и Виктор горестно вздохнул, сознавая его правоту.

Гай тем временем уже направлялся к выходу. Марк хотел окликнуть его, но не успел. Он махнул рукой и подошел к семье сенаторов.

— Да что же вы наделали, госпожа! — укоризненно покачал он головой. — Ведь мы же обо всем договорились.

— Я потребовала справедливости, — та гордо вздернула нос. — Мы могли закончить все уже сегодня.

— Вы заполучили бы этого человека вместе с имуществом, — к ней подошел Виктор. — Вы получили бы целое состояние, а потом имели бы право пытать его без ограничений. Зачем нужно было срывать процесс?

— Да что случится до завтрашнего утра? — не выдержала Флора, которая стояла рядом с матерью и презрительно кривила губы. — Мы не представим доказательств, и префект просто откажет в рассмотрении этой жалобы.

— Уби-и-или! — раздался тоскливый крик вдалеке.

— Уби-и-или!

— Что случится до утра, госпожа? — Марк, бледный от гнева, посмотрел Флоре в глаза. — Например, кто-то посчитает, что такого важного свидетеля опасно оставлять в живых. Пойдемте на улицу, славнейшие. Ставлю солид против нуммия, что мы найдем Гая Меммия в сотне шагов отсюда, и в его теле непременно будет торчать нож. Так делают те, кому хорошо заплатили за убийство, и кто не хочет попасться.

Они спешно вышли на улицу, где оживленно гомонила толпа. Гай Меммий лежал лицом вниз, а между лопаток торчала рукоять ножа. Флора всхлипнула, а Летиция бросилась к матери, которая прижала ее к груди. Сабина смотрела на тело немигающим взглядом, а по ее личику расплывалась мертвенная бледность.

— Его убили, — прошептала она. — Мама! Что ты наделала! Все пропало…

— Мы и так получим состояние, — пришла в себя Валерия Евдоксия. — Он умер, а Меммии его патроны. Мы имеем право на наследство.

— Если у него есть дети и нет завещания, вы не получите ничего, — резко ответил Виктор. — Таков закон, госпожа. Он защищает клиента от злоупотреблений патрона.

— Да, у него есть жена и дети, — Сабина искривила губы в ухмылке. — Как глупо все получилось! Мама, ну кто тянул тебя за язык?

— А разве ничего нельзя сделать? — Евдоксия только-только начала понимать, что натворила.

— Уже ничего, госпожа, — покачал головой Виктор. — Вы только что лишили себя раба, денег и возможности вернуть свое имущество.

— Но я буду жаловаться префекту! — захлопала ресницами жена сенатора. — Дело ведь почти решено.

— Суд своего постановления не вынес, — скорбно посмотрел на нее Виктор. — И теперь уже не вынесет. Некого больше наказывать, госпожа! Некого! Толковый адвокат развалит наши обвинения. Мы могли доказать непочтительность и обратить Меммия в рабство, но поступить так с его детьми уже не можем. Они рождены свободными. Они вам ничего не должны, и поэтому честно наследуют состояние отца.

— Но ведь можно же что-то сделать? — Евдоксия растерянно переводила взгляд с Марка на Виктора.

— Сейчас нет. Может быть, потом, когда у вас появятся доказательства, — адвокат коротко поклонился и пошел к выходу.

— Пойдем домой, мама, — спокойно сказала Меммия Сабина. — Запремся и поплачем вместе. Низшим не стоит видеть наших слез.

— Пожалуйста, — сказал Марк, в очередной раз не дождавшись от этих людей благодарности. — Вы это слышали? Низшим (2)! Ну, каковы стервы. Кажется, я начинаю понимать покойного Гая. Классовая борьба не на пустом месте родилась…

Прим не забыл про тот огонек, что зажегся однажды в его груди. Он пригрозил проклятием, и здоровенный мужик испугался, как новобранец при виде пьяного трибуна. Мальчишка теперь словно по-иному видел мир. И Писание он читал совсем иначе. Прим не бубнил, стараясь поскорее перелистнуть страницу. Напротив, говорил медленно, размеренно, делая паузы в нужных местах. Ко всему прочему многие тексты он уже знал наизусть, а потому пристально смотрел на прихожан, словно пытался прожечь их насквозь. На мужиков его взгляд не действовал, зато на женщин — еще как. Ко всему прочему у Прима по возрасту начал ломаться голос. Стал низким, мужским, и это еще больше усиливало эффект. Бабы обмирали от восторга и смотрели на него, как заколдованные. Они погружались в волшебство голоса красивого юноши, не слишком даже понимая, что он вообще говорит.

— Однако! — сказал Марк, стоя с отцом Филиппом в правом нефе. — Ты смотри, что творит наш мальчонка.

— Да уже я и сам не рад, — признался священник. — Но бабье валом на проповедь валит. Когда Прим читает, они не дышат даже, а у самих глаза стеклянные. Одна обмочилась и не заметила. Что делать с этим, не знаю…

— Я знаю, — кивнул Марк.

Уже этим вечером он нанял сыну шлюхи безработного ритора, беглеца из Александрии. Тот усваивал у него в пекарне незнакомую ранее привычку к физическому труду. Найти работу ритора в Риме сейчас тяжело. Много их сюда набежало. Столько же, сколько юристов и провинциальных землевладельцев, разоренных дотла. Бесполезные люди, потерявшиеся в этой новой жизни.

— Заходи, не бойся, — сказал Марк, подталкивая Прима в спину. — Он тебя не съест.

Прим сделал шаг. В углу пекарни сидит сухой, жилистый человек с запавшими глазами. Ему за пятьдесят, его голова и борода без единого черного волоска. Он совершенно седой. На нём грубая туника, перепачканная мукой. Костистые кулаки лежат на столе неподвижно, а руки перевиты жилами так, что на них видно каждую мышцу. Хлебопеки не бывают толстыми. Здесь любой жир сходит сразу, превращая человека в живое пособие для скульптора. Этот старик такой же. Даже не скажешь сразу, что он грамотен. Только глаза его выдают. Они мудры и усталы, но цепкие, как репей.

Прима как будто наизнанку вывернули, а в голове его билась дурацкая мысль: как он работает в пекарне с бородой? Жарко ведь.

— Знакомься, Прим, — Марк положил руку на плечо мальчишки. — Это учитель Евагрий. Он из Александрии. Бежал, когда тамошние епископы начали резать тех, кто умнее их. Он будет заниматься с тобой риторикой.

— Это еще что такое? — подозрительно спросил Прим. — Я не по этой части.

— Садись, юноша, — голос Евагрия оказался на удивление глубоким и певучим. Он говорил на латыни с восточным акцентом.

Прим сел на скамью напротив. Ему стало не по себе. Глаза наставника, цепкие и внимательные, буравили мальчишку как сверло.

— Почтенный Марк сказал, ты служишь в церкви, — произнес Евагрий, — читаешь вслух Писание. Он хочет, чтобы я научил тебя говорить. Давай посмотрим, что ты умеешь.

Прим кивнул, чувствуя, как пересохло в горле.

— Прочитай мне что-нибудь из Писания. Что знаешь.

Прим перевёл дух и начал:

— Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся…

— Стой, — перебил его Евагрий. — Голос у тебя звучный и красивый. И это хорошо. Но ты читаешь, как будто молишься. Монотонно, словно воду льешь. А теперь прочитай мне что-то другое. Басню какую-нибудь знаешь?

— Про волка и ягнёнка, — покраснел Прим.

В церкви никто не просил его читать языческие басни. Отец Филипп такие вещи не одобрял. Прим вопросительно посмотрел на Марка, но тот лишь пожал плечами. Сказали, мол, делай. Пожал плечами и вышел, не стал мешать.

— Ты читаешь людям слово своего бога, — пояснил Евагрий, не дожидаясь ответа. — Понятно, что нести его нужно с благоговением. Но теперь представь! Перед тобой сотни людей, и у каждого свои заботы. У кого-то умерло дитя, у кого-то нет хлеба, а у кого-то сгорел дом под Аквилеей. Твои слова должны проникать до самого сердца. Ты должен жечь их огнем. Тогда они будут твои. Вы, христиане, не понимаете главного. Мало нести слово бога. Надо нести его правильно. Если ты будешь учиться, станешь лучшим из всех. Мы начнем с малого. Прочти мне басню так, словно ты стал волком.

— Волк… увидел ягнёнка у ручья…

Голос Прима дрогнул, а потом сорвался. Он умолк и покраснел. Мальчишка сглотнул и начал снова, стараясь вложить в голос больше выражения, но сбился на середине. Он откровенно растерялся, делая то, к чему не привык.

Евагрий смотрел на него спокойно.

— Почему ты остановился, юноша? — спросил он.

— Я не знаю… как стать волком, — признался Прим.

— Это ничего. Это первое, чему я тебя научу, — усмехнулся Евагрий. — Ты должен быть тем, кого изображаешь. Когда ты читаешь слова Христа — будь Христом. Когда говоришь от лица Петра — стань Петром. Это называется этопея — подражание характеру через речь.

Прим сидел, не зная, куда деть руки. Еще недавно он считал себя тем, кому внимают люди. А теперь получается, он и не умеет ничего. На редкость обидное ощущение.

Евагрий вышел из пекарни на улицу, где Марк ждал его, сидя со стаканчиком вина.

— Как мальчишка? — спросил он. — Возьмешься?

— Годится, — ответил Евагрий, садясь рядом. — Голос есть, хорош собой. У меня были ученики и получше, но и с этим вполне можно работать.

— Сколько времени потребуется? — спросил Марк.

— Два года, — уверенно ответил Евагрий. — Может, три. Меньше никак. Но за это время я научу его не просто читать написанное. Если выдержит, будет говорить так, что в церкви не останется ни одного человека с закрытыми ушами. Только с открытыми ртами.

— Там уже бабы с открытыми ртами стоят, — расхохотался Марк.

— Они не понимают ни слова из того, что он говорит, — отмахнулся ритор. — Это обычная история в любой церкви, где служит смазливый дьякон. Ты думаешь, в Александрии не так? Я же сделаю, чтобы люди слышали его слова.

— Священников не учат риторике, — удивился Марк. — Почему?

— Христиане считают древние науки бесовским наваждением, — с горечью произнес Евагрий. — Они могли бы поставить их себе на службу, а вместо этого уничтожают. Как глупо и расточительно!

— Ты будешь учить детей своему искусству? — неожиданно для себя спросил Марк. — Скоро откроется школа. Там будут готовить счетоводов для церкви. Но если образование в ней окажется хорошим, то этих детей ждет великая судьба.

— Снова стать учителем? — голос Евагрия дрогнул. — У христиан?

— Да, придется креститься, — кивнул Марк. — Ритору-язычнику трудно найти место

— Я согласен, — решительно ответил Евагрий. — Я хочу снова стать тем, кем был всю свою жизнь. Я не пекарь, не грузчик и не погонщик осла. Лучше я буду служить новому богу и снова стану уважаемым человеком, чем сдохну у твоей печи. Не обижайся, хозяин Марк.

— Не обижаюсь, — Марк встал. — Бери этого парня, Евагрий, и лепи из него оратора. Представь, что ты учишь сенаторского сына. Можешь даже бить его, если понадобится. Это нелишне. Он бывает бестолков, а его упрямство достойно осла.

Ритор ушел, а Марк глубоко вздохнул. Сестра Фауста ни за что не хотела выбросить из головы этого мальчишку. А раз так, придется сделать из него человека…

* * *

Следующие недели закрутили Марка в круговерти дел. Лето ведь, и в Рим везут зерно нового урожая. Зреет зерно Италии, но его не хватает для ненасытной утробы Рима. Сотни тысяч людей хотят есть каждый день, а часть из них еще и не работает. Или работает от случая к случаю. Пришло первое зерно Меммиев. Его везли понемногу, хотя даже тысяча модиев — огромный объем для скромного пекаря. Стать в один момент купцом-фрументарием не так-то просто. Марк сунулся к паре знакомых пекарей, но те даже разговаривать не стали. Узнает магистр, с дерьмом смешает. О его ненависти к наглому выскочке слышали все. А падать в цене Марку было неохота. История с Гаем Меммием еще свежа в памяти.

И тогда Марк сделал шаг, который казался безумным даже ему самому. Он пошел в коллегию, прямо к магистру Либерию. Надо сказать, магистр оказался настолько обескуражен такой наглостью, что безропотно пропустил его в свой кабинет. У него даже слов не нашлось. Либерий сидел за столом и издавал звуки, похожие на сопение кабана. Так фыркает матерый секач перед тем, как взять разгон, свалить незадачливого охотника наземь и вскрыть клыками его бедренную жилу.

А Марк снова разглядывал закопченную фреску на стене. Там, где в прошлый раз он видел похотливых сатиров, сегодня проглядывало ласковое море и корабль, бороздящий его волны. Из этого Марк сделал вывод, что все не так уж и плохо, снял с плеч корзину и достал завернутый в старый плащ горшок.

— Что тебе здесь надо? — взорвался Либерий. — Как ты посмел сюда прийти! Пошел вон, неблагодарная тварь! Убери эту дрянь с моего стола!

— Эта дрянь называется паста. И она изрядно сократит количество потребного Риму хлеба.

Марк открыл горшок, полил пасту соусом и вручил Либерию вилку, на которую тот уставился с тупым недоумением.

— Как можно сократить количество хлеба? — растерялся Либерий. — Ты чего сюда притащил? Думаешь, я это жрать буду? Проваливай, Марк. Иди, спрячься за дьяконами. Тебя и за ними достанут.

— Корабль тонет, магистр, а я протягиваю вам руку, — спокойно возразил Марк. — Может, я и сволочь, но не дурак. В течение пары лет люди начнут есть это больше, чем хлеб. Потому что горячее и вкусное. И хранится долго. Тогда множество пекарей просто разорится. Вы хотите быть в их числе?

— Да, ты не дурак, — успокоился вдруг Либерий и сложил руки на груди. — Ты очень хитрая сволочь. Чего в этот раз удумал? Хочешь вообще всех денег лишить? Не только меня?

— Попробуйте, почтенный, — уверил его Марк. — Это вкусно. А то, что у нас произошло — это мелкая размолвка. Сегодня я вас лишил денег, завтра вы меня. А послезавтра мы заработали их вместе. Жизнь слишком сложна, чтобы умным людям копить обиды друг на друга. Сказано в Писании: время разбрасывать камни и время собирать камни. Сейчас настало время их собирать.

— Да пропади ты пропадом, Марк, — с тоской произнес Либерий. — Ненавижу тебя. Так охота башку тебе проломить, ты бы знал… Но ведь по запаху чую, что-то дельное. И если не я, то другой возьмется.

— Именно так, господин, — вежливо поклонился Марк. — Просто воткните вилку, намотайте и ешьте.

— Вкусно, — сказал Либерий, когда с задумчивым видом прожевал первую порцию. — Что это?

— Измельченная тракта, — ответил Марк, и магистр застонал.

— Проклятье! Ты что, хитрозадая сволочь, покрошил сухое тесто, сварил и полил соусом из базилика? И все?

— Да, — коротко ответил Марк. — Соусы могут быть разные. С травами и без. А еще сюда можно добавить рубленое мясо.

— Провались ты в Геенну, Марк, со своими придумками, — горестно вздохнул Либерий. — Тракта хранится неделями. Ее любая дура насушит, а потом приготовит. Хлеб требует печи, дров и умелого человека, который его испечёт. А эту дрянь можно сварить в любом доме. Ты что наделал? Ты ведь сотни семей пропитания лишил.

— Хлеба будет нужно меньше, — терпеливо произнес Марк, — а зерна и муки столько же. Тут опасность в другом. Слишком просто ее делать. Если коллегия под себя это дело возьмет, то пекари при деньгах останутся. А то и заработают. Зимой пасту можно сушить около печей. Хлеб-то все равно никуда не денется.

— Ты ведь мог свою коллегию создать? — глубоко утопленные глазки магистра сверлили Марка подозрением. — С твоими связями это раз плюнуть. Мы бы пекли хлеб для анноны и медленно разорялись, а ты бы золото греб лопатой. Почему не стал?

— Не хочу сотни семей без заработка оставить, — признался Марк. — Не хочу, чтобы люди меня проклинали. Я ведь понимаю, что пока власти разберутся, что произошло, пекари разорятся дотла. Повинности с них никто не снимет.

— Правильно понимаешь, — поморщился Либерий. — Ладно, говори, чего хотел? Я ведь по глазам вижу, что не просто так мириться пришел. Проси.

— Я стал прокуратором семьи капуанских Меммиев, — скромно потупился Марк. — Хочу пристроить зерно по честной цене. Поспособствуйте, господин. Хорошая кампанская пшеница. Замолвите свое слово перед людьми. Могу сам заняться, но не хочется времени тратить. Просто скажите мастерам, что у меня зерно есть, и что вы не станете на них сердиться, если они у меня его возьмут.

— Цену какую дашь? — поморщился Либерий.

— Как у всех, — развел руками Марк. — Мы же теперь друзья.

— Иди, — отмахнулся Либерий. — Скажу. Зайду к тебе, покажешь, как сушку устроил. Так-то дело нехитрое, но взглянуть нужно. Если из тракты воду не выгнать, ей тут же конец придет.

— А на пир нас с отцом позовете? — набрался наглости Марк. — Ну, чтобы все увидели, что у нас больше нет вражды. А мы при всех хороший дар поднесем.

— Позову, это даже полезно, — сказал Либерий после раздумья. — Через три дня совет коллегии будет. Ты стол накрываешь на пятьдесят человек. Вот этой своей трактой людей и накормишь.

— Хорошо, — кивнул Марк. — Поговорите с префектом, чтобы не позволил никому в Риме пастой торговать?

— Да уж не сомневайся, — поджал губы Либерий. — Первым делом поговорю. Ты и так от меня немалый кусок откусил. Если еще и этого лишиться, ты половину мастеров по миру пустишь.

* * *

Пришедшие на совет коллегии уважаемые пекари смотрели на происходящее во все глаза. Марк, Тит, его жена и дочери поставили во дворе коллегии жаровни и творили на них что-то непонятное. Жарили копченое мясо, бросали прямо в сковороду отваренные полосы теста и заливали все это взбитым яичным желтком с тертым сыром. Пекарь Аника, пришедший последним, готов был поклясться, что видел, как Марк свою снедь толченым перцем посыпал, но решил никому не рассказывать, а то засмеют еще. Скажут, что совсем плох глазами стал.

Люди понемногу занимали столы перешептываясь. То, что выскочка Марк смог помириться с магистром, все уже догадались. Иначе мальчишка не сиял бы улыбкой кота, укравшего рыбу с хозяйского стола. Но вот что это за блюдо такое, люди так и не поняли. Только Захарий, работавший по соседству, прогудел.

— Это в Марковом термополии продается, почтенные. В том, что на Субуранском спуске Первые три дня бесплатно давали, так местные за него едва не передрались. А теперь ничего, покупают и нахваливают.

— Это чего такое, Захарий? — спросили у него.

— Карбонара называется, — пожал плечами тот. — Только не спрашивайте, при чем тут уголь. Я сам не знаю.

Марк и Тит сели за стол, где уже поставили кувшины вина, хлеб и плошки с оливками. Обычно пир в коллегии на этом заканчивался, но Марцелла, Лета и Фауста расставили тарелки, куда начали накладывать неведомое блюдо. На полсотни человек приготовить непросто, а потому ждать не стали. Пир начался с положенных возлияний.

— Почтенные мастера! — Тит встал. — Горе тем, кто омрачает свое сердце злобой. Все мы пекари от роду. Нам вместе держаться надо. Почтенный Либерий, прими от нас с сыном дар. Не держи зла в сердце.

Тит протянул сложенную далматику из тончайшего египетского льна, и пекари завистливо вздохнули. Хорош дар, к императору в такой войти не стыдно. Видно, идут у выскочек дела, раз подобные траты могут себе позволить.

— Нет зла в моем сердце, — Либерий махнул пухлой рукой. — Марк юн и горяч. Он не всегда думает, когда делает. Это всё молодость, а она быстро проходит. Я не могу долго сердиться на людей. Господь велел прощать. Вот я и прощаю.

— Это чего такое? — не выдержал Аника, который подсмотрел, как Либерий накручивает на вилку пасту и степенно кладет ее в рот.

— Это, почтенные мастера, — ответил Либерий, — то, что может нас разорить, а может обогатить. Если мы с вами позволим другим эту Маркову затею делать, конец нам.

— Вкусно! — понеслось по столу.

— Убей бог, до чего вкусно!

— Это же тракта, только вареная, — изумленно прошамкал Аника, когда и ему положили новое блюдо. Он так удивился, что говорил с набитым ртом. — Почему мы через нее разориться должны?

— Да потому что ее любой насушить может, — хмуро ответил Захарий. — Ты повинность выполнишь перед анноной, а зарабатывать на чем будешь? Сам ведь знаешь, с императорского хлеба нам одни убытки.

— Убей меня гром! — Аника не донес вилку до рта. — Если это жрать начнут, конец нам.

— Не бойтесь, почтенные, — Либерий довольно улыбнулся. — Сиятельный префект даровал нашей коллегии привилегию. Эту пасту только мы сможем продавать в Риме. Он, хвала господу, понятия не имеет, что это такое. Я сказал, что это еще один товар из муки, он и не стал упрямиться.

— Давайте выпьем за магистра Либерия! — Марк встал с кубком в руке. — Его предусмотрительность и мудрость в делах не знает себе равных!

— Выпьем, — выдохнули пекари, браня про себя неугомонного юнца последними словами. Одно беспокойство от него.

Хорошо, с облегчением думал Марк. Теперь-то уж точно зерно Меммиев пристрою. Двадцать пять без малого тысяч модиев. Я бы с ума с ним сошел.

Этот август в Италии случился необыкновенно жарким. Марк уже и сам не рад был, что решил поехать в такую даль. Но за последние пару месяцев у него образовалось окно в делах, скопилась гора чужих денег, и не давал покоя один вопрос, который он хотел задать лично сенатору Меммию Руфину. К тому же он считал, что не слишком правильно наниматься к человеку на работу, не зная его лично. Так Марк сел на корабль в Остии и через два дня вышел в порту Вольтурнума, городка в устье одноименной реки. Марк прибыл налегке, имея из вещей лишь заплечный мешок, кошель на шее и кастет в кожаной сумочке на боку.

Заштатный городишко, о котором он до этих пор даже не слышал, не впечатлил Марка вовсе. Войско готов разорило его когда-то, но все равно это сонное захолустье жило так же, как в благословенные времена старого Феодосия. Оглушительная тишина, развешанные перед домами рыбацкие сети и языческие храмы, — обычная картина в итальянской провинции. Христианство здесь еще так слабо, что Марка, пришедшего в местную церковь, без разговоров определили на постой и накормили. Храм Флоры ещё стоял. Двери его закрыты, и жертв давно не приносили. Меммии продолжали платить за его содержание — то ли из упрямства, то ли потому, что много поколений семьи считали этот храм своим. Они служили там жрецами, пока это еще было разрешено.

На вилле Марк оказался уже к следующему полудню. Она совсем рядом от городка, в десяти милях. Немного меди, и для него нашлось место в кораблике, шедшим вверх по течению. После нескольких часов пути по безбожно петляющей реке, лодка пристала к каменному причалу. Марк спрыгнул на песок и огляделся. Северный берег Вольтурнума высокий, его не заливает. От причала идет утоптанная в камень дорога. По ней несколько столетий возили зерно. Меммии — счастливчики. Их вилла стоит прямо на берегу судоходной реки.

— Да нет, это не счастье, — сказал сам себе Марк, осматривая окрестности. — Это последний актив, который они смогли сохранить. За который цеплялись зубами. Кампанская вилла с небольшой пристанью… Дай ей цены нет. Точнее, есть, но она очень велика. Тысяч пятнадцать солидов. Нет! Пристань же! Скорее, двадцать.

Марк пошел по берегу, чтобы осмотреть родовое гнездо Меммиев получше. Стены виллы, когда-то ослепительно-белые, теперь стали грязно-серыми, в цвет туфа, из которого сложены. Половина виллы двухэтажная, а вторая половина выстроена в один. С этим домом явно что-то не так. Черепица на южной стороне крыши свежая, а на северной — темная, поросшая мхом. Она старше на пару столетий. Небольшие окошки в наружных стенах заложены камнем, и заложены грубо и неумело. У ворот так же коряво сложена башня. Она метров пять высотой, и на ней тоже свежая кровля. Башню построили совсем недавно, как недавно повесили ворота. Этим воротам и десяти лет не будет, и они значительно меньше старых. Проем частично заложен свежей кладкой.

— А что у нас было десять лет назад? — спросил сам себя Марк и ответил. — Готы шли по этим местам в Регий, чтобы переправиться на Сицилию. Они и разграбили здесь все. А потом, когда умер Аларих, а шторм разметал флот, развернулись и по дороге в Галлию разорили тут все еще раз. Чтобы уж наверняка.

Виллы знати все больше и больше стали напоминать небольшие замки. Сенаторы ставят высокие глухие стены, кольцом охватывающие жилые помещения и склады. В них можно отсидеться при набеге, а в уютные атриумы, украшенные статуями, загонят коров и коз. Дом Меммиев такой же — каменный пояс с черепичной крышей. Не бог весть какое укрепление, но от шайки германцев отбиться можно. Марк обошел немалый прямоугольник и присвистнул. Вилла стояла на излучине, прямо в центре речной петли. Если придется выкопать ров, то от берега до берега — метров триста. И тогда излучина превратится в маленький остров.

