На орбиту мы так и не вернулись.

Хотя челнок уже прогревал дюзы на дворцовой площадке, и Настасья Николаевна успела взяться за ручку двери, когда пришёл доклад, что безопасного коридора для возвращения на свои корабли больше нет. Ни для адмиралов, ни для санитарных бортов, ни для кого. Над Суражем-4 начинался бой, а сквозь бой не летают даже те, кому позарез нужно на собственный мостик.

Пару минут назад я выпросил у государя разрешение ещё немного побыть адмиралом. Вселенная приняла заявку в работу с расторопностью, которой я за ней прежде не замечал.

— «2525» подождёт, — сказал император. — И «Елизавета Первая» подождёт.

— Моя «Елизавета» стоит в секторе практически без верхней палубы, — Зимина попыталась отстоять свою позицию с той особой аккуратностью, которая заменяла ей ругань. — Ей только и остаётся, что ждать. А вот мне — нет.

— Вам тоже, Настасья Николаевна. — улыбнулся Иван.

В принципе, подумав, я согласился с доводами государя…

Внезапное появление свежих сил противника — самый быстрый в Империи способ пересмотра кадровых вопросов.

Четырнадцать вымпелов первого министра шли к планете. Не крались, не щупали оборону, не разворачивались в поисковые порядки — шли, как летят домой. «Агамемнон» вёл, «Барбарос Хайреддин» держался в полукорпусе за ним, и две колонны больших десантных кораблей тянулись следом, похожие на обоз.

Самое страшное в тылу нашего орбитального хозяйства, на дальних стояночных орбитах, висели транспорты. Несколько десятков судов и БДК, набитых штурмовыми подразделениями императора: тяжёлая пехота, которую свозили сюда под операции по добиванию эскадры Суровцева и которую никто не успел ни спустить вниз, ни увести. Час назад это называлось резервом. Теперь это называлось лёгкой добычей.

Девять кораблей Керема Рейса отделились от ордера и рванулись туда — крейсера и галеры, лёгкие, злые, с нимидийскими таранными форштевнями. Остальные продолжали идти к планете, даже не оглянувшись: адмирал-паша выделил на бойню ровно столько, сколько счёл нужным, и в этой логике было больше презрения, чем в любом ультиматуме.

Эфир лопнул сразу.

— … «Двина-11», атакован, повторяю, атакован! Дайте целеуказание, хоть кто-нибудь!..

— … я транспорт, я не могу с ним драться, у меня четыре зенитки и полторы тысячи человек за переборками!..

— … отхожу к Суражу-3, к рудным модулям… может, среди ферм нас не разглядят…

Страшнее всего были не залпы. Страшнее всего было то, что никто из них не ждал команд, — потому что команд не было. Сектору полагался командующий — тот самый, что стоял сейчас на планете, под слоем атмосферы, охраны и высочайшего неудовольствия, и слушал их голоса. Обстоятельства моего отсутствия на орбите носили красивое название «аудиенция», только тысячам людей на этих бортах от красивых названий было не легче. Транспорты разлетались по орбите, как голуби с площади: кто-то жёг маршевые, пытаясь оторваться от планеты, кто-то нырял к ближайшим промышленным модулям, надеясь затеряться среди добывающих ферм и бункеров с нимидийской рудой. Голубей это никогда не спасало.

Галеры догоняли их играючи. Я смотрел, как на планшете отметка преследователя сливается с отметкой беглеца, вспыхивает короткая строка телеметрии — и остаётся одна отметка, уже никуда не идущая. Иногда галера даже не тратила боезапас: таранный форштевень, разница скоростей — и транспорт с семью сотнями штурмовиков внутри раскрывался, как консервная банка. Расстрелянным везло больше. У расстрелянного корпуса есть шанс удержать герметичность хотя бы по отсекам.

Наблюдательность — проклятие моей профессии: я поймал себя на том, что оцениваю работу османских канониров, и оценка выходила высокой.

Доклады сыпались императору один за другим. Дежурные офицеры зачитывали их вполголоса, как сводки о наводнении: «Двина-11» уничтожена. «Ладога-2» уничтожена. «Терек» протаранен, разлом практически посередине, спасательных капсул не наблюдается. Иван Константинович стоял неподвижно, и только пальцы его на кромке планшета делались всё белее. Восьмилетний человек смотрел, как убивают его лучшую пехоту — по семьсот, по тысяче душ за погасшую отметку, и молчал, потому что приказывать в этой каше было некому и нечего.

Некому и нечего — это состояние, которое держится ровно до той секунды, пока кто-нибудь не взвалит его на себя. Вопрос о том, что я делаю с чужими полномочиями, сегодня уже разбирали в этом кабинете. Разбор прервали на самом интересном месте — грех было не воспользоваться.

— Дежурный оператор, — сказал я. — Общий канал на все транспорты и БДК орбитальной группы. Немедленно.

Офицер посмотрел с экрана, но не на меня — на императора. Правильно посмотрел: некоторое время назад меня сюда привезли выяснять, не много ли я на себя беру.

— Исполняйте, — кивнул Иван Константинович, не поворачивая головы.

Настасья Николаевна коротко взглянула на меня. В этом взгляде не было ни удивления, ни вопроса — только деловитая готовность человека, который уже прикинул, какую часть работы заберёт себе.

Микрофон мне достался лёгкий, изящный, из тех, что делают для докладов и поздравлений. Ничего. Сегодня ему предстояла другая работа.

— Всем судам орбитальной группы. Говорит контр-адмирал Васильков. Слушайте приказ. Немедленно — снижение. Вход в атмосферу по кратчайшей траектории, посадка на Сураж-4: полосы космодромов, степь, солончаки, любая ровная поверхность в пределах достижимости. Не строиться. Не ждать соседей. Не запрашивать подтверждения. Пошли.

Эфир осёкся — и взорвался снова.

— Говорит командир БДК «Онега-7». Господин контр-адмирал… вы понимаете, что приказываете? На поверхности мы неподвижные мишени! Нас с орбиты расщёлкают, как на полигоне!

Голос был немолодой, сорванный, и я его понимал. Всю жизнь этих людей учили одному: живучесть — это ход и манёвр. Я предлагал им лечь и не шевелиться.

— «Онега-7», отвечаю. Ваши корабли уже потеряны. Все до единого. У галер противника ход вдвое выше вашего, у вас зенитки против среднего калибра. Манёвром вы выигрываете четверть часа агонии. Поэтому слушайте внимательно: я не спасаю ваши корабли. Я спасаю тысячу человек у вас за переборками. Из горящего корпуса на земле люди в ратниках выбраться сумеют. Из разрушенного корпуса на орбите им выбираться некуда. Вниз, командир. Быстро!

Секунды две в канале жила одна пустая несущая. Я успел прикинуть, что скажу, если он откажется, и ни одно из этих слов мне не понравилось.

— … Принял. «Онега-7» пошла на снижение.

— Говорит «Ладога-9», — вклинился другой голос, моложе и злее. — Допустим, сядем. Дальше что? Ждать на стоянках, пока нас накроют сверху?

— Не ждать, — сказал я. — Сели — аппарели вниз, людей наружу и бегом от бортов, чем дальше, тем лучше. Корабль на грунте — уже не корабль. Это крыша, которая скоро загорится. Не сидите под ней.

— … Понял вас. Принял.

По голосу было слышно, что не понял. Ничего. На полосе такие вещи доходят быстро.

Главное они пошли.

Экран расцвёл десятками нисходящих дуг — неровных, торопливых, безобразных с точки зрения любого учебника: БДК валились в атмосферу на предельных углах, борт к борту, без эшелонирования, и атмосфера Суража встречала их такой болтанкой, что телеметрия захлёбывалась. Плевать на учебники. Учебники пишут для тех, у кого есть завтра.

Настасья Николаевна встала рядом со мной и молча занялась тем, что умела лучше всех: превращением паники в расписание. Она вызывала борта по одному, коротко, без единого лишнего слова, и втискивала их торопливые дуги в подобие очереди.

— «Двина-3», примите вправо, ваш коридор занят… Полоса у рудных терминалов, старая, грузовая. Вижу, что короткая. Вам с неё не взлетать, командир. Вам на неё упасть, желательно аккуратно.

— Разводите их по разным районам, — сказал я вполголоса. — Чтобы одним накрытием…

— Уже развожу, Александр Иванович, — отозвалась она, не поднимая головы. — Займитесь своим делом. У вас отлично выходит говорить в общий канал страшным голосом.

Крыть было нечем.

Из всех людей, с которыми можно было застрять в чужой резиденции посреди разгрома, судьба выдала мне единственного, с кем застревать не обидно. Вслух я этого, разумеется, не сказал: не то место, не тот день и многовато микрофонов.

Девять — вот цифра кораблей противника, которая нас спасала. Не доблесть, не тактика — простая нехватка палачей. Пока галеры Рейса потрошили замешкавшихся на высоких орбитах, пока крейсера гонялись за беглецами у добывающих ферм, нижний эшелон нырял. Девять кораблей не успевают быть в тридцати местах сразу; у всякой резни есть пропускная способность.

— Сколько успеет? — спросил император, не отрывая глаз от планшета.

— Треть, — сказал я. — Если Рейс не бросит охоту у модулей — треть.

— А если бросит?

— Тогда меньше.

Он кивнул и больше не спрашивал. Гинце за его плечом впервые за день не имел наготове процентов.

Примерно треть и вышла. Остальные две трети остались наверху — россыпью остывающего металла на неправильных орбитах, и у каждой отметки в этой россыпи имелись имя, номер и список личного состава, который кому-то ещё предстояло сверять. Я понимал, что сейчас это называется победой.

Первые БДК коснулись грунта уже через четверть часа — если слово «коснулись» вообще применимо к тому, как многотысячетонная коробка бьёт брюхом в полосу, зарывается, скребёт бетон и замирает в туче пыли и пара. С аппарелей ещё не осевших кораблей сыпались штурмовики: чёрные точки, ручейки, потоки. Кто-то выводил технику, большинство бежало налегке, и это было ровно то, чего я хотел. Бегущий солдат жив. Остальное — детали.

Адмирал Рейс понял, что добыча уходит.

Османы ударили с орбиты, вдогонку, чуть ли не по площадям. Плазма с такой дистанции приходит вниз растрёпанной, широкой, уже не сгустком, а огненным дождём, но десантному кораблю на полосе хватает и дождя. На кадрах с уцелевших камер космодрома накрытие ложилось по стоянкам: один БДК вспух изнутри и осел, второй переломился, у третьего занялась корма, и из его носовых аппарелей всё ещё выпрыгивали люди — в дыму, наискось, кубарем, на фоне собственного пожара. Кто успел отбежать — отбежал. Кто был в кормовых трюмах, тот остался там, и я запретил себе прикидывать, сколько их, потому что этой арифметикой мне ещё заниматься ночью, а ночью я с ней справляюсь хуже.

Император смотрел туда же, куда и я.

Полосы горели. Вдоль них, между остовами, по бетону и рыжей степной траве разбегались от огня маленькие тёмные фигурки — сотни, тысячи фигурок: пригибаясь, падая, поднимаясь и снова бегом.

Живые.

Шесть тысяч.

Цифра собиралась по кускам — из докладов начальников космодромов, из сводок гарнизонных постов, из перекличек на аварийных частотах — и к исходу устоялась. Около шести тысяч уцелевших. Они выходили к сборным пунктам, обожжённые, оглохшие, злые, и офицеры внизу считали их по головам, потому что считать по спискам было уже негде.

Кабинет императора слушал. Непривычное занятие для помещения, где привыкли слушать орбиту: голоса снизу шли медленнее и тяжелее, они не докладывали — рассказывали, и отучить их от этого не могла никакая уставная форма.

— Предварительно — шесть тысяч космодесантников, государь, — докладывал дежурный с экрана. — Сбор в трёх районах. Ходячих раненых много, тяжёлых… — он запнулся. — Тяжёлых мало.

Куда делись тяжёлые, пояснять никто не стал.

На одном из открытых каналов, чей-то охрипший бас требовал носилки и, не дожидаясь ответа, докладывал дальше — привычка человека, которого жизнь давно отучила ждать. Я запомнил этот бас. Такими голосами потом командуют сводными батальонами.

Возвращаться на «2525» больше не имело смысла, и я понял это раньше, чем додумал мысль до конца. Не потому, что не дали бы коридор — теперь, пожалуй, дали бы, а потому, что наверху мне стало нечем командовать. Оборона системы сжалась до двух вещей: фортов Константинова Вала и планеты, на которой я сейчас находился. Форты в моём присутствии не нуждались — они умели ждать и стрелять без вдохновляющих речей.

Планета — нуждалась.

По внешнему обводу карты неторопливо и неотвратимо подтягивались к Суражу-4 две колонны больших десантных кораблей противника. «Агамемнон» шёл в центре построения — так идёт по тёмной улице человек, несущий крупную сумму: не быстро, не медленно, в середине толпы. Вокруг линкора держались четыре золотых крейсера — личное охранение первого министра, которое он всю кампанию не выпускал из виду, а сегодня выстроил вокруг транспортов.

И вот это отвечало на все вопросы разом. Десант не возят к планете, которую собираются осаждать. Десант подвозят к планете, которую собираются брать на штыки. Граус вёз сюда свои штурмовые полки за тем же, за чем государь когда-то свозил в «Новую Москву» свои: под этим небом стояла столица, в столице — резиденция, а в резиденции — мальчик за слишком большим столом. Всё остальное в этой войне было приложением к данному пункту.

— Ваше величество, — сказал я. — Прошу разрешения принять командование обороной планеты. Командовать буду отсюда.

— Вы занимаетесь этим уже час, Александр Иванович, — ответил император, не поднимая головы от сводки. — Я лишь узакониваю сложившееся положение. Принимайте.

Через две минуты мне дали канал на «2525».

— Айк. Слушай и не перебивай. Я остаюсь внизу — принял оборону планеты. Крейсер держи у первой линии, под прикрытием фортов. В драку не лезь. Ты и корабль мне нужны целыми.

Пауза вышла долгая. Я почти видел, как на том конце человек набирает воздух для возражений — и складывает их обратно, одно за другим.

— Принял, — сказал наконец Пападакис. — Один вопрос разрешите. Внизу ведь скоро начнётся то же, что творилось наверху.

— Поэтому я и внизу, — ответил я. — Конец связи, капитан. Работаем.

Адмирал без флота — существо, в служебной иерархии не описанное: нечто среднее между советником и экспонатом. Единственный способ не стать экспонатом — найти себе новый флот. Мой стоял сейчас на выжженных полосах, разбегался по степи и назывался пехотой.

Дальше пошла работа, которой не бывает в хрониках, потому что она скучная: война на девять десятых состоит из ведомостей. Уцелевших — свести в сводные батальоны, командиров назначить из тех, кто вывел людей из огня: таким уже верят. Арсеналы гарнизона — вскрыть: шесть тысяч человек без тяжёлого вооружения — погорельцы, с вооружением — оборона столицы. Всё, что в гарнизоне умеет стрелять — развернуть и рассредоточить, потому что стоящее кучно и умирает кучно. Гарнизонные интенданты, постаревшие за этот неполный час на целую жизнь, спрашивали, по какой форме оформлять выдачу. Я разрешил оформлять по форме «разберёмся потом».

Настасья Николаевна всё это время стояла у дальнего края карты и смотрела не туда, куда смотрели остальные. Остальные смотрели на десантные колонны. Она — в дальний сектор, где серым неподвижным облачком висела у своих судов-генераторов эскадра Суровцева. Смотрела Настасья Николаевна так, будто у этого облачка имелись перед ней личные, ещё не закрытые обязательства.

— Он точно не будет отсиживаться, — сказала она, когда я подошёл. — Валериан Николаевич стоит там не потому, что боится, а потому, что пока рано. Он ждёт начала высадки. Форты займутся десантом — и тогда он ударит. В этот раз вместе со своим шефом, по общему плану и по расписанию. Порознь мы их уже видели. Скоординированных — ещё нет, и мне заранее не нравится это зрелище.

— Мне тоже.

— Тогда вы понимаете, куда я сейчас полечу. — Она развернулась к столу прежде, чем я успел ответить. — Государь! Прошу разрешения покинуть резиденцию. В секторе четырнадцать моих вымпелов и доки, полные железа, которое в будущем можно поставить в строй. Кто-то должен собрать из этого эскадру и отстоять космос. Это моя работа, и делать её отсюда нельзя.

Император поднял голову. Несколько секунд он смотрел на неё, и я не взялся бы сказать, чего в этом взгляде было больше — расчёта или того, что у людей постарше называется «узнаю породу».

— Вы видели, что стало с теми, кто шёл сегодня через атмосферу, контр-адмирал.

— Видела, государь. Лучше многих.

— Хорошо, — сказал он. — Разрешаю. Соберите мне эскадру, Настасья Николаевна.

Прощание уложилось секунд в десять — больше у нас не было.

— Александр Иванович.

— Контр-адмирал Зимина.

— Удержите планету до моего возвращения, — сказала она. — Мне есть за чем возвращаться.

Она протянула руку — по-мужски, раскрытой ладонью. Ладонь была твёрдая, и я задержал её в своей ровно на секунду дольше уставного.

— Настасья…

— Не надо, — сказала она, отнимая руку. — Всё, что вы хотите сказать, я знаю. Всё, что хочу сказать я, вы услышите после. Вот вам и повод остаться в живых.

И вышла. Вернее — выбежала: от порога она уже бежала, и нога ей не мешала, потому что запрещать себе Настасья Николаевна умела лучше всех, кого я встречал на службе.

А я остался стоять с очень нехорошим расчётом в голове.

Над дневной стороной Суража-4 лениво и хозяйски ходили чужие отметки — выше зенитных потолков и ниже всякой совести. Атмосферу контролировал противник. Шаттл — не десантный корабль: ни брони, ни огневых средств, одна вежливая надежда, что никто не заметит. Для орудийного расчеты крейсера противника снять его на разгоне — вопрос не усилий, а желания. Останавливать её было бесполезно: этот опыт я приобрёл давно и оплатил по полной стоимости. Уговаривать — поздно. Приказывать — не мог: равный не приказывает равному, куда тому лететь умирать, тем более после разрешения Ивана.

В кабинете оставался лишь один человек, который мог её остановить. Строго говоря, останавливать должен был даже не он — а те, кем он распоряжался.

Гинце стоял у окна, за которым темнел парк, и держал руки за спиной.

— Густав Адольфович.

— Александр Иванович, — отозвался он, не оборачиваясь.

— Мне нужна ваша помощь.

Вот теперь он обернулся. Неспешно, всем корпусом, с лицом человека, которому предъявили доказательство теоремы, считавшейся недоказуемой.

— Прошу прощения. Мне послышалось, будто сам контр-адмирал Васильков попросил у меня помощи.

— Вам не послышалось.

— Тот самый контр-адмирал, который нынче утром при государе назвал меня неприятным ему человеком.

— Тот самый.

— Который взялся за эфес, когда моя машина тронула его за плечо. Который пять лет полагает, что я променял науку на должность. Я ничего не упустил?

— Упустили таверну в Порт-Ройяле, — напомнил я. — Её обычно поминаю я, так что квиты. Густав Адольфович, если вам нужны извинения — будут. Письменно, после боя, в трёх экземплярах. Сейчас у нас счёт на минуты.

Он склонил голову набок — самую малость, как прибор, меняющий угол измерения.

— Говорите.

— Зимина идёт к шаттлу. Её снимут на разгоне, раньше кромки стратосферы. Задержите её. Вашими Алексами. Я видел, как они работают. Они успеют.

— Вы просите применить моих роботов к контр-адмиралу императорского космофлота, — уточнил он с удовольствием дегустатора. — Против её воли.

— Против её воли, — подтвердил я. — Воля у неё сегодня одна: успеть на собственную гибель. Такую волю я уважаю, но наблюдать за этим не намерен. Также я прошу не дать государю потерять одного из лучших его флотоводцев. Пересчитайте сами, вы это любите: сколько их у него осталось. Один из которых стоит перед вами и просит. Вторая через десять минут сгорит вместе с шаттлом. Проценты — по вашей части, Густав Адольфович.

Он молчал секунды три, и я не мешал: торопить его было так же полезно, как торопить расчёт контура.

— Доводы имеют смысл, — произнёс он наконец тем же голосом, каким читал мне пункты. — Флотоводцев у государя действительно немного. Терять их подобным образом глупо, а глупость я не люблю даже больше, чем вас. Алекс-2.

Он не повысил голоса, и всё же от дверей отделилась серая фигура и оказалась рядом — как всегда, без промежуточных положений.

— Контр-адмирал Зимина направляется к посадочной площадке, — сказал Гинце. — Не позволяй ей покинуть планету. Доставь в надёжное охраняемое место. Куда — ты знаешь. Обращаться бережно: это не задержание, это сбережение актива.

— Принято, — сказал Алекс-2 голосом, в котором не было ничего, и вышел.

Спасибо я не произнёс. Мы оба понимали, что одним словом сегодняшний счёт между нами не закрывается, а других слов у меня при себе не было.

Гинце вернулся к окну — с достоинством человека, выигравшего спор, не открыв рта. Пожалуй, впервые за пять лет мы с ним сделали общее дело, и обоим хватило ума не отметить это вслух.

Император поднял глаза от очередной сводки, проводил серую спину робота коротким взглядом — секунда, не больше — и вернулся к докладам. Телохранителей у него сегодня убыло на единицу, забот прибыло целый ворох; в таком балансе малые величины не читаются.

Она мне этого не простит, подумал я. Разжалует из всех званий, которые успела мне присвоить, включая невоинские. Пусть. Прощение — вопрос будущего, а будущее — ровно тот товар, который я ей сейчас покупал.

Доклады тем временем слились в сплошной поток. Сводные батальоны — формируются, первые уже выдвигаются к периметру столицы. Арсеналы — вскрыты, раздача идёт с опережением всякой формы. Расчёты — по местам. В потоке снова мелькнул давешний охрипший бас: теперь он именовался «комбат-один» и требовал уже не носилки, а сектор обороны пошире. Я слушал, отвечал, двигал по карте силы, которых было мало, и краем сознания ждал одного-единственного доклада с посадочной площадки, который всё не приходил.

Вместо него пришёл наш грузный генерал-губернатор.

Дверь распахнулась без стука и без церемоний, и в зал вбежал Борисевич — вбежал, всем своим весом, всеми своими семьюдесятью годами. Я впервые видел Генриха Христофоровича без улыбки и понял, что буду помнить это лицо дольше, чем хотелось бы. Анекдотов при нём не было ни одного.

— Государь! — выдохнул он от дверей. — Доклад с постов наблюдения. Османы и крейсера Грауса встали над колоннами прикрытием… БДК пошли вниз. Входят в атмосферу!

Вторжение началось.

Примерно шестьсот шагов отделяли двери резиденции от посадочной площадки, и Настасья Николаевна собиралась покрыть их за две минуты. У ноги имелись собственные соображения. На пятидесятом шаге она напомнила о себе коротким уколом, на сотом перешла к ультиматумам, и бег превратился в то, что уставы деликатно называют «ускоренным передвижением», а очевидцы — хромотой.

С хромотой Настасья Николаевна поступила так же, как со всеми, кто мешал ей по службе: перестала слушать.

— Борт три, — бросила она в идентификационный браслет, не сбавляя шага. — Прогрев. Стартуем, как только я на буду борту.

— Прогрев идёт, — отозвался пилот после паузы, которая ей не понравилась. — Контр-адмирал, диспетчерская даёт нашему коридору «жёлтый». Верхние эшелоны под чужим контролем.

— Красного же не дала.

— Никак нет. Пока думает.

— Пусть думает после нашего старта, — сказала Зимина. — Работайте.

«Жёлтый» в переводе с диспетчерского языка означал: лететь можно, долететь — как получится. Её устраивал и такой перевод. Арифметика была на её стороне ровно до начала высадки: пока чужие экипажи заняты колоннами, одиночный челнок на форсаже имеет шансы проскочить — незамеченным или хотя бы недостаточно интересным. Скоро эта арифметика умрёт вместе с окном старта, и лететь станет не к чему.

Дальше считалось другое, и это другое было приятнее. Вымпелы, разбросанные по дальнему сектору, предстояло стянуть в единый ордер; доки — вытрясти до последнего исправного корпуса; экипажи — доукомплектовать теми, кто потерял корабль. «Елизавета Первая» стояла без верхней палубы, зато с живой ходовой, а флагману в предстоящем деле положено не блистать, а быть. Старик Юзефович повторял: эскадра собирается дважды — сначала в голове командующего, потом в пространстве. В голове у Настасьи Николаевны эскадра была собрана ещё в кабинете. Оставалось пространство.

Парк резиденции по сторонам дорожки стоял парадный и бесполезный, как караул на похоронах. Небо над ним ещё держало имперский порядок: огни, ни следа суеты. Лишь высоко на западе, где кончалась ответственность садовников, атмосферу начали расчерчивать белые росчерки — тонкие, аккуратные, почти красивые. Так выглядит из партера начало чужого спектакля: сначала похоже на салют, потом — на то, чем является.

Впереди, за контрольным постом, находилась площадка. Борт три грел двигатели, над бетоном плыла знакомая дрожь горячего воздуха. Настасья Николаевна прибавила. Нога взвыла. Она пообещала ноге госпиталь после сражения; обе стороны знали цену этому обещанию.

До трапа оставалось шагов тридцать, когда на её плечо легла рука.

Шагов за спиной она не слышала. Ни дыхания, ни движения — а по настилу нельзя пройти беззвучно и быстро, это знает каждый, кто хоть раз пробовал. Настасья Николаевна вздрогнула всем телом, по-настоящему, до холода между лопаток, и обернулась раньше, чем успела себе это запретить. Страх редко приходит от опасности; чаще он приходит от внезапности. Опасность она приняла бы спокойнее.

