Обустройство в поезде я начал с вещей: чемодан подровнял под полкой, сумку с харчами поставил к стенке, а дедов футляр с ручками переложил поближе к документам. Пригодится.

Кира на мою возню даже головы не подняла, потому что решала очередную задачу.

В дверь постучали, и в купе заглянула проводница в отглаженном кителе.

— Белье получаем сразу, молодые люди, — объявила она, выложив на полку два запечатанных пакета. — Зовут меня Валентина Егоровна, еду я с вами до самого Новосибирска. Кипяток в самоваре круглые сутки, чай со стаканами у меня. Мусор в коридор не выставлять, окно на перегоне не открывать.

— Валентина Егоровна, а с Новосибирском разница во времени большая? — спросил я.

— Три часа наберется, молодой человек, — ответила она. — Я местное время пишу мелом на доске у самовара, чтобы вы на станциях не путались. А кто отстанет, догоняет поезд за свой счет, имейте в виду.

— Мы запомнили, Валентина Егоровна, спасибо, — отозвалась Кира, не поднимая головы от сборника.

— И гитару свою наверху закрепи, молодой человек, — прибавила проводница уже от двери. — Тряхнет на стрелке, и будет тебе музыка раньше времени.

Гитару я уложил в нишу плашмя и закрепил ремнем чехла. Струны ослабил еще дома, так что ехать ей предстояло молча.

За окном стелилась степь с лесополосами, состав мягко покачивало. В обычном плацкартном вагоне к этому часу уже пахло бы вареной курицей, а пассажиры резались бы в карты, но тут было тихо: шелест страниц да перестук колес.

Вот только долго это умиротворение не продержалось.

Отправившись через полчаса заваривать чай, я застрял у самовара, потому что там уже стояла очередь из двух человек.

— Семечки будешь? — Девчонка с толстой русой косой протянула мне свернутый из газеты кулек. — Бери горсть, не стесняйся, у меня еще два таких. Я на кульки всю «Приазовскую правду» извела.

— Спасибо. — Я подставил ладонь. — Гончаров. Роман.

— Да знаем мы, кто ты, Гончаров, тебя же по телевизору показывали, — отмахнулась она. — Оксана Бондарь, поселок Береговой. А это Гриша из Камышеватской, у него дед рыбак, а сам он голубятник.

— Шульга Григорий, — солидно уточнил Гриша и пожал мне руку, вытерев ладонь о штанину. — Ты тарань уважаешь? У меня дедовой вялки полрюкзака.

— Уважаю, Гриша. Только как вы в Светлогорске оказались? Камышеватская вроде не по нашей ветке.

— Автобусом свезли, с шести утра, — объяснил он. — К вашему литерному собрали всех, кого удобнее было доставить через Светлогорск: меня, Оксану и Альфию из Степного. А остальных в Батайске подсадят, уполномоченный на перроне объявил.

Дверь дальнего купе откатилась, и оттуда выглянула аккуратная темноволосая девушка с заложенной пальцем книгой.

— Альфия, — вполголоса назвалась она. — Галиева. Вы тут надолго очередь заняли? Мне бы кипятку.

— Проходи вперед, мы тут все равно просто общаемся, — посторонился я.

В Староминской стояли четыре минуты, и за это время нас стало на одного больше. По перрону к вагону подбежал худой очкарик с чемоданчиком и плоским деревянным футляром под мышкой, а за ним, отставая, подтянулась целая процессия провожающих с авоськами.

— Яков Кац. Можно просто Яша, — представился он, отдышавшись в тамбуре и по очереди пожав руки всем, до кого дотянулся. — У меня при себе шахматы. Если кто играет, готов сесть в любое время суток.

— А это вся Староминская тебя провожала, Яша? — поинтересовалась Оксана, кивнув на перрон, где махали руками человек десять.

— Половина. Вторая половина работает, — серьезно ответил Кац. — У меня четыреста восемьдесят один, я в этот вагон проскочил с одним баллом запаса. Добрал бы еще девятнадцать баллов — был бы героем станицы, как Гончаров. А так я просто Яша, сын аптекаря.

— Тогда тебе повезло, Яша, — обрадовалась Оксана. — У нас Альфия в шахматы играет, она утром в автобусе рассказывала.

Кац просиял и полез в футляр за доской.

В Кущевской картина повторилась, только вместо шахмат в дверях сначала показался перетянутый ремнем фанерный ящик, а уже за ним влез крепкий пацан с хитрым прищуром.

— Я Миша Гридин, — сообщил он, устроив ящик в нише. — Внутри приемник, сам паял. Не бойтесь, не рванет. Паяльник мать дома отобрала. Сказала, с паяльником в литерный не пустят. Соврала небось, ну и ладно, — махнул он рукой. А присмотревшись ко мне, прищурился еще хитрее: — Слушай, Рома, а по телевизору ты повыше был. Вас там подкручивают, что ли, для солидности?

— Там камера прибавляет, Миш, — развел я руками. — Жаль, что баллы считала не она.

— Ладно, сойдешь и такой, — великодушно разрешил Гридин.

— Ой, не могу, — прыснула Оксана. — А по радио ты, Гончаров, наверное, вообще басом говоришь, для солидности.

По вагону впервые прокатился общий смех. Ну и так вышло, что собрались мы в нашем с Кирой купе. Ясенева, если и была недовольна тем, что ей помешали учиться, никак этого не показала, отложив задачник и включившись в общую беседу.

К часу дня стало ясно, что мамину сумку пора разгружать: молнии на ней не сходились, а пахло изнутри так, что терпеть дальше было бессмысленно.

— Народ, выручайте, — объявил я, выставив на столик в нашем купе свертки. — Тут пирожки с картошкой и с яйцом, курица, огурцы и прочие помидоры. Мать собирала на роту солдат, боялась, что я с голоду умру. Так что, если сегодня не поможете, завтра курица потребует себе отдельный литерный талон, потому что в ней заведется жизнь.

— Вот это я понимаю — мама, — обрадовалась Оксана и высыпала рядом с пирожками полкулька семечек. — На весь вагон собрала. Сразу видно, как ты рекордсменом стал с такой-то мамой, Гончаров!

Гриша сходил за таранью и разложил ее веером поверх газеты. Кац сбегал за яблоками и вручил их мне чуть ли не под расписку.

— Просто так угощаться я не могу, у меня принцип, — объяснил он, поправив очки. — Считаем, что пирожки я у тебя выменял. Яблоки из своего сада, ранние, кисленькие… после жирного самое то. А еще лучше до еды, потому что клетчатка снизит всасывание холестерина.

— Яша, ты в поезде первый день, а уже лавку открыл, — восхитился Гридин, выбирая пирожок. — Гончаров, передай маме, что рота солдат сдалась без боя.

— Кому крылышко? — Я развернул курицу.

— Мне давай, — первым отозвался Гридин. — Гриша, а тарань дед сам вялит?

— Сам, — солидно кивнул Шульга. — Рецепт не скажу, Миша, не проси. Это есть великая дедова тайна.

Альфия молча принесла стопку салфеток, разложила их между свертками и только потом взяла себе пирожок с яйцом. Кира от курицы отказалась и придвинула к себе стакан.

— Мне пока чая хватит, Ром, — предупредила она мой вопрос. — В первый день дороги я почти не ем, потом наверстаю. А после обеда все садимся заниматься. До Батайска час, жалко его терять. Мы же не хотим опозорить наш край?

— Есть, товарищ командир, — вздохнул Гридин и сходил за задачником к себе в купе.

В Батайск мы вкатились в начале третьего. Вагон дернуло, потом тряхнуло еще жестче — наш литерный отцепили от местного пассажирского, и маневровый, посвистывая, потащил его вдоль пакгаузов. За окном проплыли составы, водокачка, столбы с проводами в шесть рядов.

— Так, граждане выпускники! — объявил сухой уполномоченный с папкой, проходя по коридору. — Из вагона на перецепке не выходить! Стоянка час, но вагон будут переставлять: нас ставят девятым, в хвост скорого поезда «Обь», и далее до Новосибирска мы следуем с ним. Меня зовут Корнеев Арсений Валентинович, если кто запамятовал. Посадка восточной группы через двадцать минут.

Пока нас тянули к хвосту «Оби», за окном проплыла маршрутная доска одного из ее вагонов: «Приазовск — Новосибирск». Потом сцепки лязгнули в последний раз, по перрону подошла группа с чемоданами, и началась посадка.

Первым поднялся высокий парень с аккуратной стрижкой. Он скользнул по мне взглядом, не поздоровавшись, и прошел в третье купе так, словно ездил в литерных с детского сада.

— Это Осокин Вадим, он из первого лицея, — вполголоса пояснил Гридин, отодвинувшись от окна. — Про него даже у нас в Кущевской знают. Три года подряд брал область по математике. До тебя, Гончаров, он тут главным умником области считался.

За Осокиным вошла девушка, на которую я обратил внимание еще на перроне, потому что не заметить ее было трудно: крепкая, полногрудая и фигуристая смуглянка с тяжелой черной косой через плечо. Поравнявшись с нашим купе, она оглядела меня с головы до ног и сообщила своим, не понижая голоса:

— Смотрите, тот самый. Из телевизора.

— А это Элени Пападаки, — снова шепнул Гридин. — Лена то есть. Про нее тоже слыхали. Она в уме семизнаки перемножает и делит, легенда математики. Язык у нее, говорят, тоже легендарный.

Следом прошел парень с гитарным чехлом за спиной: чехол был потерт на углах, вместо молнии шнуровка. Свой брат, значит.

— Ковальчук, — представился он, ни к кому отдельно не обращаясь. — Дима. Гитара не сдается в багаж, это я сразу говорю. Поедет со мной в купе, она есть не просит.

Дальше в дверях возник настоящий шкаф с перевязанной тесемкой коробкой, и в коридоре сразу стало тесно и уютно.

— Всем здравствуйте, меня зовут Мкртчян Арам, — пробасил он, аккуратно опустив коробку. — Тут пахлава, мама пекла. До Новосибирска она все равно не доживет, так что налетайте, кто смелый.

За Арамом шли две девушки. Первая представилась Аней Лемешко и тут же замахала кому-то на перроне. Вторая еще с подножки спросила, в каком купе едет врач, чтобы сразу сдать медицинскую карту. Последним брел парень, который, кажется, спал прямо на ходу.

— Соболевский! Марк! — окликнула его женщина, поднявшаяся в вагон следом за ним. — Спать будете после сдачи медкарты.

Она уже представилась всем, надев белый халат прямо поверх платья:

— Руденко Лариса Матвеевна, врач сопровождения. Так, молодые люди, кто не услышал с первого раза! Медицинские карты сдаем мне. Жалобы на здоровье тоже мне, и желательно до того, как станет поздно.

Медкарты Руденко принимала у восьмого купе строго по списку.

— Бондарь!.. Галиева!.. Кац, ваша очередь!.. Крамаренко Людмила! — неслось оттуда по всему вагону, так что фамилии я выучил раньше лиц.

— Я, — отозвалась та, что спрашивала про врача, и протянула карту.

Очередь у восьмого купе быстро рассосалась, а тут и «Обь» почти незаметно тронулась, и Батайск уплыл назад вместе с водокачкой и маневровыми. Теперь нас было четырнадцать лучших выпускников области, не считая проводников, и в вагоне номер девять свободным осталось только одно купе.

Минут через двадцать по вагону прошла Руденко со стопкой анкет, сверяясь на ходу с какой-то ведомостью. У нашего купе она остановилась.

— Ясенева, — зачитала она и подняла глаза от бумаг. — Кира Сергеевна?

— Да, — подтвердила Кира, отложив карандаш.

— Интересное кино. — Руденко перевернула лист. — А у меня вы, Кира Сергеевна, юношей числитесь. В посадочной ведомости в графе «пол» у вас стоит «М». Арсений Валентинович! Подойдите сюда, у нас находка.

Возникнув в проходе, Корнеев взял ведомость и поднял глаза на Киру.

— Так и есть, — нехотя признал он и поморщился. — Оператор в областном отделе, очевидно, ошибся.

Я покосился на Киру: та сидела очень прямо, молчала и слушала про себя-юношу, сцепив пальцы на сборнике.

— Вот вас по этой ведомости и расселили, — подытожила Руденко.

— По разнарядке вышло два светлогорских юноши, — подтвердил Корнеев. — Талоны напечатали по тем же данным, а проводник сверил фамилии и места.

А мы с Кирой думали, что нас намеренно поселили вместе, как одноклассников. Ну нет, до такой толерантности в этом мире еще не доросли.

— Порядок в таких случаях простой, — продолжил Корнеев, уже глядя на меня. — Девятое купе у нас резервное и пока свободное. Гончаров, вы переезжаете туда, и вопрос закрыт. Возражения?

— Никаких, Арсений Валентинович, — сразу согласился я. — Вещей у меня немного.

— Вот и хорошо. Выйдите пока в коридор, Гончаров. Ясенева, а вас я спрошу отдельно про размещение.

Я вышел, дверь за мной никто не закрывал, так что слышно было все до слова.

— Мне с Гончаровым нормально, Арсений Валентинович, — ровно ответила Кира. — Мы с первого класса знакомы, вместе готовимся, он мне не мешает. А переселяться из-за чужой ошибки мне будет неудобно. Если правила не запрещают, я останусь.

— Правила требуют, чтобы на такое размещение согласились оба соседа и сопровождающие в вагоне, — помедлив, проговорил Корнеев и повернулся к двери: — Гончаров, зайдите. Вы согласны остаться в этом купе?

Я шагнул обратно. Кира на меня не смотрела, но карандаш отложила. Первым порывом было все-таки уйти в девятое: для меня она оставалась школьницей, да и разговоров вокруг хватало. Но решать за нее после такого ответа я тоже не собирался.

— Согласен, Арсений Валентинович.

— Лариса Матвеевна?

— Медицинских возражений нет, — отозвалась из-за его плеча Руденко. — Ребята серьезные, вряд ли будут творить какие-то глупости. К тому же Ясенева уже совершеннолетняя, да и Гончаров на подходе.

— Тогда решение я вношу в журнал, — заключил Корнеев. — Дверь купе в дневное время не запирать, чтобы потом ни у кого не было ко мне вопросов. Все, инцидент исчерпан.

— И спать по графику, — прибавила Руденко, собрав анкеты. — Медицине с вашими нарушенными циркадными ритмами воевать некогда, тут четырнадцать растущих организмов на один вагон.

Зрителей в коридоре к тому времени набралось человек пять. Лена Пападаки, наклонившись к Ане Лемешко, произнесла вполголоса, но так, чтобы расслышали все:

— А что вы хотели, конечно, Гончарову можно больше всех.

Отвечать я не стал, да и не имело смысла, так что просто вернулся в купе и сел к задачнику. За окном уже тянулась чужая, не наша степь. Эта была суше, ровнее и без единого деревца до горизонта.

После Сальска солнце легло на эту степь плашмя, и вагон занялся вечерними делами: у самовара выстроилась очередь со стаканами, Оксана вполголоса напевала у окна что-то протяжное, Гридин в четвертом купе крутил свой приемник, вылавливая из треска далекие станции. Туда я и шел, когда меня окликнули.

— Гончаров, а расскажи, как это делается. — Лена Пападаки стояла в дверях третьего купе, скрестив руки, и зло улыбалась. — Мы все эти годы сидели над учебниками, занимались с репетиторами, зубрили, пока другие отдыхали на каникулах, а один человек учился спустя рукава, а потом за пару недель — бац! — и все выучил. Теперь его и по телевизору на всю страну крутят, и купе отдельное предлагают. Научи, а?

— Лена, подожди. — Осокин отложил задачник и, поднявшись с полки, спокойно вышел в коридор. — У меня вопрос проще и скучнее. Я с пятого класса езжу на областные олимпиады по математике, физике, химии и знаю всех, кто у нас действительно решает и чего-то стоит. Так вот, на областной я тебя ни разу не видел, не говоря уже о том, что в списках призеров твоей фамилии никогда не было. А на Едином ты взял максимум и по математике. Где ты был раньше, Роман?

— Вопрос-то законный, Гончаров, — поддержал от двери Ковальчук, пробегая пальцами по косяку, словно по грифу. — Ты не обижайся, я без наезда. Мне и самому интересно.

В коридоре стало тихо, только колеса стучали на стыках. Из четвертого купе высунулся Гридин с отверткой, у самовара замерла Оксана со стаканом, а из дальнего купе выглянул Арам. Под ребрами екнуло. Вопрос был хороший, и ответ у меня тоже имелся, только начинался он с того, что целую жизнь я прожил в другом мире, а для этих ребят такое объяснение не годилось.

Я поставил стакан на подоконник, но ответить я не успел. Дверь второго купе откатилась, и в коридор вышла Кира.

— Я отвечу за Ромку, — произнесла она, встав между мной и Осокиным. — Всем, кто не верит. Значит, так было. Когда пришла его карточка, я заставила его снова разобрать четырнадцатую задачу. У вас она, может, была другая, но у нас этот номер выпал капец сложным. И Ромка мне показал, как решил. Четко и ясно. Он показал весь ход от и до. Потом я спросила, как он начинал последнюю задачу, с обоснованием. Он назвал тот же заход, которым я сама после экзамена дошла до решения. Мне этого хватило. Я тоже считала его результат ошибкой, но больше так не думаю. А если кто сомневается, так для того мы и едем на подтверждение. И травить Ромку до этого с вашей стороны низко.

Кажется, я удивился сильнее Осокина. Одно дело услышать такое в разговоре наедине, как тогда, на Косе, где мы были вдвоем, и совсем другое — вот так, в вагонном коридоре, при чужих, которым она ничего не должна.

— Ты за него ручаешься, Ясенева? — уточнил Осокин, чуть наклонив голову.

— За то, что он умеет решать, — да. А остальное проверят в Новосибирске, — ответила Кира.

— А теперь отвечу я, раз уж спросили, — сказал я, взяв стакан с подоконника. — Сам бы хотел знать, где я был раньше, Осокин. Серьезно, без шуток… сам бы хотел. Но вышло как вышло, а вышло так, что в олимпиадах я не участвовал. Так что права Кира. В Новосибирске проверят, и если я пустой, то звенеть буду громко, на всю страну. Тебе тогда и спорить со мной не придется.

— Ответ принят, — хмыкнул из своего купе Гридин. — Хоть не юлит, и то хлеб.

— Результат покажет, — ровно проговорил Осокин и обернулся к Пападаки: — Лена, идем. В ресторане до девяти кормят.

Они прошли мимо меня по коридору, не оглядываясь. Потоптавшись, Ковальчук забрал из купе свой сборник и двинулся следом.

— Пахлавы хочешь? — Арам подошел с уже развязанной коробкой и протянул ее мне. — Ешь, Гончаров, не думай. Мама всегда говорит: поругался — съешь сладкого, и отпустит.

— Чай-то у тебя остыл, Гончаров, — подхватила от самовара Оксана. — Давай стакан, свежего налью.

— Спасибо, Оксана. Сейчас кстати.

Пахлава была липкая, ореховая, и с послевкусием у нее оказалось все в порядке. Потом мы слушали приемник Гридина: сквозь треск пробивалась музыка какой-то далекой станции.

— Тихо, не дышите, — скомандовал Гридин, подкручивая ручку. — Волна еле живая, я ее от самого Сальска веду… у-у, зараза, уплывает.

Про олимпиады больше никто не спрашивал…

О ночных правилах мы с Кирой договорились так: переодеваемся по очереди, второй ждет в коридоре, свет гасит тот, кто ложится позже. Свою очередь в коридоре я отстоял, изучая темную степь, где изредка проплывал одинокий огонек… и поди пойми, кто там живет и до какой станции ему добираться.

Когда я вернулся, Кира сидела на своей полке уже в домашнем и расплетала косу. Я отвел взгляд и занялся постелью.

— Подъем в семь, Ром, в восемь садимся за математику, я расписание составила, — предупредила Кира, щелкнув своим выключателем. — И не вздумай решать задачи под одеялом до трех. Мне невыспавшийся напарник с гудящей головой не нужен.

— Не буду, — улыбнулся я, потому что она напомнила мать Ромки. — Спокойной ночи, Кира.

— Спокойной ночи.

Уснула она чуть ли не мгновенно, с ее стороны доносилось тихое размеренное дыхание.

А ко мне сон не шел, а раз так, пришло время полной ревизии, а не пары вопросов перед сном. В компьютерных играх моего мира перед большим делом полагалось открыть рюкзак и посмотреть, что нажито и чем ты будешь платить. Вот нечто подобное я и решил сделать. Инвентаризацию, грубо говоря.

Повернувшись лицом к стене, вызвал систему.

Баланс показал уже известное: статус подтвержденного пользователя, лимит доверия, пустые графы списаний. Отложенные предложения лежали стопкой: пусть копятся. Каталог со времен последней ревизии не подешевел, цены остались прежними.

Дальше я вызвал главное.

Свою лампу Кира выключила первой и легла, как привыкла дома — на правый бок лицом к стенке.

Поезд покачивало, колеса стучали ровно, с малым сбоем на стыках, и под этот звук хорошо думалось. Засыпала она всегда быстро, но перед сном полагалась проверка.

Кира уже и не помнила, когда у нее завелась эта привычка, но, не проанализировав события дня, уснуть не могла. Кажется, с первого класса, а может, и раньше — с садика.

В общем, каждый прожитый день Кира по пунктам проверяла и анализировала.

Последним стояло расписание. Подъем в семь утра, в восемь — математика, начать с геометрии. Все это расписано на бумаге. Час до Батайска она сегодня не потеряла и дальше терять время на учебу тоже не собиралась. Листок с расписанием предусмотрительно, чтобы не улетел, положила в сборник под обложкой, а рабочий карандаш остался на столике. Все, как и должно быть.

Следующим пунктом шел Гончаров. Вернее, то, как на него среагировали остальные, атаковав в коридоре.

Заступаться за него, понятно, она не собиралась, да и вопросы Осокина были вполне разумные. Она сама задавала их себе месяц назад, но ответить на них должен был Новосибирск, а не она. Так она себе и сказала, сидя над очередным сборником задач. Сиди, мол, Кира, решай свое, а по другим тебя не спрашивают.

А потом услышала, какая за дверью стоит нехорошая тишина, и откатила дверь раньше, чем додумала мысль, что хочет ответить за Ромку. Рассказала всем то, что видела своими глазами, а под конец назвала происходящее травлей.

Теперь, в темноте, она не могла понять, что на нее нашло. Да, она сказала правду и могла повторить каждое слово, правда от этого не изменилась бы. Факты сходились.

Не сходилось другое: вышла-то она не из-за фактов, потому что те спокойно подождали бы до Новосибирска. Она вышла, потому что один раз уже промолчала.

Про последний звонок Кира думать не любила, но все равно думала часто. Ромка тогда встал перед всеми и запел, глядя на нее так, что деться было некуда. Пел, честно говоря, так себе. Неумело. Слова были слащавые, где-то подслушанные, и она ответила то, что думала, потому что врать не умела. Это была правда. Правда, сказанная при классе, и класс сделал с ней то, что делает всегда в таких ситуациях. Заржал. Громче всех хохотал Черкасов. Рома беззвучно заплакал и убежал, а она осталась сидеть, потому что не знала, что говорят в таких случаях, а говорить не то не хотела.

А через несколько дней Гончаров чуть не утонул. Говорили, что топился из-за нее. Бред, конечно, но чужие слова больно резали по сердцу.

Эту задачу она решала каждый вечер второй месяц и не могла найти ответ. Где была ее ошибка? В словах, в тоне, в том, что осталась сидеть, когда нужно было пойти за ним? Задача не решалась, потому что проверить было нельзя. Исходные данные остались в мае, и пути назад к ним не было.

С этим она и жила. Задача была без проверки, а вместо ответа — тихое дыхание Ромки в метре от нее.

С чего она вообще решила остаться с ним в одном купе?

Когда решали, где ей ехать и с кем, будто ее самой в купе не было, она промолчала, потому что злиться на ошибку в ведомости глупо, а на людей — точно не за что. Ведь Корнеев решал свою задачу по четким правилам.

Потом, когда ее наконец спросили, она ответила, что переселяться из-за чужой ошибки ей неудобно. Это была правда, но неполная.

Полная правда была короче — с Ромкой ей спокойно. Можно спокойно готовиться, спокойно молчать над задачей и спокойно пить чай, когда весь вагон ест курицу, и никто не пристает с уговорами.

Ребята, кстати, сходились лучше, чем она думала, а к вечеру вагон вообще стал похож на группу одноклассников. Оксана с кульками семечек, Яша со своим обменом яблок на другую еду, Альфия с вечными салфетками, Гридин со своей радиоволной, которую вел от самого Сальска. Здорово, что здесь все были как она — немного того. Никто у нее не спрашивал, почему она все время с задачником. Здесь у каждого был своего рода задачник.

Когда Элени Пападаки сказала в коридоре, что Гончарову можно больше всех, Кира на это даже не среагировала, вот что странно. Пападаки перемножала в уме семизначные числа и при этом не знала главного условия задачи. Ведь Гончарову не «можно», ему надо! Ему одному из всего вагона придется доказывать то, что остальные доказывали много лет, и он это понимает. Она видела, как он собирается это делать, по тому, как он после всего этого спокойно сел и начал щелкать задачи. Прежний Рома, скорее всего, обиделся бы и ушел в тамбур.

Прежний…

Кира поймала себя на мысли, что четко разделяет Гончарова на двух разных Ром.

Прежний Рома спел один раз в жизни, и его растоптали.

Этот пел у костра так, что подхватила вся Коса, он уверен в себе, и рядом с ним Кире абсолютно спокойно. Ну вот, она снова об этом подумала. Новый Ромка и сам спокойный, и рядом с ним так же. Что же тогда с ним произошло?

Люди проще формул, так она считала всю жизнь, и люди пока ни разу ее не подвели. Не сходился у нее пока только один человек, и тот лежал сейчас на полке напротив и мерно дышал во сне. Хотя, может, и не спал. Наверняка решал или повторял что-то в уме, хотя обещал не решать. Ничего, утром по глазам будет видно.

Значит, так, подвела Кира итог, потому что без этого не засыпала.

Подъем в семь. В восемь — математика, а геометрия по расписанию. Задачу про то, что же случилось в конце мая, не решать, у нее нет ответа. Задачу про Ромку тоже не трогать, потому что у нее решение появится в Новосибирске, и она сделает все, чтобы оно сошлось.

Колеса стукнули на стыке, еще раз, еще. На третьем десятке Кира сбилась со счета и уснула, как засыпала всегда, закончив проверку дня.

Ровно в семь меня разбудили, потолкав в плечо.

— Подъем, Ром. Иди умывайся, а я пока постели уберу, — распорядилась уже одетая Кира с полотенцем в руках.

Свежая и бодрая до отвращения. Ну разве так можно?

— Позавтракаем до Саратова, — объявила она, — а после стоянки садимся за математику. Я наше расписание скопировала.

Подавив зевок, я кивнул, протер глаза и побрел умываться.

У санузла уже стояла очередь из одного человека — Гридин с зубной щеткой за щекой и полотенцем через плечо.

— О, Гончаров, — обрадовался он, посторонившись. — А мы с Яшей поспорили, поднимет тебя Ясенева к завтраку или пожалеет. Она-то уже час как шуршит по всему вагону. Я на тебя ставил, между прочим. Точнее, на нее.

— Считай, выиграл, Миш. Кира подъем объявляет строже любого прапорщика.

— Это потому, что прапорщика ты не видел, — заметил из своего купе Яша Кац, протирая очки. — У нас в Староминской военрук был из прапорщиков. Вот у него, между прочим, подъем начинался с вечера.

От материнской сумки после вчерашнего общего стола осталось два пирожка и огурцы, так что завтракать мы пошли в вагон-ресторан, гуськом двигаясь по качающимся переходам. Талоны на дорожное питание Корнеев раздал еще в Батайске, по три отрывных на день: завтрак, обед и ужин. Все, что хотелось сверх того, — за свои.

— Кто талон потерял, тот питается воспоминаниями, — объявил он нам вслед из коридора. — Второй порции по одному талону не бывает, имейте в виду, молодежь.

За окнами шла уже саратовская сторона: меловые обрывы, лесополосы, элеватор у переезда. Я взял кашу, два яйца и булочку с чаем, Гридин — то же самое и сверху компот за свои, а Кира попросила у официантки стакан чая и к нему ничего.

— Ты со вчерашнего дня на одном чае, — не выдержал я, пододвигая ей свою булочку. — Возьми хоть кашу, до обеда далеко.

— Не надо, Ром, спасибо, — покачала головой Кира и отодвинула булочку обратно. — Я же говорила, что в дороге больше пью, чем ем. Приедем — наверстаю, а пока не уговаривай.

— Зря отказываешься, Ясенева, каша сегодня приличная, — сообщил Гридин с набитым ртом. — Не столовская какая-нибудь, а на молоке и с маслом, я даже удивился. Взял бы вторую, да талон один.

— Вот и не бери, Миш, дотерпишь до обеда, — улыбнулась Кира и сделала глоток чая.

Уговаривать я не стал, хотя это начало казаться странным. Фигура у Киры отличная, так что вряд ли девушка худеет. Может, со здоровьем что-то? Вчера — чай, сегодня — чай… Ладно, лезть в душу не буду. Захочет — сама расскажет.

Вернувшись из ресторана, мы сели за задачники. Дверь купе, по правилу Корнеева, днем не запиралась, и через коридор было слышно, как неподалеку Осокин с Ковальчуком тоже шуршат страницами. У самовара проводница Валентина Егоровна выводила мелом на доске: «Саратов — 08:00. Стоянка 35 мин».

Долго над задачником я не просидел, потому что в открытых дверях нашего купе встал Вадим Осокин. Я мысленно хмыкнул, потому что ждал этого и готовился. Правда, думал, что хотя бы до полудня продержатся, ан нет. Но и понять их было можно. Они годами зарабатывали право считаться лучшими — репетиторами, зубрежкой, каникулами над учебниками, — а тут по телевизору показывают троечника, у которого вышло лучше, чем у них. Согласиться с таким — все равно что признать, что все эти годы можно было не потеть. Я бы на их месте тоже не поверил.

Дождавшись, пока я подниму голову, Осокин сказал:

— Роман, разговор есть. Вчера в коридоре ты ушел от ответа, да и Ясенева за тебя ответила. Хорошо ответила, справедливо, не спорю. Только мне интересно, что же все-таки ты сам умеешь, без телевизора и защитников. Предлагаю решить что-нибудь прямо здесь. Ты и я, сборников нам хватит, время до Новосибирска тоже есть.

— Дуэль, значит, — протянул я, откладывая батину ручку.

— Можно и так сказать, — пожал плечами Осокин. — Уж очень хочется убедиться самому, что ты тот, за кого тебя принимают.

Кира оторвалась от задачника, сверкнула глазами, выпрямилась, набирая воздух, но ответить ни она, ни я не успели, потому что в дверях, отодвинув Вадима Осокина, возник Корнеев с папкой под мышкой.

— Так, молодые люди, дуэлей в литерном вагоне не будет, — объявил Арсений Валентинович, войдя и встав между нами. — Не для того я вас через полстраны везу, чтобы вы делились на победителей и побежденных попарно. А вот командную игру я поддержу, тем более что Госкомиссия для того дорожный практикум и выдавала. Карточки по пяти предметам у меня в папке, листы с ответами — там же. Предписано занимать вас в дороге с пользой, вот и займемся.

— Медицина командную игру тоже одобряет, — прибавила из-за его плеча врач Руденко. — А дуэли, напротив, запрещает категорически, потому у меня перевязочного материала на это не заложено.

— Тогда предлагаю так, — проговорил Вадим Осокин и повернулся ко мне. — Две команды по семь человек, а наберем по очереди, чтобы без обид. Согласен, Роман?

— Согласен, но только с одним условием, — сказал я, поднявшись. — Активно участвуют все, никто не отсиживается. Иначе это будет та же дуэль, только с болельщиками.

— Условие законное, и я его оформлю правилом, — кивнул Корнеев и раскрыл папку. — Порядок объявляю такой. Пять раундов по пяти предметам: русский язык, история, физика, химия, математика. В каждом раунде у команды семь личных карточек — по одной на участника. Комплекты у команд разные. За правильный ответ — один балл. Совещаться можно, но окончательный ответ дает владелец карточки. После личных карточек — общая задача на три балла. На нее у обеих команд одинаковое условие, поэтому двери купе прикрываете. Три балла получит каждая команда, которая сдаст правильное решение с обоснованием. Ответы находятся у меня. Судействую тоже я. Возражения?

— А уровень какой, Арсений Валентинович? — уточнил Осокин. — Если это школьные задачки на скорость, мы же с ними умрем со скуки.

— Уровень практикум держит сам, — не смутился Корнеев. — Личные карточки — на скорость и точность, вам такие в июне и попадались. Общие задачи составляла центральная ГКИ, они олимпиадные, посложнее. А в отдельном конверте лежит задача повышенной сложности, для безупречных медалистов, — на случай, если будет ничья.

— Есть дополнение, Арсений Валентинович! — воскликнул сияющий в предвкушении Миша Гридин. — Играть просто так неинтересно, давайте на интерес?

— Какой еще интерес? — прищурил глаза Корнеев.

— Да ничего такого, просто проигравшие накроют вечером чайный стол. Сгребем у кого что есть сладкого, ничего такого, вы не думайте.

— Сладости, как и чай вечером, не одобряю, но ставку санкционирую, — согласилась Руденко раньше Корнеева. — При условии, что в десять вечера все расходятся по купе и ложатся спать. И никаких мне ночных реваншей!

— Тогда математику я сдвигаю на завтра, раз так, — вздохнула Кира, закрывая сборник. — Но занятие не отменяется, Ром, а переносится.

— Как скажешь, — улыбнулся я. Вот же упертая.

Сверившись со служебным расписанием, Корнеев добавил последнее:

— После Саратова до моста через Волгу нам идти без малого пять часов. Значит, успеем провести все пять раундов, счет объявляю после каждого. К мосту управимся, а потом будем любоваться Волгой.

Саратов встретил нас ранней жарой, тополиным пухом и длинным перроном, по которому вдоль состава уже шли бабки с ведрами и связками рыбы.

Нашу вылазку возглавил Арам. Спустившись первым, он повел носом и двинулся вдоль ведер. Я сошел следом.

— Смотри и учись, Гончаров, — пробасил он, остановившись у третьей по счету бабки. — Копченого леща выбирают носом, а не на вид. Глаз у него должен быть ясный, спинка сухая, а пахнуть он должен дымом, а не черт знает чем, усек? Вот у этого хвост как веник — такого не бери. А вот этот… — Арам поднял леща за голову и повернул к солнцу, — этот золотой. Мать, почем золото?

— Молодой человек, рыбу с перрона — только после моего досмотра! — раздалось сверху. Руденко стояла на подножке, сложив руки. — Покупать я вам не запрещаю, но есть без проверки не дам.

— Лариса Матвеевна, так я же и выбираю так, чтобы вам работы не было, — не смутился Арам и поднял леща повыше. — Вы посмотрите, какая спинка. Сухая, как степь за окном.

— Берем двух, Арам, не скупись! — крикнула с подножки Оксана. — Распробуют, потом за уши не оттащишь!

Лещей в итоге купили трех. Руденко спустилась на перрон, понюхала у всех жабры и одного вернула хозяйке.

— Этот к употреблению не допускается, запах несвежий, — объявила она и вынесла вердикт: — Эти два годные. Держите их лучше в газете и на солнце не оставляйте. Слышал меня, Арам?

И сама завернула рыбин в свежую газету.

Когда тронулись, приступили к командной игре.

Набирали команды уже на ходу, в коридоре при всех. Корнеев подбросил монетку, и первый выбор достался Осокину.

— Пападаки, — назвал он не раздумывая.

— Ясенева, — ответил я так же коротко, и Кира молча встала рядом.

Осокин взял Диму Ковальчука, а я — Мишу Гридина.

— Кац, — сказал Осокин на следующем круге. — Шахматист в команде не помешает. Слышал, они дотошные, въедливые и внимательные. Нам такой нужен.

Яша расцвел.

— Беру занудство на себя, — пообещал он, переходя на сторону Осокина. — Буду проверять каждый ответ по два раза, у меня принцип такой.

Настала моя очередь, и я назвал Шульгу.

— Кого? — не поверил кто-то в глубине коридора. — Голубятника?

Все ждали, что я возьму Арама или сонного полиглота Соболевского. Гриша Шульга стоял красный и смотрел в пол.

— Гриша вчера у самовара рассказывал, за сколько его дед доходит на баркасе до дальней банки при трех разных ветрах, и ни разу не сбился в расчетах, — пояснил я, не дожидаясь вопросов. — Мне в команде нужен человек, который держит числа в голове и не дергается, когда все вокруг орут. Остальному научимся по ходу.

— Правильно мыслишь, Гончаров, — одобрил Гридин, перейдя на мою сторону коридора. — Гриша — человек очень терпеливый. Слышал, он и голубей с крыши часами сманивает. Знает толк в выдержке.

Дальше разобрали быстро: к Осокину ушли Соболевский, Крамаренко и Лемешко, ко мне — Альфия Галиева, Оксана Бондарь, а последним — Арам Мкртчян.

— Ладно, разбудите меня к раунду, — протяжно зевнул Соболевский и закрыл глаза. — Лучше за минуту, раньше бесполезно.

— Меня постоянно последним выбирали, что в футболе, что в казаках-разбойниках, — печально прогудел Арам, встав за моей спиной, как стена. — Так что я привык и не обижаюсь. — И зачем-то добавил: — Зато у меня пахлава есть.

Расположились посередине вагона: наша семерка в пятом купе, осокинская — в третьем, а Корнеев с папкой занял пост в коридоре между ними, у окна. Личные карточки обсуждали с открытыми дверьми, а на время общей задачи купе прикрывали, чтобы команды не слышали друг друга.

Пока Саратов со своими депо, пригородными составами и дальним заводским дымом оставался позади, я успел сделать главное: раздать своим роли. Оксане — читать карточки вслух, потому что голос у нее четкий и поставленный. Альфие — вести проверку и счет, Кире — сборку общих задач, Гридину с Арамом — черновики. Грише — слушать условия и держать в голове числа.

— Поехали, — объявил Корнеев. — Начинаем с русского.

Первый раунд начался весело, а кончился спором. Личные карточки мы закрыли все семь, даже Арам справился со своим «не» и «ни», но на общей задаче — разборе длиннющего предложения со всеми запятыми — команды сдали листы почти одновременно и разошлись в одной-единственной запятой перед «как».

— Здесь сравнительный оборот, наша запятая правильная! — вскинулась Оксана, заглянув Корнееву через плечо. — Арсений Валентинович, ну посмотрите же внимательно!

— В листе ответов допущены оба варианта, — признал Корнеев, изучив оборот. — Раз так, я готов засчитать три балла обеим командам.

— Тут «как» стоит в значении «в качестве», и запятая при нем не нужна, есть такое правило, — разобрал предложение зевающий Соболевский, которого растолкали как раз на этот раунд, и снова прикрыл глаза. — В следующем раунде будите, когда до моей карточки дойдет.

— Не надо обеим, Арсений Валентинович, — сказал я. — У них обоснование чище, они правило назвали, а мы угадали. Так что три балла их, если по справедливости.

— Ничего себе, — только и проговорила Оксана.

Осокин же смерил меня долгим взглядом, но промолчал.

— Что-то ты расщедрился почем зря, Гончаров, — покрутил головой Гридин. — Я бы за эти три балла до самой Волги торговался, а ты просто так отдал.

— Зато одну личную мы завалили, так что не завидуйте, — сообщил из третьего купе Яша Кац, сверив свои листки. — Дима Ковальчук перепутал паронимы. Счет сейчас такой — у нас девять очков, у вас семь.

Корнеев сверился со своим листом и подтвердил, что счет семь — девять, ведет команда Осокина.

Чай у всех давно остыл, но отвлекаться на самовар не хотелось никому, потому что второй раунд Корнеев объявил, едва убрал листы первого.

На истории я, как и ожидал, все же посыпался. Карточка мне выпала простая для любого из ребят… но не для меня: год учреждения Государственной комиссии Испытания.

— Девяносто второй, — уверенно сказал я, пока Корнеев дописывал предыдущий ответ.

— Девяносто четвертый, — поправила меня Альфия. — В девяносто втором приняли Уложение, а Комиссию и Испытание ввели через два года, вместе с законом о службе. Это во всех учебниках так, Рома.

Очевидно, за разговорами в нашем купе внимательно следили, потому что тут из третьего донесся радостный возглас Лены Пападаки:

— Скажите пожалуйста! А по телевизору говорили, что Гончаров знает все предметы безупречно! А он в простейших датах запутался. Может, и остальное у него так же?

— И правда облажался, — развел я руками. — Арсений Валентинович, мой окончательный ответ — девяносто четвертый, как у Альфии.

— Записываю ответ владельца карточки, — сухо уточнил Корнеев, дописав строку. — До сдачи вслух думайте сколько угодно, совещаться правила разрешают. Балл ваш.

— Не переживай, Рома, у каждого свой предмет провисает, — утешил Гридин, пододвигая мне черновик. — У меня вот химия хромает на обе ноги… и ничего, живу как-то.

— А у Миши еще и русский слабоват, — вставила Оксана. — Ну, ничего, до Новосибирска поставим на ноги вас обоих. — Глянула на меня и добавила: — Или троих.

Общую задачу — сопоставить три указа по датам и последствиям — мы в итоге взяли, а вот Арам на своей карточке засыпался, перепутав два съезда, и шесть личных плюс три общих дали нам девять очков против семи у команды Вадима Осокина.

Пока Оксана читала следующую карточку, я пил остывший чай и размышлял. Уложение я помнил, рубль помнил, а год Комиссии перепутал, потому что новейшую историю зубрил, как хронику фантастического мира, а эти ребята в ней просто выросли. Хорошо, если на подтверждении историю спрашивать будут все же по учебниковым знаниям, а не по детству, которого у меня здесь не было.

