Хуже всего было то, что я всё видел.

Тактическая карта показывала сектор во всех подробностях, на какие была способна, и подробности складывались в хронику избиения. Эскадра Зиминой таяла. Отметки её кораблей исчезали одна за другой, как свечи, которые обходит и гасит аккуратный служка. Вокруг каждой уцелевшей вились по два, по три чужих вымпела, и в этом кружении было что-то от воронья, слетевшегося точно к сроку. «Елизавета Первая» больше не маневрировала: линкор висел в пустоте, обмотанный тросами по самую рубку, и к нему неторопливо, по-хозяйски подходил тяжёлый крейсер под флагом командующего вражеским космофлотом.

Суровцев выходил на прямую линию с флагманом Настасьи Николаевны. Для чего выходят на прямую линию к обездвиженному кораблю, в академиях объясняют на первом курсе.

— Господин контр-адмирал, — Пападакис стоял рядом и смотрел на ту же карту, — крепости завершают разворот. Орудия прогреты, расчёты на местах.

— Вижу, Айк.

— Целераспределение подтверждено, — продолжил Пападакис. — Комендантам приказано бить по тяжёлым вымпелам и не жалеть накопителей.

— Пусть не жалеют. После сегодняшнего дня накопители нам либо не понадобятся, либо спишутся вместе с нами.

План работал. Радоваться ему я уже не мог: между «ударят» и «успеют» лежала пропасть, и на дне этой пропасти помещалась целая эскадра.

— Мы можем рвануть туда, — сказал Пападакис. Голос у него был ровный, как у человека, предлагающего чай. — Полный. Через двадцать минут будем в самой гуще.

— Не можем.

— Я и говорю: можем, но нельзя. Хотел услышать это от вас, а не от себя.

Грек знал меня непозволительно хорошо. Всё во мне требовало скомандовать «полный вперёд» и гнать крейсер туда, где расстреливали остатки эскадры Зиминой, — каждая клетка, каждый год выслуги, каждая из привычек, которые заменяют командиру инстинкты. И всё это упиралось в две серые кляксы на краю карты.

Два тоннеля. Два входа в сектор, задёрнутые «туманом войны», как ширмой. Перед ними стоял мой заслон, и покинуть его я не имел права: если из этих дыр, пока сектор занят Суровцевым, выйдут свежие эскадры, сражение можно будет не доигрывать. Я сам выбрал себе этот участок. Сам поставил сюда крепости. Сам назначил себя сторожем при дверях — и теперь стоял у дверей, слушая, как в соседней комнате убивают.

— Что зонды? — спросил я, не оборачиваясь.

— Первая пара вошла в серую зону полторы минуты назад, — отозвалась Завадовская со своего поста. — Вторая — только что. Трансляции нет: внутри работают чужие постановщики помех, забивают все каналы.

— Лейтенант, как только появится хоть что-то похожее на картинку…

— Вы узнаете об этом раньше меня, господин контр-адмирал, — пообещала она.

— Потери среди зондов? — спросил Пападакис.

— Один из четырёх уже молчит, — ответила Анфиса Сергеевна. — Второй фонит, но идёт. Пара во втором тоннеле пока целая.

— Целая, — повторил грек. — Хорошее слово для машин, которых мы сами послали умирать.

— Работаем с тем, что есть.

Разведывательный зонд — существо героическое и недалёкое: он лезет туда, куда не пошлёшь человека, и гибнет там с усердием, которого не требуют даже уставы. Эти четыре шли в облако глушилок, чтобы купить мне немного правды. Курс правды в секторе стоял сегодня высоко, как никогда. Я распорядился пустить их парами и по разным векторам, чтобы чужие постановщики не сняли всех одним накрытием. Мелкая предусмотрительность человека, который уже проиграл главное и пока не знает об этом.

«Туман войны» — название поэтическое, а явление скучное: область, где сканеры слепнут, связь глохнет и любой объект превращается в размытое пятно условной массы. Внутри может идти ударный флот, а может дрейфовать выпотрошенный транспорт, и снаружи эти картины неотличимы. Командиру остаётся считать худший вариант рабочим. Я и считал. Последние часы я занимался этим с прилежанием отличника.

Ожидание вышло из тех, что старят. Я находился между двумя картинами: на одной выбивали эскадру Настасьи Николаевны, на другой не было ничего, кроме серой мути, и я затруднился бы сказать, которая из двух больше выбивала меня из колеи. Пападакис молчал рядом. Завадовская вполголоса переговаривалась с постами. Крейсер жил размеренной жизнью боевой тревоги, и в этой размеренности было что-то оскорбительное: сектору полагалось затаить дыхание вместе со мной, а он работал.

— Есть трансляция! — лейтенант Завадовская подалась к пульту. — Канал рвётся… Даю как есть.

Над проекционным столом вспыхнула картинка — дрянная, в косых серых полосах, со снегом помех; кадр дёргался и слеп каждые две секунды. Наши разведчики пробивались сквозь вой чужих постановщиков, как человек, кричащий сквозь стену. Но и того, что пробивалось, хватало.

— Стабилизацию по второму каналу, — Завадовская работала, не поднимая головы. — Сейчас… Вот.

Кадр застыл.

В тоннеле, из которого я ждал минимум эскадру — ждал так уверенно, что ради этого перекроил чужую оборону, шёл один корабль. Крейсер. Немолодой крейсер средней руки, не флагман и не линкор. Вокруг него, как мошкара вокруг фонаря, вилось плотное облако РЭБ-зондов, и вся эта компания добросовестно изображала поступь флота, идущего походным ордером.

— Второй тоннель, — выдавил я. Во рту пересохло.

— Секунду… — щелчок переключения. — То же самое, господин контр-адмирал. Одиночный крейсер, облако постановщиков. Идут с переменной скоростью: разгон, торможение, снова разгон.

— С переменной, — повторил я. — Ну, конечно…

— Нужно подтверждение по массе? — спросил Пападакис за моей спиной.

— Сигнатура одиночная, капитан, — ответила Завадовская. — Пятно крупное, но ядро одно. Ошибки нет.

— Похоже, имитируют… — она запнулась, подбирая слово.

— Перестроения, — закончил я за неё. — Благодарю, лейтенант. Я понял, что они имитируют.

— Да сколько их там всего? — Пападакис спросил это тоном человека, уточняющего прогноз погоды.

— По одному вымпелу на тоннель. Два крейсера, Айк. Мы держали два заслона и ударный крейсер против двух старых посудин с фонарями.

— Против двух посудин и одной хорошей идеи, — поправил он.

Дальше можно было не смотреть. Я смотрел.

Фокус был стар, как война, и прост, как напёрсток. Берёте один корабль, обвешиваете его постановщиками, загоняете в серую зону, где ни один сканер не различит деталей, и меняете скорость с той ленивой неравномерностью, с какой ходят большие соединения. Остальное сделает воображение противника: оно само дорисует эскадру, вторую и третью. Чем опытнее противник, тем щедрее он рисует.

Я нарисовал щедро. Размашисто, целыми флотами, с нумерацией соединений и расчётом времени развёртывания. Я, Александр Иванович Васильков, знаток обходных манёвров и чужих тылов, человек, столько раз водивший корабли тайными коридорами, что обязан был узнать этот почерк с первого кадра. Меня обыграли не тонкой многоходовой комбинацией — меня обыграли напёрстками у трактира, приёмом, за который курсанта в приличной академии оставляют без увольнительной.

Где-то при штабе первого министра сидел скромный офицер-планировщик, который вычислил меня по старым кампаниям: этот, мол, учён, осторожен, знает цену тоннелям — вот на его учёности и сыграем. Два крейсера и сотня дешёвых зондов связали пять десятков крепостей и целого контр-адмирала. Мне захотелось пожать этому человеку руку; желание сломать её при рукопожатии я записал себе в смягчающие обстоятельства. Впрочем, не нужно гадать. Это явно был Валериан…

Волос на голове было жалко. Я ограничился тем, что стиснул край проекционного стола.

Самое горькое лежало глубже, под слоем профессионального стыда. Мы разругались с Настасьей Николаевной Зиминой из-за этих самых тоннелей. Она называла мои серые зоны пустыми дырами, я называл её оборону парадным расчётом; оба были в ударе, и каждый унёс свою правоту с собой, как знамя. Свою я подкрепил делом: забрал у неё из-под начала два заслона крепостей и увёл их сторожить пустоту. Сейчас выяснилось, чья правота была настоящей. С тыла сектору не угрожало ничего, кроме моей уверенности в обратном. Уверенность эту я вырастил на собственных победах и выкормил чужими ошибками, и родословная у неё была безупречной.

Гений тактики и стратегии. Титул оказался арендованным, и сегодня срок аренды истёк. Об этом позаботятся: у проигранных решений всегда больше летописцев, чем у выигранных. Что до Ивана Константиновича — доверие императора теряют один раз. Второй раз терять уже нечего.

Самолюбие болело меньше всего: самолюбие — мышца, оно заживает. Болело другое. Каждую минуту, которую я провёл, гордо охраняя пустоту, по-настоящему воевали другие. Зимина держала строй, пока я предъявлял ультиматумы «туману войны».

Посыпать голову пеплом мне не дали.

— Господин контр-адмирал, — Пападакис не повысил голоса, и всё же что-то в его тоне заставило меня поднять глаза. — «Елизавета».

На карте вокруг линкора заканчивали работу корабли сцепки. Тросы больше не держали «Елизавету Первую»: её подтягивали, выравнивали и доворачивали, как деталь, зажатую в тисках. Отметка флагмана Суровцева проползла последние сотни метров и слиплась с отметкой линкора в одну.

— Стыковка, — произнёс Пападакис и не прибавил ничего. Прибавлять было нечего.

К чужому линкору не стыкуются для переговоров. Переговоры уже состоялись: их итог читался с карты по тому, как «Елизавета» рвалась из тросов, пока ей было чем рваться. Теперь она не рвалась. Теперь у её переходных узлов строились штурмовые группы, и я слишком хорошо представлял, сколько их набирается сразу с четырёх кораблей. Против экипажа нашего линкора этого хватит с запасом. Арифметика выходила короткая и вся против Настасьи Николаевны.

Вице-адмирал Суровцев не спешил, и эта неспешность говорила о нём больше любого досье. Так двигается человек, у которого выигрыш уже лежит в кармане и который может позволить себе разгладить мундир перед тем, как войти за ним.

— Абордаж, — сказал я вслух, потому что молчать об этом было ещё хуже.

— Да, — согласился Айк Пападакис.

— И у нас впервые за день развязаны руки, — добавила лейтенант Завадовская. — Зонды подтверждают: в обоих тоннелях по одному вымпелу. Ваши распоряжения, господин контр-адмирал?

Распоряжения. Слово было правильное, уставное, и оно повисло в воздухе, пока я смотрел на две слипшиеся отметки в центре карты.

— Лейтенант, дальность до «Елизаветы»? — спросил я, ещё не зная, зачем спрашиваю.

— Девять минут полного хода, — ответила Завадовская. И, помолчав, добавила: — Восемь, если капитан Пападакис разрешит перегрузить маршевые.

— Разрешит, — нехотя согласился Айк.

Никто из нас троих не произнёс ни слова о том, что приказа не было.

— Как же крепости? — спросил, наконец, Пападакис.

— Останутся на позициях и справятся без нас, — ответил я. — Два вымпела, при всём уважении к чужой смекалке, заслон не прорвут.

— Тогда готовим расчёт разгона. Пока только расчёт.

— Он готов минуту как, — улыбнулась Анфиса Сергеевна, отвечая за меня своему капитану.

— Чего же мы ждём?

— Вашего приказа, господин контр-адмирал.

— Считайте, что вы его услышали. Машинное — готовность, курс пока прежний.

— Есть курс прежний, — кивнул Пападакис.

Я думал о женщине на борту этого линкора. О женщине, с которой я поссорился из-за пустых дыр в пространстве, которую обокрал по всем правилам военной науки и которая всё это время была права. Казённое слово «дорога» здесь не годилось: дорогой бывает вещь. Настасья Николаевна была из тех потерь, после которых эскадру пересчитывать бессмысленно. Мы не сказали друг другу и половины того, что следовало, — я был уверен, что время на это ещё найдётся. Сегодня время нашлось у Суровцева.

И следом, второй волной — хотя ей полагалось идти первой, и её опоздание тоже кое-что говорило обо мне, — накатила мысль о мальчике.

Иван Константинович так и не покинул «Елизавету Первую». Вся Империя, сколько её осталось верной присяге, помещалась сейчас в одном маленьком пассажире линкора, который скоро начнут вскрывать снаружи и изнутри. Я охранял от вымышленных эскадр два пустых коридора, а настоящая беда тем временем подошла вплотную к каюте моего государя.

Император всё ещё был там.

Облегчение от того что тоннели оказались пусты и нам с «тыла» ничего не угрожает, продержалось несколько секунд.

Ровно столько мне понадобилось, чтобы перевести взгляд с двух злополучных тоннелей обратно в центр сектора. Там продолжалось то же, что и минуту назад, только в меньшем составе: эскадру Зиминой доедали. Раньше я хотя бы мог говорить себе, что стерегу единственную дорогу врагу в тыл; теперь у меня не осталось и этой лжи для внутреннего пользования.

Надежда на карте тоже имелась, и называлась она второй «линией» построения контр-адмирала Зиминой. Крепости заканчивали разворот. Сто с лишним исполинов — все, кому чужие канониры ещё не выжгли силовые установки и артиллерийские палубы, доворачивали орудийные порты в сторону кипящего центра и начинали искать цели. Каждый ствол там по мощности не уступал главному калибру линкора. Сто с лишним таких стволов — это симфонический оркестр. При условии, что за пультами музыканты, а не сто человек, одновременно уронивших по роялю.

— Общий канал по второй «линии», — приказал я. — Всем комендантам.

— Канал открыт, — отозвалась лейтенант Завадовская.

— Говорит контр-адмирал Васильков. Слушать внимательно, повторяю ещё раз. Огонь — только по ясно опознанным целям. По захвату, по подтверждению, по одной. Никакой стрельбы по площадям, никаких «примерно туда». В центре сектора перемешаны оба флота, и ваш заряд не станет разбираться, чей борт ему подвернулся. Разбираться обязаны вы — до выстрела, а не после. Кто не уверен в цели, тот не стреляет. Повторяю: не уверен — не стреляет.

Эфир отозвался вразнобой уставными подтверждениями. Голоса были разные — молодые, хриплые, торжественные, и в каждом звенело одно и то же: наконец, дождались. Людей, которых почти час держали под огнём, наконец допустили к ответу, и удерживать их от азарта предстояло мне — по дальней связи, через полсектора.

Через минуту наблюдения за действиями артиллеристов я повторил всё то же самое, слово в слово, и велел Завадовской ставить этот приказ на повтор каждые десять секунд.

— Господин контр-адмирал, — прорезался голос, немолодой и обстоятельный, — а ежели цель сцеплена тросом с нашим кораблём? Считать разрешённой?

— Считать запрещённой. Всё, что ближе трёх корпусов к любому нашему борту, — запретно.

— Понял вас. Жаль.

— Жаль, — согласился я и закрыл общий канал.

— Узнаю голос, — заметил Пападакис. — Это он при передаче второй «линии» выспрашивал у вас, кто ответит за смещение секторов обстрела?

— Он самый. Тогда я счёл его занудой.

— А теперь?

— А теперь выясняется, что зануда — лучшее, что может случиться с орудием такой мощности.

Пападакис слушал всё это, не отрываясь от своих экранов.

— Вы им не доверяете, Александр Иванович, — сказал он.

— Я им доверяю. Я не доверяю ближнему бою. Этих ребят учили стрелять по полигонным голографическим щитам, где щит один и своих рядом нет. Сегодня у них задача обратная: своих — куча, и все движутся.

— Тогда вам понравится то, что я вижу, — Пападакис кивнул на экран. — Первые захваты подтверждены. Начинают работать.

Первый залп второй «линии»: по всей дуге разворота вспухли и погасли десятки пусковых отметок.

Развёрнутая крепость бьёт из одного орудия. Со стороны это выглядит скупо. Для одного отдельно взятого корабля без энергощитов это выглядит как конец света, назначенный лично ему.

Первым выпал эсминец противника: заряд снёс ему кормовую надстройку вместе с половиной двигателей, отметка вильнула и поползла прочь, теряя ход. Вторым был лёгкий крейсер. Он не вильнул — он остановился, разом, как останавливаются часы.

На мостике «2525» никто не позволил себе ни возгласа, ни аплодисментов, но воздух ощутимо переменился: люди вспомнили, как выглядит попадание по чужим.

— Попадание, цель потеряла ход, — лейтенант Завадовская зачитывала доклады, едва поспевая. — Ещё попадание… Третья цель, прямое в артиллерийскую палубу… Коменданты ведут огонь по графику захвата, очередь целей растёт, Александр Иванович.

— Дистанции?

— Ближние и средние. Бьют аккуратно, господин контр-адмирал. Пока — аккуратно.

Слово «пока» она выделила настолько, чтобы я его расслышал.

— Потери противника фиксируете?

— Фиксируем, — радостно отозвалась Завадовская. — Несколько вымпелов лишились хода, у двоих выбита артиллерия. Подтверждённых уничтожений нет: коменданты бьют по машинным отделениям и орудийным палубам, как приказано.

— Правильно бьют. Нам нужен противник, который не стреляет, а не противник, который красиво взрывается.

Несколько минут сектор работал на нас. Крепости выцеливали тех, кто держался на отшибе: одиночные вымпелы, охранение, повреждённых, отходивших на восстановление щитов. Корабли Суровцева выходили из строя один за другим — без героики и фейерверков, обыденно: потерял ход, потерял орудия, потерял интерес к сражению.

— Признаю, — сказал Пападакис, наблюдая, как очередная чужая отметка гаснет до жёлтого. — Канониры фортов стреляют лучше, чем я о них думал.

— Они стреляют лучше, чем сами о себе думали. В этом и состоял главный риск.

— Перехват открытых частот противника, — Завадовская вывела звук на мостик. — Думаю, вам стоит послушать.

Эфир противника звучал так, как звучит всякий эфир, в котором план перестал совпадать с действительностью. Кто-то требовал доложить, откуда огонь. Кто-то докладывал и сам себе не верил. Кто-то вызывал флагмана, не дозывался и с горя вызывал соседа. Слова были разные, интонация одна — интонация людей, обнаруживших, что декорации в виде фортов у них за спиной начали серьёзно уменьшать количество кораблей их эскадры.

Один голос запомнился мне особенно: немолодой, командирский, он трижды подряд повторил в пустоту один и тот же вопрос — кто ведёт огонь по четвёртому ордеру, и с каждым разом в нём убывало командирского и прибавлялось человеческого. Я мог бы ответить. Воспитание не позволило. Вскоре частоту накрыло глушение уже с их стороны: на флагмане сообразили, что паника, транслируемая в открытый эфир, работает на противника.

— Минуту назад самым обманутым человеком в секторе был я, — сказал я. — Приятно было передать это звание.

— Получателям достаётся, — отозвался Пападакис.

Впрочем, звание неудачников у них отобрали быстро.

Паника во флоте живёт до первого внятного приказа, а внятные приказы были той статьёй снабжения, в которой Валериан Николаевич Суровцев никогда не знал дефицита. Самого приказа я не слышал, но содержание читалось по манёвру на карте, как по губам. Видимо, с флагмана коротко привели капитанов в чувство: перемена началась почти одновременно по всему центру сектора.

Корабли Суровцева, вместо того чтобы рассыпаться и выходить из-под огня, разом двинулись вперёд — на максимальное сближение с остатками эскадры контр-адмирала Зиминой. Они подныривали под наши борта, вцеплялись захватами, сцеплялись с теми, кого четверть часа назад увлечённо жгли, — и каждый наш корабль превращался для них в укрытие. Прячься за тем, кого убиваешь, и пусть его защитники решают задачу, у которой нет правильного решения.

Ход был грязный, умный и безукоризненно своевременный. Меня это не удивило и не утешило.

— Он ведь понимает, что по сцепкам мы стрелять не станем, — сказала Завадовская. Это не было вопросом.

— Понимает. На этом манёвр и построен. Суровцев всю службу изучал не корабли, а людей, и точно знает, чего они не сделают. Такое знание защищает лучше нимидийской брони.

Хуже другого было то, что сцепка решала Суровцеву и вторую задачу: абордажным партиям не нужны шаттлы там, где борта прижаты друг к другу. Укрываясь от крепостей, он одним манёвром раздавал приказы по абордажу каждого уцелевшего корабля эскадры Зиминой — оптом, не отвлекаясь от основного дела. Про флагманский линкор я себе думать запретил: эта мысль стоила слишком дорого в единицах самообладания.

Для канониров фортов центр сектора за считанные минуты превратился из тира в ювелирную мастерскую. Только что цели ходили отдельно и гордо — теперь на каждой чужой отметке висела наша, и по общему каналу стало слышно, как коменданты по два раза переспрашивают целеуказание.

— Форты запрашивают разрешение на огонь по сцепленным парам, — Завадовская произнесла это так, как переносят стекло.

— Запрещаю. По сцепкам не бить. Работать только по свободно маневрирующим.

— Свободно маневрирующих всё меньше, господин контр-адмирал.

— Значит, стрелять будем всё реже. Передайте дословно.

Запрет опоздал. Не весь — но опоздал.

В первые, самые азартные минуты, пока очередь целей казалась бесконечной, несколько десятков зарядов легли не туда. Плазме с таких дистанций безразлично, какие коды опознавания у борта, в который она пришла: физика не присягала никому. Доклады о своих приходили с задержкой и от задержки делались тяжелее: повреждения носовых отсеков, потеря хода, разгерметизация палуб — и в каждой строке позывные, которые я знал по утренним перекличкам.

За каждым таким позывным стояла команда, которая с утра видела в крепостях своё спасение. Спасение стреляло в обе стороны, и отвечать за это предстояло мне — если доживу до ответа.

Я сам требовал бить прицельно и выверенно. Они и били — прицельно в кашу, в которой выверять было уже нечего.

— Орудия прекращают огонь по секторам плотной сцепки, — доложила лейтенант Завадовская. — Стреляют по готовности. Всё реже.

— Добро. Реже — это сейчас лучшее, что мы можем сделать для своих.

Легче от этого приказа не становилось никому. Канониры, дождавшиеся наконец своего сражения, снова превращались в зрителей — теперь уже с заряженными орудиями и очередью целей, к которым нельзя прикоснуться. Я слышал по общему каналу, как коменданты глушат ругань собственных расчётов, и не завидовал ни тем, ни другим.

А потом противник вспомнил, что у развернувшейся крепости тыл теперь там, где недавно был фронт.

Несколько чужих вымпелов выскользнули из свалки и пошли в обход второй «линии» — в кормовые сектора, которые после разворота снова никто не прикрывал. Они заходили сзади, размеренно и деловито, как рабочие на смену, и с коротких дистанций выжигали в крепостях то, что делает крепость крепостью: силовые установки, орудийные палубы, узлы наведения. Форты пытались доворачивать вслед — с их приводами это было всё равно что отмахиваться от осы шкафом.

— Доклады с крепостей, — Завадовская перестала выбирать формулировки. — Потеряны силовые установки, орудийные палубы горят. Коменданты просят разрешения на эвакуацию расчётов.

— Всем, кто лишился и силовой, и орудий, — экипажи в капсулы, курс на соседние крепости. Остальным — драться. Помощь будет.

Последние два слова я произнёс раньше, чем понял, что они означают приказ, которого никто мне не отдавал.

— … кормовые сектора не простреливаются, доворот не успеваем, — комендантский голос в эфире держали ровным, и давалось это заметным трудом. — Силовая повреждена, ведём огонь из орудия. Прошу поддержки кораблями.

Поддержки. Кораблями. На всю вторую «линию» у меня был один корабль, и стоял он там, где уже ничего не могло произойти.

— Господин контр-адмирал… — начала Завадовская.

— Знаю, лейтенант.

Я в последний раз пробежал глазами по карте — по привычке, от которой пора было отвыкать: ничего нового она сообщить не могла. Тоннели пусты, и это подтверждено дважды. Заслон при своих двух одиночках обойдётся без меня. Полномочия, приказы, доверие двора — обо всём этом можно будет поспорить после боя, с теми, кто останется спорить.

Меня здесь больше ничего не держало. Впервые за всё сражение.

Я повернулся к Пападакису. Он стоял уже вполоборота ко мне — так стоит человек, который всё посчитал двадцать минут назад и с тех пор ждал.

— Айк…

Он кивнул.

— Заводи мотор!

Стыковка отдалась двойным толчком: магнитные захваты чмокнули о броню, и десантный шаттл замер, приклеившись к обшивке «Елизаветы Первой». Пилот доложил о сцеплении тоном, каким объявляют остановку трамвая. Суровцев мысленно этот тон одобрил: людей, не делающих из войны оперу, он ценил дороже храбрецов.

В десантном отсеке никто не разговаривал. Взвод сидел вдоль бортов двумя шеренгами глухого тёмного металла, и только пальцы на цевьях жили отдельной жизнью. Суровцев знал эту тишину и потому не мешал ей ни напутствиями, ни казённой бодростью.

