Маленькая скрюченная фигура. Сжатая в комок, колени к груди, руки обняли колени, голова упала на них. Во льду, в двух шагах от меня, висела совсем юная девушка. Почти ребенок.

Последние два шага льда мы снимали четверть часа.

Вернее, снимал я. Вирр лег у входа в тоннель и смотрел, а жег я один самым краем алого, тонкой пленкой тепла, слизывая лед по пальцу за проход. Торопиться тут было нельзя, это я понимал уже без его подсказок.

Лед, наконец, сошел. Фигура выпала из него разом, и я подхватил ее на руки над самой водой на дне тоннеля и сразу, первым же движением, замотал в свой плащ. Мех сомкнулся, и наружу осталась торчать только голова.

На прогалине положил ее у самого входа в тоннель и присел рядом.

На вид девушке было немного лет, самый порог взрослости. Скуластое, широкое в кости лицо, кожа темнее моей даже сквозь смертную бледность. А волосы были густые и белые. Не седые или выцветшие, а чисто-белые, как первый снег.

И вроде она была цела. Ни обморожений, ни ран, кожа гладкая, губы сомкнуты спокойно, лицо разглажено, как у спящей. Казалось, ткни пальцем, и проснется. Но духовным зрением я видел пустоту.

В любом живом теле: в человеке, в мыши, в дереве, — есть Дух. В ней не было ни искры. Ни грамма. Тело лежало передо мной, как остывшая печь, выметенная дочиста, и по всему, что я знал о мире, оно было мертво. Давно и безнадежно мертво.

Тогда почему оно выглядит так живо?

Я стянул рукавицу и приложил пальцы к ее шее. Холодная. Но не ледяная и не каменная: кожа подавалась под пальцами. Я подержал руку, считая до тридцати. Никакого пульса.

Ладно, проверим более внимательно. Тонкая нить моего Духа вошла в нее через шею — на разведку, посмотреть, что там с сосудами, и…

Сердце ударило.

Я отдернул руку, как от кипятка. Оно гулко ударило один раз, всем объемом, забрав мою нить до капли, и встало опять. Я сидел над девушкой на корточках, и собственное сердце колотилось как бешеное.

— Вирр, — сказал вслух, потому что молча не получалось, — что это такое?

Он подошел и лег с другой стороны, положив морду в снег вровень с белой головой. Связь заворочалась. Он искал, как сказать, и не находил. У него самого не хватало слов, вернее того, что у нас с ним шло вместо слов. Но одно передал четко, без сомнений. И от этого одного у меня по спине прошел холодок.

«Родня. Моя родня. Не ваша».

Его родня. Не человек.

Я смотрел на белые волосы, на совершенно человеческое лицо, и внутри со скрипом переворачивалась картина мира. Зверь. Это был Зверь в облике человека.

И это никак не могло быть ее естественным обликом, то есть превращение было следствием некой способности или магии. А значит, передо мной существо той высоты, рядом с которой даже черепаха банально терялась.

Первым делом мне пришла в голову простая и грязная мысль. Убрать. Сейчас, пока оно спит, одним ударом секиры. Потому что тварь такого порядка, проснувшись, может уничтожить не просто форпост, а, возможно, всю планету.

Но я подышал и стал смотреть дальше. Прежде чем рубить, надо было понимать, что рубишь.

Нить за нитью я прошел ее тело изнутри, уже не таясь, всерьез. И чем дальше шел, тем страннее становилось.

Первое: Камня не было. Вообще. Это ведь все равно что человек без сердца. И я даже мог ощутить то место, где в ее голове должен был быть отсутствующий Камень. А это значило, что она не могла копить Дух, что, на самом деле, вызывало лишь облегчение.

Вторым были сами ткани. Мышцы, кости, связки — все, из чего она состояла, было пустым. Но при этом они пытались поглотить мой Дух с такой жадностью, что мне было сложно даже просто оценить емкость этого тела.

Копить Дух и бить им она не сможет. Но само тело, если восстановится, станет крепче и сильнее, возможно, даже меня нынешнего, в полную мою силу.

Я убрал нить и долго сидел неподвижно, размышляя. Убивать ее сейчас не стану, это я уже понимал. Но и спиной к ней поворачиваться не буду. Никогда.

До ее пробуждения прошло часа два, и я провел их с пользой.

Сначала думал. Сидел у разведенного костра, смотрел, как огонь ест смолистые щепки, и складывал картину из того, что имел. Тело Зверя высшего порядка. Человеческий облик. Ни Духа, ни Камня.

Я уже знал, что планету делали пригодной для жизни Маги Империи, давным-давно. Очевидно, что Дух для этой работы им нужен был в каких-то совершенно диких количествах.

Каков шанс, что имперские Маги использовали в качестве источников Духа невероятно сильных Зверей?

Живые хранилища. Тела Зверей такой высоты, что Духа в них хватало на то, чтобы сочиться в здешний воздух и делать его пригодным. И эти тела, истощенные отсутствием Духа, скорее всего, были в итоге сожраны местной фауной.

Но если где-то в мертвом холоде, куда не добралась ни одна зубастая пасть, опустевшее тело не съели…

Наверняка я не знал. Но прикидка отлично ложилась на все, что видел, и я принял ее рабочей. Передо мной лежало выпитое досуха хранилище. Существо, которое отдало весь свой океан этому этому миру.

Почему в облике человека, я пока запретил себе думать. Не сейчас.

Вместо этого отправил Вирра за едой. Она будет голодна, когда проснется, — это казалось мне самым надежным из всех предположений. Чем бы ни была, ела она очень давно.

Вирр вернулся быстро, неся в зубах тушку кролика размером с овчарку. Я освежевал его и нарезал, разложив куски над углями на прутьях. Зверю, наверное, сгодилось бы и сырым. Но жареное мясо мягче, а она была истощена до прозрачности, и жевать ей будет тяжело.

Сердце под плащом билось. Я слушал его и считал. Сначала удар приходил раз в долгую минуту. Потом чаще. Потом оно вошло в медленный, но ровный ритм, грудь начала подниматься, девушка начала дышала, и по телу пошло слабое, но собственное тепло. На исходе второго часа дрогнули веки.

Глаза распахнулись сразу — яркие, алые. Не воспаленные, а с красной радужкой: темный, глубокий красный, как угли под пеплом. Она всем телом разом вслепую рванулась вверх, но мой тяжелый плащ, придавив, опрокинул ее обратно.

Сил в ней не было совсем. Она забилась под мехом, потом затихла и начала выползать из-под плаща по сантиметру, не сводя с нас огромных красных глаз.

— Вирр, — тихо сказал я, — скажи ей. Никто ее не тронет. Сможешь?

Он уже говорил. Лежал неподвижно, приглушив себя до тлеющего покоя, и лил этот покой в нее. Первый раз она не поддалась, дернулась дальше и выползла из-под плаща по пояс. Второй раз замерла. На третий остановилась совсем и осталась лежать, тяжело дыша, переводя взгляд с волка на меня и обратно. В красных глазах поверх страха проступило чистое, огромное удивление.

Я медленно, напоказ, снял с прута кусок мяса, подул на него и положил на снег на расстоянии вытянутой руки от нее.

Она смотрела на мясо долгую секунду. Потом схватила и впилась зубами. Ела молча, быстро, давясь, и, пока она ела, я так же медленно поднял плащ и снова накинул на нее сверху. Она позволила. Только повела плечом, устраивая мех, не отрываясь от еды.

Дальше я спрашивал, а Вирр переводил и, признаться, это было не слишком информативно.

— Кто ты?

«Не знаю».

— Как ты оказалась во льду?

«Не помню».

— Что ты помнишь вообще?

«Ничего. Только холод. А потом мясо».

Я спрашивал и так и этак, заходил с разных сторон, и каждый раз возвращалось одно и то же. В конце концов я поверил. Она не запиралась, там и правда было пусто.

Меня это, честно говоря, укололо разочарованием. Ответы на слишком многое лежали рядом со мной, под белыми волосами, но были недоступны. Но прикидка оставалась рабочей, и я велел себе не жадничать. Живая, смирная, идущая на контакт. Для первой ночи знакомства достаточно.

— Чего ты хочешь? — спросил я напоследок.

Она задумалась. Впервые за все время расспросов задумалась по-настоящему, глядя в огонь, и Вирр честно ждал, не торопя.

«Не знаю, — пришло наконец. И следом почти без задержки: — Еще мяса».

Короткий смешок вышел из меня сам, неожиданный для меня же, и я подал ей второй кусок.

Пока она ела, я решал задачу, у которой не было хорошего решения, а только наименее плохое. В Улей ее не потащишь, это даже не обсуждалось. Значит, оставить здесь.

Холод ей, судя по всему, был безразличен совершенно: она выползала из-под плаща на мороз и даже не ежилась. Тело, пролежавшее во льду века, здешнюю зиму замечать отказывалось.

Еда будет — Вирр прокормит двоих не заметив. А окрепнет, и сама станет ему подмогой в охоте.

Оставался один вопрос. Что, если память вернется, и в памяти этой люди будут далеко не хорошими ребятами? С учетом того, что ее запечатали, очевидно, люди, это было более чем вероятно.

Я посмотрел на нее, на тощие плечи под моим плащом, на острые скулы. Без Камня ей не собрать силу. Тело, даже налившись Духом до края своей дикой емкости, останется телом — мышцами и костями.

Прорвать Стену, пробить кордон, дотянуться до обжитых земель она не сможет, для этого нужны другие порядки мощи. Да и дорастет ли оно до края? Может, так и останется полупустым навсегда.

Угроза была. Но угроза локальная, не та, от которой я обязан страховать планету.

А бросить ее тут, спасенную, отогретую и накормленную с руки, я уже не мог. Врать себе смысла не видел.

Я повернулся к Вирру и спросил прямо, словами и связью разом, потому что решение тут было его, не мое. Возьмешь ее к себе?

Ответ пришел без паузы, и в нем не было ни тени сомнения.

«Возьму. Родня».

— Тогда скажи ей. Она остается с тобой, в этом лесу. А я буду приходить.

Она выслушала, глядя на него, потом перевела красные глаза на меня, и в связи я поймал ее ответ. Ровное и простое согласие, без единого вопроса. И под согласием, глубже, слово, которым все это началось. Родня. Она чуяла в Вирре то же, что он в ней.

— Не против, если я придумаю тебе имя?

Против она не была, хотя Вирру пришлось какое-то время объяснять ей концепцию имени в целом.

— Тогда будешь Агата.

Имя пришло само, и разбираться, откуда, я не стал.

Вирр перевел. Она неожиданно очень по-человечески кивнула.

Я поднялся и отряхнул снег. Оставить ей было нечего, кроме плаща.

— Плащ твой, — сказал я. — Носи, не снимай.

Она посмотрела на мех с недоумением. Холода она не боялась, и зачем шкура поверх кожи, было также явно за пределами ее понимания. Но объяснять, почему людям нельзя ходить голыми, я был не готов ни через какую связь.

— Это плата, — нашелся наконец, — за мясо. Ты съела мясо, теперь носишь плащ. Так это устроено.

Довод про плату она приняла сразу. Завернулась плотнее и посмотрела на меня уже спокойно. Вопрос был закрыт.

— Стереги ее, — сказал я Вирру, беря секиру. — Я вернусь, как смогу.

И пошел назад к Стене через храм стометровых стволов.

Наташа уже не спала и сразу поняла по моему до сих пор немного ошарашенному виду, что что-то случилось. И я рассказал. Все: от запаха, взятого Вирром посреди леса, до последнего куска мяса. Наташа слушала, как умела слушать только она, не перебивая и не отводя глаз, и только пальцы ее сжимали край одеяла все сильнее и сильнее, пока костяшки не побелели вовсе.

— Зверь, — сказала она, когда я замолчал. Голос был слишком спокойным. — В человеческом теле. Саша, ты понимаешь, что рассказываешь?

— Понимаю.

— Нет, подожди. — Она подняла ладонь. — Черепаха, гора посреди океана, говорящая картинками, — это уже было за краем всего, что я знала о мире. Но она хотя бы выглядела как Зверь. А ты мне говоришь, что там, за Стеной, в нескольких часах хода сейчас есть существо, которое выглядит как юная девушка? И ты оставил его живым и ушел.

— Оставил. И ушел.

Она закрыла глаза, выдохнула и открыла снова. Я увидел, что паника, которой она себе не позволила, уже переплавлена в расчет. За это ее и любил, среди прочего.

— Хорошо. Военным ее сдавать нельзя, тут я даже спорить не буду: ее вскроют, а тебя закопают в допросах, как ты ее нашел. Но, Саша, дальше к ней ходить не надо.

— Почему?

— Потому что посмотри на себя со стороны хоть раз. — Она подалась вперед, и шепот ее стал жестким: — Ты сейчас один такой на планету. Глава клана в двадцать три. Пятый Круг в двадцать три. Пятый Круг, убивший Седьмой. На тебя молится половина Врат и уже косится весь Улей. Ты понимаешь, что будет, если кто-то, кому ты не нравишься, узнает, что бегаешь за Стену общаться с Демоном в человеческой шкуре? Не надо ничего доказывать, Саша, доказательства никому не понадобятся. Хватит слуха. Найдутся люди, которые сделают из него петлю для тебя и твоей репутации.

Она была права, конечно. Но это была лишь ее часть правды.

— Все так, — сказал я. — А теперь смотри с другой стороны. Агата уже привязана к Вирру. Это не мной выбор — я тут вообще не выбирал. По своей воле она от него не отойдет. Развести их можно одним способом: прогнать ее. С угрозами, силой. И вот теперь ты мне скажи, что сделает существо ее уровня с такой обидой. Камня у нее нет, силы копить нечем — все верно. Но кто знает, на что она вообще способна? Если будет рядом, я хотя бы смогу поймать момент, когда моих сил перестанет хватать, чтобы ее контролировать. Но если она сбежит? Если попадет к Черной Кости в плен? Они не станут разбираться и миндальничать.

Наташа молчала долго.

— Ненавижу, когда ты прав вот так, — устало сказала наконец и потерла глаза ладонью. — Ладно, ходи. Но, Саша, пообещай, что каждый раз, прежде чем идти, ты проверяешь все. Проверяешь, а потом перепроверяешь, и только потом идешь. Один раз поленишься, и все, что я сказала, случится.

— Клянусь. — Это было легкое обещание, потому что я и сам собирался жить теперь именно так.

Она кивнула, забрала у меня из рук рукавицы.

— Час до подъема. Ляг, хоть полежи. Дежурство у нас с тобой первое, и я не хочу, чтобы сильнейший в Улье зевал на посту.

Утро пришло сумеречное. Солнце так и не поднялось толком, свет стоял серый, вполнакала, и Рябов, распределявший смену, щурился на юг, где над Стеной весь здешний день висела низкая красная полоса.

— Привыкайте, — сказал он. — Зимой и этого не будет.

Половину клана развезли по постам вагонеткой. Это было отдельное удовольствие, стоять, вжавшись Духом в открытую платформу на скорости, от которой слезы замерзают, не успев выступить.

Пост мне достался восточный, в четверти часа хода вагонетки от Улья. Площадка под покатым навесом, чтобы срезать ветер, с узкой смотровой щелью и с пушкой. Длинный духовный ствол на поворотной раме, зарядные камни в укладке, простая механика наводки. Все вылизано, все на месте. Рябов, сдавая пост, ткнул рукавицей в горизонт.

— Служба простая. Смотришь туда. Видишь Зверя, идущего к Стене, — бьешь тревогу по духовной нити, просто чтобы остальные знали, и кладешь его из пушки, пока он не дошел. Волн тут не бывает, как у вас на юге. Пушка кладет все, что до среднего Камня, с запасом. Вопросы?

— Старший Камень?

— Старший Камень — это красная тревога и общий сбор, но старшего ты не увидишь еще долго. — Он усмехнулся. — Их за год два, ну три.

И меня оставили одного. Пятые Круги на этой Стене дежурили в одиночку, и первые часы я честно провел так, как положено. Смотрел на север. Где-то там сейчас, вероятно, шли через тайгу Вирр с Агатой.

Вагонетку я услышал на четвертом часу. С нее на мою площадку спрыгнул человек.

Мужчина лет сорока в обычной полевой броне без знаков, с лицом, которое я забыл бы через минуту, если бы не запоминал нарочно. Дух Пятого Круга, ровный, аккуратный. Все в нем было обычным.

Вот только одно «но». Под Пятым Кругом — глубже, там, куда обычное восприятие не достает вовсе, — было что-то еще. Не сила даже, а тень силы, толща, как темная вода подо льдом. Я видел ее краем духовного зрения и не мог измерить, только чувствовать, что лед тонкий, а вода глубокая.

Он встал рядом и с полминуты смотрел на север вместе со мной. А потом произнес несколько слов. Негромко, буднично, глядя перед собой. Те самые слова, которые оставил мне Ложкин перед отъездом, велев запомнить и никогда не записывать. Мужчина был Орлом Сияния.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Игорь Норов. — Он повернулся и протянул руку. — В декабре я поведу часть ударной группы. Приехал познакомиться.

Я пожал руку и решил, что осторожность осторожностью и вежливость вежливостью, а один вопрос я задам.

— Операцией такого размера, — сказал я, глядя ему в глаза, — не может командовать Пятый Круг. При всем уважении. Но Пятый Круг ведь не все, что у вас есть, так?

Норов приподнял брови.

— Ложкин говорил, что вы наблюдательный, — сказал он.

На один удар сердца он открылся.

Тень подо льдом поднялась. Пятый Круг распахнулся, и за ним встало давление, от которого воздух на площадке стал плотным, а мой Дух подобрался сам собой.

Это не было похоже на Круги. Эфирная Сфера.

Он закрылся так же мгновенно, и на площадке снова стоял аккуратный Пятый Круг.

— Есть техника, — сказал он буднично. — Сложная, долгая, но освоившему ее она позволяет как бы откатить переход на Сферу, опустив Мага обратно до тех Кругов, с каких он прорывался.

Я молчал, переваривая. По чистой мощи то, что открылось на удар сердца, стояло где-то у Восьмого Круга, и это было ощутимо выше меня. Но это было дно среди Сфер. Хорошее у них дно.

— Сколько вас здесь?

— Больше десяти таких, как я. Трое — уровнем выше, Сферы Шести Кругов. Все пришли тихо, с ротациями и пополнениями. Никто в Улье о нас не знает. А в декабре перед самым выходом прибудет Сфера Седьмого Круга. Это не считая просто Магов службы на обычных Кругах. Операцию по лаборатории нам заваливать нельзя, Александр. Ни при каких обстоятельствах. Таких сил в одном месте Империя не собирала никогда на моей памяти.

— Какова тогда моя задача? Зачем вам я?

— Затем, что у нашего расклада есть дыра, и дыра эта называется Улей. — Норов оперся о раму пушки. — Смотрите какое дело. Седьмые Круги мы сюда вести не можем: живой Седьмой Круг в гарнизоне — это событие, и о нем точно узнают те, кому не надо. Сферы, которых мы ввели, силу показывать не могут, и до самого дня операции они рядовые Пятые и Шестые, которых трогать нельзя. Получается, что по всем открытым, видимым, законным меркам сильнейший человек в этой крепости теперь вы, убивший почти в равном бою Мага Седьмого Круга.

— И что от меня требуется?

— Забрать Улей себе.

Я пристально посмотрел на него. Он не шутил.

— После вашей черепахи, — продолжил он, — служба провела переоценку риска спящих агентов Черной Кости. Выводы были сделаны неприятные. Теперь мы обязаны считать, что и здесь, в Улье, есть их люди. Кто, сколько, на каких должностях — неизвестно. А значит, доверять мы не можем никому из состава. Включая коменданта.

— Морозов?

— Морозов, скорее всего, чист. Скорее всего. — Норов повел плечом. — Но «скорее всего» для операции такого веса — это не ответ. Однако просто снять его и посадить своего человека мы не можем. Это будет сигнал для Кости, что происходит что-то особенное. Нужно, чтобы власть в Улье сменилась сама. Изнутри.

Он повернул голову, посмотрев на меня, и я уже за полсекунды до слов понял, что он скажет.

— У вас с Морозовым уже есть конфликт. Весь Улей вчера смотрел, как вы ставили его на место. Так вот, этот конфликт должен вырасти до того, что гарнизон сам, по уставу, сместит коменданта и попросит на его место вас.

— Так можно? — удивился я.

— Есть статья. Старая, ею почти не пользуются, но она в силе. Если комендант очевидно не справляется или есть значительно более компетентный кандидат, гарнизон вправе сменить его без санкции столицы решением личного состава. Порог высокий, две трети голосов, потому статья почти мертва. — Он чуть усмехнулся. — Почти. После смены столица обязана будет прислать проверку, но тут не о чем беспокоиться. Проверка, разумеется, сделает выводы, которые нужны нам.

— А когда Улей будет мой?

— А когда Улей будет ваш, вы сможете, например, закрыть крепость от духовной связи с большой землей. Целиком, под предлогом учений. Или начать плановые проверки личного состава. Или «не замечать» поставок оружия и артефактов в Улей.

Он замолчал, давая мне подумать, и думал я, наверно, меньше, чем сам от себя ждал.

Год назад я бы отказался. Даже полгода назад. Сама затея, взять власть над полутора тысячами человек фактически обманом, через разыгранную ссору, вызывала во мне глухое сопротивление.

Но ночь на черепахе, когда из-за того, что я постеснялся утвердить свою власть, погибли люди (как убитые людьми Рогова и Зимина, так и сами заговорщики), которые, поведи я себя по-другому, вполне могли бы выжить или не встать на кривую дорожку, изменила мое отношение к власти.

Иногда нужно брать ее в свои руки даже через сопротивление и недовольство, потому что иначе будет только хуже. Главное в этом: не потерять грань, отделяющую этот подход от тирании.

— Согласен, — сказал я.

Норов кивнул коротко.

— Подробности не сегодня и не здесь. И вообще, хотя у нас есть уже подготовленный сценарий, мне и большинству других старших Орлов кажется, что логичнее будет предоставить вам свободу действий, по крайней мере поначалу. Ссорьтесь с комендантом, служите образцово, остальное придет само. И, Александр…

Он протянул руку.

— Добро пожаловать в операцию.

Я пожал ее, и в это самое мгновение по гребню ударил звук.

Он шел наплывами — низкий ревущий голос духовных горнов. Один, потом второй, потом все разом, и следом по кромке гребня, пост за постом, начали вспыхивать красные огни, побежавшие к нам, мимо нас и дальше на запад, передавая себя по цепи.

— Красная, — сказал Норов. Спокойно сказал, но руку мою выпустил сразу. — Старший Камень у Стены.

Мимо нас проскочила вагонетка и мы запрыгнули на нее.

— Везучий вы человек, Пламенев, — крикнул Норов сквозь ветер, и в голосе его была почти веселость. — Первый день службы — и сразу старший! Такое раз в полгода бывает!

Раз в полгода. Два, от силы три раза в год, говорил Рябов. Могло ли быть совпадением, что буквально несколько часов назад мы с Вирром вскрыли лед, который простоял нетронутым со времен, когда этой Стены еще не было, и вынули из него то, что не должен был почуять ни один Зверь на свете?

Я не знал, но у меня были серьезные сомнения.

В любом случае посмотреть на Зверя старшего Камня хотелось. Возможно, даже сразиться.

Я вжался Духом в рифленый пол платформы, расставил ноги пошире и стал смотреть туда, откуда прикатились по цепи красные огни.

Гребень менялся на глазах. Только что он был пустой каменной полосой с редкими точками постов, а теперь ожил на всю видимую длину. У каждого поста возились люди. Кто-то бежал по самой кромке, пригнувшись под ветром. Снизу из Улья полз пассажирский лифт, и я мог представить, как в нем стоят, набившись плечом к плечу, поднятые по тревоге смены.

Горны все ревели. Не переставая, наплывами, один голос догонял другой, и от этого звука что-то подбиралось в животе, хотя умом я был спокоен.

— Смотрите и запоминайте, — сказал Норов. Он стоял рядом, у самого края платформы, и даже не держался. — Лично со старшими Камнями не воюет никто, даже я бы полез только в крайнем случае. Старшего кладут пушки.

— Пушки кладут до среднего, — сказал я. — Рябов говорил.

— В обычном режиме. — Он чуть повысил голос, перекрывая ветер. — А на красной ствол переводят в жор. Расход такой, что одного Мага на питание уже мало. Ставят по трое — по четверо на ствол, и они меняются, потому что дольше нескольких минут никто не выдерживает. Зато бьет такой ствол так, что закладывает уши за версту.

— И сколько таких стволов надо на старшего?

— Смотря на какого, — пожал плечами Норов. — На слабого хватит трех-четырех. На сильного собирают все, что дотягивается.

Я хотел спросить, что бывает, когда не хватает и этого, но не успел. Впереди из серого сумрака вынырнул пост, и с его площадки нам навстречу прыгнули еще силуэты.

Вагонетка даже не думала тормозить, но это и не требовалось. Первый вошел в стойку мягко, как будто всю жизнь так ездил. Второй ударился коленом, зашипел и выругался сквозь зубы.

— Тихо ты, — сказал первый. — Не на печку прыгаешь.

Потом пошло так у каждого поста. Люди ждали у кромки и прыгали на ходу, а платформа тяжелела, обрастала броней и дыханием. Норов замолчал, едва на ней появились посторонние.

Я покосился на него. Он стоял среди чужих плеч таким же чужим плечом, рядовой Пятый Круг из общего строя. Взгляд его лежал на горизонте и не выражал ничего, кроме служебной скуки. Если бы я не говорил с ним только что, мог бы поклясться, что вижу этого человека впервые.

Понятно. До декабря его для меня не в частных разговорах не существует. Я отвернулся и стал смотреть вперед.

Наконец, спустя четыре минуты мы высадились у единственного поста, что не мигал алыми огнями, а светился ими как новогодняя елка. Я подошел к краю и глянул на территорию Зверей.

Тайга за Стеной лежала серая в местных сумерках, и через эту серость к Стене шла борозда. Широченный вспученный шов, как будто под настом тащили дом. Что бы там ни ползло, оно не рыло ход, а просто раздвигало собой мерзлую землю.

Пушки били туда, поднимая фонтаны земли, но этого было недостаточно, чтобы достать Зверя, и вскоре у подножия Стены закопошилось нечто темное.

— Первый раз такого вижу, — сказал кто-то рядом.

Ко мне подскочил Рябов. Его лицо было спокойным, а вот белесые брови жили своей жизнью: лезли вверх при каждом взгляде за кромку. Он ткнул рукавицей в прыгающих с платформы, распределяя на ходу позиции.

— Пламенев. Седьмой ствол на запад.

Чтобы добраться до седьмого ствола, мне пришлось пролететь вдоль гребня почти километр. Он уже ждал на штатной позиции: рама была довернута до упора вниз, и длинное тело пушки смотрело не в тайгу, а вдоль самой Стены, под ноги.

У казенника возились трое. Наводчик, мужик лет пятидесяти с обмороженной до черноты левой щекой, лежал грудью на раме и глядел в прицельную щель. Двое других, оба Четвертые Круги, стояли по бокам казенника, приложив ладони к тусклым медным пластинам, и лица у них были серые от истощения.

Я встал к свободной пластине, третьей, и положил ладонь.

Ствол взял свое сразу. Дух пошел из меня ровной толстой струей, которую я не контролировал. Успел удивиться, до чего это непохоже на любую мою технику, а потом стало не до удивления.

— Заряд! — крикнул наводчик, не отрываясь от щели.

Выстрел я сначала ощутил, и только потом услышал ушами. Воздух над площадкой сложился и хлопнул, и сквозь ладонь пришел короткий и безболезненный толчок. Из дула вдоль Стены ушел жгут света, и где-то внизу, у подножия глухо ахнуло.

— Есть попадание! — Голос наводчика был азартным и хриплым. — По горбу пошло!

И пошла работа.

Хлопок, толчок — и жгут уходил вниз вдоль Стены, а по тайге от него бежала длинная резкая тень. Ствол пил страшно. Четвертый Круг слева от меня продержался, по моим ощущениям, меньше минуты, но его уже были готовы сменить, а тот сел прямо на лед спиной к казеннику, тяжело дыша.

Правый продержался чуть дольше. Его сменщик уже стоял наготове.

За моей спиной не стоял никто. Что ж, значит, держим.

Я не буду врать, что мне это ничего не стоило. Стоило, и много. Столп проседал. Не быстро, но ощутимо. И все же объем Духа в нем тянул минимум на Шестой Круг, а то и побольше, так что по сравнению с Четвертыми я мог держаться куда дольше. Сменные у соседних пластин косились на мою ладонь на пластине и переглядывались.

А между выстрелами я смотрел вниз в смотровую щель поверх плеча наводчика. И то, что там видел, мне не нравилось.

Зверь лез.

Теперь я разглядел его целиком. Он был похож на броненосца, если бы того раскормили до размеров амбара и поставили на шесть лап. Длиной метров тридцать, низкий, широкий, сверху сплошной горбатый панцирь в грязных потеках, а под панцирем по бокам шевелились лапы.

Задние четыре упирались и толкали. Передние две заканчивались не когтями, а одним сплошным изогнутым лезвием, вроде кирки, длиной с лодку, и этими кирками Зверь бил в Стену поочередно, всаживая их в камень на всю глубину лезвия, и подтягивал на них всю свою тушу.

Он шел вверх мерно, в одном темпе. Удар, подтяг, перехват. Удар, подтяг, перехват. Но шел.

Наши жгуты били по нему безостановочно с десяти, потом с пятнадцати, потом, кажется, с двадцати с лишним постов. И каждое попадание было на уровне атаки Седьмого Круга, а то и повыше.

По панцирю хлестало светом, от спины летели сколы с тележное колесо, летела каменная крошка из-под когтей-кирок, над Зверем стоял пар. Один раз ему угодили, видимо, в стык пластин: он глухо, утробно взревел так, что дрогнул воздух, и на несколько секунд замер, вжавшись в Стену.

А потом снова полез. Удар, подтяг, перехват.

— Да что ж ты будешь делать, — сказал наводчик почти с уважением. — Заряд!

Морозов появился на нашем посту с двумя офицерами за спиной. Сначала я его услышал, потом увидел. Голос у коменданта был поставлен отлично.

— Огонь по левой передней! По суставу, не по лезвию! Не жечь Дух зря, бить залпом по командам с первого оперативного поста!

«Первым», насколько понял, считался тот пост, что был прямо над Зверем.

Командовал комендант хорошо и действовал грамотно. Огонь собрался, залпы пошли ровнее, по счету, и бить стали не по горбу, а по местам, где под панцирем угадывались сочленения. Но эта наглухо бронированная тварь хоть и начала истекать кровью в какой-то момент, продолжала карабкаться.

Лапы у него были прикрыты той же броней, что и спина. Наплывы панциря спускались по ним почти до самых лезвий, и жгуты энергии соскальзывали с этих наплывов, срезая крошку и не доставая до живого.

Он прошел уже больше половины Стены. Панцирь был издолблен, в двух местах из-под пластин сочилось темное, одна из задних лап подволакивалась. Мы его кусали, как рой оводов быка. Вопрос был в том, успеет ли он залезть.

Я прикинул темп его подъема и темп нашей работы. Не факт, но шанс, что он доберется до самого верха раньше, чем мы его добьем, имелся. И тогда началось бы то, о чем не хотелось думать.

Морозов это тоже понимал. Я понял это по его следующим командам.

— Посты со второго западного по второй восточный очистить! Третьи Круги, к лифтам, бегом! Пятые Круги, ко мне!

Я снял ладонь с пластины и разогнул пальцы. Даже если он подготовится заранее, далеко не факт, что нам удастся избежать жертв.

Другой план стоял у меня перед глазами уже минут пять.

Был момент — короткий, повторявшийся каждые несколько секунд, — когда одна кирка Зверя выходила из камня для нового удара, и все примерные четыреста тонн висели на второй. Пушки в этот момент были все еще бесполезны: лапы оставались прикрыты. Но вот вблизи, впритык, там, куда жгут Духа не положишь, можно было попробовать выбить опору.

Убивать его я бы не взялся. Но мне это и не нужно было. Мне надо было, чтобы он прекратил взбираться. Дальше его убьет высота падения, а что не доделает высота, доделают стволы.

Шаг, и ветер принял меня.

Первые метров тридцать я просто падал. Стена вблизи не была гладкой. Ее поверхность шла крупными плитами, слитыми в одно, со швами, промороженными до стеклянного блеска. Ветер здесь не давил, как над гребнем, но все еще рвал порывами.

Метров через сто я взял правее, выравниваясь, и меньше чем за полминуты добрался до Зверя. Наверху меня явно увидели, так как огонь частично прекратился.

Вблизи он оказался еще больше. Черепаха была огромной, но будто бы слишком большой, чтобы воспринимать ее как что-то сравнимое с человеком. А этот броненосец был, конечно, куда меньше, но еще адекватного размера, чтобы ощущаться реалистичным.

Панцирь его шел буграми и наростами, изрытый нашими попаданиями, из пробоин толчками выходила темная кровь и тут же схватывалась на морозе коркой. От него несло горелым рогом, кровью и чем-то кислым, от чего сводило горло. А еще он гудел. Не голосом, а телом — низко, на такой ноте, что вибрировало в груди.

Духа по чистому объему в нем было даже не на Восьмой Круг, а будто бы на целый Девятый, хотя, как и черепаха, он не мог в моменте использовать больше энергии, чем допустимо стадией.

Это была живая мощь в колоссальном теле, по-своему даже красивая, несмотря на довольно жуткую морду, которую я разглядел, когда броненосец покосился на меня. Но я все-таки был тут не для того, чтобы любоваться.

Правая кирка вышла из камня, пошла вверх, широким замахом. В этот момент вся туша осела на левую, и я увидел то, что мне было нужно. У основания лезвия, там, где кирка входила в лапу, броневые наплывы расходились, оттянутые весом. Сустав.

Удар. Правая вошла в камень, осела под весом, левая пошла на замах. То же окно, зеркально.

Ритм у него был ровный, очень стабильный. Я просчитал четыре перехвата и на пробу, издали, кинул в открывающийся сустав сгусток алого пламени.

Сгусток дошел, лег точно в щель между наплывами. Броня там тоже была, причем и энергетическая в том числе, но тоньше, слоистая, вроде роговых чешуек. Мой огонь ее не пробил, только опалил край, но Зверь все равно дернулся.

Значит, чувствует. Значит, там живое, близко под чешуей. Я достал секиру из-за спины, перехватил ее поудобнее и пошел в атаку.

Последние сорок метров прошел одним длинным скольжением вдоль самой Стены. Гудение сорвалось, из-под панциря рванул рев, и правая кирка, вместо того чтобы бить в камень, махнула наискосок, в меня.

Я не то чтобы ждал такого, но подозревал, что это может произойти. Взрыв швырнул меня ниже и левее, лезвие прошло надо мной. В следующий миг я уже встал ему на левое плечо, если это можно назвать плечом, на броневой скат над левой лапой, и понесся по нему, поддерживая ход пламенем.

Вблизи его панцирь был почти отдельным миром. По нему шли годовые наплывы, как кольца на пне, и в бороздах между ними виднелся лед пополам с чем-то бурым. Зная, что тут он меня уже не достанет, я проскочил по панцирю к левой передней лапе, размахнулся и обрушил секиру ровно на сустав, вложив в атаку еще и все пламя, что у меня оставалось.

Огонь ударил в сочленение за мгновение до лезвия, и уже он заставил тело Зверя вздрогнуть, но затем ударила секира. И хотя ее вес для огромного броненосца должен был быть как комарик на коже, кусался этот комарик очень больно.

Тушу тряхнуло, левую лапу свело короткой судорогой, а потом она, до того жестко согнутая, вонзенная в Стену, резко распрямилась, и кирка-коготь выпала из пробитой в Стене дыры. Зверь начал падать.

Взревев то ли от боли, то ли от понимания, что уже ничего не исправить, он махнул правой в меня, слепо, наотмашь, и вот это было по-настоящему опасно. Я едва успел уйти прочь от Стены в сторону его спины, и лезвие прошло так близко, что ветер от него взъерошил мне волосы.

Правая кирка еще прочертила борозду по Стене, но это было бесполезно. Начав падать, такая туша даже с силой Зверя старшего Камня уже не могла остановиться. А так как его магия, судя по прорытому тоннелю, была связана с землей, летать, как Вирр, он тоже не мог.

Задние лапы чуть проскребли по плитам, потом его как-то перекувыркнуло и понесло вниз.

Кирки молотили по Стене на всем пути вниз, искали хват, высекали борозды и снопы крошки. Один раз правая даже зацепилась, выдержала долю мгновения, но тушу развернуло на ней, ударило о Стену спиной и сорвало окончательно.

Он падал почти полкилометра. Молча. Только воздух ревел.

Удар о землю я почувствовал, даже при том что висел в воздухе. Снизу грохнуло так, будто это было не падение, а взрыв, и следом вверх стремительно поползло облако снежной пыли.

Зверь лежал на спине. Вокруг него на десятки метров земля была вздыблена. Видимо, так он использовал свою стихию, чтобы хоть как-то смягчить падение. Шесть лап месили воздух, туша раскачивалась, пытаясь перевалиться, но не могла, вероятно, из-за дезориентации от удара.

А брюхо у него было светлое. Складчатое, голое, и ни одной защитной пластины на всю ширину.

Первый жгут Духа ударил в это брюхо, не дав мне додумать мысль. За ним второй, третий. Стволы, которым больше не надо было грызть броню, били уже не залпами, а по готовности. Спустя меньше чем минуту он, издав последний рев, окончательно затих.

Наверх я поднимался медленно. После нескольких минут обстрела из пушки и сильнейшего удара по суставу Духа оставалось очень мало, и не стоило торопиться.

Когда я встал на гребень, вокруг уже собралась толпа. Никто особо не кричал, но по гребню шел низкий, одобрительный гул из десятков голосов. Наташа, стоявшая совсем рядом, которой наверняка хотелось обнять меня, сдержалась, явно намереваясь соблюсти субординацию на публике.

И я бы махнул на это дело рукой и обнял ее сам, если бы прямо передо мной не опустился Морозов.

Он встал, заложив руки за спину, и оглядел меня снизу до верху. Гул за его спиной стих сам собой.

— Личный состав! — Поставленный, режущий голос коменданта пошел над гребнем. — Зверь старшего Камня сбит со Стены до выхода на гребень. Потерь нет. Боец, осуществивший сброс, преуспел. Гарнизон благодарит.

Он сделал паузу.

— Этот же боец самовольно покинул гребень Стены во время красной тревоги и, рискуя не только своей жизнью, но и, из-за частичного прекращения огня, в случае, если бы у него не получилось, жизнями товарищей, без приказа атаковал Зверя. Алексендру Пламеневу объявляется взыскание с занесением в личное дело. Повторение будет рассмотрено как неподчинение в бою и будет передано в трибунал. Разойтись по постам, отбой красной тревоги!

Он развернулся и пошел вдоль гребня, не оглядываясь, офицеры двинулись за ним, и по цепи постов побежали, гася горны, белые огни отбоя.

Я стоял и молчал. Возражать мне было нечего.

Комендант технически был прав. Есть устав, есть нарушение, есть взыскание. Я на его месте, вероятно, со своих ребят за нарушение приказа тоже спросил бы. Или, по крайней мере, провел бы беседу.

Но было и еще кое-что. И Морозов знал это не хуже меня. Чуть больше тысячи человек держали эту Стену. Отражать нападение старшего Камня собралась хорошая их часть, и все они видели то, что видели. Многие наверняка, как и я, и Морозов, поняли, что, если бы я не рискнул, Зверь вполне мог бы забраться на Стену.

Приказы приказами, а выводы люди делают сами, и их не занесешь во взыскание. Гул за моей спиной, когда я шел к вагонетке, так и не стих до конца.

К туше спустились через час, и меня прихватили «глянуть на свою работу вблизи». Я не отказался.

Броненосец лежал, разваленный взрывами залпов. Брюхо было превращено в месиво, лапы переломаны. Пар от его крови шел до сих пор.

В первую очередь, разумеется, полезли за Камнем. Старший офицер команды сам полез внутрь черепа броненосца, повозился и вытащил его на свет.

Старший Камень такого крупного Зверя был размером с человеческую голову. Он светился изнутри темным медовым светом, и даже с десяти шагов я чувствовал, сколько в нем накоплено Духа.

Во рту стало сухо. Вот за этим я, среди прочего, и ехал на этот север. Вот такого мне не хватало, чтобы дверь четвертой Чары перестала быть далекой.

— На склад, — сказал старший офицер, и Камень унесли к грузовой клети, завернув в войлок.

Эх… Но все по уставу. Благо у меня было право охоты, выторгованное у Морозова во время спора про Вирра.

Кстати. Я потянулся по связи к волку, дотянувшись не сразу. Связь на пустом Столпе шла тяжело, через силу, но дошла, и с той стороны пришел отклик.

У них все было тихо. Вирр лежал в снегу у корней, сытый и спокойный, и послал мне картинку. Белая макушка под его боком, мерное дыхание. Агата спала, завернувшись в мой плащ.

Я спросил его про Зверя. Как умел, картинками. Большой, копающий, шел к Стене. Показал ему борозду через тайгу, отвалы, панцирь. Вирр посмотрел мои картинки внимательно, но сказать ему было нечего.

Он не видел ничего такого и не чувствовал, чтобы от Агаты был какой-то особенный отклик в какой-то момент. Вздохнув, пожелал ему удачной охоты и, взлетев, направился к своему посту. Как бы там ни было, но дежурство надо достоять.

Посреди «ночи» в дверь постучали. Негромко, костяшками. Наташа шевельнулась во сне, дыхание ее сменило ритм, но я чуть прижал ее к себе, и она тут же расслабилась, снова погружаясь в сон. Сам я поднялся и пошел открывать.

В коридоре стоял Рябов.

— Не спите? Хорошо. — Он мотнул головой в глубину коридора. — Комендант вызывает. Сейчас.

Я оглянулся на спящую Наташу, снял с крюка куртку и вышел, придержав дверь, чтобы не хлопнула.

Кабинет коменданта находился в самой глубине теплого ядра, и в нем было уже откровенно жарко. Морозов работал без кителя, за столом, заставленным бумагами в идеальном порядке, и, когда я вошел, не встал и сесть не предложил. Начал он без предисловий.

— Объясню один раз, Пламенев. — Он отложил перо и посмотрел на меня снизу вверх, и шрам его в свете лампы лежал через лицо, как трещины по льду. — Сегодня вам повезло. Зверь упал, потерь нет, гарнизон в восторге. Но приказы в моей крепости не предложения. Сегодняшнее взыскание — это предупреждение. Повторится, и я вас накажу всерьез, по всей строгости, какую дает устав. Вы меня поняли?

Я его понял и даже лучше, чем ему хотелось бы.

Он не мог наказать меня сегодня всерьез: за сегодняшнее его бы не понял собственный гарнизон. Поэтому он проводил черту на будущее, заранее, чтобы дальше бить уже по всей форме.

Этот невысокий человек со шрамом вообще был умный и врага во мне распознал еще до первого моего слова. Беда его была в другом. В том, что каждое наказание за то, что полезно крепости, будет теперь работать на меня.

Снова спас, снова наказали. В итоге это будет выглядеть не справедливым наказанием для бунтаря, а самодурством.

Мне оставалось только не мешать ему копать. И пожалуй, подать лопату.

— Понял, — сказал я. — Не понял другого. Почему глава клана, стоящий по букве старшинства вровень с главой вашего рода, вторые сутки объясняется здесь, как проштрафившийся Третий Круг?

Морозов медленно откинулся на спинку стула.

— Вот как? — сказал он.

— Так. — Я не повышал голоса. — И раз уж мы наедине, спрошу прямо. Чем вы заслужили право говорить со мной в таком тоне? Что у вас есть? Какая история, какой бой, какой Зверь?

Это было оскорбление. Прямое оскорбление старшему, который, откровенно говоря, ничего мне не сделал, в его собственном кабинете. И внутри все сопротивлялось каждому слову. Не мой это был способ говорить с людьми.

Но я вспомнил первый день, когда он выгнал Вирра, не желая слышать никаких возражений. Притом что служебные Звери вовсе не были запрещены. Начал он. Я всего лишь отвечал.

Это была отговорка, я понимал. Но это хоть что-то, потому что «так мне приказали Орлы» для меня вообще не было аргументом.

Морозов не сорвался. Надо отдать ему должное — даже теперь не сорвался, только угол рта со стороны шрама пошел вниз.

— Наглости вам не занимать, — сказал он тихо. — Пятьдесят человек. Вот весь ваш клан, Пламенев. Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. — Ну, так-то не пятьдесят: еще оставались ребята в южном форпосте, включая новичков, так что в целом прилично больше. — Вы всерьез думаете, что этого хватит, чтобы разговаривать со мной так? Идите. Служите. Посмотрим, что вы скажете через год.

— Доброй ночи, комендант.

Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и уже в коридоре позволил себе выдохнуть.

Было мерзко. Не страшно, не зло, а именно мерзко. Весь этот вызов и наглость были не мои, чужие. Но они были нужны. Конфликт должен расти, сказал мне Норов, и расти он должен так, чтобы виноватым в нем гарнизон считал не меня. Значит, буду растить. Ради декабря, ради лаборатории во льдах и ради Фаи, которая ждет там, я готов потерпеть и не такое.

Хотя нет. Вот именно такое и готов был потерпеть. Про большее загадывать не хотелось.

Следующие дни проходили уже довольно спокойно.

Клан втягивался. Быстрее, чем я ждал, честно говоря, и это при том, что север встретил нас не парадной стороной. Уже на второе утро Нина гоняла местного кладовщика по коридору со списком недостачи в руках.

— У меня по бумагам сорок восемь человек! — услышал я, проходя мимо. — А одеял тридцать девять. Девять моих людей, по-вашему, что, теплокровнее остальных?

Кладовщик что-то забормотал про пересчет. Я не стал вмешиваться.

Вечерами в бараке мои уже резались в карты с местными. Играли на щелбаны и на наряды по кухне, и местные сперва садились к нашим со снисходительными лицами, а вставали задумчивыми и опечаленными.

Служба оказалась простой и тяжелой разом. Простой по сути — стой и смотри — и тяжелой всем остальным.

Ветер выматывал, и выматывал холод. Даже под плотным Духом они вытягивали тепло час за часом, и после смены люди сходили с вагонетки к лифтам буквально серые. И это все еще было лето. Зимой смены длились вдвое меньше, чтобы никто ничего себе не отморозил. Даже Миша в один из более холодных дней, когда сменился с дальнего западного поста, сел к печи, стянул рукавицы и долго молчал, держа ладони над огнем.

— Юг, — сказал он наконец с чувством. — Больше ни одного плохого слова про юг. Ни одного.

Мне было всего проще. В каком-то смысле я мог даже отдыхать, так как внутренней выносливости и того тепла, что давал доспех, в основном хватало, чтобы выдерживать холод, не считая самых резких порывов.

Единственное, свет тут был странный, и я к нему долго привыкал. Солнце не поднималось нормально, что было разительным отличием от юга, где каждый полдень оно шпарило прямо в макушку. И от него по тайге шел не свет даже, а ровное свечение без теней.

Тайга в этом свечении лежала пустая и как будто нарисованная: торосы, черные жилы бегущей воды, дальние горы темной полосой. Красиво. Но это была какая-то мертвая красота.

За три дежурства через мой сектор прошли два белых медведя и стая волков. Медведи брели по своим делам, грязно-желтые на загривках, огромные и медленные, и на Стену не смотрели вовсе. Волки прошли гуськом, след в след, и вожак один раз повернул голову в мою сторону, подержал взгляд и повел стаю дальше. Все далеко, все мимо, ни один не повернул к Стене. Пушку я так и не расчехлил.

Оставалось только думать. Времени на посту для этого было сколько угодно. Про декабрь. Про то, какими словами Морозов будет докладывать про меня наверх и будет ли. Про Фаю, про то, где ее держат и держат ли еще.

Вот на этой мысли я обычно вставал и начинал ходить по площадке, потому что стоять с ней на месте было нельзя.

Новых старших Камней не было. Горны молчали, красные огни не бегали, и я, дежуря, все чаще думал, что тот Зверь, возможно, и правда был совпадением.

Кто-то же приходит эти свои два-три раза за год. Почему не в мой первый день? «Везучий вы человек», сказал тогда Норов. Может, и правда все объяснялось только этим.

Морозов меня не трогал. Я ждал мелочей, придирок по службе, неудобных нарядов — всего, чем обычно душат неугодных, но ничего этого не было. Наряды шли своим чередом, доклады принимались молча. Он не мешал. Он ждал, как ждал и я, и от этого его молчания было неуютнее, чем от возможных придирок. С настоящим самодуром мне было бы куда проще бодаться.

А в свободные от смены часы я уходил за Стену. Право, выторгованное в первый день, работало без сбоев.

Вирр встречал меня всегда в одном месте — у первого языка леса, где стометровые стволы выбегали из общей стены отдельными великанами. Чуял он меня издали и к моему приходу уже сидел на снегу, обернув лапы хвостом, еще более черный на белом.

А на третий раз он вышел навстречу не один. Из-за крайнего ствола, из синей лесной тени он выступил мерным шагом, каким никогда не ходил на охоте, и на его спине, вцепившись в густую шерсть загривка, сидела Агата.

Картинка была такая, что я остановился. Четыре метра зверя в холке, снег, оседающий с задетой ветки, и наверху, между ушей, белая макушка и красные глаза.

Совсем недавно она только выбиралась из-под плаща — на локтях, как-то по-щенячьи. Теперь держалась верхом и даже довольно умело, сама смещаясь на каждый шаг Вирра, как будто кто-то ее годами учил.

Вирр был доволен. Это читалось даже без связи. Агата оставалась его «родней», а родню возить было не зазорно даже для идеального хищника. Его все устраивало.

— Слезай, — сказал я и поднял с наста узел. — Примерка.

Одежду собрала Наташа. Ватные штаны, свитер грубой вязки, куртка, сапоги. Все это было рассчитано на Наташу, а Агата ниже ее почти на голову и заметно тоньше в кости, поэтому Наташа заранее прошлась по всему с иглой. Но и после иглы штаны пришлось подворачивать, а рукава закатывать.

Агата терпела примерку молча. Стояла, поднимала руки, когда я показывал поднять, поворачивалась, когда говорил повернуться, и смотрела на всю эту возню с вежливым недоумением.

Холод ей был безразличен, я знал. Смысла в тряпках она не видела никакого, но это были приличия, раз уж она выглядела как человек. Довод был все тот же.

— Это тоже плата, — сказал я, затягивая ей ремень на последнюю дырку, пробитую ножом. — За мясо. Мясо было? Было. Носи.

Она очень серьезно кивнула, одернула куртку, опять же очень человеческим движением, и вопрос был закрыт.

С сапогами вышло сложнее. В сапогах она сделала три шага, остановилась и посмотрела на меня с искренним недоумением. Я показал на свои. Она вздохнула, совсем по-человечески, и пошла дальше, ступая с той осторожной брезгливостью, с какой кошка идет по мокрому. К концу дня, правда, ходила уже как ни в чем не бывало.

Память ее так и молчала. Я пробовал аккуратно, через Вирра, заходами с разных сторон. Снег, лед, лес, образы, картинки. Пусто. Она не запиралась, ей просто нечего было показать, и я перестал давить. Придет само или не придет, а намеренно расковыривать то, что было запечатано многие века, я не готов. Пока не готов.

Зато охотилась она с нами уже как своя. Не билась, сил в ее теле было еще до смешного мало, но чуяла. Вела нас на зверя раньше Вирра, а Вирр даже по звериным меркам был невероятно чутким. И вот тут начиналась моя главная здешняя забота.

Даже малые Камни мне были, как хлебные крошки сытому. Нужны были средние, а средних у Стены не водилось на постоянной основе. За ними требовалось уходить глубже. В настоящие леса, к настоящим хозяевам этой земли.

Туда мы и пошли.

Средние Камни начались на третьем часу хода от Стены, где отдельные языки леса смыкались в сплошную чащу. Дух здесь был плотнее, чем у Стены, я пил его на ходу, но по сравнению с черепахой это все равно были крохи.

Агата почуяла зверя первой. Она сидела на загривке Вирра, и я увидел, как она повернула голову раньше всякого звука, раньше, чем напрягся сам Вирр. Просто повернула голову влево и стала смотреть в одну точку между стволами.

Мы поспешили туда, и вскоре спереди пришел звук. Тяжелый мерный хруст, как будто по лесу шел обоз.

Вирр по связи подтвердил то, что я уже чувствовал сам. Большой. Настоящий. Средний Камень Зверя.

— Мой, — сказал я и снял секиру со спины.

Сражаться мы сразу уговорились по очереди. Вдвоем с Вирром мы разобрали бы среднего быстро и скучно, но быстро и скучно мне было не нужно.

Мне нужен был бой в полную силу, потому что настоящих противников в декабре будет много, а тренировочных залов тут не водилось. Вирр правило принял. Агата не учитывалась — по крайней мере, пока.

Они отошли шагов на сто и встали у корней, зрителями. Зверь вышел на меня сам. Ему в голову не приходило прятаться.

Это был вепрь. То есть я назвал его для себя вепрем, потому что общее устройство было именно такое, но некоторые Звери, как тот броненосец, под воздействием Духа менялись очень и очень сильно. В холке метров десять, длиной — пятнадцать, и весь его перед был костью.

Не шкурой с костью под ней, а именно костью наружу: буграми и пластинами, сросшимися в сплошной лобовой щит, из которого вниз и вперед выходили два клыка длиной с небольшое дерево. Задняя часть была уже мясной: щетина, мышцы, окорока. Но передняя половина служила тараном.

Плотный, густой жар среднего Камня без хитростей и, похоже, даже без стихии. Вся его сила была вложена в тело, в кость и напор. И я был не против.

Он увидел меня, остановился и некоторое время смотрел, наклоняя голову то так, то этак. Маленькие, темные глаза сидели глубоко под костяными надбровьями, и в них не было ни страха, ни злобы. Человек в его лесу был чем-то новым. Он смотрел на меня так же, как смотрел бы на упавшую с неба корягу. Потом новизна кончилась, и Зверь пошел в атаку.

Разгонялся он страшно. Не быстро даже, а неотвратимо, с каждым шагом набирая скорость, и земля при этом шла частой дрожью. Но после броненосца такое уже не воспринималось как что-то ужасное.

Первый его заход я пропустил мимо. Ушел коротко взрывом вбок в последний момент, и таран прошел в полуметре, обдав меня ветром и вонью. Тормозил он долго, вспахивая клыками мерзлую подстилку метров двадцать, и за ним остался ров глубиной по колено, из которого поднимался пар. Развернулся на месте, в чем-то даже забавным движением перебросив зад, и пошел снова.

Второй заход я встретил в лоб. Секиру выставил плашмя, встретив стык его пластин, уперся всем Духом, какой успел собрать в ноги, но удар все равно снес с места. Меня протащило спиной вперед по подстилке, и он бы впечатал меня в какое-нибудь дерево, если бы я не взлетел в воздух. Легкие на секунду забыли, как работать, кости рук затрещали.