К концу второго раунда счет сравнялся: шестнадцать — шестнадцать.

Физику мы тоже взяли, причем красиво, хотя и не всухую. Вышло так, что Оксана на своей карточке перепутала, куда смещается точка опоры, и балл этот уплыл. Зато Гридин расщелкал свою задачку первым, а к общей задаче я успел только назвать первоисточник — она была перельмановская, из «Занимательной физики», только пароход в ней заменили на автомобиль, — и дальше команда справилась без меня.

Оставалась Гришина карточка, и вот тут все чуть не встало. Шульга взял ее, прочитал, побелел и начал играть желваками. Я заглянул в карточку через его плечо и увидел, что задача была про грозу, свет и звук.

— Гриша, — сказал я. — Вот скажи нам, ты голубей в грозу гоняешь?

— Сдурел, что ли… — удивился он. — В грозу нельзя, птицу побьет. Дед мой, кстати, грозу по секундам меряет. Сверкнуло — считай до грома. Три секунды — километр. Тут вон шесть секунд написано… выходит, два километра до нее, до грозы этой.

— Вот ты и ответил, — сказал я. — Теперь то же самое, только Арсению Валентиновичу и громко.

Гриша повторил сказанное, начав неуверенно, но потом все громче, а «побьет птицу» вышло у него так убедительно, что Корнеев, сверяясь с листом, крякнул и засчитал нам балл без лишних вопросов.

— Ну, Гриша! Ай да дед у тебя! — хлопнула ладонью по столику Оксана.

На Сенной, где состав постоял минуту и пропустил встречный, мы все еще вели, но счет шел впритирку. У нас двадцать пять, у команды Осокина — двадцать три.

Отыгрались они на химии. Осокин спокойно разобрал свою карточку, между делом поправил Крамаренко в валентностях, а общую задачу — цепочку превращений на полстраницы — решил, кажется, раньше, чем наша Оксана дочитала условие.

— Цепочка на кислоты, тут пугает только длина, — пояснил он, возвращая лист Корнееву. — На области такие простейшие задачки дают в первом туре, для разминки.

Мы свои семь карточек закрыли все, а вот на общей уперлись в предпоследнее звено и сдали цепочку недописанной, так что раунд ушел им целиком: десять очков против наших семи. Всегда считал, что химию знаю неплохо, но, в отличие от меня, Осокин в ней жил.

— Тридцать два — тридцать три в пользу команды Вадима Осокина, — объявил Корнеев после четвертого раунда, и вагон загудел.

— Один балл! Один несчастный балл, люди! — прижав ладони к щекам, загоревала Оксана.

— Ничего, Оксан, на математике у вас будет шанс, — пообещал из третьего купе Кац. — Царица наук все-таки!

К математике серьезно готовились обе команды. Лена Пападаки вышла в коридор, встала у окна против нашей двери и неторопливо размяла пальцы.

— Диктуйте условия целиком, — предложила она. — Я запомню.

Корнеев, разумеется, отказался и отправил ее к себе в купе.

— Задавака, — фыркнула Оксана.

Однако, выпендривалась Пападаки не просто так. Благодаря ей, их карточки закрывались одна за другой… все, кроме одной, так как Аня Лемешко потеряла на своей знак, а с ним и балл.

Зато нашу общую задачу я узнал с первых строк и тихо сказал своим:

— Это Сканави, часть для поступающих, только числа переставлены. Решается не сложно, но длинно. Погнали.

Далась задачка нам все же трудом и напрочь исписанными черновиками, зато принесла важнейший балл. По итогу раунда вышло, что мы набрали семь личных и три общих очка против их девяти. Причем Кира сдала наш лист за секунду до того, как Пападаки подняла руку со своим.

— Сорок два — сорок два, — потирая руки, объявил Корнеев. — Что ж, пять раундов отыграны, а победителя нет… Значит, пришло время того самого конверта с задачей повышенной сложности для медалистов. На кону пять баллов, решают обе команды, и побеждает не та, что быстрее напишет, а та, что первой объяснит верное… — он выделил это слово интонацией, — решение вслух и до конца. Времени у вас ровно до моста, молодые люди.

Корнеев вскрыл конверт и заулыбался. А прежде чем заговорил, я понял, что этот человек здесь не просто так. Гляди ж ты, и задачки у него при себе, и замашки… скажем так, людей особого сорта. Неужто ради меня его приставили? Решили ненавязчиво проверить, не пустышка ли Гончаров?

— Ну надо же… — проговорил Корнеев. — И в задачке мост, и тут у нас мост впереди. Да. В общем, задачка про поезд и мост, ребята.

— Фу-у-ух… — вытер лоб рукавом Миша Гридин. — Пять раундов держались, а рассудит нас, похоже, мост. Чертовски красиво вышло, а, ребят?

— Но-но, Гридин, — донесся голос Руденко. — Поругайся мне тут!

Все еще улыбаясь, Корнеев зачитал условия задачи, чеканя каждое слово:

— Значит так. Состав длиной четыреста двадцать метров движется равноускоренно. Голова состава проходит мост за сорок секунд, а хвост — за тридцать. От въезда локомотива на мост до момента, когда хвост состава покидает мост, проходит шестьдесят секунд. Найти длину моста, скорость состава при въезде и ускорение.

На некоторое время в вагоне повисла тишина, а потом заговорили сразу все.

— Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Ковальчук. — Как это: локомотив едет по мосту сорок секунд, а хвост — тридцать? Они же одним составом прицеплены, им положено одинаково!

— Опечатка в карточке, наверное, — предположила Аня Лемешко. — Так же не бывает.

— Условие противоречивое, я считаю! — поддержала Оксана уже из нашего лагеря. — Пусть Арсений Валентинович перечитает!

А за окном тем временем белые от полуденного солнца пакгаузы Сызрани ушли назад, полотно легло под уклон, и открылась широкая, слепящая Волга с далеким бакеном на стрежне. Вагон качнуло, потому что состав придержали, а потом меня мягко потянуло назад, и ферма Александровского моста, который, кстати, в свое время считался самым длинным в Европе, встала впереди.

— Никакого противоречия нет, — тихо сказал я, когда собрал команду в нашем купе. — Хвост просто отстает на четыреста двадцать метров. Поезд разгоняется — вот как наш сейчас, чувствуете? Перед мостом придержали, теперь набираем.

— Точно… — Кира подняла голову, и глаза у нее загорелись. — Хвост въезжает на мост позже, когда ход уже набран, потому и секунды у него другие. Ромка прав, это легко решается. Дайте мне листок или салфетку, любую.

— Дайте Кире салфетку, а от тебя, Гриша, нам нужны три момента времени, — распределил я. — Ты числа в уме держишь лучше всех в команде, сам сегодня показал.

— Угу, — сглотнув, кивнул и начал загибать пальцы Гриша Шульга. — Хвост сошел с моста на шестидесятой секунде, а пробыл на мосту тридцать. Значит, заехал на тридцатой. Локомотив сошел на сороковой. Вот и все моменты: тридцатая, сороковая, шестидесятая.

— Дальше объясняю на пальцах, без всякой алгебры, — продолжил я. — Пока хвост доехал до моста, локомотив прошел ровно длину состава: четыреста двадцать метров за тридцать секунд. А с сороковой по шестидесятую, пока хвост докатывался, локомотив снова прошел ровно состав: те же четыреста двадцать, но уже за двадцать секунд. Альфия, подели.

— Четыреста двадцать на тридцать — четырнадцать метров в секунду в среднем, — тут же отозвалась Галиева, не заглядывая в черновик. — Четыреста двадцать на двадцать — двадцать один. Один и тот же поезд, а средние разные. Значит, и правда разгоняется, и разгоняется ровно, раз в условии так написано.

— А раз разгон ровный, то средняя скорость — это скорость точно на середине времени, — подхватила Кира, уже черкая свои уравнения. — Четырнадцать метров в секунду поезд шел на пятнадцатой секунде, посередине первого куска. Двадцать один — на пятидесятой, посередине второго. Семь метров прибавки за тридцать пять секунд дают по двадцать сантиметров в секунду за каждую секунду. Теперь откатываем от пятнадцатой секунды к нулевой… минус пятнадцать раз по двадцать сантиметров… минус три метра. Одиннадцать метров в секунду на входе. Одиннадцать на три и шесть… тридцать девять и шесть километров в час.

— А мост, Ясенева? — не выдержал Гридин. — Мост-то сколько?

— А мост… — задумчиво сказала Кира, дописав на салфетке последнюю строчку. — Его сорок секунд… посередине, на двадцатой, он шел пятнадцать метров в секунду. А пятнадцать на сорок дают нам шестьсот метров ровно.

На последних словах Киры под колесами грохнул мост, после чего я громко объявил ответ на задачу.

Наша команда высыпала в коридор. Там Корнеев перевернул карточку, сверился и поднял глаза.

— Сходится, — раньше него нехотя сказала Пападаки, выглянув в коридор.

— Шестьсот метров, одиннадцать метров в секунду, ускорение ноль целых две десятых метра на секунду в квадрате, — сказал Осокин. — У них верно, Арсений Валентинович, подтверждаю. Мы отстали на два шага.

— Сорок семь — сорок два, — объявил Корнеев и закрыл папку. При этом он бросил на меня оценивающий взгляд и едва заметно одобрительно хмыкнул, кивнув. — Значит так, молодежь. Викторина окончена. Проигравшая команда Осокина накрывает стол и угощает выигравшую команду Гончарова. Ставка есть ставка.

— Да! — заорал Арам так, что Кира вздрогнула.

— Дурак! — сказала она.

Тут же все загомонили, а Корнеев громко откашлялся и добавил:

— И еще. Разговоры о незаслуженности рекорда Романа Гончарова на этом предлагаю прекратить. На мой взгляд, парень более чем достойно себя проявил.

— Точно! — сказал Гриша и заглянул мне в глаза. — Я в тебе ни разу не сомневался, Рома. Честно-честно!

И тут ко мне протиснулся Яша Кац и протянул руку.

— Поздравляю, Рома. — Ладонь у него оказалась неожиданно крепкая. — Это было как в хорошем этюде, у тебя все фигуры работали, даже пешки. — Он бросил лукавый взгляд на Арама. — Особенно пешки, я бы сказал.

Арам Мкртчян показал ему кулак:

— Я тебе такую пешку покажу, ты ее из своей… потом не достанешь!

— Мкртчян! — среагировала Руденко.

А Яша быстро закончил:

— В следующий раз, Ром, хочу в твою команду, у меня принцип играть там, где интереснее.

После моста мы пообедали в вагоне-ресторане и ненадолго завалились спать.

Около четырех поезд вошел в Самару с ее элеваторами и портовыми кранами, а к семи все собрались, разместившись вперемешку в коридоре у пятого купе. Девчонок усадили, а парни остались стоять.

Чайный стол проигравшие накрыли на совесть. Ковальчук натаскал стаканов на весь вагон.

— В другой раз рубимся на гитарах, Гончаров, — проворчал он, расставляя их на столике. — Вот там я вас всех и сделаю. Заранее предупреждаю.

Лемешко выставила домашнее печенье, Людмила Крамаренко нарезала аккуратными дольками лимон, а Пападаки принесла ароматную заварку. Валентина Егоровна добавила к разнообразию обещанные пряники из ресторана.

— Проиграли — накрываем, — сказал Осокин, выставив на стол банку абрикосового варенья.

Саратовские лещи, прошедшие досмотр Руденко, легли на газету между семечками Оксаны и яблоками Каца. Туда же ушли последние материнские пирожки: до Новосибирска им все равно было не дожить.

— А от победителей — пахлава, — провозгласил Арам, водрузив в центр стола мамину коробку.

Гриша взял пряник и сказал:

— А здорово с мостом получилось, ребята. Дед говорит, что рыба идет косяком, а ум — артелью. Я раньше не понимал, а теперь дошло.

Мы начали оживленно обсуждать прозвучавшие вопросы, а потом, когда все размякли, Оксана завела что-то протяжное, про степь и дорогу, и половина ребят, не сговариваясь, начала ей подпевать. Ковальчук слушал, склонив голову, и сам не замечал, что выстукивает ритм по столешнице.

— В десять — отбой, — напомнила нам Руденко.

В свое купе мы вернулись без четверти. Кира села на свою полку, вытащила из сумки расписание и решительно перечеркнула в нем что-то ручкой.

— Завтра подъем в семь, но математику сдвигаю на девять, — пояснила она, поймав мой взгляд. — Хоть позавтракаем без гонки. И победителям тоже надо иногда есть сидя, а не на ходу.

Я снял с крючка рубашку и достал из нагрудного кармана Таськину «Аленку» — ту самую, которую полагалось съесть, когда читаешь что-то интересное. Условие сестра поставила строгое, но сегодняшний день тянул на самую интересную книжку за последний месяц, и я решил, что Таська бы зачла.

— Держи. — Я разломил шоколадку пополам прямо в фольге. — Половина твоя. Без тебя мы бы не выиграли.

Кира потянулась за своей половиной, и пальцы наши встретились над фольгой. Она не отдернула руку, и я не отдернул, а потом «Аленка» все-таки перешла по назначению, и Кира спросила, разглаживая фольгу на колене:

— Ром, а зачем ты отдал им те три балла, на русском? Мы бы выиграли и без всякого конверта, и нервы были бы целее.

— Затем, что задача по справедливости была их, — ответил я, устраиваясь на своей полке. — А еще затем, что Осокину я мог доказывать, что чего-то стою, до самого Новосибирска, и все без толку. Видно же, что я ему не нравлюсь. Так зачем давать лишний повод прицепиться?

— Ну, то, что чего-то стоишь, ты сегодня всем доказал, — признала она наконец и щелкнула своим выключателем. — Съешь уже свою половину, стратег. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Кира.

Шоколад за день подтаял в кармане, но хуже от этого не стал. За стенкой, в третьем купе, было тихо — впервые за два вечера. Поезд шел на восток, перестукивая на стыках, и где-то впереди лежали Урал, Новосибирск и тысяча тех, кому я еще ничего не доказал. Причем доказывать придется как с мостом, то есть мало решить — надо объяснить вслух и до конца. Будем считать, сегодня я потренировался. Но со своим вагоном, кажется, разобрался. Почти со всем.

Разбудило меня то, что поезд сбавил ход и пошел в гору. Вагон кренило то вправо, то влево, колеса на поворотах поскрипывали, и сквозь сон я успел понять, что степь за окном кончилась. А потом по дверям купе пошел стук, только не колесный.

— Подъем, граждане европейцы! — загремел в коридоре Миша Гридин, приложившись ладонью, судя по звуку, к каждой двери по очереди. — Через пятнадцать минут столб «Европа — Азия»! Валентина Егоровна лично обещала! Кто Азию проспит, тому потом всю жизнь придется врать, что видел!

Кира на своей полке уже сидела и переплетала косу. За окном стояло раннее утро, по склонам тянулась тайга, в разрывах ее краснели скалы, а поезд шел медленно и все время поворачивал, так что время от времени из окна был виден чуть ли не весь наш состав.

— Урал, Ром, — сказала Кира вместо доброго утра. — Уфу ночью прошли, я слышала сквозь сон, как стояли.

А я, выходит, проспал Уфу вместе со всеми остатками Европы. Ну и ладно, невелика потеря, ночных перронов у меня за спиной было много, да и впереди еще, надеюсь, немало.

В коридоре набралось полвагона, и выглядело это войско живописно. Кто в спортивном, кто в рубашке навыпуск, Яша Кац в очках и с заспанным лицом. Арам Мкртчян занял собой сразу два окна.

— А я нарочно не ложился, — протерев очки, сказал Яша. — Ну сами подумайте, когда я еще раз из Европы в Азию поеду? Может, вообще никогда.

— Ты, Яша, главное, не моргни в нужный момент, — предупредил Гридин. — Моргнешь — и все, пропустил Азию, жди обратного поезда.

Проводница Валентина Егоровна прошла от самовара со своим мелом и постучала им по доске, где уже стояло написанное.

— По поездному двадцать минут седьмого, по местному девятый час, — объявила она. — Смотрите в правую сторону, молодые люди. И окна на перегоне не открывать, имейте в виду.

Столб вылетел из-за скалы — серый обелиск с двумя словами по бокам — и пропал раньше, чем Оксана дочитала вслух:

— «Евро»!.. Ну вот и все. Была Европа — и кончилась.

— Поздравляю, граждане азиаты, — торжественно произнес Гридин и пожал руку ближайшему попутчику, которым оказался Арам. — Часть света у нас теперь другая, а вот поезд тот же. Забавно, правда?

— Гриша, а голуби твои знают, что ты теперь азиат? — спросил Кац, водрузив очки на место.

— Голубям все равно, — солидно ответил Гриша Шульга. — Их хоть где выпусти, они домой полетят. Дом у них один — в Камышеватской.

Из третьего купе выглянул и Вадим Осокин. Посмотрел на пролетающие скалы, на нас, ничего не сказал и ушел обратно. Лена Пападаки выйти вышла, но встала поодаль и итог подвела за всех:

— Столб как столб. У нас на въезде в Приазовск и то виднее.

— Так то Приазовск, Лена, там и люди виднее, — не растерялся Гридин, и даже Пападаки хмыкнула.

Посмеялись и начали расходиться — кто досыпать, кто занимать умывальник. Кира от окна отошла первой, и мне не понравилось, как она это сделала. Слишком аккуратно, перехватывая рукой поручень, как будто пол под ней был ненадежный.

— Ты чего? — спросил я уже в купе.

— Ничего, Ром, — села к столику и закрыла глаза Кира. — Горы. На поворотах голову ведет. Сейчас пройдет.

Судя по тому, как она держала спину, проходить оно не собиралось…

К завтраку Кира со мной не пошла.

— Иди без меня, — сказала она, не открывая глаз. — Мне сегодня эти переходы между вагонами не по силам. И не смотри так, я не заболела. Меня укачало, это разные вещи.

Оставлять это так я не собирался, но и лезть в душу тоже. Если к Челябинску не пройдет, пойду за Руденко.

В ресторане меня определили за столик к Гридину и Кацу. Вагон мотало на поворотах так, что компот в стаканах ходил кругами, и Яша на всякий случай придерживал свой стакан двумя пальцами.

— А Ясенева где? — спросил Гридин, оглядев зал. — Заболела, что ли?

— Укачало ее, — объяснил я. — Осталась в купе, я ей потом чаю принесу.

— Слушай, а она у вас вообще ест? — Кац поправил очки и серьезно посмотрел на меня. — Я же вижу, вторые сутки на одном чае. Вчера за общим столом ни пирожка не взяла, сегодня завтрак пропускает.

— Говорит, в дороге не ест, приедет — наверстает, — ответил я.

— Бывает такое, — не стал спорить Кац. — А от укачивания средство простое, у нас его в аптеке весь курортный сезон спрашивают. Сухарь грызть и смотреть вдаль, на горизонт. Таблетки мятные еще, но где их тут взять.

— Вот и проверим, Яша. Сухари достану, а горизонта за окном на всех хватит.

В ресторане я управился быстро, а на обратном пути выпросил у Валентины Егоровны пару сухарей. Крепкий чай с двумя кусками сахара заварил сам, у самовара, и принес все это в купе, где Кира сидела над закрытым задачником, что само по себе говорило о многом.

— Так, — сказал я, выставив стакан. — Крепкий чай и сухарь. Грызи по чуть-чуть, помогает. И пересядь на мою сторону, по ходу поезда легче. А смотреть надо в окно, вдаль, а не в строчки.

— Откуда ты все это знаешь, Ром? — Кира подняла на меня глаза, но на мою сторону пересела.

— Сухарь — это Яшина аптечная наука, он за завтраком целую лекцию прочитал, — сознался я. — А про место по ходу… Таську у нас в детстве в автобусе укачивало, пока отец не догадался сажать ее вперед. С тех пор ездит как королева и еще других учит.

Про Таську я, положим, сочинил на ходу — откуда мне знать, как ее возили в чужом детстве. Но совет был верный, я его из своей прошлой жизни притащил.

Кира взяла сухарь, посмотрела на него с сомнением и вдруг усмехнулась.

— Ладно. Только не смотри на меня, как Лариса Матвеевна на перронную рыбу. Ты же со вчерашнего дня думаешь, почему я не ем, просто спросить стесняешься.

— Думаю, — не стал отпираться я. — И версий у меня нет.

— Со здоровьем у меня все в порядке, если ты об этом. — Она отпила чаю и стала грызть сухарь, аккуратно, с уголка. — Это лечебное голодание. Я про него читала прошлой зимой, там принцип простой: несколько дней на чае и воде — и голова работает яснее, а память цепче. Я перед Испытанием на себе попробовала, и это не сказки, Ром, я сама заметила. Задачи словно легче раскладываются. Вот и решила, что до Новосибирска голодаю, а на подтверждение выйду со свежей головой. Приедем — наверстаю, я же обещала.

— И как, работает? — спросил я, кивнув на закрытый задачник.

— Вчера видел же, — пожала плечами Кира. — Работает.

Крыть было нечем. В моей прошлой жизни врачи про голодание перед экзаменами сказали бы много разного, но отговаривать человека, который все проверил на себе и решил, — занятие пустое. Да и не за этим я пришел.

— Тогда одно условие, — сказал я. — Сухарь все-таки погрызи. Голодной тебя укачивает вдвое хуже, тут никакая свежая голова не поможет.

— Уговорил, но пока только один сухарь, — слабо улыбнулась Кира, отломив еще кусочек. — Только математику это не отменяет. В девять сядем, как я говорила.

В девять она, как и обещала, открыла сборник, придвинула черновик и минут пять просидела над первой же задачей, становясь зеленее на глазах. Поезд как раз вписывался в длинный поворот, и весь вагон вело широкой дугой.

— Все, — сама закрыла сборник Кира, раньше, чем я успел что-то сказать. — С горами не поспоришь. Математика не отменяется, Ром, а переносится — на после Челябинска, там, говорят, начнется равнина. И не радуйся.

— Я и не радуюсь, Кира, — отозвался я. — Сижу тихо, починяю примус, учу физику.

За стенкой тем временем Гридин гонял свой приемник. По уральским горам ловились какие-то новые станции, и аппарат трещал и свистел на весь коридор.

Я вышел и предложил:

— Миш, пошли к тебе. У твоего окна небось берет лучше.

— Одинаково там берет, я же антенну… — начал Гридин, поднял на меня глаза, покосился на нашу дверь и осекся. — А. Ну да. У меня лучше. Пошли, чего встал. И Яшу заберем, он все равно под ухом зудит про клетчатку.

Ушли к нему всем шумом — с приемником, Яшиными шахматами и Оксаниным кульком с семечками. Гридин крутил ручку, выдергивая из треска далекую станцию с музыкой, я пристроился с физикой у окна — и тут сквозь свист и перестук колес из третьего купе долетел другой звук. Струна, еще струна, подтяжка колка. Дима Ковальчук расчехлил гитару.

— Слыхал? — убавил приемник и мотнул головой в сторону звука Гридин. — Он же вчера за столом обещал: в другой раз рубимся на гитарах. Вот и готовится. Ты как, Гончаров, участвовать будешь?

— Я буду физику решать, Миш, — ответил я.

— Ну-ну. — Гридин вернул ручку на место, и музыка снова утонула в треске. — Только Дима, по-моему, уже все за тебя решил.

Уговорить меня тоже сыграть что-нибудь, хотя бы «Я — свободен», которую ребята слышали по телевизору, им не удалось. Даже когда Пападаки сложила руки в молитвенном жесте и, сделав трогательное личико, проговорила: «Ромочка, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» — я все равно не поддался. Так и зубрил физику.

— Ну ты кремень, — одобрительно кивнул Гриша. — Перед такой дивчиной устоял!

Ленка Пападаки, жгучая фигуристая гречанка, как я заметил, прекрасно осознавала свою красоту, а потому крутила остальными парнями как хотела. Но вот со мной не вышло.

Горы кончились перед самым Челябинском. Дорога выпрямилась, вагон перестало раскачивать на поворотах, и Кира к стоянке вышла в коридор уже не такая бледная, поэтому к Руденко я решил пока не идти. Да и, может, это уже не имело смысла, раз дело было не в здоровье, а в «лечебном голодании».

Челябинск встретил нас длинным перроном, заводским дымом за путями и такой толпой, какой мы с самого Батайска не видели. На доске у самовара было написано: «Челябинск — 12:41. Стоянка 30 мин».

Из вагона высыпали все. Первые минуты просто ходили вдоль состава и озирались, потому что после двух суток в вагоне было на что посмотреть.

— Ничего себе, — остановилась посреди перрона Оксана Бондарь. — Да в один этот вокзал войдет весь наш поселок, и еще место останется. Тридцать минут стоим, чего зря топтаться. Пошли по киоскам, посмотрим, чем тут торгуют.

Торговали, как выяснилось, всем сразу. В первом киоске лежали газеты и открытки, во втором — минералка, печенье и мороженое в бумажных стаканчиках, а в третьем, у самого выхода в город, — изделия из зеленого камня с прожилками: бусы, шкатулки и пепельницы.

— У нас такого не продают, — сказала Пападаки, задержавшись у витрины дольше всех. — Взять, что ли, родным сувениры?

Яша Кац застрял у первого киоска — купил там открытку с челябинским вокзалом.

— Маме, — объяснил он, спрятав открытку в карман рубашки. — Я с каждой большой станции беру, эта уже третья. Приеду — она их на буфет поставит, по порядку, а я буду рассказывать, как ехал.

— Ты бы лучше отправил ей по почте, — посоветовал я. — Открытки придут, когда ты уже вернешься, наверное, со штампами и марками. Так интереснее.

— А это идея! — просиял Яша. — Отправлю на обратном пути, чтобы города и штампы совпадали.

Тут же, вдоль всего перрона, стояли торговки, у каждого вагона свои: вареная картошка с укропом, огурцы, пирожки, вобла на расстеленной газете…

А горячее было только у двух теток в платках, у которых дымились укутанные в одеяла кастрюли с пельменями. Возле них Оксана и оказалась раньше всех.

— Божечки, да тут пельмени! — радостно воскликнула она, наклонившись над кастрюлей так, что пар пошел в лицо. — Домашние! Беру, и не отговаривайте! У меня уже слюнки текут!

Она выпрямилась и обернулась к остальным.

— Кто еще будет?

— Меня считай, — отозвался Миша Гридин, и следом за ним откликнулись еще несколько голосов.

Тут к кастрюлям подошла Руденко, и Оксана выжидательно на нее посмотрела.

— Погодите, девушка, — наклонилась над паром Лариса Матвеевна. — Горячие, пахнут нормально. Если уж берете, то ешьте сразу. До вечера не оставляйте ни в коем случае, а то все подтверждение рискуете провести в инфекционном.

Потом погуляли еще, разминая ноги, а вскоре нам замахала Валентина Егоровна, и мы вернулись в вагон.

Когда тронулись, я пошел к самовару заварить Кире чаю покрепче и с сахаром, как вчера. Из третьего купе на весь коридор шел перебор, это Дима Ковальчук опять взялся за гитару и не отпускал ее до самого обеда.

После Челябинска, как Кира и обещала, мы с ней занялись математикой. За окном пошла зауральская равнина — степь, березовые колки, редкие озера с белыми от соли берегами.

Кира отработала свое расписание сполна и за час с лишним прогнала меня по такой подборке зубодробительных задач, что я взмок.

А потом в дверь заглянул Гриша Шульга со своей карточкой из дорожного практикума.

— Можно, Ром? — спросил он, красный уже на пороге. — Задачу-то я решил, а вот сказать вслух… Ты же говорил, тренироваться надо.

— Заходи, Гриша, садись, — сказал я и подвинулся. — И представь, что рассказываешь не нам, а кому-нибудь своему, кто тебя дома всегда слушал.

— Понял, расскажу как деду, — согласился Шульга, сел, длинно выдохнул и рассказал: сначала сбивчиво, потом ровнее, а на выводе даже голос поднял.

— С обоснованием, по шагам, ничего не пропустил, — подвела итог Кира, сверившись с карточкой. — Гриша, если так же расскажешь на защите, краснеть тебе будет не за что.

Тут к нам, постучав костяшкой по косяку, заглянул Вадим Осокин.

— Кира, есть предложение, — сказал он. — Вчерашняя задача из конверта Корнеева решалась и вторым способом, через график. Хочу сверить ход именно с тобой.

Кира посмотрела на меня, пожала плечами и кивнула Осокину.

— Через график? Интересно. Пошли к вам, у нас тут занято. Рома с Гришей занимаются.

Тем временем Ковальчук со своей гитарой уже успел перебраться к Араму, так что третье купе, куда ушли Осокин с Кирой, освободилось, и оттуда еще долго доносилось «а если по оси взять время…» пополам со смехом. Смеялась, между прочим, Кира.

Я уткнулся в физику и обнаружил, что задачи, которые только что легко решались, теперь почему-то даются со скрипом. Да ладно. Я аж не поверил ощущениям, прислушавшись к себе. Ты чего, Гончаров, ревнуешь?

Улыбнувшись своим мыслям, выкинул эмоции из головы и сосредоточился на задачах.

Курган мы прошли почти без остановки, и до самого ужина за окном не менялось ничего, кроме облаков…

После ужина ребята, не сговариваясь, собрались между нашим и пятым купе. Кто устроился у нас, кто у Арама, а кто остался в коридоре у окон. Проводница Валентина Егоровна принесла из ресторана сушек и угостила.

Оксана уселась в нашем с Кирой купе, высыпала на стол семечки из очередного кулька и, пока рассаживались, завела вчерашнюю протяжную казацкую песню про степь и дорогу.

А когда довела до припева, оборвала и повернулась ко мне.

— Слушай, Гончаров, а спой ты, — попросила она. — Мы же все по телику видели, как ты у себя в городе пел. Я тот сюжет раз пять посмотрела, песню ты тогда спел такую еще бодрую. Тот самый Гончаров, который поет, — это же про тебя говорили? Ну не просто же так ты с собой гитару взял?

— Точно! — обрадовалась Аня Лемешко. — Я тоже видела! Ну правда, Рома, спой, а?

— Ребята, давайте не будем, — подняв обе ладони перед собой, покачал я головой. — Не буду я сегодня петь, не обижайтесь.

Славы этой мне и дома хватило по самые уши. Последние недели из телевизора не вылезал и наелся этого с лихвой. Объяснять это я не стал, но Оксана, кажется, что-то поняла и тоже не стала настаивать.

— А может, он без телевизора не поет, — сказала Ленка Пападаки со своего места, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышали все. — Там, говорят, и не такое умеют. Споют за тебя, подрисуют.

— Монтаж, Лена, страшная сила, — согласился я, не оборачиваясь. — Спою на обратном пути, после подтверждения, тогда и проверишь, умею ли я без телевизора.

В коридоре откатилась дверь третьего купе.

— Да чего вы к человеку пристали? Не поет — и не надо, — сказал, выбравшись в коридор с гитарой наперевес, Дима Ковальчук. — А я ведь предлагал еще вчера, что зарубимся на гитарах в другой раз. Вот он, другой раз, Гончаров. Ты отказался — дело твое. Сиди теперь и слушай, как у нас во дворе играют.

Он заиграл… и оказался хорош. Три аккорда, зато какие уверенные, голос дворовый, с хрипотцой, а главное — кураж. Начал со старой станичной, про степь и атамана, и Шульга, к моему удивлению, знал ее всю и загудел снизу вторым голосом — дед, объяснил он потом, поет ее, когда сети чинит. Потом пошла портовая, про то, как уходят в море и не все возвращаются, и у Лемешко заблестели глаза.

— Не обращайте внимания, — всхлипнула Аня, отмахнувшись от Людмилы Крамаренко, которая штопала рядом воротник Гришиной парадной рубахи. — Я на песнях про дом всегда реву. Пойте дальше.

А на третьей, веселой, где припев подхватывается сам, пел уже весь вагон, даже сонный Марк Соболевский выводил что-то со своей полки, не просыпаясь до конца.

Я подпевал, где знал, а больше слушал. Перебор в запеве у Ковальчука оказался хитрый, с подцепом, — я бы такой с ходу не повторил. А еще я запоминал, что здесь поют и на каких словах слушатели включаются. У меня в голове лежала музыка на двадцать лет вперед, которые здесь уже никогда не случатся. Целый плейлист, как сказали бы у нас, и половины из того, что я слушал всю свою жизнь, в этом мире просто не было.

После веселой песни Ковальчук раскраснелся, перебрал струны и коротко покосился на дверь третьего купе, где стоял, прислонившись к косяку, Вадим Осокин.

— А теперь старая. Дворовая, — объявил Дима и посмотрел уже на меня. — А знаете, как ее у нас поют?

И завел вкрадчиво, с оттяжечкой:

— Чужой билет — счастливый путь, садись, пока не сняли. Чужим умом легко блеснуть, пока не проверяли…

На «чужом билете» я напрягся, догадываясь, о чем песня, и поставил стакан на столик, пока не дрогнула рука. Песня была, судя по всему, дворовая, а попала так, как Ковальчук при всем желании попасть не мог.

Я сидел с ровным лицом и слушал дальше, но Кира, я видел краем глаза, уже смотрела не на Диму, а на меня. А следом за ней и остальные начали бросать на меня взгляды, оценивая реакцию.

— Пускай горит твоя звезда, и все твердят о чести… — дерзко тянул Ковальчук, скалясь мне в глаза. — Но проводник спросил тогда: «А ты на чьем здесь месте?»

К концу второго куплета уже все все поняли. Лемешко перестала подпевать на середине строчки. Кира закрыла сборник, который держала на коленях, и щелчок обложки в наступившей тишине вышел громче, чем надо. Стало слышно колеса.

— Ты, Дима, сейчас этой песней сам и подавишься, — процедил и начал подниматься со своего места Миша Гридин. — Спой ее еще разок в Кущевской, у нас за такую…

— Да что вы все как на собрании⁈ — хохотнул Ковальчук и обвел взглядом коридор, но поддержки не нашел нигде, даже у Ленки Пападаки. — Песня такая, она вообще ни про кого! Дворовая, ей сто лет в обед. Не про тебя песня, Гончаров, ты не думай.

— А я и не думаю, — ухмыльнулся я. — Это ты решил, что я подумаю.

Осокин в дверях третьего купе молчал и не двигался, а я смотрел уже не на него, а на Ковальчука. Злобы в нем, похоже, никакой и не было, так что унижать его в ответ мне не хотелось.

Отставив стакан, я вышел в коридор, тронул Гридина за плечо, чтобы сел, и протянул руку.

— Дай-ка.

Хмыкнув, Ковальчук отдал гитару и отступил к окну. Гитара оказалась легче моей и старше, с потертым до дерева верхом, но строй держала. Я перехватил гриф и попробовал струны. Петь я сегодня не собирался, но вот стоял с чужой гитарой и не помнил, в какую секунду передумал.

Песня подвернулась сама, хотя была она совсем про другое. В прошлой жизни ее пели про армию: парня забирают из дома, стригут под ноль и ставят в строй, и вся его юность разом оказывается в сапогах. Мне было двадцать три, когда она загремела из каждого окна, и мы с ребятами разучили ее в тот же вечер.

Прикинув, что на что заменить, я начал играть. Переделывал на ходу, экспромтом, а потому вышло кривовато, но главным в песне было настроение, а не слова.

Гридин поднял голову. Оксана перестала щелкать семечки и подалась вперед, ловя мелодию, когда я дошел до припева:

— Здравствуй, утро в облаках! Здравствуй, юность на парах! Пропади, моя тоска, вот я и студент, ура!

— … студент, ура! — повторила за мной Оксана, примериваясь, и я кивнул ей, чтобы подхватывала.

— Кто со станции, кто с моря, кто из степи без огней, — заражаясь настроением песни, весело пропел я. — Всем нам ехать, всем нам спорить, вместе легче, веселей!

На втором припеве Оксана уже пела со мной в полный голос, а сбоку загудел Шульга. К концу подхватили остальные.

Осокин послушал еще немного и отступил в купе. Дверь за ним мягко откатилась и встала на место. А Пападаки поднялась со своего места, пересела на край нижней полки ближе к проходу и смотрела на меня уже без всякой насмешки.

Потом попросили, уже и не понять кто, потому что требовали хором, и я спел им и «Свежесть без сахара», и «Я — свободен», но больше петь ничего не стал. Решил, что пока не придумаю достоверно, что и откуда я услышал, новых песен петь не буду. Как и говорить, что я автор. Как-то претило мне присваивать чужое, пусть в этом мире от этого никто и не пострадает.

Разочарованно гудя, народ из протеста даже хлопать после последней песни не стал. Но и расходиться не спешили, пока Руденко не напомнила про десять часов. Оксана с Кацем успели записать слова к себе в тетрадки, а я вернул гитару Ковальчуку грифом вперед.

— Держи, Дима. Гитара у тебя хорошая, голосистая. Научишь перебору, который в запеве у станичной?

— Вторая струна у нее плывет… Дорога длинная. Может, и научу, — проворчал, принимая инструмент, Ковальчук.

Без пяти десять мы с Кирой наконец остались в купе одни.

— Заметил, кто чем занялся после вчерашней викторины, Ром? — спросила она, убирая расписание. — Пападаки весь день просидела с задачником. А Ковальчук взял гитару. В Новосибирске эта разница станет видна еще лучше.

— Пожалуй, — согласился я, забираясь на свою полку. — Только Ковальчука я бы не списывал, Кира. Мозгу нужно переключаться, и песни его станичные — способ подготовки.

— А я никого и не списываю. Просто смотрю, кто как готовится, и прикидываю, кто нам там будет соперник, а кто попутчик. — Кира щелкнула своим выключателем, и в купе остался только синий свет ночника. — Спокойной ночи, Ром… — И добавила уже из темноты, совсем другим голосом: — Ты же говорил, петь не будешь.

— Я и не пел. Просто ответил.

Под стук колес я уснул почти сразу.

Петропавловск мы миновали ночью, Омск я проспал тоже, а проснулся уже среди плоской Барабинской степи, в озерах и камышах до горизонта.

Вагон с утра жил по-новому. Гриша Шульга принес мне новую карточку сразу после завтрака, сел напротив и рассказал решение почти без запинок, а сбился всего раз, и то на середине.

— Дед говорит, что и язык мозоль набивает, — сказал он, краснея уже от удовольствия. — Кажется, до меня дошло, о чем он.

Осокин опять увел Киру в третье купе со своим графиком, и это, похоже, становилось у них привычкой, а я, к собственному удивлению, поймал себя на том, что прислушиваюсь к их разговору чаще, чем к своей физике. А Дима Ковальчук после завтрака все-таки показал мне станичный перебор, и полчаса мы по очереди мучили его гитару, пока в дверях не встала Руденко.

— Инструмент убрали, — распорядилась она. — У меня от вашей музыки дисциплина в вагоне падает.

В Барабинске Валентина Егоровна высунулась из тамбура и показала нам в дальний конец перрона.

— Рыбу берите у бабки с краю, — распорядилась она. — Пелядь копченая, другой такой до самого Тихого океана не будет. Остальных не слушайте, у них вчерашняя.

Пелядь у бабки с краю смели всю, и последний общий стол вышел рыбным и шумным.

— У нас такую не поймаешь, — вынес приговор Гриша Шульга, обгладывая хребет, и добавил что-то еще из дедовских прибауток про чужую рыбу, которая кажется вкуснее, чем своя.

До Новосибирска оставалось еще несколько часов, и вагон понемногу затихал, а степь за окнами только к вечеру начала густеть поселками и заводскими окраинами. Вот тогда все и полезли за чемоданами. Гридин уложил приемник в фанерный ящик и объявил на весь коридор:

— В Новосибирске я вам Японию поймаю. Оттуда до нее ближе, я по карте мерил.

А Кира сняла с крючка приготовленное платье и выставила меня в коридор.

В коридоре у окна стоял Вадим Осокин и смотрел на первые пригороды.

— Волнуешься? — спросил я, вставая рядом.

— Готовлюсь… — поправил Вадим, не поворачивая головы, после чего добавил: — А ты нормальный, Ром. Лучше, чем я думал.

— Не такой уж нормальный, — не согласился я и улыбнулся. — Моя сестра Таська с тобой бы тоже поспорила.

Осокин кивнул и ушел к себе, а я вернулся в купе, где Кира уже переоделась, достал оба чемодана и поставил их у двери, а чехол с гитарой закинул за плечо. За окном пошли заводы, мосты, пути в десять рядов…

Вскоре поезд, простояв минуту у красного входного светофора, тяжело подкатил к перрону. Новосибирск-Главный оказался огромным — зеленый вокзал с башней стоял над путями, как дом культуры размером с порт.

На перроне нас уже ждали. Вдоль вагонов шли люди с повязками ГКИ и табличками областей, которых я насчитал десятка два только в нашем конце состава. У соседнего вагона строилась делегация с Волги, а на другом пути разгружался еще один состав, и оттуда гортанно перекликались ребята с Кавказа, а за ними выходила целая толпа с одинаковыми спортивными сумками — эти, судя по табличке, приехали из самой Москвы. Тысяча лучших выпускников страны съезжалась сюда сегодня и завтра, и перрон был забит делегациями.

— Приазовская область, четырнадцать участников, двое сопровождающих! — доложил уполномоченный Корнеев человеку с папкой-планшетом и повязкой.

— Приазовская область, четырнадцать и двое, принято, — отметил что-то в списке тот. — Автобусы за вокзалом, посадка по табличке своей области. Медицинские карты примут в студенческом городке при регистрации. Заезд у нас сегодня и завтра, так что на перроне не задерживаемся, следующий состав уже на подходе.

Сверив свой список с перронным, Корнеев убрал папку и впервые за всю дорогу разрешил себе выдохнуть.