— Мне нравится дачка Меммиев, — сказал Марк, когда занес кулак, чтобы постучать. — Они недурно устроились. Очень неплохая недвижимость в свете надвигающихся событий.

Стук-стук-стук.

— Чего тебе?

Двери открыл старый раб, одетый в поношенную тунику. Он смотрел на гостя неприветливо, с подозрением. Марк ответил.

— Прокуратор семьи Меммиев. Прибыл из Рима. Доложи славнейшему, что Марк, сын Тита, просит о встрече.

— Да? — раб похлопал выцветшими глазами и посторонился. — Проходите, господин. Сюда, в таблинум.

Да уж, несладко пришлось этой семье. Таблинум, приемная — это лицо дома. Здесь были когда-то фрески, но теперь стены просто побелены, а облупившиеся картины стыдливо проглядывают кое-где. Кровлю держат четыре мраморные колонны. Они тоже побиты, и дефекты в них замазаны известью. Как будто неумелый стоматолог поставил пломбу.

— Славнейший сенатор ждет тебя, Марк, сын Тита!

Раб, произнося это, показался настолько потешно-торжественным, что юноша едва сдержал смех. Он спрятал улыбку и прошел в атриум, окруженные колоннадой. Он выстелен камнем, поросшим между швами травой. В центре двора — статуя Флоры в цветочном венке, удивительно целая на фоне остального уныния. Марк оглянулся. За колоннами перистиля прятались бесчисленные двери.

— А там что? — кивнул Марк в сторону второго атриума. Вилла оказалась построена в форме прямоугольника-восьмерки.

— Там теперь склады, мастерские, тележный сарай и загон для мулов, — неохотно пояснил раб. — Наша фамилия (1) сейчас не так велика, а времена сам знаешь какие.

Сенатор встретил Марка в библиотеке. Стеллажи, стоящие вдоль стен, завалены потемневшими свитками. В центре — столик и небольшая кушетка, на которой лежал сенатор, подперев голову рукой. Ему лет сорок. Он невысок, хорошо сложен, и ничуть не напоминает смертельно больного, которым притворяется. Лицо его загорело и чисто выбрито, а губы кривятся в странно знакомой презрительной улыбке. Марк вспомнил, где ее видел. Меммия Флора так улыбается.

— Садись, Марк, — повел рукой сенатор. — Здоровье не дает мне возможности заняться делами, как раньше. А ты молод. Супруга рассказывала мне об этом, и я сомневался в ее выборе. Жаль, что не вышло с негодяем Гаем. Я бы припомнил ему его преступления.

— Жаль, господин, — кивнул Марк и выложил на стол кошель, глухо звякнувший золотом. — Тут сто пятьдесят солидов. Это за зерно, я вычел свою долю. А вот отчет по каждой партии. Пошли слухи, что вот-вот придут корабли из Александрии, и я продал все до модия. Цена должна скоро упасть.

— Сто пятьдесят с зерна? — голос Меммия дрогнул. — Это больше обычного. Существенно больше…

— Год неурожайный, господин, — развел руками Марк. — Не обещаю, что в следующем получится так же.

— Это отрадно, — кивнул сенатор. — Я доволен твоими стараниями, Марк. Ты сможешь продать вино и масло? Скоро сбор урожая.

— Конечно, — кивнул Марк. — Рим большой, господин.

— Поверить не могу, — по лицу Меммия пробежала судорога. — Я знал Гая с детства. Я до сих пор не верю, что он разорил меня.

— Не он один, славнейший, — уверил его Марк. — Иначе зачем бы его убили сразу после суда. Кто-то побоялся, что он заговорит.

— Да, Сабина сказала мне, — поморщился сенатор. — Как глупо все вышло… Мы могли бы изрядно поправить свои дела. Хотя бы часть украденного вернуть.

— У меня вопрос, господин, — сказал Марк. — Гай Меммий произнес такую фразу: какой из домов сенатора тебе приглянулся? Разве у вас еще есть дома?

— У меня нет домов, — покачал головой Меммий. — То, что у меня есть — это кучи битого кирпича. Те две инсулы рухнули еще при моем отце. Это просто клочки земли. У меня пытались их купить, но давали такие смехотворные деньги, что я даже разговаривать не стал.

— А где эти клочки земли, господин? — Марк подобрался, как тигр перед прыжком.

— На Целии, — удивленно посмотрел на него тот. — А к чему они сейчас? В Риме полно разрушенных домов.

— Готов ли уважаемый сенатор пойти на одну выгодную торговую операцию? — спросил Марк.

— Сенаторское достоинство не позволяет мне заниматься торговлей, — Меммий гордо вздернул подбородок.

— Зато мне, как вашему представителю, позволяет, — едва заметно улыбнулся Марк. — Я хотел бы построить на вашем участке дом.

— У тебя есть такие деньги? — изумился сенатор. — Ты ведь только что построил один. Ты не похож на богача, Марк. Гай сказал, что еще недавно ты сам стоял у печи.

— У меня нет таких денег, славнейший, — покачал головой Марк. — Но они есть у людей. Я построю дом на деньги покупателей, и мы с вами очень хорошо с этого заработаем.

— Но кто даст тебе свои деньги? — не поверил Меммий.

— Мне — никто, — согласился Марк. — А вот вам дадут. Я же ваш прокуратор.

— Звучит странно, — недоверчиво посмотрел на него Меммий.

— Вы получите около ста солидов уже следующим летом, господин, — хладнокровно сказал Марк. — Может, чуть меньше, может, чуть больше. И вдобавок к этим деньгам вы продадите ненужную землю за ее справедливую цену. Если это Целий, то не меньше двухсот золотых.

— Триста солидов? — сенатор посмотрел на Марка остановившимся взглядом, а потом едва слышно прошептал. — Замужество Флоры…

— Вы согласны, господин?

— Я готов рассмотреть это, — решительно заявил сенатор. — Семья Меммиев окажет тебе честь, Марк. Ты разделишь с нами обед.

Марк еще никогда не был в настоящем триклинии, а потому постарался не вертеть головой уж очень откровенно. Даже сейчас тут красиво, хотя часть колонн побита, фрески потускнели, а Нептун на стене неприлично одноглазый. Это помещение выходит прямо во внутренний двор и, несмотря на слово «три» в названии, старинных лож здесь нет. В прошлом столетии в моде было ставить шесть лож, а теперь их ставят все реже. Христиане едят за столами, а приверженцы древних традиций строят stibadium — единое полукруглое ложе, на котором и размещаются гости. Таким, как Марк, места на нем не полагалось. Для него поставили небольшой столик и стул, довольно жесткий и неудобный.

Понятно, подумал он. Куда нам с сенаторами возлежать. Я должен от счастья в обморок хлопнуться, что меня вообще сюда позвали.

Приодетый ради такого случая раб приносил с кухни блюдо за блюдом. Все простое, и все выращено здесь. Хлеб, оливки, похлебка из чечевицы, жареная баранина, курица, вино. Стол весьма сытный, и Марк вдруг осознал, что эти люди едят так всегда. Их понятие о бедности совсем не то, что у пекаря. В него не входит еда. Еда — это нечто само собой разумеющееся. Как воздух или вода.

Семейство Меммиев вошло в триклиний и расположилось на полукруглом стибадиуме. Они едва кивнули ему в ответ на поклон. Даже Сабина… Марк сжал зубы, но изобразил любезную улыбку и сказал.

— Позвольте мне преподнести подарки, славнейшие.

— Подарки? — удивилась Евдоксия.

— Я начну с маленькой госпожи Цезонии.

Марк залез в мешок, стоявший у его ног, и достал оттуда куклу на веревочке. Ярко раскрашенная деревянная игрушка с крестовиной была здесь незнакома. Марк опустил ее на пол, а потом заставил сделать несколько па. Шестилетняя малышка завизжала от счастья, отняла игрушку у Марка и вмиг забыла про еду. Даже сенатор и его жена смотрели на кривляния деревянной куклы не мигая. Что уж говорить об их дочерях.

Летиция, которой было лет двенадцать, несмело взглянула на Марка и опустила глаза. Ей нельзя спросить про подарок. Она может только принять его. Бедный ребенок. Марк протянул ей красивый гребень, который девчонка схватила чуть быстрее, чем следовало.

— Спасибо, достойный Марк, — ответила она, с трудом сохраняя спокойствие. Глазки ее блестели счастьем.

— Это вам, госпожа Сабина, — Марк протянул ей продолговатый кожаный чехол. — Это flabellum, веер, но такого нет ни у кого. Вы первая.

— Спасибо, — пролепетала девушка, вытащив сложенные вместе костяные пластины. Она не поняла, что с этим делать.

— Просто разверните, — подсказал Марк, и веер с шелестом раскрылся.

— Какая прелесть! — не выдержала Валерия Евдоксия. — Откуда это привезли?

— Сделали по моему заказу, госпожа, — ответил Марк. — Я сам его придумал.

— Но ты же пекарь! — недоуменно посмотрела на него матрона.

— А разве это может мне помешать? — спросил Марк, глядя на Сабину, которая то открывала веер, то закрывала, то прятала за ним смеющееся лицо.

— Госпожа Флора, — Марк протянул старшей из дочерей небольшую шкатулку. Та жадно схватила подарок и открыла.

— Встроенное зеркало в крышке, — пояснил Марк. — Несколько отделений для пудры, заколок и колец. Дерево из Индии. Такого в Риме тоже ни у кого нет. А теперь вы, госпожа Евдоксия.

— Что это? — та недоуменно мяла в руке кожаную сумочку.

— Кошелек, мешочек для мелочей и просто украшение, — пояснил Марк. — Его можно носить через плечо.

— А как его открыть? — жена сенатора не могла справиться с защелкой. — Поняла! Хм… Забавно… Твои подарки весьма необычны, Марк. Мы благодарны тебе.

— Ты хороший! — Цезония подбежала и обняла Марка за шею. — А Флора говорила, что ты пекарь, и от тебя воняет кислым тестом. Я понюхала. И ничего не воняет! Ты красивый, и от тебя хорошо пахнет. Ты Флору не слушай. Она такая злюка. Это потому, что ее замуж не берут.

Дзын-нь!

Разлетелся вдребезги упавший на пол стеклянный кубок. Семейство Меммиев выдохнуло в едином порыве, и Марк понял, что малышка ковырнула незаживающую рану. Для сенатора достойное замужество дочерей — недостижимая цель. Выйти за равного можно, но он будет так же небогат, как они сами. Меммиям ни за что не дать хорошего приданого. До этого дня.

— Цезония! — перебил дочь сенатор. Он заговорил торопливо, пока Флора не разрыдалась и не выбежала из триклиния. — Твоя старшая сестра выходит замуж через год.

— Да⁈ — пять женщин повернулось в сторону Меммия Руфина, сохранявшего небрежно-загадочный вид.

— У нее будет достойный муж, — бросил сенатор и приступил к курице, которую раб поставил перед ним.

Марк опустил голову, стараясь не заржать молодым жеребцом. Лица у женской половины Меммиев были просто уморительные. Евдоксия глупо хлопала глазами. Флора утирала слезы, одновременно улыбаясь, а Сабина переводила задумчивый взгляд с гостя на отца. Кажется, она нашла источник внезапного свалившегося им на голову богатства.

— Ты сыграешь нам на кифаре, Марк? — спросила Летиция, которая налюбовалась своим гребнем и запустила пальцы в блюдо с козлятиной.

— Конечно, госпожа, — ответил Марк.

Уныло, думал Марк, когда вилик, управляющий поместьем, провел его по владениям Меммиев. Убогие хижины колонов, базальтовое колесо, которым давят масло, и огромный каменный чан для винограда. Его будут топтать босыми ногами, чтобы получить сок. Винтовой пресс? Нет, не слышали. Клочки полей разбросаны тут и там. В имении даже не вся земля обработана. Видно, рук не хватает. Их не хватает по всей Италии. После дружеского визита готов Алариха многие деревни так и не оправились. Часть людей погибла, часть ушла, а новые крестьяне рождались слишком медленно.

— Волы ваши? — спросил Марк.

— Половина наших, — ответил управляющий, мужичок лет тридцати пяти, по-крестьянски основательный и спокойный. — А остальных колоны в складчину купили. На три семьи один. Без волов тут совсем беда была бы…

— А виноград просто к палкам привязываете? — удивился Марк, который как-то раньше на эту тему не задумывался.

— А как еще их подвязывать? — удивился вилик. — Не на землю же лозу бросить.

— На поперечины, — сказал Марк. — Вроде забора. Шпалеры называется. В Аквитании так делают.

— У этих галлов все не как у людей, — поджал губы вилик.

Марк настаивать не стал. Этот мужик упертый, как осел. Надо с сенатором поговорить. Ведь, как ни крути, тут и его деньги тоже. Двадцатая доля.

— Винтовой пресс для вина хочешь? — спросил Марк.

— И для масла! — радостно оскалился тот, но тут же вздохнул. — Хозяин не даст. Дорого. Да и не нужен винтовой. Рычагом с камнями сподручней давить. Он и дешевле, и людей к нему меньше надо.

— У тебя будет пресс, почтенный, — сказал Марк. — Богом клянусь. К следующему лету поставлю. Что еще нужно?

— У меня сорок семей колонов, — вилик с насмешкой посмотрел на юношу. — Нужно еще двадцать, а лучше двадцать пять. Их тоже поставишь, господин прокуратор? Или соврешь, как с прессом?

— Двадцать семей до весны приведу, — спокойно кивнул Марк. — Я для дьяконий хлеб пеку. В их списках сотни беженцев. Много мужиков пока не обещаю, но сирот и вдов с детьми найду.

— Так ты не шутишь сейчас, молодой господин? — вилик облизнул пересохшие губы. — Смотри, ты ведь богом поклялся. Он покарает, если соврал. Баб, детей, сирот покрепче… Всех веди! Я им дома дам, пустые есть… От оброка на три года освобожу! Позарез люди нужны. Земля есть. А как хороший урожай, хоть плачь.

— Готовь дома! — хлопнул его по плечу Марк, в башке которого зрела одна многообещающая идея. Заброшенной земли в Италии завались, а людей мало.

Нужно при случае поговорить с отцом Целестином, думал он. Интересно, приживется ли тут колхоз?

Первый дом Меммиев на Целийском холме оказался не просто кучей кирпича, а кучей кирпича, до того густо заросшей кустарником, что Марк даже побоялся туда зайти. В таких местах и змея может спрятаться, и лихой человек. Участок не то чтобы вырви глаз. Напротив, он стоит в глубине квартала, и его не видно с Тускуланской улицы, проходящей невдалеке. Вокруг чистенькие невысокие дома, и на дороге нет грязи. Здесь живут лавочники, мясники, богатые медники и купцы с соседнего Большого рынка.

— Для торговли место не очень, — поморщился Марк. — Значит, будем продавать другие его достоинства. Например, тишину. Это же Целий, а не какая-то Субура. Тут почище публика.

— Ты сказал, что хочешь продавать не доли в доме, а куски этажей? — непонимающе смотрел на него Виктор. — Ты не можешь продать то, чего римское право не знает как отдельную недвижимость. Так никто не делает!

— А мы сделаем, — пожал плечами Марк. — И вообще, кто у нас юрист? Надо продать то, что право знает. Готовь договор. Назовем его э-э-э… договор долевого участия. Представь, ты не снял жилье, а купил его. Оно твое, навсегда! Ты не платишь за квартиру, тебя никто и никогда не выгонит.

— Что ещё за «долевое участие»?

— Не знаю, — развел руками Марк. — Сам придумал.

— Нет, так нельзя, — задумался Виктор. — Нет таких договоров. Есть pactum de aedificio futuro — соглашение о будущем здании. Или: emptio rei futurae — покупка будущей вещи.

— Мне все равно, — махнул рукой Марк. — Но согласись, мысль-то хорошая.

— Хорошая. А в чем подвох? — с подозрением уставился на него Виктор.

— Дорого очень, и деньги сразу, — ответил нему Марк. — Да и платить за ремонт все равно придется. И такой договор ты мне тоже составишь. Я без него не стану квартиры продавать. Иначе протечет крыша, и конец всему дому.

— Товарищество можно организовать, — подумал Виктор. — Это не запрещено. Членство у собственников квартир, и они вместе отвечают за содержание дома.

— Именно, — ответил Марк. — А еще внеси такой раздел, что участники товарищества могут запретить покупку, если не одобрят нового собственника.

— Это еще зачем? — у Виктора дар речи пропал. — Я не уверен, законно ли это. Собственность в Риме священна!

— Зачем это нужно? — переспросил Марк. — А затем, чтобы соседи были приятны друг другу. В этом доме поселятся те, кто сейчас снимает лучшие квартиры в Городе. У них есть деньги. Они не пожалеют средств на отделку. Ведь это их жилье навсегда! Навсегда, понимаешь?

— Кажется, понимаю, — медленно кивнул Виктор. — Если бы у меня было пятьдесят солидов, я бы себе такую квартиру купил.

— Сто, не меньше, — отрезал Марк. — Я не стану делить дом на закутки. Квартиры сделаем просторными, по две на этаж. Сначала мы соберем сливки с этого города, друг мой. А когда выгребем богачей, переключимся на людей попроще.

— Всего восемь квартир? — поразился Виктор. — И здесь ты тоже сделаешь форику на каждом этаже?

— В каждой квартире, — отрезал Марк.

— Что-то мне нехорошо, — признался Виктор. — И своя вода?

— И тепло, — кивнул Марк. — И вход в подъезд с ключом.

— Тогда сто солидов будет мало, — уверил его адвокат. — Проси больше. Купят. Кстати, друг мой, как ты заставишь таких людей дать тебе денег вперед? Ты ведь простой пекарь.

— Сенатор Меммий подпишет поручительство, — отвел глаза Марк.

— Как? — потрясенно произнес Виктор. — Как ты его смог уговорить на это? После того, что уже случилось!

— Его старшая дочь очень хочет замуж, — признался Марк. — Он имел глупость пообещать ей это. А когда я понял, что он увяз по уши, сказал, что без поручительства ничего сделать не смогу. Сенатор потрепыхался, но пять баб не оставили ему ни единого шанса. Сам виноват, я его за язык не тянул.

— Пойдем, — потащил его за рукав Виктор. — Второй участок должен быть неподалеку.

Они исходили весь Целий из конца в конец, но нужного пустыря так и не обнаружили. Холм не так уж и велик, это не громадный Эсквилин. Они обошли его дважды, и все безуспешно. Наконец, Виктор утер пот со лба и с надеждой спросил:

— Может, ты ошибся, когда завещание переписывал?

— Да ничего я не ошибся! Вот же! — возмутился Марк, достал табличку и зачитал вслух:

— Среди прочего отцовского имущества находится земельный участок со строениями, расположенный на Целийском холме, который Флавий Меммий Руфин-старший приобрёл у Луция Валерия Севера по праву купли. Границы этого имущества, как они указаны в купчей, следующие: с севера — дом и участок Элия Фелициана; с юга — общественная улица, идущая от Тускуланской дороги к Спуску Скаура, с востока — дом и участок означенного Валерия Севера, с запада — дом с лавкой, где продают шерстяные ткани. Упомянутый Меммий Руфин-сын принял наследство своего отца и вступил во владение его имуществом, вместе с указанным земельным участком и строениями. Никакого права третьего лица на это имущество не обнаружено.

— Да тут, кроме улицы и нет ничего, — уныло протянул Виктор. — Давай местных спрашивать.

— Извините, почтенная, — Марк остановил какую-то женщину с корзиной зелени. — Вы не знаете, где тут дом Элия Фелициана?

— Тут нет такого дома, — уверенно сказала та. — Я родилась здесь, знала бы.

— А дома Валерия Севера? — с надеждой спросил Марк.

— Вот тот дом каких-то Валериев, — показала та. — С Геркулесом.

— А лавка с шерстяными тканями тут есть? — обрадовался Марк, но женщина лишь пожала плечами.

— Никогда не видела. Не торгуют на нашей улице тканями.

— Вот проклятье, — ругнулся Марк. — Купчей полсотни лет. А в наследство вписали старые данные. Этот Элий Фелициан помер давно.

— Я, кажется, знаю, где наш участок, — на лице Виктора блуждала мечтательная улыбка.

— Где? — вскинулся Марк.

— Да вот же он, — захохотал адвокат, показывая на небольшой рыночек с харчевней и десятком хлипких лавчонок. Он сжат боками инсул и уходит вглубь участка буквой П.

— Однако! — крякнул Марк. Он схватил за руку выходящего из харчевни лавочника и спросил. — Скажите, почтенный. А это все давно построили?

— Лет семь-восемь как, — почесал тот голову.

— Бинго! Ай да Гай Меммий! Ай да сукин сын! — воскликнул Марк и повернулся к Виктору. — Займешься?

— Займусь, — кивнул тот. — Но ты, друг мой, не рассчитывай на быструю победу. Если тут поработал покойный зерноторговец, все будет очень непросто. Думаю, у него и печати хозяина были. Или он подсунул ему договор аренды лет на двести.

— Думаешь, сенатор поставит свою печать непонятно на что? — не поверил Марк и осекся. Он ведь сам недавно проделал нечто подобное.

Макаронные изделия распространились по Риму со скоростью пожара в джунглях. Первый месяц их звали паста Марциана, а потом непонятное слово «паста» отбросили за ненадобностью. Теперь любое изделие из вареного теста называли просто — Маркова. Сделал это Крисп, который в свойственной ему манере пробурчал, что у него уже язык отсох. И что никаких паст он не знает, а вот Марка очень даже. Так в термополии на Спуске начали говорить:

— Эй, копо! Марциану дай!

— Тебе какую?

— Карбонару.

Народ порешал. Через пару недель это название докатилось до городских стен, а потом выплеснулось за их пределы. Небольшой караван беженцев, которых Марк соблазнил сытой жизнью в деревне, собственным домом и налоговыми каникулами, понес его по Домициановой дороге дальше в Италию. Из еды людям кроме пасты не дали ничего. Хлеб в дороге засохнет, а варить зерно жутко долго. Вышло так, что альтернативы пасте в дороге почти нет. Уж очень удобно оказалось.

Паста появилась даже здесь, на Целии, где архитектор Косьма, построивший дом с дельфином, вновь орал на молодого хозяина так, что слюна летела во все стороны.

— Да не делают так!

— А мне плевать! — орал в ответ Марк. — Делай, как я сказал! Или проваливай!

— Да ладно, хозяин, не гневайся ты так, — шел на попятную Косьма. — Странные вещи говоришь. Печь в каждой квартире. Да где это видано!

— Эта не та печь, — отмахнулся Марк. — Ты просто дымоходы в стене выложи. И прочистку для сажи.

— Загадками говоришь, — нахмурился Косьма, но спорить не стал.

А Марк смотрел на растущие стены и нервно кусал губы. Его план прост, как топор: он строит первый этаж и тут же начинает продавать. Получает какие-то деньги — строит дальше. И так, пока не закончит. То, что останется, и будет прибылью. А вот клиентов у него пока нет.

— Если гора не идет к Марку… — вздохнул он, понимая, что деньги стремительно заканчиваются, — то Марк идет к ней сам. А точнее, он идет на улицу Священная. Если там нужных мне людей нет, то я вообще не знаю, где они есть.

Он спустился с Целия, протолкался через форумы, и уже через полчаса погрузился в тишину улицы, под завязку набитой серебром и золотом. У подножия Палатина немало менял, но он их лично не знал, а выглядеть убогим просителем категорически не хотелось. Премиальный товар так не продают. Именно поэтому он пошел туда, где его должны были запомнить.

— Уважаемый Марк? — аргентарий Павел сделал легкий поклон. — Твои кресты расходятся быстрее, чем вареная тракта твоего же имени. Ты пришел снова выбрать подарок?

— Да, — кивнул Марк. — Хочу мать порадовать какой-нибудь безделицей. Покажешь?

— Да, почтенный, выбирай, — аргентарий достал товар.

— Пожалуй, возьму вот этот кулон, — Марк почти не глядя ткнул в овальный кусочек янтаря. — Я заплачу сейчас. Сможете принести мне домой? Я не успею до ночи. Новая стройка, весь в делах.

— Принесем, конечно, господин, — ответил аргентарий, принимая серебро. — Ты строишь новый дом?

— Я строю новый, невиданный дом, — усмехнулся Марк. — Но не для субуранской голытьбы. Там будут жить богатые люди, почтенный Павел. Четыре этажа, восемь огромных квартир, своя форика в каждой. Тепло круглый год, решетки на окнах, вмазанные в стены. Такого дома в Риме больше нет.

— Сколько думаешь брать за аренду? — поднял аргентарий острый взгляд.

— Я не стану сдавать там жилье, — покачал головой Марк. — Эти квартиры я буду продавать. Не долю в доме, а именно каждую квартиру по отдельности.

— Продавать? — застыл аргентарий. — Можно будет купить отдельную квартиру? Не долю в доме?

— Да, — заговорщицким шепотом ответил Марк. — В полную собственность! Всего восемь уважаемых хозяев, закрытый двор с замком, своя вода. Когда я дострою этот дом, цена улетит в небеса. За эти квартиры будут драться.

— Сколько стоит? — голос аргентария дрогнул.

— Сейчас сущие нуммии, — небрежно бросил Марк. — Пока строится, от ста до двухсот солидов. Первый этаж самый дорогой, четвертый — самый дешевый. По желанию клиента мы даже положим мозаику на пол и распишем стены. Он может смело вкладывать деньги. Ведь это его собственность.