Обмен вышел так себе. По чистому напору он был сильнее, и вопросов больше не осталось. Значит, будем действовать иначе.

Настоящий бой длился минут десять.

Я работал короткими взрывами с боков и сзади, укус за укусом. Секира входила в заднюю, живую половину хорошо, но неглубоко — шкура у него и там была на треть костью.

К тому же он, видимо из-за центра тяжести, резко смещенного вперед, умел разворачиваться задом на месте с невероятной для его габаритов и сложения скоростью. Два раза его бок доставал меня в развороте, и хотя это не было особо опасно, но как-то оскорбительно, что ли.

Был в этом бою и момент, который наглядно показывал, что Звери с развитием становились действительно умны. На пятом или шестом моем заходе он вдруг не стал разворачиваться. Ушел вперед, забирая дугой, и я, подумав, что он сбегает, устремился вдогонку, на долю мгновения потеряв его из виду за толстым стволом.

Но когда ствол кончился, вепрь уже шел на меня с другой стороны, срезав дугу молча, без своего обычного храпа. Я успел уйти вверх, взрывом, и его лобовой щит прошел подо мной, содрав кору со ствола длинной белой лентой.

Один его промах пришелся в ствол одной из огромных сосен. Ствол выдержал, но с него сошел весь снег разом, целым полем, накрыв нас обоих, и на несколько секунд бой шел в белой мгле на слух и на Дух.

Перелом боя я построил на том, что он разворачивался через левое плечо. Всегда, все разы. И во время очередного его нападения я устремился следом, а потом пошел в разворот, внутрь, к левой передней ноге, которая в этот момент несла весь его вес.

Подрубить ее я не пытался, там была все та же кость. Я ударил под нее. Взрывом, в мерзлую землю под опорным копытом.

Он не упал, но провалился передом на полкорпуса, и лобовой щит зарылся в подстилку. Бивни застряли в земле, и когда туша упала обратно на брюхо, на один длинный миг его шея открылась сверху, между затылочными пластинами и горбом. Туда я и вложил весь Дух, секиру, взрыв в руки и вес собственного падения сверху.

Хрустнуло глубоко и очень приятно. Секира ушла в шею почти до обуха, и я почувствовал через рукоять, как сила, которая только что несла эти тонны, разом потеряла направление.

Он умирал недолго и тихо. Осел, завалился набок, а потом где-то наверху равнодушно сошел очередной пласт снега.

Я стоял над ним, дышал и ждал, пока руки перестанут звенеть. Пар от туши поднимался столбом и таял в просвете между кронами, снег вокруг был истоптан, изрыт, исполосован нашими следами.

В целом я не особо пострадал. Максимум пара ушибов. Против Зверя среднего Камня, причем далеко не слабого, это можно было считать отличным результатом.

Камень вынул из его затылка, провозившись несколько минут с доступом к черепу. Он был размером с яблоко, теплый, тяжелый, и светился ровным глубоким светом. Я подержал его на ладони и, разбив на несколько осколков, быстро проглотил, прежде чем они потеряли содержавшийся в них Дух. Из-за плотности энергии с ним нельзя было обойтись так же, как с малыми, и поглотить просто через руку.

Столп принял его привычно, обнял и отложил. Разбирать такое на ходу нельзя, для этого нужен покой, а здесь был чужой лес.

Но я знал уже сейчас, без разбора: даже этот Камень, взятый полноценным боем, даст меньше половины процента дороги до четвертой Чары. Меньше половины процента. И это уже можно счесть отличным результатом.

Но ничего. Дорога есть дорога. Со временем разберемся.

Вирр уже неспешно шел ко мне через поляну, оценивая мою работу с видом мастера, а Агата смотрела с его загривка на тушу застывшим внимательным взглядом.

Мы разделали тушу тут же, втроем. То есть работали мы с Вирром, а Агата сидела на лобовом щите и ела вырезку, которую я ей отрезал первой, и болтала ножками.

К концу разделки начало темнеть, если здешнее густение серого можно называть темнотой. Обратно мы шли уже в этих сумерках, и я нес с собой несколько тонн мяса для форпоста. Часть Вирр прикопал себе, чтобы съесть попозже, а остальное осталось лесу.

Второго среднего мы нашли через день, глубже, и этот был Вирра.

Мы вышли на него под вечер, в распадке, где чаща расступалась вокруг ручья, не замерзающего, видимо, никогда, и от него шел пар и запах железа. Зверь пил. Медведь, но не белый. Темно-бурый, почти черный, ниже Вирра в холке, но шире, кряжистее.

Я снял Агату с загривка, отошел к стволу и поставил рядом с собой. Она встала, где поставили, и больше не шевелилась.

Смотреть на полноценные бои Вирра со стороны, тем более на бои против Зверей, мне доводилось нечасто, и каждый раз я смотрел с одним и тем же чувством. Со стороны было видно то, что изнутри связи терялось. Насколько он был другой.

Я дрался расчетом, считал окна, искал возможности. Вирр не считал ничего. Он тек.

Медведь встал на дыбы, во весь свой рост, и заревел так, что с ближних ветвей поехал снег. Вирр даже не сбился с шага. Он шел ровным волчьим наметом, забирая вбок, и в последний момент просто исчез с линии, на которой его ждали лапы медведя, и возник сбоку, а его челюсти уже держали медвежье предплечье.

Дальше в распадке с минуту крутился один сплошной ком. Рев, снег стеной, треск подлеска. Медведь был тяжелее и бил страшно: один его удар пришелся Вирру по ребрам, пусть и вскользь. Волка отбросило на длину тела, и я услышал через связь короткую белую вспышку боли, которая его даже не затормозила.

А потом ком распался, и стало видно, что все уже решено.

Медведь стоял враскоряку, припадая на разорванную переднюю лапу, и вертел головой, а Вирр мягко ходил вокруг него по дуге, не приближаясь, и в его ходьбе не было ни злости, ни спешки. Он ждал конца.

Медведь дернулся раз, другой, попытался достать, но провалился на больной лапе, и в этом провале Вирр вошел снизу и сбоку под челюсть, и все кончилось.

Агата рядом со мной шумно выдохнула. Я посмотрел на нее. Она следила за всем боем не мигая, подавшись вперед, и сейчас в ее красных глазах стояло выражение, которое я не взялся бы назвать. Не страх и не восторг. Узнавание, пожалуй. Как будто ей показали что-то из дома.

Камень медведя Вирр отдал мне, аргументировав, что у него есть возможность охотиться, когда я на Стене. Я не стал отказываться, разумеется.

А на пятый день со Стены в глубину Тайги вышел рейд.

О нем объявили накануне. Ежемесячная проверка Страшил, сбор у восточной клети лифта через час после побудки. Я слышал о Страшилах краем уха еще в первые дни, но что это такое, представлял смутно, и вечером накануне прямо спросил Рябова.

— Увидите, — сказал Рябов с удовольствием человека, которому есть что показать. — Полтораста лет стоят. Наше все, между прочим. Без них тут служило бы втрое больше народу, и служба была бы совсем другая.

Утром у лифта собралось почти двести человек. Весь мой клан определили в рейд, видимо, чтобы показать нам, что это такое и для чего устраивается.

Когда все собрались, под командованием трех старших офицеров отряд поднялся на гребень, а потом спустился на грузовой клети на сторону территории Зверей.

Тут нас разбили на группы по десять, каждой выдали цели, и дальше группы уходили в тайгу веером — каждая по своей дуге. Наташина десятка ушла на восток, Мишина — на юго-запад, и я проводил каждую глазами.

В моей группе меня сделали командиром, но, так как я никогда не участвовал в рейдах, в качестве навигатора и спеца был выбран старожил Улья. Пятый Круг, сухой, легкий, с лицом из одних морщин и привычкой держать за щекой кусок лиственничной смолы. Звали его все просто Дедом, и он охотно отзывался. И еще было восемь Третьих Кругов: четверо моих, четверо местных.

— Значит, смотрите, — сказал Дед вместо знакомства, развернул кусок кожи с картой и повел пальцем. Карта была нарисованная от руки, засаленная до блеска, и точки Страшил на ней были разбросаны равномерно по всей тайге. — Девять точек, крюк на полторы сотни верст. Вернемся быстро, если ничего не случится.

Вирра я предупредил еще с вечера. «Люди идут в тайгу, много, на весь день. Уйди подальше сам и Агату уведи, и не показывайтесь». От него пришло спокойное согласие, и с утра связь молчала.

Шли ходко. Третьи Круги держали темп легко, и первые часы рейд был похож на прогулку, если не считать иногда попадавшихся нам по пути Зверей.

Первую Страшилу я увидел издали и сначала принял за сухое дерево.

Из наста торчал штырь. Металлический, темный, в два человеческих роста, граненый, с оплывшими наледями по граням. Вокруг него на десяток шагов снег лежал странно, мелкой рябью.

— Не подходи вплотную, — сказал Дед, хотя я и не собирался. — Зубы сведет.

Он был прав. Уже с пяти шагов я почувствовал — не ухом, Духом. Штырь звучал на одной ноте: тонкой, непрерывной, неприятной, как звенит на морозе натянутая проволока. Звук уходил в землю, расходясь от штыря во все стороны, и снег рябил в такт этому звуку.

— Что внизу? — спросил я.

— Артефактная луковица, так это называют. — Дед присел у штыря на корточки. — В земле, на глубине. Она и поет. Штырь так, горло.

— И что она поет?

— А вот это, командир, самое интересное. — Он поднялся, отряхнул колени. — Она им охоту отбивает. Не жрать — это не тронь, жрать они горазды. Плодиться.

— Постой. — Я решил, что ослышался. — То есть весь этот звон в земле для того, чтобы звери не…

— Чтоб не спаривались, да, — с удовольствием подтвердил Дед. — Ты не первый так смотришь. Все сперва думают, что это отпугивает. Ничего она не отпугивает. А вот желание отбивает. Так что создавать гнезда и растить мелочь Звери уходят настолько далеко, что это уже не наша забота. Меньше выводков у Стены — меньше Зверя у Стены. Меньше Зверя — меньше нас тут надо.

Достав из рюкзака толстые зеленые перчатки, он ласково похлопал штырь по граненому боку, как рабочую лошадь по шее.

— Полтораста лет поют. До них, старики рассказывали, на Стене стояло втрое больше народу, и никаких Третьих Кругов — они бы просто не справились. А теперь вон, мы с тобой ходим, проверяем, и хватает.

— И кто это придумал?

— А вот этого, командир, тебе никто не скажет. — Дед перекатил смолу за другую щеку. — Давно было. Умные были люди, вот и весь сказ.

Я усмехнулся. Как-то привычно было думать, что Стена — это просто Стена и ее гарнизон. Но оказывается, обороняться можно было еще и вот так. Странно, конечно, но эффективность очевидна.

Проверка заняла четверть часа. Дед достал из рюкзака какой-то прибор, вытянул из него провод, на конце которого было большое кольцо, накинул это кольцо на штырь и просто поставил прибор на землю, сев рядом. После того как прибор несколько раз часто пикнул довольно мелодичной высокой нотой, он убрал кольцо и провод, а потом спрятал прибор обратно в рюкзак.

— Черт его знает, что эта хрень конкретно делает, — пояснил он, — но вариантов может быть два: если вот такие частые писки — значит, все в порядке. Если начинает вопить как резаная — значит, Страшилу повредили и нужно высылать к ней спецов. Благо случается это редко. Пошли дальше.

— А если ее не починить?

— От одной, конечно, ничего не будет. Они вроде как перекрываются. Но если несколько соседних сломаются, то в сезон тут вполне могут за раз появиться десятки гнезд. А нам этого не надо. Потому и ходим каждый месяц, командир.

Вторая Страшила стояла в мертвом ельнике. Третья — на голом бугре, и я впервые услышал сирену сломанной системы. Дед пометил на карте Старшилу, и мы пошли дальше. Починкой мы не занимались, для этого были другие люди. Четвертая, пятая. День перевалил за середину, красная полоса на юге стала гуще. Шестая. Седьмая стояла у стремительного ручья, из-за концентрации Духа не замерзавшего даже в местный лютый холод, и снег вокруг нее рябил кольцами. Восьмая.

Между точками шли молча или почти молча. Местные Третьи Круги сначала косились на меня, того самого, потом пообвыклись, и на привале у седьмой Страшилы один из них, осмелев, спросил про черепаху: правда ли, что она была с гору.

Общаясь и отвечая на вопросы, я в остальном отключил мозг и думал о своем, поэтому засек опасность с опозданием. На западе двигалось что-то большое. Что-то на уровне старшего Камня.

Резко остановился. Группа прошла еще несколько шагов и встала тоже.

— Что такое, командир?

— Старший Зверь, — ответил я кратко, — идет к Стене.

— Серьезно⁈ — Реакция была вполне ожидаемой. — Всего несколько дней ведь прошло!

Я прикинул скорость. До Стены ему было полчаса хода. Гарнизон его увидит с постов раньше, разумеется. Красная тревога, пушки — все, как в прошлый раз, только теперь без меня и без моих фокусов, штатно. Но это их работа, и они с ней справлялись уже много раз.

Во мне же поднималось знакомое, горячее желание. Догнать. Успеть. Перехватить. Я подышал и заставил это желание успокоиться. Нельзя постоянно думать о том, что без меня никто не справится. Это дорога либо в самодурство, либо в психушку. Человек, который вечно бежит всех спасать, кончит очень быстро и очень плохо. У Стены было чем встретить Зверя. А у меня была группа, за которую я нес ответственность, маршрут и девятая Страшила.

— Работаем дальше, — сказал я. — Стена его примет. Дед, девятая далеко?

Тот посмотрел на меня долгим взглядом.

— Верст семь, — сказал он. — Почти ровно к северу.

Мы забрали к северу. Дух на западе полз своей дорогой, группа пошла своей, и минут двадцать все было тихо.

А потом я почуял второго.

Впереди, в паре десятков верст двигалась сила. Того же порядка, что ползла сейчас на западе к Стене. И шла она в ту же сторону.

Я стоял и слушал, пытаясь понять, точно ли его цель именно Стена. Ошибиться было чревато бесполезной и даже вредной тратой нервов и ресурсов. Но и через две минуты чутье повторило то же самое. Идет к Стене.

Два. Два старших в один день, в один час, там, где их видят два раза в год.

Действовать нужно было быстро. Если бы это был один старший, гарнизон, скорее всего, справился бы. Но двое старших — это огонь пушек, разорванный на два очага. Морозов будет решать, как быть, и он решит наверняка правильно и грамотно. Но шанс, что люди погибнут, в любом случае будет очень велик.

— С севера идет второй старший. Быстрее первого.

Секунда тишины. Восемь Третьих Кругов посмотрели на север, потом на меня. Дед сощурился на север, где не было видно ничего.

— Откуда… — начал один из местных и осекся.

— Командир сказал идет, значит, идет, — оборвал его Дед. — Дальше что?

— Группа полным ходом к Стене под твоим командованием, Дед. Скажете, вторая цель с севера, подтверждено. Но пусть сначала разберутся с первым. — Я перевесил секиру со спины на грудь. — Этого задержу я.

— Один?

— Один я быстрее. Я не буду пытаться его убить — просто не позволю атаковать вместе с первым. Задержу минут на десять, а потом тоже рвану к Стене. Сделаю из двух очагов очередь. Все.

Дед пожевал смолу. Я ждал спора, вопросов, хотя бы паузы подлиннее. Вместо этого он просто кивнул.

— Услышал, командир. — И группе, уже разворачиваясь: — Ноги в руки, соколы. Наперегонки со Зверем побегаем.

Они ушли на юг ходко, восемь Третьих и Пятый. Гуськом, след в след, как ходят волки.

Я развернулся на север.

Бежать предстояло довольно долго, и время я потратил с умом. Проверил броню на ходу, перегнал Дух по телу. Съел на бегу полосу мяса, потому что воевать на пустой желудок никогда не стоило. И все это время чутье вело меня, поправляя на градус то влево, то вправо, направляя к чему-то небольшому, но, кажется, быстрому.

Очень быстрому. Быстрее всего, что я встречал на земле.

Тот, что двигался на западе, ощущался как большая масса. Медленная, неотвратимая. Эта же сила была другая. Она мерцала. Возникала левее, чем я ждал, потом правее, потом ближе, и верной дистанции до нее прикинуть не выходило — все менялось каждый вдох. Я бежал, а навстречу мне неслось что-то текучее, и выныривало оно всякий раз в стороне от того места, куда я целил взгляд.

Увидел я Зверя на плоской белой равнине, голой, как стол, и это было плохое место для того, что началось. Ни леса, ни торосов покрупнее — спрятаться некуда, упереться спиной не во что. Ну зато и ему не из чего было прыгать со спины. Мелочь, а приятно.

Он перешел из бега в скольжение и остановился метрах в двухстах, а я наконец рассмотрел, с чем буду иметь дело.

Лиса. Полярная лиса, белая до голубизны, и ее можно было бы назвать даже красивой. В холке она была примерно с меня, метра два, длинная, легкая, на тонких для Зверя лапах, а за спиной маячили два хвоста. Они держались почти вертикально, задранные концами вверх, и воздух вокруг них дрожал без жара.

Ветер. Вот что она такое, понял я. Весь воздух вокруг нее на добрую сотню шагов был ее полем, и я уже стоял на краю этого поля.

Духовным зрением я видел старший Камень в ее голове ясно, издалека. Полный, зрелый, ничем не слабее того, что унесли при мне на склад в войлоке. Только броненосец всю свою силу содержал в теле, а эта тварь хранила в пространстве вокруг себя.

Мы посмотрели друг на друга через двести метров пустого снега. Потом она исчезла.

Исчезла разом, и мир вокруг меня хлопнул. Инстинкт бросил меня вбок и вниз, в перекат, и только потом пришла мысль об опасности. Над плечом свистнул ветер. По наплечнику брони чиркнуло, хоть и вскользь, а метрах в тридцати за мной лиса уже стояла на снегу, обернувшись, и смотрела, склонив голову набок, торчком поставив уши. Похоже, я ее заинтересовал.

Плечо оценил на бегу. Броню не пробило, но по белому металлу шел свежий тонкий порез. Один удар когтем на скорости, которой я не увидел.

Перехватил секиру двумя руками, повел плечами и двинулся ей навстречу наискось, малым шагом.

Главное правило этого боя я понял быстро, на второй же ее атаке. Бежать было бессмысленно — ее рывок покрывал мой взрыв с таким же запасом, с каким взрыв покрывает шаг. Догонять было бессмысленно по той же причине.

Оставалось стоять на месте, читать ее и уворачиваться. И уворачиваться очень тщательно: прямое попадание пробило бы сперва броню, а следом и тело.

Она ходила вокруг меня кругами, размазанными в белые дуги. Удары были быстрыми и не тяжелыми: когти, зубы, один раз хлыст хвоста. От хвоста воздух ударил всей плоскостью, аж загудела броня.

Это была работа на пределе всего, что я умел видеть и ощущать. Мышцы ее рывка не выдавали — слишком быстро все происходило, да и шерсть скрывала. Но выдавал воздух.

За долю мгновения до рывка воздух вокруг лисы подбирался, стягивался к ней, и это было единственное предупреждение, которое она давала. Я научился ловить его к десятому заходу.

К десятому же заходу моя броня перестала быть белой. По ней шли десятки тонких неглубоких порезов: наручи, наплечники, бок. До тела пока ни один не дошел. Но каждый новый она клала ближе к стыку или к сочленению, и целила туда, похоже, нарочно.

Отвечал я скупо. Пламя по площади она просто обтекала, а воздух вокруг нее сдувал мой огонь начисто. На осознание этого я истратил два хороших выпада и больше не транжирил энергию.

Секира была надежнее. Два раза я успел довернуть ее в точку, где лиса выходила из рывка. Первый раз воздух стянулся слева, я повел лезвие в пустой снег на полшага впереди этого места, и она сама пришла под кромку. Второй раз то же вышло справа и ниже, на уровне бедра.

Оба раза лезвие чиркнуло по белой шкуре, оставив красный след. Но она разрывала дистанцию и стояла, глядя на меня с недовольством, злобой и при этом любопытством. Похоже, задача оказалась для нее интереснее, чем виделась вначале.

Плохо было то, что я тратил Дух сильно быстрее нее. Каждый ее заход стоил мне Духа на чтение, движение и защиту от остаточного ветра, а ей, судя по всему, собственный воздух обходился почти даром. И я уже начал прикидывать, в какой момент будет оптимально рвануть к Стене, когда с юга наконец показалась первая красная вспышка.

Вскоре порыв ветра донес со стороны Стены обрывок рева горна — низкий дрожащий звук. А на горизонте, где серую полосу неба подрезала черная нить Стены, зажглись и побежали в обе стороны красные точки. Цепочка огней, отсюда мельче искр.

Западный старший Зверь добрался. Значит, стволы пушек заняты ориентировочно на ближайшие минуть десять. И мне нужно было удержать белую лису здесь, на пустой равнине, пока там грызут первого, а потом начинать пятиться. К Стене, под ее стволы.

Последние версты она либо отстанет, либо войдет в зону огня, а огонь пушки могли вести не только прицельно, но и по площади, и от таких залпов она не увернется даже со всей своей скоростью.

Такой был план. Хороший, трезвый план.

Вирр пришел раньше.

Я почувствовал его за минуту по связи, по нарастающему теплому давлению, и успел удивиться и разозлиться разом. Я его не звал. Я ему отдельно сказал увести Агату подальше.

Но и без слов было понятно, почему он здесь. Он услышал мой бой самой связью, всей шкурой, и то, что он услышал, оказалось для него важнее моего наказа.

Он вылетел на равнину с востока темным комом, четыре метра в холке, а на его загривке, вжавшись в шерсть так, что видна была только белая макушка, висела Агата.

Лиса среагировала мгновенно, разорвала дистанцию, отошла белой дугой на сотню метров и встала боком, глядя сразу на нас обоих. Два хвоста над ней разошлись пошире. Почти сразу стало легче. И заодно прояснилось, насколько все на самом деле было плохо.

Вдвоем с Вирром мы держали ее, пожалуй, ровно вдвое лучше. Он взял на себя ближний круг, я — дальний. Его челюсти закрывали те выходы из рывков, куда моя секира опаздывала, и ей пришлось бросить прогулочные дуги и работать всерьез.

Воздух вокруг нее теперь дрожал постоянно. Она мелькала между нами белым росчерком, порезы ложились и на шкуру Вирра, но он подставлял под них плечи и хода не сбавлял.

И при всем этом мы ее не доставали. Вдвоем ни разу не сумели ни догнать ее, ни прижать. Она была быстрее нас обоих, вместе взятых, и темп ее, сколько я ни смотрел, оставался прежним.

Держать ее мы могли долго. А вот взять было нечем, и с каждым заходом это делалось яснее.

Вирр пошел в перехват, слишком круто развернувшись. Его занесло всей четырехметровой массой, лапы вспороли наст веером, и Агата слетела с его загривка. Кувырком покатилась по снегу и осталась сидеть на белом — маленькая, в Наташиной куртке с закатанными рукавами.

В груди ухнуло, и я тут же бросился к ней, взрывом с места, уже видя, что опаздываю. Лиса среагировала на движение раньше меня: воздух стянулся к ней, и белый росчерк уже летел к сидящей на снегу фигурке.

Но вдруг оборвался.

Лиса встала как вкопанная. Из полной скорости в полную неподвижность, в трех шагах от Агаты. По хребту у меня прошел холод.

Она просто стояла и смотрела. Оба хвоста медленно опустились. Уши пошли вперед. Она осторожно вытянула шею, ноздри ее задрожали, втягивая, и всей мордой она ушла в один этот запах.

Видимо, что-то она тоже в Агате почуяла. Что, я не знал. Знал одно: сейчас она открыта и открыта ненадолго. Думать было некогда.

Взрыв, разгон, и секира с проносом, всем корпусом, в правую переднюю лапу, на которую она перенесла вес, тянясь к Агате.

Лиса взвилась на трех оставшихся лапах, воздух вокруг нее взорвался во все стороны, разметав снег на полсотни шагов, и очередной страшный, слепой рывок унес ее прочь от нас. Но на трех лапах она была уже просто Зверем, а не стремительным ветром. Вирр сел ей на хвост раньше, чем она набрала ход, а я пришел следом.

Додавили мы ее у вспоротого рывками наста. В самом конце она перестала биться и заскулила, а потом умолкла.

Стало очень тихо. Только оседал снег, поднятый ее последним взрывом, и красные искры бежали по далекой черной нити Стены. Равнина вокруг была вспорота дугами лисы на сотни шагов, с воронками талого снега там, где ложилось мое пламя, и на всем этом изрытом поле ее крови набралось три пятна.

Агата так и сидела, где упала. Целая. Руки держала на коленях, спину прямо, дышала спокойно, и я не уверен, что она вообще поняла, что могла умереть. Но смотрела на мертвую лису, наклонив голову, с тем же застывшим вниманием, что на бой Вирра в распадке несколько дней назад, и молчала.

Переведя дыхание, я подошел к туше и занялся разделкой. Камень вынул быстро. Он был меньше броненосцева, с кулак всего, но глубокого, зрелого света в нем было столько же. Полный старший Камень, целый, в самой зрелой поре.

Я положил его на плоский обломок наста, примерился и ударил пятой секиры — точно и сильно, в одну точку. Он разошелся надвое, с сухим звоном, и из скола дохнуло силой. Ладони после этого еще долго держали ощущение нажима.

Одну половину завернул в тряпицу и убрал под броню, для гарнизона. Скол на ней был свежий, боевой. Повредил в бою, бывает — кто проверит?

Вторую половину проглотил, разбив на части, и Столп принял ее, как и раньше, отложив до более тихого часа. Только вес этой энергии был другой. Она лежала во мне, как слиток.

Вирру я отдал заднюю ногу, и он принял ее степенно, по праву делившего добычу. Агате отрубил небольшой кусок от бока.

Остальную тушу, все ее белые тристо кило, я взвалил на плечи, приладил и понес к Стене. Неспешно, чтобы гарнизон точно успел разобраться с западным Зверем.

У восточной клети меня увидели за версту. К гребню я подлетал уже при зрителях и на Стену встал в полнейшей тишине.

Народу вокруг быстро собралось больше, чем положено по любому наряду. Отбой красной тревоги уже дали, западного зверя гарнизон уложил у подножия штатно, и люди еще не остыли, а тут такая новость. Судя по пересудам, о том, что я остался сразиться с лисой, Дед и остальные уже сообщили.

Я положил тушу, разогнулся под множеством взглядов. Из задних рядов уже тянули шеи.

— Второй, — сказал кто-то негромко, и слово пошло по кругу, от кучки к кучке.

Дежурный офицер протолкался через круг, посмотрел на тушу, на меня, снова на тушу, открыл рот…

— Старший? — спросил он наконец.

— Был старший, — сказал я и вытащил завернутую половину Камня. Тряпица развернулась, и медовый свет скола бликанул на белую шкуру. — Камень поврежден в бою. Виноват, аккуратнее не получилось.

Тушу обступили. Белая шкура даже у мертвой лисицы отливала голубизной. Пока ждали трофейную команду, круг стоял и смотрел. Молодой боец, из местных Третьих, все примеривался взглядом к порезам на моей броне. Наконец не выдержал.

— Она вас… — Он сбился, начал снова. — Сколько же раз она вас достала?

— До тела ни разу, — сказал я и повернул к нему наруч. — Смотри сам, все на железе.

Он уважительно закивал.

Трофейную команду привел тот же сухой, немолодой офицер, что доставал Камень из броненосца. Развернул тряпицу, увидел скол, поджал губы и покачал головой.

Свою работу он делал на совесть. Долго держал половину Камня в ладонях, закрыв глаза. Подносил к нему какую-то костяную пластину, мерил свет скола. Я стоял рядом и молчал. Мне торопиться было некуда.

— Неполный, — сказал он наконец, и в голосе его, похоже, мешались облегчение с разочарованием. — Хороший Камень, но не полный старший. Зверь, видимо, шел в рост, на прорыв к старшему уровню, самый край. Потому и к Стене шел: их в росте на Дух тянет. — Он еще раз посмотрел скол. — Жаль, побили. Целый бы дороже стоил.

Он сам все измерил, сам взвесил, сам себе объяснил, и мне оставалось только промолчать. Зверь на прорыве. Понятная, посильная тварь, которую я с моей репутацией в теории вполне мог бы одолеть. Замер его меня устраивал. Тайна Агаты оставалась при мне, а я получал энергию половины Камня.

Слова его разошлись по кругу. Люди облегченно заговорили, задвигались, кто-то уже мерил шагами тушу, прикидывая мясо, двое спорили, сколько потянет шкура. Подошедший Рябов хлопнул меня по наплечнику.

— Ну вы, конечно… даете.

Впрочем, даже если лиса была лишь «наполовину» старшим Камнем, полтора таких Зверя в один час были аномалией. И то, что я смог убить лису, позволяя гарнизону сосредоточиться на западном звере, который, как выяснилось, был кем-то вроде зубра, заслуживало благодарностей.

Благодарили на следующий день на офицерском собрании — в штабной комнате с низким сводом, где два десятка офицеров сидели вдоль стен на лавках, а Морозов стоял у стола под картой участка.

Собрание шло штатно: сводки постов, наряды. Морозов говорил сухо и быстро, как и всегда. Мой вопрос он оставил последним, и когда до него дошло, в комнате стало заметно тише.

— По вчерашнему рейду, — сказал Морозов, глядя в бумаги. — Действия Александра Пламенева при обнаружении второй цели признаны верными. Задержание второго зверя в поле предотвратило разделение огня. Гарнизон объявляет Пламеневу благодарность.

Он поднял глаза от бумаг, и мы посмотрели друг на друга. Не «убийство», а «задержание».

В каком-то смысле это было правильно, так как, если бы я не убил лису, а только задержал и потом позволил ей добраться до Стены, проблем бы не возникло все равно. Тем не менее такой подход мне, мягко говоря, не нравился.

— Служу Стене, — сказал ровно.

— Занесите в протокол, — велел Морозов писарю и перешел к нарядам.

Вот и вся церемония. Ни слова сверх устава. Но офицеры вдоль стен слушали, не шевелясь, и кое-кто, я видел, скосился на соседа. Если бы после этого наш конфликт не стал очевиден присутствующим, офицерами они себя могли называть лишь с большой натяжкой.

Я шел из штабного коридора и прикидывал, что Норов мог бы даже ничего не говорить. Ссориться с комендантом у меня выходило само, без всяких сценариев, и оставалось попросту не мешать.

Потом были две недели службы, гладкой и стабильной.

Смены, вагонетки, охоты через день. Мы с Вирром взяли еще четырнадцать средних, и Столп принимал Камень за Камнем. С учетом половины Камня Старшего Зверя я преодолел где-то одну пятую дистанции до четвертой Чары.

А на исходе второй недели старший пришел снова.

Третий за месяц. На этот раз все было издали и штатно. Красная тревога, горны, Зверь, ломящийся к Стене напрямую по тайге, огонь на поражение, смерть монстра через семь минут после начала обстрела. Я в этот раз не был на дежурстве и просто смотрел из глубины тайги на бесконечные сполохи.

Но вечером в столовой не слышалось обычного гомона и даже дежурная ругань у раздачи шла вполсилы. Люди ели молча или переговаривались вполголоса, и в долетавших до меня обрывках повторялось одно слово. Третий.

Рябов, подсевший со своей миской напротив, высказал общее мнение:

— Двадцать лет служу, но такая частота появления… Три за месяц, я поспрашивал, не появлялось с самой установки Страшил. — Он поковырял кашу. — Что-то их тянет сюда. Что-то новое. Зверь просто так к Стене не идет, ему тут не намазано.

— И что говорят? — спросил я.

— Разное говорят. — Он пожал плечами. — Кто на погоду, кто на Дух, кто на юг кивает, мол, после смерти вашей черепахи вся живность с ума посходила. Начальство запрос в Духовщину пишет.

Мы еще поговорили, он доел и ушел, а я остался сидеть над своей миской.

Что-то их тянет. Я, кажется, знал, что именно. Существо без Духа и без Камня, которое чует Зверя раньше Вирра. Из-за которого лиса оборвала смертельный рывок.

Нужно было снова сходить к ним.

На следующую вылазку я собирался, как и привык: неторопливо, чтобы ничего не забыть и не упустить.

Наташа стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела, как я в третий раз прохожу взглядом по снаряжению. Броня, залатанная после лисы гарнизонным кузнецом, секира, фляга, жареное мясо для тех двоих, нож.

— Все проверил? — спросила она ровно.

— Все проверил, — сказал я. — Как обещал.

У дежурного я отметился, что ухожу, как и всегда. Спустился со Стены.

Пока шел по тайге, останавливался трижды, каждый раз по бытовому поводу: ремень, снег в сапоге, глоток из фляги. И каждый раз стоял дольше, чем требовал повод, и слушал. Белая равнина, ветер, редкие птицы.

Мороз стоял сравнительно несильный, «всего лишь» в районе минус шестидесяти, ветер тянул с юга и нес запах льда и старого дыма от Улья. Духовным зрением я видел лишь пустоту до горизонта, ни искры чужого Духа, ни движения крупнее песца.

На третьей версте заложил петлю. Обычную охотничью, крюк через торосы с возвратом на собственный след, и прошел вдоль своего следа шагов двести, читая снег.

След был только мой, нетронутый. Чисто.

Вторую петлю заложил у ручьев, бьющих из подземных ключей, напитанных Духом. Там я после круга по тайге еще и просто сел на торос, спиной к тому направлению, куда мне было нужно, и четверть часа смотрел в ту сторону, откуда пришел. Пусто.

Я встал и пошел дальше, окончательно успокоившись.

Вирр ждал в условленном месте, на опушке. Агата сидела в своей куртке у его передних лап на поваленном стволе, с надкушенной полосой вяленого мяса в руке. Все как всегда. Я успел поднять руку.

Тут вдруг связь коротко и резко ударила меня.

Шло это через Вирра, но передавал он чужое послание. Агата, вскинув голову в мою сторону, через волка сообщала, что за мной кто-то идет.

Я не обернулся. Это было самое трудное. Поднял руку до конца, помахал, как махал всегда, и пошел к ним обычным шагом, а внутри уже считал. Дистанция до леса, дистанция до Вирра, путь от Стены.

Сзади. За мной. Десятки верст я слушал, смотрел и вязал петли, и ни разу не заметил ни следа преследования. Значит, шедший умел прятаться разом от всего: от глаз, Духа и от моих хитростей, которые, конечно, были не прямо какими-то невероятно умными, но все-таки. Обычному преследователю такое было не по силам, тут дело в выучке и очень специфичной магии.

Почуяла его Агата. Я со всем моим зрением пропустил его начисто.

Дальше мы работали так, словно сговорились заранее. Я дошел до них, потрепал Вирра по шее, сел рядом с Агатой, неторопливо отломил себе ее мяса.

Сел я при этом спиной к юго-западу, открыто, напоказ. Чужое положение мне теперь постоянно транслировалось через связь от Агаты. Она, надо признать, быстро сориентировалась и вообще не подала виду, что что-то не так.

Около полутора сотен метров. Он видел сейчас всех троих: меня, Зверя и ее. И смотрел, надо думать, очень внимательно.

Уйти и увести их я теперь не мог — он уже все видел. Оставалось брать его здесь, и для этого у нас было главное: смотрящий, судя по его неподвижности, до сих пор считал себя невидимым.

Я встал, потянулся, взял секиру рабочим хватом и пошел от торосов прочь, в лес, уводя за собой его взгляд. Вирр поднялся следом лениво, вразвалку. Агата осталась сидеть, как я ей и сказал через связь.

Лес сразу от опушки был частый и не такой крупный, так что кроны смыкались плотно, снег под ними лежал не такой глубокий и тише отзывался на шаг. На втором десятке шагов, за первым же толстым стволом, Вирр ушел в рывок.

Беззвучно, одним длинным, текучим движением влево и назад, по своей охотничьей дуге. Четырехметровый Зверь растворился в подлеске, как ложка соли в ведре, и даже я, знавший, куда смотреть, почти сразу его потерял. Его задачей было обойти преследователя с юга и погнать на меня.

На счете сорок со стороны Стены коротко и страшно рявкнуло. Я тут же развернулся и дал взрыв во всю силу.

Когда вылетел из леса, по опушке уже бежал человек. Дух его горел теперь в открытую, весь вложенный в ноги, хотя всю дорогу сюда мое зрение не находило его вовсе. А за ним, отрезая от юга, от Стены, двигался Вирр — вполсилы, широкими скачками.

Увидев меня, преследователь дернулся вбок, но мой огонь стеной лег ему под ноги. Он оступился, покатился, резко вскочил, сунул руку за пазуху.

Я был быстрее. Взрыв, шаг, и моя ладонь сжала его запястье, не дав руке выйти из-под тонкой брони, покрытой слоем меха, а вторая взяла за ворот и поставила его на колени.

— Тихо, — сказал я. — Тихо ты, понял?

Он был обыкновенный. Лет сорок, лицо обветренное, непримечательное. Может, я и видел его в Улье, а может, и нет. Стоял на коленях он смирно, дышал глубоко и мерно, смотрел на меня прямо, без страха. Слишком спокойно смотрел.

— Чей ты? — спросил я.

Он улыбнулся. Криво, одним углом рта и воскликнул:

— Поздно!

Дух его схлопнулся. Весь, разом, внутрь, и все горение его ушло в одну точку внутри груди. Я рванул свой Дух ему в тело, гася, давя, но гасить было уже нечего. Он обмяк у меня в руках, изо рта толкнулась темная кровь, глаза остановились. Я разжал пальцы, отбрасывая от себя труп.

Техника. Вшитая в самого человека, взведенная заранее и сработавшая по его воле раньше, чем я успел вмешаться. Если бы его послал Морозов или Орлы, такого жестокого метода избежать допроса можно было не ждать. А значит, вариант оставался один: Черная Кость.

Вирр подошел и встал рядом, глядя на тело без выражения. Подошла и Агата. Встала над мертвым, наклонила голову, и ноздри ее дрогнули. Через связь пришла мысль от нее: в человеке было что-то знакомое ей, это она и ощутила.

Кость. Здесь, в Улье, с интересом лично ко мне. Конечно, после черепахи было бы странно, если бы они за мной не смотрели, так что этому я почти не удивился.

Холод по спине шел от другого. Их явно очень интересовало, чем я занимаюсь во время своих вылазок, и ради этого они даже были готовы послать за мной смертника. Это было не слишком приятно, мягко говоря. Теперь за каждым своим шагом стоило следить втрое внимательнее.

А еще нельзя было упускать то, что Агата его учуяла, когда не смогли ни я, ни Вирр. «Что-то знакомое». Что может быть знакомого в бойце Черной Кости? У рядовых или тем более у просто завербованных Костью агентов, не было черного Духа, как у Загородского или того парня, что оставил мне ожог на левой руке.

Я перебирал это так и этак, и вывод выходил один: Кость метит своих. Чем-то малым, каплей того же Черного Духа или родственной ему дряни. Метит, чтобы свои узнавали своих там, где нельзя ни говорить, ни показывать.

Человек такую каплю не почует никогда. А она почуяла, вероятно, из-за своей уникальной природы и того, что Кость свои уникальные техники строит на силах Зверей, которым она является кем-то вроде пращура. Если это правда, то у меня на руках оказалось то, чего нет ни у Орлов, ни у Империи со всеми ее Сферами.

У меня был живой нюх на людей Кости.

Я посмотрел на Агату. Она уже потеряла к телу интерес и вернулась к вяленому мясу.

В идеале было проверить ее на других. Провести мимо строя и просто слушать. Но сейчас Агату нельзя вводить в крепость, нельзя показывать ни одному человеку. Да и водить полторы тысячи человек мимо нее по тайге я не могу.

Чтобы проверить Улей, надо распоряжаться Ульем. Его составом, его выходами, его нарядами. Значит, сначала Улей должен стать моим, а проверка потом.

Я поднялся. Все остальное было вопросом не сегодняшнего дня. А на сегодня оставалась еще работа руками. Тело нельзя было оставлять, так что я просто спалил его дотла.

Полторы недели после сожженного тела прошли тихо.

Я жил, как решил тогда, у остывшего кострища. Втрое внимательнее. Смотрел, кто садится со мной на вагонетку и кто с нее сходит. Помнил, чьи смены совпадали с моими выходами за Стену, и сверял это по журналу у дежурного.

Отмечал взгляды в столовой, которые задерживались на мне чуть дольше, чем стоило бы. Ничего. Либо за мной больше не ходили, либо ходили так, что оставалось надеяться только на нюх Агаты.

Ссору с Морозовым я не торопил, хотя соблазн был, и немалый. Каждый спокойный день Кость в Улье жила своей жизнью, а я не знал о ней ничего. Но спор, раздутый на пустом месте, люди чуют быстро, и под подозрение первым попадает тот, кто его раздул.

Начни я цепляться к коменданту без причины, и гарнизон встал бы не за меня. Так что просто ждал. Повод рано или поздно должен был прийти сам, и я собирался его не проворонить.

А пока ждал, смотрел на самого Морозова. Службу он тянул на совесть, придраться было не к чему — я честно искал. Но было и нечто особенное в его стиле.

Сводки в Духовщину он писал сам, не доверяя писарю, и, если верить кое-каким слухам, переписывал набело, если оставался недоволен хоть строкой. Наградные листы выписывал крайне неохотно не только мне, если только адресат не был из Кавелиных или какого-нибудь столичного клана. В целом о столице он говорил заметно чаще, чем просила служба, и всякий раз чуть менялся голосом.

Похоже, комендатура на краю планеты была для него ступенью, а не домом, как южный форпост для Ольги, и засиживаться на этой ступени Морозов не собирался. Он явно был карьеристом и метил высоко.

Вот тут его и можно было брать. Не на службе. А на том, как сильно он хотел отсюда наверх.

И вот, в конце недели дежурный по связи принес новость, которую к ужину обсуждала уже вся крепость. К нам направлялась комиссия из самой столицы. Я выслушал, доел и подумал, что повод, кажется, приехал ко мне сам. Оставалось его встретить.

План у меня в целом уже был. Миша был Кавелиным, и через него я собирался подступиться к чиновникам комиссии на виду у всех. Морозов, которому такое внимание было очень нужно, обязательно начал бы ревновать. Дальше оставалось подталкивать, пока комендант сам не покажет себя гарнизону мелочным и вредным. Некрасивый план. Но рабочий.

Однако вечером того же дня, когда я стоял на дежурстве, со стороны Улья пришла вагонетка, с которой на площадку спрыгнул Норов. Он кивнул мне, неспешно прошел вдоль кромки, глянул на пушку, полистал журнал у смотровой щели. Проверка постов — годный предлог.

— Порядок образцовый, — сказал он, возвращая журнал на место. — Впрочем, я не за этим.

— Догадываюсь, — сказал я. — Комиссия?

— Комиссия. — Он встал рядом со мной у щели лицом к тайге и негромко заговорил: — Про то, что она едет, знает уже вся Стена. А вот зачем она едет, не знает, пожалуй, никто. Даже Морозов. Расскажу, пока нам не мешают.

Я молча повернулся к нему. Он смотрел в тайгу, и лицо у него было самое будничное, с каким говорят о погоде и нарядах.

— Вы, Александр, тут стоите смены и думаете, наверное, что планета живет своей жизнью, а вы — своей. Так вот, это не совсем так. Кость что-то взрывает почти каждый месяц, то на одном континенте, то на другом. Люди читают сводки, люди хоронят близких, люди задают вопросы, и властям надо им что-то отвечать. А отвечать, по совести, почти нечем. Хотя далеко не все теракты оказываются успешны, за последние года полтора у Империи появился, кажется, лишь один случай, когда Костям всерьез дали по зубам.

— Черепаха, — сказал я.

— Точно, — согласился он. — Даже если опустить убийство Эфирной Сферы, которое на самом деле тоже косвенно пытаются приписать вам всеми возможными способами, Пятый Круг, одолевший Мага Седьмого, — это феномен. Для про-имперских сводок это настоящий подарок. И Кавелины этим подарком пользуются вовсю. Ваше имя, Александр, все активнее ходит по планете, и разгоняют его не только досужие языки, но и сам правящий род. Каждый раз, когда надо говорить с людьми про очередной теракт, так или иначе вспоминают вас. Вот, мол, есть человек, который показал, что Кость можно бить.

Это было… неожиданно. И очень непривычно.

— И что же именно про меня пишут? В этих сводках.

— Что была экспедиция. Что на нее напали. Что потери были страшные, а вернулись люди только потому, что их вел один очень упорный молодой глава клана. Ну и бой ваш с Седьмым Кругом, конечно, — его расписали красиво настолько, что дух захватывает.

— История про меня, которую я сам не узнаю.

— Так это, Александр, со всякой славой так, — сказал Норов, и в углах его глаз собрались морщины. — Настоящее знают полтора человека, остальные знают трибунную версию. Радуйтесь, что версия хотя бы лестная. Бывает сильно хуже.

Я помолчал, привыкая к услышанному. Странно, конечно. Я стоял на краю планеты, и на этом краю меня, оказывается, было видно всему миру.

— Допустим. Слава славой, но при чем тут комиссия?

— При том, — сказал Норов, и в голосе у него появилась знакомая почти веселость, — что в эту комиссию входит один ваш фанат. Евгения Кавелина, дочь Аркадия.

— Серьезно?

— Более чем. Ей семнадцать лет. Маг она скромный, на пике Сердца, что для их рода, прямо скажем, не гордость. Но голова у девочки светлая, раз ее уже пустили в государственные дела — всерьез, не для вида. Считается, вроде как, одним из лучших тактиков рода.

— В семнадцать лет? Это как будто бы даже сложнее, чем быть гением в Магии.

— В семнадцать лет, — подтвердил он. — Я понимаю, как это звучит. Сам бы не поверил, но люди, которым я верю, рассказывали такое. Ее сажают на разборы больших армейских операций, и она находит в планах дыры, которые не видят штабные втрое старше. Причем находит быстро, чуть ли не с листа. За что купил, за то продаю, как говорится, но даже если это преувеличение для пиара уже самой Евгении, то лишь преувеличение, а не ложь. Так вот, эта голова прочла все, что по вам писали, и, судя по всему, кое-что из того, что не писали. И захотела познакомиться. Лично.

— Ну дела… — протянул я, не особо понимая, как реагировать.

— А поскольку дочь главной ветви не может просто сесть в поезд и поехать куда ей хочется, ей собрали комиссию. Проверка настоящая, бумаги настоящие, чиновники настоящие и будут честно проверять склады и журналы. Но едет все это сюда потому, что одна девушка так захотела. Такие вот дела.

— И надолго они к нам?

— Дня на три, наверное, может, на четыре, — сказал он. — Как обычно ездят. Первый день торжественный — встреча, осмотр, стол. Дальше пойдет работа: счетные книги, склады, опросы офицеров. Вашего клана это тоже коснется, скорее всего, вы ведь тут самое заметное новое хозяйство. Скажите своим, чтобы подготовились, отвечали уверенно и не умничали.

— Скажу. И еще один вопрос, раз уж вы тут. Как с ней-то мне общаться? С дочерью главной ветви.

— Проще, чем вы думаете, — сказал Норов. — По имени и отчеству, на «вы», с очевидным уважением и пиететом, но в остальном просто будьте собой. Евгения, если верить моей информации, не снобка и не высокомерная принцесса. Говорят, она из тех, кто первым делом ломает этикет и смотрит, что человек будет делать без него. Если так, вам же проще, вы без этикета выросли.

— Понятно. А о нашей операции она знает?

Он отлепился от рамы, прошелся по площадке, снова глянул вниз, на тайгу, в смотровую щель.

— Правильный вопрос. Конечно, — кивнул он, развернувшись. — Она все-таки один из главных государственных тактиков. Но чиновники, что с ней едут, если что, не в курсе, так что не сболтните лишнего.

— Понял вас.

— Ну и славно. — Он поднял воротник шинели. — Пойду дальше по постам, для порядка.

Вагонетка как раз подъезжала, и он, махнув мне на прощанье, заскочил на нее и унесся прочь.

Заход через Евгению Кавелину был куда сильнее захода через Мишу, тут спорить было не с чем. Но Мишу-то я знал. А вот эта Евгения… Норов меня, конечно, подуспокоил, но это все-таки была дочь главы рода. С такими людьми никогда не бывает просто.

Вечером я пересказал разговор Наташе, ничего не пряча. Она выслушала, села на кровати, обхватив колени, и думала долго.

— Значит, будешь обхаживать столичную гостью, — сказала она наконец.

Без укола сказала, спокойно, но я слишком хорошо ее знал, чтобы принять это спокойствие за легкость.

— Буду, — ответил. — Если она и вправду приехала подыграть, лучшей карты мне никто не сдаст. Но ты же понимаешь, зачем это все.

— Понимаю. — Она потерла глаза ладонью. — Я все понимаю, Саш. Иди уже спать.

Разговор на этом кончился, но осадок от него остался у обоих.

А поезд уже шел сюда, и поделать с этим я не мог ничего. Оставалось встретить его так, чтобы из всех людей этой крепости выгоду с визита снял именно я.

Три дня Улей скреб сам себя.

Морозов не объявлял ничего сверх обычного, но наряды на уборку выросли вдвое, и крепость это приняла без слов. В жилом ядре мыли своды, до которых годами не доставали. У клетей скалывали старую, слоистую наледь, вросшую в камень. Со снабженческой площадки вывозили и растаскивали по навесам все, что месяцами лежало просто так, и площадка на глазах становилась похожа на витрину.

Даже караульные у вышек сменили заслуженные тулупы на что-то более строевое. Мои в этой суете действовали наравне со всеми, и Нина, гонявшая свою треть коридоров, к вечеру третьего дня охрипла.

Под комиссию освободили гостевые комнаты рядом со штабом — лучший угол теплого ядра, где своды повыше и печные стояки идут прямо в стенах. Туда таскали постели, лампы, столы под бумаги, а в офицерской столовой второй день гремели чем-то тяжелым. Рябов, встреченный мной в коридоре с ворохом списков, только закатил глаза.

— Вот так живешь, служишь, — сказал он, — а потом узнаешь, что у нас, оказывается, есть парадная посуда.

Офицерам назначили смотр формы. Морозов провел его сам, прошел вдоль строя молча и приказал двоим перешиваться. Готовился он всерьез, и я его понимал. Столица ехала смотреть на подведомственное ему хозяйство, а такое в его жизни случалось, надо думать, нечасто.

И вот, наконец, утром четвертого дня пришел поезд с Кавелиными. И Кавелиной.

Встречающих спустили на площадку загодя, грузовой клетью. Морозов, начальник штаба, старшие офицеры, Рябов со списками, дежурная полусотня вдоль пути. И я.

По букве старшинства глава клана моего веса стоял вровень с главой уездного рода, так что место в принимающем составе полагалось мне само собой. Морозов его и дал.

В дальнем конце шеренги, у самых складов, откуда до почетных гостей было шагов сорок. Я встал, куда указали. Сорок шагов меня устраивали.

Утро было по здешним меркам мягкое, без ветра. Над водокачкой стоял пар. Стена уходила вверх и терялась, и с ее подножия казалось, что неба над половиной мира нет вовсе, а есть только камень. Мы с полчаса стояли в ожидании, и дыхание полусотни людей висело над строем сплошным облаком.

О подходе поезда первой сообщила вышка. Часовой прокричал вниз, по площадке прошло движение, шеренги подобрались. Потом я и сам услышал дальний ровный гул по рельсам и увидел в проем раскрывающихся ворот, как он идет через равнину с белым шлейфом снежной пыли.

Офицерского мундира мне не полагалось, так как офицером я не был, и на смотр формы Морозов меня, понятно, не звал, так что я надел лучшее из своего. Темная форма с клеймом клана на груди, секирой в языках пламени. Пусть смотрят. В этой шеренге я представлял не гарнизон Улья.

Поезд вполз в ворота, сделал круг вдоль стены и встал. Он не был похож на снабженческие составы. Те шли слепыми, глухими коробами, а у этого были широкие окна с занавесками, и вагон стоял на рессорах высоко и мягко. По всей его крыше тянулись приземистые установки, и от них даже сейчас, на стоянке, шел ровный фон Духа. Гостей везли серьезных.

Первой сошла охрана, восемь человек. Команды им никто не подавал, но они привычно разошлись вдоль вагона сами, каждый на свое место: двое сразу развернулись лицом к складам, один поднял голову и долго рассматривал вышки.

Старший из них, широкий, с перебитым носом, подошел к коменданту, коротко о чем-то переговорил и вернулся к вагону. Работали они буднично и очень чисто, и по одной этой манере было понятно, что опыт их исчисляется долгими годами.

Я неторопливо прошелся по ним духовным зрением, как разглядывают строй. Плотные Пятые Круги, двое Шестых.

И у одного из этих Шестых, невысокого, немолодого, с простым лицом сельского старосты, под гладким Кругом лежала толща. Темная вода подо льдом, глубина, которую я не мог измерить — только почувствовать. Такую я видел у Норова и других замаскированных агентов Орлов и, что она означает, знал. Скрытая Сфера.

Значит, вот что род Кавелиных считал охраной, соответствующей случаю. Я снял с него зрение раньше, чем он мог бы что-то ощутить, и стал смотреть просто глазами.

За охраной сошли пятеро чиновников. Первым спустился старший, седой и сухой, с лицом, землистым от долгой дороги, и еще с подножки нашел глазами Морозова.

Следом молодой, с толстой папкой под мышкой, зябнущий, он сразу спрятал подбородок в ворот и так и остался стоять. Потом плотный, деловитый, который, еще не ступив за плац, уже разглядывал навесы и что-то прикидывал по ним, шевеля губами. Двое последних сошли вместе, переговариваясь вполголоса, и один из них, длинный, в очках, все оглядывался на установки на крыше поезда, будто прощался с ними.

Старший чиновник подошел к Морозову первым, и они обменялись бумагами. Морозов принял пакет с печатями двумя руками, с полупоклоном, и что-то доложил — я не расслышал, что именно, — но спина его в эту минуту была самой прямой на всей площадке.

Потом он повел старшего вдоль шеренги, называя офицеров по должностям, и чиновник каждому кивал одинаково экономно, но при этом уважительно. До моего конца строя они не дошли.

А потом из вагона вышла она, и я понял, что ожидал чего угодно, только не этого.

Почему-то ждал столичную породу, тонкую и холодную. Евгения Кавелина оказалась невысокой, ниже Наташи на голову, очень полненькой (если бы не вежливость по отношению к правящей семье, я бы даже сказал толстенькой), но при этом фигуристой настолько, что все это было отлично видно даже под дорожной шубкой.

Через плечо у нее лежала роскошная коса до пояса, темная, толщиной в мою кисть. Она сбежала по ступеням сама, не глядя на поданную руку, и завертела головой с таким живым и жадным любопытством, что стало ясно, кому из приехавших тут интереснее всего.