В коротком стыковочном рукаве уже работал лазерный резак. Огненная строчка ползла по нимидийской плите с аптечной аккуратностью, из-под неё срывались тяжёлые медленные капли, и тесный рукав наполнялся запахом окалины — тем самым запахом, который Валериан Николаевич ещё лейтенантом занёс в свой короткий список приятных. Так пахнет чужое имущество, когда его наконец вскрывают.

— Десять секунд, — сказал старший у резака, не оборачиваясь.

Строчка сомкнулась в кольцо. Вырезанный круг мгновение держался на последней перемычке, затем она лопнула, и многотонный блин обшивки завалился назад, в темноту чужого коридора. Удар пришёл не в уши, а в кости — через металл, глухой и основательный, как всё, что делается по его приказам. Дверь в линкор контр-адмирала Зиминой была открыта. Звонить в неё никто не собирался.

Первыми в пролом шагнули щитоносцы: четверо штурмовиков с переносными щитами из нимидийской стали, сомкнутыми в низкую подвижную стену. За ними потекли стрелки. Суровцев переступил рваный, ещё тёплый край сразу за первой шеренгой — для командующего космофлотом непозволительно рано, по его собственному счёту непозволительно поздно. «Ратник» мягко принял вес на серво-мышцы, и чужая палуба легла под ноги как своя.

Коридор встретил их аварийным полусветом, тонкой струйкой пара из перебитой магистрали и совершенным отсутствием хозяев. Суровцев повёл стволом винтовки по дуге — привычка, пережившая три его звания, — и не нашёл, на чём остановиться. Аккуратная, вылизанная корабельная пустота. По всем законам жанра здесь полагалось кипеть противоабордажному бою, а кипел только конденсат на горячем срезе пролома.

Под подошвами хрустела осевшая окалина. Где-то в глубине корпуса мерно, с интервалами в несколько секунд, вздыхала пневматика: линкор дышал, как большое спящее животное, которому вскрыли бок и которое ещё не решило, стоит ли по этому поводу просыпаться.

Взводы разошлись. Штурмовики из остальных шаттлов, проникнув внутрь, растекались по коридорам и трапам, как вода по знакомым желобам: расчётливо, парами, прикрывая друг друга на перекрёстках и держа на прицеле каждую нишу. Эфир наполнился короткой рабочей скороговоркой, и в ней, если уметь слушать, уюта было больше, чем в ином камине.

— Первый взвод: техническая палуба, направление на корму. Чисто.

— Второй: жилые отсеки левого борта. Каюты пусты, переборки задраены изнутри. Чисто.

— Третий: арсенальный коридор. Замки штатные, следов боя нет. Чисто.

— Четвёртый: машинное направление. Сопротивления нет. Идём дальше.

Суровцев слушал вполуха и не пропускал ни слова — навык, нарабатываемый годами командования и не отключаемый уже ничем. Доклады ложились один к одному, как патроны в магазин. Даже слишком ровно. На линкоре, который рвался из тросов, должно было остаться хоть что-то живое и злое, а ему пока предъявляли одни задраенные двери.

Следом, с небольшим запозданием, повели доклады старшие абордажных отрядов с трёх кораблей, державших «Елизавету Первую» на тросах. Их группы также вошли через собственные проломы, с обоих бортов и с кормы, и говорили разными голосами одно и то же. Чисто. Пусто. Противника нет.

Карта линкора на проекции забрала расцвечивалась зелёным по мере продвижения групп — палуба за палубой, отсек за отсеком, аккуратными пятнами занятой территории. Суровцев следил за этим неспешным цветением с удовольствием садовника, которому наконец не мешает погода.

Открытый канал связи при этом молчал наглухо: ни вызовов, ни условий, ни попыток поторговаться напоследок. Валериан Николаевич оценил это молчание по достоинству. От встречи он теперь ждал многого.

— Гостеприимно, — уронил из-за щита старший группы.

— Не обольщайтесь, — отозвался Суровцев. — Хозяйка дома. Нам накрыли не в прихожей, только и всего.

Он шёл по коридору во главе колонны, и походка его даже в тяжёлой броне оставалась походкой человека, инспектирующего собственные владения. Отчасти так оно и было. С той минуты, как тросы спеленали этот линкор, Валериан Николаевич числил его своим — вместе с корпусом, экипажем и всеми долгами. Оставалось провести инвентаризацию.

Экипаж между тем куда-то делся, и вот это занимало его всерьёз. Несколько сотен человек не растворяются в пустоте. Их отвели — организованно, заранее, задраивая за собой отсеки. Отвели туда, где решено дать последний, уже пеший бой. Суровцев поймал себя на уважении к этой заготовке и отказывать себе не стал — с противником, которого уважаешь, работается внимательнее.

У пустоты, однако, имелись подробности. В кают-компании, мимо распахнутых дверей которой протекала колонна, на столах осталась посуда; чья-то куртка висела на спинке кресла так, будто хозяин вышел на минуту и вернётся к чаю. Уходили быстро, но не бегом — по команде, а не от страха. Суровцев отметил и это — на память, туда же, куда складывал всё о людях по ту сторону баррикад.

— Всем группам: темп, — распорядился он в общий канал. — Углы, ниши, вентиляционные горизонты. И помните: стреляет первым не тот, кого видно.

Рация ожила голосом старпома с «Новороссийска», и уже по первому слову стало ясно, что снаружи что-то стряслось.

— Господин вице-адмирал! Крепости второй «линии»… они развернулись орудиями внутрь сектора и внезапно открыли огонь по эскадре. Прицельный, по свободно маневрирующим вымпелам. Есть попадания.

Колонна продолжала движение, а Суровцев на пару секунд остановился и позволил ей обтекать себя, как камень в ручье. Форты. Гружёные баржи, которым он совсем недавно милостиво разрешил разбегаться. Выходило, что коменданты не разбегались, а разворачивались, и проделали это ровно в те минуты, когда он любовался их мнимым бегством. Ошибку Валериан Николаевич признал мгновенно, целиком и строго про себя: на публичные покаяния у него от рождения была скверная память.

— Потери?.

— Уточняются. Под огнём до трети эскадры. Манёвр затруднён: сцепки, теснота…

— Теснота — это хорошо. — Голос вице-адмирала сделался скучным; скучал он всегда громко и на весь эфир. — Слушайте и передавайте дословно, капитан. Всем, кто связан тросами, боем или соседством, — прижимайтесь вплотную к императорским корпусам. Вплотную: броня к броне, чтобы между нами и ними не протиснулся даже прожекторный луч. По такой сцепке противник стрелять не станет — там свои. Заодно готовить абордажные партии на каждый чужой борт, до которого дотянемся. Раз уж нас прижали к этой эскадре, мы её заберём себе.

— Понял вас. Форты?

— Форт разворачивается один раз, второго раза ему не дадут. Всем, кто на свободном ходу и вне секторов их огня, — обходить вторую «линию» и заходить в кормовую полусферу. Гасить силовые установки, таранить, работать по одной, не геройствовать. Исполняйте.

— Есть, господин вице-адмирал. — Пауза в динамике вышла короче секунды, и всё же он её расслышал. — Разрешите уточнить: докладывать вам по мере… или действовать?

— Докладывать и действовать, капитан. Эти занятия отлично уживаются, если не тратить время на вопросы о том, как их совместить.

Он снял палец с клавиши передачи и в несколько шагов догнал щитоносцев. Задача снаружи была решена — без блеска, зато надёжно, а блеск Валериан Николаевич давно уступил парадам. Оставалась задача внутри, и она нравилась ему не в пример больше.

К внутренним отсекам средней палубы шли технологическим коридором: трубы, кабельные трассы, ребристые пандусы, редкие жёлтые плафоны аварийных цепей.

У узких дверей колонна ненадолго сбилась с темпа: щитоносцы по одному протискивались между краями и кабельной трассой, цепляя пневмо-двери плечами. Вице-адмирал Суровцев прошёл следом.

Старпом вышел на связь снова минут через пять — ровнее, с интонацией человека, у которого сводка перестала жечь руки.

— Докладываю обстановку, Валериан Николаевич. Ситуация выравнивается. Серьёзно повреждены восемь вымпелов: потеря хода, у двоих выбиты артиллерийские палубы. Ещё около дюжины отделались лёгкими повреждениями, скользящими, по надстройкам. Остальные выполнили приказ командующего: стоят вплотную к кораблям императорской эскадры, сцепившись с ними и укрывшись за их корпусами. Огонь фортов по ним прекращён. Обходная группа вышла второй «линии» в тыл и работает по силовым установкам. Первые крепости уже замолчали.

— Молчащая крепость врага — лучшая из крепостей, — одобрил Суровцев. — Работайте, капитан.

Восемь покалеченных вымпелов и дюжина с царапинами — цена одного снисходительного «пусть жгут топливо», выданного в лифтовой капсуле. Эту цену он запомнил и отложил на после боя. Сводить счёты с собой посреди операции — расточительность, а расточительным Валериан Николаевич не был даже в мелочах.

Зато остальное грело. Он снова успел. Пожар, вспыхнувший за бортом в секторе сражения, прожил ровно столько, сколько шли по эфиру его команды, и погас, разложенный на простые приказы. Кто-то назвал бы это везением. Сам он называл это ремеслом и полагал, что везение — псевдоним, которым ремесло подписывается у ленивых.

Теперь — главное. То, ради чего он вообще влез в эту вскрытую консервную банку.

Линкор класса «Елизаветы» — не корабль, а небольшой город, поставленный на ребро: сотни отсеков, десятки уровней палуб, километры коридоров и шахт. Прочёсывать его повзводно можно до следующего утра. Но прочёсывать и не требовалось — требовалось рассуждать. Мальчика будут держать при себе: Зимина не из тех, кто доверяет самое дорогое чужим рукам, а самым дорогим грузом на этом корабле был отнюдь не кормовой реактор. Где она — там и император. А где они оба, там и весь пропавший экипаж, собранный в кулак, в заслоны и баррикады. Идти следовало туда, где кончится слово «чисто».

Где же вы прячетесь, Настасья Николаевна? В корабельном убежище? В рубке, из которой вы так славно со мной пикировались?

Рубку он, поразмыслив, отставил. Рубка хороша, пока есть чем командовать, а корабль у Настасьи Николаевны кончился. Оставались верхние горизонты: узкие подходы, считанные направления, оборона малыми силами — он бы и сам выбрал их. Это его отдельно позабавило: за сегодняшний день они с контр-адмиралом Зиминой сходились во мнениях чаще, чем иные штабы за целую кампанию.

— Доклады групп, — потребовал он.

— Нижние палубы: чисто.

— Кормовые отсеки: чисто, выходим к средним.

— Реакторные: персонала нет, охраны нет. Чисто…

Очередной голос он уже не расслышал — голос утонул. Из динамиков вместе с ним хлынул звук, который ни с чем не путают: рваный стрекот винтовочных очередей, лязг рикошетов о переборки, чьё-то короткое ругательство сквозь зубы.

— … контакт! Сектор эскалаторов на верхнюю палубу — противник! Плотный заслон, баррикады, ведём бой!

— Потери? — Суровцев уже прибавлял шаг, и колонна прибавляла вместе с ним.

— Двоих зацепило, броня держит! Огонь плотный, работают грамотно… это вам не вахтенные с пистолетами, господин вице-адмирал!

— Разумеется, нет. Вахтенных она бы мне не оставила.

Вот теперь всё сошлось. Суровцев улыбнулся под забралом — неторопливо, с чувством, как улыбаются последней цифре длинного и наконец-то закрытого уравнения. Эскалаторы, ведущие на верхнюю палубу. Заслон, ради которого не пожалели целого экипажа.

«Вот вы где спрятались, — мысленно сказал он обоим сразу, женщине и мальчику, ждущим его где-то там, за баррикадами. — Что же вы так высоко забрались? Мне ведь к вам ещё подниматься».

Он перехватил винтовку поудобнее и кивнул щитоносцам на дальний конец коридора.

— Вперёд.

До сектора эскалаторов оставалось два поворота, когда звук боя перестал нуждаться в рации.

Сначала он жил только в эфире — рваным стрекотом за голосами докладов, — потом пришёл по металлу. Палуба под подошвами начала мелко вздрагивать: каждая длинная очередь сверху отдавалась в ней частой дрожью, а разрывы — толчками, которые чувствуешь коленями раньше, чем слышишь. Суровцев прибавил шаг. Колонна прибавила следом без всякой команды: этот язык здесь понимали все.

Сверху работали длинными, уверенными очередями с разнесённых точек: три ствола, четыре, временами подключался пятый. Снизу отвечали короче и злее, вразнобой — так стреляют из-под огня, между перебежками. В паузы вклинивались плотные, гулкие хлопки гранат; от них дрожь палубы делалась основательной, с раскатом. Дважды прозвучало то, что не спутаешь ни с чем, — тяжёлый удар гранатомётного выстрела в преграду. Плотность огня сверху после этих ударов не менялась, из чего следовало, что преграда пока побеждает.

Последний поворот — и война из акустической стала наглядной.

Подступы к сектору напоминали приёмный покой, который развернули прямо в коридоре, забыв пригласить врачей. Вдоль переборок сидели штурмовики с посечённой, ободранной до серого металла бронёй; у одного наплечник был снесён начисто, и он баюкал руку со спокойным, отрешённым лицом человека, занятого подсчётом собственного пульса. Двое проволокли мимо третьего, взяв под мышки; тот перебирал ногами и ругался — монотонно, без выражения. У стены копились расстрелянные магазины и пустые тубусы гранатомётных выстрелов: бухгалтерия боя, которую никто не вёл, потому что итог она подводила сама.

Дальше коридор раскрывался в вестибюль — просторное помещение в два света, редкость даже для линкора. Посередине поднимались к срезу верхней палубы ленты центрального эскалатора: три полосы застывших ступеней. Обесточенных, разумеется. Подвозить гостей с комфортом хозяйка не собиралась.

По сторонам от лент лежало открытое пространство — гладкое, ровное, без единой колонны и ниши. Проектировал его мирный корабельный архитектор, думавший о погрузке и парадных построениях, но у всякого пространства хозяин тот, кто держит его на прицеле. Наверху, где ступени упирались в верхнюю палубу, темнела баррикада; из-за её кромки коротко, скупо взблёскивало.

На открытом пространстве и на ступенях лежали тела.

Вице-адмирал Суровцев сосчитал их мгновенно — привычка не спрашивала разрешения. Семеро. Штурмовая броня, тёмный металл, свои. Двое у самого подножия, один на середине подъёма, навзничь, головой вниз, остальные на подходах — там, где их застал открытый участок. Выносить их не пытались: всё, что показывалось в вестибюле, немедленно бралось сверху на прицел.

Очередную волну он застал на исходной и останавливать не стал: смотреть, как воюют твои люди, полезнее, чем слушать доклады о том, как они воюют.

У кромки укрытий сомкнулась стена: шесть переносных щитов нимидийской стали, за ними десяток стрелков, пригнувшихся так, что брони почти не было видно. Короткий отсчёт в эфире — и стена двинулась через открытое пространство к подножию лент, набирая темп с каждым шагом.

Сверху ударили сразу и всем, что имелось. Очереди хлестнули по щитам с трёх направлений; рикошеты взвыли и пошли гулять по вестибюлю, высекая из переборок длинные белые искры. Стена выдержала, дотянулась до ступеней, начала подъём. Навстречу по ступеням запрыгали гранаты — буднично, вприскочку, как мячики, и легли серией разрывов под ноги передней шеренге. Стену качнуло, но она устояла и взяла ещё три ступени. Тогда с баррикады, почти в упор, гулко ударил гранатомёт. Крайний щит повело в сторону вместе со щитоносцем, в стене открылась щель, и в эту щель немедленно вцепились все три огневые точки сразу.

— Назад, — сказали в эфире устало и зло.

Откатывались грамотно: щиты внахлёст, раненых волоком за собой, огонь вверх не прерывали ни на секунду. Сверху провожали короткими, экономными очередями. В этой экономии читалась почти оскорбительная уверенность: там не сомневались, что будет следующая волна, и берегли боезапас именно для неё.

На ступенях остался ещё один. Суровцев заставил себя досмотреть. Такие картинки полагалось предъявлять памяти целиком: из них потом складываются правильные приказы.

Командир штурмовой группы вырос сбоку сам — в посечённой броне, с забралом, поднятым ровно настолько, чтобы показать глаза. Глаза были спокойные и очень усталые.

— Господин вице-адмирал. Отбита четвёртая волна. Наверху заслон — до полусотни стволов, позиции оборудованы заранее, гранатомёты. Мои потери — восемь, из них трое… — он не договорил и качнул подбородком в сторону лестницы, где лежал ответ на невысказанное.

— Вижу, — кивнул Валериан Суровцев. — Вижу даже больше, чем рассчитывал. — Он повёл стволом в сторону открытого участка. — Теперь объясните мне вот что. Почему мои люди четвёртый раз подряд идут в лоб через простреливаемую площадку, как мишени на выкатке?

— Потому что путь на верхнюю палубу линкора остался один, господин вице-адмирал. — Командир отвечал без заминки, как человек, много раз задававший себе тот же вопрос. — Кормовой эскалатор завален с верхней площадки и заминирован. Сапёры сняли два заряда. Третий сработал вместе с сапёрами. Лифтовые шахты заблокированы: кабины заклинены между палубами, стволы минированы по всей высоте. Одна группа пошла в обход кабины по шахте. Подрыв. Двоих вытащили. Двоих нет. — Он коротко перевёл дыхание. — Вентиляция для брони узка, без брони там перестреляют, как в трубе. Наверх ведёт вот этот — центральный эскалатор. Только он.

— То есть нас приглашают через парадное, — хмыкнул Валериан Суровцев. — Предварительно заколотив чёрный ход и заминировав окна.

— Так точно. Приглашают.

— И вы ходите.

— Ходим. — Командир выдержал его взгляд. — Других дверей мне не выдали, господин вице-адмирал. Могу предъявить только эту.

Позади них санитары пронесли к выходу аэроносилки — тот самый штурмовик, что недавно ругался нараспев, теперь молчал и берёг дыхание. Суровцев проводил носилки взглядом. Претензий к штурмовым группам у него не осталось: люди с завидной регулярностью делали невозможное, и упрекать их в том, что чужая оборона построена грамотно, было бы всё равно что упрекать дождь в сырости. Претензия была одна, адресовалась наверх и оплате словами не подлежала.

Суровцев посмотрел вверх, на кромку баррикады, за которой ждала отменно организованная смерть, и позволил себе то, чего не позволял в эфире: короткое, сухое, никому не адресованное восхищение.

Оборону этой палубы строил не перепуганный вахтенный и не строевой педант по наставлению. Её строил человек, заранее прошедший собственный корабль глазами будущего противника, вычеркнувший все двери, кроме одной, и превративший единственную оставшуюся в узкое горло, где численное превосходство штурмующих стоило не больше очереди в булочную. Минирование, завалы, сектора огня, экономия боезапаса — всё выдавало одну руку и один почерк.

Контр-адмирал Зимина оказалась не только флотоводцем, у которого стоило поучиться дерзости. Из неё вышел бы образцовый командир тактического звена — из тех, кому доверяют последний заслон и кто держит его дольше, чем позволяет арифметика. Раньше Валериан Николаевич числил за ней породу и дурной характер. Теперь к списку добавлялась подготовка на всех этажах войны сразу: от эскадренного манёвра до лестничной клетки. Список выходил опасно длинным для человека, которого он собирался сегодня взять в плен или убить.

Между волнами в вестибюле стояла особенная, рабочая тишина — не мир, а пауза между раундами. Потрескивали остывающие после рикошетов переборки; кто-то рядом с щелчком пристегнул свежий магазин; наверху, за баррикадой, глухо передвигали что-то тяжёлое. Обе стороны готовились к одному и тому же, расходясь только в прогнозе результата.

Он отвернулся от лестницы и вызвал карту сектора на проекцию забрала. Не за новостями — решение он почти принял и хотел проверить его на цифрах.

Снаружи всё шло положенным порядком. Вторая «линия» обороны противника умолкала крепость за крепостью; эскадра по-прежнему стояла сцепками у императорских бортов; обходная группа разбирала чужие силовые установки с методичностью бригады, разбирающей дом на кирпич. Минуту назад эта картина доставила бы ему удовольствие. Но, сейчас он увидел на ней два изъяна, и оба портили её сильнее любых потерь.

Первым была первая «линия» обороны — главная, глубинная, самая мощная из всего, что выстроено в этом секторе. За всё сражение она не сделала ни единого удачного выстрела, но в этом молчании не было ничего утешительного: по ней никто не бил, её гарнизонам никто ещё не объяснил, что сражение проиграно. Настоящая работа стояла впереди нетронутой, с полными накопителями, и заниматься ею полагалось не из чужого вестибюля с винтовкой наперевес, а с мостика «Новороссийска», куда ему давно пора было вернуться.

Вторым изъяном был человек, которого на карте не было вовсе.

Контр-адмирал Васильков. Этот баловень судьбы и единственный противник, чьё отсутствие беспокоило Валериана Николаевича сильнее, чем присутствие всех остальных. «Афину» — линкор, на котором Васильков держал свой флаг, — он высматривал среди отметок ещё с начала прорыва и так и не нашёл. Где в итоге обретается Васильков, с какого мостика смотрит на ту же карту и что именно на ней прикидывает — об этом сканере молчали, а молчание Суровцев с лейтенантских лет переводил одинаково: жди гостей. Пустое место на карте вообще тревожнее любой эскадры: эскадра хотя бы обозначает намерения.

Итог складывался сам, и назывался он временем. Заслон наверху можно было выморить осадой: боезапас не бесконечен даже у противника, который его считает. Повторюсь, времени у него не было. Не было и лишнего часа. Предлагать наверх переговоры он не стал бы даже от скуки: цену этой обороне ему уже назвали, и названа она была окончательно. Снаружи сражение не закончилось — оно сменило темп, и каждая минута в этом вестибюле была минутой, украденной у первой «линии» и подаренной невидимому Василькову. Таких подарков Валериан Николаевич не делал даже людям, которые ему нравились, а Васильков в этот список не входил никогда.

Наверх. Срочно. Любой ценой, которую удастся заплатить.

— Сколько щитов во всех группах на борту? — спросил он, не оборачиваясь.

— До тридцати наберём, господин вице-адмирал, — командир ответил сразу; чувствовалось, что и этот подсчёт у него давно готов. — Если снимать со всех направлений.

— Снимайте со всех. Направления у этого корабля закончились — вы сами доложили. — Суровцев говорил ровно, той скучной интонацией, от которой у его штабных холодело под кителями. — Гранатомётчиков — всех сюда. Боезапас — весь сюда. По кромке баррикады работать непрерывно, точку менять после каждого выстрела: пусть наверху привыкают держать головы ниже бруствера. Щиты — в две стены, уступом. Первая доходит до ступеней, ложится и держит. Вторая идёт через неё. Следом третья, из резерва. Волны без промежутков: наверху не бесконечные магазины и не бесконечные люди. Всё, что они накопили, они уже тратят.

— А если у них хватит на все волны? — спросил командир деловито, без тени вызова: человек уточнял вводные.

— Тогда к нашему приходу наверху станет тесно от пустых магазинов. — Суровцев чуть повернул голову. — Не хватит. Тот, кто минирует шахты и бережёт патроны, готовится к долгой обороне. Долгой обороны не будет. Будет короткая победа — наша.

Дальше приказ жил уже без него. Эфир наполнился движением: группы снимались с направлений и стягивались к вестибюлю, щитоносцы с соседних палуб тащили свои плиты бегом, гранатомётчики делили остатки выстрелов с сосредоточенностью людей, делящих последнее. Машина, которую он собирал годами, делала то, что умела лучше всего: превращала слова в порядок.

Валериан Суровцев встал за первой стеной щитов. Щитоносцы сомкнулись перед ним, не дожидаясь напоминаний, а за спиной вырастал строй — десятки стволов, подтянувшихся к исходной. Сверху, из-за баррикады, за перестроением следили молча: там тоже умели читать чужие приготовления и понимали, что сейчас начнётся. Он был не против. Понимающий противник — половина работы. Вторую половину он привёз с собой.

Вице-адмирал опустил забрало.

— Общий штурм!

Тяжёлый ремонтный контейнер с лязгом встал в прореху баррикады. Прореху выбило крайним гранатомётным выстрелом — вместе с куском переборочного листа и старшиной, который этот лист удерживал. Контейнер держал хуже листа, но лучше дыры. Из таких уравнений теперь состояло всё командование Настасьи Зиминой.

— Ниже, — сказала она двоим космоморякам, толкавшим контейнер. — Ещё на ладонь. Вам через него стрелять, а не молиться на него.

Передышка внизу продолжалась, и Настасья Николаевна тратила её единственным разумным способом — на работу. Подарки противника имеют срок годности.

Доклады шли в шлем с трёх направлений, и каждое она держала в голове отдельной строкой. «Корма»: противник прекратил разбирать завал и отошёл, наблюдение по датчикам. «Шахты»: после подрыва — ни движения, мины в стволах целы, кабины на месте. «Центральный» в докладах не нуждался: центральный лежал перед ней — срез замершей лестницы, за который ей сегодня платили жизнями — и своими, и чужими.

Из трёх строк складывался один вывод, и вывод ей не нравился. Внизу перестали прощупывать корабль. Значит, их командир закончил считать и принял решение. Соответственно, всё, что у него есть, скоро соберётся в одной точке. В той самой, где сейчас стояла она и ей люди.