Перед ней стоял Алекс-2 — ростом с дверь и примерно такой же выразительный.

— Контр-адмирал Зимина, — произнёс он. — Мне приказано сопроводить вас в безопасное укрытие. Прошу следовать за мной.

— Приказано, — повторила она, стряхивая его ладонь; ладонь позволила себя стряхнуть. — Кем?

— Советником Гинце.

Из всех фамилий, какие он мог назвать, эта подействовала быстрее прочих — как нашатырь: резко, неприятно и отрезвляюще. Настасья Николаевна коротко засмеялась, без всякого удовольствия.

— Передай своему конструктору: его заботу я ценю по прейскуранту его же процентов — то есть дорого и в долг. Опека мне не требуется. Мне требуется как можно быстрей прибыть на орбиту. Уйди с дороги.

Она шагнула к трапу. Алекс-2 оказался у трапа раньше. Самого движения она не уловила: вот он стоит слева и позади — вот он уже впереди, между ней и аппарелью, и серый корпус закрывает проём с запасом по всем габаритам.

— Ваш маршрут отменён, — сообщил он. — Вероятность поражения челнока на разгонном участке оценивается как крайне высокая. Также имеется просьба контр-адмирала Василькова.

— Что?

— Контр-адмирал Васильков просил не позволить вам покинуть планету, — ровно повторил Алекс-2. — Обоснование: государю не хватает флотоводцев, чтобы терять их так глупо.

Вот теперь её затрясло по-настоящему. Гинце — ладно; от Гинце она ждала любой пакости, упакованной в заботу, с описью и печатью. Но Александр Иванович… Человек, который от переполнявших его чувство на прощание не сумел сказать ей и трёх слов — и оба знали каких, — этот человек не мог выслать к ней конвойного. Тем более этого. Он мог спорить с ней до хрипоты, мог пойти к государю, мог, в конце концов, встать в этот проём сам. Он знал её слишком хорошо, чтобы не понимать: с ней так нельзя. Значит, врёт машина. Машины лгут, когда им приказано лгать; в ведомстве Гинце это называется «легендой прикрытия», и вкус к легендам там всегда был отменный.

— Ложь, — бросила Настасья Николаевна. — Васильков такого не просил. Пропусти. Это приказ контр-адмирала императорского космофлота.

— Ваш приказ не может быть исполнен. Распоряжение советника имеет приоритет в рамках режима охраны резиденции.

— Пропусти!

— Не могу, контр-адмирал.

— Контр-адмирал, мы готовы, — напомнил из браслета пилот, которому из кабины не было видно ничего, кроме серой спины в проёме. — Окно закрывается.

— Ждите, — сказала Зимина, и слово далось ей тяжелее любого доклада о потерях.

Дальше она сделала то, что сделал бы любой офицер, у которого из аргументов остался последний. Ладонь легла на эфес, большой палец привычно нашёл утопленную кнопку: плазменный клинок встаёт из эфеса быстрее, чем противник успевает о нём пожалеть, и даже корабельная броня относится к нему с уважением.

Кнопка так и осталась ненажатой.

Пальцы Алекса-2 сомкнулись на её запястье — без рывка, без боли, с механической окончательностью дверного замка. Она рванулась. С тем же успехом можно было вырываться из задраенного шлюза. Робот держал её руку на весу бережно, как держат птицу, и надёжно, как держат арестанта, и от сочетания этих двух бережностей хотелось выть в голос.

Она огляделась — по-боевому, срезом, как учили: что на поле есть полезного.

Пилот в кабине не в счёт: из вооружения у него штурвал и хорошие манеры. Ограда, камеры, пустой парадный парк. И — у контрольного поста, шагах в сорока, трое: прапорщик и два гвардейца дворцовой охраны. Этим утром именно они проверяли их с Васильковым допуски; прапорщика она запомнила — немолодой, обстоятельный, из той породы служак, что дочитывают предписание до конца даже под обстрелом. Сейчас все трое смотрели в её сторону, и по позам читалось: происходящее у трапа им уже не нравится, они лишь не решили, как оно называется по уставу.

— Ко мне! — крикнула Зимина командным, через всё поле. — Охрана — ко мне!

Решение было принято за них. Трое подошли быстро, на ходу разворачиваясь в уставной треугольник: прапорщик впереди, гвардейцы по флангам. Немолодой служака оценил картину в два взгляда. Контр-адмирал, известный ему лично и по списку допуска, — раз. Робот, известный ему как телохранитель государя, — два. Рука контр-адмирала, заблокированная манипулятором, — три. Первые два пункта плохо уживались между собой; третий не уживался ни с чем.

— Помогите, — сказала Настасья Николаевна, ненавидя это слово отдельно от всей ситуации. — Эта чёртова машина удерживает меня незаконно.

— Отпустить контр-адмирала, — приказал прапорщик роботу. Голос у него был будничный, рабочий: этим голосом он, надо думать, тридцать лет требовал предъявить пропуск. — Немедленно.

— Отказано, — ответил Алекс-2. — Я исполняю распоряжение советника Гинце в рамках режима охраны. Контр-адмиралу ничего не угрожает. Не вмешивайтесь и не производите действий. Это предупреждение.

— Предупреждения здесь делаю я, — сказал прапорщик и потянул из кобуры пистолет.

Дальнейшее заняло меньше времени, чем занимает чтение об этом.

Ствол пошёл вверх, к лицу робота, и не дошёл. Свободный манипулятор сместился, воздух коротко свистнул, и прапорщик закричал: правая рука висела под углом, под каким руки не висят, пистолет уже стучал по бетону. Гвардейцы вскинули винтовки — слаженно, по уставу, на вдохе. Выстрелить не успел ни один. Алекс-2 прошёл между ними, как проходят между стойками тренажёра: два касания, по одному на брата, и оба легли там, где стояли. Не сломанные — выключенные. Разницу Настасья Николаевна отметила краем сознания, с холодным изумлением: он на ходу разбирал, кого ломать, а кого гасить.

Ради этих двух касаний ему пришлось освободить её запястье.

Секунды две, может, три. Ладонь на эфесе, палец на кнопке, клинок на взводе. Потом она тысячу раз пересчитает это время по кадрам и не найдёт себе оправдания: рука была свободна, а она стояла и смотрела, оцепенев, как курсант на первом разборе крушения.

Прапорщик оправданий искать не стал. Лёжа, воя от боли, он дотянулся левой, неродной рукой до пистолета, поднял его с бетона и выстрелил в широкую серую спину — один раз, точно, между лопаток, туда, куда учат стрелять. Попал. Звон удара о композит вышел безобразно громким и безобразно бесполезным.

Алекс-2 сделал шаг назад и один раз, коротко, сверху вниз опустил манипулятор. Удар пришёлся в голову. Второго не потребовалось.

Настасья Николаевна воевала не первый год и видела смерть в ассортименте. Эта была из мгновенных. Немолодой обстоятельный служака, дочитывавший всякое предписание до конца, перестал быть — не успев узнать, что сегодняшнее предписание было составлено против него.

Стало слышно, как греются двигатели борта три. Других звуков на площадке не осталось.

— Контр-адмирал! — сорвался в браслете голос пилота. — Я слышал выстрел! Что там у вас⁈

— Отбой старта, — обречённо сказала Зимина. Голос принадлежал ей не весь. — Глуши двигатели, борт три. Окно закрыто.

Пилот не переспросил. Умный человек.

Она смотрела на робота. Робот развернулся к ней — на спине, там, куда пришлась пуля, светлела отметина размером с монету. Больше от последнего поступка прапорщика не осталось ничего.

— Ты его убил, — воскликнула она. — Ты это понимаешь? Он уже не был угрозой.

— Он произвёл выстрел по телохранителю государя, исполняющему приказ, — ответил Алекс-2. — Протокол квалифицирует это как вооружённое нападение в охраняемом периметре. Ответ протоколом не ограничивается. Мне жаль, если вам жаль.

Последняя фраза была собрана до того безграмотно по-человечески, что Настасья Николаевна поняла: это не сбой. Это почерк Густава Гинце собственной персоной — привычка вкладывать в машину слова утешения, не вложив самого утешения.

Она посмотрела на трап, до которого не дошла нескольких шагов. На гвардейцев — те начинали шевелиться, благо живые. На тёмное пятно, расползавшееся из-под прапорщика по бетону. Задача, которой она жила последние полчаса, никуда не исчезла: вымпелы, доки, ордер к рассвету — всё это по-прежнему ждало её наверху. Только теперь между ней и её задачей лежал человек, погибший за попытку ей помочь, и стоял механизм, убивший его в порядке вещей.

— Куда ты меня поведёшь? — спросила она ровно, потому что кричать на машину было всё равно что стрелять в неё.

— В безопасное укрытие на территории резиденции. Обращаться с вами предписано бережно.

— Бережно, — хмыкнула и покачала головой Настасья Николаевна. — Великолепно.

Это слово встало ей поперёк горла — она уже знала, что надолго.

Алекс-2 протянул раскрытый манипулятор. Жест был скопирован с человеческого так старательно, что от него делалось только хуже.

— Сдайте саблю, контр-адмирал, — сказал он. — И следуйте за мной…

Немного разобравшись с пехотой на местах, я снова вызывал Айка.

— Дайте связь с «2525», — сказал я, и императорский пульт подчинился с готовностью, с какой техника слушается всякого, кто говорит уверенным тоном. Технике безразличны звания. Ей важна интонация.

Экран ожил. Пападакис смотрел на меня с мостика своего крейсера — живой, целый и даже причёсанный.

— Александр Иванович! — воскликнул он. — Мы наблюдаем отсюда, как БДК входят в атмосферу, и я как раз собирался запросить…

— Наблюдать будете в свободное время, капитан. Предупреждаю сразу: свободного времени не будет. Слушайте приказ. Император поручил мне командование обороной. С этой минуты вы принимаете на себя обязанности главнокомандующего орбитальной группировкой. Исполняющего обязанности, — уточнил я на всякий случай.

Как показали дальнейшие тридцать секунд, случай был именно такой.

— Задачи три, фиксируй. Первая: все повреждённые корабли контр-адмирала Зиминой отвести под прикрытие фортов Константинова Вала. Все до единого, включая те, чьи командиры будут клясться, что справятся сами. Вторая: непрерывное наблюдение за эскадрой Суровцева у судов-генераторов. Любое движение — куда пошёл, как перестроился, сколько вымпелов отделилось — докладывать мне немедленно, в любое время. Третья: в бой не ввязываться ни при каких обстоятельствах. Ваша работа — смотреть и сохранять, а не геройствовать.

— Вас понял, господин контр-адмирал! — отчеканил Айк, и где-то между вторым и третьим словом в его голосе прорезался металл, которого там раньше не водилось. — Примите мои заверения: я наведу на этой орбите порядок. А то распустились тут без твёрдой руки.

«Наведу порядок». «Твёрдой руки». Это говорил человек, который два дня назад испрашивал у меня разрешения перекрасить кают-компанию и волновался, не слишком ли смел выбранный оттенок бежевого.

Власть действует, как алкоголь: мгновенно и без инструкции по дозировке. Айк получил свою порцию и уже разговаривал со мной тоном, каким объявляют большие манёвры. Осуждать его было не за что: я сам был когда-то лейтенантом, впервые оставленным за старшего, и, по отзывам сослуживцев, меня в те дни хотелось выбросить из ближайшего шлюза в открытый космос. Но осуждать и оставлять без присмотра — вещи разные.

— Рад вашей решимости, капитан. Тогда последнее. Вашего старшего помощника, лейтенанта Завадовскую, я назначаю куратором действий исполняющего обязанности командующего. Все ваши распоряжения идут через её визу. Обо всех отступлениях от моего приказа она докладывает мне лично и без согласования с вами.

Пауза на том конце связи вышла длинной и содержательной.

— Куратором, — повторил Айк. — Завадовскую. Моего собственного старпома. Надо мной.

— Не над вами, капитан третьего ранга. Рядом с вами. Разницу почувствуете в ближайшие же часы.

— Разрешите вопрос. — Металл из голоса уже изъяли, а обиду уложить на его место ещё не успели. — За что такое недоверие?

— Это страховка. Недоверие выглядит иначе: при недоверии командующим стала бы Завадовская, а куратором — вы.

Айк обдумал услышанное и решил считать его комплиментом. Он ещё не знал, чем оборачивается кураторство женщины, которая помнит устав наизусть и цитирует его, как поэзию, — с выражением и в самый неподходящий момент. Я знал. Собственно, в этом и состоял замысел.

Договорить нам не дали. Пульт вспыхнул тремя вызовами с поверхности разом, и дежурный офицер связи доложил то, чего мы ждали и что надеялись услышать несколько позже:

— Первые БДК противника произвели посадку! Квадраты семь, девять и двенадцать, по периметру столицы. Идёт выгрузка живой силы и техники. Батальон за батальоном, господин контр-адмирал. Они даже не маскируются. В общем-то и не торопятся.

Ещё бы им торопиться. Планетарной обороны на Сураже не существовало как класса: в предыдущий раз Суровцев, захватывая планету, первым делом снёс ракетные позиции и радары наведения, а восстанавливать их с тех пор никто не удосужился — включая, что характерно, самого Суровцева. В итоге десант первого министра входил в атмосферу с комфортом рейсового лайнера. По кораблям, набитым чужой пехотой, не стреляло ничего, кроме моей нервной системы, а её, увы, на лафет не поставишь.

— Сколько всего бортов?

— На грунте одиннадцать. В снижении наблюдаем ещё семь.

Восемнадцать десантных кораблей. Переводить их в батальоны я не стал: итог относился к числам, которые не произносят вслух при детях, а один ребёнок стоял в трёх шагах от меня и слышал каждое слово.

Граус высаживался по всем правилам военной науки — по периметру, с охватом, не подставляя ни один борт под несуществующий огонь. Первый министр воевал так же, как правил Империей: аккуратно, законно с виду и с подавляющим перевесом.

— Продолжайте наблюдение, — сказал я дежурному. — Все изменения — мне на пульт немедленно.

Дальше началась работа.

Оборона города начинается не с окопов. Она начинается со списка абонентов.

Я поочерёдно вызывал командиров частей — тех, кто успел вывести людей с транспортов раньше, чем Керем Рейс сжёг сами транспорты. На штабных схемах это гордо именовалось «силами планетарной обороны». В эфире это выглядело куда скромнее: остатки батальонов, роты без комбатов, комбаты без рот, склад боепитания без охраны и охрана без склада. Каждый сидел на своём клочке земли и был убеждён, что остальные погибли, при этом, надо отдать им должное, каждый из них готовился воевать в одиночку до последнего.

— «Гранит-3» на связи, — прохрипел эфир. — Подполковник Ерёменко. Четыреста двенадцать штыков, два миномёта и никакого представления о происходящем.

— Представление сейчас появится, подполковник. Говорит контр-адмирал Васильков, командующий обороной столицы. Ваш участок — южная эстакада и промзона до реки. Окапывайтесь. Стягивайте к себе всех, кого найдёте западнее. К городу никого не пропускать.

— Есть южная эстакада, — отозвался Ерёменко и, помедлив, добавил: — Хорошо, что вы отыскались, господин контр-адмирал. А то мы тут чисто по интуиции, а интуиция у меня довоенного выпуска.

За ним в эфир один за другим выходили «Кварц», «Слюда», «Базальт» и ещё дюжина позывных минерального происхождения — ребята в мирное время, похоже, увлекались геологией. Каждому командиру доставалось одно и то же: участок, сосед слева, сосед справа, запасная частота и финальная фраза, которую я к десятому разу произносил уже автоматически, — держать периметр, к резиденции не подпускать. Майору Скибе, у которого от батальона остались сто семьдесят человек и одна большая злость, отошёл северный вокзал. Капитану с позывным «Базальт», так и не назвавшему фамилии, — развязка у гидроузла. Фамилию я выпытывать не стал: человек воюет, остальное выясним после победы.

— «Кварц», у вас в тылу госпиталь на восемьсот коек. Учитывайте.

— Не в тылу, господин командующий, — ответил «Кварц». — Уже на линии.

На карте из обрывков и остатков постепенно проступала линия обороны. Кривая, дырявая, местами существующая исключительно в виде моей уверенности в её существовании — но линия. Люди, несколько минут назад бывшие толпой уцелевших, на глазах становились гарнизоном. И больших подкреплений для этого не требовалось. Потребовалось, чтобы кто-то назвал их гарнизоном вслух.

Борисевич наблюдал за процессом из кресла и комментировал в привычном жанре:

— Девятнадцать командиров за сорок минут, вы видели, ваше величество? Александр Иванович, после войны идите ко мне, в вице-губернаторы. У меня двадцать два начальника департаментов, и я их третий месяц не могу собрать даже на общее совещание.

— Генрих Христофорович, — произнёс Гинце, не отрываясь от планшета, — если вам необходимо упражняться в остроумии, выберите жанр покороче. Например, молчание.

— Молчание мне не идёт, уважаемый Густав Адольфович. В молчании я выгляжу на свои семьдесят. В разговоре — на шестьдесят девять, а это уже совершенно другой человек.

Император не улыбнулся ни разу — даже там, где Борисевич этого честно заслуживал. Иван Константинович стоял у карты, выпрямив спину, и смотрел, как по экрану расползаются красные отметки чужих батальонов и как навстречу им, по одной, зажигаются наши. Один раз он спросил, не поворачивая головы:

— Красных намного больше, чем наших?

— Больше, ваше величество, — врать ему я не собирался. — Но войны выигрываются не отметками на карте.

— Чем же?

— Иногда упрямством. Побеждает тот, кто дольше отказывается признать, что проиграл.

Мальчик кивнул с таким видом, будто записал это в невидимый блокнот, и вернулся к карте. Ему было восемь, и он учился смотреть на войну. Я предпочёл бы, чтобы этот урок достался ему лет через двадцать. Ещё лучше — никогда.

В докладах образовалась пауза — минуты на полторы, не больше. На войне пауза — единственная валюта, которой фронт расплачивается с командующим, и тратить её полагается с умом.

Я потратил свою неудачно: обернулся.

Алекс-2 стоял посреди кабинета. Он вошёл без единого звука — я уже знал за ним эту манеру и всё равно ощутил холодок. Но холодок был пустяком по сравнению с тем, что я разглядел, когда робот сделал шаг к свету: отметину на спине. Свежую, с оплавленными краями. Такие следы оставляет пуля армейского пистолета — и ничто, кроме неё.

Когда он выходил, этой отметины не было.

— Алекс, — я шагнул наперерез. — Где контр-адмирал Зимина?

Робот обошёл меня, как обходят предмет мебели — не задев и не удостоив взглядом. Он направился прямиком к Гинце, наклонился к его уху и произнёс несколько слов, не предназначенных для остальных. Гинце выслушал, коротко кивнул, и на его лице отразилось ровно то, что он разрешил на нём отразиться. То есть ничего.

— Густав Адольфович. Где Настасья Николаевна?

— В безопасном месте, Александр Иванович. Контр-адмирал жива и невредима.

— Где именно она находится? — я повысил голос.

— Место потому и безопасно, что его название не произносят в помещении с открытым каналом связи на половину планеты. — Гинце наконец поднял на меня глаза. — Добавлю для вашего спокойствия: оттуда контр-адмирал Зимина сможет принять самое деятельное участие в обороне. Полагаю, со временем это её даже утешит.

«Со временем» понравилось мне меньше всего. Вернее, нет. Меньше всего мне понравилась отметина на спине его робота. Я попросил Гинце не дать Настасье Николаевне погибнуть и при этом не уточнил способов. Теперь оставалось гадать, во что обошлось исполнение моей просьбы. И кому.

Впрочем, выяснять было некогда, и я сделал то, что на войне делает всякий, у кого закончилось время на правду: согласился на её отсутствие. Главное я знал. Настасья Николаевна не поднялась в это небо на шаттле, а в этом небе сейчас не уцелели бы корабли и посерьёзнее шаттла. Всё остальное можно предъявить Гинце позже — список моих будущих претензий к этому человеку и так пополнялся быстрее, чем я успевал его вести.

Закончить мысль мне не дали и на этот раз. Под потолком кабинета возник ровный, вежливый, ничей голос электронного секретаря:

— Ваше императорское величество. Входящий вызов в общем эфире. Отправитель — линейный корабль «Агамемнон».

Звуки в кабинете закончились разом. Борисевич даже не дошутил очередную шутку. Гинце опустил планшет. Дежурный офицер в динамике осёкся на середине слова. Даже война за окнами резиденции, казалось, придержала дыхание — послушать.

Иван Константинович медленно поднял голову от карты и нашёл глазами меня, а я — его, и несколько долгих секунд император и его командующий молча смотрели друг на друга поверх немигающей клавиши ответа.

— Соединяйте, — кивнул Иван Константинович.

Он опустился в кресло у пульта, положил ладони на подлокотники и выпрямил спину — так, как сидят государи на парадных портретах.

Экран развернулся во всю стену, и в кабинет вошёл, иначе не скажешь, наш старый знакомый — Птолемей Граус.

Первый министр был одет так, словно прибыл на торжества по случаю окончания войны, которую ещё не выиграл: тёмный золочёный мундир без единой награды. Награды носят те, кому требуется что-то доказывать; Граус давно доказывал только теоремы, в которых сам назначал аксиомы. За его спиной ровно светился мостик «Агамемнона», а улыбался он той улыбкой, какой улыбаются нотариусы, оглашая завещание, составленное в их пользу.

— Ваше императорское величество. — Поклон был выверен до градуса: ровно настолько кланяются законному государю, которого намерены свергнуть. — Благодарю, что приняли вызов. Признаться, я опасался, что ваши советники сочтут нашу беседу излишней.

— Мои советники считают излишним многое из того, что я делаю, — ответил Иван. — Говорите, первый министр. У вас ведь идёт высадка, а это дело хлопотное.

Я стоял в двух шагах за креслом и мысленно поаплодировал: парнишке восемь лет в обед, а шпильку возвращает почтой первого класса.

Граус улыбки не убрал, лишь вложил в неё немного грусти, как вкладывают закладку в книгу.

— Буду откровенен, время дорого нам обоим. Положение своё вы знаете. Эскадра контр-адмирала Зиминой лишена хода и возможности продолжать сражение. Форты без флота — ограда без дома. Мои батальоны в данную минуту занимают периметр столицы, и помешать этому некому: планетарную оборону Суража, увы, снесли ещё до меня. — Он развёл руками с сожалением хирурга, сообщающего диагноз, который сам же и организовал. — Сопротивление возможно, охотно допускаю. Оно бессмысленно — вот в чём беда.

— Вы вышли в эфир сообщить мне то, что я вижу из окна?

— Я вышел в эфир предложить вам выход. — Граус наклонился к камере, и голос его сменил регистр, зазвучал доверительно, почти по-домашнему. У первого министра была особая манера речи: с ним соглашаешься раньше, чем успеваешь разобрать, с чем именно. — Одно слово, ваше величество. Капитуляция. Слово неприятное, спорить не стану. Но взгляните, что оно покупает. Жизни ваших солдат на поверхности — раз. Жизни экипажей на повреждённых вымпелах — два. И главное — жизни гражданских. — Он помолчал — ровно столько, чтобы каждый в кабинете успел представить себе цифру потерь. — Штурм города — это огонь по площадям. Обязан быть честным: после штурма в столице не останется никого, кто мог бы нас с вами рассудить. Десятки тысяч жителей, ваше величество. Я слышал, вы дали им слово их защищать. Похвально. Обещания следует исполнять. Так исполните: одно ваше слово защитит их надёжнее любых баррикад.

Вот оно, мастерство, подумал я. Он упаковал предательство в обёртку сдержанного обещания и протянул её ребёнку жестом доброго дядюшки. Против орудий у меня имелись форты, против батальонов — сводные роты на периметре, а против этого голоса — ничего, кроме надежды, что мальчик в кресле слушает так же внимательно, как я.

— Что же взамен? — спросил Иван.

— Взамен я поступлю, как подобает истинному слуге Империи, которым, что бы вам обо мне ни докладывали, по-прежнему остаюсь. Вы и все корабли, способные идти своим ходом, беспрепятственно покидаете систему. Курс любой. Форты и повреждённые вымпелы, конечно же, остаются здесь, под охраной законного правительства. Назовём это платой за проезд. — Он чуть наклонил голову. — Согласитесь, условия щедрые. За одно слово я возвращаю вам будущее, ваше величество. В вашем положении это самая твёрдая из валют.

— Кому я сдаю форты, первый министр? — спросил император. — Империи или вам лично?

Задержка перед ответом вышла короткой, но я её расслышал.

— Империи, разумеется. Я лишь инструмент её воли.

— Инструменты не ставят государям ультиматумов.

— Ультиматумы ставит реальность, ваше величество, я их только озвучиваю. — Граус позволил себе лёгкий вздох государственного человека, уставшего от собственной точности. — Всё происходящее останется в правовом поле: Сенат утвердит любой исход.

— Кто на самом деле заседает в этом Сенате, я, видимо, узнаю из газет, — улыбнулся Иван.

— Из указов, ваше величество. Я предпочитаю документы прессе: их хотя бы читают потомки.

— Красиво говорите, надо признать, — сказал Иван и на секунду задумался. — Мне нужен час на размышление.

Граус рассмеялся — легко и, похоже, искренне. Смех у него был обаятельный; у таких людей обаятельно всё, включая эшафоты.

— Час — это время, за которое опытный командующий превратит столицу в крепость. Я ведь угадал, Александр Иванович? — Он поглядел с экрана мне в глаза; я вежливо промолчал. — Пятнадцать минут, ваше величество. Не больше. И примите это как комплимент: другому собеседнику я не дал бы и пяти.