— Не понимаю… — прошептал Павел. — А земля? А лестницы? Крыша? Отхожая яма? Я знаю о таких сделках, вкладывался в них. В первом случае земля осталась у одного хозяина, и он задушил остальных. А в другом случае собственник потребовал выделить его участок под домом. Суды шли два года. Это большая головная боль, почтенный.

— Все учтено, уважаемый Павел, — ответил Марк, расплачиваясь за покупку. — Знаменитый адвокат Флавий Виктор подготовил целую кипу договоров. Эта земля не подпадет под actio communi dividundo, раздел общего имущества. Собственники будут ограждены от этой напасти. Впрочем, зачем тебе это? Ты ведь не покупатель…

— Постой! — крикнул Павел, когда Марк уже стоял в дверях. — Давай поговорим… Ты можешь показать свой дом?

— Пойдем, — приглашающе махнул рукой Марк. — Это на Целии. Сейчас как раз строят первый этаж.

— У меня не хватит денег на первый, — признался Павел. — Но четвертый я бы рассмотрел.

— Я могу устроить второй по цене четвертого, — намекнул Марк. — Ты ведь аргентарий. Ты даешь деньги в рост и принимаешь чужие деньги на депозитум. Ты проводишь платежи и вкладываешься в морские перевозки. Так?

— Допустим, — осторожно ответил Павел. — Это мое ремесло.

— Тогда найди еще семь человек, которым это будет интересно, — попросил Марк. — Сделай это тихо. Мне не нужен лишний шум. Обо мне и так слишком много говорят, а деньги любят тишину.

— Да-а, — хмыкнул аргентарий. — Марциану уже продают на нашей улице. Каждый копо считает долгом придумать свой соус. Я очень хорошо понимаю тебя, господин. Заказ будет доставлен незамедлительно. А я пойду с тобой. Я хочу увидеть дом, где из квартиры с шелковыми занавесями не придется выносить вонючее ведро.

Они оказались стройке к полудню. Рабочие прилегли на доски, закусывая хлебами, которые принес разносчик со Спуска, и попивая вино. Через час-другой они встанут и снова начнут месить известь и класть кирпич. Молодой хозяин требует скорости и платит за каждую пядь кладки, а не за день работы. А раз так, то и каменщикам выгодно вкалывать до заката.

Павел ходил по пустой коробке, поднятой до пояса, и придирчиво ковырял пальцем стены. Что именно он хотел понять таким образом, Марк не знал, но благоразумно молчал. Он сохранял легкую ленцу. Не ты, мол, так другие купят. Павел подошел к решеткам на будущем окне, покачал их и расплылся в довольной улыбке. Прутья толщиной в палец перепилить можно, но ой как поработать придется.

— Я возьму первый этаж, — жестко сказал он. — Весь.

— Вот как? — удивился Марк. — А говорил, что денег нет.

— Для всяких глупостей нет, а на хорошее дело найдем, — проворчал меняла. — Ты сможешь сделать тут небольшое помещение… настоящую крепость?

— Отольем комнату из бетона с железными прутьями внутри, — кивнул Марк. — Пол, стены и даже потолок. Ее персидский таран не возьмет. А для дверной коробки сделаем железные закладные на локоть вглубь. Дверь будет из клепанных стальных листов, но сверху мы ее отделаем деревом и распишем. Она будет выглядеть как обычная стена. Комната станет короче, но никто даже не догадается, что за ней есть потайное помещение. И два-три хитрых замка…

— Ты! — Павел потрясенно замолчал. — Но как?

— Ты аргентарий, — пояснил Марк. — Я знаю, что тебе нужно. Сюда ни одна сволочь не зайдет, а если зайдет, не сможет открыть. Плати, Павел, и ты получишь настоящую крепость для своих денег, договоров и расписок. Я могу сделать таберну, где ты будешь принимать людей без лишних глаз и ушей.

— Убей меня гром, Марк, — вытер пот банкир. — Ты изрядно пугаешь. Я только сейчас понял, почему субуранское отродье тебя слушается. С тобой рядом я чувствую себя каким-то мальчишкой. А ведь мои предки не первую сотню лет этим ремеслом на жизнь зарабатывают. Железная дверь… Бетон с прутьями… Да чтоб я сдох.

— Что по остальным шести квартирам? — спросил Марк.

— Я поговорю с людьми, — кивнул меняла. — У них будет только один вопрос: деньги вперед. Это опасно. Ждать целый год они побоятся.

— Поручительство сенатора Меммия подойдет? — спросил Марк. — У него имение под Капуей. Оно не заложено, а стоит не менее двадцати тысяч.

— Под поручительство сенатора дадут, — с облегчением выдохнул Павел. — Ты прости, Марк, но многие считают тебя удачливым мальчишкой. Оборванцем, который вылез из грязи. Под твое имя мне денег не взять.

— Я это понимаю, — спокойно кивнул Марк. — Ты хотел узнать, как будет защищена земля, лестница и крыша?

— Да, — ответил банкир.

— Это просто, — ответил Марк. — Каждый получит долю сообразно купленной площади. А, помимо этого, каждый получит бессрочное право на пользование помещением, cenaculum. Именно тем помещением, которое будет описана как его квартира.

— А земля? — нетерпеливо перебил его Павел.

— Тоже решаемо, — пояснил Марк. — Земля будет продана одновременно восьми совладельцам в обществе, communio, каждому согласно его доле. Никто не сможет выделить из него свой клочок.

— Да, это возможно, — пожевал губами меняла. — Твой адвокат хорош. А потом мы все подписываем pactum, договор? И там будет написано, как мы вместе чиним крышу, меняем прогнившие ступени и вывозим дерьмо.

— Именно так, — кивнул Марк. — Можете даже инсулярия нанять. Он будет носить вам дрова, открывать двери и мыть полы на лестницах.

— Ты обещал какие-то печи, — повернулся к нему Павел. — Я их тут не вижу.

— Я продам их потом, когда дом достроят, — ответил Марк. — Они еще не готовы. Их можно будет ставить зимой и убирать летом. И дым от них улетит в трубу. Твою роспись на стенах не придется подновлять, почтенный Павел.

— У меня остались сомнения только в одном, — заявил меняла. — Ты сказал, что собственники смогут запретить продажу доли тому, кого посчитают недостойным.

— Мы предусмотрим это в пактуме, — Марк слегка поморщился. Опытный банкир мигом заметил брешь и ударил туда.

— Я продам квартиру кому захочу и когда захочу, — усмехнулся тот. — Я займу деньги, а потом не отдам в срок. Квартира будет передана как залог, и плевать я хотел ваши соглашения. Ну да ладно! По рукам, почтенный Марк. Я покупаю.

Так, напряженно думал Марк. Не обделаться бы с печами. Цельного железного корпуса кузнец не даст, но листы отковать сможет. И склепать их тоже сможет. Буржуйка — вот выбор настоящих профессионалов. Надо только найти хорошего мастера. Это не слишком большая проблема для Субуры. Там с десяток кузниц.

— У нас в прошлый раз был разговор, — взгляд менялы внезапно стал колючим. — Ты сказал, что готов заняться сложными долгами. Сегодня я понял, что ты тогда не хвастался. У меня есть такой. Человек оказался хитрее меня. Я польстился на высокую лихву и не взял залог. Короткий заём, надежный человек. Ну что могло пойти не так? Я выиграл суд, но ничего не получил. Его дом — приданое жены, склад принадлежит зятю, а лавка — вольноотпущеннику. Я не могу забрать двадцать солидов уже пять лет. Для меня слишком опасно применять силу. У него родня в префектуре, я могу потерять больше. Продам тебе этот долг за десять…

— Не мне, почтенный, — поднял перед собой руки Марк. — Не мне! Я не имею к этому никакого отношения. К тебе придет мой человек. Его зовут Берт. Договор уступки долга ты сделаешь на него. Не пугайся, когда его увидишь. С друзьями он сама любезность. Мы же теперь друзья?

— Будешь платить! — голова почтенного Септимия Корва в очередной раз погрузилась в воду. — Будешь, падаль! Свиное брюхо! Чтоб тебе дурно было! Cacator (1)!

Его опускали в лохань раз за разом, пока грудь не начало рвать удушье, а перед глазами не поплыли разноцветные круги. Слушать его не хотели, а когда он пытался что-нибудь сказать, просто совали в воду. А потом опять и опять.

Как он тут оказался? Шел с рынка, а к боку внезапно приставили нож. Какой-то страхолюдный бродяга велел вести себя тихо, если хочет жить. С ним просто поговорят, а потом отпустят. Его привели сюда, в портовые лабиринты Заречья. Септимий Корв молчал и не пытался бежать. Жить он хотел, и даже очень. Эти страшные люди не задали ему ни одного вопроса. Просто сунули головой в лохань с водой.

— Будешь платить! — в очередной раз услышал он.

— Хватит пока. Тащите его сюда!

Септимия Корва приволокли к какому-то светловолосому малому с грубым, словно вырубленным из камня лицом, и бросили на землю. Варвар, подумал купец, германец. Старший у них. Потому-то он так спокойно наблюдал, как над почтенным торговцем измывались эти негодяи, а сам в это время ел лепешку с мясной начинкой.

— Ч-чего вы хотите? — пролепетал купец. — За что я платить должен?

— А ты никому не должен? — удивился варвар. — А ну, парни, окуните его еще разок. Надо ему память освежить.

— Не надо окунать! — заверещал Корв. — Скажите, что вы хотите!

— Ты мне денег должен, — уверенно заявил варвар. — Я твой долг купил. У менялы с улицы Сакра. Павел. Помнишь такого? Договор честь по чести имею. Показать?

— Да я все отдам, господин, — облизнул губы купец. — Вот прямо завтра и отдам. Принесу, куда скажете. Зачем вы мучаете меня? Это ведь просто долг…

Варвар презрительно сплюнул. Корв понял, что с этими людьми так говорить нельзя, но было поздно. Германец щелкнул пальцами, и почтенного Септимия Корва снова окунули в деревянную бадью, а потом еще раз, и еще… Он потерял сознание.

Очнулся купец оттого, что кто-то покалывал его огромным ножом. Аккуратно так. Не до крови.

— Ты, говнюк, так ничего и не понял, — спокойно сказал ему варвар. — Считаешь, мне можно повесить марциану на уши? Я тебе не меняла со Священной улицы. Если денег не будет у меня до заката, я тебя собственными глазами накормлю.

— Принесу, господин, принесу, — торопливо заговорил купец. — Не губите!

— Твой?

Два босяка вытащили из сарая мальчонку, в котором Корв с ужасом узнал собственного сына. Рот его заткнут кляпом, а руки связаны за спиной.

— Вы… зачем? — пролепетал купец. — Как…

Германец мигнул, на ладонь Корва наступила грязная нога, а к мизинцу приложили лезвие ножа. Разбойник посмотрел взглядом снулой рыбы. Он медленно сказал.

— Ты слушаешь меня, купец. Ты говоришь правильно. Если говоришь неправильно, лишаешься пальца. Когда закончатся пальцы у тебя, я возьму твоего сына.

— Я понял, господин, — Септимий Корв проглотил тугую слюну.

— Ты брал двадцать солидов у Павла?

— Брал, господин, — залепетал купец. — Я отдам…

— Мне нужны эти деньги сегодня, — оскалился германец.

— Столько не найду, — прошептал Корв и тут же истошно завизжал. Из пореза плеснула кровь. — Найду! Найду! Закопан горшок!

— Да ты понятливый! — восхитился разбойник. — Рассказывай, где он.

— В лавке у меня, — облизнул пересохшие губы купец.

— Ну, пошли, — германец встал и вытер жирные руки о соломенные волосы. — Парни! Если к закату не вернусь, значит, этот дерьмоед меня сдал. Зарежьте щенка, зарежьте его жену и дочерей. И его самого потом найдите и скормите ракам.

Когда Флавий Виктор встречался с этим подручным Марка, его охватывала мелкая дрожь. Да и помощников-юристов тоже охватывала. Они не могли смотреть в свинцовый омут, который по недоразумению служил глазами душегубу из Заречья. Именно поэтому адвокат услал с поручениями почтенных мужей, оставив в таберне мальчишку Квартуса, который на собственное имя откликаться не хотел нипочем. Только Франк, и никак иначе. Восьмилетний ученик Берта не боялся вовсе, напротив, радостно бросился навстречу, и тот ласково потрепал его по русым вихрам.

— Что, малец, решил чистой работой заняться? Надоело горелый жир нюхать?

— Располагайтесь, почтенные, — любезно сказал Франк, усаживая гостей в приемной. — Вы к господину адвокату по какой надобности?

— Возврат долга заверить, — Берт растянул губы в жутковатой улыбке, а сидевший рядом с ним бледный человек с перевязанным пальцем обреченно кивнул.

— Я сейчас все сделаю, — защебетал мальчишка. — Таблицы можно? Заём, переуступка и возврат? Четверть часа, почтенные. Я приготовлю хирограф (2). Ваши имена?

Через указанное время в кабинет Флавия Виктора вошел заемщик, не на шутку пугающий своим бледным видом, и займодавец, пугающий еще больше.

— Итак, — Флавий Виктор раскрыл таблицу. — Долг двадцать солидов уплачен. Ты, уважаемый Берт, это подтверждаешь?

— Ага! — оскалился бандит.

— Тогда поставьте свои печати, — заявил Виктор, — а я, как табеллион, их заверю. Квартус! Пригласи свидетелей.

Еще через четверть часа счастливый Септимий Корв прижимал к груди складную таблицу, не веря своему счастью. Но Берт никуда не спешил. Он положил руку на колено должника, который попытался было уйти, и сказал.

— Сидеть! У меня, законник, вопрос имеется. Лихва по этому договору положена?

— Конечно, — удивился Виктор. — Треть в год. Тут же написано.

— Пять лет неуплата, — бросил Берт. — Посчитай.

— Пять лет? — Флавий Виктор сделал вид, что задумался, но достал новомодные счеты. — Почтенный Корв, ты подтверждаешь, что у тебя просрочка в пять лет? Может, у тебя есть расписки, что ты платил?

— Нет, — просипел купец. — Нет у меня расписок…

— Тогда, — Виктор для вида начал перебрасывать костяшки. — В первый год долг вырос до двадцати шести солидов… Второй год — тридцать три, девятнадцать силикв и двести нуммиев… Третий — сорок четыре без малого… Четвертый — пятьдесят семь солидов и три силиквы… Пятый… Семьдесят четыре солида, шесть силикв и шестьдесят нуммиев.

— Семьдесят четыре солида? — ошалело переспросил купец.

— Семьдесят четыре солида, шесть силикв и шестьдесят нуммиев! — возмутился Берт. — Ты глухой? Не слышал, что уважаемый человек сказал?

На Септимия Корва было страшно смотреть. И без того бледный, он стал молочно-белым, пальцы задрожали, а зубы выбили барабанную дробь.

— Ну да, — непонимающе посмотрел на них адвокат. — Вот ваша расписка, данная аргентарию Павлу с улицы Сакра. Вот условия и ваша печать под ними.

— Но это же беззаконие (3)! — не выдержал купец. — Нельзя лихву на лихву начислять.

— Так вы не будете новый долг оформлять? — удивился Виктор. — Наверное, я вас неправильно понял. Мне, почтенный, все равно. Я всего лишь табеллион. Вы приходите к соглашению, озвучиваете его мне, а я заверяю.

— Дай нам поговорить, законник, — сверкнул взглядом Берт, и юрист мышкой выскользнул на улицу, пытаясь унять суматошно бьющееся сердце. Не вышло унять. Таберну оцепил десяток варнаков самого неприятного вида, а из его кабинета донеслось.

— Ты чего устроил, пес? Я тебе печень вырежу!

— Да беззаконие это, почтенный Берт, — послышался жалобный, почти плачущий голос. — Я же долг вернул.

— Беззаконие? — раздался глухой удар и короткий всхлип. — А по какому закону ты человеку деньги не отдавал? Теперь плати, дерьмоед. Ну что? Делаем, как договорились, или ты хочешь умереть в Клоаке со сломанными ногами? Твоя жена и дочери дома ждут. Забыл?

— Я все сделаю, господин, — уныло ответил купец.

— Законник, заходи! Мы договорились.

Флавий Виктор прошел мимо Франка в приемной и сел за стол. Мальчишке было жутко весело. Он прислушивался к тому, что происходило за дверью, и то и дело прыскал в кулак. Почему-то сопляка, выросшего в Субуре, такой малостью было не пронять.

— Итак, почтенные, — с каменным лицом произнес адвокат. — Вы пришли к соглашению? Какую сделку я должен зарегистрировать?

— Новый заём, — ухмыльнулся Берт. — На пятьдесят четыре солида, шесть силикв и шестьдесят нуммиев. Лихва — десятая часть. Сроку — год.

— Вы подтверждаете это, почтенный Септимий Корв? — спросил Флавий Виктор, и тот обреченно кивнул. — Хорошо, тогда я приглашаю свидетелей. Залог по займу будет?

— Нет!

— Да! — Берт перебил открывшего было рот купца. — Его зять поручится за него. Он совершенно случайно пришел сюда со всеми документами на склад.

— К-как зять? — это все, что Септимий Корв смог из себя выдавить.

— Придется обождать, почтенные, — сказал Виктор. — Можете посидеть в приемной. Я подготовлю документы. Имя залогодателя?

Люди вышли из кабинета, а Флавий Виктор бросился к кувшину и налил полный кубок. Ему срочно нужно унять дрожь в пальцах. Таблицы давно готовы. Они с Марком отработали эту сделку в мельчайших деталях. Теперь дело за малым. Несколько печатей на воске, и на бесчестного купца ляжет долг, который он не отдаст никогда…

— А ведь я превратился в законченного негодяя, — сказал сам себе Флавий Виктор. — Я по уши влез в самую грязную грязь. Ну а с другой стороны… Я был честен два года и жил в нищете. Теперь я делаю ужасные вещи вместе с плохими людьми, но дети сыты, а жена почитает меня, как раньше. Да я за один ее взгляд разорю десять таких Корвов. Нет, Марк, ты пришел в мою жизнь не просто так. Сам бог послал тебя. Будет грехом отвергать его дары.

Он выпил кубок в два глотка, а потом распахнул дверь.

— Прошу, почтенные! Квартус, приведи владельца залога и свидетелей…

Неприметная попина у Номентанских ворот шумела веселым гулом. Здесь пьянствовали грузчики, мастеровые и рабы, у которых завелась в кармане лишняя медь. Фальшиво хохотали шлюхи, довольно взвизгивая, когда подгулявшие гости хватали их за всякое. Здесь было удобно. Каменные своды образовывали ниши, из которых не доносилось ни звука. Липкая жара, исходящая от потных тел, плотный шум и запахи дешевой еды били по всем чувствам сразу, но Марк терпел. Это лучшее место для встреч. Тут никому ни до кого нет дела, а вопросы задавать не принято.

— Долю принес, старший, — Берт положил на стол небольшой мешочек. — Десять меняле, три твои и три законника. Мне — четыре. Все как договаривались.

— Когда склад получим, твоя третья часть, — поднял кубок Марк. — Хочешь стать уважаемым горожанином, Берт?

— На купчихе женюсь, — оскалился тот и развел руки в стороны. — Найду бабу вот с такой задницей и заделаю ей полдюжины толстых детей. Налоги буду платить, как последний дурак. Разве не об этом Атаульф мечтал?

— Это который Атаульф? — не понял Марк. — Рекс готов? Первый муж августы Плацидии?

— Он самый, — кивнул Берт. — Я его хорошо помню, он Алариха брат. Я же из воинов-федератов по роду. Когда римляне наши семьи резать начали (4), отец к готам перешел. А я от войска отстал, да так и прижился здесь. Рекс Атаульф хотел, чтобы готы и римляне одним народом стали. Чтобы нас признали равными. И чтобы германская знать стала римской знатью. Мы бы тогда воевали за вас.

— Вот как? — задумался Марк. — Не знал. Умный был человек. Царствие ему небесное. Только императоры на это ни за что не пойдут. Даже если им небо на голову упадет. А оно скоро упадет.

— Нехорошие вести есть из Заречья, старший, — наклонился вперед Берт. — Народ злобится. Хлеб дорогой. Скоро опять на форум пойдут. Горячие головы хотят склады Гальбы громить. В город такая мразь тянется, что даже мне не по себе. Беглые рабы, дезертиры, бывшие гладиаторы. Жди крови и пожаров.

— Сколько у нас времени?

— Немного, — покачал головой Берт. — Несколько дней, не больше. Лиходеи из болот помалу подходят. Идут по одному, чтобы стража не схватила. Ночью рекой плывут. Они сейчас в развалинах прячутся. С клеймом на плече людишек видел. Эти самые лютые. Им кровь, что водица. Даже Циклоп пришел. Не слышал? Он совсем тронутый. Нет, чтобы просто ограбить, мучает людей. На куски режет.

— Понял тебя.

Марк нахмурился. Он ждал чего-то подобного. Обещанные префектом Петронием Максимом корабли из Александрии задерживались…

Пятеро старших Субуры сидели в термополии, когда двери его для остальных уже закрылись. В дальнем углу утробно урчал Спурий, набивая себе рот пирогом, пастой и люля-кебабом. Вина ему дали всего один кубок, отчего старый солдат не на шутку загрустил.

— Я, почтенные, вести получил, — сказал Марк. — Нехорошие вести.

— Какие? — недобро зыркнул Венаций, копо с улицы Сандальщиков. — Про то, что новый душегуб завелся? Слышали уже. Изрезал бабу так, что по кускам собирали.

— Я тоже слышал о нем, — веско обронил Мароний, глава иудеев Субуры. — Но Марк не об этом сейчас. Мои братья из-за реки говорят, снова беспорядки будут. Рвань из катакомб в шайки сбиваться начала.

— Плохо, — откупщик Ремигий поморщился. — Беспорядки — это всегда убытки в делах.

Север, напротив, скалился довольной улыбкой. Преподавание в школе для сирот отбирало все его силы. А восстановить их он мог только одним способом…

— Это не все, — нажал Марк, к которому сегодня прибежал гонец со Священной улицы. — Не только за хлеб драка будет. Кое-кто из сенаторов-язычников хочет под шумок нам старое припомнить. Они схизматиков к себе зовут. Пелагиане, новациане, аквариане, савватиане, ариане…

— Новые появились, — сказал Ремигий. — Опять с востока напасть привезли. Эти считают, что дева Мария не бога живого родила, а человека Христа. Говорят, в Иисусе две природы: божественная и человеческая. Их пока немного, но…

— Вот сволота! — возмутился кабатчик. — Христос богом стал, когда его святой дух зачал в девственном чреве. Да на ножи их за такое!

— Это все весьма интересно, почтенные, — аккуратно прервал разговор иудей Мароний. — Вы, христиане, очень увлекательно спорите о боге. Жаль, после этого всегда много трупов с улиц убирают. Но давайте вернемся к нашим делам. Субура — оплот кафоликов. Если сюда язычники и схизматики войдут, нам тоже достанется. Хотя мы совсем не кафолики.

В отличие от большинства римлян, Мароний носил бороду. В остальном он не выделялся среди присутствующих ничем. Только нашитые на край богатого плаща кисти выдавали в нем иудея.

— Предлагаю отряды создать, — сказал Марк. — Быстро обучить и поставить во главе ветеранов. Такие в каждом квартале есть. Спурий! Ты пожрал, брюхо ненасытное?

Отставной солдат гулко рыгнул и подошел к столику, где сидели старшие. Марк развернул лист папируса, на котором грубо изобразил карту Рима с основными улицами.

— Тут пойдут, — солдат ткнул корявым пальцем. — Тут, тут и тут. Аргилетум, Длинная с двух сторон. Субуранский спуск со стороны Лабиканы прикрыть. Скорее всего, не сунутся туда, но кто знает. Сотню здесь, вторую — здесь. Сзади поменьше отряды поставить можно. Там же стража у ворот, не пустит толпу. С Квиринала тоже не пойдут. Там богатенькие живут, их охранять будут. Отборную сотню в резерве оставить, чтобы перебросить по переулкам. Всех, кто ходить может, выгнать на перекрестки и где дыры между домами. Таких мест два десятка. С Виминала еще спуститься можно, с Циспия, Оппия…

— Всего три сотни? Немного, — удивился Ремигий.

— Нам и этих не выучить, — пояснил солдат. — Вы же не воины, толпа. Даже в куче держаться — и то непросто будет.

— Что нужно?

— Десяток ветеранов, — оскалился Спурий. — Десяток крепких палок, бочонок вина и неделю времени.

— И все? — не поверили мужи. — А с оружием как быть? Если у нас хорошее оружие появится, префект городские когорты пошлет. Худо нам придется.

— Это не все, — согласился ветеран и загнул палец. — Нужны телеги, чтобы улицы перекрыть. Щиты, камни для верхних этажей и длинные колья. Локтей в семь-восемь.

— Сариссы? — охнул Марк.

— Не знаю я никаких сарисс, — старый солдат уставился на него непонимающим взглядом. — Сказал же, колья длинные нужны. Улицы узкие. Мы их внизу остановим. Если позволим вглубь пройти, все дома и лавки разорят.

— Община иудеев даст людей и все, что понадобится, — веско произнес Мароний.

— Приведу людей с Патрициев, — обронил Ремигий. — И рвань из переулков драться выгоню. Недорого возьмут.

— Хлеба дам, — сказал Марк. — Буду кормить тех, кто выйдет биться.