— Второй взвод, — вызвала Зимина. — Как там государь?

— Переведён на мостик, госпожа контр-адмирал, — отозвался командир второго взвода. — Оба «Алекса» при нём, посты выставлены. — Пауза вышла короткая, но различимая. — Государь велел передать, что он недоволен. Он хотел остаться и смотреть.

— Передайте Ивану Константиновичу: смотреть здесь скоро станет не на что, а докладывать я приду лично. Если он будет оставаться на мостике. Таков наш с ним уговор, и свою половину я выполняю.

Восьмилетние императоры выгодно отличаются от взрослых тем, что с ними можно договариваться честно. Мостик она выбрала для него без сантиментов: бронированная капсула, аварийные переборки, автономный воздух и два робота, каждый из которых в ближнем бою, как ей говорили, стоил взвода. Дальше от единственной действующей лестницы места на «Елизавете» не существовало.

Когда к бортам линкора присосались сразу четыре корабля и стало ясно, что абордажные партии пойдут с четырёх направлений одновременно, контр-адмирал Зимина собрала весь экипаж — без малого три сотни человек — на верхней палубе. Оборонять линкор целиком было нечем: коридоры съели бы её людей поодиночке, тремя сотнями не запечатать километры обшивки. Она отдала противнику корабль, чтобы оставить себе палубу. Здесь, наверху, плотность работала на неё: одна лестница, один сектор, весь огонь в одну сторону.

С составом этого огня дела обстояли хуже некуда. «Морская» пехота — два взвода в тяжёлых «ратниках», единственные, кого учили именно такому бою. Один взвод держал баррикады вместе с ней, второй стерёг государя. Остальное её войско называлось экипажем: космоморяки, техники, операторы, канониры — около сотни сейчас рядом с ней у баррикад, в лёгких «ратниках» те, кому хватило, и с пистолетами те, кому не хватило даже нормального оружия. Канонир с пистолетом против штурмовика в тяжёлой броне — ставка, которую не принял бы ни один игрок в здравом уме. Они дрались так, что у неё не поворачивался язык назвать эту ставку проигрышной. И платили они за неё, как платят за всё настоящее, — вперёд. Санитарная зона за второй линией обороны росла быстрее, чем ей хотелось смотреть в ту сторону.

— Командир, движение, — доложил наблюдатель с левого крыла баррикады. — Щиты. Стягивают отовсюду, счёт уже на десятки. Строятся в два ряда. Гранатомётчики расходятся по новым точкам.

Настасья Зимина приняла картинку с выносного датчика на нарукавный экран и увидела всё, что требовалось. Внизу больше не готовили очередную волну. Внизу готовили последнюю. Так строятся не пробовать, а входить победителем.

— Общий канал, — приказала она, и голоса в эфире стихли. — Боезапас проверить, поделиться с соседом. Гранаты — все к срезу, раздать тем, кто добросит. Раненых — за вторую линию сейчас: потом будет некогда. Те кто с короткими(пистолетами) — работать только в упор, по забралам и сочленениям, на дистанции вы им не опасны. И штыки. Активация — по моей команде.

Она отпустила забрало и добавила уже только себе: ну что ж, господа, вы потратили на мою лестницу полчаса и лучших людей. Посмотрим, почём для вас станет этот последний пролёт.

Гранатомёты внизу заговорили все разом и больше не замолкали. Выстрелы ложились по кромке баррикады с разбросом в пару метров и с интервалом, в который не помещалось ничего полезного: подняться, прицелиться, выстрелить — три секунды, а кромку накрывало каждые две. Замысел читался без переводчика: не убить, а не позволить поднять головы.

— Ложись! — рявкнул в эфире командир первого взвода, хотя напоминать не требовалось.

Прицельная стрельба сверху утихла. Осталась стрельба по расписанию: Зимина разбила линию на тройки, и тройки поднимались по очереди: вскинуться над кромкой в чужой интервал, выплеснуть очередь в назначенный сектор, упасть до разрыва. Она сама поднялась так дважды — не потому, что от её очереди зависел исход, а потому, что линия должна видеть своего командира в том же расписании, по которому живёт сама.

Между подъёмами оператор наведения, лежавший рядом с ней, перекрикнул разрывы. Вчера этот юноша воевал за пультом, сегодня — за куском переборки:

— Госпожа контр-адмирал, а правда, что внизу их командующий? Лично?

— Правда.

— Это хорошо или плохо?

— Это лестно, — усмехнулась Настасья Зимина, и оператор, подумав, кивнул с таким видом, будто ответ всё объяснял.

За весь этот бой никто из её людей ни разу не спросил, чем всё кончится. Спрашивали о том, что можно было поправить стрельбой или работой, — и этим экипаж нравился ей больше, чем она собиралась кому-либо в этом признаваться.

— Пошли! — крикнул наблюдатель.

На нарукавном экране было видно, как двойная стена щитов пересекает открытое поле. Первый ряд дошёл до подножия и лёг, уперев щиты в нижние ступени, — и открытое поле кончилось, теперь у подножия стоял бруствер противника. Второй ряд перекатился через первый и полез по лентам эскалатора вверх, а за ним, пригибаясь, уже бежали штурмовики — много, куда больше, чем в любой из прежних волн.

— Всем — огонь! — крикнула Зимина.

Линия поднялась вся разом, принимая на себя гранатомётный интервал, — и заградительный огонь пошёл вниз сплошной косой стеной. Бегущие падали на открытом пространстве — кто сразу, кто через шаг, кто на полпути до спасительных лент, но остальные не залегали и не пятились. Они добегали, вбегали на ступени и лезли вверх — под гранаты, которые теперь катились навстречу им, под перекрёстные очереди с крыльев баррикады. На лентах они теряли больше, чем в холле, и всё равно шли: задние переступали через передних, не сбиваясь с темпа, словно темп был единственным, что у них осталось.

И экипированы они были под этот темп. Новая тяжёлая броня — не чета лёгким «ратникам» её техников: пистолетная пуля оставляла на ней царапину, винтовочная — вмятину, и только сосредоточенный огонь нескольких стволов останавливал одного бегущего.

Контейнер в прорехе продержался до второго прямого попадания — потом лопнул по шву и осыпался внутрь баррикады градом инструмента. В открывшуюся дыру немедленно вошли чужие очереди; двое её космоморяков остались лежать там, где только что стояли на коленях с пистолетами.

Первое чужое забрало показалось над срезом и исчезло, снесённое в упор очередью. Второе. Третье. Четвёртое. Их снимали, а они прибывали; на каждое упавшее забрало снизу отвечали два новых, и кромка среза на глазах переставала быть границей. Гранаты у среза кончились. Дым от разрывов стоял над лентами плотной серой подушкой, и из этой подушки лезли и лезли тёмные фигуры.

— Штыки, — приказала Настасья Николаевна, и собственный голос показался ей чужим от спокойствия. — Активировать.

Вдоль баррикады прошла волна синего шипения: под стволами выросли длинные клинки с плазменной кромкой, и воздух над палубой запах грозой. Офицеры — их у неё оставалось меньше, чем пальцев на руке, активировали сабли. Личное оружие засветилось тем же злым светом, что и штыки.

А потом чужая волна перевалила кромку сразу в трёх местах, и стрелковый бой кончился.

Мир сузился до пяти шагов и наполнился вещами, которым Зимину долго учили и которые она надеялась никогда не применять по назначению.

Первый противник достался ей: штурмовик перемахнул бруствер в потёках копоти, огромный, с винтовкой наперевес. Отступать в ближнем бою — значит дарить противнику разгон, поэтому она шагнула навстречу. Стволом отбила его винтовку вверх — очередь ушла в подволок — и коротким уколом, без замаха, вогнала штык в сочленение под наплечником. Плазма не признаёт брони: жало вошло, как в воду, и вышло с паром. Она толкнула оседающее тело плечом, освобождая клинок.

Второй уже стрелял. Она ушла вниз и вбок, за падающего первого, — очередь простучала по чужой броне, как по бочке, — и из приседа махнула штыком снизу вверх, по запястью. Кисть в бронированной перчатке осталась на спусковой скобе, когда винтовка звякнула о палубу. Приклад в забрало, доворот корпуса, укол. Следующий.

Штыком Настасья Николаевна работала, как пишут почерком, поставленным в детстве, — без размышлений о буквах. Экономно. Укол, отвод, шаг. Никаких красивых дуг, никакого фехтования напоказ: плазменному жалу хватает нескольких сантиметров, если эти сантиметры выбраны правильно. Где-то на третьем противнике она поймала себя на том, что дышит ровно и считает своих: командир, который перестал считать своих, перестал быть командиром, в какой бы позе ни держал оружие.

Вокруг неё шла работа, от которой впоследствии седеют архивариусы. Люди стреляли друг в друга с расстояния вытянутой руки, не промахивался никто. «Морпех» первого взвода сгрёб штурмовика в охапку — два тяжёлых «ратника» сошлись с лязгом сцепившихся грузовиков — и вбил его спиной в палубу так, что под обоими прогнулся настил. Техник без брони дрался монтировкой из рассыпанного контейнера — инструмент, прибывший на баррикаду как стройматериал, нашёл себе новое применение. Канонир, расстрелявший пистолетную обойму в одно забрало в упор, подобрал чужую винтовку раньше, чем её хозяин коснулся палубы. А кто-то из её артиллерийских офицеров — в дыму не разобрать кто, встретил направленный в грудь ствол саблей: светящийся клинок прошёл через цевьё, затворную коробку и плечо стрелка, не заметив разницы между ними.

Падали и свои. Падали чаще, чем чужие: лёгкий «ратник» против тяжёлого держится на выучке, ярости и везении, а везение — сейчас расходник. Эфир перестал быть средством управления и стал хроникой: короткие имена, оборванные на полуслове, чьё-то дыхание в открытом канале. Зимина слышала всё, она разрешила себе слышать.

Что-то ударило контр-адмирала в левый наплечник — вскользь, но чувствительно. «Ратник» честно доложил о потере трети сегмента и посоветовал избегать повторных попаданий. Совет был дельный и невыполнимый.

Очередной противник вырос из дыма справа и оказался быстрее предыдущих. Он поймал её ствол бронированной перчаткой и потянул на себя — грамотно, вместе с ней, чтобы сорвать укол. Плазменное жало зашипело в ладони от его забрала. Зимина не стала соревноваться с сервоприводами в силе: она перестала тянуть и толкнула, всем весом, в ту же сторону, куда тянул он. Сервоприводы отработали честно и добавили её усилие к своему. Штык вошёл в забрало вместе с его собственной инерцией.

Штурмовик осел, и вокруг неё на один вдох образовалась пустота.

Настасья Николаевна оглядела свою палубу. Большая часть её людей лежала — мёртвые и раненые вперемешку, и вторая линия больше не отличалась от первой ничем, кроме названия. Но многие ещё стояли. «Морпехи» дрались спина к спине, канониры били в упор из трофейных стволов, где-то в дыму ровно светилась офицерская сабля. Линия перестала быть линией, но боем быть не перестала.

А потом серая подушка дыма над срезом эскалатора шевельнулась и начала выпускать людей. Много людей — свежих, идущих плотно и без суеты, больше, чем пришло за всю эту волну. Впереди, не пригибаясь, шёл человек в командирской тяжёлой броне — шагом человека, который уже считает эту палубу своей.

Это был вице-адмирал Суровцев. Он смотрел на неё и улыбался.

— Отходим, — крикнула Зимина, и это слово далось ей труднее, чем весь предыдущий бой.

Приказ ушёл в общий канал без пояснений — пояснений никто и не ждал. Оборона жила, пока у неё были люди; теперь свежая волна противников растекалась по палубе, и каждый, кто задерживался у баррикады лишнюю минуту, оплачивал этой минутой чужое отступление и собственные похороны. Отход к мостику. Раненых — на плечи. Прикрытие — уступами, от поворота к повороту.

Коридор к мостику был длинным, с четырьмя поворотами, и каждый поворот предстояло удерживать отдельно. Отход выглядел так: одна группа вжималась в ниши и стреляла, вторая волокла раненых до следующего угла, потом группы менялись местами. Со стороны это, должно быть, напоминало работу бурлаков — если бы бурлаки тянули не баржу, а людей, и если бы по бурлакам стреляли.

Прикрытием командовал сержант Дёмин — «морпех» первого взвода, человек, произнёсший за день меньше слов, чем сделал выстрелов, причём все его слова были направлениями и числами. «Левый. Двое. Мои», — говорил Дёмин, и слева становилось на двоих спокойнее. Зимина подумала, что при другом исходе дня представила бы его к офицерскому званию. Мысль пришлось убрать в дальний ящик: слово «исход» сегодня склонялось только одним способом.

Погоня шла следом — и шла шагом.

Стена щитов выходила из дыма на прямой участок, останавливалась, когда отходящие огрызались огнём, пережидала и снова шла. Несколько сотен человек двигались за тремя десятками так, как ходят за процессией: не обгоняя. Победитель вёл себя как зритель, который знает: финальный акт без него не начнут, — и потому не спешит занимать место в зале. Это было оскорбительнее любого штурма. И, что хуже, это было грамотно: спешка стоила бы ему людей, а время на этом корабле работало теперь на него одного.

На третьем повороте из-за кромки щитов ударили длинными очередями, на подавление, и Зимина опоздала уйти за угол на полшага. Удар пришёлся в бедро, выше колена, где тяжёлая пластина переходит в гибкое сочленение. Нога подломилась, мир на секунду сделался белым и звонким; она успела упереться прикладом в палубу и не упасть. «Ратник» перетянул бедро манжетой и принял на себя половину веса, аптечка впрыснула дозы кровеостанавливающего и обезболивающего, боль осталась, но с которой можно командовать.

— Командир ранен! — крикнул кто-то в канале.

— Командир лишь хромает, — поправила его, контр-адмирал Зимина. — Это разные вещи, боец. Работаем.

Она действительно хромала — и действительно командовала: назначала рубежи, меняла группы, считала патроны чужими докладами. Собственная жизнь в этом списке забот не числилась — не из геройства, а по той прозаической причине, что места в списке были заняты более важными строками.

Верхнюю строку занимал восьмилетний мальчик в рубке.

Пока нога отсчитывала шаги до четвёртого поворота, Настасья Николаевна думала о том, о чём запрещала себе думать с момента начала сражения. Виноватой была она одна, и без смягчающих. В тот час, когда план сражения умер и стало ясно, что дальше будет только хуже, ей следовало отправить государя с корабля — любым бортом, любой ценой, под любым предлогом. Если потребуется, даже силой. Он бы отказался, разумеется. В свои годы он безусловно понимает слово «бежать» лучше многих взрослых — то есть отказывается его понимать. Но она умела настаивать. Она настаивала на своём перед людьми, рядом с которыми восьмилетний император — лёгкая публика. Но, не настояла: понадеялась, что удержит ситуацию под контолем и вопрос отпадёт сам. Гордость — дорогая вещь, и счёт за неё приносят не тому, кто заказывал.

За четвёртым поворотом хорошие новости кончились окончательно.

— Командир, боковой коридор, — доложил головной. — Щиты. Идут на пересечение с нами.

Зимина не стала переспрашивать. Картина складывалась не очень. Позади шла шагом одна стена, сбоку срезала угол вторая, а впереди была рубка, которая не могла сменить позицию. Их не преследовали. Их сопровождали к месту.

Тогда Зимина подняла запястье.

На идентификационном браслете, рядом с личным кодом и группой крови, жило переговорное устройство, настроенное на транслятор рубки: связисты «Елизаветы» могли выбросить её голос в открытый эфир, на все частоты разом, без шифрования и без адреса. То, что она собиралась сказать, адреса и не предполагало.

Она медлила ровно один вдох. Просить о помощи в открытом эфире — значит расписаться перед обоими флотами в том, что ты больше не справляешься. Найдутся те, кто назовёт это слабостью, и она даже знала пофамильно, кто именно. Для себя Настасья Николаевна не попросила бы и глотка воды: проигравшему адмиралу положено уметь закончить жизнь на палубе своего флагмана, не беспокоя посторонних, — это входит в должность вместе с правом на золотые погоны с двуглавым орлом. Но должность была её, а мальчик — нет. Мальчик был чужой строкой в её ведомости — той единственной, ради которой можно было поступиться всеми остальными.

— Рубка, трансляцию, — приказала она в браслет. — Открытый эфир.

Щелчок. Шипение несущей. Поехали.

— Всем кораблям флота, кто меня слышит. Говорит контр-адмирал Зимина, линкор «Елизавета Первая». На борту государь император. Противник внутри корабля, ведём бой на подходах к мостику. Всем, кто способен двигаться, — идти к «Елизавете». Государь в опасности. Помогите.

Последнее слово она произнесла ровно, тем же голосом, каким объявляла курс. Оно всё равно обожгло горло — изнутри, там, куда не достают манжеты брони.

Эфир помолчал. Потом начал отвечать — и лучше бы молчал.

— «Елизавета», слышу вас, — голос сквозь треск, усталый, немолодой. — Двигаться не могу. Зажат с обоих бортов, магнитные арканы по трём осям, у бортов чужие челноки. Сами ждём абордажа. Прости… — голос запнулся и договорил по-уставному: — Простите, госпожа контр-адмирал. Не дойдём.

— Говорит «Рафаил»… — другой голос, моложе, с плохо спрятанной злостью. — Хода нет. Пробовали жечь захваты — не вышло, только обшивку себе вскрыли. Противник стягивает штурмовые группы к нашим шлюзам. Готовимся встречать.

— … реактор под прицелом в упор… — третий голос тонул в помехах и выныривал обрывками. — … при попытке дать тягу обещают вскрыть… госпожа контр-адмирал, мы…

Голос оборвался, и конец фразы остался при нём. Никто не сказал «не хотим». Все говорили «не можем», и по голосам капитанов и старпомов вымпелов её эскадры было слышно, что это «не можем» обходится им дороже любого «не хотим». Флот, который ещё час назад был строем, превратился в архипелаг полупогибших кораблей: каждый слышал соседей и ни один не мог до них дотянуться.

Зимина бессильно опустила запястье.

Вот теперь — всё. Слово «конец» она произнесла про себя по-служебному, без дрожи и без курсива, как отметку в журнале. Истерика — роскошь для тех, у кого в подчинении никого нет.

На развилке перед последним прямым участком она остановила колонну.

— Раненых и сопровождение — в рубку, — приказала она. — Вход забаррикадировать, оборона по схеме «цитадель». Старший — командир второго взвода. Двадцать человек — со мной.

— Госпожа контр-адмирал, — начал кто-то из офицеров, — ваше место при государе…

— Моё место — где я выиграю вам десять минут, — ответила на это Настасья Зимина. — Штыки. Стрелять в упор и один раз. Исполнять.

Дёмин оказался в этих двадцати первым — не по приказу, по факту: когда она обернулась, он уже стоял у угла и проверял магазин.

— Сержант, вы нужны второму взводу, — сказала Зимина.

— Второй взвод справится, госпожа контр-адмирал, — ответил Дёмин, усмехнувшись. — А здесь… узко. Я здесь полезнее.

Это была самая длинная его речь за весь день, и спорить с ней смысла не имело.

Двадцать человек против нескольких сотен — план несерьёзный, и все это понимали. У несерьёзных планов есть единственное достоинство: противник тоже считает их несерьёзными. Она расставила людей вдоль переборки бокового рукава, в мёртвой зоне за углом перекрёстка, и запретила даже дышать в эфир. Сигнал — её кулак.

Стена щитов вошла в перекрёсток тем же мерным шагом, не потрудившись даже выслать дозор в боковой рукав. Зачем дозор, если и так всё идёт по твоему плану. Контр-адмирал Зимина позволила первым рядам дойти противника до угла, дождалась, пока строй втянется в пересечение и разжала кулак.

Двадцать человек ударили буквально с трёх метров: залп в упор по сочленениям, следом штыки. Край строя смялся; ближние щитоносцы осели, не успев среагировать, кто-то выронил щит, и в пробоину успели войти ещё два штыка. Пять секунд план работал даже лучше, чем заслуживал.

Зимина работала во второй паре. Раненая нога отняла у неё выпад, и она заменила его экономией: короткий укол в стык под наплечником — раз; перехват чужого цевья, ствол в переборку, колено здоровой ноги — два. Штыком она за этот день научилась говорить быстрее, чем словами, и первый из её противников успел понять только начало фразы.

А потом масса сделала то, что умеет только масса.

Штурмовики Суровцева даже не стали драться. Строй развернулся, сомкнулся и пошёл вперёд без единого выстрела — щитами, плечами, весом. Десять к одному не оставляют места для фехтования: побеждает не тот, кто быстрее, а тот, кого больше, и вся выучка мира весит меньше второго ряда чужих плеч. Её людей вжали в переборку, повисли на руках — по двое, по трое на одного, и принялись выкручивать оружие с деловитостью грузчиков, разбирающих завал. Кому-то из её бойцов досталась именно такая судьба — заломленные руки и отобранная винтовка. Кому-то — нет. Дёмин успел вытолкнуть из захвата соседа-канонира, крикнул «Влево!» — и это было последнее его направление: короткая очередь в упор не оставила ему даже шанса договорить. Канонира рядом всего лишь обезоружили. Разницу между этими двумя исходами не объясняла никакая тактика. Чистая лотерея, и билеты в ней раздавал не тот, кто заслужил.

Винтовку Зиминой выкрутили чуть ли не с перчаткой; штык погас, оказавшись в чужих руках, — умная машинка, верная до конца. Двое штурмовиков взяли её за руки — грамотно, на излом, с уважением к тому, что она успела натворить штыком за этот день. Она не билась. Биться в таком захвате — работа для самолюбия, а самолюбие своё сегодня уже получило сполна. Нога выбрала именно эту минуту, чтобы напомнить о себе в полный голос; она осталась стоять прямо. Настасья стерпела боль и унижение ради своих, которых держали вдоль той же переборки.

Строй расступился, и к ней подошёл человек в командирской броне с поднятым забралом. Вблизи у вице-адмирала Суровцева оказалось лицо уставшего человека, и на этом лице не было торжества. Было кое-что похуже — доброжелательность.

— Настасья Николаевна, — сказал он тоном, каким открывают совещание. — Рад познакомиться лично. Заочно мы с вами сегодня наобщались на годы вперёд.

— Господин вице-адмирал, — ответила Зимина ровно, как здороваются в штабном коридоре.

— Позвольте краткую сводку. — Он загнул палец бронированной перчатки. — Эскадра — потеряна. Корабль — взят. Палуба — моя, лестница — моя, этот перекрёсток, простите, тоже мой. Ваши слова в эфире я слышал: помощь не придёт, и вы это знаете лучше меня. Вы проиграли по всем пунктам, какие существуют в нашем ремесле. Отдельно отмечу вашу оборону: она была превосходна. Беда в том, что превосходными оборонами войны не выигрывают. Ими только поднимают цену победы противника.

— Вы пропустили пункт, — хмыкнула Зимина.

— Неужели.

— Время. Посчитайте, сколько я его у вас съела. И прикиньте, кому вы за него теперь должны.

Валериан Суровцев наклонил голову — движением человека, отдающего должное точному попаданию.

— Съели, — согласился он. — Признаю и учту. Где император?

Она молчала. Молчание было единственным, что у неё осталось из вооружения.

— Впрочем, — Суровцев поднял ладонь, — не утруждайтесь. Я знаю. Самое защищённое место на корабле, автономный контур, охрана, которую вы снять не согласились бы даже ради этого коридора. Я бы спрятал его там же. Вы предсказуемы ровно в той мере, в какой профессиональны. Считайте комплиментом.

— Считайте, что я его не расслышала.

Он посмотрел на неё ещё секунду — взглядом человека, который дочитал документ до конца и решает теперь не про документ, а про подпись. Потом опустил руку к бедру, нащупал кобуру и достал табельный автоматический пистолет — оружие настолько протокольное, что оно стоит в одном ряду с наградными часами. Затвор лязгнул буднично, как дверца сейфа.

Зимина даже не закрыла глаза. Закрывать глаза перед выстрелом — уступка, а уступок с неё на сегодня хватит.

Ствол поднялся ей ко лбу — неторопливо, как всё, что этот человек делал сегодня.

— Прощайте. Было приятно с вами…

Выстрелить Валериан Николаевич не успел.

— Господин вице-адмирал, — донеслось из глубины коридора, — вы хотели меня видеть?

Голос был детский. В пространстве, где последние минуты разговаривали главным образом винтовочными пулями, он прозвучал настолько не по уставу, что ближние штурмовики обернулись раньше, чем подумали, — хотя думать в строю Суровцев отучал их годами.

Из бокового прохода, ведущего к мостику, шёл мальчик. Шёл не торопясь, в парадном мундире со стоячим воротником, застёгнутом на все пуговицы, — восьмилетний человек, одетый как на смотр посреди выпотрошенного корабля. По левую и правую руку от него шагали двое рослых сопровождающих в тёмной форме без знаков различия, и каждый нёс перед собой стальной кейс — так, как носят документы, а не багаж. Лица у сопровождающих были человеческие: правильные, спокойные, внимательные. Пожалуй, чересчур правильные и чересчур одинаковые — как две детали, снятые с одного станка.

«Алексы», — отметил Суровцев. О роботах-телохранителях маленького государя он читал в сводках; сводки не передавали главного — того, как ровно эти машины смотрят.