И еще одно я увидел сразу: вокруг нее держалось тепло. Снег у ее сапожек оседал темными талыми лунками, пар ее дыхания не шел в принципе, как у всех остальных. От этого купола тепла нить Духа вела к замаскированной Сфере. Телохранитель грел девочку, чтобы она не ощущала стоящие на улице минус тридцать пять.

Морозов шагнул вперед, к старшему из чиновников, вскинул руку к виску и начал по уставу:

— Господа члены комиссии. Гарнизон Ледяного Улья приветствует вас. Комендант крепости Морозов. Осмотр подготовлен, размещение подготовлено, план работ…

— Ой, подождите, — сказала Евгения Кавелина.

Сказала негромко, но Морозов осекся, потому что говорила она уже на ходу. Она шла через площадку мимо старшего чиновника, мимо шеренги офицеров и смотрела при этом на дальний конец строя. На меня.

Талые лунки шли за ней по снегу цепочкой, и Сфера снялся с места следом, двигаясь шагах в пяти так плавно, что заметил это, похоже, я один. Молодой офицер по соседству со мной перестал дышать. Сорок шагов она прошла быстрее, чем я успел решить, как себя вести, и остановилась в двух шагах, задрав голову.

— Это же вы, — сказала она, — Пламенев? Настоящий. Черт, какой вы высокий! Я читала, что вы высокий, но там же сухие цифры, а тут… — Она повела рукой снизу вверх, от моих сапог до головы, и легко и звонко засмеялась. — Я все про вас прочла, все, что только можно. И знаете, что? Там нет главного. Там нигде не написано, что вы еще и красавец. Безобразие, я считаю!

Старший чиновник смотрел на эту сцену с усталым терпением.

— Евгения Аркадьевна, — сказал я и наклонил голову, — добро пожаловать на Стену.

— Спасибо! — Она просияла так, будто я сказал что-то замечательное. — Здесь у вас чудесно. Холодно кошмарно, но чудесно. А Стена и вправду выше облаков? Мне в поезде сказали, что с гребня облака видно сверху, я всю дорогу представляла и не смогла. Это как вообще?

— Сегодня облаков нет, — сказал я, пожав плечами. — Значит, увидите сами то, что вместо них. Но это проще показать, чем рассказать.

— Вот! — Она обернулась к чиновникам и ткнула в мою сторону варежкой. — Вот как надо разговаривать. Не «согласно описи», а «увидите сами»!

Молодой чиновник с папкой сделался откровенно несчастным. Старший вздохнул глубоко и беззвучно, одними плечами.

Морозов, уже подошедший к нам и вставший за ее спиной, кашлянул и попробовал вернуть утро в колею.

— Госпожа Кавелина, господа. Прошу за мной, для комиссии подготовлен осмотр крепости, начнем с…

— А можно не за вами? — спросила Евгения, оборачиваясь к нему через плечо. Спросила без всякой резкости, весело, и от этого прозвучало только хуже. — Вы не обижайтесь, господин комендант, вы наверняка все прекрасно покажете. Но я хочу послушать про крепость от того, кто на ней воюет. Господин Пламенев, вы ведь проведете нам экскурсию? Пожалуйста!

И уже договаривая это свое «пожалуйста», она мне подмигнула. Быстро, так что видел это, кажется, я один.

Подмигивание было не игривое и тем более не флиртующее, скорее деловое. Так подмигивает игрок партнеру через стол, когда заходит с нужной карты.

Похоже, Норов был прав и дочь Аркадия знала не только то, что писали в сводках. Про декабрь, про план службы на этот Улей, про то, чье кресло мне тут предписано. И похоже, подыгрывала она мне сознательно. Вот тебе и тактик.

Мне давали ход. И чем дольше я тянул с ответом, тем яснее понимал, что второй раз его не дадут. Глупо было отказываться.

— Почту за честь, — сказал я.

— Чудесно! — Она хлопнула варежкой о варежку. — Господа, вы слышали? Нас поведет Александр Пламенев! Идемте скорее, я хочу на самый верх.

Морозов стоял в трех шагах, и я коротко глянул на него поверх ее головы. Он держал лицо, надо отдать ему должное, держал почти безупречно.

Даже наклонил голову, соглашаясь с волей гостьи, и распорядился о клети сухим служебным голосом. Но взгляд, которым он меня одарил, был далеко не добрым.

Чиновники потянулись за нами. Охрана перестроилась без команды, двое остались у поезда, остальные разобрали гостей, Сфера занял место за плечом Евгении.

— Прошу к клети, — сказал я и повел рукой.

Грузовая клеть была размером с амбар, и комиссию я повез в ней.

Пассажирского подъемника с площадки на Стену отродясь не водилось, и вверх с земли шел только этот короб, каким так же поднимали ящики, туши и новобранцев. Я коротко подумал, что столичных гостей такое может и покоробить, но ошибся. Евгения вошла в клеть первой, огляделась, потрогала варежкой клепаный борт и лишь одобрительно кивнула.

Клеть дернулась и пошла. Гул подъемных механизмов заполнил короб, снизу уплывала площадка с поездом. В нижнем зеве нас встретил холод камня и запах крепости, который я сам уже перестал замечать. Хлеб, железо, мокрая шерсть. Евгения потянула носом и ничего не сказала, только глаза у нее заново загорелись.

— Итак, начнем нашу экскурсию, — сказал я и повел рукой вдоль коридора, живо вспоминая экскурсию Рябова, что он вел для нас лишь чуть больше месяца назад. — Улей устроен как луковица. В середине живут и спят. Чем ближе к наружным стенам, тем холоднее. Склады, холодильники, тренировочные пространства. У самого периметра мороз такой, что к железу голой рукой лучше не прикасаться. Поэтому коридоры низкие, чтобы тепло из них не уходило. Привыкаешь к ним быстро. Дня за три перестаешь стукаться.

— А вы стукались? — тут же спросила Евгения.

— Очень много раз, — кивнул я. — Потолки тут планировали явно не под мой рост.

Она засмеялась, и даже старший чиновник шевельнул углом рта. Морозов, шедший за чиновниками, смотрел мне в затылок, и я чувствовал этот взгляд буквально кожей.

Вдруг Евгения подошла и быстрым движением обхватила мою руку своей, так что мне оставалось лишь согнуть локоть. Сделала она это просто, на ходу и пошла рядом, со второго шага попав в мой ритм, хотя ей приходилось делать буквально два шага на один мой.

Я позволил, разумеется. Во-первых, вырываться от дочери Аркадия на глазах у комиссии было бы глупостью редкой пробы. А во-вторых, я шел под руку с гостьей мимо офицеров и посыльных, и каждый встречный это видел. К вечеру об этом будет знать весь Улей. С точки зрения продвижения моего статуса это было идеально.

Мы шли через жилое ядро, и я рассказывал. Про спальные ярусы и печные стояки в стенах. Про столовые, где кормят в три смены и где дежурная ругань у раздачи считается признаком здоровья гарнизона. Про лазарет, мимо которого мы прошли и в дверях которого пожилой лекарь вытянулся так, что у него все тело хрустнуло.

Рассказывал, по сути, то же, что месяц с небольшим назад рассказывали мне самому. Только теперь это выходило иначе, потому что за месяц успел обвыкнуться и, хотя на самом деле еще многого об этом месте не знал, вполне мог вложить в слова соответствущие эмоции.

Я знал, где что лежит и кто где спит. Знал, почему четвертый коридор зовут горелым и в какую смену лучше приходить за кипятком. Такие вещи не выучишь к приезду комиссии, они либо есть, либо нет. Старший чиновник начал кивать в такт моим ответам, а плотный переспрашивал и записывал. Гости, похоже, чувствовали, что я говорил искренне.

— Скажите, — плотный чиновник догнал нас и пошел сбоку, — а довольствие? Нормы северные, я так понимаю, полуторные, а подвоз раз в неделю. Как с хранением?

— Покажу на складах, — ответил я. — Своими глазами увидите, это лучше моих пересказов. Скажу одно: голодным у нас не сидит никто, а вот жалобы есть и всегда одни и те же. На однообразие. Мне удается ловить на вылазках дичь, но того, что я могу принести, на весь Улей не всегда хватает.

— Вы сами охотитесь⁈ — снова очень натурально восхитилась Евгения. — На территории Зверей?

— С разрешения господина коменданта, разумеется.

Морозов за спиной молчал.

Мы прошли из жилого ядра наружу, в холодные слои, и с каждым поворотом коридора воздух словно твердел. Иней тут лежал на скобах и на дверных петлях, дыхание вставало паром. Кладовщик, дед с руками грузчика, откатил перед нами ворота продовольственного склада.

Он уходил вглубь рядами: мороженые туши висели на крючьях в три яруса высоты, мешки и бочки стояли штабелями по разметке, и на каждом штабеле висела дощечка с мелом.

Плотный чиновник пошел вдоль рядов, тыкал в дощечки, сверялся с чем-то в своей памяти и, кажется, был по-настоящему счастлив. У дальней стены он остановился перед тушей, косматой, мне по плечо в холке, занимавшей отдельный ряд крючьев, и долго смотрел на нее снизу вверх.

— Это же сколько в нем? — спросил он.

— Шестьсот килограммов мяса, а то и поболее, — сказал кладовщик чуть мечтательно. — Господин Пламенев его вчера принес. Надо слить кровь, потом отдадим на кухню и будет, надеюсь, мясное рагу.

Плотный обернулся ко мне с таким лицом, что стало ясно: в его отчете эта туша займет отдельный абзац. Евгения, обнимая мой локоть, тихо, довольно засмеялась.

Потом был пассажирский лифт, тесный после грузовой клети, и гребень.

Гребень встретил нас светом и ветром. После низких сводов небо ударило по глазам — огромное, серое, распахнутое во все стороны разом. Стена уходила вправо и влево до самого края зрения и там тонула в дымке. По этой исполинской спине бежали две нитки рельсов.

Чиновники сгрудились, пряча лица. А вокруг Евгении воздух даже не дрогнул. Купол ее телохранителя держал ветер в полушаге от нее, и она стояла посреди этого мороза, как посреди летнего двора, и смотрела во все глаза.

Я подвел их к внутренней кромке, откуда открывался Улей с высоты. Снабженческая площадка внизу казалась спичечным коробком, поезд на ней — тонкой темной ниткой. Семьсот метров высоты складывали землю в карту, и по этой карте было видно то, чего с земли увидеть нельзя.

Мы перешли на другую сторону.

— Территория Зверей, — я показал на север, за кромку, — а это, — повел рукой вдоль гребня, — наш пост. Двести с лишним километров Стены, посты в прямой видимости друг от друга, между ними вагонетки.

— Я хочу прокатиться на такой, — сказала она немедленно. — Господа, вы как хотите, а я хочу.

— На платформе держатся Духом, — сказал я. — Думаю, ваш телохранитель будет не против помочь вам с этим. Доедем до ближнего поста, и вы увидите службу, ради которой все это построено.

Поехали в итоге все. Вагонетка неслась вперед, ветер давил в лицо плотной стеной, и Евгения от восторга закричала в голос, не стесняясь, и крик этот уносило назад, к Улью. Молодой чиновник вцепился в поручень обеими руками вместе с папкой и выглядел предельно комично. Телохранитель стоял за плечом Евгении так же ровно, как стоял на площадке, и по его лицу нельзя было сказать, движемся мы или нет.

На посту я показал им пушку. Длинный духовный ствол на поворотной раме, простую механику наводки. Дежурные Четвертые Круги, обмершие при виде процессии, доложили мне как старшему, и я принял доклад как старший, а Морозов снова смолчал. Я дал Евгении заглянуть в смотровую щель, и она долго, серьезно, уже без восторгов смотрела на серую равнину, уходящую в дымку.

— И оттуда приходят Звери… — вздохнула она.

Обратно ехали медленнее. Чиновники, освоившись, начали задавать вопросы, и вопросы эти чем дальше, тем чаще летели мимо Морозова. Про сроки службы отвечал я. Про зимние смены — я. Про то, отчего на постах Пятые Круги стоят в одиночку, тоже я. Хотя тут Морозов шагнул было вперед, но Евгения успела раньше, повернувшись всем корпусом ко мне, и коменданту оставалось только закрыть рот.

План реализовывался как надо. Жаль, что вкус у этого всего был дрянной.

Пока спускались обратно в Улей, Евгения встала у поручня клети, лицом к ветру, которого для нее не существовало, и молчала всю дорогу. Наговорилась, надо думать.

Чиновники за ее спиной вполголоса делили завтрашний день: кому склады, кому книги, кому опросы. И в этом дележе я с удовольствием расслышал, что провожатым на завтра все называли меня — возможно, даже неосознанно.

А в третьем жилом коридоре нам навстречу вышла Наташа.

Она шла со смены, еще в доспехе, и лицо у нее было усталое и размягченное, какое бывает у человека, который уже дошел до тепла и позволил себе расслабиться. Подняла глаза, увидела процессию, увидела меня. Увидела руку Евгении на моем локте.

Лицо ее собралось. Быстро, в одно движение и почти без следа, но я это увидел, потому что смотрел внимательно и знал ее. Дорого ей это стоило, надо думать.

Мы говорили об этом заранее. Она знала, что мне придется ходить рядом с гостьей, водить ее, занимать, что это работа для общего дела, и Наташа сама сказала тогда: «Иди и делай». Но понимать умом и увидеть глазами оказалось, как всегда, разными вещами.

Правильно было кивнуть, как кивают встречному офицеру, и пройти мимо, и для дела это было единственно верно. Наташа поняла это раньше меня. Она уже сместилась к стене, освобождая коридор, уже опустила глаза.

Я остановился.

— Евгения Аркадьевна, — сказал я, — позвольте вам представить. Наталья, Маг Пятого Круга, моя девушка.

Стало тихо. Наташа застыла у стены, и краска стремительно пошла у нее от ворота вверх, до самых ушей.

Я быстро оглянулся. Там, среди чиновников, что-то сдвинулось. Молодой с папкой шумно втянул воздух. Плотный проговорил вполголоса, не так тихо, как ему казалось, что личные представления в ходе государственной проверки — это, пожалуй, чересчур.

А Морозов, стоявший за ними, усмехнулся. В первый раз за весь этот день я показал себя с худшей, по его мнению, стороны.

Но мне было плевать. Я посмотрел на Евгению.

Евгения разглядывала Наташу, но читать это разглядывание как разочарование не выходило при всем желании. Интерес в нем был живой, цепкий, такой же, с каким она час назад смотрела в смотровую щель.

Потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде виднелось даже что-то вроде уважения. Как будто я на ее глазах сходил с нужной карты.

— Наталья, — повторила она и шагнула вперед, протягивая руку, — очень рада. Значит, это с вами он тут служит.

— Со мной, — сказала Наташа. Голос ее почти не выдал. Она пожала протянутую руку коротко и твердо, по-военному, и тут же отступила на полшага. — Прошу простить, Евгения Аркадьевна. Я со смены, мне нужно привести себя в порядок.

— Конечно, — сказала Евгения, — идите.

Наташа повернулась ко мне. Секунду стояла неподвижно, а потом поднялась на носки, чмокнула меня в щеку, развернулась и убежала по коридору. Я смотрел ей вслед, пока она не свернула. Пусть смотрят и на это.

— Знаете, господин Пламенев, — сказала Евгения, снова беря меня под руку, и голос у нее был довольный, — про вас пишут много глупостей, но одну правдивую вещь я сегодня выяснила сама. Вы бережете своих. В людях вашей силы я такое, признаться, встречаю редко. Идемте.

Мы пошли дальше, и затылком я чувствовал взгляд Морозова, снова полный недовольства и желчи.

Банкет собрали в офицерской столовой, и парадная посуда, о которой третий день гудела крепость, наконец стояла на столе.

Столовую было не узнать. Квадратные столы сдвинули в один, накрыли суровым полотном, а духовные светильники вытащили из ниш и выставили в ряд по центру. Низкий свод от этого света стал казаться выше. Пахло жареным мясом и чем-то печеным, чего я в этой крепости еще не нюхал. Гарнизон расстарался.

Во главе стола сел Морозов. Это было его право, его крепость и его вечер по всем писаным правилам, и рассадку, конечно, тоже составлял его штаб. Комиссию посадили вокруг него, Евгению — по правую руку, старшего чиновника — по левую, дальше — офицеров по старшинству. Мне отвели место в дальней трети стола, рядом с начальником вагонеточных мастерских, подальше от гостей.

Евгения, однако, самовольно пересела от Морозова подальше, что ему крайне не понравилось, но чему он никак не мог помешать. Я посмотрел на это место издали и решил, что запал терять не буду.

Напротив Евгении место еще было свободно, и я на него просто сел. Почти сразу ко мне подошел широкоплечий офицер с рыжеватыми усами, и рука его тяжело, с нажимом легла мне на плечо.

Я накрыл его ладонь своей. И сжал. Коротко, почти без движения — со стороны это наверняка выглядело дружеским жестом, а у него перехватило дыхание, и краска со щек ушла вся разом. Я подержал так один вдох и отпустил.

— Рядом тоже отличное место, — сказал ему тихо.

Он молча сел рядом. Морозов увидел это, но был уже в процессе разговора со старшим чиновником, и прерываться ради рассадки значило показать всем, что рассадка для него важна и что, по сути, он ко мне придирается. Так что он снова промолчал.

Евгения, сидящая напротив, следила за всей этой операцией поверх бокала с морсом, и глаза ее смеялись.

— Вы всегда так решительно выбираете место за столом? — спросила она тихо, когда все уже расселись и начался банкет.

— Только когда обещал даме историю, — ответил я. — Кричать ее через стол было бы невежливо. Вы ведь хотели знать, что было на черепахе? — это я произнес уже погромче.

За столом рядом с нами стало заметно тише.

— Хочу, — сказала Евгения и отставила бокал. — С самого начала.

И я стал рассказывать.

Рассказывал то, что можно было рассказывать, и так, как это стоило рассказывать. Как выглядит с борта корабля живой остров. Как на панцире, на вековых наносах земли, стоит лес, и лес этот не похож ни на один лес планеты, потому что рос на самом густом Духе, какой только есть в этом мире.

Как звучит по ночам темнота, в которой охотится то, чему никто еще не придумал имени. Про шестьдесят человек, которые поднялись на панцирь, и про то, как быстро это место объяснило нам, чего мы стоим.

Я не украшал. Наоборот, говорил суше, чем оно было. Такой материал держит сам, без нажима. Про бой с напавшим на лагерь отрядом Кости я и вовсе постарался рассказать покороче и теми словами, какими он был в сводках.

Но когда сказал, что вернулись двадцать два человека из шестидесяти, офицер рядом со мной перестал жевать. Пожилой интендант, сидящий дальше по столу, тихо, аккуратно положил вилку. Если задуматься, это была жуткая статистика. Две трети убиты.

Разговоры вокруг Морозова к тому времени уже тоже свернулись сами собой. Последним замолчал плотный чиновник, который держался дольше всех, но и он теперь сидел, развернувшись ко мне всем корпусом. Морозов остался говорить в пустоту, обнаружил это и тоже замолчал.

— А потом вы вернулись в форпост, — сказала Евгения. Она дослушала весь рассказ молча, подперев щеку ладонью. — И попросились сюда. С теплого океана на самый север. Вот этого я, признаться, не поняла. Зачем?

Вопрос был подан мне, как подают мяч. Я его подхватил.

— Затем, что там мои силы стали больше не нужны, — сказал я. — Врата Морского Дьявола выстояли, артефакт теперь под защитой, и волн Зверей там не предвидится еще долго. А я ищу места, где могу быть полезнее всего. Здесь север, здесь трудно, так что решил проситься сюда. Служба одобрила. Правда, я не рассчитывал, что север встретит настолько горячо. За месяц с небольшим, что я здесь, старшие Звери выходили к Стене трижды.

— Трижды, — повторила Евгения и подняла брови. — За месяц? При норме два-три раза в год.

— При норме два-три раза в год, — согласился я.

И тут с середины стола подал голос офицер, которого я до этого вечера видел лишь мельком. Сухощавый, с залысинами. Свиридов, вспомнил я. Шестой Круг, один из замаскированных Сфер, как и Норов с телохранителем Евгении.

— Господин Пламенев скромничает, — сказал он. — Раз уж пошел такой разговор, госпожа Кавелина, спросите его про лису. Про ту, что была на половине старшего Камня и которую он взял в тайге один. Без пушек, без поддержки, в чистом поле. Такого эта Стена, пожалуй, не видела давно.

Стол загудел. Плотный чиновник переспросил про «половину старшего Камня», и ему в три голоса, перебивая друг друга, стали объяснять, что это значит. Евгения смотрела на меня, и глаза у нее сияли уже безо всякой игры.

— Это правда? — спросила она.

— Была лиса, — сказал я. — В тот час у Стены как раз появился второй, уже полноценный старший. Лису просто некому было отвлечь, кроме меня. Ну, я попытался отвлечь, и так вышло, что вместе с моим волком мы ее убили.

— Вот это, — сказала Евгения чиновникам, — называется скромность. Запомните, как это выглядит, господа, в столице вы такого не увидите.

Морозов в этот момент не выдержал.

— Господин Пламенев действительно силен, — сказал он со своего конца стола. Голос звучал ровно, но это стоило ему заметного труда: я видел, как он выравнивал его на ходу. — Силен и храбр, этого у него, конечно, не отнять. Гарнизон это ценит. Но раз уж зашла речь о службе, справедливости ради стоит сказать и о другом. Дисциплина. В первый же свой день господин Пламенев самовольно, без приказа покинул пост на гребне и спустился по внешней стороне Стены к атакующему Зверю. Все закончилось благополучно, и все же, если бы не особый статус Александра, его бы еще тогда отдали под трибунал за нарушение прямых приказов и особого положения. Сила без дисциплины на Стене опасна.

Он замолчал, и я успел подумать, что сказано это было, в общем, не так уж плохо: взвешенно, со ссылкой на устав. При других обстоятельствах это могло бы даже сработать. Но Морозов не знал, что Евгения не была нейтральна.

— Простите, господин комендант, — сказала Евгения, — а зачем он спустился туда, вы выясняли?

— Существовала вероятность, — выдавил Морозов, не имевший права лгать в данном случае, — что Зверь даже под обстрелом доберется до верха Стены.

— И господин Пламенев спустился, чтобы его задержать?

— Так точно. Он выбил Зверю опорный сустав, после чего Зверь сорвался и был добит артиллерией. Однако…

— Тогда я чего-то не понимаю. — Она сказала это без напора, почти весело. — Человек увидел угрозу, оценил, что успевает только он, рискнул собой и избавился от угрозы до того, как она стоила жизней. Да, возможно, нарушив правила и приказы, но тут у меня скорее будет вопрос к вам. Почему вы отдавали приказы, которые могли привести к тому, что Зверь заберется на Стену и за этим последуют смерти? Возможно, здесь, на севере, какой-то особый устав? Тогда я с удовольствием его почитаю. Но пока, на мой вкус, это называется героизмом.

Тишина за столом сделалась полной. Морозов, сидящий очень прямо, посмотрел на Евгению, на старшего чиновника, который изучал свою тарелку, снова на Евгению и медленно наклонил голову.

— Как скажете, Евгения Аркадьевна, — сказал он.

И замолчал. Уже насовсем. Стало слышно, как потрескивает ближний к нему светильник.

А мне вдруг стало его жалко.

Вот что странно. Я сидел на месте, которое взял силой, вел его вечер, и только что из-за меня посторонние при всем гарнизоне поставили под сомнение его работу.

И глядя на то, как он сидит, прямой и молчащий, я находил в себе что угодно, кроме торжества.

По сути, он не сделал мне ничего дурного. Он много лет держал эту крепость и держал грамотно: люди у него были сыты, посты вылизаны, служба шла, прорывов Зверей не было отродясь.

Взыскание мне он вынес по уставу и по уставу же объявил благодарность. Честный и жесткий служака с прицелом на столицу, которому не повезло оказаться между мной и тем, что мне поручено.

Мысль пришла сама. Выманить его за Стену под любым предлогом, довести до Агаты. Пусть она проверит. И если в нем нет того, знакомого ей, если он чист, тут же ему все выложить про декабрь, Кость и настоящую причину этого спектакля. Снять с себя эту грязь и дальше делать дело вдвоем.

Я додумал эту мысль до конца, но тут же сам себе сказал «нет».

Потому что нюх Агаты был проверен всего один раз. Что, если она может ошибаться? Вдруг знакомое чуется ей далеко не в каждом меченом? А что, если Черная Кость в принципе метит своей особой силой не всех?

Она скажет «чист», я раскроюсь, а он окажется человеком Кости. Тогда лягу не я один. Следом ляжет декабрьская операция, которую полтора года готовит едва ли не вся планета. А Наташа спит со мной за одной дверью.

Проверять Агату на Морозове я права не имел. Сначала выборка, много людей, и счет подтверждений. А до тех пор выбор у меня ровно один: топить его дальше.

Дальше вечер покатился уже без сопротивления. Я рассказывал про арену и про турнир, про тонкости здешней службы и про то, чем северная Стена отличается от океанической. Говорил не так гладко, как умел Морозов, я слышал это сам — мне не хватало его отточенных оборотов и правильных пауз.

Но я брал другим. Мне было что рассказать, и мне доставало уверенности в себе, а Евгения в нужных местах поднимала брови, переспрашивала и смеялась. И следом за ней оттаивал и смеялся весь стол.

Морозов еще два раза пробовал войти в разговор: один раз со сводкой о снабжении, второй — с чем-то про планы работ. Оба раза старший чиновник кивал ему вежливо, а сам поворачивался обратно ко мне.

Когда подали чай и вечер стал сворачиваться, чиновники начали прощаться. Старший подошел первым, пожал мне руку сухой холодной ладонью и сказал, что завтра хотел бы посмотреть склады с тем же провожатым, если служба позволит.

Плотный долго тряс мою руку. Молодой с папкой сказал «благодарю за вечер» куда-то мне в ключицу и покраснел. К Морозову подошел из всех один длинный в очках, и то, кажется, просто по какому-то вопросу, а не попрощаться или поблагодарить.

Евгения уходила последней. У дверей она обернулась, нашла меня глазами и махнула ручкой, прощаясь. Телохранитель вышел за ней, бесшумный как всегда, и тарелка его, я отметил, простояла весь вечер нетронутой.

Офицеры потянулись следом, гремя лавками. Я допил чай, поставил стакан и тоже пошел к выходу, но уже в дверях меня догнал голос:

— Пламенев. Задержитесь.

Морозов стоял у своего конца стола — один в опустевшей столовой, среди парадной посуды и догорающих светильников. Я посмотрел на него, понял, что этот разговор был неизбежен с самого утра, и закрыл дверь изнутри.

Вернулся к столу, но не к прежнему месту и не к его концу, а к дальнему, и сел ровно напротив него. Между нами легла вся длина парадного полотна, уставленного посудой.

Морозов смотрел на меня, стоя за своим местом, руки его лежали на спинке стула, и пальцы вжимались в дерево так, что оно поскрипывало.

— Что это было, Пламенев? — спросил он, больше не выравнивая голос.

— Вечер, — сказал я. — По-моему, удачный. Гости довольны.

— Не паясничайте. — Он обошел стул и медленно двинулся вдоль стола. — Вы весь день влезали поперек. Вы сорвали мне прием, перекроили рассадку, вы… — он остановился, набирая воздух, — вы вели себя так, будто это ваша крепость.

Вот он и сказал это сам. Я мог бы юлить, тянуть, изображать недоумение. Но вместо этого я посмотрел ему в глаза и ответил ровно то, что должен был для продолжения этого спектакля. Разговор шел без свидетелей, наедине, и пришить мне что-то вроде оскорбления старшего было нельзя — мы оба это понимали.

— Помните, что вы сказали мне в своем кабинете в один из моих первых дней здесь? — спросил я. — «Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. Посмотрим, что вы скажете через год». Года не прошло, господин комендант. Прошел месяц с небольшим. Хотите послушать, что я скажу?

— Я хочу услышать объяснение, — сказал он. — И советую вам подбирать слова. Я могу подать рапорт о вашем поведении.

— О каком? — спросил я. — О том, что гостья комиссии сама выбрала себе провожатого? Что чиновникам понравились мои рассказы? Подавайте, я почитаю с удовольствием. А пока что думаю, что вы засиделись, господин комендант. Вы хороший служака, я это признаю. Но вы держите это место столько лет, что оно стало вашей привычкой, а привычка на Стене со временем начинает стоить жизней. Крепости нужен тот, кто моложе, сильнее и у кого все впереди. Я прямо сейчас смотрю на такого человека в отражении вашей парадной посуды.

Секунду было очень тихо. А потом на меня опустился его Дух.

Он отпустил то, что держал в себе весь вечер, и воздух в столовой отвердел. Давление легло мне на плечи и грудь, на столешницу, и посуда тонко зазвенела по всему полотну, а ближний светильник мигнул. Дух Шестого Круга, зрелый, плотный, накопленный десятилетиями службы.

Я остался сидеть.

Давление было мощное, тяжелое, оно пробовало меня согнуть, придавить, смять. Но мой собственный Дух был глубже и объемнее его Духа, так что навредить мне он не мог. А отвечать давлением на давление мне попросту не требовалось в контексте.

Я сидел, положив руки на стол, дышал ровно и смотрел на Морозова. Он держал долго. Дольше, чем я ожидал. Потом давление дрогнуло и сошло: воздух отпустило, и светильник выправился.

— Видите, что получается? — сказал я в наступившей тишине. — Слова у вас кончились быстро, и вы взялись за силу. Это и есть ответ, господин комендант, вы сами его только что дали. Снимитесь с должности. По собственному решению, с почетом, с выслугой. Передайте крепость и уезжайте в свою столицу, вы этого хотите давно. Я приму Улей и буду держать его так, что вам за него краснеть не придется.

— Вон, — сказал Морозов.

Сказал он это тихо, почти спокойно. Я встал, задвинул стул и пошел к дверям. У порога обернулся и сказал:

— Доброй ночи, господин бывший комендант.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Наташа не спала.

Она сидела на кровати с ногами, закутавшись в одеяло, и на тумбе горела малая лампа, прикрученная до теплого полусвета. Ждала. Я закрыл дверь, стянул сапоги и сел рядом.

— Прости меня за сегодня, — сказал я. — За коридор. Я целый день таскал ее под руку у всех на глазах, а тебе досталось выйти на нас со смены. Прости.

Она молчала, глядя на меня из своего одеяла, и ее глаза в полусвете были совсем темными.

— Знаешь, что я делала весь вчерашний вечер, перед их приездом? — сказала наконец. — Сидела тут и репетировала, как скажу тебе, что все понимаю, что это работа и что ревновать тут глупо. Целую речь собрала — хорошую, убедительную.

— И где она?

— А ты ее сломал. — Она выпуталась из одеяла одним движением. — Еще днем. Когда остановился посреди своей большой игры и сказал этим людям, кто я для тебя. Тебе не за что извиняться. Вот вообще не за что.

И она поцеловала меня первой. А потом я поцеловал ее. А потом она меня…

Лампу на тумбе погасил кто-то из нас двоих — я так и не понял кто.

Потом мы лежали в темноте, ее голова была у меня на плече, а палец медленно ходил туда и обратно по старому рубцу на моем предплечье от едва не отрубленных топором Большого рук.

— Расскажи про банкет, — попросила она.

— Если коротко, я забрал у Морозова стол, вечер и чиновников. Евгения подыгрывала так, что мне оставалось только не портить. Он сорвался один раз, при всех, попробовав уколоть меня, но она разобрала его довод на глазах у комиссии по косточкам и перевернула против него. А после банкета мы поговорили наедине, и там он сорвался второй раз, уже по-настоящему. Я предложил ему уйти самому.

— А он?

— Выгнал меня. Больше у него ничего не нашлось.

— И что теперь? Дальше-то как это делается? Не вызовешь же ты его на дуэль за кресло.

— По уставу, — сказал я. — Гарнизон может сместить коменданта, если за это выскажутся две трети голосов. После этой комиссии офицеры, скорее всего, уже начнут о чем-то таком шептаться. Мое дело, чтобы шепот дозрел до голосов, а Морозов после сегодня либо замкнется, либо начнет агрессировать. И то и другое мне на руку.

Наташа помолчала. Палец ее остановился.

— То есть все идет по плану, — сказала она. — Даже лучше плана. Тогда почему ты так напряжен, говоря это, Саш? Я же чувствую. Что у тебя внутри с этим всем?

Вот за это я ее и любил, среди прочего.

— Дрянь у меня внутри, — сказал честно. — Он ведь не враг, Наташ. С вероятностью в девяносто девять процентов он честный мужик, который всю жизнь служит, и единственный его грех в том, что он хочет в столицу. А я его топлю на глазах у его же гарнизона. Сегодня за столом я поймал себя на мысли выманить его к Агате. Пусть бы понюхала. Если чист, я бы пришел к нему и выложил все как есть.

— И?

— И нельзя. Сначала нужно убедиться, что ее детектор не ошибается. А для этого мне нужно стать комендантом и, скорее всего, протащить ее в Улей. До тех пор я буду делать то, что делаю.

— А потом?

— А потом, если выяснится, что нюх без осечек и что Морозов чист, я приду к нему и извинюсь. Прямо скажу за что. Не знаю, легче ли ему от этого станет, но мне точно станет.

Наташа повернула голову и поцеловала меня в плечо.

— Ты хороший человек, Саш. Не думай, что это не так.

Я поцеловал ее в лоб и прижал покрепче, и через пару минут она уже спала.

Следующие два дня комиссию по Улью водил я.

Никто этого не назначал и не оформлял. Просто утром второго дня чиновники вышли из гостевых комнат, и старший спросил дежурного, где Пламенев. С этой минуты все пошло само.

Склады, счетные книги, опросы офицеров, спуск на площадку, снова склады. Плотный чиновник за эти два дня выучил мое расписание лучше меня, а молодой с папкой перестал прятать подбородок и один раз даже пошутил — неловко, но искренне, чему сам испугался.

Морозов при этом почти не присутствовал. Он появился на опросах утром, отсидел час и, сославшись на дела форта, ушел. Больше комиссия его почти не видела — за коменданта везде отдувался начальник штаба.

Это было странно, на самом деле. Человек, который три дня назад лично гонял офицеров перешивать форму, теперь отдал мне собственную крепость, которую так готовил, и ушел в бумаги. Как будто сдался, во что мне не верилось.

Я отметил это себе, повертел так и этак, но отложил. Не воспользоваться его отсутствием я не мог, а думать про причины было пока некогда.

Уезжали они на третье утро.

На площадке у поезда старший чиновник пожал мне руку своей сухой ладонью и сказал, что состояние форта, конечно, не идеальное, но близко к тому, и что в моем Улье порядок, о котором он напишет отдельно. В МОЕМ Улье.

Я не поправил. И Евгения, обернувшись уже с подножки вагона, тоже не преминула подчеркнуть этот момент.

— Берегите ваш Улей, господин Пламенев, — сказала она на всю площадку, при чиновниках, при офицерах, при самом Морозове, стоявшем в трех шагах, — он мне понравился. Я приеду еще.

Поезд вытянулся из ворот, свисток его растаял над равниной, и я остался стоять среди провожающих, слушая, как за моей спиной офицеры вполголоса обсуждают услышанное.

Наглеть дальше было незачем, а показать уважение стоило. Тем же днем я пошел к Морозову с докладом. По форме, как положено: комиссия отбыла, замечаний по размещению и сопровождению гостей мною не получено, докладывает глава клана Пламенев.

В дверях его кабинета я столкнулся с выходящим офицером.

Он посторонился, пропуская меня, и я скользнул по нему коротким встречным взглядом. Сухое обветренное лицо, белесые от севера брови, быстрые глаза. Ничего особенного, и я бы забыл про него тут же.

Но, уже расходясь со мной в дверном проеме, он мне подмигнул.

Даже не просто подмигнул, а будто бы с издевкой. С усмешечкой в самом уголке глаз, словно знал про меня что-то смешное. Длилось это буквально мгновение, потом исчезло, он козырнул по форме и ушел по коридору, а я стоял в дверях и смотрел ему вслед.

Доклад Морозову прошел буквально никак. Он выслушал, глядя в бумаги, сказал «принято», и я вышел. И забыл про это думать уже через пять минут. А вот подмигивание из головы не шло.

Я вернулся к делам, отстоял смену, поужинал, и все это время оно сидело во мне, как заноза, которую не нащупать пальцем. Кто он вообще? Почему подмигнул? Что смешного он про меня знает?

Может, слышал про банкет и таким образом выразил одобрение? Или, наоборот, недоброжелатель Морозова радуется? Или я просто накручиваю себя, и человек моргнул от сквозняка, а издевку я дорисовал сам, потому что вторую неделю ищу врагов в каждом встречном?

Может быть. Все могло быть. Только чутье мое говорило другое ровным, нудным голосом, и заткнуть его не получалось.

Вечером я рассказал Наташе.

— Не нравится мне это, — сказала она. — Знаешь, что не нравится? Что он таким из кабинета Морозова вышел. От чего там сейчас можно веселиться, Саш?

— Вот и я не придумал.

— Если тебе кажется, что в этом что-то есть, тогда не спускай это на тормозах. Проверь. Пусть окажется, что он моргнул от сквозняка, — я только рада буду. Но проверь.

Я кивнул. Решение, которое во мне зрело с самого часа встречи, встало на место.

Звали его Артем Смалов. Узнать это оказалось делом недолгим.

После чего осталось выяснить, когда у него дежурство. У Рябова на стене штабной каморки висела расчерченная доска нарядов, и мне хватило времени зайти к нему, сверить наряды собственного клана и поводить глазами по соседним строкам.

Офицер с белесыми бровями значился вчера дежурным по штабу, оттого и выходил из кабинета коменданта. Фамилия стояла в графе. Дальше Рябов справился сам — ему хватило того, что мой взгляд задержался на строке.

— Смалов, — сказал он с интонацией человека, которому дали повод поговорить. — Вы с ним, что ли, пересеклись как-то неудачно?

— Можно и так сказать, — кивнул я.

— Горячая голова. Не удивлен, что вы с таким недовольством на его имя смотрите. Заранее скажу: в карты с ним не садитесь играть — обдерет и еще должны останетесь. Азартный до звона. Но служака, каких поискать, стоит признать. Двенадцатый год здесь, и хоть бы одно взыскание. Начальство таких любит, на них форпост держится.

— Запомню про карты, — сказал я.

Больше вопросов не задавал. Нужное у меня уже было. Пост Смалова в его боевые смены находился на западном плече и был из дальних, глухих. Ближайшая его смена выпадала через два дня, и день этот у меня как раз был свободным от службы.

Если брать его в первый час смены, у меня останется полдня форы до того, как пустой пост поднимет крепость на уши. Для того, что я задумал, хватало с запасом.

Оставалось решить, как это сделать.

Думал я, честно, очень долго. Прикидывал так и эдак, искал тихий, вежливый путь, после которого можно сделать вид, что ничего и было. Подойти поговорить и вывести на чистую воду? Проследить за ним? Донести?

К сожалению, тихого пути не существовало. Это надо было признать и исходить из этого. Значит, будет громко и быстро, и объяснюсь я, если что, потом. А для ответа мне нужен был он сам и те двое, что ждали за Стеной.

Вирра я предупредил по связи накануне, подробно. От него пришло согласие и вопрос — без слов, одной сжатой готовностью. Помогать ли с захватом. Я ответил, что возьму сам, а его дело — встретить.

Утром нужного дня очень удачно опустились густые облака, и я, глянув на них с площадки, счел это добрым знаком.

Собрался как на охоту, тем более что отчасти это она и была. Броня, секира за спину, фляга, моток ремней из сыромятной кожи в подсумок. У дежурного я отметился в журнале, как обычно: выход за Стену в свободные часы, время такое-то. Тот черкнул привычно, не поднимая головы. Ходил я так через день, и запись эта не значила уже ничего.

Ехать пришлось непривычно долго, почти двадцать пять минут. Посты проплывали один за другим, дежурные вскидывали руки, узнавая, и я кивал в ответ. Меня тут знали все, и это было плохо для скрытности, но хорошо для будничности.

Пост Смалова вынырнул из серой снежной метели. Я спрыгнул на ходу, вагонетка ушла дальше пустой, и я пошел к навесу, под которым у пушки стояла одинокая фигура.

Смалов обернулся на шаги.

— О, господин Пламенев. Какими судьбами?

Он усмехался снова, но эта усмешка была широкая, приветливая, чуть нахальная — ровно такая, какой и ожидаешь от человека его репутации. Я искал в ней ту издевку из дверного проема, искал внимательно, но нет.

Ничего похожего в нем теперь не было. Передо мной стоял обычный расположенный ко мне человек, боевой офицер на скучной смене, обрадованный живой душе.

На один длинный вдох я усомнился во всем. В подмигивании, в чутье, в себе. Вот сейчас можно было поговорить о службе, о погоде, о картах, козырнуть и уехать, и никто никогда не узнал бы, что я приезжал сюда за другим. Простой, честный выход, и все дела.

Но я вспомнил, как Наташа сказала, чтобы доверял своей интуиции. Цена ошибки в одну сторону была не такой уж и страшной: я искренне извинюсь и переживу неловкость. Цена ошибки в другую сторону означала катастрофу.

— Да вот, — сказал я, подходя, — смотрю дальние посты. Здравствуйте, Артем.

— Здравствуйте, — начал он, протягивая руку.

Я протянул руку ему навстречу. А в следующий миг взрыв бросил меня вперед через оставшиеся два шага, ладонь прошла под его протянутой рукой, я развернул его за плечо спиной к себе и взял шею в сгиб локтя, второй рукой дожав захват. Все это уложилось между двумя ударами сердца.

Боец он был хороший. Вместо возни с моим локтем сразу ударил всем, что у него было. Пламенем.

Огонь плеснул из него во все стороны разом — без формы, отчаянным веером. Рыжий, жаркий, злой, он прошел по моим наручам, по броне на груди, лизнул щеку, и наледь на стойках навеса взорвалась паром, а мерзлый настил под нами почернел и поплыл.

Но пламя было моей родной стихией, а тело — телом Практика. Так что я просто перетерпел, прижавшись лицом к его затылку, только кожу на скуле стянуло ожогом.

Он забился, вкладывая Дух в руки и ноги, пробуя достать меня локтем, каблуком, затылком. Бесполезно.

Чистый стихийник. Огня в нем было целое небольшое море, но тело под этим огнем оставалось обычным, человеческим (с поправкой на пропитку Духом), и в моем захвате он мог лишь ворочаться, как обычный человек под упавшей двухтонной балкой.

Я держал и спокойно считал про себя. На счете девять его пламя осело, на счете двенадцать руки пошли вниз, а на счете пятнадцать он обмяк весь.

Подержал его еще два счета и опустил на настил.

Дальше руки работали сами. Ремни из подсумка, запястья за спину, локти, колени, щиколотки, отдельная петля от запястий к поясу. Вязал жестко, но с умом: дышать и жить это не мешало. Потом выпрямился и оглядел пост.

Навес стоял ободранный, без наледи, с одного края тлела и дымила старая просмоленная доска. Настил прогорел пятном в три шага шириной. Пушка не пострадала.

Сойдет. Гадать, что подумает смена, пришедшая на пустой обгорелый пост, я буду потом.

Я закинул Смалова на плечо, вышел из-под навеса на внешнюю кромку и посмотрел в низкое сплошное небо облаков. И дал тягу.

Стена провалилась вниз. Снежная крошка стегнула по лицу и кончилась, серая вата облака обняла меня — глухая, мокрая, без верха и низа. Остались только тяга да собственный Дух. Я шел вертикально, считая высоту по расходу, и на исходе первого километра вата поредела, посветлела и выпустила меня.

Солнце. Повисел мгновение, привыкая. Подо мной до южного горизонта и примерно на полкилометра на север лежала белая, бугристая и невероятно мягкая на вид равнина облаков. Стены под ней будто не существовало, как и Улья, и постов — ничего. Только я, солнце и человек у меня на плече. Здесь, наверху, меня не видел никто.

Я развернулся на север и пошел над облаком. Когда облако закончилось, начал внимательно смотреть вниз и назад и, когда из-за края облака показалась последняя треть Стены, резко нырнул вниз, на пределе скорости опустившись к одному из торосов. Отсюда, стоило надеяться, меня уже не заметят.

Смалов очнулся на полпути. Я почувствовал это раньше, чем он шевельнулся, по тому, как изменилось его дыхание, и, когда он дернулся и загудел сквозь стиснутые зубы, просто снова пережал ему шею — аккуратно, на несколько ударов сердца. Он обмяк опять.

Прости, служака, если я ошибаюсь на твой счет. Разговаривать нам с тобой пока не о чем, а слушать тебе тут нечего.

Точку встречи мы с Вирром условили заранее — это было именно то пустое поле, где мы сражались с лисой. Я увидел их сразу.

Вирр лежал, черный на белом, положив голову на лапы, и только уши его стояли торчком. Агата сидела прямо на снегу рядом, в своей подшитой куртке, с подобранными под себя ногами, и смотрела, как я приближаюсь от деревьев. Снег вокруг них лежал истоптанный, с полосой волчьего следа к лесу и обратно. Ждали они меня давно.

Я остановился в трех шагах, снял Смалова с плеча и положил его перед Агатой на спину, лицом вверх. Связанный, обмякший, он смотрелся жалко, и я коротко напомнил себе, зачем все это.

— Посмотри на него, — сказал Агате. — Послушай. Есть в нем то знакомое? То, что было в преследователе недавно.

Она перевела взгляд с меня на человека в снегу. Присела над ним на корточки, наклонила голову, и ноздри ее пару раз дрогнули. Вирр поднял голову с лап и замер.

Ответ пришел через связь без лишней паузы. Вирр перевел, и в переводе это было короткое, без тени сомнения: «Есть. То же самое».

Вот так-так…

Я стоял над связанным офицером с двенадцатью годами безупречной службы. Подозрение, пока оно лишь подозрение, весит мало: с ним можно спорить, его можно списать на что угодно.

Подтвержденное, оно наливается весом. В Улье среди офицеров, при штабе, ходит человек Кости. Ходит уже двенадцать лет. Мое чутье не соврало, и нюх Агаты сработал второй раз из двух.

Это была первая новость, и она была плохой.

Вторая пришла следом и была еще хуже.

Потому что я снова увидел тот дверной проем. Смалов, безупречный служака, человек, который за двенадцать лет службы удержал в узде и азарт, и горячую голову, выходит из кабинета коменданта и подмигивает мне. Мне, человеку, которого его хозяева активно пасли, на которого потратили смертника и который, очевидно, знал, что Черная Кость повсюду.

Зачем? Что должно случиться, чтобы такого человека прорвало? Со мной подобное бывало, и я помнил это состояние, когда тебя распирает от радости.

От большой, свежей, которую физически тяжело удержать внутри. Что-то случилось в том кабинете. Что-то настолько хорошее для него, что железный человек не сумел сохранить каменное лицо игрока и дал себе волю.

А что могло так обрадовать агента Кости на выходе от коменданта крепости? Я смотрел на белесые брови Смалова, на его спокойное в беспамятстве лицо, и ответ складывался сам, один-единственный.

Он завербовал Морозова в Черную Кость.

Я привел его в чувство, плеснув пригоршню снега в лицо. Тереть не стал, просто набрал мерзлой крупы и бросил. Так и повторял, пока его веки не дрогнули.

Смалов очнулся рывком, дернулся всем телом и сразу все понял. Первым делом он попробовал руки, потом ноги — коротко, без паники. Ремни держали. Я вязал сыромятью, локти к бокам, запястья к поясу, и выкрутиться из такого было нельзя — только ждать, пока развяжут.

Конечно, он мог использовать пламя, но, стоило бы ему лишь попытаться, и я бы снова его вырубил.

Поняв это, он огляделся. Серое небо без солнца, мерзлый наст, гряда торосов, отгородившая нас от Стены и от чужих глаз. В трех шагах над ним стояла черная волчья туша размером с избу и глядела сверху желтыми глазами.

Сбоку, на поваленном стволе сидела девчонка в подшитой куртке и смотрела на него без всякого выражения. Он собрал все воедино и явно не нашел в этой картине ничего хорошего для себя, кроме того, что пока еще был жив.

А потом усмехнулся.

— На подмигивании, — сказал он хрипло, мгновенно догадавшись, в чем дело. — Меня взял великий Пламенев на одном сраном подмигивании. Смешно.

— Смешно, — согласился я. — А теперь расскажи, чему ты подмигивал.

Он молчал, глядя на меня, и я видел, как за этим молчанием быстро работает голова. Явно прикидывал, много ли я знаю. Прикидывал, блеф это или нет.

— А иди ты, — без злости, деловито сказал наконец.

Смалов не забился в путах, не пустился торговаться, не стал уверять меня, что вышла ошибка и что он честный служака с двенадцатью годами выслуги. Ничего этого делать не стал.

Посмотрел на меня снизу вверх, прикинул что-то свое и закрылся. Угрозами его было не взять. Посулами — тем более. Он давно все для себя решил на случай, если возьмут, и сейчас просто исполнял решенное.

— Я могу спросить иначе, — сказал я.

— Знаю, что можешь, — ответил он и снова кривовато усмехнулся, одними губами. — По глазам вижу. Ну, спрашивай иначе. Языком-то трепать я все равно не стану.

Одного он, однако, не сделал. Он не убил себя.

Тот, преследователь, ушел от меня в огонь по собственной воле, лишь бы не даться живым. Этот лежал и дышал, и в глазах его не было той последней решимости. То ли не мог, то ли не хотел, то ли берег себя для чего-то.

Оставался один способ. Тот, о котором я до этого дня думал только с брезгливостью.

Я сел на корточки рядом с ним и посмотрел на свои руки. Странное дело. Я убивал людей, я жег их заживо в бою, я казнил семерых на панцире и не потерял из-за этого ни одной ночи сна.

Но пытка была другим делом. В бою и на казни есть лишь миг, за которым человек мертв и больше не чувствует. Пытка остается по эту сторону черты в живом, кричащем мире. От самой мысли меня замутило.

А потом я подумал о Фае.

Где-то на дальнем севере, в стороне, куда я сейчас смотрел, стояла лаборатория, о которой мне рассказал Ложкин. Там держали людей с особыми телосложениями и делали с ними то, о чем Ложкин говорить не стал, а я не стал спрашивать, потому что и так знал достаточно.

И моя сестра сейчас была там. В эту самую минуту. Ее увезли туда люди вот этого молчащего офицера, возможно, и он сам косвенно приложил руку.

Подумал о Якове, умершем на руках у Кати под куполом стадиона, посреди праздника, который должен был стать нашим триумфом. О тридцати с лишним студентах на тех трибунах, которых хоронили потом всеми тринадцатью академиями. О Яне, которому я сам прижигал обрубок руки, чтобы он не истек кровью. О Хвостикове, чью высушенную голову мне показали, будто охотничий трофей.

Обо всех, кого положила эта организация за годы, и о тех, кого она убила в последние месяцы, планомерно переходя от теракта к теракту. И о том, что человек, лежащий передо мной на снегу, мог бы рассказать, если найти способ его разговорить.

Весы, на которых с одной стороны лежала его боль, а с другой — все это, не просто качнулись, они рухнули на одну из сторон. И решиться стало намного проще.

Мне даже не понравилось, насколько проще. Но я отодвинул и это, тоже на потом.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему. Кто ты, и что Кость делает в Улье?

Смалов отвернулся.

Я взял его связанную руку и стал разжимать кулак. Он сопротивлялся, сжимал пальцы до хруста, вкладывал в это остатки сил, но против моей ладони его пальцы были прутиками. Я развел их один за другим и прижал раскрытую кисть к мерзлому насту, придавив запястье коленом.

Потом собрал в кончике собственного пальца пламя. Узкую злую точку жара, зажатую в самые тесные границы, какие я умел ей задать.

Горн и тигель. Самая точная техника для контроля пламени.

Точку я задержал у самого его мизинца, дав почувствовать подступающий жар кожей, и в этот последний миг мне еще хотелось, чтобы он заговорил и все это не понадобилось.

Он не заговорил, а закричал раньше, чем я коснулся — от одного подступившего жара. Дернулся всем телом, попытался отдернуть руку, но рука была прижата, а тело связано.

Первый палец забрал у него все заготовленное молчание разом. Не буду про запах. Скажу только, что он ни на что не был похож и останется со мной надолго.

Первого пальца хватило, чтобы Смалов начал проклинать меня всеми словами, какие есть в казарменном языке — длинно, взахлеб, мешая проклятия с угрозами и неизвестными именами.

Я слушал вполуха. Имена запоминал, остальное пропускал мимо. Работал узкой точкой жара, ведя ее по мясу, держа в тесных границах.

Второй палец, третий. Проклятия сделались короче, потом перестали складываться в слова, потом остался только ровный, на одной ноте крик.

Мои руки были тверды. Огонь шел, куда я его вел, и ни на волос в сторону, работа была чистой. А вот внутри все ходило ходуном. Я сглатывал вязкую слюну, набегавшую то и дело, дышал через раз, и между пальцами делал паузу — короткую, только чтобы он успел набрать воздуха для нового крика.

Паузы были не ради жалости. Ради того, чтобы он не свалился в беспамятство слишком рано и не унес туда, за грань сознания, все, что я собирался из него достать.

Я говорил себе, что он агент. Что он похитил Фаю. Что его пальцы — это ничто против того, что его хозяева делают с людьми в северной лаборатории прямо сейчас.

Все это было правдой, и все это плохо помогало. Крик человека, которого жгут, которого жег я сам, добирался куда-то в самое нутро, и там его уже ничем нельзя было заглушить.

Когда на левой руке не осталось целых пальцев, я перешел на правую. Потом на ногу. Стянул с него сапог, размотал заскорузлую портянку. Он понял, что будет, и завыл заранее.

На третьем пальце ноги он сломался.

— Хватит, — выдавил между криками. — Хватит, я скажу… все скажу, хватит…

Я не остановился.

Он мог сказать сейчас что угодно. Сломленный человек говорит первое, что, по его расчету, заставит боль прекратиться, к тому же кто знает, сломан ли он действительно, или просто притворяется.

Мне нужно было не «скажу». Мне нужно было довести его до состояния, где он не помнит уже ни про какой расчет, где нет ни хозяев, ни присяги, ни выдержки, а есть только желание, чтобы это кончилось.

Я закончил с пальцами. Он выл и захлебывался, обещал, торговался. А я, стараясь не думать лишний раз о том, что делаю, снова переключился на руки и повел узкой полосой огня по внешней стороне предплечья, там, где кожа тонкая, оставляя за собой черную обугленную дорожку.

Потом по второму предплечью. Потом по голеням. Я не спешил и не рвал: вел эти дорожки ровно, как по линейке, и это было даже страшнее отдельных пальцев, потому что во мне не осталось ни гнева, ни горячки — одна методичная работа.

Он снова начал проклинать, хрипло, без сил, потом проклятия сорвались в мольбы. Умолял, обещал рассказать все, назвать всех, отвести куда угодно, клялся своей матерью и чем-то еще, лишь бы я перестал.

Я вел черную дорожку и молчал. Внутри меня трясло, руки холодели, к горлу подкатывало, и мне стоило труда не отводить взгляд от собственной работы.