— Длинная вся придет, — снова оскалился Север. — Не пустим схизматиков поганых к нашим храмам. В дерьмо втопчем.

— Точно недели хватит? — Марк недоверчиво посмотрел на Спурия.

— Чтобы научить воевать — нет. Чтобы не сдохнуть — да.

Спурий жадно потянулся к кувшину, а Марк выглянул на улицу и свистнул. Подбежавшему рысцой мальчишке сказал:

— Зою позови сюда.

— Зачем тут шлюха? — удивился Ремигий. — Рано еще, Марк. Как победим, повеселимся. Только помоложе возьмем, и с целыми зубами. На такую мой корень не поднимется.

— Зоя не всегда была шлюхой, — поправил его Марк. — Ее отец — уважаемый корзинщик из Ахайи. Нам нужны щиты. Ты умеешь плести из лозы, Ремигий? Нет? И я не умею. А вот она умеет и других научит.

Город шумел. Перемещение телег со свежим хлебом становилось небезопасным. Голодный народ чуял еду по запаху, начинал злобиться и тянуть руки. «Хлебные дома» оцепила стража, а потом их и вовсе закрыли. Получателям бесплатной еды помахали ручкой и велели ждать. Если власти и хотели устроить бунт, то они сделали все, чтобы он случился. Сперва начали рвать глотку владельцы тессер, а когда хлеб подорожал еще на пять нумиев, окраины взорвались. Только Субура оставалась спокойной. Выходы из нее перекрыли, а пекарям старшие велели держать цену, но продавать только своим. Не забогатеют из-за пяти нуммиев. Лучше денег потерять, чем отбивать пекарню от голодной толпы…

— Спурий! — орал Марк. — Даже не вздумай сегодня вино пить. Ты в походе. Что за это положено? Забыл?

— Слушаюсь, господин! — старый солдат по привычке вытянулся.

— Ты центурион ополчения, ослиная твоя башка, — схватил его за грудки Марк. — Увижу с кувшином, погоню из Субуры. В Заречье иди жить.

— Да понял я, старший, — икнул солдат. — Все, Митрой светоносным… А, убей меня гром! Христом клянусь! Ни капли больше.

— Учую запах вина, конец тебе, — пригрозил Марк. — Иди. Аргилетум за тобой.

— Да удержим, старший, — Спурий оскалил пеньки зубов. — Это же не улица, настоящий Лимес!

И впрямь, Субуранский спуск и улицу Патрициев, сливающиеся в Аргилетум, укрепили на совесть. Поперек поставили телеги, а все дыры забросали мешками с землей. Место для баррикады выбрали таким, чтобы над ним торчали деревянные галереи, где уже расположились мальчишки и кучки камней. Толпа зайдет на улицу, но тут же попадет в каменный мешок, перекрытый пехотой со щитами и острыми кольями. Марк выставил ополчение, как только голодные люди потянулись на форум.

— Все будет, как всегда, — пробормотал он. — Шумиха, неразбериха, наказание невиновных, награждение непричастных. Сейчас поорут денек-другой и начнут лавки громить.

Субура, спрятавшаяся в комариных низинах Города, напоминает растопыренные пальцы. Виминал и отроги Эсквилина выдаются вперед, к форумам. А многоэтажный ад, в котором Марк имел честь родиться, теснился у подножия этих холмов. Выше жили приличные люди в домусах, стояли церкви и зеленели остатки императорских садов. Богатые районы охраняли городские когорты. Солдат в Риме едва ли тысяча. Еще тысяча числилась только в отчетах казначеев, отчего удержать порядок в городе было, мягко говоря, сложновато.

Все тропы, ведущие в низину, перекрыли заставами. Тучи субуранской пацанвы крутились рядом. Те, что постарше, помахивали пращами. Тех, что помладше, гоняли с поручениями и вестями. Субура, в которой жило несколько десятков тысяч человек, превратилась в осажденную крепость. И так уж вышло, что командовал этой крепостью Марк. Он единственный, кого были готовы слушать пекари, медники, кузнецы, возчики, ткачи, красильщики, грузчики, сандальщики и даже книгочеи из лавок Аргилетума. Содержатели попин, разбойники и сутенеры оказались в меньшинстве и признали выбор остальных.

— Секунд! — наставлял мальчишку Марк. — Бери десяток ребят с нашей улицы и мчи на форум. Слушайте и запоминайте. Чуть что услышали, бегом сюда!

— Понял, старший, — кивнул мальчишка, не по годам разумный и обстоятельный.

Город взорвался на третий день. Когда стало окончательно ясно, что хлеба не видать, голодный люд бросился на штурм складов в Эмпориуме, схватившись с солдатами не на жизнь, а на смерть. Много горячих голов из Субуры тоже оказались там. Голод — не тетка. Но мастера и торговцы, что пошли в ополчение, с места не сдвинулись. Слишком лакомый кусок их лавки. Разграбят вмиг.

— Иду-ут! Иду-ут!

Быстроногий малец несся с форумов, надрывая глотку. Следом за ним бежали и остальные. Они перелезли через баррикаду, протолкались через строй мужиков с кольями и загомонили.

— Идут, старший! На Проходном форуме толпа! Там те, кого дядька Север погнал из церкви. И еще какие-то… Рабов много с палками и камнями. Ножи есть…

Ревущая толпа подкатилась к Аргилетуму минут через тридцать. Баррикада чуть в глубине, а лазутчиков сюда не впускали. Потому-то улица шириной в восемь шагов, перекрытая мешками и остриями длиннейших кольев, стала для многих полной неожиданностью. Толпа, страшная своей слепой яростью и энергией, изумленно заворчала. Первые ряды попробовали затормозить, но их неудержимо давило вперед, прямо на острия.

— Стойте, люди! — орал Марк, взобравшись на телегу, но тут же застонал от боли. Острый камень рассек голову до крови и бросил его на землю.

Марка оттащили к стене, перевязали рану и дали воды. В голове мутилось, к горлу подкатывала тошнота. Прикрыв глаза, он услышал:

— А ну, парни! Вспоминаем, чему дядя Спурий учил! Щиты поднять! Копья опустить!

— Сейчас, дядька, — нервно хохотнул кто-то. — Покажем дерьмоедам!

— А-а-а!

Первые ряды бросило на баррикаду против их воли. Сзади давит несколько сотен человек, которые не видят того, что происходит впереди. Раздался крик боли, а за ним — предсмертный хрип. Трехметровый кол вошел в брюхо, прикрытое только линялым хитоном.

Марк кое-как поднялся, проклиная глупое дурачье, и отошел назад. Он командовал резервной сотней. А тут распоряжался Спурий, озверевший от запаха крови и отсутствия вина.

— Пращники! — заорал солдат. — Бей!

Мальчишки, стоявшие рядом с Марком, бросились к заранее сложенным кучам булыжников. Защелками ремни пращей, засвистели камни, которые дети метали через головы отцов и братьев. С верхних этажей инсул в толпу нападавших полетели булыжники. Их тоже приготовили изрядно. Если вдруг закончатся камни, в дело пойдет черепица. Трехфунтовый кусок обожженной глины ломает ключицу, а уж если попадет в голову… Пирр Эпирский не даст соврать. Непревзойденного бойца и полководца убила какая-то старуха. Как глупо вышло. Эта мысль молнией промелькнула в несчастной голове Марка. Он залез на бочку, прикрывшись от греха плетеным щитом.

— Спаси господи! — побледнел он. — Да это же бойня какая-то…

Улица Аргилетум оказалась завалена стонущими телами. Град камней косил людей, которые не могли уйти. Те, что пытались, застряли в теснине. Сдавленные боками соседей, они выли в бессильной злобе. А камни все летели и летели, разбивая в кровь лица, проламывая головы, ломая кости…

— Остановитесь!!! — заорал Марк. — Дайте им уйти!

Мальчишки с неохотой свернули пращи, а у тех, что бросали камни сверху, почти закончились снаряды. Наступила оглушительная тишина, прерываемая только стонами израненных людей. Человек десять уже не шевелились. Двоих прикончили колья, остальных — камни.

— Старший! — к Марку подбежал какой-то незнакомый мальчонка. — На Длинную схизматики пошли!

— Спурий! — заорал Марк. — Больше никакой крови! Дайте им забрать тела!

— Как скажешь, старший, — кивнул солдат. — Да я и сам понимаю. Своих же бьем.

— Я на Длинную, — сказал Марк. — Если сзади пойдут, встреть и за мной пошли.

— Встретим, — кивнул солдат. — Сюда они больше не сунутся. А вот сзади, через Лабикану, могут пойти. Злые они, не успокоятся никак.

Север стоял на баррикаде, приложив руку ко лбу. Арку в Субуранской стене они оставили, а сразу за ней из телег и мешков построили укрепление, называемое чудным словом баррикада. Пара отставных солдат затею признали годной, а мысль Марка превратить начало Длинной в ловушку — заслуживающей всяческого внимания. В этой каменной кишке нападающим не спастись.

— Иду-ут! — верещал мальчишка, посланный на форум. — Схизматики идут!

Решительно настроенная толпа с палками и камнями вошла в арку и, увидев баррикаду, ощетинившуюся кольями, остановилась. Нападающими командовали люди неглупые и осторожные. Они готовы драться, но не готовы умирать впустую. Север видит знакомые лица. Новациане, многие из них живут тут же…

— Аника! — заорал Север, увидев старого пекаря с сыновьями. — Уведи людей, ради бога. Не вводи в искушение смертоубийства. Иди ко мне, покаемся друг другу в грехах, как святые отцы в пустошах делают. Обнимемся, брат во Христе!

— Не брат ты мне, душегуб поганый, — заорал Аника. — Ты святую церковь разорил! Ты в ней притон бесовской устроил! Мучиться твоей душе тебе в Гееене за это.

— Я детей учу, — спокойно ответил Север. — А старые грехи я исповедью очистил. Нет на мне больше крови. А та, что была, святой водой смыта. Уходи, старик, богом прошу.

— Ты — кафолик проклятый! — заорал Аника. — Слуга нечестивого епископа! Ему в Геенее гореть, и тебе с ним!

— Нечестивого епископа? — побледнел Север. — Ты так блаженнейшего Бонифация назвал? Меня сколько хочешь оскорбляй! Я стерплю, ради Христа. А епископа хулить не смей! На, сволочь!

Север и сам не заметил, как руки размотали пояс, как вложили камень в кожаную ловушку, и как отправили этот камень в полет. Страшный удар бросил пекаря на плиты мостовой. Нос провалился куда-то вглубь лица, а из рассеченного при падении затылка потек ручеек крови.

— За мной! — заорал Север. — Делай, как учили!

Мужи с Длинной посыпались с баррикады горохом, бросили щиты и пошли вперед, стараясь поймать шаг. Первые три ряда опустили длиннейшие колья, загородившись десятками деревянных жал.

— Левой! — заорал Север, вставший впереди. — Левой! Левой!

Толпа схизматиков дрогнула и потекла назад. А мужи с Длинной, с руганью перешагивая через тело убитого пекаря, понесли вперед кровавые следы. Лопнувшая, словно дыня, голова старика растеклась багровой лужей от тротуара до тротуара.

— В зад их коли! — весело заорал Север. — Не берем греха на душу, братья! Отец Филипп заругает. От епитимьи сдохнем!

Застрявшая в арке толпа схизматиков завыла. Подобраться к врагу они не могли, колья слишком длинны. Их с издевательским свистом кололи в мягкие места, выдавливая в теснину форумов.

А Марк, который подошел через улицу Сандальщиков, горестно присел у тела пекаря, которого знал сколько себя. Он закрыл глаза Аники и сложил разбросанные руки на груди. Встал, протолкался через толпу возбужденных лавочников с окровавленными кольями в руках, а потом прошел через арку, прямо к форуму Августа. Там еще шумела растерянная толпа.

— Люди! — Марк поднял руку. — Здесь еще обошлось. Кто не верит, на Аргилетум сходите. Там сейчас трупы собирают. Уходите домой! Богом прошу. Не надо крови!

— Обошлось? — заорал Феликс, старший сын Аники. — Моего отца убили! Твой ручной пес убил!

— Забери тело, Феликс, — спокойно ответил Марк. — Тебя никто не тронет. Это не твоя драка. Иди домой, к матери. Не усугубляй ее горе.

— У-у-у! Убью-ю, га-ад!

Старший сын Аники поднял палку и бросился в сторону Марка. Тот не стал принимать вызов и побежал к спасительной арке. За ней — улица Лонга и сотни людей.

— Не троньте дурня! — орал Марк, забегая в арку. — Пусть уйдет! Он наш, из Субуры.

Забежавший вслед за Марком пекарь растерялся, увидев толпу разъяренных мужиков. Никто его не бил, никто не сказал ни слова. Они просто смотрели. Феликс знал этих людей с рождения. Многие покупали хлеб в их пекарне. Он прошел вперед на негнущихся ногах, сел у тела отца, взял его за холодеющую руку и завыл, размазывая слезы по грязным щекам…

Люди, только что оживленно обсуждавшие победу, смущенно замолчали. И Феликса, и Анику знали все. Росли ведь на одной улице…

— Старший! Старший!

Еще один мальчонка, прибежавший с востока, принес донесение.

— Людей архонта Марония прижали! Со стороны Лабиканы и сзади! С холмов спустились, наших побили, а потом по ним ударили! Уже двери в лавках ломают!

— А как же стража у Пренестинских ворот? — скрипнул зубами Марк.

— Пропустили, — шмыгнул носом мальчонка.

— Бего-ом! — заорал Марк. — За мно-ой!

Резервная сотня, собранная из парней не старше двадцати, понеслась через переулки со скоростью скаковых лошадей. Они оказались на месте уже через четверть часа и угодили прямо в мясорубку уличного боя. Тут и впрямь нападения не ждали. Улица Лабикана зажиточная, ее всегда охраняют наряды стражи. Кто-то смог договориться.

Иудеи дрались как дикие звери. Полсотни мужиков с палками сжали с двух сторон. Их забрасывали камнями, нещадно избивали, а кое-кого уже успели зарезать. Марк крыл себя последними словами.

— Полководец хренов, — шептал он. — Дурак! Дурак! Посчитал себя умнее других. На стражу понадеялся!

Сотня построилась квадрат десять на десять человек. Первый ряд опустил колья и поднял щиты, а второй поднял колья над головой. Это все, что они успели усвоить. Только вот держать строй субуранская голытьба так и не научилась. Потому ветераны велели встать коробкой, чтобы войско попросту не развалилось на куски. А так хоть родные стены помогут, причем в прямом смысле. Фаланга… Ну, почти…

— Бе-е-ей! — страшным голосом заорал Марк и воткнул свой кол в поясницу какого-то босяка.

Первый удар фаланги получился страшным. Колья вонзились в полуголые тела, тут же окрасились кровью. Нападавшие ответить не могли. Не дотянуться ни палкой, ни ножом.

— Держи линию! — орал Марк, напирая на чужаков. — Держи! Да куда ты вышел, олух! Назад! Назад!

Среди тех, кто пришел пограбить, много рабов. Прически их выдают. Иудеи, увидев подкрепление, взвыли и заработали палками с удвоенной силой. Они оттащили раненых за спины и окружили их дугой. Прижались к стене, пропуская бегущих. Колья фаланги гнали схизматиков и сенаторских рабов прочь, за пролом в Сервиевой стене. Там заканчивается Субура.

Рядом с Марком упал парень из соседнего дома, камень прилетел в голову. Его оттащили назад, а на его место встал другой. Босяки хватали колья руками, пытались подлезть поближе и ударить ножом, но второй ряд не зевал. Марк отразил щитом удар тесака, а стоявший за ним ткнул своим колом прямо в перекошенное злобой лицо. Истошный вой резанул по ушам. Бродяга упал под ноги идущей фаланге, а потом захрипел. Задние ряды его добили.

Все было кончено через четверть часа. Марк залез на баррикаду и всмотрелся вдаль. Нападавшие ушли, показывая кулаки. Им вслед летели булыжники, но они уже не причиняли вреда. Потный и злой Мароний встал рядом. Дышит со свистом, как загнанная лошадь. Густая борода слиплась в неряшливые косички.

— Троих потеряли, десять ранены тяжело. Двое умрут до утра.

Плотная туника архонта в паре мест прорвана и висит клочьями. Под ней тускло блестит железо кольчужной безрукавки. Он сжимает тяжелый германский тесак, по лезвию которого стекают багровые капли. Марк оглянулся. Камни мостовой залиты кровью и завалены беспорядочно лежащими телами. Убитых нет и половины. Почти все ранены кольями, многие пытаются уползти.

— Неплохая у тебя одежка, почтенный Мароний, — усмехнулся Марк.

— Я давно живу на свете, — пожал плечами иудей, вытирая нож об одежду убитого налетчика. — В третий раз она спасает мне жизнь. Советую купить такую же, Марк. Богом клянусь, она тебе пригодится. Ты шагаешь слишком широко и не замечаешь, сколько ног отдавил.

— Что делаем с ранеными? — спросил Марк. — Предлагаю страже сдать.

— Попробуй, — поморщился Мароний. — Но чутье подсказывает мне, что от этого не будет толку. Я уже спросил парочку. Здесь есть люди Симмахов. Тех, что из языческих родов.

— Попробуем, — пожал плечами Марк. — Эй, парни! Чужаков вяжите! Сдадим их страже!

Раненых пленников набралось два десятка. Это те, кто мог ходить. Остальных сложили в рядок на тротуаре. Мертвых, живых, без разбору. Когда закончатся беспорядки, городские рабы вывезут их за стену и похоронят.

— Ошиблись мы, — поморщился Марк. — Понадеялись, что стража их удержит.

— Малой кровью обошлись, — спокойно ответил Мароний. — Спасибо за помощь, Марк. Я твой должник. Никогда не видел, как фаланга идет. Только в книгах читал. Оказывается, это страшно до ужаса. А тут всего-то десять человек в ряд.

— Надо остальных учить, — сказал Марк.

— Даже не думай, — остро взглянул на него иудей. — Выбрось это из головы. Если власти узнают, что ты учишь чернь правильным строем воевать, умрешь на арене.

— Проклятье! — выругался Марк. — Не подумал я. Опять не подумал… Ты прав, Мароний. Народа здесь боятся куда больше, чем врага.

— Готовь адвоката, Марк, — сказал архонт. — Я не удивлюсь, если тебя же за мятеж и привлекут к суду. Сегодня ты обрел настоящую власть, и префект ни за что тебе этого не простит. Он захочет уничтожить рекса Субуры. Ты смотришь на меня удивленно, юноша. А почему? Это же Рим. Тут есть закон, но нет справедливости.

Город не успокаивался. От того, что Субура отбила нападение, хлеба в ней не прибавилось. Напротив, он почти исчез. Сотни людей выплеснуло с ее улиц. Они сбивались в шайки, рыскали по всему городу, ввязывались в драки и лезли на хлебные склады, когда видели там очередную свару.

В Субуру вошли воины городских когорт. Они лениво поглядывали на местных и громко хохотали, тыча пальцами в раздувшиеся на солнце трупы. Тела убитых не забирали так долго, что Марк сделал это сам. Взял телеги и приказал погрузить убитых налетчиков. Их оказалось человек сорок, включая тех, кто умер от ран. Их похоронили на кладбище у Соляной дороги.

Воины, как водится, начали безобразничать. Завизжали обиженные женщины, затрещали двери взломанных лавок. И тогда горожане забросали воинов черепицей и снова выставили баррикады. А на следующий день за Марком пришли. Ему вежливо приказали явиться на Капитолий. Сам префект города приказал.

— Пекарь Марк, сын Тита, признаешь ли ты, что призывал к возмущению чернь Субуры? Признаешь ли ты, что твои действия привели к кровопролитию и смертям.

— Нет, господин, — ответил Марк.

Он стоял перед лицом префекта Петрония Максима и совершенно некстати думал сейчас не о своей шкуре, а о том, что видит перед собой будущего императора, виновника смерти Аэция. Из-за него вандалы разорили Рим. Вопросы задает нотарий, а сам префект сидит молча, сохраняя каменное выражение на гладком, почти юношеском лице. Ему всего двадцать пять, и он не работал в своей жизни ни дня. Пекарь в двадцать пять может выглядеть на сорок.

— Для чего ты вооружил чернь?

— У нас нет оружия, господин, — ответил он. — Мы отстояли свои дома и церкви с помощью камней и палок. На наших улицах не было стражи. Пришлось драться самим.

— Люди говорят, вы шли подобно воинам, укрытые щитами, — спросил нотарий.

— Мы укрылись плетеной лозой, господин, — ответил Марк. — Но не потому, что замышляли мятеж, а потому что хотели жить. Никому неохота получить ножом в живот. Посмотрите, у меня рассечена голова. Кто-то бросил камень, когда я пытался остановить толпу.

— Вы построили в Субуре настоящую крепость, — нотарий обвиняюще уставил палец. — Для чего?

— Чтобы не пустить мятежников против законной власти к своим домам, господин. Нам даже это не помогло. Разбойники спустились с холмов и убили многих из честных горожан. Мы просто прогнали их.

— Вы их убили!

— Они не хотели уходить.

— Вы заманили их в ловушку и устроили бойню!

— Они напали на нас. Мы их не звали. Моя кровь пролилась первой, господин.

— Как погиб пекарь Аника?

— Я этого не видел, господин.

— Но ты знаешь!

— Я этого не видел, господин. Я не могу повторять слухи перед лицом сиятельного префекта.

— Вы напали на воинов!

— У меня есть список женщин, которых пытались изнасиловать. И жалобы лавочников, у которых отняли товар. Мы защищались, господин.

— Тебя возьмут на пытку, пекарь. Тебя будут бичевать, и ты признаешься во всем.

— Мне не в чем признаваться, господин. Я не делал ничего плохого. Я всего лишь защищал свой дом и семью. Я пеку хлеб для диаконий. Его бы разграбили. Мы не могли этого допустить. Это зерно — имущество церкви.

— Какой упрямый негодяй, — громко удивился префект. — Ведите следующего!

— Как тебя зовут? — нотарий занес стило над папирусом.

— Север, господин. Своего отца не знаю.

— Каков твой род занятий?

— Я учитель. Учу детей грамоте и Закону божьему. Наставляю в вере по мере своих скромных сил. Преподаю счет.

— Ты командовал бандой?

— Я защищал улицу, на которой живу.

— Вы ранили многих!

— Но не убили! Мы могли, но не стали, господин. Грех проливать напрасную кровь.

— А пекарь Аника? Как он умер?

— В него попал камень, господин. Камни иногда летят, когда поносят святого епископа. Мы почитаем блаженнейшего Бонифация.

— Ты убил Анику!

— Он убил себя сам, когда пригрозил Геенной епископу Рима. Господь карает грешников руками праведных. На мне нет вины. Я не признаю ее.

— Следующий!

— Твое имя и род занятий?

— Феликс, сын Аники. Пекарь.

— Зачем ты пришел на улицу Длинная в день мятежа?

— Я живу в Субуре, господин. Я шел домой.

— Почему ты шел с целой толпой?

— Нам было по пути, господин.

— Как погиб твой отец?

— Он произнес необдуманные слова. В него попал камень, господин.

— Кто его убил? Север?

— Нет! Камень прилетел из толпы.

— Что делал пекарь Марк в тот день?

— Он пытался остановить людей. Он призывал к миру.

— Следующий!

Петроний Максим оглядел собравшихся вокруг писцов, словно ища поддержки. Он колебался, взвешивая все за и против. Допрос превратился в какое-то посмешище. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто ничего не хотел рассказывать властям. Наконец, молчание затянулось, и префект посмотрел на викария.

— Что скажешь, Альбин?

— Это Субура, светлейший, — развел руками викарий. — Они ничего нам не скажут. У них есть правило: что произошло в Субуре, остается в Субуре. Этот Феликс, у которого убили отца, скорее зарежет обидчика, но не станет доносить.

— А этот пекарь, что о нем скажешь? Он скользкий, как угорь.

— Марк со Спуска — большая заноза, господин, — почтительно произнес заместитель. — Я его хорошо помню. Он не мог поделить пекарню с компаньоном и позвал бандитов из Заречья. На его руках немало крови, но он убивает всякую рвань. Недавно в Субуре вырезали банду охотников за рабами, да так лихо, что даже тел не нашли.

— Он опасен? — поднял бровь префект.

— Скорее, слишком влиятелен, господин, — поморщился викарий. — Я приказал проследить, кто будет встречать его на пороге префектуры. Там увидели нескольких священников, уважаемого аргентария, явного бандита, архонта иудеев со свитой, адвоката семьи Меммиев и целую толпу людей из Субуры. Его и Севера чуть ли не на руках домой понесли. В Субуре его раньше называли старшим. Теперь называют рексом, как варварского вождя.

— Он же мальчишка! — не выдержал префект.

— Он весьма ловок в делах, господин, — пояснил викарий. — Марциану, это новое блюдо бедноты, придумал Марк со Спуска.

— И что ты предлагаешь? — префект постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Обвинить его и изгнать из города?

— Я боюсь, это вызовет ненужные сложности, господин, — ответил викарий. — Ему благоволит сам епископ Бонифаций. Да и в Субуре при нем, положа руку на сердце, стало куда спокойней. Если его изгнать, чернь возмутится. Могут императору прошение подать. А этот Марк еще и прокуратор капуанских Меммиев. Они могут через свою родню сделать так, что это прошение увидят. К чему нам это?