Винтовки вдоль коридора взлетели сами, без команды, — на звук, на движение, на всё сразу.

Вице-адмирал Суровцев поднял левую руку раскрытой ладонью, не оборачиваясь. Этот жест понимают на любом космофлоте и в любом строю: не стрелять. Правой он неторопливо опустил пистолет.

Первым его чувством была досада — короткая, техническая. План, который он весь день собирал, как собирают механизм, дощёлкивал последние зубцы — и тут в отлаженный ход сунулась деталь, которой в чертеже не значилось. Вторым чувством, честно говоря, было облегчение: деталь пришла сама. Не нужно вскрывать мостик, не нужно тратить время на бронированные двери и переговоры с осаждёнными. Мальчишка и его железные няньки вышли из сейфа своими ногами.

«Полминуты, — подумал Суровцев, скользнув взглядом от мальчика к Зиминой, которую по-прежнему держали за руки. — Полминуты, и операция завершена вся, до последней строки».

Он позволил себе улыбнуться.

Мальчик улыбнулся в ответ.

И вот тут, между этими двумя улыбками, у Валериана Николаевича впервые за день кольнуло под ложечкой — не страх, для страха не было оснований, а сбой ритма, который опытный механик слышит раньше приборов. Ребёнок, выходящий к роте чужих солдат по колено в крови от последствий рукопашного боя, имеет право на что угодно: на слёзы, на крик, на замечательную детскую истерику. Спокойствие в этом списке не значится. А император Иван был спокоен, словно всё вокруг шло именно тем порядком, какого он и ждал.

— Государь, — сказал Суровцев и коротко наклонил голову. Поклон вышел сам: двадцать лет службы кланяются раньше, чем голова успевает спросить зачем.

— Валериан Николаевич, — мальчик кивнул в ответ, как кивают старому знакомому. — Поздравляю вас. Вы сегодня победили — честно и по всем правилам военного искусства. Мне рассказывали о вас как о лучшем флотоводце первого министра. Рассказчики, как выясняется, поскупились.

И он сделал два шага вперёд.

— Вы великодушны, ваше величество, — ответил Суровцев, усмехнувшись ровно настолько, насколько требовало приличие. — Особенно если учесть, во сколько мне обошлась ваша лестница.

— Лестница — это госпожа контр-адмирал, — серьёзно уточнил мальчик. — Я тут ни при чём. Я всего лишь сидел там, куда меня спрятали, и слушал, как взрослые заняты делом. Это скучнее, чем кажется.

Он сделал ещё шаг. Алексы сместились вместе с ним — на те же полметра, с точностью, от которой сводило скулы: так ходит не охрана, так ходят узлы одного механизма на общей раме.

Суровцев слушал вполуха, потому что параллельно решал задачу — последнюю задачу этой операции и, пожалуй, самую неприятную. Формулировалась она одним словом: кто.

Вариант первый — сам. Табельный пистолет всё ещё лежал в ладони; поднять, перенести прицел с женщины на ребёнка, сделать всего один выстрел. Быстро, надёжно, по-своему честно. И — навсегда. Валериан Николаевич не питал иллюзий насчёт того, как это работает. У покойного императора Константина Александровича, отца этого мальчика, был полковник собственной гвардии по имени Демид Зубов. Полковник многое умел и многого добился, но история сохранила о нём ровно одно: это он выстрелил. Кто получил от этого выгоду — стёрлось; осталась фамилия человека, спустившего курок. Зубова осудили все — и враги и союзники. С ним попросту перестали садиться за один стол — все, включая тех, кто заказывал музыку. Цареубийца — это не обвинение. Это профессия: единственная, пожизненная и без права выхода в отставку.

Вариант второй — общая атака. Скомандовать штурм, и в суматохе шальная пуля разберётся сама; шальные пули отзывчивы на просьбы. Но несколько сотен свидетелей — это несколько сотен рассказчиков, и в каждом пересказе слово «шальная» будет звучать всё насмешливее.

Оставался вариант третий, простой, как всё казарменное: приказ. Приказ размазывает вину тонким слоем: тот, кто приказал, не стрелял; тот, кто стрелял, исполнял. Юристы такое любят. История — меньше, но с историей он рассчитывал договориться позже, с позиции победителя. Победителям история идёт навстречу охотнее, чем корабли Зиминой.

— … и потому я хотел увидеть вас лично, — договорил тем временем мальчик. Оказывается, он всё это время что-то говорил — вежливое, круглое, годное к печати. И стал ещё на шаг ближе. — Проигрывать тоже надо уметь. Меня учили: если проиграл — посмотри победителю в лицо и запомни его. Это полезнее слёз.

— Вас хорошо учили, государь, — кивнул Валериан Суровцев.

— Меня учили лучшие, — согласился мальчик и улыбнулся опять — той же лёгкой, ясной улыбкой, от которой у вице-адмирала второй раз за пять минут дрогнул внутренний камертон.

Он коснулся взглядом Зиминой — проверить очевидную версию. Если выход мальчика — заготовка её штаба, на лице контр-адмирала будет ожидание. Ожидания там не было. Там был чистый, без примесей, ужас человека, который видит, как единственное, что он ещё защищал, само вышло под стволы. Значит, спектакль не её постановка. Значит, режиссёр стоял ближе — и был ростом по пояс взрослому.

Хватит, решил он. Время уходило, а разговор с каждой репликой всё меньше походил на капитуляцию и всё больше — на то, что кто-то тянет секунды. Кто и зачем тянет секунды на его корабле, он собирался выяснить потом, в спокойной обстановке.

— Каверин, — сказал Суровцев, не повышая голоса и не поворачивая головы. — Мальчишку.

Майор Каверин, командир штурмовой роты, служил с ним семь лет и понимал команды до того, как они кончались. Он не переспросил и не замешкался — спокойно, как на стрельбище, поднял винтовку.

— НЕТ! — Настасья Николаевна рванулась в руках державших так, что оба штурмовика присели. Крик у неё вышел не командирский, а женский, страшный, из тех криков, которые потом годами живут в чужих снах.

Выстрел прозвучал раньше, чем кончился крик.

Дальнейшее заняло три секунды, и каждой из них хватило бы на отдельный рапорт.

Первую секунду коридор простоял неподвижно — переваривая сам приказ. Стрелять в императора, пусть трижды нелегитимного, к такому не готовит ни один устав, и несколько сотен человек, только что бравших штурмом эскалаторы, разом почувствовали себя присутствующими при чём-то, о чём не рассказывают дома.

Вторая секунда вышла странной. Мальчик продолжал стоять.

Он стоял на том же месте, в том же мундире, с тем же ясным лицом — и улыбался. На лице не прибавилось ничего: дырки от пули, ни даже испуга. Если бы кто-нибудь мог растянуть эту секунду, как растягивают запись на разборе учений, он увидел бы следующее: в то мгновение, когда палец Каверина добирал свободный ход спуска, голова императора коротким, нечеловечески точным движением ушла на ладонь вбок; пуля прошла мимо виска и увязла в переборке; голова вернулась в исходное положение раньше, чем гильза коснулась палубы. Заметили это немногие — самые внимательные из стоявших сбоку. Осознать не успел никто.

Каверин медленно опустил винтовку и посмотрел на неё — впервые за семь лет службы он смотрел на собственное оружие с недоумением. С двадцати шагов он не промахивался никогда, ни по мишени, ни по человеку. Винтовка была ни при чём, и майор, единственный в коридоре, уже начинал это понимать. Понимание ничего ему не дало: на то, чтобы додумать мысль, требовалась четвёртая секунда, а четвёртой секунды в этом коридоре никому не раздавали.

Потому что была ещё третья секунда.

Оба кейса раскрылись одновременно — не щёлкнули замками, а распахнулись целиком, как раскрываются створки пусковой шахты. Алексы синхронно, одним резким выпадом, выбросили содержимое вперёд — и из каждого кейса веером ушло по десятку тёмных плоских дисков. Магнитные гранаты направленного действия не летят куда попало: каждая нашла свой «Ратник» и села на нагрудную пластину ближайшего штурмовика с коротким сытым щелчком — так садится на место последняя деталь сборки. Двадцать щелчков слились в один.

Суровцев понял, что это за звук, на полсекунды раньше остальных: пятнадцать лет выслуги приучают узнавать взведённый механизм в любом исполнении. Полсекунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать единственное, что в этой ситуации имело военный смысл, — упасть.

Двадцать направленных взрывов ударили не наружу, а внутрь, каждый — в свою броню. Бронескафы, державшие сегодня очереди в упор, лопнули изнутри, как лопается перетянутый болт. Двадцать человек умерли до того, как их щиты и винтовки коснулись палубы; ещё столько же легло рядом — посечённые осколками чужой брони, сбитые волной, оглушённые. Коридор, только что бывший строем, за одну секунду перестал быть воинской единицей и стал тем, чем бывает любой механизм, в который бросили горсть песка.

А потом Алексы пошли вперёд, и стало понятно, что кейсы были лишь прелюдией.

Они двигались с той скоростью, на которую человеческий глаз соглашается неохотно и задним числом: вот машина стояла возле мальчика — а вот она уже в пяти метрах, и между этими двумя кадрами память отказывается вставить промежуточные. Оружия они не подобрали, хотя оно лежало под ногами в любом количестве. Оно им не было нужно.

Первыми упали двое, державшие Зимину. Они умерли раньше, чем успели её отпустить: два коротких движения, по одному на каждого, без замаха и без повтора. Контр-адмирал осела на палубу вместе с ними — держать её стало некому, а раненая нога своё слово сказала.

Дальше Суровцев видел всё с палубы, из-за чужого щита, сквозь звон в ушах — и видел с непрошеной ясностью человека, которому показывают работу машины, придуманной не им и не против него лично — против самой идеи, что к императору можно подойти близко. Две человекообразные машины разбирали его лучшую штурмовую роту голыми руками, методично и без единого лишнего жеста, и единственное, что в этой картине утешало профессиональный глаз, — это что сводки, которые он читал об «Алексах», писал, оказывается, большой оптимист.

Кто-то рядом открыл огонь — длинно, истерично, мимо. Стрелять по цели, которая движется быстрее, чем ты переносишь ствол, — занятие для очень верующих. Второй Алекс прошёл сквозь этот огонь, как проходят сквозь дождь по дороге на работу.

Рука Суровцева сама потянулась к оброненному пистолету — рефлекс, не решение. Ближний Алекс на бегу повернул голову и посмотрел на него. Посмотрел — и только. В этом взгляде не было ни угрозы, ни предупреждения: машина зафиксировала его, присвоила приоритет и побежала дальше. Приоритет, судя по всему, был невысок. Ничего более оскорбительного вице-адмиралу за всю службу не показывали. Рука остановилась сама: тело оказалось умнее гордости, что с телами старых военных случается чаще, чем они готовы признавать.

А между ними, по коридору, по которому только что прошла волна направленных взрывов, шёл восьмилетний мальчик в парадном мундире — легко, точно, перепрыгивая через то, через что не следовало бы перепрыгивать ни одному ребёнку на свете. Он подошёл к Настасье Зиминой и присел перед ней на корточки — аккуратно, придержав полу мундира, и это движение было, пожалуй, самым человеческим во всей сцене.

Государь император Иван Константинович протянул своему контр-адмиралу руку и улыбнулся — той самой очаровательной улыбкой, с которой шёл навстречу двум сотням стволов.

— Бежим, — сказал он.

Бежать контр-адмирал Зимина не могла. Тем не менее она бежала.

Раненая нога взрывалась болью на каждом толчке; манжета «ратника» держала бедро мёртвой хваткой, сервоприводы честно забирали свою долю веса, но всей их честности сейчас не хватило бы и на быстрый шаг. Хватало другого — маленькой ладони, сомкнувшейся на её бронированной перчатке. Ладонь тянула вперёд ровно и неумолимо, и Настасья Николаевна подчинялась этой тяге, потому что спорить с ней было так же осмысленно, как спорить с гравитацией.

Иван бежал на полшага впереди и вёл её по коридорам её собственного флагмана с уверенностью человека, прожившего на «Елизавете» всю жизнь.

— Один поворот, Настасья Николаевна, — сказал он, не сбив дыхания. — Потом прямой участок и рубка. Дышите в такт шагам.

— Государь, я обязана…

— Вы обязаны добежать, — мягко перебил мальчик. — Остальные ваши обязанности подождут за поворотом.

Сзади, из коридора, который они только что покинули, доходили звуки, и звукам этим она не могла подобрать уставного названия. Стрельбу Зимина узнавала — рваные, захлёбывающиеся очереди, слишком длинные, чтобы быть прицельными. Но между очередями жило что-то ещё: короткие, сухие, пугающе негромкие удары, словно рядом ломали твёрдое о твёрдое, и после каждого такого удара очередей становилось на одну меньше.

Она начала оборачиваться. Ладонь на перчатке чуть дожала — не больно, но исчерпывающе.

— Не оглядывайтесь, — попросил Иван. — Там всё идёт по плану.

По плану? Сотни стволов против двоих — это «по плану». Возражение она проглотила вместе с очередным вдохом: воздуха на споры не осталось, нога уже торговалась за каждый шаг, предлагая упасть прямо здесь, и предложение с каждым поворотом делалось всё убедительнее.

— Рубка, это Зимина, — выдохнула она в канал, экономя слова, как патроны. — Идём к вам. Я и государь. Следом — сопровождение государя, двое. Тамбур открыть по моему сигналу. Огонь без команды не открывать.

— Приняли, — отозвался командир второго взвода, и по одному этому слову было слышно, сколько вопросов он сейчас не задал.

Хороший взвод. Вопросы там умели откладывать до конца боя — качество, которое не значится ни в одном уставе, но стоит дороже половины его статей.

— А ваши… сопровождающие? — спросила она у мальчика, стараясь, чтобы вопрос звучал по-деловому.

— Догонят, — ответил Иван без тени сомнения. — Они не умеют опаздывать. Их так собирали.

Позже, восстанавливая эти минуты, Настасья Николаевна споткнётся памятью об одну деталь и замрёт над ней, забыв про доклады. Он ведь её поднял. Не подхватил под локоть, не помог встать — поднял: было мгновение невесомости, когда палуба ушла вниз, а собственные ноги ещё не получили никакого приказа. В ней вместе с «ратником» — под двести килограммов. Восьмилетний ребёнок вздёрнул этот вес с палубы одной рукой, походя, не замедлившись, как поднимают оброненную фуражку. Деталь потянет за собой остальные — голову, ушедшую от пули коротким невозможным движением; одинаковые, чересчур правильные лица сопровождающих, — но это случится позже. Сейчас думать было нечем: всё, что в ней оставалось, уходило на бег.

— Поворот, — предупредил Иван и, не отпуская руки, срезал угол по короткой дуге, мягко погасив её инерцию, будто заранее просчитал и её вес, и её хромоту.

Прямой участок встретил их тишиной нетронутого корабля: аварийное освещение, задраенные каюты, ни души — все, кто мог держать оружие, остались позади, у баррикад. Впереди тяжёлая плита тамбура уже ползла в сторону: их видели и ждали. Настасья Николаевна успела подумать, что ни одна открытая дверь за всю её службу не выглядела таким безоговорочным счастьем, — и устыдилась этой мысли куда меньше, чем ожидала.

За спиной, далеко, коридор всё ещё стрелял…

…А в том коридоре, позади, в эту самую минуту начиналась жатва.

Вице-адмирала Суровцева спасло чудо, и у чуда были имя, звание и семь лет совместной службы.

Когда обе машины пошли вперёд без разгона, так, что место, где они стояли, опустело раньше, чем глаз согласился это признать, Валериан Николаевич, только что поднявшийся с палубы, находился в первых рядах — ближе всех к мальчику и его железным нянькам… Этой секунды растерянности хватило бы, чтобы остаться там навсегда.

Майор Каверин, единственный, кто сегодня промахнулся впервые за карьеру, ещё не вернул себе лица. Лицо, серое, с остановившимися глазами, жило на две секунды в прошлом — там, где пуля с двадцати шагов уходит мимо цели. Но руки жили в настоящем. Руки служили этому этому командующему — и сработали сами: сгребли вице-адмирала с пола за ворот «ратника», как сгребают вещмешок, и зашвырнули назад, вглубь построения, за спины опешившей первой шеренги.

А сам Каверин шагнул на освободившееся место.

Суровцев влетел спиной в чужие наплечники; его подхватили, удержали, стиснули с боков. Из глубины строя, поверх плеч и стволов, он увидел всё, что произошло дальше, — и досмотрел до конца: отводить глаза от гибели своих людей он не позволял себе никогда.

Каверин встретил машину по всем правилам: уклон корпусом, ствол наперерез, упор в заднюю ногу. Правила писались для боя с человеком. Алекс прошёл сквозь них, как проходят сквозь нарисованную дверь: принял ствол ладонью, убрал с дороги вместе с человеком, шагнул внутрь стойки и коротко свернул майору голову. Шейные пластины «ратника», композит, державший осколки, сложились с сухим треском; то, что хрустнуло под ними, бронёй уже не было. Командир спецназа пал к ногам робота, не выпустив винтовки, и робот перешагнул через него, даже не взглянув.

Дальше началось то, чему Валериан Николаевич за всю свою службу не видел даже подобия.

Двести человек в тяжёлой броне, ветераны абордажей, в том числе его личная — лучшая штурмовая рота космофлота первого министра — и две машины, вошедшие в эту массу, как входит коса в высокую траву. Плотность, которая несколько минут назад проламывала эскалаторные баррикады, обернулась против самих штурмовиков: в такой тесноте не существовало ни секторов, ни дистанций, ни манёвра — ничего из того, из чего состоит бой. Машины дрались там, где гуще. Гущу они выбирали намеренно.

Они не отвечали на происходящее — они читали его на несколько ходов вперёд. Каждый удар был заготовкой: этот ломается вниз — значит, сосед шарахнется вправо — значит, через полтакта откроется третий; и третий открывался, и его уже ждали. Удар в колено — и падающего доворачивали точно под очередь его же товарища. Перехват чужой винтовки за цевьё — не отнимать, зачем отнимать, — дожать палец хозяина на спуске и повести ствол по короткой дуге: трое легли от очереди, которую формально выпустил их однополчанин. Кто-то догадался закрыться щитом — нимидийская сталь держала гранатомётные выстрелы. Машина спорить со сталью не стала: взялась за кромку и повернула щит вместе с хозяином, развернув его спину под соседние стволы. Бросок через бедро — и центнер брони летел в переборку, снося по пути двоих. Хват за наплечник — и захваченный уже разворачивался живым заслоном навстречу стрелку, который успел поймать машину в прицел; стрелок вскидывал ствол к подволоку, спасая своего, и этим открывался сам.

Одна из машин выстрелила единственный раз за весь бой — из перехваченной винтовки, от бедра, назад, не оборачиваясь, и гранатомётчик, попытавшийся поднять трубу над свалкой, сел на палубу с пробитым плечом. Труба откатилась. Больше её не поднимал никто.

— Рассыпаться! — ревел Суровцев в общий канал, выдираясь из рук, которые всё ещё держали его. — Освободить сектора! Внутрь свалки не стрелять!

Строй пытался. Честно пытался: задние пятились, освобождая пространство, фланги выгибались, нащупывая линию огня, кто-то из взводных собирал вокруг себя подобие каре. Машины не позволяли. Они смещались вместе с гущей, как водоворот смещается вместе с рекой, и между ними и любым стрелком в любую секунду оказывались свои. Кто-то не выдержал, дал очередь навскидку — и очередь нашла чужую спину в броне.

— Своих! Своих кладёшь! — сорванно закричали в канале.

Немолодой штурмовик рядом с Суровцевым — из тех, кто пережил не один абордаж и считал, что видел всё, держал эту кучу мала на прицеле и вполголоса, сам того не замечая, читал молитву вперемешку с руганью. Ни то ни другое не помогало: цели не было. Была рябь в глазах — и хруст.

Хуже всего был именно звук. Бой звучит выстрелами, командами, лязгом. Это звучало иначе: короткий сухой хруст, выдох, падение тяжёлого тела — и снова хруст, ритмичный, неторопливый, как работа в поле. Машины молчали. За них говорил результат.

Понимание пришло к вице-адмиралу Суровцеву на исходе первой минуты, и оно оказалось оскорбительнее всего, что он видел. Машины не побеждали. Победить двести стволов не могли даже они — да они не пытались, ни разу, ни на одном такте своей страшной работы. Ни одна не рвалась к нему, командующему. Ни одна не пробивалась к выходам. Они собирали свой урожай и смысл этой жатвы был не в убитых. Смысл был во времени. Каждая секунда этого хаоса была секундой, в которую штурмовики не преследовали двоих беглецов.

Он рванулся взглядом к дальнему концу коридора, туда, где уходил проход к рубке. Успел поймать: на повороте мелькнул парадный мундир, крохотный и аккуратный, рядом качнулся тёмный силуэт в «ратнике» — и оба скрылись за углом.

И тут же машины смерти вышли из боя.

Обе разом, в одно движение, не завершив начатого замаха, бой интересовал их ровно до этой секунды и ни мгновением дольше. Они уходили вдоль переборок скользящими смещениями, от которых прицелы опаздывали на полкорпуса; вслед хлестали очереди — теперь, на чистой дистанции, стрелять наконец стало можно, и очереди находили переборки, светильники, комингсы. Всё, кроме двух серых теней. У поворота тени на миг сложились в человеческие фигуры и сгинули в сторону рубки, вслед за теми, кого стерегли, как сгинули бы призраки, если бы призраки существовали.

Коридор остался стоять — и считать.

Суровцев считал сам, глазами, медленно, никому в эту минуту не доверяя. К тем, кого разорвали направленные гранаты, добавилось ещё около трёх десятков: убитые лежали неподвижно, тяжёло раненые ворочались под руками санитаров. Хронометр в углу забрала показывал, что от первого движения машин до последнего прошло чуть больше двух минут. Рота, взявшая сегодня неприступную палубу, потеряла за эти минуты больше, чем за весь штурм линкора, и не уничтожила в ответ никого. Вице-адмирал поймал себя на том, что подбирает слово для рапорта, — и не нашёл нужного. Рапорты пишут о бое. Как такового боя здесь не было. Это было избиением.

Валериан Николаевич стоял посреди своих людей, среди стонов и работающих санитаров, и чувствовал, как лицо под забралом живёт само, без его участия. Ошалелость ещё держалась в глазах — так держится в них вспышка, если смотрел на неё в упор. Но снизу, из-под неё, уже поднималось другое, тяжёлое и цельное, и это другое по капле выдавливало из взгляда всё лишнее.

Его не победили. Его использовали. Вежливый разговор мальчишки о том, что проигрывать надо уметь; красивые фразы, годные для печати; маленькие начищенные ботинки, шаг за шагом сокращающие дистанцию, — всё это было спектаклем, расписанным заранее, и в этом спектакле ему, вице-адмиралу, командующему космофлотом, отвели роль публики. Голова, ушедшая от пули Каверина коротким нечеловеческим движением. Двое сопровождающих с одинаковыми, чересчур правильными лицами. И третий — маленький, спокойный среди крови, сильный не по-детски и точный не по-людски. Мысль, которую сейчас думал Суровцев, не имела уставной формулировки, и человеческого в ней с каждым словом оставалось всё меньше.

Кулаки сжались сами; перчатки отозвались скрипом.

— Ваши приказания, господин вице-адмирал? — раздался за спиной голос одного из взводных.

Валериан посмотрел туда, где за поворотом скрылись те, кто его использовал, и голос его был ровным — той ровностью, которая страшнее крика.

— Зачистить рубку. Всех, кто внутри.

Пауза продлилась один вдох.

— Людей — и похожих на них.

Минутой ранее двери командного отсека встретили их уже распахнутыми.

Настасья Зимина оглядела отсек одним взглядом — по привычке, которая не спрашивает разрешения. Несколько десятков раненых вдоль дальней переборки: перевязанные, обколотые аптечками, уложенные с той аккуратностью, на какую способны только смертельно уставшие люди. Ближе к центру — дежурная смена за пультами: неполная, поредевшая, но смена. Линкор всё ещё слушался людей, курс всё ещё держался, и операторы продолжали работать так, словно за их спинами не заканчивался мир. Старпом стоял над центральным планшетом и на движение в дверях вскинул голову.

Полсекунды они смотрели друг на друга через весь отсек. В эти полсекунды уместилось всё, что положено: доклад, которого он не успел дать, вопросы, которых она не успела задать, и одно понимание на двоих — о том, чем это заканчивается.

Больше им не дали. Маленькая ладонь снова потянула её за руку — мимо двери, дальше по коридору, в сторону носовых отсеков.

— Государь, — Зимина качнула головой на проём. — Нам туда.

— Нам дальше, — сказал Иван Константинович и шага не сбавил.

Спорить с ним на бегу было бесполезно — это Настасья Николаевна уже усвоила. Спорить с ним стоя, как выяснится через несколько шагов, — тоже.

Ноги подчинились раньше головы: тело за этот день твёрдо выучило, что исполнять надо сразу, а понимать можно потом — если останется чем. Бедро отзывалось на каждый второй шаг; она хромала, держала темп и пыталась на ходу отвоевать себе право голоса.