Но лицо я держал, потому что стоило ему увидеть на нем хоть тень слабины, и он понял бы, что меня можно дожать до остановки, и тогда все это было бы зря.

— Убей, — заскулил он в какой-то момент, уже без всяких торгов. — Убей меня, слышишь? Убей, я больше не могу, убей…

Только тогда я убрал огонь.

Не из милосердия. Потому что теперь ему действительно нужно, чтобы это кончилось, и за это он отдаст все, что в нем есть. Раньше «убей» верить ему было нельзя. С «убей» можно начинать.

Стало тихо. Он всхлипывал и мелко дрожал всем телом, и над обугленными дорожками на его руках и ногах курился редкий дымок. Снег вокруг нас подтаял и почернел большим неровным пятном.

Я выпрямился, разжал и снова сжал кулаки. Пальцы слушались плохо, деревянно, будто это их только что держали в огне. Постоял так, приводя дыхание в порядок, глядя в сторону, на серые торосы. На что угодно, кроме того, что лежало у моих ног. Потом снова присел рядом с ним на корточки — близко, чтобы он видел мое лицо и слышал каждое слово.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал, когда его дыхание из воя стало просто рваным. — Я задам вопросы. Ты ответишь. Если почувствую, что врешь, а я почувствую, следующим сгорит твой пах. И вот тогда ты пожалеешь, что я не убил тебя раньше. Понял меня?

Он торопливо закивал, пока по лицу текли слезы и сопли.

— Кто ты?

— Артем… — он сглотнул, — Смалов. Правда Смалов, двенадцать лет отслужил. Кость меня давно поставила, еще молодым. Поставила и велела ждать. Служить как все и ждать своего часа.

— Что Кость делает в Улье?

— Не знаю. — Он увидел мое лицо и заторопился, захлебываясь: — Не знаю, клянусь, не знаю! Мне не говорят таких вещей! Я служу и жду приказа, приказали бы — сделал, а зачем это все, мне знать не по чину. Не знаю я!

Я смотрел на него долго. Но в конце концов решил, что, даже если это ложь, то не такая уж и важная.

— Хорошо. Тогда расскажи, чему ты радовался, выходя от Морозова.

И он рассказал.

Кость, по его словам, знала Морозова давно и хорошо. Лучше, чем тот сам себя знал.

Карьерист, каких много, из тех, кого год за годом обходят повышением, а он все терпит и служит, и надеется. Пока он держал Улей в идеальном порядке, взять его было не за что. А потом появился я.

— Ты все у него забрал за день, — хрипел Смалов. — Славу забрал. Лавры за то, чем он много лет тут занимался, ушли к тебе за один визит проверки. Мои старшие решили, что вот он, момент. Что теперь его можно брать. И послали меня. Прощупать.

— И что ты узнал?

— Что он в панике. — Смалов зажмурился и продолжил сквозь стиснутые зубы: — В самой настоящей. Если ты заберешь Улей, для него это конец. Не просто обида. Клеймо. Значит, не справился, значит, пришел молокосос и показал, как надо. С таким клеймом его в столицу если и возьмут, то на такую должность, что лучше не брали бы. Все его годы насмарку. Он этого боялся до дрожи, я видел.

— И ты предложил ему помощь.

— Предложил. Только не от Кости. Он про Кость ни сном ни духом и, к сожалению, он не из тех, кто поддался бы и стал предателем Империи. Я ему сказал, что есть люди. Тайный союз из старых родов, кому тоже поперек горла такие выскочки, как ты. Что мы его поддержим против тебя. А если ты все-таки Улей заберешь, то мы его вытащим, дадим место в столице — настоящее, по заслугам. — Он открыл мокрые и красные глаза. — Он колебался. Долго колебался. Но этот банкет…

— Что банкет?

— А то, что он видел, как гарнизон, чиновники и сама Кавелина поворачиваются к нему спиной и льнут к тебе. Своя же крепость на его глазах перетекала к чужаку. И когда комиссия уехала, он сказал мне «да». Оттого я и… — Он осекся, сглотнул. — Оттого и не сдержался. Радость такая, что закружило. Мне ведь от этого тоже должно было перепасть. Должны были перевести в высшую лигу, возможно даже черный Дух дать. Я и подмигнул тебе, дурак.

Значит, вот как. Я так старательно топил Морозова, что своими руками столкнул его прямо в объятия Кости. Паника, из-за которой он согласился, была моей работой от первого до последнего дня. Банкет, который его добил, был моей «заслугой».

Об этом надо было думать — долго и трезво. Но не здесь и не сейчас, над этим дрожащим телом. Я отодвинул это в тот же угол головы, что распухал сегодня с каждым часом.

— Знает ли Морозов, кто ты на самом деле? — спросил раздельно. — Что ты из Кости, а не из выдуманного союза. Да или нет?

— Нет, — выдохнул Смалов. — Клянусь, нет. Он бы с Костью не пошел, он не такой, он бы лучше сгнил.

— Кто еще в Улье ваш. Имена.

Он назвал троих, выдавливая фамилии по одной. Гущин из интендантской части, Мальцев с вагонеточной службы, Треухов с постов западного плеча. После каждого имени он замолкал.

— Все? — спросил я.

— Кого я знаю, все. Но нас не знакомят друг с другом особо, понимаешь? Может, есть еще, кого я не знаю. Наверняка есть. Так это устроено.

Я поднес палец к его паху, не касаясь, дал ему почувствовать жар и снова прошел по всем вопросам, по порядку, от «кто ты» до имен. Он отвечал сквозь всхлипы, но отвечал то же самое, слово в слово, и ни одна деталь не поехала.

Скорее всего, он говорил правду. По крайней мере, большую ее часть — ту, что знал сам. Но в любом случае живым его оставлять было нельзя.

Я понимал это с самого начала, еще до того, как поднес к нему первый огонь. Он выложил все, что знал, но видел Агату, Вирра, знал, что я взял его и вывез за Стену.

Отпусти я его, и через час это будет знать вся ячейка, а с ней и те, кто над ней. Оставалось одно.

Я зашел сзади и сделал это одним движением. Быстро. Он, кажется, и не понял, что уже все: торг окончен и пощады не будет. Над тайгой стало совсем тихо.

Постоял над тем, что минуту назад было живым человеком и кричало, а теперь стало просто телом на снегу, обугленным по рукам и ногам, обмякшим в путах. Даже ждал отвращения к себе, но не дождался. Как бы ни было мерзко, я делал это не для удовольствия и не из прихоти. У меня не было иного выбора.

Выпрямившись над телом, понял, что теперь с ним надо что-то делать.

Убить агента было мало. Если Смалов просто исчезнет с лица земли, пропадет с поста бесследно, это встревожит остальных. Пропавший офицер — это вопрос. Вопрос — это расследование, расследование — это внимание, а внимание сейчас было последним, что мне требовалось.

Мне нужно было, чтобы Смалов умер понятно. Так, чтобы ни у кого не зачесалось. Но варианты, которые я перебирал, стоя над остывающим телом, все были плохи.

Несчастный случай на посту? Смешно. Свои убили в стычке? Тогда мне нужна стычка, а ее не было.

Каждый вариант оставлял хвост. И вдруг я вспомнил, кто сидит в трех шагах от меня. Агата смотрела на тело безо всякого выражения. И мысль пришла сразу, целиком, вместе со всей механикой.

Смерть от сильного Зверя. Вот единственная смерть, которая на Стене никого не удивит и никого не заставит копать. Люди для того тут и стоят, чтобы иногда умирать от Зверей.

Если Смалова найдут растерзанным на его посту, гарнизон вздохнет, помянет и спишет на войну, которая идет здесь всегда. Никто не станет разбирать по косточкам, отчего погиб офицер, вышедший против твари.

Но тварь нужна была правильная. Мелкого Зверя офицер его опыта снял бы из пушки не глядя. Нужен был старший Камень. Тот, против кого один человек на посту — это гарантированная смерть.

Приманить к посту Смалова старшего Зверя. Скормить ему тело. И проблема тела решится сама. Другого выхода, чтобы совсем без хвостов, я не видел. Но этот выход упирался в момент, сможет ли Агата сделать то, о чем я собирался ее попросить.

— Агата, — позвал я. Она подняла на меня глаза. — Мне нужно тебя спросить. С тех пор как ты проснулась, к Стене зачастили старшие Звери. Раньше их было два-три за год, а тут четыре за один месяц. Мелкие лезут как лезли, а вот старшие вдруг пошли валом. Ты знаешь почему?

Она не ответила сразу, так как Вирру нужно было еще и перевести ей мой вопрос, но спустя некоторое время на ее лице появилось задумчивое выражение, говорившее о том, что в ее голове идет мыслительный процесс.

Она задумалась надолго. Я видел, как идет в ней это думанье, по тому, как остановился и ушел куда-то в себя взгляд. Она копалась в чем-то, чему сама, похоже, не находила и не искала объяснения, и копала честно, потому что я попросил.

Потом через связь пришли образы и ощущения, которые Вирр переложил для меня во что-то, что я мог понять.

Она не знала ответа на мой вопрос, не знала причины, по которой Старшие зачастили. Но она чувствовала их.

Каждого, кто подходил к Стене за эти недели, она ощутила загодя, издалека, и ощутила как родню. Не так, как Вирра. Вирр был другим, Вирр был близким, единственным по-настоящему близким существом на свете, тем, кого она приняла и кто принял ее.

А те, у Стены, были родней иного рода. Дальней, чужой, незнакомой, хотя все же одной с ней крови, из той же породы, что и она сама. И от этого родства ей делалось не тепло, а страшно, до дрожи, до желания забиться под лед обратно.

Стоило ей ощутить приближение такого родича, и она вся сжималась в комок, гасила себя вся, до последней искры, пряталась внутри собственной шкуры, будто ее и не было вовсе, будто на этом месте пустой снег.

Потому что пуще всего на свете она боялась, что такой родич ее почует. Поймет, кто она и что она. Как он на это ответит, что сделает, узнав, она не знала и знать не хотела, и от одной этой мысли ей делалось невыносимо.

— То есть они идут на тебя, — сказал я медленно, складывая вслух. — Чуют твою ауру откуда-то издалека, за сотни километров, и поворачивают сюда. А ты, как только чуешь их в ответ, гасишь себя до нуля. И они тебя теряют. Вот только что был след, ясный, зовущий, и вдруг ничего, пустота. А Зверь уже разогнался, уже пришел на этот след почти к самой Стене. И тут добыча пропадает у него из-под носа, а впереди вместо нее люди, посты, огни. Наверное, поэтому они и бьют по Стене. То ли от злости, что добыча ушла, то ли просто берут следующее, что подвернулось живого. Так, наверное. Похоже на правду.

Она не подтвердила и не возразила.

— Тогда вот что мне нужно, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты сделала наоборот. Не спряталась, а раскрылась. Позвала. Приманила одного старшего сюда, к нужному мне месту у Стены.

То, что пришло от нее в ответ, было чистым, ничем не разбавленным страхом.

Позвать значило самой, по своей воле, потянуть к себе того, от кого она только и делала, что таилась. Я просил ее сделать ровно противоположное тому, что держало ее живой. Это было не просто опасно, это шло против самого ее нутра, против того слепого инстинкта, что велел ей прятаться при первом же дальнем дыхании родича.

Она подобралась вся, будто стала меньше, и по связи от нее пошло толчками, без слов:

«Нельзя! Нельзя! Нельзя!»

Каждый толчок бил в меня ее ужасом, звериным, поднятым из-подо льда. Страшно. Безрассудно.

— Я знаю, что страшно, — сказал я, присев перед ней на корточки. — И знаю, что прошу тебя пойти против самой себя. Мне очень жаль, что приходится. Но мне это нужно, Агата. По-настоящему нужно, иначе никак. Если ты не позовешь, все, что мы сегодня сделали, пойдет прахом. Я прошу тебя. Позови, доведи до места, а потом сразу прячься. Дальше я все сделаю сам.

Вирр, все это время лежавший молча, поднялся, подошел к ней и опустил свою огромную голову рядом с ее. Он ничего не передал мне, это было не для меня, это шло между ними двоими, по их собственной связи. Что он ей сказал, я не знал. Может, что будет рядом. Может, что бояться можно, а делать все равно надо.

Агата понемногу расправилась. Спина распрямилась, и через долгую, очень долгую паузу от нее пришло согласие. Короткое, неохотное. Она боялась и соглашалась одновременно, и для нее, Зверя, это было настоящим подвигом, если задуматься — пойти против инстинкта.

Тело Смалова я закинул на плечо, и мы двинулись. Идти надо было к тому участку тайги под Стеной, что лежал напротив поста самого Смалова.

Мы шли краем леса, потом торосами. Я нес мертвого офицера, Вирр стелился рядом черной тенью, а Агата, семенившая с другого бока, вся ушла в себя, в ту работу, что творилась в ней и которой я не видел.

Должно быть, она искала. Раскрывалась понемногу, шарила своей аурой в сером пространстве вокруг, звала. На середине пути от нее пришло подтверждение.

Есть. Нашла и позвала. Один старший, был далеко, но услышал и повернул. Идет. И следом, вдогонку первому ощущению, второе, уточняющее: быстрый. Слишком быстрый для того, кто идет по земле. Летающий, значит.

— Умница, — сказал я ей искренне. — Летающий это даже хорошо. У летающих броня обычно дрянь, много не унесешь по воздуху. Он успеет «сожрать» Смалова, а потом пушки его достанут. Ты только доведи его до поста, а дальше не твоя забота.

Она кивнула, снова слишком по-человечески, чтобы это было совпадением. В ее прошлом она явно была куда более осведомлена о человеческом обществе, чем я мог представить.

И хотя я ее не видел, я будто мог ощутить эту невидимую нить, натянутую через километры и километры между маленькой девочкой в подшитой куртке и мчащейся к нам смертью.

Все складывалось. Мы почти дошли до края тайги, Стена уже стояла впереди серой громадой, и я уже прикидывал, как разложить дальше, когда от Агаты ударило паникой.

Не тревогой. Паникой, чистой, острой, от которой у меня самого дернулось под ложечкой.

Вирр перевел рвано, кусками, торопясь. Она звала одного. Только одного, сфокусировав зов на нем, и никто другой ее не слышал, она была уверена, она держала это узко.

Но зов перехватили. Не тот Старший, которого она вела. Другой. Тот, что оказался ближе и жаднее, тот, кого она даже не думала звать. И он был не старшего Камня.

Он был высшего.

Сердце у меня ухнуло куда-то вниз и застряло там холодным комком.

Мгновение я стоял и надеялся, что перевод вышел кривой, что Агата в панике спутала. Но она была уверена и явно не ошибалась. От нее шел ужас такой плотности, какого я не ощущал еще ни от одного живого существа, и этот ужас не оставлял места сомнению. Не старший. Высший.

Высший Камень.

Я стоял у края тайги с мертвецом на плече и чувствовал, как холодеет спина. Я знал, что это такое. Знал по шкале, знал по рассказам.

Высший Камень это порог Демона. Последняя ступень, за которой Зверь перестает быть просто зверем и делается чем-то вроде того, чем была черепаха, разумом, силой, явлением, стихийным бедствием.

По мощи это была Эфирная Сфера шести Кругов или около того. Черепаха была заметно сильнее, но для меня что Высший Зверь, что Демон, сейчас были одинаково непобедимы. Мне нечего было даже теоретически ему противопоставить.

И эта тварь сейчас шла на зов Агаты. К моей Стене. К постам, где стоят третьи, четвертые, пятые Круги с духовыми пушками, рассчитанными в лучшем случае на старшего.

На Стене высший Камень означал только одно. Черную тревогу. Не красную, при которой сбегаются к пушкам и кладут гостя залпами. Черную. Высший уровень, полную мобилизацию, все на гребень, все резервы, все кто есть в Улье.

И такое черная тревога негласно означает: ты выходишь на бой, понимая, что можешь не вернуться. Против высшего Камня могут погибнуть десятки и сотни, прежде чем удастся его прикончить.

И привел его сюда я.

Не Агата. Она сделала ровно то, о чем я попросил, испугалась, но сделала, и сделала чисто. Перехват был не ее виной и не ее промахом, высший сам влез в чужой зов.

Но зов-то был моей инициативой. Убитый мной Смалов, желание спрятать концы мое, вся эта затея от первого шага до последнего моя.

Можно было сколько угодно повторять себе, что я действовал по обстоятельствам. Что не хотел ничего такого. Что просто заметал следы после дела, которое и само делал не от хорошей жизни, а по необходимости.

Все это было верно, и все это ничего не стоило. Обстоятельства я создал сам, шаг за шагом, своей рукой, начиная с того подмигивания в дверях, за которое зацепился. А теперь тварь шла к Стене.

Мне ее и уводить прочь.

Я прогнал варианты быстро, за считаные удары сердца. Высший дойдет до Стены. Дальше развилка.

Либо гарнизон встретит тварь как есть, и тогда я увижу, как одна эта тварь рвет посты один за другим, прежде чем ее задавят числом, если вообще задавят.

Либо в дело придется вступить агентам Орлов. Тем самым скрытым Сферам, что сидят в Улье под видом пятых и шестых Кругов, невидимые, неузнанные, приберегаемые для декабря.

Они смогут свалить высшего Зверя. Но, вступив в бой в полную силу, они себя раскроют перед всей крепостью, перед агентами Кости, которые тут же донесут наверх. И тогда декабрьской операции, которую полтора года готовили, придется свернуть. А это будет означать конец шансов на спасение Фаи.

Ни первого, ни второго я допустить не мог. Первого по совести, потому что эти сотни людей выходили на Стену не за тем, чтобы прикрывать мои косяки. Второго по долгу, потому что в декабрьской операции должны были решиться судьбы не только Фаи, не только многих других пленников, но и всех тех, кого Черная Кость еще может похитить в будущем. Между жизнями, что будут отданы сегодня, и жизнями, что будут отданы завтра, я не имел права выбирать…

А третий выход был один, и я знал его еще прежде, чем додумал первые два до конца.

Увести. Оттащить тварь от Стены, в тайгу, в никуда, туда, где нет ни постов, ни людей, ни одной живой души, кроме меня.

Это было почти верное самоубийство, и я понимал это так же ясно, как то, что дважды два четыре. Сразу он меня не достанет, фора у меня будет. Но фора кончится.

Рано или поздно высший меня нагонит, а когда нагонит, если все кончится не в несколько мгновений, бегство превратится в смертельные кошки-мышки, где любая ошибка будет означать гибель. Я это знал и все равно уже решил.

Страх был. Он сидел во мне холодным комом под сердцем и говорил тихим, очень разумным голосом. Что можно ведь и не лезть. Что это случайность, стечение обстоятельств.

Что если сейчас развернуться и уйти вглубь тайги прочь от Стены, или даже поспешить к Стене и вступить в бой с монстром, никто никогда не узнает, чей это был зов, и совесть можно будет как-нибудь уговорить. Голос был убедительный, но я давным-давно научился давить такие вкрадчивые увещевания.

— Агата, — сказал я, и голос вышел чужой, спокойный. — Перенеси зов. С меня… то есть на меня. Пусть высший идет не на тебя, а на меня. Сделай так, чтобы он гнался за мной.

От нее пришло смятение. Она не знала, как это делается, она никогда такого не пробовала, зов был ее нутром, а не приемом, которому можно научить.

— Мне все равно, знаешь ты или нет, — сказал я, и голос не дрогнул, я сам удивился, до чего ровно он вышел. — Ты должна. Просто сделай. Изо всех сил, Агата. Прямо сейчас.

Она испугалась высшего много сильнее, чем моей странной просьбы, и в этом была моя удача. Согласилась сразу, без спора, лишь бы отвести тварь от себя.

Я стоял и ждал, считая про себя удары сердца. Потом, примерно через минуту, от нее пришло одно короткое слово-ощущение, трудное, вымученное, которое Вирр перевел мне единственным словом. Сделала.

Я не почувствовал ровным счетом ничего.

Ни тяжести, ни холодка чужого взгляда на затылке, ничего, что дало бы знать: вот, теперь оно смотрит на тебя. Я стоял, как стоял, человек с трупом на плече посреди мерзлой равнины, и все во мне было по-прежнему. Никакой перемены.

И от этого, от того, что смерть уже, если верить Агате, развернулась в мою сторону и легла на мой след, а я не мог уловить этого ни одной жилкой, стало по-настоящему жутко. Хуже нет, чем знать, что за тобой пришли, и не чувствовать, откуда.

Верить приходилось на слово, Зверю, который сам не знал до конца, что делал. И все же я поверил, потому что другого не оставалось, а тратить последние минуты на сомнения было непозволительной роскошью. Раз Агата говорит «сделала», значит сделала, даже если я этого не чувствую. Тем хуже для меня и тем лучше для Стены.

— Вирр. — Я скинул тело Смалова на снег, к его лапам. — Слушай и запоминай, повторять некогда.

Он поднял на меня желтые глаза, и я заговорил быстро, коротко, отсекая все лишнее, оставляя одни приказы.

— Старший, которого ведет Агата, будет тут скоро. Дождись его. Как подойдет близко, Агата закрывается наглухо, гасит себя вся, до конца, и уходит. Зарывается, прячется, бежит, куда угодно, но чтобы ее тут не было и духу. Это первое и это важнее всего. Ее беречь. Понял?

От Вирра пришло короткое подтверждение, и я продолжил.

— Дальше твое дело. Берешь вот это, — я толкнул тело носком сапога, — в пасть. И привлекаешь старшего к Стене. Вон к тому посту, — я указал через связь на пустующую сейчас бойницу. — Взлети у него перед носом, раздразни, сделай что хочешь, но чтобы старший ударил именно по тому посту. И там скорми ему труп. Пусть разорвет мертвого у всех на глазах. По нему к тому моменту уже начнут работать со Стены пушками. Твоим делом тогда останется выжить, и не позволить ему убить еще кого-либо. Но сам под удар не суйся и не геройствуй. Ты мне нужен живой. Все понял?

От Вирра пришло короткое подтверждение на каждый пункт, без вопросов, без колебаний. Я знал, что на него мог положиться. Каким бы сырым, отчасти бессмысленным и даже глупым ни был план, я знал, что Вирр сделает все, чтобы все сработало.

Если бы я участвовал сам, я бы смог провернуть все куда аккуратнее и тоньше. Но об этом теперь оставалось только мечтать и надеяться, что смерть Смалова ТАКИМ образом не вызовет слишком много вопросов.

Я в последний раз посмотрел на них двоих. На черную громаду Вирра, уже опускавшего тяжелую голову к телу Смалова. На маленькую Агату, вжавшуюся в снег у его передней лапы, испуганную, но не убежавшую.

Сказать им было нечего, а если бы и было, времени на это уже не оставалось. Оно утекало, я чувствовал ход этих минут почти телесно.

Я развернулся к тайге, к пустой серой равнине, уходящей от Стены на север, в глубь земли Зверей, где не было ни единой живой души.

И дал полную тягу, распластавшись над самым настом, вложив в разгон все, что было в моем Столпе, до последней капли, без остатка на потом, потому что никакого потом не было бы, сэкономь я хотя бы грамм Духа. Снег понесся под животом сплошной серой лентой. Торосы прыгнули навстречу и ушли назад.

Минут пятнадцать. Столько, по последнему сообщению Агаты, оставалось до того, как высший дойдет до Стены. Значит у меня было еще меньше времени, ведь я отчасти двигался ему навстречу, хотя довольно быстро забрал к северо-востоку.

Допустим, десять минут форы. И каждую из них мне надо было разменять на как можно большее количество километров, чтобы, если высший Зверь все-таки убьет меня, он не отправился к Стене обратно.

Я гнал, считал километры, и крутил в голове мысли вовсе не о выживании. Если бы я углубился в это, не исключено, что меня поглотила бы паника. Вместо этого я надеялся, что Вирр сможет сделать все правильно, что на появление летающего старшего Камня защитники Стены среагируют правильно, что Агата успеет закрыться и уцелеет.

Ветер бил в лицо и рвал дыхание. Стена проваливалась за спину и делалась ниткой. Впереди, до самого края земли, не было ничего. Только белая мертвая равнина да низкое небо над ней.

Я летел в это ничего изо всех сил, вытянувшись в струну над мертвым снегом, и гнал, и гнал. Где-то там, впереди ли, за спиной ли, в этом сером небе, уже разворачивалось мне навстречу то, от чего не было спасения.

Десять минут минут. Я считал их и знал, что это, с вероятностью более девяноста процентов, последние десять минут моей жизни.

И все равно летел вперед.

Такую скорость я развил, пожалуй, первый раз в жизни.

Столп отдавал тягу сплошным потоком, я лежал на ней грудью, вытянувшись в струну, и наст несся подо мной так близко, что снежная пыль хлестала по наручам.

Торосы вырастали впереди белыми зубьями и пропадали за спиной прежде, чем глаз успевал их разобрать. Ветер на этой скорости уже резал.

Я считал удары сердца, сотнями. Каждая сотня означала еще кусок мертвой равнины между тварью и Стеной, еще немного воздуха для Вирра и Агаты. Пока этот счет оставался единственным, чем я мог им помочь.

Мороз на такой тяге прожигал даже сквозь мех воротника. Губы задубели, ресницы слиплись инеем, и только обогревная жила в грудной пластине держала под броней островок живого тепла.

Потом в затылок толкнуло.

Сзади, очень далеко, надвигалась огромная и холодная сила. До меня она пока не доставала, но ее было столько, что край давления я поймал через всю эту даль.

Обернулся через плечо, продолжая гнать.

Звук дошел следом за зрением. Сквозь ветер в ушах пробился мерный тяжелый хруст: опоры лопались у него под лапами, и каждая отдавалась по тайге глухим ударом.

Он шел пока что у самого края видимости, но мне хватило и этого. По воздуху, мощно выбрасывая лапы, бежал волк. Белый арктический, с сизым подшерстком на груди, метров пятнадцати в холке, если я верно брал масштаб на такой дали.

Воздух у него под лапами схватывался ледяными опорами и тут же осыпался позади, так что за ним тянулся длинный хвост ледяной пыли. Весь он в этом облаке отблескивал, будто его вырезали из снежного наста, над которым он шел.

Волк. За мной шел именно волк.

Мысль была посторонняя и до смешного не ко времени. Почему именно волк? Неужели я умру от когтей или клыков сородича Вирра? Смешок умер быстро.

Я попробовал выжать из тяги сверх того, что уже шло. Столп отозвался, дал, и наст внизу слился совсем. Может, отстанет? Побегает, потеряет след и бросит.

Нет, он был все ближе.

Я попробовал сбить ему след, заложив петлю между грядой торосов, и быстро бросил: каждый мой доворот съедал скорость, а он срезал мою петлю по прямой, даже головы за мной толком не вел.

Оглянулся через сотню ударов сердца, потом еще через сотню, и оба раза белое пятно за спиной было крупнее прежнего. Причем шел он вроде бы даже без надрыва.

Лапы работали тем же размеренным махом, ледяные опоры вставали и осыпались, а расстояние между нами таяло на глазах. На прямой я ему проигрывал, даже всей своей полной тягой против его спокойного бега.

Сколько у меня оставалось? Минуты. Дальше он достанет меня стихией, а еще через какое-то время накроет и так.

Хорошо. Значит, бой.

Бегущего меня возьмут в спину, и это самая глупая и бессмысленная из смертей. Разворачиваться, встречать, цепляться, тянуть время. Делать хоть что-то.

И тут я увидел впереди берег. Тайга обрывалась. За ломаной кромкой торосов начиналась вода — серо-черная, тяжелая, забитая айсбергами до самого горизонта. Море. Закрытое льдами северное море, о котором я знал только то, что оно где-то там есть.

Айсберги стояли в нем вмерзшие, белые поверху и зеленоватые у воды, ближние размером с барак, дальние с целую крепость. Между ними лежали поля ровного молодого льда, и над редкими черными полыньями курился пар.

В груди дернулось что-то очень старое.

Мильск. Речка Сиверка, рухнувший мост, лис, который в воде разом лишился всего своего ветра и заметался, как слепой щенок. Я тогда выжил только потому, что стихия под водой служить хозяину почти перестала.

Расклады были разные, это очевидно. Лис был мелочью против этого Зверя, а лед воде как родня, тогда как мое пламя в воде само делалось калекой. Но взвешивать было уже некогда. Мысль пришла, и я ее принял: другого шанса у меня, скорее всего, уже не было.

Я довернул к берегу и вложился в тягу до дна, но не успел. Сзади ударило.

По тайге в мою сторону пошла широкая, как улица, полоса льда, и звук у нее был как у рвущегося полотна, только тяжелее и ниже. Я рванул вбок и вверх, взрывом из-под ладони доломав собственный разворот.

Вал прошел ниже и лег в тайгу у самого берега ледяным гребнем в человеческий рост, длиной на сотни шагов. Наст по его краям вспучило и разорвало до мерзлой земли.

Но полностью уйти я не смог — край полосы зацепил ногу. Лед схватил сапог и голень мгновенно, цельным наростом килограммов на тридцать, и на моей скорости этого хватило с избытком. Меня повело, закрутило, тяга сорвалась, горизонт кувыркнулся.

Удар вышел такой, что в голове погас звук.

Я пробил наст и вошел в морской лед метрах в двухстах от берега. Подо мной разошлась воронка с трещинами по краям, крошка сыпалась сверху и таяла на губах. Однако лед устоял. Толстый, в пару моих ростов, он просел, загудел, но удержал.

Я поднялся на колено, и почти сразу тень накрыла воронку.

Волк опустился в двадцати шагах мягко, всеми четырьмя лапами сразу, и лед под его весом отозвался только глухим вздохом. Вблизи он был еще больше, чем казался в небе.

Гора белого меха с изморозью, лапы толщиной с деревья, дыхание выходило из ноздрей двумя струями инея. Пасть уже открывалась, между клыками копилось голубоватое свечение, и воздух над ним делался зернистым от рождающегося льда.

И вдруг он замер.

Свечение в пасти осеклось. Волк стоял, наклонив голову, ноздри его ходили крупно и гулко, втягивая воздух вместе со снежной пылью, а взгляд перебегал с меня на мой след за воронкой и обратно.

Похоже, только сейчас до него дошло, что след пахнет зовом, но я не был источником этого зова. Что добыча, которую он гнал через тайгу, — подменыш. Проверить догадку мне было нечем, но других объяснений за эту секунду в голову не пришло: он ждал Агату, а нашел меня.

И это заставило его просто взбеситься.

Изморозь по всей холке встала дыбом, из глотки пошел звук, от которого лед подо мной завибрировал мелкой дрожью, и свечение в пасти погасло совсем. Он вскинул лапу размахом от неба до льда и обрушил ее сверху, всей тушей, решив, что убить меня льдом — слишком просто.

Это и стало моим шансом.

От ледяного вала я бы ушел навряд ли на такой дистанции. От лапы уйти было можно. Я взорвал Дух под ступнями и выстрелил собой вбок, а секиру в то же мгновение обрушил лезвием под себя и выпустил через второе лезвие еще один взрыв.

Два удара легли в один миг. Его лапа и моя секира.

Лед такого выдержать уже не мог. Гул прошел, кажется, до самого дна, плита в два моих роста толщиной лопнула крестом, крест разошелся паутиной, и вся кромка берега вдалеке разом просела и накренилась. Мир наполнился грохотом колющихся глыб и черной водой, встающей в разломах.

Мы провалились оба. Глыбы уходили в черную воду и выпрыгивали обратно, вода вскипала белым, над разломом сплошной стеной повалил пар, и в этом пару вспыхивали и гасли летящие осколки.

Однако волк успел среагировать. Уже падая, он вбил в воздух толстые и косые ледяные опоры, уперся в них тремя лапами и повис над разломом, просев лишь по брюхо в ледяное крошево.

Тело мое сработало раньше мысли. Я развернулся во взрыве, вторым взрывом швырнул себя прямо к нему под брюхо и обеими руками вцепился в мех и кожу над самой ступней.

Мех был жесткий, как проволока. Пальцы я вогнал до самой шкуры и потянул вниз всем весом, всем каркасом Столпа, взрывая Дух над собой раз за разом.

Спину обожгло.

Свободной лапой он достал меня наотмашь. Броню на спине смяло и разорвало, наплечная пластина улетела куда-то в крошево, и по лопаткам сверху вниз прошли четыре борозды.

Глубокие. Я почувствовал, как когти скребнули по кости, и от этого звука внутри собственного тела меня замутило сильнее, чем от самой боли. Но хват я удержал.

Опоры под его лапами хрустнули. Одна, следом вторая. Моего веса, тяги и его собственной туши оказалось достаточно, и лед под ним не выдержал.

Последнее, что я успел, это набрать воздуха. Частыми глубокими глотками, как дышат ныряльщики, я набил грудь до отказа, до треска в помятых ребрах. Черная вода сомкнулась над нами обоими.

Холод вошел через разодранную спину, через лицо, щели брони, сжал грудь и попробовал выдавить из меня весь запасенный воздух одним махом.

Я стиснул зубы и удержал. Вода вокруг была черно-зеленая, густая от ледяного крошева, и звук в ней распространялся странно: грохот рушащихся глыб доходил сюда мягким, утробным гулом, будто весь этот ад заворачивали в войлок.

Глаза здесь стоили мало. Зато духовное зрение развернулось во всю ширь, и волка я увидел во всей красе. Гора холодного света уходила вниз рядом со мной, ворочалась, гребла лапами, и от каждого ее движения по воде расходились тугие волны давления.

Я разжал хват на его лапе и ушел в сторону.

Над головой еще светилось серое пятно разлома, перечеркнутое качающимися глыбами. Оттуда медленно опускалась крошка, и каждый осколок нес на себе каплю тусклого верхнего света, так что вся вода между мной и тварью будто была в редких гаснущих искрах. Глубже искр начиналась чернота, и где в этой черноте дно, я пока даже прикинуть брался с трудом.

Лис под Мильском в воде ослеп и оглох, но со льдом такой подарок отменялся: лед из воды и рождается, а здесь у волка было сырье для стихии на целый океан.

А вот мое пламя проседало знатно. Первый же взрыв, которым я оттолкнулся, вышел вязким и глухим: вода съела его силу минимум вдвое. Навредить Зверю взрывами стало окончательно невозможно. Оставалось то, что вода еще позволяла: разгонять взрывами себя и секиру.

Зато вода в целом, как пространство боя, была моя. Большую воду знаю давно — два года на южном форпосте и месяцы на панцире черепахи не прошли бесследно, так что плавал я как рыба.

Волку же вода была чужда. Он греб всеми четырьмя лапами враздрай, заваливался на бок, выправлялся рывком и снова заваливался, а пузыри воздуха выходили из его меха целыми серебряными гроздьями. Похоже, за всю его долгую жизнь плавать ему выпало впервые.

Предчувствие, что нужно лететь к морю, выходит, вывело меня верно.

Только легче от этого стало на волос. Тварь потеряла в скорости и в ловкости, но осталась тварью высшего Камня, и любое ее движение по-прежнему могло переломить меня пополам. Угроза сделалась чуть меньше, но не перестала быть смертельной.

А из спины продолжала уходить кровь.

Я чувствовал ее тепло на лопатках, единственное тепло во всей этой воде, и духовным зрением видел, как от борозд тянутся вверх темные ленты. Кровь уходила быстро, толчками, в такт сердцу.

Попробовал прижечь. Пламя родилось, зашипело и умерло комком пара, так и оставив кожу холодной: вода душила его быстрее, чем я успевал вложить жар. Мысль прижечь взрывом я выкинул сразу — это было бы все равно что штопать рубаху топором.

Пришлось платить Духом.

Я уплотнил его в тонкие жгуты и запечатал сосуды прямо в глубине борозд, один за другим. Кровь пошла тише. Цена была скромная по количеству, но скверная по сути: печати требовали куска моего внимания, постоянно. А внимание сейчас стоило все перевести на волка.

Он тем временем более-менее сориентировался и ударил льдом. Тем не менее быстро стало понятно, что и ему не особо повезло со стихией.

Из его пасти в меня пошел рой граненых, длинных снарядов, каждый с оглоблю. По воздуху такой рой выкосил бы полосу леса. Но здесь, в воде, снаряды завязли. Они прошли первые метры, а дальше вода стала съедать их разгон.

Рой растянулся, осел, и вскоре ледяные оглобли уже просто поворачивались и ныряли ко дну. Тем не менее, хотя я ушел от переднего края рывком вверх, один снаряд чиркнул по бедру, распоров доспех, поддоспешную кожу штанины и мою собственную кожу тоже, вместе с мясом.

Впрочем, после еще нескольких таких залпов я уже научился от них довольно успешно уворачиваться. Все, что было нужно — это просто отлетать подальше, чтобы лед потерял скорость, а там уже было плевать на траекторию.

Но это было только начало. Сама вода вокруг волка начала меняться.

Каждый его выплеск остужал ее, и в ней рождалась мелкая ледяная крупа. Вода густела, мутнела, схватывалась комками. Плавать в такой каше стало тяжело даже мне, а сам он, похоже, вяз в собственной стихии еще больше из-за размеров.

Так что, поняв, что это только вредит, залпы он бросил. И пошел на меня телом. Лапы и пасть.

Но и тут не стало легче. Пасть шириной с ворота амбара шла сквозь шугу тараном, лапы загребали воду пластами, и каждый взмах когтей резал ее с гудением, которое я слышал даже сквозь войлочную глухоту.

Я уворачивался короткими, злыми взрывами на пределе того, что вода позволяла из них выжать. Два раза когти прошли в ладони от лица. На третий раз достали.

Полосу боли протянуло по правой руке, от локтя вниз, и следом, еще через пару обменов, по обеим ногам, когда я недобрал глубины нырка. Броня спасла, но раны все равно достали до кости. Я запечатал и это, теми же жгутами Духа, уже почти механически, и заметил, как выросла плата: печатей стало много, внимание расползалось на них.

Воздух между тем уходил.

В спокойной воде я держал дыхание более получаса, вообще не напрягаясь. Здесь я жег воздух взрывами, болью и холодом разом, и по тяжести в груди выходило, что мне остались жалкие крохи — максимум пара минут.

Холод к тому времени тоже уже дожимал свое: пальцы левой руки я чуял через раз, лицо сделалось чужим и деревянным. Всплыть? Он точно ударит в спину. Я бы поступил именно так, и он тоже это понимал, потому что тоже не стремился всплыть, несмотря на неудобства. Значит, все решится здесь, внизу, на остатке одного вдоха.

Нужно было менять что-то. И в первую очередь избавиться от груза.

Секира в воде из оружия сделалась балластом: замах выходил медленный, вода крала у лезвия всю опасность, несмотря на ускоряющие взрывы. К тому же броня тянула ко дну и воровала скорость. Обе вещи спасали мне жизнь и помогали побеждать, но сейчас обе меня убивали.

Насовсем упускать секиру я все же поостерегся: выпустив из рук, Духом, на расстоянии, довел до нижней кромки льда и вогнал лезвием в лед снизу вверх. Пусть ждет. Телекинез съел еще кусок резерва, но бросать в этой воде свое единственное оружие было бы глупее.

Следом точечными взрывами, по одному на ремень, я срезал крепления брони. Наплечники, нагрудник со всей его теплой жилой, наручи, поножи, все это осыпалось с меня в темноту. Остался поддоспешник, мокрая стеганая кожа, на нынешнем моем уровне не весивший ничего.

Разница сказалась сразу.

Я стал легче почти вдвое. Следующий его бросок я обошел чисто, по короткой дуге, и еще один, и еще. Шуга скребла по лицу, но пасть проходила мимо, и я успевал даже выбирать, куда уходить.

Только победу, а значит и выживание, эти дуги вообще не приближали. Я мог кружить, пока хватит воздуха, но это было бесполезно.

Оставался ближний бой.

Мысль была полубезумная, и я это знал. До сих пор всеми силами держал расстояние, потому что рядом с такой тушей человек живет ровно до первого касания. Но у туши было горло.

Конечно, задушить зверя в пятнадцать метров ростом — руки коротки, тут смешно было и мечтать. Но вот дыхательное горло, я знал это по Вирру, по сотням вечеров, когда он засыпал головой у меня на коленях, лежало у волка под самой кожей. Ниже челюсти, вдоль всей шеи, ближе к поверхности, чем у быка или коня.

Я пошел ему навстречу. Он, похоже, принял это за подарок. Пасть распахнулась во всю ширь, шуга хлынула в нее, и челюсти пошли на меня быстрее всего, что он показывал в этой каше до сих пор.

Я увидел эти клыки в упор. Каждый с мой локоть, желтоватый у корня, голубой от стихии по острию. Все во мне, все прожитые годы, весь опыт, вся кровь резко заорали: НАЗАД! Отпрянуть, выиграть еще круг, еще минуту жизни.

Но это и означало смерть. Так что я бросился вперед и вниз, прямо под смыкающиеся челюсти. И почти ушел. Но нижний клык все-таки достал меня и вошел слева в мышцу между шеей и плечом, в ту, что держит на себе всю руку. И туша уже начала вздергивать голову, чтобы стряхнуть меня в пасть.

Но времени обращать внимание на боль не было.

Расчет уложился в единый удар сердца: клык держит мышцу, мышца держит меня — значит, мышца пойдет в расход. Я собрал крохотный взрыв прямо внутри собственного плеча и выпустил его.

Тело изнутри ударило белым. Мышца лопнула, клык прошел сквозь разорванное, и я выскользнул из-под челюстей, уже почти вслепую от боли. Левая рука повисла. Зато я был жив и висел в воде вплотную к его шее, куда сама пасть дотягивалась уже с трудом.

Рука не поднималась. Совсем. Так что я поднял ее Духом. Взял собственное предплечье телекинезом, как чужую вещь, довел до горла и вжал пальцы в шкуру, а второй рукой обхватил с другой стороны. Этого должно было хватить.

Под слоем меха и кожи ходила упругая ребристая труба. Дыхательное горло. Оно было толще моей ноги, оно билось и дергалось, и я сжал его обеими руками, всем каркасом Столпа, всем, что оставалось в резерве.

Волк взбесился.

Он замотал головой, всей громадной шеей, и меня замотало на ней так, что хруст послышался уже в моей собственной шее. Задняя лапа дотянулась и заскребла по по ногам, по пояснице, вспарывая поддоспешник и то, что под ним.

Но толкаться в воде ему было не от чего. Удары выходили смазанные, вполсилы, скребущие. Наверху любой из них перерубил бы меня пополам. Здесь они всего лишь резали меня.

А я сжимал.

Труба под пальцами сплющилась, захрустела рубцами и, наконец, подалась. Я довернул хват, рванул на разрыв, в противоход, правой к себе и левой от себя, и дыхательное горло лопнуло надвое у меня в руках. В ладони под шкурой толкнуло чужим воздухом — горячим, живым.

Дальше держаться стало нечем и незачем.

Меня сорвало с его шеи очередным рывком, и я повис в шуге, полуслепой от боли, с левой рукой-плетью. Столп внутри отзывался уже с самого донышка. Но это было не важно. Оставалось смотреть.

Шея под челюстью начала раздуваться. За десяток ударов сердца она стала толще едва ли не вдвое, тугая, налитая, и опухоль поползла дальше, на морду и на грудь, подушками поднимая шкуру. Из пасти и из ноздрей пошли крупные, розовые пузыри, потом густо-красные. Они вырывались гроздьями при каждой судороге и уходили вверх, к разлому.

Глаза налились кровью и выперли из орбит. Он еще бился, лапы еще гребли, но каждый гребок выходил слабее прежнего, и скоро вся гора мышц и стихии просто обмякла, повисла в воде и начала заваливаться набок.

Свет его Духа менялся вместе с телом. Огромное холодное зарево, которое я почуял с тайги через всю даль, тускнело. Я висел напротив и смотрел, как умирает высший Зверь.

Порог Демона. Сила, для которой на Стене придумана отдельная, черная тревога, при которой прощаются с жизнью заранее. И вся эта сила умирала сейчас от разорванного горла точно так же, как умер бы от того же самого обычный дворовый пес.

Чем же тогда была эта сила, если ее можно так просто уничтожить? Что же, ответ пусть ищут книжники. А у меня уже кончался воздух.

Убедившись, что волк больше не двигается, я развернулся в шуге и пошел вверх, к серому пятну разлома, а тварь подо мной медленно уходила в темноту, на дно.

Взрывы выходили уже совсем слабые, каждый третий гас, едва родившись, и последние метры я просто греб одной рукой и двумя ногами сквозь шугу, успевшую схватиться у поверхности в плотную корку. Голова пробила ее с хрустом. Воздух ворвался в грудь такой ледяной, что после первого вдоха я скорее выкашлял, чем выдохнул.

Разлом вокруг ходил ходуном. Я выцепил взглядом ближнюю широкую льдину с пологим краем и выволок себя на нее по локоть, потом по грудь, по пояс, сдирая с кромки пласты намерзшей каши. Ноги вытащил уже почти чужими.

Развалился на спине.

Поле нашего боя лежало вокруг, докуда хватало глаз, хотя сам бой и происходил под водой. Разлом дымился паром на сотни шагов, глыбы в нем еще толкались, скрипели и оседали.

Я лежал, дышал рвано, мелко и слушал собственное сердце. Оно билось часто и тонко. Столп внутри отзывался пустотой: где раньше стояло море Духа, теперь плескалось на самом дне.

Подо мной тем временем расползалось тепло.

Единственное тепло на всей этой льдине, и было оно моей кровью. Она выходила из спины, ног и разорванного плеча, копилась под лопатками лужей и дымилась на морозе. Печати Духа, которые я ставил под водой, держались через одну: на них попросту перестало хватать концентрации.

Прижечь. Теперь ведь можно было их прижечь.

Мысль пришла с позорным опозданием, я ведь уже минуту как вылез из воды. Вызвал пламя — оно родилось сразу, родное, такое долгожданное, и я повел его по ранам. Затрещало, запахло паленым мясом.

Но помогло лишь наполовину.

Мелкие порезы действительно схватились коркой и замолчали. Но глубокие продолжали жить своей жизнью. Над ними стоял пар, розовый от кровяной взвеси, и его тут же рвало ветром.

Плечо, разорванное клыком и добитое моим же взрывом, пламя и вовсе отказывалось брать. Борозды на пояснице и ногах, оставленные задними лапами, когда закрывать спину было уже нечем, вели себя немногим лучше: сверху корка, а в глубине остались толчки крови.

Но в конце концов огонь осел. И пришел холод.

Мокрый поддоспешник на морозе градусов под сорок быстро схватился коробом прямо на теле. Волосы смерзлись в ледяную шапку. Сапоги, полные воды, замерзли изнутри, и пальцы ног я уже скорее помнил, чем чувствовал. Ветер с моря шел сплошной, без порывов, и каждую минуту выжимал из меня столько тепла, сколько тело успевало родить за три.

Тело Практика держало многое. Но лишь когда во мне теплился Дух и тепло было из чего гнать. Теперь гнать было почти неоткуда. Дрожь началась крупная, волнами, и я знал, чем такая дрожь кончается: сначала она уйдет, потом захочется спать…

Помощи ждать неоткуда.

До Стены десятки километров. Вирр при всем желании появится нескоро. А в Улье обо мне есть строка в журнале дежурного: выход за Стену в свободные часы, время такое-то, и подпись. Я вдруг очень ясно представил себе эту строку.

Если я останусь на льдине, она так и будет последним, что я вспомню. Умер не от когтей и клыков Зверя, а банально замерзнув. Отчасти, суровая реальность севера, но это так отчаянно обидно!

Нужно было что-то сделать. И для начала нужно подумать.

Тепла нет, Духа нет, идти в мокром против ветра десятки километров я не мог — это был идиотизм. Пламя? Пламя ест Дух, а Дух вычерпан до дна. Костер? Из чего, изо льда? Я попробовал сесть — получилось с третьего раза, но толку от сидения вышло чуть: ветер стал доставать еще и грудь.

Что у меня вообще было? Я перебрал все, что имел, медленно, по пальцам, потому что мысли уже начинали вязнуть.

Есть руки и ноги. Вернее, рука. Есть секира подо льдом. Есть броня и мертвая тварь на дне. И в голове у мертвой твари есть Камень. Высший Камень, полный Духа невероятной мощи.

Я лежал и пару ударов сердца просто смотрел в серое небо.

Туда. Обратно в воду, из которой я выполз на зубах. Вниз, на дно, к трупу, в темноту, на остатках дыхания и без остатка сил. Тело на одну эту мысль ответило тошнотой. Но, как бы странно это ни было, в воде мне должно было стать потеплее. И в любом случае я бы не пережил бездействия.

Коротко и грязно выругался вслух. Голос сел до хрипа. Потом перекатился к краю льдины, продышался, как перед тем, первым нырком, и ушел вниз головой.

Вода второй раз действительно показалась почти теплой. Дурной знак, на самом деле, но я отогнал посторонние мысли и потянулся Духом ко льду неподалеку, где под нижней кромкой торчала моя секира.

Она вышла изо льда со скрежетом. Я подтянул ее телекинезом, перехватил рукоять правой, и секира повезла меня на дно.

Железо тянуло вниз охотно, так что мне оставалось лишь править. Свет разлома над головой съежился в мутное пятно, пятно — в точку.

Дальше пошла полная чернота, какой под открытым небом в природе попросту нет. В черноте остатком своего Духа светился волк. И в его голове горел Камень. Даже сквозь череп свет его стоял ясный, густой, цвета темного меда. Я правил на этот свет.

Дно встретило илом и камнями.

Метров пятьдесят глубины, прикинул я по давлению в ушах. Туша лежала на боку, огромная и смирная. Пасть приоткрыта. Выпученные глаза смотрели сквозь меня.

Череп у высшего Зверя был толще крепостной кладки. Рубить его секирой на дне моря, без размаха, без опоры, на последнем дыхании, я мог бы до собственной смерти. Но ворота внутрь имелись, и я их уже видел: глазницы.

Я уперся коленями в скулу, примерился и вбил кулак в выпученный глаз. Тот подался внутрь. Я протолкнул руку следом, по запястье, по локоть, в тесную, горячую глубину, стараясь думать о ней как о печной трубе, которую чистят вслепую.

Пальцы уперлись в кость. Задняя стенка глазницы, тонкая по сравнению со сводом черепа, но для руки все равно глухая. На нее у меня был припасен последний взрыв.

Я слепил его на кулаке, крохотный, тусклый, и выпустил в упор. Через руку тряхнуло. Стенка треснула и провалилась вовнутрь. Дальше рука не доставала, и я достал Духом.

Телекинез обхватил Камень там, в середине мозга, качнул, оторвал от того, что его держало, и повел к моей ладони. Я сжал на нем пальцы и, придерживая Духом, потянул наружу.

Вскоре на моей ладони оказался Камень высшего Зверя. С мою голову размером, темно-медовый, немного ребристый, с тремя острыми гранями.

Дух в нем ходил медленными тягучими волнами, но просто держать его в ладони было как стоять у закрытой печи: жар чуешь, а взять его так, через стенку, не можешь. Плотность его была не по моим зубам.

Глотать? Дробить эту глыбу и глотать по куску, как я глотал Камни средних? На такую работу ушел бы час, а часа у меня в запасе не было. Да и сил, чтобы всплывать с ним вместе, уже тоже не было.

Зато у меня была память о лисе.

Старом мильском лисе и старом мильском трюке, которым я тогда прятал добычу от Топтыгиных. Камень, спрятанный в собственную рану. По идее, при прямом контакте с кровью поглощение должно пойти, хотя и не так быстро, как при проглатывании.

Я примерился острой гранью к разорванному плечу, к яме, которую оставили клык и мой собственный взрыв, стиснул зубы и вдавил.

Боль была ослепительной. Я, кажется, даже заорал, судя по пузырькам воздуха. Но потом сквозь боль пошло тепло. Дух высшего Камня потек в рану сам, без моего участия. Плотный и тяжелый, он расходился от плеча по всему телу, и пустой Столп начал глухо и жадно отзываться, впервые за все это время.

Я прижал Камень в ране правой рукой и пустил получаемый Дух на то, чтобы выбраться на поверхность, бросив пока секиру на дне. Подъем запомнил кусками, то и дело отключаясь от боли. Но Дух высшего Зверя будил меня и давал новые силы, так что я не захлебнулся.

Однако легкие к концу уже откровенно жгло. В глазах поплыли рыжие пятна, на середине подъема начавшие сливаться в сплошную пелену. Я шел через нее наугад, по памяти тела, вверх и только вверх, и считал взрывы под ступнями, чтобы держаться в сознании хоть чем-то.

Свет разлома вырос из точки в пятно, из пятна в серую прорубь, и я вломился в шугу уже на чистом упрямстве, выдохнув остаток воздуха где-то за метр до поверхности.

На льдину выполз со второй попытки. Первая сорвалась вместе с пластом снега под ладонью.

Лежать. Дышать. В глазах плыло уже все небо целиком, кровь снова стучала в разорванном плече. Но теперь у меня был Камень.

Жидкий для меня нынешнего Дух средних Камней приходилось загонять в Столп, и почти весь их объем сгорал при этом, оставляя мне крохи. Именно поэтому средний Камень давал мне лишь около полупроцента от прогресса до четвертой Чары.

Этот Дух шел в Столп сам и ложился там плотно. Быстро стало понятно, что от него смогу взять больше половины. А больше половины такого Камня означало дорогу до четвертой Чары целиком, и еще с запасом.

Но сначала, впрочем, я потратился на другое.

Часть чужого Духа перехватил и развел по телу: залатал сосуды в глубине борозд уже намертво, согрел нутро, подлил сил столько, чтобы дрожь отпустила и руки начали слушаться. Сердце вернулось с частого тонкого боя к обычному ритму.

На большее тратить это богатство было жалко до злости. Я прислушался к телу. Смерть от кровопотери и холода мне больше не грозила, остальное вытерплю.

Улегся поудобнее, обнял вросший в плечо Камень здоровой рукой и закрыл глаза. Весь остальной Дух, всю эту медовую реку я развернул внутрь, к Столпу, на прорыв.

Дух Камня входил через плечо сплошным током, и Столп, еще недавно пустой до звона, наполнялся на глазах. Стенки его гудели от напора. Я направлял поток вдоль оси, виток за витком, уплотнял, укладывал, и очень скоро в полный рост встал вопрос: куда открывать дверь.

Чар на Столпе ждало своей очереди еще четыре. Я перебрал их коротко и решил почти сразу, потому что ответ, кажется, созрел во мне раньше самого вопроса.

Уста. Чара в горле. Отчасти это было даже символично, если вспомнить, как я только что убил волка. Но конечно, в первую очередь я выбрал ее не поэтому.

У каждой Чары было свое особое свойство: Чело подняло мое восприятие Духа, Живот дал контроль над энергией, Ярло — силу тела. А Уста ускоряли само поглощение энергии.

Более того, Практик с открытыми Устами мог вдыхать Дух осознанно, еще больше ускоряя его приток. Симонов когда-то рассказывал, что при правильном использовании Уст, можно было, образно выражаясь, даже дышать под водой.

После сегодняшнего боя я решил, что эта Чара подходит больше прочих. Так что повел реку к горлу.