— Четырнадцать голов довез, — заулыбался он облегченно. — Теперь пусть страна за них отвечает.

— Медицинские карты все у меня, при регистрации и сдам, — прибавила Руденко. — Все четырнадцать на ногах, что при таком питании с перронов — отдельное достижение.

Валентина Егоровна вышла в тамбур провожать нас.

— Ну, вот и доехали, молодые люди, — проговорила она, придерживая дверь. — Три ночи — и ни один не отстал, у меня такое не каждый рейс бывает. Обратно поедете — просите девятый вагон, я до сентября на этой нитке.

Мы выгрузились на перрон со всеми чемоданами, ящиками и гитарами — моя собственная, в чехле, висела за спиной, и я только теперь сообразил, что так и не доставал ее за всю дорогу. Кира встала рядом, посмотрела на всю эту гудящую, съехавшуюся со всей страны толпу, и сказала:

— Приехали. Теперь можно и поесть нормально.

Я засмеялся, подхватил ее чемодан вместе со своим, и мы пошли за табличкой «Приазовская область» сквозь чужие делегации, не растягиваясь, всем своим вагоном.

— Приазовские пошли, — долетело от москвичей с одинаковыми сумками. — Вон тот, с гитарой, который пятьсот набрал.

— Этот, что ли? Обычный какой-то. По телевизору вроде повыше был.

— Слыхал, Рома? — толкнул меня локтем Гридин. — Обычный ты, оказывается. А мы-то тряслись, что звезду везем.

— Вот и я говорю, — согласился я. — Обычный я. Тебя, Гридин, по телику покажи, ты от этого что, необычным станешь?

— Так-то телик еще заслужить надо, — вздохнул он.

Автобус повез нас через вечерний город. Этот Новосибирск активно строился. Башенные краны торчали над кварталами в обе стороны, сколько хватало глаз, на правом берегу светился круглый стеклянный зал с бегущей строкой по фасаду, а потом под нами загудел мост, и Обь развернулась в низком вечернем свете такой шириной, что Волга из окна поезда показалась мне воспоминанием.

— Вот это река, — уважительно проговорил Гридин, прилипнув к стеклу. — Тут заземление и искать не надо — кидай провод прямо в воду.

Межвузовский студенческий городок раскинулся на левом берегу четырьмя одинаковыми корпусами, и окна в них были распахнуты чуть ли не на каждом этаже. У входа в наш корпус дежурили студенты с повязками, сверяли списки и выдавали ключи.

— Юноши — третий этаж, девушки — пятый, комнаты двухместные, — объявил старший из них, найдя нашу делегацию в списке. — Отбой в двадцать три ноль-ноль. Завтра с девяти регистрация и медосмотр, столовая номер два, талоны получите там же. С вопросами — к дежурному по этажу.

После трех суток на колесах пол под ногами у меня все еще покачивался.

— Отбой в одиннадцать, девочки, слышали? — приняв свой ключ, объявила Оксана. — Ром, а нас в вагоне Лариса Матвеевна в десять спать отправляла, блин. Целый час жизни, считай, отбирала у нас!

— Вот на медосмотре завтра этот час и потратите, — пообещала, пересчитывая стопку медицинских карт, Руденко. — И чтобы мне не ругаться, Бондарь!

Пока разбирали ключи, Кира уехала лифтом на свой пятый, успев сказать мне через плечо, что расписание на нашу завтрашнюю подготовку составит после регистрации.

Нас с Гридиным поселили в одну комнату. Войдя, Миша распахнул окно, высунулся по пояс и остался доволен.

— Третий этаж, окно открывается настежь, — доложил он, втянувшись обратно. — Считай, вся Сибирь как на ладони. Не против, Ром, если я с приемником побалуюсь?

— Балуйся, — махнул я рукой. — До одиннадцати. Потом я буду спать.

Потом мы с Мишей по очереди с наслаждением мылись в душевой, а там пришло время ложиться, хотя Гридин порывался спуститься в холл и начать знакомиться с девочками.

Перед сном я выключил свет и постоял у окна. В окнах трех таких же корпусов напротив горел свет. Там приехавшие сегодня выпускники раскладывали чемоданы, листали конспекты и не спали. Всем им я пока не доказал ничего, и с пятницы это предстояло исправлять.

Но засыпал я сегодня все равно одним из своих — из тех четырнадцати, что приехали одним вагоном.

Разбудил меня шорох эфира.

Продрав глаза, я сначала пытался понять, где нахожусь, и только потом увидел, что у окна, пристроив фанерный ящик на подоконнике, сидит Миша Гридин и осторожно крутит ручку настройки. Из динамика едва слышно шуршало.

— Ты спал вообще? — спросил я, садясь на кровати.

— Вздремнул, — не оборачиваясь, ответил Гридин. — Часа полтора в сумме. Рома, тут эфир не как у нас. Такой чистый, что станции сами в руки идут. Японию пока не поймал, врать не буду… Зато поймал Томск и одну бабку, которая прямо посреди служебной частоты рассказывала про огурцы.

— Ценный улов, Миш, — усмехнулся я.

— Смейся, смейся. Вот только бабка на служебной частоте — это, между прочим, нарушение регламента связи, — со значением поднял палец Миша и тут же зевнул так, что палец пришлось опустить.

По местному времени шел восьмой час утра, вот только дома это был пятый, и тело об этом помнило. Короче, вставал я нехотя.

В душевой в конце коридора никого еще не было. Я стоял под водой, пока не проснулся окончательно. А Гридин тем временем добровольно отправился поднимать наших, самовольно назначив себя дежурным по подъему.

Ну а потом, когда все наши собрались, мы отправились на завтрак.

Столовая номер два вместила бы, наверное, половину нашей школы вместе с двором. Кормили в три смены, на первый завтрак прибывших пускали по областным спискам — постоянные талоны обещали выдать на регистрации. Мы сдвинули два стола у окна.

За соседними столами сидела вся страна разом во всем ее многообразии, какого я не видел ни в одной из двух своих жизней. Кто-то окал, кто-то тянул слова, у дальнего окна перекликалась делегация с Кавказа, а через стол от них о чем-то своем тихо смеялись девочки из Бурятии. И одеты все были так же по-разному. У одних — теннисные рубашки с вышитым крокодильчиком, знакомым мне еще по прошлой жизни. Надо же, а этот мир его тоже вырастил. У других — клетчатые рубахи, какие у нас полгорода носит, или пиджаки с чужого плеча с подвернутыми рукавами.

Соседние столы на нас тоже поглядывали, но не так, как вчера на перроне, и слово «рекордсмен» доносилось периодически вместе с уточнениями «типа», «вроде» или «посмотрим, что еще за рекордсмен».

Привыкай, Гончаров, подумал я. Похоже, теперь это твое второе имя.

Гридин, что характерно, уже успел разузнать больше, чем мы все, вместе взятые. Пока мы собирали подносы, он вполне по-свойски раскланялся с двумя столами, а усевшись, начал докладывать, пристроив хлеб на край тарелки:

— Значит, так. Вон те, у колонны, ярославские, у них девочка с косой вчера, пока ключи разбирали, в холле на пианино играла — я уже и познакомиться успел. Дальше уральские, эти злые, у них поезд опоздал на полдня, и заселялись они среди ночи. А вон те, в куртках, — Гридин повел бровью в сторону дальних столов, — москвичи. Из спецшкол, между прочим. У них с собой столичная газета с прогнозом — кто войдет в первую сотню. Я попросил посмотреть, так они так зыркнули… но глянуть дали.

— А наши в прогнозе есть? — спросил Гриша.

— Гончаров есть, а остальных, говорят, газета не знает. — Гридин пожал плечами и добил кашу. — Ничего, Гриш. Вывесят первые ведомости с результатами, вот и посмотрим, чего их прогноз стоил.

Кира сидела напротив и спокойно ела кашу с маслом, причем вторую тарелку подряд. После нескольких дней на чае и воде организм у нее, похоже, решил наверстать все и сразу.

— С девяти регистрация, — сказала она, отодвинув тарелку и оглядев наших. — Пойдем все вместе, Корнеев просил не разбредаться. И до завтра еще целый день, так что потратить его надо с толком.

— Ясенева, давай хоть сутки без твоего расписания, — простонал Гридин.

— Сутки без расписания у тебя были ночью, Миша. Судя по помятому лицу, ты их потратил на свой приемник. — Кира посмотрела на меня и вопросительно кивнула: — Поймал он свою Японию?

— Не-а, — улыбнулся я.

Регистрацию развернули на первом этаже нашего же корпуса — столы по алфавиту областей, таблички, очередь на лестницу.

Толпа гудела десятком говоров: где-то спорили, чья область раньше по алфавиту, где-то уже менялись адресами, а один парень из северных читал учебник, не поднимая головы, и очередь двигалась, обтекая его с двух сторон.

За столом с табличкой «П» сидели двое: барышня с ведомостями и парень-оператор за персоналкой. Машина была из здешних, «Вектор» — серый ящик с выпуклым цветным экраном и клавиатурой, гремевшей на весь этаж. С виду комп этот был — наш конец девяностых, а на дворе-то две тысячи третий. Странно, в общем.

Каждую фамилию парень вбивал в машину, а барышня следом искала ее в бумажной ведомости. В общем, по-моему, электронике здесь не особо доверяли.

— Гончаров Роман Петрович, — прочитала она вслух, сверив мой паспорт и пластиковую карточку результата с ведомостью, и ничем не выделила фамилию среди прочих. Мне это, пожалуй, даже понравилось.

Следом выдали каждому по ламинированному пропуску участника с фотографией и личным кодом, а также книжечку отрывных талонов на питание. Фотографии, объяснила барышня, области прислали заранее, из школьных личных дел, и с моего пропуска смотрел Ромка, которого я не знал, — коротко стриженый и испуганный, младше меня текущего на год-полтора точно.

— Не потеряйте, — предупредила сотрудница. — Пропуск предъявляется на входе в залы, в столовой и по первому требованию.

Потом Лариса Матвеевна Руденко сдала наши медицинские карты.

— Четырнадцать карт, принимайте, — сказала она врачу за соседним столом и вдруг улыбнулась совсем не по-служебному: — Хорошие ребята. Сами увидите.

Медосмотр шел тут же, в конце коридора, — четыре кабинета, сквозняк и очередь вдоль стены. Люда Крамаренко пристроилась у двери и расспрашивала медсестру про то, как та поступала в свое училище. Медсестра сначала отвечала нехотя, а потом разговорилась и даже усадила Люду рядом — записывать. Марк Соболевский уснул сидя, прислонившись к стенду «Профилактика гриппа», и Арам Мкртчян аккуратно переставлял его по очереди вперед.

Яша Кац прошел осмотр первым из наших и вышел довольный.

— Давление сто двадцать на восемьдесят, — доложил он всем желающим и нежелающим тоже. — Как у космонавта. Меня даже спросили, не в летное ли готовлюсь.

— Космонавт, — оценил Гридин. — Ты, главное, на первой же задаче в невесомость не уйди.

Меня осмотрели за пять минут. А вот Кира задержалась в кабинете и вышла с подписанным допуском, только радости на лице у нее не было.

— Годна, — ровно сказала она. — С пометкой. Давление низкое, врач вписала его в карту отдельной строкой и велела не пропускать приемы пищи.

— Велела — значит, не будешь пропускать, — отозвалась Руденко, забирая у нее допуск. — Это назначение, а не совет.

— Я хотела подойти к подтверждению с ясной головой, — сказала Кира уже во дворе. — Про остальное как-то не подумала.

— Так ведь допустили, — сказал я. — А давление — дело поправимое.

За обедом Оксана молча переложила Кире свою котлету, а та, благодарно кивнув, съела.

— Не смотрите на меня так, — сказала она наконец. — Я не больная, просто голодная.

После обеда нас возили в Дом Единого испытания — показывать залы и проводить то, что в программе называлось пробной рассадкой.

Дом оказался не домом, а целым кварталом за строгой оградой. Светлый камень, флаг с эмблемой ГКИ и указатели на двенадцать залов, подробно расписанные.

Внутри каждому нашли место по коду. Мое оказалось с краю в третьем ряду. Инструктор с повязкой объяснил, что к каждому предмету рассадка будет новой, а сумки и коммуникаторы придется сдавать в опечатанные ячейки.

Черновики здесь выдавали свои, со штампом, и сдавать их велели вместе с чистовиком до последнего листка. Отдельного сочинения, как и предупреждали в приглашении, не будет: авторство июньской работы уже проверили областные комиссии, а пятым предметом вместо него в программу поставили химию.

— Предварительные ведомости, — объявил инструктор, — будут вывешивать после каждого экзаменационного дня на доске первого жилого корпуса, а итоговый рейтинг опубликуют пятого августа, после последней работы. Вопросы?

— Тут сказано сдавать коммуникаторы, — склочным голосом сказал Гридин. — У нас ни у кого нет. И что делать?

— У кого нет коммуникатора, — скучным голосом ответил инструктор, — сдает то, что есть.

По залу прокатился смешок. Коммуникатор большинство видели разве что на витрине магазина, а у половины зала, судя по лицам, и витрин таких в родных городах не было. Зато у кого-то в передних рядах, где сидели ребята в одинаковых спортивных куртках, эта строчка регламента смеха не вызвала вовсе. Один из них гордо поднял руку с зажатым кирпичом коммуникатора, напомнившего мне наши первые спутниковые телефоны, и покрутил на всеобщее обозрение:

— Вот как это чудо выглядит, деревня!

Сосед по ряду достался мне основательный — плечистый парень с обветренным лицом, который первым делом попробовал стол на устойчивость, а потом протянул руку и сказал, что он с Волги. Имени он не назвал, потому что инструктор уже начал объяснять порядок.

— А чего они на тебя все смотрят? — вполголоса спросил он, оглянувшись на зал.

— Не все, а только девчонки, потому что думают, что я привлекательный, — скромно ответил я.

— Фига се у тебя самомнение, — недоверчиво покачал тот головой.

После рассадки нас, не возвращая в жилой корпус, погрузили в автобусы. По программе дальше стояла обзорная экскурсия.

Город запоминался легко, потому что не походил ни на что из виденного мной в обеих жизнях. Он строился весь и сразу — краны стояли над кварталами, как мачты над портом, свежие фасады шли вперемешку с котлованами, и даже пыль здесь была строительная.

Экскурсоводом нам досталась бойкая женщина из городского бюро, которая гордилась Новосибирском так, будто построила его лично.

— Посмотрите направо! Мост Королева, две тысячи первый год, — объявила она, а мост уже гудел под колесами, и по обе стороны дороги над водой поднимались косые решетчатые фермы — чистая стартовая башня, если смотреть глазами инженера. — Третий автомобильный! А строится четвертый!

Тут у Гридина, прилипшего к стеклу, сделалось лицо человека, которому показали склад бесплатных радиодеталей.

На Площади Согласия автобус сделал круг почета. Посреди площади стоял бронзовый Ленин, а за его спиной поднимались флаги Союза и серая стела с выбитым словом «Уложение» и датой «1992». Ленин и Уложение на одной площади. В моем мире эти двое не ужились бы, а здесь стояли рядом и, похоже, друг другу не мешали. Судя по всему, в этой версии моей страны уважали любую историю, ибо из песни слов не выкинешь.

— Сизарь, — с уважением к месту определил Гриша Шульга, разглядев на бронзовом плече голубя. — Беспородный. Дед бы сказал: зато позиция у него государственная.

У Сибирской биржи автобус притормозил, и круглый стеклянный зал оказался совсем не таким, каким виделся вчера с моста. По фасаду бежала светящаяся строка — сплошные сокращения и числа, и Кац, вывернув шею, азартно и увлеченно прочитал ее до последнего знака, как приключенческий роман.

— Это же цены, — восхищенно объявил он. — Зерно, металл, что-то еще, не успел… Вот бы отцу показать. Он всю жизнь повторяет, что в торговле главное — вовремя узнать цену.

— Да тут одного стекла на весь наш Береговой хватит, — оценила Оксана здание по единственной знакомой ей мерке. — И еще на теплицы останется.

Правительственный городок нам показали издали — восемь строгих зданий из светлого камня и темного стекла вокруг широкой площади, причем без единого забора. Экскурсовод перечисляла министерства с такой скоростью, что Кац сбился со счета. А на обратном пути, уже перед мостом, она махнула рукой на юг, где за домами угадывались башни и купола чего-то огромного.

— Академгородок-два! Институт лунного строительства, полигон луноходов. Туда, ребятки, экскурсия отдельная — кто останется учиться в Новосибирске, тот там еще набегается.

— Луноходов, — завистливо повторил Гриша с заднего сиденья. — Везет же некоторым…

Обратно мы ехали через тот же мост Королева, и с его середины открылся наш студгородок — четыре белых корпуса на зеленом берегу, отсюда совсем игрушечные. Гридин смотрел не на корпуса, а на решетчатые фермы моста над головой и вслух прикидывал, какую антенну можно было бы растянуть между опорами, если бы не глупые взрослые правила.

Вернулись в студгородок в начале шестого. До выезда в театр оставалось полтора часа, и мы расселись во дворе на скамейках у волейбольной площадки.

Двор жил своей жизнью. На площадке рубились, судя по крикам, уральские с сибиряками. Альфия Галиева разложила на дальней скамейке Яшины дорожные шахматы, к ней подсел самоуверенный очкарик из чужой делегации, и партия шла молча — судя по лицу очкарика, не в его пользу. Аня Лемешко строчила письмо домой, пристроив тетрадь на коленке, и исписала уже второй лист. Красивая Ленка Пападаки сидела на краю скамейки с задачником, не замечая восхищенных взглядов уральских, и щелкала задачи одну за другой, беззвучно шевеля губами на счете. Арам Мкртчян сходил к площадке, предложил уральским сыграть в волейбол — он один против их троих — и вернулся довольный: договорились сыграть после экзаменов.

А Гриша рассказывал про голубей — как дед по осени выпускает молодых на станции за тридцать верст и как один голубь в позапрошлом году вернулся только через месяц, тощий, но гордый.

— Дед говорит, что дорогу домой забывает только тот, кому дома не рады, — закончил Гриша и сам смутился от того, как это прозвучало.

— Слыхали? Дома им рады, — раздалось от соседних скамеек.

Там расположилась компания человек в шесть, которую я приметил еще в столовой. Ребята как ребята, только все у них было немного лучше, чем у всех, — от приталенных теннисных рубашек до белоснежных ровных зубов.

Говорил длинный, со свежей спортивной стрижкой, лениво покачивая ракетку для бадминтона.

— У них в станице, наверное, и методист дед. И тренер дед, — продолжил длинный, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышал весь двор. — И учитель математики — тоже дед какой-нибудь.

— Тебе-то что? — насупился Гриша.

— А то, что ты своим дедом уже заколебал. Весь день про своего деда, а сам-то ты чего? Кто такой твой дед? Мой дед — заслуженный мастер спорта, между прочим, я же не бахвалюсь. И уж молчу про тренеров, которые готовили меня к Испытанию, там профессор на профессоре. А в вашем Приазовске дед — тренер один на всех? Ха-ха-ха!

Вмешиваться я не спешил. С моим-то знанием мира лезть на рожон не стоило. Да и Гриша чай не маленькая девочка, сам за себя в состоянии ответить.

— Погоди, — перебил его второй, скалясь, но не отрываясь от плоской японской коробочки, в которой что-то пищало и щелкало. Похоже, какой-то аналог «Геймбоя». — Это же приазовские? Это же у них тот самый, которого по телевизору показывали? Рекордсмен, что полтыщи ровно взял?

— Он самый, — усмехнулся длинный, кивнув на меня. — Не удивлюсь, если баллы ему там всей деревней приписывали.

Поддаваться на провокацию я не собирался, поэтому просто пожал плечами:

— Очень дешевая подначка. Подтверждение покажет, кто кому что приписывал.

— О да, покажет, Гончаров, ты даже не сомневайся, — ухмыльнулся длинный.

— А мне вот что интересно, — сказал третий с искренним любопытством. — Задачи решают они там, наверное, тоже хором? Всей станицей, на завалинке. Я думал, такое только в старых фильмах бывает.

— А ты подойди, послушай, — не полезла за словом в карман Оксана. — Споем тебе… всей станицей. На завалинке. А вы подпоете. Или у вас и по песням репетитор?

Длинный фальшиво посмеялся, свита поддержала.

— Да не связывайся ты, — лениво посоветовал ему приятель с приставкой, не поднимая головы. — Им за честь с тобой общаться, потом всей деревне будут всю жизнь рассказывать, как с тобой повезло разговаривать.

— А я вот вообще не понимаю, зачем нас в общую столовую посадили, — сказал еще один. — Мне тренер питание по граммам расписал, у меня режим. А тут макароны на всех, как в лагере. Отец обещал, что для нас будет отдельный зал…

— К сожалению, отдельного зала не будет, господа, — сказал, подходя, еще один из их компании, невысокий парень в пиджаке без единой надписи. — Здесь всех кормят одинаково. Считается, что это честно.

Он оглядел нас и остановил взгляд на Вадиме.

— Осокин, а я тебя знаю. Три года подряд брал область по математике. Я тебя по Смоленску помню, по финалу. А ты, выходит, теперь с ними.

— Я приазовский, — поправил Осокин, не вставая. — Как и был. Тебя я тоже помню, Вяземский.

Вяземский. Фамилию я уже слышал на Косе, среди гостей Трубецкого. Выходит, у этой фамилии есть сын, внук или племянник, и этот наследник приехал сюда не зрителем.

— А вы, стало быть, тот самый Гончаров, — повернулся он ко мне. Вежливо повернулся, с легким наклоном головы, как учат на уроках, которых в светлогорской школе, уверен, не преподавали. — Ники Трубецкой о вас рассказывал. Все лето, представьте, только о вас и говорил. Я, признаться, думал, преувеличивает.

— Передавайте Трубецкому привет, — сказал я. — Светлогорск по нему скучает.

— Сами передадите, он обязательно приедет на награждение, — усмехнулся Вяземский и скучающе обвел взглядом наши скамейки, задержавшись на Гришиных ботинках и его подвернутых рукавах, после чего вернулся ко мне. — Знаете, что он говорил? Что чудес не бывает. Посмотрев на вашу делегацию, я, пожалуй… с ним соглашусь.

Его друзья дружно засмеялись. Длинный добавил что-то про сеновал и высшую математику, а потом громко, на весь двор, передразнил Гришино мягкое южнорусское «г». Вот тогда расхохотались еще громче. Гриша побелел и уставился на свои ботинки.

— Скажите пожалуйста! — звонко удивилась Ленка Пападаки, не поднимая головы от задачника, но так, что услышал весь двор. — Тогда и я вам скажу, господа столичные. Идите в ж…!

Тут уже расхохотались мы, а вместе с нами с интересом наблюдавшие за сценой уральские и сибиряки, но столичных хлыщей это не смутило.

— Залезь обратно туда, откуда вылезла, — брезгливо произнес длинный.

— Не будем опускаться до уровня этих колхозников, — сказал Вяземский.

Дежурный студент с повязкой прошел мимо как раз на передразнивании Гриши. Я заметил, что он явно все слышал, но посмотрел сквозь нас, как сквозь чистое стекло, и прибавил шагу.

Видимо, у этих ребят, сообразил я, все было самое лучшее с рождения: репетиторы из университета, мастера спорта, теннисные корты и отдельные залы. И дежурные, которые вовремя смотрят в другую сторону, у них тоже были всегда.

Такие, впрочем, были и в моем мире во все времена, хоть при социализме, хоть при капитализме. Вели они себя всегда по простому праву. По праву сильного, и неважно, будь то деньги, власть или голубая кровь.

Но именно сейчас кулаки у меня зачесались так, как никогда раньше.

С семи лет Костя Вяземский считал секунды всякий раз, когда ждал чужой ошибки.

Из корпуса они вышли вшестером и медленно двинулись к волейбольной площадке, потому что спешить было некуда. До автобуса на церемонию открытия оставалось еще часа полтора.

— В столовой сегодня опять этот запах, — пожаловался Платон Куракин. — Как на помойке.

— Ешь у себя в комнате, — посоветовал Лева Апраксин, не отрываясь от плоской коробочки с видеоигрой. — И откуда ты вообще знаешь, как пахнет на помойке?

— Так мне отец обещал, что нас будут кормить отдельно, — возразил Платон.

— Отец у тебя в министерстве, а не в комиссии, — сказал Боря Долгоруков и кивнул на скамейки. — Вон, полюбуйтесь. Девочка письмо строчит домой, второй лист уже исписала.

— А почему на бумаге? — с искренним интересом спросил Дима Юсупов. — Не проще написать по сети? Или отправить сообщение на коммуникатор? Да и вообще, разве у них дома нет телефона?

— У них дома нет дома, Дима, — усмехнулся Боря. — В нашем понимании, разумеется. Не нуди.

— Дома нет дома! Ха-ха-ха! — повторил Платон. — Деревня!

Впереди заржали. Хохотнул даже Лева над своей приставкой. Одна Нина Ланская шла с краю и не обернулась: в таких разговорах она никогда не участвовала. Костя тоже не засмеялся, хотя каламбур у длинного Бори вышел забавный.

— Нет, вы вот на что посмотрите, — продолжил Боря и ткнул ракеткой в сторону скамеек. — Они же сидят и всерьез готовятся, зубрят чего-то. Правда думают, что кто-то из них может выиграть.

Вот тут Боря попал.

У поворота к площадке Костя отстал, сел на низкий парапет и достал из кармана пропуск, чтобы было чем занять руки. Больше от него там ничего не требовалось.

Их шестерых тут окрестили столичными. Так их назвали вчера в холле кавказцы, так же сказал сегодня один из уральских. Вот только столицы у них были разные: Куракины перебрались за министерствами в Новосибирск, московские до сих пор дулись, что с девяносто седьмого у них забрали половину дела и оставили театры, а Вяземские как были петербургские, при дворе, так и остались.

Провинциалам все это было безразлично. Для них все они одинаково столичные, и объяснять им устройство страны Костя не собирался, предпочитая держать информацию при себе.

Он знал, что, к примеру, фамилию Долгоруковым выправили в девяносто четвертом, через архивную контору, что в Петербурге секретом не являлось. Дед у Бори был не князь, а заслуженный мастер спорта по фехтованию и не последний человек в спорткомитете. Внук унаследовал от него длинные руки и полное отсутствие страха, а больше ничего.

Куракины сидели в попечительских советах с того самого дня, как эти советы завели. Именно сидели: за ними не числилось ни одного своего дела, ни построенной лаборатории, ни громкого имени. Они подписывали чужие бумаги и хорошо знали, где за столом безопасное место. Платон это умение уже перенял.

Апраксины были настоящие и обедневшие, и Лева плевать на все хотел.

Юсуповы держали компанию спутниковой связи и три института, и будущее Димы было расписано без всякого подтверждения. Зато результат в этой семье ценили именно потому, что купить его было нельзя: все остальное у Юсуповых и так имелось. Он и про отсутствие телефонов у провинциалов спрашивал безо всякой злости. Он правда не понимал, как эти люди живут.

Нина Ланская приехала работать, а не вести пустые разговоры, и Костя считал это единственно верным поведением и жалел, что он так не может.

Ему было нельзя, потому что пятого августа прилетит отец, для которого существуют только две крайности: результат и оправдания, почему результата нет. Второго от Кости он категорически не приемлет.

На Едином испытании Костя взял четыреста девяносто один балл. Отец выслушал его и спросил, где остальные девять.

Считать Костя умел хорошо — и считал в первую очередь свое. На эти четыреста девяносто один балл с детского сада с ним работали университетские репетиторы, летняя школа при новосибирском академгородке, тренер, врач, следивший за сном, и мать, расписавшая все по неделям. Костя знал, чего это стоило и от чего пришлось отказаться. Он никогда не жаловался, потому что так устроено везде и всегда: сколько вложено, столько и выйдет. Мир от этого получался понятный, и жить в нем было спокойно.

А в начале июля по телевизору показали мальчика из приморского городка, который набрал пятьсот из пятисот — первый раз за всю историю Испытания. Школа номер три, отец какой-то крановщик в порту.

Про этого мальчика Костя знал больше, чем показали по телевизору. Володя, старший брат, гостил в июле у Никиты Трубецкого и своими глазами видел рекордсмена — ночью на пляже, у костра с гитарой, а потом при городовых. Он рассказал Косте, что парень-то интересный, даже нахальный, вот только очень уж обычный. Ну не похож он на рекордсмена. Ники приехал следом и зло и долго говорил про Гончарова, который «хам и нахал». Костя слушал его внимательно, а выводы сделал свои.

И получались они неприятные. Если мальчик, за которым не стояло ничего, взял максимум, то Костины репетиторы и тренеры не значат ничего. Тогда вся его жизнь была лишней работой, а отец все эти годы платил за воздух. Такого не могло быть просто потому, что иначе рушилось все остальное.

Значит, где-то была подделка. Приписка. Как ни назови, а все одно обман.

В том же телевизионном разговоре мальчик спокойно рассказал, как его проверяли: комиссия подняла школьные работы, потом его вызывали в область и заново гоняли устно и письменно. Костя это послушал и отмахнулся. Если там сумели приписать баллы, то нетрудно было подстроить и это, а после подшить нужные бумаги. Проверка ничего не доказывала, она только называла тех, кто был в доле.

Оставался один способ узнать правду — дать мальчику написать самому.

Вот этого Костя и не собирался делать.

Регламент он прочитал целиком еще дома, потому что вникать в правила до конца его приучили раньше, чем решать задачи. Нужный пункт нашелся: участника, применившего силу к другому участнику, отстраняют от работ, а дальше слово за комиссией. Про то, что она станет разбираться, кто начал, в пункте не говорилось ничего. Костя решил, что это мелочь. Свидетели, конечно, увидят и Борю тоже, но он-то будет только говорить, а Гончаров ударит, и это разные вещи. Слова к делу не подошьешь.

А дальше начиналось то, чему в их домах учат без всяких правил.

Государь не выносит людей, работающих кулаками. Это знали так же твердо, как то, что руку подают правую. Отец рассказывал про человека, которому государь на приеме при всех не подал руки. Просто не подал и ни слова не сказал. Через полгода его не было уже нигде: ни в советах, ни в приглашениях. И никто не мог объяснить, кто именно его убрал, потому что убирать никому не пришлось.

Мальчику из телевизора хватило бы и десятой доли. Страна запомнила бы его не рекордсменом, а тем, кто вместо честного экзамена полез драться, и запомнила бы навсегда.

Оставалось довести Гончарова до удара. Хватит и одного, хоть в плечо, хоть в грудь, да и просто тычка будет достаточно.

Работать Костя отправил Борю. Про подтверждение тот не думал вовсе, ему казалось, что он просто развлекается, и объяснять Костя ничего не стал. Если дежурный все-таки не отвернется и дойдет до разбирательства… Лучшего расклада и не пожелать.

Гончаров мог и не полезть на рожон, Костя это допускал. Но никакой спешки не было, ведь до пятого августа оставалось достаточно времени.

Со стороны площадки стало шумно. Костя поднял голову.

Он убрал пропуск, поднялся с парапета и двинулся к скамейкам. Подошел он последним, послушал перепалку, убедился, что все идет как задумано, и спокойно, без нажима, будто называя давно известное, сказал то, ради чего шел.

Гончаров поднялся со скамейки, сжав кулаки. Костя посмотрел ему в лицо и начал считать.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас от души врезать по ближайшей белоснежной улыбке.

Уральские на площадке бросили играть, Гриша Шульга так и смотрел на свои ботинки, а длинный покачивал ракеткой и с довольным лицом ждал, полезем мы в драку или проглотим.

Только вот драться сейчас — глупее не придумаешь. Ровно этого от нас, судя по всему, и ждали: одна жалоба дежурному — и вместо подготовки будет разбирательство, а то и комиссия. Подставить всю делегацию накануне первой работы?

Ну уж нет. Так что кулаки я разжал. По одному пальцу, ломая себя, но разжал, медленно выдыхая. И потом так же медленно поднялся со скамейки.

Все вокруг притихли, ожидая бесплатного зрелища.

— Вяземский, вы ведь выигрывать сюда приехали, так? — поинтересовался я. — Вот и мы тоже. Завтра всем раздадут одинаковые задания, и решать их будет каждый сам, без дедов, репетиторов, тренеров и прочих мастеров спорта за спиной. Вот тогда и поговорим о том, чей уровень выше.

— Что ж… Ладно, по рукам, — разочарованно сказал Вяземский и обернулся к своим: — Идемте, господа. Корт освободился.

— И правда, чего на их воспитание зря время терять, — ухмыльнулся длинный. — Завтра сами опозорятся.

— Успехов, Гончаров, — сказал Вяземский. — Завтра вечером вывесят первые результаты. Надеюсь, вы хотя бы наполовину так хороши, как о вас в газетах писали. А то будет неинтересно.

И они ушли не оглядываясь.

— Вот же ж!.. — выдохнула Оксана Бондарь. — Ходят, ракетками машут! Да кто они такие вообще?

— Такие же, как мы! Тоже приехали сдавать экзамены, а не принимать! — вскочил со скамейки и заходил перед нами Миша Гридин, когда белые рубашки скрылись из виду. — Нет, вы слышали? Отдельный зал им подавай! Диета у них! Профессора у них! Тьфу! Да наш Рома без всяких профессоров взял столько, сколько им и не снилось!

— Стоп-стоп! — поднял я перед ним руки. Потом оглядел всех своих и сказал: — Ребята, вы не о том думаете.

— А о чем нам думать? — зло усмехнулся Арам Мкртчян. Глаза у него были налитые кровью, и я только сейчас понял, как тяжело ему было сдержать свой совсем не финский темперамент. — Нет, ты скажи нам, Рома, почему эти черти расфуфыренные считают себя лучше нас? Только потому, что их вонючие предки…

— Арам! — перебил я, заметив, как внимательно нас слушают.

— Тише ты, — одернула его Кира Ясенева. — Не хватало еще, чтобы дежурный прибежал.

— Говори, Ром, — требовательно кивнул Миша Гридин. — В чем мы неправы?

— В том, что слишком серьезно к ним относитесь, — улыбнулся я. — Арам, ты же сам дал им четкое определение. Богато одетые, с тренерами и гувернантками. Расфуфыренные. Павлины, понимаете? Пав-ли-ны. А мы — орлы. Знаете почему?

— Почему? — синхронно спросили Арам, Гриша и Оксана.

— Потому что мы все набрали баллов на Испытании не меньше, чем эти павлины со всеми их тренерами-профессорами. — Я перевел взгляд на Шульгу, сдерживая улыбку. — Разве что Грише дед помогал.

Ребята уже тоже начали улыбаться, когда я заговорил про орлов и павлинов, но на шутке про легендарного деда Гриши расхохотались так, что даже Арам вытирал слезы, Кира впервые на моей памяти широко, от уха до уха, улыбалась, а Оксана схватилась за животик, смеясь и приговаривая: «Ой, мамочки мои!»

Я же удовлетворенно кивнул. Слишком прикипел я к своим «землякам», чтобы спокойно смотреть на то, как их походя выбивают из колеи и лишают уверенности. Уже четверо суток провел с ними и успел увидеть, какие они по большей части еще наивные в своей вере в справедливость, в хорошее, во взаимовыручку. Именно они — будущее страны, а не вот эти «теннисисты» с тренерами. И ломать их я не позволю.

Тем временем от площадки подошли трое уральских. Старший, все еще с мячом под мышкой, протянул мне руку:

— Здорово! Я Степан.

— Витек, — представился плотный коренастый паренек.

— Леха, — назвал себя третий — вихрастый блондин.

Мы все обменялись рукопожатиями, назвали свои имена.

— Мы из соседнего корпуса, — сказал Степан. — Извините, что встреваем не в свое дело, но мы все слышали. Совсем столичные охренели — людей с ходу грязью поливать. Вы, если что, на нас рассчитывайте.

— Учтем, — пробасил Арам Мкртчян и пожал ему руку так, что Степан крякнул.

— А знаете, что хуже всего? — сказал Гриша. — Длинный этот — ладно, он просто ржал, таких дурачков и у нас в станице хватает. А тот, в пиджаке, Вяземский, даже не дразнился. Просто смотрел на нас как на… ну, не знаю, как на людей второго сорта. Вот это обидно по-настоящему.

— Он сильный, между прочим, — заметил Вадим Осокин. — В Смоленске взял диплом второй степени. С ним придется считаться.

— Сильный — это как? — прищурился Миша Гридин. — Сильнее тебя?

— Узнаем, — пожал плечами Вадим Осокин. — Сильный он или нет, а обыгрывать его я собираюсь в любом случае.

— Вот и правильно, — кивнул Гриша Шульга. — Завтра сядем и напишем. Поглядим тогда, сильно ли им профессора помогут.

— Именно, — согласился я.

Потом мы общались за жизнь с уральскими и сибиряками, а там подошло время ехать в театр.

У автобусов Корнеев занудно пересчитал нас по списку, хотя все четырнадцать приазовских стояли прямо перед ним.

— Значит так, молодые люди, — объявил он, убирая список в нагрудный карман. — В зале сидим своей областью, с мест не расходимся, во время церемонии ведем себя… — Корнеев запнулся, подбирая слово, — достойно торжественности момента. Вы его будете всю жизнь вспоминать!

Сам уполномоченный был в парадном костюме и при галстуке, который он поправлял всю дорогу до театра. Корнеев, похоже, волновался сильнее нас всех.

В автобусе Кира села рядом со мной и поделилась переживаниями:

— Так, Ром. С русским и математикой у нас неплохо. Слабее всего химия. Мы все к ней готовились меньше, чем к остальному, а спрашивать будут так же. Значит, с завтрашнего вечера каждый день по два часа химии.

— Химию можно со мной, Кира, — обернулся через проход Осокин. — У меня олимпиадные конспекты с собой, там весь школьный курс сжат до тридцати страниц.

— Хорошо, Вадик, с тебя конспекты, с меня порядок занятий, — тут же согласилась Кира, и они заспорили, с чего начинать.

За окном тянулся светлый вечер чужого города, и до заката здесь было еще далеко. На правом берегу по фасаду биржи бежала светящаяся строка, под мостом в низком вечернем солнце лежала Обь шириной в половину неба. Вдруг из-за поворота перед нами вырос театр с серебристым куполом.

Внутри он оказался еще больше, чем снаружи: роскошь, бархат, полудрагоценные камни, позолота, три яруса и люстра размером с нашу кухню.

В зале нас рассадили по областям. Кроме тысячи выпускников тут сидели сопровождающие и люди из вузов, а в проходах стояли камеры «Первого экрана» на штативах.

Потом свет померк, и оркестр сыграл союзный гимн. Слышал я его впервые, и звучал он на удивление хорошо. Создатели сумели сохранить торжественность советского гимна, вплетя в него новые, какие-то более благостные и миролюбивые нотки. В словах сочетались и народ, и царь, и звезды, к которым стремится страна. Мы слушали гимн стоя, и в паузе между куплетами я расслышал, как скрипят Гришины новые ботинки.

Затем на сцену вышел распорядитель.

— Торжественная встреча участников Всесоюзного подтверждения объявляется открытой, — произнес он и дождался полной тишины. — Вас приветствует ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна.

Чего я ждал, сам не знал. Если не короны, то хотя бы чего-нибудь из учебника. На деле под аплодисменты всего зала к трибуне вышла молодая женщина лет двадцати пяти в строгом синем костюме и качнула ладонью, мол, садитесь.

— Добрый вечер, — сказала она, причем говорила великая княжна Евгения Георгиевна как молодой преподаватель, которому и правда интересно, кто у него в аудитории. — Рада приветствовать вас в Новосибирске. От имени государя и от себя лично поздравляю! В этом зале сидят лучшие выпускники страны, и каждый из вас свое право присутствовать здесь уже доказал. Мне не нужно объяснять вам, сколько в жизни может дать фамилия, — я это знаю, поверьте, лучше многих. Но сами по себе ни фамилия, ни титул не дают ни места в университете, ни государевой стипендии. Завтра, перед чистым листом, все фамилии будут равны. С вас спросят только то, что умеете вы сами. Так устроено подтверждение, и в этом его главное достоинство. Впереди пять дней работы. Желаю каждому из вас спокойной головы и удачи.

Ни одной бумажки у нее в руках не было.

Зал зааплодировал так, что, по-моему, качнулась люстра.

— Слово представителю Государственной комиссии Испытания, — объявил распорядитель, и к трибуне вышел сухой человек с толстой папкой.

Этот заговорил уже по-деловому:

— Порядок на все пять дней простой, прошу запомнить. Каждый день — одна работа, начало в девять утра. Завтра, первого августа, — русский язык, второго — история, третьего — физика, четвертого — математика, пятого — химия. То же расписание вывешено в ваших корпусах.

Математика и химия в конце. Значит, время подготовиться еще есть.

— В каждой работе максимум сто баллов, — продолжил представитель. — Шестьдесят подтверждающих, уровня июньского Испытания, и сорок конкурсных, посложнее. Считаются они отдельно: за пять дней можно набрать до трехсот подтверждающих и до двухсот конкурсных. Кроме того, в последний день работ Большое жюри вправе предложить одну дополнительную задачу — до десяти баллов сверх максимума. В зачет подтверждения она не идет и учитывается только в итоговом рейтинге.

То есть для самого подтверждения нужны только первые шестьдесят. Сорок сложных — уже драка за рейтинг и государеву стипендию.

По рядам зашуршало — половина зала записывала услышанное прямо на программках.

— Теперь о главном, — представитель перевернул лист. — Чтобы подтвердить июньский результат, нужно выполнить два условия: набрать не меньше двухсот восьмидесяти пяти подтверждающих баллов из трехсот и не меньше сорока восьми — в каждой работе. Норма для всех единая. При выполнении обоих условий июньский результат считается подтвержденным: условное зачисление становится окончательным, участник получает право выбрать вуз без общего конкурса и стипендию в размере семидесяти рублей в месяц.