— Нужно вернуться, — сказала она в спину парадному мундиру. — Забаррикадироваться, пока есть время. Мостик строился как цитадель: аварийные переборки, автономный контур. Там можно…

— Можно, — согласился мальчик, не оборачиваясь. — Отсрочить. Это всё, что можно. Все, кто сейчас на мостике, погибнут не позже чем через пятнадцать минут.

Он произнёс это тем же тоном, каким жаловался ей на скуку в укрытии. Без жестокости — и без сожаления. Жестокости Настасья Николаевна нашла бы что ответить; точности отвечать было нечем. Она сама выстраивала эту оборону, сама знала запас каждой двери и каждой переборки — и перевести его слова в неправду не могла при всём желании.

Она остановилась.

Стояла посреди коридора собственного флагмана — без оружия, без эскадры, а если по совести, то уже и без корабля — и смотрела назад, на открытый проём, из которого тянуло теплом и голосами. Там были её люди. Если им отмерено пятнадцать минут, то её место с ними. Так она была устроена, и переустроить себя на бегу не могла. Пятнадцать минут. За пятнадцать минут она успела бы вернуться, встать у двери и умереть по всем правилам — единственное, что сегодняшний день ещё соглашался ей предложить.

— Государь. — Голос сел; поправлять его она не стала. — Разрешите вернуться. Моё место…

— Ваше место определяю я.

Мальчик обернулся. Лицо у него сделалось строгим — не по-детски и не по-взрослому, а как-то отдельно, по-своему: таким лицом не капризничают и не пугают. Таким лицом заканчивают спор.

— Вы приносили присягу, Настасья Николаевна. Служить и защищать. Так вот, я приказываю: сопровождать меня и охранять. — Он выдержал паузу, которой позавидовал бы иной командующий. — Исполняйте.

Каким образом хромающая женщина должна охранять того, кого не удержали две сотни стволов, приказ не пояснял. Приказы вообще редко снисходят до пояснений. Но отдан он был по всей форме — тем, кто имел право приказывать, той, что клялась исполнять. Всё остальное, включая её собственное мнение о себе как о телохранителе, значения не имело.

Зимина пошла.

Идти рядом не получалось, догонять было стыдно, и она выбрала уставное: полшага позади, как и положено охране. Мысленно же она осталась у той двери. Мысленно она обошла отсек, нашла старпома, каждого оператора за пультом, каждого раненого у переборки — и каждому сказала то, чего не успела вслух. Простите, что не вернусь. Спасибо, что никто из вас так и не спросил, чем всё кончится. Прощайте. Она знала за собой этот грех: слова благодарности всю службу выходили у неё хуже боевых приказов. Сегодня выяснилось, что и попрощаться по-человечески ей тоже не дадут. Со своими космоморяками контр-адмирал прощалась так, как позволял коридор: молча, на ходу и не оборачиваясь — потому что на второй взгляд назад её бы уже не хватило.

Мальчик тем временем свернул, но, не к переходной галерее, а к неприметной двери в боковой нише, за которой начинался технический коридор, смежный с основным. Изнанка корабля: трубопроводы, жгуты кабелей, рёбра шпангоутов, ремонтные ниши, дежурный свет через одну панель. Парадной эту сторону «Елизаветы» не показывали никому — сюда ходили те, кто корабль чинит, и те, кто знает его наизусть, до последнего сварного шва. Своим ходом здесь, пожалуй, впервые шли контр-адмирал и император. Здесь пахло смазкой и нагретой изоляцией, под ногами гудели силовые магистрали, и война отсюда казалась чем-то дальним — изнанке безразлично, кто именно ходит сейчас по парадной стороне и с какими намерениями.

Иван Константинович поднёс к замку запястье. Идентификационный браслет мигнул, считыватель ответил зелёным, створка ушла в переборку — послушно и буднично, будто всю жизнь ждала именно его.

Будь у Настасьи Николаевны свободна хотя бы треть головы, она споткнулась бы об эту мелочь на ровном месте: коды технических коридоров не выдаются никому постороннему. Они были у неё самой и у офицеров, отвечающих каждый за свой отсек, — список короткий, известный ей наизусть, и государей в этом списке не значилось. Но свободного места в голове не осталось вовсе. Голова была занята другим: она жива. Он жив. Они ушли — из того коридора. В такое не верится на ходу; такое потом разбирают ночами, по кадру, снова и снова. Поэтому мелочь с браслетом беспрепятственно проскользнула мимо, а спросила Зимина о том, что жгло сильнее.

— Ваше величество… — Она пригнулась под связкой кабелей. — Вы сказали: пятнадцать минут. Если рубка продержится пятнадцать минут — значит, Алексы не смогут сдерживать штурмовиков дольше. Значит, они уже… — Слово не выговорилось, и она заменила его самым честным из оставшихся: — Их уже нет?

Мальчик обернулся на ходу и улыбнулся — легко и ясно, той самой улыбкой, от ясности которой ей делалось не по себе.

— Во-первых, вы недооцениваете новейшие изделия профессора Гинце, — сказал он с интонацией, с какой поправляют неточную цифру в докладе. — А во-вторых, не волнуйтесь: у них всё в порядке. Они уже выполняют новое задание.

— Новое задание? — Зимина даже приостановилась. — Какое?

Ответ на её вопрос в эту самую минуту грохотал подошвами по главному коридору «Елизаветы Первой».

Командир второго взвода увидел их в проёме на долю мгновения раньше, чем скомандовал бы «огонь», — и этой доли хватило, чтобы палец сошёл со спуска. Свои. Настолько свои, насколько это слово вообще применимо к двум машинам, влетевшим на мостик со скоростью, после которой глазам требуется передышка.

Алексы оказались внутри раньше, чем кто-либо сообразил, что снаружи они были не одни: следом по коридору катился звук — топот многих ног, пока ещё дальний, но уже различимый. Первый робот развернулся и вдавил ладонь в панель у входа; створки сошлись, замок прошёл всю шкалу до аварийной блокировки и запер сам себя. Второй уже стоял посреди мостика, и голос у него был ровный, как несущая частота:

— Забаррикадировать вход. Раненых — от дверей, вглубь. Стрелкам — позиции по секторам. Времени мало.

На мостике стало очень тихо — той особенной тишиной, в которой несколько десятков человек одновременно решают один и тот же вопрос: с каких это пор здесь командует багаж государя?

— А государь? — Старпом шагнул вперёд. — Государь и контр-адмирал — что с ними?

— С ними всё в порядке, — ответил Алекс-1 без паузы и без выражения. — Выполняйте приказ.

Старпом посмотрел на взводного. Взводный посмотрел на старпома. В этом обмене взглядами уместился целый военный совет — с прениями, особыми мнениями и заключительным словом председателя. Основания для прений имелись. Командир второго взвода с первой минуты абордажа состоял при государе — здесь же, на мостике, и охранял его до той поры, пять минут назад, когда мальчик со своими телохранителями вдруг поднялся и вышел; остановить его силой не рискнул никто. Потом в раскрывшемся проёме на секунду мелькнули двое — государь и хромающая контр-адмирал, промелькнули и исчезли куда-то в сторону носа, не сказав ни слова. А теперь две машины запирают дверь изнутри и раздают приказы людям. Устав на этот счёт хранил гробовое молчание. Устав вообще много о чём сегодня молчал.

Вопрос «исполнять ли» провисел между старшим помощником и взводным ровно столько, сколько понадобилось обоим, чтобы вспомнить одно и то же. Уходя, государь обернулся с порога и сказал — буднично, как о расписании обеда: без меня слушайте команды Алекса-первого.

Тогда это прозвучало странно. Сейчас — как единственная твёрдая точка во всём происходящем.

— Исполнять, — приказал старпом. Прозвучало ровно, будто он всю службу только и делал, что подтверждал распоряжения машин.

И мостик пришёл в движение. «Морпехи» второго взвода — весь абордаж простоявшие в карауле, пока их товарищи дрались снаружи, наконец получили работу по специальности: тяжёлые шкафы аппаратуры легли в проём вторым слоем поверх штатных запоров; операторы тащили к дверям всё, что имело массу и не имело в эту минуту другого назначения. Раненых оттаскивали от входа вглубь, за вторую линию консолей, и раненые не жаловались — на этом корабле сегодня каждый понимал про двери чуть больше, чем хотел бы. Работали молча и быстро, без понуканий: страх — плохой бригадир, но очень усердный подмастерье.

Противник не заставил себя ждать.

Сначала по створкам снаружи прошли очереди — длинные, злые, с расчётом не пробить, а прощупать; металл ответил дробным гулом. Отдельная, персональная очередь досталась считывающему устройству замка — оно брызнуло искрами и погасло. Потом стрельба стихла, и стало слышно худшее: возню. Скрежет по металлу, приглушённые команды, стук чего-то тяжёлого, прижимаемого к створкам с той стороны. Переводчик тут не требовался: на двери ставили заряды. Несколько секунд — и створки внесут внутрь вместе с куском переборки.

— Все, кто может держать оружие, — на позиции! — скомандовал взводный.

Мостик распределился по укрытиям: за столами, за консолями, по обоим флангам от входа — так, чтобы проём простреливался отовсюду, а свои не смотрели в затылки своим. Стволы легли на упоры. Щёлкнули последние магазины. Кто-то из операторов, взявший винтовку первый раз за день, пристраивал её на столешнице с осторожностью человека, работающего чужим инструментом; сосед-«морпех» молча поправил ему упор — на четыре пальца левее, и оператор так же молча кивнул.

И наступило ожидание — самая длинная часть любого боя, та, в которую помещаются все мысли, для которых раньше не находилось времени. Взводный неожиданно для себя подумал о государе: о том, как ровно тот просидел здесь весь час, как поднялся и вышел — и как, похоже, один мальчик из всех на этом мостике с самого начала знал, что собирается делать дальше.

Старпом опустился за соседнее укрытие, помолчал и спросил — негромко, только для взводного:

— Сколько продержимся?

Взводный пожал плечами — насколько это движение вообще удаётся в тяжёлой броне. Потом посмотрел на середину мостика — и отводить взгляд не стал.

Оба Алекса замерли между баррикадой и первой линией консолей. Не встали — именно замерли: чуть присев, сместив вес вперёд, свободно опустив руки, лицами к двери, в которую вот-вот должны были ворваться. Так замирают бегуны перед стартом, когда до выстрела остаётся один вдох. В двух неподвижных фигурах было больше готовности, чем во всех стволах мостика, вместе взятых. Взводный за день насмотрелся на многое, но от этой картины по спине у него прошёл холодок сродни уважению.

— Насколько я понимаю, — сказал командир второго взвода, кивая на них, — эти две железяки только что вытащили нашего контр-адмирала из лап врага.

Он перевёл дыхание и договорил уже совсем спокойно:

— Так что продержимся, капитан…

Командир второго взвода ошибался.

Ни пятнадцати минут, ни десяти, ни даже пяти у защитников мостика не оказалось. У них оставалась примерно секунда — ровно столько, сколько потребовалось двум неподвижным фигурам, чтобы перестать быть неподвижными.

Алексы стартовали одновременно, без команды и без единого лишнего движения. Стойка бегунов, как выяснилось, не была позой готовности — она была именно стартовой стойкой, со всеми вытекающими. Не хватало только выстрела стартёра, но за стартёра сегодня работал весь абордаж. Роботы рванули не к двери, навстречу противнику, а от неё — в глубину мостика, наискось через весь отсек, мимо баррикад, мимо укрытий, мимо оторопевших стрелков.

— Куда?.. — начал кто-то из операторов.

Договорить ему не дала физика — точнее, то, что от неё осталось на этом корабле. Добежав до дальней стены, Алексы не остановились и не свернули. Они побежали по стене. Вверх. Так же ровно и деловито, как только что бежали по палубе, словно разница между полом и стеной была для них вопросом привычки, а не гравитации. На шестиметровой высоте, под самым потолком, обе фигуры взлетели в последнем толчке, и стальные пальцы сомкнулись на кромках технологических проёмов.

Дальше произошло то, что взводный не взялся бы излагать рапортом — ни одним из известных ему уставных оборотов. Алекс-1, вися на одной руке, второй взялся за решётку вентиляционной шахты и снял её. Не отогнул, не выломал с третьей попытки — снял, одним движением, вместе с креплениями, как снимают крышку с кастрюли. Решётка полетела вниз и загремела где-то за консолями. А потом оба робота ушли в трубу.

В трубу, в которую уйти было нельзя. Вентиляционный короб этого калибра не пропускал взрослого человека: самый поджарый унтер-офицер флота, пожалуй, втиснулся бы туда по плечи — чтобы намертво застрять на первом же изгибе и потом до пенсии рассказывать эту историю. О том, чтобы внутри двигаться, речи не шло вовсе. Но Алексы на глазах у четырёх десятков человек сложились — как складывается дорогой инструмент в тесный футляр, компактно и без остатка, — и втекли в чёрный зев один за другим. Последними исчезли ступни Алекса-2, и чёрный прямоугольник под потолком опустел, будто ничего и не было.

На всё про всё ушло секунды четыре.

Старпом смотрел на дыру под потолком. Взводный смотрел туда же. В головах у обоих одна и та же мысль честно пыталась проделать путь от «что это было?» до «зачем это было?» — и не одолела даже половины. Не успела родиться и следующая мысль, короткая и энергичная, которую взводный уже набирал в лёгкие, чтобы отправить вдогонку сбежавшим телохранителям императора вместе с парой ласковых космофлотских выражений, не предусмотренных никаким уставом.

Вместо него высказалась дверь.

Мир вздрогнул, ослеп и оглох. Взрыв вошёл в отсек первым — ударом по ушам и рёбрам, горячей волной по лицам, — а следом створки безвольно разошлись в стороны, как руки смертельно уставшего человека. И из клубов дыма и огня на мостик вломились вражеские штурмовики — десятки, плечо к плечу, щит к щиту, и матовая нимидийская сталь ловила отсветы горящей у проёма обшивки.

— Огонь! — крикнул взводный, и мостик ответил.

Ответил всем, что у него оставалось. Первый залп ударил в упор, в дым, в наступающие силуэты. Передняя шеренга атакующих осела и смялась: кто-то рухнул на пороге и больше не поднялся, кого-то, воющего, утащили назад за створки. Трассы вспарывали дымовую завесу, рикошеты визжали о щиты и уходили в потолок, гильзы сыпались на палубу с частотой хорошего ливня. Дым ел глаза; вытяжка, пробитая ещё в начале абордажа, не справлялась, и видимость сжалась до длины собственного ствола. На несколько ударов сердца показалось, что проём можно удержать.

Показалось.

У наступавших было всё то, чего не было у оборонявшихся: численность, тяжёлая броня, набранный за день страшный опыт и время. Совсем немного времени — но им хватало и этого. Вторая волна вошла грамотнее первой: щитоносцы клином, стрелки из-за их спин, короткие точные очереди по вспышкам. Клин продавливал баррикаду метр за метром — не яростно, а методично, и в этой методичности было больше жути, чем в любой ярости. Консоль слева от старпома взорвалась снопом искр. Погас центральный экран. Кто-то кричал, и нельзя было понять, с какой стороны баррикады кричат, — кричали с обеих.

Огонь защитников редел. Не потому, что они берегли патроны, а потому, что редели сами защитники.

Оператор, который сегодня впервые в жизни взял винтовку, стрелял с упора, как его научили — на четыре пальца левее, и успел сделать больше, чем имел право требовать от него любой устав. Когда его сбило очередью, сосед-«морпех» даже не обернулся: он работал из-за того же стола, и оборачиваться было некогда. А потом стало незачем — их накрыло одним и тем же разрывом, и стол, за которым они познакомились, стал им общим памятником.

Связист дежурной смены, оставшийся без связи ещё в начале штурма, подносил стрелкам магазины, пока магазины были, а когда они кончились, подобрал чей-то упавший пистолет и встал в общую линию — так буднично, словно всю жизнь только этим и занимался. В прежней жизни он готовил доклады о прохождении сигналов. В этой, последней, он подал только один сигнал — коротким огнём в сторону проёма, и сигнал был принят…

Штурмовики растекались по мостику двумя потоками вдоль стен, беря укрытия защитников в клещи. Каждый метр стоил им крови — «морпехи» второго взвода стреляли так, как умеют стрелять люди, которым уже не нужно беречь себя на завтра, но метры кончались быстрее, чем нападавшие. Магазины опустели почти у всех разом, словно и здесь распорядился кто-то очень аккуратный. Клацнули затворы вхолостую — сухо, безнадёжно, по всей линии обороны разом, и этот негромкий звук сказал обеим сторонам больше, чем любая команда. И мостик линкора «Елизавета Первая» принял свой последний бой так, как принимали его корабли за тысячу лет до всякого космоса, когда абордаж уже был, а слово «гуманность» ещё не придумали: сталью, прикладом и голыми руками.

Рукопашная в тесноте отсека — короткая и страшная работа, в которой нет ни красоты, ни строя. Перевёрнутые кресла. Хрип. Приклад навстречу штыку. Клинок, который ищет щель между пластинами чужой брони. «Морпех» с рассечённым лицом, поднимающий над головой обломок кресла. Раненые у дальней переборки — те, кто мог поднять руку, — поднимали руку: с пистолетом, с саблей, с тем, что было. Никто не отползал. Отползать на этом мостике было уже некуда и незачем. Корабельный медик — единственный, кто за весь день так и не взял оружия, — продолжал затягивать чей-то жгут даже тогда, когда бой докатился до его переборки. Его, возможно, пощадили бы и нападавшие, но осколкам не объяснишь: осколки не разбирают знаков различия.

Старпом расстрелял табельный пистолет до затворной задержки, стоя там, где простоял весь этот день, — у погасшего экрана. Последнее, что он сделал в жизни, — шагнул и закрыл собой лежачего раненого. Так их потом и нашли, вдвоём, и разделять не стали. Старший помощник линкора «Елизавета Первая» всю службу служил кораблю, а в последний свой миг — человеку, и вторая служба вышла короче первой, но никак не меньше её.

Взводный продержался дольше всех — его учили этому пятнадцать лет, и учили на совесть. Он дрался у центральных консолей, спиной к мёртвому экрану и тактической карте, лицом ко всему остальному миру, и мир проигрывал ему в размене до самого конца. Он не считал, скольких остановил, — счёт вели за него те, кто напирал из проёма и уже дважды откатывался от центральных консолей. Пятнадцать лет службы уложились в три минуты работы, и ни одна из этих минут не была прожита зря. Между выпадом и ударом он успел подумать одну короткую, совершенно спокойную мысль: а всё-таки любопытно, куда эти железяки так спешили. Додумать её он не успел. Три штыка ударили одновременно; броня выдержала два.

Командир второго взвода упал последним из защитников линкора. И когда он упал, на мостике настала тишина — та послебоевая тишина, которую опытные солдаты не любят сильнее самого боя, потому что в ней слышно всё: и треск остывающего металла, и чьё-то недолгое дыхание, и собственное сердце. Штурмовики противника стояли в этой тишине, тяжело дыша, и никто не спешил докладывать о победе: слишком дорого обошёлся отсек размером в полсотни шагов.

В эту тишину, переступив через сорванную створку, вошёл вице-адмирал Суровцев.

Валериан Николаевич шёл через мостик медленно, и штурмовики молча раздавались в стороны, освобождая проход. Он смотрел по сторонам без торжества и без гнева — взглядом человека, которому предстоит подписывать похоронные списки. У проёма и перед проёмом лежали его люди — много. Дальше, за баррикадой и между консолями, лежали чужие — все. До последнего человека, включая тех, кому по должности полагалось умирать за пультом, а не с винтовкой в руках. «Дрались до конца», — отметил он про себя ровно, как отмечают факт, который следует занести в журнал.

Он остановился над командиром второго взвода, лежавшим у центральных консолей лицом вверх, и несколько мгновений молча смотрел на него. При другом раскладе, в другое время, он охотно взял бы такого офицера к себе — и точно знал, что такой офицер к нему не пошёл бы. Оба исхода этой несостоявшейся беседы Валериан Николаевич уважал одинаково.

— Искать императора, — произнёс он негромко, и негромкости этой хватило на весь отсек. — Контр-адмирала Зимину. И роботов. Где они?

Мостик перевернули быстро и профессионально: ниши, посты, подпалубные пространства, кожухи аппаратуры — каждое место, куда мог бы забиться человек или где можно было человека спрятать. Не нашли никого. Ни мальчишки. Ни женщины с простреленным бедром. Ни двух машин. Обыскали второй раз — с тем же результатом, если не считать растущего у бойцов ощущения, что захваченный корабль тихо смеётся над ними.

Насчёт первых двоих Валериан Николаевич допускал варианты. Император и контр-адмирал Зимина могли вовсе не побежать на мостик: времени спрятаться у них было достаточно, а прятаться на линкоре, который знаешь наизусть, можно часами если не сутками. Это было досадно, но объяснимо. С роботами объяснимо не получалось. Его солдаты видели — ясно, с нескольких точек, одинаково: обе машины вбежали сюда, внутрь, в помещение, из которого нет второго выхода. Из которого не может быть второго выхода.

Взгляд Суровцева сам собой, машинально, поднялся к потолку — туда, где над консолями чернел прямоугольный проём без решётки. Он смотрел на него секунды три. Он знал этот тип вентиляционных коробов: их пропускная способность рассчитана на поток воздуха, а не на людей; туда не протиснется и подросток, а протиснувшись — не сдвинется ни на метр. Поэтому в чёрный прямоугольник он не поверил. Опытный солдат имеет право не верить в некоторые вещи даже тогда, когда они смотрят на него сверху пустым проёмом с вырванной решёткой.

— Найти их, — повторил он чуть громче, и это относилось уже ко всему кораблю сразу. — Мальчишку. Контр-адмирала Зимину. И этих… — в паузу поместилось всё, что вице-адмирал думал о железных телохранителях, которых не берут ни пули, ни здравый смысл, — … Алексов.

Штурмовики толпой бросились в коридор. Топот десятков пар ботинок раскатился по «Елизавете Первой» во все стороны сразу, словно исполинский корабль наконец решили обыскать всерьёз — от носа до кормы, от верхних ярусов до трюмов. Мостик остался за спиной — взятый, оплаченный и совершенно пустой в том единственном смысле, который сейчас интересовал вице-адмирала.

В эту самую минуту, несколькими отсеками ближе к корме, тонкая переборка технического яруса отозвалась коротким лязгом: решётка вентиляционного короба вылетела наружу. Изнутри её никто не отвинчивал — её снова просто вынесли. Из чёрного проёма одна за другой вытекли две фигуры, развернулись в падении и приземлились с высоты с грохотом, который на этом корабле сегодня уже никого не удивлял.

Приземлились — и тут же побежали.

Наблюдатель в спокойной обстановке, глядя на этот бег, испытал бы, вероятно, то смешанное чувство, которое испытывает человек, впервые увидевший смерч вблизи: восторг пополам с настойчивым желанием очутиться где-нибудь в другом месте. Но спокойной обстановки на «Елизавете Первой» не было уже давно, а наблюдателям, которые встретились Алексам по дороге, достались чувства попроще и погромче. Впрочем, и этих чувств им отпустили немного: на всё знакомство с железными телохранителями императора у солдат ушло секунды полторы, и продолжения знакомства не предполагалось.

Группа вражеских штурмовиков выходила из поперечного прохода, когда мимо неё пронеслось. Именно так, безлично: пронеслось. Сначала был коридор, потом два размытых силуэта и тугая волна воздуха, потом снова коридор. Солдаты открыли огонь почти мгновенно — реакции у людей Суровцева были отменные, — и это «почти» решило всё. Очереди вспороли то место, где роботы находились полсекунды назад, высекли искры из переборок и ушли в никуда. Алексы вильнули — каждый по собственной траектории, не совпадающей ни с какой человеческой логикой, и даже не потрудились ответить. Они не стали ни обезвреживать стрелков, ни атаковать, ни хотя бы попугать для порядка. Стрелки интересовали их примерно так же, как занавески интересуют сквозняк.

— Роботы обнаружены! — командир группы уже орал в общий канал, устремляясь следом. — Кормовой коридор, движутся к эскалаторам! Преследуем!

Преследовали честно: бегом, огнём на ходу, по всем правилам. Правила, к сожалению, писались для другого противника. В наставлениях по абордажному бою имелся раздел про огонь по быстро движущимся целям и даже раздел про подавление автоматических систем. Раздела про то, что делать, когда цель движется быстрее, чем ты успеваешь испугаться, в наставлениях не было — его предстояло написать выжившим.

У эскалаторов кормовой части Алексы не притормозили ни на долю секунды. Вниз они ушли одним слитным движением — через ступени, через перила, срезая пролёты, — и штурмовики ссыпались следом, продолжая стрелять. И вот тут выяснилось, зачем роботам понадобился именно этот маршрут.

Кормовые эскалаторы были заминированы — ещё до штурма, аккуратно и с умом. Мины направленного действия сидели там, где им и положено сидеть: у оснований пролётов, за панелями, под кромками ступеней — на всех тех неочевидных местах, мимо которых бегущий человек проносится не глядя. Первый взрыв ударил веером поперёк пролёта и снёс головную пару преследователей. Второй грянул ниже и левее, третий — почти сразу, справа. Эскалатор срабатывал по частям, с рваной, злой периодичностью, и каждый новый хлопок собирал свою долю. Люди падали, катились по ступеням, зажимали посечённые ноги; уцелевшие вжались в стены и уже не понимали, куда в этом мире вообще можно наступать. Обычная корабельная лестница за считанные секунды стала самым длинным отрезком пути в их жизни, а для многих и последним.