Дух уперся во врата, и началась работа, знакомая по трем прежним дверям и все равно каждый раз новая. Давление росло медленно, накатами.

Первый накат врата выдержали, дрогнув самую малость. Я добрал плотности, дожал, пустил следом второй, третий, и где-то в глубине меня, глубже костей, отозвалось долгим нутряным стоном.

Тело держало, но Камень еще не был исчерпан. Я давил, отпускал, давил снова — в такт.

На каком-то из накатов почувствовал Вирра. Знакомое тепло вошло в край восприятия еще издалека и стало расти. Он шел по воздуху быстро и низко, и я даже сквозь работу успел отметить, что летит точно на меня. Нашел.

Он опустился на мою льдину мягко, почти без толчка. Лег рядом, у самого моего бока, и я почувствовал сквозь мокрый поддоспешник его тепло. Связь тронула меня осторожно, самым краем.

Получилось. У него все получилось. Старший пришел к посту, взял мясо Смалова и погиб от залпов пушек. Агата не пострадала. Все остались целы. Конечно, стоило еще разобраться, насколько человеческая реальность отличалась от того, что понимал о ситуации Вирр, но основная часть была сделала, а остальное сейчас уже не важно.

Я собрал остаток внимания, свободный от вала, и сказал вслух, потому что на образы сил уже жалел:

— Молодец, брат. Оба вы молодцы.

Голос вышел шепотом сквозь спекшееся горло. Вирр услышал. Он выдохнул длинно и шумно, положил голову на лапы и остался лежать, грея мне бок. Караулить.

А я вернулся к вратам. Вал за валом, накат за накатом. Река давила, врата стонали, и на каком-то ударе — счет им я давно потерял — дверь поддалась. Сначала на волос, потом сразу вся.

Дух хлынул в горло. Четвертая Чара развернулась во мне горячим узлом, и я сразу почувствовал ее особое свойство напрямую: сам воздух вокруг, сам Дух над этим мертвым морем вдруг стал ближе и доступнее, будто я всю жизнь дышал через тряпку и ее наконец сняли.

Я лежал на льдине посреди разлома, с вросшим в плечо Камнем высшего Зверя, и делал первый в своей жизни осознанный вдох Духа. Его я делал долго, как пьют после суток жажды. Второй пошел легче. К десятому я перестал их считать и просто лежал, позволяя Устам работать.

Дух над мертвым морем был жидким, но теперь он тек в меня сам, без усилия, как течет в грудь обычный воздух. Столп принимал его глухими толчками. После сегодняшней ночи это казалось почти неприличной роскошью.

Но роскошью сыт не будешь. Я приподнял голову и посмотрел на свое плечо.

Камень высшего сидел в ране, но усох. Не физически — усохла энергия в нем. Тем не менее она еще оставалась, и было ее немало, и из-за ее воздействия рана вокруг уже начала прихватывать его краями. День, и его пришлось бы вырезать.

Ждать день я не собирался. Решил потратить остаток прямо сейчас и весь.

Я взялся за него правой рукой, продышался и потянул. Плечо отозвалось так, что в глазах снова побелело, но Камень с хрустом и мокрым чмоком вышел, и кровь тут же побежала по остывшей коже горячей дорожкой. Я зажал рану ладонью, переждал первый напор, сел и положил Камень перед собой на лед.

Дробить его перед прорывом у меня не было ни сил, ни времени. Сейчас было и то и другое. Я обжал глыбку телекинезом, нашел трещину у средней грани и начал давить, медленно наращивая усилие. Камень сопротивлялся долго, потом треснул и распался на пять неровных кусков.

Их я тоже еще подробил, а дальше пошла уже почти привычная работа. Кусок в рот, проглотить и слушать, как он расходится теплом ниже горла. Только теперь между горлом и теплом стояли открытые Уста, и разница была такая, будто прежде я цедил через тряпку, а теперь пил через край.

Дух высшего снова покатился по телу широкой волной. Я направлял его в раны по очереди — от тяжелых к легким. Борозды на груди стянулись и закрылись. Пробитый бок перестал ныть на вдохе. Ушибы сходили пятнами.

Но чудес ждать все-таки не стоило. Последние удары волка, те, что он нанес мне по спине и по ногам уже когда я его душил, закрываться не желали. Порезы были глубокие, с рваным краем, и Дух латал их очень медленно, слой за слоем.

А трапеция, разорванная его клыком и моим взрывом вместе с плечом, не желала заживать тем более. По сути, там вообще нечему было заживать: моему телу предстояло заново отрастить мышцу, и на это даже при регенерации Практика должно было уйти несколько недель. Левая рука поднималась до пояса и дальше не шла, хоть ты ей приказывай, хоть упрашивай.

Закончив с восстановлением, я встал. Стоять получалось, если честно, плохо. Ноги держали через боль, и я подпер себя Духом. Со стороны, наверное, выходило даже прилично. Изнутри я держался на Духе и упрямстве пополам, превозмогая боль.

Вирр поднялся вместе со мной. И вот тут я наконец рассмотрел его как следует.

По его левому боку, от лопатки к ребрам, шли три длинные подпалины. Шерсть выгорела до кожи, кожа вздулась и лопнула коркой. Четвертая отметина, круглая, с блюдце, обнаружилась на бедре. Такие следы я видел на тварях, которых доставали духовные пушки Стены.

— Это что? — спросил вслух, и голос у меня сел обратно в хрип. — Вирр, это что такое?

Он повернул голову и посмотрел на меня спокойно, как смотрел всегда, когда считал вопрос лишним. Но связь я держал открытой, и по ней пришло, неохотно, кусками.

Стреляли. В него тоже стреляли. Он в драку не лез, вертелся, отвлекал противника от других постов и ждал. Когда ворон (вроде бы образ летающего старшего я считал из сознания Вирра правильно) взял мясо Смалова и стало ясно, что дело сделано, он побежал. Петлял, как петляет заяц, лишь бы не попасть под атаки пушек. Его не достали. Почти.

Я стоял и молчал. Внутри поднималось что-то тяжелое, и я дал ему подняться и осесть, потому что кричать тут было не на кого. Он сказал мне, что все целы. По его разумению, наверное, так и было. Живой, на ногах. А подпалины он, похоже, попросту не считал чем-то серьезным.

— Больно?

Пришло короткое, с оттенком удивления: «Заживет». И следом уже теплее: «Ты хуже».

— Я хуже, — согласился с ним. — Ладно. Что вышло, то вышло. Переигрывать поздно.

Идеально не получилось. Получилось как получилось: с пальбой по своим, с петлями под пушками, с дырами в его шкуре. Но Смалов был мертв той смертью, какую я ему назначил, Агата ушла, Вирр стоял рядом на своих четырех. С этим уже можно было работать.

А пока у меня оставалось дело на дне.

Второй нырок дался не в пример легче первого. Вода все так же обжигала, но теперь у меня был полный Столп и Уста, тянувшие Дух даже сквозь толщу, и темнота внизу больше не была стеной. Я шел по памяти туда, где остывал волк.

Секира нашлась сразу. Она лежала у его передней лапы, одним лезвием в ил, и родная тяжесть рукояти легла в ладонь, как рукопожатие старого друга. Я выдернул ее из ила, повел восприятие кругом, по дну.

Броню разметало по всему полю боя. Наплечник отыскался в двадцати шагах, наручи вместе, застежка к застежке, будто их аккуратно сняли, в сорока метрах в сторону. Нагрудник впечатало в ил у самой туши и так далее.

Я собирал части одну за другой, стягивая телекинезом в общую кучу, и составлял про себя полный комплект. Двух пластин с бедра не было нигде. Я прошел дно широкими кругами два раза — нет. Ну нет и нет. Видимо, унесло течением в трещины, куда уходила сама вода этого моря. Туда я не полез бы и здоровым.

Спинную пластину нашел последней и на самом деле лучше бы не находил. Волк прошелся по ней когтями в самый первый раз, когда я схватил его, чтобы утащить в воду, и от пластины осталась смятая жесть с четырьмя сквозными полосами.

Она свое отработала. Не будь ее, полосы эти красовались бы у меня в хребте. Но теперь это только на переплавку.

Осталась туша. Я обошел волка еще раз, мертвого и огромного. При жизни он был быстрее и сильнее всего, с чем мне довелось столкнуться на этой земле, кроме черепахи. Теперь он лежал на боку, и вместо глаза, который я выбил, в глазнице чернела дыра.

Вес телекинез взял, но с очень большой натяжкой, и пришлось хвататься самому. Благо разорванная трапеция захвату не мешала, как и тянуть наверх, в том числе взрывами. Повредить шкуру я не боялся.

У поверхности стало проще, потому что Вирр уже ждал. Он вцепился зубами в загривок и потянул, упираясь всеми лапами в край, а я толкал снизу и сбоку. Льдина затрещала, но выдержала, и в две силы мы выволокли волка из воды.

Он лег на льдину и занял ее почти всю. С него текло, и вода замерзала на шкуре сосульками еще до того, как успевала стечь.

— Он твой, — сказал Вирру.

Вирр посмотрел на тушу, потом на меня, и по связи пришел вопрос, простой, как он сам: «Весь?»

— Весь. Камень я уже забрал, остальное твое. Мясо высшего Зверя. Расти, становись большой и такой же сильный, а лучше еще сильнее.

Он коротко ткнулся носом в тушу, примерился, разорвал в несколько приемов шкуру на брюхе и начал деловито и спокойно есть. А я сел на дальний край льдины, спиной к этому делу, лицом к серому небу, и позволил себе еще немного просто подышать.

Возвращаться на Стену следовало с готовыми ответами, а ответы у меня пока были не на все. Раны и разбитая броня объяснялись просто — боем со Зверем. Тут можно было ничего не придумывать даже.

Правда, в высшего никто не поверил бы, но высший в любом случае в моей легенде был лишним. Так что просто старший. Подрал, но не убил. Такое никому не покажется странным.

А вот прорыв не объяснялся ничем.

На черепахе все мои скачки списывались на нее саму. Уникальная атмосфера Демона, немыслимая плотность Духа, месяцы в этом котле. Там в мой рост верили, потому что рядом росли все не менее ударными темпами.

Здесь же вокруг лежала земля Зверей. Дух плотнее обычного, да, но не настолько, чтобы Маг Пятого Круга за одну ночь шагнул на Шестой.

Маги вообще так не умели, если по-честному. В большинстве случаев Маг должен был копить годами, тянуть через Круги по капле. Значит, любой, кто увидит во мне Шестой Круг, задаст вопрос, на который у меня не было ответа.

Я посидел с этим, вертя так и эдак. А потом мысль повернулась другой стороной, и я чуть не рассмеялся вслух. А кто сказал, что во мне вообще должны увидеть Шестой?

Маги ведь судили о чужом уровне не так, как я. Я видел Дух напрямую: объем, плотность, ход, благодаря Дару духовного зрения и Оку. Маги слушали резонанс Кругов, считывали внешний рисунок и только его, если не изучали ситуацию изнутри.

Мой рисунок создавало Кольцо. Этой ночью, на прорыве, я расщепил его до шести отдельных «колечек» уже просто по привычке, как расщеплял на каждой новой Чаре, и контуров стало шесть. Я даже не особо на этом внимание акцентировал.

Но обязательным это совсем не было. Больше того, для Кольца такое состояние расщепленности было противоестественным, как и для Столпа. Кольцо хотело быть цельным.

Каждый лишний контур приходилось держать, и держался он не бесплатно. Тонкая струйка Духа уходила на это постоянно, день и ночь. Я привык к этой утечке настолько, что перестал ее слышать, но это не значило, что ее не было.

Улегся поудобнее, закрыл глаза и сосредоточился.

Шесть контуров вращались вокруг пустого центра, где когда-то жила искра, и держались на двух узлах, Ладе и Леле. Работа оказалась обратной той, что я делал на прорывах.

Я оперся на узлы, придержал один из контуров Духом и начал сплющивать его в соседний — очень медленно. Контур сопротивлялся первые минуты, по инерции видимо, а потом будто вспомнил, что никогда и не хотел жить отдельными частями и просто пошел сам: виток лег на виток уже без моей помощи.

Только что их было два, а потом остался один, и в груди стало чуть тише. Я открыл глаза. По ощущению прошло часа два. Вирр за моей спиной все еще ел, но уже без спешки, вдумчиво.

Теперь у меня снова было пять контуров через Ладу и Лелю. Ровный рисунок Пятого Круга. Для того, кто не будет всматриваться пристально, что точно успею это понять, я остался тем же, кем был вчера утром.

Правда, расщепить Кольцо заново, просто пожелав, уже не получилось бы: на это движение нужен напор, который дает только прорыв или чужой Дух чудовищной силы. Камень старшего, самое меньшее.

Но меня это, пожалуй, устраивало. Сила осталась при мне целиком, сменилась только вывеска. А вывеска мне сейчас была нужна старая.

Вообще, даже Сферы вряд ли теперь что-то разберут. Мой запас подрос до их порядка, до Сфер пяти и шести Кругов, чужую силу, сравнимую с собственной, читать тяжело должно быть даже им.

Я поднялся, снова используя Дух, и собрал обломки брони. Телекинез слепил их в плотный ком, острыми краями друг к другу, и ком повис за моей спиной, как вещевой мешок без лямок.

— Потом доешь, — сказал Вирру. — Пора.

Он оторвал от туши последний кус размером с меня, взял его в зубы и поднялся в воздух первым. Я пошел следом, но невысоко и небыстро, экономя Дух.

Лес встал на горизонте серо-зеленой стеной. Стометровые вечные стволы, вросшие в мерзлоту, между которыми терялся даже Вирр. Где-то там, в этой чаще, уже не первый час сидела Агата, и это было последнее, что мне следовало закрыть до возвращения к людям.

Мы снизились над опушкой, и я остановил Вирра над первыми деревьями.

— Дальше я один, — сказал ему. — Тебя после сегодняшнего к Стене подпускать нельзя вовсе, даже краем. Останься тут. И попробуй ее позвать. Через меня.

После того как Агата сумела перекинуть на меня зов, я был более чем уверен, что подобное возможно. Вирр опустился на снег между стволами, лег и открыл связь шире обычного.

По ней пошло его глубокое и теплое чувство — зов, которым он звал свою родню. Я теперь нес этот зов в себе, как огонь в ладонях, стараясь не расплескать и ничего не добавить от себя.

Лес со стороны Стены стоял тихий, простреленный косым светом. Кроны смыкались где-то в сотне метров над головой. Пахло смолой и снегом. Между корней он лежал нетронутый, слежавшийся, и только раз мне попалась аккуратная строчка следов, петлявшая от ствола к стволу. Какой-то зверек типа зайца, только, судя по длине шага, размером с волкодава.

Агата нашлась примерно в получасе бега от Стены, под корнями сосны. Время вымыло под ними пещерку, снег занавесил вход, и я прошел бы мимо, если бы из-под белой занавеси не посмотрели на меня два темно-красных глаза. Зов Вирра сработал.

— Выходи, все закончилось.

Она не двинулась. Тогда я перестал говорить и просто дал зову Вирра пройти сквозь себя в полную силу.

Снег осыпался. Агата вышла из-под корней боком, на четвереньках, по-звериному, готовая сорваться в бегство, и выпрямилась лишь в трех шагах от меня. На коже ни следа. Что-то во мне, сжатое со вчерашнего утра, наконец разжалось.

Много часов в снежной яме в примерно минус пятьдесят пять. Обычный человек на ее месте был бы давно мертв, но как же было сложно поверить, что она не обычный человек, ведь Духа в ней по-прежнему не было ни капли.

Она стояла ровно и смотрела на меня долго, изучающе, потом мимо меня туда, где остался Вирр, и по связи, через него, пришло ее короткое и вопросительное, с картинкой ворона и грохота: «Все?»

— Все, — сказал я. — Ты справилась. Вы оба справились.

Обратно мы шли вдвоем, и она держалась чуть позади и сбоку, как держался бы осторожный зверь. Потом перетекла к Вирру и встала у его плеча, маленькая рядом с этой черной горой. Зато дальше говорить можно было уже с обоими.

— Теперь слушайте. Уходите. Далеко, насколько сможете. К Стене не подходите вовсе. Ни за едой, ни за мной. Тебя, брат, там теперь ждут с пушками. Охота наша тоже кончилась. Пока. Ходим врозь, каждый своей стороной, и ждите, когда позову сам.

Вирр выслушал молча. По связи прошло глухое, тяжелое, как он сам, несогласие, и следом, поверх него, принятие. Он коротко, без нежностей ткнулся лбом мне в здоровое плечо, забрал недоеденный кусок волчатины, развернулся и пошел в глубину леса, не оглядываясь. Агата скользнула за ним тенью и пропала между стволами.

Я постоял, пока связь не истончилась до нитки. Вирр быстро набрал скорость — Агата, похоже, заскочила ему на спину. Потом развернулся к Стене.

Оставалось последнее и самое мутное. Узнать, чем на самом деле кончилась история Смалова с точки зрения людей.

Стена выросла из тайги привычной серой громадой, и я пошел вверх вдоль ее тела, набирая высоту широкой спиралью, чтобы меня успели рассмотреть с постов. Возвращаться к людям после такой отлучки следовало медленно и открыто. Мешок из брони и секиру я на всякий случай держал перед собой, а не за спиной.

На гребень ступил у ближней площадки и дальше пошел по правилам: до клети пешком и потом вниз. В клети нас ехало шестеро. Пятеро смотрели на меня.

Разговор начался еще до нижнего яруса. Немолодой защитник с перевязанной кистью глядел на мой распоротый поддоспешник и плечо, на бурое по краям, и наконец сказал в пол, но громко:

— А тварь-то ваша, господин Пламенев, вон чего. Смалова с вороном на пару порвала. Люди видели.

— Видели, — поддержал второй, помоложе, уже мне в лицо. — С соседнего с моим поста видели, как ваша черная зверюга его держала. Что скажете?

Сказать мне было что. Но говорить это следовало в любом случае не здесь.

— Скажу, — ответил я. — Когда буду знать столько же, сколько вы. Я только с земель.

— Удобно так просто обрехиваться, — процедил первый.

Я промолчал. Клеть ползла вниз, тросы гудели, а пятеро молчали так, что эта тишина казалась разговором. Спорить с людьми, которые своими глазами видели черного зверя над телом их товарища, было пустой затеей. Тут нужны не мои слова. Тут нужна стройная история, поданная теми, кому верят, и подать ее следовало быстрее, чем гарнизон утвердится в своей.

А для этого мне нужен был человек, с которым можно откровенно поговорить о произошедшем и который имел в Улье достаточный вес, чтобы помочь с этим делом.

Клеть встала. Я вышел первым, кивнув пятерым, которые не кивнули в ответ, и пошел вглубь Улья, к офицерским отсекам. Норов был младшим офицером при штабе и жил один. Туда я и направился, неся свой железный ком перед собой.

Дверь Норов открыл раньше, чем я успел постучать второй раз. Видимо, услышал меня еще с лестницы. А может, и почувствовал.

— Заходите. — он закрыл за мной дверь, задвинул щеколду и оглядел меня с головы до ног, без спешки. — Что с вами произошло? Садитесь, пока не упали.

Комната у него оказалась ровно такая же, как у нас с Наташей, только кровать была одноместной: койка, стол, табурет, печная труба через угол. На столе лежали бумаги ровной стопкой и карта гребня, прижатая кружкой.

Ни одной личной вещи, хоть обыщись. Я опустил свой ком железа у двери и сел на табурет. Спина отозвалась всеми порезами разом, и сидеть пришлось чуть боком, вполоборота к печной трубе. От нее хотя бы шло тепло.

— Рассказывайте, что тут у вас, — сказал я. — Мне уже в клети объяснили, что «моя тварь порвала Смалова». Хотелось бы подробностей.

— Подробностей? — Норов сел напротив на койку, уперся локтями в колени. — Извольте. Несколько часов назад старший Зверь, ворон, вышел к посту, на котором дежурил Смалов. Похоже, преследовал вашего волка. Пушки взяли цель загодя, но он был слишком быстрым, и снять его на подходе не успели. Положили, уже когда он начал кружить над гребнем. В его пасти, горле и частично желудке обнаружились останки Смалова.

Он говорил без выражения, как читают сводку, и смотрел при этом мне в переносицу.

— Это факты. Дальше начинаются показания. Одни говорят, волк Смалова и рвал, на пару с вороном. Другие — что он с вороном за тело дрался. Третьи вообще ничего не поняли, но стреляли по обоим. Комендант уже подписал представление о признании вашего Зверя опасным. Гарнизон гудит, как самый настоящей улей.

— А что считаете вы? — спросил я, глядя на его довольно спокойное лицо.

— Я знаю, что Зверь, который прошел с вами столько, сколько прошел ваш, не сходит с ума за одну ночь. Так не бывает. Вы это знаете, и я это знаю. Поэтому рассказывайте мне все. С самого начала и ничего не пропуская.

Я и собирался рассказать все. Почти все.

— Началось со слежки. За мной ходил хвост. Аккуратный, грамотный, я его долго не мог взять. Взял Вирр. Учуял и провел по следу. А потом дал мне понять, что этот человек пахнет так же, как пахли те, кого мы резали на черепахе. Черная Кость. Он их запах запомнил очень четко.

— Кто был хвостом?

— Понятия не имею. Какой-то рядовой боец. Его не получилось взять живым, он взорвал свой Дух и убил себя на месте.

— Та-ак. — Он потер лицо ладонью. — Дальше.

— Дальше было вот что… — Я рассказал про подмигивание Смалова.

— И вы, разумеется, не пошли с этим ко мне, — нахмурился Норов.

— Нет. Я его выкрал.

Он молчал, наверное, секунды.

— Выкрали, — повторил он наконец. — Офицера гарнизона. С поста.

— Да. Вырубил, унес за Стену и допросил. — Про то, как именно развязывал ему язык, я рассказал тоже. — Вирр определил в нем Кость, так что я не церемонился. Он подтвердил все. И Кость, и свои задачи от нее. И то, что он завербовал Морозова. Правда, не от лица Кости. Смалов представился частью некой коалиции неравнодушных аристократов, пообещал помощь и поддержку. Морозов согласился, опасаясь меня и моих претензий на пост коменданта. Но Смалов прямо сказал: узнай комендант про Кость, он бы не согласился никогда.

— Это он вам сказал под ножом. Цена таким словам известная.

— Под ножом врут, чтобы спастись, — сказал я. — А эта правда его топила. Ему выгоднее было вымазать Морозова черным как можно гуще, чтобы хоть как-то выкрутиться. Нет, я считаю, что Смалов не врал.

Норов подумал и неохотно качнул головой. Согласился.

— Дальше? Смалов у вас в руках, поет. Почему он в итоге в желудке у ворона?

— Потому что я не придумал, как притащить его обратно, не спугнув других агентов, иначе Кость узнает, что их человека взяли. Значит, узнает, что его раскололи, что мы добрались до Морозова и до всего их хозяйства здесь. Может быть, на операцию в декабре это и не повлияло бы напрямую, но я не мог так рисковать за полтора месяца до того, ради чего мы все сюда съехались. А вот мертвый Смалов, погибший сравнительно естественно, уже никого напрячь не должен. Зверь сожрал офицера у Стены. Север. Бывает.

— И вы решили это… устроить.

— Я выследил ворона в землях. — Здесь начиналась та часть, которую правдой не назовешь, но иначе было нельзя. — Только, когда мы с Вирром его нашли, он уже дрался. С другим старшим, с волком. Не поделили что-то, добычу или землю — кто знает. Но когда мы появились, они вдвоем обозлились на нас и погнались. Тащить обоих к Стене было нельзя, слишком большой риск. Поэтому Вирр увел ворона к Стене, с телом. А волка пришлось уводить мне.

Я повел здоровым плечом, показывая на второе, на распоротый поддоспешник и на все остальное.

— Пришлось очень тяжело.

Норов посмотрел на мое плечо долгим взглядом. Что он там читал, я знать не мог, но читал он внимательно.

— Старший волк, — сказал он. — Один на один. И вы сидите у меня в комнате как ни в чем не бывало.

— Далеко не «как не бывало», если это утешает.

— Не утешает. — Он встал, прошел два шага до стола, обратно. Комната для его шагов была маловата. — Ладно. Теперь мои вопросы, Пламенев, и вы на них ответите. Почему я узнаю про Смалова сейчас, а не в ту же ночь, когда он вам подмигнул?

Ответ у меня был готов давно: еще до того, как я полетел к Стене. И он был чистой правдой.

— Потому что у меня было просто подмигивание, — сказал я. — Одно. Офицер моргнул мне в коридоре. Придите вы с таким к своим, что бы вам сказали? Рисковать всей операцией, трогать офицера гарнизона, на основании того, что молодому Пламеневу что-то показалось в полутемном коридоре?

Норов открыл рот. Закрыл. Было почти слышно, как он проговаривает мой довод про себя.

— Да, это не выглядело бы как повод, — признал он. — Вынужден согласиться. Второй вопрос. Почему дальше самовольничали? Хорошо, доклада не было. Но между докладом и похищением офицера лежит, знаете ли, некоторое расстояние.

— По той же причине. Я знал, что допрос вы не разрешите. Слишком рискованно, слишком мало оснований, и с вашей стороны это было бы правильно. Но бездействовать я больше не мог — чуйка прямо вопила, что тут что-то не так. Я выбрал сделать и отвечать за последствия, чем не сделать и ждать последствий.

— Ладно, тут вы тоже правы, — сказал Норов, помолчав. — Ни на что подобное мы бы не дали санкции.

Он сказал это просто, без игры, и мне это в нем, пожалуй, нравилось. Человеку, который сказал бы «надо было прийти, я бы придумал», я бы дальше верил с большим трудом.

— Последнее. — Норов остановился напротив. — Самая тонкая часть. Подвести Зверя с телом к Стене, под пушки, на глазах у постов, так, чтобы вышло похоже на правду… Ювелирная работа. И вы отдали ее Зверю, а сами улетели драться с волком. Почему не наоборот? Почему не вы?

— Потому что наоборот Вирр бы не выжил. — Я сказал это тяжелее, чем хотел. — Волк был старшим, и старшим сильным. Вирр против него не выстоял бы. А против ворона у Стены ему и не надо было стоять, лишь уворачиваться, не подставляться под залп. Тонкая часть, грубая часть — это рассуждения с теплого табурета. Я смотрел на то, кто из нас двоих в каком месте останется жив.

Вот тут все было правдой.

Норов стоял и смотрел на меня сверху, и я видел, как злость в нем доспаривает с простым расчетом и проигрывает. Наконец он длинно, всей грудью вздохнул, махнул рукой и сказал:

— Черт с ним. Сделано так сделано. Разгребать все равно уже последствия. Тогда к делу. Думать надо, что со всем этим хозяйством делать дальше. И в первую очередь, что делать с Морозовым. Осознанно, нет, но по букве закона он — предатель.

— С Морозовым подождет, — покачал я головой. — Сначала другое. Обвинения против Вирра. С ними надо что-то сделать.

Норов посмотрел на меня, как на человека, который посреди пожара спрашивает про сгоревшую занавеску.

— Это как раз проще простого, — сказал он. — И решается без вас, вернее, одним вашим словом. Вы заявляете, что Зверь вышел из-под контроля. Разводите руками, поддерживаете операцию по его поимке. Ловить, как понимаю, будет некого?

— Некого, — скрипнул я зубами. — Я отослал его, как только увидел на нем следы от пушек. Далеко. Его не найдут, хоть весь гарнизон на поиски поднимите.

— Ну вот видите. — Он даже слегка оживился. — Зверя нет, ловить некого, и операция тихо умрет. Вам это подмочит репутацию, спорить не буду. Не удержал тварь, вырастил людоеда — всякое скажут. Неприятно. Но глобально это не стоит ничего. Так что тут ничего сложного.

— Нет.

Пауза вышла длинной.

— Что — нет? — спросил Норов.

— Я не скажу такого. Ни что вышел из-под контроля, ни что людоед — ничего из этого. — Я тоже встал, нависнув над Норовым. — Послушайте меня теперь очень внимательно. Я пошел против совести один раз, когда согласился играть против Морозова. Человек мне ничего не сделал, а я давил его и подставлял, потому что так было надо для дела. Чем это кончилось, вы сами только что сказали. Мы своими руками дожали его до готовности к предательству. Но это, заметьте, я вам в вину не ставлю. Сам на это согласился — мое слово, мой грех. Но Вирра я не предам. Даже для вида. Даже словами, за которыми ничего не стоит.

— Это Зверь, Пламенев! — Норов повысил голос впервые за вечер. — Зверь! Животное, пусть умное и преданное! А на другой чаше — операция, к которой империя шла полтора года, сотни людей, ваша же девочка в той лаборатории! И вы мне сейчас говорите, что готовы рискнуть этим всем из-за Зверя⁈

Злость поднялась во мне быстро, и я не стал ее давить.

— Этот зверь — мне брат, — сказал я. — Я принял его, когда, спасая меня, погибла его мать, и выкормил собственной кровью, потому что другой еды у меня для него не было. Он закрывал меня собой столько раз, что я сбился со счета. Если бы не он, я бы тут не стоял. Он пошел под пушки Стены, потому что я его попросил, и петлял под залпами, рискуя сдохнуть в любой момент, потому что это было нужно мне! Хотите, чтобы я вышел к гарнизону и назвал его взбесившейся тварью⁈

— Хочу! Именно этого я и хочу, потому что это дешевле всего стоит!

— Я ничего не продаю, — с трудом заставил голос опуститься. — И давайте закроем этот момент раз и навсегда, чтобы не возвращаться. Если Орлам нужен Пламенев — для декабря, для Восьмого Круга, для чего вы там меня растите, — то берите Пламенева целиком. С Вирром и со всем остальным. Потому что если бы я умел сдавать своих, когда это удобно, если бы умел хитрить, строить козни и подлянки, то человека, на которого вы сейчас ставите, просто не существовало бы. Он кончился бы еще в Мильске, в первый же раз, когда сдать друга оказалось бы выгоднее, чем не сдать.

Норов молчал, и я договорил остальное, потому что оно уже шло само:

— И на будущее, чтобы вы знали заранее и не строили на меня лишних планов. В хитрых схемах против людей, про которых не доказано, что они враги, я больше не участвую. Против Кости — да, весь и до дна. Против этих ублюдков я готов на что угодно. И против всякого, кто придет за моими, — да. А травить очередного Морозова, потому что так удобнее по раскладу, — без меня. Может быть, это наивно. Может быть, однажды я за это заплачу и дорого. Но я согласен на эту цену. Потому что считаю, что только так можно достичь своей настоящей цели.

Я замолчал. И правда стало легче. Слова были сказаны Норову, но также и мне самому. Что-то, последний месяц лежавшее внутри криво, встало на место.

Норов смотрел на меня, и злость в его лице медленно сменялась усталостью.

— Вы слишком молоды, — сказал он наконец. — Я это без насмешки говорю, поверьте. Вы слишком молоды, чтобы понять: мир не спрашивает, на что мы согласны. Он работает как работает, и либо ты гнешься там, где надо согнуться, либо он тебя ломает.

— О том, как работает мир, я осведомлен неплохо. — Я выдержал его взгляд. — Вспомните, откуда я и какой мне путь пришлось пройти, чтобы вот так разговаривать с Магом Эфирной Сферы. Поверьте, меня этот мир начал ломать раньше, чем я узнал слово «несправедливость». Так что, возможно, дело в другом. Возможно, у вас однажды попросту не нашлось сил остаться под этим прессом собой. Вы согнулись и назвали это взрослостью. Но на самом деле это была простая слабость. Это не плохо. Слабым быть не плохо и не зазорно. Но я не имею права быть слабым.

Вот тут его проняло по-настоящему. Он покраснел, шагнул ко мне, вскинул руку с выставленным пальцем, и палец этот смотрел мне в грудь как ствол. Губы шевельнулись — раз, другой. Но слова не вышли.

Он опустил руку. Выдохнул тяжело, со свистом, отвернулся и какое-то время стоял ко мне спиной.

— Ладно, — сказал он стене. — Ладно, Пламенев. Ваша позиция ясна, обсуждать ее я больше не буду. Тогда извольте предложить, что делать с вашим Вирром, раз мой вариант вам не годится.

— Годится правда. Почти вся. — Я сел обратно на табурет. — Вирр вчера крутился у Стены не просто так. Он держал ворона в стороне от соседних постов. Это его слова. И это же видели люди, только видели без объяснения и потому объяснили как умели. Дайте им объяснение. На Вирра в землях насел старший, и волк пошел к Стене, под пушки, где старшего могли снять. Смалова ворон убить успел, этого уже не поправить. А вот до других постов через Вирра так и не добрался, и это чистая правда, которую подтвердят те же самые показания, если задать свидетелям правильные вопросы.

— То есть Смалов все равно погиб из-за вашего зверя. По этой версии.

— Из-за того, что оказался рядом, когда Вирр спасался от старшего. Да. По мне, это в любом случае лучше, чем «черная тварь сожрала офицера». Это ударит по мне, я понимаю. Пусть. Мне все равно.

Норов повернулся. Думал он недолго.

— Это можно устроить, — сказал он, — даже без большого труда. Не в лоб, аккуратно, через пересуды. Дней за десять гарнизон сам себе все расскажет. — Он потер переносицу. — Хорошо. Вирра вычеркиваем. Теперь Морозов, и не говорите мне снова «подождет».

— Не скажу. — Я вздохнул, и вздох был не от усталости. — Но знаете, что тут самое поганое? Что довели его до этого мы, а не Кость. Я давил, вы направляли, он искал, за что ухватиться, и ухватился за первую протянутую руку. Это не в упрек вам. Себе, скорее.

— А вот тут, — Норов поднял ладонь, — погодите себя хоронить. Потому что именно из этого места, если посмотреть на него без соплей, торчит наш выход. Если не рубить с плеча, никакого полноценного предательства тут нет и близко. Морозов не присягал Кости. Даже не знал, что они существуют рядом. Он что сделал? Соломки подстелил. Испугался за кресло и принял помощь от «коалиции аристократов». Которой не существует в природе, но он-то этого не знал. Если по-честному, он не предатель, а карьерист, которого прижали. И у нас теперь есть то, чего Орлы не могли добыть годами: доказательство. Смалов, их собственный человек, показал прямо, что Морозов на Кость работать не стал бы. Понимаете, что это значит?

— Что топить его незачем.

— Что его можно спасти, — сказал Норов. — Понимаете разницу? Дальше уже дело техники. Обсуждался вариант сплавить его подальше из Улья, да некуда было. С его выслугой перевод вниз по карьерной лестнице кричал бы, что что-то не так, а выше только штаб. И в штабе человек Кости все быстро разнюхал бы. Но теперь этот вопрос снят. Объясняем ему доступным языком, кому он чуть не помог и что ему за это полагается по закону. Потом объясняем, что закон можно и не затрагивать, если он поработает на правильную сторону. И он будет как шелковый. Ему теперь есть что отмаливать, и отмаливать он возьмется старательно, я таких повидал.

Я слушал и ловил себя на том, что впервые за вечер согласен с ним целиком. Никого не ломать. Никого не топить. Напугать правдой, предложить выход и дать человеку самому дойти до верного берега. Это было тоже довольно жестоко, но и Морозов, хоть и не был полноценным предателем, приняв предложение Смалова, в хорошем свете себя не выставил.

— Вот так со мной можно работать, — сказал я. — И говорить с ним пойду я. Сам.

— Вы? — Норов поднял брови. — После всей вашей с ним войны?

— Поэтому и я. Во-первых, он мне поверит быстрее, чем безликому офицеру. Я враг, а врагу незачем его спасать, значит, дело серьезное. А во-вторых… — я помедлил, но договорил: — хочу перед ним извиниться. За травлю. В мутные договоренности он полез зря, чести ему это не делает. Но и плохим человеком его не назовешь. Так что этот момент я хочу закрыть лично.

Норов посмотрел на меня со странным выражением, будто прикидывал, всерьез я или это тоже какая-то схема.

— Воля ваша, — кивнул он. — Но одного я вас к нему не пущу, и не потому, что не доверяю. При таком ответственном разговоре должен присутствовать кто-то из старших Орлов, и не я — у меня нет таких полномочий. От имени Орлов в этом Улье говорит только старший отряда. До декабря, пока не прибудет Сфера Седьмого, это Свиридов. Помните Свиридова? На банкете, который вам про лису подыграл.

— Помню.

— Вот с ним и пойдете. — Норов взялся за шинель. — Идемте, представлю по-настоящему. Заодно посмотрите, как выглядит человек, который умеет улыбаться на этой работе. Мне, признаться, всегда было любопытно, как у него получается.

Свиридов занимал комнату двумя ярусами выше, и открыл он нам тоже так быстро, будто ждал под дверью. Сухощавый, с залысинами, поверх мундирной рубахи домашняя вязаная кофта. На любой взгляд со стороны — обычный Шестой Круг из штабной обоймы.

— О, — лицо у него осветилось так, будто мы принесли ему жалованье за год, — живая легенда, и прямо ко мне. Заходите-заходите. Я как чувствовал, чай заварил. С вами все в порядке? — он указал на мое плечо.

— Жить буду, спасибо.

Три стакана в подстаканниках встали на стол. Комната у него была такая же, как у Норова, и при этом совсем другая. Вязаный половик у койки, на полке жестянки с чаем, на стене вырезанный из дерева кораблик с полным парусом. Здесь жили, а не квартировали.

Мы расселись, и Норов коротко объяснил, почему мы здесь в такой час. Свиридов слушал, прихлебывая, и кивал в правильных местах. А потом повернулся ко мне.

— Ну а теперь вы, — сказал он. — И не сокращайте. Игорь Саввич наверняка уже выжал из вас сухой доклад, а я люблю с подробностями. Начните хоть с того, как вы вообще поняли, что за вами ходят.

— Это не я. Это Вирр.

И я рассказал все во второй раз, только повторения из этого не вышло, потому что спрашивал Свиридов о своем.

— Погодите-погодите, — перебил он меня почти сразу. — Зверь чует Кость по запаху. Это как? С какого расстояния? В толпе возьмет?

— Шагов с двадцати. В толпе — не знаю, не проверяли.

— Надо было бы проверить, — сказал он мечтательно и махнул рукой. — Жаль, что его теперь к Стене не подвести. Дальше давайте. Про подмигивание. Нет, стойте, не рассказывайте. Покажите, как он вам подмигнул. Вот прямо покажите.

Я показал, чувствуя себя дураком. Свиридов покивал.

— Актер из вас отвратительный, — сказал он без всякой насмешки. — Ладно, не суть. Допрос. Записывали за ним что-нибудь? Бумага, что угодно?

— Все здесь. — Я постучал пальцем по виску.

— И хорошо. — Он хмыкнул одобрительно и подлил себе чаю.

Дошли до волка. Я рассказал ту же версию, что и Норову, слово в слово не повторяя, но не отступая от нее ни на шаг. Ворон, дравшийся с волком, растащили, увел на себя. Свиридов посмотрел на мое плечо и ничего не спросил. Мне это понравилось меньше, чем если бы спросил.

А в конце я повторил и про то, что в игры против невиноватых больше не играю. Говорить это второй раз за вечер было легче. Слова уже улеглись и стали полностью моими.

Норов при этом заметно подобрался, ожидая, видимо, второго раунда споров. Но Свиридов вдруг легко и чисто рассмеялся, как смеются хорошей шутке старого друга.

— И правильно, — сказал он. — Нет, Игорь Саввич, вы не смотрите на меня так, я серьезно. Правильно. Знаете, Александр, сколько я повидал молодых людей, которые на этой службе первым делом учились гибкости? Гнутся, гнутся, а потом смотришь — а там уже и человека нет. А тут характер. Твердый, с занозами. С таким тяжело работать, зато понятно. Это дорогого стоит. Так что не меняйтесь, очень вас прошу.

Он говорил это тепло, глядя мне в глаза, и улыбка у него была самая настоящая. Но вот что было странно: у Норова я весь вечер читал каждое движение, всю злость и все эмоции.

А тут смотрел во все глаза и не видел ничего, кроме того, что мне показывали. Искренне он говорил? Играл? Кажется, эту стену мне было не взять.

— Спасибо, — сказал я. — Тогда к делу. Морозов.

— Морозов, да. — Свиридов отставил стакан. — Человек нам годами не давался, а отмыл его собственный вербовщик, пригласив в Черную Кость. Ну, условно. — Он буднично потер ладони, как перед работой. — Идти надо сейчас, пока он не наделал глупостей и пока Кость не прислала к нему нового Смалова. Вы со мной, раз напросились.

— А моя задача? — спросил Норов.

— А вы, голубчик, займитесь Зверем. — Свиридов уже поднимался, снимая кофту. — Легенду про то, как черный Зверь Пламенева заслонял наши посты, надо начинать сеять в ближайшее время. Возьмите тех, кто был рядом, пройдитесь по показаниям, задайте людям правильные вопросы. Думаю, вам не надо лишний раз объяснять.

Норов кивнул. А через пять минут мы со Свиридовым уже шли по коридорам к кабинету коменданта, и по дороге он рассказывал мне что-то легкое про здешний чай и про то, где на Стене брать воду, от которой он не отдает железом. Как будто мы шли в гости, а не ломать человеку картину мира.

До кабинета коменданта не дошли ровно один поворот.

Они стояли у развилки коридоров, и по тому, как стояли, было ясно, что ждут уже некоторое время. Наташа увидела меня, шагнула навстречу и остановилась на полушаге, зацепившись взглядом за плечо.

— Как ты? — сказала с придыханием.

— Живой и почти целый, — ответил я. — Честно.

Миша осмотрел меня с ног до головы, задержался на левой руке и молча кивнул своим выводам. Артем открыл было рот, уже набрав воздуха на десяток вопросов разом, покосился на Свиридова за моим плечом и воздух выпустил. Вышло у него это до того наглядно, что Свиридов вежливо улыбнулся.

— Потом все расскажу, — пообещал я. — Но сейчас есть дело, которое не ждет.

— У тебя теперь все дела такие, — сказал Артем.

Без обиды сказал, и это меня как-то неожиданно укололо.

Наташа не сказала ничего. Она еще раз посмотрела на распоротое плечо, потом мне в глаза, кивнула и отступила, освобождая дорогу. Этот кивок мне предстояло отрабатывать вечером, и мы оба это знали.

— Час, — сказал я ей. — Самое большее два. И я ваш.

Мы пошли дальше, и я спиной чувствовал, как они стоят и смотрят нам вслед. Свиридов какое-то время шагал молча, потом задумчиво заметил в пространство:

— Хорошие у вас люди.

Я не ответил. Об этом буду думать после, когда закончится этот очень длинный день. Если он вообще собирался заканчиваться.

Кабинет коменданта я знал уже как будто наизусть. Морозов встретил нас, стоя за столом, при полном мундире, несмотря на технически поздний час. Похоже, визита он не понимал.

— Господа, — сказал он сухо, — чем обязан в такой час?

— Сейчас объясню, — пообещал Свиридов, прикрыл за собой дверь и мягко, по-домашнему, повернул ключ.

А потом кабинет накрыло.

Аура поднялась из него сразу и заполнила все без края. Эфирная Сфера шести Кругов, в полную силу, ничем больше не прикрытая. Воздух в кабинете отяжелел, пламя в лампе притухло. Мой Дух подобрался сам, без команды, как подбирается зверь при виде зверя крупнее.

Но это не было настолько мощно, чтобы я потерял возможность мыслить и анализировать. По чистому запасу я, скорее всего, уже мог мериться со Сферой Пятых Кругов. Но до того, что стояло сейчас посреди кабинета, мне было еще далеко.

Морозова же попросту вдавило в кресло. Он сел, явно не заметив, что садится, задел локтем чернильницу и не заметил и этого. Смотрел на Свиридова снизу вверх, белый, как его собственные бумаги.

Что такое Сфера, комендант Седьмого Круга понимал не хуже моего. И понимал, что Сферы не служат в штабах вторыми рядами просто так.

— Вы… — начал он.

— Одну минуту, — перебил его, потому что первым по нашему уговору шел я. — Сначала один вопрос, Александр Семенович. Когда вы принимали помощь Смалова от его, скажем так, круга друзей, вы знали, кому он на самом деле служит?

Морозов перевел взгляд на меня. Он честно попытался удержать лицо, и это у него почти получилось, только пальцы на подлокотнике выдавали его под давлением Сферы.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал он ровно.

— О Черной Кости, — сказал я.

В кабинете стало очень тихо. Морозов сидел прямо и держался, стоило отдать ему должное, довольно хорошо. Но горло у него дернулось, сглатывая пустоту, и взгляд метнулся к Свиридову, к двери и обратно, за полсекунды обежав кабинет. Похоже, внутри у коменданта в эту минуту рушилось все, что он успел себе построить.

— Это ложь. Я не имею никаких дел с…

— Имеете, — прервал его я. — Просто не знали об этом.

— Это… — Он снова сглотнул. — На каком основании вы вообще… Кто дал вам право допрашивать…

— Александр Семенович, — мягко сказал Свиридов от двери, — вопросы прав давайте отложим. Они сейчас работают не в вашу пользу.

Морозов осекся.

— Послушайте меня очень внимательно, потому что я пришел не топить вас, — продолжил я, — а вытаскивать. — Он действительно замолчал. Слово «вытаскивать» легло поперек всего, чего он ждал, и на лице у него впервые проступило что-то, кроме обороны. — Смалов был человеком Кости. Это не догадка и не навет. Он был допрошен перед смертью мной лично, и у нас его показания. Коалиция сочувствующих аристократов, поддержка против выскочки-Пламенева? Немного разочаровывает, что вы на это повелись. Тем не менее, вы приняли его помощь, и по закону этого достаточно. Пособничество Кости, госизмена со всем, что за нее полагается.

Морозов молчал. Костяшки на подлокотнике побелели.

— Но тот же Смалов на том же допросе показал прямо, что о Кости вы не знали. Больше того: знай вы о ней, и его помощь не приняли бы никогда — это его собственные слова. Учитывая это, пока вы сотрудничаете, думаю, получится преподнести все, что комендант, которого пыталась использовать Кость, помог вскрыть их заговор.

Я замолчал и дал ему время. Морозов просидел неподвижно секунд десять. Потом взгляд еще раз ушел к Свиридову — уже без паники, оценивающе. Я почти слышал, как в его голове щелкают костяшки счётов.

Сфера. Замаскированная так, что у него, коменданта, не было о ней ни строчки. Показания. Слово «сотрудничаете». Считал он быстро, этого не отнять.

— Кто еще знает? Про показания Смалова.

— Те, кому положено, — сказал Свиридов.

Морозов медленно кивнул сам себе. Потом еще раз, тверже, и спросил:

— Что от меня требуется?

Голос сел, но деловой тон в нем уже прорезался. Человек кончил тонуть и начал грести.

— Первое, — сказал я. — По гарнизону вскоре пойдет уточненная картина того, что случилось со Смаловым и моим Зверем. От вас нужна поддержка. Представление об опасности Вирра отозвать не прошу, но если спросят вашего мнения, отвечать в русле новых показаний.

Свиридов коротко хмыкнул. Я не взялся бы сказать, одобрение это было или насмешка. Морозов кивнул, кажется, даже с облегчением. С этой стороны он явно ждал худшего.

— Второе серьезнее, — продолжил я. — От связей, которые на вас навесил Смалов, вы не отказываетесь. Наоборот, остаетесь тем, кем были до нашего визита. Комендантом, принявшим помощь и обязанным им. К вам будут приходить. Будут спрашивать. Возможно, попросят что-то сделать.

— И я должен…

— Подыгрывать, — сказал Свиридов мягко. — До поры. Что именно отвечать и что сливать, вам будут подсказывать. Общая линия простая: в Улье все стабильно, все по-старому, комендант потихоньку возвращает позиции. Кстати, о позициях.

Он отлепился от двери и подошел к столу. Аура его к этому моменту уже стекла обратно, свернулась до незаметности, будто ничего и не было. Легче от этого Морозову явно не стало.

— Скажу прямо, господин комендант, поскольку время позднее. У нас была мысль двигать на ваше место Александра. Теперь, когда ваша лояльность подтверждена таким, гм… надежным образом, нужда в этом отпала. Сидите спокойно на своем месте.

Морозов посмотрел на меня. Я пожал плечами — здоровым, во всяком случае. Кресло коменданта мне было нужно как крылья рыбе.

— Но, — поднял палец Свиридов, — резко мириться вам двоим нельзя, это будет выглядеть подозрительно. Так что грызню играем дальше. Более того, играем ее по новым правилам. После этой истории со Зверем молодой Пламенев оступился, ослаб, и вы, с вашей новой поддержкой, начали брать верх. Вам, Александр Семенович, это будет даже приятно.

Комендант дернул углом рта.

— Я понял, — сказал он. Помолчал и добавил, глядя в стол: — Я дал слабину с этой помощью. Знал же, что все не может быть так просто.

— Александр, — Свиридов повернулся ко мне. — Оставьте нас. Есть пара вопросов к господину коменданту, не для ваших молодых ушей. Скучная политика, ведомства, бумаги.

Я снова пожал плечом. У шпионских дел свои штучки и свои уровни, и на верхние меня пускать никто не обещал, да я и не рвался. Я поднялся, кивнул Морозову, потом Свиридову и вышел.

Выйдя, привалился к стене, закрыл глаза и подумал, что день, начавшийся с похищения Смалова, еще даже не закончился, а мне уже кажется, что прошла неделя. Ох…

Наташа перехватила меня в двадцати шагах от кабинета коменданта. Судя по всему, просто ждала.

— Идем, — сказала она.

— Куда?

— В лазарет, очевидно. — Она взяла меня за рукав, и потянула. — И не начинай.

Я поднял руку в жесте сдачи. Спорить с Железной, когда у нее такое лицо, не брались люди и покрепче меня.

В лазарете пахло спиртом, травяным отваром и чуть-чуть кровью, как пахло во всех лазаретах. Под потолком горели две лампы, у дальней стены кто-то спал, отвернувшись, за ширмой позвякивало. Целитель, пожилой, с закатанными рукавами, глянул на меня поверх очков, потом на Наташу и, все поняв без слов, велел:

— На кушетку. Одежду снимайте. Хотя постойте, что тут снимать.

Он взял ножницы и принялся срезать с меня остатки поддоспешника. Ткань, склеенная кровью, отходила с треском. К тому моменту, как в лазарет начали подтягиваться остальные, я лежал вниз животом на кушетке в одном исподнем и на глазах у всего клана терял последние остатки командирской солидности.

А подтянулись все. Пришел Миша, встал у стены, скрестив руки. Прибежал Артем. Пришла Нина, глянула на мою спину и втянула воздух сквозь зубы. Ян зашел последним, молча взял единственной рукой табурет от стены, поставил у кушетки и сел как на лошадь.

— Все в порядке, — сообщил я им с кушетки. — Правда.

— Видим, — сказала Нина. — Порядок образцовый. Особенно вот эти борозды.

— Кто? — спросил Ян.

Целитель как раз промывал края одной из борозд чем-то теплым, щиплющим, и от каждого касания по спине расходились круги дрожи, как от камня по воде. Отвечать пришлось сквозь зубы.

— Старший, волк. Напоролся в землях, неудачно. Он на меня, я на него, и разошлись оба подранные.

— Если он выглядит так же, я хочу посмотреть, — хмыкнул Артем.

— Он выглядит хуже, — честно сказал я.

— Насколько хуже?

— Артем, — сказала Наташа.

— Что сразу Артем? Я интересуюсь боевым опытом старших товарищей!

— Потом поинтересуешься. — Она стояла у изголовья и смотрела, как работает целитель.

Тот как раз закончил со спиной и бедрами, дошел до трапеции, помял ее, велел поднять левую руку и, посмотрев, докуда она поднимается, вздохнул, поцокав языком.

— Какой кошмар… Рукой уже нормально не сможете пользоваться, молодой человек, мне жаль.

Я знал, что это неправда, но не стал его поправлять.

Еще поговорили про Вирра и слухи про него и Смалова, но подробности при целителе и других пациентах я рассказывать не собирался, и ребята это поняли быстро. Расспросы свернулись сами собой.

Дальше пошла обычная возня вокруг больного. Артем сбегал за чаем и притащил кружку, поставив на пол у кушетки. Я начал пить, поднимая отвар ко рту телекинезом. Миша за весь час произнес слов пять, но уходил из лазарета последним, уже за полночь, когда целитель начал выразительно греметь склянками.

Наташа не ушла и тогда.

Когда целитель после еще одного цикла обработки сказал, что я могу быть свободен до завтра, на помогла мне влезть в чистую рубаху, когда левая рука в очередной раз отказалась подниматься выше пояса, и подставила плечо по дороге до нашей комнаты. Опираться на нее я не стал, разумеется, но руку ее из своей правой не выпускал всю дорогу.

В комнате рассказал ей все. От слежки и подмигивания до допроса и ворона. И волка. Про волка я рассказывал дольше всего, потому что она спрашивала все больше и больше, а я обещал себе не смягчать.

Наташа слушала, подобрав ноги, и чем дальше я говорил, тем тише она становилась. К концу просто смотрела на мои руки и молчала.

Молчание это было не тем, что я ждал. Я ждал страха за меня, злости — чего угодно. Тут было другое.

— Наташ, что?

Она долго не отвечала. Потом подняла глаза.

— Знаешь, что я думала на черепахе? — сказала она. — Там, к концу? Думала, ну вот, я его почти догнала. Не по силе даже, а по весу. Тогда это была одна работа на двоих, понимаешь? Твоя половина и моя половина. Я там выросла так, как за все годы до этого не росла, и мне казалось, что теперь так и будет. Что я успеваю.

Она усмехнулась краем рта, невесело.

— А теперь ты сидишь и рассказываешь мне про высшего Зверя, которого убил в одиночку. Про то, как споришь с Эфирными Сферами. Как решаешь судьбу коменданта одного из важнейших форпостов планеты. И я слушаю и понимаю, что мне в этой истории нет места даже в мыслях. Ты снова ушел вперед так далеко, что я даже спину твою уже не вижу. И ладно бы я одна, так ведь все мы.

— Наташ…

— Только не говори, что это неправда, — сказала она без нажима, устало.

Говорить, что это неправда, я и не собирался. Правду мы оба знали.

— Эта сила не моя, — сказал я. — В смысле, не для меня. Все, что я делаю, я делаю, чтобы вы были целы. Ты. Ребята. Фая. Сила для того и растет, чтобы стоять между вами и всем вот этим.

— Я знаю. — Она серьезно кивнула. — В том и дело, Саш. За то, что ты нас закрываешь, я тебе благодарна без всяких вопросов, не думай. Но оставаться лишь той, кого закрывают, не хочу. Я хочу стоять рядом и воевать вместе с тобой. А это что ни месяц, то невозможнее. Ты дерешься с теми, кого я не замедлю даже на вдох, общаешься с теми, с кем мне заговорить страшно.

Она помолчала, подбирая слова, и договорила тише:

— Скоро ты будешь жить в мире, где я не смогу вообще ничего — только ждать тебя целым и греть ужин. И эту дорогу я вижу ясно, но сделать с ней ничего не могу. Я не против и такого. Но хочу иного, и не могу с этим ничего поделать, и мне даже стыдно, что я не могу это отбросить.