Двести восемьдесят пять из трехсот — девяносто пять процентов, чуть ниже июньской планки. Пятнадцать баллов запаса на пять работ. Одного плохого дня хватит, чтобы вылететь.

— Если хотя бы одно условие не выполнено, июньский результат считается неподтвержденным, условное зачисление отменяется, и в итоговом рейтинге такой участник не значится. Для общего конкурса текущего года за ним сохраняются четыреста семьдесят девять баллов либо фактическая сумма пяти августовских работ — что окажется выше. Дополнительная задача Большого жюри в эту сумму не входит. При пропуске работы по подтвержденной медицинской или иной уважительной причине результат сохраняет условный статус до отдельной проверки. Призеры всесоюзных предметных олимпиад вправе не участвовать, потому что их олимпиадные права подтверждения не требуют. Если они участвуют ради итогового рейтинга, эти права при любом исходе сохраняются. — Представитель обвел глазами зал, давая дописать. — Конкурсные баллы на подтверждение не влияют. Они дают итоговый рейтинг, а по нему выдаются пятьдесят государевых стипендий по девяносто рублей в месяц и определяются лауреаты государевой премии. Предварительные ведомости — после каждого дня, на доске первого жилого корпуса. Итоговый рейтинг — пятого августа, после последней работы. Вопросы по всему остальному задавайте уполномоченным ваших областей. Всем удачи.

На словах про отмену условного зачисления шуршание стихло само собой. Зато теперь было понятно главное: нарочно тормозить на четырехстах семидесяти девяти смысла нет. В худшем случае к ним и откатят, а если августовские работы выйдут лучше, засчитают их. Правила простые, и ловушек в них нет. Вот только мне подтвердиться мало. После июньского абсолюта от меня будут ждать первого места, потому что любой другой результат страна поймет однозначно — рекорд был то ли случайностью, то ли, что еще хуже, припиской.

Вспомнилось, что июньскую математику я сдавал с помощью системы, арендовав у нее навык на четыре часа. Здесь, возможно, и помощи уже не будет. Решать буду сам — вот и проверим, на что я гожусь.

Когда представитель Государственной комиссии Испытания закрыл свою папку и ушел со сцены, к микрофону вернулся распорядитель.

— И последнее, — сказал он. — За всю историю Единого испытания абсолютный результат — пятьсот баллов из пятисот — был показан один раз. Этот человек находится сегодня в зале. Гончаров Роман Петрович, город Светлогорск, Приазовская область.

Вставать одному, на глазах у всех, оказалось куда труднее, чем на гимне со всей толпой разом. На меня направили прожекторы, свет бил по глазам, отчего сразу стало жарко. Хлопали мне по-разному: наши били во все ладони, сзади кто-то по-доброму свистнул, а слева аплодисменты вышли пожиже.

— Выходите на сцену, Роман, — попросила княжна.

Я пошел по проходу, спиной чувствуя каждый взгляд.

На сцене великая княжна Евгения Георгиевна, ростом оказавшаяся выше меня, улыбнулась и тихо сказала:

— Не смущайтесь, Роман, надолго я вас не задержу. — И, подняв глаза на зал, продолжила уже серьезно: — Перед вами обычный выпускник, который показал необычный результат. Одно другого не отменяет. Роман, я желаю вам подтвердить ваши пятьсот. А всем остальным… с ним побороться!

Зал разразился аплодисментами уже по-другому, весь разом. А меня почему-то отпустило. Наверное, от признания, что я обычный. Похоже, в этом мире мне нравится это слово.

— Дыши, Ром, — шепнула Кира, когда я вернулся на место. — Все уже кончилось.

— Я дышу.

— Вот и дыши дальше, — кивнула она и отвернулась к сцене, но улыбку убрать не успела.

— А вот это все — запомните, — велела Оксана нашим, никого в отдельности не выбрав. — Вот прямо как есть запомните. Внукам рассказывать будем.

— Ты сначала экзамены сдай, бабушка, — шепнул Гридин и получил локтем в бок.

У самых кулис стоял человек в штатском и, кажется, не хлопал вовсе — он смотрел не на сцену, а на зал. Охрана, сообразил я.

Церемония кончилась, и поток выпускников вынес нас в фойе. Там, в толпе у дверей, рядом со мной вдруг оказался Вяземский.

— Ну и как тебе великая княжна, Гончаров? — спросил он, ухмыляясь.

— Ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна уже все сказала про фамилии, Вяземский, — ответил я.

— В этом и отличие, Гончаров, — сказал он. — Для тебя она всегда будет Евгения Георгиевна. А я ее называю просто Женькой.

И отступил к своим, не дожидаясь ответа.

На обратном пути в сумерках мы увидели, как Новосибирск зажигался по-настоящему, огнями по обоим берегам.

— Завтра вся Кущевская увидит меня! — поклялся Гридин, потому что камера «Первого экрана», по его словам, взяла наш сектор крупно.

Гриша спросил у Яши Каца, во сколько могло обойтись строительство такого театра. Кац начал прикидывать вслух, на третьем миллионе сбился и пообещал досчитать к отбою.

— В таком зале и спеть не стыдно, — мечтательно сообщил Дима Ковальчук, который весь вечер задирал голову к ярусам. — Акустика, Гончаров, слышал какая? Эх, не для нас строили…

— Ну уж явно не для наших дворовых да станичных песен, — с сожалением сказала Оксана Бондарь.

Вернулись в корпус в начале десятого. В холле первого этажа стояли три телефонные кабины межгорода, и к ним уже тянулась очередь: не мы одни после театра сообразили, что дома ждут звонка. Наши заняли хвост чуть ли не полным составом. В прошлой жизни я позвонил бы домой прямо из зала, не вставая с кресла. Здесь пришлось ждать.

— Межгород, по три минуты, — на всякий случай напомнила дежурная, не отрываясь от журнала. — Вас много, а линии три.

За мной пристроился Гридин и, шевеля губами, репетировал рассказ про церемонию открытия.

Дома мне ответили после второго гудка.

— Квартира Гончаровых, — строго произнесла Таська.

— Тась, это я.

— Ромка! — завопила она так, что я отодвинул трубку от уха. — Мам! МАМ! Это Ромка! Из Новосибирска!

На том конце грохнуло, зашуршало, и вдруг быстро, словно боялась не успеть, заговорила мать:

— Ромочка, сыночка, доехал! А телеграмму чего не отбил? Отец уж в диспетчерской спрашивал, не пришло ли!

— Виноват, мам. Вчера заселились поздно, с утра регистрация, медосмотр, вечером театр… Я и прикинул, что лучше дождаться очереди к телефону и позвонить по-человечески, чем гнать две строчки на телеграфе.

— Ох, прикинул он… Ладно уж. Голос-то живой, не то что телеграмма… Вас там кормят хоть? В поезде не продуло?

— Кормят как на убой, мам. Живем в студгородке, столовая рядом, сегодня котлеты давали.

— Котлеты — это хорошо… — согласилась мать и вдруг спохватилась: — А голос чего уставший?

— Так день какой выдался, мам. Мы сегодня в театре были, на открытии. Нас ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна приветствовала.

Стало тихо.

— Настоящая⁈ — ахнула мать. — Вот прямо живая настоящая княжна? Господи… А какая она из себя? В короне?

— Без короны. Евгения Георгиевна была в синем костюме, как учительница. Пожелала нам удачи и спокойной головы.

— Это она правильно пожелала, — со знанием дела одобрила мать. — Спокойствие на экзамене — первое дело.

— Завтра церемонию по телевизору покажут, мам. И официальный список участников огласят на всю страну. Не пропустите.

— Да куда ж мы денемся, — отозвалась мать. — К нам и соседи попросились, у них кинескоп сел. Я пирогов напеку… Ой, Ромочка, а тетя Катя всем говорит, что ты теперь заважничаешь и звонить домой совсем перестанешь. Окрутят тебя там. А я ей отвечаю: мой не заважничает.

— Не дождется тетя Катя, мам.

— И один никуда не ходи, слышишь? Город чужой, миллионный…

— Не буду, мам. Не переживай.

— Вот и хорошо.

— А ты завтра в телевизоре будешь? — отвоевала трубку Таська. — Я всему двору сказала, что будешь.

— Буду, Тась. Если покажут.

— Покажут. Куда они денутся. Ром, а княжна — она красивее Киры?

— Тася! — ахнула мать где-то рядом.

— А что такого? Мне интересно.

— Она старше, Тась. Ей лет двадцать пять. Но да, она очень красивая.

Дежурная выразительно постучала ногтем по циферблату часов.

— Мам, тут очередь, у нас по три минуты. Дай отца, если рядом.

— Рядом, рядом… Петь! Петя! Рома звонит!.. — И уже в сторону, тише: — Спроси, тепло ли одевается!

Трубка перешла из рук в руки.

— Ну че там, Ром? — спросил отец так, словно я звонил с соседней улицы.

— Нормально, бать. Завтра первая работа.

Отец помолчал. Слышно было, как дома бубнит телевизор и как мать подсказывает ему вопросы.

— Не суетись там, Ром, — проговорил он. — Делай свое, как дома делал. Остальное приложится.

— Понял, бать.

— Ну и все. Ешь нормально, а то мать переживает.

Повесив трубку, я уступил кабину Гридину и поднялся к себе на третий этаж.

Довольный Гридин явился минут через десять и уселся к окну со своим приемником, убавив звук почти до нуля.

— А здорово тебя сегодня объявили, — сказал он, не оборачиваясь. — Отдельной строкой, как чемпиона. Я чуть не заорал на весь зал, Яша удержал.

— Лучше бы заорал, Миш. Было бы не так страшно вставать.

— Да понятное дело, — хмыкнул Гридин и покрутил ручку настройки. — Слышь, Ром, а если между нашим корпусом и соседним антенну растянуть? Там метров двадцать, я прикидывал. Дежурному, конечно, не понравится, но он же спит когда-нибудь, или… — На этом месте Гридин зевнул, лег и уснул на середине фразы.

Выключив его приемник, я погасил свет и постоял у окна. Где-то в этих корпусах наверняка не спал сейчас и Вяземский, которому завтрашний день был нужен не меньше, чем мне. Только совсем для другого.

И тут проснулась система.

Позывные ударили из телевизора на кронштейне под потолком столовой, когда мы только расставляли подносы за завтраком. Гвалт в зале мгновенно стих сам собой, без единого окрика.

— Передаем официальное сообщение Государственной комиссии Испытания, — торжественно произнес диктор. — Сегодня, первого августа, в Новосибирске начинается Всесоюзное подтверждение Единого испытания. Оглашаем официальный список участников по областям и республикам в алфавитном порядке.

И началось долгое однообразное чтение, конца которому не было видно.

На каждую фамилию реагировали. Где-то хлопали, где-то шикали друг на друга, а одна девочка у колонны заплакала, и ее кинулись утешать сразу с двух сторон.

— Скоро мы, — заерзал Гридин, когда диктор добрался до Пензенской области. — Приготовились, народ. Оксан, ты первая идешь.

— Приазовская область, — сказал диктор с экрана, и наш стол перестал звенеть ложками. — Бондарь Оксана. Галиева Альфия. Гончаров Роман. Гридин Михаил…

— Первой назвали! — толкнула меня в бок Оксана. — Хоть раз в жизни повезло с фамилией!

Меня назвали третьим, между Галиевой и Гридиным. Диктор произнес имя тем же голосом, что и остальные, и мне понравилось, как это прозвучало — в общем ряду, как у всех.

— … Соболевский Марк. Шульга Григорий. Ясенева Кира.

— Всех назвали, — шумно выдохнул Гриша, который, по-моему, до последней секунды боялся, что его пропустят. — Весь наш состав, всех до единого. Дед бы сказал…

— А меня точно назвали? — перебила его, растерявшись, Аня Лемешко. — Я себя прослушала!

— Назвали, Аня. Между Крамаренко и Мкртчяном, — не отрываясь от экрана, успокоил ее Гридин.

И вот когда я уже совсем успокоился, все тем же четким поставленным голосом диктор отчеканил:

— Отдельно сообщаем, что в подтверждении этого года принимает участие обладатель абсолютного результата Единого испытания — пятьсот баллов из пятисот. Гончаров Роман Петрович, город Светлогорск, Приазовская область.

И как ни в чем не бывало диктор вернулся к чтению: «Приморская область…»

Оборачивались на нас уже без удивления, потому что после вчерашней церемонии открытия в театре меня тут знали в лицо. Побыть таким же, как все, получилось меньше минуты.

Дома сейчас, наверное, только светало. Туда официальный список доедет с утренними новостями, вместе с записью церемонии. Ну, хоть у Таськи во дворе все будет подтверждено документально.

— Ну все, Ром, — с удовольствием сообщил Гридин. — Теперь уж точно тебя вся страна знает. Утром на всю страну объявили, вечером в новостях еще раз покажут.

— Пусть сначала посмотрят на него в деле, Миша, — рассудительно заметил Яша Кац, дожевывая кашу. — Объявляют-то всех подряд, а помнить будут тех, кто подтвердит.

Ровно в восемь утра, примерно на объявлении Свердловской области, истек срок ночных предложений системы. Все три, не дождавшись от меня ни «да», ни «нет», молча ушли в «Отложенные». Ну, туда им и дорога.

— Так, молодые люди, заканчиваем набивать брюхо, — поднялся от соседнего стола Корнеев и постучал пальцем по часам. — Автобусы в четверть девятого. Без меня не рассаживаться.

Когда мы выходили из столовой, диктор все еще читал фамилии.

В автобусе непривычно притихли даже наши. Вертя в пальцах запасную ручку, Гриша смотрел в окно.

— Чего примолк, Гриш? — спросила Оксана. — Утром вон как радовался.

— По телевизору — это одно, — вздохнул Гриша. — По телевизору я уже участник. Орел, как Рома вчера сказал. А сейчас приедем, сядем — и надо соответствовать.

— Ты уже один раз доказал, что не зря сюда приехал, Гриш, — обернулась с переднего сиденья Кира. — А подтверждающая часть — по сути, то же Испытание, разве что чуточку сложнее. В июне ты справился, справишься и сегодня.

— Орлы, между прочим, тоже волнуются, — сообщил я. — Просто по ним не видно. Так что убери ручку, Гриш, а то сгрызешь ее, пока доедем.

— И то верно, Ром, — убрал ручку в карман Гриша. — Она мне еще пригодится.

За время остального пути до Дома Единого испытания никто больше не сказал ни слова.

На входе у нас проверили пропуска, а сумки со всем, что в них было, ушли в опечатанные ячейки под расписку. Потом нас разводили по залам, каждого по своему коду. Всего залов было двенадцать, и в нашем набралось человек восемьдесят.

Столы в четыре ряда, широкие проходы, на каждый ряд по наблюдателю плюс инструктор с повязкой у доски. Списать при таком расчете было негде и не у кого, потому что между рядами пространство составляло метра два, а чужой лист с такого расстояния не разглядишь.

Знакомый плечистый парень с Волги нашел меня сам, пока разбирали места.

— Ну че, кажется, дожили до пятницы, — усмехнулся он, протянув мне руку. — Захар. Самарская область.

— Роман. Приазовская.

— Да я уж понял, — усмехнулся Захар и кивнул на мой пропуск. — А на рассадке решил, что ты шутишь. Ну, когда сказал, что девчонки на тебя смотрят, потому что ты красивый.

— Так я не шутил, — ухмыльнулся я.

— Ну ты даешь, — хохотнул он. — Веселый ты парень…

— Молодые люди, по местам, — велел инструктор, и договорить нам не дали.

Свой код Захар ушел искать в первый ряд, а мой вывел в четвертый, к стене.

— Работа по русскому языку, — объявил инструктор, когда зал расселся и затих. — Продолжительность — три часа, начало в девять. Сначала подтверждающая часть, шестьдесят баллов. Пакеты конкурсной части не вскрывать до отдельной команды. Работы и черновики сдаются до последнего листка. Выход из зала — по одному и с наблюдателем. Вопросы?

— А если ручка кончится? — основательно спросил кто-то из первого ряда.

— Поднимете руку, выдадут запасную, — скучливым голосом ответил инструктор. — Начали.

Подтверждающая часть неожиданностей не подкинула. Пунктуация в предложениях длиной в абзац, полный разбор, орфограммы, на которых спотыкаются дикторы, — все ровно на уровне Испытания, не сложнее. Зал дружно заскрипел ручками и зашелестел бумагой.

Я шел по заданиям спокойно и без рывков.

Наблюдательница, проходя вдоль ряда, задержалась у моего стола чуть дольше, чем у соседних. Что ж. К этому мне теперь надо привыкать.

Закончил подтверждающую часть я не первым, но и не последним. Думаю, на этом этапе все написали на максимум или около того.

Потом пришел черед конкурсной части. Она лежала на краю стола в запечатанном пакете.

По команде мы сорвали печати. Внутри был один плотно отпечатанный лист в две колонки. Сверху шло задание:

«Прочитайте фрагмент повести И. Г. Мезенцева „Затемно“ (1987). Дайте развернутый анализ фрагмента. Как вы понимаете финал повести? Свой вывод обоснуйте текстом произведения».

По залу прошел шорох, только не бумаги, а реакции участников. Похоже, повесть эту тут читали все.

— Ух ты… — обрадовался за ближним столом худой парень в наглухо застегнутой рубашке и тут же заозирался и виновато пригнулся к листу.

Фрагмент был длинный, из самого финала. Мальчишка поднимался затемно, в нетопленом доме, слушал, как дышат за перегородкой мать и младшие, разводил печь и выходил во двор, а поселок вокруг оживал труба за трубой. Написано было простым языком, но просто так в школьную программу книги не попадают. Значит, дело не в языке.

Одна беда. Что это за повесть, я понятия не имел. Может, и была в моем мире такая, вот только прошла мимо меня.

Черт… Говорили же, что отдельного сочинения на подтверждении нет! Но, судя по всему, писать все равно придется. И задание было непростое, олимпиадное. Пересказом тут не отделаешься, потому что попросили вывод и доказательства по тексту.

Сам разбор фрагмента меня не пугал: такие работы, думаю, способен выполнить любой человек, закончивший вуз в нашей стране. К тому же я писал подобный разбор совсем недавно.

Вот только цитировать мне было нечего, кроме этого листа: мои доказательства кончались там же, где и фрагмент. Те, кто читал повесть целиком, могли брать доводы с любой ее страницы.

Значило это только одно. Хороших баллов по этому заданию мне не видать, а вместе с ними уплывало не только первое место, но и, с высокой вероятностью, вообще все мое подтверждение.

Система появилась, как всегда, вовремя.

Шли мы через двор втроем. Я посередине, а те двое в сером по бокам.

Народ высыпал из холла следом и потянулся за нами, держась поодаль. Не прошли мы и двадцати шагов, как позади уже начали обсуждать происходящее в полный голос.

— Списал, значит, иначе бы не стали уводить! — радостно вопил кто-то. — А в рекордсменах ходил, обманщик!

— Да где там спишешь, у них наблюдатель на каждый ряд, — возразила девичий голос.

— Просто так не уводят, — веско объяснил кто-то совсем рядом. — Строки нет, человека увели. Сложи одно с другим.

— А я на него ставил, между прочим! — обиделся кто-то сзади.

— Не толкайтесь, публика! — развеселился длинный Боря. — Дайте человеку пройти! Человек торопится, его карета ждет! Ха-ха-ха!

Кто-то хихикнул, большинство смолчало, и версии зашуршали дальше уже без него. Аннулировали. Оформят и отправят домой. А то и не домой.

Сами придумали, сами поверили. Меня о том, что случилось, никто даже не спросил.

Мои провожатые за всю дорогу не обернулись ни разу. Ни на Борю, ни на «списал», ни на ставки. Просто спокойно шли, не замечая, что творится вокруг. Кричали бы, подгоняли — было бы легче. А так выходило, что для них это никакое не происшествие, а привычная работа.

У ворот стояла черная машина незнакомой мне марки. Тот, что шел справа, на ходу глянул в плоский коммуникатор, вроде тех, что я видел у столичных, и убрал его во внутренний карман.

Его напарник открыл заднюю дверь. Значит, не в комнату коменданта, а куда-то повезут.

Я сел в машину, дверь закрылась, и голосов снаружи стало не слышно.

Ехали долго и молча. Спрашивать я не пытался, да и незачем было. Спокойно сидел, сложив руки на коленях, слушал шуршание шин и перебирал варианты. Почерк мой не понравился? Ерунда, почерк сверяют с бланком регистрации, а писал я оба раза сам. Слишком чистая работа? Возможно. За такое меня уже проверяли. Совпадение с чужой? У нас бы сказали, что не прошел антиплагиат. Только совпадать моему разбору было не с чем, уж это я знал точно.

А если система оставляет следы?

Мысль царапнула и осталась без ответа, потому что я сам не захотел ее додумывать. Кожа сиденья пахла керосином, город за стеклом понемногу темнел, в нем зажигались фонари, и поверх всего этого, никого не спрашивая, развернулось окно.

Поспать удалось часов шесть, но, как ни странно, я успел отдохнуть.

На завтраке в столовой, судя по долетавшим обрывкам разговоров, за всеми столами обсуждали одно и то же. Моя фамилия звучала то слева, то справа.

Впрочем, я не обращал на это внимания, наслаждаясь вкусной и ароматной едой, которая не воняла скипидаром. Каша пахла кашей, сочные сардельки — сочными сардельками. Это был не завтрак, а праздник, и я наворачивал за двоих. По телевизору под потолком шло утреннее шоу, в котором достижения страны чередовались со светскими новостями.

— Бутерброд-то съел, Гончаров? Или так и лежит? — спросила Оксана Бондарь, пододвигая мне свою тарелку с сардельками.

— Съел, Оксан. Я же вчера без ужина остался, так что ты прям выручила мой молодой и растущий организм.

— То-то же, — удовлетворенно кивнула она. — А то хватило нам одной Ясеневой с ее голодовкой.

Кира завтракала молча и в пересуды не лезла, но тут все-таки поправила:

— Не голодовкой, а лечебным голоданием.

— Да ну тебя, — отмахнулась Оксана.

За соседними столами было куда тише, чем за нашим. Вчерашних крикунов вычислять не пришлось, они сами старались в нашу сторону не смотреть.

Миша Гридин буравил взглядом одного из них, а потом не выдержал и рассмеялся.

— Ты чего? — удивился сидевший рядом с ним Вадим Осокин.

— Да веселят меня эти клоуны. Просто так не уводят! — надув щеки, изобразил вчерашнего знатока Гридин. — Строки нет, человека увели! Сложи одно с другим!

Актер из него был, как оказалось, ого-го! Показывал он в лицах, с выпученными глазами и страшными паузами — и сам же ржал громче всех.

— Ставлю рубль, что увезут Гончарова обратно в его дыру! — взвизгнул он чужим голосом. — Рубль! Целый рубль!

— Кстати, кто вчера рубль ставил — неси, — добавил Арам Мкртчян, оглядев соседние столы. — Мы не гордые, возьмем.

— Миша, тебе надо в театральное, — серьезно сказала Кира. — Такой талант пропадает!

— Вылитый Савелий Крамаров, — поддержала ее Ленка Пападаки.

Тут к нам со стаканом компота в руке подсел Захар.

— Ну че, Ромка, как твое ничего? — поинтересовался он, устраиваясь. — Мы со своими перетерли и решили, что те, кто плохое про тебя вчера громче всех орал, пусть сегодня идут и извиняются. Ну и передали им. Потому что за слова надо отвечать. И что думаешь? Молчат.

— Потому что кло-у-ны! — никак не мог успокоиться вошедший в раж Миша.

— Кстати, по вчерашней работе, — решил сменить тему я. — А сам-то как написал, Захар?

— Нормально, — ответил тот, отхлебнув компота. — Не как ты или Вяземский, конечно, но наши довольны. Свои девяносто набрал.

В этот момент какой-то щекастый парень из-за соседнего стола, не выдержав гридинских подколок, промямлил:

— Гончаров, ты это… Ты извини, мы же не знали… Тебя же увезли. Мы и решили, что все, отчислили тебя…

— Так в том-то и дело, что не знали, а орали! — выдал Арам. — Как это называется?

Щекастый покраснел и, подхватив поднос, пересел подальше. А я понял, что наши так просто отказываться от возможности раздать моральных звездюлей не собираются.

— Ишь какие… — громко произнесла Ленка Пападаки. — Вчера всем студгородком человека хоронили, а сегодня сидят тихо, как мышки, и кашу едят! И извиниться ни один не подошел, кроме того пончика, да и тот… Кто ж так извиняется?

Щекастый побагровел и выбежал из столовой.

— Ладно, ребята, хорош, — сказал я. — Вчера те, кто злорадствовал, просто поверили в то, что увидели. А увидели они, как меня увезли. Я бы, может, и сам чего-нибудь напридумывал.

— Ты бы — нет, Рома, — отмахнулся Гридин. — И не надо их защищать, потому что эти мерзавцы тебя вчера не защищали.

Спорить с ними было бесполезно. Юношеский максимализм, помноженный на обостренное чувство справедливости — гремучая смесь. С таким коктейлем в голове и жилах раньше бежали бросать бомбы под царскую карету.

Слава богу, наших ребят наконец отпустило, и за столом заговорили о более важном — о вчерашних баллах.

— Не, а мне пусть объяснят! — снова завелся Гридин, но уже по другому поводу. — Мне за печку двадцать шесть баллов дали. Это как? Выходит, прав я был про печку, что она главнее всего в этом доме.

— Прав ты был не про печку, а про семью вокруг нее, Миш, — рассудил Марк Соболевский. — Печка сама по себе никому не нужна.

— А мне, наверное, за вывод срезали, — обиделась Оксана. — Разбор у меня весь по тексту, там придраться не к чему, а в конце я написала, что мальчика все равно жалко. И получила девятнадцать! Выходит, разбирать я умею, а жалеть мне нельзя?

— Просили вывод обосновать текстом, Оксан, — напомнила Кира, не поднимая головы. — То, что жалко, — это чувство, его к тексту не привяжешь. А вывод у тебя где?

— Зато от души!

— От души у нас Гридин с печкой, — вставил Яша Кац, и за столом заржали.

— Мне бы хоть узнать, где я свои баллы потерял, — вздохнул Гриша Шульга. — За что сняли — непонятно, хотя все по учебнику.

— И не узнаешь, Гриш, — сказал я, поднимаясь. — Русский был вчера, его уже не переписать. А история сегодня. Про нее и думайте.

— Даты повторите, — обронила Альфия Галиева, собирая со стола пустые стаканы. — На Уложении половина класса всегда путалась: референдум в девяносто втором, а коронация в девяносто третьем, и никак не наоборот.

— Вот с этого и начните, — согласился я. — Альфия дело говорит. Не нужно много ума, чтобы просто даты вызубрить. Или повторить вызубренное.

В четверть девятого те же автобусы увезли нас к Дому Единого испытания, и дальше все пошло как вчера. Пропуска, опечатанные ячейки, двенадцать залов. Рассадка была новая, так что вчерашних соседей я не увидел, а код на этот раз вывел меня во второй ряд, к проходу.

— Работа по истории, — объявил инструктор с повязкой, когда мы расселись и притихли. — Продолжительность — три часа, начало в девять. Порядок прежний. Сначала подтверждающая часть, пакеты конкурсной, на которую дается фиксированное время, не вскрывать до отдельной команды. Вопросы?

Вопросов не было.

Вопросы по истории этого мира я еще перед Испытанием вызубрил до одури, а потом еще зачитал до дыр и Таськины энциклопедии, и библиотечные книжки по новейшей истории. Так что по подтверждающей части двигался уверенно.

Ключевые даты и события от перемены места сдачи экзаменов не изменились. Конец восемьдесят второго — новый генеральный секретарь и начало перемен, а потом последний андроповский пленум с его группой пятидесятилетних реформаторов и программой на десять лет вперед. Августовское соглашение девяносто первого и Российский Союз. Референдум девяносто второго, где за Уложение целиком, вместе с царем, проголосовали пятьдесят восемь процентов граждан. Коронация в девяносто третьем. Все это я спокойно вписывал, отвечая на вопросы. Не зря половину лета просидел над учебниками до рези в глазах.

Подтверждающую часть я закончил в числе первых и даже успел перепроверить, не наврал ли где в датах. Не наврал. Даты я брал из учебника, а не из головы, вот они и не путались.

А потом мы по команде вскрыли пакеты конкурсной части, и вот там стало интереснее.

Задания были составные и шли туго. Нужно было сравнить, объяснить, обосновать, и с этим я до поры до времени справлялся.

Но вот потом дошел до вопроса о войнах конца века:

«Назовите государство, возглавившее иностранный контингент в Афганистане. Объясните, как затяжная военная кампания повлияла на внутреннюю политику этого государства и соотношение сил в холодной войне».

«Советский Союз» я чуть не вписал почти сразу, причем на автомате. В моем мире тут и раздумывать было не о чем. Декабрь семьдесят девятого, ввод войск, девять лет войны, цинковые гробы, хмурые ребята-афганцы в тельняшках в каждом дворе — это сидело во мне глубже всякой зубрежки.

Вот только мир был не мой. В этой версии моей страны Союз в декабре семьдесят девятого никого никуда не вводил, помог Кабулу оружием и советниками… и остался дома. Гражданская война там все равно шла, и позже в нее под миротворческим флагом влезли американцы с союзниками — и увязли. Так что «Афган» здесь был чужой — американский.

Я вывел «США» и немного посидел, приходя в себя. Черт. Пятерка за зубрежку, двойка за рефлексы. Дальше пошло легче. Написал, как американцы увязли в Афгане и во что это им встало. В учебниках это расписывалось подробно, так что объяснение я собрал по памяти и писал уже спокойно.

Через страницу, в задании о мирном атоме, я снова чуть не дал маху:

«Назовите АЭС, на которой произошла крупнейшая атомная катастрофа восьмидесятых годов. Укажите причины аварии и объясните два ее последствия для международной энергетической политики».

Опомнился я, когда на черновике уже стояло «Черно…».

Зачеркнул. Здесь это слово не значило ничего страшного. Та станция работала себе спокойно, и мало кому в Союзе это название что-то говорило.

Нет, тут крупнейшая авария восьмидесятых случилась за границей, на другой АЭС, и это я помнил твердо. Помнил даже, что не у американцев, хотя рефлекс тут же подсунул мне их старую аварию, ту, что была в моем мире в семьдесят девятом. А вот название… Название я тогда проглядел, и теперь на его месте в памяти была дырка. А без него рассыпалось и остальное: причины с последствиями цеплялись за станцию, о которой я ничего не знал.

Я оставил место под этим заданием пустым и пошел дальше. Таких дырок набралось еще две. Спрашивали не просто о событиях, тут требовались все подробности: точные даты, фамилии, предпосылки и последствия. Знать-то я их знал, вот только по истории своего мира.

В общем, к середине работы расклад стал ясен. Подводило меня одно: я держал в голове свою историю, а писать надо было чужую.

Норму подтверждения я проходил с запасом, тут паниковать было не из-за чего. Но баллы терять не хотелось, чего уж там. Похоже, вошел я, тот самый немолодой уже да побитый жизнью мужик, в азарт, да и понравилось это чувство. В прошлой жизни погреться в лучах славы мне так и не довелось, да я и не стремился. А тут тебе и телевизор, и принцессы… Да и задание системы с меня никто не снимал.

И тогда я вспомнил про раздел «Отложенные» в той самой системе.

Первым в списке товаров так и висело полное владение предметом, любым из пяти на выбор на уровне выпускника школы с золотой медалью. Расплачиваться придется острым заболеванием тяжелого течения на две недели.

Болезнь, если я куплю товар, начнется только шестого августа, когда мы, скорее всего, уже будем в пути домой. Ну и ладно, отболею. Свалюсь сразу в вагоне или уже дома… разница все-таки есть. Как бы кони не двинуть в поезде.

На всякий случай я поднял глаза. Наблюдатель шел вдоль дальнего ряда, инструктор скучал у доски, и до того, чем я тут занят, никому из них не было дела.

Взвешивал я все это не для вида, потому что почти принял решение. И ведь почти уговорил себя.

Но прежде, чем я купил товар, система изменила условия:

Пришли к нам минут через двадцать после отбоя. Я как раз пребывал в той стадии, когда одеяло становится теплым, а мысли глупыми, поэтому стук в дверь услышал не сразу. Зато Гридин на соседней койке, видимо, не спал и тут же подорвался.

— Кто там в такое время? — спросил он, таращась в темноту.

— Свои, Миш, открывай, — ответили из коридора.

Он распахнул дверь. В коридоре горела дежурная лампа, и в ее свете на пороге стояла Лена Пападаки. Девушка была в кофте поверх пижамы, с косой, переброшенной на грудь. За ее плечом маячила Аня Лемешко, прижимавшая к себе задачник.

— Помощь нужна, мальчики, — сообщила Пападаки. — По физике.

— В двадцать минут двенадцатого? — обалдело спросил Гридин, на что она строго ответила:

— У науки нет расписания, Миша.

— У науки нет, а у комиссии есть, — зевнул Гридин. — Вы с ума сошли? У нас испытание завтра в девять. Какая физика среди ночи, девушки? Да и потом, шли бы к Осокину, он же лучше разбирается!

— Много ты понимаешь, — невпопад фыркнула Ленка.

— Так мы недолго, Миш, — торопливо пробормотала Аня. — У нас задача про колебательный контур третий раз не выходит. Решаем ее с Леной, и все три раза результат разный, а в ответах вообще другой.

Задачник она при этом не открыла и страницу не заложила, а так и держала его, прижимая к груди. При этом разглядывала пол так внимательно, что я забеспокоился, не потеряла ли чего. Физика в этом деле шла вторым номером, и понятно это стало даже мне, человеку уже подзабывшему, как такие аферы проворачивались в моей юности. Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Поднявшись, натянул штаны и вышел из темноты к остальным.

Незаметно для девчонок дав Мише под ребро, я твердо сказал:

— Это вы по адресу, девчонки. Гридин просто чемпион мира по колебательным контурам.

Тут до Мишки тоже дошло, он смутился, почесал затылок, потом глупо заулыбался:

— Контур? — переспросил он. — Так это же и правда мое, девчонки. Прав Рома. Емкость с индуктивностью, формула на полстроки, а путаются на ней, потому что не смотрят, что в знаменателе под корнем стоит.

— Вот и я говорю Ане, что твое, — согласилась Лена Пападаки. — Ты у нас который вечер рассказываешь про свои волны всем, кто не успел спрятаться. Вот мы и решили, что ты объяснишь по-человечески.

— А я вам не нужен, верно? — уточнил я.

— Спи, Гончаров, тебе еще завтра Вяземского побеждать, — отмахнулась Ленка.

— Хорошо. Только, ребята, отбой уже был, — напомнил я. — Дежурный по коридору ходит. Если поймает — всем влетит, еще и скандал поднимется.

— Дежурный до отбоя только ходит, а после спит у себя, я вчера проверял, — возразил Гридин. — Ром, ну сам подумай: они же с задачей пришли, а не в карты играть. Давай я девчонок до комнаты провожу, задачу объясню и вернусь.

— Проводи, — не стал возражать я.

Ну а что, дело молодое. В таком возрасте, помню, и я экзамены сдавал, всю ночь проведя за учебниками. Отсутствие сна организм переносит проще. К тому же заметил, как сияет Аня и как довольно улыбается Лена Пападаки, которую, очевидно, Лемешко взяла как поддержку.

— Ладно. Объяснишь, проводишь и обратно.

— Ага, — обрадовался Гридин. — Десять минут, Ром. Край — двадцать.

— Через полчаса не вернешься — сам пойду искать по всем этажам, еще и дежурному сдам. И сам будешь объясняться утром.

— Понял, понял, — замахал руками Миша.

Метнувшись назад в комнату, он зачем-то вытащил из-под койки фанерный ящик с приемником и сунул его под мышку.

— А ящик тебе зачем, Миш? — хмыкнул я. — Ночь на улице.

— Наглядное пособие, — радостно пояснил он.

— Ну-ну.

Дверь за ними закрылась. А я лег, успел подумать, что напрасно отпустил, и провалился в сон.

Разбудил меня второй стук, на этот раз торопливый, совсем не такой, как первый. Отмеренные полчаса я, получается, проспал? Точно, на часах шел уже второй час ночи!

За дверью стояла одна Аня. Одна. В глазах ее блестели слезы, и лицо было такое, что я проснулся окончательно раньше, чем она открыла рот.

— Что случилось, Ань? — хрипло спросил я.

— Рома, там Миша сейчас Долгорукова ударит.

— Здрасьте, приехали, — опешил я. — И с чего вдруг?

— Да это… — замялась девчонка. — Там долгая история. Давай потом. Сначала разнять надо!

Она была права, и я, торопливо сунув ноги в кеды, спросил, уже закрывая за спиной дверь:

— А Лена где?

— Осталась с ними, она меня и послала, — охотно пояснила девчонка, обнадеженная моим согласием. — Говорит, беги за Гончаровым, потому что Миша сейчас только его послушает.

Мы быстро — но очень тихо, не забывая про дежурного, — пошли к дальней лестнице.

— Аня, теперь коротко и по порядку, — вполголоса попросил я. — Кто там, кроме Долгорукова? И откуда он вообще взялся?

Аня двигалась почти бегом и говорила шепотом, сбиваясь и глотая окончания слов:

— Юсупов Дима, тот, что с Вяземским ходит, больше никого. А мы сидели на площадке между третьим и четвертым, там окно высокое: Миша приемник на подоконник поставил, шнур в розетку воткнул, антенну вниз по пролету спустил и показывал мне, где у него контур и почему ночью ловится, а днем нет.

— И что, ловилось у него?

— Начало ловиться! — даже приостановилась Аня. — Ром, честное слово, я сама слышала. Сперва треск один, а потом говор пошел такой… не наш совсем, то ли китайцы, то ли японцы. Миша ручку держал двумя пальцами и аж дышать перестал.

— А столичные там откуда взялись? — вернул я ее в конструктивное русло, одновременно подталкивая к лестнице, чтобы не теряла времени.

— Не знаю, Ром, сверху откуда-то спустились. Пришли на голоса, и сначала все было нормально, просто общались. Мы даже смеялись вместе. Юсупов спрашивал, где Миша детали брал и сколько все это весит. А Долгоруков посмотрел на ящик и сказал что-то обидное. Типа из такого допотопного радиоприемника в деревне, наверное, самогон гонят, какая уж ему Япония.

— А Миша, конечно, в долгу не остался, — утвердительно сказал я.

— Ответил, еще как! Он же за словом в карман не лезет. Сказал, что только полный неуч перепутает деревню со станицей. И что самогон у них в станице делают из абрикосов, а не из фанеры. — Аня перевела дух. — А Долгоруков тогда резко сдернул приемник с подоконника, прямо со шнуром, аж вилка из розетки выскочила. Поднял над перилами и объявляет: «Конфискуется до извинения». Лови, говорит, свою Японию в полете, колхозник. Миша к нему — а он такой: «Еще шаг — и ящик полетит». А сам смеется, будто шутит так! Рома, он же нарочно уронит, ему от этого весело!

Тут я прибавил шагу. Ярость Гридина меня не удивила ни на грамм. Миша сам зубоскалит с утра до ночи и стерпит любую насмешку, потому что умеет ответить, но приемник! Приемник он собирал своими руками, копил на детали и покупал их через третьи руки, потом вез через полстраны в фанерном ящике и с гордостью показывал девушке, которая ему нравится. А теперь эта вещь висела над лестничным пролетом в чужих руках. Боря реально по краю сейчас ходит, дурачок.

На площадке между третьим и четвертым горела единственная лампа под потолком, и в ее свете стояли все четверо. Место Миша выбрал с умом: провод, спущенный в пролет, с улицы не увидишь, и дежурному он на глаза не попадется. После вчерашнего требования убрать парень, выходит, не сдался, а просто увел антенну с фасада внутрь.

Приемник стоял на перилах, наполовину свесившись над пролетом. Боря Долгоруков придерживал его одной ладонью — не держал даже, а не давал упасть, слегка покачивая. Шнур с вилкой и антенный провод свисали с ящика в темноту пролета.

Миша Гридин стоял в двух шагах, опустив руки вдоль тела и сжав кулаки, и по нему было видно, какой силы воли ему стоит сдержаться. На подоконнике лежал всеми забытый задачник. Дима Юсупов подпирал стену, засунув руки в карманы спортивных штанов, но не смеялся.

А между Мишей и длинным Борей, чуть сбоку, втиснулась Пападаки и тараторила:

— Гридин, да успокойся ты уже! В правилах подтверждения четко написано: применение физической силы в отношении другого участника влечет немедленное отстранение от выполнения работ до принятия решения Государственной комиссией. Тронешь его — и на физику завтра поедем без тебя, ему только того и надо. А тебе, Долгоруков, объясняю на пальцах: уронишь чужую вещь — это уже не шутка, это порча имущества. Будешь отвечать по закону! А наши тебе голову отвинтят!

— Ленуська, ты меня уже десять минут пугаешь, это уже утомляет, — скучающе отозвался Боря. — Отвинтят, не отвинтят… Пусть радиолюбитель извинится за самогон, я отдам ему его фанерный сундук, и на том разойдемся.

— За самогон извиняться будешь ты, потому что ты его первым и приплел! — прорычал Миша.

Тут Боря увидел меня и обрадовался. Этот момент я подметил — не испугался, ни смутился, а именно обрадовался. Интересно…

— О, ну наконец-то, — объявил он. — Приазовск в полном составе. Представляешь, Гончаров: у вас тут научный вечер. Этот клоун собрал ящик, решил, что это радиоприемник, и ловит в нем Японию. Ночью, на лестнице. Днем Япония, надо полагать, закрыта.

— И поэтому чужой приемник висит над пролетом? — насмешливо спросил я.