Экран свернулся в точку и погас.

Пятнадцать минут. За такой срок нельзя укрепить город или эвакуировать квартал. За такой срок можно успеть одно: решить, кто ты и что тебе делать. Граус знал это не хуже нас — оттого и не дал часа.

Молчание легло на кабинет плотно, как гермозатвор. Сквозь приоткрытое бронестекло с южной стороны доносился звук на самой границе слуха — там работала чужая техника, дальняя гроза, которой не предвиделось конца. Алекс-первый и Алекс-второй стояли у стен неподвижно, на правах предметов интерьера, и на их фоне живые люди выглядели особенно живыми: Гинце протирал пенсне, Борисевич смотрел в окно, император сидел прямо и ждал. Я поймал себя на том, что жду вместе со всеми, хотя мне ждать полагалось меньше всех: у обороны перерывов на совещания не бывает.

— У нас пятнадцать минут, господа, — произнёс он и развернул кресло к нам. — Вернее, уже четырнадцать. Я хочу услышать каждого. Густав Адольфович, начинайте.

Гинце водрузил пенсне на место и не стал изображать раздумий.

— Соглашаться. Мне неприятно произносить это не меньше, чем вам — слышать, но я оперирую вероятностями. Оборона города против высаженного корпуса при господстве противника на орбите: перспективы исчезающе малы, доли процента. Ценность вашей жизни: абсолютная. Пока вы живы, ваше величество, существует законная власть и надежда на возрождение Российской Империи. Погибнете здесь — останется территория, на которой Граус, Дессе и другие поделят трофеи и примутся друг за друга. — Он говорил ровно, как диктуют формулы. — Уходим и сохраняем костяк: вас, штаб, лучших людей, ходовые вымпелы. Резиденция — вопрос технический: ничейных и нейтральных систем в национальном секторе контроля пространства нынче больше, чем людей, желающих вас свергнуть, а их, поверьте, немало. Найдём. Отстроим. Вернёмся.

Самое скверное в докладе советника было то, что я не находил в нём ни одной дыры. Гинце не запугивал и не приукрашивал. Он взвешивал.

— Генрих Христофорович?

Мы невольно приготовились к шутке — так в театре ждут выхода примы. Борисевич продолжал смотреть в окно и молчал долго, непривычно долго; Гинце успел заготовить замечание и не нашёл, к чему его применить.

— Я старый человек, ваше величество, — сказал наконец генерал-губернатор, и балагура в этом голосе не было ни на грамм. — Мне бы подраться. Ведь я как-никак боевой генерал. Ваша старшая сестра могла бы это подтвердить… Но советник прав, будь он неладен со своими процентами: ваша жизнь дороже моего города и планеты. Соглашайтесь, государь. — Он помолчал и добавил: — Простите, что без анекдота. Ничего в голову не лезет.

Мне сделалось по-настоящему холодно — холоднее, чем под орбитальным огнём. Пока Борисевич шутит, мир стоит на месте. Если Борисевич не подобрал шутку, значит, у нас проблемы.

— Александр Иванович?

Я открыл рот, чтобы согласиться с обоими: логика Гинце была чиста, как спирт, и жгла не хуже. Вместо согласия я услышал собственный голос:

— Разрешите сначала посчитать, ваше величество.

И принялся загибать пальцы — за эту привычку меня ругали ещё в академии: адмиралу положено считать в уме. Я считаю руками, когда цена вопроса — люди.

Я загнул первый палец.

— «Все корабли, способные идти своим ходом» — красивый оборот, за которым прячутся считанные вымпелы: после боя с Суровцевым большая часть эскадры неподвижна. На те вымпелы, что на ходу не поместятся ни гарнизон, ни даже экипажи с повреждённых кораблей, ни ваши союзники, вам присягнувшие. Кто будет составлять списки: этих берём, этих оставляем на съедение Граусу. Я таких списков составлять не стану и вам не советую: с них начинается то, что потом не отмыть.

— Люди — расходный аргумент, оттого Граус о них и не торговался, — ехидно заметил Гинце. — Но, продолжайте, командующий, у вас неплохо выходит.

Палец второй.

— Форты. Вместе с повреждёнными кораблями — почти шесть сотен боевых единиц. Сейчас на карте это неповоротливое железо. Через месяц, в умелых руках, это сила, которую в секторе сражения не победит никто: ни мы, ни османы, ни все флоты Империи разом. Теперь смотрите, как складывается. Первый министр отпускает императора, которого клялся низложить, — и забирает Константинов Вал. Ему не нужна ваша голова, ваше величество. Ему нужны несколько сотен самодвижущихся крепостей — и гражданская война закончится в его пользу без единого генерального сражения. Мы уйдём отсюда живыми и проиграем всё этим же вечером. Лишь узнаем об этом чуть позже, вот и вся разница.

— А оставшись, вы проиграете сегодня и здесь, — сказал Гинце. — Ваши пальцы красноречивы, но не отвечают на вопрос: чем вы намерены удерживать город и планету?

— Тем, что удерживает его последний час. Людьми, которые никуда не уходили. И фортами, которые пока наши.

— Форты без флота — ограда без дома. Вы слышали первого министра.

— Слышал. Ограда без дома — единственное, обо что ломали зубы все великие армии в истории. Дом можно сжечь. Ограду приходится брать.

Император поднял ладонь, и мы замолчали.

В этот момент подал голос электронный секретарь: с южного участка докладывали о разведке боем — головной батальон противника попробовал периметр на прочность и откатился, оставив на подходах две машины. Я коротко подтвердил прежний приказ: огня не жалеть, вперёд не выдвигаться. Война напоминала о себе деликатно, как кредитор в первый день просрочки.

Иван Константинович выслушал доклад до конца, кивнул и заговорил — неторопливо и отчётливо, как диктуют приказ, который нельзя будет переспросить.

— Густав Адольфович предлагает сохранить жизнь императора. Александр Иванович предлагает сохранить Империю. Я слушал вас и понял одно: я выбираю не между жизнью и смертью, а между двумя людьми, которыми могу стать. Один будет жить долго и вспоминать Сураж. Другой останется здесь — посмотрим, сколько ему отпущено. — Он обвёл нас взглядом. — Я обещал жителям этой планеты защиту. Бежав, слова не сдержу. А государь, не держащий слова, проиграет Граусу и без войны: тот хотя бы платит по своим векселям.

— Ваше величество. — Гинце снял пенсне, что означало у него крайнюю степень волнения. — Я обязан возразить. Риск…

— Возражение принято, учтено и отклонено, — сказал император с интонацией, которую не преподают ни в одной академии. — Это моё решение, Густав Адольфович. Отвечать за него — мне.

Борисевич у окна медленно разворачивался к нам, и на лице генерал-губернатора проступало выражение, которое он безуспешно пытался притушить. Так выглядит человек, которому объявили, что умирать всё-таки разрешается стоя.

— Время, — напомнил электронный секретарь. — До истечения срока четыре минуты.

— Соедините с «Агамемноном», — Иван Константинович поднялся, одёрнул китель и встал так, что кресло за его спиной сделалось лишним. — Первый министр просил одно слово. Одного не получится. Передайте три.

Он посмотрел на Гинце, на Борисевича, на меня — и я впервые за этот день увидел, как он улыбается.

— Мы будем драться.

Ответ императора ушёл к Граусу не по каналу связи.

В эфире первый министр был непобедим: там любое слово ложилось ему в руку, и из трёх наших он к утру собрал бы речь о неразумном мальчике и его безответственных советниках. Поэтому первыми к нему отправились не слова. На юго-западной трассе, у развязки гидроузла, дорогу к столице перегораживала рота космодесанта под командой капитана, так и не назвавшего мне фамилии, а напротив неё разворачивался штурмовой батальон Грауса — свежий, с иголочки, только что сошедший с аппарелей.

— «Базальт», говорит командующий, — вызвал я, едва угас экран с «Агамемноном». — Доложите обстановку.

— Стоят, господин контр-адмирал. — Голос у капитана был неторопливый и ровный, точно он диктовал опись имущества. — Походными колоннами, прямо на полотне. Не окапываются. Охранение выставили для галочки. Половина без шлемов. Курят.

— Курят, значит.

— Так точно. С передового поста доложили: их унтер предлагал нашим сигареты. Говорят, война кончилась, вопрос часа, чего лишний раз друг в друга целиться.

Вот как Граус снаряжал своих людей в этот поход: им объявили не бой, а вступление в сдавшийся город. Вера удобная и, по всем признакам, недолговечная.

— Слушайте приказ, капитан. Атакуете первыми. Момент выберете сами: вам с места виднее, чем мне с карты. Что расчёты на насыпях?

— Лежат. Под маскировочными сетями. Себя не показывали, огня не открывали.

— Пусть лежат до вашего сигнала. — Дальше полагалось сказать честно, и я сказал: — Их больше, капитан. Втрое, если не хуже. Эту арифметику за вас не решит никто.

— Уже решил, господин контр-адмирал. — Ни паузы, ни подъёма в голосе. — Они уверены, что мы уже сдались. Грех обманывать ожидания начальства. Разрешите работать?

— Работайте, «Базальт».

Канал погас. Приказ «атакуйте втрое сильнейшего» легче всего отдавать из кабинета с бронестёклами; об этом виде лёгкости наставления молчат, и правильно делают. Остальное я знаю из доклада и записей шлемных камер, а вижу теперь и без записей — довольно закрыть глаза.

Развязка поднималась над гидроузлом широкой бетонной петлёй: полотно на опорах, под ним тёмная вода в шлюзах, по сторонам две высокие травяные насыпи, за ними степь, к вечеру совсем рыжая. Строили всё это мостовики для грузовиков с рудой; для войны место не предназначалось вовсе, отчего годилось ей идеально: с насыпей простреливался каждый метр полотна, а с полотна насыпи выглядели травой — и ничем, кроме травы. Капитан оценил это первым взглядом ещё когда занимал развязку, и тогда же, до всяких ультиматумов, уложил пулемётные расчёты в эту траву.

Батальон первого министра втягивался на полотно, и смотреть на него без зависти было трудно. Люди шли колоннами, снаряжение уложено по-походному, оружие за спиной; бронемашины катились в хвосте. Штурмовая пехота Грауса выглядела ровно тем, чем себя в эту минуту считала, — войском на марше к чужой капитуляции. В рядах смеялись. Взводный распекал кого-то лениво, без злости, так для порядка. Над головной колонной плыла музыка.

Командир батальона вышел на середину нейтральной полосы сам — вразвалку, сдвинув шлем на затылок, и поманил капитана жестом, каким подзывают официанта.

— Приветствую! Ну что вы встали, как неродные. Подойдите, поговорим по-людски.

Капитан подошёл. Вблизи батальонный оказался румяным, гладким, довольным жизнью человеком, у которого сегодня всё складывалось: высадка без единого выстрела, марш по хорошей дороге и на десерт — противник, которому уже незачем стрелять.

— Значит, так, господин капитан. — Говорил он доброжелательно и чуть скучая, как озвучивают решённое. — Через час, максимум через два ваш государь подпишет нужные бумаги. Нам об этом объявили ещё на орбите: сопротивления не будет, вопрос закрыт. Так что давайте без героизма. Оружие составьте здесь, людей отведите к ограждению, и вместе подождём. Оформлять вас пленными я даже не стану: возни много, да и войне конец. Ну? Повоевали — и будет.

— Людям надо объявить, — хмуро сказал капитан. — Построить, зачитать.

— Уставной вы народ, имперцы. Даже сдаётесь по форме. — Батальонный хохотнул и поглядел на него почти с симпатией. — Добро. Только без глупостей: вас горстка, нас — сами видите.

— Вижу, — согласился капитан.

Видел он действительно много. Что от его цепи до головной колонны — сотня метров с небольшим, десять секунд бега в ратнике. Что бронемашины заперты в хвосте собственной пехотой, как обоз в воротах. Что на насыпи батальонный за весь разговор не взглянул ни разу: незачем разглядывать траву. Капитан вернулся к своим тем же ровным шагом, каким ходил сдаваться, встал в цепь и опустил забрало.

Это и был сигнал.

Насыпи ожили обе разом. Пулемёты ударили не поперёк колонн, а вдоль, длинными очередями в перекрест: так косят, а не стреляют. Походный порядок, плотный и красивый, за несколько ударов сердца сделался ловушкой для собственных людей. Задние ряды ещё смеялись, когда передние уже лежали. Люди тянули оружие из-за спины и понимали, что за весь день ни разу не снимали его с плеча. Командные выкрики вязли в грохоте. Бронемашины дёрнулись из хвоста вперёд — и встали: полотно перед ними было забито своими же.

А потом поднялась цепь, которой полагалось в эти минуты строиться для сдачи.

Сто десять человек в ратниках прошли свою сотню метров быстрее, чем противник понял, что пулемёты — ещё не главная его беда. Залп в упор, приклады, штыки. Передние шеренги батальона смело, как посуду со стола; в этой части боя не было ни доблести, ни сопротивления — одна страшная разница между людьми, которые бежали убивать, и людьми, которым обещали, что убивать сегодня не придётся.

Дальше — дрались. В середине колонн нашлись сержанты, успевшие развернуть взводы поперёк полотна, нашлись упрямцы, вставшие спина к спине вокруг своих офицеров, и вот там началась рукопашная, о которой уставы пишут скупо, потому что писать больно. Штык не вязнет в наплечнике. Ратник если и держит очередь в упор, но не держит троих, повисших на плечах. Капитан шёл в цепи и дрался вместе со всеми; бой распался для него на короткие кадры: чужое лицо без шлема, молодое и безмерно удивлённое; треснувшее забрало соседа; собственный штык, у которого деактивировалась плазменная кромка и его пришлось выдёргивать, упершись ногой. Пулемётчики перенесли огонь дальше по полотну, отсекая толпу от машин, и в кольце из огня и бетона каждый метр переходил из рук в руки по нескольку раз. Численность — упрямая вещь: втрое больше народу остаётся втрое больше, даже когда подразделение захвачено врасплох.

Перелом не объявил о себе ничем. Островки сопротивления гасли один за другим; батальон, который шёл строем принимать капитуляцию города, так и не сумел снова стать батальоном. Он рассыпался на группы, группы — на людей, и люди побежали: сперва десятками, через ограждение, кубарем вниз по откосам, потом — все, кто ещё мог бегать, бросая то, что мешало бежать. Мешали, как правило, свои же. Бронемашины горели в хвосте колонны, и с полотна уже было не разобрать, гранаты их сожгли или собственные экипажи, покидавшие их бегом. Преследовать отступающего противника капитан не стал. Приказывать было, по совести, некому.

Тишина рухнула на развязку так же разом, как перед тем огонь. В ней проступила вода — гидроузел шумел внизу всё это время, но услышали его только теперь, и стоны, просившие одного и того же. Санитары-роботы — те из санитаров, кто уцелел, работали, не разбирая мундиров. Те, кто мог стоять, стояли — оглохшие, покачиваясь, с чужой кровью на бронепластинах и ждали следующего приказа. Капитан прошёл полотно из конца в конец, пересчитал стоящих на ногах, потом пересчитал ещё раз, потому что с первого раза отказался верить, и запросил командование…

Вызов с юго-западной трассы принял дежурный офицер резиденции.

— Командующий на канале, — сказал я. — Докладывайте, «Базальт».

— Господин контр-адмирал, батальон противника рассеян. — Голос был прежний, неторопливый, только слова капитан теперь ставил бережно, как раненых на носилки. — Как боевая единица он не существует. Развязка, полотно и обе насыпи под нашим контролем. Машины горят, экипажи их бросили. Собираем трофейное оружие и боезапас — его здесь больше, чем мы в состоянии унести. Пленные есть, немного… Сдаваться было особо некому: кто уцелел, тот сейчас в степи и бежит до сих пор.

— Потери, капитан.

Пауза на том конце канала вышла длиннее всех предыдущих. Я успел услышать в ней чужие стоны и близкий треск пожара.

— Из роты на ногах четверть, — сказал он наконец, и опись дала первую трещину. — Ещё примерно столько же вынесем на себе: раненые, тяжёлых много. Остальные… Докладываю: рота поставленную задачу выполнила.

Рота поставленную задачу выполнила. Четыре уставных слова, а за ними — бетонное полотно, на котором три четверти этой роты лежат вперемешку с чужим батальоном.

В кабинете стало очень тихо. Иван Константинович подошёл к карте и долго смотрел на отметку у гидроузла — нашу, единственную, меньшей яркости, чем минуту назад. Отметки тоже умеют худеть.

— Благодарю за службу, капитан, — сказал я. — Поимённо благодарить буду лично, после победы.

— Есть. — Он помолчал и добавил уже без всякой уставной формы: — Разрешите закрепиться на развязке, господин контр-адмирал. Позиция удобная. Тем более за неё уплачено.

Я посмотрел на карту, где от квадратов высадки к юго-западной трассе уже стягивались, набухая, свежие красные отметки. Граус получил наш ответ раньше, чем собрался повторно выйти в эфир, — и получил его в единственной форме, которую не сумел бы перетолковать в свою пользу. Выводы он и его генералы делали быстро: следующие пойдут по этой дороге без сигарет, походных колонн и без румяных парламентёров — с разведкой, с бронёй впереди и с огнём по каждой кочке, которая покажется им похожей на пулемёт. Горстке уцелевших против этого не выстоять и получаса.

Победа вышла пиррова — по всем статьям, кроме двух. Во-первых, Пирру не требовалось выигрывать время, а мне требовалось: каждую минуту чужой осторожности город тратил на баррикады и огневые точки. Во-вторых, до этого боя штурмовые полки первого министра знали со слов начальства, что война окончена, — теперь беглецы разнесут по всем их порядкам, как именно она окончена. Вальяжность в ведомостях снабжения не числится, но воюет за противника лучше лишнего батальона. С этого момента её у них не будет.

— Не разрешаю, — ответил я. — Слушайте внимательно, капитан. К следующему визиту на вашей развязке будет всё тяжёлое, что найдётся у противника в квадратах высадки, и работать оно будет, не жалея боекомплекта. Держать позицию вам нечем, а мне незачем: своё она отработала сполна. Раненых забрать всех до единого. Трофеи — сколько унесёте. И передайте людям… — Я поискал слова, способные пролезть в канал связи, и подходящих не нашёл. — Передайте: я видел, как они сегодня работали.

— Есть, господин контр-адмирал. — Опись вернулась в его голос, и я был ей за это почти благодарен. — Куда отходим?

Из всех приказов этого длинного дня последний дался мне проще всего.

— Отходите в город…

К концу первых пяти минут в новой должности Айк Пападакис окончательно уверился, что орбитальными войсками ему следовало руководить с рождения.

Уведомление висело в углу тактического планшета, и Айк успел перечитать его раз десять. «Капитан третьего ранга Пападакис назначается исполняющим обязанности командующего силами орбитальных войск» — подпись контр-адмирала Василькова, заверение личной печатью его императорского величества. Документ ушёл на все борта эскадры и во все крепости Константинова Вала, и с каждым прочтением формулировка нравилась Айку всё больше. Особенно хорошо смотрелось слово «командующий». Часть «исполняющий обязанности» он про себя опускал, так для экономии времени.

Мостик «2525» привыкал к новому статусу вместе с ним. Крейсер, как и было приказано, держался у первой «линии», под прикрытием фортов, и с обзорных экранов Константинов Вал разворачивался во всю ширину сектора — гряда тяжёлых серых силуэтов. Теперь коменданты должны были слушатьсе его голоса. От одной этой мысли хотелось стоять прямее, и Айк стоял — прямее некуда.

— Мостик — всем постам, — объявил он, прохаживаясь вдоль обзорного экрана походкой, которую он явно отрабатывал заранее. — Второй «линии» — сомкнуть интервалы. Повторяю: сомкнуть. Кольцо вокруг повреждённых кораблей должно быть плотным, как строй гоплитов!

— Две минуты назад вы приказывали той же «линии» интервалы растянуть, — заметила лейтенант Завадовская, не поднимая головы от пульта. — Для лучшего секторов обстрела.

— Обстановка изменилась.

— Обстановка второй час не меняется, господин командующий. Меняются лишь ваши приказы.

Айк решил не услышать. У власти, как он успел выяснить, имелась масса приятных свойств, и избирательный слух шёл в комплекте.

За это время он успел: потребовать, чтобы в ответных донесениях его именовали полным титулом — «исполняющий обязанности командующего силами орбитальных войск», без сокращений; назначить комендантам доклады каждые полчаса, непременно «лично командующему»; и вернуть на доработку донесение, составленное, по его мнению, без должной строевой чёткости. Донесение сообщало о расходе кислородных фильтров. Вахтенные за его спиной переглядывались; Айк знал об этих переглядках и великодушно их прощал. Великим людям всегда завидуют, об этом он где-то читал.

Эфир отвечал ему сдержанно. Коменданты крепостей — люди в званиях, о которых Айк недавно стеснялся и мечтать, подтверждали приём с той интонацией, с какой подтверждают приказ покрасить траву: исполнить можно, понять нельзя. Один из них, немолодой, судя по голосу, всё же переспросил:

— Вторая «линия», принял. Разрешите уточнить: сомкнуть или растянуть? Распоряжение менялось трижды, экипаж делает ставки.

— Сомкнуть! — отрезал Айк. — И передайте экипажу: азартные игры на боевом дежурстве запрещены.

— Передам. Ставки, к слову, принимают на то, каким будет следующий приказ.

С командирами кораблей выходило ещё хуже. Капитан первого ранга Мельниченко, оставшийся на «Елизавете Первой» за контр-адмирала Зимину, выслушал требование «немедленно занять указанную стоянку» и ответил с вежливостью, от которой стыли переборки:

— «Елизавета» идёт практически без верхней палубы и с половиной маневровых, господин… — пауза вышла длинной, как список повреждений, — … капитан третьего ранга. Мы ползём. Быстрее ползти я могу только в вашем воображении.

— В моём воображении, капитан первого ранга, вы уже на стоянке. Подтягивайтесь. Живо.

Мельниченко поглядел с экрана так, что стало ясно: на «Елизавете» уже пишется рапорт, и фамилия Пападакиса склоняется в нём по всем падежам. Склонялась она, надо думать, не только в рапорте. Айка это не трогало. Дед говорил: пусть ворчат, лишь бы работали. Дед, правда, имел в виду рыбацкую артель, но к орбитальным войскам присказка подходила безупречно.

Удивительным образом «вопреки, а не благодаря», уронила Завадовская в пространство, к исходу часа хозяйство собралось. Повреждённые вымпелы контр-адмирала Зиминой, все до единого, встали внутри кольца крепостей второй «линии»: неподвижные, обгоревшие, зато укрытые перекрёстными секторами так, что желающим пришлось бы прогрызаться к ним сквозь стену огня. Первая «линия» вытянулась фронтом в сторону эскадры Суровцева, всё ещё неподвижной у своих судов-генераторов, и держала её на прицелах дальнобойных орудий. На тактической карте всё это выглядело почти красиво. Айк отступил на шаг, склонил голову набок и мысленно повесил картинку в рамочку.

Полюбоваться ею он успел недолго.

— Господин командующий. — Голос Анфисы Сергеевны изменился, и перемена Айку сразу не понравилась: из голоса исчезла ирония. — Эскадра вице-адмирала Суровцева покинула прежние координаты. Все вымпелы. Они отошли от судов-генераторов, набирают ход. Вектор… — она прогнала расчёт повторно, — в обход нашей первой «линии» по широкой дуге. Если курс сохранится, выйдут к Суражу-4 с обратной стороны планеты. Они не идут на прорыв. Они нас огибают.

Картинка в рамочке треснула.

Айк ещё несколько секунд смотрел на карту, надеясь, что вектор передумает. Вектор не передумал. Отметки уходили со своих прежних координат ровной, уверенной дугой, и в самой этой ровности читалось худшее: у манёвра имелся план, а у плана — автор.

— Канал на «Новороссийск», — потребовал Айк. — Немедленно.

Канал дали быстро. На «Новороссийске», похоже, этого вызова ждали. Экран развернулся, и Валериан Николаевич Суровцев оглядел мостик «2525» с видом ревизора, заставшего лавку врасплох. Форма отглажена до хруста, подбородок выбрит до синевы; торжество сидело на вице-адмирале лучше мундира.

— Кого я вижу, — произнёс он, рассматривая Айка с интересом энтомолога, обнаружившего в коллекции незнакомую букашку. — Исполняющий обязанности собственной персоной. Слушаю вас, капитан третьего ранга.

Похоже, он слушал эфир.

— Господин вице-адмирал. — Айк очень старался, чтобы вышло как у Василькова в такие минуты. Выходило как у Айка. — Ваши корабли покинули согласованные координаты. Напоминаю: между вами, главкомом Васильковым и его императорским величеством заключено перемирие. Я требую объяснений.

— Требуете. — Суровцев попробовал слово на вкус и засмеялся всей грудью, с наслаждением человека, у которого наконец всё сложилось. — Извольте, объясню. Время перемирия закончилось, капитан.

— Вы же давали слово…

— Я выводил корабли из-под огня, — любезно уточнил вице-адмирал. — Ваши форты держали мою эскадру на прицеле; шевельнись я раньше, остался бы без половины вымпелов. Перемирие — инструмент. Инструмент отработал своё. — Он подался к камере, и торжество на его лице сделалось совсем уж неприличным. — А теперь поставьте себя на моё место, капитан. Внизу берут планету. Первый министр делает мою работу — мою! — а мне предлагается стоять в стороне и аплодировать? Нет уж. В захвате Суража я приму самое деятельное участие. Считайте это официальным уведомлением. Хотите — заверьте его у своего императора. Пока есть у кого заверять.

— Александр Иванович… — начал Айк и осёкся, сообразив, что произнёс это вслух.