— Тогда пусть служит нам, — Петроний Максим стукнул по подлокотнику. — В Субуре не работает половина мастерских. Ее чернь буйствует у хлебных складов. Туда до сих пор не впускают чужаков, через ее улицы не идут грузы. Возчики были у меня сегодня утром. Они молят о помощи. Пусть этот Марк угомонит плебс, если уж он так ловок в делах.

— Мудрость господина безгранична, — склонил голову викарий. — Я и сам хотел это предложить. Во времена моего отца обременяли влиятельных горожан. И мы вправе обременить повинностями любого. Если этот Марк так хорош, пусть принесет пользу. Если у него получится, мы ничего не теряем. Если он не справится, мы забудем о нем навсегда. А убитый пекарь и полсотни мертвых оборванцев… Да упокой господь их души. Бог дал, бог взял.

— Ты хочешь дать ему должность? — нахмурился префект. — Мне не нравится эта мысль.

— Ну что вы, господин, — угодливо хихикнул Альбин. — Мы дадим ему мандат и iussum praefectorium, официальное поручение префекта. Он не сможет от него отказаться. Оно будет возложено на него, как государственная повинность (1).

Марк стоял в знакомом кабинете. Стоял, потому что присесть ему никто не предложил. Он уже знал, что обвинение спустят на тормозах. Из Латеранского дворца передали. А раз так, с ним будут договариваться, по возможности представив это как величайшее одолжение.

— Пекарь Марк, — викарий не обманул ожиданий, — сиятельный префект Петроний Максим решил оказать тебе милость. Ты исправишь те злодеяния, которые совершил…

— Господин ошибается, — перебил его Марк. — Я не совершал злодеяний. Я их предотвращал. Законы августов позволяют гражданам защищать мечом свою жизнь и достояние.

— Ты хочешь поспорить об этом, пекарь? — глаза викария блеснули нехорошим огнем. — Тебе поручено общественное дело. Ты не можешь от него отказаться.

— Я просто вношу ясность, господин, — спокойно ответил Марк. — Я готов послужить городу, если ему нужна моя служба. Но господин мог забыть. Я пекарь. Я несу повинность по выпечке хлеба. Это занимает весь день.

— Э-э-э… — викарий растерялся. — Ты получишь временное освобождение от повинности. Скажем, на месяц…

— И что я должен сделать за этот месяц? — поинтересовался Марк.

— Ты должен угомонить чернь, — ответил викарий. — Пусть вернутся в свои дома. Пусть снова выйдут на работы. Пусть разберут завалы на улицах и восстановят торговлю. Вы должны разоружиться и распустить свои отряды.

— Что я за это получу? — спросил Марк.

— Прощение, — презрительно посмотрел на него викарий. — Мы забудем про то, что случилось на ваших улицах.

— Боюсь, не справлюсь, господин, — развел руками Марк. — Вы принимаете меня за кого-то значительного, но я не таков. Я всего лишь пекарь.

— Ты хочешь отведать плетей?

— А вы хотите получить новый бунт? — парировал Марк. — Вам нужна спокойная Субура. Я считаю, это кое-чего стоит. Немного, господин. Я не попрошу ничего, что вас обременит.

— Говори, — нехотя кивнул Альбин.

— Освобождение, — сказал Марк. — Для меня и моего отца. Освобождение от повинностей коллегии навечно. Городу это не будут стоить ничего. У моей семьи нет пекарни, которая входит в аннону. Я останусь пекарем, но буду печь для церкви. Этот бунт не первый и не последний. Я еще не раз пригожусь.

— Ты просишь очень много, — с каменным лицом ответил викарий. — Это не в моей власти. Закон гласит: человеку, однажды причисленному к corpus pistorum, не должно предоставляться никакой возможности выйти из него каким бы то ни было способом, даже если все пекари согласны.

— Тогда подайте прошение в императорскую канцелярию, — заявил Марк.

— Ты хочешь получить рескрипт? — викарий потер подбородок. — Подать можно, но не могу обещать, что получится. Мы можем указать, что ты и твой отец освобождаетесь от повинности. Но выйти из сословия пекарей вы не сможете. Для этого нужно стать сенатором. Это все?

— Нет, — покачал головой Марк. — Мне нужна короткая кольчуга. На меня могут открыть охоту. А ополчение я распущу после восстановления порядка, и не раньше.

— Хорошо, — кивнул викарий. — Это приемлемо. Кольчугу вернешь в арсенал, когда все закончится. Теперь все?

— Не все! — жестко ответил Марк. — На тридцать дней вы гарантируете мне неприкосновенность за все дела, связанные с нынешними беспорядками. Вы убираете солдат от границ Субуры, а я за месяц угомоню всех буйных. Пока я исполняю поручение, вы не вмешиваетесь в мои действия без особой необходимости.

— Ты мне условия ставишь? — возмутился викарий.

— Иначе бунт не унять. А за это вы получаете спокойный район, где голая баба пройдет по улице в золотом ожерелье, и ее не тронут.

— Как ты хочешь это сделать? — изумился викарий.

— Это вас не касается, — покачал головой Марк. — Вы даете зерно, и я запущу пекарни. Отдайте последнее, если понадобится. Тогда те, кто громил склады, вернутся домой.

— Ты знаешь, кто грабил склады и убивал воинов? — нахмурился викарий.

— Знаю, — кивнул Марк. — Некоторых даже с рождения.

— Ты сдашь их страже!

— Ни за что! — покачал головой Марк. — Это вызовет новый бунт. Я сделаю так, что они вернутся к работе.

— Хорошо, — кивнул викарий. — Приступай, пекарь. Ты получишь мандат у моего секретаря. Иди и делай, что тебе поручили.

Умиротворение Субуры Марк начал с посещения Латеранского дворца. Он стоял перед епископом Бонифацием, чувствуя, как колотится сердце. Папа допустил его к руке, а это, как ни крути, величайшая милость.

— Целестин хвалит тебя, сын мой, — заявил папа, и стоящий рядом архидьякон молча поклонился. — Я дозволил марциану для пропитания святых отцов. Только велел не увлекаться соусами. Все же вкусная еда — искушение диавольское. Не стоит служителям церкви ублажать свою плоть.

— Как прикажет, господин, — покорно ответил Марк. — О милости прошу. Префект выдал мне поручение. Я должен успокоить Субуру.

— Что тебе нужно? — прищурился епископ.

— Зерно, — коротко ответил Марк. — Все, что есть на церковных складах. Мне нужно накормить людей, иначе Рим запылает. Убитых уже хоронят десятками.

— Это зерно принадлежит бедным, — взгляд епископа заледенел.

— Я верну, господин, — упрямо ответил Марк. — Вы знаете меня, я не бросаю слов на ветер.

— Говори, — приказал епископ. — Ты ведь не только за этим сюда пришел.

— В Городе слишком много лишних людей, — выдохнул Марк. — Для них нет пропитания и нет работы. Императорам приходится кормить десятки тысяч. А для чего?

— Ты хочешь изменить установленное цезарями? — поднял седые брови епископ.

— Да, господин! — упрямо заявил Марк. — Если не изменить то, что уже не работает, Город так и будет бунтовать. Каждый шторм или неурожай приводит к беде. Скоро закроется море. И если кораблей из Александрии не будет, зиму мы не переживем.

— Корабли стоят в Неаполе, — усмехнулся епископ. — Сегодня прискакал гонец. Они пережидают непогоду.

— Это отрадно, но не решает ничего, господин, — возразил Марк. — Все повторится снова. Мы латаем драный хитон, и для этого берем ткань с этого самого хитона. Каждый третий год в Риме не хватает хлеба.

— Так и быть, я дам зерно в долг, — не выдержал епископ. — Префект анноны его вернет, когда придут корабли. Что ты предлагаешь, Марк?

— Я предлагаю церкви взять на себя обеспечение Рима хлебом, — Марк посмотрел епископу прямо в глаза. — Проверить все списки получателей. Отнять тессеры, выданные незаконно. Бездельников выселить из города вовсе. Бесплатный хлеб порождает только мятежи. Вернуть полномочия магистрам виков (2), которые были еще полсотни лет назад. Зачем кормить тех, кто может работать? Магистры и дьяконы лучше будут знать, кто нуждается. Чиновники анноны никогда не ходят дальше «хлебного дома».

— Ты хочешь разрушить аннону? — папа неприлично выпучил глаза. — Но ведь это поля, корабли, склады, списки…

— Я предлагаю церкви стать анноной, — поправил его Марк, — а лишних людей отправить из города на пустующие земли. Деревня задыхается без рабочих рук. Кормить нужно только тех, кто не может заработать на жизнь. Хлеба для раздач понадобится в разы меньше, ваша святость. Вы не представляете, сколько дармоедов кормится бесплатно.

— Церкви стать анноной? — задумчиво протянул епископ. — Но это попирает все устои…

— Этот город будет ваш, господин, — горячо уверил его Марк. — Ни один язычник или схизматик не получит бесплатного хлеба. Ведь он пойдет через диаконии. Хлеб — это власть над Римом.

— На это никто не согласится, — покачал головой папа. — Император не позволит. Сотни чиновников работают в анноне. Они обладают огромным влиянием.

— Императору нужны деньги для солдат, — возразил Марк. — Для него десятки тысяч получателей бесплатного хлеба — жернов на шее. Он будет счастлив избавиться от них. Если блаженнейший скажет, что сократит расходы вдвое, император может склонить к нему свое ухо.

— А церковь сможет сократить расходы вдвое? — папа пристально всмотрелся в лицо Марка. — Я бы опять подумал, что ты болтун, но… Ты уже не раз удивлял.

— Втрое, — решительно махнул рукой Марк. — Но лишних людей придется безжалостно гнать за стену.

— Горек хлеб милостыни, а ты и его хочешь отнять! — нахмурился папа. — Гнать куда? На верную смерть?

— В поместья церкви, ваша святость, — ответил Марк. — Пусть не едят хлеб, а растят его. Да, побунтуют, не без этого. Но все нужно сделать осторожно. Район за районом, приход за приходом. За пару лет вычистим всех. Кто не работает, тот не ест!

— Они не умеют сеять хлеб!

— Разбросать их к опытным виликам, — горячо сказал Марк. — Дать хорошую долю в урожае. Помочь зерном, волами, инструментом.

— Стой! Стой! Стой! — поднял руку епископ. — Давай начнем с малого, пока ты в своих мечтах не вернул Италию к благословенным временам императора Траяна. Что ты пообещал префекту?

— Я пообещал, что за тридцать дней все жители Субуры вернутся в свои дома, а по ночной улице спокойно пройдет голая баба с золотым ожерельем на шее.

— Целестин! — папа растерянно повернулся к архидьякону. — Ты слышал? Да что он такое говорит? Его все-таки обуяли злые демоны?

— Прошу вашу святость отдать Марку зерно с церковных складов, — поклонился Целестин. — А я пока поищу какую-нибудь легкомысленную деву. Не каждая согласится на ночную прогулку по Субуре в столь неподобающем виде.

Баррикады на Аргилетуме и Длинной растащили в тот же момент, когда в Субуру пошли телеги с зерном. По городу бегали мальчишки. Они искали своих отцов и тащили домой, угрожая колотушками от матерей. Город завистливо взвыл. В Субуре понемногу задымили пекарни, через ее улицы пошли обозы, но чужаков туда не впускали. Не всем такое счастье положено — хлеб секундариус по десять нуммиев. Для этого надо в Субуре жить. Горожане попробовали возмутиться, но вожаков из себя родить не смогли, а потому покорно платили, сколько скажут.

Чтобы купить хлеба, нужны деньги, а чтобы их заработать, нужно заняться делом. Через несколько дней застучали молоты, завоняли красильни, а сапожники склонились над починкой стоптанных сандалий. Арглилетум — вотчина сапожников и книжников. Последние пострадали особенно. Не до стихов людям, когда под дверями твоей лавки лежат распухшие трупы.

Сириец Малх, от которого ввиду слабосилия и возвышенного образа мыслей в драке толку не было, тоже занялся делом. Марк так и не вернул ему свиток Овидия, но за это подкидывал хлеба и дал работу. Умелый резчик из Галлии вырезал на буковой доске «Отче наш», и теперь книжник, почти не дыша, наносил на нее замешенные на саже чернила. Марк бредил этой затеей, а кто такой обычный торговец, если сам рекс Субуры просит его заняться чем-нибудь. Делать-то все равно нечего.

— Ну, господи, благослови! — выдохнул Малх и приложил доску к листу папируса и сильно придавил.

— Дерьмо, — спокойно сказал резчик. — Я тебе говорил, не получится ничего. Папирус твой — трава переплетенная. Не бывать на ней хорошему оттиску.

— Да я сам знаю, — протянул Малх, уныло разглядывая мешанину чернильных пятен.

Святая молитва представляла собой рисунок из клякс, где не то что понятных слов, ни одной буквы целой не было. Они сразу догадались, что не выйдет ничего. Надо теперь Марку показать, а то он все не верит.

— Что, бедолага? — сочувственно посмотрел на него резчик. — Снова пойдешь старые обноски варить?

— Пойду, — горестно вздохнул Малх. — Что мне еще остается? Лавка-то закрыта, а Марк кормит.

Сириец тоскливо посмотрел в угол, где горой лежали вонючие льняные тряпки, рваные сети, размочаленные веревки и дырявые паруса, купленные за бесценок в Эмпориуме. Он взял нож с тремя лезвиями и сел около колоды. Он должен искрошить всю эту кучу на мелкие кусочки, а потом разварить в щелоке и перетереть в ступе. Малх не против. Книжник — это не книга. Он хочет есть каждый день. А его лавка закрыта.

— Ну, господи, благослови, — уныло пробормотал Малх, разрезая ножом старую сеть.

— Я понял, чего не хватало, — Крисп с победным видом поставил тарелку с пастой на стол. — Помнишь наш разговор? Ты еще про перец сказал.

— Помню, — кивнул Марк, наматывая на вилку макаронное изделие собственного имени. — Ты что в соус добавил?

— Толченый орех, — заговорщицким шепотом сказал копо, наклонившись к самому его уху. — Только ты не говори никому!

— Проклятье! Точно! — прошамкал Марк. — Толченого ореха в песто не хватало. То-то я мыслю, пустоват… Молодец, старина!

— А ты думал, — гордо отвернулся кабатчик. — Феодор, чего мнешься? Один хозяин.

Понемногу термополий на Спуске превратился в переговорную. Марк большую часть времени проводил здесь, беседуя с людьми. Завтрак порой переходил в обед, а обед в ужин. Как сегодня. Парень начал замечать, как оплывает жилистое еще недавно тело и покрывается робким слоем жирка. Почетно по нынешней жизни, но Марку это категорически не нравилось.

— Хозяин, — старший пекарь смущенно уселся за стол. — Тут такое дело… Люди муку хотят покупать. Не хлеб… Сами марциану сушат теперь. Говорят, так дешевле выходит. Чего делать-то?

— Продавать, — пожал плечами Марк. — Что же еще? Мы не продадим, другие продадут. Сколько таких, кто сам варить захочет? Тарелка марцианы без соуса пять медяков стоит.

— Я предлагаю на муку цену подороже поставить, — посоветовал пекарь. — Тогда смысла не будет самому варить. Сможешь в коллегии договориться?

— Смогу, — кивнул Марк. — Пока префектура до этого не додумалась, коллегия всех заставит единую цену держать. Сделаем так, что пекарям будет выгодно муку продавать.

Феодор ушел, и Марк снова взялся за вилку. Недолгое одиночество было прервано появлением заклятых врагов: Севера и Феликса. Их вызвали, и они явились, злобно зыркая друг на друга. Марк махнул рукой, и оба плюхнулись за стол.

— Наливайте себе сами, — сказал он, и Север плеснул в кубок. Феликс скривил губы и пить не стал.

— Давай я тебе налью, — сказал Марк, и сын убитого Аники взял кубок. Он не выпил ни капли.

— Послушайте меня внимательно, — сказал Марк. — Ты, Феликс, повел себя достойно. Как и положено тому, кто живет в Субуре. Я скорблю по твоему отцу, и новой крови не потерплю. Аника знал, к чему приведут его слова. И ты тоже это знал. Не Север, так другой бросил бы в него камень. Это его судьба. На Севера тяжелую епитимью наложили. Он день и ночь молится за упокой души твоего отца.

— Отец умер, а его убийца жив, — угрюмо возразил Феликс.

— Все в руке господа нашего, — парировал Марк. — Твой почтенный отец прожил столько, сколько попустил ему бог. Наверное, он мог бы прожить дольше, если бы необдуманные слова не покинули его рта. Но я не об этом!

— А о чем? — насупился Феликс.

— О тебе! — ткнул в него пальцем Марк. — Горе застит тебе глаза, Феликс, и ты не видишь главного. Совсем скоро и ты, и твои братья, и ваши дети останетесь без заработка. Никто не станет покупать хлеб у схизматиков, с которыми дрался.

— Да что ты такое говоришь, Марк? — Феликс побледнел. — А коллегия как же…

— Коллегия даст тебе урок, — жестко ответил Марк. — Но с императорского зерна не заработать. Ты это не хуже меня знаешь. Ты живешь с соседей, а они к Пуденцию ходят. Если не будет там и тебя, соседи уйдут к другому пекарю, а твой хлеб засохнет.

— Да как же! — повторил Феликс. — Жили ведь рядом сколько лет. За что ты так с нами?

— Не я, — покачал головой Марк. — Люди сами сделают выбор. Или уходите из Субуры туда, где много новациан, или примите истинный завет. Здесь вам не жить. Я тебе тайну открою. И пяти лет не пройдет, как ни одной церкви у схизматиков не останется. Ни у вас, ни у пелагиан. Все закроют. А тех, кто к причастию в праведные храмы не ходит, обложат таким налогом, что взвоете. Ни зерна не увидишь, ни хороших продаж.

— К иудеям лучше пойду, чем к кафоликам, — выдавил из себя Феликс.

— А пекарню с собой заберешь? — сочувственно посмотрел на него Марк. — Давай, я ее выкуплю. Построишь на эти деньги другую. Только сначала с Маронием поговори, нужен ли ему еще один пекарь.

— Вот как ты дела ведешь, Марк? — пекарь поднялся, оставив на столе нетронутый кубок с вином. — Руки выкручиваешь? Я слышал, термополий на Длинной наполовину твоим стал. И на Патрициев тоже. Не дозволяешь людям лавки открывать. Да кто ты такой? Все под себя в Субуре забрать хочешь? Мало тебе?

— Эти люди сами ко мне пришли, — жестко ответил Марк. — Я им защиту дал, хороший товар и честную цену за долю. Они меньше зарабатывать не стали, поверь.

— Да понятно, — усмехнулся Феликс. — Нет у тебя справедливости. Всегда своего пса защитишь, даже если он детей на обед есть начнет.

— Ты готов прилюдно помириться с Севером? — спросил Марк.

— Нет, — отрезал Феликс и пошел к двери. — И на него, и на тебя управу найду!

— Я тебя не отпускал! — рявкнул Марк. — Сел на место! Ты выйдешь отсюда или с миром, или в саване! Сиди и слушай, Феликс! Ты повел себя в префектуре, как должно. И за это я тебе благодарен. Мое решение таково: ты уходишь из Субуры в Заречье. Твои братья уходят туда же. Поговори со своими единоверцами-новацианами. Убеди их уйти добром, иначе я выселю их отсюда силой. У меня приказ префекта: не допустить новой крови. Ему на вас плевать, поверь. В Транстибериме большая община ваших, живите с ними. Твоя пекарня отойдет Урсу, а ты заберешь его пекарню. Там дрянная печь, но в возмещение за кровь отца вам построят новую. Такую, как у меня. Она не будет стоить тебе ни нуммия.

— Как у тебя? Здесь? — пекарь проглотил слюну и робко попросил. — Дозволь взглянуть, Марк. Слышал только.

Феликс вернулся через четверть часа и сел за стол с самым задумчивым видом. Он взял кубок, сделал глоток, а за ним еще один, и еще…

— Я согласен, — заявил пекарь. — Я поговорю с братьями. Мы примем твою плату и замиримся с Севером. Но Заречье еще хуже, чем Субура.

— Я познакомлю тебя с нужными людьми, — уверил его Марк. — Тамошняя рвань будет за стадий раскланиваться с тобой.

— Мир, — сказал, наконец, Феликс. — Готовь сделку, Марк. Мы уйдем из Субуры. Нам больше нечего здесь делать. Мы не примем завет с кафоликами.

— Новую печь ему! Зубы ему выбить, а не новую печь, — угрюмо засопел Север, когда Феликс ушел. Марк притворно замахнулся.

— У-у-у, злодей! Угомонись уже. Не мальчик людей налево и направо валить. Прибил бы тебя, душегуб африканский!

— Да, — Север виновато отвел глаза. — Что-то я в тот день вспылил. Прости, Марк. Я расплачусь за печь. Все до нуммия отдам.

— Да не надо мне от тебя ничего, — отмахнулся тот. — Ты же как брат мне. Просто уймись, прошу. Другие времена наступают, Север. Ножом уже не помашешь.

— Да почему бы? — усмехнулся тот. — Самое время ножом помахать. До меня слухи дошли, что разбойный народ зол на тебя. Хотел с тобой обсудить. Долго без охраны ходить будешь?

— А с разбойниками что не так? — удивился Марк.

— Посты на улицах всю ночь стоят, — усмехнулся Север. — Работать людям не даешь.

— Вот проклятье, — прошептал Марк, который и впрямь упустил это из виду. — Когда пойдешь домой, позови Галла. Это бывший гладиатор. Он в доме с наядой живет.

— С кем? — выпучил глаза африканец.

— Это баба с большими сиськами, — поправился Марк. — Там, где медник скупает краденое, и попина со шлюхами.

— А, Ремигия дом? — понятливо кивнул Север. — Так бы сразу и сказал.

— Так это Ремигия дом? — у Марка внезапно пересохло горло. — Откупщика? Откуда знаешь? Он же на другого оформлен.

— Да об этом многие знают, не болтают только, — пожал плечами Север. — Если инсулярий для Ремигия аренду собирает, значит, это Ремигия дом. Мне сказали, откупщик сам туда за деньгами приходит. Его еще гладиаторы охраняют. Галл и дружки его. Они все в том доме живут.

— Скажи, пусть Галл на закате придет, когда термополий закроют, — попросил Марк. — Поговорить надо.

Север ушел, а Марк сложил руки на груди и задумался. А ларчик-то просто открывался. Гладиаторы вместе с откупщиком собирают хрисаргир и недоимки. Это знает вся Субура, и он тоже знает. Так почему не связал эти факты?

Затмение на меня нашло, что ли? — сам себе удивился Марк. Ведь все предельно просто и логично. Когда близко общаешься с кем-то, стараешься не думать, что он несколько человек убил, а сенаторскую семью разорил в дым. Ну, хорошо… Теперь я знаю правду… И что мне с этого знания? Да ровным счетом ничего! Я обязан вернуть эти дома? Да вот еще!

— Если Меммии снова станут богаты, не видать мне Сабины как своих ушей… Ой! Я это вслух сказал? Проклятье!

Сабина. Он часто думал о ней, но ничего, кроме раздражения эти мысли не вызывали. Она смотрит на него, как на пустое место. Даже за человека не считает, говоря в третьем лице, как о вещи. Дочь сенатора из древнейшего рода не пара пекарю из клоаки, кишащей малярийными комарами. Посвататься за нее — нечего и думать. Сенатор и его женушка скорее удавятся, чем допустят такой позор. И дело тут даже не в деньгах. Для них такое родство — катастрофа всей жизни.

Значит, будем держать Меммия на голодном пайке, — прикинул Марк. — Нечего его баловать. Этому вырожденцу только дай денег, он тут же выздоровеет. А там начнет игры проводить, обеды устраивать. Нет, обойдется. Такому деньги, как дураку стеклянный хер. И разобьет, и руки порежет. Пусть Флору замуж выдадут, а то у нее уже нервное расстройство на фоне затянувшейся девственности. Терпеть ее не могу. На кой-мне такая свояченица!

Я опять об этом думаю? — изумился Марк. Да нечего там ловить! Нечего! Не отдадут за меня Сабину. Надо Асту позвать, а то и мне воздержание давит на мозг.

— Сам с собой разговариваешь? И я люблю такое.

Сидевший напротив Галл понимающе скалился. Марк и не заметил, как он подошел.

— Налей себе, — махнул он, и гладиатор показал кубок. Он уже поухаживал за собой.

— Чего хотел? — осторожно спросил Галл, убедившись, что в термополии больше никого нет, а двери плотно закрыты.

— Услугу вам с Ремигием оказать хотел, — сказал Марк. — Вы мне услугу оказали, а теперь я отвечу. Я же с вашей помощью прокуратором Меммиев стал. Не нужно тебе жить в их доме, Галл. И не нужно Ремигию появляться там. Меммии спят и видят, как бы вернуть свои инсулы. Чем меньше вас будут связывать с этими домами, тем лучше для вас.

— Чего-о?

Гладиатор смотрел на Марка, как на привидение. Он явно растерялся.

— Ты зачем мне это говоришь? — он успокоился не сразу. — Разве ты не работаешь на них?

— Я работаю сам на себя, — усмехнулся Марк. — Пока мне выгодно, я с сенатором. Будет невыгодно, уйду. Мне не нужно, чтобы Меммии снова вошли в силу. Пока они бедны, не я им служу, а они мне. Они едят с моей руки, как голодные воробушки. А если снова станут богаты, заставят целовать себе ноги. Я ненавижу эту позолоченную сволочь. Они не умеют зарабатывать, только проматывают то, что досталось от отцов.