Алексы понимали. Алексы знали каждую мину этого корабля — по месту, по типу и по сектору поражения — и огибали их на полном ходу, играючи, вписываясь в невидимый слалом с точностью до ладони. Ни один из двоих не сбавил темпа ни на шаг. Они соскочили на среднюю палубу, свернули в продольный коридор и ушли в сторону следующего эскалатора — вниз, дальше, к корме.

Позади остались дым, стоны и командир группы, который, лёжа за уступом переборки с посечённой осколками триплекса щекой, доложил наверх всё, что обязан был доложить, — и, сверх обязательного, несколько слов от себя лично. В протокол эти слова не вошли, но по существу они были точнее любого протокола.

Доклад застал вице-адмирала Суровцева на разбитом мостике.

— Господин вице-адмирал. Роботы прошли кормовые эскалаторы. Эскалаторы оказались заминированы. Группа преследования потеряла большую часть состава ранеными и убитыми. Машины ушли по средней палубе в направлении следующего эскалатора. Скорость… — докладчик запнулся, подбирая уставное слово, и не подобрал. — Скорость нечеловеческая. — Помолчал и добавил уже совсем не по уставу: — Мы для них не препятствие, господин вице-адмирал. Мы для них — разметка.

Валериан Николаевич выслушал молча. Линкоры этого проекта он знал не хуже собственного флагмана, и карту «Елизаветы Первой» ему не нужно было выводить на экран — она давно висела у него в голове, со всеми ярусами и переходами. Военная профессия вообще щедра на знания, которые никогда не пригождаются, — но сегодняшнее оказалось из пригодившихся. Кормовые эскалаторы. Средняя палуба. Следующий эскалатор вниз. Он мысленно продлил эту линию до упора — и линия упёрлась точно туда, куда он и думал: в ангар с десантными модулями. Нижняя палуба.

И тогда картина собралась целиком, до последнего штриха. Телохранители императора не бегают по кораблю сами по себе: эти железяки держатся при теле объекта своего охранения — на то они и телохранители. Если железные няньки рвутся в десантный ангар, значит, туда же — другим путём, тише, медленнее — направляются сам мальчишка и его прекрасная контр-адмирал. Сесть под шумок в десантный модуль и уйти с обречённого линкора, пока все заняты стрельбой и зачистками, — план простой, дерзкий и оттого почти рабочий. Валериан Суровцев мысленно отдал должное тому, кто его составил: сам он в восемь лет планировал побеги разве что с уроков чистописания. Потом мысль о возрасте противника он аккуратно отложил в сторону — туда, где уже лежало всё необъяснимое, накопившееся за этот день. С необъяснимым он разберётся после победы; до победы, по его расчётам, оставалось меньше часа.

— Всем свободным группам, — приказал вице-адмирал Суровцев. — Ангар нижней палубы. Бегом.

Свободных групп, в том числе и на пути у роботов оказалось больше, чем хотелось бы роботам, — и меньше, чем понадобилось бы людям.

Очередной заслон ждал их у поворота к эскалатору: несколько человек из абордажной группы успели развернуться поперёк коридора, укрыться за выступами шпангоутов и открыть огонь первыми — издалека, грамотно, в четыре ствола по двум целям. Они сделали всё, чему их учили, и всё, что вообще могли успеть сделать люди. Дальше счёт пошёл на секунды, и секунд этих оказалось до обидного мало. Алексы прошли простреливаемый участок на встречных курсах, ломаными зигзагами, между очередями — так проходят сквозь дождь, не намокнув, и дистанция схлопнулась в ноль. Наступила очень короткая и очень плохая пауза, наполненная звуками, которые никто не захотел бы услышать дважды: лязг перехваченного на лету оружия, хруст сминаемой брони, короткие удары, каждый из которых был для кого-то последним. Собственно бой — если это слово тут вообще применимо — занял меньше времени, чем займёт его описание в будущих рассказах.

Когда всё стихло, в коридоре лежали все штурмовики. Дышал из их лишь один.

Его оставили дышать. Возможно, случайно: роботы уже неслись дальше, не оглядываясь на результат своей короткой остановки. А возможно — затем, чтобы было кому доложить. Если так, расчёт оправдался: раненый дополз до упавшего шлема и, сипя, выдал в эфир самое ёмкое донесение этого дня:

— Не остановили… не смогли… уходят вниз. На нижнюю палубу.

Валериан Николаевич принял и это донесение, стоя всё там же, посреди чужого разгромленного мостика, и кивнул сам себе. Всё сходилось. Нижняя палуба. Ангар. Конечная точка маршрута подтверждалась уже второй раз, и вместе с ней подтверждалось главное: император в ловушке. Линкор в полной его власти, ангар — единственная дорога с борта, и дорога эта заканчивается там, где беглецов уже ждут. Впервые з вице-адмирал позволил себе то, что при большом желании можно было бы назвать удовлетворением. При очень большом желании и очень плохом освещении.

На счёт самих Алексов Валериан Николаевич больше не обольщался. Остановить их в движении не могли ни заслоны, ни мины, ни прямой огонь в упор — значит, их надо было не останавливать, а встречать. Встречать там, где движение заканчивается само собой.

— Командирам групп в ангаре, — размеренно, без единой лишней ноты проговорил Суровцев в канал. — От дверей всем отойти. У входов никого не ставить — входы отдайте им даром. Стрелков — расставляйте вдоль стен, за прикрытия, в тень. Гранатомётчиков — на верхние точки, по секторам. Никто не открывает огонь, пока оба не войдут внутрь. Дайте им войти. Дайте им дойти до середины. А потом — всё сразу, со всех сторон, в одну точку. Живых не брать.

Он не стал пояснять, что «живых не брать» относится и к машинам, у которых и жизни-то, строго говоря, не было и к людям. На корабле, где тёмные коридоры были завалены теми, кто ещё час назад шёл на штурм, философские тонкости насчёт того, кого считать живым, никого не волновали.

Командиры групп ответили короткими «принял» — без лишних слов, как и положено, когда командующий говорит таким голосом. Эфир очистился от лишних голосов так быстро, словно их там никогда и не было.

Сам Валериан Николаевич оставался на мостике «Елизаветы Первой». Логика командующего была проста: добираться отсюда до собственного флагмана долго, а развязка сражения снаружи должна была наступить гораздо раньше. Лучшая обзорная точка во всём этом секторе досталась ему вместе с захваченным кораблём, и глупо было бы ею не воспользоваться.

— Активировать тактическую карту, — бросил он через плечо. — Экраны. Всё, что оживёт.

Оживало неохотно. Центральный экран мостика погас ещё во время штурма и возвращаться к жизни не собирался, поэтому техники группы пошли в обход: подключили полевые терминалы напрямую к уцелевшим шинам, минуя сгоревшие узлы. На трофейном, взятом с бою корабле это выглядело так, словно линкор нехотя одалживал новым хозяевам немного собственного зрения. Один за другим экраны вспыхивали тусклым светом, подтягивали данные с уцелевших датчиков, и картина сектора медленно, кусками, собиралась воедино.

Самой последней поднялась объёмная тактическая карта, причём сначала — прозрачный слепок самого линкора, в котором метки своих горели одним цветом, отметки чужих — другим. Загонщики, номера, точки перекрёстного огня у ангара, тонкая двойная тропа, по которой к этой ловушке стекались две чужие метки.

Валериан Николаевич поднял на неё взгляд — так, как поднимают взгляд на давно решённую задачу, чтобы убедиться в очевидном ответе. Затем, смахнул ненужную в данный момент картинку, переведя сканеры в режим наблюдения за сектором.

Практически сразу после этого глаза его расширились.

Потом медленно сузились.

Валериан Николаевич не раз видел, как карта показывает ему неприятные вещи. Но то, что карта сообщила ему сейчас — молча, чётко и без всякого права на ошибку, вице-адмиралу очень, очень не понравилось.

Алексы вбежали в ангар нижней палубы. Причальный пирс уходил вперёд, к тёмным тушам десантных модулей, и до ближайшего шаттла оставалось меньше сотни шагов. Расстояние, которое два робота при желании покрыли бы прежде, чем человек успел бы его оценить.

Они не покрыли. На середине пирса Алекс-1 и Алекс-2 встали — разом, без команды и без видимой причины, как останавливается не тот, у кого кончились силы, а тот, у кого кончилась дорога.

Дорога кончилась потому, что впереди, сзади и по обоим бортам её аккуратно закрыли собой люди.

Ангар был набит штурмовиками так, что это стоило бы вписать в наставление отдельной главой, — будь у наставления шанс дожить до переиздания. Никто, как и приказал командующий, не стоял у входов; входы отдали пустыми. Стрелки вжались в стены, за контейнеры, за опоры кран-балок — разнесённые по всему периметру ровно настолько, чтобы их линии огня сходились в одной точке пирса и при этом ни один ствол не глядел в спину соседу напротив. Выше, на мостках и фермах, устроились гранатомётчики, которым середина пирса открывалась как чертёж. Несколько десятков стволов смотрели в одну и ту же точку. В ту, где стояли двое.

Командир группы — немолодой капитан, переживший на своём веку достаточно, чтобы разлюбить слово «наверняка», лежал за приземистым погрузчиком у дальней стены и смотрел на двоих в прицел. Ему было приказано дать им войти. Он дал. Ему было приказано дать им дойти до середины. Они дошли. Оставалась та часть приказа, ради которой всё и затевалось, и капитан впервые за день поймал себя на нежелании её отдавать.

Дело было не в жалости. Жалеть железо он не умел и не считал нужным. Дело было в том, что двое на пирсе вели себя как-то неправильно. Они не рванули к шаттлам, хотя до них было рукой подать. Они не попытались прорваться — а прорывались они, судя по докладам с эскалаторов, феерически. Эти железяки не залегли, не закрылись, не сделали ничего из того, что делает загнанное в угол существо, у которого остаётся хотя бы теоретический шанс. Двое роботов просто стояли и смотрели друг на друга.

А потом — и капитан готов был поклясться перед любой комиссией, что видел это своими глазами, они друг другу кивнули. Коротко, буднично, как кивают партнёры за секунду до партии, которую оба уже просчитали до последнего хода и оба знают, чем она кончится. Без страха, потому что страх — человеческая роскошь. Без вызова, потому что вызов предполагает зрителя, чьё мнение тебе небезразлично. Просто отметили друг у друга готовность и повернулись лицом к тому, что сейчас начнётся.

Капитан не любил, когда железо ведёт себя как люди. От этого приказы застревали в горле. Приказ он всё-таки отдал.

— Огонь.

Очереди ударили отовсюду сразу — так и было задумано. Не залп, а сплошная стена, в которой отдельные выстрелы перестали различаться уже на второй секунде. Пули без труда нашли две фигуры на пирсе и не находили в них того, что привыкли находить в цели, — падения. Алексы стояли.

По ним било столько стволов, что попадания сливались в непрерывную дрожь, пробегавшую по корпусам. Форменная ткань, накинутая поверх брони — та самая, что ещё утром позволяла принимать их за рослых людей в мундирах, — расходилась лоскутами, обнажая под собой уже не кожу, а то, что было устроено сложнее и честнее кожи. Обшивка вскрывалась пластина за пластиной. Из пробоин потекло — не красным, а густым, тёмным, тягучим, и эта жидкость на белом свете ангарных ламп выглядела почти оскорбительно спокойной. Отлетела кисть. Провис плечевой узел. Один из двоих качнулся назад, поймал равновесие уже несуществующим усилием и снова выпрямился.

Они оседали. Медленно, по частям, как оседает не убитое, а разбираемое, — и всё-таки продолжали стоять, будто у кого-то там, внутри, была отдельная строка приказа: стоять до тех пор, пока есть на чём. Это длилось недопустимо долго. Капитан видел на своём веку, как умирают люди, и знал, что люди на это милосердно не способны: человек кончается быстро, задолго до того, как кончается его тело. Здесь всё было наоборот. Здесь тело кончалось раньше, чем кончалась работа, и это зрелище нравилось ему ещё меньше, чем недавний кивок.

— Гранатомётчики, — приказал он в канал, не узнавая собственного голоса. — По точке. Работайте.

С мостков сошли несколько глухих, тяжёлых хлопков — тех, что чувствуешь диафрагмой раньше, чем слышишь. Пирс в середине вспух огнём и дымом. Первый разрыв подбросил то, что ещё держалось вертикально; второй и третий разнесли это по причальной палубе аккуратными, ничего уже не значащими фрагментами. Когда дым потянуло к вытяжкам, смотреть было не на что. На пирсе осталось то, что положено оставаться после направленного взрыва: обломки, потёки, отдельные детали, в которых при желании ещё угадывался общий замысел, и — ничего, что стоило бы искать глазами дважды.

Капитан выждал ещё несколько секунд — по привычке, выработанной не одним абордажем, — прежде чем поверить в тишину. Потом нажал передачу.

— Ангар нижней палубы. Объекты уничтожены.

Ответ пришёл не сразу. В паузе он успел услышать, как оседает пыль и как где-то что-то капает на палубу, возможно, та самая тёмная жидкость.

— Все? — голос вице-адмирала в наушнике был ровным до звона.

— Оба, господин вице-адмирал. Подтверждаю. От обоих… — он поискал слово, — … мало что осталось.

— Обоих? А где император, — крикнул Суровцев. — Контр-адмирал Зимина. Они там?

И вот тут капитан ощутил то неприятное холодное чувство под ложечкой, которое у военного человека всегда предшествует докладу, портящему начальству настроение.

— Никак нет. — Он ещё раз обвёл взглядом ангар, будто мальчишка и хромая женщина могли обнаружиться в углу, если посмотреть повнимательнее. — На пирсе были только машины. Ни мальчика, ни контр-адмирала.

Тишина в канале на этот раз была другого сорта.

— Так найдите их! — Голос вице-адмирала сорвался с ровного тона так резко, что несколько человек в ангаре машинально пригнулись, хотя кричали за много палуб от них. — Они на корабле! Они никуда не делись! Перекрыть выходы, шлюзы, спасательные капсулы — всё! Живыми не брать. Выполнять!

Штурмовики бросились из ангара так, как бросаются люди, которым только что напомнили, что победа ещё не победа. Пирс с его тёмными потёками опустел за считанные секунды.

Капитан остался — руководить тем, чем полагается руководить, когда стрельба уже кончилась, а работа ещё нет. Короткими жестами он развёл людей по палубе: этих — к шлюзам, этих — к спасательным капсулам, этих — просто вперёд, искать двоих, которых на пирсе так и не оказалось. Уходили молча и без охоты. Искать восьмилетнего мальчишку по кораблю, где только что перестреляли всё, что двигалось, — занятие, у которого нет ни одной приятной стороны, и хуже всего то, что найти его, по всей вероятности, придётся. Штабс-капитан в последний раз глянул на середину пирса, где среди догорающих обломков поблескивала лужа той самой тягучей жидкости, и поймал себя на неуставной мысли: за долгую службу он не видел, чтобы кто-нибудь — человек ли, машина ли — уходил из жизни настолько по-деловому, будто эта смерть была не концом, а последним пунктом в чьём-то чужом расписании. Мысль была неудобная, и он оставил её при себе. Вслух такое не докладывают…

В это время на разбитом мостике «Елизаветы Первой» вице-адмирал Суровцев уже не смотрел на объёмную карту. Он смотрел мимо неё — тем особым взглядом, каким смотрит игрок, только что осознавший, что выигранная партия была выиграна не им.

Карта показывала ему сектор целиком, и сектор этот менялся не в его пользу. Первую линию обороны контр-адмирала Зиминой — четыре сотни автономных фортов — он в начале сражения прошёл красиво и нагло, на скорости, как проходят через строй почётного караула, не удостаивая его вниманием. Форты первой линии были связаны между собой магнитными тросами в единый контур, и контур этот держал над сектором общее защитное поле — прочное ровно до тех пор, пока замкнуто. Суровцев не стал его подавлять. Он приказал своим кораблям проскочить в образовавшиеся прорехи прежде, чем защитная стена крепостей успела осмыслить, что нужды в ней больше нет. Манёвр стоил ему почти всех мощностей защитных полей и был красив. Он гордился им ровно до этой минуты.

Потому что теперь четыреста фортов, оставленных позади, не у дел, списанных со счетов как отработанный этап, — разворачивались. На карте это выглядело обманчиво медленно: сотни меток, каждая сама по себе неповоротливая и неопасная, сбросив удерживающие их между собой магнитные нити тросов, одновременно повернулись на маневровых и поползли внутрь сектора, к той самой точке пространства, где корабли Суровцева в этот момент добивали последние вымпелы эскадры Зиминой. Форты не гнали, тем более, что не могли этого делать физически. Форты смыкались — неторопливо, обстоятельно, огибая место сражения со всех сторон разом, беря его в кольцо, которое с каждой минутой затягивалось и из которого с каждой минутой всё труднее было выскочить. Четыре сотни неповоротливых крепостей, каждая с орудием, способным дырявить линкоры, превращались из пройденного этапа сражения в стены мышеловки.

Мало того. Метки крепостей второй линии, по которым его крейсера и линейные корабли только что деловито работали, добивая силовые и артиллерийские установки, вдруг перестали быть мишенями. Стационарные орудия той же первой линии открыли огонь — расчётливо, кучно, будто кто-то невидимый развёл канониров по целям и подал единую команду. Две метки его кораблей на карте погасли совсем; ещё несколько дрогнули, покатились прочь от крепостей, огрызаясь, — те самые корабли, что минуту назад чувствовали себя палачами при беспомощных фортах, теперь торопливо отходили, получив напоминание, что беспомощность — состояние временное и зависит исключительно от того, кто ею командует.

Хуже всего было то, что обе линии обороны, пройденные им как две отдельные помехи — сначала одна, потом другая, — теперь работали не порознь, а вместе. Первая смыкалась снаружи, вторая огрызалась изнутри, и его космофлот оказывался ровно между двумя половинами одних и тех же тисков. Ошибка была классическая, из тех, что потом любовно разбирают на разборах: считать пройденное несуществующим. Вице-адмирал Суровцев знал её наизусть, сам не раз ловил на ней чужих флотоводцев — и теперь с холодным профессиональным любопытством смотрел, как она смыкается вокруг него самого, аккуратно и без всякого злорадства, просто потому, что была к этому допущена.

На карте это отзывалось мелкими, но красноречивыми переменами. Последние вымпелы эскадры Настасьи Зиминой, которые его корабли только что неторопливо заполняли и дожимали, как дожимают заведомо проигравшего, вдруг обрели силы к сопротивлению. Полчаса назад Валериан Суровцев списал их вместе со всем остальным. Полчаса — вот и всё, что понадобилось, чтобы списанное вернулось и потребовало к себе нового внимания.

Валериан Николаевич смотрел на карту и складывал в голове простую, злую арифметику. Четыреста автономных фортов сами по себе не договорятся друг с другом даже о времени суток. Чтобы развернуть их все разом, свести огонь стационарных батарей в единый рисунок, превратить брошенный за спиной хлам в захлопывающуюся ловушку — нужен был один человек. Не храбрый. Не удачливый. А профессиональный и очень быстро соображающий. Такой, который смотрит на ту же карту, что и ты, и видит на ней не то, что уже случилось, а то, что случится, если ты, самодовольный, отвернёшься на минуту, чтобы лично погоняться по чужому линкору за восьмилетним мальчишкой и хромающей женщиной.

Он знал только одного такого.

— Васильков, — произнёс Валериан Николаевич вслух, и фамилия эта на разгромленном мостике «Елизаветы Первой» прозвучала не как ругательство, хотя по интонации отличалась от ругательства не сильно.

Всё теперь сходилось. Пока он методично, палуба за палубой, зачищал корабль Зиминой, наслаждаясь чувством почти завершённой работы, Сашка Васильков методично вводя в бой форт за фортом, отбирал у него победу. И самое обидное — сделано это было его же приёмом, тем же холодным пренебрежением к тому, что оставлено за спиной. У него это оставленное за спиной звалось фортами первой линии. У противника — самим Суровцевым.

Валериан Николаевич ещё раз, теперь коротко, взглянул на карту — так смотрят, чтобы запомнить, а не чтобы понять, — развернулся и пошёл с мостика, на ходу собирая вокруг себя взвод охраны одним движением подбородка.

— Господин вице-адмирал, поиск… — начал было старший группы.

— Поиском займутся те, кому я это приказал, — отрезал он, не сбавляя шага. — А я займусь тем, что мне только что устроили.

До собственного флагмана было далеко — слишком далеко, чтобы добираться степенно. «Новороссийск» ждал его там, снаружи, в гуще того самого сжимающегося кольца, и с каждой минутой это ожидание становилось всё менее уверенным. Ближе всего — куда ближе флагмана — торчал у внешнего борта его десантный шаттл, тот самый, на котором он и входил на «Елизавету Первую» хозяином положения. Теперь тот же шаттл предстояло использовать, чтобы это положение спасать.

На бегу его догоняла одна особенно неприятная мысль. Пока десятки его лучших людей прочёсывали чужой линкор в поисках восьмилетнего мальчишки, снаружи гибли корабли, которых не построишь заново ни за какие деньги и не вернёшь никаким приказом. Приоритеты, расставленные час назад с таким удовольствием — сначала государь, потом всё прочее, — теперь выглядели насмешкой. И, что злило сильнее всего, насмешкой справедливой: он сам, своей рукой, поменял местами важное и срочное, а Васильков всего лишь дождался, пока он отвернётся, и подобрал оброненное.

Взвод охраны быстрым шагом шёл за ним, не задавая вопросов и не отставая, — единственное, что на этом корабле работало сейчас безупречно. Коридоры «Елизаветы Первой» проносились мимо в обратном порядке: те самые переборки и трапы, которые он проходил хозяином, неторопливо и с сознанием собственной правоты, теперь летели навстречу как упрёк. На средней палубе пахло гарью и системой пожаротушения, где-то за переборками его штурмовики всё ещё гоняли беглецов, и глухой перестук их шагов сливался с перестуком его собственного взвода в один общий звук. Звук был деловитый и дисциплинированный — и совершенно не сознавал, что торопится куда-то не туда.

Валериан Николаевич выругался — коротко, ёмко, без выражения, сжал кулаки так, что перчатки скрипнули, и побежал. С верхней палубы — на среднюю, мимо следов только что отгремевшего боя, которые он теперь не удостаивал и взгляда; со средней — дальше, к внешним отсекам, туда, где у обшивки терпеливо ждал пристыкованный шаттл. Победитель, вынужденный бежать по кораблю, который только что взял, — зрелище, которое Валериан Николаевич не пожелал бы и врагу…

Технический коридор закончился не дверью, а дырой. Круглая горловина служебного люка открывалась прямо в лифтовую шахту: вертикальный колодец гулкого металла, в котором где-то наверху висела мёртвая обесточенная кабина, а вниз уходил ряд узких ремонтных скоб, приваренных к стене на случай, о котором строители корабля предпочитали не думать. Случай наступил.

— Здесь вниз, — сообщил Иван Константинович тоном, каким сообщают, что чай подан.

Настасья Николаевна заглянула в колодец. Колодец ответил сквозняком, запахом окалины и полным отсутствием видимого дна.

— Ваше величество, — сказала она. — Я обязана уточнить. Вы предлагаете контр-адмиралу флота спускаться в обесточенной шахте по ремонтным скобам. С раненой ногой.

— Я предлагаю это как лучший из имеющихся вариантов, — вежливо ответил мальчик. — Худшие нас как раз догоняют.

Возразить было нечем. Металл за переборками доносил ровный рабочий шум чужих подошв — не топот погони, а нечто худшее: неторопливый шаг людей, которые разбили корабль на квадраты и вычёркивают их один за другим.

Иван перелез через горловину первым — легко, как перелезают через забор мальчишки, которым никто вовремя не объяснил, что это опасно. Настасья Николаевна полезла следом. Бедро немедленно высказало ей всё, что думает о своём командире, о лестницах вообще и о вертикальных лестницах в частности. Она выслушала, согласилась по всем пунктам и продолжила спуск.

Скобы были узкими. Приходилось прижиматься к стене, перенося вес на здоровую ногу и на руки. Внизу, ровно на одну скобу впереди, двигался император — размеренно, не оступаясь, словно спускался по этой шахте не в первый и даже не в десятый раз.

— Настасья Николаевна, — голос снизу был будничный, как объявление остановки. — Под вашей левой рукой через две скобы будет крепёжный кронштейн. За него не берётесь. И четвёртую скобу под вами пропустите. Наступайте сразу на пятую.

— Причина? — спросила она, потому что за последний час научилась экономить слова.

— Кронштейн минирован. И четвёртая скоба тоже.

Пауза, которую Настасья Николаевна себе позволила, вышла короткой, но содержательной.

Она аккуратно обвела ладонью кронштейн, на который в любой другой день повисла бы, не глядя, всем весом, пропустила четвёртую скобу и только потом задала вопрос, который задавать было страшнее, чем спускаться:

— Откуда вы знаете, где именно?

— Я видел на схеме, как их ставили, — ответил мальчик снизу. — Я запоминаю такие вещи.

«Я запоминаю такие вещи». Настасья Николаевна отправила эту фразу туда же, куда отправляла весь последний час всё, что касалось его величества.