Я сидел и молчал. Потому что утешить ее мне было нечем, и врать ей не хотелось.

Замедлиться я не мог. Не имел права. Где-то в горах сидела в лаборатории Фая, где-то по Улью ходили люди Кости, где-то в мире были те, кто мог нацелиться на моих близких, потому что они МОИ близкие.

Разница между мной нынешним и мной вчерашним измерялась жизнями. Да Наташа первая и не приняла бы такой жертвы, и ребята не приняли бы, я знал это твердо. Предложи я всерьез притормозить ради того, чтобы они шли со мной вровень, Наташа первая назвала бы меня дураком.

— Единственное, что у меня есть, — сказал я наконец, — звучит бедно. Но это правда. Вы мне помогаете тем, что целы. Я знаю, как это слышится. Слышится как «сиди дома». Но не ищи подтекстов — для меня это буквально так. Я могу драться в полную силу, потому что мысли не мечутся между боем и вами. Это не мало, Наташ. Это очень много.

— Я понимаю. — Она кивнула снова, и по кивку было ясно: понимает и не утешена. — Умом понимаю, честно.

Она посидела еще, глядя в пол. Потом вдруг длинно выдохнула и потерла лицо ладонями, словно стирая с него весь этот разговор.

— Ладно. Прости. Ты приполз с того света с дырой в плече, а я тебе тут претензии выкладываю, как девчонка капризная. Сама слышу, как это звучит. Забудь, хорошо? Просто… мне надо было сказать вслух. Один раз. Всего один, честно. Больше я про это не заговорю никогда.

— Я тебя люблю, Наташ.

— И я тебя, — сказала она и почти улыбнулась. — Иди сюда. Мне осталось всего ничего до смены.

Мы легли поверх одеяла, не раздеваясь. Свое дежурство, которое должно было быть на этот раз одновременно с ее, я отменять не собирался, хоть плечо и дергало на каждом вдохе.

Во-первых, гарнизон сейчас смотрел на все, что связано со мной и Вирром, и пропущенное дежурство не помогло бы точно. А во-вторых, раны эти были моей собственной работой, от начала до конца. Отлеживаться за чужой счет права они не давали.

Наташа уснула быстро, на моем здоровом плече. Я лежал, слушал ее дыхание и смотрел в темный потолок.

Месяц натурально пролетел.

Легенда Норова сработала, но вполсилы. Официально Вирр из Зверей-людоедов был выведен, но реабилитировать его полностью в глазах гарнизона все-таки не удалось.

Гонял, мол, ворона от постов, спасался от старшего — дело темное. Часть людей в это поверила, часть осталась при своем, но приказ о поимке так и остался лежать у Морозова неотозванным, хотя это скорее для правдоподобия нашего с ним конфликта.

Смалов на фоне этого стал героем. Погиб при исполнении, от когтей старшего Зверя. Его имя даже выбили на мемориале памяти — длинном списке геройски погибших, вырезанном в камне в самой глубине Улья, на самой Стене.

Я спустился туда один раз, посмотрел на свежую строчку, постоял минуту. Странное это было чувство, которому я не стал искать имени.

По мне самому месяц прошелся ощутимо. Защита Вирра стоила репутации дорого. Молодой глава клана, не удержавший тварь и выгораживающий ее до последнего, выглядел действительно довольно скверно, и кто-то (очевидно, кто) явно заботливо помогал этому взгляду. Слишком уж складно расходились по Улью одни и те же слова про незрелость.

Морозов, наоборот, ожил и набирал прежний вес. Мемориал для Смалова был его решением, и решением неожиданно удачным. Мы с ним все это время честно отыгрывали новую расстановку. Он наступал, я огрызался и отступал. Со стороны выходило, что комендант берет верх.

Норов заходил раз в несколько дней, буднично, по мелким служебным поводам. Рассказывал, что к Морозову ходили «гости от Смалова». Тот скармливал им все, что ему писали люди Свиридова.

Сам Свиридов, впрочем, верить ему целиком не стал и повесил на коменданта что-то свое, незаметное, из арсенала Сферы. Что именно, я у Норова не спрашивал.

Об одном только жалел. Комендантом я так и не стал, а значит, прогнать весь состав Улья через нюх Агаты под благовидным предлогом было уже невозможно, и агенты Кости в гарнизоне так и остались несчитанными. Правда, нужда в этом почти отпала, ведь главный канал Кости теперь работал на нас.

Вирр увел Агату далеко, и у Стены стало тихо. Старшие перестали активно появляться, за весь месяц пушки сняли лишь одного. Но сентябрьский наплыв все равно сработал на пользу делу. Под него в Улей запросили и получили подкрепление, и я примерно представлял, куда эти свежие силы отправятся в декабре.

Сам я летал в земли через двое суток на третьи под прежним предлогом охоты. Старшие Звери из страшных противников после прорыва на четвертую Чару стали противниками просто серьезными.

Агата выманивала зовом, я выходил при поддержке Вирра, и старший умирал почти гарантированно. В итоге я убил шесть штук за месяц.

На дороге к пятой Чаре это была едва десятая часть. Причем каждый следующий Камень давал меньше предыдущего, потому что чем ближе граница, тем дороже был шаг. К тому же средние Камни после четвертой Чары не давали уже почти ничего, и я даже перестал убивать средних, если они попадались, но сами не лезли на рожон. До операции прорыва не получалось никак, но это и не было удивительно, так что я не переживал.

При этом мне было очень интересно, чего я стоил против Эфирной Сферы. К сожалению, узнать это нельзя. Спарринг хоть с тем же Норовым решил бы вопрос, но просить его я не мог, потому что такой бой стал бы приговором моей маскировке.

В Пятый Круг, одолевший Шестого, люди верят: редкость и редкость. В то, что Пятый при удачном раскладе зарезал Седьмого, поверили один раз, со скрипом, решив, что я редкое чудо. Но Пятого, который стоит в спарринге против Сферы, в природе просто не могло существовать.

Оставались прикидки. По чистому запасу Духа мы с Норовым, похоже, действительно стояли уже почти вровень.

Но Эфир был энергией другого порядка, плотнее и тяжелее Духа, и в бою это означало, что любой мой удар будет слабым. Плюс за Сферами стояли техники, о которых Круги просто не знали. Так что на победу над Сферой, хоть бы и пятых Кругов, я не рассчитывал. В лучшем случае меня ждало просто выживание, да и то было очень условным.

В итоге все было довольно стабильно до самого конца ноября, когда Миша вдруг пропал на несколько дней. В столовой не появлялся, на дежурствах его подменяли, и на мой вопрос Артем только пожал плечами.

Засел у себя, попросил не трогать. Я примерно догадывался, что там зреет. На черепахе он уперся в самый потолок Пятого Круга и с тех пор ходил вокруг этого потолка. Похоже, пришла пора.

На четвертый день он постучал ко мне сам, с утра. Встал в дверях, свежий, довольный и сказал:

— Готово.

Я чувствовал. Шестой Круг, чистый, только что взятый. И это ему было только двадцать шесть.

— Поздравляю, — сказал от души. — Быстро ты его дожал.

— Была мотивация, — хмыкнул он. — Я, собственно, чего пришел…

— Драться?

— Драться, — согласился он.

Мы вылетели за Стену, не сговариваясь о направлении. Он просто шел за мной, а я вел туда, где было просторно и безлюдно. К ледяному морю. Полынью, которую месяц назад оставили мы с волком, давно затянуло льдом, но место я запомнил накрепко. Над ним и остановился, повиснув в паре сотен метров над водой.

— Здесь. До первого чистого касания или пока кто-то не скажет «хватит». В полную силу.

— В полную? — Миша глянул на меня, приподняв бровь.

— В полную, — подтвердил я. — Тебе сейчас нужна правда, а не поддавки. Начали.

Начал он раньше, чем я договорил слово.

Кристалл распустился от него сразу во все стороны: веером, как распускается морозный узор по стеклу, только этот узор весил тонны. Воздух наполнился сухим нарастающим звоном, и по молодому льду внизу от точки под нами побежали во все стороны белые жилы отражений. Рельсы, опоры, косые плоскости.

Сам Миша исчез с места и пошел по этим плоскостям рывками. Каждый рывок с новой опоры, каждая опора рождалась под ногу за миг до толчка и осыпалась следом. Одновременно с трех сторон на меня уже шли грозди длинных лезвий, гнутых по дуге с расчетом на то место, куда я уйду от первых.

Я ушел вверх, взрывом из-под ступней, и лезвия сомкнулись под подошвами, высекая друг из друга колючие искры. Красиво работает. На черепахе он так не мог. Теперь формы текли одна из другой совершенно без швов, и все это не глядя, походя.

Я ответил вполсилы, для разгона. Три сгустка алого веером, по опорам. Пламя, встретившись с кристаллом, зашипело и стекло, опоры потемнели, но выдержали.

Особое телосложение работало. Там, где чужой кристалл крошился от одного жара, Мишин только звенел и мутнел.

— Вижу! — крикнул он откуда-то сбоку, с новой плоскости. — Не халтурь!

Я и не собирался.

Следующий его заход был хорош по-настоящему. Он собрал косую стену, во все небо между нами, и швырнул на меня целиком, всей плоскостью, а сам обошел ее тенью понизу, у самого льда, чтобы взять меня на противоходе, когда буду занят стеной.

Задумка была правильная. На моей третьей Чаре она бы, пожалуй, и сработала.

Но прежние прикидки устарели у нас обоих.

Я не стал уходить от стены. Я выдохнул прямо в нее.

Алое встало передо мной сплошным валом, от воды до низких туч, и покатилось навстречу. Стена вошла в этот вал целиком и истаяла в нем, как тает льдинка в кипятке.

Вал пошел дальше, съел его лезвия, опоры, даже тень у льда, и там, где он прокатился, море вскрылось. Черная полоса кипящей воды легла через лед, и пар встал над ней стеной.

Мишу выбросило из-под вала за миг до критического момента — чутье у него было почти буквально звериное. И сдаваться он не подумал. Из стены пара, вставшей над кипящей полосой, мне навстречу снова вышли лезвия — десятками, с трех высот разом.

Он бил почти вслепую с учетом того, насколько хаотичен был Дух в пространстве после моей магии, по памяти о том, где я был, и память у него оказалась точная. Часть лезвий я принял на секиру, от остальных ушел свечой, и они прошли подо мной со стеклянным звоном.

Хорошая была атака. Она купила ему два удара сердца. Но на большее ее не хватило.

Миша взмыл над паром, уже в глухом коконе из сферы кристалла в три слоя, но я пошел за ним следом, не давая паузы, потому что правда, за которой мы сюда летели, была именно в этом.

Я навалился на кокон всем весом Духа. Не техникой или хитростью, а просто весом, как наваливаются плечом на дверь. Столп отдавал этот вес ровно и охотно, широкой рекой, и где-то на краю сознания я отметил, что даже не приблизился к настоящему максимуму.

Кристалл держал какое-то время. Он звенел, шел радужными разводами, по внешнему слою бежали трещины, но крошиться отказывался. В первые секунд пять.

Я дал последнее усилие. В плече, где месяц назад сидел Камень, коротко стрельнуло, и мышца отозвалась старой болью. Кокон смялся, как мнется ледяная корка под сапогом: внешний слой осыпался мутным крошевом, за ним не выдержали второй и третий, и в открывшийся пролом я вошел с секирой, держа ее наоборот, за лезвия. Конец топорища коснулся его шеи и замер.

— Касание, — сказал я.

Мы висели над кипящей полосой, и пар оседал на его кристалле мелкой моросью. Миша скосил глаза на металл у своей шеи, потом на меня, потом вниз, на вскрытое море.

— Хватит, — сказал он. — Понял.

Кокон осыпался. Мы отлетели к целому льду и сели на него в двух шагах друг от друга. Лед под нами тихо потрескивал, привыкая к весу, от огромной полыньи тянуло теплом и сыростью, и пар длинной седой гривой медленно сносило ветром на восток.

Миша молчал долго. Для него, конечно, любое молчание было обычным делом, но это молчание было другого сорта, тяжелого, и я его не перебивал. Он взял со льда кристальный осколок собственной стены, повертел, посмотрел сквозь него на пар.

— Я, когда прорвался, думал, что вот теперь-то… — сказал он наконец. — Ну, понимаешь — Шестой. Я Шестой Круг, Саш. На турнире мы дрались Третий против Второго, и тогда Третий казался потолком человеческих возможностей для нас. Но вот, прошло всего три с половиной года… Я думал, что теперь-то хотя бы увижу твою спину. Не догоню, ладно, но увижу.

Он положил осколок.

— А ты меня просто разгромил. Не побил, а уничтожил вместе со всем, что умею. Я даже не понял, в какой момент кончились мои варианты.

— И тебя это грузит, — сказал я.

— Грузит, — согласился он ровно. — Представь себе. Я всю жизнь был тем, кого не догнать, я в этом жил, как в удобной куртке. А теперь бегу изо всех сил, беру за месяц то, на что у людей уходят годы, а разрыв все равно растет. И я не знаю, что с этим делать, потому что бежать быстрее уже не могу.

Что можно ему ответить? Я вздохнул. Наташа говорила то же самое. Немного другими словами, да, но смысл был тот же. И за месяц у меня не прибавилось ни одного честного утешения.

Планку задирал я и опустить ее не мог, потому все, кто шел за мной, вынуждены были упираться в этот потолок один за другим, каждый в свой срок. С этим мне предстояло жить.

— Ничего, — сказал я. — С этим делать ничего не надо. Это моя ноша, не твоя, и извиняться за нее я не буду, но и делать вид, что ее нет, тоже. Ты второй боец этого клана, Миш, с разрывом или без. Сегодняшний ты в одиночку разогнал бы весь наш турнирный финал.

— Сегодняшний я, — сказал Миша, — продержался против тебя всего сорок секунд.

— Против меня, — сказал я без грамма спеси, трезво оценивая свои реальные возможности. — Найди второго твоего возраста, кто продержится хотя бы десять.

Он подумал над этим. Хмыкнул. И я увидел, как его отпускает. Не сразу, но по-настоящему. В этом они с Наташей были разной породы. Она до сих пор носила все в себе, я видел. А он просто отбросил, поняв, что терзать себя бессмысленно.

— Ладно, — сказал он и поднялся с льда одним движением, — раз уж прилетели… Смотри сюда. Стена, которую ты сжег, я ее веду с правой закрутки, и на смене высоты у меня опора рождается с запозданием. Сам чувствую, а поймать не могу. Глянешь со стороны?

— Гляну, — сказал я и поднялся тоже.

К утру, которое почти ничем не будет отличаться от сегодняшнего вечера, от нашего боя тут останется серый, затягивающийся шрам поперек белого поля. И какой-нибудь Зверь, возможно, обойдет его стороной, не понимая, что здесь было.

Обратно мы летели, наперебой разбирая его и мои техники. Миша спорил, пробовал разные приемы прямо в полете, ронял опоры в тайгу и ставил новые.

О том сложном разговоре он больше не вспоминал и, кажется, после моих слов действительно вовсе забыл об этом думать. До Стены мы добрались к смене караулов, голодные и довольные, и я поймал себя на мысли, что за весь месяц это был первый вечер, похожий на старые времена.

Проверяющий из столицы прибыл через несколько дней, перед самым обедом. Улей встретил его по полной форме, построением и рапортом. Двор вымели до камня, и даже вечный сквозняк из клетей будто прижался по такому случаю. Я стоял в общем строю офицеров в застегнутом на все крючки мундире и рассматривал гостя.

Иннокентий Ложкин был сухим сморщенным стариком, из тех, про кого с первого взгляда не скажешь, семьдесят ему или все сто десять. Шинель на нем висела как на жерди, шею он кутал в серый платок, и из всего высокого начальства, какое я видел, этот человек меньше всех старался выглядеть начальством.

Ходил он, впрочем, не по-стариковски твердо, и Дух Седьмого Круга заставлял рапортующего Морозова вытягиваться заметнее положенного. Официальная цель визита была скучнее некуда: зимняя инспекция, готова ли Стена со своим Ульем к холодам.

Полярная ночь началась уже довольно давно, но именно зима еще не наступила полноценно. По черт его знает каким причинам смена сезона на зимний в районе Стены всегда происходила резко и в прямом смысле тотально: морозами такой злобы, что на гребне люди начинали буквально выживать. Столице полагалось убедиться, что выживать они будут по инструкции и со всеми возможными удобствами.

О его визите мне заранее сообщил Норов, и я знал, что Иннокентий был главой клана Ложкиных. Маленький по численности клан, не богатый, не громкий, хотя с учетом силы главы так можно было сказать только в масштабах столицы. А по сравнению, например, с теми же Железными Ложкины были чем-то недосягаемым. И кстати, именно из этого клана происходил человек, что привел меня из южного форпоста в Улей.

После обеда меня вызвали в кабинет Морозова. Там уже ждали сам Морозов, Свиридов и старик в кресле, со стаканом чая.

— Он? — спросил Ложкин у Свиридова, не здороваясь.

— Он, Иннокентий Маркович.

— М-да, — сказал старик и посмотрел на меня с явным пренебрежением во взгляде. — Молодежь.

Чай он пил вприкуску с колотым сахаром, кусочки брал из жестянки не глядя. Морозов при нем стоял у собственного стола навытяжку, и никто не предлагал коменданту сесть.

Дальнейшее Свиридов изложил мне в несколько фраз, буднично, как расписание. Иннокентий Маркович пробудет три дня. Иннокентий Маркович и есть тот старший, которого ждали к декабрю. Операцию поведет он.

Вот, значит, как выглядела Сфера Седьмого Круга. Я смотрел на сухого старика со стаканом и не слышал в нем ничего, кроме ровного Седьмого Круга, добротного, по возрасту.

Маскировка была такая, что даже Око с ней не справлялось. И клан Ложкиных, стало быть, был не тем, чем выглядел, раз даже его глава относился к Орлам Сияния.

Я почти сразу повторил давний трюк. Увел Ядро и Око вглубь, к фокусам на Ладе и Леле, и сжал их там до неразличимости. Последний раз использовал это перед Аркадием Кавелиным, но с тех пор я эту сноровку не растерял.

И правильно сделал. Посреди разговора почуял на себе чужую энергию, тонкую, почти невесомую. Старик пил чай, смотрел в сторону и при этом неторопливо прощупывал меня, слой за слоем. Волна прошла по Кольцу, помедлила на узлах и стекла. Лицо Ложкина никак не изменилось.

— Стало быть, это ты убил Седьмой Круг Кости, — сказал он, наконец.

— Я.

— Повезло, — сказал старик. — Дважды повезло, если задуматься. Один раз там, а второй раз раньше, когда тебе в руки упал клан. Целый клан мальчишке из ниоткуда. Другие к такому идут жизнь и не доходят. А ты получил даром, и теперь все вокруг делают вид, что так и надо.

Я молчал.

— Молчишь, — отметил Ложкин. — Обиделся?

— Жду вопроса, Иннокентий Маркович. Пока я слышал только оценку. С оценкой не спорят, ее учитывают.

— Ишь ты. — Старик отхлебнул чаю. — Гладко как стелешь. Это тебя в академии выучили гладкости или сиротки все такие? Возомнил ведь о себе, поди, невесть что. Скажешь, нет?

Каждое слово было с крючком, и каждый крючок ждал, что я попадусь. Хотелось. Особенно на «сиротке». Но я стоял и слушал, ровно дыша, потому что понимал, чем он занят. Старик проверял меня второй раз, теперь без всякой энергии, и эта проверка была даже важнее первой.

— Нет, — ответил я, — не скажу.

— Отчего же?

— Оттого, что вы правы. Мне повезло, и не два раза, а куда больше. Я это знаю лучше вас — я при каждом из этих разов присутствовал. Итак, про везение я слышал, про глупость слышал, про незаслуженность слышал. Что-нибудь по делу будет?

Свиридов у окна издал короткий звук, замаскированный под кашель. Ложкин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Наглый сученыш, — сказал он наконец, усмехнувшись и отвернулся от меня всем корпусом, разом потеряв интерес. — Ладно. К делу так к делу.

Дело он изложил Морозову и Свиридову, а я стоял и слушал, потому что выйти мне никто не предложил.

— Я пробуду три дня, — говорил Ложкин. — Осмотрю Стену, подпишу вашу зимнюю готовность, все чин по чину. Мой отлет — сигнал. С этой минуты Улей закрыт наглухо. Любой, кто попробует выйти за периметр без моего разрешения, хоть за дровами, хоть к теще на блины, считается агентом Кости со всеми вытекающими. Гребень с этой же минуты будут патрулировать только Сферы. Зверье, что полезет через Стену, они снимут сами, гарнизону наверх хода не будет.

— Весь гарнизон? — осторожно уточнил Морозов. — Иннокентий Маркович, посты…

— Весь, — сказал старик. — В Улье тем временем пойдет подготовка. Сборы, распределение позиций, скарб дальней экспедиции. Мы дожидаемся начала зимних холодов и стартуем. Когда отряд покинет Улей, всем остающимся наденут браслеты, глушащие Дух, и запрут во внутренних помещениях, под барьером моих людей. Операция займет несколько дней, Маги Третьего Круга и выше за такой срок не умрут от жажды.

— Браслеты… — Морозов сглотнул. — Иннокентий Маркович, это же боевые офицеры. Глушить Дух всему гарнизону, как арестантам…

— Именно поэтому, — сказал Ложкин. — Боевые офицеры без Духа сидят смирно и ждут. Боевые офицеры с Духом начинают геройствовать, а один из ста при этом бежит докладывать Кости. Мне проще запереть честных, чем ловить этого одного по тайге. Возражения по существу есть?

Возражений по существу у них не нашлось. Морозов кивнул, глядя куда-то в бумаги на своем столе, Свиридов кивнул следом безо всякого удивления. Он это все, похоже, уже и так знал.

А вот мне кое-что не нравилось.

— Разрешите слово, — сказал я.

— Нет, — сказал Ложкин, не поворачиваясь.

— Стена останется без расчетов на несколько дней, — заговорил я тем не менее. — Если Звери пойдут, те, что прорвутся и не остановятся на Улье, пойдут вглубь, до внутренних поселений, а там…

Старик повернулся.

Он не встал и не повысил голоса. Он просто посмотрел на меня, и в кабинете стало тесно, как в клети.

— Еще одно слово, — сказал он тихо, — и твой клан вычеркивается из операции целиком. Сам будешь сидеть в браслетах со стряпухами и ждать, чем кончилось. А девку твою, если найдем ее там живой, я придушу собственной рукой, при свидетелях, чтобы до тебя наконец дошло, что бывает за самодеятельность в моих делах! Ясно тебе, мальчишка⁈ Звери, поселения… Урон посчитают весной. Дело, ради которого мы туда идем, стоит любых жертв. Понял меня, «глава клана»?

Я стоял. В ушах стучало, и правая ладонь сама собой сжалась на несуществующей рукояти секиры. Ясно и подробно, как наяву, я увидел на миг, что бывает с сухими стариками от одного вертикального удара.

Потом разжал ладонь, палец за пальцем, вдохнул и спрятал все это туда же, куда прятал Ядро, — вглубь и наглухо. Старик, кажется, увидел всю эту работу целиком. Во всяком случае, впервые за разговор в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес.

— Понял, — сказал я.

— Свободен, — сказал Ложкин и вернулся к чаю.

Я вышел, аккуратно затворив за собой дверь. В коридоре постоял немного, глядя в каменную стену напротив и дыша по счету. Камень был старый, в мелких оспинах от вековой сырости, и на уровне моих глаз кто-то когда-то нацарапал и потом затер короткое слово.

Я дочитал его до конца раньше, чем понял, что читаю. Потом пошел к своим.

Три дня Ложкин честно изображал комиссию. Ходил по ярусам с Морозовым, щупал кладку, заглядывал в склады и пушечные казематы, распекал за отсыревший порох для сигнальных ракет и подписывал акты. Дежурные по ярусам, похоже, заранее выучили маршрут и скребли полы к его приходу.

На четвертое утро старик приготовился к отлету. Уходил он не клетью к подножию, как положено смертному начальству, а просто шагнул с гребня в воздух и повис перед Ульем.

И вероятно, многие облегченно выдохнули в этот момент. А в следующий удар сердца его энергия накрыла Стену целиком, от подножия до пушек, мягким и непроницаемым колпаком. Сфера семи Кругов развернулась на глазах у всех, и Улей замер с открытым ртом.

Все дальнейшее шло по плану, сказанному в кабинете. Замаскированные Сферы, еще вчера числившиеся штабными и вторыми номерами расчетов, вышли из тени и взяли Улей в работу.

Всех, кто не значился в списках операции, собрали по ярусам, надели браслеты, глушащие Дух, и развели по центральным помещениям, под барьер. Возмущение стояло страшное, но короткое: против Сфер не повозмущаешься.

Пока шла подготовка, их должны были кормить, так что проблем с истощением не предвиделось.

Списки же операции оказались таковы, что я перечитал их дважды. Сфер пяти Кругов десять. Сфер шести — три. Магов Шестого Круга около четырех десятков, Пятого — за сотню, Четвертых — две сотни. Вместе с целителями и самим Ложкиным выходило триста восемьдесят семь душ.

Я смотрел на эти списки и видел в них степень уверенности и одновременно паники Империи вернее, чем по любым речам. Вот сколько козырей она решилась выложить на один стол разом.

Третьи Круги Ложкин из операции вычеркнул первым же приказом, хотя изначально они шли носильщиками. Проверенных Третьих определили рабочей силой на подготовке.

Туда же, отдельным личным распоряжением, отправился весь мой клан, включая меня самого: таскать ящики и подгонять снаряжение. Я проглотил это молча.

Хочет старик показать сироте его место, пусть показывает хоть каждый день, лишь бы в горы взял. Ради этого я был готов на что угодно, а подносить и паковать — еще самое малое.

Была в этой неделе подготовки и одна личная радость: кузня Улья вернула мне доспех, который из-за перезагруза и подготовки к той же зиме чинили после боя с волком до смешного долго.

Костяные пластины очистили и перетянули, утерянные бедренные заменили новыми, а вместо смятой спинной стояла свежая, еще пахнущая мастерской. Я проверил ее ладонью и Духом.

Из-за того, что здесь не особо активно работали с костями, пластину заменили металлической, пусть и из пропитанного Духом металла, так что целостность всего доспеха немного пострадала. Но в принципе это было не критично.

К четвертому дню подготовки ударили те самые зимние холода. Температура вокруг Улья буквально за двадцать часов упала с минус шестидесяти до почти минус девяноста, и, пока не раскочегарили печи, даже во внутренних помещениях было некомфортно без теплых вещей.

На территориях же Зверей эти девяносто обещали превратиться более чем в минус сто. Жуткая температура, на самом деле. Если бы не Дух, плотно пропитавший эту местность, там не то что огромные сосны, даже банальные кустарники никогда бы не выросли.

А к исходу недели подготовка закончилась. Утром седьмого дня все триста восемьдесят семь вышли из Улья и взяли курс на видневшиеся на горизонте горы.

Шли ходко, однако без надрыва, ровным походным темпом, который Ложкин задал с первых минут и твердо держал. К вечеру первого дня за спиной осталось две трети всей дистанции, и отряд встал на ночевку в широкой лощине, выставив тройное кольцо дозоров.

На привале Ложкин собрал командиров и говорил при всех, не понижая голоса, так что слышал и наш обозный угол.

— Дальше начинаются территории, где разведка отмечала следящие устройства Кости. Какие именно и сколько, не знает никто, поэтому исходим из худшего. Красться смысла нет: нас почти четыре сотни — столько не спрячешь. Значит, не крадемся. С утра идем прямым прорывом, на полной скорости, и берем лабораторию единым штурмом. Скорость теперь — наша единственная скрытность.

Возражений не было, да их никто и не спрашивал.

Нам с кланом тоже определили место в итоговом строю. Самый тыл колонны и груз, который нельзя оставить в лагере. Ящики с браслетами для будущих пленных, укладки противоядий на случай ловушек, аптечки целителей. Плюс сами целители, которых требовалось прикрывать, потому что лечили они, конечно, чудесно, а вот дрались почти никак.

Нина приняла груз по описи с таким лицом, будто всю жизнь только этим и занималась, Артем проворчал что-то про самый боевой обоз в истории Империи, Ян с неожиданной для него злостью пнул один из тюков. Он никогда не высказал бы этого вслух, но отомстить Кости за гибель Якова хотел ничуть не меньше моего, а то и побольше.

Я против такого распределения, опять же, не возражал вовсе, даже про себя. Пусть тыл, пусть ящики. Мы шли туда, где ждала Фая, и с ящиками на горбу я шел ровно так же, как и первые ряды.

Спать легли рано, не раздеваясь и даже не снимая брони.

Подняли нас, если верить часам, в пять утра, хотя сейчас уже разницы между пятью утра, полуднем и пятью вечера не было вовсе никакой. Лагерь свернулся молча, без единого огня, на одних командах вполголоса, и это молчание четырех сотен людей само по себе говорило о предстоящем больше любых речей.

Я собрался, подтянул ремни доспеха, попробовал плечами, как села новая спинная пластина. Сидела хорошо, плотно, только пахла еще мастерской, а не мной.

Проверил секиру за спиной, ход рукояти в петлях. Принял свою долю груза — два ящика с браслетами, увязанных в заплечную раму.

Рядом сопел под своими тюками Артем, Наташа подтягивала кому-то из целителей перекосившуюся укладку, Нина вполголоса пересчитывала свое хозяйство. Клан Пламеневых готовился к великому походу как мог.

Я встал со своими в хвост построения и в последний раз прогнал по телу Дух, от макушки до подошв. Все четыре Чары отозвались ровно. Чем бы ни кончился этот день, встречать его я собирался в полной силе.

Ложкин вышел вперед, поднялся над колонной и неторопливо оглядел ее с воздуха, ряд за рядом. Говорить он не стал ничего. Просто сухо, по-хозяйски повел рукой, и мы пошли.

Первые минуты разгона я помнил потом как одно длинное нарастание. Колонна вытягивалась, набирала ход, воздух из просто встречного делался сначала плотным, потом тугим, а потом превратился в сплошную ревущую стену, которую каждый резал своим Духом.

Скорость держали по Четвертым Кругам, самым медленным из нас. Но и эта скорость была такова, что тайга внизу слилась в серую ленту, а холмы проходили под ногами, как волны под днищем лодки.

Зимний холод на такой скорости чувствовался даже сквозь Дух, выжимая слезы из уголков глаз. Дышать приходилось через раз, забирая воздух короткими глотками.

Рама с ящиками тянула назад и чуть вбок, и я то и дело подправлял ее телекинезом, чтобы не выворачивала плечо.

Я шел в тылу, среди своих, и смотрел вперед во все глаза, потому что такого не видел еще никогда. Впереди и выше растянулся весь отряд: сотни огней Духа в моем духовном зрении, ровные шеренги Четверок, над ними цепь Пятых, Шестых, а еще выше — редкими яркими точками Сферы.

В детстве, помнится, от вида журавлиного клина как-то тяжело щемило в груди, и я бежал за ним по огородам, пока клин не таял. А сейчас летел внутри такого клина сам, только клин этот был выкован из людей, каждый из которых мог стереть мою деревню с лица земли. Поразительные перемены, что и говорить.

Совсем не к месту вспомнилось, как я в первый раз поднялся в воздух вообще, на локоть над землей, и как боялся дышать, чтобы не упасть. Я отогнал это.

Впереди, наконец, показались подножия тех самых гор. До них нам оставалось минут десять лета, не больше. И тут нас, похоже, заметили и начали приветственный фейерверк.

Первая вспышка выскочила из чащи далеко справа, красной дугой прямо в небо, и рассыпалась в воздухе вспышкой. Через несколько ударов сердца вторая, левее и ближе.

Потом они пошли одна за другой тут и там, размечая наш след по всей ширине леса, и стало окончательно ясно, что тихой дороги не будет. По нашему строю от этих вспышек прошла едва заметная волна не страха даже, а сосредоточения: ряды сами собой стали чуть плотнее, разговоры, если где и шли, кончились.

Кто-то из целителей рядом со мной начал перепроверять застежки своей сумки, потом второй раз, третий. Я его понимал. Руки в такие минуты просят работы.

— Не отвлекаться! — прокатился над колонной голос Ложкина, ровный, будто он диктовал писарю. — Ход прежний!

Вспышки провожали нас еще минуты три, а потом стали не нужны, потому что горы из далекой ломанной линии превратились в упиравшиеся в самое небо пики, и они нас уже ждали.

Вблизи хребет оказался старым и черным, с ледяными языками в распадках, и где-то там, за его грядами, лежала долина с лабораторией. Я поймал себя на том, что дышу чаще, чем требует полет.

Фая была где-то за этими камнями. Впервые за все месяцы между нами лежало расстояние, которое мерилось минутами, и от этой близости внутри все стянулось в тугой узел.

Первый залп духовных пушек я увидел, когда до гор осталось минут пять. По темным склонам широкой дугой вспухла цепочка бледных вспышек, и от нее к нам потянулись росчерки. Десятки росчерков, неторопливых с виду, как и все, что летит точно в тебя.

Внутри все подобралось. Я знал, что такое духовная пушка: месяцами слушал их работу со Стены, сам стрелял из них и очень хорошо помнил, что остается даже от среднего Зверя после удачного попадания.

— Щиты! — сказал Ложкин так же ровно.

И над отрядом раскрылось небо.

По-другому я это назвать не мог. Сферы, шедшие над строем редкими точками, разом развернули свою силу, и над колонной, перекрывая друг друга краями, встали громадные полупрозрачные купола. Каждый в сотни шагов, слоями, один над другим. В моем втором зрении это выглядело так, будто над нами за один вдох выстроили крепость.

Первый залп пришел в эту крепость целиком. Следом за ним через мгновение пришел глухой, многослойный звук, будто в гигантскую подушку били десятком кувалд. Купола вспыхивали в местах попаданий, шли кругами, как пруд под градом, прогибались, но тут же выправлялись.

Один росчерк прошел мимо, ниже, в лес под нами, врезавшись в один из вековых стволов и заставив его рухнуть. Я проводил его глазами и мысленно поблагодарил тех, кто держал купола. Мне самому от такого выстрела не было бы особо тяжко, но со мной шли те, кто намного слабее.

А залпы тем временем шли один за другим. С гор работали по нам всерьез, и строй шел сквозь этот огонь не ломая рядов, только благодаря Сферам над нами, что горели все ярче, отдавая в щиты огромные порции энергии.

Один раз стало по-настоящему опасно. Три росчерка сошлись в одну точку разом, купол просел, пошел широкой вмятиной, и сквозь его истончившийся край на строй просыпались тысячи искр, каждая из которых могла прожечь обычного человека насквозь.

Но соседняя Сфера подоспела раньше, чем я успел додумать мысль до конца. Второй купол выдвинулся под первый, искры были пойманы, вмятина выправилась, и остаток удара разошелся по слоям тупой дрожью.

Все заняло два удара сердца. Никто в строю даже не сбился с шага, но я успел заметить, как идущая впереди четверка молодых Четвертых Кругов втянула головы в плечи.

Откуда у Кости духовные пушки такой мощи? Вопрос пришел сам, между залпами. Оружие это было явно на уровне имперского, что стояло на Стенах. Выходило, что-либо у Кости свои литейни и мастера, не уступающие кавелинским, либо где-то на планете эти стволы умели пропадать со складов. И оба ответа мне совершенно не нравились.

Горы наконец надвинулись, выросли, раскрылись ущельями. Пушечный огонь стал реже, потом захлебнулся. Мы вошли в мертвые зоны, под самые склоны, где батареям было уже не достать, и в наступившей после обстрела тишине тихий гул рассекаемого нами воздуха показался оглушительным.

Колонна нырнула в первое ущелье, сжалась по его ширине и пошла на рывок. Стены ущелья пронеслись по бокам близко, в считаных десятках метров, темным камнем с прожилками льда, и тут же звуки заметались между ними, умноженные в разы.

Здесь нас встретили в первый раз по-настоящему.

Они поднимались навстречу из складок гор, с уступов, из-за гребней. Маги Кости, десятками. В моем зрении их Дух вспыхивал грязноватыми огнями с примесью черного, и среди этих огней были и очень яркие. Я отчетливо увидел впереди по курсу как минимум две Сферы пяти Кругов.

Сердце стукнуло. Сейчас, подумалось, две лавины сойдутся в этой каменной кишке, и начнется мясорубка.

Не началась.

Авангард прошел сквозь них, как топор сквозь подлесок. Передние наши Шестые ударили слитно, одним валом, не деля цели, а просто выжигая весь объем ущелья перед собой. И в этом слитном ударе было столько силы, что склоны по обе стороны брызнули каменной крошкой.

Встречных разметало: кого-то вбило в скалы, кого-то почти буквально развоплотило. А обе вражеские Сферы, вместо того чтобы встать насмерть, скользнули в стороны и вверх, огрызаясь на отходе длинными жгутами силы, которые наши купола снимали походя.

Колонна даже не сбавила хода. Мимо меня проплыли по склонам следы этой встречи: оплавленный камень, осыпи, что-то темное на скалах. И все это заняло меньше полуминуты.

Слишком мало времени.

Я поймал эту мысль, и она уже не отпустила. Кость знала о нас заранее, имела здесь батареи, гарнизон, Сфер. И вот эти Сферы, вместо того чтобы не позволить нам добраться до лаборатории, отходили, поплевывая огнем и почти даря нам дорогу.

Похоже, я был не одинок в этой мысли.

— Отряд! — Голос Ложкина лег на ущелье сверху, и в нем впервые за все утро появился металл. — Сбавить ход! Перестроение в сферу, круговая оборона! Ряды сомкнуть! Дальше идем медленно.

Колонна послушалась мгновенно, как один организм. Скорость упала, ряды стянулись, строй на глазах перетек из вытянутой стрелы в плотный шар. Четвертые подались внутрь, к нам и грузу, Пятые и Шестые встали наружной скорлупой, Сферы разошлись над шаром и под него.

Нас с кланом и целителями вжало в самую сердцевину, и я расставил своих быстрым жестом: Миша с Наташей по внешним углам нашего пятачка, Ян в тень между ящиками, Артем над целителями. Стало тесно, локоть к локтю, и в этой тесноте отчетливо слышалось общее дыхание, ровное до неестественности.

Мы вошли в очередную долину между хребтами уже почти что шагом, ощетинившись во все стороны сразу. Шар отряда полз по каменной кишке, и Сферы над нами держали силу наготове, не разворачивая.

Если я правильно помнил карты, за следующей перемычкой лежала долина с лабораторией. Но пока что ее не было видно и я не ощущал никаких отголосков Духа, которого в таком месте должно было быть очень много.

Эта же долина казалась пустой: просто каменная чаша в снегу, ни единой живой души. Но это была лишь видимость. Потому что почти сразу вокруг нас задвигались сами горы.

Со всех окрестных гребней разом, из-за скал, из распадков, из ледяных складок в воздух пошла Кость.

Они поднимались широким кольцом вокруг нашего шара, ярус за ярусом. Сотни. Грязноватые огни рядовых Магов слоем понизу, ярче и выше них — десяток огней Седьмого Круга, еще выше — Сферы. Я насчитал пять пяти Кругов и две шести. А над всем этим встали еще двое.

Первого я узнал.

Сухой, в темном балахоне, и правый рукав у него был пуст, подвернут и приколот. Старик с черепахи. Тот, что сломал иглу и сбежал, усыхая на лету. Похоже, отдача от той иглы мучила его до сих пор.

От прежней Сферы семи Кругов осталась выеденная скорлупа, едва тянущая на уровень шести, а то и меньше. Но его взгляд через долину был таким же, как и тогда, и задержался на мне на лишний миг. Он меня тоже узнал.

Вторую Магессу я не знал, и, пожалуй, лучше бы ее тут не было.

Она сидела на троне изо льда, а трон стоял на спине орла. Исполинского, бурого с белым, размахом крыльев в добрую площадь. По плотности Духа этот орел не уступал моему волку с мертвого моря.

Высший Зверь, оседланный Костью. Сама женщина была полной Сферой семи Кругов, и лед ее трона курился на морозе, будто был намного холоднее окружающего воздуха.

Помимо орла, я насчитал в кольце еще трех высших, десяток старших и с полсотни средних Зверей. По верхнему слою мы были тяжелее, наших Сфер летело больше. Но у Кости были высшие Звери, и были Седьмые Круги, которых Империя не могла себе позволить отправить в Улей. К тому же они стояли на местах, которые выбрали сами, а мы висели в чаше, в полном окружении.

Впрочем, напрягала не численность сама по себе. Кость была самой большой террористической организацией планеты, но даже ей такую силу не собрать быстро.

Откуда все это здесь? Ответ был один. О нас знали давно. Свозили сюда силы втайне, рассаживали их по гребням и ждали, когда мы войдем в чашу. Мы вошли.

И настал их черед дать по нам залп, пожиная плоды успешно расставленной ловушки.

Залп был как конец света.

Все кольцо выстрелило разом — сотни ударов в одну точку пространства. И точкой этой были мы. Небо вокруг шара побелело, звук пришел не в уши, а сразу в кости, и купола наших Сфер, все слои разом, вспыхнули так, что на миг я перестал видеть сквозь них горы.

Шар устоял. Круговая оборона, в которую Ложкин перестроил нас, спасла всех. Походную колонну этот залп разрезал бы, как нитку. Я держал ладонь на ближайшем ящике и чувствовал, как дрожь ударов проходит через дерево, как и через мое тело.

Второй залп. Третий. Купола держали, но Сферы над нами расходовали себя с такой скоростью, что смотреть на это было физически тяжело. Ответные наши удары уходили в кольцо и находили цели, какие-то из грязных огней гасли, но размен шел не в нашу пользу и не мог идти в нашу.

Я снял раму с ящиками, сунул ее Артему и пошел к наружному краю, где сходились края двух куполов. Никто меня не остановил. Встал в первый ряд, дождался очередного росчерка, идущего в шов, и выдохнул навстречу алым.

Пламя съело удар в двух десятках метров от строя, толчок пришел в ладони — тяжелый, но посильный. Второй росчерк. Третий. Я глушил их один за другим, снимая со щитов хоть эту малость, и понимал при этом ясно, что долго так не получится.

— Отряд! — Ложкин перекрыл грохот, не напрягаясь. — Прорыв к лаборатории! Полный ход, направление прежнее! Заставим их перейти в ближний бой!

Шар сорвался с места.

Пока мы рвали дистанцию до следующей перемычки, я успел обдумать его логику, и логика была железная. Норов говорил мне еще в Улье, что две недели назад лаборатория стояла целая — это донес внедренный агент, чьим словам верили без оговорок.

Тайком вывезти такое хозяйство за этот срок Кость не сумела бы: горы уже несколько месяцев были в имперском оцеплении. Да, оно располагалось на очень и очень почтительном расстоянии, так что понять, что Кость делает, никак бы не смогло.

Но любой переезд подобного масштаба бросился бы в глаза наверняка. Значит, лабораторию не тронули нарочно. Оставили на месте приманкой, гарантией того, что операцию не отменят и мы придем.

А раз она цела и раз она им дорога, то возле нее дальнобойный огонь кончится. Никто не будет бить Духом рядом с собственным сокровищем. Ложкин вел нас прятаться за их же ценность. Другого укрытия в этих горах и не было.

Кольцо било нам вслед всю дорогу. Купола прогибались, латались, прогибались снова. Один раз сквозь шов все-таки прошел ударло, и в глубине строя коротко и страшно вскрикнули. Целители рванулись туда прямо на ходу.

Но даже по самым пессимистичным расчетам за весь прорыв мы потеряли меньше десятка. При таком огне это было чудом и филигранной работой Сфер, оплаченной из тех запасов Духа, который еще нужно было использовать в бою.

И вот, за последней перемычкой открылась долина. Та самая.

Посреди нее в снежной чаше стоял купол. Огромный, серый, в пол-долины шириной, и по его бокам и верхушке, с виду безо всякого порядка, лепились полусферы поменьше, десятками, как лепится грибная поросль на старый пень. Под этим куполом была Фая.

Я успел подумать только об этом. Потом Кость догнала нас.

Расчет Ложкина оказался верен. У самого купола огонь с гребней захлебнулся и смолк, кольцо Кости сжалось, рухнуло на нас всей массой, и началась свалка.

Первые мгновения это был чистый хаос: сотни огней в одном объеме, свои и чужие вперемешку, крик, грохот, вспышки со всех сторон разом. Я в эти мгновения успел две вещи. Снял чужого Пятого, сунувшегося к целителям, и заметил, что наши не рассыпались, держат звенья.

А потом хаос начал расслаиваться сам собой, по простому закону. Каждый искал противника по себе, слабый проваливался вниз, сильного выталкивало вверх.

Выше всех, над тучами, сошлись Ложкин и женщина на орле, и от их размена по небу пошли зарницы, на которые почти больно было смотреть прямо, как на кузнечный горн в полную тягу.

Что там происходило, не понимал, похоже, никто из оставшихся ниже: до нас доходили только вспышки, гром с опозданием и изредка длинная тень орлиных крыльев, проходящая по всей долине разом.

Ниже, под самыми облаками, свились в клубок Сферы тех и других, вперемешку с высшими Зверями. Еще ниже шел слой Магов Шестых и Седьмых Кругов со старшими тварями. А у самой земли, вокруг груза и целителей, кипела самая густая каша: Четвертые и Пятые против таких же и полусотни средних Зверей.

Мой клан стоял в этой каше кольцом у самой земли, вокруг груза и целителей, и кольцо держалось.

Целители работали внутри кольца, не поднимая голов: принимали тех, кого притаскивали из свалки, и отправляли залатанных обратно. Нина распоряжалась этим потоком коротко, по именам, без единого лишнего слова, и ящики с аптечками пустели у нее в строгой очередности.

Я видел их работу урывками между собственными делами, но и урывков хватало. Артем врыл вокруг целителей частокол косых каменных плит, и плиты принимали на себя чужие удары, осыпались градом звездочек в лица нападавшим и вставали снова быстрее, чем их успевали валить. Наташины серпы ходили над этим частоколом длинными серебряными дугами, и на дальнем конце каждой дуги кто-то чужой терял оружие, а то и руку.

Мишин кристалл вырос над всеми столбом с зонтом поверху, и зонт этот держал шальные удары сверху.

А Яна не было видно вовсе, и именно поэтому средний Зверь, продравшийся было к ящикам, вдруг завалился на полушаге, дергаясь, с тенью, легшей на глаза.

Клан Пламеневых воевал слаженно и без героизма, и я, отмечая это, каждый раз чувствовал что-то очень похожее на гордость. Два года форпоста и почти год черепахи собрали из вяземских студентов то, что сейчас твердо держало свой пятачок в сражении.

Сам я дрался слоем выше, среди Шестых и Седьмых. Тут работали мастера — парами и звеньями, экономно, — и воздух был расчерчен их техниками в несколько этажей.

Скрываться было уже не просто бессмысленно, а опасно, и в первую очередь для моих ребят внизу. Так что я впервые за долгое время работал в полную силу на глазах у сотен людей. Разница обнаружилась сразу.

Первый Седьмой Круг Кости, огневик, вышел на меня сам, по прямой, уверенно, даже с усмешкой. Он встретил меня стеной собственного рыжего пламени во весь промежуток между нами и, наверное, ожидал относительно легкой победы.

Не вышло. Мое алое пламя прошло сквозь его стену, как сквозь занавеску, съев ее по дороге, и толкнуло его самого. А пока он выправлялся в воздухе, я уже был вплотную, с замахом секирой из-за плеча.

Он оказался не трус и не новичок: успел подставить заслон. Полновесный заслон Седьмого Круга, выгнутый грамотно, под скос удара. Первый удар секиры этот заслон принял, просев до половины.

Но после второго он лопнул по всей площади разом, и лезвие с остатком замаха дошло до цели. Огневик ушел вниз к снегу, кувыркаясь, двумя половинками, и я не стал даже провожать их глазами.

Второй был водник, умный и быстрый, и напрямую не полез. Он закружил по широкой дуге, на противоходах, растянул между нами сетку ледяных жгутов, плетеную, слоистую, и бил сквозь нее иглами с трех направлений сразу, меняя ритм так, что привыкнуть к нему было нельзя. Две иглы я снял пламенем, третью принял на наплечник.

Дальше играть в его игру не стал. У меня над головой умирали щиты Сфер, и каждая минута тут стоила кому-то из наших жизни.

Я остановился посреди его сетки, дал ему секунду поверить, что я запутался, и затем выдохнул. Алый вал поднялся и покатился по дуге его кружения, забирая сетку, жгуты, иглы и самого водника, все одним движением. Когда пар осел, драться было уже не с кем, только редели в воздухе последние ледяные крошки.

После этих двоих меня в слое начали узнавать. Чужие седьмые больше не шли на меня в одиночку, сбиваясь парами, тройками, и первая такая тройка была даже хороша.

Двое держали меня перекрестным огнем с флангов, третий, каменщик, лепил сверху глыбу размером с амбар и целил уронить ее в тот миг, когда я увязну между двумя огнями. Задумано было грамотно.

Но я был не один. Когда пара наших Шестых Кругов оттянула на себя внимание одного из врагов, я пошел прямо на его огонь, сквозь него. Приняв ослабленный удар на подушку Духа, и боец Кости лишился головы меньше чем за секунду.

Оставшихся двоих уничтожил по одному за заход.

Забредали в наш слой и старшие Звери, потерявшие своих погонщиков. Один такой, рогатый, тяжелый, вылетел на меня из общей каши боком, уже подраненный, дезориентированный, и по старой памяти я подобрался.

Но то, что два месяца назад было бы для меня почти войной, теперь, тем более раз Зверь не особо понимал, что вокруг, заняло два движения: уйти под рог и положить лезвие поперек шеи.

Зверь осел в воздухе и начал падать к земле, и я поймал себя на жалости. Он явно не сам решил сражаться за Кость.

Я не любовался собой, времени не было, но холодная часть разума вела счет и делала выводы: четвертая Чара против Седьмых Кругов оказалась даже большим перевесом, чем мне казалось. Но хватит ли этого перевеса там, наверху, где дрались Сферы, я по-прежнему не знал и проверять не рвался.

А верх напоминал о себе постоянно.

Отголоски того, что творилось над нами, прошивали наш слой насквозь, не разбирая своих и чужих. Раз в несколько секунд сверху приходило что-то, от чего весь бой ниже приседал.

Один раз это была косая полоса выстуженного воздуха от туч до самой земли. Она прошла в двадцати шагах от меня, и все, что в нее попало, — чужие заклятья, снег, один незадачливый средний Зверь, — замерло и осыпалось инеем. Я нырнул вбок от нее на чистом чутье раньше, чем понял, от чего уклоняюсь, В другой раз св ерху просто надавило всей тяжестью чужой воли, как давит обвал, и на несколько ударов сердца оба войска просели к земле. После каждого такого привета в обоих слоях кто-то не успевал, и бой редел понемногу с обеих сторон.

Долина за несколько минут полностью изменилась. Снег из нее ушел, испаренный и перепаханный, камень дна оплавился пятнами, и воронки от верхних разменов ложились по чаше одна на другую, как следы великаньей оспы. Места, куда мы вошли меньше десяти минут назад, больше не существовало.

Доставалось и куполу. Лаборатория стояла на удивление прочно: прямое столкновение Сфер поблизости она бы точно не пережила, но Сферы дрались высоко, а то, что долетало вниз, купол держал.

Тем не менее по серому боку уже разбежались широкие, ветвистые трещины, и с каждым удачно попавшим верхним отголоском они ветвились и ширились с сухим костяным треском, слышным даже сквозь бой. Одна из малых полусфер осела и сползла целиком, вскрыв под собой темный пролом с рваным краем. Из трещин местами сочился жидкий, желтоватый дым, незнакомого мне рода.

Я дрался и косился на эти проломы. Купол за время боя придвинулся: свалка сползала к нему шаг за шагом. Обе стороны жались к единственному месту долины, куда не били сверху.

Вблизи он был еще больше, чем казался с перемычки: серый горб в полнеба, и трещины на нем доросли до расселин, в которые вошел бы человек. Где-то там за серой скорлупой, в этом дыму и грохоте, сидели по клеткам живые люди.

И Фая.

Голос пришел прямо в уши, минуя воздух, — сухой и безошибочно ложкинский.

— Пламенев. Слушать, не отвечать. Идешь в лабораторию. Найдешь всех живых пленников, всех до одного. По нашим данным, там держат Магов высоких Кругов, а то и пару Сфер. Освободишь — можем переломить весь этот бой.

Я довернул в воздухе, снимая по дороге чей-то грязный огонь, и голос продолжил, так же ровно, будто старик диктовал список покупок, а не участвовал в страшном по своему масштабу сражении, вися где-то в зарницах над тучами.

— Откуда в тебе сила так валить Седьмые, разбираться будем потом, если доживем. Сейчас важно другое. Активных Сфер внутри здания я не чувствую ни одной. Внутри ты будешь сильнейшим и пройдешь один быстрее любого отряда Шестых. Их Сферы за тобой не пойдут, мы их не пустим. Вперед.

Он не спросил, согласен ли я. И правильно сделал: об этом можно было не спрашивать.

Бросив последний взгляд вниз, на ровное и целое кольцо клана, поймал через свалку Мишин кристальный столб, как маяк. Они сильные, они справятся. Ближайший пролом купола, тот, где сползла полусфера, лежал подо мной темным колодцем, из которого тянуло дымом и холодом.

Я упал в него.

Падение сквозь пролом заняло несколько долгих ударов сердца. Рваный край полусферы, темнота, мельтешение балок и перекрытий… Я постепенно погасил скорость, ладонями и Духом, чтобы не пробить это здание насквозь до самого дна.

Приземлился жестко, в присед, на каменный пол, и грохот боя снаружи разом ушел, сменившись гулкой, нутряной тишиной большого здания. Я стоял в широком коридоре, и первым, что увидел, была столовая.

Длинное помещение за стеклянной стеной, столы в два ряда, лавки, стойка с котлами, на столах оставленные миски с недоеденной кашей и кружки. Обычная гарнизонная столовая, как и везде. Пахло кашей и хлоркой. Где-то в глубине еще шипел на плите забытый чайник, и это шипение было единственным звуком на весь коридор.

А через коридор от столовой, дверь в дверь, стояла клеть. Стальная, в рост человека, с потеками по прутьям и по желобу в полу, и потеки эти были старые, въевшиеся. В клети месяцами держали что-то живое, крупное, судя по погнутым понизу прутьям, и обедали эти люди с видом на нее, изо дня в день.

Меня приложило об это сочетание сильнее, чем об пол. Люди ели кашу, смотря на желоб для крови, и вешали расписание дежурств. Где-то между этими двумя фактами лежало все, что стоило знать про здешний порядок. Дальше я уже не удивлялся.

Снаружи купол глушил мое восприятие наглухо, но изнутри такого не было. Я развернул восприятие Духа во всю ширину, и оно разошлось по комплексу свободно, на сотни шагов во все стороны, по этажам, галереям, залам.