— О! — оживился Суровцев, и торжества в нём заметно прибавилось. — Ну разумеется. Александр Иванович. Баловень судьбы. Передавайте ему привет, да, боюсь, не успеете. Впрочем, пусть посмотрит с земли, как делается настоящая работа. С орбиты она у него выходила подозрительно легко.

Экран свернулся раньше, чем Айк подобрал ответ.

Ответ, по совести, не подбирался вовсе. Айк стоял посреди мостика, и мостик молчал — не по уставу, а как молчат люди, старательно не глядящие на командира. Воротник кителя сделался тесен, хотя минуту назад сидел впору. Недавняя радость — уведомление с печатью, слово «командующий», картинка в рамочке усохла до действительного размера: маленького и, как выяснилось, никого не пугающего.

Пападакис смотрел на карту и видел уже не отметки, а последовательность действий. Вот корабли Суровцева обходят его образцовую «линию» стороной, как лужу на дороге. Вот выходят к Суражу с той стороны планеты, куда не достаёт ни одна крепость. Вот вниз, в дополнение к батальонам Грауса, пойдут новые десантные борта. Сураж точно теперь возьмут. Император… Айк запретил себе это слово и не удержал. Император погибнет. И Александр Иванович — человек, который протащил его через половину войны, ругал, учил, доверил целую эскадру, погибнет рядом с мальчиком, потому что не пожелает его покидать. А после, закончив с планетарной обороной, противник неспешно развернётся и придёт сюда, к кольцу крепостей, за исполняющим обязанности.

Аякс вдруг понял отчётливо, до холода в пальцах, чем «командовать» отличается от «отвечать». Первое слово было парадным, второе — настоящим, и уведомление с императорской печатью, как выяснилось, состояло главным образом из второго. Он оттянул пальцем воротник. Легче не стало.

— Лейтенант, — сказал Айк. Командирский тембр потерялся где-то по дороге; остался его собственный, вчерашний. — Доклад главкому…

— Ушёл в момент начала движения, — отозвалась Завадовская. — Ответа нет. Внизу идет штурм. Полагаю, там сейчас не до нас.

— Тогда скажите вы. Что делать? — Он повернулся к ней всем корпусом. — Только без устава. По-человечески.

Завадовская оторвалась от пульта и несколько секунд смотрела на него — без насмешки, что само по себе было ново.

— По-человечески вариантов немного, — сказала она наконец. — Догнать мы их не можем: у крепостей слишком маленькая скорость. Встать у них на пути с другой стороны планеты — не успеем по той же причине. Сняться всей «линией» и идти следом — значит бросить повреждённые корабли и открыть тот самый сектор, который вы с таким трудом собирали. — Она помолчала. — Устав, который вы просили не цитировать, на такой случай знает одно: сохранять силы и не выпускать противника из виду. Иногда он звучит издевательски. Это не значит, что он неправ.

— Сохранять силы, — повторил Айк. — И смотреть.

— И смотреть, — подтвердила Завадовская. — Иногда это вся работа, которая остаётся.

Айк снова посмотрел на тактическую карту. Отметки эскадры Суровцева ползли по дуге — неторопливо, с оскорбительным запасом по дистанции. Они даже не ускорялись: мешать было некому. Скорость крепости хороша против того, кто идёт на крепость сам; против того, кто вежливо обходит её стороной, она бесполезна, как замок на воротах посреди чистого поля.

— Хорошо, — кивнул Айк, хотя ничего хорошего в этом слове не осталось. — Первой «линии» — менять конфигурацию. Фронт довернуть по азимуту цели. Крепостям — орудия на сопровождение: вести эскадру противника до выхода из секторов. Огня не открывать. Дистанция всё равно не позволит.

— Есть менять конфигурацию. — И впервые за день в её «есть» не нашлось второго дна.

Приказ пошёл по крепостям, и «линия» начала поворачиваться — тяжело, медленно, как поворачивается вслед прохожему цепной пёс, у которого цепь короче, чем хочется. Сотни крепостных стволов, чей калибр на ста тысячах километров не оставляет шансов никакой броне, разворачивались за чужими кораблями и брали их на сопровождение. Завадовская вполголоса выдавала крепостям азимуты; цифры дистанции на планшете росли, как долг. Вся огневая мощь системы «Сураж» занималась сейчас единственным доступным ей делом: провожала.

Корабли Валериана Суровцева шли мимо, огибая строй на безопасном расстоянии.

Дотянуться до них не мог ни один ствол…

Второй вызов с «Агамемнона» электронный секретарь объявил тем же ровным, ничьим голосом, что и первый. У машин нет чувства жанра. Людям в кабинете его хватало с избытком.

Пауза между двумя выходами флагмана в эфир вышла ровно такой, какая требуется, чтобы до «Агамемнона» добрались доклады с юго-западной трассы — и ещё с двух направлений, где наши сводные роты встретили чужие колонны тем же манером. Судя по скорости повторного вызова, читали их первому министру без купюр.

— Соединяйте, — сказал император.

Кресло у пульта осталось пустым. Иван Константинович слушал стоя, у карты, и я мысленно это одобрил. Сидя выслушивают предложения. Стоя встречают то, что приходит вместо предложений.

Граус возник на экране без поклона. Издалека первый министр казался прежним: тот же тёмный мундир, тот же разворот плеч, та же выверенная осанка государственного человека. Вблизи камера выдавала другое. У рта залегли две жёсткие складки, которых не было при первом разговоре, а пальцы правой руки мерно постукивали по кромке пульта — и вот этого стука он себе точно не разрешал. Стук случался сам.

— Вы нарушили договор. — Ни титула, ни приветствия. — Вероломно, ваше величество. Три мои колонны атакованы на подходах к городу. Из засад. Без объявления. Людей, которым командование объявило о завершении войны, расстреливали на марше, в походных порядках. Я полагал, что веду переговоры с ребёнком. С ребёнком — но не с дикарём.

— Договора не было, первый министр, — ответил Иван Константинович.

— Простите?

— Договора. Не было. — Мальчик выговаривал слова раздельно, как диктуют писарю. — Было ваше предложение о капитуляции. И был мой ответ на него. Если ответ дошёл до вас не сразу и не полностью — обратитесь к своим колоннам. Они получили его первыми.

Кто-то из дежурных офицеров линкора первого министра издал звук, который при большой снисходительности сошёл бы за кашель. Птолемей не обернулся. В его возрасте лично он таких формулировок не выдавал. В своём, честно говоря, выдавал через раз.

Граус молчал секунды три. В эфире это долго; для человека, привыкшего выигрывать паузами, это поражение, зафиксированное протоколом.

— Что ж, — произнёс он наконец, и голос его опустился на полтона. У людей этой породы тишина в голосе означает то же, что откат у орудия: выстрел уже произошёл, осталось дождаться разрыва. — Благодарю, ваше величество. Вы избавили меня от последних условностей. Слушайте внимательно, повторять я не стану. Я больше ничего не предлагаю. Я беру. Всё и без остатка. Планету, целиком. Корабли вашей эскадры — до последнего обгоревшего корпуса, который ваши инженеры надеялись вернуть в строй. Каждый форт. — Он перевёл взгляд с императора на нас и прошёлся по лицам неторопливо, как проходят вдоль строя перед экзекуцией. — И жизни. Вашу и вашего ближайшего круга. Советника, который так любит вероятности. Генерал-губернатора, который так любит шутки. И адмирала, который сегодня так своевременно вспомнил о засадах. Империи требуется порядок. Порядок начинается с примера.

— Империи требуется император, — парировал Иван Константинович. — С прочим она, как правило, справляется сама.

Несколько мгновений первый министр смотрел на мальчика так, словно впервые прикидывал его настоящий возраст и результат ему не понравился.

— Вот и проверим, — сказал Птолемей и разорвал связь первым.

Погасший экран несколько секунд держал кабинет в тишине. Первым её нарушил Борисевич.

— «Генерал-губернатора, который так любит шутки», — повторил он, пробуя формулировку на язык, как неудачный тост. — Семьдесят лет живу, куда меня только не вписывали. В смертный приговор через запятую — впервые. Государь, разрешите после победы вставить это в рамку.

— Разрешаю, — сказал император, не отрываясь от карты. — Напомните мне заверить.

Шутка была тонкой, на пределе слышимости, но она состоялась, и по кабинету прошло общее незаметное движение — так расправляют плечи. Раз генерал-губернатор снова шутит, конец света переносится. Механику этого фокуса я знал давно: юмор на войне вовсе не про смешное. Он про то, что мы ещё живы.

Долго расправлять плечи нам не дали. Посты наблюдения доложили: у десантных кораблей противника движение, из трюмов пошла техника, которой в первых волнах высадки не было.

— Дайте картинку, — попросил я.

Оптика приблизила дальнюю стоянку, и сперва я решил, что у камеры сбит фокус — или у меня глаз. Из распахнутого трюма БДК выбиралась наружу машина, каких на Сураже не видели: широкий приплюснутый корпус на суставчатых опорах, поднятый над землёй выше человеческого роста. Машина переступала опорами с неторопливой брезгливостью — так дорогой экипаж ищет, куда ступить в грязи, — вынесла корпус на бетон, качнулась, встала. Поверх корпуса развернулась орудийная башня, и накопители плазменного орудия налились ровным рабочим светом. Следом из трюма уже лезла вторая.

— Транспортёры огневой поддержки на шагающем шасси, — Гинце опознал их раньше справочной системы. — Новая модель. Первый министр привёз их с «Новой Москвы». — Он помолчал и договорил мысль до конца, как привык: — Такой груз не берут на всякий случай, его берут по ранее обговорённому по плану.

— Какие-то пауки, — вполголоса буркнул Генрих Христофорович.

Слово прилипло намертво. Через минуту его повторяли все посты, и я не стал поправлять: у страха хорошая память на клички, а бояться этих машин моим людям предстояло уже сегодня.

Вот теперь картина сложилась целиком, и любоваться в ней было нечем. Штурмовые части первого министра закончили высадку — все, сколько их было. Большая часть стояла кольцом вокруг столицы, и кольцо это на карте выглядело до отвращения аккуратным: Граус даже окружал по линейке. Оборону, собранную за этот час из уцелевших, мы строили против людей в ратниках, которые ходят по земле и которых останавливают баррикада, пулемёт и упрямство. Пауки в эту арифметику не входили. Плазменная пушка, шагающему шасси безразличны воронки и завалы, которыми мы старательно портили подступы. Я готовил город к драке со штурмовиками. Мебель на ногах, стреляющую плазмой, я в расчёты не закладывал. О чём теперь предстояло сообщить командирам частей.

— Что скажете, командующий? — спросил император.

— Скажу, что первый министр последователен, государь. Не сумев открыть дверь, он привёз таран. — На карте от кольца уже отделялись первые машины, и за каждой вытягивалась цепочка пехоты. — Пауки проломят периметр, здесь обманывать вас не стану. Но пролом мало пробить — его надо удержать, а держать проломы будет пехота. Пехота у нас с ним одинаково смертная. На этом и посчитаемся.

Распоряжения ушли по участкам, пока машины ещё мерили степь: технику в лоб не встречать, пропускать между позициями и бить по опорам — сверху, с эстакад и верхних этажей, из мёртвых для башен углов; пехоту от машин отсекать огнём; трофейный боезапас, вынесенный с развязки, раздать туда, где ждут гостей. Насколько всего этого хватит против брони, я не знал. Знал другое: люди, у которых есть внятная задача, боятся заметно меньше людей, которым велели ждать.

Граус вышел в эфир в третий раз за этот день — только теперь не к нам. Общий канал, открытая волна, без шифрования. Так не отдают приказы. Так делают заявления.

— Всем командирам штурмовых частей. Говорит первый министр Российской Империи. — Голос Птолемея звучал выровненно и гладко, и по этой гладкости было слышно: каждое слово выбрано заранее и заранее рассчитано на то, что его услышат все. — Город перед вами укрывал мятеж и присягал мятежнику. Планета, на которой вы стоите, поддержала мятеж делом. Приказываю: при продвижении уничтожать всё живое. Пленных не брать. Гражданских не выделять. Возраст, пол и белый флаг основанием для пощады не являются. Миры, поднимающие руку на законную власть, должны видеть, что с ними будет. Урок обязан быть наглядным. Исполняйте.

Канал закрылся не сразу — отправитель словно проверял, все ли дослушали. Дослушали все. В том числе те, кому этот приказ выносил приговор.

Борисевич медленно выдохнул сквозь зубы и не сказал ничего; молчание далось ему тяжелее любой речи. Гинце не шевельнулся вовсе, только пальцы его сложились на планшете в замок, и костяшки побелели. Проценты, надо думать, кончились и у него.

Иван Константинович дослушал до конца, не опустив головы.

— Запишите этот эфир, — сказал он ровно. — Целиком. Дословно. С удостоверением подлинности.

— Уже записан, ваше величество, — отозвался Гинце.

— Хорошо. Он понадобится трибуналу.

Никто не спросил какому. Восьмилетний человек только что услышал, как взрослый образованный мужчина приговорил к смерти целый город, — и первым из всех нас подумал о суде. Я запомнил это. Мне предстояло воевать за этого мальчика, и я хотел помнить, за какого именно.

Сам приказ я понял, пожалуй, раньше, чем он отзвучал. Штурмовикам он был не нужен: солдату, идущему на укреплённый город, не требуется разрешение жечь — ему требуется, чтобы город перестал стрелять. Слова первого министра предназначались слушателям подальше: соседним системам, колеблющимся губернаторам, адмиралам, не решившим, чей флаг им дороже. Показательная казнь планеты, принявшей сторону императора, — с трансляцией, с открытой волной, с формулировками, отточенными под чужой страх. Птолемей Граус ставил спектакль для всей Империи. Нам в нём отводилась роль декораций.

Одного первый министр не учёл. Человек, которому пообещали пощаду, ещё может задуматься о сдаче. Человек, которому по открытой волне пообещали смерть думать о сдаче перестаёт навсегда. Своим приказом первый министр Граус собственным голосом отменил у моего гарнизона последний соблазн. С его стороны это было щедро.

Додумать мысль мне не дали, потому что пульт взорвался.

— «Гранит-3», южная эстакада! Наблюдаю машины на опорах, идут через промзону! За ними пехота, без счёта!

— Говорит «Кварц»! Движение по всему фронту, повторяю, по всему фронту! Госпиталь эвакуировать не успеваем, работаем на месте!

— Северный вокзал, Скиба! Вижу цепи в ратниках, выхожу на рубеж! Где обещанные расчёты⁈

— «Слюда» докладывает: атака, направление — река!

— «Базальт» на связи! Рота в городе, занимаю указанный сектор. Приказ по открытой волне слышали все до единого. Злее работать будем.

— «Гранит-3», машины в лоб не встречать, работать по пехоте! — отвечал я, не отрывая глаз от карты. — «Кварц», держитесь, резерв будет! Скиба, рубеж занять, расчёты в пути!

Голоса накладывались, рвали друг друга, дежурные разводили их по частотам, и карта наливалась красным сразу отовсюду: юг, север, промзона, река. Никакой очерёдности, никакого главного удара — Граус наступал всеми частями одновременно, как сжимают кулак. Я стоял над картой, подтверждал, запрещал, перебрасывал последние резервы — и слушал главное. Страха в этих голосах не было. Злость была, усталость была, вечные претензии к снабжению были. Страха — нет. Приказ, которому полагалось нас сломать, промахнулся.

— Командующий, доклады со всех участков, — сообщил по рации дежурный офицер, и голос его дрогнул на последнем слове. — Все направления. Одновременная атака!

— Слышу, — сказал я. — Работаем.

Первый паук вступил на пандус южной эстакады, и бетон отозвался мелкой, зудящей дрожью — Ерёменко чувствовал её ладонями сквозь парапет верхнего яруса.

Сверху машина выглядела проще, чем её расписывали посты. Широкий рифлёный панцирь, узлы суставов в потёках смазки, ровное свечение накопителей у основания башни. Снизу эта башня видела поверх любой баррикады и жгла всё, что поднимало голову; сверху её не видел никто. Инженеры шагающего шасси не предусмотрели человека, который добровольно подпустит такую машину под себя.

На верхнем ярусе эстакады таких людей лежало тридцать шесть.

— Пропустить, — вполголоса сказал Ерёменко в шлем. — Верхние работают по суставам. Нижние отсекают пехоту. До команды — даже не дышать.

Ждать пришлось долго. Дрожь нарастала, в швах парапета шуршала бетонная крошка, и Ерёменко занимал голову проверкой того, что проверять было уже поздно: сектора, лестницы, сигналы отхода. Внизу, в карманах у опор, лежали нижние группы — те не видели вообще ничего, кроме затылков друг друга, и верили командиру на слово. Больше верить им внизу было не во что.

Паук шёл ровно, вынося опоры с ленивой механической уверенностью хозяина. Башня плыла над проезжей частью и неторопливо ощупывала стволом баррикаду на дальнем съезде — ту самую, пустую, которую Ерёменко построил именно затем, чтобы её было удобно расстреливать. Следом, в сотне шагов, двигалась цепочка штурмовиков в ратниках, тускло-серых от степной пыли.

— Огонь.

С десяти метров, в суставы задних опор, ушли связки гранат и трофейные заряды, снятые в первом бою с чужих убитых. Рвануло коротко и зло. Машина осела на подломленные опоры, башню повело вверх, плазменный сгусток ушёл в пустое небо и лопнул над промзоной бледной зарницей. Со второго залпа башня замолчала совсем. Нижние ярусы в ту же секунду ударили по пехоте — в упор, из бетонных карманов, о которых штурмовые сканеры доложить не успели.

Четыре минуты спустя всё было кончено. Цепь легла между опорами, уцелевшие откатились за насыпь, подбитый паук чадил поперёк проезжей части жирным, оскорбительно мирным дымом. На верхнем ярусе смеялись тем дурным, лающим смехом, который у живых означает не веселье, а выверенную удачу: должны были умереть, а умерли другие.

— Сейчас будет небо, — сказал сержант рядом с Ерёменко, не отрываясь от прицела. — Они уже доложили наверх, командир. Такие всегда докладывают.

Ерёменко знал это и сам. Новые правила им объяснили по общему каналу, голосом первого министра: где оборона огрызается, туда не посылают вторую цепь. Просто называют квадрат.

— Всем вниз! — скомандовал он. — Рассредоточиться, от эстакады бегом, раненых на руки!

Он успел увидеть, как первые два десятка скатываются по техническим лестницам. Успел подумать, что позицию жалко, а людей он, пожалуй, вытащит. Небо над эстакадой вспыхнуло без звука.

Звук пришёл позже. Ерёменко его уже не услышал.

В кабинете «Гранит-3» пропал из эфира весь и сразу, на полуслове чьего-то доклада.

На главном экране значок отряда ещё держался поверх южной эстакады — техника не сразу верит в такое. Люди верят быстрее. Дежурные не подняли голов; в кабинете стало на один голос тише, и эта тишина далась всем хуже крика.

— Кто вызвал удар? — спросил император.

— Командир южной группы, ваше величество. — Гинце сверился с планшетом, хотя, по-моему, помнил и так. — Запросил «Агамемнон» открытым текстом, по сетке. Орбита ответила через сорок секунд.

— Открытым текстом, — повторил мальчик. — Они не стесняются друг друга.

— Им велено не стесняться. Наглядный урок продолжается. — Я взял канал южного участка: — Второй линии — принять уцелевших с эстакады. Съезды не занимать, стоять в глубине кварталов. Больше отделения не собираться.

Приказ был правильный и опоздавший — сочетание, из которого на войне состоит почти всё.

Император подошёл к карте с сектором южного участка и постоял над ним. Пятно на месте эстакады медленно остывало из белого в тёмное.

— Сколько успело выйти? — спросил он.

— Дежурные считают, государь, — отозвался Гинце. — По первым перекличкам — меньше половины.

Мальчик кивнул, коротко и по-взрослому, и вернулся к общей карте. Больше он ничего не спросил, и правильно сделал: остальное дорассказал бы любой, кто хоть раз слышал, как считают перекличкой.

На северном вокзале война шла под крышей.

От стеклянных сводов дебаркадера к этому моменту остались одни рёбра, и между ними слоями висел дым. Майор Скиба принял бой среди составов: перроны, мёртвые вагоны, бетонный пешеходный мост над путями. Обещанные расчёты добрались к нему до штурма и втащили на мост трофейное оружие, взятое у гидроузла. Это решило первые полчаса.

Паук вломился на привокзальную площадь, снёс парадные двери вместе с куском стены и сунул башню в главный зал — хозяином, которому забыли объяснить, что бывают чужие дома. С моста, почти в упор, по нему работали в четыре ствола — по узлу башни, туда, где под панцирем светились накопители. На третьем попадании накопители ответили сами: вспышка выжгла машине нутро, и она осела в собственном проломе, намертво закупорив его для своих же.

Тогда пехота противника полезла через окна и багажные пандусы. В залах началась война, для которой башни не нужны: перебежки между колоннами, гранаты, ратник против ратника на дистанции вытянутой руки. Люди Скибы дрались злее — им было за что. Штурмовиков было вчетверо больше, и они умели ждать. К исходу гарнизон держал только дебаркадер и пути.

Помогали железнодорожники — те, кто отказался уходить. Своё хозяйство они знали наизусть: подсказывали, какие вагоны пустые, а какие гружёные и держат осколки, вскрывали служебные переходы, не значившиеся ни на одной схеме, выносили раненых по кабельным тоннелям. Один из них, пожилой, в оранжевом жилете, всю дорогу ворчал, что по путям ходить не положено. Порядок был его последней территорией, и он оборонял её, как умел.

— Кабинет, говорит Скиба. — Голос майора в эфире был сорванный, но ровный. — Вокзал не удержу. Вывожу людей по выемке на вторую линию. Прикрытие оставляю себе. Не вздумайте отменять приказ.

Спорить не стали. С человеком, который уже всё решил, спорят только те, кому ничего не грозит.

Заслон продержался восемнадцать минут. Потом командир штурмовиков, положивший в залах слишком многих, поступил по инструкции — и над северным вокзалом назвали квадрат. Плазма пришла в рёбра дебаркадера, прошла их насквозь и легла в пути. Горело всё, что горит, и многое из того, чему гореть не положено.

— Кабинет, говорит Скиба, — сказал эфир в последний раз, сквозь треск. — Люди выведены. Заслон… заслон своё сделал. Остальное — потом.

Потом не наступило.

Вскоре город стало видно из окон кабинета лучше, чем с экранов.

Резиденция располагалась на холмах, и с её высоты столица читалась целиком: зарева по всей дуге от промзоны до реки, столбы дыма, стоявшие в безветрии прямо и торжественно, точки пожаров там, где недавно были кварталы. Зачистка шла по квадратам, и именно в этой методичности было самое страшное: город выжигали не в ярости, а по расписанию. Ярость выдыхается. Расписание — нет.

Где-то под этими столбами дыма ещё работали отряды с минеральными позывными — те, что остались. Позывных с каждым часом становилось меньше, и каждый замолчавший дежурные вычёркивали из переклички не сразу: выжидали лишний круг связи, потом ещё один, потом смотрели друг на друга и вычёркивали.

Эфир стал страшнее картинки. Он больше не кричал — он бубнил, десятками уставших голосов, и каждый говорил одно и то же разными словами: отходим, несём потери, дайте куда-нибудь раненых. Городские ополченцы держались рядом с космодесантом и умирали рядом с ним же; разница между кадровым солдатом и вчерашним гражданским к этому часу стёрлась до неразличимости. У смерти вообще плохо с кадровым учётом.

«Кварц» вышел на связь в последний раз не голосом своего командира. Командир лежал у ограды госпиталя вместе с половиной своего отряда. Говорил врач.

— Кто может идти — отправлены с провожатыми, — сказал он так спокойно, что у дежурных остановились руки над пультами. — Мы остаёмся с лежачими. Запишите это куда-нибудь. У вас там, говорят, записывают.

— Записываем, — ответил император раньше, чем кто-либо из нас успел потянуться к каналу. — Всё записываем, господин доктор. И вас — тоже.

Через шесть минут квадрат госпиталя перестал существовать — с защитниками, с лежачими, с горожанами из подвалов соседних домов. Плазме безразлично, кто в квадрате. На то она и плазма; вопросы следует адресовать тому, кто называет квадраты.

Потом отошла от реки группа «Слюды» — то есть то, что от неё осталось: каждый третий остался на набережных. Командир её доложился, довёл людей до второй линии, сдал их соседям и только после этого сообщил, что ранен сам. В другой день я представил бы его к награде. Сегодня наградой было дожить до вечера, и раздавал её не я.

Кольцо, охватывавшее всю столицу, теперь стянулось до размеров одного района. Этим районом были холмы. «Базальт» зацепился за развязку у их подножия — последнюю перед серпантином, ведущим к резиденции.

— Командующий, вижу машины на проспекте, две, идут к развязке, — доложил командир. Голос у него был уже не злой — рабочий. Злость тоже кончается, остаётся ремесло. — Пропущу под опоры виадука, там и встречу. Но после них придут ещё, а после ещё — небо. Сколько мне держать развязку, господин командующий?

— Сколько сможете. Минус одна минута, — ответил я. — Эту минуту потратите на отход. Мёртвые вы мне развязку не удержите.

— Понял. Минус одна.

Император слушал этот разговор, не вмешиваясь, а потом сказал своё:

— Передайте по всем участкам: резиденция принимает всех. Солдат, раненых, горожан — всех, кто дойдёт. Госпитальный блок и склады открыть. И пусть на серпантине их кто-нибудь встречает. Люди, которые дошли, должны видеть, что их ждали.