Шахта тянулась и тянулась. Дважды каркас корабля вздрагивал — глухо, всем телом, как вздрагивает спящий, которому снится что-то тяжёлое. Настасья Николаевна не спрашивала, что это. Она командовала линкором достаточно долго, чтобы читать его дрожь без переводчика: снаружи шёл бой, и бой этот был уже не её. Это оказалось самым странным ощущением дня — висеть в тёмном колодце внутри собственного флагмана и знать, что сражение, которое она начинала утром, продолжается где-то без неё.

К концу спуска она сбилась со счёта скоб и перестала следить за чем-либо, кроме собственных рук.

— Пришли, — кивнул Иван.

Люк средней палубы поддался беззвучно — аварийным люкам по штату не положено скрипеть. За ним лежал коридор, и после шахты он показался Настасье Николаевне неприлично светлым. Аварийное освещение горело через плафон, но и этого хватало, чтобы почувствовать себя выставленной на витрину: прямые линии, широкий просвет, никаких труб над головой и решёток под ногами. Час назад она мечтала выбраться из технических внутренностей корабля. Теперь ей их не хватало.

— Дальше пойдём по жилым коридорам, — сказал император.

— Там патрули.

— Там патрули, — согласился он. — Но, так быстрее.

Смысл этой арифметики дошёл до неё через два поворота: патрули ходили чередой, с предсказуемыми промежутками, и промежутки эти были надёжнее пустых технических ходов, за которые противник как раз сейчас взялся всерьёз. Оставалось смириться с тем, что порядок чужих патрулей его величество, по-видимому, тоже «запоминал» — причём раньше, чем противник успевал его установить.

Первый патруль они услышали раньше, чем увидели. Иван остановился, наклонил голову, словно сверяясь с чем-то внутри себя, и молча потянул её в нишу пожарного поста — за стойку с баллонами и сложенными рукавами. Места там было ровно на одного взрослого и одного ребёнка при условии, что оба перестанут дышать, — что они и сделали.

Штурмовики прошли мимо — шестеро, Настасья Николаевна сосчитала их по шагам, не высовываясь. Луч фонаря скользнул по палубе у самой стойки, помедлил и ушёл дальше. Бедро выбрало именно эту минуту, чтобы напомнить о себе горячей волной, и она придавила боль ладонью, как придавливают рот тому, кто собрался крикнуть не вовремя. Иван переждал патруль с лицом пассажира, пережидающего дождь на остановке.

Она поймала себя на том, что машинально ставит противнику оценки за слаженность — привычка старого офицера, — и оценки выходили до обидного хорошими: интервалы держат, сектора делят, замыкающий проверяет ниши. Впрочем, ниши замыкающий проверял через одну, и именно это их спасло. Оценку пришлось снизить. Настроение от этого немного улучшилось.

Второй патруль появился почти сразу и навстречу — из-за поворота, без предупреждения, нарушая всякое уважение к предсказуемым промежуткам. Ближайшим укрытием оказалась каюта с сорванной дверью: темнота, перевёрнутая койка, чей-то китель на полу. Они встали за шкафом, и Настасья Николаевна успела подумать, что прятаться в чужой каюте на собственном корабле — это новая ступень её карьеры, о которой в академии не рассказывали.

Патруль остановился прямо напротив проёма. Один из штурмовиков заглянул внутрь; луч его фонаря прошёл по стене в ладони от плеча Зиминой, зацепил угол койки, китель на полу — и остановился, будто раздумывая. В эту секунду где-то у него на плече ожила рация: «Седьмой сектор чист, переходим к девятому». Луч погас, шаги удалились, и коридор вернул себе тишину.

Настасья Николаевна перевела дыхание и обнаружила, что всё это время маленькая ладонь его величества лежала на её запястье — не сжимая, просто лежала, как лежит рука врача на пульсе. Успокаивал ли он её, она уточнять не стала. Раздел «Потом» принял ещё одну единицу хранения.

Пока они выжидали между патрулями, она успела подумать о своих. На мостике остались её люди. Спросить о них было не у кого, помочь им — нечем, и Настасья Николаевна сделала единственное, что могла сделать для них прямо сейчас: запретила себе думать об этом до момента, когда думать станет полезно. Команда самой себе прошла с третьего раза, но прошла.

Дальше шли быстро и молча. Коридор повернул, просел к борту, и стена справа пошла пологим изгибом, повторяя обвод корпуса: за ней, в нескольких слоях брони и изоляции, начинался космос. Внешние отсеки средней палубы.

По уставу командир покидает гибнущий корабль последним, и Настасья Николаевна всю службу считала этот пункт не формальностью, а естественным порядком вещей — вроде силы тяжести. Сегодня сила тяжести на «Елизавете Первой» действовала избирательно, устав переписывался на ходу маленькой твёрдой рукой, и командир корабля шла вдоль борта собственного флагмана, стараясь ступать бесшумно. Больше всего её злило, что получалось, несмотря на то, что на ней был ратник.

Куда именно ведёт её мальчик, Настасья Николаевна поняла за один поворот до цели — и мысленно признала маршрут логичным. Вдоль внешней обшивки, отсек за отсеком, тянулись гнёзда спасательных капсул — ряды одинаковых люков с толстыми комингсами и табличками, требующими соблюдать очерёдность посадки. Конструкторы разместили их вплотную к броне не из эстетических соображений: при критических повреждениях капсула покидает борт за считанные секунды. У гибнущего корабля нет времени на церемонии — это конструкторы понимали.

Охраны противника здесь не было. Посты стояли у шлюзов, у трапов, у ангаров. До спасательных капсул чужая аккуратность пока не дотянулась — то ли рук не хватило, то ли пункт стоял в чужом списке ниже, чем следовало. Настасья Николаевна отметила эту прореху с мрачным удовлетворением.

Иван подошёл к панели ближайшего гнезда и поднял руку с идентификационным браслетом. Панель, мёртвая, как половина корабля, ожила мгновенно и без возражений: пробежала строка проверки, вспыхнули два зелёных контура — капсула семь, капсула восемь, следующие за ними. Активация. Предстартовая подготовка. Отсчёт.

Настасья Николаевна посмотрела на собственный командирский браслет. Браслет — ключ от каждого люка и каждой системы этого линкора — был при ней, на запястье, и был бесполезен: боевую сеть флагмана он потерял вместе с мостиком и с тех пор честно показывал только время — единственное, чего у неё сегодня и так было в избытке. Она смотрела на него с тоской ровно столько, сколько позволяла себе, то есть секунды три, а потом наконец решилась задать вопрос, который носила в себе с самой шахты:

— Ваше величество. Откуда у вас коды доступа к управлению системами моего корабля?

Император обернулся и улыбнулся — вежливо, лучезарно и совершенно непроницаемо.

— Вы снова обижаете гений профессора Гинце.

Она вздохнула и развела руками. Спорить с этой формулировкой было примерно так же продуктивно, как допрашивать переборку. Поэтому спорить она не стала, а взяла на заметку. С этим Густавом Адольфовичем предстоит серьёзный разговор, и в разговоре этом будет пункт первый и единственный: раздавать ключи доступа от её флагмана без ведома командира корабля она не позволит никому. Даже если желающий — сам император. Особенно если желающий — император: у остальных желающих хотя бы можно спросить, зачем. Мысленно она уже произнесла первую фразу этого разговора. Планирование предстоящей выволочки действует на строевого офицера умиротворяюще; это знает любой строевой офицер.

Додумать до второй фразы ей не дали.

Панель добежала отсчёт до нуля, и обе первые из активированных капсул ушли — одна за другой, с коротким пневматическим выдохом и толчком, отдавшимся в палубу через подошвы. Два зелёных контура на панели погасли, гнёзда закрылись, и отсек снова стал тихим и пустым.

А император не сделал к капсулам ни шагу. Ни когда они готовились, ни когда уходили. Он не предложил сесть и ей. Более того — он взял контр-адмирала за руку и повёл прочь из отсека, дальше по коридору вдоль обшивки — спокойно и целеустремлённо, как ведут гостя, которому ещё не всё показали.

— Ваше величество, — сказала Настасья Николаевна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Капсулы ушли. Без нас.

— Да, — подтвердил Иван Константинович с удовлетворением человека, у которого всё идёт по плану. И, улыбаясь, добавил: — Вы же всерьёз не думали покинуть линкор на спасательной капсуле с идентификационным номером этого же линкора?

Настасья Николаевна стушевалась — состояние для неё настолько редкое, что она не сразу опознала его изнутри. Именно так она и думала. Это был самый простой и быстрый способ, он был предусмотрен уставом, конструкцией корабля и здравым смыслом, и до этой секунды она не видела в нём ни одного изъяна.

— Корабли противника стоят вплотную к борту «Елизаветы», — пояснил мальчик терпеливо, тоном учителя, которому достался способный, но невнимательный класс. — Зенитные расчёты видят всё, что отделяется от его корпуса. Опознавательный код капсулы для них не пропуск, а целеуказание.

Коридор в этом месте изгибался, повторяя обвод корпуса, и вдоль изгиба тянулась узкая иллюминаторная панорама — лента бронестекла высотой в ладонь, через которую экипажу в мирное время полагалось любоваться звёздами. Иван молча кивнул на неё.

Настасья Николаевна посмотрела.

Снаружи, на фоне далёких вспышек сражения, уходили две искры — её капсулы, седьмая и восьмая, честно выполнявшие программу спасения. Замерший рядом с линкором крейсер противника — тёмная туша, перегородившая полнеба, отреагировал буднично, без спешки. Скорострельные зенитки дали несколько очередей; плазменные трассы прошили черноту, аккуратные, как строчки швейной машинки, и первая искра исчезла в облаке взрыва. Вторая прожила дольше — секунды на три: ей досталась отдельная очередь.

Настасья Николаевна досмотрела до конца. По многолетней привычке ей полагалось оценить работу зенитных расчётов — расчёты отработали образцово, но ставить оценки не хотелось совсем. В одной из этих искр, будь её воля, сейчас сидела бы она сама. Вместе с этим светловолосым мальчиком, которого она обязана была спасти — и который только что, вежливо улыбаясь, спас её от её собственного плана спасения. Холод, поднявшийся от этой мысли вверх по позвоночнику, не имел никакого отношения к температуре в коридоре.

Она посмотрела на императора.

— Тогда как же мы покинем корабль?

— Не мы, а вы, Настасья Николаевна, — поправил её мальчик.

И кивнул вдоль коридора — туда, где в дальнем его конце, у самой стены, лежал на палубе кусок бронированной обшивки, вырезанный лазерным резаком абордажной команды противника, а из неровной дыры за ним бил свет.

Свет оказался светом стыковочного рукава.

За проёмом тянулся переход рукава, мягко подсвеченный дежурными лампами, а в его дальнем конце стояли распахнутые двери чужого десантного шаттла. Того самого, что привёз сюда абордажную группу. Группа ушла вглубь корабля, а шаттл остался ждать как такси у подъезда, с включённым счётчиком.

— Ваш транспорт, — улыбнулся император.

Ответить Настасья Николаевна не успела.

Из дверей шаттла в рукав вышел штурмовик. Вышел по-хозяйски: винтовка на ремне, походка человека, который отправился проверить крепления и заодно размять спину. Встреча с контр-адмиралом противника в трёх шагах от трапа в его планы очевидным образом не входила.

Замерли, справедливости ради, оба. Разница состояла в том, что Настасья Николаевна отмерла на четверть секунды меньше.

Рукопашному бою контр-адмиралов не учат. То есть формально курс был — давно, в академии, между навигацией и правом войны, — но сама логика флота исходит из того, что если контр-адмирал сошлась с противником врукопашную, то где-то раньше было принято очень много неправильных решений. Настасья Николаевна была с этой логикой полностью согласна — и шагнула вперёд.

Штурмовик рванул винтовку с ремня. Это было правильное решение, принятое на полсекунды позже, чем следовало. Её рука ушла под срез его шлема, и «Ратник» — её боевой костюм, весь день честно работавший костылём, — наконец вспомнил свою основную профессию. Сервоприводы приняли на себя ту часть работы, от которой отказалась раненая нога. Костюм не делал её моложе и здоровее — он просто честно умножал то, что осталось.

Противник был крупнее, тяжелее и в броне. Зато он был удивлён, а удивление в ближнем бою весит больше брони. Он всё-таки успел крикнуть — коротко, в сторону открытых дверей: «Контакт! Рукав!» — и это было второе его правильное решение за вечер, на этот раз принятое вовремя. Дальше была возня, недостойная мемуаров: локоть, колено, чужой вес, развёрнутый против хозяина, комингс проёма, встретивший чужой шлем с глухим колокольным звуком. Штурмовик рухнул на палубу и остался на ней лежать.

Нога предъявила счёт сразу же, не дожидаясь конца боевых действий: колено подломилось, и устояла Настасья Николаевна только потому, что вцепилась в тот самый комингс. Дыхание рвалось, во рту стоял привкус металла, сердце выдавало ритм, который медик, будь он здесь, назвал бы интересным клиническим материалом и немедленно уложил бы её на носилки.

Победа над бойцом абордажной группы в рукопашной, вероятно, могла бы стать предметом гордости — если бы не два обстоятельства. Во-первых, добрую половину победы следовало записать на счёт внезапности и сервоприводов. Во-вторых, крикнуть он всё-таки успел.

Двое появились в дверях шаттла — один пригнувшись, второй над его плечом. Пилоты: лёгкие полётные комбинезоны, никакой брони — и две винтовки, уже поднятые и уже наведённые на неё. Четыре шага дистанции. Винтовка лежавшего штурмовика — в одном шаге и одновременно в целой вечности от её руки. Расклад читался мгновенно и не в пользу Зиминой: она успевала лишь дотянуться до оружия, но не более того.

Дальше произошло то, чего произойти не могло.

Мальчик, всю драку простоявший у стены, как и положено ребёнку рядом с дракой взрослых, «быстро переместился». Глаголы движения к этому вообще не подходили: в одной доле секунды он стоял у стены, в следующей — уже между пилотами, и его ладонь — маленькая ладонь ребёнка, вошла первому в грудь. Не ударила. Именно вошла — так, как входит нож. Второй пилот успел начать разворот ствола. Закончить не успел: вторая ладонь, такое же короткое движение — и оба упали одновременно, как по одной команде, и больше не двигались.

В рукаве стало очень тихо.

Настасья Николаевна сидела на палубе — она даже не заметила, когда успела оказаться на полу, и смотрела. Мальчик стоял между двумя телами и аккуратно поправлял манжету — тем же жестом, каким поправлял её после спуска по шахте. Потом повернулся к ней — спокойно, вежливо и чуть виновато, как человек, которому пришлось при гостях сделать что-то не вполне приличное.

И вот тут раздел «Потом», который она дисциплинированно наполняла, вскрылся сам — разом, без её команды и без предупреждения. Мины, увиденные однажды и запомненные до последней скобы. Графики чужих патрулей. Коды доступа к системам её флагмана. Спуск по тёмной шахте без единой ошибки. Ребёнок, который за весь этот бесконечный день ни разу не устал, не испугался и не задышал чаще. Все единицы хранения разом построились в одну шеренгу, повернулись к ней лицом и отдали честь единственно возможному выводу.

— Вы не император, — сказала она. Голос прозвучал ровнее, чем она рассчитывала.

— Нет, — легко согласился мальчик. — Я его копия. Полагаю, вы уже догадались, чьей работы.

— Гинце, — кивнула Настасья Николаевна. Фамилия вышла с интонацией, с которой обычно произносят названия стихийных бедствий.

— Профессор предпочитает термин «изделие», — уточнил мальчик. — Его величество Иван Константинович — настоящий — сейчас внизу, на Сураже-4. В безопасности, под охраной Алексов первых номеров. А я и двое моих сопровождающих были отправлены на «Елизавету Первую», чтобы противник считал иначе.

— Приманка, — сказала она.

— Дезинформация, — вежливо поправил он. — Противник охотится за императором. Пусть охотится там, где императора нет. Заодно — ваши экипажи должны были видеть: тот, кому они присягали, стоит на палубе рядом с ними. Это добавляло вашим людям твёрдости. Согласитесь — добавляло.

Возразить снова было нечем — и это, как она начинала понимать, было фирменным свойством всех изделий профессора Гинце.

Ей следовало бы обрадоваться. Она и обрадовалась — первой пришла именно радость, большая и правильная: император жив, в безопасности, император всё это время находился на планете, под охраной Алексов — тех настоящих, и ни одна из сегодняшних катастроф не приблизилась к нему ни на световую секунду. Эта радость была из тех, что положены по должности, и Настасья Николаевна приняла её к исполнению немедленно и без возражений.

Второе чувство пришло следом и было позубастее. Ведь её обманули. Обманули профессионально, с размахом и — что особенно обидно — с её же деятельным участием: она рисковала кораблём, людьми и собственной шкурой, охраняя куклу. Морпехи второго взвода — живые люди, у которых были имена, семьи и планы на жизнь после войны, — остались лежать в коридорах линкора, защищая техническое изделие.

Хотя нет, поправила она себя. Морпехи защищали то, во что верили: что рядом с ними — тот, кому они присягали. Верили, потому что им это сказали. Получалось, что обман работал в обе стороны сразу: наверх — противнику, вниз — своим. И если первая половина этой схемы ей как военному человеку была понятна и даже профессионально нравилась, то вторая категорически не нравилась.

Следом, уже без очереди, пришла третья мысль — самая неудобная из всех. Совещания на Сураже. Доклады. Разборы. Мальчик во главе стола, задающий вопросы, от которых седые адмиралы поправляли воротники. Все, кто хоть раз общался с маленьким императором, выходили после этого с одним и тем же выражением лица и одним и тем же выводом: незаурядный ум, недетская выдержка. Так кто же сидел во главе того стола? Мальчик — или его точная копия? А если копия — то когда именно их подменили? Настасья Николаевна поймала себя на том, что перебирает встречи с императором, как следователь перебирает показания, и что версия «это всегда был робот» объясняет наблюдаемые факты ничуть не хуже версии «государь — гений».

— Идёмте, — сказал мальчик. Робот. Изделие. Настасья Николаевна перебрала варианты и обнаружила, что ни один не произносится. Выбор слова оказался самым трудным из всего, что случилось за последний час.

Она поднялась, опершись на протянутую руку. Рука была маленькой и твёрдой — той самой, что вела её по тёмным коридорам, и той самой, что минуту назад пробила две грудные клетки.

Он повёл её через рукав — мимо тел, мимо распахнутых дверей — внутрь шаттла. Десантный отсек с пустыми ложементами, дальше — кабина. Мальчик подвёл контр-адмирала к креслу пилота и усадил — мягко, но с той непреклонностью, с какой сажают в кресло безвольную куклу. Настасья Николаевна с некоторым запозданием отметила, что кукла в этой сцене — она, а не он. Руки сами легли на подлокотники.

Пальцы мальчика пробежали по пульту — быстро, не глядя, как по клавиатуре, знакомой с рождения. Панель ожила, экраны загорелись чужими шрифтами; техника противника послушно готовилась к старту — она, в отличие от Настасьи Николаевны, уже познакомилась с гением Гинце и вопросов не задавала.

— Транспондеры оставлены штатные, — пояснил он. — Для зенитных расчётов противника этот борт — свой. Ваши шансы покинуть линкор в этом кресле несравнимо выше, чем в любой спасательной капсуле. Выйдете из зоны поражения зениток — курс на планету. Перед подлётои отправите вот этот код. — Его пальцы снова коснулись экрана; на нём выстроилась строка символов. — Вот кнопка передачи. Код предупредит наши батареи. Иначе вас собьют уже свои, а это был бы излишне ироничный финал для такого дня.

Настасья Николаевна посмотрела на строку кода, на кнопку передачи, на мальчика. Кресло второго пилота справа было пустым, и мальчик не делал ни одного движения, чтобы его занять.

— А вы? — спросила она и услышала собственный голос будто со стороны. — То есть… ты?

Она так и не решила, как правильно. Этикет императорского двора, предусматривавший форму обращения к государю на все случаи жизни, о копиях государя молчал. Впрочем, подумала Настасья Николаевна, этикет много о чём молчал — например, о том, как благодарить восьмилетнего ребёнка за две пробитые грудные клетки.

— У меня осталась ещё одна незавершённая миссия, — сказал мальчик и улыбнулся. Улыбка была прежней — той самой, с которой он сообщал, что почти не устал. Зимина впервые увидела, где именно в этой улыбке кончается ребёнок и начинается робот.

— Я полагала, эта миссия — моя эвакуация с корабля.

Он покачал головой — медленно и почти мягко.

— Нет. Ваше спасение — отдельный параграф протокола. Его попросил внести в список моих заданий император Иван Константинович. Настоящий, — уточнил он без всякой обиды, как уточняют номер каюты. — Финальная же моя миссия совершенно другая. Прощайте, Настасья Николаевна.

Она открыла рот — и не успела. Мальчик вышел из кабины лёгким, почти прогулочным шагом; мгновением позже сомкнулись двери шаттла — с мягким пневматическим выдохом, звуком, которым не заканчивают разговоры с императорами. Даже с запасными.

Несколько секунд Настасья Николаевна смотрела на сомкнувшиеся двери и думала о том, что так и не сказала ему ни «спасибо», ни чего-либо ещё, что говорят тому, кто дважды вытащил тебя с того света. Список тех, кому она была обязана жизнью и не успела об этом сказать, сегодня пополнялся с удручающей регулярностью — но впервые в него попал тот, кто, по официальной терминологии, жизни не имел.

Щёлкнули замки, отошёл стыковочный рукав, разжались посадочные захваты; корпус шаттла вздрогнул, отделяясь от линкора. Чужая автоматика вежливо доложила чужим шрифтом о готовности к манёвру и замерла в ожидании команды пилота. Пилот команды не давал. Пилот сидел и смотрел туда, где только что стоял он…

Шаттл ждал. Код на экране ждал. Зенитные расчёты противника, видевшие в прицелах союзный борт, тоже пока ждали.

Где-то за кормой продолжалось сражение. Где-то внизу, на Сураже, настоящий император, возможно, спрашивал у Алексов первых номеров, нет ли новостей с орбиты. А в недрах гибнущего линкора маленькая фигурка в одиночестве шла по тёмным коридорам выполнять последний параграф своего протокола.

Настасья Николаевна сидела в кресле пилота и смотрела в пустоту…

До шаттла оставалось две палубы, и Валериан Николаевич Суровцев преодолевал их быстрым шагом человека, которому очень хочется бежать, но нельзя: бегущий командующий деморализует войска надёжнее проигранного сражения. Бойцы охраны держали строй — двое впереди, остальные по бокам и позади, — и со стороны процессия наверняка выглядела образцом воинского порядка. Внутри образца царил разброд.

Коридор внешних отсеков тянулся вдоль борта плавной дугой, повторяя обвод корпуса. Дежурные плафоны светили вполсилы, и в их скупом свете идущий взвод отбрасывал на переборки длинные ломаные тени. Под подошвами то и дело хрустело: стеклопластик, гильзы, мелкие обломки — обычный мусор больших побед, который перестаёшь замечать, пока победа большая, и который так громко напоминает о себе, когда она съёживается. Линкор гудел — низко, утробно, всем корпусом сразу: снаружи, за слоями брони и изоляции, продолжалось сражение, которое Валериан Николаевич ещё несколько минут назад уверенно считал своим.

О нём и полагалось думать. Четыре сотни крепостей первой «линии» неспешно затягивали горловину мешка, внутри которого остался его космофлот, и каждая минута, проведённая вице-адмиралом на чужом корабле, поднимала цену выхода из ловушки. Злость на Василькова — большую, законную, совсем свежую злость — он усилием воли свернул и убрал подальше: злость хороша как топливо и никуда не годится как двигатель. Вице-адмирал честно приказывал себе считать: скорости сближения, дистанции до ближайшей прорехи, порядок прорыва, кого ставить в остриё.

Но вот думалось сейчас вице-адмиралу Суровцеву совершенно о другом.

Картинка первая. Светловолосый мальчик стоит, чуть склонив голову набок, и на лице его — ни царапины. После выстрела в голову. Валериан Николаевич видел это собственными глазами и до сих пор запрещал себе понимать увиденное: на войне чудеса положено осмысливать после победы. Запрет держался скверно. Картинка в память возвращалась с упорством несмазанной двери.

Картинка вторая. Доклад от капитана, поступивший из ангара: объекты уничтожены. И следом уточнение, прозвучавшее тогда как премия к победе: потерь нет. Совсем. Это Алексы — настоящие машины смерти, которые у мостика уничтожили больше взвода, а по дороге к корме разобрали два заслона, не сбавляя хода, в самом ангаре не тронули никого. Встали посреди пирса и позволили себя расстрелять. Тогда удивиться Суровцев не успел — слишком быстро пришло следующее донесение, про отсутствие там императора и Зиминой. Удивление догнало его позже, на выходе с командного отсека, и с тех пор шло рядом, нога в ногу, как незваный попутчик.

Нестыковок выходило две, и они цеплялись одна за другую, как шестерёнки. Первая: он знал, каковы Алексы в бою. Машины, проходящие сквозь перекрёстный огонь, не теряя темпа, не умирают на открытом пирсе по недосмотру. Недосмотр исключался. Оставался умысел: смерть в ангаре изначально входила в их задачу — исполненным пунктом и, судя по всему, последним. Вторая нестыковка была хуже первой: императора и Зиминой в ангаре не оказалось. Хотя всё указывало на ангар твёрдо, как стрелка компаса.