— Не висит, а нависает, — поправил Боря и качнул ящик, отчего Мишка дернулся всем телом. — Видал, Роман, какой нервный у тебя товарищ? Вот пусть, раз так, первым и извинится. А то проверим, умеет ли его Япония летать.

— Он его за шнур дернул, Ром, прямо из розетки! — чужим и незнакомым голосом прорычал Гридин. — Там лампы, пайка, я его полгода собирал. Поставь, зараза, на место!

Расклад был поганый. Бить нельзя: дернется рука — и ящик полетит вниз, в лестничный колодец. Орать нельзя по той же причине, да и дежурного можно накликать. Самому Долгорукову не нужны ни Гридин, ни его Япония — ему просто скучно, а издеваться над другими для него явно интереснее подготовки к физике. В общем, понятно, что чем громче мы кричим, тем дольше он будет играться. Нужен другой довод.

Пришла малодушная мысль: сломает Мишкино радио — сам и вылетит, одним соперником в рейтинге меньше. Но я ее придушил — ящик-то Мишкин — и медленно шагнул вперед.

— Миш, стой, где стоишь, — сказал я, не оборачиваясь. — И молчи. Я сам.

Секунды три он дышал у меня за спиной так, что я слышал каждый вдох, но с места не двинулся. Аня встала рядом, плечом к его локтю.

— Поставь приемник на подоконник, — сказал я Боре. — Потом разберемся, кто кому и за что должен.

Он был выше меня на голову и шире в плечах, а рукава футболки закатал, надо полагать, для внушительности.

— А если не поставлю? — усмехнулся Борька.

— Аня, — позвал я, не сводя с него глаз. — Поднимись на пятый и разбуди свою дежурную. Скажи так: Борис Долгоруков отнял чужую вещь и угрожает разбить. Мы тут подождем, никто никуда не уйдет.

Аня сделала два шага к лестнице.

— Отлично, — оживился Боря. — Заодно расскажешь дежурной, как приазовские после отбоя девок по этажам водят. Про такое вся комиссия завтра с удовольствием послушает.

— Расскажу, — согласился я, и Аня остановилась. — Мишу я сам попросил проводить девушек до пятого. Мне за нарушение выпишут выговор. Ну и все. А вот что касается тебя…

— Смотри-ка, какой у нас смелый рекордсмен! — нервно хохотнул он, перебив меня.

— А вот ты, Боря, будешь объяснять дежурной и нашему уполномоченному, зачем уничтожил чужой труд. Нас тут трое свидетелей, Боря. И Дмитрий, надеюсь, тоже подтвердит. — Я кивнул на Юсупова.

В прошлой жизни такую сцену уже снимали бы на телефоны со всех сторон, и к утру она разошлась бы по сети. Здесь свидетели работали глазами, и для меня это было даже лучше.

Боря глянул на Юсупова через плечо и, кажется, только теперь вспомнил, что тот вообще здесь стоит.

— Дима, — сказал я. — Я не прошу тебя вставать на нашу сторону. Просто скажи одно: что будет с ламповым самодельным радиоприемником, если уронить его с четвертого этажа?

Юсупов помолчал, и по лицу его было видно, что отвечать ему не хочется, а отмолчаться не выйдет.

— Вхлам, — выговорил он наконец. — Лампы, пайка — все насмерть, такой заново полгода собирать. Поставь, Борь. Подколоть — одно дело, угробить вещь, которую человек своими руками сделал… Совсем другое.

«В другом мире сказали бы, что не по понятиям», — подумал я.

— Дим, ты чего? — выпучил глаза Долгоруков. — Ты вообще с кем сюда пришел?

— Да ни с кем я, Борь… Поставь, говорю. Не смешно уже.

Система молчала. Я поймал себя на том, что жду от нее окна с каким-нибудь щедрым предложением на этот случай, и обозлился: своей головой, Гончаров, надо думать. Своей.

— На подоконник поставь коробку, Боря, — повторил я. — И разойдемся.

Долгие пять-шесть секунд Долгоруков молчал, после чего перехватил ящик, снял его с перил и небрежно опустил на подоконник. Внутри звякнуло, и Миша вздрогнул всем телом.

— Да подавитесь, — сказал он. — Фанера и лампы, тоже мне сокровище. — Посмотрел на меня в упор, стоя так близко, что я разглядел веснушки у него на носу и понял, что он младше, чем кажется при таком росте и плечах. — Самоделкины, блин. Нашелся нянька. Рекордсмен хренов…

— Нянька стала бы тебя уговаривать, Боря, — усмехнулся я. — А я просто объяснил, что будет дальше. У нас в группе есть Яша Кац, шахматист. Он бы тебе сказал, как важно уметь просчитывать последствия своих поступков.

Тем временем Гридин уже стоял у приемника — ощупал углы, заглянул внутрь, проверил, плотно ли сидят лампы. Потом воткнул вилку в розетку и замер.

— Лампам прогреться надо, — сказал он в пространство.

Ждали молча. Потом ящик тихо зашипел, и Миша выдохнул.

— Ничего не отбил, — сообщил он не то приемнику, не то Боре. — Повезло тебе, Долгоруков.

Он спустил антенный провод обратно в пролет и повел ручку настройки, замирая на каждом писке. Треск. Свист. Опять треск. Уходить теперь стало неинтересно, и все стояли и слушали.

Боря повернулся к лестнице. И тогда из динамика сквозь помехи пробился спокойный мужской голос, и говорил он не по-русски. Потом голос пропал, вернулся, а следом пошла музыкальная заставка — три ноты, потом еще три. И опять речь.

Миша застыл, положив пальцы на ручку.

— Это японский, — сказал Юсупов. — Я этот говор узнаю, видел несколько их фильмов с субтитрами.

Аня подалась к подоконнику.

— Япония?

— Она самая, — благоговейно ответил Гридин.

Боря открыл рот, но Миша поднял палец:

— Тихо. Волну собьешь.

И это оказалось лучше любого удара в челюсть, потому что на Борю он даже не посмотрел. Не для него старался.

Голос из фанерного ящика звучал спокойно и деловито, а над Обью, над всем студгородком с четырьмя одинаковыми корпусами и расписаниями, приклеенными к стенкам в холлах, разносилась ночью чужая речь, которую поймал в лестничном пролете вчерашний школьник из Кущевской станицы.

— Ночью дальше берет, Ань, — пояснил Миша, не отрывая пальцев от ручки. — Днем глухо, а сейчас идет. Я эту волну от самого Сальска веду, только в поезде колеса мешали, а тут окно высокое и провод длиннее пошел, вот она и села.

— Долгоруков, не уходи, — окликнула Пападаки. — Вот же она, твоя летающая Япония. Прикинь, какой самогон бы из нее получился? Настоящее саке! Постой, послушай, мы никому не расскажем, какой ты…

Последнее ругательство она произнесла одними губами, но было оно таким хлестким, что даже Юсупов улыбнулся.

Боря не ответил. Что-то пробормотав, он пошел вниз, и шаги его слышались еще этажа полтора.

А Юсупов остался на площадке.

— Гридин, а усилитель у тебя тоже на лампах? — спросил он, подойдя к подоконнику. — Транзисторный меньше получился бы.

— Получился бы, — согласился Миша. — Только подходящие транзисторы покупать надо, а две лампы от старого приемника достались, одну в радиокружке выпросил, там руководитель добрый. Паяльник мать отобрала еще в мае, так я у соседа паял, по вечерам.

— Коротковолновый? — кивнул на антенный провод Юсупов.

— Ага. На УКВ чище, зато Япония до нас не дотянется.

— У отца в лаборатории приемная аппаратура стоит в стойках. — Юсупов присел на корточки, чтобы заглянуть в ящик сбоку. — Там оборудования на полкомнаты, спутниковая тарелка во дворе и за пультом круглые сутки кто-нибудь дежурит. А у тебя фанера, шнур и лестница… Слушай, Гридин, а покажи мне схему завтра, а?

— Покажу, — важно сказал Гридин. — После физики. Только сразу говорю: схема не срисованная, я ее под свои детали переделывал.

— Тем интереснее, — сказал Юсупов. — У отца все по книжке, и половина все равно не работает.

Я отошел к перилам, потому что в этот разговор мне было уже не влезть, и рядом со мной оказалась Пападаки.

— Ром… — сказала она.

Я повернулся. Без насмешки по имени она меня еще не называла.

— Ты ведь не знал, что Боря послушается?

— Понятия не имел.

— И все равно давил так, что он послушал.

— Так надежнее было, Лен. Полез бы Миша со своей праведной агрессией, и ящик точно улетел бы вниз, а Мишу потом еще и отстранили бы. А он этого не заслужил.

Пападаки заглянула мне в глаза, словно пыталась в них что-то рассмотреть. Раньше она разглядывала меня так, будто искала в решении ошибку, которую все остальные почему-то не замечают. Теперь взгляд задержался дольше, чем требовал разговор, и был какой-то… заинтересованный?

Я смутился, вот этого мне сейчас только не хватало.

— А если бы он все-таки уронил? — спросила Лена.

— Значит, уронил бы, — согласился я. — И объяснялся бы за это с комиссией. А новый приемник мы с Мишей собирали бы уже вдвоем.

— А ты, оказывается, совсем не такой, каким кажешься, Рома Гончаров.

— Ох, Лен, с июня мне это говорят каждый день.

— Думаю, еще не раз скажут, — усмехнулась Пападаки.

Аня оторвалась от приемника только тогда, когда Миша выключил его сам и вытащил шнур из розетки под подоконником. Ночей на Японию, по его словам, у нас оставалось еще три.

— Миш, а после физики, может, еще кого-нибудь поймаем? — спросила Лемешко.

— Поймаем, Ань, — пообещал Гридин. — Теперь я знаю, где и на чем ловить.

Юсупов ушел к себе, зевнув, попрощавшись и напомнив, что днем зайдет за схемой.

Миша вытянул из пролета антенну, сматывая провод кольцами на локоть, уложил все поверх ящика. Аня забрала свой задачник. До пятого этажа мы девушек проводили вдвоем. Пападаки открыла дверь, пропустила Аню вперед, а сама задержалась на пороге и оглянулась, словно проверяя, смотрю ли я ей вслед. Я смотрел, потому что полюбоваться было на что. И тут же на себя за это разозлился.

Когда вернулись к себе, Миша сунул ящик под койку, лег и минуты три молчал.

— Ром.

— Спи уже!

— Как думаешь, Ромыч, а Анька правда из-за меня пришла?

— Нет, Миш. Ей срочно понадобился колебательный контур в двадцать минут двенадцатого.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Спи, радиолюбитель. Через пять часов вставать.

Утром нас с Мишей разбудила Кира, постучавшая в дверь с коротким возгласом:

— Подъем, народ, семь часов!

С трудом разлепив глаза, я понял, что гридинские радиопоиски дорого мне обошлись. Голова была чугунная, а тело требовало еще хотя бы полчасика сна. А лучше три.

Зато Гридин вскочил свежий, как огурец с грядки, и, до отвращения жизнерадостно напевая себе под нос, принялся заправлять койку.

— Миш, ну как так? — просипел я, нашаривая ногами кеды. — Ты спал меньше меня, а скачешь как кузнечик.

Он заправил одеяло, любовно поправил торчащий из-под койки угол ящика и воскликнул:

— Так день какой, Ром! Физика сегодня! Это тебе не сочинения писать!

И чего я спрашивал? С ним и так все было ясно. Физика физикой, а сиял он, сто пудов, не из-за грядущего экзамена. Вспомнив вчерашнее, я усмехнулся, но решил догадки свои придержать и парня не дразнить.

Вместо этого умылся ледяной водой и слегка размялся, после чего более-менее почувствовал себя человеком. Купить, что ли, у системы немного бодрости? Мысленно усмехнувшись, отмахнулся от этой мысли, а то скоро и шагу без нее ступить не смогу.

В коридоре у лестницы нас уже ждали девушки, и Аня Лемешко, увидев Гридина, просияла.

— Доброе утро, мальчики, — сказала Лена Пападаки и оглядела меня с головы до ног. — Ром, а ты чего такой помятый? Формулы зубрил?

— Вспоминал кое-чей колебательный контур, Лен, — ответил я.

Она рассмеялась, Аня с Мишкой почему-то покраснели, и мы всей толпой спустились во двор, а оттуда двинули к столовой.

А там… Там пахло так, что в моей чугунной голове моментально прояснилось. На раздаче давали блины! Да какие! Целые стопки ароматных, пузырчатых, с румяной каемкой по краю, а к ним подавали сметану, вишневое варенье и растопленное масло. Рядом дымился пышный омлет с ветчиной. А еще из большого блестящего бака разливали какао, и оно было настоящее, со сладкой молочной пенкой.

Я сразу взял двойную порцию всего, потому что после такой ночи организм хотел жрать. Первый блин, смазав вареньем, умял целиком, в один присест, а дальше заставил себя жевать нормально, смакуя каждый кусок. Готовили здесь как в хорошем ресторане моей прошлой жизни, только там я всегда сидел один, за столиком у окна, а здесь вокруг гудела вся наша делегация.

Под потолком тарахтел телевизор. Шло то же утреннее шоу, что и вчера, где достижения страны чередовались со светскими новостями. Вела его молодая женщина с такой ослепительной улыбкой, что все в зале нет-нет да и поглядывали наверх. Она как раз заканчивала разговор с каким-то седым академиком и, повернувшись в камеру, объявила:

— А всем участникам подтверждения в Новосибирске наша редакция желает удачи! Сегодня у них физика. Мы болеем за каждого, но за одного человека, вы знаете, вся страна болеет отдельно.

— Это она про тебя, Гончаров, — авторитетно сообщила Оксана Бондарь, пододвигая мне пиалу со сметаной. — Ешь давай. А то на твою заспанную физиономию смотреть больно. Ты чем там ночью занимался?

— Физикой, — соврал я, поспешно проглотив кусок, чтобы не говорить с набитым ртом. — Спасибо, Оксан.

— Красивая она все-таки, — вздохнула Аня Лемешко, глядя на экран. — Лика Стрельцова. Моя мама каждое утро смотрит ее шоу.

— Говорят, она вообще с юга, чуть ли не из наших краев, — подхватила Оксана. — Своя, короче. Может, потому и за Ромку болеет.

— У нас вся страна своя, — хмыкнул Яша Кац, отпивая какао. — Кстати, шоу это куча народу смотрит. Я в газете читал интервью со Стрельцовой, она рассказывала, что миллионов тридцать аудитория. А батя это шоу у нас в аптеке с утра включает, чтобы люди в очереди не скучали.

На экране тем временем показали Дом Единого испытания. Ведущая Лика Стрельцова сказала что-то теплое и вдохновляющее про «тысячу лучших умов страны», после чего пожелала их родителям крепких нервов.

Мы, тысяча лучших умов страны, отозвались понимающим смешком.

— Мои, наверное, сейчас тоже смотрят… — начала Аня, но, прикинув разницу во времени, покачала головой. — А нет, они спят еще, дома же утро на три часа позже. Получается, когда мои репортаж увидят, мы уже физику будем писать.

— Ничего, — пожала плечами Оксана. — Главное, что результаты вовремя узнают.

А за соседними столами происходило кое-что поинтереснее утреннего ТВ-шоу.

Столичная компания завтракала в дальнем углу, как обычно своим кругом. Вот только круг этот внезапно стал на одного человека меньше. Боря Долгоруков сидел за отдельным столом, спиной к своим, и с такой яростью пилил ножом блин, словно тот был в чем-то виноват.

— Смотри-ка, — вполголоса заметил Гридин, проследив за моим взглядом. — Долгорукова-то свои за стол не пустили. Проштрафился, видать.

— Может, сам не сел, — пожал плечами я. — Нет настроения, не захотел общаться. Или за физику переживает.

— Ага, переживает, — выразительно надул щеки Мишка. — Он же вчера…

— Тихо ты, — шикнула на него Ленка Пападаки, не поднимая головы от кружки с какао. — Нашел место. Вон Лариса Матвеевна смотрит.

Что там у столичных произошло, оставалось только гадать. То ли Юсупов рассказал, как Боря чуть не угробил чужой приемник, и остальным это не понравилось, то ли ночная история вообще ни при чем, и они что-то с Вяземским не поделили. Сам Костя, к слову, завтракал как ни в чем не бывало и в сторону Бори не смотрел. Как будто того не существовало.

Пока я размышлял, Дима Юсупов встал и подошел прямо к нам. За столом сразу стало тише, все заинтересованно уставились на парня.

— Доброе утро, — сказал он и протянул руку Гридину. — Михаил, я насчет схемы. После физики зайду, как договаривались?

— Заходи конечно, — важно ответил Миша, пожимая руку. — Только сразу предупреждаю, что схему перерисовывать не разрешу.

— Переживу как-нибудь, — усмехнулся Юсупов и, кивнув остальным, ушел к своим.

Оксана проводила его взглядом и высказалась за весь стол:

— Ну и дела, это чего делается-то? Столичный — и сам к нам, еще и руки жмет! Куда мир катится?

— В правильную сторону катится, Оксан, — сказал я и допил какао. — Везде есть хорошие люди, хоть в станице, хоть в столице. Ведь как говорится…

Тут я осекся, заметив, что Кира смотрит на Лену, а та на меня. У обеих были неопределенные выражения лиц, прямо-таки загадочные, и я, взрослый человек, смутился, сбился с мысли, и Гриша Шульга невпопад договорил за меня:

— Хороший человек не профессия, так мой дед говорит.

Потом разговор сам по себе съехал на то, чего каждый ждет от оставшихся дней в Новосибирске.

— Я вот химии больше физики боюсь, — признался Гриша Шульга. — Физика — штука понятная, жизненная. А химия? Пугает меня химия, в общем.

— В физике главное не перепутать, что дано, а что надо найти, — заметила Альфия Галиева. — Люди половину ошибок делают не от незнания, а от невнимательности.

— Как думаете, сегодня задачи со звездочкой в конкурсной части будут? — поинтересовался Марк Соболевский, дожевывая последний блин.

— Да кто ж его знает, скоро выясним, — пожала плечами Кира и повернулась к Осокину: — А ты чего молчишь, Вадик? Сегодня же физика, твой предмет.

— Потому и молчу, — спокойно ответил тот. — Не буду говорить пока «гоп». После скажу.

Осокин и правда за весь завтрак так ни разу и не улыбнулся, сидел весь такой собранный и сосредоточенный, как перед прыжком с обрыва в воду.

Зато Гридин перед выходом сладко, с подвыванием, зевнул, и Кира, оглядев нас, как строгая учительница класс шалопаев, сурово покачала головой:

— Снова не выспался, Миша? Опять небось Японию ловил?

— Ловил, — гордо ответил Мишка, ничуть не смутившись, и ухмыльнулся. — Поймал!

Его тут же закидали вопросами, и он долго и нудно рассказывал, как именно поймал, не упоминая, впрочем, остальных участников этого эпохального события в жизни отдельно взятого Михаила Гридина.

В четверть девятого те же автобусы повезли нас к Дому Единого испытания. Выдали пропуска, собрали личные вещи в опечатанные ячейки, распределили всех по двенадцати залам… В общем, все шло заведенным порядком, и даже толпа в вестибюле гудела уже как-то без прежнего ажиотажа.

Выданный код отправил меня в четвертый ряд, в самую середину зала.

— Работа по физике, — объявил инструктор с повязкой, дождавшись тишины, после того как все расселись и двери заперли. — Продолжительность — три часа. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, до ее окончания конкурсные задания не открывать, дождаться отдельной команды. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

В девять по всем залам прозвенел звонок, и я открыл первый лист работы.

Подтверждающая часть встретила меня как родная. Цепи, блоки, наклонные плоскости, тепловой баланс — все то, из чего состояла половина моей взрослой жизни, только в школьной упаковке. Писалось легко, и думать приходилось не над физикой, а над тем, чтобы не решать взрослыми методами то, что школьнику положено вычислять через три формулы.

Закончил я эту часть одним из первых, а потом до команды сидел, борясь с зевотой и желанием уронить голову на руки.

Вот чего мне сегодня по-настоящему не хватало, так это свежей головы. Короткая ночь напоминала о себе песком под веками, и я в который раз подумал, что Кира со своим режимом права, а мы с Гридиным — два великовозрастных балбеса. Ну ладно, один великовозрастный, а второй просто балбес, для которого хобби дороже важнейшего экзамена в жизни. Хотя… беру слова назад, не хобби, а симпатичная девушка… Но, блин, будут же у них еще три дня поезда!

В общем, я размышлял над всякой ерундой, просто чтобы загрузить мозг и не уснуть. Даже над таким важнейшим вопросом, нравится ли мне Кира Ясенева. Решил, что нравится. Потом подумал о Лене Пападаки и понял, что и она нравится. Вздохнул и укорил себя: мало того что девчонки в несколько раз младше меня настоящего, так еще и выбираю. В общем, запретил я себе думать об этом, и, к счастью, вскоре пришло время конкурсной части.

По отдельной команде вскрыли пакеты.

Задачи пошли составные и с подвохом, на понимание. Не просто «найдите силу тока», а «оцените, обоснуйте». Такое я любил.

В одной требовалось объяснить, почему спутник не падает на Землю, хотя все время падает, и рассчитать высоту орбиты по периоду обращения. В другой давали схему измерительного моста и спрашивали, что она покажет при обрыве в одном из плеч и почему стрелке верить нельзя. С мостами я в прошлой жизни наигрался досыта, так что на этой задаче даже отдохнул.

Писал я ровно, без единой заминки, и уже прикидывал, что сегодня отрыв от Вяземского можно и нарастить.

А потом дошел до последнего подпункта, за который давали целых восемь баллов, и прочитал:

«Атомы массой M, нагретые в печи до температуры T, вылетают горизонтально через отверстие атомных размеров диаметром D. Классической угловой расходимостью пучка пренебречь. Оцените диаметр атомного пучка после того, как он пролетит расстояние L. Числовой ответ не требуется, приведите оценочную формулу и обоснование».

Ну, пучок и пучок. Инженерный рефлекс сработал раньше мысли: диаметр на выходе плюс расходимость, диаметр пучка равен D плюс два L на тангенс половины угла раствора. Осталось найти угол.

А углом велено пренебречь. Понятно почему — тепловой разлет у атомов во все стороны, такой веер в приличной установке отсекают, вот составители его и убрали одной строкой, чтобы не мешался.

Но тогда, по всей инженерной логике, пучок должен лететь ровной полосой диаметром D до самого экрана. Бери и пиши D. Вот только за «бери и пиши» восемь баллов не дают, да и M с T в условии стояли не для красоты. Значит, даже без классической расходимости пучок почему-то должен был расширяться. Но почему? А вот этого я, хоть убей, не видел.

Перечеркнув выкладку, я посидел, глядя в лист. Тут еще и голова, как назло, разболелась.

Пройдя вдоль ряда, наблюдатель скользнул взглядом по моему черновику и двинулся дальше, а я поймал себя на том, что тру глаза, как детсадовец перед сном. Так… Где-то в этой задаче была дверь, а я ломился в стену рядом с ней. Зачем-то ведь в условии сказано, что отверстие атомных размеров. Зачем? Для красоты такие вещи в задачи не пишут…

Мысль скреблась где-то совсем рядом, но ухватить ее не получалось. Всю взрослую жизнь я считал железо, в котором любая деталь была элементом с местом, скоростью и чертежом.

На настенные часы я старался не смотреть, но взгляд сам возвращался к стрелкам. Фиксированное время конкурсной части утекало, а на кону стояли восемь баллов — при том, что весь мой отрыв от Вяземского составлял три.

И задания Системы получить первое место со сроком пятого августа с меня тоже никто не снимал.

Окно всплыло перед глазами раньше, чем я успел даже подумать о такой возможности. Система наблюдала за моими метаниями, зараза, и момент выбрала — лучше не придумаешь.

— Кир… это ты? — сдуру брякнул я, вглядываясь в незнакомое лицо.

— Нет, великая княжна, — фыркнула девушка Кириным голосом. — Ты на солнце перегрелся, что ли, Ромка? Пойдем, наши уже в автобусе.

— Ага, иду, — сказал я и пошел, на ходу прикидывая, как доживу до восьми вечера.

В компьютерных играх из прошлой жизни такое называлось дебафом. И этот дебаф был настолько же странным, насколько и издевательским.

Но делать нечего, предстояло как-то изворачиваться. Своих я решил вычислять по голосам, походке и приметам, благо за время, проведенное в дороге, мы с ребятами узнали друг друга неплохо. Например, у Гриши была весьма характерная манера вытирать ладонь о штанину, Оксанин звонкий голос я мог расслышать из соседнего автобуса, а тяжелая черная коса Пападаки, да и в целом фигура, смотрелись так эффектно, что при всем желании ни с кем не спутаешь. Так что ничего, прорвемся — надо лишь немного внимательности.

Парни и девушки в автобусе оживленно разговаривали, обсуждая предстоящий обед и луноходы, я же в разговоры благоразумно не встревал и до самого центра города механически на всякий случай улыбался всем подряд.

Ресторан оказался на правом берегу, у самой воды. Белые скатерти, тяжелые шторы, официанты в наглаженных рубашках. В зале пахло так аппетитно, что вся наша делегация ускорила шаг.

— Божечки, — прошептала Оксана Бондарь, увидев накрытые столы. — Это все нам?

И правда, угощать нас собирались по-царски. На закуску стояли расстегаи с рыбой и соленые грузди со сметаной, потом принесли уху из нельмы, а за ней пельмени в горшочках, под крышкой из теста, которую полагалось проламывать ложкой. Пельмени были с дичью и таяли во рту раньше, чем успеваешь их раскусить. К этому великолепию прилагался брусничный морс в запотевших кувшинах, а на десерт обещали медовик.

— Столько сладкого не одобряю, но сегодня санкционирую, — объявила на весь стол Руденко, и наши грянули «ура».

Сидя за столом с незнакомцами, я ел и благодарил систему, что за сегодняшнюю подсказку она не потребовала снова пожить без вкуса. Все-таки есть справедливость на свете.

— Не понимаю, — заявил, судя по жестикуляции и тембру голоса, Яша Кац, разделываясь со вторым расстегаем. — Нет, так-то я много чего понимаю, но тут не понимаю. С чего вдруг нам такая честь?

— Может, всех возят, только партиями, — предположила девушка с голосом Ани Лемешко. — Ресторан-то не резиновый.

— Ага, партиями. Что-то вчера я ни про какой ресторан не слышал, — усомнился Кац и снова взялся за расстегай.

— Говорят, княжна попечительствует чему-то такому… образовательному, — неуверенно добавила Аня. — Мне девочка из ярославских рассказывала, что она и в театре тогда речь не по протоколу произнесла, а от себя.

— А я слышала другое! — веско заявила Оксана. — Что она в детстве сама хотела в ученые, а ей по статусу не положено. Вот и компенсирует, возит школьников по обедам и музеям.

— Сплетни это все, — отрезала Лена Пападаки, но тут же добавила: — Хотя про ученых похоже на правду.

Я в обсуждение не лез. У меня с ее императорским высочеством отношения как-то не заладились, причем по моей вине: она спасла мои сорок баллов, по-человечески пожелала удачи, а я сбежал от нее, едва сдерживая рвоту. Блин, надеюсь, она не восприняла это на свой счет. И вот теперь ее особое распоряжение, и наша делегация в списке. Совпадение? Проверить это я не мог никак, а спросить было не у кого.

Кира, кстати, села не с нами, а через стол, и по голосу получалось, что рядом с ней устроился Вадим Осокин. Они весь обед вполголоса разбирали конкурсную часть сегодняшней физики. До меня долетали обрывки фраз и Кирин смех. Уха от этого вкуснее не становилась, в груди что-то сжималось — не иначе, остатки Ромкиной любви давали о себе знать, — но я напомнил себе, что обсуждать работу после экзамена никому не запрещено, и, чтобы отвлечься, потянулся налить себе еще морса.

Объелись все так, что на улицу выходили подобно пингвинам. Какой-то парень в одежде Гриши Шульги наглаживал живот и что-то приговаривал про деда.

У выхода, пока делегации грузились в автобусы, ко мне подошел немолодой человек в вязаном жилете под пиджаком, с очками, сдвинутыми на лоб.

— Роман Петрович, — обрадовался он. — Ну что, как вам сегодняшняя работа? Говорят, последняя задача конкурсной части нынче уложила половину участников. Прямо-таки скосила!

Лицо его я видел прекрасно: и морщинки у глаз, и то, как человек мне рад. А кто передо мной — не имел ни малейшего представления. Хотя, если подумать, голос вроде был знакомый.

И я — каюсь, идиот! — брякнул, совершенно не подумав:

— Простите… мы знакомы?

Незнакомец осекся. Улыбка медленно сошла с его лица.

— Вот, значит, как, — проговорил он совсем другим тоном. — Быстро же вы зазвездились, юноша.

Он повернулся и пошел к головному автобусу, держа спину так прямо, что у меня заныло между лопаток. И только тут до меня дошло. Вязаный жилет. Очки на лбу… Ну и дурак ты, Роман Петрович! Это же Кологривов из московского универа! Он же меня позавчера гонял по тексту Мезенцева при всей комиссии.

Вот и что мне стоило притвориться и ответить что-то нейтральное⁈

— Павел Игнатьевич! — крикнул я вслед, но профессор не обернулся.

Черт… Я обидел Кологривова, единственного человека, который из всей комиссии был на моей стороне и спорил со мной как с равным. Захотелось догнать его и объяснить… но что именно? Что я не узнаю лиц, потому что расплатился этой способностью за подсказку? Капец, Гончаров.

Какая-то девушка подошла и встала рядом.

— Ром, это же был профессор из той комиссии? — спросила она голосом Киры.

— Он самый. Кологривов. И я его сейчас обидел так, что хуже не придумаешь.

— Такое ощущение, что ты его не узнал. Ты сегодня и меня не узнал, у автобусов. Что с тобой, Ром?

— Да все со мной хорошо, — отмахнулся я. — Не выспался просто, вот и торможу.

— Голова болит? — Кира придвинулась ближе и посмотрела на меня в упор. — В глазах не двоится? Отвечай по-человечески, Ром, а то отведу к Ларисе Матвеевне прямо сейчас.

— Вижу отлично, говорю связно, аппетит зверский, — отчитался я. — Веришь?

— Ладно, — сказала она. — Но если станет хуже, ты сам пойдешь к Ларисе Матвеевне, без напоминаний. А я пока побуду рядом.

Врать ей не хотелось, правды я сказать не мог, вот и отбрехался, хотя оправдание, на мой взгляд, было так себе. Можно было бы сослаться на зрение, но тогда она бы точно доложила Руденко.

На юг ехали недолго. Городские кварталы с их кранами кончились, и по сторонам шоссе встал сосновый лес. Рыжие стволы, просвеченные солнцем до самой хвои. На остановках стояли люди с сумками и пакетами, ждали своего автобуса и обмахивались газетами.

Потом над соснами показались решетчатые антенны, и наконец выплыли те самые серебристые купола, на которые в день регистрации махнула рукой гид: туда, мол, экскурсия отдельная.

Вот ведь странно, тут за окном обычная остановка и бабулька с ведром огурцов, а за лесом проектируют лунную базу. Я все смотрел и никак не мог решить, что из этого мне нравится больше.

У проходной института Корнеев пересчитал нас по списку.

— Значит так, молодые люди, — объявил он. — Держимся вместе, за ограждение не заходим, руками ничего не трогаем. Тут вам не музей, тут действующее производство.

Несмотря на строгость, доволен поездкой он был, кажется, не меньше нашего.

Никакого дворца будущего на проходной Института лунного строительства не оказалось. Красный кирпич, свежее стекло, запах сосен, сварки и мокрого бетона. А за проходной половина корпусов еще стояла в лесах и между ними лежали трубы. Рядом с официальной вывеской притулилась фанерная доска, на которой от руки было выведено: «Требуются токари шестого разряда. Общежитие предоставляется».

— Лунную базу, значит, тоже токари делают, — уважительно протянул Гриша Шульга, дочитав объявление. — А я думал, тут одни академики.

— Академики чертят, — сказал я. — А летает то, что выточено.

Помещение, в которое нас завели, называлось залом первой колеи. Посреди него на низком постаменте стояло полуметровое колесо с металлической сеткой вместо шины и грунтозацепами, как у трактора. Рядом за стеклом лежала горстка серого порошка и стальная буровая головка.

— Обратите внимание, это запасное колесо «Лунохода», — сказала экскурсовод, пожилая женщина с указкой. — А это грунт, доставленный станцией «Луна-24», несколько миллиграммов. Запомните этот зал, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Программа не стартует с чистого листа, она продолжает колею, которая уже проложена там, наверху. Колея ждет нас без малого тридцать лет. Теперь по ней пойдут новые машины.

Гриша так уставился на колесо, что, кажется, забыл дышать.

В соседнем зале половину пола занимал серый рельефный макет в кратерах с флажками и нитками дорог.

— Южный полюс Луны, — объяснила экскурсовод, обводя макет указкой. — Вот посадочная зона, вот дорога к предполагаемым залежам льда, дальше площадка энергетического комплекса. А жилой модуль будет вот здесь, под слоем грунта, потому что от радиации там больше прятаться не за что.

На стене висел рабочий график программы. Мне он понравился больше макета, потому что даты на нем были зачеркнуты и переписаны, поля испещрены красными замечаниями, а один срок исправляли, судя по слоям, трижды. Значит, программа не для галочки, и работы активно ведутся, а планы актуализируются.

— Ретрансляторы и разведка — через два года, — читала вслух незнакомая девчонка с голосом Альфии Галиевой. — Грузовая посадка — через четыре. Люди — после одиннадцатого года… Ой, тут переправлено. После двенадцатого.

— Это хорошо, что переправлено, — не выдержал я и поделился своими выводами: — Значит, графиком пользуются, а не просто на стену повесили.

— Верно рассуждаете, молодой человек, — раздалось сбоку.

Рядом с макетом стоял сухощавый человек в сером рабочем халате поверх рубашки с галстуком. Он посмотрел на меня со сдержанным интересом. Кто он, лицо мне опять не подсказало, таблички на халате не имелось, и я записал его в инженеры.

— А по каким причинам чаще всего съезжают сроки? — спросил я. — Из-за техники или финансов?

— Из-за грунта, — ответил он, и в глазах у него что-то дрогнуло. — Деньги считать научились, технику тоже. А вот пыль… Пыль там не такая, как мы думали. Липнет, забивается в уплотнения, режет их, как наждак. Треть наших переносов — это она.

— Значит, узлы надо закрывать так, будто работаете в цементной пыли под напряжением, — прикинул я вслух. — Лабиринтные уплотнения, продувка… хотя газа туда не навозишься. Тогда механическая защита, а чинить не на месте, а заменой всего узла, сам же элемент делать быстросъемным.

Человек в халате склонил голову набок и посмотрел на меня.

— А вы, собственно, кто по специальности, молодой человек?

— Школьник я по специальности, — вздохнул я. — Выпускник. Просто отец у меня крановщик, я возле техники вырос.

— Хорошо выросли, — серьезно сказал он. — Минутку… Кажется, я вас где-то видел…

— Да это же Ромка Гончаров! — синхронно воскликнули сразу несколько голосов. А голос Лены Пападаки добавил: — Рекордсмен!

— Ну, тогда понятно, — обрадовался человек в халате. — Достойная у нас смена подрастает!

Дальше мы шли по залам уже вместе, и человек в халате понемногу перехватил ведение экскурсии. В зале жизнеобеспечения, где за стеклом зеленели грядки пшеницы и карликовых томатов, он показал контур воды, объяснил, как она уходит из теплицы, подвергается очистке и возвращается.

— На Земле, если кран поломается, это просто лужа на полу, — заметил он. — На Луне это вода, которую везли четыреста тысяч километров.

— А человек в этом контуре — тоже звено? — спросила вдруг… кажется, Люда Крамаренко. — Ну, то есть… по нему тоже считают баланс? Сколько воды, сколько воздуха, сколько чего вернется?

— Считают, барышня, еще как считают, — оживился наш проводник. — Медики считают. Есть у нас целый Центр космической медицины, вон его крыша за теплицей. Интересуетесь?

— Я в медицинский собираюсь, — тихо, но твердо сказала Люда. — А что нужно, чтобы потом к вам, в космическую?

— Врачебный диплом, здоровое любопытство и упрямство, — улыбнулся он. — Судя по вопросу, половина всего этого у вас уже есть.

В центре управления стояли ряды одинаковых персоналок, и Миша Гридин, конечно, не утерпел.

— Это у вас «Векторы»? — спросил он с видом знатока. — На таких вся Луна считается?

— Это пульты, — снисходительно ответил дежурный инженер за ближайшим экраном. — Считает «Эльбрус» в соседнем корпусе, машинный зал там на пол-этажа. А тут только рабочие места.

Потом нам дали порулить. На большом экране ползла картинка с модели лунохода на испытательной дорожке, и желающим предлагали провести машину между камнями с настоящей лунной задержкой. Команда идет секунду с четвертью, ответ ползет обратно столько же.

Первым сунулся, судя по габаритам, Арам Мкртчян, и почти сразу под общий хохот увел модель в булыжник. За ним решила попробовать Оксана. А Миша взялся за ручки, замер и повел машину медленно, короткими командами, каждый раз дожидаясь, пока экран отзовется.

— Во дает, — уважительно протянули у меня за спиной. Кажется, Степан из уральских.

— Он же радиолюбитель, — пояснил я ему. — У Мишки есть правило: тронул ручку — жди, что ответит, и не дергай второй раз. Тут то же самое, только ждать дольше.

В моем мире это называлось пингом. Здесь такого слова, наверное, не знали, разве что связисты.

Полигон луноходов устроили в старом песчаном карьере за корпусами. Внизу, под смотровой площадкой, лежала игрушечная Луна. Россыпи камней, кратеры, склоны разной крутизны и залитая, как каток, площадка спекшегося грунта. По этому хозяйству ползали три машины: легкая тележка-разведчик на сетчатых колесах, восьмиколесная грузовая платформа размером с автомобиль и строительный автомат с ковшом.

— Посмотрите на платформу, — привлек наше внимание человек в халате, и в голосе у него появилась хитринка. — Сейчас мы ей выключим один привод. Ходовой испытатель, дайте отказ третьего левого!

Платформа качнулась и поползла дальше, чуть скособочившись: одно колесо покатилось свободно, а его работу разобрали семь оставшихся приводов.

— Живучесть, — с наслаждением произнес Гриша Шульга. — Как голубь с подбитым крылом — все равно ведь до дома дойдет.

А потом разведчик, бодро взбиравшийся по рыхлому склону, зарылся и встал. Внизу переглянулись люди в халатах. В программе показа этого, судя по всему, не было. Но никто не забегал и не начал оправдываться.

К машине неспешно подошли двое, один раскрыл журнал и стал писать, второй что-то переключил на переносном пульте. Разведчик подал назад, сменил режим и взял склон со второго захода, наискосок.

— Застрял же, — разочарованно протянул белобрысый парень из столичных.

— Затем и полигон, чтобы застревал здесь, а не там, — ответил ему человек в халате. — Там его вытаскивать будет некому.

— Слышь, Ромка, а грузовую-то у нас собирают, в Самаре, — гордо сообщил Захар, протолкавшийся ко мне сквозь спины. — Двигатели наши, заводские. Я на стенде в холле прочитал.

— Будешь внукам рассказывать, что видел ее еще в карьере, — хлопнул Захара по плечу Степан и снова прилип к перилам.

Вот тут меня и проняло. Не колесом и не куполами, а этим спокойным «затем и полигон». Было в этой основательности что-то надежное. Что-то, от чего моя страна в какой-то момент отказалась, сосредоточившись на другом. И мне, инженеру Гончарову, очень захотелось во всем этом принять самое деятельное участие.

На смотровой площадке нас догнал плотный мужчина в костюме, что-то коротко сказал нашему проводнику, и тот, кивнув, повернулся ко мне. Следом, отдуваясь, поднялся по лесенке высокий седой человек с портфелем и встал чуть поодаль, не перебивая.

— Что ж, молодой человек, давайте знакомиться по всей форме, а то нехорошо вышло — я вас знаю, а сам и не представился. Гордеев Николай Тимофеевич, директор этого института. А это Иван Сергеевич, — он кивнул на плотного, — первый проректор Новосибирского политехнического, наш главный поставщик умов.

Я пожал обе руки, лихорадочно соображая. Директор. Я полдня разговаривал с директором Института лунного строительства как с дежурным инженером. Спорил про уплотнения и ни разу не попытался ему понравиться. Спасибо халату без таблички. Ну и дебафу тоже: я так устал гадать, кто передо мной, что говорил со всеми одинаково.

— Роман Петрович, скажу как есть, — сказал Гордеев. — Прямо, без ярмарочных красивостей, они вам еще надоедят. Оферту вы получите как положено, шестого, в книжку предложений, и до ярмарки подписывать ничего не нужно, да и нельзя. Но знать вам стоит уже сейчас.

— От Политехнического — любая инженерная специальность, стипендия вдвое против обычной и общежитие целевого набора, — подал голос проректор. — Это моя часть.

— А наша — лаборатория с первого курса, восемь оплачиваемых часов в неделю, — подхватил Гордеев. — Две поездки домой в год за счет программы. После выпуска — место здесь. Взамен попросим три года отработки в лунной программе.

— Три года отработки там, где застревают машины? — с улыбкой уточнил я.

— Три года там, где их вытаскивают, — поправил Гордеев.

— Не слушайте его, юноша, — добродушно прогудел высокий, дождавшись паузы. — Мызин, декан факультета специального машиностроения МВТУ имени Баумана. В Новосибирске вам обещают Луну с первого курса. А мы сначала дадим вам сопромат, материалы и машины. Зато когда вы до своей Луны доберетесь, ваша конструкция там не развалится.