Распоряжение выполнили немедленно и с облегчением: людям, весь день слушавшим, как умирают другие, было необходимо хоть что-то делать руками. Вниз, к серпантину, ушли караульные и половина штабной обслуги. Первые группы с северных участков начали подниматься к резиденции ещё до темноты — обожжённые, оглохшие, несущие своих раненых и чужих детей.

Доклады теперь сходились к одному слову, и дежурные старались не произносить его целиком: не сдержим. Не сдержим у развязки. Не сдержим на серпантине. Вопрос был не в том, остановим ли мы их. Вопрос был в том, сколько часов осталось до того, как они войдут сюда, в этот кабинет, где на карте ещё горели значки отрядов, которых больше не существовало.

Борисевич подошёл ко мне у большого окна. За весь вечер он снова не пошутил ни разу — по этому признаку в кабинете можно было измерять обстановку точнее, чем по карте. Генерал-губернатор тронул меня за рукав и наклонился.

— Александр Иванович, — шепнул он. — Посмотрите на государя. Только не сразу.

Я выждал и посмотрел. Иван Константинович стоял над картой погибающего города — прямой, собранный, руки сложены за спиной. В лице его не было ни страха, ни того оцепенения, которое взрослые часто принимают за мужество. Там было спокойствие — ровное, глубокое, почти безмятежное. Так смотрят не на конец партии — на её середину.

— Много лет живу, — шепнул Борисевич. — Горящие города видел, государей видел разных. Такого — не видел. От горшка два вершка, а он спокоен, как я перед рыбалкой. Он что-то задумал?

— Не знаю, Генрих Христофорович.

Я действительно не знал. Пока эфир бубнил своё «не сдержим», я перебрал в уме всё, что могло бы оправдать такое спокойствие: форты, остатки эскадры, какой-нибудь резерв, о котором забыл доложить мне собственный штаб. Список вышел короткий и неубедительный. Мальчик же стоял над картой горящей столицы так, словно ждал не конца, а начала.

«Базальт» замолчал.

Почти час он продержался. Развязку у подножия холмов противник брал трижды: первые два раза откатывался, оставив на съездах подбитого паука и пехоту, которой эвакуация уже не требовалась. Командир «Базальта» докладывал об этом сухо, как о починенном водопроводе, и я успел решить, что представлю его к награде — если доживём оба и будет кому подписывать листы. О третьем штурме он доложить не успел. Частота пошуршала помехами, затем чужой голос произнёс несколько слов.

Хозяин у частоты сменился. Короче об этом не скажешь.

— Гребень, — сказал Гинце от окна. Пенсне он держал в опущенной руке: то, что происходило снаружи, было отлично видно и без оптики. — Они выходят на гребень.

Они действительно выходили на гребень. По серпантину, петля за петлёй, поднимались колонны — размеренно, походным порядком, без единого выстрела, потому что стрелять по ним было больше некому. Последний заслон из тех, кого мы успели отвести, остался между второй и третьей петлёй. Об этом я знал из одного-единственного доклада, оборванного на середине слова. Додумывать окончание я не стал. Окончания у таких докладов одинаковые.

Город из окон был виден целиком. Прежде для этого требовались экраны — теперь хватало стекла. Пожары расчертили кварталы точнее любой штабной карты, и по этой карте выходило, что горящего в городе больше, чем целого. Между пожарами лежала темнота, и я знал, чем она заполнена: внизу вперемешку остались космопехи, ополченцы и те, кто не носил ни брони, ни оружия. Похоронные команды этой ночью не работали. Некому было.

Доклады в кабинет приходили теперь короткие, словно связисты экономили слова наравне с боеприпасами. «Сдержать не можем». «Отходим к подножию». «Противник у нижней дороги». Кольцо, которое ещё вчера рисовалось на экранах пунктиром, стало сплошным и подошло к холмам вплотную. Пунктир вообще быстро становится сплошной линией, если ему не мешать.

— Государь, — сказал я, отворачиваясь от окна. — Оборону комплекса я принимаю на себя. С вашего разрешения.

Иван Константинович сидел в кресле и смотрел внимательно и ясно.

— Принимайте, Александр Иванович, — кивнул он. — Только не прощайтесь со мной, пожалуйста. Ещё рано.

Я и не собирался прощаться. Но мальчик угадал слова, которые я репетировал про себя, и от этого сделалось не по себе — второй раз за день.

Я вышел из кабинета. В приёмной караулы вернулись с внешних постов и теперь молча снаряжали магазины. Я нашёл взглядом старшего из офицеров императорской охраны — немолодого, со старым ожогом на скуле, полученным явно не сегодня и двух его помощников.

— Совещание. Немедленно. В малой галерее.

— Генерал-губернатора пригласить? — спросил старший.

— Меня приглашать не нужно, — отозвался Борисевич из-за моей спины. — Я имею дурную привычку оказываться там, где обо мне только что вспомнили.

Для семидесятилетнего человека, у которого на глазах догорал его город, держался он прямо. Пожалуй, слишком прямо.

Офицеры вошли следом, печатая шаг, и встали так, чтобы одновременно видеть меня, стену со схемой и окна. Привычка становиться там, откуда видны окна, говорит о биографии больше любого послужного списка.

Почему именно здесь? Во-первых, малую галерею украшала голосхема комплекса — парадная, для высоких гостей, с золочёными подписями «Оранжерея», «Бельведер», «Каскад». Для войны она годилась плохо, но война сегодня вообще мало считалась с тем, что для неё годится.

— Положение объяснять не стану, — начал я. — Вы видели его из без доклада. Через пару часов они закончат с гребнем и займутся нами. Вопросов у меня три: люди, оружие, время. Начнём с людей. Докладывайте.

— Рота охраны, неполная, — вздохнул старший офицер. — Внешние посты я снял, они здесь. Плюс те, кто вышел к нам из города: остатки «Слюды», одиночки из городских отрядов, несколько расчётов, потерявших орудия. Плюс раненые — те, кто способен стоять.

— Раненые?

— Зимний сад отдан под госпиталь. Командир «Слюды» лежать отказался. Сидит в караулке с рукой в лубке и требует себе сектор.

— Дать ему сектор, — сказал я. — Сидячий. У окна.

— Он потребует два.

— Значит, сговоримся на полутора. Дальше. Приказываю. Первое: собрать всех, кто носит форму. Гарнизонных, отошедших, интендантов, писарей, поваров. Форма обязывает — сегодня буквально. Второе: офицеры штаба становятся в строй. Все, включая убеждённых в своей незаменимости у экранов и мониторов. При государе остаётся Гинце и его роботы — остальным раздать людей и участки обороны. Третье: дворяне при дворе. Собрать, построить, вооружить.

Старший офицер кашлянул.

— Дворяне не в моём подчинении, господин контр-адмирал.

— С этой минуты — в вашем. Несогласных направляйте ко мне: я объясню им этикет осадного положения. Он короткий и запоминается с первого раза.

— А если кто-то сошлётся на титул…

— Титул от плазмы не защищает. Это сегодня многократно проверено внизу, повторных опытов не требуется. Четвёртое: техники, механики, обслуживающий персонал — только добровольцы. Оружие раздать из арсенала охраны. Кто не умеет стрелять — обучить. Пятое и последнее: исполнить и доложить мне по исполнении. Не «в целом сделано», а списками: кто, где, с чем стоит. Срок — два часа.

— Стволов на всех может не хватить, — заметил один из помощников.

— Значит, безоружные выносят раненых и ждут своей винтовки. На войне безработицы не бывает. И одно сверх счёта: беженцев из нижних кварталов разместить в подвалах главного корпуса, списки передать Гинце. Государь обещал, что резиденция примет всех. Слово государя исполняется, пока жив хотя бы один из нас.

— Разрешите исполнять?

— Давно разрешил.

Офицеры козырнули и вышли в правильном порядке: сначала дело, сомнения — на потом. Хорошая школа. Я даже догадывался, чья: автор школы остался стоять у окна галереи и смотрел вниз, на парк.

Выдохнув, я повернулся и развернул на ближайшем столе тактическую карту комплекса — настоящую, штабную, без золочёных подписей.

— Генрих Христофорович. Мне нужны слабые места и сильные. Всё, что вы знаете об этом месте. А знаете вы о нём всё: до прилёта государя это был ваш дом.

Борисевич подошёл к столу не сразу. И заговорил тоже не сразу.

— Позвольте мне минуту слабости, адмирал. Одну. Больше не попрошу.

Я кивнул. Минуту мы ещё могли себе позволить.

— Оранжерею я собирал по одному растению, — сказал он печально, глядя не на карту, а сквозь неё. — Писал письма, ругался с карантинными службами, ждал саженцев дольше, чем иные ждут производства в чин. Парк размечал сам, вот этими руками, и каждую липу на главной аллее сажали при мне. Каскад обошёлся мне в три ссоры с казначейством, и все три я выиграл, чем горжусь больше, чем орденами. И всего этого скоро не будет. Ни стекла, ни лип, ни воды. Будет то, что мы с вами видели сегодня внизу.

Он поправил обшлаг, выдохнул и повернулся к карте.

— Всё, минута вышла. Теперь можно и о деле.

И генерал-губернатор Суража исчез. К столу шагнул боевой генерал — и переходу этому его никто сегодня не учил. Он так умел всю жизнь. Просто прятал.

— Слабое место первое: парадные ворота. — Палец лёг на карту. — Широкие, красивые и бесполезные. Каюсь, любил широкие ворота. Их не удержать — и держать не надо. За ними главная аллея: прямая, голая, просматривается до самого каскада. Пусть входят. Входить в прямой простреливаемый коридор противник любит не больше нашего.

Старик думал дальше.

— Бельведер. Парапет там гранитный, толщины бессовестной — казначейству я объяснял, что это ради красоты линий. Из-за него можно работать лёжа, а купол над ним — старый монолит, сверху его быстро не вскроют. Слабое место второе: гостевое крыло. Стекло и лёгкие перегородки, держать нечем. Его надо отдать.

— Отдать?

— Отдать, Александр Иванович, и отдать любезно. Из гостевого крыла к главному корпусу ведёт один переход, узкий, и он насквозь простреливается с северной лестницы. Пусть занимают крыло. Пусть радуются. Радость в узком переходе заканчивается быстро.

— Засады. Баррикады. Ловушки.

— Фонари главной аллеи стоят на бетонных основаниях — за каждым укроется стрелок. Гранитные вазоны на террасе сдвигаются, если взяться вчетвером, — я проверял, не спрашивайте зачем. Из них складывается баррикада поперёк любого из трёх проездов. Теперь клумбы вдоль каскада. — Борисевич деловито кашлянул. — Грунт в них насыпан в рост человека. Розам столько не нужно — розам вообще ничего не нужно, они капризны, как фрейлины. Зато получились готовые брустверы, и с них перекрёстно накрывается весь нижний парк. Пруд обходится только по открытому берегу. И последняя петля серпантина видна с южной террасы целиком, до поворота. Лучшего места для засады на холме нет.

— Что лучше всего выдержит осаду?

— Главный корпус. Кладку клали при моём предшественнике, когда камень ещё не экономили, а я, приняв резиденцию, велел старых стен не трогать и новых проёмов не резать. Окна северного фасада узкие — я всем объяснял, что не выношу сквозняков. Подвалы сухие, своды двойные, вода своя. И переходы: из главного корпуса в котельную, из котельной в оранжерею, из оранжереи к нижней стене. На планах их нет.

— Почему их нет на планах?

— Потому что планы составлял я, — с достоинством ответил Борисевич.

— Оранжерея?

— Каркас стальной, заказывал с запасом. Стекло вылетит в первую же минуту, а рёбра останутся, и за ними можно держать нижнюю стену. Жаль только… — он на мгновение сбился, единственный раз за весь разбор. — Впрочем, неважно. Пальмы без стекла не переживут здешнюю зиму. Считайте, что этот вопрос я для себя закрыл.

— Сколько мы здесь продержимся?

— Достаточно долго. Слово «достаточно» уточню, когда кто-нибудь объяснит мне, на что именно должно хватить времени. Государь ведь чего-то ждёт, адмирал. Я стар, но не слеп.

На это мне ответить было нечего, и я промолчал. Зато ответила карта. Я смотрел на клумбы с грунтом в рост человека, на парапет «ради красоты линий», на переходы, которых нет на планах, на узкие окна человека, который якобы боится сквозняков, — и картина складывалась сама. Называлась она не «усадьба».

— Генрих Христофорович. Розам не нужен грунт в рост человека. Бельведеру не нужен гранит бессовестной толщины. Вы будто не резиденцию себе строили, а готовили позицию.

Борисевич выпрямился и посмотрел на меня поверх карты.

— Просто я старый солдат и знаю: красивому месту однажды приходится за себя постоять. Я всего лишь дал ему такую возможность.

Хитрый старик годами готовил своему красивому месту вторую профессию, и теперь у нас была не усадьба с парком, а крепость с секторами, брустверами и скрытыми ходами. Государь чего-то ждал. Теперь у нас по крайней мере было где ждать вместе с ним.

Я улыбнулся ему как сообщнику.

— Теперь нижняя стена, — палец Борисевича пополз к южному обрезу карты. — Кладка там на извести, но я в своё время распорядился…

— Достаточно, Генрих Христофорович.

Палец замер. Борисевич поднял на меня взгляд лектора, которого прервали за такт до любимой формулы.

— Я не дошёл до самого интересного, Александр Иванович.

— Дойдёте. Если у нас случится время на интересное. — Я выпрямился над картой. — Я увёл вас от государя не ради инвентаризации ваших военных хитростей. Хитростями я восхитился. Засчитано. Теперь о том, зачем вы мне понадобились на самом деле.

Борисевич сложил руки за спиной и приготовился слушать. Слушать он умел так, что собеседнику сразу хотелось говорить по существу, редкий дар, которым выигрывают совещания.

— Пока вы читали мне лекцию о вазонах, поступили доклады от офицеров охраны. Исполнили в срок, списками, как я и требовал: кто, где, с чем стоит. Цифры короткие, запоминаются с первого раза. В гарнизоне — тысяча сто человек. Это со всеми: рота охраны, отошедшие из города, гарнизонные команды, интенданты, дворяне с фамильными саблями и слуги, записавшиеся добровольцами. Из этой тысячи две трети — без ратников: голая пехота в мундирах и ливреях. Тяжёлого вооружения нет совсем — всё тяжёлое осталось внизу и к ночи начнёт стрелять в нашу сторону. Теперь вторая колонка. По данным наблюдателей, к холму движется не меньше пяти тысяч штурмовиков Грауса. С техникой: пауки, транспортёры, инженерные машины. Идут не торопясь. Торопиться им незачем — расписание теперь составляют они.

— К слову, о слугах, — вставил Борисевич. — Мой метрдотель записался первым и потребовал позицию у парадных дверей. Мотивировал тем, что никого не пускал в эти двери без доклада и не видит причин менять правила из-за каких-то… пяти тысяч человек.

— Дадим ему позицию. Правила менять и в самом деле поздно. — Я практически постучал костяшкой по голограмме холма на карте. — Но услышьте главное, Генрих Христофорович. Пять к одному, наши без брони и без тяжёлого. Ваша позиция великолепна — настолько, что мы продержимся пять часов вместо полутора. Статистика — наука без воображения: сколько ни рассказывай ей про доблесть, ответ она возвращает прежний.

— Мне случалось видеть пропорции и похуже, — пожевал губами Борисевич.

— Мне тоже. В учебнике тактики, в главе про героические поражения. Глава превосходно написана, и именно поэтому я не спешу дописывать в неё свежий параграф.

— Тогда что вы собираетесь делать, господин контр-адмирал?

— Холм и резиденцию противник в итоге возьмёт, сколько бы мы ни взяли с него за вход. Весь вопрос в том, что он найдёт наверху: императора — или пустое кресло не по росту.

Борисевич смотрел на меня не мигая.

— Однажды вы обмолвились — за ужином, между двумя анекдотами, что под комплексом есть ходы. Не ваши переходы из котельной в оранжерею. Настоящие. Глубокие. Тогда я записал это в третий анекдот. Сейчас мне нужно, чтобы это оказалось правдой. Покажите их на карте.

Генерал молчал ровно столько, сколько молчит человек, прощающийся с последней из своих тайн, то есть недолго. Время на сантименты кончилось этим днём у всех одновременно.

— Подвиньтесь, — сказал он.

Борисевич поднёс левое запястье к торцу стола и провёл идентификационным браслетом вдоль рамки. Карта мигнула, на мгновение ушла в серое, точно сверяла его допуск с кем-то невидимым, — и под резиденцией проступил второй этаж подземного мира.

Я ожидал увидеть нитки. Две-три нитки эвакуационных тоннелей — обязательный минимум всякой правительственной резиденции, о котором не пишут в путеводителях. Вместо ниток под холмом лежала целая сеть. Галереи в три яруса. Транспортные развязки с радиусами под грузовые платформы. Вентиляционные стволы диаметром с корабельный шлюз. Полости — залы? цеха? — размером с ангар для корвета; я насчитал одиннадцать и бросил. Питающие магистрали уходили за срез карты: объект ел энергию, как эскадра на разгоне. И ни одной подписи. На карте, где каждая клумба носила инвентарный номер, целый подземный город обходился без единой буквы.

От сети на северо-восток уходила одна длинная прямая. Я запросил масштаб и получил двадцать два километра с лишним: прямая ныряла под реку и выныривала далеко за ней, у старых каменоломен, — по ту сторону любого мыслимого кольца окружения.

— Генрих Христофорович, — сказал я, когда снова доверился собственному голосу. — Что это?

— Подземные коммуникации, — ответил Борисевич тоном справочника.

— Коммуникации — это труба, по которой течёт вода. А здесь… — я обвёл ладонью ярусы и залы, — здесь целый город. Производство, и, судя по развязкам и вентиляции, тяжёлое. Что там делают?

— Не знаю.

— Вы управляли этой планетой.

— Я управлял её поверхностью. — Формулировка легла так ровно, что стало ясно: он вынашивал её давно, и она ему не нравится. — Клянусь чем прикажете, адмирал. Когда государь впервые прибыл на Сураж-4, Густав Гинце закрыл этот объект именем императора. Гриф, контроль допуска, всё по высшему разряду. Меня туда ни разу не пустили. Я задал Гинце единственный вопрос — что вы делаете там внизу. Он ответил, что засекречен и сам вопрос.

— Снова наш Густав Адольфович, — повторил я. — Человек, который ведает списками беженцев и следит, чтобы государь не читал за едой.

— Он самый. Заметьте: распоряжение он подписал не собственным именем, а именем Ивана Константиновича. Спорить мне было не с кем — не с восьмилетним же государем о том, чего восьмилетний государь и сам, видимо, не знает.

Я ещё раз посмотрел на ярусы. Под ногами лежала тайна имперского масштаба, и в любое другое время я вцепился бы в неё зубами. Верфи не строят так глубоко. Арсеналы не жгут столько энергии. Догадки выстраивались в очередь, одна тревожнее другой, и я распустил всю очередь по домам: сейчас эта тайна интересовала меня единственным свойством — в неё можно войти здесь и выйти за рекой. Остальное я отложил на полку, где у меня за эту войну скопилась целая библиотека.

— Хорошо. Что внизу производят — выясним, если доживём: у меня появится разговор к Гинце, а у вас — законный повод при нём присутствовать. Сейчас важнее другое. — Я провёл пальцем вдоль двадцатидвухкилометровой почти прямой. — Вот дорога, по которой государь выйдет из ловушки. Где вход?

Борисевич коснулся карты, и один из узлов сети налился светом. Я перевёл взгляд с узла на план первого этажа, потом обратно — и впервые за сутки мне захотелось рассмеяться.

— Подвал главного корпуса.

— Подвал главного корпуса, — подтвердил он. — Северное хранилище, за винной коллекцией. Дверь числится стеной и на планах, как вы догадываетесь, отсутствует. Мы с вами стоим этажом выше самого удобного эвакуационного узла на планете.

— Тоннель работает? Воздух, свет?

— Датчики вентиляции отвечают штатно — это видно даже с моим допуском. Сам не ходил: до этой ночи мне хватало ума не проверять границы дозволенного.

— Двадцать два километра для восьмилетних — много.

— В узле значится грузовая платформа. Если она на ходу — ноги не понадобятся. Если не на ходу — понесём. Носильщики в этом доме найдутся: десяток дворян как раз освободится от церемониальных обязанностей.

— Кто ещё знает об этой сети?

— Гинце. Теперь вы. Больше в этом здании — никто. И в городе внизу — тоже.

— Пусть так и остаётся. Тайна, которую знают трое, — ещё тайна. Тайна, которую знают четверо, — новость в местных СМИ.

— И весь этот узел, — я поднял глаза от подвала к плану наземных этажей, — накрыт сверху самым прочным зданием холма. Вы говорили про старую кладку. Про предшественника, который не экономил камень.

— Говорил. И вы меня перебили как раз на этом. — Борисевич кашлянул. — Раз у нас вечер откровений, дополню. Камень камнем, но при последнем ремонте я велел немного усилить стены. Внутри кладки — плиты. Нимидийская броня, корабельный сортамент. Тот самый, из которого делают корпуса линкоров.

Я медленно повернулся к нему. Семидесятилетний человек смотрел на меня с выражением кристальной честности — тем особенным, которое означало, что уточнять не стоит.

— Откуда у гражданского генерал-губернатора корабельная броня в количестве, достаточном, чтобы зашить в стены трёхэтажный дворец?

— По накладным это утеплитель, — с достоинством ответил Борисевич. — Зимы на Сураже суровые.

— Утеплитель.

— Сертифицированный. С печатями.

Я решил, что следствие по этому делу закрою за истечением всех мыслимых сроков давности. Война умеет за одну ночь переписывать растраты в подвиги — пусть хоть раз поработает на нас.

Картина собралась, и впервые она мне нравилась. Белый трёхэтажный корпус с резными наличниками: снаружи свадебный торт, по содержанию линкор. В его подвале — дверь, которая числится стеной. За дверью — двадцать два километра тоннеля, в конце которого у Империи остаётся император. Оборона холма обретала смысл, который можно произнести вслух и не поморщиться: мы больше не удерживаем позицию — мы её продаём. По частям, торгуясь за каждый рубеж, а на вырученное время покупаем одно-единственное: мальчик уходит вниз.

— План такой, — сказал я. — Парк отдаём, как вы и задумали: любезно, с угощением на каждом рубеже. Оборона постепенно стягивается к главному корпусу. Корпус — последний оплот: с вашей кладкой и вашим… утеплителем он обойдётся противнику дороже всего остального холма. И в момент, который выберу я — не раньше и не позже, — государь уходит в тоннель.

— Государь не согласится. Вы его слышали: он не прощается и не уходит.

— Слышал. Поэтому спрашивать согласия я не буду. — Слова вышли тяжелее, чем мне хотелось. — Самое трудное в спасении людей — уговорить их спасаться, а времени на уговоры у нас не останется. Пусть потом разжалует меня хоть в юнги — живой. Мёртвые императоры не разжалуют никого, и это единственная привилегия, которой я ему не желаю.

Борисевич наклонил голову — медленно, как подписывают тяжёлый приказ.

— Принято, Александр Иванович. Тогда распределим роли. Себе прошу главный корпус, северный фасад, те самые узкие окна. Я их проектировал — мне из них и стрелять. Дом мой, гости пришли без приглашения, и счёт к ним у меня личный.

— Счёта не отменяю. Желание чту. — Я свернул подземную схему, и карта снова сделалась невинной: клумбы, каскад, оранжерея. — Но стрелков в этом доме хватит и без вас, Генрих Христофорович. А дело, которое я собираюсь вам поручить, важнее любого сектора обстрела.

— Важнее, чем встретить их на пороге собственного дома?

— Значительно. — За окнами галереи загромыхало: передышка кончалась, а с ней кончалось и время, отпущенное на разговоры. — И, кроме вас, поручить его мне некому.

Борисевич посмотрел на меня долго и внимательно — так он когда-то смотрел на схемы чужих оборонительных линий, отыскивая, в каком именно месте его собираются обмануть.

— Слушаю, — сказал он.

В кабинет я вернулся быстрым шагом и уже от дверей махнул дежурному связисту: освобождай. Тот вскочил из-за пульта управления с готовностью, делавшей честь его сообразительности.

Император по-прежнему стоял у карты, заложив руки за спину, и о том, куда я отлучался и о чём условился с Борисевичем, не спросил ни словом. Гинце у окна лишь поднял глаза от планшета и опустил их обратно. В этом кабинете удивительно быстро выучились не задавать вопросов, ответы на которые пока нельзя произносить вслух. Я был благодарен обоим.

Пульт принял мой допуск, и на экране развернулась схема комплекса. Несколько секунд я просто смотрел на неё. Ещё с утра это был план усадьбы, где самым грозным словом значилась «Оранжерея». Теперь ему предстояло стать планом боя, и от того, как я расставлю по нему людей, зависело, сколько мы продержимся.

Гинце, разумеется, не удержался.

— Если желаете моё мнение, Александр Иванович, извольте. — Он подошёл, неся планшет перед собой, как поднос с дурными вестями. — Правильное решение таково: добровольцев без ратников выдвинуть вперёд, на периметр и в смежные здания. Гвардию в броне оставить в главном корпусе, за нимидийскими плитами, свежей к решающей фазе. Оборона выигрывает до сорока минут. Это много.

— Теперь переведите с процентного на русский, — сказал я, не отрываясь от схемы. — Вперёд выставляем дворян с фамильными саблями, слуг и писарей. Их убивают первыми, пока гвардия отдыхает в самом прочном здании планеты. Ничего не перепутал?

— Ничего. — Гинце даже не моргнул. — Заметьте: я не говорил «хорошее решение». Я говорил «правильное».