— Во-от даже как? — гладиатор отставил кубок. — Удивил. Ничего не скажу, Марк… Удивил. Не ожидал от тебя такого. Думал, если узнаешь, войну за эти дома начнешь.

— Да плевать мне на них, — признался Марк. — Пользуйтесь.

— Чего хочешь за это? — глубоко утопленные глазки блеснули под густыми бровями. Широкая морда гладиатора окаменела.

— Когда меня резать придут? — Марк спросил в лоб.

— Это смотря кто, — гладиатор хмыкнул, оценив его остроумие. — У тебя много врагов. А теперь, когда ты мандатом префекта в нос людям тычешь, их еще больше стало. Хотя нет, меньше… Ремигия и меня можешь из списка вычеркнуть.

— Нужно закончить разбой в Субуре, — жестко сказал Марк. — На улицах должно быть безопасно.

— А как людям жить? — Галл сложил руки на могучей груди.

— А ты про каких людей говоришь? — вопросом на вопрос ответил Марк. — Плагиариям и вовсе жить незачем. Я эту мразь в Клоаке утоплю. Кто ножиком в переулках машет, пусть в другие районы идет. Нечего гадить там, где живешь.

— Я-то не против, но не все согласятся, — задумался Галл. — У меня в Субуре интереса нет. Что тут брать-то? Но безголовых варнаков хватает. Того же Циклопа возьми. Он никого не слушает, от крови словно пьяный становится. У него совсем мозги набекрень.

— Это из новых бандит? Слышал о нем, — поморщился Марк и намекнул. — Я целый месяц могу делать все, что хочу. Мне префект слова не скажет. Или безголовые уходят из Субуры, или договариваются. Иначе им конец.

— Круто забираешь, Марк, — Галл откинулся на стуле. — У самого ведь семья. Не боишься за сестер, за мать?

— Боюсь, — признался Марк. — Потому и обсуждаю это с тобой. Не говори в лоб. Сначала пощупай людишек, Галл. Посмотри, кто готов договариваться, а кто нет. Меня не упоминай. Скажи, что префект покоя в Городе желает. Стражу поставит на каждом углу. Сделай это, я в долгу не останусь.

— На меня хочешь грязь повесить… — остро взглянул Галл. — А с теми, кто не захочет договариваться, что будет?

— Или умрут, или займутся честным трудом в каменоломнях, — подал плечами Марк.

— Заработать дашь? — спросил вдруг гладиатор. — Тогда все дерьмо на себя возьму.

— Смотря, как заработать.

— Знаю, где две банды плагиариев прячутся. Если их живыми взять и продать… Это ведь даже справедливо получится. Как там у вас, христиан, «око за око, зуб за зуб»?

— Нет, — задумался Марк. — Они граждане. По закону их продать нельзя.

— По закону можно только платить подати, лизать пятки благородным и дохнуть на их полях, — зло оскалился Галл. — Прикрой меня, Марк. Ты получишь чистую улицу, а я деньги. И все останутся довольны.

— Чтобы прикрыть такое беззаконие, мне тоже понадобятся деньги, — ответил Марк, в голове которого созрела неплохая комбинация. — Нужно будет отнести наверх, Галл, а там берут только золотом.

— Тогда придется наловить побольше, — гладиатор почесал бычий загривок. — Человек пятьдесят хотя бы. Старость не за горами. Я и мои парни хотим встретить ее достойно. Хорошо, что в Субуре пока хватает всякой сволочи.

Дом на Целии рос, и беспорядки в Городе этому никак не мешали. Рабочих кормили, им платили вовремя, так чего бунтовать. Уже закончили первый этаж, над которым Марк приказал выложить армопояс. В этот раз мастер Косьма даже спорить не стал. Просто залил железные прутья бетоном, невольно гордясь собственной работой. Приятно, когда можно небрежно бросить в компании уважаемых людей:

— Про дом с дельфином слышали? Я построил…

Потому-то, когда молодой хозяин приказал отлить из бетона комнату, мастер даже слова поперек не сказал, просто закрыл то крыло досками от посторонних глаз. Догадался, для чего та комната.

— Как дела идут? — спросил Марк, обойдя стройку.

— Яму отхожую выложили, хозяин, — сказал Косьма. — Трубы под воду тоже закопали. Когда акварии придут, откопаем. Не приведи бог, помнут еще.

— К лету сдашь? — спросил Марк.

— К осени скорее, — осторожно поправил его строитель. — Дом непростой, хозяин. Ты мне про украшения ничего не сказал. Как будем фасад делать? Предлагаю между этажами ряды кирпича пустить. Серый камень, потом плинфа. Красиво! И окна аркой из кирпича выложить. Стыдно же! Как будто не богатый дом строим, а инсулу для босяков.

— Вот проклятье! — хлопнул себя по лбу Марк. — Не подумал. Может, поштукатурим и покрасим?

— Дорого, — замотал головой Косьма. — Очень дорого получится, хозяин. И часто подновлять придется. Тебе за такое спасибо не скажут. Кирпича достаточно будет, поверь.

— Делай! — махнул рукой Марк. — Лестницу тоже из бетона отольем. Ненавижу, когда ступени скрипят.

— Лестницу? — голос строителя дал петуха. — Да как можно лестницу из бетона отлить?

— А я тебе покажу, — усмехнулся Марк, вспомнив свой опыт на даче родителей. — Опалубку сколотим и сделаем. Ширина ступени — один фут. Высота — полфута. А потом мы их мозаикой выложим.

— К-как мозаикой? — Косьма смотрел на Марка расширенными глазами. — Дорого же!

— Не бесплатно, друг мой, не бесплатно, — похлопал его по плечу Марк. — Ты пока не понимаешь. Деньги не на стройке зарабатываются. Они зарабатываются на отделке. Богатые люди захотят жить красиво. Так мы им в этом поможем.

— Ты меня в могилу вгонишь, хозяин, — потер грудь строитель. — Думаю, только привык к твоим затеям, а ты опять… Ступени из бетона! Да кто так делает?

— Не забудь их арматурой к стене подвязать, — напомнил Марк. — Завтра зайду.

Он шел в сторону Антониновых терм, насвистывая легкомысленную песенку. Он продаст этим людям не только буржуйки, еще и новой мебелью квартиры обставит. Увидев его шкафы, богачи не смогут отказать.

— Успеть бы до лета! — поморщился Марк. — Срочно нужно открыть столярный цех. Тут еще никто не делал спальные гарнитуры? Значит, я первый.

Он с тоской посмотрел на рыночек, стоящий на земле Меммиев, и вздохнул. Не до него сейчас, не доходят руки. Марк спустился с Целия и подошел к термам Антонина Каракаллы. Обычно он ходит в Траяновы, они куда ближе. Но сегодня ему нужно сюда. Викарий Альбин посещает их каждый день именно в это время. Он не беден, но собственных терм, как у Анициев или Никомахов у него нет.

Марк прошел внутрь, разделся, положил хитон в каменную нишу и повертел башкой. Франк крутится тут же. Он молча пошел через помещения терм: холодное, теплое, а потом завел старшего в парную.

— Там! — шепнул он, кивнув на нишу.

Викарий Альбин изволил потеть в одиночестве. Он умостил тощее тело на мраморных ступенях и смотрел наверх. Туда, где в цветное стекло купола бьет яркий свет. Солнце еще стоит высоко, хоть и перевалило за полдень. Из-за этого все здесь как будто плавает в желтоватом мареве.

— Господин! — Марк коротко поклонился. — Приветствую вас.

— И тут мне покоя нет, — скривился викарий. — Пекарь Марк, что тебе нужно?

— Я хотел обсудить один важный, сложный и небезвыгодный для господина викария вопрос.

— Небезвыгодный? — усмехнулся тот. — Ну, обсуди. Только учти, возня из-за пары медяков мне неинтересна. Подумай, прежде чем начать разговор. Я еще не успел на тебя рассердиться.

— Я обещал господину, что на улицах Субуры будет безопасно, — Марк осторожно умостился рядом. — Осталось немного — выгнать оттуда самых отъявленных негодяев. Но тут есть некоторая сложность, господин. Я не могу ловить их с поличным. Жизни не хватит. Да и зарежут меня через пару дней, если начну. Надо брать всех скопом.

— Ты знаешь, где прячутся явные преступники? — с интересом посмотрел на него Альбин.

— Знаю, господин, — кивнул Марк. — Плагиарии, убийцы, уличные грабители, насильники, расхитители императорского зерна…

— Достаточно, я понял, — поднял руку Альбин. — Тащи их в суд. Приведи свидетелей. Я не стану сильно придираться к показаниям и отправлю негодяев на Сардинию, в свинцовую шахту. Так что, найдешь свидетелей?

— Найду, — снова кивнул Марк. — Если господин велит, они покажут, что эти люди ели сердца младенцев и запивали их кровью невинных дев.

— Да что ты такое несешь, пекарь? — викарий в ужасе перекрестил лоб (1). — Не надо кровь пить! Пусть скажут, что видели, как они зерно воровали. Этого достаточно будет.

— Теперь о выгоде, господин, — шепотом сказал Марк. — Свинцовая шахта — это замечательно. Но нам-то что с того? Здоровые, сильные мужи… Они денег стоят.

— Ты, пекарь, хочешь римских граждан в рабство продать? — недобро усмехнулся викарий. — Хорош святоша! Хлебопек церковный! Так и знал, что притворяешься.

— Могу просто всех варнаков перерезать, — сжал зубы Марк. — Так богоугодно будет?

— Чего ты от меня хочешь? — презрительно выпятил губу викарий.

— Документы, — склонил голову Марк. — Пропуск в порт… Чтобы стража отвернулась… Чтобы писец корабль выпустил. А что касается церкви… Жертвы достойные будут. Пусть эти люди хоть что-то хорошее в своей жизни сделают.

— Ты, пекарь, дурак, — с чувством заявил викарий. — Хочешь преступником стать, и меня на преступление толкаешь. Продажа свободного человека — тягчайший из проступков. За это на арену попасть можно. Кстати, сколько их будет?

— Да человек с полсотни, господин, — закручинился Марк. — Простите, бес попутал. Забудьте об этом разговоре, молю. Думал, как наилучшим образом ваше поручение исполнить. Мне ведь и своих людишек подкормить нужно. А на что?

— Да сядь ты, голова ослиная! — раздраженно сказал викарий, видя, что Марк порывается встать. — Ну, правда, дурак. Хотя и умный. Ты просто молод еще, пекарь, плохо жизнь понимаешь. Это же Рим! Зачем идти на преступление, когда в твоих руках закон?

— Не понимаю, господин, — виновато посмотрел на него Марк. — Поясните.

— У тебя есть мандат префекта, — насмешливо прищурился викарий. — Ты на законных основаниях ловишь разбойную рвань и ведешь ее на суд. Свидетели говорят: да, видели, как эти лиходеи грабили склады и убивали добрых горожан. Я выношу приговор: damnatioad metalla, осужден на работу в рудниках. После этого решения гражданин уже не гражданин. Он даже не человек. А еще суд может постановить, что эти люди обязаны исполнить общественные работы в Африке. Их передают перевозчику, и все! Понял?

— Нет, господин, — Марк даже покраснел от стыда. — Сделайте милость, поясните.

— Ты ловишь этих людей во исполнение закона, — терпеливо ответил викарий. — Тебе для этого дано общественное поручение и мандат префекта. Я по закону их осудил. По закону их передали на корабль, и по закону отвезли в Африку. Если они где-то по дороге пропадут, их никто и никогда не станет искать. Ты думаешь, мы сверяем списки всякой сволочи на рудниках? Конечно же, нет. Убежали они, утонули или подохли от поноса — это уже не наше дело. Мы с тобой закон соблюли. Теперь понял?

— Гениально! — прошептал Марк и восторженно посмотрел на викария. — Я так понимаю, мне теперь осталось найти нужного торговца. Чтобы смог выкупить большую партию…

— Солид за голову, и ты получишь обвинительный приговор, — снисходительно посмотрел на него викарий. — Товар — дрянь, поэтому прошу немного. А теперь проваливай, пекарь. Я хочу попариться в одиночестве.

— Да, я пойду, господин, — поклонился Марк. — Мне нужно охладиться. Благодарю за науку.

Он вышел из жаркого кальдария и плюхнулся в прохладный бассейн, с трудом успокаивая дыхание. Неужели все так просто? Фантастическая римская бюрократия, оказывается, имеет много трещин, куда утекают деньги. Дальние провинции едва управляются. Африка то и дело бунтует. Реальная власть принадлежит там сенаторским родам. И теперь это черная дыра, откуда выдачи нет. Частная каменоломня на границе с Ливийской пустыней — то место, где найдут вечный покой самые отпетые бандиты Субуры. С цепью на ноге не шибко побегаешь. Да и некуда там бежать. Бесконечно длинная, и при этом узкая полоса земель вдоль моря охраняется отрядами конных нумидийцев. Они сотни лет ловят беглых рабов.

Марк восхищенно разглядывал мраморную композицию «Фарнезский бык». Он видел ее в музее Неаполя, а она, оказывается, в бане стоит. Тут целы оба брата, которые привязывают в бычьим рогам несчастную Дирку.

— Вот уж мандат так мандат! — хмыкнул Марк. — Как бы себе такой навечно заполучить? Отличная штука. И весьма способствует законному обогащению.

Он вышел из Антониновых терм и двинулся через толчею форумов прямо к Палатину. Сегодня толпа гудит по-доброму. В Остию пришли корабли с зерном, а это значит, что бунтовать больше незачем. Жизнь понемногу входит в привычную колею. Теперь главной новостью станет подорожание дров. Осень ведь.

— Слышали? Слышали?

— Что?

— Вандалы в Испании житья не дают. Дай бог здоровья комиту Астерию, выгнал их в Бетику (2). Едва Новый Карфаген (3) не захватили!

— Господь, помоги нам! Укрепи руку августа Гонория, защитника нашего.

Такие вести неслись сейчас со всех сторон. Галлия полыхает, как костер, а Испанию терзают свевы, аланы и вандалы. Если они вырвутся оттуда в Африку — Западной империи конец. Она банкрот. Марк уже всю голову сломал, думая, как бы это предотвратить. Но пока ничего умного в голову не приходило.

А, с другой стороны, какой смысл спасать этот чудовищный анахронизм? — думал он. Сегодняшний Рим — уродец, кадавр. Медленно умирающий, гниющий заживо. От него отваливается кусок за куском, потому что он теряет силы, пожирая сам себя. Он разоряет население безумными поборами, терзает его плетями откупщиков. Даже под варварами простому человеку живется сытнее. Можно дать Аэцию стремена и высокое седло, и он всех победит. Так ведь он и без них всех победил. Помогло? Нет. Из кого у нас тяжелая кавалерия состоит? Неужели из римлян? Да ничего подобного. Аланы и готы. Им подарить супероружие? А уж если стремена появятся у гуннов, тогда и вовсе туши свет… Аттила пока ребенок, но он уже сел на коня.

Марк и не заметил, как подошел к лавке аргентария Павла. Постоял и решительно толкнул дверь.

— Почтенный Марк? Какими судьбами? — Павел вышел из глубины таберны.

— Окажи мне честь, почтенный, — сказал Марк, — прогуляйся со мной.

— Конечно, — согласился Павел и кивнул сыну, чтобы тот занял место у прилавка. — Пойдем. Я был сегодня на стройке. Новая комната — выше всяких похвал.

— У меня есть нужда, почтенный, — сказал Марк, когда они отошли подальше от чужих ушей. — Полсотни отпетых душегубов, которых посадят на корабль в Африку. Власти осудят их на работу в каменоломнях и никогда не станут их искать. Об этом я уже договорился. Мне нужен купец-манго (4), который заплатит золотом и сам решит судьбу этих людей.

— Четыре солида за голову, — не задумываясь, ответил Павел. — Ты получишь деньги, когда они взойдут на корабль. Дальше не твоя забота.

— Четыре? — лицо Марка разочарованно вытянулось. — Так мало?

— Товар плохой, — пояснил меняла. — Дерзкий, непокорный. Их не продать дорого. Я вложу свои деньги, Марк. И риски тоже мои. Кто-то из них обязательно сдохнет по дороге. Кого-то забьют палками в назидание остальным. Или распнут. В Африке так еще поступают.

— Ты сам повезешь их? — удивился пекарь.

— Да зачем? — усмехнулся аргентарий. — Я работаю с надежными купцами. Это же обычный foenus nauticum, морской заём. Я вкладываю свои деньги в сделку и получаю хороший заработок. Но если товар гибнет, я теряю все. Это мой риск. За эту цену я беру на себя обязательство молчания. Никто и никогда не узнает о тебе. Ты просто получишь деньги и поделишься с кем надо.

— Серьезно, — удивленно кивнул Марк, который в римские финансы никогда настолько глубоко не погружался. — А что потом с рабами случится? Как они въедут в Африку?

— Это тебя не касается, — отрезал аргентарий. — Твоё дело — чтобы они дошли до корабля. Дальше ими займутся другие люди. Ты получишь деньги и забудешь про эту сделку навсегда.

— А документы?

— Будут документы, — отмахнулся Павел.

— Настоящие?

Меняла посмотрел на него с немалым раздражением.

— Марк, ты хочешь заработать или стать законником? Это Африка. Там многие вопросы решаются проще, чем здесь. Просто делай дело, а я устрою все остальное. Кстати, у меня есть покупатель. Возьмет квартиру наверху.

— Хорошо, — улыбнулся Марк. — Деньги нужны. Начинаем второй этаж строить.

— Поручительство Меммия! — поднял палец Павел. — Без него денег не дам.

— Да, помню я, — поморщился Марк.

Придется снова тащиться в капуанское имение. Как бы наладить оперативную связь с сенаторским семейством? Отца Целестина попросить? У церкви гонцы по всей Италии скачут.

— Я могу деньги Меммиев на депозитум положить? — осенила его идея.

— Конечно, — кивнул меняла. — Это мое ремесло. Я сделаю документы на вклад, и их завезут в поместье. У меня ездят люди в Капую.

— Фу-х! — выдохнул Марк. — Я занесу тебе выручку от продажи вина. А заодно передам сопроводительное письмо. Когда Меммий Руфин увидит, что у него прибавилось денег, он подпишет куда охотней.

— Когда ждать товар? — спросил Павел.

— Неделя-две, — сказал Марк. — Пока наловим, пока суд… Да, скорее две.

— Поторопись, — заявил меняла. — Море скоро закроется. Кормить эту шваль всю зиму никто не станет.

Марк пошел назад, пересек форумы и вышел на Аргилетум. Лавка Зои уже закрывалась, и сегодня оттуда доносился посторонний запах. Каштаны! Жареные каштаны! Он подошел и протянул руку. Зоя молча шлепнула в плошку масляных орехов и отдала ему. Секунд с Гунном мыли ножи в ведре, и Марк старательно отвернулся. После этого зрелища у него на несколько дней пропадал аппетит к Зоиной стряпне.

Зато каштаны оказались хороши! Он взял один и начал перебрасывать его в пальцах. Каштан обжигал. Марк раскусил скорлупу, подул на горячую мякоть и сунул её в рот. Сначала он почуял дым и горечь подгоревшей кожицы, потом проступила мягкая сладость — мучнистая, похожая на хлеб с ореховым привкусом. Марк торопливо прожевал каштан и взял следующий. Этот он съест не так быстро. Он будет смаковать его. Вкус детства как-никак. Он всегда ждал осени, когда можно было набить брюхо чем-то, кроме испорченного хлеба. Марк стоял так, лениво разглядывая спешащих людей, последние телеги и закрывающиеся лавки. Он поначалу даже не слышал того, о чем говорили мальчишки в двух шагах от него.

— В солдаты запишусь, — бубнил Гунн.

— Ну и баран, — отвечал ему Секунд. — Люди пальцы себе режут, чтобы под набор не попасть. Или ты думаешь в императорские доместики податься? Ха-ха-ха! Размечтался, дурень.

— Да хоть в лимитаны (5), — зло ответил Гунн. — Все лучше, чем в лавке этой гнить.

— А мамку на кого оставишь?

Гунн ничего не ответил, только зло засопел. А Марк вздохнул. Нельзя догнать и причинить добро. Он вытащил эту семью из полнейшей нищеты, но они дружно ненавидели единственный источник своего существования. Ненавидели люто, до дрожи. Прим и Франк сбежали отсюда, сверкая пятками, а остальные два брата только мечтали сбежать. И сделать с этим нельзя ничего.

— Что, правда, воином хочешь стать? — не выдержал Марк.

— Снится даже, — всхлипнул Гунн, — как на коне скачу, как из лука стреляю. А я ведь на лошади никогда не сидел. И лук два раза в жизни видел.

— Кровь предков в тебе говорит, — понимающе кивнул Марк. — Как ножи домоешь, позови ко мне гладиатора Галла. Иди смело. Тебя там никто не тронет.

Марк дошел до дома, поднялся к себе и заглянул в комнату Леты. Ей не нужно говорить лишнего. Сестра молча развернула перед ним таблицу с приходом и расходом. Удобная штука этот диптих. Дебет слева, кредит справа. Марк взял стило и записал в дебет: Р — 200 солидов. А потом в кредит: В — 50 солидов. Г — 50 солидов. Гладиаторам он заплатит по золотому за голову. Немного, но для них и это огромная сумма.

— Пояснишь? — Лета показала на таблицы.

— Нет, — отрезал он. — Не надо тебе этого знать, сестра.

До чего я докатился, вздохнул Марк, поправив сальдо в приятную для себя сторону. Расходы будут, не без того. Ополчение вывести, накормить всех, напоить потом. Но зато еще этаж сложу. Вроде бы ничего месяц, удачный.

— Море скоро закроется, — отрезал Марк. — Надо спешить.

— Кто-то может по щелям забиться, — свирепо засопел Галл, да так, что рваное ухо налилось опасным багрянцем.

— Нет времени, — повторил Марк. — Хочешь пятьдесят золотых заработать, шевелись.

— Немного даешь, — проворчал Галл.

— Так ты не один их ловить будешь, — возразил Марк. — Я всю Субуру на улицы выведу. Их по закону осудят, и по закону в Африку отправят. Мы с тобой, Галл, вообще никакого преступления не совершим. Напротив, общественную повинность выполним.

— Хитро-о, — под тяжелыми бровями гладиатора зажегся уважительный огонек. — Умен ты, старший. Ловко все обделал. Свободных людей продашь, да еще и почет за это получишь.

— Поэтому и денег мало дают, — поморщился Марк. — Везде заплатить придется. А потом всю Субуру поить, кормить. Люди праздника захотят.

— Согласен я, — кивнул Галл. — Давай золотой за голову. Найду полсотни варнаков. Мне очень деньги нужны. И моим людям тоже. Волосы седеют уже, скоро зубы выпадать начнут.

— Не брошу вас, — неожиданно для самого себя сказал Марк. — Мы вместе теперь. Одно дело делаем.

— Вот даже как? — растерялся гладиатор. — Ну, собирай ополчение, рекс. Нужно все щели перекрыть, чтобы крысы не разбежались. Видел когда-нибудь, как умелый ретиарий сетью работает? Таких уже нет…

Обладателей страхолюдных тупых харь звали Ахиллом, Гектором и Купидоном, и своими именами они явно гордились. Особенно Купидон, когда-то выступавший как сагиттарий, конный лучник. Судя по параллельным шрамам на щеке, он весьма близко пообщался с какой-то кошкой, и та приласкала его своей лапой. Хозяин тонко пошутил, дав ему имя. Купидон тот еще красавчик.

Галл и Ахилл, судя по небольшим, круглым щитам, выступали фракийцами. Только вместо кривых мечей-сик они взяли в руки дубинки, обмотанные тряпьем. Гектор остался на улице, аккуратно раскладывая сеть с грузиками по краям. Трезубца у него нет. До такой глупости он не додумался. Гладиаторы оказались ребятами крайне практичными, к ностальгии несклонными.

— Здесь! — сказал Галл, приведя ополчение в короткий, до невозможности вонючий переулок. — Тут трое всего, сами управимся. Перекройте улицу. Мы дадим им уйти. Так меньше крови будет.

Они поднялись в инсулу, и совсем скоро на пятом этаже раздались вопли и звуки ударов. Через пару минут на улицу выскочил какой-то оборванец с окровавленным лицом и бросился по переулку. Гектор взмахнул скрученной в жгут сетью и спутал беглецу ноги.

— Красиво! Да ты просто мастер! — вырвалось у Марка, и гладиатор приятно порозовел.

— Помним кое-что, старший, — пробурчал он. — До мастера мне далеко, но раз на арене выжил, значит, был хорош. Мы все тут такие… Кто выжил…

— Вроде бы гладиаторы редко гибли? — спросил его Марк. — Я мал был, когда бои запретили. Не видел никогда.

— Редко, — пожал мужик широкими плечами. — Да только гладиатору не положено своей смертью умирать. Арена — наша могила. А мы обманули судьбу, выходит…

Этот разговор прервало появление Галла и его друзей, которые тащили двух связанных, избитых в кровь мужчин. Их передали ополченцам, а Галл сказал.

— Соседняя улица. Там старая мастерская. Десяток прячется. Сами не справимся, погоним на вас. Богом прошу, Марк, не попорть…

— Заткнись! — прошипел тот, и гладиатор с костяным звуком захлопнул пасть.