— Простите… вы тоже приехали из-за меня? — только и спросил я.

— Мы приезжаем из-за любого, кто способен поспорить с профессором Кологривовым и остаться живым, — усмехнулся Мызин. — Об этом разговоре, чтоб вы знали, уже наслышаны все шесть десятков вузов этой ярмарки.

Кологривов — его я определял по вязаному жилету — весь день держался в стороне, при московской делегации, и в мою сторону не смотрел. Уже перед автобусами он все-таки подошел сам, заложив руки за спину.

— Не трудитесь извиняться, Роман Петрович. Мне уже объяснили — ваша спутница, кажется, — что вы сегодня сам не свой и никого не узнаете. Переволновались, надо полагать. — Судя по голосу, объяснению этому он верил не до конца.

Кира, больше некому. Значит, она успела сходить к обиженному профессору и все ему рассказать, не поставив меня в известность.

— Пожалуй, мне лучше объяснить, зачем я подходил, — продолжил Кологривов. — Вы называете себя инженером… не вслух, так по складу. Но инженер, умеющий строить и не умеющий доказывать, всю жизнь исправляет чужие решения. Доказывать учат у нас, в Московском университете. Подумайте об этом. Это все.

И ушел, не дожидаясь ответа. Предложением это даже не было, а зацепило сильнее всех сегодняшних обещаний.

Чужие ошибки Кологривов прощал легко, а вот со своими смириться не мог.

К Роману Гончарову у ресторана он подходил порадоваться и поддержать. Парень отличался нестандартным мышлением, а именно это Кологривов особенно ценил в своих студентах.

Последняя задача сегодняшней конкурсной, по утверждению проверяющих, скосила половину участников, и спросить о ней Гончарова он решил еще за обедом, пока члены делегации доедали пельмени в горшочках. Ему было интересно, как парень справился с заковыристым заданием. Однако тот сделал вид, что его не узнал!

Дальше Кологривов, к стыду своему, повел себя не как профессор, а как студент-первокурсник. Едко бросил фразу о том, что кое-кто зазвездился, после чего развернулся и ушел к головному автобусу. Вертящийся на языке вопрос он так и не задал, а после до конца экскурсии ходил при московской делегации, не глядя в сторону приазовских. Видел он при этом, разумеется, все.

А ведь двумя днями раньше он считал этого не по годам зрелого парня своим лучшим собеседником за всю новосибирскую командировку. Спорную работу ему принесли, когда проверяющие разошлись во мнениях. Полагалось пробежать ее глазами и высказаться, а он очнулся, когда поля закончились и писать пришлось поперек собственных пометок.

Сколько лет он читал чужие сочинения, распознавая вундеркиндов и жуликов уже на первой странице, но этого не мог раскусить до последней строки. Парень читал повесть глазами, а не тем местом, которым читает большинство, и потому сделал свои выводы. А главное, спорил он не с Мезенцевым, а с прочтением, которое Кологривов столько лет внушал студентам.

На той вечерней комиссии он гонял Гончарова по тексту, публично злился — такого за ним отродясь не водилось — и поймал мальчишку только раз, на соседях. Парень признал бездоказательность своих выкладок не выкручиваясь. А на самом спорном месте у него в работе заранее стояла оговорка.

На прощание Кологривов сказал, что разговор у них вышел прелюбопытнейший, и не покривил душой. Вывод Гончарова о том, что у юного героя повести отобрали выбор, был, пожалуй, одновременно простым и логичным и в то же время сложным для любого взрослого. Отобранный старшими выбор — такое сразу видно только самим подросткам.

Работу он в тот день, еще до заседания, показал своей давней ученице. Не для заступничества, а по старой привычке наставника: он годами приносил ей лучшие страницы из всего, что попадалось, чтобы она видела, как выглядит живая мысль среди гладкописи.

Девушка прочла, вернула конкурсную работу и спросила только одно: что теперь будет с автором. Врать он не стал, признался, что влепят, скорее всего, ноль. Показать ей текст Гончарова он имел полное право, благо она числилась попечительницей всего этого испытательного хозяйства. А вот звать ее на заседание не стал. Она пришла сама, простояла весь разбор молча, но в нужную минуту свела спор к его собственному железному правилу: оценивать нужно обоснование, а не вывод. Ученица вернула ему урок при коллегах, причем вовремя и без единого лишнего слова, и тут было чем гордиться.

После русского Кологривова в Новосибирске ничто не держало, обратный билет на самолет лежал в портфеле. Но вместо вокзала он отправил на кафедру телеграмму: «Задерживаюсь до конца подтверждения». Подумал и приписал: «Тут есть текст».

За этот текст, вернее, за его автора, сегодня торговалась вся ярмарка.

О позавчерашнем разборе, как выяснилось, были наслышаны во всех шести десятках вузов, представители которых сюда пожаловали. Да его самого за день дважды расспросили о том споре.

Новосибирцы водили Гончарова по институту, за ними ходил бауманский декан, и мальчика передавали из рук в руки, как переходящее знамя. Кологривов издали наблюдал, как Гончаров толкует с сухощавым человеком в сером рабочем халате. Московские рядом шептались, что это сам Гордеев, директор института. А тон у мальчика был ровно тот, каким он позавчера при полной комиссии спорил с Кологривовым. Парень, судя по всему, попросту не знал, кто перед ним. Или знал и не считал нужным менять тон. Оба варианта Кологривову нравились. Московский университет в это время стоял в стороне и обиженно молчал. Картина, по совести сказать, глупейшая.

Тогда Кологривов взвесил свою версию о том, что Гончаров «зазвездился» по тому, что видел. Что-то тут не сходилось. Зарвавшийся нарцисс в первую очередь узнает тех, кто ему полезен, но этот не узнал профессора из собственной комиссии. Зазвездившийся ищет, кому понравиться, а этот за всю экскурсию ни к кому не подошел сам.

Потом Кологривова нашла девушка из приазовской делегации. Что удивительно, по своей инициативе, никем не посланная. Подошла уже на полигоне, когда все смотрели вниз, на застрявший разведчик, и представилась: она с Гончаровым из одной делегации и пришла за него извиниться. Объяснила, что тот сегодня сам не свой, никого не узнает. То ли мигрень, то ли не выспался. Переволновался, в общем.

Кологривов поблагодарил, покивал, а про себя не согласился. Позавчера ночью, при комиссии и великой княжне, этот же парень вел себя уверенно, спокойно взвешивая слова. Так не выглядят люди, которых ломает волнение. Нет, девушка не врала, скорее, говорила то, во что верила сама. Уходя, она попросила не держать обиду на Гончарова. Сердиться у Кологривова к тому времени уже не получалось.

Вот только объяснения не находилось. Позавчера ему это нравилось. Сегодня — задевало.

Все здесь звали мальчика строить. Одни обещали Луну с первого курса, другие сулили сопромат, чтобы конструкция не развалилась. И все, на его вкус, прочли о Гончарове, если так можно выразиться, лишь по полкниги. Потому что дело было не в Луне.

Этот парень умел читать и доказывать. Такому дару нужна школа, а не полигон. И отдавать собственную находку Кологривов не собирался. Только предлагать ему следовало не как эти, с их повышенными стипендиями и оплаченными часами.

Приглашениями и посылами парня за сегодняшний день накормили досыта. Можно и перебить, но вряд ли сработает. Гончарову нужна идея.

Над ней Кологривов и сел размышлять.

Обратно ехали в тишине. Ребята дремали, устроившись в креслах, кто привалившись к окну, кто откинувшись на подголовник. Никто не болтал и не обсуждал экскурсию — похоже, вымотались все за эти дни.

Не спали, наверное, только я да Кира, которая изначально заняла место рядом со мной.

Где-то на середине моста Королева я повернулся, собираясь что-нибудь сказать… и осекся.

Лицо. Наконец-то я видел не просто чье-то чужое лицо, не синие глаза, вздернутый носик и упрямый подбородок по отдельности, а всю Киру сразу, как вчера у ограды над Обью.

Часы показывали начало девятого.

— Что ты так смотришь, Ром? — спросила Кира, заметив мой взгляд.

— Да так, — сказал я, не в силах перестать улыбаться. — Соскучился, наверное. Я сегодня весь день сам не свой ходил, а сейчас вот отпустило. И началось с тебя.

Кира выслушала не перебивая.

— Недоговариваешь, Ромка, — заключила она. — Ладно, доскажешь, когда сможешь. А перед профессором Кологривовым я за тебя там, на полигоне, извинилась. Сказала, что после экзамена ты сам не свой, растерянный, людей в упор не замечаешь.

— Я твой должник, Кир. Уже в который раз.

— Сочтемся, — усмехнулась она. — Мороженое с тебя, как вернемся домой. Шоколадное.

Я кивнул, Кира улыбнулась, и больше мы до самого приезда ни о чем не говорили.

А в первом корпусе у доски нас уже ждала ведомость по физике.

Толпа возле нее стояла ожидаемо плотная, но Оксана Бондарь без церемоний проложила дорогу локтями и первой добралась до листов.

— Гончаров набрал сто баллов! — объявила она на весь холл. — И Осокин! Осокин — тоже сто!

Шестьдесят и сорок, взял максимум по обеим частям. Я выдохнул. Свербело, выходит, зря: пометка про исходное D перекочевала из черновика в итоговую строку, и восемь баллов за квантовый предел аккуратно легли в ведомость.

— Пацаны, вы монстры! — Мишка Гридин затряс руку сначала мне, потом Осокину и снова нырнул к листам. — Так… А я тут где… Вот! Девяносто один! Ань, слышишь? У меня девяносто один по физике!

— Слышу, Миш, — засмеялась Аня Лемешко.

— Тебя, Гридин, весь Новосибирск слышит, — съехидничал Дима Ковальчук.

— Я фигею, дорогая редакция! — присвистнул Яша Кац. — Три работы — три сотни, Ромка! Ни одного балла пока не отдал! Ну и где все те, кто сомневался?

— Где они? — набычился Арам Мкртчян. — Дайте я им в рожу плюну!

Когда сам добрался до доски, я увидел, что максимум набрали не только мы с Осокиным, но и еще несколько человек, включая Вяземского и, между прочим, Диму Юсупова. Значит, отрыв между нами с Костей остался прежним, три балла, и завтра эта гонка продолжится на математике.

— А я говорил! — просиял Гридин так, будто взял сотню лично. — Помнишь, Ром, что я утром говорил? День какой — фи-зи-ка!

— Помню, Миш. А ведь чуть не пролетел я сегодня с этой сотней, — ответил я. — Дал маху на той задачке за восемь баллов.

От столичных к доске подошел сам Вяземский. Он нашел свою строку, потом мою, пожал плечами и хмыкнул. Лицо его оставалось равнодушным.

— Хорошая была задача, Гончаров, — обронил он, проходя мимо. — Нам ее разбирали в летней школе. Похожую.

— Хорошая, — согласился я. — Мне тоже понравилась.

Он задержался на полшага, глянул на меня еще раз и ушел к своим. А я смотрел ему вслед и злорадствовать не мог по той простой причине, что Костя за свою летнюю школу платил не вкусом или распознаванием лиц, а честно учился и тренировался.

Вадим Осокин долго смотрел на свой результат в листах, и я в кои-то веки увидел, как этот сухарь улыбается во весь рот, от уха до уха.

— Вот теперь скажу, народ! — выдал он обещанное утром. — Я! Своим днем! Доволен!

— Ура! — закричал Гриша Шульга.

— Ур-ра! — поддержали его остальные приазовские. Все взяли свои баллы, и была в этом и заслуга нашего репетитора Осокина.

После ужина корпус жил обычной жизнью, выкрадывая мгновения до отбоя на то, кому что дорого. Кто-то готовился к математике, кто-то активно общался с новыми друзьями, а кто-то разбился на парочки и вовсю отдавался тому, чем во все времена охотно занимались половозрелые молодые люди. Например, играл в волейбол или шахматы.

А в нашей с Мишей комнате сидел гость.

Дима Юсупов пришел, как днем и договаривались, и теперь корпел над листом. Перерисовать схему Миша ему так и не дал, так что Юсупов вычерчивал приемник заново, с Мишиных слов, задавая по три вопроса про каждый узел. Паяльник он, при всей отцовской аппаратуре на полкомнаты, толком в руках не держал, но нужно отдать должное Гридину, тот не насмехался и помогал советами.

А я оставил их за этим делом и спустился в холл первого этажа. У телефонных кабин, как всегда после ужина, собралась толпа, и я переминался с ноги на ногу, пока не подошла моя очередь.

— Квартира Гончаровых, — солидно ответили в трубке, и я узнал Таську. Которая, едва только услышала мой голос, тут же сорвалась на визг: — Ромка! Мам! Пап! Ма-ам! Па-а-а-ап! Это Ромка!

— Тише ты, оглушишь, — засмеялся я, а в трубке уже дышала мать.

— Ромка, сыночек, ну наконец-то! Мы же тебя видели! — дрожал и звенел разом ее голос. — По телевизору! Как тебя сама княжна на сцену вызывала! Соседи все приходили, тетя Катя приходила, все видели! Она тебе что сказала-то, княжна? По телевизору не все слышно было!

— Сказала, чтобы я не смущался и что надолго меня не задержит, — ответил я. — Ну, я и не смущался, мам. Почти.

— Господи… — то ли засмеялась, то ли всхлипнула мать. — Сыночка моего — княжна… — И без перехода засуетилась: — Ешь-то ты там хорошо? Не голодный?

— Мам, нас сегодня в ресторане кормили и на луноходы возили. Ну хоть сейчас веришь?

— Верю, — сказала мать так, что у меня защипало в носу. — Теперь уже во все верю, Ромка.

Потом трубку снова отвоевала Таська, затараторив:

— Сколько работ осталось? Какая завтра? Задачи там трудные? А правда, что награждать приедет сам государь?

Последнее она выдала свистящим шепотом, чтобы не слышала мать.

— Осталось две, Тась: завтра математика, потом химия, — успел вставить я. — А про государя сама увидишь. По телевизору.

— Я всем говорю, что ты выиграешь, Ромка. Ты уж смотри не подведи меня.

Потом далекий отцовский голос сказал где-то там, в нашей кухне: «Дай сюда», — после чего обратился уже ко мне:

— Ну, как ты там, Ром? По делу только.

— По делу — иду первым, пап, без единого потерянного балла. Осталось два дня. И еще… — Я запнулся, но все-таки сказал: — Видел сегодня место, где хочу работать. Настоящее. Там и краны есть, пап. Башенные.

Отец помолчал. Слышно было, как дома, за полстраны отсюда, бормочет телевизор.

— Значит, не зря поехал, — сказал он наконец. — Делай свое, сынок, а остальное само приложится.

Три минуты кончились, и дежурная с журналом постучала в стекло. Я попрощался, повесил трубку, уступил кабину следующему и вышел на крыльцо.

Над студгородком стояла теплая ночь. У соседнего корпуса никак не могла разойтись чья-то компания — девичий смех то затихал, то вспыхивал снова, — а где-то на юге, за черным лесом, лежал институт, в котором для меня уже держали место и требовались токари шестого разряда.

А во дворе, под тополями, наши уже устроились по-хозяйски: сдвинули две скамейки, Оксана развернула кулек с бесконечными семечками, а Гриша Шульга, стоя перед всеми, изображал утреннего инструктора:

— Порядок прежний! Вопросы? Нет вопросов! У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок!

— Ой, не могу, — простонала от смеха Аня. — Гриш, а теперь экскурсовода давай! Про колею!

Гриша набрал воздуху, поднял воображаемую указку и повел ею по двору:

— Запомните это место, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Колея ждет нас без малого тридцать лет. — Он ткнул указкой в сторону корпуса. — А койка ждет уже сегодня. Вот к ней и пойдем!

Все на скамейках легли от хохота, а Кац еще и захлопал. Пересмешник из Гриши был так себе, но после трех напряженных дней подряд нам многого не требовалось.

Тут Оксана заметила меня на крыльце и замахала рукой:

— Ромка, сюда! Иди к нам, а то все пропустишь!

Я спустился и втиснулся между Кацем и Гришей. Семечки шли по кругу, разговор скакал с луноходов на пельмени в горшочках и обратно, и никто никуда не спешил. Про математику я даже заикаться не стал: формулы, которые собирался гонять перед сном, подождут, такой вечер выпадает раз в жизни, он не повторится. Дима Ковальчук, не включаясь в общий треп, сидел на спинке соседней скамейки и неторопливо подтягивал колки.

— Гончаров, вовремя ты, — сказал он, поймав мой взгляд. — Тащи свою гитару, доиграем, что в поезде не успели. Одному-то несподручно.

— И правда, Ром, сходи, — поддержала Оксана. — Чего ей под койкой пылиться.

Гитару я вез через всю страну, так ни разу и не расчехлив. А пора бы.

— Схожу, — согласился я, поднимаясь. — Ждите, я быстро.

— Я с тобой, — встала следом Лена Пападаки. — Мне все равно наверх, забыла кое-что в комнате.

У корпуса нас нагнала Кира.

— Погодите, я с вами, — сказала она, поравнявшись. — За кофтой, а то от реки уже тянет.

По дороге Лена выпытывала, давно ли играю, кто меня учил и почему тогда, в поезде, я сперва отпирался. Отвечал я уклончиво, потому что многого об этой жизни не знал и сам. Кира шла рядом и помалкивала, но на очередном моем ответе выразительно хмыкнула.

У площадки третьего этажа я свернул к своему коридору. И Лена, будто так и надо, пошла прямо за мной.

— Нам выше, — напомнила ей Кира.

— Знаю, — беспечно отозвалась Лена и прислонилась к перилам. — Я передумала. Ты иди, а я тут Рому подожду.

Кира перевела взгляд с нее на меня. Губы у нее дрогнули, но говорить она ничего не стала. Еще днем, у автобусов, я бы этого не разглядел, а теперь видел отчетливо.

— Ну да, конечно, — бросила она и пошла наверх, перескакивая через ступеньку.

В комнате Миша с Юсуповым сидели над уже порядком исчерченным листом, и Юсупов как раз выяснял, зачем в схеме нужен какой-то конденсатор.

Я вытащил из-под койки чехол, и Гридин сразу все понял.

— О, концерт! — обрадовался Миша. — Дим, бросай карандаш, конденсатор до утра потерпит. Такое пропустить нельзя.

— Согласен, — легко отозвался Юсупов, откладывая карандаш. — Погода шепчет.

Лена дождалась нас на площадке, и во двор мы вышли вчетвером.

А на скамейках уже развернулось концертное шоу. Ковальчук нас ждать не стал и вел протяжную станичную — как обычно, про степь и дальнюю дорогу. Народу явно прибавилось — подошли самарские с Захаром, подтянулись уральцы, Степан с Витьком, а двое ребят из кавказской делегации отбивали ритм ладонями по скамейке, да так ловко, что песня только выигрывала. Арам, послушав, присоединился и стал бить в такт на низах, так что лавка загудела.

Я расчехлил гитару, подтянул ослабленные перед поездом струны, поймал тональность и вступил вторым голосом. Ковальчук заулыбался и одобрительно кивнул. Перебор с подцепом он сам показал мне еще в поезде, так что песню мы вели на пару — он запевал, я подпирал снизу, а на проигрышах играли по очереди.

— Вот это дело, Ром, — сказал он между куплетами, не переставая играть. — А то в поезде отказывался. Вдвоем-то оно лучше, скажи?

Станичных песен он знал, по-моему, штук сто, и после третьей я просто отложил гитару и принялся грызть семечки вместе со всеми. Из окна первого этажа выглянула дежурная, посмотрела на нас и, ничего не сказав, скрылась. В холле работал телевизор, только сегодня его никто не слушал.

Немного погодя с пятого этажа спустились наши заметно прихорошившиеся девушки: Люда Крамаренко, Альфия Галиева, за ними остальные — и среди них Кира. Села она на дальнюю скамейку, рядом с Осокиным, и они о чем-то тихо переговаривались, посмеиваясь. Кольнуло. Несильно, но кольнуло, совсем как днем за ухой. Но я велел себе смотреть куда угодно, только не туда.

Между песнями не расходились, а перемешивались.

Захар выспрашивал у Ковальчука, как ставить пальцы на хитром переборе, и тот, сунув самарцу свою гитару, терпеливо водил его руку по грифу. Степан божился, что у них на Урале поют не хуже, только протяжнее, и, чтобы не быть голословным, затянул свою — сперва наши давились смехом, уж больно заунывно выходило, а потом незаметно заслушались, и заканчивал он ее уже при полной тишине, Оксана под конец даже заахала.

Кавказские ребята в ответ показали свою, быструю, с хлопками, и полдвора тут же принялось разучивать ритм, сбиваясь и хохоча. Первой в такт попала Альфия — кавказцы одобрительно зацокали и дальше все равнялись уже на нее. Соболевский расспрашивал ребят, о чем поется, а получив ответ, потребовал перевести еще и припев. Кто-то принес из холла графин с водой и стаканы. Аня с двумя уральскими девчонками обсуждала завтрашнюю математику, но легко, без дрожи в голосе. Гриша активно зазывал уральцев после подтверждения к себе в станицу — купаться в море, а те в ответ приглашали его в горы и всерьез утверждали, что там, где вода холоднее, она лучше — чище и полезнее. И впервые за эти дни никто вокруг не говорил про баллы и экзамены.

Потом у края скамеек возник Боря Долгоруков — якобы разыскивал Юсупова по важному делу. Тот нашелся сразу, а вот дело — нет, но Боря почему-то остался. Чуть погодя к тополю неспешно подошел и Вяземский, сунув руки в карманы. Никто на них внимания не обращал, и это, похоже, устраивало обоих.

— Ромка, а теперь нашу! — вспомнила Оксана. — Про студентов! У меня и слова записаны, если кто забыл!

Слова, как выяснилось, не забыл никто. Я взял первые аккорды, и все, кто ехал со мной в вагоне, подхватили со второй строчки, так что мне осталось только играть. «Вот я и студент, ура!» — орали уже все вместе, со словами и без, и Захар дирижировал веткой. Следом Гриша потребовал сбацать про свежесть без сахара, и ее запели так же дружно.

Хорошо было. Не как на концерте, а как на кухне у старых друзей, когда песня не выступление, а продолжение разговора. У нас такие вечера называли квартирниками, только квартиры тут не было — но ведь имелся двор, тополя да четыре сотни окон вокруг.

— А спойте что-нибудь из «Пятого океана»! — попросила вдруг курносая девчонка из уральских. — Лучше последнюю, которую все сейчас поют.

— Ой, давай-давай! — подхватили девчонки с пятого.

— Давай, Гончаров! — поддержал и Захар.

Я усмехнулся про себя. Месяц назад, на Косе, я подбирал этот главный хит лета на ходу, со слуха и с тетрадки одной знакомой девчонки. Зато после того костра песня въелась в память намертво.

Ее не надо было ни запевать, ни вести. Я только тронул вступление, а ребята уже запели сами, потому что хит знала вся страна, от станицы до столицы. Пели уральцы, пели самарские, пел Юсупов и даже Кира на дальней скамейке.

А пока они пели, я все вглядывался в лица. Не в толпу, а именно в лица: вот Оксана жмурится от удовольствия, вот Аня привалилась к Мишиному плечу, а он и не заметил, Гриша путает слова и хохочет над собой. Юные, свежие, одухотворенные. Будущее страны. Днем я не различил бы тут ни одного, а теперь смотрел и не мог оторваться. Дорого мне обошлась та подсказка. И все же я решил, что не переплатил.

Допев, ребята отхлопали сами себе, и Ковальчук покачал головой:

— Вот же прилипчивая зараза, а не песня. Аж домой захотелось. А ведь неделю всего и ездим.

— Так подтвердимся — и по домам, — рассудительно заметил Гриша. — Дед говорит: со щитом или на щите. Это уж как завтра математика пойдет.

— Типун тебе на язык, Шульга, — под общий смех замахнулась на него Оксана.

— Тогда «Я свободен» — и расходимся! — предложил Кац. — А то вон дежурные уже поглядывают!

— Точно! — обрадовались ребята.

— Ту, что ты по телеку пел! — потребовал Захар.

— Давай, Гончаров!

— Ладно, — улыбнулся я.

Первый куплет я вел один, а припев наши грянули разом, в полный голос — эту песню они знали еще с поезда. Подхватил Юсупов. Потом влились уральские и самарские, кто словами, а кто просто вокалом. Вступил и Боря, причем голос у него оказался не только громкий, но и хорошо поставленный. Откуда он знал слова, вопрос отдельный. А на последнем повторе я увидел, что у тополя, почти не разжимая губ, подпевает и Вяземский.

Последний аккорд я приглушил ладонью. Похлопали, посмеялись, кто-то в первом корпусе одобрительно стукнул в стекло.

— Слушай, Гончаров, — наклонился ко мне Степан. — А эти, про студентов и про свежесть ты откуда взял? Сам сочинил, что ли?

— Нет, — ответил я чистую правду.

— А кто тогда? Я их нигде ни разу…

Договорить ему не дали. Двое дежурных с повязками, как выяснилось, давно стояли у дорожки и последний аккорд дослушали, не вмешиваясь. А вот теперь старший вышел вперед и постучал пальцем по часам:

— Концерт окончен, молодые люди. Завтра у вас математика, если кто забыл. Три минуты на сборы, и чтобы двор был пуст. По корпусам, ребята, по корпусам!

Расходились не спеша, вполголоса обсуждая прошедший вечер.

— С тебя, Гончаров, свежесть, хочу выучить, — тряхнул мне на прощание руку Ковальчук. — А с меня — любая станичная, какую скажешь.

Лена, поднимаясь с девчонками на крыльцо, обернулась и помахала, причем не всем, а именно мне, я почему-то это сразу почувствовал. Захар с Оксаной так и остались под фонарем: он записывал ей свой самарский адрес, она ему — слова про студентов, и дежурному пришлось возвращаться и разгонять эту парочку отдельно.

— Нет, ну ты видал, Ром? — не мог угомониться Мишка уже в комнате, взбивая подушку. — Вяземский! Голубая кровь! А стоял и подпевал со всеми, как нормальный парень, я сам видел! Вот бы каждый вечер так, а?

— Согласен, — ответил я, забираясь под одеяло. — Вечер и правда вышел что надо. Да и день в целом тоже.

— Вот и я о чем, — удовлетворенно заключил Гридин, зевнул и щелкнул выключателем.

Формулы я в этот вечер так и не открыл. Выспаться было важнее, чем гонять то, что и так сидит в голове. Недосып мне уже чуть не стоил восьми баллов, так что второго такого урока не надо.

А еще, уже засыпая, я подумал, что Гридин, пожалуй, прав. Надо будет повторить.

Вот подтвердимся… и обязательно повторим.

Дорогие читатели, вторая книга перевалила экватор. Скажу честно, очень сильно переживал, удастся ли она так же, как первая, понравится ли она вам, потому что первая писалась на кураже, а вторая — с огромным грузом ответственности перед вами. Поэтому у меня к вам такая же просьба: напишите комментарий — как вам эта книга. Спасибо!

— Работа по математике, — объявил инструктор с повязкой, дождавшись, пока запрут двери. — Продолжительность — три часа. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, конкурсные задания до отдельной команды не открывать. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

К четвертому дню я привык тут ко всему: к рядам одинаковых столов, к запаху свежей бумаги, неслышным наблюдателям. Волнения у меня не было, только рабочая собранность и заученный порядок действий: сесть, разложить листы, просмотреть задания — и сделать. Тем более что предмет сегодня был мой, математику мне ставила не Ромкина школа, а вся прошлая жизнь, в которой за ошибку в расчете спрашивали не оценкой, а деньгами и сроками. И хорошо, если не жизнями. Впрочем, я повторяюсь.

Подтверждающую часть я закрыл без проблем, конкурсная тоже пошла неплохо. А потом я перевернул лист и прочитал последнее условие.

«Вещественная квадратная матрица A удовлетворяет равенству 4A³ = A² + 2A + E, где E — единичная матрица. Докажите, что последовательность степеней A, A², A³,.. сходится поэлементно к некоторой матрице P, и докажите, что P² = P».

Три строчки, а в них университетская линейная алгебра, которую вряд ли проходят даже в сильнейших школах. Надо полагать, половина ребят в этом зале сейчас таращились на задание, понятия не имея, с какой стороны к нему подступиться.

А вот я картинку эту узнал сразу. Переходная матрица — рабочая лошадка итерационных расчетов инженера. Гоняешь ее степень за степенью, пока все лишнее не затухнет, а то, что останется, и есть твой предел. Беда в том, что за узнавание картинки не дают ни балла. Доказывать решение учили в университете, а тот курс я после выпуска, кажется, так ни разу и не открыл.

В лоб задача не пошла — исписав полстраницы черновика, я уперся в тупик, перечеркнул написанное крест-накрест и начал заново. Перенес все в одну сторону и разложил многочлен. Корней вышло три, и все разные: единица да пара комплексных, у которых модуль получался ровнехонько в половину. Уже легче. Раз корни разные, каши не будет, потому что матрица распадается на независимые режимы. Половинки с каждым шагом отмирают, а единица живет себе дальше, так что предел существует. Оставался последний вопрос, тот самый P² = P, и он-то оказался самым красивым. Ведь квадраты степеней — та же последовательность, только через шаг. Куда придет она сама, туда придут и квадраты, и выходит, что предел, умноженный сам на себя, даст его же.

Просто на бумаге — и почти час жизни в черновике. В голове все это время голосом Кологривова звучали слова, сказанные вчера на полигоне: инженер, умеющий строить и не умеющий доказывать, всю жизнь исправляет чужие решения.

В итоге результата я все же добился, успев к тому времени покрыться потом и хорошенько поскрипеть мозгами. Так что, когда перенес итоговое доказательство на чистовик, рубашка прилипла к спине, а до конца конкурсного времени оставалось меньше получаса.

Работа была закончена, а система молчала.

Странно, я ведь ждал от нее какой-то реакции. Уж на такой-то задаче сам бог велел предложить подсказку по льготному тарифу, ведь любит же она появляться, когда человеку трудно. А мне сегодня было по-настоящему тяжко. И все-таки окно не пришло. Молчанию этому я радовался едва ли не больше, чем решенной задаче, потому что справился сам, ни грамма жульничества!

Когда все сегодняшние страдальцы закончили и высыпали во двор Дома испытания, там уже стояли знакомые автобусы, только таблички на стеклах были уже не наши. Сегодня в Институт лунного строительства везли другие области. Я мысленно посоветовал им спорить с человеком в сером халате посмелее и пошел к своим.

За обедом столовая номер два гудела о матрице.

— Я в нее полчаса смотрел, — сокрушался Мишка Гридин. — Не берется она школьными формулами, хоть тресни. Написал, что смог, про умножение, и сдался.

— И я про умножение, — вздохнула Аня Лемешко. — Еще попробовала зайти через определитель, но ничего не вышло.

— Многочлен я разложила и корни нашла, — сказала Кира, и по голосу было слышно, как ей досадно. — А вот доказать, что степени сходятся, не смогла. Так и сдала, докуда дошла.

— За разложение и корни там добрая половина баллов, — сказал Осокин. — Целиком ее решили в зале человек десять, наверное. Я сам чуть не увяз на обосновании. Ром, а ты?

— Думаю, дожал, — не стал скрывать я. — Правда, семь потов сошло. Красивая задача, между прочим.

— Красивая, — хмуро согласилась Кира. — Вечером узнаем, сколько эта красота мне стоила.

Математика сегодня всем потрепала нервы, почти физически чувствовалось царящее за столом напряжение. А еще усталость, ребят будто выжали, как половую тряпку, взгляды были потухшие, плечи поникшие. Как теперь набраться сил на завтрашний финал, даже я не представлял, что уж говорить про остальных.

И тут Гриша Шульга, до того задумчиво молчавший, поднял глаза и решительно поставил стакан с компотом.

— Так, народ, слушайте сюда! — уверенно начал он. — Я тут утром одного дежурного студента из местных разговорил. Представляете, он оказался заядлый рыбак! И сказал, что, если хотим, может нам снасти одолжить. У него удочки в подсобке стоят, четыре штуки, телескопические, уже заряженные. Червей обещал банку дать и дорогу показать. За Центральным пляжем заводи, там и плотва, и окунь берут. Обское море. Местные его так и зовут.

— И что, вот так просто отдаст свое добро незнакомым? — с сомнением прищурился Ковальчук.

— Это приазовские-то незнакомые? — хохотнул Гридин. — Да из-за Ромки нас вся страна знает!

— Да отдаст он удочки, отдаст, — кивнул Гриша и сконфуженно поскреб затылок. — Одно условие у него, правда, строгое: сломаем или потеряем — по восемь рублей за удочку. Он их сам покупал, говорит, копил. Я за всех поручился. Ну что, есть желающие?

На этих словах ребята слегка ожили, даже глаза неуверенно загорелись. Отдохнуть хотелось всем — хоть пару часов не думать про задачи, многочлены и логарифмическое дифференцирование. Оно похуже любой бездны будет, если долго смотреть на логарифм, рано или поздно он начнет смотреть на тебя — и тогда вас всех дружно поведут не на следующий этап Испытания, а к добрым тетям в белых халатах с седативными препаратами.

— Так, погодите, рыбаки… — удивленно заговорила Кира. — Вы о чем вообще? Завтра химия, последняя работа, какая рыбалка? Давайте так, до половины пятого все занимаются, а уже потом — хоть на рыбалку, хоть на луну.

— Кира права, — поддержал Осокин. — Рано расслабляться.

Возражать никто не рискнул, хотя что могли нам дать лишние несколько часов занятий на тугую после математики голову? И все же немного поскрипеть надо было — хотя бы для проформы. Или самоуспокоения.

— Правильно, сначала занятия, потом рыбалка. Только без меня, — упрямо качнула головой Кира. — Во-первых, это живодерство, а во-вторых, лучше позанимаюсь подольше и высплюсь хорошенько.

Уговаривать девушку никто не стал, тем более что рыбачить под ее укоризненным взглядом парням как-то не улыбалось.

В итоге Корнеев, к которому сунулся за разрешением обнадеженный Гришка, молча выслушал и выдвинул свои условия:

— Значит так, молодые люди. На берег отпускаю четверых: Гончарова, Шульгу, Гридина и Ковальчука. Маршрут — вниз, за Центральный пляж, к заводям. Но в двадцать ноль-ноль все четверо стоят передо мной в холле, живые и сухие. Кто утонет — пеняйте на себя, химию за вас сдавать будет некому. Опоздаете — и на этом ваши прогулки до конца подтверждения закончатся. Вопросы?

— Нет вопросов! — отрапортовал Гриша.

— В воду не лезть, — строго добавила Руденко. — Промочите ноги — будете сдавать химию с температурой, а объясняться перед комиссией мне. Услышали меня, рыболовы?

— А почему это только четверо? — поинтересовалась из-за спины Гришки Оксана Бондарь. — Я, может, тоже хочу на это ваше Обское море посмотреть. У нас в Береговом море теплое, а тут какое? Проверить же надо!

— Удочек четыре, Оксан, — развел руками Гриша. И добавил, понизив голос: — Да и вообще. Дед говорит, что женщина на рыбалке — клева не будет. Примета старинная, не я придумал, не мне и отменять!

— Точно-точно, — с готовностью поддакнул Мишка. — У нас в Кущевской тоже так говорят.

— Это не примета, а отговорка, — спокойно сказала Люда Крамаренко. — Ее придумали мужики, которым не хотелось объяснять женам, куда они на самом деле собрались.

— Люда, ну хоть ты в дедову науку не лезь, — взмолился Гриша под общий смех.

Я в спор о приметах благоразумно не полез, да и отказывать девчонкам от своего имени не хотелось совершенно. Море от них никуда не денется — сходят в другой раз. К тому же и не море это вовсе, а Новосибирское водохранилище.

За химию мы засели честь по чести. Осокин гонял нас по цепочкам превращений так, что к четырем у меня звенело в голове от хлоридов, а Гриша страдал в голос: «Хоть убей, Вадим, в конце не то выходит!» — и получал в ответ от Вадима: «Потому что ты железо двухвалентное с трехвалентным перепутал еще на втором переходе. Вернись и посчитай заново».

После утренних мытарств химия не лезла в голову никак, хоть утрамбовывай ее кирзовыми сапогами. Все уже просто изнывали и не могли дождаться возможности забыть про проклятые оксиды.

Так что, когда Осокин нас наконец отпустил, мы радостно и поспешно разобрали легкие стеклопластиковые удочки, сложенные до одного колена. Банку червей Гриша нес сам, у Миши в пакете лежал хлеб на прикормку.

Дорога к воде уходила вниз широким проспектом, мимо спортивного комплекса и общежитий и дальше между сосен. Жара спала, от стволов тянуло теплой смолой. Сто лет я не держал в руках удочку. А она все та же: телескопичка, поплавок, грузило, крючок, даже вес знакомый. Мышечная память уже предвкушала заброс и подсечку.

— Главное — прикормить, — вещал по дороге Гриша. — Дед говорит: сперва прикорми, потом лови. Окунь, правда, на хлеб не пойдет, окуню червя подавай…

— Ты глянь, — перебил его Миша и кивнул вправо.

Недалеко от дороги, у спортивного комплекса, лежал открытый корт с высокой сеткой ограды. На корте были двое. Борю Долгорукова мы знали хорошо, а вот девушку из столичной свиты — только в лицо: тихая, она всегда держалась с краю и в насмешках не участвовала. Как ее зовут, я понятия не имел.

Сейчас эта скромная девушка в короткой спортивной юбке и тенниске стояла на задней линии, собранная и упругая, и методично гоняла длинного Борю от угла к углу. Парень махал ракеткой будто огрызался — размашисто и зло, на силу. Пока мы подходили, девушка поставленным движением сыграла ему в противоход, и Боря, дернувшись обратно, зацепил только воздух.

— Гейм, — ровно сказала она.

Долгоруков что-то процедил и раздраженно отбил мяч в ограду. Ракетка у него, кстати, была настоящая, теннисная, а не та бадминтонная, с которой он был в первую встречу.

Мы невольно притормозили, глядя на игру.

— Долго стоять будем? — вполголоса спросил Ковальчук. — До воды еще полчаса топать.

Но уйти тихо нам не дали.

— О! — Боря увидел нас, и его скучливое лицо ожило на глазах. — Нин, ты посмотри, какая процессия. — Он повернулся к нам. — Парни, в теннис играют ракетками, а не палками, вы хоть в курсе?

Нина, значит. Ну, хоть познакомились, спасибо Боре.

— Это не палки, а удочки, — повелся на провокацию Гриша. — И мы идем рыбачить!

— Ах у-удочки! — поцокал языком Боря. — Еще и целых четыре! Ну, теперь понятно. Приазовск идет покорять лужу.

— Обское море, — поправил Гриша.

— Мо-ре, — повторил Боря, наслаждаясь. — Ну конечно. У них дома море, и тут им море. Вот скажи мне, станичный: чему вас там вообще учат, кроме как палками в воду тыкать?

— Получше, чем тебя, учат, — набычился Гриша.

— Да ну? А играть, — Боря крутанул ракетку на ладони, — умеешь? Или у вас теннис только по телевизору показывают, между надоями?

— Захочу — научусь. Дело нехитрое, мячик через сетку перекидывать. Ребячество!

Вот этого говорить не стоило. У Бори блеснули глаза.

— Нехитрое! Нет, вы слышали? — Он примерился и ткнул ракеткой в сторону Гришиного плеча. — Тогда так, рыбак. Я подаю, ты принимаешь. Возьмешь у меня хотя бы очко — я перед всей вашей делегацией извинюсь: красиво и громко, идет? За все сразу извинюсь: и за станицу, и за деревню, и за все прочее. А не возьмешь — удочка твоя станет моей. Идет?

— Идет! — выпалил Гриша раньше, чем я успел открыть рот. — Да чего там очко! Этот твой, как его… гейм! Весь гейм у тебя возьму!

— Гейм так гейм, — покладисто согласился Боря, и от его ласкового голоса мне стало нехорошо.

— Стой, Гриш, — резко сказал я, взяв его за плечо. — Удочка не твоя, а ставят только свое. Ты за нее поручился, а не купил.

— Поздно, Гончаров, — с удовольствием сказал Боря. — Слово сказано, свидетелей вон сколько.

— Ром, да не потеряю я ее! — даже обиделся Гриша. — Что я, очка у него не возьму? Тут любой дурак справится.

Он уже стоял красный, злой, закусившись при девушке и свидетелях, и оттаскивать его силой значило сделать еще хуже. Такое унижение болезненней воспринимается, чем любой проигрыш.

— А играть он чем будет? — спросила вдруг Нина. — Удочкой?

Боря картинно развел руками, а девушка уже протягивала Грише свою ракетку.

— Держи. Только о покрытие не бей и не бросай, пожалуйста. Ракетка рабочая, я ей дорожу.

— Да, спасибо, я аккуратно, — заверил Гриша и взял ракетку так бережно, будто ему доверили хрусталь.

Удочки, банку и пакет с хлебом мы сложили у ограды с нашей стороны.

Проигрался Гришка быстро. Первую подачу не увидел вообще: мяч щелкнул в углу квадрата и ушел в ограду, пока он поднимал ракетку.

— Пятнадцать — ноль, — с удовольствием объявил Боря.

Следующий мяч Гриша тоже пропустил. На третьем дотянулся — обрадовался и заколотил прямо в белую ленту. А на геймболе Боря подал ему под самую ракетку — похоже, нарочно, чтобы растянуть удовольствие. Гриша размахнулся от всей станичной души, зацепил мяч ободом, и тот улетел за ограду, в сосны.

— Гейм, — объявил Боря и поклонился. — Долгоруков.

Гриша стоял посреди корта и молча смотрел на ракетку в своей руке. Жалко его было до невозможности, но пари он заключил сам, вслух и при всех.

— Ракетку верни, — только и сказала Нина.