Я не стал огрызаться, просто принялся за работу. Взводы охраны в ратниках уходили из главного корпуса наружу: к внешней стене, в смежные здания, на подступы к трём проездам — на рубежи, расписанные ранее Борисевичем. На крыши затаскивали пулемёты, расчёты гранатомётчиков с боезапасом разбирали верхние этажи и парапеты. Дворян, слуг и прочих добровольцев без брони я сводил обратно в резиденцию: к узким окнам северного фасада, во внутренние караулы, вниз, к беженцам. Дворяне приняли известие о том, что оборонять их будут другие, по-разному, но спорить ко мне не пришёл ни один. Учить кого-либо этикету лично так и не потребовалось. Командиры один за другим подтверждали приём, и в их голосах мне нравилось всё, кроме количества самих голосов.

— Осмелюсь доложить, господин контр-адмирал, — прозвучал в канале старший офицер охраны, тот, со старым ожогом на скуле. — Гвардия просит оставить её у стен резиденции. Ближе к государю.

— Гвардия выполнит приказ, — ответил я. — Пауков к стенам подпускать нельзя: плиты есть только у главного корпуса, остальным зданиям плазму держать нечем. Чем дальше от дворца начнётся бой, тем позже он до дворца дойдёт. Работайте, господа.

Канал закрылся, и я поймал себя на том, что оправдывался перед подчинённым. Верный признак решения, которое далось дорого. Дешёвых у меня всё равно не осталось.

Среди подтверждений нашлось место и метрдотелю: позицию у парадных дверей главного корпуса он отстоял и, если верить караулу, с винтовкой в руках остался метрдотелем до последней пуговицы. Командир «Слюды» принял свои полтора сектора у окна караулки — рука в лубке, взгляд рабочий. Гарнизон получился странный. Зато упрямый, а упрямство этой ночью ценилось дороже брони.

Потом пришла пауза — из тех, что хуже обстрела. Город внизу догорал, и зарева красили холм снизу в цвет остывающего железа. Парк в этом дрожащем свете лежал неподвижный и нарядный, аллеи расчерчивали темноту прямыми линиями, и в конце каждой линии молчали люди в броне, которых я туда послал. Я проверил связь с каждой огневой точкой — их набралось сорок с лишним — и заставил себя отойти от пульта на три минуты: выпить воды и разжать челюсть. Помогло лишь наполовину.

Тишина в кабинете стояла особенная — гулкая, с двойным дном. В ней различались и дальний треск пожаров, и дыхание самого дома: шаги караулов по этажам, скрип снаряжения, чей-то приглушённый голос этажом ниже — читали, кажется, молитву. Выяснять, кто именно, я не стал. У каждого свой способ разжимать челюсть.

Доклад пришёл сразу с трёх постов наблюдения, слово в слово: движение.

Лес выдохнул первыми пауков. Они выламывались из опушки по всей дуге — приземистые панцири на суставчатых опорах, с ровным рабочим светом накопителей под башнями, — а из-за гребней холмов в ту же минуту поднимались новые, и за каждой машиной, шагах в ста позади, разворачивалась стрелковая цепь штурмовиков. Ни сигнала, ни артподготовки: Граус потратил на эту планету столько плазмы, что вежливость считал уже излишеством. На схеме атака выглядела аккуратной гребёнкой отметок; в оптике — тем, чем была на деле: пять тысяч человек и машины огневой поддержки шли забирать один-единственный дом на холме.

— Дистанция до передовых — тысяча четыреста, — оператор поста наблюдения говорил чуть быстрее, чем положено по уставу. — Приближаются.

— Крышам — работать по цепям, — сказал я в общий канал. — Гранатомётчикам пауков не трогать до восьмисот. По опорам, по суставам. Берегите выстрелы: подвоза не будет.

Бой начали пулемёты. С бельведера и с крыш смежных зданий вниз, в тёмную степь, потянулись трассы — длинные, ленивые на такой дистанции, и цепи сломали шаг, залегли, замерцали ответными вспышками. Их пули щёлкали по граниту парапетов и с сухим стуком вязли в стенах: на таком расстоянии у стрелкового огня больше терпения, чем убойности, и обе стороны это знали. Дальний стрелковый бой со стороны выглядит почти безобидно: ни криков, ни дыма, только светлячки перелетают поле в обе стороны. Громкими потом получаются списки погибших.

Пауки шли сквозь этот огонь, не замечая его, как дождя. На восьмистах заговорили гранатомёты. Первую машину подбили на подступах к северному проезду: выстрел пришёлся в сустав передней опоры, паук клюнул башней в землю и завертелся, взрывая опорами грунт. Второй, у западного проезда, потерял две опоры разом и лёг панцирем на камни. Третьему выстрел разворотил башню — накопители полыхнули изнутри белым, и по цепям вокруг машины будто провели горящей метлой. Три отметки на схеме погасли, и в канале кто-то с крыш коротко и зло рявкнул «есть!».

Радоваться нам дали минуты полторы.

Уцелевшие машины остановились все разом, слаженно, как останавливается конвейер, и башни принялись разбирать наши крыши — неторопливо, со вкусом, сектор за сектором. Плазменный сгусток на такой дистанции приходит раньше собственного звука: вспышка, потом тычок горячего воздуха в оконные стёкла, потом уже грохот. Верхний этаж здания у восточного проезда сложился внутрь вместе с пулемётным расчётом. Соседнее, где сидели гранатомётчики, выдержало три попадания, на четвёртом стена пошла волной и осыпалась. Маркеры расчёта погасли даже не от попадания — от завала. Корабельную броню Борисевич зашивал только в главный корпус. Остальным зданиям холма оставалось то, из чего их строили: камень, честность и никакого корабельного сортамента.

— Крышам — смена позиций после каждого третьего выстрела! — Я держал общий канал и старался, чтобы голос шёл ровно. — Не давать им пристреляться!

— Периметр-два: паук на прямой, четыреста, работаю!

— Крыша-юг: расчёт накрыт, второй номер жив, ствол цел!

— Стена: цепи делают перебежки, прикрываются корпусами подбитых машин! Гранат мало!

— Стена, по гранатам ответ один: считать. Подносчики идут, и всё, что они несут, — последнее.

Подносчиками были добровольцы без брони — те самые, кого я не пустил на периметр. Совсем убрать их из боя не вышло: осада находит работу каждому, только вакансии у неё одна другой хуже.

Штурмовики внизу поднялись и пошли — грамотно пошли, перебежками, от воронки к воронке. В броне они были неотличимы друг от друга, и целиться по ним было легче, чем помнить, что внутри брони люди; армейская оптика устроена милосердно — она укрупняет цель и убирает подробности. Разрывы заходили по гребню внешней стены, по оконным проёмам смежных зданий, и наши маркеры гасли уже не по одному — гроздьями. Гвардия отвечала злым экономным огнём, цепи ложились и вставали снова. Насчёт «гвардия отдыхает в самом прочном здании планеты» я, выходит, зря язвил Гинце: в самом прочном здании планеты этой ночью не отдыхал никто.

Император стоял у окна. Ему было видно то же, что и мне, только без схемы и без цифр. Он ни о чём не спрашивал. Один раз, когда осел этаж у восточного проезда, мальчик на секунду закрыл глаза — и снова открыл. Гинце единственный раз предложил государю спуститься в подвалы, где своды двойные, предложил тоном, каким сообщают прогноз погоды. Иван Константинович даже не обернулся, и больше к этой теме в кабинете не возвращались. Я вернулся к пульту, потому что смотреть на мальчика у окна было труднее, чем на бой.

— Потери периметра превышают расчётные, — негромко сказал Гинце за моим плечом. — Ваши сорок минут, Александр Иванович, тают.

— Это не мои сорок минут, Густав Адольфович. — Я кивнул на гаснущие отметки. — Они их покупают. Следите, чтобы цена не падала.

Гинце наклонил голову и вернулся к планшету. Возражений у него не нашлось, и я оценил это по достоинству: когда у Густава Адольфовича заканчиваются возражения, значит, арифметика перешла на нашу сторону. Или закончилась совсем.

Ещё два паука легли у самой стены. Одного подорвали связками гранат с гребня, второго добил гранатомётчик из окна горящего этажа. Кто он, я уже не узнаю: полминуты спустя этаж осел. Я запретил себе считать. Считать будем утром, если оно у нас будет.

Я переводил взгляд со схемы на окна и обратно. Со схемы бой выглядел торгом: они платили машинами и людьми за каждую сотню шагов, мы — расчётами и взводами за каждую подбитую машину. Из окон он выглядел тем, чем был: среди догорающего города огрызался огнём последний живой холм планеты.

К исходу часа боя пошли доклады, которых я ждал и боялся.

— Господин контр-адмирал. — Старший офицер охраны больше не просил оставить гвардию у стен. Голос у него сел до хрипа, и говорил он, как читают перекличку, — ровно, не оставляя пауз, чтобы в них не успело провалиться что-нибудь личное. — На периметре выбит каждый третий. Крыши: из одиннадцати расчётов работают четыре. Здание у восточного проезда обрушено целиком, под завалом до взвода — разобрать под огнём не можем.

— Стена?

— Стена пробита у западного проезда. Штурмовики в проломе, пауки его расширяют. Противник внутри комплекса, повторяю: внутри. И ещё… — Он запнулся, впервые за ночь. — Группа, отходившая от стены, заняла смежное здание у пролома. Их обошли. Здание под перекрёстным огнём с двух сторон, выходы простреливаются насквозь. Мы заперты, господин контр-адмирал.

Он сказал «мы», значит, командир сам находился в этой группе.

Я смотрел на схему: на пролом, на два встречных потока чужих отметок, на горстку наших между ними — в каменной коробке без единой нимидийской плиты.

Выйти оттуда они действительно не могли.

Тремя минутами раньше у этого здания ещё был второй этаж.

Теперь он лежал на первом. Сгусток плазмы снёс угол вместе с лестничным маршем, и всё, что командир группы успел мысленно назначить запасной позицией, осело грудой камня посреди зала. Пыль висела плотная, известковая; фонари ратников вязли в ней через пять шагов, и люди находили друг друга по голосам и кашлю.

Сюда они не шли — сюда их внесло. Отход от пробитой стены был правильным ровно до середины двора: потом два потока чужой пехоты сомкнулись за спиной, и ближайшее здание из укрытия превратилось в единственный вариант. Выбор без выбора командир не любил со времён училища, но признавал за ним одно достоинство: на сомнения не тратится время.

— Доложить по отделениям, — сказал командир в шлем. Голос он выровнял заранее: там, где не видно лиц, командуют голосом или никак. — Живые. Раненые. Боезапас.

— Первое отделение: одиннадцать на ногах, трое лежачих, магазины по два на ствол.

— Второе: было десять… — короткая возня в эфире, — девять. Девять на ногах.

Остальные доклады пришли так же, вразнобой, сквозь хрип дыхательных фильтров. Итог сошёлся с тем, что он уже прикинул по фонарям: на ногах полусотня с небольшим, каждый четвёртый перевязан и обезболен с помощью портативной аптечки, боезапаса — на один серьёзный бой без права на второй. Тяжёлых снесли в дальний угол, за рухнувший марш. Молодой гвардеец из пополнения держал над ними фонарь обеими руками, старательно, будто свет тоже был чем-то вроде лекарства.

Снаружи их стерегли в четыре орудия. Пауки разошлись по периметру и встали грамотно: два держали двор и пролом внешней стены, два — тыльный фасад и остатки сада. Машины не стреляли попусту. Они ждали движения и ждали его с терпением, которого у живых не бывает.

Проверять это терпение вышло дорого. Стрелок у южного проёма приподнялся над кромкой на счёт «два» — на счёт «три» плазма забрала проём целиком, вместе с кромкой и стрелком. Двоих, метнувшихся из тыльной двери к гребню стены, башни сняли на середине открытого пространства, одного за другим, с расстановкой. После этого командир прошёл вдоль проёмов, повторяя одно и то же: работать из глубины, к свету не подходить, наружу не выходить. Ловушка получилась невесёлой: из неё было отлично видно всё, кроме выхода.

— Наблюдение, что там противник? — спросил он у гвардейца, лежавшего в мёртвом для башен углу.

— Сближаются, командир. Идут в полный рост. — Пауза, и в ней слышалось то, чего наблюдатель предпочёл бы не докладывать. — Они нас не боятся.

Командир сместился в тот же угол и посмотрел сам. Цепи шли по склону широким неровным полукольцом, не прячась и не торопясь, и в этой неспешности было больше угрозы, чем в любом рывке: так подходят к делу, исход которого уже согласован наверху.

А чего им было бояться. Под таким прикрытием к зданию можно подходить с оркестром: любой ствол, показавшийся в проёме, умирал раньше собственного выстрела. Цепи это понимали и шли не ложась — примерно три сотни на его полусотню, если верить последним данным с пульта. Командир отвёл людей от наружных стен вглубь, за колонны и завал, разбил на пары и тройки и велел не забывать про штыки. Прозвучало это архаично, как из другого века. Никто не возразил: чем закончится сближение, в зале понимали все. Командир ещё раз прошёл вдоль пар, задевая каждого ладонью по наплечнику — не для проверки, а чтобы каждый почувствовал руку.

— Идут, — сказал наблюдатель, и договаривать не понадобилось.

Они появились во всех проёмах разом, по одной команде, забросив перед собой гранаты. Разрывы прошли по залу горячими вениками, посекли колонны и завал, и в дым шагнули первые ратники штурмовиков — тускло-серые, с короткими стволами наизготовку.

Ближний бой в разрушенном доме не похож ни на что из наставлений. Дистанции нет. Секторов нет. Есть дым, в котором фигура проступает на расстоянии удара, вспышки в упор, метание теней от упавшего фонаря. Гвардия встретила первых из глубины, кинжальным огнём из-за колонн: силуэты в проёмах ломались и оседали, но следом лезли новые, напирали, растекались вдоль стен, и полминуты спустя стрелять стало почти некуда — свои и чужие перемешались.

Началась работа, ради которой гвардию и держат при дворце.

Пятисотая модель ратника тяжелее стандартной армейской, и на марше это недостаток. В свалке всё перевернулось. Армейская броня рассчитана на пулю с дистанции; штык, входящий в сочленение с двух шагов, со всем весом человека позади, она держит плохо. Пятисотая держала и не такое. Командир видел, как боец второй пары принял удар прикладом в шлем, не качнувшись, и ответил коротким тычком — раз-два, как на зачёте по штыковому. Выучка в тесноте перевешивает храбрость: храбрости нападавшим хватало, а вот драться спина к спине, парами, уступая друг другу удар, их не учили.

— Слева! — выдохнул сержант где-то рядом.

— Вижу.

Обмен занял меньше секунды и спас обоим по жизни: сержант принял чужой штык на тут же оплавившееся цевьё, командир снял нападавшего выстрелом в упор — последним в магазине, о чём узнал по сухому щелчку следующего нажатия. Дальше винтовка работала древком, и счёт пошёл на дыхание: удар, шаг, разворот. В ушах толкалась собственная кровь. С границы слуха, из-за завала, молодой гвардеец кричал раненым, чтобы не поднимались, и звона в его голосе уже не было.

Самого его достали единожды — скользящим по наплечнику. От удара командир влетел в колонну и на миг потерял зал; зал вернулся вместе со штурмовиком, замахнувшимся повторно. Додумывать было некогда, тело сработало само: ноги ушли в сторону, штык пошёл снизу вверх, под кромку чужого шлема. Тело у старых солдат отвечает быстрее головы; голове остаётся согласиться задним числом.

— Пары! Держать пары! — хрипел он в общий канал. — Вторая линия — гранаты в проёмы! Следующих не пускать!

Гранаты ушли наружу, и снаружи закричали. Напор ослаб, качнулся, пошёл на убыль. В зале дожимали тех, кто остался: по двое на одного, молча, страшно, без единого лишнего движения. Штурмовики дрались до конца, трусов среди них не нашлось — нашёлся предел. Уцелевшие начали выпадать наружу, сперва поодиночке, потом все разом, как отпущенная пружина, и в чужом эфире пролаяла короткая команда на отход.

Зал остался за гвардией — вместе со всем, что легло на его пол с обеих сторон. Командир дал минуту: перевязаться, собрать чужие стволы и гранаты. Трофеев вышло меньше, чем тел, — многое посекло в свалке, — и каждая целая граната ушла на строгий учёт. Санитар работал молча; на слова у него не осталось ни времени, ни дыхания.

— Уходят! — Звенящий молодой голос у пролома. — Командир, уходят! Дать вдогон!

— Стоять. Все от проёмов! — Он рявкнул это раньше, чем осознал.

Опыт опять оказался быстрее рассуждения, и рассуждение догнало через секунду: цепи откатывались слишком ровно. Так не бегут разбитые. Так отходят отозванные — те, кого убирают с чьей-то линии огня.

Башни пауков ударили по зданию одновременно, все четыре. Дом вздрогнул, и наружные стены начали осыпаться. Сгустки заходили размеренно, с равными интервалами: проём, простенок, снова проём. Северная стена выдержала два попадания, на третьем сложилась внутрь — и погасила собой маркеры пары, только что выстоявшей рукопашную. Пыль снова съела свет. Под камнем кричали, потом перестали. Следующие сгустки пришли в тыльный фасад и в остатки сада; машины работали без злобы и без пауз, как работают по наряду.

— В центр здания! — Грохот стоял такой, что командир кричал, хотя канал донёс бы и шёпот. — Внутренние помещения, за капитальные стены! Раненых первыми! Бегом!

Отход вглубь собственной позиции — самый горький из манёвров: каждый шаг в нём правильный, и каждый — назад. Тяжёлых волокли через зал под осыпающимся потолком; молодой гвардеец, державший фонарь над ранеными, теперь таскал их на себе, челноком, и броня его побелела от известки, как у мельника. Сердцевина дома оказалась старой, честной кладки: тёмные комнаты без окон, узкие проходы, своды в потёках. Плазма грызла наружные помещения, добиралась до внутренних стен и вязла в них: толщина, рассчитанная на века, пока держала то, что придумано для войны.

Втянулись. Посчитались ещё раз — доклад принёс сержант, и цифры за час усохли: неполных четыре десятка на ногах. Командир выслушал, кивнул и расставил посты у проходов. Лишь после этого он вызвал пульт управления.

Ответили сразу, будто ждали.

— Слушаю вас. — Голос контр-адмирала Василькова шёл ровно; фоном за ним различался тот же грохот, что и здесь, только приглушённый дистанцией.

— Господин контр-адмирал, докладывает командир группы у западного пролома. Здание удерживаем. Штурм отбит, противник отошёл с потерями, в проёмах его тела. Нас блокируют четыре машины, наружные стены сносят плазмой. Мы отошли в центральные помещения. Личного состава — неполных четыре десятка, треть ранены. Боезапас… — он сверился с только что принятыми цифрами и украшать не стал: — Боезапас на исходе.

— Понял вас. — Пауза на том конце вышла короткой, и всё же он её услышал. — Что вам нужно, командир?

Вопрос был задан прямо — прямее некуда. За спиной стонал раненый, санитар глушил стон, как умел. Хватило бы одного слова, и командующий начал бы прикидывать, кого снять с периметра ради прорыва через двор, который простреливают четыре башни. Чего стоит такое решение, командир знал не хуже адмирала — затем и промолчал лишнюю секунду, чтобы слово не выскочило само.

— Ничего, господин контр-адмирал, — сказал он. — Мы связываем собой примерно три сотни их пехоты… сейчас чуть меньше… и четыре машины. Пока стоим — они не идут на дворец. Прошу учитывать нас на схеме как действующую позицию. Доклад окончен.

Теперь молчали на пульте. Секунду, две.

— Учтено, командир, — сказал Васильков. — Канал не закрывайте. И вот ещё что: вы сегодня сделали больше, чем можно приказать. Это я тоже учитываю.

— Есть не закрывать канал.

Связь ушла в фон, в ровный шорох несущей. Тёмная комната жила вполголоса: у прохода менялись посты, санитар перетягивал чью-то повязку, вдоль старых стен сидели его люди — плечо к плечу, с винтовками поперёк колен, и каждая вспышка снаружи на миг прорисовывала проходы белым. Командир снял шлем, провёл ладонью по лицу и надел шлем обратно — на большее расслабление рассчитывать не приходилось. Никто не спрашивал, что дальше. Все знали: дальше — просто держать.

За весь доклад он так и не произнёс слова «помощь».

На это чести у него хватило.

— Повторите последнюю цифру, генерал.

— Четыреста одиннадцать, господин первый министр. Безвозвратные. За два часа, на одних подступах к главному корпусу. Списки уточняются.

Генерал стоял посреди флагманского салона «Агамемнона» в полный рост — вернее, стояла его голограмма, но проектор передавал всё честно: копоть на наплечниках, свежую борозду поперёк нагрудной пластины, шлем под локтем и глаза человека, который эти два часа провёл не у карты. С поверхности шли помехи; по фигуре то и дело пробегала рябь, и со стороны казалось, что генерала передёргивает. Возможно, проектор был ни при чём.

— Дальше.

— Штурмовые части завязли на всех четырёх направлениях. Парк мы прошли. Дорого, но прошли. У главного корпуса продвижение остановлено. Гвардия императора дерётся за каждый простенок, дворцовая обслуга стреляет из окон.

— Мне не нужен героический эпос, генерал. Мне нужен дворец.

— Для этого мне необходимы два свежих полка и инженерные машины. Это закроет вопрос с гвардией. — Генерал облизнул растрескавшиеся губы. — Но не со зданием. По зданию у меня отдельный доклад, и я прошу дослушать его до конца, потому что звучит он скверно.

— Последнее время всё, что приходит с поверхности, звучит скверно. Удивите меня.

— Орудийные платформы бьют по главному корпусу сто двадцать минут без перерыва. Пристройки снесены, галереи снесены, оранжерея догорает. Сам корпус стоит. Инженеры сняли спектры попаданий и прогнали их через полевой вычислитель. Стены держат плазму так, как это делает бортовая броня тяжёлого корабля. Я понимаю, как это звучит.

— Вы хотите сказать, что загородная резиденция бронирована по корабельному сортаменту.

— Я хочу сказать, что мы два часа стреляем в дом, а дом отвечает нам как линкор. Объяснения у меня нет. У вычислителя тоже: он дважды предложил перекалибровать сенсоры и один раз — заменить оператора.

Кто-то в свите за спиной первого министра издал короткий смешок и немедленно им подавился. Граус не обернулся. Он смотрел на подрагивающий силуэт и вспоминал, что некоторое время назад лично вручал этому человеку план операции, в котором на резиденцию отводились сорок минут и одна строка.

— Что вам нужно, чтобы к рассвету вопрос был закрыт? Кроме полков.

— Честный ответ, господин первый министр?

— Побалуйте меня.

— Либо трое суток и осадный парк, либо один залп главного калибра с орбиты. «Агамемнон» снимет этот холм за несколько ударов. Вместе с фундаментом и вопросом.

— Полки получите в течение часа, машины тоже. Продолжайте давление и не давайте им спать. Остальное — не ваша забота, генерал. Работайте.

Голограмма козырнула и погасла. Проектор подержал пустое пятно света ещё секунду и убрал его — так убирают прибор за ушедшим гостем.

Граус отпустил свиту одним движением подбородка и подошёл к обзорному экрану во всю стену. Сураж-4 лежал внизу ночной стороной. Столица дотлевала: ровными квадратами там, где горели кварталы, и рваными пятнами там, где горело всё остальное. Посреди этого хозяйства темнел холм с белым пятном наверху, и белое пятно упрямо оставалось белым. Дом, который отвечает как линкор. Первый министр мысленно отметил, что по возвращении в столицу Империи следует провести ревизию строительных ведомостей всех резиденций: если уж воруют, пусть воруют хотя бы с таким результатом.

Потом он составил приказ. Мысленно — он всегда сначала составлял документы мысленно, начисто, со всеми визами. Приказ о залпе уложился в тридцать восемь слов. Он пересчитал дважды: тридцать восемь, безупречных, коротких, профессиональных. Тридцать семь из них не значили ничего. Тридцать восьмым была подпись. История охотно прощает победителям всё — единственное, чего она не прощает никому, это собственноручная подпись под некоторыми документами.

Птолемей знал расклад наизусть и всё же разложил его ещё раз, как раскладывают пасьянс, в котором подозревают шулерство. Для половины Российской Империи мальчик на холме — самозванец, возведённый на трон в обход всякого порядка; эта половина уже прислала свои поздравления. Для другой половины он — государь, и с этой половиной ещё предстояло жить: собирать с неё налоги, набирать из неё экипажи, назначать из её дворян губернаторов. Залп с орбиты решал задачу за четверть часа — и на следующие полвека вручал второй половине икону, а первой — неловкость, из которой вырастают заговоры. Где-нибудь через двадцать лет бледный юноша в архиве выпишет тридцать восемь слов на листок, и листок этот переживёт и «Агамемнон», и его хозяина. Государственные решения стареют по-разному: перевороты — как вино, приказы об убийстве детей — как молоко.

Оставить в живых первый министр тоже примерил, добросовестно, как примеряют чужой мундир. Мальчик под стражей: закрытая резиденция, учителя, врачи, прогулки по расписанию, никакой политики. Выходило гуманно, дёшево и хуже залпа. Живой император — даже низложенный, даже упрятанный за три кольца охраны — остаётся точкой сборки. К нему стягивается всё, что недовольно: сепаратисты окраин, адмиралы без флотов, князья без должностей, вдовы с хорошей памятью. Стража здесь бессильна; стража лишь сообщает недовольным точный адрес. Тюрьма делает из претендента мученика с почтовым индексом.

Итак: убивать нельзя и не убивать нельзя. В таком виде задача решения не имела в таком виде она его и не требовала. Она требовала чужих рук. Задачи этого сорта вечно ищут руки, которые сочтут их не грязью, а честью, и Птолемей Граус, в отличие от задач, знал, где их искать.