Разбойный люд спит долго, не то, что честные труженики. Субура встает до рассвета, а бандиты — к полудню. Ночью у них самая работа. Склады, лавки, богатые дома… Даже в инсулы порой врывались, хотя, казалось бы, что там брать…

— Здесь, — Галл кивнул на неприметную инсулу, сжатую с боков другими домами. — Кольцом встаньте и колья свои вперед выставьте. Да не так! Плотнее. Вы же бараны, хоть и много вас. Сейчас волки побегут, не вам чета. Мы их пугнем.

— Не упустите, старший, — попросил Купидон, натягивая лук. — Иначе придут за нами. Недели не проживем. Ни ты, ни мы.

— Выходы из Субуры перекрыты, — покачал головой Марк. — На всех улицах патрули. Больше тысячи мужей с палками и кольями. Не уйдут.

— Дай-то боги, — проворчал ретиарий Гектор, разворачивая сеть. — Иди, Галл, я помогу им. Пекари, грузчики… Не вояки, смех один.

Марк спорить с ним не стал. Гладиатор прав. Умелый боец раскатает в блин простого горожанина с палкой в руках. А там, в развалинах, прячется самая опасная сволочь — плагиарии. Лютое зверье, не знающее жалости.

— Живыми брать! — крикнул Марк. — Они на суд префекта пойдут! Живыми!

В развалинах раздался истошный вопль, и оттуда стремглав выбежали гладиаторы, за которыми полезли озверевшие охотники за рабами. Самому первому не повезло, он оторвался от остальных. С тихим шелестом развернулась сеть и накрыла его с головой. Разбойник бессильно заревел, но получил по темени мягкой дубинкой и затих. Остальные, увидев направленные на них колья, остановились. Переулок в несколько рядов перегорожен злобно сопящими людьми. Марк вышел вперед.

— Мы не хотим крови! Бросьте ножи, поднимите руки, и вы попадете на суд префекта. Богом клянусь, вам не причинят вреда. Если не сдадитесь, прикажу подрезать сухожилия, а потом брошу на улице. Матери украденных дочерей вас на куски разорвут.

— Отпусти добром, — невысокий, коренастый мужик сделал шаг вперед. — Я тебя знаю, Марк. Ты разумный человек. Возьми выкуп. Мы уйдем из Субуры.

— Ты плагиарий, — покачал головой Марк. — Я тебя не выпущу. Бросай нож.

— Как скажешь, — оскалился тот и неуловимым движением метнул стальное лезвие.

Нож звякнул о железо кольчуги и бессильно упал на землю. Галл обидно захохотал, и остальные ему вторили. Про кольчугу тут никто не знал. Она скрыта под широкой рубахой.

— Уши тебе на суде не понадобятся, — спокойно ответил Марк. — Так что, идете добром? Я богом клянусь, вас никто пальцем не тронет.

— Пошел ты! — выплюнул вожак. Марк поднял руку, и в ногу того впилась стрела. Купидон не подвел, да тут и десяти метров нет.

— Вторую! — скомандовал Марк и спросил. — А как ты лук сохранил? Нельзя в Риме из лука стрелять.

— Нельзя, твоя правда, — согласился гладиатор, и охотник за рабами с воем упал, зажимая стрелы, впившиеся в ноги.

— Вполцены пойдет, — буркнул Купидон, и Марк опять прошипел:

— Да заткнись ты!

— Прости, рекс, — повинился гладиатор. — Без наконечника стрела, деревяшка обычная. Быстро заживет. Я свое дело знаю.

— Сдаемся мы, — послышалось со стороны окруженных бандитов. — На суд пойдем. Не докажешь ничего! Мы еще вернемся и поговорим с тобой, пекарь. Беззаконие творишь!

— Спурий, — негромко сказал Марк, показывая на воющего вожака. — Уши! Не сейчас, когда уйду. Не люблю кровь.

В этот раз Север взял тот конец квартала, что у Сервиевой стены. У него самый тяжелый кусок. На Лонгу, лежавшую в низине, сбегают несколько улиц с Квиринала и Виминала. А есть еще кривые переулки, проходы между домами и мастерскими. Потому-то он выгнал в патрули всех мужей, перекрыв мало-мальски опасные места. Подозрительных, вышедших на улицу, окружали, вязали и сажали у стены. Тех, кто лез драться, колотили нещадно и тоже вязали. Убивать без веской причины Марк не велел.

— Эй ты! — услышал Север. — А ну, стой! Куда?

Какой-то бродяга бросился вниз по улице, не слушая криков. Север весело оскалился, снял с шеи пращу и метнул камень.

— Хороший бросок, старший! — раздался удивленный гул, когда удар между лопаток сбил бродягу на землю.

— Да уж, я старался, — хмыкнул тот. — Отец Филипп сказал, если еще убью кого, он мне больше грехи не отпустит. Итак за Анику епитимью тяжкую на меня наложил.

— Эй! Эй! Да вы чего! — возмутился еще один, которого сдали соседи по инсуле. Варнака вытащили на улицу, накостыляли, связали и тоже посадили у стены.

— Чего разбой творите! — верещал тот. — Я на вас в стражу пожалуюсь!

— Да ты посиди, родной, — ласково потрепал его по щеке Север. — Вот Марк придет, он разберется. Ежели ты хороший человек, рекс тебя отпустит. А ежели плохой, на суд пойдешь.

— Да твой Марк меня и не знает, — затравленно смотрел на людей мужик.

— Зато соседи тебя знают, — усмехнулся Север, вешая на шею пращу. — Они за тебя слово скажут.

— Мы скажем! — завизжала какая-то тетка и начала охаживать здешнего бандита кулаками. — Мы молчать не будем! Житья от него нет! Сколько нас плакало от него. Сколько вдов обидел.

— В суд пойдешь, достойная? — спросил ее Север. — Там скажешь, что он силой честных женщин брал?

— Пойду, — прикусила губу тетка. — Все скажу судье.

— Ну и славно, — улыбнулся ей Север и повернулся к остальным. — В этом доме все. Пойдем дальше.

— Гладиаторы! — крикнул какой-то мальчишка. — Галл сюда идет!

— Здоров, мясо, — кивнул им Север, и подошедшие гладиаторы заржали. Африканец был единственным человеком, которому дозволялось так себя вести.

— Не сдох еще от молитв, святоша? — похлопали они его по плечам. — Ну вот скажи, полоумный, ты зачем пекаря убил?

— Искушение гнева обуяло. Вспылил, — Север вздохнул совершенно искренне, и гладиаторы заржали еще громче, до слез и неприличного визга.

— Ой, я не могу! — Галл вытер слезы. — Он вспылил! Что же будет, когда ты разозлишься? Твой бог говорит: «не убий», а ты крови пролил больше, чем мы вчетвером.

— Всё во славу его, — степенно ответил Север. — Моя совесть чиста, а грехи отпущены. Сегодня вообще никого даже пальцем не тронул. Камнем только, и то не до смерти.

— Ха-ха-ха! — гулко загоготали гладиаторы. — С тобой от смеха помрешь, Север.

— Ладно, — сказал Галл, — показывая на сидящих у стены варнаков. — Этого и этого отпустите. Они поклялись, что в Субуре не тронут никого.

— Этого отпустить не могу, — показал Север на того, кого дубасила обиженная вдова. — Насильник. На него люди злы.

— Тогда не отпускай, — равнодушно сплюнул Галл. — Не вижу одноглазого. В доме с колесом одноглазый живет. Его Циклоп зовут. Вы что, олухи, не взяли его?

— Не было там одноглазого, — растерянно переглянулись горожане. — Мы каждый дом осмотрели.

— Задницы ослиные, — побагровел Галл. — Я же про него отдельно сказал! Если он ушел, спать по очереди будем. Он нам не простит. За мной идите. На крыше смотрели?

— Нет, — помотал головой Север и крикнул. — На крышу! Быстро! Как увидите, кричите.

— В одиночку к нему не лезьте! — велел Галл. — Опасная сволочь.

— Старший! Старший! — к Северу подбежал какой-то мальчонка и потащил за рукав. — Тебя вниз зовут. Жену твою и дочь какой-то варнак схватил. Сказал, на куски их порежет, если не придешь.

— Он назвался? — похолодел Север.

— Да это Циклоп, его все знают.

Марк стоял у пекарни Децимы и кусал губы от бессилия. Упустили одного разбойника, и он тут же воспользовался этим. Прошел по крышам стоявших вплотную домов, спустился по лестницам, что приделаны к наружным стенам, а потом добрался сюда. Хитрый, как крыса, бандит изучил здесь каждый камень и каждую дыру. Он не смог уйти на Квиринал, а прятаться побоялся. Обычно, когда их гнала стража, варнаки лезли на крышу и лежали там, пока не пройдет беда. Но сегодня это не помогло бы. Понял бандит, что скоро начнут обыскивать дома сверху донизу.

— Децима… Марция… Да как же…

Растерянный Север топтался тут же и бормотал имена любимых женщин. Он не знал, куда себя деть. В сторонке сидели связанные, которых приготовили для передачи страже. Еще десяток тоже приготовили, но их передадут могильщикам. Они не стали сдаваться. У одного башка проломлена камнем, еще одного зарезали, остальных закололи кольями.

— Я пойду туда, — Север посмотрел с такой болью, что у Марк сердце защемило. Он покачал головой и шепнул:

— Я пойду, ты сорвешься. Вытащу их.

— Господь да хранит тебя, — белыми губами прошептал Север. — Скажи, пусть мою жизнь за них возьмет. Он скорбный на голову, чужую боль любит. Пусть пытает сколько хочет. Из меня ни звука не выйдет. Пусть отпустит только…

— Циклоп! — заорал Марк. — Я иду один и без оружия!

— Иди, Марк, иди! — из пекарни послышался глумливый голос. — Поговорим.

Марк вошел в полутемную пекарню, где огонь сегодня не разжигали. Кисловатый запах теста, такой привычный, ударил в нос густой волной. А потом он увидел глаза. Огромные глаза насмерть перепуганной женщины. Децима держала на руках дочь, а на шею женщины давило лезвие ножа. Синяя жилка билась под сероватым железом. Марк чувствовал, как она при каждом ударе на волос поднимает кожу и прижимает ее к острию.

Невысокий, какой-то разболтанный, состоящий как будто из одних жил мужичок мог показаться нелепым и смешным, если бы не его единственный глаз. Он сверкал такой злобой, что у Марка во рту пересохло. Второй глаз вытек, а бровь пересекал корявый шрам. Циклоп — беглый раб. Марку рассказали о нем. Несчастный мальчишка попал к хозяину-садисту. Убивать рабов давно запретили, а вот истязать — нет. А вдруг он был непочтителен? Кто примет жалобу на господина? Никто и никогда. По слухам, спятивший от мучений паренек хозяина зарезал и ушел в болота, окружающие Рим. В Субуре он появился недавно, но уже прославился беспримерной, совершенно бессмысленной свирепостью.

— Оставь их и уходи, — сказал Марк. — Я клянусь святым Петром, которого почитаю. Тебя не тронут.

— Власти захотел, щенок? — коротко рассмеялся Циклоп. — Хочешь хозяином в Субуре стать? Решил истребить вольный народ?

— Они на суд пойдут, — сухо ответил Марк. — А остальные в Субуре грабить больше не будут. Они поклялись. Ты тоже так мог.

— А ты мне не указ, — хохотнул Циклоп. — Мне никто не указ. Я делаю, что хочу.

— И чего же ты хочешь? — Марк по-хозяйски схватил кувшин вина. — Децима, я выпью? Ты не возражаешь?

— М-м-м, — только и смогла ответить женщина.

— Так чего ты хочешь, Циклоп? — спросил Марк. — Хочешь уйти, уходи. Я за них выкуп заплачу и сам тебя из города выведу.

— Она со мной пойдет, — Циклоп показал в улыбке редкие, кривоватые зубы. Он ухватил Дециму за пышную грудь. Та вскрикнула от боли, а на платье проступило молочное пятно.

— Сладкая такая бабенка!

— Она не пойдет, — покачал головой Марк.

— А я ее убью! — оскалился беглый раб.

— Убивай, — пожал плечами Марк. — Она мне никто. А тебя я в этой печи заживо сожгу. Ты ведь хочешь жить, Циклоп. Хочешь, я знаю. Смотри…

Марк медленно снял с шеи кошель и высыпал его содержимое на стол. Он не отрывал взгляда от Децимы. Смотрел на нее, не мигая, пока в подернутых пеленой ужаса глазах не появилось понимание. Марк отвернулся

— Раз, два, три, — он выставил в столбик солиды, отодвинув в сторону силиквы и медь. — Десять золотых и немного серебра. Смотри, я кладу деньги назад и отдаю тебе. Бери!

Марк бросил кошель так, чтобы бандит мог схватить его только правой рукой. Циклоп на мгновение выпустил Дециму, чтобы поймать летящее золото, и та метнулась в сторону, истошно визжа.

Марк бросился на бандита и сбил его с ног. Циклоп коротко замахнулся. Удар в бок, еще удар. Нож скользил по кольцам кольчуги, и беглый раб взвыл от бессилия. Тощее тело оказалось неожиданно сильным. Он рывком перевернул Марка и ударил его кулаком в нос. Разноцветный хоровод едва не ослепил парня, а по щекам потекла горячая кровь. Циклоп хохотал как сумасшедший, превращая лицо противника в отбивную. Нос, губы, брови. От дикой боли Марк уже не соображал, а вырваться не мог никак. Его руки сжаты бедрами беглого раба. Тот оказался отменным борцом. Он в считаные секунды превратил сильного парня в кусок мяса.

— Ха-а-а…

Из груди Циклопа как будто выпустили воздух. Марк приоткрыл заплывший глаз и увидел, как бандит застыл в замахе. В его руке нож. Рот приоткрыт, и из него торчит наконечник стрелы. Он нашел себе дорогу через преграду кривых зубов. Циклоп застонал и упал бы прямо на Марка, но тот успел сбросить его с себя.

— Старший, живой⁈

В пекарню ввалились улыбающиеся во всю харю гладиаторы и Север, который бросился обнимать рыдающую жену. Марк, который со стоном привстал, не нашел ничего умнее, чем сказать:

— Купидон! Ты же говорил, у тебя стрелы без наконечников.

— Не все, старший, — оскалился тот. — Пару граненых приберег. Силиква за штуку. Переделывать теперь.

— Да заплачу я за эту стрелу, — Марк со стоном поднялся и оглядел рубаху. Ей конец. Левый бок изрезан в лоскуты.

— Хорошо он тебя отделал, — хлопнул его по плечу Галл. — Крепкий гад. Был.

— Сколько? — спросил Марк, и гладиаторы его прекрасно поняли.

— Сорок семь, — ответил расстроенный Галл. — Можешь в префектуру вести. Но если я сказал, что пятьдесят, значит, будет пятьдесят. Остальных сами поймаем. Три солида на дороге не валяются.

Порт Эмпориум в это время полон. Последние корабли покидают Рим, и до весны здесь будет совсем пусто. Каменные львы с кольцом в носу грустно смотрят на мутную воду Тибра. Теперь из грузов здесь будут в основном дрова. Их гонят плотами с верховий. Город потребляет целую уйму дров. Сотни терм и пекарен не останавливают свою работу, пока светит солнце. Еще, пожалуй, баржи с зерном из складов Остии будут швартоваться у этих причалов.

Марк и Павел здесь уже с самого раннего утра. Молниеносное и справедливое римское правосудие решило судьбу полусотни людей в одно заседание. Приговор стал коротким и беспощадным: всех в рудники. И вот осужденных повели по сходням. Их охраняет полная когорта стражи. Тут ведь опаснейшие убийцы, воры и расхитители императорского зерна. Упирающихся варнаков посадили на корабль, а стоящий у причала Марк помахал им рукой. Самых отъявленных негодяев Субуры увезут в неведомую даль. Разбойники зыркали исподлобья, но даже погрозить в ответ не могли. У них руки связаны. Меняла Павел, который шевелил губами, пересчитывая товар по головам, удовлетворенно кивнул.

— Ровно пятьдесят. С тобой приятно иметь дело, Марк.

— Да, пойдем рассчитаемся, — ответил тот. — Мне нужно разнести целую кучу золота.

— Пусть старые боги дадут спокойного моря, — Павел перекрестился. — Пойдем.

— Корабль не вернется до весны? — поинтересовался Марк.

— Нет, — покачал головой Павел. — Тот купец из Лептис Магны (1). Зимой он ходит в Гарамантиду. Везет туда товар, который взял здесь.

— Гарамантида? — наморщил лоб Марк. — Это еще что такое?

— Это страна в центре Ливии, — пояснил меняла. — Она сидит на торговом пути через Великую пустыню. Перья страуса, черные рабы, золотой песок…

— Золотой песок? — вскинулся Марк. — Но почему его нет здесь? За пустыней много золота, я точно знаю.

— Путь слишком тяжел, — пояснил меняла. — Много диких народов. За пустыней нет одного князя, который держал бы все в кулаке. Да и Гарамантида сейчас не та, что раньше. Ее поля сохнут, их съедает пустыня.

— Но они могли бы зарабатывать на торговле, — удивился Марк. — Это же не страна, а таможня в пустыне.

— Все верно, — кивнул Павел, открывая дверь в свою лавку. — Таможня, постоялый двор и меняльная контора. Цари Гарамы слишком слабы, и с каждым годом становятся все слабее. У них едва ли больше тысячи воинов. Они с трудом держат свою землю и просто собирают пошлины с купцов. И народа там немного, ведь они живут в оазисах.

— Как интере-есно, — протянул Марк, голова которого пухла от идей.

А ведь Рим небезнадежен, думал он. Есть золотишко, есть. Только его достать надо.

— А сколько нужно заплатить за ввоз золотого песка? — как бы невзначай спросил он.

— Двадцатую долю на таможне в Лептис Магна, — ответил меняла, отсчитывая солиды. — И две унции с фунта возьмут на монетном дворе, если захочешь перебить в солиды.

— Отдать пятую часть? — лицо Марка разочарованно вытянулось.

— Поэтому так никто не делает, — успокоил его Павел. — Золотой песок приносят аурариям и продают как товар. А почему тебе это интересно, Марк?

— Да я вообще очень любопытен, — признался тот. — Даже если высокий забор вижу, обязательно загляну. Иначе просто спать не смогу.

— Да, любопытство — полезное качество для торгового человека, — согласился Павел, раскладывая на столе полотняные кошельки. — Как ты просил. Двадцать, три по десять и один на пятьдесят. Что делать с остальными?

— На депозитум положи, — махнул рукой Марк. — Скоро в стройку пущу.

— Как скажешь, — согласился меняла. — Но если решишь завязаться с гарамантами, не ходи на юг сам. Ты потеряешь год.

— Не пойду, конечно, — Марк засунул золото под кольчугу, и получилось жутко неудобно. — У меня и тут дел невпроворот.

— Но если вдруг пойдешь, я возьму золото по хорошей цене и расплачусь честной монетой.

— Ах ты, старый лис! — повернулся к нему Марк, которого осенила внезапная догадка.

Он разложил на столе несколько солидов и только тогда заметил одинаковую трещину на диадеме императора. Монеты абсолютно одинаковы. Не может быть такого! Не может. Штемпель не так уж долго живет, а новый мастер режет вручную.

— Ты своим штемпелем монету бьешь! — Марк приподнял менялу за тунику и посмотрел прямо в глаза. — Хоть десяток заведи, чтобы монеты отличались. На костер ведь попадешь, жадный дурак! Семью погубишь!

— Да что ты такое говоришь, Марк? — меняла побледнел как полотно. — У меня едва сердце не остановилось. За такое казнят сразу. Говорю же, выкуплю песок и браслетов наделаю. Иди, ради Христа. Иди!

Тишина респектабельной улицы радовала Марка. Священная всегда нравилась ему. Тут не бывает пьяных криков, воплей избиваемых шлюх и потоков помоев из окна. От стены до стены — десять шагов, облицованных камнем. Ни травинки, ни цветочка… А вот это как раз то, что Марку не нравилось. Он всегда мечтал о собственном доме.

— На Авентин, — сказал он. — Взятки сами себя не разнесут. Викарий уже искупался в термах и теперь изволит отдыхать.

Так оно и оказалось. Чиновники работали с рассвета и до обеда. А чиновники высшие тем более не утруждались. Викарий исключением не был. Лишь серьезная сумма в золоте продержала его в суде до заката. Его род небогат, а потому домус на Авентине не поражал роскошью. До тех же Валериев ему далеко. Он тесноват, хотя росписи подновили, а камень, которым выстелен атриум, совсем свежий. Даже швы еще не успели потемнеть. Плиты базальта поразительно напоминают те, которыми устелили форум Нервы в прошлом году. Тут чисто и аккуратно. Изящно изогнувшаяся мраморная дева венчает фонтан, в нем плещется вода.

— Проходите, господин, — раб показал на потемневшую дверь. — Хозяин ждет.

Да, у Флавия Альбина неплохая библиотека. Стеллажи со свитками уходят под потолок. Сам викарий лежит на кушетке и потягивает вино, в котором Марк углядел кубики льда. Нет, он сильно недооценил благосостояние этого человека. Лед в Риме чрезвычайно дорог. Осенью он уже должен был закончиться.

— Господин, — поклонился Марк, положив на столик увесистый кошель. — Примите мое подношение. Все прошло выше всяких похвал.

— Угу, — викарий отставил в сторону кубок и высыпал на ладонь горсть солидов. — Надо же, новенькие, прямо с монетного двора.

— Такими заплатили, господин, — развел руками Марк, которого пробил ледяной пот. — Купец из Лептис Магны расторговался на рынке, а в обратный путь взял наш товар.

— Хорошо, — кивнул викарий и ссыпал золото в кошель, не считая и не приглядываясь. — Мой тебе совет, пекарь. Сиди тихо и не высовывайся. Взоры великих обратились на тебя. Если магистр оффиций соизволит подписать рескрипт, поверь, он запомнит твое имя.

— Конечно, господин, — поклонился Марк. — Я мечтаю о тишине и покое. Кстати, благодарю за кольчугу. Она дважды спасла мне жизнь.

— Я уже знаю, — пробурчал викарий. — Не забудь сдать ее в арсенал. Ты опять бойню устроил, святоша. Притворяешься христианином, а крови пролил, как гот-катафрактарий.

— Я не люблю кровь, господин, — спокойно ответил Марк. — Я не проливаю ее без необходимости. Спросите кого угодно.

— Об этом я тоже знаю, — махнул рукой викарий. — Ладно, иди. Когда захочешь провести воду в дом на Целии, приходи, помогу. Чего смотришь так удивленно, пекарь? Конечно, я о нем слышал. И префект слышал. Рим не так велик, как ты думаешь. Знаешь, сколько новых домов здесь сейчас строится? Один!

Вот проклятье, Марк ругал себя распоследними словами. Ну почему? Почему он считает этих людей идиотами? Они совершенно не идиоты, а совсем наоборот, раз выживают в таком непростом мире. Марк взял разрешение на свою стройку у нотария в префектуре, а тот немедленно перестучал наверх. Властная вертикаль везде работает одинаково или она тут же разваливается.

Он прошел мимо пустующего Колизея, в котором уже много лет не проводили боев, и выскочил на Аргилетум. Лавка Зои сегодня пользовалась повышенным вниманием. В очереди стояло человек десять. В лавке работает семейная пара, бежавшая с севера Италии. Они режут мясо, пока Секунд отпускает товар, а Гунн вынимает из кипящего жира раскаленные чебуреки. Сама Зоя стоит на улице, обмахиваясь полотенцем. Раскрасневшееся лицо ее на редкость задумчиво. Марк не замечал за ней такого. Соседка была, мягко говоря, недалёка.

— Здравствовать тебе, старший! — крикнули из очереди.

— И вам здравствовать, добрые люди! — ответил Марк. — Благослови вас бог!

— Что, Зоя! — подмигнул он. — Надоело в таберне? Не хочешь бросить?

— А этих кто кормить будет? — вздохнула Зоя, показывая на сыновей.

— Я, — ответил Марк. — Заберу обоих. Со мной работать будут. А ты еще замуж выйдешь.

— Может и, правда, выйти? — погрузилась в размышления Зоя. — Так-то дело нехитрое. Мужики ведь дураки, не тем местом думают. Ко мне подходил один, вполне ничего такой, в нарядном поясе. Я ему глазки состою, он и поплывет. Да ты уже все за меня решил, — хмыкнула вдруг она. — Мужья о женах так не заботятся, как ты обо мне. И за что мне такое счастье? Неужто за то, что невинность со мной потерял.

— Точно нет, — усмехнулся Марк. — Невелика услуга.

— Ты смотри, — предупредила Зоя. — Аста, которая тебе постель греет, как хозяйка себя ведет. Указания людям раздает, щенков своих жрать водит. Ей никто слова не говорит, боятся. Она в последнее время совсем обнаглела. Думает, Фортуну за волосы поймала.

— Вот проклятье! — ругнулся Марк. — Надо новую грелку искать. А эту куда деть?

— Да замуж выдай, — посоветовала Зоя. — Подбрось деньжат, ее мигом заберут. Баба видная, отъелась на бесплатных харчах.

— Гунн! Со мной пойдешь! — крикнул Марк. Мальчишка с отвращением швырнул в булькающий жир готовый чебурек и опрометью выбежал из лавки.

— Чего сделать нужно, старший?

— Галла с его мужами в термополий приведи, — велел Марк. — А сам у входа сядь. Жди, когда позову.