Гриша отдал ей ракетку, глядя в сторону, и мрачнее тучи поплелся к ограде за удочками. Взял свою и пошел обратно к Долгорукову.

— Забирай свой выигрыш, — буркнул Шульга, отдав удочку.

Боря взял, взвесил в руке, со знанием дела вытянул тонкое верхнее колено — гибкий хлыстик, самый кончик — и, не переставая улыбаться, хрустко переломил его о стойку ограды. Обломки бросил под ноги.

Секунду на корте было очень тихо, только где-то за соснами гудел город.

— Ты что творишь⁈ — аж подбросило от возмущения Мишу Гридина. — Опять⁈ Тебе приемника мало было, теперь за удочки взялся⁈

— Моя вещь, — пожал плечами Боря. — Выиграна при свидетелях, что хочу, то и делаю. Мне она зачем, Гридин? Я, по-твоему, похож на рыбака? Мне ее что, в самолет тащить?

— Она не твоя, — враз осипшим голосом выговорил Гриша. — Она дежурного студента. Чужая она, Боря. Я за нее поручился. Восемь рублей стоит.

На лице Бори на мгновение отразилось сомнение, а потом губы растянула насмешливая улыбка.

— А не надо было ставить чужое, — сказал он, задирая подбородок. — Сам виноват.

— Виноват, — неожиданно согласилась Нина. Она встала между парнями и смотрела на Борю снизу вверх безо всякой робости. — Он виноват, что чужое поставил. А ты-то чего добился? Выиграл — забирай, кто спорит. Но ломать зачем? Чтобы смешно было? Никому не смешно, Боря. Мне за тебя стыдно.

Боря дернул щекой. Похоже, Нинины слова ударили по нему больнее Мишиного крика.

— Стыдно ей, ну надо же, — фыркнул он, вытащил из куртки на скамье кошелек и поднял над головой купюры. — Пятнадцать рублей! Любому из вас, кто возьмет у меня гейм. Не очко — гейм! Подача моя, своих денег можете не ставить, вы ничем не рискуете. Ну? Кто смелый?

— А чего сразу мы? — огрызнулся Миша. — Вон Нина у тебя только что гейм взяла. Ей и плати.

— Ланская не в счет, она с шести лет на корте, с ней и сравнивать нечего. Я говорю про вас. Что, никого? — Боря повернулся ко мне и прищурился. — Может, рискнешь, Гончаров? Или ты у нас только трепаться мастак?

Пятнадцать рублей. Для Бори — карманные деньги, судя по тому, как легко он ими размахивал. Для Гриши — новая удочка дежурному студенту, и еще родне на гостинцы останется. Длинный, кажется, даже не понимал, чем именно он тут трясет у людей перед носом.

И вот тут, конечно, проснулась система.

Пару секунд я стоял и смотрел на эти строчки, чувствуя, как под ложечкой становится холодно и пусто. Я же не нажимал! В смысле, я же отвечал Нине, а не системе, и она не настолько тупа, чтобы этого не понять!

Или… И тут до меня дошло. Ведь однажды я уже отвечал ей вслух, сказал «нет», а система услышала и исполнила. Видимо, ей без разницы, подумал я ответ или сказал вслух, контекст она не считывает. Или делает вид. Короче, ей без разницы: прозвучало «принимаю» при открытом окне — и этого ей хватило.

Ну что, Гончаров, поздравляю. Ты, старый осторожный зануда, полжизни читавший любую документацию до последней сноски, подписал не глядя самый мутный из всех. Провела тебя система, как есть провела, на такую же удочку подсадила, какую только что сломал Боря, и наживку подобрала грамотно: не для себя ведь стараешься, для Гриши. С такой наживкой я заглотил до самого поплавка. Вот же… Поняла, на чем я даю слабину.

Причем ладно Гриша, но и я тоже идиот, полез в чужой спор, поддался на провокацию… Не иначе, гормоны юного тела дают о себе знать, притупляя здравый смысл, который должен быть у взрослого. Впрочем, много ли я видал взрослых, которые всегда вели себя здраво? Даже во власти… такую дичь творили, вспоминать мерзко.

Вспомнился коллега, ради молодой любовницы отказавшийся от прекрасной семьи и в итоге потерявший все. Вспомнился другой, что зачем-то отдал все накопления телефонным мошенникам. Тут же всплыл третий, пятидесятилетний адекватный мужик, вице-президент одной не самой маленькой компании, набравший кредитов, чтобы вложиться в крипту на пике стоимости биткоина. Вот только биток дальше расти отказался и припал почти вдвое, а банк ждать, когда мужик отобьется, не захотел.

Ну и я. Если б не система — проиграл бы, но не стыдно, есть кому. Зато размялся бы.

А теперь я в полной… проблеме. Именно сейчас, в важнейшие дни подтверждения я, по сути, стал рабом, потому что подлая система теперь может с полным правом навязать мне нечто, от чего я не смогу отказаться. А уж с ее чувством юмора я знаком не понаслышке. Так что…

Ладно, прорвемся. Не будет же она меня совсем под танки бросать?

В общем, зарубку на будущее я сделал тут же: при открытом окне — рот на замок. Ни «да», ни «нет», ни «принимаю», ни единого лишнего слова вслух, о чем бы меня ни спрашивали живые люди.

Все эти мысли пронеслись за пару секунд, а по телу тем временем растекалось странное чувство: плечо само собой освободилось, словно его отпустило незаметное напряжение, вес перетек на переднюю часть стопы, и корт я вдруг увидел не площадкой, а разлинованной задачей, где у Бориной стойки — слабый левый угол.

— О-о-о, — протянул Боря, не веря своему счастью. — Сам рекордсмен снизошел до простых смертных и готов дать мастер-класс! Не переживай, Гончаров, продуешь — с тебя ничего, кроме позора. Но уж позор я тебе организую в лучшем виде, у меня к этому талант.

— Погоди, — покачал я головой. — Я проиграю — позор на мою голову. А если выиграю, получу несчастные пятнадцать рублей? Ну нет, дружище, так нечестно. У тебя дед мастер спорта, с детства тебя тренировал, а я ракетку, может, впервые в жизни держу.

— И правда, Борь, как-то несправедливо получается, — подлила масла в огонь Нина, ехидно улыбаясь. У девчонки, видимо, к Долгорукову были какие-то свои счеты.

Гридин и Ковальчук поддержали ее одобрительными возгласами.

— Что, пятнашки мало? — хохотнул Боря. — Как насчет двадцатки?

Я, все еще злившийся на идиота Гришу, кретина Борю и подлую систему, издал смешок:

— Ты все-таки меня боишься, Долгоруков. Ты же уверен в своей победе. Так чего стесняешься? Ты ничем не рискуешь, даже если миллион поставишь!

— Играю только на свои, — гордо заявил Боря.

— Хочешь сказать, что за всю жизнь накопил одну двадцатку? — злорадно поддал угля Гриша. — Да у меня в заначке и то больше! Просто я с собой не взял, коплю на мотоцикл!

— Вы меня достали! — покраснел Боря. — Ставлю пятьсот рублей! Довольны?

Я кивнул:

— Играй, Боря. Подача твоя.

Нина молча протянула мне ракетку, и правая ладонь сама нашла удобную полузападную хватку, а левая придержала ракетку за шейку — бог ты мой, пять минут назад я и слов таких не знал.

Первую подачу Долгорукова я прочитал еще до удара, по тому, как ушла в сторону рука с мячом, стало понятно, куда она ляжет. Тело уже было там. Встреча, короткий сухой щелчок — и мяч ушел от меня по линии, навылет. Боря даже не двинулся. Он, по-моему, не сразу понял, что розыгрыш кончился.

— Ноль — пятнадцать, — сказала от ограды Нина, потому что Боря объявлять не спешил.

— Есть! — хрипло выдохнул за оградой Миша.

— Тихо ты, — осадил его Гриша, хотя сам от азарта аж подпрыгнул. — Не сглазь.

Следующий мяч Боря подал уже со злостью, под левую — левая рука сама съехала с шейки на ручку, и хватка перестроилась под двуручный бэкхенд. Я вернул мяч глубоко под заднюю линию. Боря погнал меня в угол, но я поймал его на противоходе, и он, разворачиваясь, сорвал удар в сетку. На третьем розыгрыше он пошел к сетке накрывать… и чужое мастерство во мне перебросило его свечой, в полуметре от задней линии. А четвертый розыгрыш вышел длинным — начавший паниковать Боря бил старательно, без фокусов, просто чтобы не отдать. Я катал мяч из стороны в сторону, и в какой-то момент у Бори открылась вся левая половина. Кисть с заемным мастерством знала угол, и мяч лег в линию, поднял облачко белой пыли и укатился к ограде.

— Гейм, — сказала Нина и добавила с той же судейской беспристрастностью: — Гончаров.

Парни за оградой завопили так, что я чуть не оглох. Но сам я ни радости не ощутил, ни куража, ни даже злорадства. Заемное мастерство отработало свое, а я постоял рядом. В компьютерных играх это называлось читерством: врубил чужой код и играешь на уровне, которого не заслужил. Слышал, что Нина за свою технику платила годами тренировок на корте с шести лет. Да и сам Борис оттачивал мастерство потом. А я свой гейм купил. Потому и радости никакой.

Разве что… мы же спокойно шли мимо, на рыбалку. Долгоруков решил в который раз унизить нас, но в итоге сам сел в лужу. Так что пусть совесть мучает его, а мне за эту победу еще предстоит расплачиваться.

Боря с пылающими ушами подошел к сетке и долго подбирал слова. Не подобрал, а потому молча вытащил из кошелька десятку и пятерку и протянул мне.

— Остальное верну до конца подтверждения, — прохрипел он. — При себе не имею всей суммы.

— Это необязательно, Боря, — сказал я.

— Долгоруковы всегда отдают долги, — с угрозой в голосе сказал он. — Запомни это, Гончаров.

Потом подхватил куртку, швырнул свою ракетку на скамью и ушел, не сказав ни слова ни нам, ни Нине, и вскоре его долговязая фигура исчезла за соснами.

— Ром, — осторожно заговорил Гридин, глядя на меня во все глаза. — Ты где так научился? У вас в Светлогорске, поди, и кортов нет!

— Есть, — не согласился я, вспомнив встречу с компанией Трубецкого на Косе. — Но тут дело не во мне. Боря вообще не напрягался поначалу, думал, одной левой справится, а когда не получилось, начал злиться и допустил ошибки.

— Злой Ромка был, — заметил Ковальчук. — Как Долгоруков Гришину удочку сломал, у Ромы прям глаза загорелись, я видел. Думаю, злость за него и сыграла.

— Может и так, — пожал я плечами. — Сам не ожидал, если по правде.

— Злость… — недоверчиво повторил Мишка. — Мне бы на химии так завтра разозлиться.

Окно системы не заставило себя ждать.

— Да не пинг-понг, а в теннис! — доказывал за соседним столом рослый парень из ярославских, пока мы сидели за завтраком. — Всухую! Мне пацаны рассказывали!

— И ракетку его об колено сломал, — подхватил девичий голос. — На спор играли, на сто рублей!

— Да какие сто! — вмешался третий, совсем уж вдохновенный. — Долгоруков тыщу поставил!

— А Гончаров?

— А Гончаров на рыбалку пошел, а тыщу свою, говорит, ты лучше, Боря, отправь на Лунную программу!

— Чего? Какую еще рыбалку?

По непонятной мне причине столовая жила вчерашним теннисом, бурно обсуждая наш с Борей Долгоруковым матч. Или гейм, не помню, как сказать точно, навык теннисного мастерства-то уже выветрился. Зато тело вчерашнюю игру помнило прекрасно: тянуло правое предплечье, а на ладони саднила свежая натертость. Сама же история за ночь оторвалась от земли и ушла в самостоятельный полет. Судя по тем обрывкам, что до меня доносились, — в бреющий. К обеду я в этой истории, судя по разгону, уже обыграю сборную округа.

— Ну все, Ром, — уважительно шепнул Мишка, устраиваясь рядом. — Ты теперь человек-легенда. Песни здоровские поешь, рекордсмен Испытания, теперь еще и Долгорукову на его же поле нос утер!

— Да просто повезло! — не выдержал я. — И ракетка цела, никто ее не ломал.

— А из-за чего вдруг закусились-то? — спросил ярославский.

— Не из-за чего, а из-за кого! — страшным шепотом возмутилась его соседка. — Нину Ланскую не поделили!

— А я слышал, что из-за спиннинга, — добавил еще кто-то. — Приазовские у Долгорукова удочки отобрали, так тот со злости ракетку сломал…

Мне оставалось только хлопнуть себя ладонью по лбу. Ну не рассказывать же всем, как было на самом деле. И вряд ли слухи пустили сам Боря или Нина, не иначе, кто-то из своих прихвастнул, знай, мол, наших, приазовских!

Я сурово посмотрел на Гришу, но тот не спешил объяснять народу, что случилось с удочкой, зато радостно отчитался о разговоре со студентом, сияя при этом как именинник:

— Утром отнес удочки и новую взамен поломанной. Студент этот, Василием зовут, удочку осмотрел, колено выдвинул, подергал… Принял! Я извинился, а он засмеялся и говорит: «Заходи, если что, у меня и спиннинг есть старый. Я бы не отказался обновить».

— Денег хватило? — поинтересовался я.

— Ага, — кивнул Гришка. — И сдача при мне, семь рублей, вот они. — И хлопнул себя по нагрудному карману. — Гостинцы родне куплю, как ты велел, теперь на всех хватит. А долг верну дома, отложено с путины. Ох и вымотался я там! Зато, знаешь, как заработал — о-го-го! Мне же только дай — я столько наловлю…

— Ой и горазды вы все трепаться, — закатила глаза Аня Лемешко. — Слышали уже про путину твою, Гриш. Тебя послушать, так вы там уже все море выловили и распродали. Что там, кстати, со вчерашним ершом, не подрос за ночь? — усмехнулась она ехидно. — Вчера он был во-о-от такой, а к утру, наверно, уже с локоть сделался.

— Смейтесь-смейтесь, — надулся Гриша. — Я все пальцы исколол, пока крючок аккуратно вытаскивал.

— Ой, мамочки мои, кормильцы! — всплеснула руками Оксана. — Втроем наловили ершика, плотвичку да окушка! Да у нас в Береговом такого и кошке не носят!

— Ай да улов на троих мужчин, — спокойно подытожила Люда Крамаренко. — Выходит, дело было все-таки не в женщинах. Да, Гриш?

Наш стол грохнул, а Гриша покраснел и завел про то, что места надо знать, но его уже никто не слушал.

— Клев там на закате, — рассудительно вступился Ковальчук. — Мы ушли рано, к восьми вернуться было велено. По уму идти надо после ужина и сидеть до темноты, а не полтора часа урывками.

— Вот после подтверждения и сходите, Дим, — сказала Кира.

— А сейчас доедаем — и в холл, — поднялся из-за стола Осокин. — Полчаса на повторение у нас есть, так что не будем терять время.

Боря Долгоруков пришел, когда столовая уже наполовину опустела, — похоже, нарочно тянул до последнего. И все равно попал в самый неудачный момент, когда ярославский как раз в третий раз пересказывал:

— Этот длинный ракетку свою об ограду расколотил и убежал, чуть не плача! Ха-ха!

Боря услышал, застыл с подносом, и я увидел, как у него дернулась щека. Он молча пошел к своему дальнему столу и сел спиной к залу. Поднос опустился так, что звякнуло на полстоловой, и в компании ярославских прыснули.

Присоединяться к насмешкам мне не хотелось совершенно. С меня хватило вчерашнего. Ведь одно дело — сыграть на спор при своих, и совсем другое — топтаться потом по проигравшему всей толпой. Но винить тех же ярославцев я не мог, ребята просто отыгрывались за высокомерие и снобизм столичных в первые дни.

Да и черт с ними, и с Борей, и с теми, кто над ним злорадствует.

Меня больше беспокоило другое. На кой я вообще во все это влез? У меня же при себе сотня, выигранная у Игоря Черкасова (оба-на, а вот и левел ап: у точно такого же высокомерного спорщика теперь выиграл впятеро больше), мог бы просто занять Грише. Ну, или вообще подарить и спокойно свалить на Обское море вместо этих блудняков с системой.

Вчера на корте я списал свою импульсивность на гормоны юного тела, и оправдание вышло удобное, спору нет. Только наживку-то я разглядел раньше, чем открыл рот, — и все равно полез. При чем тут гормоны? Нет, тут дело в другом. Просто за последние недели я привык выигрывать, а спасать людей, похоже, приучился еще раньше, и вчера обе стороны натуры сложились в одну: не для себя же стараюсь, для Гриши. Вот и влез.

А ведь стратегию отношений с системой я обещал себе продумать еще месяц назад. И где та стратегия? Там же, где и была, — в обещаниях. Зазвездился ты, Гончаров, уж больно просто тебе все даваться стало в этом мире. Нет, ну надо же, подписал договор на четырнадцать неизвестных пунктов и даже вопросов по нему не задал.

Ладно. Виноватым я себя уже назначил, вот только толку от этого ноль. Сегодня, как сдам химию, устрою своей системе то же, что в прошлой жизни любому подрядчику: разбор договора по пунктам. Отвечать она, может, и не станет, но спросить мне никто не запретит. Тем более если стану первым, система повысит «уровень обслуживания», что бы это ни значило, а значит, есть шанс получить ответы.

Тем временем, пока я рефлексировал и допивал чай, народ постепенно переключился, и разговоры ушли уже в совершенно другие сферы.

А Боря к еде так и не притронулся — посидел над подносом, поднялся и направился к выходу. Я понес посуду к мойке и у самого окна выдачи невольно притормозил, потому что за колонной, в стороне от столов, стояли Нина с Борей. И девушка протягивала ему ракетку.

— Держи. Ты вчера оставил на корте, я забрала.

— … Спасибо. — Боря взял ракетку, не поднимая глаз.

— Ты с Гришей поговорил?

— Деньги я отдам, о чем еще говорить?

— Деньги ты Гончарову проиграл, — ровно сказала Нина. — А удочку сломал Грише. Это разные долги, Боря.

— Нин, не начинай с утра, а?

Он ушел, толкнув дверь плечом. Нина посмотрела ему вслед, а я беззвучно поставил свой стакан в мойку и ушел. Этот разговор был не для моих ушей, я и так услышал лишнее. Похоже, Нина оставалась единственной, кто еще пытался с Борей разговаривать.

Ланская догнала меня на дорожке к экзаменационному корпусу, где сосны еще держали ночную прохладу.

— Роман, подожди. Я тебя с завтрака поймать не могу.

С уха у нее свисал наушник, тонкий провод уходил в карман куртки. Мини-диски я уже видел — дядя Толик таскал их в портфеле, по три пятьдесят за штуку, — а вот плеер к ним у нас в городе еще поди найди. Столичная экипировка.

— Поймала, — улыбнулся я. — Привет, Нина. Спрашивай, раз догоняла.

— Да вот хочу понять кое-что. Весь вечер ты играл как человек с поставленным ударом, а потом вдруг разучился попадать по мячу. Тебе надоело со мной играть, и ты включил клоуна, чтобы закончить?

— Нет, Нин. Я не так хорош, как ты почему-то решила.

— Не хочешь говорить — не говори, — усмехнулась Нина. — Только не делай из меня дурочку, ладно? Я с детства на корте и уровень человека могу определить еще до подачи, по позе и движениям. Вчера я видела большого мастера, который вдруг стал изображать неумеху.

Ответить на это было нечего, да и врать не хотелось. Впрочем, и больших переживаний по поводу своего фальшивого умения играть в большой теннис я тоже не испытывал. Снова на корт меня никто не затянет, а раз в год и палка стреляет. Нормальное объяснение моей вчерашней победе над Борей. А нашу с Ниной игру вообще никто не видел.

Так что я промолчал, а Ланская кивнула и сменила тему:

— Но все равно спасибо за вчера. Не за Борю, — уточнила она, заметив мое лицо. — За игру. Ты перестал бить навылет и держал розыгрыш, чтобы мне было с кем играть. Думал, не замечу?

— Надеялся. Я из-за тебя рыбалку пропустил, между прочим. Должен же был вечер отработать.

— Врун ты, Роман, — беззлобно сказала Нина.

— Бывает, — согласился я.

— Сегодня химия, — глянула она на меня искоса. — Ты как с ней — готов?

— Еще вчера боялся ее больше всех остальных, — сказал я чистую правду. — А сегодня проснулся — и перестал. Выспался, наверное.

— Вот и не бойся, — решила Нина. — Удача любит смелых. Удачи, Роман.

У корпуса нас заметила Кира, кивнула Нине, потом обратилась ко мне:

— Осокин всех собрал, ждем одного тебя. Ты идешь или у тебя дела?

— Иду, — сказал я. — Какие у меня еще могут быть дела в день химии?

— Да вот и я вижу, ребята, что между вами какая-то химия, — хмыкнула Нина, после чего коротко попрощалась и свернула к своим.

Кира развернулась и пошла первой, чуть быстрее, чем требовалось. Я окликать или объяснять что-то не стал — что можно объяснить, когда и сам ничего не понимаешь.

А в холле Осокин вовсю гонял наших по самым больным местам. Гонял коротко и без лекций — вопрос-ответ.

— Буферные растворы, — сказал он. — Почему при разбавлении водородный показатель почти не плывет? Роман?

— Смотря по тому, насколько разбавляем, — ответил я раньше, чем успел подумать. — Пока концентрации кислоты и соли много больше константы диссоциации, их отношение при разбавлении не меняется и показатель стоит на месте. При совсем сильном разбавлении приближение ломается: начинает влиять автопротолиз воды, так что…

Я осекся. Гриша смотрел на меня, приоткрыв рот. Аня перестала листать тетрадь. Осокин на секунду задержал карандаш над своим листком, потом кивнул:

— Продолжай, Роман.

— Проще говоря, — сказал я, сбавляя темп, — вода разбавляет кислоту и ее соль одинаково, поэтому их отношение не меняется. А показатель у буфера сидит именно на этом отношении. На экзамене хватит вот этого, без оговорки про предельное разбавление.

— Вчера бы так, — сказала Кира, не поднимая головы от конспекта.

Я промолчал и в этот раз.

— Ладно, едем дальше… — Осокин, еще раз недоуменно на меня глянув, постучал карандашом по листку и погнал по мелочи: гидролиз, ряды напряжений, качественные реакции.

Наши отвечали вразнобой, но держались, и с каждой минутой Осокин кивал все спокойнее.

— Вадим, а можно я сегодня просто сяду рядом с Гончаровым? — подал голос Кац, и ребята заржали.

— Я бы и сам не отказался, Яша, но тут уж как повезет, — улыбнулся Осокин и подытожил, убирая листок: — Все, готовы. Больше никого не трогаю, а то перегреетесь. Пошли.

У дверей зала Гриша поймал меня за рукав:

— Ни пуха, Ром.

— К черту, Гриш. И тебе. Железо помнишь?

— Двухвалентное — светло-зеленое, трехвалентное — ржавое, — отчеканил Гриша, как детсадовец стишок Деду Морозу. — Всю ночь снилось это чертово железо…

В зале инструктор с повязкой дождался, когда за нами запрут двери, и объявил порядок:

— Работа по химии. Продолжительность — три часа. На ваших столах серый лист — дополнительная задача Большого жюри: до десяти баллов в итоговый рейтинг, на подтверждение не влияет, решать не обязательно. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, конкурсные задания до отдельной команды не открывать. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

Серый лист лежал справа от бланков — плотный, чуть темнее остальных. Я тронул его уголок и отложил, потому что до него еще надо было дожить.

Минуту тишины я потратил не на мысли, а на то, чтобы унять руки. Инструктор прошел вдоль рядов, поправил кому-то съехавшую стопку бланков, вернулся к дверям и кивнул: начали.

Потянув руку к конверту, я поймал себя на том, что боюсь. Причем опасался я не провала, а как раз наоборот. Не по себе мне становилось от мысли о том, что приготовила чертова система.

Узнал на первом же задании подтверждающей части. Равновесие: куда оно сместится, если поднять температуру и сбросить давление. Вчера я бы вспоминал правило, как телефонный номер давно забытого знакомого, то есть со скрипом и гадая, не ошибся ли в последней цифре. Сегодня за вопросом я видел всю картину сразу — тепловой эффект, число молей газа — и не угадывал ответ, а знал. Как будто всю жизнь читал по слогам, и вдруг буквы сами сложились в слова. Так хороший врач видит все болячки пациента по результатам анализа крови. Или даже по внешнему виду и походке.

В общем, подтверждающую часть я прошел, даже не задумываясь. Закончил и не заметил.

Отдельную команду на конкурсные пакеты дали только часа через полтора, и тогда по залу прокатился треск вскрываемых конвертов, а тишина сделалась другой, рабочей.

В конкурсной встретилась цепочка превращений на полстраницы — та самая, с железом, что снилась Грише всю ночь, — и в моей голове она сама разложилась по переходам: где меняется степень окисления, почему на третьем нужна именно кислая среда и откуда берется светло-зеленый раствор. В расчетной я дважды проверил размерность и заряды, но не потому, что сомневался, а потому, что привычку всей взрослой жизни не отменишь даже уверенностью в купленных знаниях.

Через двадцать минут после вскрытия конкурсных пакетов вся работа была решена. Я пока не торопился ее сдавать — прошелся по коэффициентам, по знакам, по округлению, перенес ответы начисто и проверил перенос. Если нигде не закралась описка, это было сто из ста.

Но никакой радости я по этому поводу не испытывал. Вчерашнюю матрицу я сам дожимал час, вылез из нее мокрый и потом полдня ходил гордый, как школьник. А здесь просто прошел по прямому коридору, в котором для меня заранее включили свет, и даже вспотеть не успел. Да, все строчки в работе написала моя рука. Вот только рука в данном случае — единственное, что было моим. Ведь обесценились даже мои собственные знания, полученные этим летом при подготовке.

Хотя чем купленные знания хуже? Мне за них еще две недели предстоит расплачиваться. А вот чем… буду теребить систему сегодня.

От нечего делать я посмотрел на серый лист. Можно было и не трогать: сотня уже лежала в бланках. Но задание системы никуда не делось. Если моя сотня не рассыплется при проверке, первое место в сводном рейтинге практически мое. Можно расслабиться. Так?

Черта с два. Ведь где-то рядом сидел Вяземский, отстававший всего на три балла, и его серого листа я видеть не мог. Если он возьмет на нем хотя бы четыре балла, он меня обгонит.

Да и, чего уж врать самому себе, мне хотелось проверить, где у купленного знания предел.

«Кислотно-катализируемое бромирование ацетона…» Таблица на четыре опыта: исходные концентрации и время реакции. Требовалось найти порядки по ацетону и брому, записать закон скорости, посчитать константу и время превращения, построить два графика и достать энергию активации.

Краем уха я слышал, как другие испытуемые открывали свои серые листы. Где-то справа его отодвинули почти сразу, едва глянув; кто-то шуршал, переворачивал, снова шуршал; передо мной парень сидел над своим листом не шевелясь, подперев голову и постукивая пальцами другой руки по столу.

Задача первого курса химического или химико-технологического вуза. Для обычного выпускника — олимпиадный темный лес. Для того, что поселилось у меня в голове утром, — рутина, задача скорее расчетная, чем творческая. Что ж, решать надо точно, иначе есть вероятность слететь с первого места.

Я спокойно по столбцам изучил таблицу.

Первое: удвоили ацетон — время упало вдвое. Скорость удвоилась, порядок по ацетону первый. Второе: во второй и четвертой строках брома вдвое больше, а время одно и то же, минута в минуту. Я перечитал строки и убедился, что не описка. Скорости нет дела до брома. Порядок нулевой, и бром из закона скорости просто исчезает, хотя в уравнении реакции он на самом почетном месте. Красивая ловушка: полтаблицы дано ради вещества, которого в ответе не будет.

Дальше пошли расчеты, и остальное оказалось обычным счетом: константа, время превращения, два графика и без малого пятьдесят три килоджоуля на моль. Единицы и обоснования к каждому ответу я расписал отдельно, потому что терять баллы на оформлении было бы совсем глупо.

Закончив, отложил ручку и посмотрел на часы. На весь серый лист у меня ушло около сорока пяти минут. Сильный выпускник сейчас мог бы еще возиться с законом скорости, а я уже проверял последний ответ. Вот она, разница между школьным и профессорским уровнем понимания.

Серые листы принимал второй инструктор, отдельно от основных бланков и под роспись в своей ведомости. Сдавали ему немногие: передо мной прошли двое, потом Нина… и все, больше очереди не было.

Я сдал обе работы и вышел из зала последним из наших.

У дверей корпуса кипела обычная послеэкзаменационная жизнь. Кто-то на пальцах спорил про коэффициент в окислительно-восстановительной реакции, кто-то тряс флягой в поисках воды, Кира пересчитывала наших, беззвучно шевеля губами.

— Все! — Оксана раскинула руки, обнимая разом весь студгородок. — Отмучились! Пять работ, люди! Пя-ять!

— Отмучаемся, когда ведомость вывесят, — уточнила Кира. — Вечером и посмотрим, кто на сколько настрадал.

— Кира, ну дай ты хоть час порадоваться, — простонала Оксана. — Вот же ж человек: еще чернила не высохли, а она уже про ведомость.

— А я вот по морю соскучился, аж скулы сводит, — мечтательно сообщил Гриша. — Скорей бы уже домой.

— Еще объявление официальных результатов, потом церемония награждения и закрытия с государем, Гриш, — сказала Кира. — Потом дорога, и только потом все остальное, включая море.

— Зануда, — отмахнулся Гриша.

— Море никуда не денется, — рассудительно поддержал Киру Дима Ковальчук. — А вот обратный поезд ходит по расписанию, так что не торопи события, Шульга.

А Гриша, уже забыв про море, хоронил свой результат со всей широтой станичной души:

— Цепочку я завалил, вот увидите! Опять это железо проклятущее. Ну кто его выдумал двухвалентным, оно ж нормальное было!

— Погоди горевать, Гриш, — вмешался Вадим Осокин. — Ты на третьем переходе среду какую ставил?

— Кислую… — растерялся Гриша. — Светло-зеленый раствор еще написал, как снилось.

— Ну вот видишь. Значит, не завалил, а сомневаешься. Это разные вещи.

— Да нормальное у тебя железо, — добавил Мишка. — Это ты у нас, Гриш, переходный элемент: с утра герой, к вечеру покойник.

— А серый лист кто-нибудь брал? — спросила Аня. — Я его прочитала и закрыла. Там такое, что лучше даже не вникать, а то голова разболится.

— Я даже читать не стал, — сказал Осокин без сожаления. — Не успел. Свои сто дороже. Полез бы в кинетику — начал бы нервничать, а нервничать в последней работе непозволительно, так что я лучше время потратил на перепроверку.

— А ты, Ром, брал серый? — не удержался Гриша.

— Брал, — сказал я. — А что из этого вышло, узнаем у доски. Гадать не буду и тебе не советую.

Нина отделилась от своих и подошла ко мне. Без предисловий спросила в лоб:

— Скажи, Роман, у тебя в последней задаче порядок по брому тоже нулевой вышел?

— Тоже. Посмотри вторую и четвертую строки: брома вдвое больше, а время то же самое, минута в минуту.

— Я эти строки чуть не возненавидела, — выдохнула Нина так, будто сдала все пять работ за день. — Решила, что опечатка, и все ждала, когда решение рассыплется. Минут пять на них потеряла, если не больше.

— Я тоже перепроверил два раза, а может, и три. Но таблица не врет. Ты до чего дошла?

— Закон скорости и константа с единицами. На интегрирование времени не хватило, температурную часть даже не открывала, — спокойно призналась Нина. — А ты, конечно, дошел до конца?

— Вроде того. Правда, долго удивлялся второй и четвертой строкам.

— Значит, тебя сегодня тоже можно было чем-то удивить, — чуть улыбнулась она. — Тогда разберешь со мной температурную часть? Не сейчас, а потом, когда ведомости повесят. Хочу понять, что я не успела.

— Разберу, — пообещал я. — Только не у теннисного корта. Там мне в последнее время подозрительно везет.

Она засмеялась, кивнула своим и пошла к корпусам. Хороший человек, кажется. И голова у нее работала правильно, и с моральными принципами вроде все в порядке. С такими людьми можно разбирать задачи. С такими, пожалуй, можно и дружить. Интересно только, что бы она сказала, узнав, сколько лет на самом деле ее вчерашнему партнеру по корту.

Додумать мысль не успел, на первом же шаге к столовой о себе напомнила система:

Остаток дня студгородок гудел в ожидании, а за ужином наш сопровождающий Корнеев постучал ложкой по стакану и объявил распорядок:

— Итоговый рейтинг вывесят через час у первого корпуса, там же будет последняя предметная ведомость по химии. Дальше слушаем сюда, молодые люди. Завтра с девяти до четырнадцати — ярмарка вузов в выставочном павильоне. На входе каждому выдадут книжку с личным кодом: все предложения для вас вузы заносят туда, заверяя штампом. Никто ничего не подписывает и никому не отвечает, предложения действительны до двадцатого августа, поедете домой, сядете с родителями и решите спокойно. В семнадцать ноль-ноль сбор в холле — явиться требуется при параде, грузимся в автобусы и едем в оперный театр. Там состоится награждение, после чего лауреаты остаются на пресс-конференцию. Будет государь, поэтому прошу без самодеятельности.

— Ой, мамочки… — выдохнула Оксана. — Живой государь!

У меня почему-то промелькнула глупая мысль о том, как было бы забавно, если бы государя притащили уже мертвого — прямо как Ленина из Мавзолея на торжественные гастроли. Так что я чудом сдержал ухмылку. Остальные же ребята, для которых государь был не забавным оксюмороном, а естественной частью жизни, моего веселья не разделяли, переминаясь от волнения.

— А я костюм привез, со свадьбы двоюродного брата ни разу не надевал, — озабоченно сообщил Гриша. — Кто-нибудь знает, его гладить надо?

— Надо, Гриш, — сказала Кира. — И рубашку тоже. Приходи, у девочек утюг есть.

К первому корпусу после ужина подтянулся, кажется, весь студгородок, но давки не случилось, потому что листы вывесили под стеклом во всю доску, и ребята подходили, находили себя и отступали, давая место следующим. Я не спешил. Про свою сотню за химию я знал и так, вопрос был только в баллах за дополнительное бонусное задание.

Наши, понятно, ждать не могли. Оксана протиснулась первой, за ней Аня, Гриша нырнул к дальнему листу третьим и на время пропал.

— Есть! — вынырнул Шульга оттуда с таким лицом, словно вытащил сома. — Подтвердился! Мама дорогая, подтвердился! Не подвело железо, не подвело!

— И я есть, и Аня есть! — отчиталась Оксана. — Знай наших!

— Все наши подтвердились, я проверил, — объявил Гридин и полез к верхним листам. Через секунду он развернулся и заорал на весь двор, найдя меня глазами: — Рома! Первая строка! Пятьсот десять! Сто за химию и десять от жюри! Первый в стране, народ!

Дальше меня хлопали по спине и тискали так, что я на всякий случай прикрыл локтем ребра.

— Ланская — третья! — крикнул кто-то из московских. — Четыреста девяносто пять!

— А Вяземский тоже сотню за химию взял! — донеслось от верхних листов. — Четыреста девяносто семь основных и три от Большого жюри за серую задачу. Офигеть, ровно пятьсот!

— Стоп, — сказал Осокин, не отрывая пальца от стекла. — Так-так… Ясенева Кира — семнадцатая. Четыреста восемьдесят один.

Кира протиснулась к доске, нашла свою строку, а потом переместила взгляд выше и замерла.

— Вадик, — сказала она не оборачиваясь. — А про себя ты чего не прочитал? Девятая строка. Четыреста восемьдесят пять.

— Успеется, — отозвался Осокин, но уши у него загорелись.

— Так это же государева стипендия! — ахнула Оксана. — Обоим! Их всего полсотни на всю страну, про это на открытии говорили! Аж полсотни рублей прибавки к вузовской!

— Ага, прибавка, — согласилась Кира и выбралась из толпы. — Ну и ладно.

— Ты чего такая спокойная, Кир? Радоваться надо! — не понял Гриша.

— Я радуюсь, Гриш, — ответила Кира, но никаких особых эмоций не показала даже сейчас, возможно, просто не умела — такой уж человек.

Когда толпа чуть поредела, я подошел к доске, чтобы увидеть результаты своими глазами. У списка стоял Костя Вяземский. Увидев меня, он отступил на полшага, пропуская к листам, и несколько секунд мы вдвоем смотрели на две верхние строки.

— Набрал пятьсот, как и ты на Испытании, — произнес он, не поворачивая головы. — Только все равно второй.

Отвечать на это было нечего. Костя постоял еще секунду, повернулся и пошел к своим.

А наши все никак не могли успокоиться, изнемогая от переживаний и накатившего облегчения.

— Пойду очередь на переговорный займу, — решила Люда Крамаренко. — Пока маме голосом не скажу, она же не поверит.

— Ну вот ты и снова первый, Ромка, — сказала Кира, услышав мои шаги. — Теперь официально.

Она спокойно улыбнулась, и от этой улыбки день стал совсем хорошим.

Но тут я заметил, что к нам через весь двор идут уральцы — важные, как рыцари на турнире. Поравнявшись с нами, Степан первым протянул руку:

— Поздравляю, Гончаров. Первый в стране, ну надо же! Офигеть ты красавец!

— Спасибо, Степан. А у тебя как?

— А у меня никак, — пожал плечами он. — По химии взял сорок семь подтверждающих, а нужно сорок восемь. Одного балла не хватило.

Витек с Лехой молчали за его плечом. Я пожал протянутую руку, не зная, что тут сказать. Что теперь положено тем, кто не подтвердился, еще раз объявят завтра на церемонии — вот пусть об этом и говорят взрослые люди со сцены, а не я посреди двора.

Поверх голов, прямо над ведомостью, всплыло серое окно:

Ровно в пять Корнеев построил нас в холле и, оглядев строй, достал из папки отпечатанный лист.

— Начало церемонии в семь, но приехать положено заранее. Рассадка по регламенту, — объявил он. — Теперь слушаем внимательно, молодые люди, говорю один раз. К государю не обращаться, пока он сам с вами не заговорит. Если такое случится — радоваться, отвечать коротко и ясно. Вручают награду — принимаете, благодарите, сдержанно кланяетесь. Вопросы?

— А вызывать как будут, Арсений Валентинович? — подняв руку, спросил Гриша Шульга, мандраж которого начал уже передаваться остальным приазовским. — Всех по одному? Нас же тысяча человек, это же всю ночь стоять!

— Порядок объявят на месте, Шульга, — отрезал Корнеев. — Ваша задача — сидеть, слушать и не позорить область. По автобусам.

Когда мы расселись, в режиме нервного беспокойства принялась метаться уже Оксана.

— Кира, а вы с Вадиком там ничего не перепутаете? — возбужденно перегнулась она через спинку сиденья. — Я бы от одного взгляда императора все слова растеряла… Он же государь. Живой.

— Не перепутаем, Оксан, — спокойно сказала Кира, у которой предстоящее мероприятие, казалось, не вызывало никакого волнения. — Нам все на бумажке расписали, а Вадик вон с самого обеда молчит и про себя повторяет.

— А тебе и путать нечего, Оксан, — ровно добавила Люда Крамаренко. — Сиди и хлопай, за это еще никого не наказывали.

Я слушал их вполуха и понимал, что из всей нашей делегации только мне удалось отрепетировать эти поклоны заранее, причем не по книжке, а с человеком, которого учили этикету с детства. Спасибо, Костя. Интересно только, во сколько мне еще обойдется это спасибо.

Город за окнами разворачивался непривычно парадный: флаги на столбах, перекрытые перекрестки да постовые через каждые сто метров. Белый театр был виден издалека, он возвышался над площадью величественной громадой, закрывающей небо.

— Передвижная станция, гляньте! — ткнул пальцем в стекло Мишка Гридин. — Целых две! А камеры на кранах видали? Это же прямой эфир на всю страну, Ром. Вообще на всю!

— На всю, Миш, — согласился я, и внутри у меня потеплело. Дома сейчас был самый разгар рабочего дня, мать с отцом на сменах, а отпрашиваться ради телепередачи у нас в семье не принято. Но я почему-то ни секунды не сомневался, что Тася заняла пост перед экраном еще с обеда, а вечерний повтор наша улица будет смотреть целиком, всеми дворами.

У входа в театр выстроился коридор из журналистов, и камер там было столько, что я невольно поискал логотип «Первого экрана». Нашел сразу, и не один. Улыбнулся в ближайший объектив — Таське понравится — и пошел сквозь вспышки следом за Корнеевым.

В фойе, у зеркал, ко мне шагнул Вяземский.

— Про левую руку не забудь, Гончаров, — сказал он вполголоса. Поправляя мне галстук одним точным движением, Костя смотрел поверх моего плеча, туда, где у входа теснились камеры. Потом ушел к своим, не дожидаясь ответа.

В зале нас областными делегациями рассадили по секторам, над каждым из которых стоял маленький штандарт. Передние места у проходов были помечены серебристыми карточками: кто выше в итоговом рейтинге, тот ближе к проходу, а остальная делегация позади.

Кира и Осокин сели неподалеку от меня, а мне досталось самое крайнее кресло у центрального прохода. Первая строчка — боковое место. Чувствовал я себя на нем как экспонат. Надеюсь, тут не будут проводить экскурсий: «Посмотрите налево, вот сидит мальчик, который выжил на подтверждении». Господи, какая чушь подчас лезет в голову, когда ты изо всех сил делаешь вид, что не волнуешься, но сидеть спокойно с каждой минутой все сложнее.