Слишком твёрдо. Роботы уходили к корме шумно, с фейерверком, оставляя за собой покойников — и, кстати, одного живого. Единственного, аккуратно недобитого штурмовика: должен же кто-то подтвердить погоне направление. Хлебные крошки для загонщиков. Загонщики крошки склевали, прибежали куда велено, получили свой триумф — а тем временем в другом конце линкора двое, ради которых всё затевалось, спокойно шли собственной дорогой. Красивая работа. Валериан Николаевич оценил бы её вслух и с удовольствием — если бы проделана она была не против него.

Догадка сложилась и не понравилась ему сразу, целиком и бесповоротно. Не ошибочностью — верностью: подвох в слишком гладком рапорте старый служака чувствует раньше, чем успевает сформулировать.

Следуем дальше, приказал он себе, как на разборе. А дальше выходило вот что: погибнув, роботы оставили восьмилетнего мальчика и раненую контр-адмирала Зимину одних — на корабле, набитом его, Суровцева, солдатами, как патронташ. Без охраны. Без оружия, которое стоило бы принимать в расчёт. Без шансов выбраться. Смысла в этом не было никакого — а этот противник за весь сегодняшний день не сделал ни одного бессмысленного хода. Ни одна машина, помнившая каждую мину линкора по месту и типу, не стала бы завершать свою работу таким бессмысленным финалом. Эти двое беглецов обречены — если только…

«Если только» щёлкнуло в голове вице-адмирала, как взводимый курок, и потянуло за собой воспоминание, которое Валериан Николаевич давно и старательно обходил стороной. Обходил не из суеверия: смерть, о которой шла речь, в своё время сломала что-то в самой архитектуре войны, которая шла на просторах Империи.

Адмирал Шереметьев. Командующий Тихоокеанским космофлотом — тем самым, что достался потом Суровцеву; и освободилась эта должность не от старости её обладателя. Шереметьев погиб не в бою. Не от плазменного залпа, не от тарана. К нему на флагманский линкор «Петропавловск» доставили пленного — ценнейшего из всех возможных: мальчика. Императора Ивана Константиновича. И никто на «Петропавловске», от техников до самого командующего, не спросил себя, отчего охота на самую охраняемую персону Империи вдруг закончилась такой удачей.

Оттого, что мальчик не был мальчиком. Это оказалась ходячая бомба. Точная копия государя-императора — лицо, голос, взгляд, всё до последней ресницы, а внутри заряд такой мощности, что бронированную рубку линкора разворотило до неузнаваемости. Командующий погиб мгновенно, и весь состав мостика лёг вместе с ним. Страшная, чистая, гениальная работа профессора Гинце — ближайшего советника юного императора, человека, о котором Валериан Николаевич всегда предпочитал думать с уважением и на безопасном расстоянии. Историю эту на космофлоте рассказывали вполголоса и с оглядкой, будто она могла подслушать. Должность он принял, выводы комиссии прочёл от первой строки до подписей, закрыл папку и приказал себе к делу не возвращаться. Сегодня дело вернулось само — и пришло оно по его душу.

Смысл нашёлся. Роботы не бросали своих подопечных на растерзание. Роботы освобождали сцену.

Только мысль в его голове дозрела, оформилась, обрела вес — как тут же коридор немедленно предъявил её во плоти.

Впереди стоял мальчик.

Светловолосый, аккуратный, в том же мундирчике — маленькая прямая фигурка посреди широкого пустого коридора. Он не прятался и не сидел в засаде — он их встречал: так встречают на перроне, издалека узнав гостей. Первым чувством Валериана Николаевича, как ни дико, стала обида — догадка опоздала на полминуты. Страх пришёл вторым и всё остальное взял на себя.

Мальчик пошёл навстречу.

— Валериан Николаевич! — звонко окликнул он на ходу. — Как удачно. А я направлялся именно к вам.

Дальнейшее вице-адмирал делал уже без участия рассудка — рассудок, надо отдать ему должное, понял всё первым и молча передал тело дежурным системам. Вице-адмирал Суровцев шарахнулся назад, вламываясь спиной в собственную охрану; кто-то охнул, лязгнула чужая броня. Своего голоса он не узнал:

— Огонь! Огонь по нему! Это приказ!

Штурмовики застыли в нерешительности. На них по коридору шёл ребёнок — маленький, безоружный, улыбающийся, до дрожи похожий на портреты из каждой казармы Империи. Стрелять в такое не учит ни одно наставление; в наставлениях, как выяснилось за сегодняшний день, зияли пробелы размером с этот линкор. Стволы солдат зависли на полпути между палубой и целью. Кто-то шумно сглотнул, и в короткой паузе звук этот вышел неприлично громким — громче, чем шаги идущего.

— Стреляйте! — Суровцев уже продирался сквозь строй, назад, расталкивая своих локтями. — Это не император!

Ближний штурмовик подчинился. Нехотя, через силу, как делают шаг с вышки в чёрную воду, — но подчинился: вскинул оружие и дал очередь точно в грудь идущему ребёнку.

В то место, где грудь была мгновение назад. Мальчика словно сдуло с линии выстрела — ни прыжка, ни рывка, глаз не удержал самого движения, и пули простучали по переборке в конце пустого коридора. Идущий даже не сбился с шага.

— Вы напрасно пытаетесь убежать, Валериан Николаевич, — сообщил мальчик почти весело, ускоряя шаг до лёгкого бега. — Нам ведь в одну сторону.

Теперь, после увиденного, стреляли все.

Коридор налился грохотом до краёв. Десяток стволов бил по одной цели с тридцати метров — в железной кишке, где промахнуться не позволила бы, казалось, сама геометрия. Геометрия сдалась первой. Мальчик нёсся сквозь огонь от стены к стене — косыми рваными бросками, ныряя под трассы за миг до их прохождения; стрелять по нему было всё равно что прибивать гвоздями луч фонаря. Кто-то уже палил взахлёб, не целясь, и на дальнем конце коридора искрили рикошеты. В этом грохоте потонули и команды, и здравый смысл. Укрытий он не искал. Он набирал ход. С каждым броском маленькая фигурка становилась ближе, и бежала она не к штурмовикам, а сквозь них.

Она бежала к Суровцеву.

Валериан Николаевич больше не командовал. Валериан Николаевич бежал. Сервоприводы «ратника» расшвыривали с дороги его же солдат, как кегли; на дне сознания невозмутимый штабной писарь заносил каждого в ведомость, но остановиться вице-адмирал уже не мог. Никогда в жизни он не бегал так быстро — и никогда ему не было одновременно так стыдно и так всё равно. Сердце колотилось под самым горлом, дыхание рвалось, и он орал через плечо одно, уже совсем не командирское:

— Стреляйте же! Стреляйте!

В какой-то момент он споткнулся и рухнул во весь рост, проехав по палубе в визге металла о металл. Валериан Николаевич вскочил — сервоприводы подбросили его раньше, чем он успел им приказать. Взвод остался позади, между ним и тем, что его догоняло, но быстрая злая арифметика уже доложила всё без прикрас. На такой скорости его настигнут буквально за мгновения. А заряд… он помнил, что осталось от «Петропавловска». Бронированная рубка — самое защищённое место корабля — вскрылась тогда, как консервная банка, и хоронить от тех, кто был тогда на мостике, было почти нечего. В тесном коридоре от такого взрыва не спасут ни дистанция, ни броня, ни весь его взвод, вместе взятый.

Спасти могло одно-единственное, и это единственное Валериан Николаевич увидел, скосив взгляд, в распахнутом проёме двери соседнего отсека — на этом корабле сегодня вообще ничего не запиралось. Вдоль стены ровным рядом сидели в гнёздах спасательные капсулы, и панели над ними уже горели зелёным. На взводе. Активированные кем-то раньше, готовые к отстрелу, капсулы ждали пассажиров, которые так и не пришли. Кто их взводил и для кого — вопрос из тех, которые задают выжившие.

У меня две секунды. — Подумал Суровцев. — От силы три.

За спиной кто-то вскрикнул — коротко, растерянно, совсем по-мальчишески.

— Куда же вы, Валериан Николаевич? — спросил звонкий голос уже совсем близко.

Суровцев прыгнул. Сервоприводы, получив наконец задачу по профилю, швырнули его вместе с бронёй в дверной проём; плечо смяло какую-то стойку, палуба крутанулась перед глазами, и он ввалился в распахнутый зев ближайшей капсулы, ударив ладонью по пусковой панели раньше, чем спина коснулась ложемента. Тесная камера пахла заводской смазкой и страхом — страх, вероятно, он принёс с собой. Крышка пошла вниз. В сужающейся полосе света он успел увидеть дверной проём отсека — и аккуратную маленькую фигурку, уже стоявшую в нём.

Мальчик улыбался ему на прощание.

Замки сомкнулись, пневматический удар вышиб капсулу из гнезда. И в то же мгновение посреди коридора, в самой гуще солдат, робот, носивший лицо императора Ивана Константиновича, привёл в действие заряд внутри себя.

Снаружи это выглядело коротко и страшно. По борту «Елизаветы Первой» изнутри прошла вспышка; взрыв чудовищной силы вырвал и выплюнул в пустоту куски бронированной обшивки вместе с облаком мгновенно замерзающего воздуха. Над раной линкора вспух красно-жёлтый шар огня в рое осколков — маленький на фоне большого сражения и страшнее всего, что это сражение успело показать.

Из этого шара вырвалась в пространство одинокая спасательная капсула…

Команду контр-адмирал Зимина всё-таки дала.

Чужая автоматика исполнила её мгновенно и без возражений. Шаттл мягко оттолкнулся от борта, развернулся на маневровых и пошёл прочь от умирающего линкора, постепенно набирая ход. Настасья Николаевна вела его вручную, хотя автопилот справился бы не хуже: руки, занятые делом, не пускали в голову всё остальное, а всё остальное ей сейчас было категорически противопоказано.

За бронестеклом кабины лежал сектор сражения — огромный, неопрятный, засеянный вспышками до самого края обзора. Ближним планом тянулся борт её родной «Елизаветы Первой»: рваные пробоины, ослепшие башни, лохмотья обшивки, за которыми кое-где ещё дышали редкие огни. Вплотную к линкору громоздились корабли противника — те самые, чьи зенитные расчёты ей уже довелось оценить в иллюминатор. А дальше, в глубине, беззвучно шла сама война: трассы, разрывы, медленное свечение фортов, стягивающихся в свой невидимый строй. Из тесной кабины всё это выглядело почти нарядно. Цену этой нарядности Настасья Николаевна знала с точностью до вымпела, поэтому любоваться не стала.

Она огибала корму «Новороссийска» — флагмана Суровцева, перегородившего дорогу стальной горой, когда слева, там, где остался её корабль, вспухла вспышка. Не попадание: попадания она за сегодня выучила наизусть. Этот взрыв шёл изнутри. Борт «Елизаветы Первой» в том месте откуда несколькими минутами ранее отстыковался её шаттл, неожиданно лопнул, выдохнув в пустоту куски брони и облако мгновенно гаснущего огня, и Настасья Николаевна ощутила этот выдох собственными рёбрами — так чувствуют чужую боль только командиры кораблей и очень старые супруги. Кто это сделал и зачем, она не знала. Знала другое: на её линкоре не осталось ничего, что взрывается само, и никого, кто взрывает без смысла. Достраивать догадку Зимина себе запретила: список вопросов без ответов и без того грозил пережить саму войну.

Туда же, в список, просились последние слова мальчика. Робота. Изделия. Она так и не выбрала слово — а теперь выбирать было поздно и не для кого. Её спасение — отдельный параграф протокола, внесённый по просьбе императора. Настоящего императора. Если отжать из этой фразы всё лишнее, выходило нечто почти неприличное по своей простоте: восьмилетний государь, сидя на планете под грудой донесений о рушащейся обороне, нашёл время позаботиться о том, чтобы контр-адмирал Зимина осталась жива. Ни кто-то другой. Ни «Елизавета Первая». Не эскадра. Она.

Следом, без очереди и без спроса, пришли лица — те, что остались на мостике, где она сама приказала им остаться. Настасья Николаевна отвела им один вдох и один выдох. Больше не имела права: долги перед погибшими не платят слезами, их платят верной и честной службой. Потом закрыла тему приказом по кораблю, весь экипаж которого состоял теперь из одного контр-адмирала: хватит. Она нужна живой — так решил тот, кому она присягала. Значит, задача поставлена, средства выданы, срок исполнения — вчера. Всё остальное отправилось туда же, куда она складывала весь этот бесконечный день, и, к некоторому её удивлению, место там ещё нашлось.

Итак её нынешний план был из одного пункта: убраться подальше от кораблей противника, сцепившихся с её линкором, раньше, чем какой-нибудь скучающий расчёт заинтересуется одиноким десантным челноком. Пока — не интересовались. Изделие профессора Гинце отработало и здесь: две спасательные капсулы, честно сыгравшие роль беглецов, уже погибли за неё и за императора, и для зенитчиков противника охота тогда же и закончилась. А сама она теперь пыталась скрыться на десантном шаттле самого «Новороссийска», со штатными транспондерами, и каждый сканер сектора видел в ней свою. Мысль о том, что «своя» она сейчас для людей Суровцева, имела определённый привкус — но лётным качествам машины не мешала.

Может, и в самом деле удастся проскользнуть, подумала контр-адмирал Зимина.

Подумала — и сразу об этом пожалела: приметы такого сорта срабатывают безотказно.

Вызов пришёл, когда «Новороссийск» уже уходил за корму, а дистанция до сцепившихся кораблей начала наконец напоминать безопасную. Панель связи мигнула служебным сигналом, и кабину заполнил голос — молодой, скучающий, с той особой интонацией вахтенного оператора, у которого до конца смены далеко, а до всего остального нет дела:

— Борт, ответьте мостику «Новороссийска». Пилотам доложить: на каком основании произведена расстыковка. Ваша десантная группа по-прежнему находится на корабле. Приём.

Настасья Николаевна посмотрела на панель связи так, как смотрят на змею, обнаруженную в кабине. Ответить она не могла: первое же слово, сказанное женским голосом, которого не значилось ни в одном полётном листе этого крейсера, закончило бы разговор быстрее, чем начало. Молчать было немногим лучше: для вахтенной службы молчание — то же слово, только громче.

Оставалось устроить театр.

Зимина нажала клавишу передачи, подержала, отпустила, снова нажала — рваными, неровными интервалами, как бьётся неисправный контакт. Потом наклонилась к микрофону и выдала в эфир набор звуков, которыми на всех флотах умирает связь: полувздох, полуслово, обрывок несуществующей фразы.

— … стыко… не… — прошипела она, честно откусывая от каждого слова две трети. — … искаж… повторите…

И тут же перещёлкнула частоту.

Контр-адмиралу положено многое уметь: навигация, тактика, кораблевождение, сотни статей устава наизусть. Изображать голосом издыхающую рацию не учат нигде. Этот талант Настасья Николаевна открыла в себе только что и твёрдо решила, что в мирное время о нём не узнает никто.

Однако оператор не отставал. Его голос кочевал за ней с частоты на частоту, теряя скуку и набирая казённое раздражение:

— Борт, вас плохо слышно, повторите. Проверьте аппаратуру. Повторяю запрос: на каком основании произвели расстыковку? Где старший вашей группы?

Она снова давила слова на середине, шипела, щёлкала клавишей. Со стороны — если у эфира бывает сторона — это, вероятно, звучало почти убедительно. Почти. Военная связь тем и отличается от гражданской, что в собственную неисправность верит последней. Гражданский диспетчер давно махнул бы рукой и записал борт в невезучие. Военный оператор связи записывает в подозрительные — и, что самое неприятное, оказывается в этом совершенно прав.

Долго это продолжаться не могло, а долго и не продолжалось. В очередной паузе оператор, не потрудившись отключить передачу, доложил кому-то в сторону, и по тому, как сменился его тон — с раздражённого на аккуратный, Настасья Николаевна опознала старшего вахты раньше, чем услышала слова. Сразу же пошла перекличка, из которой эфир доносил обрывки: старший вахты запрашивал командира десантной группы; сквозь шорох несущей отчётливо пробилось «группа на борту в полном составе» и «приказа не отдавал». Настасья Николаевна мысленно поставила в этой фразе точку вместе с ним.

Дальше начиналась процедура, которую она могла бы продиктовать по памяти: на её собственном корабле действовали те же уставы. Неопознанному борту — сканирование. Луча она, разумеется, не почувствовала: сканеры работают деликатно — едва ли не единственная деликатная вещь на военном корабле. Невидимый луч прошил шаттл от маневровых до кабины, пересчитал всё шевелящееся и дышащее на борту и нашёл ровно один живой организм. При организме имелся идентификационный браслет, а генетической метки этого браслета не значилось ни в одном корабельном журнале крейсера «Новороссийск». Браслет, за весь день не пригодившийся хозяйке ни разу, наконец, принёс… пользу. Жаль только, что противнику.

Официального уведомления о том, что её рассекретили, Настасья Николаевна не получила. Уведомлением стали первые трассы плазмы, прошедшие перед самым носом шаттла.

Дальше думала не она, а её руки.

Шаттл провалился вниз и вбок за мгновение до того, как следующая очередь вспорола то место, где он только что был. Настасья Николаевна швырнула машину назад, к «Елизавете Первой» — единственному предмету в этом секторе, который был больше её страха, — и пошла над самым бортом, прячась за надстройками, как прячутся от ливня под деревьями. Обломанные фермы, мачты антенн, мёртвые орудийные башни родного линкора проносились под ней и рядом с ней; дважды плазменные трассы срубали конструкции, за которыми она скрывалась секунду назад. Зенитные расчёты противника работали всё так же хорошо. Хоть прежнюю оценку не меняй.

Бедро отзывалось на каждый резкий манёвр глухой горячей волной. Настасья Николаевна зачислила боль в состав экипажа: боль хотя бы не задавала вопросов по связи.

Потом линкор кончился. Кончился линкор — кончилось и укрытие. Между «Елизаветой» и «Новороссийском» лежала простреливаемая пустота, и Настасья Николаевна перемахнула её на полном форсаже, съёжившись в кресле, будто это могло уменьшить силуэт машины. Уменьшить его могла только скорость. Скорости, слава Богу, хватило. Она вжала шаттл в борт чужого флагмана и пошла над самой бронёй, в мёртвой зоне: чтобы достать её здесь, зениткам крейсера пришлось бы прострелить собственный корабль, а такой самокритики не позволял себе даже противник.

Передышка вышла бесполезной. Висеть у чужой брони можно было долго; толку от этого висения не было никакого. Улетать всё равно придётся — а с других бортов у крейсера стояли такие же батареи, и у них было время приготовиться. Она всё же попробовала: скользнула вдоль корпуса, поднырнула под массивную ферму, вывернула из-за противоположного борта и рванула прочь. Пространство впереди немедленно расцвело трассами — плотными, перекрёстными, заранее разложенными по всем её возможным курсам, — и Настасья Николаевна, выругавшись, оборвав разгон, вернулась и снова вжалась в броню. Крейсер держал её при себе, как кошка держит мышь под лапой: не съедена — но и не отпущена. Она попробовала ещё дважды, меняя углы и рассчитывая на слепую зону в стыке секторов обстрела. Слепой зоны не оказалось. Тот, кто проектировал оборону ближнего рубежа этого корабля, своё жалованье отработал сполна — в другой обстановке Настасья Николаевна отдала бы ему должное. В нынешней ей досталась роль мыши, и роль эта нравилась ей всё меньше.

Что делать? Вариантов набиралось немного, и все были хуже некуда. Сдаться? Это слово она рассмотрела с чисто академическим интересом, как музейный экспонат, и вернула на полку: тем, кто расстреливает спасательные капсулы, не сдаются. Ждать? Ждать можно было ровно до тех пор, пока на «Новороссийске» не снарядят за ней кого-нибудь посерьёзнее зениток. Прорываться? Ответ на этот вопрос только что расцвёл у неё по курсу.

К тому же ответ на «ждать» пришёл следом, и пришёл быстрее, чем она ожидала. На сканере проявились две отметки. Два десантных челнока — того же типа, что её собственный, шли к ней с двух сторон, неторопливо и грамотно, срезая ей углы отхода. Гадать о пассажирах не приходилось: за одиноким пилотом не посылают два борта. Штурмовики. Полные отсеки штурмовиков, у каждого из которых накопились к ней вопросы.

Вот теперь стало обидно. Обидно по-настоящему, до жжения в глазах, которое Настасья Николаевна с яростью подавила. Пройти по самому краю — и какому краю; принять спасение из рук людей и машин, плативших за него жизнями, — счёт за сегодняшний день вышел таким, что умереть теперь означало обесценить платёж. И где — у чужой брони, в чужом шаттле, без единого выстрела с её стороны.

Она огляделась в поисках оружия. Жест был безнадёжный, и она это знала, но рукам требовалось занятие. Десантный отсек за спиной был пуст, в кабине не нашлось даже табельной кобуры. Винтовки пилотов — тех двоих — остались лежать в стыковочном рукаве, а рукав, отойдя от борта, сложился — так что теперь это оружие дрейфовало где-то в пустоте, никому не нужное. Прекрасно.

— Даже пристрелиться нечем, — зло сказала Настасья Николаевна и ударила кулаком по пульту.

Удар пришёлся по краю панели — и, среди прочего, по клавише передачи. Этого она не заметила. Эфир услышал контр-адмирала Зимину. Эфир промолчал.

Отметки десантных модулей уже подползали. Настасья Николаевна выпрямилась в кресле, положила ладони на штурвал и сказала вслух — потому что последние решения положено объявлять экипажу, даже если весь экипаж — это ты сама:

— Ладно. Уходим, как учили в Нахимовском.

Курс она выбрала без изысков: разгон — и в лоб ближнему челноку. Взвод вражеских штурмовиков — эскорт не Бог весть какой, но с ними хотя бы в аду не будет скучно.

И тут эфир неожиданно ответил.

— Во-первых, — произнёс знакомый до боли голос, и голос этот откровенно веселился, — в ад таких красоток не отправляют. А во-вторых, не спешите, контр-адмирал: у вас на этом свете ещё есть незавершённые дела.

Комплимент был так себе. На троечку. По любой шкале. В другой день Настасья Николаевна объяснила бы автору, что думает о комплиментах по боевому каналу связи. Сейчас она сидела, вцепившись в штурвал, и была позорно, до дрожи счастлива — потому что узнала голос раньше, чем разобрала слова.

Васильков.

Человек, способный отпускать комплименты во время сражения посреди чужого сектора, таким тоном, будто они столкнулись в фойе театра и у него, как назло, оказался лишний билет, — и от этого возмутительного, ни к одному уставу не сводимого спокойствия ей стало до неприличия легко.

Ответить Настасья Николаевна не успела. Обе отметки десантных шаттлов на сканере исчезли — одна за другой, буднично, как гаснут лампы. За бронестеклом это выглядело ещё короче: два челнока один за другим превратились в облака пара. Они даже не взорвались — не успели: каждый растворился в плазменном заряде такой яркости и плотности, что автоматическое затемнение стекла едва справилось, а на сетчатке остались два медленно гаснущих пятна. Зенитки так не бьют, отметила машинально контр-адмирал Зимина. Так бьёт средний калибр. А то и главный. Часть плазмы, не истратившись на челноки, дошла до «Новороссийска» и легла на его броню длинным оплавленным росчерком.

Это оказалось прелюдией. В следующие секунды по флагману вице-адмирала Суровцева работали уже все орудия невидимого крейсера — размеренно, слаженно, залп в залп, — и били они в первую очередь даже не по башням палубной артиллерии, а по гнёздам зенитных батарей. Кто-то на далёком мостике решал задачу в правильном порядке: сначала выключить всё, что способно дотянуться до одинокого шаттла у чужого борта, остальное — потом. Настасья Николаевна смотрела, как одна за другой вспухают и осыпаются зенитные установки, между которыми она только что металась, и испытывала чувство, для которого в уставе не было статьи. Ближе всего подходило: за ней пришли.

Крейсер «2525». Лёгкий крейсер, нынешний флагман контр-адмирала Василькова. В иллюминатор его, конечно же, видно не было — но Настасья Николаевна знала, что он там, с уверенностью, которой не требовались приборы. Приборы, впрочем, подтвердили: вскоре на её экране прорисовался силуэт, а под ним — идентификатор именно этого корабля.

— Борт, — вошёл в эфир новый голос: женский, незнакомый, собранный — офицер с мостика крейсера. — Передаю координаты и маршрут. Отметки на вашей карте. Держитесь коридора: он расчищен. Как приняли?

Маршрут лёг на карту тонкой уверенной ниткой. Настасья Николаевна утёрла слёзы — быстро, ладонью, так, словно в пустой кабине было кому их увидеть, — и улыбнулась.

— Приняла, — ответила она. — Выполняю.

И, уже разгоняя шаттл по коридору, добавила в эфир — не мостику, а тому, кто наверняка слушал:

— Вы постоянно опаздываете, господин контр-адмирал. Вас всю жизнь приходится ждать.

Шаттл набирал ход, отдаляясь от вражеского крейсера по расчищенному коридору, и оборачиваться не было нужды: экран говорил всё сам — огонь «2525» не прекращался ни на секунду.

Позади неё, залп за залпом, рушилась обшивка «Новороссийска»…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.