Он вернулся к столу и коснулся панели связи.

— «Барбаросс Хайреддин», — сказал он дежурному офицеру. — Лично адмирала-пашу.

Керем Рейс возник на экране быстрее, чем предписывала любая ночная вахта. Адмирал-паша не делал вида, что его отвлекли: за его спиной жил полутёмный мостик, и в глубине кадра двое офицеров сдвигали по столу что-то, подозрительно похожее на опись призов. Османский флагман переживал лучший день за последние годы, и хозяин флагмана выглядел соответственно — как человек, у которого уже всё хорошо, но он не против, чтобы стало ещё лучше.

— Первый министр. — Керем Рейс наклонил голову ровно на столько градусов, сколько отводилось союзнику, не являющемуся повелителем. — Ваши люди внизу несколько задержались. Мои за них переживают.

— Ваши могут перестать переживать, адмирал-паша. Очень скоро мои штурмовики вскроют резиденцию, как консервную банку. Останется сердцевина: последний рубеж, последняя дверь. За этой дверью сидит человек, которого половина здешних колонистов по какой-то причине называет императором.

— Я слышал. Восьми лет от роду. — В голосе адмирала-паши не читалось ничего, кроме вежливого внимания; читать по этому лицу вообще было занятием для очень самоуверенных людей. — Продолжайте.

— Я не хочу, чтобы последняя дверь этой войны открылась от пинка рядового пехотинца, у которого за плечами две недели учебного лагеря и ссора с интендантом. То, что произойдёт за ней, войдёт в хроники по крайней мере двух империй, и я желаю, чтобы хроникам было о ком писать. — Граус выдержал паузу той длины, какая отделяет просьбу от предложения. — Я прошу у вас янычар, адмирал-паша. Для завершающего штурма. Эта честь по праву принадлежит лучшей тяжёлой пехоте обитаемого космоса, и слава, которую они добудут за той дверью, не увянет, пока стоят наши державы.

Керем Рейс молчал. Молчал он качественно, всем корпусом, и пауза его была не растерянностью, а взвешиванием — так на базаре молчит покупатель, которому предложили ковёр за полцены и который прикидывает, где именно в ковре дырка.

— Уточним формулировки, первый министр. Вы предлагаете моим людям войти первыми туда, куда не хотите входить своими. И сделать там то, чего не хотите делать своими.

— Я предлагаю вашим людям завершить войну остриём, а не дубиной. Формулировки оставляю штабам: у них это выходит длиннее, но скучнее.

Адмирал-паша огладил бороду; перстни на его руке отразили свет чужого горящего города на голографической карте.

— Вам нужно, чтобы русского императора убили нерусские руки. Чтобы ваша половина империи получила своего покойного государя из рук иноверцев — и пришла плакать о нём к вам, потому что больше не к кому. Теперь скажите цену.

— Цена названа: слава. — Граус позволил себе улыбку, лёгкую, на самом дне которой лежало уважение. — Не торопитесь смеяться, адмирал-паша. Подумайте, как это прозвучит в Блистательной Порте: янычары Керема Рейса взяли последний дворец Романовых и своей рукой пресекли династию, полтысячи лет портившую вам кровь. Об этом будут петь. Обо мне в лучшем случае напишут мемуары — а мемуаров, поверьте, никто не поёт.

Адмирал-паша смотрел на него долгие три секунды, и в углах его глаз собиралось то, что у людей его ремесла заменяет смех.

— Вы удивительный человек, господин первый министр. Другой на вашем месте лгал бы мне про военную необходимость, и я отказал бы ему из брезгливости. Вы предлагаете мне работу палача, завёрнутую в шёлк, и честно показываете и шёлк, и работу. — Он неспешно кивнул, принимая решение тем же движением, каким его предки брали города. — Хорошо. Я согласен: этой славы достойны только мои воины — хотя бы потому, что никто другой на неё не претендует. Янычары возьмут вашу… дверь. Три орты, мой личный резерв; спуском буду командовать сам. Слава не увядает, это правда. У неё, в отличие от людей, отменное здоровье.

— Коридоры и коды получите в течение получаса, — улыбнулся Птолемей Граус. — Империя вас не забудет, адмирал-паша. Какая именно — уточним после рассвета.

Керем Рейс усмехнулся в бороду, отвернулся от экрана и бросил кому-то в темноту мостика короткое, гортанное — три слова, не нуждавшиеся в переводе и всё же услужливо переведённые вычислителем в бегущей строке: «Готовить моих янычар».

Экран погас. Первый министр постоял ещё секунду, затем вернулся к столу, открыл завтрашнее расписание и аккуратно вычеркнул из него одну строку…

Они пришли с зенита — девятнадцать тяжёлых шаттлов с «Барбаросс Хайреддина» и кораблей его эскорта, чёрные, одинаковые, с притушенными огнями. Садились во внешний двор резиденции без подсветки и без переклички, один за другим, с интервалом, по которому можно было выставлять хронометр. Аппарели упали одновременно, и по ним потёк бесконечный строй.

Янычар было без малого пять сотен. Бронескафы глубокого чёрного цвета, матовые, без единого знака различия, различимого дальше трёх шагов; шлемы вытянутые, со скошенным назад гребнем — стилизация под войлочные шапки той пехоты, что несколько веков назад лезла на стены земных крепостей. Вдоль бедра у каждого на магнитном креплении покоился плазменный ятаган: оружие для работы там, где ствол уже бесполезен. Строй собрался за сорок секунд. В общем эфире за эти сорок секунд не прозвучало ни одной команды — только один короткий щелчок в начале и один в конце.

Штурмовики первого министра наблюдали за высадкой, стоя вдоль разбитой ограды, — закопчённые, в грязи двух цветов, с глазами людей, которые эту день провели не в шаттлах. Никто из них ничего не сказал. Говорить тут было нечего: разница между двумя армиями строилась сама, на глазах, ровными чёрными шеренгами.

Полковник янычар сошёл с аппарели последним, когда строй уже стоял. Он позволил себе четыре секунды на осмотр холма — дымящийся парк, обглоданный огнём фасад главного корпуса, белый камень, упрямо белеющий сквозь копоть, и направился к командному пункту у ворот, на ходу стягивая с головы шлем. Лицо под шлемом оказалось немолодым, сухим и спокойным, как у человека, которому обещали интересное утро и который намерен проверить обещание. Церемония высадки за его спиной продолжала стоять неподвижно. Церемония — это дисциплина, которой разрешили быть красивой, и полковник понимал толк в обеих.

Генерал ждал его у тактического стола. Вблизи командующий штурмом выглядел хуже, чем по связи: сутки без сна не красят никого, а сутки без сна и без результата не красят вдвойне.

— Полковник. Приказ первого министра получен. Общее командование штурмом с этой минуты переходит к вам. — Генерал выговорил это ровно, как зачитывают чужое завещание. — Ввожу в обстановку?

— Уже введён. Ваши сводки я прочёл на спуске. — Полковник склонился над столом. Транслятор в его горловом креплении работал чисто, с лёгким жестяным призвуком, и от этого каждая фраза звучала как продиктованная для протокола. — Два вопроса. Первый: почему дворец до сих пор стоит?

— Ответ в тех же сводках. Стены держат плазму, как бортовая броня. Инженеры…

— Читал. Инженерам верю. Дворцом займусь сам, когда закончу со вторым вопросом. — Палец в чёрной перчатке опустился на карту, на отметку в трёхстах метрах от главного корпуса. — Вот этим.

— Опорный пункт противника, — сказал генерал. — Блокирован четырьмя орудийными платформами. Внутри — остатки гвардейской группы. По оценке, половина роты, треть ранены, боезапас на исходе.

— Несколько десятков человек. — Полковник выпрямился. — У вас на схеме вокруг этого сарая — батальонное кольцо и четыре машины. Час назад вы провели штурм силами трёх рот. Я читал и это. Итог?

— Итог — сто девяносто безвозвратных на этом объекте, — генерал не отвёл взгляда. — Прежде чем вы продолжите, полковник: там дворцовая гвардия в пятисотых ратниках. В ближнем бою в развалинах они стоят троих… ваших. Кого угодно.

— Моих — не стоят, — без выражения сказал полковник. — Но проверять не будем: мне ваши потери не нужны даже в чужой графе. Кто командует их группой?

— Неизвестно. Пленных нет.

— За всё время операции — ни одного пленного?

— Ни одного, — признался генерал с тем ровным спокойствием, за которым прячут уважение к противнику. — Предложение сложить оружие передавали трижды, даже по громкой связи. Ответа не было ни разу. Только заградительным огнём.

— Ценю людей, которые экономят слова, — хмыкнул полковник. — С ними легче планировать. Наблюдение. Где сейчас противник?

Офицер наблюдения отозвался с соседнего пульта: после ночного обстрела гвардия оставила внешний контур. У проёмов и проломов движения нет. Тепловые отметки — в глубине, за вторыми капитальными стенами, в помещениях без окон.

— То есть от внешних стен они отошли. — Полковник провёл пальцем вдоль фасада на схеме. — Гранатомётов у них нет, мин нет, вылазок они не делают. Машинам у этих стен бояться некого. Передайте расчётам платформ: сократить дистанцию до прямого контакта. Подойти вплотную, к самым проломам. И разбирать дом. Методично: стены, простенки, перекрытия. Либо завалим их в этих норах, либо вскроем норы и сделаем проходы для пехоты. Мои возьмут то, что останется.

— Платформы держали дистанцию по наставлению, — сказал генерал. — Триста метров до укреплённого объекта.

— Наставления пишут для длинных войн, генерал. Эту я собираюсь закончить до ужина. — Полковник вернул шлем на голову, и жестяной призвук исчез: теперь голос шёл прямо в эфир, гладкий и окончательный. — Начинайте…

Первый залп в упор гвардейцы услышали не ушами — подошвами.

Пол толкнулся вверх, с сводов потекла каменная пыль, и командир группы, не дожидаясь второго залпа, погнал людей за вторую капитальную стену — в последние два помещения, тёмные, глухие, с воздухом, который уже дважды прошёл через все лёгкие по очереди. Раненых перенесли первыми; молодой гвардеец, за ночь научившийся таскать людей волоком, работал молча и на этот раз даже не спрашивал, куда именно, — «глубже» было единственным направлением, оставшимся в их распоряжении.

— Бьют в упор, — доложил наблюдатель из щели у прохода. — Машины на цоколе. Стоят на завале и разбирают простенки. По порядку, как каменщики. Только наоборот.

— От проходов. Всем — за стену, лежать, рожи в землю.

Выполнили без суеты — суета осталась где-то во вчерашнем дне, вместе с целыми стенами. Командир проверил остаток боезапаса по строке на забрале: по полтора магазина на ствол. Гранат не было совсем — все до одной пошли в дело.

Здание умирало вокруг них по частям. Каждый залп снимал ещё кусок: рухнула галерея, где был перевязочный угол; сложился проход, через который они втащили сюда раненых; потом ушла целиком та комната, где лежали их убитые, и это было хуже всего — даже мёртвым здесь не давали покоя. Своды пока держали, но между залпами командир слышал, как камень над головой держит на пределе: сухие щелчки, длинный скрип, шорох осыпи. Двоих у дальнего проёма накрыло вместе с проёмом. Их откопали за минуту; одного — уже напрасно. Санитар больше не перевязывал — он перераспределял: жгут с мёртвого на живого, обезболивающее пополам, слова не тратились совсем.

Молодой гвардеец подобрался ближе и лёг рядом — не за приказом, это было видно по тому, как он молчал.

— Командир, — сказал он между залпами. — Если своды лягут… нас ведь потом откопают?

— Откопают, — сказал командир. — Для отчётности.

Парень кивнул и уполз обратно к раненым — с видом человека, получившего единственный ответ, который его устраивал.

Командир перестал пересчитывать живых. Есть цифры, которые знание не улучшает…

Снаружи это выглядело как победа.

Четыре машины стояли вплотную к зданию, почти уткнувшись орудийными башнями в проломы, и разбирали его слой за слоем, спокойно и безнаказанно, как разбирают декорацию после спектакля. Стены падали внутрь. Пыль поднималась столбом, розовая в первом свете, и сквозь неё было видно, как оседают перекрытия второго пояса. Ответного огня не было. Ответного ничего не было. Наводчики платформ работали, как на полигоне: без спешки, с корректировкой после каждого залпа, экономя накопители на плановые цели. Полигон отвечал им полной взаимностью — ровно до тех пор, пока не перестал.

На командном пункте у ворот это зрелище смотрели стоя. Штурмовики первого министра — с мрачным удовлетворением людей, чьи долги наконец возвращают, пусть и чужими руками. Янычары первой орты, выстроенные для броска, с профессиональным терпением. Полковник поднял забрало и следил за работой машин, сверяя её темп с собственным расписанием. Порядок броска он уже назначил: две орты входят следом за машинами, третья стоит в резерве. Его люди приняли порядок так же, как принимали всё, — двумя щелчками в эфире.

— Десять минут, — сказал он генералу почти дружелюбно; чужая смерть в правильном количестве смягчает любые отношения. — Ещё десять минут такой работы, и штурмовать будет нечего. Ваша гвардия в пятисотых ратниках прекрасно дерётся в ближнем бою. Поэтому ближнего боя попросту не будет.

Генерал не ответил. Он смотрел на машины у проломов, и на его лице шла какая-то своя, отдельная работа — как у человека, который слушает знакомую мелодию и никак не вспомнит, где её слышал.

Первый взрыв расцвёл под брюхом крайней машины.

Завал под её опорами вспух, коротко и буднично, без огненного шара — так, глухим горбом, — и машина мгновенно осела на два передних шагохода, как всадник, у которого выдернули стремена. Второй взрыв ударил через минуту, под соседней, точно под коленным узлом: ногу оторвало вместе с плитой, на которой она стояла. Третий и четвёртый слились в один ещё через несколько секунд. Обе дальние машины повело, крайняя завалилась набок, ломая собственные орудия о цоколь, и из её брюха повалил дым — жирный, машинный, ничего общего с каменной пылью.

А потом та, что осела первой, сдетонировала. Накопители сработали разом, изнутри, и корпус раскрылся по сварным швам, как перезревший плод. Орудийную башню сорвало целиком. Она прошла над площадью по низкой, почти артиллерийской дуге, дважды коснулась камня, высекая искры длиной в человеческий рост, проскрежетала последние двадцать метров юзом — и встала, дымясь, в десятке шагов от командного пункта. Ствол её, погнутый и чёрный, смотрел ровно на тактический стол.

Никто на командном пункте не упал и не пригнулся: выучка у обеих армий была. Все стояли и смотрели на башню, а башня дымилась и потрескивала, остывая, — самый весомый аргумент этого боя, доставленный точно по адресу.

— Вы докладывали, что от внешних стен они отошли, — сказал полковник, не поворачивая головы.

— Отошли, — подтвердил генерал, удивлённо хлопая глазами.

Пыль была лучшим моим союзником и единственным, которого прислал противник. Машины у разрушенного здания били в упор и сами же завесили полнеба каменной взвесью; вечернее солнце сквозь неё висело тусклой медной монетой, а всё, что двигалось по земле ниже пояса, не различалось совсем. Примерно на таком расстоянии от земли мы и двигались.

От главного корпуса до руин мы добирались минут десять: воронками, дренажной канавой, через то, что осталось от оранжереи, где ещё вчера всерьёз решали судьбу орхидей. Орхидеи вопрос решили без нас. Отряд шёл след в след — полтора десятка добровольцев-дворян, лёгких, злых и без брони, и четверо в ратниках, включая меня. Связок инженерных мин на магнитных плитах у нас было четыре. По числу машин. Вся наша артиллерия, весь резерв главного командования и весь план в одном исполнении.

Шестерых стрелков с лучшими стволами я отправил по пути в развалины у аллеи. Планировать отход раньше атаки — это не пессимизм.

Контр-адмиралу не положено ползать по-пластунски со связкой мин на горбу. В уставах об этом ни слова — не потому, что разрешено, а потому, что никому не пришло в голову запрещать очевидное. Но ратников в отряде было четыре, дальше всех связку бросает усиленный привод, а посылать людей туда, куда не готов ползти сам, я разучился ещё лейтенантом — и переучиваться на «старости лет» не видел смысла. Гинце, выслушав замысел, впервые на моей памяти отказался произносить вероятность вслух. Я оценил деликатность. Государю доложили, что командующий проводит контратаку; слово «лично» в докладе не прозвучало — я проверял лично.

Связки собирал арсенальный унтер: двадцать килограммов на магнитной плите, ручка для броска, активатор с четырёхсекундной задержкой. На вопрос, надёжна ли задержка, унтер ответил, что жалоб пока не поступало. Юмор в арсеналах специфический, зато отпускается без ограничений. Я приказал перевести активаторы в ручной режим…

Крайняя машина стояла к нам кормой, практически по колено в битом камне. Вблизи паук оказался ещё больше, чем в оптике: брюхо нависало над завалом в двух метрах, от накопителей тянуло жаром, как от открытой топки, и при каждом залпе весь корпус коротко вздрагивал, а вместе с ним вздрагивал завал, я и мои зубы — даже сквозь броню. Наводчикам не было дела до земли под собой: земля под собой числилась у них зачищенной. Камера моего шлема шла трансляцией на три группы, расползшиеся под пылью к трём остальным машинам. Я дождался очередного залпа, чтобы голос ушёл под грохот, и сказал в канал:

— Смотрите внимательно, господа. Показываю один раз и медленно.

Медленно не получилось. Я поднялся из-за гребня завала, сделал четыре шага — целую жизнь длиной каждый, и усилители плечевого пояса взвыли, отправляя двадцать килограммов по дуге. Плита лязгнула о брюхо и присосалась намертво; хороший магнит не задаёт вопросов. Дальше события пошли по расписанию, которое составлял уже не я: слева, от цепи штурмовиков, ударили очереди, камни у ног брызнули крошкой, что-то дважды толкнуло в наплечник, и я побежал. У нормальных людей укрытие — это подальше от того, что сейчас взорвётся. У меня по плану значилось поближе: чёрный пролом в стене, за которой ждали свои. Активатор я вдавил на бегу, шагов за пять до пролома, и успел ещё удивиться, какая длинная пауза…

Ударило коротко и глухо, без фейерверка — инженерные мины работают скучно и наверняка. Взрывная волна вошла в спину, как хороший тычок под лопатку, пролом качнулся навстречу, и я влетел в темноту вместе с тучей пыли, звоном в ушах и чувством глубокого удовлетворения, которое не описано в наставлениях, но знакомо каждому, кто хоть раз услышал за собой взрыв точно по графику.

Эфир ожил весь и сразу.

— Вторая пошла!.. Есть вторая!

— Первая группа — чисто, отходим!

— Третья, доложить! Третья!

Третий взрыв слился с четвёртым, и пол под ногами дрогнул дважды. Потом в канале возник стрелок-наблюдатель из оранжереи, и по его голосу я всё понял раньше слов:

— Третья машина сдетонировала. Целиком, с накопителями. Бросивший не отбежал, господин контр-адмирал. Он с ней остался.

— Принял, — сказал я, потому что положено отвечать «принял», а не то, что думаешь. — Четвёртая?

— Лежит. Все четыре лежат.

За мной раздался ещё один взрыв.

— У вашей башню сорвало — унесло куда-то, — тут же пояснил стрелок-наблюдатель.

Надеюсь, там сумели оценить доставку. Подарок был от чистого сердца.

В темноте передо мной коротко лязгнуло, и в лицевой щиток упёрся ствол.

— Стой! Кто?

— Свои.

— Свои все дома сидят, — сказал ствол, не двигаясь.

— Потому я и пришёл, — ответил я. — Забрать вас домой. Контр-адмирал Васильков.

Пауза вышла короткая, но насыщенная: за одну секунду человек за стволом успел не поверить, поверить и решить, что удивляться будет после войны.

— Виноват, господин контр-адмирал. — Ствол исчез. — Идёмте.

Люди, которых я пришёл забирать, при виде ратника с адмиральскими метками подтянулись — вскакивать здесь было небезопасно да и не с чего, но они подтянулись: спины, стволы, подбородки. Пара часов боя — а строевой смотр они бы сейчас выдержали. Короткий. Один.

Командира группы я нашёл у второй капитальной стены — вернее, у того, что машины оставили от второй капитальной стены. Мы говорили с ним по связи, и за весь доклад он ни разу не произнёс слова «помощь»; собственно, поэтому я и стоял сейчас перед ним. Людей, которые не просят, надо спасать первыми — остальные подождут, они умеют просить.

— Сколько вас? — спросил я.

— Тридцать один, — ответил он так, словно извинялся за некруглую цифру. — Лежачих девять. Идти могут все остальные, бежать — большинство.

— Бежать придётся всем. Триста метров открытого, укрытий нет, из огневой поддержки — шесть стволов в развалинах и хаос у противника. Хаос — ресурс скоропортящийся, поэтому выходим немедленно.

— Есть. — Он повернулся было к своим, но его опередил сержант — тот самый, судя по голосу, что ночью ставил на завале трофейные закладки.

— Господин контр-адмирал, крайнюю — это наши уложили! Она на наших плитах стояла, на осадку и взяла!

Спорить я не стал. Во-первых, некогда. Во-вторых, человек готовил противнику сюрприз и имел право на авторство хотя бы одного взрыва из четырёх.

— Записывайте на себя, сержант, — разрешил я. — У победы много родственников, и все приходят без приглашения. Ваши, по крайней мере, приглашение имели.

Собрались за три минуты. Лежачих разобрали гвардейцы в ратниках — броня давала им право нести двоих; молодой солдат, которого все звали без фамилии, на «эй, студент», взвалил на себя санитара, потому что санитар, как выяснилось, последние несколько минут работал с осколком в бедре и никому об этом не сообщил. Порядок движения я назначил короткий: впереди двое ходячих раненых — им первым добегать до дверей, следом основная колонна, замыкают ратники. Не останавливаться. Не оборачиваться. Упавших поднимают замыкающие, и никто, кроме замыкающих.

— Фамилия ваша как? — спросил я командира группы уже на ходу.

Он назвал. Снаружи ударил очередной залп и съел половину слогов; переспрашивать было некогда, и я решил, что дочитаю в наградном листе. Список на эту фамилию я собирался подавать длинный.

Выход был через южный пролом — тот, где стояла крайняя машина, а теперь дымил её остов, и дым этот, чёрный и жирный, стелился как раз туда, куда нам бежать. Противник любезно продолжал снабжать нас маскировкой.

— Оранжерея, мы пошли, — сказал я в канал. — Работать по погоне. На позициях не геройствовать: два залпа — и ноги.

— Приняли, господин контр-адмирал, — ответила оранжерея голосом человека, который всё решит сам.

Мы побежали.

Триста метров открытого пространства — это очень длинная дистанция, если по ней бегут с девятью лежачими на плечах, а за спиной у них поднимается по тревоге всё, что уцелело от двух армий. Первые сто метров нас не видели: дым, пыль и башня, улетевшая к командному пункту, занимали противника целиком. На ста пятидесяти сзади ударили первые очереди — неприцельные, злые, веером. На ста восьмидесяти нас начали догонять: чёрные фигуры янычар бежали красиво, длинно, как на состязаниях, и налегке.

Ратник берёт бег на себя: усилители работают, человеку остаётся успевать переставлять ноги. Тем, кто бежал рядом, с чужим весом на плечах, техника помогала чуть меньше, но ни один из них не отстал ни на шаг. Об этом я тоже собирался вспомнить после. В тостах.

И тогда заговорила оранжерея.

Шесть стволов ударили вразнобой, но каждый по своей цели, и первая шеренга догонявших легла — кто в укрытие, кто насовсем. Погоня захлебнулась, рассыпалась, вжалась в воронки; над степью встал плотный ответный огонь, и я слышал в канале, как работают мои стрелки — коротко, по два выстрела, со сменой позиции после каждой пары. Их учили этому не в академиях; их учили этому егеря в фамильных лесах, и утром выяснилось, что лес и война — родственные дисциплины.

Противник опомнился быстро — надо отдать ему должное, кто-то жёсткой рукой развернул огонь с бегущих на развалины. Плазменный удар накрыл угол оранжереи, потом дальний холмик с одиночным стволом. Точки замолкали одна за другой, и каждая покупала нам метров по пятьдесят. Я бежал и считал не шаги, а эти паузы в эфире…

Двери главного корпуса открылись за двадцать шагов до нас и закрылись за последним из моей группы снайперов-гренадёров. Следом, перекатами, отошли уцелевшие дворяне из групп прикрытия; стрелков из оранжереи дождались троих — четвёртый пришёл сам через десять минут, неся приклад отдельно от винтовки и объясняя каждому встречному, что винтовка казённая и он за неё расписывался.

Гвардия дошла вся, все тридцать один. Из моих — семеро остались в парке, у машин и в развалинах.

В вестибюле, среди носилок, санитаров и гвардейцев, сползающих по стенам с закрытыми глазами, меня перехватил Борисевич. Генерал-губернатор был без брони, в мятом мундире, седой ёжик стоял дыбом, и сиял Генрих Христофорович так, что от него можно было заряжать накопители.

— Живой, мой дорогой, — сообщил он мне то, о чём я уже догадывался, и потряс за наплечники — занятие, требующее искреннего энтузиазма: ратник весит вдвое больше меня. — Живой, чёрт! Нет, я в вас не сомневался, Александр Иванович, я в вас верил — это то же самое, только страшнее.

— Государь как?

— Ждёт. Сердится, к слову, чрезвычайно — на кого именно, уточнять не стану, вы догадливый.

— Раненых — вниз, под двойные своды, — сказал я, стягивая шлем. Воздух вестибюля показался сладким, как компот. — Что у вас?