— Уже, старший, — сказал Гунн и побежал, перебирая камни мостовой короткими ногами.

Ему десять. Уже понятно, каким он вырастет. Невысоким и коренастым, как все настоящие гунны. Он, судя по раскосым глазам, от знатного воина рожден. Гуннская орда по пути на запад кого в себя только не приняла. Иного и от римлянина с трудом отличишь, если мать — полонянка. А вот такие явные монголоиды — прямые потомки тех, кто пришел издалека, с северных границ Китая. Они не смешиваются со всякой чернью.

Марк пошел по Аргилетуму, мимо магазинчика сирийца, которому так и не отдал свиток Овидия. Тот продолжает варить тряпки, понемногу добиваясь некоторых успехов. Получившаяся бумага уже не рвется в пальцах, но как только когда начинаешь на ней писать, чернила расплываются в огромную кляксу. Немалый прогресс. Марк махал рукой, отвечая на приветствия из лавок и окон.Вошел в термополий и сел за свой столик. Его теперь отделяла от зала легкая перегородка. Хоть какое-то уединение.

— Крисп! — крикнул он. — Старая ты сандалия! Почему позволяешь посторонним тут командовать? Почему кормишь кого попало?

— Ты про Асту? — виновато отвел глаза копо, руки которого продолжали жить своей жизнью. Они что-то крошили и сыпали в кипящий котел.

— Нет, я про отца Филиппа, — рявкнул Марк и осекся. Термополий полон людей.

— Гнать? — с надеждой в голосе спросил кабатчик. — Житья от нее не стало.

— И по шее надавай на прощание, — разозлился Марк. — Нет, не надо по шее. Просто прогони. Вот коза!

Кабатчик молча поставил перед ним тарелку карбонары и кубок. Марк показал пятерню, и тот мигом все понял. Поставил еще четыре.

Надо перебираться отсюда, думал Марк, сноровисто работая вилкой и ложкой. Вести дела там, где много посторонних ушей — идея так себе. А дела у меня становятся все кучерявее и кучерявее…

— Пусть гости за дом идут, к мельнице, — сказал Марк и прихватил кувшин с собой.

За инсулой у матери с отцом построена беседка и столик. Мерно кружащий осел и скрежет жернова им привычен. Они не представляют себе жизни без этого звука. Садятся вечером и наслаждаются прохладой под медовые пирожные с белым вином. Это максимальная роскошь, которую старики из Субуры могут себе представить.

— Старики! — хмыкнул Марк. — И сорока нет, а они совершенно искренне считают себя стариками. Проклятая жизнь.

А вот и гладиаторы. Тупые, отталкивающие лица уже не кажутся ни тупыми, ни отталкивающими. Марк узнал этих людей ближе, и выяснилось, что даже у этих душегубов есть свои переживания и свой внутренний мир. Они ведь совсем потерялись. Только изворотливый Галл и держит их на плаву. Им суждено было умереть на арене, а они все живут и живут. Никогда не думали, что старость когда-нибудь наступит, а она вовсю стучится в двери. Им ведь тоже около сорока. И понимание этого их жутко пугает. Они не рассчитывали на столь долгую жизнь, всегда думали не дальше следующего дня.

— Старший! — кивнули они.

Марк по очереди обнялся с гладиаторами, что по римским обычаям означало немалую близость. Следующая ступень — когда мужчины целуют друг друга. Но это уже для родни и очень близких друзей. Гладиаторы сели за стол и налили себе вина.

— Хорошая работа. Получите, как договаривались, — Марк выложил перед ними четыре звякнувших кошеля. Тот, в котором двадцать солидов — для Галла, остальным по десять. Он знал, гладиаторы так делят добычу.

— Золото не светите, — предупредил он. — Если нужны деньги, приходите к моей сестре, она разменяет по хорошему курсу.

— Если чего будет, обращайся, — заявил Галл. — Мы с Ремигием работаем, сам знаешь. Но там время от времени заказы. Так что, если надо зарезать кого или ноги переломать, только позови. В лучшем виде все сделаем.

— Мне другая служба нужна, — сказал Марк.

— Это какая? — удивились гладиаторы.

— У меня один мальчонка есть, — Марк наклонился вперед. — Сможете из него воина сделать?

— Воина? Нет, — ответил за всех Галл. — Мы гладиаторы, а не воины.

— Да какая разница? — искренне удивился Марк. Он и в этой жизни, и в той, от таких вопросов был максимально далек.

— Гладиатор — он вроде мима, только с оружием, — пояснил Галл. — Мы актеры, а не солдаты. Да, нас ранят и убивают по-настоящему, но все, что на арене — не взаправду. Мы вот с Гектором пару раз дрались. Он меня трезубцем ранил. А потом мы шли с ним вино пить и шлюх драть. Потому что нет у нас к друг другу злости. Понимаешь?

— Ну и что? — Марк не понял. — Вы оружием владеете, и воины им владеют.

— Кто? — презрительно посмотрел на него Галл. — Спурий владеет? Да он только строй выучен держать и копьем разить. Выпусти такого на арену, его любой первогодок уложит. Но если десять Спуриев поперек улицы встанут, они от нас мокрого места не оставят.

— Ты, старший, не понимаешь, — вступил в разговор Ахилл. — Мы бойцы. Нас сражаться один на один учили. А солдат из легиона так не умеет. Ему такое умение даже вредит. Его дело строй держать. Если он начнет с мечом красоту показывать, его центурион сгноит потом. Потому как не солдатское это дело. Воин должен щит держать и копьем колоть.

— Тебе кто нужен? Охранник? Убийца?

— Все же воин, — поморщился Марк. — Чтобы на коне умел, и с луком…

— Так это Купидон научит, — успокоили его гладиаторы. — Он и саггитарием выступал, и гопломахом. Это когда с копьем. Только настоящий гунн лук с рождения натягивает. Он к двенадцати годам на скаку зайца бьет. Он команды знает. Убежит, когда велят. И нападет, когда велят. Этому в Риме не научишь.

— Научите чему сможете, — раздраженно сказал Марк. — Нож, меч, щит, лук. Ну что сами умеете, тому и научите.

— А нам с того что? — заинтересовались гладиаторы.

— Ужин каждый день. Карбонара, — сказал Марк.

— С вином!

— Без.

— Согласны! — протянул руку Галл. — Где будущее мясо?

— Там, за углом мальчонка сидит, — показал Марк на улицу. — Который вас сюда привел.

— Гунн, что ли? — удивились они. — Годится. Злой щенок, не боится крови.

— Вот и славно, — с облегчением выдохнул Марк. — Он мне через пару лет понадобится.

— За пару лет только самые основы узнает, старший, — предупредил Галл. — Из лука за два года не научишься. А уж с коня стрелять — так и вовсе. Тонкая наука.

— С коня попозже тогда, — поморщился Марк. — В Риме не поскачешь.

— Да почему? — успокоил его Купидон. — За стеной места много. А лошадку в аренду возьмем. Есть конюшни.

— Договорились, — протянул Марк руку. — Забирайте его.

— Будь здрав, — пожали руку гладиаторы и ушли.

А Марк откинулся на теплый камень у себя за спиной. Может, подготовить десяток таких мальчишек? Ведь жизнь опасна и быстротечна. Ее можно лишиться после укуса малярийного комара.

— Нет, пока одного хватит, — решил Марк. — Если узнают, что готовлю целую банду, конец мне. Гунну нужно будет нанести всего лишь один удар. Ненавижу кровь! Может, найдется другой выход. У меня впереди еще долгие годы. Я успею…

Идиотский обычай, согласно которому знать Рима должна кормить и развлекать плебс, настиг Марка, как стрела Купидона. Гладиатора, а не пухлого малыша с крылышками. Пекарь внезапно осознал: если он хочет укрепить свою власть над этими людьми, обязан проявить щедрость. Не выйдет спрятаться в норку и радоваться там сэкономленным солидам. В Риме это не работает.

Именно поэтому термополии по всей Субуре варили сегодня пасту из муки Марка. Они благоразумно не взяли за свою работу ни нуммия. Пекарни давали каждому по небольшой булочке бесплатно. Марк привез им зерна.

А еще он нанял дам из коллегии мимических актрис. Было в Риме и такое учреждение, опекавшее этих бесправных женщин. Не от хорошей жизни они держались вместе. Актёры считались infames — людьми бесчестного ремесла, в одном ряду с гладиаторами и проститутками. Они теряли гражданскую честь, их могли публично высечь по приказу магистрата, а добиться защиты в суде таким женщинам было куда труднее, чем порядочной матроне.

— Ты чего творишь? — архидьякон Целестин, которого Марк пригласил на праздник, слов не мог найти от возмущения. — Ты почто этих нечестивцев в святой храм приволок.

— Отец Филипп благословил, — шепнул Марк, и архидьякон свирепо засопел, на глазах впадая в искушение гнева.

— Филипп слишком добр, — негромко прорычал Целестин. — А ты слишком дерзок, раз осмелился устроить такое. Храм Божий — не место для кривляний лицедеев.

— Святой отец, они не будут лицедействовать, — тихо сказал Марк. — Просто посмотрите, что сейчас произойдет. Уверяю, здесь нет греха.

Целестин хотел возразить, но в этот миг зазвучал хор. Семь женщин запели так чисто и звонко, что тяжёлые своды Пуденцианы ответили им собственным эхом.

— Ave, gratia plena, Dominus tecum…

На амвон взошел молодой чтец с раскрытым кодексом. Он так хорош собой, что женщины в базилике одновременно выдохнули. Он не читал, а буквально истекал священным словом, проникая в каждое сердце. И лишь когда юноша закончил, из тени северного придела появилась девушка. На ней простая белая стола, подпоясанная кожаным пояском. Волосы скрывает прозрачный покров. Она идет медленно, переступая босыми ногами по камням мозаики. Она смотрит в пол, сама скромность и благочестие. За нею вышел мальчик лет двенадцати. Его светлая туника перехвачена золотистой лентой, а за плечами на тонкой ивовой раме поднимаются белые крылья из гусиных перьев. Он не произносит ни слова. А чтец продолжал:

— Missus est angelus Gabriel a Deo…

Мальчик с крыльями поднял правую руку в приветствии, и хор снова пропел отрывок Евангелия от Луки:

— Ave, gratia plena…

И только тогда девушка вздрогнула и подняла взор. Марк смотрел на нее во все глаза. Она играла отлично. Мимов учат передавать чувства движением. Никаких пафосных жестов, никакого заламывания рук. Она лишь отступила на шаг и прижала ладонь к груди. Но в этой простоте оказалось больше силы, чем в самой длинной проповеди. По храму прошёл едва слышный вздох. Старуха у колонны опустилась на колени. Какой-то ремесленник зашептал молитву и вытер набежавшую слезу.

Целестин стоял неподвижно. Он вдруг понял, что смотрит не на кривляния презираемых им актеров. Слова апостола Луки, которые он сотни раз читал с амвона, впервые обрели человеческое лицо. Чтец продекламировал следующую строку:

— Ne timeas, Maria; invenisti enim gratiam apud Deum…

Мальчик сделал ещё один шаг. Девушка медленно склонила голову. Хор замолчал. И тогда она впервые заговорила — совсем тихо, почти шёпотом, но в наступившей тишине её услышал весь храм.

— Се раба Господня. Да будет мне по слову Твоему.

У Целестина задрожали губы. Он почувствовал мучительный стыд. Всю жизнь он спорил о природе Христа, о канонах, о правильных формулах исповедания. А сейчас семь нечестивых женщин пропели священное слово так, что плакали каменщики, кузнецы и даже воры. Архидьякон медленно направился к девушке. Марк напрягся. Неужели прогонит? Но Целестин остановился и опустился на колени. Он отдал дань Деве, чья чистота и смирение только что были явлены народу.

— Пресвятая Дева… — прошептал Целестин и тут же осёкся. — Господи всеблагой… прости меня за гордыню мою. Поддался искушению Нечистого.

Актриса растерянно посмотрела на отца Филиппа. У нее даже губы задрожали в испуге. В ее роли этого не было. Священник едва заметно кивнул. И тогда она осторожно коснулась плеча архидьякона.

— Господь да пребудет с тобой, — сказала она.

Хор тихо продолжил последние строки Благовещения. Никто уже не двигался. Даже дети молчали, словно боялись спугнуть поселившуюся под сводами тишину. Целестин поднялся и встал на место. Лицо его было мокрым от слёз.

— Завтра явись в Латеран, Марк, — всхлипнул он, перекрестив себе лоб. — Об этом должен узнать святейший отец. А этого чтеца я отсюда заберу. Нечего ему в Субуре делать.

Вон чего сила искусства делает, подумал вдруг Марк. А то блудницы, блудницы… И ведь довольно простенько все, без изысков, а как самого господина архидьякона расплескало. Я и не ожидал даже. Нужна культура римскому народу, нужна… Он прост и незатейлив до крайности. Нет на их сердцах заскорузлой корки цинизма, как у людей будущего. Пронять этих людей легче легкого.

— Скажи, почтенный Марк, — зашептал мим, чью труппу наняли на это представление. — Может, нам креститься? Я всю жизнь похабщину на ярмарках показывал, а тут такой успех! Такой успех! Люди плачут.

— Лучше найди того, кто трагедию напишет, — ответил Марк. — Есть еще в Риме умельцы?

— Нельзя трагедию, уважаемый господин, — испугался мим. — Запрещено это! Нас палками побьют и из Города погонят.

— Нельзя сыграть трагедию про благочестивую девицу? — Марк скептически посмотрел на мима. — Которая не дала богатому развратнику и ушла в монастырь? Покажи мне того, кто посмеет такое запретить. Я хочу познакомиться с этим отважным человеком.

Марк стоял на коленях, опустив голову. Папа протянул руку, и он поцеловал ее. Стареет Бонифаций, почему-то подумал Марк. Рука дряблая, в коричневатых пятнах. Жаль, хороший он мужик. Юноша проявил благоразумие и вслух этого не сказал.

— Встань, сын мой, — произнес папа. — Целестин говорит, ты какое-то действо необыкновенное в храме устроил. Будто бы плакали все от умиления.

— Это не я, — открестился Марк. — Это отец Филипп мистерию решил показать. Я посоветовал только. Сказал, что раз людям нравится пение и театр, то пусть они это получат. Лучше про благую весть представление смотреть, что похабщину на Флоралиях (1).

— Опять удивил, — усмехнулся папа. На изможденном лице появилась легкая улыбка. — Мы гоним мимов, как последнюю нечисть, а ты их на службу церкви поставил.

— И ритора из Серапеума еще, — брякнул вдруг Марк. — Отец Целестин видел, каков у Пуденция чтец. А всего-то несколько месяцев с наставником позанимался.

— Вот как? — растерялся папа. — Риторы, значит. У нас есть святые отцы, что образование получили. Но они из знатных семей.

— Дозвольте в школу для сирот ритора принять, — зажмурился Марк, который давно уже перевел туда старика Евагрия. — Пусть учит отроков правильному чтению. От этого только польза будет.

— Дозволяю, — махнул рукой папа. — У меня вот какой разговор к тебе, Марк. Ты говорил про аннону… Церковь может взять на себя снабжение Города, но ей нужен человек для этого. Пойдешь на службу в епархию?

— Я пекарь, господин, — опустил голову Марк. — Я попросил освобождение от повинности, но не в силах префекта дать его мне. Для этого нужен рескрипт императорской канцелярии.

— Это возможно, — спокойно ответил епископ. — Магистр оффиций решит твою судьбу. Ты готов принять священный сан?

— Нет, господин, — покачал головой Марк. — Я мирской человек. Служение богу не для меня. Простите за дерзость.

— Не за что мне тебя прощать, — ответил Бонифаций. — Ты ни в чем не виноват. Это и впрямь не для всех. А ты мог бы обрести могущество, Марк.

— Я хочу обрести семью, — ответил тот. — Никакое могущество не стоит ребенка, которого целуешь перед сном.

— Твой выбор, — кивнул папа. — Дела церкви требуют неусыпной заботы. Семья будет только мешать. Ты примешь чин Dispensator pauperum, распорядитель вспомоществования бедным. Он как раз хм… освободился. И он дозволен мирянину. Если август Гонорий разрешит церкви взять на себя снабжение Рима, ты будешь заниматься этим. Если нет, у церкви уже столько имущества и земель, что несчастный Целестин впадает порой в искушение уныния.

— Будет ли мне дозволено заниматься своими делами, господин? — спросил Марк. — Их тоже достаточно. У меня ведь много людей работает.

— Если это не помешает делам церкви, — ответил епископ. — Найми толкового прокуратора себе в помощь.

— Если таковой есть, почему отец Целестин уже не нанял его? — вздохнул Марк и зажмурил глаза, ожидая удара посохом. Но нет, пронесло. Папа захохотал, утирая слезы.

— Ну ты и наглец, Марк! У тебя не язык, а скорпионье жало. Ты еще обещал, что голая женщина в золотом ожерелье сможет пройти по Субуре.

— Проверьте, господин, — Марк впервые за сегодняшний день посмотрел епископу прямо в глаза. — У меня нет ожерелья, но цепь и браслеты возьму взаймы. Если она пройдет от форума до Терм Диоклетиана, я веду свои дела вместе с церковными.

— А давай, — неожиданно легко согласился епископ. Он, как и все римляне, был невероятно азартен. — А если не пройдет?

— Епитимью на меня возложите, как на лжеца, — ответил Марк.

А я все равно буду заниматься своими делами вместе с церковными, подумал он и снова не сказал этого вслух. Видимо, повзрослел…

— Марк, ты спятил, — шептала Зоя, снимая платье в самом начале Длинной.

Она разделась догола, оставшись в одних сандалиях. Последним сняла лифчик, который бросила Марку со словами.

— Натирает твоя придумка! Нет, я тоже спятила, раз согласилась на это.

— Ты не просто так согласилась, — напомнил Марк, надевая на нее золотую цепь. — Я тебе пообещал, что отпущу из лавки с чебуреками. Забыла?

— Да помню я, — проворчала она, надевая тяжелые браслеты. — Я до Неаполя голой дойду, лишь бы горелый жир больше не нюхать. Ты где столько золота взял?

— На Священной, — критически осмотрел ее Марк. — Если тебя ограбят, мне конец. Я на эту сумму заём подписал. Тебе лучше не знать, сколько это стоит.

— Ясно, — вздохнула Зоя и ткнула в две фигуры, стоявшие в отдалении. — А вот те, в капюшонах… это кто?

— А, не обращай на них внимания, — отмахнулся Марк. — Это папа Бонифаций и префект Петроний Максим. Пришли на тебя голую посмотреть.

— Дурак! — почему-то не поверила Зоя и пошла по улице, завлекательно вильнув бедрами. Марк невольно облизнулся. У Зои слегка потяжелела грудь и задница, но фигура все еще весьма хороша.

— Святой отец, — раздался молодой голос под капюшоном плотного плаща. — Я глазам своим не верю. Мы идем в Субуру за голой бабой? Ночью?

— Это твой город, Максим, — раздался дребезжащий старческий голос. — Ты отвечаешь за его покой, а я за его души. Если нас убьют, значит, такова воля господа. Мы плохо делали то, что должны. Марк сказал свое слово, и я ему не поверил. И ты ему не поверил. Только тут одна тонкость есть. Пока он свои обещания выполнял. Давай посмотрим, чем все закончится. Мы ведь пришли не на голую задницу пялиться. Мы должны оценить, как исполнена общественная повинность.

— Как прикажет его святость, — проворчал префект. — Но согласитесь, выглядит вся эта затея совершенно безумно.

— Всё, что связано с этим парнем — безумно, — проскрипел Бонифаций. Ему тяжело. Он идет, опираясь на крепкий посох. — Видишь, мы прошли уже двести шагов, и ее пока не ограбили.

— До терм еще далеко, — хмуро ответил Максим. — Смотрите, в окне голова появилась. Конец этой бабе. Сейчас ее голытьба на куски разорвет.

Заспанное лицо, возникшее на третьем этаже инсулы, перекосилось от невероятного изумления. Человек протер глаза, всмотрелся хорошенько, а потом завопил во всю глотку.

— Люди! Люди! Вставайте!

— Что? — захлопали ставни. — Что? Пожар?

— Готы у ворот?

— Налог пришли собирать?

— Чего орешь, дурень?

Улица Лонга просыпалась, а из окон полезли заспанные люди. Никогда еще крики в ночи не означали ничего хорошего. Люди злились, но увидев причину воплей, приходили в немалое возбуждение.

— Ого!

— А давно у нас голые бабы по улицам расхаживают?

— Да она в золоте! Провалиться мне!

— Сдохни, шлюха бесстыжая! — какая-то растрепанная тетка оттолкнула мужа от окна и свесилась наружу чуть ли не по пояс. — Сдо-охни-и!

— Это чего творится-то!

— Может, пощупаем ее? Ничего вроде бабенка! В теле.

— Заткнись, дурак! Марк узнает, яйца свои сожрешь. Он же не велел…

— Так это Марк послал? — догадались люди. По улице понеслось:

— Люди! Марк голую бабу в золоте послал! Проверяет нас!

— Ага! Ищи дурака! Тронешь ее, в отхожей яме утопят.

— И то, правда.

Несколько человек выскочили на улицу, но вместо того, чтобы сорвать золото, радостно завопили.

— Да это же Зоя со Спуска. Мы ее всей улицей знаем…

— Ах ты, волчица! — завизжала какая-то баба. — Тварь блудливая! Побей тебя лихоманка, полоумная шлюха! Пришла наших мужей совратить? Я тебе волосы вырву!

— Это Зоя! Шлюха!

— Какая Зоя? Та, что гуннскими пирожками торгует?

— Ох, чуть беда не случилась! Это же Марковых щенков мать. Он за нее на куски порежет.

— Хорошая задница! — свистнули из окна. — Зоя, почем берешь?

— Проводите ее, парни! — заорали тем, что на улице. — Не приведи бог, опять гладиаторы придут. У нас еще после прошлого раза морды не зажили!

— А меня отпустили! Сказали, что я пятьдесят первый, и чтобы проваливал. А это чего значит, а?

— Ну и Марк! Какую ловушку устроил!

— Хитро-о! Видать, решил самых тупых варнаков поймать. А мы не тупые!

— А это что за гуси в плащах? Их-то пощупать можно?

— Спрячься, дурак! Марк не велел в Субуре грабить! Тоже в Африку захотел?

Разговоры из окна в окно перекатывались по Длинной, что растянулась на добрую милю. Десяток мужиков с палками окружил Зою и повел вверх по улице. Там, у самых Диоклетиановых терм, заканчивалась Субура. Там ее ждал Марк, который едва не до крови искусал себе губы. У него за спиной стоят гладиаторы. Купидон уже наложил стрелу на лук.

— Ага! Мы знали! — завопили горожане. — Это ты, Марк! Проверял нас. Да забирай свою Зою! Мы ее даже пальцем не тронули. И вон тех двоих тоже не тронули!

— Ну что, Максим? — послышался насмешливый голос из-под капюшона. — Как тебе представление? Надо сказать, я даже в театре лучше не видел. Кому рассказать, не поверят ведь.

— Да, ваша святость, — неохотно ответил префект. — Воистину, это было незабываемо. Я в Субуре ночью! До сих пор поджилки дрожат.

— Все упрямство твое и гордыня, — бурчал епископ, когда они возвращались по улице Лонга вниз. Туда, где у форума Августа их ждала растерянная стража.

— Да чудно это все, блаженнейший, — упрямо заявил префект. — Где это видано, черни власть вручать.

— Да ты себя умнее его считаешь? — возмутился папа, тыча на статую Октавиана Августа, стоявшую на форуме. — Величайший из великих так установил, а он порядок в Городе железной рукой держал. Когда я был в твоем возрасте, магистры виков уважаемыми людьми считались. Это гордыня префектов и жажда власти Рим в беспорядок привели. Дай людям самим решать свою судьбу. Сбрось с себя лишнее бремя, Максим. Верни все к старине. Предки не глупее нас были.

— Я подумаю, блаженнейший, — поморщился префект. — Может, и впрямь, сделать так, как вы сказали. У меня не хватает стражи, чтобы охранять все эти крысиные норы. При Августе одних вигилов было восемь тысяч! А у меня сколько?

— Вот твои вигилы! — папа показал на мужиков с палками, которые разбегались по своим домам. — Они защитят, они потушат пожары. И это Городу ничего не будет стоить. Выдели самых влиятельных людей из плебса. Сделай их своей опорой. Чем твой дефенсор (2) занимается? Кого он защищает? Да его имени никто в Риме не знает.

— Да вы не то своего Марка в дефенсоры прочите, святой отец? — недобро посмотрел префект. — Я ни за что этого не допущу. Его уже называют рексом Субуры. Если дать ему настоящую власть, сенаторам придется испрашивать разрешения, чтобы попасть в Курию. Он под себя весь город подомнет. Вы видели его охрану? У одного лук! Лук в Риме!

— Ну, не хочешь, и ладно, — папа с деланным равнодушием пожал плечами. — Сними с него повинности перед анноной, сиятельный префект. И тогда, так уж и быть, я вытащу этот гвоздь из твоей сандалии. Пусть Марк, сын Тита, работает на благо церкви.

— Рескрипт из канцелярии августа уже у меня, блаженнейший, — признался Петроний Максим. — Я долго раздумывал, отдавать его этому Марку или не отдавать. Отдам, пожалуй. Риму не нужен такой пекарь. Забирайте его себе. Одно беспокойство от этого парня.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.