Здание оказалось огромным, и устроено было как город под крышей: широкие проспекты коридоров, кварталы залов, тупики, лестницы. И все со своей логикой, которую предстояло понять на бегу. Но первый вывод пришел сразу и подтвердил догадку Ложкина.

Отсюда ничего не вывозили. Склады стояли забитые до потолков, машины в залах работали, по трубам под перекрытиями что-то текло, в помещениях горел свет и метались люди.

Дом был живой и обжитой. Кость не готовила его к сдаче и не собиралась им жертвовать. Кость жила в нем до последнего часа и верила, что мы до него не доберемся.

И где-то в этом доме была Фая. Мысль никак меня не отпускала, что бы я ни делал.

Живых огней в комплексе было множество, но все не те. Слабые, обычные, персонал. Ни одного скопления, похожего на тюрьму, ни одной камеры с рядами огней.

Пленных в пределах моего восприятия не держали. Значит, искать. Быстро, но с головой, потому что комплекс был в буквальном смысле размером с город, а времени у меня в обрез: за куполом каждую минуту умирали люди, пришедшие сюда вместе со мной.

Я двигался длинными рывками, срезая через залы, распахивая двери телекинезом за десяток шагов до себя, и комплекс на бегу разворачивался передо мной. Помещение за помещением, одно другого гаже.

Пол под подошвами гудел от далеких ударов. Сверху по куполу продолжали прилетать отголоски боя Сфер, и с каждым таким ударом с потолков сеялась тонкая каменная пыль.

Лаборатории с рядами столов, залитых старой кровью по желобам. Стеллажи вдоль стен, а на стеллажах — колбы, сотни колб, и в спирту там висели вещи, на которые я смотрел по одному удару сердца. Потому что, если бы пригляделся, обязательно захотел бы начать убивать всех без разбора.

Органы, которые не могли принадлежать ни зверю, ни человеку. Тела целиком, свернутые в этой желтой мути, маленькие и не очень. Зверята с ровными, хирургическими швами.

У одного стеллажа я все-таки застрял на лишний вдох. Там стояли колбы, подписанные одинаковым круглым почерком, и от этого почерка, старательного, как у отличницы, меня повело сильнее, чем от содержимого.

Кто-то писал эти ярлыки изо дня в день. Злость поднялась во мне еще на градус ровным, ничем не сбиваемым нагревом.

Были залы и другие, хуже лабораторий. Операционные с крепежами на столах. Комната, где вдоль стен стояли детские по размеру клетки — пустые и чистые, приготовленные. Холодильники с тушами на крюках. Я проходил эти помещения насквозь, не задерживаясь, чувствуя, как продолжает разгораться внутри пламя.

Все это мне еще пригодится. После боя обязательно найдутся люди, которые скажут, что с Костью можно попробовать вести переговоры. Вот для разговора с ними я и хотел помнить каждую эту комнату в подробностях.

Люди попадались навстречу постоянно. Обслуживающий персонал, лаборанты в сером и ученые в зеленых халатах, при виде меня бросавшие свои склянки и разбегавшиеся с воплями, забивавшиеся под столы. Один немолодой, в очках, просто сел на пол посреди коридора и закрыл голову руками, как при обвале. Этих я не трогал.

Половину такого народа Кость, скорее всего, свозила силой, и разбираться на бегу, кто тут пленный, а кто доброволец, я не мог и не брался. Но попадались и другие.

Сытые, в хорошем сукне, с властными голосами, орущие на лаборантов даже сейчас, посреди штурма. Управляющие этим местом. Вот этих силком сюда явно не тянул никто, и с ними я не церемонился.

Один такой попался мне на галерее второго яруса — плотный, в добротном сюртуке, со связкой ключей на поясе. Он как раз запирал за собой тяжелую дверь, и по тому, как он это делал посреди штурма, было понятно: человек спасает не жизнь, а имущество. Увидев меня, он не побежал.

Выпрямился, набрал воздуха и начал властно, с напором что-то говорить. Слушать я не стал. Секира взяла свое, я прошел мимо, и связка ключей осталась лежать на галерее вместе с хозяином.

Остальных убивал так же походя, на рывке, без разговоров и без особой жалости. Единственное, что при этом чувствовал, было темное, стыдноватое удовлетворение, и я решил рассмотреть это чувство поближе как-нибудь потом, в мирное время, если оно у меня будет.

А еще были ловушки. Они начались уже после первой развилки.

Первую я поймал духовным зрением за миг до шага в нее. Поперек коридора, на высоте колена, висела тонкая нить чужого Духа, натянутая и уходящая концами в стены. Я успел рвануть вперед и вверх раньше, чем додумал, что это.

За спиной с опозданием хлопнуло, и из стенных гнезд крест-накрест ударили духовные разрядники, вспарывая воздух там, где я должен был идти. Я приземлился, обернулся. Убило бы меня вряд ли, но это было бы как минимум очень и очень больно.

Гнезда, нить, питание из жилы в стене. При этом местные могли ходить через ту же нить свободно, я видел духовным зрением, как один из них пробежал ее насквозь.

Похоже, комплекс знал своих в лицо и реагировал только на чужаков.

Дальше — больше. Плита пола, просевшая под ногой на полпальца, и веер игл из стены, от которого я ушел не полностью: две достали по бедру, благо по доспеху. Ядовитые, скорее всего.

Потом была дверная рама, в которой мне в последний миг что-то не понравилось само, без ясной причины. Я проскочил ее на полной скорости, вложив во взрыв убойную дозу Духа.

Раму залило изнутри жгучей дрянью, зашипевшей на камне, и на месте, где оказалась бы моя голова, повисло облако пара. Что стало бы с головой, проверять не хотелось.

Ничего из этого не могло меня убить. Но все вместе упрямо покусывало, жгло и отнимало по глотку Духа за раз. Через десяток таких гостинцев я шел уже в мелких ссадинах и злой на себя, потому что торопливость обходилась дороже осторожности.

А тем временем минуты шли, комплекс кончался, а пленных не было.

Я прочесал верхний уровень почти весь, до дальних тупиков, по два раза пройдя по некоторым коридорам, потому что переставал верить собственному восприятию. Нашел аккуратные жилые блоки персонала: с занавесочками на фальшивых окнах, за которыми горели лампы под цвет дневного света.

Нашел зал с рядами пустых клетей, вымытых до блеска. У дальней стены там стояли огромные грузовые весы с гирями в мой вес, и рядом — стопка ошейников по размерам: от собачьего до такого, в который прошел бы я сам не пригибаясь.

Нашел кабинет с картотекой: шкафы до потолка, ящики с номерами. Быстро выдвинул один ящик наугад, посмотрел на ровные ряды карточек и задвинул обратно. Не сейчас.

Я встал посреди очередного коридора, тяжело дыша, с горящими от дряни ссадинами, уперся ладонью в холодную стену и заставил себя думать.

Ложкин сказал: пленники внутри, среди них высокие Круги, возможно, Сферы. Ложкин снаружи чувствовал купол так же глухо, как я, значит, знал это не восприятием, а по данным агента, а агенту верили без оговорок. То есть пленники есть.

Но их нет тут. Купол глушит взгляд снаружи, это я испытал на себе еще в небе. И весь этот дом строили люди, которые очень не хотели, чтобы кто-нибудь когда-нибудь увидел его содержимое.

Что, если внутри он устроен так же, как снаружи? Если до сих пор скрывает содержимое?

Я посмотрел под ноги, на каменный пол, натертый до тусклого блеска тысячами подошв. Прогнал по нему вторым зрением, вниз, и зрение уперлось в глухую слепоту в полуметре под плитами, точно такую же, какой снаружи встречал меня сам купол.

Подвалы. У этого места почти наверняка были подвалы, экранированные от собственных верхних этажей, и, похоже, все, что я искал, лежало там.

Искать парадный вход туда я не стал. Выбрал зал попросторнее, из тех, где потолок позволял замах, выпихнул в коридор телекинезом двух забившихся под стол лаборантов вместе со столом, встал над серединой пола и примерился.

Поднял секиру над головой двумя руками и ударил вертикально вниз, вложив в лезвие столько Духа, сколько влезло.

Пол выдержал, и это само по себе было ответом.

Лезвие ушло в камень, плиты вокруг вспучило и разорвало звездой, но под битым камнем открылся не провал, а новая темная, монолитная гладь. Мой Дух стек по ней, не находя ни шва, ни трещины.

Тот же материал, что снаружи в куполе. Дом был устроен, как орех в орехе.

Я вытащил секиру, перехватил рукоять поудобнее и ударил снова в ту же точку — всем корпусом, с оттягом. Отдача пришла в плечи, в не до конца еще зажившую трапецию, и та отозвалась знакомой корявой болью.

На этот раз скорлупа лопнула разом, и в темноту внизу ссыпался водопад щебня. Из провала дохнуло холодом и таким запахом, что все стало ясно раньше всякого зрения. Я спрыгнул следом сквозь пыль, гася скорость о края пролома, и еще в падении развернул второе зрение.

Оно разошлось, и у меня на миг перехватило горло.

Огни. Десятки, сотни огней ровными рядами, ярус под ярусом, вглубь на три этажа. Притушенные, сжатые в комок, но живые.

Пятые Круги. Шестые. Один огонь на дальнем ярусе я перепроверил дважды. Задушенная, задавленная чем-то до трети себя, но это была Эфирная Сфера.

А в стороне от людских рядов, отдельным блоком за собственной перегородкой, лежали огни другого рода: крупные и рваные, мечущиеся. Звери. Десятки живых Зверей в клетках, чей Дух бился о стены загонов с такой силой, что у меня заныли зубы. Сколько они тут просидели? Что с ними делали? Но ответов я, признаться, не хотел.

Приземлился в широкий коридор между рядами камер, в облако пыли, и один вдох просто стоял.

Пахло иначе, чем наверху. Там был камень, хлорка, кровь и машинное масло. Здесь пахло множеством людей: соломой, нечистотами, сырым камнем, и под всем этим лежал глубокий, ровный холод, как в погребе. Тусклый, ржавого оттенка свет шел от редких духовных плошек под потолком, и в этом свете ряды решеток уходили в бурую полутьму.

Дыру я пробил очень удачно, ничего не скажешь. Камеры тянулись в обе стороны, сколько хватало глаз, с решетками из тусклого металла. За решетками сидели и лежали люди.

Изможденные, в сером тряпье, с кандалами на руках, и кандалы эти я узнал без труда. То же тусклое литье, что и на браслетах в ящиках наверху.

Блокираторы Духа. Кость глушила своих пленников тем же способом, что Империя своих подозреваемых. Даже клейма литейни на дужке были те же самые.

Ближайший пленник, седой мужчина с лицом, склеенным из морщин, сидел у решетки на корточках и смотрел на меня сквозь прутья снизу вверх, не двигаясь и не мигая. Пыль от пролома оседала ему на плечи, но он ее не стряхивал.

В его глазах не было ни надежды, ни страха. Одно сплошное ожидание.

Времени на церемонии не было. Я вышел на середину коридора и набрал в легкие побольше воздуха.

— Слушать всем! — Голос, усиленный Духом, прокатился по ярусам, дробясь эхом. — Я из отряда имперской армии! Я освобожу вас, но наверху идет бой с Черной Костью, прямо сейчас! Положение тяжелое, счет на минуты! Кто может стоять — встали к решеткам! Кто может драться — когда будет освобожден, отправится наверх, к своим, через пробитую мной дыру! Остальные помогают! Работаем!

Секунду подвал молчал. А потом коридор взорвался.

Крик поднялся такой, что дрогнула пыль на прутьях, крик из сотен глоток разом, и в нем было все вперемешку: рыдание, ругань, молитвы, чей-то хохот, имена. Кто-то бился о решетку всем телом.

Кто-то кричал мне номер своей камеры снова и снова, как заклинание. Одна женщина где-то в глубине яруса просто повторяла «наконец-то», ровно, без выражения, и от этого голоса у меня по спине пошел мороз хуже, чем от крика.

Я дал этому прокатиться один раз, до конца, а потом начал с ближней камеры, с седого.

Взял решетку руками за два прута, уперся и потянул. Металл был хорош, но металл держали каменные гнезда, а камень против моих нынешних рук не стоил ничего.

Прутья вышли из гнезд с визгом и скрежетом, брызнув каменной крошкой, и я отогнул их в стороны, как отгибают ветки. Шагнул внутрь и присел перед стариком, взявшись за кандалы на сухих запястьях.

Кости у него остались широкие, просто с них все сошло. Когда-то этот человек был очень крупным.

Литье глушилок было рассчитано на то, что носитель без Духа его не сломает, хоть годами пили о камень. На то, что ломать будет кто-то снаружи, голыми руками, с Духом четырех Чар в этих руках, оно рассчитано не было.

Я свел пальцы, литье хрустнуло и осыпалось, и седой охнул, когда его собственный Дух, запертый неизвестно сколько, хлынул обратно по жилам.

Он посмотрел на свои трясущиеся ладони, сжал их в кулаки, и кулаки встали твердо.

— Спасибо. — Он шагнул из камеры, покачнулся, выровнялся.

— Вы справитесь?

— Двадцать лет на Стене. Такое не забывается, юноша.

— Тогда за мной, по камерам. Ломайте кандалы, выводите людей.

Дальше работа набирала ход с каждой минутой.

Первый десяток камер я вскрыл за пару минут, потом начал ускоряться еще больше. Решетка, кандалы, следующая. Руки быстро поймали ритм: за два прута, рывок на себя с проворотом, потом литье, хруст, дальше. Пальцам доставалось: кандалы лопались острыми гранями, достававшими кожу сквозь прорехи в перчатках, но останавливаться из-за такой ерунды было смешно.

Освобожденные, едва встав, включались. У кого Дух оживал быстрее, те рвали соседние решетки. Слабых выводили под руки в коридор и усаживали вдоль стен. Кто-то уже все организовывал и распределял, и по командирским ноткам в голосах я узнавал офицеров, взятых, видимо, с фортов и застав.

Один, с перебитым когда-то и криво сросшимся носом, устроил у моего пролома настоящий пост. Принимал слабых, сортировал сильных, покрикивал. Коротко кивнул мне между двумя командами.

Подвал оживал, и процесс кормил сам себя. Каждая вскрытая камера ускоряла вскрытие следующей, каждый вставший на ноги поднимал двоих.

По дороге к дальнему концу коридора я сосчитал освобожденных. Выходило уже за сотню, и поток нарастал. Если хоть треть из них способна встать в строй, наверху это почувствуют обе стороны.

Сферу Пятого Круга я освободил лично, добравшись до дальнего яруса. Это оказалась женщина средних лет, сухая, коротко и криво стриженная, со следами старых ожогов по шее. Ее кандалы были не чета прочим: тройные, литье в палец толщиной, с цепью в стену.

Держали ее отдельно от прочих, в камере с двойной решеткой. Я ломал это хозяйство дольше, чем три обычных камеры, и она молча смотрела на мои руки все время работы.

Когда лопнуло последнее кольцо, ее Дух развернулся так, что ближние пленники присели. По чистой силе это была треть прежней Сферы, не больше, но и треть Сферы оставалась Сферой.

— Сколько вас пришло? — спросила она вместо благодарности, разминая запястья.

Голос был ровным, деловым, будто мы продолжали разговор, прерванный час назад.

— Почти четыре сотни. Наверху наша Сфера семи Кругов держит, но у Кости перевес в высших Зверях и позиции.

— Ясно. — Она уже смотрела вверх, сквозь потолок, будто видела через экран. — Наверх выйти где?

— Моя дыра в той стороне, по ней уже выходят. Или…

Договорить не успел. Ярусом выше грохнуло, посыпалась крошка, кто-то из освобожденных, не дожидаясь указаний пробил себе дорогу сам, и в дыру уже лезли следующие.

Праведный гнев рвался наверх раньше любых команд, и останавливать его было бессмысленно, да и незачем. Каждый вышедший наверх боец сейчас стоил двоих пришедших со мной, даже несмотря на истощение: этим людям было за что бить.

Я подумывал о том, чтобы выпустить и Зверей, но потом решил не трогать.

Подойдя к их блоку один раз, я посмотрел сквозь прутья на ближайшего — среднего со свалявшейся шерстью и глазами, в которых не осталось ничего, кроме бешенства, — и заставил себя развернуться.

Жалко было до спазма в горле. Но выпущенные сейчас, обезумевшие, они не начали бы мстить конкретно Кости, а устроили бы хаос.

Работа тем временем перевалила за половину. Коридоры гудели, решетки визжали, наверх через обе дыры уходил ручеек бойцов, и я как раз ломал кандалы очередному, мальчишке лет шестнадцати с Духом едва среднего Сердца, когда весь этот гул перечеркнуло.

Сверху, из свежей дыры, вниз шла энергия. Эфир, не Дух.

Додумать, что эфирной энергии в подвале взяться неоткуда, я не успел. Успел только плашмя вскинуть секиру навстречу, обеими руками.

Луч пришел в лезвие. Раскаленный, прямой, как спица, он ударил в подставленную сталь, зашипев по металлу, и меня снесло. Не отбросило, а именно снесло спиной вперед через весь коридор, сквозь чью-то решетку, и остановила меня только капитальная стена в его конце.

Стена выдержала. Ребра, кажется, тоже — доспех принял свое, но в глазах плавали белые пятна, во рту стоял вкус железа, а руки, державшие секиру, гудели до плеч. По лезвию секиры, там, куда пришелся луч, тянулась вишневая полоса окалины.

Я вывалился из вмятины в стене и посмотрел на того, кто пришел.

Он спускался через дальний пролом неторопливо, не считая нужным ни спешить, ни вставать в какую-либо стойку. Пыль от пролома расходилась вокруг него, не смея сесть на одежду.

Мужчина за сорок, плечистый, с породистым скучающим лицом, тяжелым подбородком и залысинами надо лбом, в добротном темном облачении без единого знака различия.

Эфирная Сфера пяти Кругов, развернутая в полную силу, и ее давление уже заполняло подвал. Пленники по коридору приседали, вжимались в стены, у слабых шла носом кровь.

Он смотрел только на меня, мимо сотен пленников, мимо развороченных решеток, и спускался ко мне. От этого прямого, делового внимания Сферы по хребту прошел холод. Кто-то наверху понял, кто выпустил пленных, и прислал за мной инструмент подходящего калибра.

Мысль щелкнула где-то на задворках: Ложкин обещал, что Сферы Черной Кости внутрь не пройдут, что их задержат. Эта прошла. Значит, наверху что-то сломалось.

Но что именно, я отсюда узнать не мог. Экран подвала резал мое восприятие наглухо в обе стороны. Мысль пришлось убрать. На нее не было времени. Потому что Сфера, не долетев до пола, повела ладонью в сторону ближайших камер. Неоткрытых. С живыми людьми за решетками.

Я успел раньше.

Взрыв из-под подошв бросил меня через коридор, наперерез, быстрее собственной мысли. Я вломился в Мага всем весом, тараном, плечом в корпус, снося его замах и его самого прочь от камер, в сторону уже освобожденного пустого пролета.

Допустить, чтобы Сфера била по клеткам с беспомощными, было нельзя, и об этом даже не думалось, это просто исполнялось телом.

Его Дух, плотный, вязкий, тяжелее моего в каждой точке касания, встретил мой на полпути, и удар, который разорвал бы Седьмой Круг, всего лишь сдвинул его на десяток шагов. Но сдвинул.

— Круг? — спросил он с высоты своего превосходства, и в голосе было чистое недоумение, без злости.

Пока он договаривал, я уже был в воздухе, и секира пошла сверху, с полного замаха, со всем, что было в Столпе. Начинать бой со Сферой можно только так: раньше, чем она решила, что бой начался.

Он принял секиру на косой заслон из сияния, и от точки встречи по подвалу лег веер трещин. Меня отбросило отдачей, его качнуло, и я успел поймать искру надежды. Но она прожила недолго.

По чистому запасу энергии мы стояли примерно вровень. Я чувствовал это ясно: его резервуар против моего Столпа, вес на вес. Но между нами лежала разница, которую я сейчас впервые пробовал шкурой: его энергия была другого порядка.

Эфир. Там, где я тратил ведро, ему хватало кружки. Его заслон, поставленный небрежно, одной рукой, выносил мои удары почти в полную силу, и на пробитие одного такого заслона у меня уходило втрое, вчетверо больше силы, чем у него на защиту.

Я пробивал их. Каждый раз пробивал — в этом и была единственная хорошая новость. Но за каждым пробитым заслоном стоял следующий, поставленный так же небрежно, и эта небрежность говорила о разнице между нами больше, чем любой его удар.

Секира сверху, взрыв в упор, телекинезом обломок решетки ему в спину, снова секира. Пару раз я даже доставал. Раз чиркнул по плечу, вспоров ткань, раз продавил заслон настолько, что он всерьез ушел с линии, впервые потратив на меня движение ног.

Но все это были царапины на наковальне. Он оборонялся вполсилы, экономно, с ленцой мастера, и с каждым обменом смотрел на меня все внимательнее.

Первые секунды меня спасали две вещи. Напор, потому что я не давал ему ни одного спокойного вдоха, связывая ближним боем, и его собственное неверие, потому что Пятый Круг, стоящий против Сферы, не укладывался у него в голове.

Но потом он собрался, и бой переломился за пару секунд. Его Дух перестал обороняться и двинулся на меня разом, со всех сторон, эфирная толща без формы и слабых мест, и мои удары стали вязнуть в ней.

Меня сдавило, смяло мой заслон в лепешку, выдавило из ближней дистанции, и я на миг потерял его из виду в собственном смятом Духе. В открывшийся просвет пришел луч. Направленный мне точно в голову.

Я увидел его рождение, белую точку на его ладони, и понял с абсолютной ясностью, что уклониться не успею. Тело уже само шло вбок, на вбитой выучке, но луч был быстрее тела, и в растянутый до смолы миг я успел подумать коротко и глупо: «Не хочу умирать вот так!»

Луч ушел в потолок, проплавив в нем колодец, руку Сферы снесло вверх, вместе с лучом, ударом сбоку, которого не ждали ни он, ни я. В коридоре между нами встала фигура, и я не сразу понял, что вижу.

Женщина, из освобожденных. Я видел ее в общем потоке четвертью часа ранее и принял за обычную пленницу. В сером тюремном тряпье, босая, почти лысая.

Рук у нее не было — обеих, по плечи, только давние, зажившие культи. Удар, спасший мою голову, она нанесла чистой силой, оформленной в подобие крыла. На щиколотках под тряпьем темнели рубцы от кандалов. Ее ковали за ноги.

В ней ощущалась сила Сферы шести Кругов, однако страшно, безнадежно истощенная, сожженная до углей, на самом дне себя. Плен выпил ее почти до конца, и то, что осталось, она сейчас поставила на кон все, без остатка.

— Мальчик, — голос у нее был спокойный и надтреснутый, и смотрела она не на меня, а на него, — этот мой. А ты иди вниз, в глубину. Там, под нами, есть еще уровень, самый важный. Там они держат тех, над кем работают всерьез и там есть еще минимум две Сферы. Иди.

— Вдвоем мы его… — начал я.

— Уходи. — Она не спорила. — Одна я его не убью, конечно, но и он меня не убьет так быстро, как ему кажется. Мы старые знакомые. Иди, мальчик. Спасибо тебе за освобожденные руки… За ноги, — поправилась она, и в надтреснутом голосе мелькнуло что-то почти веселое.

Маг Сферы смотрел на нее, и скучающее выражение лица у него наконец сменилось. Он ее узнал. И то, что проступало теперь на этом лице, было не скукой и не злостью, а очень старой, очень личной ненавистью пополам с осторожностью.

Спорить после такого я не стал. Нигде в камерах Фаи не было, а значит, она могла обнаружиться в том самом более низком уровне. Тех, кто еще сидел по камерам, освободят и выведут сами освобожденные, да и наверху без меня справятся.

— Спасибо, — сказал я ей в спину и поспешил прочь, а позади подвал раскололо первым разменом двух Сфер.

Спуск нашелся быстро. Широкий пандус в дальнем конце подвала, уводящий вниз широким коридором, и черная скорлупа тут была не потолком, а самими стенами: пандус прорезал ее насквозь единственной дорогой в глубину. У этой дороги меня и ждали.

Двое. Маги Седьмого Круга, свежие, в темной броне без знаков. Стояли они, перекрывая пандус по всей ширине. Один впереди, с длинным клинком, второй за его плечом, с готовой техникой на руках — синеватой, гудящей. Стража глубины, оставленная здесь на случай ровно такого гостя, как я.

Времени на красивый бой у меня не было совсем.

Наверху в подвале дрались две Сферы, и я не знал, чем это кончится. Еще выше шло сражение, в котором каждую минуту умирали люди. К тому же появление Сферы Черной Кости в тюрьме не выходило у меня из головы.

Из всего этого следовало одно: экономить глупо. Секунды стоили дороже Духа.

Я не стал прощупывать. Встал в начале пандуса, дал им секунду посмотреть на меня, собрал взрыв под ногами и за спиной, во всю ширину пандуса, и выстрелил собою в них, как ядром из ствола пушки. В замкнутой каменной трубе это было решение на грани дури, и я это знал, когда принимал его.

Мир сложился в грохот и давление. Стены поймали взрыв, не дав ему уйти, обернули вокруг меня и вернули сторицей: волна ударила по ушам, зубам и глазам изнутри. Что-то в голове лопнуло с ощущением, но уже без звука. Волна, догнав, добавила мне в спину, и скорость вышла такая, что ближайший страж успел только начать движение.

Секира дошла до него, и первый же удар с полного хода, со всей массой разгона за лезвием, прошел его заслон и его самого насквозь.

Второй оказался удачливее, имея чуть больше времени. Он ушел от тарана перекатом по стене, и его техника сорвалась с рук мне вслед. По спине, по новой пластине хлестнуло чем-то тяжелым.

Но пластина спасла: приняла и спружинила, отдав в ребра болезненным, но терпимым ударом. Я погасил остаток импульса о стену подошвами, оттолкнулся, и мы сошлись всерьез: удар на удар, без места для маневра, моя секира против его клинка.

Но менять удар на удар, вес на вес я любил и, как Практик, вероятно, умел лучше любого на этой планете. Первый обмен он пережил, попятившись на несколько шагов вниз и оставив на стене коридора длинный росчерк. Во втором я сменил уровень на замахе, взяв ниже, чем он прочитал, и хотя из-за такого резкого движения его клинок успешно прочертил мне по виску, срезав кусок уха, лезвие секиры сделало свое дело.

Еще удар — и второй страж, лишенный сначала ног, а потом головы, сполз по стене и осел у ее подножия.

Я стоял над телом, тяжело дыша ртом, и не сразу понял, что не так. Потом дошло. Тишина была не вокруг. Тишина была во мне.

Я не слышал собственного дыхания. Не слышал, как сыплется крошка со стен, как гудит под ногами пол. Щелкнул пальцами у самого уха, ощутил щелчок подушечками, но звука не было.

Сказал вслух «раз, два» и почувствовал слова горлом, губами, костью черепа, глухой внутренней дрожью, но и только. Взрыв в замкнутой трубе, отраженный стенами, взял свою цену: обе барабанные перепонки лопнули. И я, признаться, вообще не представлял, сколько займет восстановление такого тонкого повреждения.

Ну, значит, глухой. Я поспешил дальше вниз, в глубину.

Дверь в конце пандуса оказалась шлюзом. Плита в ладонь толщиной на утопленных петлях, с ребрами жесткости по всей высоте. Но поддалась она от одного толчка. Ее просто оставили распахнутой.

Я вошел с секирой наперевес в своей новой тишине. Собственные шаги доходили до меня толчками через подошвы, дыхание жило где-то в груди глухой дрожью, и от этого казалось, что иду по дну очень глубокого озера.

Духовное зрение охватило нижний уровень за один вдох. Круглый зал в добрую сотню шагов поперек, высокий, с ровным куполом потолка, и от него лучами расходились ответвления — широкие коридоры в глубину скорлупы.

Глаза добавили остальное. После верхних ярусов, после копоти, решеток и черной чешуи стен, этот зал бил по зрению белизной. Белый камень пола, белый камень стен, ни одного шва от стыков. Свет шел из молочных полос под потолком, ровный, без теней.

И запах. Спирт, щелок и что-то травяное, острое, а вокруг чистота: вылизано все до последнего шва. Пол под ногами был выведен с легким уклоном к желобам вдоль стен, и желоба блестели. Их мыли. Часто, тщательно.

Верхние ярусы подземелья были тюрьмой с копотью и вонью. А здесь была лаборатория.

Левая стена зала была заполнена камерами. Аккуратный ряд, каждая в рост человека и в три шага глубиной, вместо передней стены толстое стекло. За стеклами спали люди. Именно спали: на узких лежаках, укрытые серой тканью, и руки у них лежали свободно, с чистыми запястьями без единого следа железа.

Кандалы тут, выходит, просто заменял сон. У стекла каждой камеры висела медная пластина. Колонки значков, даты, строчки убористым почерком, у кого пластина одна, у кого — три подряд.

У одного из спящих Дух отчетливо показывал Седьмой Круг. Мужчина лет сорока на вид с полным, зрелым, чистым Седьмым Кругом, и пластин у его стекла висело аж пять. Дверь его камеры, однако, выглядела точно так же, как остальные. Его нужно будет освободить первым, обязательно.

Вдоль правой стены стояли колбы. Стеклянные цилиндры в человеческий рост, каждый на каменном постаменте, с оплеткой из трубок, уходящих в пол. По трубкам медленно, толчками, шло что-то, отдающее в духовном восприятии тем самым черным Духом.

Жидкость в колбах была темная, красно-бурая, и духовное зрение опознало ее раньше разума. Кровь Зверей. Много крови разных Зверей, и по всей ее толще тонкими жгутами тоже ходила знакомая чернота, как дым в воде.

А внутри колб, в этой крови, висели люди. По одному на колбу. Живые. Огни их Духа горели сквозь темную жидкость приглушенно, но стабильно, почти тем же сонным огнем, что и у пленников в камерах.

Сколько же их тут держали? Я пошел вдоль них, считая колбы, и на шестой из бокового прохода мне навстречу выскочил человек.

Маг Второго Круга. Немолодой, сухой, в светлом рабочем халате, с пятнами на рукавах. Он вышел быстро, почти выбежал, и встал между мной и колбами, раскинув руки. Губы его быстро, зло двигались, и в моей тишине я собирал слова по этим губам.

— Варвару не отдам, — читалось там, — результаты моих трудов.

Он говорил еще, много, тыкал пальцем то в меня, то в колбы за своей спиной, на «моих трудов» прижал ладонь к груди всей пятерней. Наверху шел бой, весь его мир мог в любой момент кончиться, а он продолжал защищать эти колбы. И на сухом лице поверх злости лежала самая настоящая гордость.

Что он делал с людьми в этих колбах, я видел своими глазами. И после его слов стало очевидно, что делал это добровольно.

Я сжег его с десяти шагов. Один выдох алого пламени, и на белом полу остался уголь в форме человека и осыпь пепла вокруг. Второй Круг против моего пламени сейчас был буквально бессилен. На то, что он мог бы стать ценным пленником для Империи, мне было глубоко наплевать.

Что-то внутри все-таки дернулось от этого. От угля на белом полу, от легкости, с которой я пустил пламя. Отнимать жизни, кажется, начало становиться непростительно легко, пусть даже это были гнилые и мерзкие жизни.

Но это была война, и я не имел права думать лишнего. Колбы вскрыл тоже быстро. Провел лезвием секиры вдоль ряда, отправив с лезвия один длинный росчерк силы. Он прошел аккуратной горизонтальной чертой по стеклу всех колб разом.

Стекло лопнуло. Верхние половины я придержал телекинезом и откинул назад, чтобы люди не выпали на груду битого стекла. Темная кровь плеснула наружу волной, разлилась по белому камню и потекла к желобам.

Людей из колб я аккуратно вытащил тем же телекинезом и уложил в рядок на сухом месте. Потом нужно было повернуть головы набок, чтобы темное вытекло изо рта, и дождаться первого самостоятельного вдоха. У иных он пошел лишь с третьего толчка в грудину.

Четырнадцать человек. Фая лежала седьмой в ряду.

Я узнал ее сразу, и все во мне рванулось туда, через головы остальных. Это движение пришлось задавить и заставить себя идти по порядку. И вот, наконец, до нее дошла очередь.

Живая. Пульс читался, глубокий и сильный. Целая: обе руки, обе ноги, ни ожогов, ни рубцов, только на сгибах локтей и над ключицами темнели точки от трубок. Волосы отросли ниже лопаток. Лицо стало худее и старше, но это было ее лицо, спокойное, спящее. Я насухо, зачем-то очень тщательно вытер ей лоб и щеки тряпьем, что нашлось в углу зала, в ящиках.

Но было и глобальное изменение в ее теле. У Фаи в груди горели четкие шесть Кругов. Год назад, отправляясь на черепаху, я оставил девушку Первого Круга, а теперь она получила Шестой.

Но он был настоящий. Ни какой-то противоестественной накачки, ни даже черного Духа в жилах — такое я бы увидел с первого взгляда. Значит, все это действительно работало. Колбы, кровь Зверей. Эксперименты этой лаборатории могли дать скачок на пять ступеней за несколько месяцев.

Следом сам собой пришел вопрос о цене. Сколько таких колб опустело за эти годы, чтобы четырнадцать нынешних оказались успешными образцами? Мне не хотелось об этом думать.

Первыми очнулись и встали на ноги две Сферы пяти Кругов. Мужчина и женщина, оба в возрасте и оба с Духом такой глубины, что обычные Сферы того же уровня могли лишь кусать локти от зависти. Внизу нашлись союзники, и какие.

Но радовался я зря.

Они встали, качнулись, поймали равновесие и застыли. Стояли и чуть-чуть покачивались, с пятки на носок. Глаза у обоих были открыты, но совершенно пусты.

Я подошел, заглянул в лицо женщине, провел ладонью у самых ее глаз. Зрачки исправно сузились на свет. Но на ладонь, на меня, на весь мир вокруг отвечать было нечему.

Тронул ее энергию струйкой своего Духа — вежливо, как трогают за плечо. Энергия отозвалась всей глубиной Сферы и снова замерла. Тела были целы. Дух в порядке. Но того, кто всем этим пользовался, в телах будто бы больше не было.

Я решил проверить пленников камер. Подошел к Седьмому Кругу, нашел взглядом нить сонного гнета, идущую откуда-то из-за стены, и пережег ее коротким касанием алого пламени. Человек за стеклом вдохнул глубже, шевельнулся, открыл глаза.

Глаза у него были вполне осмысленными. Он увидел меня через стекло, увидел секиру, разгромленный ряд колб за моей спиной, и во взгляде прошла быстрая, живая работа. Страх, расчет, снова страх.

На стеклянной плите, по сути, не было даже замка, и единственной ее функцией было экранирование Духа. Я отвел ее в сторону и старательно сказал, слыша голос только костью:

— Вы свободны. Наверху свои, имперский штурм, бой почти кончился. Идемте, я помогу вам подняться.

И тут он закричал. Я увидел этот крик: распахнутый рот, жилы на шее. А потом он бросился на меня. Чистым телом, с голыми руками, вообще без Духа. Седьмой Круг ударил, как пьяный грузчик, а то и вовсе как животное — без техники, без навыков, вообще без понимания, что делает.

Я мягко взял его в захват. Но он забился так, что не навредить ему стало довольно сложно: выворачивался из собственных суставов, бил затылком мне в скулу. На очередном рывке в его предплечье сухо хрустнуло под моими ладонями. Он сломал себя сам, но продолжил рваться с той же силой.

Короткий, выверенный удар в основание шеи… Тело обмякло, и я уложил его обратно на лежак. Потом вернул стекло на место, как мог восстановил своим Духом нить от него к источнику сонного морока и постоял, глядя на спящего.

Вот тебе и подмога. Седьмой Круг, который без разбора бросается на всех подряд и дерется, не щадя своего тела, забыв про то, что он Маг. И пустые Сферы, которые умеют только стоять на месте. Что бы Кость ни выращивала, воевать оно сегодня не будет.

Наверху между тем продолжали умирать мои товарищи. Каждую минуту, которую я тут стоял, шальная техника находила чью-то спину. В комплексе я уже сделал что мог, а значит, оставалось одно.

Всех этих оставить внизу, включая Фаю, которая тоже уже поднялась и так же бессмысленно глядела в пространство. Наверху шел бой, огонь и лед летели куда попало, и тащить пленников значило фактически убить их. Здесь же толстая скорлупа, глубина, тишина. Здесь безопаснее.

Фаю я усадил у стены, накрыв наготу тряпьем.

— Я вернусь, — сказал ей. — Слышишь? Разберусь наверху и сразу вернусь за тобой. Честное слово.

Она никак не отреагировала. Я поднялся, взял секиру. Двигаться обратно через весь комплекс было слишком долго, к тому же кто знает, как быстро нам потом придется эвакуировать этих людей.

Был некоторый риск заморозить их холодом поверхности, но я понадеялся, что установленные в стенах генераторы тепла будут достаточно мощными. Так что просто рванул под потолок, где уже не взрывами, а пламенем, сжатым до луча «Горном и тиглем», выжег из потолка пластину диаметром около полутора метров. Потом, уже с куда меньшими проблемами, проплавил себе путь через мерзлый камень и лед.

Когда выскочил на поверхность и осмотрелся, стало заметно, что бой сильно перемешался. Пока я работал внизу, фронт распался, и долина дралась очагами. Тут звено против звена, там одиночка против троих, дальше — свалка тел в тридцать.

Между очагами носились шальные техники: огонь, камень, лед — все вперемешку, куда попало. В этой каше я заметил три Духа, от которых свело челюсть. Три Сферы пяти Кругов. Наши. И все три дрались за Кость.

Предатели, значит, даже среди проверенных.

Держали баланс пленные. Серые, босые, изувеченные, в лохмотьях. Они дрались с отчаянной злобой, и даже истощенные Круги и покореженный Дух не помогали их противникам победить так просто. Без них мы этот бой уже проиграли бы.

Счет бойцов я провел по привычке и на секунду пожалел об этом. С начала боя каждая сторона недосчиталась примерно полутора сотен людей.

Кольцо моего клана, однако, держалось очень даже уверенно. Плотный круг обороны, над ним — Мишин зонт-маяк. Кольцо держалось и даже огрызалось во все стороны. Но и в нем стало на два Духа меньше, чем я оставлял.

Не собираясь ждать, потратив эти несколько секунд лишь на анализ ситуации, я рванулся к ближайшему бойцу Кости Шестого Круга и развалил его напополам одним взмахом секиры. И уже собирался броситься к следующему, когда вдруг ощутил, что в Мишин зонтик летит что-то ужасное.

По форме это был обломок сосульки, только размером с крепостную башню — граненый, синий в сердцевине. Шел он по пологой дуге почти точно в середину кольца, где находились раненые.

Взрыв под собой, взрыв за спиной, полный, без экономии. Я выстрелил собой наперерез, разгоняясь так, что глаза чуть вдавило внутрь. Секиру развернул плашмя на ходу, влил в лезвие столько пламени, сколько оно могло взять.

Сошлись мы над самым кольцом. Удар пришелся всей плоскостью, лед лопнул по граням и широким веером разошелся крошевом. Крошево осыпало щиты кольца безобидным градом. Меня же остатком разгона пронесло сквозь это облако вниз, и погасить весь ход я сумел только о землю, отправившись в длинный юз по снегу, с трудом удерживая равновесие и вообще не следя за положением секиры.

В результате ее плоскость, хаотично мотавшаяся вокруг меня, со смачным стуком врезалась в голову Артема, неудачно оказавшегося на траектории моего падения.

Он сел в снег, держась за макушку. Потом поднял на меня слезящиеся глаза.

— Саша! Мать твою!

— Жить будешь, — сказал я, подавая ему руку.

Он ответил что-то еще, длинное, но это я прочитать по губам уже не успевал. Потому что та, от чьей магии откололась та сосулька, меня заметила.

Я почувствовал взгляд раньше, чем увидел ее саму. Давление легло на плечи как мокрый брезент. Женщина висела высоко над долиной — вернее, висел в воздухе орел, на котором она сидела.

Сфера семи Кругов. Она не видела меня напрямую из-за тела высшего Зверя, но это ей ни капли не мешало. В воздухе возле ее плеча начала расти новая глыба, направленная уже явно на меня.

Клан, долину, бой, — все это я убрал из головы одним усилием, оставив только ее и лед. Единственное, что еще успел решить, — это направление. От своих. Каждый метр, на который я утащу это внимание в сторону, будет спасением.

Я пошел вверх и вбок, широкой спиралью, взрывами через каждые полвдоха, и за мной пошел ее лед.

Сосульки. Град сосулек: с копье, с оглоблю, с бревно, с башню. И летели они с совершенно непредсказуемых углов. Я уходил от залпа справа, а меня уже ждал залп сверху и сзади, из точки, где секунду назад было лишь чистое небо.

От первого веера ушел целиком. От второго почти целиком — черкануло по плечу. Третий и четвертый я уже разбивал секирой, но часть веера прошла мимо лезвия.

Плечо и бедро задело почти разом. Потом бок — глубоко, с проворотом. Потом ударило в спину, в новую пластину.

Я быстро покрылся ранами, и с ними пришел адский холод. Он морозил меня изнутри. Из каждого повреждения холод шел в глубину тела по сосудам — вверх, к груди, к голове. Ее лед был будто живой и работал даже после попадания. Я буквально заживо замерзал на лету.

Ответ у меня был один. Алое пламя.

Я пустил его внутрь. Тонкими нитями по собственным сосудам, навстречу холоду, и отдельным кольцом обвел мозг, потому что, если холод дойдет туда, все остальное станет неважно.

Тело взвыло. Слова про горение изнутри оказались точными до последней буквы. Весь полет превратился в удержание смертельного баланса. Чуть больше пламени — и я сварю себя сам, чуть меньше — и лед дойдет до сердца или головы.

Долго так жить, понятно, было нельзя. Это понимал я, и это явно видел Ложкин, сражавшийся с ней. Наверняка это осознавала и она, потому что новые веера пошли чаще и шире. Но увлеклась она мной на несколько ударов сердца дольше, чем могла себе позволить.

Ее огромный белый орел, высший Зверь, рухнул наперерез копьям Ложкина, защищая хозяйку, принял три на себя и начал падать грудой перьев и льда.

А четвертое копье достало ее саму. В живот, на взлете, когда она, вскочив с трона, устремилась в небо.

Копье она разбила за секунду до того, как оно пронзило ее насквозь, но рана все равно была ужасной даже для тела Эфирной Сферы. Ее Дух просел на треть за мгновение, и тут же стало очевидно, что бой с Ложкиным на этом кончился. Теперь одолеть ее ему будет раз плюнуть.

Через тишину в моих ушах прогремел голос. Через кость, через грудину, через зубы — два слова, вбитые Духом в сам воздух долины с такой силой, что их буквально услышал даже глухой.

— Белый Код!

Кость побежала. Вся разом, врассыпную, из всех очагов битвы, бросая раненых. Это, вероятно, было самое организованное бегство из всех, что я видел.

Женщина, придерживая рану в животе рукой, тоже устремилась к горизонту. Ложкин бросился за ней. За звеньями Кости устремились и наши бойцы: погоня на глазах превращалась в жатву.

Это была безоговорочная победа.

Но я висел над долиной и смотрел на все это ровно один вдох. Потом перевел взгляд на купол комплекса. Черный горб скорлупы, дыры от штурма, мой колодец, выходящий из земли чуть в стороне от купола.

Белый Код. Это не было похоже на простую команду к отступлению. Если Кость знала о нападении, если подготовила такую засаду, они не могли не предусмотреть сценария, в котором проигрывают. И меньше всего лидерам Кости в этом случае было бы нужно, чтобы мы захватили их лабораторный комплекс, полный оставленных ради правдоподобной приманки результатов исследований и секретных документов.

Прикидка, всего лишь прикидка. Но там была Фая и остальные, кого я оставил, потому что в той лаборатории было безопаснее. Безопаснее.

Я упал в колодец раньше, чем додумал слово до конца.

Тело промерзло до костей, в сосудах горело пламя, противостоящее продолжающему проникать в тело холоду. Руки и ноги не слушались нормально, и я контролировал свое положение чисто Духом.

Белый зал встретил меня таким, каким я его оставил. Ровный свет, стерильность и неподвижные люди — спящие либо в непонятном трансе.

Телекинез широкой охапкой подхватил все четырнадцать тел разом. Столп отдавал на все это энергию последними крохами, ведь резервов почти не оставалось, но экономить уже было бессмысленно — бой закончился.

Спящие за стеклами оставались лежать. Я мог бы унести еще парочку, но в любом случае нужно было бы возвращаться за остальными, так что я не стал распыляться и рванул обратно в колодец, таща все четырнадцать тел за собой, как бусинки на нити.

Выскочив наружу, дотащил всех безвольных пленников и выложил их прямо на снег. Обнаженные, ничего не понимающие, на морозе более минус ста они должны были погибнуть за считаные минуты даже с учетом силы Кругов. Но к нам уже спешили медики, сопровождаемые Наташей и Ниной.

Я кивнул им и, управляя телом через телекинез, указал пальцем обратно на колодец.

— Там остались еще! — крикнул, надеясь, что меня услышат.

— Стой! — ответила Наташа. — Подожди!

— Присмотри за Фаей! Я сейчас.

И ушел обратно в дыру.

Я подскочил к первой стеклянной заслонке и намеревался ее просто разбить, чтобы не терять времени на открытие.

Вспышка пришла из сердца комплекса. Сквозь стены и защитные экраны залов — ярчайший Дух, какой я только видел. Даже ярче, чем у черепахи. Решение заняло меньше удара сердца. Спасение людей было правильным делом, но, умерев, я бы уже никому не помог.

Развернулся и рванул к колодцу, и это был, кажется, самый быстрый рывок за весь мой день.

Но тот Дух оказался быстрее.

Волна прошла сквозь весь комплекс, и колодец на глазах вспыхнул ярко-белым. А потом из него прямо в меня ударила ледяная пика на скорости даже большей, чем атаковала Сфера семи Кругов.

Секиру я успел развернуть поперек в последний момент. Пика вошла в лезвие и прошла ее насквозь, как доску, но линию удара удалось сбить, а сам импульс оттолкнул меня прочь. Вот только из-за ледяной энергии в теле я не успел стабилизировать свой полет.

Секиру вырвало из ладоней, меня бросило через зал подобно камню из пращи. Стену я встретил головой.

На ударе алые нити пламени, что гонялись по сосудам вокруг черепа, просто взорвались. И последним, что я увидел, был ослепительно-белый свет. Он вспыхнул перед глазами, а потом просто резко кончился. Весь до конца.

Первым вернулся холод. Он шел из центра груди, ровный, глубокий, и уже по нему одному я понял, что жив.

Вторым вернулось тело, вспыхнувшее болью. Целой картой боли. Голова болела широко и тяжело, во весь свод черепа. Бок рвано пульсировал, с каждым вдохом будто бы чуть сильнее. Печень давила камнем под ребрами. Ноги отзывались страннее всего: длинными полосами, будто их разлиновали. Я лежал у стены, щекой на каменной крошке, и собирал третье, последнее. Память.

Пика изо льда из колодца. Секира поперек, пробитая насквозь. Рывок, ладони, из которых вырвало рукоять, полет, взрыв, белая вспышка. Дальше обрыв.

Я потянулся к Столпу за Духом.

И уперся в пустоту. Столп был на месте, я чувствовал его, но это было похоже на то, как ощущается онемевшая рука. Вот она, своя, родная, но пальцы приказов уже не слушаются.

По всей его длине, по каждой Чаре сидело нечто чужое. Ледяное, плотное, вросшее. Лед, который я весь бой держал у порога тела, после потери сознания дошел куда хотел.

Собственного Духа почти не осталось. Единственное, на что я был способен, — это пассивный самоосмотр, тонкая струйка восприятия внутрь собственного тела, и все. Даже искру на палец сейчас бы не собрал.

Ладно. Осмотр так осмотр, начнем хотя бы с него.

Я медленно, осторожно пошел по телу изнутри. Сосуды были первыми — по ним прошлось мое же пламя, и стенки истончились по всей длине. Держались, и то хорошо. Но держались на честном слове.

Разорванная печень, распухшая, пульсирующая. Ребра: четыре справа в трещинах, одно со смещением — оно и рвало бок изнутри на каждом глубоком вдохе.

Череп треснул над правым виском, и по трещине пульсировало в такт сердцу. Скальп там же был сорван лоскутом — я лишился довольно крупного куска. Мозг под всем этим лежал вроде целый, но, попытавшись пошевелиться, я ощутил головокружение и тошноту, свидетельствовавшие о сотрясении.

Хуже всего вышло с ногами. Мышцы на обоих бедрах были глубоко, чисто порезаны длинными пластами. Сосульки Сферы, сообразил я. Когда она атаковала, холод сам обезболивал раны, но теперь, когда лед остался только в Столпе, все порезы открылись.

Руки тоже были не в лучшем состоянии. Ладони, ободранные до мяса там, где из них рвало рукоять, несколько порезов предплечий, глубокий разрыв мышцы левого плеча.

Встать на такие ноги или опереться на такие руки мне светило нескоро. А значит, перемещаться предстояло ползком. И теперь нужно было понять, где перемещаться.

Я открыл глаза, и красноватый полумрак не спеша сложился в картину.

Зал лежал разгромленный — кажется, той ударной волной, что возникла от столкновения секиры с ледяной пикой. Битое стекло везде, крошевом и целыми пластами, перевернутые постаменты, порванная оплетка трубок, свисающая с них темными жилами.

Из разбитых шкафов резко пахло химией, спиртом и чем-то едким. Под химией угадывался запах звериной крови из колб, уже подсохшей. А в самом низу тонко ощущался запах холода.

Молочные полосы под потолком умерли. Свет давали аварийные плошки по стенам, но из них уцелело в лучшем случае процентов двадцать, так что обычный человек в таком освещении вряд ли нормально рассмотрел бы даже собственную руку.

Мне, впрочем, оно не особо мешало. Дар работал безо всякого Духа, и темнота просматривалась насквозь так же легко, как и ясный день.

Посреди зала росла колонна льда. Ствол в два обхвата минимум, от пола до купола, точно из моего колодца, который она запечатала. От ствола во все стороны отходили ветви: толстые у основания, тонкие к концам, изломанные под резкими углами. Больше всего это походило на молнию, которую заморозили в момент удара.

Одна из ветвей дотянулась до дальней стены и расколола там шкаф пополам — аккуратно, сверху донизу, вместе со всем содержимым. Другая висела над самым полом поперек зала, в мою сторону.

От колонны тянуло холодом, и не естественным, природным, а духовным, который не измерялся в реальных градусах, и на камне вокруг лежал иней кольцом шагов в десять. Изредка ствол потрескивал, и этот звук я слышал даже своими глухими ушами.

Духовное зрение работало тоже, являясь частью Дара. И хотя я и не мог усилить его Оком, четко видел, что внутри льда находился Дух. Невероятный, плотный до безумия, такой, какого я никогда в жизни не видел. Колодец без дна. Лучше было даже в мыслях держаться от него подальше.

У подножия колонны обнаружилась секира, нанизанная на одну из ветвей ледяного «древа». Через всю ширину лезвия шел сквозной пробой — аккуратный в середине и с рваными трещинами по краям, где пика вошла и где вышла.

Шансов, что она могла быть восстановлена, не осталось никаких. Оружие, с которым мы провели вместе столько лет, умерло, защитив меня в последний раз. Я тяжело вздохнул, поморщившись от боли в боку, и прикрыл на несколько секунд глаза, отдавая ей последнюю память.

Ворота зала тоже были заблокированы. Лед вошел в них снаружи сплошной массой, метров на пять в глубину проема, от пола до свода, с вмерзшим в него дверным полотном. Выход был закрыт наглухо.

А потом я вдруг сообразил, что нахожусь в этом зале не один.

Клетки. Ряд вдоль стены. Пленники этого места очнулись раньше меня. И все они теперь смотрели в мою сторону.

Ближний, здоровяк с начисто выбритой головой, стоял у стеклянной двери вплотную и тупо водил по стеклу вверх и вниз ладонью. Через клетку от него сидела неожиданно полная для подобного места и своего статуса пленницы и подопытной женщина. Сидела очень прямо и очень тихо, сложив руки на коленях. Вдалеке из клети пялился старик, буквально прижавшийся к стеклу лицом и с безумным взглядом облизывающий преграду.

С учетом тишины, стоящей в ушах, это была одна из самых жутких сцен, что мне доводилось видеть в жизни. И пусть, судя по тому пленнику, что я попытался привести в чувства, эти люди не могли использовать свой Дух, состояние моего тела означало, что любой из них, доберись он до меня, кончил бы дело одной рукой. И стеклянные двери были не заперты… Почему же тогда они просто смотрели?

Ответ нашелся в их зрачках. Во всю радужку у всех десятерых зияли черные колодцы, распахнутые в темноту. Для их глаз я лежал почти в полной темноте, а Духом усилить зрение, как любой умелый Маг, они не могли.

Я не был уверен, что это правильный или единственный ответ, но пока оставалось считать, что он был таковым. Однако вечно лежать я не мог. Как минимум потому, что продолжал постепенно истекать кровью и у меня не было Духа, чтобы даже прижечь сосуды.

В левом дальнем углу зала за рядом камер виднелись двустворчатые внутренние двери, ведущие вглубь, в жилую часть. Я помнил это из того осмотра Духом, что провел, когда только ворвался в лабораторию.

Там могли остаться вода, еда, лекарства, что-то из прочего, необходимого для жизни. Но между мной и дверями лежало шагов семьдесят захламленного пола, и добрая треть этой дороги шла вдоль клеток.

Я пополз. Локти, здоровое ребро, подтянуть ноги, снова локти. Три протяжки, отдых на счет пять, три протяжки. Раз обернувшись, я увидел тянущийся за мной темный, широкий кровавый след. Но с этим я поделать уже ничего не мог.

Первый лежащий поперек дороги шкаф я обполз. Второй лежал очень неудачно между какими-то коробами, и через него пришлось переваливаться — животом по краю, шипя сквозь зубы.

За ним почти сразу дорогу перекрывала обвалившаяся колонна, на которой висели мотки каких-то проводов и трубок. Под ней пришлось ползти, вжимаясь животом в пол.

У шестой клетки меня остановила вибрация. Я замер на локтях и медленно повернул голову. Один из пленников смотрел прямо на меня и с большими интервалами, но довольно сильно бил по стеклянной двери камеры. Стекло было непростое, разбиться от обычных ударов не должно бы, но кто знает.

Я пополз дальше. Быстрее, чем следовало, ломая свой ритм, начав задыхаться под конец.

В двери пришлось буквально ввалиться. Сначала я попробовал открыть их по-человечески, толкнув створку рукой от пола. Створка шевельнулась, но пошла туго, с хрустом в петлях, на ширину ладони. За ней что-то лежало. Тогда я подполз, уперся здоровым плечом в стык, подобрал под себя, что осталось от ног, и толкнул, вложив весь весь в движение.