Сцена, ожидавшая нас, как гильотина, была затянута темно-синим бархатом. В центре висел герб, справа от него — штандарт государя, слева — флаг Госкомиссии, все три на одной высоте. Посреди на черном каменном постаменте возвышалось что-то большое, спрятанное под темным покрывалом, а вокруг полукругом стояли пять узких тумб. Ближе к рампе торчал пюпитр с микрофоном, справа от него — кресло, а вдоль самого пола тянулась цепочка низких микрофонов.

Внизу за длинными столами рассаживались комиссия и представители вузов. Я нашел взглядом Кологривова, который говорил что-то соседу, но вдруг, подняв голову, отыскал меня в зале и коротко кивнул. Я ответил тем же.

Выше, в гостевой ложе, обмахивались программками нарядные незнакомцы. В проходах и у кулис стояли люди в штатском и смотрели, как и на открытии, не на сцену, а в зал.

Тем временем трижды прозвенел театральный звонок. Люстру медленно пригасили до четверти, разговоры стихли, и к центральному микрофону вышел председатель Госкомиссии — грузный человек с усталым лицом.

— Добрый вечер, участники Всесоюзного подтверждения, — сказал он. — Пять дней назад вы сели за первую работу. Сегодня страна подводит итог и называет лучших. Прошу внести ведомости.

Из разных проходов одновременно вышли главы предметных комиссий, пятеро немолодых мужчин с одинаковыми томами в руках. С корешков свисали на шнурах большие сургучные печати.

— Ведомость испытания по русскому языку! — объявил невидимый диктор, и первый из пятерых, поднявшись на сцену, положил том на крайнюю тумбу, прижав печать к металлическому гнезду у постамента.

Над гнездом поднялся узкий сине-белый язык пламени.

— Ведомость испытания по истории!

Второй том, второе гнездо, второй огонь. Потом тем же порядком внесли физику, математику и химию, и с пятым огнем служители сняли с постамента покрывало. Под ним оказалась чаша. Черненое серебро, широкий край, кольца по основанию…

В этот момент я окончательно почувствовал себя в Хогвартсе.

В программке церемонии было написано, что на кольцах выбиты фамилии победителей прошлых лет, но из зала эти надписи казались просто частой насечкой, чем-то вроде кельтских рун. Пять огней горели вокруг чаши, каждый напротив своей тумбы.

Я, конечно, машинально прикинул, где у этого хозяйства газовая магистраль и почему пламя не плывет от сквозняка, но додумать мысль не успел.

— Газ, — шепнул сзади Ковальчук. — И розжиг электрический, точно говорю, я такой на элеваторе видел.

Я кивнул не оборачиваясь, потому что думал ровно о том же. Сделано тут все было всерьез, без дешевых фокусов, и выпускники смотрели на эти огни не дыша.

Председатель развернул на пюпитре итоговый протокол и тут же подписал его на виду у всех.

— Всесоюзное подтверждение результатов Единого испытания завершено, — сказал он. — Поздравляю всех участников: за эти пять дней вами была проделана огромная работа, и ее видела вся страна. Итоговый протокол подписан. Результаты признаны окончательными. Июньские результаты участников, не выполнивших условия подтверждения, считаются неподтвержденными; их условное зачисление отменено. В общем конкурсе текущего года им засчитываются четыреста семьдесят девять баллов либо сумма пяти августовских работ, если она выше, без учета дополнительной задачи Большого жюри. — Он перевернул лист и продолжил тем же тоном: — Для участников, подтвердивших июньский результат, условное зачисление становится окончательным, а стипендия устанавливается в размере семидесяти рублей в месяц.

И все. Ни фамилий, ни числа неподтвердившихся, ни утешений. А во многих секторах сейчас сидели ребята, которые только что лишились гарантированного места и семидесяти рублей стипендии.

Я нашел взглядом уральцев — их места были через проход от наших. Степан выслушал формулу, не шелохнувшись и не отведя глаз от сцены, зато Витек с Лехой разом повернулись к нему. Парню не хватило всего балла… но теперь это уже не играло никакой роли.

Если отжать канцелярит, выходило вот что. Подтвердился — июньский результат признан окончательным: можешь учиться в выбранном вузе и получать семьдесят рублей стипендии, а это почти зарплата взрослого человека. Остальным таких денег не платят.

Не подтвердился — гарантированное место сгорело, но в общий конкурс тебя все равно пускали, и не с пустыми руками: как минимум с четырьмястами семьюдесятью девятью баллами, а если августовские работы дали больше, засчитают их сумму. Год не потерян, поступаешь этим же летом, только со всеми наравне.

С четырьмястами семьюдесятью девятью можно было пройти почти куда угодно, но именно почти. Подтвержденный здесь, в Новосибирске, результат от четырехсот восьмидесяти позволял выбрать вуз самому и больше ни с кем за него не бороться. И деньги при здешних зарплатах приложением не были, только право выбора все равно стоило дороже.

Степан за одну минуту потерял институт, в который мог пройти безо всяких вопросов по одному своему желанию, сохранив лишь право протиснуться туда с общего конкурса, толкаясь плечами с прочими претендентами. По бумаге не катастрофа, но вот сидеть сейчас на его месте я не пожелал бы никому. Надо будет найти его после церемонии — хотя я понятия не имел, что тут можно сказать.

Церемониймейстер во фраке ударил в пол серебряным жезлом. Зал встал раньше, чем прозвучала команда.

Государь вошел из-за кулис, следом в трех шагах семенил адъютант с переносным микрофоном. До сих пор Николая Третьего я видел только на портретах — от школьного учебника до кабинета директора. Вживую он оказался ниже и старше. Темно-синий мундир с узким золотым шитьем, одна орденская звезда и все на этом, никакой стены наград.

Оркестр сыграл один куплет гимна. Государь поклонился залу — именно залу, а не камерам — и сел в кресло сбоку от центра. Середина сцены досталась чаше и протоколу.

— Приказом министра народного просвещения от пятого августа сего года, — объявил диктор, — для пятидесяти участников, показавших высшие результаты подтверждения, стипендия в семьдесят рублей заменяется государевой — в девяносто рублей ежемесячно. Знаки отличия и свидетельства стипендиатам вручает министр народного просвещения. Участники вызываются в порядке итогового рейтинга, начиная с пятидесятого места.

— С пятидесятого… — шумно выдохнул у меня за спиной Гриша. — Значит, остальных не тронут. Слава богу, просто в зале сидеть — это я умею.

— Тише ты, Гриш, на нас уже оборачиваются, — шикнула Аня Лемешко, но по голосу было слышно, что она улыбается.

Дальше заработал торжественный и точный конвейер. Диктор называл место, имя и город, награждаемый поднимался на сцену, сухонький быстрый министр вручал свидетельство, помощник тут же прикреплял к лацкану серебряный знак — полминуты на человека, и возвращение в зал боковым проходом. Счет шел снизу вверх, и с каждым именем зал понимал все отчетливее: чем дольше тебя не называют, тем выше ты стоишь.

На семнадцатом месте наш сектор качнуло.

— Ясенева Кира, город Светлогорск-на-Азове!

Кира поднялась, прошла, приняла и слегка поклонилась, причем все с тем же спокойным выражением лица. И только на обратном пути, уже в проходе, на секунду нашла меня глазами. Я показал ей большой палец, она все-таки улыбнулась. После чего села на место, и серебряный знак блеснул у нее на груди.

На девятом месте наш сектор качнуло снова.

— Осокин Вадим, город Приазовск!

Вадим пошел к сцене расслабленной походкой, но уши у него горели так, что видно было, наверное, и с галерки.

— По девяносто рублей стипуха у Киры с Вадиком… — чуть завистливо прошептала Оксана, склонившись через Гришу. — Это же больше, чем у моей мамы в Береговом!

— Дома посчитаешь чужие деньги, Бондарь, — осадил ее Ковальчук. — Тише.

Третье место — Ланская. Второе — Вяземский. Оба прошли с той же полуминутной точностью, что и все названные перед ними, только хлопали им уже всем залом. А потом диктор выдержал паузу…

…и рычащим голосом ринг-анонсера огласил:

— Первое место итогового рейтинга. Гончаров Роман, город Светлогорск-на-Азове!

— Ромка-а! — не выдержал Мишка, и наш сектор встал целиком.

Свой стипендиальный знак я получил у министра, выполнив все формальности: поклон, свидетельство, укол булавки в лацкан. А вернувшись на место под аплодисменты, сообразил, что всю дорогу обратно улыбался в камеру во весь рот. Ну и физиономия будет в вечернем повторе. Тася оценит.

Церемониймейстер снова ударил жезлом.

— Премия государя! — объявил диктор, и зал притих по-настоящему. — Премия присуждается в шести номинациях: пять предметных и главная. Первый победитель подтверждения в предметных номинациях не участвует. Одному участнику присуждается не более одной предметной премии. При равенстве баллов лауреата определила предметная комиссия — по качеству конкурсной работы. Награды вручает государь. Лауреаты вызываются по одному и остаются на сцене.

Порядок сменился, теперь диктор называл предмет и лауреата.

— Премия по русскому языку — Лазарева Елизавета!

К сцене пошла незнакомая мне девушка — за ее спиной загудел дальний сектор. Государь вручил ей темно-синюю папку и футляр, а церемониймейстер, достав оттуда золотой знак, прикрепил его к ее лацкану. Микрофон в руках адъютанта разнес по залу оба голоса.

— Поздравляю. Достойно начали — достойно продолжайте.

— Благодарю, ваше императорское величество, — ответила она едва слышно.

— Премия по истории — Вяземский Константин!

Костя сделал свои пять шагов ровно так, как учил меня несколько часов назад. Поклон, папка, футляр, ответ по формуле — ни одного лишнего движения, ни одной ошибки, и ни один церемониймейстер в мире не нашел бы, к чему придраться.

В гостевой ложе сухощавый немолодой мужчина трижды хлопнул в ладоши и снова сложил руки на барьере. Костя на мгновение поднял глаза, и мужчина едва заметно кивнул. Отец, решил я. Или кто-то из старших Вяземских.

— Премия по физике — Юсупов Дмитрий!

— Тот самый, Ром, который за схемой приходил, — толкнул меня локтем Мишка. — Ничего мужик, без выпендрежа.

— Премия по математике — Осокин Вадим!

Наш сектор ахнул и грохнул аплодисментами. Вадим на секунду застыл — он явно узнал об этом только что, вместе со всем залом, — потом встал и пошел на сцену второй раз за вечер, и теперь у него горели не только уши.

— Вадик! Вадик-то наш, а! — лупил в ладоши на весь наш сектор Гриша и больше ничего выговорить не мог.

— Премия по химии — Ланская Нина!

Нина шла к сцене с той же невозмутимостью, с какой объявляла счет на корте. Приняла папку, поклонилась как положено, и я поймал себя на совершенно неуместной мысли, что ее четыре балла решили номинацию — те самые четыре балла за частично решенное задание с серого листа. У Кости Вяземского было три балла.

Пять лауреатов встали в ряд у чаши, и зал понял все раньше, чем диктор открыл рот. Тишина сделалась звенящей.

— Главная премия государя — за высший результат Всесоюзного подтверждения, — раздельно произнес диктор. — Июньский результат — пятьсот баллов, первый абсолютный результат в истории Единого испытания. Августовский результат — пятьсот баллов основной программы… и десять баллов Большого жюри.

На механическом табло над задником встало «500». Потом справа отдельно со щелчком поднялась золотая пластина «+10». И только затем цифры перещелкнулись в «510».

— Гончаров Роман, город Светлогорск-на-Азове!

Я шел к сцене по световой дорожке, прокручивая в голове последовательность действий. Поклон — головой и плечами, не в пояс. Первым не заговаривать. Папку и футляр принимать левой рукой, правая свободна и не тянется навстречу.

Проделал я все это как в тумане, хотя, казалось бы, взрослый уже человек, а вот черта с два — тело с его гормонами и обостренной реакцией все равно юное! Адреналин бурлил по жилам, а разум ничего с этим поделать не мог.

Так, ладно, сосредоточься, Гончаров! Прямая спина, прижатые к боку папка и футляр, мгновение паузы…

Государь протянул руку сам. Ладонь у него оказалась сухая и жесткая, а смотрел он внимательно и чуть устало.

— Поздравляю, Роман. Достойно начали — достойно продолжайте.

— Благодарю, ваше императорское величество.

Церемониймейстер достал золотой знак, вложил мне в руку, а потом, наклонившись к основанию чаши, повернул одну из пластин на кольце. Та была не пустая: на ней уже стояли моя фамилия и число 510 — выбили, выходит, еще вчера, а до времени держали лицом внутрь.

Коснуться пластины мне велели жестом. Я приложил к ней ребро знака, и пять огней вокруг чаши разом выросли и сошлись над ней в один высокий столб. Зал охнул. Автоматика, напомнил я себе. Кнопка за кулисами. Но столб пламени гудел в двух метрах от меня, теплом обдавая лицо, и фамилия на кольце была самая настоящая.

Церемониймейстер забрал у меня знак и прикрепил его к лацкану рядом со стипендиатским. Нас шестерых выстроили в линию у чаши лицом к залу, в порядке вызова: Лазарева, Вяземский, Юсупов, Осокин, Ланская и я. Государь пошел вдоль строя, а адъютант с микрофоном двигался за ним тенью, так что каждое слово уходило в зал и в эфир.

Лазаревой государь сказал несколько слов про учителей, и та зарделась. Возле Кости он задержался.

— Пять работ за пять дней — серьезная нагрузка, Константин, — заметил государь. — Что вам запомнилось, кроме самих работ?

— Теннис, ваше императорское величество, — ответил Костя со своим безупречным полупоклоном. — Здесь прекрасные корты. Правда, лучший теннис на этом подтверждении показал не я. — Он повел подбородком в мою сторону, и голос его стал теплым, почти дружеским. — Роман взял гейм у Бориса Долгорукова. А Борис все подтверждение не расставался с ракеткой и на корте держался хозяином. Говорят, на кону стояло пятьсот рублей.

Микрофон разнес это до последнего ряда и дальше, в эфир, в каждый дом, где смотрели трансляцию.

Я стоял и держал лицо, хотя внутри все перевернулось. Вспомнились вчерашние слова Каца: государь игры на деньги терпеть не может, а тех, кто ставит, держит за людей ненадежных. Черт, а красиво меня Вяземский… То, что сказанное не похвала, а самый настоящий, просто завуалированный, донос, я понял сразу.

Да уж, последствий от одного необдуманного порыва на корте все больше, и непонятно, во что это выльется.

— Долгоруков… — Государь на секунду задумался, и в голосе его послышался живой, совершенно непротокольный интерес. — Это не внук ли Геннадия Сергеевича Долгорукова? Большой мастер, и школа хорошая. Что ж, передайте Борису: следовало лучше тренироваться, прежде чем играть на деньги.

И пошел дальше вдоль строя, ничем не показав, что расслышал про деньги. Юсупову и Осокину досталось по паре фраз, Нине — что-то, от чего она улыбнулась. Я уже не разбирал, внутренне собрался и приготовился, ведь следом за Ниной подходила моя очередь.

— В теннис, значит, играете, Роман… — сказал Николай Третий, останавливаясь напротив. — Хорошая игра, сам люблю выйти на корт, когда позволяет расписание. Не бросайте. Но помните, что игра — хорошо, а учеба важнее. На таких, как вы, вся надежда государства.

Про пятьсот рублей — ни слова. Как будто их в Костиной «похвале» вообще не было.

Покосившись, я увидел Вяземского в другом конце строя с ничего не выражающим лицом. Мол, ладно, удар не прошел. Оставалось понять, что у него заготовлено еще.

Государь вышел к пюпитру. Говорил он негромко и без бумаги, как и без телесуфлера, но речь была явно заготовленная — слишком уж гладко ложились фразы. К сегодняшним разговорам у чаши она отношения не имела.

— Пять дней назад перед каждым из вас лежал чистый лист. У каждого была своя дорога к этому дню: большая школа или маленькая, столица или дальний поселок, известная фамилия или самая обычная. Подтверждение не отменяет ни фамилий, ни денег. Будет лицемерием притворяться, что все вы имели одинаковые возможности. Это неправда. Но подтверждение дает каждому работу, которую нельзя получить по наследству, купить и выполнить чужими руками. Сегодня мы награждаем лучших. Но эта награда не означает, что вы уже готовы ко всему. Напротив, с этого дня у вас становится на одну отговорку меньше. Вам дали возможность, и теперь нельзя ссылаться на то, что шанса вы не имели. Сегодня на том чистом листе стоят ваши имена. Все остальное вы напишете сами.

Вспомнилось, что про чистый лист на открытии говорила княжна — почти теми же словами. Может, она писала и эту речь.

Все в зале поднялись и начали хлопать стоя, а я, застыв в двух шагах от чаши, прилагал существенные усилия, чтобы сохранить невозмутимость. Нельзя купить. Эти два слова попали точно в меня, и спрятаться от них на сцене было некуда. Можно, государь. Очень даже можно. Я знаю такого покупателя, и стоит он сейчас у вашей чаши с двумя знаками на груди. Плата, правда, оказалась такая, что я до сих пор не понял, кто кого приобрел… и первый взнос по этому кредиту я уже отработал — сегодня, между ярмаркой вузов и автобусом на награждение.

Потом гимн прозвучал полностью в исполнении всего оркестра и был сделан официальный снимок: шестеро лауреатов у чаши, за нами государь. Фотограф умолял нас не моргать. Столб огня к тому времени снова разошелся на пять отдельных языков, по одному на каждый предмет, и они горели за нашими спинами, как пять свечей на очень дорогом торте.

После снимка зал зааплодировал снова, и поверх голов, между мной и залом, беззвучно развернулось серое окно:

— Лауреаты, ко мне, остальные проходят и располагаются! — Распорядитель с серебряным жезлом развернул людской поток у высоких дверей. — Не толпимся, молодые люди, места хватит всем!

Пока в зале у чаши снимали на фото и видео лауреатов, театральное фойе успели полностью переоборудовать под бал. Вдоль окон выстроились столы с угощением, у дальней стены теперь красовалась небольшая сцена, на которой деловито занимали места оркестранты.

Люстры теперь горели во всю мощь, а делегации мгновенно перемешались, и сотни выпускников, выдохнув, заговорили свободнее, чем в зале, ведь прямой эфир кончился. Снимать нас, впрочем, не перестали, и операторская пара «Первого экрана» бродила между группками молодых людей, а фотограф со вспышкой наперевес выцеливал лауреатов. В вечерний репортаж, стало быть, попадет и бал. Ну что ж, Таська будет довольна.

Папки, футляры и свидетельства помощники собрали и передали сопровождающим, оставив нам только знаки на лацканах. И правильно, а то танцевать с футляром я бы не решился. Впрочем, и с пустыми руками сие мероприятие особого энтузиазма у меня не вызывало. Откровенно говоря, я бы предпочел пересидеть все это максимально незаметно, без риска опозориться перед такой толпой, да еще и на камеру. Танцевать я в той жизни так и не научился, а на тело юного Ромки надежды было еще меньше.

К тому же у меня было чем заняться. Сообщение системы все еще оставалось неизученным, отчего любопытство разъедало меня изнутри почище любой кислоты.

Тихий уголок я присмотрел за крайней колонной у запертой гардеробной стойки. Окошко системы так и висело перед глазами свернутой строчкой, и не разворачивать его становилось все труднее.

Но, увы, не все желания в этой жизни сбываются — дойти до колонны мне не дали. Суетливые сотрудники министерства в рекордные сроки выхватили из тысячной толпы основных победителей и, не слушая возражений, потащили к дальней стене.

А там нас уже ждали.

— Теперь о порядке вечера, — начал распорядитель, собрав нас шестерых у сцены. — Церемония шла в прямом эфире, там каждая минута расписана протоколом, поэтому ответное слово там не предусмотрено. По традиции лауреаты говорят его тут, на балу, перед своими. Выступать будете по порядку номинаций, коротко и без бумажек. Справитесь. После — первый вальс, потом оркестр играет до одиннадцати. Ближе к концу вечера начнется пресс-конференция в малом зале, об этом я объявлю отдельно.

— А кто не танцует, тому что делать? — спросил Дима Юсупов.

— Кто не танцует, тот ест, — невозмутимо ответил распорядитель. — Столы накрыты на всех. Прошу на сцену, начинаем.

Вот тебе и тихий угол. Говорить я умел и в прошлой жизни, а после того интервью на крыльце отделения Городовой службы система усилила мне этот навык. Только одно дело камера и десяток журналистов, и совсем другое — тысяча ровесников, которые пять дней сидели за теми же столами, что и я. Что я им скажу? Ребята, так и так, я читер?

Задачка похлеще той, что с серого листа Большого жюри.

Размышляя над этим, я вполуха слушал других. Пятеро до меня благодарили комиссию, учителей и друзей. Костя Вяземский говорил так гладко, что хоть в учебник этикета записывай для будущих поколений, а Вадиму Осокину в группе приазовских, смешавшихся с самарскими и уральскими, хлопали громче всех, просто потому что свой.

Последней вышла Нина Ланская и без разбега заговорила:

— Знаете, я кое-что сегодня поняла и хочу этим поделиться. Так вышло, что дополнительную задачу по химии я не дорешала и наполовину, а она все равно принесла мне четыре балла сверх максимума. Так что беритесь за задачи, которые не успеваете решить, — это, как выяснилось, окупается.

В зале рассмеялись, Нина, не растягивая резину, пошла к спуску в зал, и кто-то из министерских работников тут же подтолкнул меня в спину, поторапливая занять ее место. Конвейеру волнения и благодарностей простаивать не полагалось.

— Главная премия. Гончаров Роман, — объявил распорядитель.

Поднимаясь на сцену, я успел подумать, что план у меня есть только на первую фразу.

— Ребята, вы пять дней слушали чужие инструкции, так что постараюсь коротко, — сказал я, и вокруг засмеялись.

Передо мной стояла вся тысяча лучших учеников этого поколения — по крайней мере, по знаниям и характеру, без которого они вряд ли бы вообще здесь оказались.

— Я когда-то вычитал одну мысль, уже не скажу где, — сказал я, не рискнув называть того, кого в этом мире могло и не быть. — Судить о человеке надо не по тому, как складно он разбирает чужие ошибки со стороны, а по тому, вышел ли он сам на арену. У каждого из нас эта арена была на экзамене. И каждый вышел на нее пять раз подряд, один на один с работой. Уже за это есть повод гордиться собой.

У столов перестали звенеть стаканами, и я наконец начал слышать собственный голос.

— Кому-то сегодня повесили знак на груди. Кому-то не хватило одного балла. Разницу между нами посчитали точно, на то и подтверждение.

Я нашел глазами уральца Степана. Он не отвел взгляда, только скрестил руки на груди.

— Вот только определяет нас не сегодняшняя строка в ведомости, а то, что мы сделаем дальше. Да, кому-то победа шепчет: ты уже все доказал, а поражение твердит, что ты проиграл и больше ничего не докажешь. Не слушайте их. Врут оба.

В ближнем ряду стоял Боря Долгоруков, держа в руке стакан с ситро. Он смотрел на меня и хмурился, думая о чем-то своем, и тогда я обратился к нему:

— Мы все на одном месте! Никто не хуже, никто не лучше, тут нет победителей и проигравших. Кому-то повезло, кому-то не очень. Но все это ерунда. Жизнь еще впереди, работа впереди, учеба, даже Луна. Никто из нас пока не знает, доберется ли до нее и кто сделает это первым. Наша настоящая арена еще впереди! И пока меня не согнали со сцены пинками за нарушение регламента, хочу сказать, что классные здесь все!

Боря перестал хмуриться и слегка улыбнулся, и тут остальные ребята рассмеялись, потом захлопали, только не так, как министру, а вразнобой, руками и голосами, и через этот шум прорезался рев Гриши Шульги:

— Ромка-а!

Дирижер, не дожидаясь отдельной команды, поднял палочку.

Со ступенек эстрады меня перехватил Степан. За его плечом держались Витек с Лехой.

— Ловко ты про один балл ввернул, Гончаров… — проговорил он и протянул руку. — Только не думай, что я тут сижу и сопли на кулак наматываю.

— И в мыслях не было. Приемная комиссия еще пожалеет, что с тобой связалась.

— Это уж будь спокоен, — согласился Степан. — Бумаги подам туда же, куда и собирался. Не возьмут в этом году — приеду в следующем.

Я протянул ему кулак, и он коснулся его своим.

— Мировой ты мужик, Гончаров, — сказал он.

И тут раздался сигнал к танцам.

— Первый вальс! — объявил распорядитель. — Открывают лауреаты и стипендиаты!

Оркестр заиграл вступление, народ хлынул в стороны, освобождая середину зала, и мы с Осокиным с двух сторон двинулись к одной и той же цели. Кира ждала своих поодаль, серебряный знак блестел у нее на груди, и она поняла все раньше, чем мы дошли.

— Вадик, ты не обидишься? — спросила она, глядя на меня.

— Обижусь, — сказал Осокин, развернулся на каблуках и пошел к Ленке Пападаки, изо всех сил стараясь не оглядываться. Уже успевшая помрачнеть девушка расцвела так, что за Осокина можно было не волноваться: утешат быстро.

Вальс я танцевал второй раз в жизни. Первый был на собственной свадьбе в прошлой жизни, и тогда я выучил ровно три шага. Выяснилось, что этого запаса хватает, если не жадничать и не претендовать на лавры солиста балета.

— Раз-два-три, Ром, — подсказала Кира. — И не смотри под ноги, шагам это не помогает.

— А что помогает, Кира?

— Партнерша, — ответила она, и мы двинулись по кругу вместе со всеми. — Хорошо ты сказал про арену. Сам придумал или тоже вычитал?

— Половину вычитал, половину прожил.

— Вот и я все думаю, Ром, где ты столько успел прожить? — хмыкнула Кира, уставившись на меня спокойным взглядом, и я порадовался, что мысли она читать не умеет. — Ладно, не отвечай. Считай шаги, а то опять мне на ногу наступишь.

— Когда это я тебе на ногу наступал?

— Сейчас, — сообщила Кира, и мы оба засмеялись.

Вальс кончился, оркестр перешел на что-то попроще, и народ задвигался свободнее. Нас, лауреатов, распорядитель собрал у сцены, потому что вдоль ряда шла великая княжна Евгения Георгиевна. Темно-синий костюм она сменила на платье того же цвета и с каждым гостем на пути успевала обменяться парой слов.

Возле меня она остановилась.

— Поздравляю, Роман. Я обещала болеть за вас — и, как видите, не зря.

Вот он, момент. Пока не струсил, я заговорил первым:

— Ваше императорское высочество, я должен извиниться за тот вечер после разбора. Мне тогда стало дурно — внезапно и по-глупому, до сих пор объяснить не могу. Переволновался. Это не имело к вам никакого отношения, а выглядело, наверное, именно так.

— Выглядело так, будто я пугаю вас сильнее всякой комиссии, — проговорила она, и в глазах у нее появились смешинки.

— Комиссия была страшнее. Но вступились за меня вы, а я сбежал. Некрасиво вышло. Спасибо вам. Думаю, без вас меня бы сжевали там вместе с моим разбором.

— Я вступилась не за вас, а за работу, — поправила княжна. — На открытии я на всю страну назвала вас обычным выпускником, который показал необычный результат. Должна же я была убедиться, что не ошиблась хотя бы наполовину. — Она чуть наклонила голову, с интересом меня разглядывая. — А ваши слова о победе и поражении я, пожалуй, запомню. Отдыхайте, Роман. Вечер сегодня ваш.

С остальными она говорила мимоходом, а около меня задержалась. Заметил это не я один.

— Гляди, гляди, — зашептались у столов, — около Гончарова встала…

А Ленка Пападаки смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах достал из рукава живого голубя. Я не особо разбираюсь в женщинах, и ходоком никогда не был, но ставлю всю государеву стипендию, что только что мой рейтинг в глазах Ленки вырос вдвое.

Дальше вечер пошел своим ходом. Взяв стакан ситро, я попробовал бутерброд с черной икрой. Это была настоящая, не чета той, что подавали на банкетах НИИ у нас в две тысячи двадцать шестом.

Приазовские заняли угол у крайнего стола, туда я и отступил.

— А микрофон-то у государя работал, — заметила Альфия Галиева. — Мы каждое слово слышали. Про теннис он тебе хорошо ответил, Рома.

— Я в этих доспехах скоро сварюсь, — пожаловался Гриша, оттягивая ворот. — Зато не споткнулся! Кира, ты видела? Ни разу!

— Видела, Гриш. Это успех почище Испытания, — подтвердила Кира, и Гриша просиял.

— Между прочим, сейчас белый танец объявят, — сообщила Люда Крамаренко, спокойно отбирая у Гриши третье пирожное. — Я слышала, как распорядитель договаривался с дирижером. Так что готовьтесь, кавалеры. Приглашать будут вас, и отказываться неприлично.

— Меня можно, я не гордый, — тут же вызвался Яша Кац. — Правда, танцевать толком не умею, но кто тут из нас умеет?

Белый танец в моей прошлой жизни назывался так же, и парни вокруг точно так же заозирались в поисках безопасного угла. Я поставил стакан и прикинул расстояние до колонны с гардеробной стойкой. Не успел.

— Белый танец! — объявил распорядитель, и оркестр заиграл что-то плавное. — Дамы приглашают кавалеров!

Ко мне шли с трех сторон. Справа — Нина Ланская, с тем же азартом, с каким выходила на корт. Слева — высокая блондинка, кажется, из московских. И прямо по курсу — невысокая, но очень ладная черноволосая девушка, которую я видел только в очереди у ведомостей. Все три заметили друг друга на полдороге и прибавили шагу. Одновременно я увидел направившихся ко мне, но приостановившихся Ленку, Киру и Оксану Бондарь.

— Я первая шла, — заявила блондинка, останавливаясь передо мной.

— А я раньше решила, — не согласилась черноволосая. — Еще в зале. И ждала белого танца, чтобы пригласить Романа.

— Девочки, вы бы еще подрались, — рассудила Нина. — Мирить вас не возьмусь, я и сама сюда за тем же шла.

Я стоял между ними, как столб «Европа — Азия», и лихорадочно соображал, существует ли протокол на такой случай. Костя Вяземский про белый танец мне ничего не говорил.

Спор разрешился сам собой. Девушки вдруг разом замолчали, глядя мне за спину, и отступили на шаг, а высокая изобразила что-то вроде книксена.

— Прошу простить, что пользуюсь положением, — сказала великая княжна Евгения Георгиевна, останавливаясь рядом. — Роман, белый танец. Приглашаю.

— Для меня это честь, ваше императорское высочество, — ответил я и мысленно сказал Косте спасибо за урок.

Нина только развела руками. Девушки растворились в толпе, и мы вышли на середину зала, а я спиной почувствовал, как по всему фойе к нам обернулись головы.

Танцевала княжна легко, а повороты подсказывала движением плеча, и при моих трех выученных шагах помощь была очень кстати.

— Не считайте шаги, Роман, — сказала она вполголоса, глядя на меня чуть сверху. — Собьетесь. Лучше расскажите, куда собираетесь поступать. Книжку предложений вам наверняка заполнили от и до.

— Заполнили, только выбор все равно между Москвой и Новосибирском. Решать буду дома, с семьей. Время есть — предложения действительны до двадцатого августа.

— С семьей — это правильно, — согласилась княжна. — А если спросите моего мнения, то выбирайте Москву.

— Почему?

— Знания вам дадут и там и там. Причем в Новосибирке вы получите даже больше практики. Но в жизни этого мало, вам понадобятся нужные контакты и доводы, чтобы работать над своими проектами, а не чужими. А для этого доказывать свою точку зрения надо так, чтобы от ваших доводов нельзя было отмахнуться, и этому лучше учат в Москве. — Сказано было легко, будто между делом, но вот следила она за моей реакцией при этом очень внимательно. — Людей, которые умеют считать, у страны достаточно, Роман, а вот тех, кого по-настоящему слушают, — ничтожно мало.

Где-то на краю сознания шевельнулась мысль о том, что эти слова я уже слышал от Кологривова. Они заодно, что ли? Додумать не успел, потому что княжна повела нас на новый круг и спросила прямо:

— И все-таки, Роман, к чему вы склоняетесь?

— Вы правы, ваше императорское высочество. Но я обещал решить, куда поступать, вместе с семьей и нарушать это обещание не хочу. Даже ради вашего совета.

Несколько тактов она молчала.

— А вы упрямый, — сказала наконец княжна, по-моему, с одобрением. — Это хорошо. Упрямство вам еще понадобится, причем раньше, чем вы думаете.

Через ее плечо мой взгляд зацепился за молодого мужчину у дальней колонны. Тот не шевелился и смотрел на меня в упор. Я узнал его — Никита Трубецкой. Дачник с Косы, любитель наводить порядок на чужом берегу.

Костя Вяземский предупреждал, что Трубецкой обязательно приедет на награждение. Выходит, не соврал. Оставалось понять, с какой целью приехал наш спесивый аристократ и почему не сводит с меня глаз.

Первым он не отвернулся, и вежливым выражение его лица я бы не назвал. Интересно…

— Вы отвлеклись, Роман, — заметила княжна.

— Виноват. Показалось, что увидел знакомого.

— Народу сегодня много, немудрено, — легко отозвалась она, и музыка смолкла.

Сделав шаг назад, я поклонился головой и плечами, как учил Костя. Княжна кивнула и помедлила, собираясь, кажется, что-то добавить, но промолчала. Ее тут же окружили взрослые из гостевой части, а меня со всех сторон облепили наши.

— С самой княжной, Гончаров! — Арам Мкртчян хлопнул меня по спине так, что сбил дыхание и я закашлялся. — Я бы на твоем месте от одного ее взгляда язык проглотил. А ты еще и вел!

Ну да, конечно! Я в этом танце вел как слепая хромая старушка на пешеходном переходе. И только такой профан, как Арам, мог этого не заметить.

Рядом бесшумно возник распорядитель:

— Лауреаты, за мной. Пресс-конференция, малый зал.

В соседнем помещении уже поставили длинный стол с шестью табличками, а напротив теснились журналисты, так что заняты оказались даже проходы. Снимать нас начали еще в дверях. Перед первым рядом лежали диктофоны.

Сначала все шло мирно. Лазареву спросили о планах, Осокина — куда он подает документы, а Ланскую — каково быть третьей в стране.

— Нормально, — с улыбкой ответила Нина. — Даже приятно.

Про мои десять баллов Большого жюри тоже спросили, и я рассказал про бром, которого не оказалось в ответе, чем усыпил всех журналистов. Про бром они слушать не хотели.

А потом поднялся столичный репортер с бородкой из «Московской правды» и с ехидцей в голосе поинтересовался:

— Роман, на церемонии прозвучало, что вы выиграли у Бориса Долгорукова пятьсот рублей в теннис. Вся страна слышала. Скажите, лауреату главной премии государя пристало играть на деньги?

Стало тихо. Безупречно спокойный Костя Вяземский сидел через два места от меня, и вот тут у меня в голове наконец все сложилось.

Слова у чаши говорились не государю. Он мог отмахнуться и отмахнулся, а Костя метил в микрофон, и теперь эта история заживет своей жизнью, как слух про сломанную ракетку, которую никто не ломал, только уже на всю страну. А урок протокола… «Считай, что я это не для тебя делал, а для порядка». Вот для какого порядка, Костя. Красиво. Только хреново, что крепок я задним умом.

Я наклонился к микрофону.

— Мы сыграли всего один гейм, и ставку предложил не я. А деньги…

И тут я мысленно поблагодарил Корнеева, настоявшего на том, чтобы я сохранил квитанцию. Бумажка лежала во внутреннем кармане, потому что перед сбором, перекладывая вещи, я зачем-то забрал ее с собой. Теперь стало понятно зачем. Я достал квитанцию и поднял ее над столом.

— Деньги сегодня утром ушли почтовым переводом в детский дом номер шесть города Новосибирска. Вот квитанция. Могу показать поближе, если нужно.

Защелкали вспышки.

— Поближе не надо, мы вам верим! — крикнули из задних рядов, и там засмеялись.

— Нашел что спросить! — возмутилась какая-то молодая журналистка. — Тебе, Ландышев, лишь бы в чужом грязном белье покопаться!

— А что я? Вопрос был законный… — пробормотал бородатый репортер и сел.

Дальше спрашивали уже про планы на поступление, а я еще раз мысленно поблагодарил Корнеева. Он оказался прав: такие бумажки и правда находить приятно.

На Костю я не смотрел, незачем, ведь я и так знал, что лицо у него не дрогнуло. Ход он сегодня сделал и промахнулся, а значит, будет следующий. Я такой типаж знаю, Вяземский уязвлен и будет мстить, пока не добьется своего. Впрочем, его почерк я, кажется, читать научился.

Обратно в фойе нас вернули к разгару танцев. Оркестр играл что-то быстрое, Мишка Гридин отплясывал с Аней Лемешко, Оксана с Гришей выбивали каблуками станичную, Дима Ковальчук с Марком Соболевским отдувались у стола, и даже Корнеев с лимонадом в руке оживленно доказывал что-то уполномоченному ярославцев.

А я наконец дошел до своей колонны.

За ней было полутемно и пахло пылью. В двух шагах танцевали и смеялись, а я в темном углу развернул окно, висевшее передо мной с самого театра.

Автобусы вернули нас в студгородок глубокой ночью, и спать уже не ложился, по-моему, никто.

Во дворе между корпусами было не протолкнуться. На скамейках сидели по десять человек, у входа в третий корпус кто-то растянул гирлянду из флажков, оставшихся от открытия, в распахнутых окнах пятого этажа орали сразу два приемника на разных станциях, а перекрывал все это парень с гитарой у дальнего подъезда. Подтверждение закончилось. Тысяча человек, которые пять дней ходили по линейке, разом выдохнули.

Совсем без пригляда двор, конечно, не оставили. Дежурные с повязками ГКИ прохаживались по дорожкам парами, и один остановился у самой веселой скамейки, где под лавкой что-то подозрительно звякнуло.

— Потише, молодые люди, — сказал он, глядя поверх голов. — Люди спят. И не мусорите.

И пошел себе дальше, не заглянув ни в один стакан, хотя, судя по лицу, прекрасно понимал, что там не лимонад. Я хмыкнул: за пять дней такое случилось впервые, чтобы взрослые люди старательно смотрели мимо.

Наши заняли лавки у своего подъезда. Корнеев ушел сдавать какие-то ведомости, зато Лариса Матвеевна задержалась взглядом на кружке в руках у Арама, забрала ее, понюхала и вернула.

— Так, — сказала она. — Запрещать не стану, все равно по кустам разбежитесь. Но норму свою прошу помнить. У кого опыта пока нет, у того норма — ноль.

— А если норма есть, Лариса Матвеевна? — уточнил Ковальчук.

— Если есть, то откуда, Ковальчук? — повернулась к нему Руденко. — Вы же отличники, гордость страны! Ведь так?

— Конечно!

— Вот я и говорю: ноль.

Все рассмеялись и пообещали, что будут соблюдать аккуратность — никаких перегибов. Лариса Матвеевна с сомнением покачала головой, но милостиво сделала вид, что поверила, и неторопливо направилась к другой группе.

Мне в ту же минуту сунули в руки кружку. Я из вежливости пригубил. Сладкий теплый портвейн, от которого наутро трещит голова. В прошлой жизни свою норму — ноль-пять под хорошую закуску максимум — я прекрасно знал, но тело у меня теперь было чужое, семнадцатилетнее, ни разу не проверенное. Прибор не калиброван, показаниям верить не рекомендуется. Так что я вернул кружку Шульге, решив пройтись по двору, размять ноги после автобуса.

Но далеко уйти не получилось. У фонаря между корпусами обнаружилась знакомая пара: Захар из самарской делегации что-то оживленно рассказывал, размахивая руками, а наша Оксана Бондарь слушала и смеялась на весь двор. Заметив меня, Захар сказал ей пару слов и перехватил меня на дорожке.

— Ну че, Ромка, как твое ничего? — Он сгреб мою ладонь своей лапой и оглянулся на фонарь. — Слышь, дело есть. Мы с Оксаной вашей адресами поменялись. Как думаешь, напишет? Или это у вас в Приазовье принято просто из вежливости обещать?

— Напишет, — сказал я. — Бондарь слов на ветер не бросает. Ты только сам первым напиши, а то она же девчонка, ей первой писать будет неловко.

— О! Дельно! — просветлел Захар и хлопнул меня по плечу так, что стало ясно: свою норму он сегодня уже нащупал, а может, даже преодолел. — Ну все, иди, Ромка, а то она там мерзнет.

Я сомнением посмотрел на землячку, прикинул температуру — градусов двадцать пять, хмыкнул: Оксана, судя по смеху, не мерзла, — но спорить не стал.

Обратно пошел через гуляющий двор. Дым там стоял коромыслом: где-то пели, где-то горячо спорили, на дальней скамейке, кажется, уже кто-то целовался, хотя не поручусь — в темноте было трудно разобрать, а я не приглядывался.

У нашего подъезда нестройно, но с душой вопил хор под командованием Арама, который уже до этого успел сыграть в волейбол один против всех уральских. И чуть не победил.

Мкртчян дирижировал обеими руками сразу и сам же пел громче всех что-то протяжное про степь. Гриша гудел вторым голосом, Люда выводила сверху, и даже Альфия, самая тихая из нас, повторяла слова одними губами. Гридин с Аней сидели на дальней скамейке, причем Мишка делал вид, что слушает хор, Аня — что не замечает его крадущейся руки, и получалось у обоих плохо.

Кира сидела с краю, кутаясь в кофту, и на мой вопросительный взгляд покачала головой: все, мол, в порядке, сиди слушай. Я молча устроился рядом, не столько включаясь в веселье, сколько наслаждаясь атмосферой всеобщего безоблачного юного счастья.

Разошлись мы в четвертом часу, когда небо над корпусами уже начало сереть.

А ровно в восемь утра передо мной развернулось серое окно.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.