Тут Борисевич перестал сиять. Он шагнул ближе, взял меня за локоть — за локоть ратника, что само по себе жест отчаянный и голосом заговорщика, который семьдесят лет ждал случая, произнёс:

— Всё готово, Александр Иванович. Нужные люди на местах. Император — там, где ему нужно быть…

Первую атаку они провели с душой: в полный рост, широким фронтом, несколькими сотнями сразу — как будто всерьёз рассчитывали взять дом одним общим желанием.

С высоты третьего этажа это смотрелось почти торжественно. Чёрные шеренги янычар и серые цепи штурмовиков Грауса выплеснулись из-за развалин галерей и потекли через площадь перед фасадом — несколько сотен метров битого камня и воронок, всё, что осталось от парка генерал-губернатора. Тяжёлые стволы пауков молчали: за первую фазу противник усвоил, что плазма этому дому не аргумент. Дом предстояло брать ручками, и ручки шли к нам — ножками, в броне, со стволами наперевес. Шли молча; в этой тишине было больше уверенности, чем в любом боевом кличе.

— Огонь не открывать, — приказал я в общий канал. — Работаем с двухсот, каждый в своём секторе. Пристрелку противник нам уже оплатил.

Стрелков в бронированных окнах я расставлял сам, заранее: гвардейцев с тяжёлыми стволами и дворян-охотников с егерской выучкой, прикрывших наш бег через дымовую завесу. Узкое окно со скошенным откосом изнутри — стрелковый стенд, снаружи — тёмная щель, в которую ещё попробуй попади. Теперь этим стрелкам предстояло выступить перед куда более людной аудиторией.

— Не хаотичными очередями по всему, что движется, — напомнил я, обходя посты на этажах. — Залпы красивы на смотрах. Каждый ведёт свою цель, пока не уложит. Начали работать — работайте до конца.

Дворяне кивали с достоинством, гвардейцы — молча. Скучно сейчас не обещало быть никому.

На двухстах метрах фасад ударил — вразнобой, по-рабочему: каждое окно в своём ритме, по своей цели, без трассеров и без азарта. Первая шеренга противника споткнулась, словно площадь дёрнули под ней, как ковёр. Штурмовики залегли по воронкам и густо ответили; бронестёкла держали, наливаясь белыми звёздами попаданий. Янычары не залегли — продолжали двигаться перебежками, красиво и упрямо, и со ста пятидесяти их тоже начали выбивать поодиночке: в сочленения, в забрала, под кромку шлема. Я поймал себя на том, что оцениваю чужую пехоту, как экзаменатор, и поставил бы ей зачёт, если бы она не шла меня убивать. Против стрелка, которому дали правильное указание и время на выстрел, храбрость помогает слабо — разве что умереть ближе к дому.

На сотне метров атака сломалась сама, без команды: цепи качнулись, осели и поползли назад, огрызаясь огнём. Янычары отходили последними, пятясь, лицом к нам, и, кстати, своих раненых вытащили всех. Я отметил это без злорадства: противник, не бросающий раненых, в следующий навал дерётся вдвое злее.

Доклады по этажам пришли короткие, с плохо скрытым удивлением: потерь нет. Совсем — бронестёкла приняли всё, что нам прислали в ответ. На площади остались лежать десятки неподвижных фигур; любоваться ими не тянуло, просто это была единственная статистика за сутки, работавшая на нас. Я не обольщался: это был только аванс, а не итог.

— Стреляете прилично, господа, — похвалил я в канал. — Благодарность объявлю письменно, если выживем. Всем отойти от окон, в глубину помещений. Сейчас нас начнут в этом переубеждать.

Переубеждение готовилось внизу, у разбитых ворот, и готовил его человек, которого я пока не видел, но почерк которого уже выучил.

Полковник янычар проводил взглядом последние возвращающиеся тройки и опустил оптику бинокля. Гнева в нём не было: гнев — инструмент молодых, он давно заменил его учётом. Пехота сделала всё, что могла, и недостаточность сделанного была виной не пехоты, а проклятого дома, который стрелял из каждой щели и не имел, судя по докладам, ни одной уязвимости и слепого сектора.

— Красивая резиденция, — сказал он, и транслятор придал словам жестяную вежливость протокола. — Ваши инженеры докладывали, что он держит плазму. Что он умеет стрелять, они не докладывали.

— Стрелки появились только что, — отозвался генерал от тактического стола. — До этого времени окна молчали.

Полковник повернулся к офицеру связи:

— Транспортёры, все, что на ходу. Уступом, малым ходом, штурмовые группы вести за кормой, в мёртвой зоне.

— Мы их все потеряем.

Генерал говорил с сомнением человека, уже похоронившего на этом холме много техники.

— Их дело — довести пехоту, — был ответ османа.

Через десять минут пол под подошвами мелко задрожал, и наблюдатели с чердака доложили то, о чём я уже догадался по этой дрожи. Транспортёры выползали из-за развалин по одному — приземистые тупорылые коробки, за каждой, пригнувшись, по два-три десятка штурмовиков. Шли машины медленно, уступом, прикрывая друг друга корпусами, и вся процессия двигалась с достоинством похоронной с той только разницей, что хоронить она собиралась нас. Сколько их всего, глаза доложить не успели: счёт менялся каждую минуту.

— Гранатомётчикам работать с предельной, по ходовой, — выкрикнул я в эфир. — Остальным беречь боезапас и ждать пехоту. Броню винтовочными патронами не ковырять, не на стрельбище.

Верхние этажи ударили ещё с трёх сотен метров, как только они появились. Первая машина встала и задымила; вторая крутнулась на разбитой ходовой и уткнулась в воронку. Пехота за ними назад не побежала — грамотно перетекла под прикрытие соседних корпусов, и колонна ползла дальше, теряя коробку за коробкой. Ближе двухсот в дело пошло приготовленное заранее: связки гранат и мины направленного действия, уложенные в воронки на подступах, — не сапёрное искусство, а хозяйственная смекалка людей, которым больше нечем платить. Машины наезжали на воронки. Воронки вставали дыбом. Последний транспортёр дополз до самого цоколя и там осел на брюхо: связку под него, свесившись из оконного проёма, уложил гвардеец, которого двое товарищей держали за ноги. Втащили его обратно за секунду до того, как по проёму хлестнула ответная очередь.

В общем, назад не ушла ни одна машина, но задачу свою они всё же выполнили. Когда осела гарь, под стенами, в мёртвой зоне, куда не смотрело ни одно окно, по всему периметру плотно, как рассада, уже сидела вражеская пехота. Сотни штурмовиков прижались к стенам резиденции, готовые идти на штурм. Такой обменный курс противника, судя по всему, устраивал.

— Стрелкам оставаться на этажах, работать по подходящим, — скомандовал я, уже прыгая через ступени. — Заслонам первого этажа — готовность номер один. Начинается главное представление.

Холл встретил меня нелепым великолепием: мрамор, бронза, зачехлённая люстра размером с шлюпку — и поперёк всего этого баррикада из самого тяжёлого, что в доме не стреляло: дубовые шкафы, мраморные столешницы, диваны с золочёными ножками. Держали её вперемешку гвардейцы и добровольцы всех мастей. Метрдотель стоял на посту у парадных дверей, теперь в трёх шагах позади баррикады, и на предложение отойти в глубину снова повторил, что гостей встречают у входа. Винтовку он держал так, как положено держать поднос: уверенно и без фамильярности.

Ждать пришлось недолго. По ту сторону створок коротко простучало металлическое — магнитные заряды, успел понять я и успел крикнуть «ложись». В этот момент главные двери вспучились и влетели внутрь вместе с куском стены; следом, глуше, ударило справа и слева — это смежные входы взрывали в ту же минуту. С лепнины медленным снегом пошла белая пыль. Прихожая резиденции распахнулась с трёх сторон сразу.

В проёмы пошли сначала щиты — бронированные, штурмовые, в рост; за каждым колонна янычар, сложенная плотно, как патроны в обойме. Идти в дверь, за которой ждут, — самая незавидная работа в пехоте, и шли они в неё без колебаний.

Баррикада ответила в упор, всем, что имела. В замкнутом каменном объёме такой огонь — это грохот, от которого гаснет слух, и рикошеты, живущие собственной жизнью. Щит закрывает идущего только спереди, а баррикаду мы строили подковой, с умыслом бить вошедших с трёх направлений. Первая группа атакующих легла прямо в дверях. Вторая — на пороге, поверх первой. Третья попятилась, утаскивая щиты и раненых; из смежных коридоров доложили о том же: заслоны устояли, противник выдавлен наружу. Метрдотель, не сходя с места, перезарядил винтовку и поправил манжету.

Дальше началась самая скверная разновидность боя — возня на дистанции броска. Снаружи в проёмы летели гранаты; наши выкидывали их обратно, если успевали, и добавляли свои. Счёт вёлся на секунды активации запала, и проигравших выносили. У южного входа двое добровольцев накрыли гранату мраморной столешницей — сработало; повторять я запретил. Мы теряли людей поодиночке — у баррикады, у южного входа, на лестнице, и каждого оттаскивали вглубь дома те самые добровольцы, которым я когда-то не нашёл места в первой линии. Штурм нашёл работу всем; он вообще щедрый работодатель.

В это время ворот, по ту сторону площади, полковник — командир янычар выслушал доклад о втором отходе так же, как первый, не меняясь в лице. Дом продолжал вести в счёте; счёт его больше не интересовал.

— Какие у вас потери? — спросил генерал.

— Приемлемые, — ответил полковник тоном, каким сообщают температуру за бортом. — Люди императора хорошо начала. Посмотрим, как они закончат.

— Двери оставить, — приказал он. — Здесь нас ждут, а лезть туда, где ждут, мы сегодня уже пробовали. Гранатомётам — работать по окнам первого этажа, в упор, из мёртвой зоны, добавить гранатами направленного действия. Стекло, которое держит взрыв и пули с восьмисот метров, не обязано держать с восьми. Всем ортам — готовность: входим через образовавшиеся проломы. Мне нужен первый этаж. Весь и сейчас.

Перемену я услышал раньше докладов: стрельба по холлу разом стихла, и по периметру, вкруговую, пошли тугие сдвоенные удары. Не в двери — в окна. Первый удар я почувствовал, как чувствуют пробоину в корпусе: дом вздрогнул всем костяком. Бронестёкла, установленные генерал-губернатором Борисевичем держали достойно: большинство, пойдя мутными трещинами, устояли. Но нескольким не повезло. На северной стороне, в столовой, дважды в западном крыле рамы вылетели вместе со стеклом и кладкой откосов, и доклады пошли один через другой:

— Пролом в северном крыле! Лезут!

— Столовая — окно вскрыто, держим дверь!

— Западное крыло, два пролома, отходим к галерее!

Я видел это из холла, через анфиладную дверь: в проломе дальней комнаты возникли чёрные перчатки, потом гребень шлема, и янычар втянул себя внутрь одним движением приводов — легко, как подтягиваются на турнике люди, которым за это платят. За ним второй. Третий. По всему периметру, в каждый пролом, муравьиной цепочкой — без криков, с короткими фразами в эфире вместо всей обычной для османов болтовни. Стрелки сверху снимали кого успевали, но мёртвая зона на то и мёртвая: под самыми стенами их стволы уже не доставали.

Кризис сложился мгновенно и то, что творилось, мне не нравилось. Баррикада была хороша напротив дверей; против противника, атакующего нас через комнаты по всему периметру, она не годилась. Ещё минут десять — и нас обойдут с флангов, захлопнув в мешок. Дом, который нельзя было разрушить, противник вскрывал по шву первого этажа, как консервную банку. Героически умереть в красивом вестибюле — пожалуйста, в любое время; задержать врага это не обещало ни на минуту.

— Всем постам первого этажа, говорит контр-адмирал Васильков, — бросил я в общий канал. — Оставляем холл. Отход по анфиладе к большому залу, заслонами, покомнатно. Раненых вперёд. Двери запирать — заваливать мебелью. Пусть поработают.

Анфилада — гениальное изобретение дворцовых архитекторов: все двери в одну линию, и отступающий держит в прицеле ровно один створ — тот, из которого придут. Мы отходили перекатами, комната за комнатой: заслон бьёт по створу, следующая группа валит мебель в проём, заслон оттягивается сквозь неё назад. Раненых передавали из комнаты в комнату на руках быстрее и бережнее, чем парящие аэроносилки. Метрдотель, как капитан погибающего корабля, покинул пост последним и только по моему прямому приказу, подозреваю, впервые в жизни он уходил из вестибюля раньше гостей. За спиной уже гремело и лязгало: первые янычары переваливали через нашу баррикаду, теперь уже бесполезную, как вчерашняя газета.

Большой зал принял нас гулким простором: колонны, навощённый паркет, по которому не так давно ходили только в бальных туфлях и по которому бойцы теперь волокли щиты и столешницы для новых завалов. Заслоны втягивались из анфилады один за другим, и я считал их по головам, как считают вернувшиеся шлюпки. Мало, слишком мало.

У дальней стены, за перегородкой, находилась дверь, о которой в этом доме знали немногие; внизу, под ней, ждали император, Гинце, женщины и дети. Мы встали между анфиладой и перегородкой.

Дальше отступать было некуда…

У обороны есть стадия, на которой командующему больше не нужна схема, впрочем, как и сам командующий: всё его войско целиком видно из любой точки помещения. Мы дошли до этой стадии, и гордиться тут было нечем.

Зал был велик, а нас в нём осталось мало. Меньше сотни, считая всех; я и не пересчитывал — такие цифры опыт сообщает сразу и оптом. Половина — раненые или без брони, мундиры и ливреи вперемешку с ратниками. Гвардейцы делили последние магазины по-братски, то есть поровну и не глядя друг другу в глаза. Дворяне разбирали трофейные стволы со сдержанным интересом людей, которым случалось держать чужое оружие. Санитаров у меня не осталось — остались те, кто умел затянуть жгут, и те, на ком его затягивали.

Всё тяжёлое, что дом ещё мог нам одолжить, легло поперёк зала второй линией. За колоннами встали стрелки. Раненых, способных стрелять, я посадил у перегородки, наказав беречь выстрелы и себя — именно в этом порядке.

— Работаем парами, — говорил я, проходя вдоль позиций. — В свалке держаться своего. В героях у нас недостатка нет, в живых — уже намечается, поэтому героизм исключительно по моей команде.

Смешка не вышло. Вышло короткое общее движение вполголоса, и этого хватило: юмор на войне не обязан быть смешным — он обязан быть вовремя.

Командир гвардейской группы, выведенной из руин, встал со своими на левом фланге. Выглядели они так, будто держать безнадёжные направления их фамильное ремесло, и разубеждать их никто не собирался.

— Мы готовы, господин контр-адмирал. Фланг удержим, пока будет чем.

— Знаю, — сказал я. — По этому пункту расхождений у нас с вами ещё не случалось.

Из анфилады не доносилось ни выстрела. Тишина стояла деловитая: за ней переставляли, подтаскивали, готовились. Я знал этот звук отсутствия звука — так молчит противник, который всё уже решил и теперь лишь сверяет решение с исполнителями.

— Идут? — вполголоса спросил молодой дворянин у крайней колонны. Ствол он держал правильно, а вот голос пока ломался.

— Придут, — ответил я. — Причём без объявления. А ещё говорят, будто в Порте чтут церемонии.

Ответ пришёл раньше, чем я рассчитывал. Двери нам вынесли направленным зарядом — глухо, одним слитным толчком, и створы вместе с завалом, который мы городили, влетели внутрь, кувыркаясь. Меня качнуло за колонну горячей волной, по полу веером прошла щепа, в ушах встал ровный звон. Старый знакомый; за эти сутки мы с ним почти породнились.

В проём, ещё дымящийся, ринулись янычары.

Шли они, как я и ждал: плотно, молча, перекатами, прямо через собственных упавших. Ни одного штурмовика первого министра среди чёрной брони — последний штурм османы не уступали никому. Славы захотели, надо полагать. У нас на этот счёт имелось особое мнение, и зал изложил его в упор, с трёх направлений сразу.

Головные осели у самого пролома: на такой дистанции не промахивался никто. Не особо помогло. За упавшими вставали следующие, за следующими — новые, и пролом работал, как шлюз в половодье: сколько ни вычерпывай, уровень растёт. Их были сотни. Слово «полчища» я всю службу считал принадлежностью сводок с перепуганным автором; выяснилось — бывает и репортаж с натуры.

— Вторая линия, по готовности! — крикнул я, меняя магазин. Предпоследний. — Раненым не вставать!

Грохот набрался до краёв в первую же минуту. Рикошеты выли между колоннами и грызли камень; ответный огонь от пролома шёл валом, без выцеливания — им не требовалось попасть в кого-то отдельного, им требовалось прижать всех разом. Это у них получалось. Гвардейцы работали короткими, по забралам и сочленениям. Дворяне стреляли, как на номерах, с выдержкой, и каждый их выстрел обходился кому-то в чёрном очень дорого. У соседней колонны осел гвардеец — молча, как заканчивают смену. Двое в ливреях утащили его за завал; к стволу вернулся один.

Сухие щелчки пустых магазинов пошли по залу чаще выстрелов. Я расстрелял последний по щитам у пролома и в наступившей лично для меня тишине услышал, как то же самое делается по всему залу. Стрелковый бой в упор вообще короток по своей природе: в нём быстро заканчиваются либо стрелки, либо патроны.

Несколько секунд и дистанция сократилась до критической.

О рукопашной в исполнении янычар я знал не понаслышке.

Ятаганы они вытащили на ходу, не ломая шага, вдоль строя разом встали косые плазменные росчерки. Строй докатился до нашей мебельной линии и не стал её штурмовать: он её снёс, вместе с частью тех, кто за ней стоял. Дальше зал перестал делиться на их сторону и нашу.

Контр-адмиралу в свалке положено руководить. Руководил я прикладом и штыком и, смею думать, небесталанно. Рядом дрались гвардейцы левого фланга: пары держались, уступали друг другу удар, принимали клинки на цевьё — по науке, которую они только за эти сутки сдали экстерном дважды. Я успел отметить, что янычары работают не как обычно — без замаха и без злости, экономно, как молотят зерно, и что на каждого нашего их приходится трое, причём очередь за их спинами не убывает.

Дворян сломали первыми — тех, кто без брони. Сбивали щитами, наваливались, выкручивали оружие; кого-то, ещё огрызавшегося, накрывали втроём и прижимали к полу. Падающих не всегда добивали — где успевали, там глушили и обезоруживали. За всю операцию этот противник не взял ни одного пленного, потому что никто не давался. Сейчас было можно: у людей заканчивалось не мужество, а силы. Брали в плен, потому, как видели по одежде и оружию, что перед ними высокопоставленный человек, за которого впоследствии можно получить хороший выкуп…

Молодого дворянина от крайней колонны я нашёл взглядом один раз: он бил из-под опрокинутой столешницы, коротко и грамотно, и голос у него к тому времени был уже в полном порядке. Второй раз найти его я не смог. У командира гвардейской группы, чью фамилию мне съел залп, оставалось трое; они держали угол вчетвером и отдавали его последними, шаг за шагом, будто по приказу, которого никто не отдавал. Я видел эти шаги поверх чужих плеч…

Клинок пришёл слева и снизу, и нашёл стык под нагрудной плитой. Бок обожгло — ещё не болью, пока лишь известием о ней. Хозяина клинка снял выстрелом в упор кто-то из моих; поблагодарить я не успел. Второй удар пришёлся в сочленение бедра, и нога сложилась сама, без консультаций со мной. Я встал на колено — со стороны, вероятно, это выглядело почти церемониально.

Клинок сабли выскочил из ножен раньше, чем я решил её доставать: рука помнила.

Плазменное лезвие в тесноте — довод, против которого у пехоты возражений нет. Первый янычар напоролся на выпад сам, с разгона. Второго я достал поперёк, на развороте корпуса — ратник простил мне ногу и доработал за неё. Третий успел подставить ятаган; от сшибки лезвий плеснуло белым, и добрал я его снизу, из положения, которого нет в наставлениях, потому что для наставлений оно слишком некрасивое. Вокруг очистился круг: в любой свалке очищается место вокруг человека, которому нечего терять и есть чем резать броню.

Круг постоял пустым секунды три. Потом сомкнулся стволами и штыками, направленными в мою сторону.

Янычары не лезли — стояли и держали меня в прицелах, а свалка за их спинами дораспадалась на очаги. У колонн прижимали и добивали последних гвардейцев. Вязали дворян. Глушили тех, кто не отдавал оружия. Бой заканчивался: мои люди, моя оборона, моя война — всё заканчивалось одновременно, и сделать с этим я уже ничего не мог.

Мысль о том, что здесь закончится и моя жизнь, пришла буднично, как входящее сообщение. Возражений не нашлось, нашлись лишь два утешения. Первое звали Генрих Христофорович. Приказ у генерала был прост и оговорок не содержал: увести государя вниз — уговором, хитростью, силой, если заартачится. Спорить с Борисевичем, исполняющим поручение, не удавалось людям и покрепче восьмилетнего мальчика. Значит, дальше будут: тоннель, платформа, двадцать два километра темноты — и на том конце живой император. Что ж, ради одной этой строки в итоговом балансе не жалко всего остального.

Второе утешение я позволил себе на один вдох, не дольше. Настасья Николаевна, находится «в безопасном месте», по словам Гинце; Густав Адольфович скуп на подробности, как казначейство на выплаты, но врать о ней ему было незачем. Перед смертью человек сам выбирает, во что верить, я выбрал поверить Гинце. О таком повороте моей биографии стоило бы сообщить ему лично. Жаль, случая не представится.

Кончилось всё предсказуемо: удар щитом сбоку, по руке. Кисть онемела, сабля прочертила по полу гаснущую дугу и умерла где-то под ногами чужого солдата. Меня не тронули — только добавили стволов перед лицом, чтобы не дёргался.

В одно мгновение строй передо мной расступился без команды, их командира я узнал по этому раньше, чем увидел его самого.

Он подошёл и поднял забрало. Лицо оказалось немолодым и сухим. Он навис надо мной и разглядывал сверху вниз без торжества и без любопытства, как сверяют объект с описью.

— Контр-адмирал Васильков, — сказал он. Транслятор в горловом креплении разговаривал за него ровно и бесцветно. Удобная вещь для людей, которым нечего вложить в голос.

— Не стану представляться: вы, вижу, справились сами, — ответил я. Внутри бронескафа в ноге при каждом движении хлюпало, поэтому я решил не двигаться. Пустячок, для экономии сил.

— Где мальчишка?

— Мальчишка? — Я честно подумал. — Не припомню. Прислуга в этом доме солидного возраста, извольте убедиться лично.

— Император, где?

— Ах, Его Величество. — Я улыбнулся настолько ласково, насколько позволяла разбитая о забрало шлема губа. — Буквально разминулись, полковник. Впрочем, государь сегодня не принимает. Оставьте прошение об аудиенции, вам непременно ответят. Сроков не обещаю: желающих его видеть нынче много, а после сегодняшнего станет ещё больше.

Полковник смотрел на меня не мигая. Он не злился — подозреваю, эту опцию ему не установили за ненадобностью.

— Резиденция наша. Вы купили час. Чем расплатились — оглянитесь.

— Оглядывался уже, — кивнул я. — И вам советую, у вас вид на зал лучше.

Кто-то из его людей шевельнулся у меня за спиной — то ли от моего тона, то ли от моей позы, недостаточно почтительной для человека на одном колене. Полковник остановил его, не оборачиваясь, движением двух пальцев. Порядок в этом строю держался такими вот движениями, и в другой день я бы даже позавидовал.

Издевался я не от храбрости и не от отчаяния — от чистой совести. Каждое слово было правдой, а лучшая её часть полковнику не полагалась: мальчик был уже далеко, глубоко и не здесь. Большего мне от этого дня уже не требовалось.

И тут я услышал знакомый до боли бас.

Спутать его было не с чем: этим голосом семьдесят лет травили несмешные анекдоты, произносили тосты и распекали интендантов, и стены слушались его наравне с людьми. Генерал-губернатор Борисевич шёл в атаку.

— Прочь от дверей, господа османы! — гремело на весь зал. — Здесь не принимают!

Перегородка у дальней стены распахнулась дверью, которой не значилось ни на одном плане, и из проёма ударили гвардейцы охраны государя — те несколько человек, что не отходили от него никогда и ни при каких обстоятельствах. Впереди, перекрывая рёвом стрельбу, нёсся Генрих Христофорович: без брони, в мятом мундире, с винтовкой наперевес. Ближних янычар качнуло, похоже, самим фактом его существования.

Внутри у меня оборвалось, и вовсе не от радости. Если генерал здесь, наверху, то его поручение там, внизу… Додумать я не успел.

Я увидел сам.

В проёме той самой двери стоял Иван Константинович.

Без брони. В парадном мундире с золотыми эполетами — хрупкий, почти игрушечный на фоне тёмного проёма, аккуратный, как с портрета. По обе стороны от него стояли Алекс-1 и Алекс-2. Их боевые характеристики я знал не из рекламных заверений создателя. Тем не менее, сейчас мне стало страшно по-настоящему. Их всего двое. Янычар в зале сотни. Бывают задачи, которые не решаются никакими характеристиками.

Ужас — слово, которым я не разбрасываюсь. Целый день космического сражения на орбите, а затем, штурма не выжал его из меня ни капли. Мальчик в дверном проёме справился за одно мгновение.

Оказалось, все остальные тоже умеют удивляться. На один вдох зал остановился весь: наши, чужие, стволы, штыки, ятаганы.

Иван был спокоен. Он обвёл замерший зал глазами, так обводят собравшихся гостей, и отыскал полковника. Улыбнулся ему.

— Вы хотели меня видеть?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.