Створки разошлись с грохотом. Что-то деревянное упало и покатилось по полу, я перевалился через порог, и грохот покатился по залу за моей спиной.

Из темноты ответили. Вибрации пошли по полу: удары по стеклу и стенкам камер ощущались очень четко. Я привалился к дверям спиной, зная, что, даже выбравшись, они не додумаются толкнуть дверь от себя, но также понимая, что при достаточном их усилии моих сил не будет достаточно.

На счет «четырнадцать» все стихло. На счете сто я разрешил себе поверить, что стихло всерьез.

Подняв голову, заметил на дверях тяжелый засов. Кое-как дотянувшись, задвинул его в ушки. Это поможет — ненадолго, но хоть как-то должно.

Отвернувшись от дверей, посмотрел в темный коридор жилой части, глубокий и тихий. Плашки наборной плитки на полу, темное дерево на стенах, подогнанное плотно, шов ко шву. По стенам кованые рожки под светильные камни, сделанные с выдумкой, листьями. Вдоль пола — аварийные линии освещения. Их не побило, в отличие от тех, что были в лаборатории, так что видно тут было получше. Вдоль дальней стены тянулась лавка с меховой оторочкой по краю.

Хозяин этого места явно жил богато, ни в чем себе не отказывая. Пожалуй, богаче, чем некоторые местечковые аристократы. И я даже догадывался, кто именно. Я отметил это и пополз дальше, потому что богатство меня сейчас занимало лишь с той стороны, с которой могло обеспечить бинтами и едой.

Вторая дверь по правой стене была приоткрытой. За ней оказалась гостиная с накрытым столом. Тарелка с застывшей кашей, надкушенный хлеб. Стул отодвинут. Салфетка смята и брошена слева от тарелки. Похоже, когда я ворвался в лабораторию, оторвал того мужчину, выскочившего на меня, от завтрака.

Я обшарил гостиную, подтягиваясь на левой руке. Буфет, сундук у стены, ящики стола. Посуда, белье, писчая мелочь, отдельно связка ключей на кольце. Аптечки среди всего этого не нашлось ни одной.

Странно для дома, где хозяин режет людей, подумал я. Хотя, с другой стороны, дошло до меня чуть позже, наоборот понятно. Зачем лекарский ящик в столовой или гостиной тому, у кого за стенкой целое лекарское царство? Ладно. Значит, ищем.

Операционная. За жилой частью, дальше по лучу коридора, лежал зал с желобами в полу. Дорога до него заняла у меня многовато времени, конечно. Коридор был длинный, метров на семьдесят, а я одолевал его ползком, уже начиная проваливаться в какой-то транс.

Дважды в глазах темнело, накатывая мягкой волной от затылка. Оба раза я пережидал, уткнувшись лбом в пол и слушая, как в ушах толчками ходит собственный пульс. Уже хорошо — значит, крови во мне пока хватало.

Пол подо мной казался все мягче и приятнее с каждой минутой. Он звал лечь. Прямо тут, на плашках. Но это была очевидная ловушка. Если лягу, то уже не встану, и потому я продолжал ползти.

Операционная открылась с первого толчка. Тут горела целая гирлянда аварийных плошек, и в их красноватом свете я увидел уже действительно огромное помещение. Белый камень, крепкие, с винтовыми упорами под наклон столы в два ряда, желоба вдоль столов.

Над каждым столом с потолка свисала своя гроздь светильных гнезд, сейчас мертвых. Работали тут, похоже, круглыми сутками и в несколько рук. У дальней стены рядами темнели низкие и широкие дверцы: одна над другой, с ручками-скобами.

Их я узнал сразу. Такие же стояли в подвале лазарета форпоста. Туда складывали тех, кому лекарь уже без надобности. Проверять, пустые ли они тут, я себе запретил.

Зато шкафы вдоль ближней стены были именно тем, что я искал. Иглы в промасленной бумаге — целыми рядами, от толстых кривых до самых тонких. Нить в мотках. Бинты в стопках. Бутыли с растворами, подписанные ровным почерком: спирт, вытяжки, что-то бурое с пометкой про гниль.

Богатое хозяйство. Я сидел перед раскрытым шкафом на полу и, пожалуй, впервые за эти сутки начинал верить в удачу. Потом задавил это чувство, потому что радоваться было рано.

Сначала броня. Снималась она с меня едва ли не дольше, чем шел бой. Пряжки на левом боку смерзлись, ремни задубели, но хуже ремней была правая рука, которая на каждое усилие отвечала так, что темнело в глазах.

На одну только грудную пластину с пробоиной я потратил, по ощущению, четверть всех оставшихся сил. Пластина сходила с меня с сухим скрипом, кромки пробоины цеплялись за поддоспешник, и под конец я ее попросту отогнул, как отгибают крышку консервы.

Алые жилы, вплавленные в металл, были мертвы, оборванные в слишком большом количестве мест. При жизни они пили мой Дух и не пускали взрывы к телу, теперь же по ним прошел чужой лед, и смысла в них больше не было. Ладно. Броня свое отработала честно.

Поддоспешник присох к ранам за то время, что я был в отключке, и пришлось отмачивать его раствором, полоса за полосой, потом тянуть, зажав зубами край рукава.

Вид у ран оказался даже хуже, чем казалось при осмотре Духом. Грудь рассекло наискось, бедро вскрыто до самой кости и чудом не были задеты никакие крупные артерии. Плечо превратилось в лохмотья, а бок, содранный до ребер, уже отливал по краям сизым. И это все не считая кучи порезов от ледышек и отсутствующего куска кожиа на черепе.

Но я был жив. Оставалось просто со всем этим разобраться.

Шил я по порядку, от простого к страшному. Первый шов на ноге вышел кривой, стежки легли враскос, как у пьяного портного. Правая рука держала иглу с трудом, и работал я почти одной левой, правой только придерживая край кожи. Но к третьей или четвертой ране, когда счет стежков перевалил за третий десяток, рука к игле притерпелась и дело пошло чуть проще.

Живот и грудь шил лежа на спине, задрав подбородок и работая на ощупь. Иглу вел медленно, по вдоху на стежок. Вощеная нить шла туго, чуть цепляясь за кожу.

Вдох, прокол, протяжка. Глубокие раны я шить поверху не стал, а вгонял иглу прям в мясо, затягивая потуже, чтобы остановилась кровь, рассчитывая на то, что в итоге регенерация возьмет свое.

Со спиной пришлось выдумывать. Полоса между лопатками рукам не давалась. Я согнул из найденной проволоки валик, намотал на него бинт, вымочил в растворе и протянул полосу через спину, прижимая лопатками к спинке стула. Три прохода раствором, чтобы смыть засохшую кровь, потом сухой бинт через плечи в несколько десятков слоев, чтобы хоть как-то остановить кровь. Вышло криво, но хотя бы частично сработало.

Голову оставил напоследок. Лить раствор фактически на обнаженную кость было просто дичайше больно, и еще больнее от того, что кричать ни в коем случае нельзя.

Стол, за который я держался, ходил ходуном и мялся как бумага, несмотря на толщину стали в палец. Я пережидал белые вспышки в глазах, считая до десяти, и лил дальше. Проблема в том, что сшивать там было банально нечего. Кусок кожи просто отсутствовал, и еще хорошо, что на черепе не так много крупных сосудов.

Зато когда закончил, из-под волос ушел тот сладковатый душок, который означал далеко не самые приятные последствия. В итоге я замотал череп в три слоя, и в осколке зеркала на дверце шкафа увидел готового недоделанного покойника. Белый кокон с щелями для глаз.

Дальше пошла мелочь. Два сизых пальца на левой ноге, отходивших после обморожения колючей болью. Ключица, которую я перетянул через плечо восьмеркой. Ухо, порванное по хрящу.

Воду в слив спускал трижды, черпая ковшом из бака в углу и обмывая себя сверху вниз. Первая ушла бурая, густая, с нитками. Вторая розовая. Третья, под самый конец, потянулась почти прозрачная, только с легкой мутью. По воде я и понял, что закончил.

Отметил себе на будущее поискать хоть какую одежду по размеру, хотя на мой рост тут вряд ли кто носил, и палку под костыль, лучше с рогатиной. Еще отметил перетащить в жилую часть запас бинтов и одну бутыль с раствором, чтобы на перевязку потом пореже ходить через весь коридор.

До кровати в жилой части добрался на чистом упрямстве — той же дорогой, от стены к стене. Кровать была широкой, под меховым одеялом, и самой мягкой, какую я только видел.

Уже проваливаясь в сон, вспомнил про двери в лабораторию, что их, по хорошему, стоило бы чем-нибудь забаррикадировать, но сил уже никаких не было. Я уснул раньше, чем успел осознать опасность и напрячься.

Проснулся я от голода. Он пришел раньше боли и раньше памяти и такой, что темнело в глазах. Тело за время сна успело сожрать все, до чего дотянулось изнутри, и теперь требовало снаружи — немедленно и много.

Уста я привычно толкнул к работе первым делом, еще в полусне. Но Чара уперлась в ту же ледяную дрянь, что и вчера, и после первой же попытки затихла.

Собственно, от этого и был голод, о котором после перехода на Чары я, по большому счету, уже почти забыл. И теперь тело больше не могло получать чистую энергию из окружающего пространства. Значит, лечиться предстояло по-стариковски: едой и сном.

Сколько проспал, я определить мог разве что по чуть отросшей щетине. Часов в жилой части за весь обход не отыскал ни одних, окон в этом доме тем более не водилось. Да и в любом случае снаружи сейчас стояла полярная ночь.

Но главное, молчал внутренний счет времени, отрубившийся, видимо, от истощения. Спал ли я несколько часов или сутки? Я поскреб щеку и бросил считать. Впервые за много лет мне было почти все равно, какое сегодня число.

Из стула соорудил себе ходунки. Опирался на спинку и толкал перед собой: шаг, толчок, шаг. Смешное сооружение, но до кухни оно меня довезло.

Кухня была добротная, с разделочным столом во всю стену и рядами крюков по балке. В леднике при кладовой висело мороженое мясо целыми полутушами и стояли короба с полуфабрикатами, лепешки какие-то прессованные, крупы, овощи и прочее.

Я грыз мороженую вырезку прямо так, и горстями заедал крупой, тоже сырой. Лепешки тоже попробовал. На вкус они были, как прессованный жмых, зато сытость от них сразу начинала заполнять тело.

А потом я нашел бак с водой, врезанный в стену за кухней, с краном, и обрадовался по-настоящему. Даже сильнее, чем еде. Воду из операционных я пить почему-то остерегался, хотя мое тело по идее способно переварить даже дерево. Зато тут опасаться было точно нечего. Я пил, пока в живот лезло, потом умылся по локти, и от этой воды мне стало лучше, чем от всех растворов операционной вместе взятых.

Дальше существование свернулось в круг. Сон, жор, осмотр швов, снова сон. Я ел столько, что здоровому стало бы дурно, и спал по много часов. Тело брало все без остатка, гнало в раны, в кость и кровь.

Иногда сквозь сон или сквозь жевание до меня доносились какие-то вибрации, скрежет по камню. Один раз задрожал воздух от воя, срезонировавшего у меня в груди. Чем там жили соседи, знать хотелось меньше всего на свете.

Восстановление тем временем шло своим чередом, хотя и куда медленнее, чем обычно, из-за отсутствия доступа к Духу. Сначала я бросил ходунки и пошел вдоль стены. Потом уже мог ходить, ни за что не держась. Потом начал снимать швы с самых малых ран, поддевая узелки кончиком тонкого ножа и вытягивая нить короткими рывками, с тем особым нытьем по коже, которое было почти приятно.

Тело выкарабкалось. Моей жизни уже ничего не угрожало, хотя самые серьезные травмы обещали заживать куда дольше.

Со Столпом выходило хуже. Лед в нем стоял как стоял. Я пробовал крохами оставшейся силы, тонкими нитями с самого края, где корка казалась слабее. Ноль. Пробовал обычным бытовым теплом снаружи, часами грея грудину у печи на кухне. Ноль. Пробовал на пике голода и на пике сытости. Тот же ноль.

Значит, силой этот лед мне пока было никак не побороть. И так как наружу я выбраться тоже пока не мог и не мог нормально тренироваться, чтобы не привлечь внимание пленников в лаборатории грохотом, оставалось только ждать.

Но это не значило, что я собирался просто спускать часы и дни жизни впустую. У меня вокруг было жилище, вероятно, одного из главных авторитетов лабораторного комплекса Черной Кости. И в этом жилище было одно место, куда я до сих пор заглядывал только краем глаза, потому что отдых и восстановление были в приоритете.

Кабинет.

Он оказался меньше гостиной и в неизвестное количество раз богаче ее. И богатство стояло на полках. Книги от пола до потолка, по трем стенам, и корешки у них были затерты до бахромы.

Я снял первую попавшуюся, потом вторую, потом третью, пятую, десятую. Дух Зверей. Строение звериных Камней. Токи Духа в живой ткани. На этих полках была библиотека, вероятно, уникальная для всей планеты, собранная тем, кому разрешалось тут почти все.

Отдельный шкаф был отведен под одинаковые толстые записные книжки в кожаных переплетах. Дневники. Ровный, убористый почерк — тот же, что на некоторых бутылях в операционной. В заглавии каждого значился автор: Сушкин Федор Михайлович.

Вот, значит, чей это был дом и кого я спалил походя, взбешенный его работой. Но раз уж мне выпал такой шанс, нужно выудить из его записей и библиотеки столько, сколько смогу.

К сожалению, сказать было куда проще, чем сделать. Очень быстро выяснился мой потолок. Сушкин писал и книги собирал для себя и для равных: людей, у которых за спиной стояли десятилетия этой науки. Разжевывать он ничего не собирался.

Термин цеплялся за термин, ссылка за ссылку, и чтобы понять иной абзац, мне приходилось лезть в три книги подряд. Теория в академии против такого письма выглядела как букварь против энциклопедии.

Иногда я мог осилить едва ли страницу за час. Но не отчаивался и не опускал руки, тем более что подобные научные дебри занимали от силы процент записей. В основном Сушкин писал совсем про другое: описывал свои сны, то, что ел на завтрак, писал, какие вокруг идиоты, погружался в воспоминания о детстве, даже эротические фантазии записывал, а иногда и зарисовывал.

Так что в целом через его записи я продвигался относительно быстро, а там, где что-то не понимал слишком долго, просто вырывал нужные листочки и складывал их в отдельную стопку.

Про «Белый Код», объявленный той Магессой, я нашел на вторую или третью неделю. Сушкин поминал его между делом. Белый код означал эвакуацию людей, а также уничтожение комплекса. Собственно, как я и думал.

Не знал я только о том, чем Черная Кость уничтожила свой купол и едва не убила меня. Источником льда, который, как выяснилось, должен был заполнить весь купол целиком, был Артефакт Империи, то ли выкраденный, то ли найденный Костью. Ровня тому, что лежал под южным форпостом и звал к нему Зверей со всего моря.

Сушкин разбирал его свойства на четырех страницах, с расчетами, и из этих расчетов я понял, что пробить этот лед практически невозможно. Сила, создавшая его, была эквивалентна Магу уровня Эфирной Туманности, что куда выше всего, чем могли похвастаться люди Смоленска-2. Его можно было лишь потихоньку колупать. Днями, неделями, месяцами.

Снаружи за мной сюда никто не придет в ближайшее время, это стало совершенно ясно. Свои, если кто уцелел и если кто ищет, упрутся в тот же лед, что и я, только с другой стороны.

Кривой плюс во всем этом все же был: внутрь теперь тоже не войти никому. Кость, если ей вздумается вернуться за своим добром, упрется точно так же. В моем положении и такой плюс шел в зачет.

Некоторое время оставался вопрос, почему я жив. По белому коду мне полагалось сейчас быть вмурованным в лед вместе с пленниками и всей лабораторией. Ответ нашелся через несколько дней в очередном дневнике.

Сушкин перенастроил артефакт. Тайно, за спиной у собственного начальства, сместив его работу. Он писал об этом прямо, со злой гордостью человека, уверенного в себе и своей работе настолько, что ему плевать на кару. И даже перечислял, какие узлы перенастроил, пока дежурные спали.

Труд его жизни: лаборатория, библиотека и архив направления, не должны быть уничтожены, по его словам. Пусть лучше все это остается погребенным подо льдом.

Так что в каком-то смысле своей жизнью я обязан именно ему. Но благодарности в себе так и не нашел. И сел читать дальше.

Первый самородок в хаосе дневников Сушкина нашелся про крота Черной Кости. Четыре строки, всего четыре, между жалобой на мороженую капусту и расчетами доз.

Сушкин писал, что сведения о нападении пришли сверху, от источника из верхушки Орлов Сияния. Кто это, он не писал, но в другом месте я нашел упоминание визита в комплекс некой «особой гостьи», и по контексту было понятно, что это и был тот самый крот. Внешность Сушкин опять же не описал и имя не назвал, а единственной характеристикой гостьи было «красивая баба».

Я переписал все, касающееся крота, буква в букву, вместе с датой записи, на отдельный лист. Когда отсюда выберусь, обнаружение этой «бабы» станет одним из первостепенных дел в моем списке.

Описание было, мягко говоря, расплывчатым, но Маг в верхушке Орлов должен быть как минимум Сферой шести Кругов. Значит, список подозреваемых сам собой сокращался до всего десятка человек, из которых женщин было в худшем случае пятеро, а скорее не больше трех.

Второй самородок оказался не таким актуальным, как первый, но в глобальном смысле важнее во сто крат.

Это называлось Точкой Истока. Сушкин поминал ее как нечто очень известное в узких кругах. Главный излучающий артефакт терраформинга, который когда-то сделал эту планету пригодной для жизни.

Ее искали все: и Черная Кость, и Кавелины. Искали многие десятки и даже сотни лет. Но в итоге пришли к неутешительному выводу: вход в Точку невозможно точно определить без выполнения неких условий, даже при том, что ее примерное положение было известно.

И когда я прочитал, где находится Точка, несколько минут сидел, тупо глядя в пространство. Южная оконечность Морозовской волости, земли Зверей за тамошней Стеной.

Юг Морозовской волости. Не прям точно, но это поразительно недалеко от того места, где я вырос. От моей деревни до Стены было около трехсот километров на юг, в масштабах планеты — ничто.

То, что Федор Семенович отдал меня в мильский детдом, еще могло быть просто совпадением. Но было ли падение Звездного в том же районе лишь случайностью? Он говорил, что просто убегал от преследования, но я никогда не спрашивал подробностей. Кто знает, возможно, он тоже искал Точку Истока, например, чтобы исцелиться? Или для чего-нибудь похуже…

Я постарался не думать о таком и продолжил читать. Точку Кость и Кавелины хотели найти не просто так. Тренировка у Истока дает рост, какого не дает ничто другое на свете, и достигнуть там Восьмого Круга — уже не мечта, а вполне реальная цель.

Однако, добавлял Сушкин, при чрезмерном использовании Духа Истока Артефакт, имеющий крайне тонкие настройки, можно дестабилизировать. В худшем случае, если он сломается, это будет грозить всему живому, да и цена такого артефакта для Империи, по словам того же Сушкина, может быть выше, чем цена всей планеты.

Потому Империя в свое время Точку замаскировала и стерла с карт. Я сидел над этой страницей долго. Потом заставил себя перевернуть.

Еще нашел сведения про три направления исследований самого Сушкина.

Направление первое — зомбирование. Цель ставилась красивая, на самом деле. Промывка мозгов любой цели, создание агентов, послушных и верных.

Но это было самое новое из направлений, и пока что у Сушкина выходили только берсерки. Существа, воюющие против любого носителя не черного Духа. Очевидно, этими берсерками были те пленники в стеклянных клетках.

Направление второе — черный Дух — самое старое и изученное для Черной Кости. По сути, это была сшивка двух Духов, человечьего и звериного, в один.

У меня в теле тоже были даже не два, а три типа Духа. Но мой изначальный Дух Практика оставался доминантой, а аспекты Магов и Зверей просто добавлялись к нему, не конфликтуя. Черный Дух был именно что смешением, причем смешением насильственным.

Платой за это было уменьшение объема собственного Духа и потенциальные проблемы с психикой. Причем, даже если приживление Духа Зверя выходило идеальным в максимальном соотношении 1:1, итоговая боевая мощь вырастала не прямо как-то кардинально.

Загородский был тому отличным доказательством: хоть он и был сильнее обычного Седьмого Круга, мне все-таки удалось его убить еще на третьей Чаре.

Так что реальных резонов продолжать вживлять черный Дух своим последователям у Кости было лишь три.

Первый — религиозный. Кость все-таки была чем-то вроде секты, и ее рядовым членам нужно было нечто для ощущения общности и собственной причастности к чему-то большему.

Второй — узнавание. Носители даже мельчайших крупиц черного Духа, не определяемого никакими методами, кроме, возможно, чутья Агаты, могли с легкостью определять друг друга и понимать, кто друг, а кто враг.

И третий — пропуск. Носителей черного Духа Звери атакуют куда менее агрессивно, а если концентрация достаточно высока, то и вовсе могут принять за своего. Для Кости, базы которой располагались в основном на территории Зверей, это было огромным бонусом.

Третье направление исследований касалось особых телосложений, и это была личная разработка Сушкина. Он выяснил, что таких носителей можно насильно накачивать Духом при определенных условиях, значительно ускоряя их рост. Дальше шли таблицы, дозировки, сроки, кривые роста, вычерченные от руки на клетчатых вклейках.

Лучшим подопытным за всю историю направления была девушка, поступившая в июле с южной партией. Рост ее поражает, писал Сушкин, даже его, человека, которого в этой науке удивить уже нечем.

Очевидно, это была Фая. Действительно, рост с Первого Круга до Шестого за неполные полгода был почти пугающим. Ее телосложение, дающее повышенную чувствительность к Духу и контроль над ним, похоже, пришлось тут более чем кстати.

Про искусственные особые телосложения у старика тоже кое-что нашлось. Он считал, что возможно пробудить особое телосложение при должном отборе и должных сроках, но дальше уходил в дебри токов и порогов, где я утонул уже на второй странице.

По большому счету это было все, что я выудил полезного и ценного из дневников Сушкина и что мог полноценно понять. Но я старался изучать в его кабинете не только дневники, но и книги.

Получалось, честно говоря, отвратительно. Где-то процентов семьдесят я закрывал, буквально едва открыв. Там уже на первых страницах начинались такие дебри узкоспециализированных терминов и каких-то формул, что становилось очевидно: на то, чтобы хотя бы осознать в достаточной степени, о чем идет речь, мне понадобятся годы.

Но были и книги, написанные куда более простым языком, который я хотя бы мог попытаться прочесть. Самая странная книга из таких стояла на нижней полке, в углу, без названия на корешке. Толстый том в кожаном переплете, разбухший от закладок.

Судя по дате на последней странице, ее написали где-то за двести лет до начала гонений на Практиков. Озаглавлен он был «Трактат о видах Духа и их взаимодействии в природе».

И в отличие от большинства работ нового времени, где говорилось исключительно про Магов, тут на равных обсуждались также Практики и даже Звери. В Империи за такую постановку вопроса книгу, наверное, сожгли бы вместе с полкой.

Написан трактат был действительно довольно простым языком, но все-таки не для новичков в теме, и многое я понимал лишь по контексту. Тем не менее, прочитав книгу раза три от начала и до конца, понял немало нового.

Например, узнал, что наравне с Эфиром Магов и Падмой Практиков существовало собственное название для энергии Демонов. Дюй. Почему это имя я никогда не слышал, было очевидно. Оно никому не нужно.

И для меня, признаться, практической пользы от него было мало. Чего нельзя сказать о другом пласте знаний, выуженном из трактата.

Единый Дух, писал автор, состоит из четырех частей. В основе лежит Чистый Дух, прозрачный и нейтральный. Помимо него, есть три «цвета», которые, пребывая в равновесии и балансе, также становятся нейтральны и прозрачны.

Однако по отдельности они уже не нейтральны и соответствуют Духу Магов, Духу Практиков и Духу Зверей. Маги при этом поглощают не чистый Дух Мага, а его объединение с Чистым Духом, и то же самое происходит у остальных.

Единого же Духа не может ощутить и поглотить никто, потому что чужой Дух просто отторгается. Помимо «Единого Духа» эта сила также называлась силой правителя, энергией императора или волей императора. Красиво, что и говорить.

Но вот вопрос. Да, у меня Дух Практика был главным. Но ведь были еще и Кольцо, и Око, то есть и Дух Мага, и Дух Зверя в том или ином виде. Вопрос сложился сам, и я его даже произнес вслух, в пустом кабинете.

— А смогу ли я собрать Единый Дух обратно?

Из этого мог выйти пшик, или могло получиться что-то хуже пшика. А может, моя сила получит качественный скачок? Терять мне тут, во льду, кроме времени, в любом случае было нечего, и времени достаточно на эксперименты. А то от чтения без остановок уже развилась постоянная мигрень.

Ограничителей было два. Во-первых, если при неудаче Дух, который я попытаюсь объединить, взорвется, что было вообще не исключено, это привлечет жителей главной лаборатории. А во-вторых, работать с Духом мне пока было попросту нечем.

Так что оставалось читать дальше, вникать и искать какие-нибудь подсказки. И ждать, когда Дух ко мне вернется. Потому что лед в Столпе постепенно таял, и это четко ощущалось.

Первый ручеек энергии за без малого два месяца я почуял однажды после пробуждения и сперва себе даже не поверил. Но потом стало ясно, что это не ошибка. В одной из рук краешек Столпа оттаял и через него тонкой струйкой начал впитываться Дух. Крохи, конечно. Но крохи были началом.

Я мог взять этот ручеек и повести по Столпу, ускоряя растопление льда и возвращение своих сил. И чем шире будет ручеек, тем быстрее пойдет процесс, так что я сразу этим занялся.

Тонкое, постоянное давление теплого Духа на границу льда, само себя поддерживающее. Лед действительно начал отступать быстрее, хотя по факту все равно это было позорно медленно. На полное восстановление должны уйти месяцы. Но главное было в том, что я начал движение к цели.

А еще, так как предельный объем Духа стал крошечным, а уровень контроля над ним не упал, степень контроля выросла во много раз. И это оказалось очень удачным, поскольку слияние в Единый Дух должно было стать самым сложным техническим вызовом для меня, возможно, за всю мою жизнь.

Сначала я попытался следовать тому, что понял из книги. Вычленить Чистый Дух, для чего понадобилось где-то часов пять подготовки, оставить три вида Духа, каждого равная доля, свести в общий поток и заставить слиться.

Тоненькие потоки Духа сошлись, подержались вместе, пожалуй, вдоха два, но потом разошлись, как масло с водой. Родная энергия Практика при этом теснила обе пришлые сплошным напором.

Я повторил, потом еще и еще. Не знаю точно, сколько дней на это убил, но все было без толку.

Тогда попробовал идти через Кольцо, которое по идее отвечало за контроль энергии куда больше, чем Столп. Но распад случился еще раньше, чем в первом заходе, и имел последствия. Благо, что я манипулировал лишь крошечными долями Духа, иначе взрыв в груди убил бы меня, разорвав сердце на части.

Рисковать так было нельзя. Я продолжил двигаться по первой дороге, а когда уставал, сидел над трактатом, пытаясь понять, что делаю криво. Возможно, это в принципе нельзя сделать?

Ответ нашелся в главе, которую я до того проскочил. Она толковала о росте Духа у зверей, и к себе я ее примерять сперва посчитал лишним. Зря посчитал. Одна строка разом поставила все на место. «Дух помнит ту дорогу, которой рос».

Я перечитал ее, наверное, раз десять подряд. «Дорогу, которой рос». Значений у этого могло быть много, и каждое из них могло иметь место.

Но мне приглянулось такое: Единый Дух состоит из равных пропорций трех типов лишь в природе. В теле Мага, Практика или Зверя, выросший вместе с носителем, Единый Дух, если и возможен, не может состоять из равных частей. Должно быть основание, обусловленное самим носителем.

Очередной заход я выстроил на основании этой теории. В середину лег стержень Духа Практика, родной поток. А два других я отправил виться вокруг него, как лианы вокруг дерева.

И хотя это был очередной провал, я четко ощутил резонанс, который сигнализировал о том, что теперь путь правильный. Пятая попытка. Двадцатая. Сотая. Четыреста одиннадцатая…

Я сидел с закрытыми глазами и смотрел на нить Единого Духа. Она была плотнее моего собственного почти вдвое, стабильнее и буквально чище.

Прогнав ее по телу, понял, что она и со льдом справлялась куда лучше. Тот будто растворялся на пути Единого Духа. До практического применения, однако, было очень далеко. Когда я попытался вывести эту нить из тела, она тут же исчезла, снова распавшись на составляющие.

Но начало было положено. Сколько предстоит месяцев или лет, я прикидывать пока бросил, потому что считать тут еще было нечего: одна капля служила слабым показателем.

Дальше жизнь встала в режим, который я держал строго, по-строевому. Правда, без побудки.

Главной работой стало чтение: с утра, на свежую голову, страница за страницей вниз по полкам. Слияние шло вторым, и скорость объединения, объем Единого Духа и контроль над ним постепенно росли. Восстановление тела получало остаток дня.

И так прошло полтора года. Наконец, я был готов покинуть это место и выяснить, прав ли в своих догадках.

Сборы начал с книг.

За полтора года я прочел собрание Сушкина целиком, часть вообще по два-три раза, и сейчас стоял перед стеллажами с пустым вещевым мешком и решал простую задачу. Взять, конечно, хотелось все, но что-то надо было оставить Империи, чтобы они не подумали, что утащил с собой слишком много.

Трактат лег на дно первым, завернутый в кусок чистой холстины. Потом я начал отбор. Снимал книгу с полки, открывал на заложенных страницах, прикидывал, чем она мне еще пригодится, и либо укладывал в мешок, либо ставил обратно.

Всего вышло около двух десятков томов. Я перевязал стопку ремнем, чтобы не разъезжалась, и уложил поверх трактата.

Дневники целиком забирать смысла было мало. Большую их часть занимали хозяйственные записи, счета и жалобы на подчиненных, и я еще в первые месяцы прошелся по всем тетрадям и вырвал те листы, где было главное.

В отличие от книг, которые собирался оставить себе, листы из дневников я планировал отдать в итоге Кавелиным, и теперь эта пачка, толщиной в два пальца, перетянутая шнуром, легла в мешок последней из бумаг.

Потом настала очередь железа.

Обломки секиры лежали у стены. Два полумесяца (один в виде трех кусочков), древко, разломанное надвое, и россыпь осколков. Целый полумесяц я согнул почти пополам, чтобы получилось его протащить, и теперь он походил на исполинский рыбацкий крюк.

Жалко было до сих пор. Подарок Михаила, оружие, с которым я прошел форпост, черепаху и эту лабораторию, заслуживал либо перековки, либо заслуженного места на стене моего дома, если у меня когда-нибудь будет дом. Я обмотал лезвия мешковиной и поставил рядом с книгами.

С броней вышло проще. Она была почти полностью уничтожена, как и секира, но, признаться, к ней у меня не было такого сентиментального отношения, даже несмотря на то, что я выковал ее своими руками.

Так что решил просто оставить ее тут, в месте последнего боя. Это в каком-то смысле тоже было почтение памяти.

И на этом, по сути, все. Еда мне была больше не нужна, никаких лабораторных материалов брать с собой не собирался — брезговал. Тем более не нужны мне были бытовые предметы из комнат Сушкина. Оставалось лишь попрощаться.

Я вышел в главный зал и остановился посреди него. Под сводом привычно и сухо гудели аварийные лампы, питаемые от автономного генератора. Этот гул полтора года заменял мне и сверчков, и ветер, и человеческие голоса.

Взгляд упал на пустые клетки. Пленников я выпустил из клеток, как только вернул себе достаточно сил. Кормил их, разговаривал с каждым. Перепробовал на них все, что нашел у Сушкина о работе с чужим Духом, и еще много того, чего у него найти было нельзя.

Но через несколько недель осталось только признать очевидное. То, что с ними сделали, было необратимо. Разум в этих телах выгорел до основания, остались боль, голод и стремление убить меня, и с каждой неделей боли становилось больше.

Я убил их сам — каждого, быстро и максимально безболезненно. Тела кремировал.

Постоял еще немного, потом поднялся в воздух и подлетел к потолку. Из того колодца, что я когда-то пробил за пару ударов, все еще торчал ледяной столб, нисколько не изменившийся.

Второй, шагах в трех от него, я выжигал полтора года: с оплавленными краями и настолько узкий, что я мог в него протиснуться, только вытянув руки вперед, как пловец, прыгающий в воду рыбкой.

Я примерился, выдохнул и просочился в него.

Холод льда артефакта тут же впился в кожу болезненными иглами. Сейчас у меня было достаточно энергии, чтобы экранировать его воздействие, но поначалу это была самая настоящая пытка.

К счастью, протолкнуться нужно было совсем недалеко. Я выдыхал, стенки на миг покрывались изморозью от моего же тепла, и следующим движением я эту изморозь стирал грудью. Под моими ногами, следуя за мной, тянулись три мешка: с книгами, обломками секиры и одеждой, которую я, чтобы не застрять в колодце, пока что на себя не надевал.

Метр я прошел, потом еще один. На третьем свело пальцы, и я погнал Дух в кисти, отогревая их изнутри. И вот, наконец, магический лед сменился обычной вечной мерзлотой, которая была мне вообще не страшна.

Если бы белый код схватывал всю толщу до поверхности, а это были десятки метров, я бы вылез только к сорока годам, пожалуй.

Вечная мерзлота после белого льда показалась почти теплой. Она поддавалась легко: я плавил и раздвигал ее перед собой короткими выдохами пламени, а земля оседала и парила.

Пахла она глиной и прелью, и от этого запаха, какого-то до боли ностальгического, у меня свело горло. Последние метры я почти пролетел, выскочив на поверхность, как пробка из бутылки, поднял голову и увидел небо.

Оно стояло надо мной во всю ширину мира, молочное и высокое. Полярное лето. Я опустился, сел рядом с краем колодца и первый раз за полтора года вдохнул по-настоящему. Воздух, холодный и чистый, пошел в грудь, и я пил его большими глотками, как воду после долгого боя. Голова слегка поплыла.

Пока одевался, я огляделся. Купол выглядел точно так же, как я помнил, только сейчас покрылся белой коркой. А в тех местах, где сражение пробило в нем дыры, торчали ледяные наросты.

Вокруг него в некоторых местах стояли строительные леса. Кажется, имперцы пытались вскрыть белый лед, но у них ничего не получилось, что ожидаемо, и они ушли несолоно хлебавши.

На юге меня ждала Стена. Но я смотрел не на юг.

Закрыл глаза и потянулся через нашу с Вирром связь. Все эти месяцы лед экранировал все, кроме понимания, что он жив (как и для него, что жив я), но теперь я наконец мог ощутить, где он.

Летел долго, почти двое суток, не особо торопясь и наслаждаясь ветром, небом, солнцем, запахом сосен, свежим мясом, кстати. К концу второго дня по связи пошло нетерпение, уже не мое, а встречное, горячее. Вирр меня почуял и летел навстречу.

Я увидел его над гребнем сопки, черную точку в белесом небе, и точка эта росла так быстро, что я успел только скинуть мешок. Дальше на меня рухнула гора.

Он все-таки притормозил в последний миг, но и того, что осталось от разгона, хватило снести меня с ног, обрушить на землю и прокатить по снегу. Хотя не то чтобы я особо сопротивлялся, хех.

Он довольно рычал, облизывал меня всего, и сквозь нить валило такое густое, оглушительное счастье, что у меня заломило в висках. Я тоже вцепился ему в мех, ткнулся лбом в горячую шкуру и, кажется, что-то говорил. Что-то вроде «ну все, все, я тут». Слова были глупые, но других у меня в тот момент и не нашлось.

Успокоились мы нескоро.

Когда Вирр наконец отодвинулся и дал себя рассмотреть, я присвистнул. Он вырос. Стал выше на добрый метр и раздался в груди, лапы налились мощью, лоб стал тяжелее.

Потом я потянулся к нему духовным зрением, к тяжелому ровному жару его Камня, и присвистнул второй раз. До старшего Камня он еще не дошел, но дорога туда, судя по этому жару, осталась уже недолгой. Год, может, два.

За его спиной, шагах в двадцати, стояла Агата, соскочившая с него на высоте метров пятидесяти и, кажется, вообще без труда приземлившаяся на ноги.

Вот она осталась прежней до последней мелочи, будто и не было этих полутора лет. Разве что одежка теперь была по размеру. Она стояла в стороне, пока мы с Вирром боролись, и подошла только теперь.

Впрочем, внутри она изменилась куда сильнее волка. Полтора года назад ее тело было пустым сосудом, который только начал наполняться. Теперь Дух ровно, глубоко светился в самой плоти, в каждой жилке.

Чистой физикой Агата была сильнее Вирра даже с его черным пламенем. Пожалуй, по общему объему энергии ее тело равнялось моему Столпу, а кто победит в бою, я вообще не стал бы зарекаться. И все это в теле, которое на вид можно было переломить через колено.

Мне пришло от нее короткое теплое касание, вроде ладони на плечо. Рада.

— Я тоже, — сказал вслух. — Ты не представляешь, до чего я рад вас видеть.

Мы сели у поваленной сосны, я развел костер — скорее для уюта, чем для тепла, — и начал расспрашивать.

— Вирр, расскажи про наших. Кто сейчас в Улье, на Стене?

Вирр улегся полукругом, накрыв меня боком от ветра, и по связи пошли образы. Он научился давать их плотнее и подробнее, чем раньше, целыми связками.

Наташа. Она стояла на гребне Улья и смотрела за Стену. Этот образ Вирр достал первым и мгновенно. Потом пошли Артем в наледи по самые брови, Ян с пустым правым рукавом, подколотым к плечу, хмурый Миша, стоящий у пушечного расчета и что-то выговаривающий наводчику.

Потом лица пошли гуще — вперемешку, десятками. Все, кого Вирр считал своей «стаей», то есть члены моего клана. Правда, среди них я не нашел Нину, и в груди как-то потяжелело. Но не стоило сразу ожидать худшего.

— Ладно, — сказал я. — А теперь главное. Наши знают, что я жив?

Вместо ответа он показал мне Наташу еще раз, но уже иначе. Она стояла перед ним, положив ладонь на морду, и не отпускала, пока он держал для нее образ. Мой образ. Живого меня.

— Ты ей сказал, — выдохнул я.

Пришло подтверждение, спокойное и чуть самодовольное. Да, сказал и давно, и виделись с тех пор они уже больше десятка раз, и он каждый раз ей подтверждал, что со мной все в порядке.

— Вирр, ты золото. — Я обхватил его морду обеими руками и прижался лбом к переносице. — Спасибо. Ты даже не представляешь, что для нее сделал. И для меня.

Он понимал, судя по тому, как довольно загудело пламя на его хребте.

Я повернулся к Агате. Она сидела по ту сторону костра, смотрела в огонь, и отсветы ходили по ее неподвижному лицу.

— Агата, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала, прежде чем отвечать. Скоро я уйду. Далеко, на юг, и дорога, скорее всего, выйдет опасной. Вирра я попрошу остаться при наших. А тебя хочу позвать с собой. Пойдешь?

Она оторвалась от огня и посмотрела на меня. Ответ пришел по нити напрямую, минуя Вирра, и раньше, чем я договорил последнее слово. Она соглашалась сразу и без колебаний, вроде шага через порог.

— Вот так сразу? Я же сказал, подумай.

Пришло то же согласие.

— Спасибо, — сказал ей тихо. — Мне это важно.

Оставалось последнее на сегодня, и я снова повернулся к Вирру.

— Слетай к Стене, к Улью. Найди Наташу и приведи ее сюда. Только ее одну, слышишь? Скажи ей… покажи ей меня. Этого хватит.

Вирр вскочил так, что от костра брызнули угли. По связи пришло короткое: я быстро. Он разбежался в три прыжка, ударил пламенем из-под лап и ушел в белое небо черной раскаленной стрелой. Я смотрел ему вслед, пока пятно его огня не растворилось в белесой дымке над сопками.

Потом подкинул веток в костер. Мы с Агатой остались вдвоем.

— Агата, — позвал через полчаса молчания, — можно я снова спрошу тебя о прошлом?

Она подняла на меня глаза. По связи пришло согласие — спокойное, с легкой настороженностью на самом дне.

Я подождал, пока прогорит подброшенная ветка.

— Дьявол, — сказал я, глядя ей в лицо, пытаясь вложить в слово образ того, что понимал под этим. — Тебе что-нибудь говорит это слово?

Она замерла. Глаза у нее остановились. Похоже, слово ей было знакомо, но она не могла понять, откуда. Тянулось это очень долго. Угли успели подернуться пеплом.

Но потом по нити пришел ответ, и от ощущения отчаяния у меня заныло в груди. Внутри у нее было пусто. Она обыскала всю себя, но ничего не нашла. На глазах у нее выступили слезы.

— Тихо, тихо. — Я поднял ладонь. — Это ничего.

Но ее уже понесло. Образы пошли быстрее и рванее, наслаиваясь друг на друга. Синий лед, толщей до неба, и она спала в нем одна невесть сколько лет. И глухая, тяжелая тоска от того, что не могла вспомнить, кем была. Она сжала пальцами предплечья, свела плечи.

Я поднялся, обошел костер и сел рядом, вплотную.

— Посмотри на меня, Агата. Посмотри.

Она повернула голову. В глазах стояла сухая, взрослая мука, и от такого взгляда на юном лице мне сделалось очень не по себе.

— Я понял тебя, — сказал медленно, подбирая слова. — Тебе тошно жить, помня себя со льда и ни днем раньше. Так?

Пришло короткое, горькое согласие. И следом, толчком, пришла почти просьба: узнать хоть что-нибудь. Я взял ее за плечи и развернул к себе.

— Твое прошлое где-то есть, Агата. Оно было, значит, от него наверняка остались следы. В книгах, в камне, в чьей-то памяти — где угодно. И я обещаю тебе, слышишь, обещаю, что мы с тобой докопаемся до правды. Узнаем, кем ты была.

Она долго смотрела мне в лицо не мигая, и тоска в глазах медленно, толчок за толчком, стихала. Потом она просто ткнулась мне в грудь лбом, тяжело вздохнула и обняла так крепко, что мне пришлось призвать на помощь Дух, чтобы ничего не сломалось.

— Ну вот и все. Вот и договорились.

Я тоже положил ей руки на спину и голову и мягко погладил по волосам.

Усмешку получилось сдержать с огромным трудом. Насколько, если задуматься, это было абсурдно? Она выглядела как юная хрупкая девушка, а вела себя во многом и вовсе как ребенок.

Но на самом деле я сейчас обнимал не человека, а Зверя. И более того: Зверя такого уровня, что от ее истинной силы, вполне возможно, в буквальном смысле могла содрогнуться планета.

Дьявол. Я вычитал это в одной из книг Сушкина. И не только это.

Первая большая стадия называлась Конденсация Духа. Начинающаяся со сбора Духа, через Вены до Сердца у Магов, через Кровь, Плоть, Кости до Тела у Практиков, и до Роста Духа у Зверей.

Вторая большая стадия — Возведение Основы. У Магов это девять Кругов. У Практиков — Ядро, Столп и семь Чар. У Зверей — Камни Духа.

Третья большая стадия называлась Зарождением Звезды. У Магов она начиналась с Эфирной Сферы, потом была Эфирная Туманность, Эфирный Вихрь и Эфирная Звезда. У Практиков после Зерна Падмы шел Росток Падмы, потом Бутон Падмы, и, наконец, Звезда Падмы. А у Зверей после Камня Демона шли Кристалл Демона и Звезда Демона.

Было ли это завершением? Нет.

Четвертая большая стадия называлась Созданием Мира. И Зверь, прорвавшийся на стадию Создания Мира, способный, в числе прочего, оборачиваться человеком, именовался Дьяволом.

Вот насколько высоко была когда-то Агата. Разница между прошлой ею и нынешним мной была больше, чем между мной и обычным человеком. И вот такое существо сейчас искало утешения в моих объятьях.

Вирра я почувствовал на другой день. Нить дрогнула, натянулась, и по ней пошло знакомое упругое биение полета вперемешку с чем-то еще — теплым и чужим одновременно. Он летел не один.

Я вскочил.

— Летят, — сказал Агате и сам услышал, какой у меня голос. — Идем. Идем навстречу.

Через несколько часов появилась черная искра над горизонтом. Мы с Агатой, которую я нес на руках, приземлились, а Вирр упал с неба напротив. И еще до того, как улеглась поднятая им снежная взвесь, со спины его соскользнула Наташа и пошла ко мне быстрым шагом, а потом побежала. Я успел сделать навстречу шага три.

Она врезалась в меня, обхватила за шею и поцеловала так, что из головы выбило все заготовленные слова. Целовала долго и жадно, держа мое лицо обеими руками.

Отстранялась на полвдоха, смотрела и снова притягивала к себе. Я держал ее поперек спины, жадно отвечая на поцелуи, и чувствовал, как под плащом ходят лопатки. Она дрожала. Наталья Железная дрожала, и я вжимал ее в себя, пока дрожь не начала стихать.

Потом отстранилась и дала себя рассмотреть. За полтора года она стала чуть суше и тверже в лице, волосы теперь стригла короче, совсем по-походному. А я вот про стрижку в лаборатории забыл и теперь, не считая куска скальпа над ухом, на котором кожа восстановилась криво и волосы там просто перестали расти, я был куда более длинноволосым, чем моя девушка.

Она посмотрела на меня в упор долгим взглядом, который я так хорошо знал, и коротко, без замаха стукнула кулаком мне в грудь.

— Полтора года, — сказала она севшим голосом. — Полтора года, Саша!

— Наташ…

— Молчи. — Кулак снова уперся мне в грудь, уже без удара. — Тебя называли погибшим при мне. В строю, перед всем гарнизоном. Я стояла и слушала. А потом мы долбили этот лед всем, что у нас было, и он даже на сантиметр не просел. Ты понимаешь, что едва не умер? По-настоящему, насовсем?

— Понимаю. — Я накрыл ее кулак ладонью. — Но там были пленники, Наташ. Я верил, что вытащу всех.

Она смотрела на меня снизу вверх, тяжело дыша и явно едва сдерживая слезы.

— Ты опять хотел спасти всех, закрыв собой. Мы ведь говорили об этом. Я ведь брала с тебя слово.

— Брала. И я его помню. — Я осторожно разжал ее кулак, расправил пальцы, поднес к губам. — Прости меня. За эти полтора года, за молчание — за все.

Она глядела на мои руки, на свои пальцы в них, и что-то в ней наконец отпустило. Плечи опустились, дыхание выровнялось.

— Как я могу принять извинение за то, что ты пытался спасти людей? Не извиняйся, Саш. Я знала, какой ты, и приняла это уже давно, иначе даже не подумала бы тебя любить.

Она опять притянула меня к себе и поцеловала, уже медленно и спокойно, по-домашнему.

Спустя минут пятнадцать и еще много сказанных нежных и в целом бессмысленных слов я развел костер побольше, усадил Наташу на свернутый плащ, сел рядом и обнял.

— Ну, — сказал ей, — теперь рассказывай. Все с самого начала. Что было с вами эти полтора года?

Наташа помолчала.

— С самого начала, значит… — Она протянула руки к огню. — Ладно. Только начало у этой истории поганое, ты уж потерпи.

— Я полтора года терпел.

— Не смешно. — Она глянула на меня искоса, но уголок ее рта дрогнул. — Значит, так. Когда операция закончилась, какое-то время пытались пробить лед, а когда поняли, что это невозможно, тебя признали погибшим при штурме, представили к посмертной награде.

— Как почетно, — покачал я головой.

— К большой награде, между прочим. Ее Ян принимал, за клан. — Она подобрала прутик, поворошила угли. — Нам предлагали похороны. Пустой гроб, салют — все как положено. Мы отказались.

— Почему?

— Потому что ты был жив. Вирр показал мне тебя почти сразу. Живого. Я собрала костяк клана в тот же вечер и объявила. Мы какое-то время тоже пытались пробить лед, но не смогли и просто с тех пор ждали, веря, что ты найдешь способ выбраться, как и всегда.

Я посмотрел на Вирра. Он лежал по ту сторону костра, положив голову на лапы, и старательно изображал, что спит.

— Ушло от нас человек тридцать из новичков, которым я не сказала, что ты выжил. Кто в другие кланы, кто на вольные контракты. Осуждать их я, на самом деле, не берусь: служить памяти полтора года подряд трудно. Зато пришли новые. Много, Саша, и идут до сих пор. Твоя история гуляет по всем академиям и гарнизонам. В клан Пламенева хочет куча народу со всей планеты.

— В клан покойника.

— В клан человека, который в одиночку вскрыл тюрьму Кости и остался прикрывать чужой отход. — Она пожала плечами. — Мертвый ты, живой — им, похоже, без разницы. Ян с Артемом сейчас официально за главных, хотя место лидера, разумеется, вакантно. Ян, кстати, прорвался. Шесть Кругов.

— Ого. — Я прикинул сроки и присвистнул. — Силен.

— Он теперь любимый ужас новобранцев. Строит их одной левой, в самом буквальном смысле. — Она позволила себе короткую улыбку.

— А Нина? Вирр показал мне Улей, всех наших, а ее — нет. Где она?

— Вернулась во Врата Дьявола, — быстро сказала Наташа. — Жива и здорова. Форпост отстроили полностью: стены, башню — все. И приманку под ним запустили заново, так что волны Зверей уже идут по расписанию. И Нину с ее Пятым Кругом сделали командиром боевого подразделения из тех, кто просился к тебе в клан. Второе боевое подразделение возглавил Гриша, третье — Демьян. И это только те, кто достоин сражаться во Вратах Дьявола, и кто не перевелся в Улей. Нас уже несколько сотен, Саш.

Я откинулся на локоть. Ничего себе…

— Ладно, — сказал я наконец. — Теперь давай о плохом. Операция. Чем все кончилось, когда меня накрыло?

Наташа посмотрела на огонь. Отсветы легли на рубец поперек ее горла, и я в который раз подумал, что шрамов у нас на двоих становится многовато.

— Смотря что считать концом, — сказала она. — По бумагам операция признана частично успешной. Но по-хорошему это провал. Лабораторию мы так и не взяли, ты сам прекрасно знаешь.

— Потери?

— Очень тяжелые. — Она начала загибать пальцы, и по тому, как привычно это вышло, я понял, что счет она вела не раз. — Две Сферы шести Кругов, включая одну из пленниц.

— Правда?

Я закрыл глаза и еще раз услышал тот спокойный надтреснутый голос. «Иди, мальчик. Спасибо за освобожденные руки… за ноги». Я знал, что она вряд ли переживет тот бой — она была слишком истощена. Но получить подтверждение оказалось совсем другим делом.

— Да, к сожалению. Из Сфер пяти Кругов мы потеряли шестерых. Трое погибли в бою, еще трое оказались предателями. Но ты спас одну Сферу пяти Кругов из тюрьмы и еще двоих из той ужасной лаборатории, так что потери не так критичны, как можно подумать. И это все равно очень плохо. Хотя есть и хорошая новость. Ложкин догнал ледяную Магессу и разделал так, что, по его словам, она выбыла на годы. Кость осталась без второго бойца уровня Сферы семи Кругов, и это, похоже, их надломило. Они в эти полтора года почти не высовывались, прекратили нападения. Зализывают, видимо, раны.

— Это ненадолго, — покачал я головой. — Война уже была объявлена, и ни одна из сторон так просто не успокоится.

— Комендант тоже считает, что затишье кончится. Как и я.

Огонь потрескивал. Агата неслышно подошла и села рядом с Вирром, и тот, подвинув лапу, освободил ей место у теплого бока.

— Фая? — спросил я.

— Жива и пришла в себя. В столице, под имперской опекой. Так это называется в бумагах. По факту она осталась подопытной, пусть к ней и относятся как к принцессе. С учетом того, что она моложе Миши и уже продвинулась где-то наполовину к Седьмому Кругу, ее, кажется, считают следующей после тебя надеждой на Восьмой Круг.

Я кивнул. Наташа выпрямилась, отряхнула ладони и посмотрела на меня уже иначе — деловито и требовательно, как на разборе.

— Все, что знала, я рассказала. Теперь твоя очередь отвечать. — Она кивнула на юг, в сторону Стены. — Улей отсюда меньше чем в дне лета. Почему я здесь, Саша, а не ты там? Почему ты позвал меня сюда, вместо того чтобы просто вернуться?

Этого вопроса я ждал весь вечер и все равно взял паузу, подбирая первые слова. Она не торопила, умея ждать лучше всех, кого я знал.

— Потому что там, внизу, я успел прочесть бумаги Кости, — сказал я. — Про их людей на нашей стороне. Есть организация, о которой я не имел права говорить даже тебе. Служба внутри службы, глубже любой армейской разведки. Называется Орлы Сияния. В ней состоит Ложкин, в ней состоит Селезнев из Академии. И в ней состою я — он меня завербовал. Состоял, если быть точным.

Наташа смотрела на меня не перебивая. Только пальцы ее медленно сжались на колене.

— «Состоял», потому что я больше не могу им доверять. Крот Черной Кости сидит в самой верхушке Сияния. Понимаешь, что это значит? Каждый план и каждый список, все, что проходило через верх, надо считать прочитанным врагом.

— Надо рассказать! — ахнула Наташа.

— Кому? — Я развел руками. — Я знаю про крота, но я не знаю, кто еще рядом с ним не свой. Любое мое донесение может лечь на стол не тому человеку. Нет уж. Я больше не доверяю ни Кавелиным, ни Империи. И поэтому решил остаться мертвым, раз уж получил такой шанс. Лучшей маскировки у меня не будет никогда, и я собираюсь использовать ее, чтобы без внимания посторонних добраться до одного места. И проверить там одну теорию. Если ошибся, я вернусь, и мы будем думать, что делать дальше.

— А если не ошибся?

Я помолчал. В костре догорала последняя толстая ветка. Слишком долго я лишь отвечал на атаки. Пришла пора нанести удар самому.

— Выслушай мою просьбу. Когда вернешься в Улей, начинайте собирать клан. Выбирайте вне зависимости от Кругов, исключительно тех, кому больше доверяете. Готовьте припасы, маршруты, снаряжение на долгий переход. И будьте готовы к тому, что по моему слову вам, вероятно, придется дезертировать. Всем кланом из Улья, разом.

— Это трибунал, Саша. Конец всему, что мы строили. Куда идти-то? Куда ты нас зовешь?

— В Морозовскую волость Вяземского уезда. — Я смотрел ей в глаза. — Домой, считай. И оттуда чуть дальше на юг.

— Зачем? — Она подалась вперед, и в голосе впервые за вечер прорезалось недоумение, почти злость. — Что там такое, ради чего клан должен оказаться вне закона?

Я взял ее ладонь в обе руки. За костром светились глаза Вирра, рядом с ним сидела Агата, и белое небо стояло над нами всеми, как поднятый купол.

— Если я найду то, что рассчитываю найти… — Я перевел дыхание. — Мы… Не Кавелины, а мы, клан Пламенева, уничтожим Черную Кость.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.