Солнце висело над самой водой тяжёлое, оранжевое, расплавленное. Рука сама потянулась к нему, но не достать. Только смотреть, как оно медленно уходит в море, оставляя на поверхности золотую дорожку. Ветер трепал волосы, выбившиеся из хвоста, и даже не хотелось их поправлять. Пусть.

Позади крики, смех, музыка. Олег, кажется, прыгнул в воду, и девчонки визжат, парни ржут. Дипломы сданы. Универ позади. Весь мир лежит у ног: мягкий, тёплый, обещающий.

— Кэт, иди к нам! — Лена машет рукой.

Улыбаюсь, отмахиваюсь: потом. Ещё глоток шампанского. Тёплого, кисловатого. Но главное не в нём. Свобода. Четыре года зубрёжки к чёрту. Уголовный кодекс, УПК, статьи про умысел и неосторожность. Завтра уже не вспомню, что такое часть вторая статьи сто пятьдесят пятая. В груди разливается лёгкость. Никаких экзаменов. Только море, солнце и пустой горизонт.

Ветер свежеет. По коже пробегают мурашки. Небо чистое, голубое. Только где-то далеко, у самой воды, темнеет тонкая полоса.

Не придаю этому значения.

А зря...

Когда всё случилось, никто не успел испугаться по-настоящему.

Ветер переменился мгновенно. Ещё секунду назад лёгкий, ласковый, а потом словно кто-то распахнул дверь в другой мир. Холодный шквал ударил с такой силой, что яхта накренилась, и поручень врезался в рёбра.

Бокал вылетел из руки. Стекло брызнуло по палубе, заскользило под ногами.

— Чёрт! — чей-то крик.

— Что происходит? — голос Алисы срывается на визг.

Взгляд вцепляется в стену. Чёрную, плотную, движущуюся на нас. Небо слева ещё синее, справа его уже нет. Только тяжесть, несущаяся со скоростью поезда.

— Держитесь! — капитан яхты выскакивает из рубки, но голос тонет в рёве ветра.

Пальцы впиваются в поручень. В лицо бьют первые капли: не дождь, а иглы, ледяные и острые. Топ промокает за секунду, прилипает к телу. Волосы вырываются из хвоста, хлещут по щекам мокрыми верёвками.

Яхту швыряет вверх, вниз. Внутренности подкатывают к горлу. Кто-то кричит, кто-то плачет. Зажмуриться бы, но нет: глаза впились в эту чёрную стену, что нависает уже прямо над головой.

Это просто шторм. Бывает. Просто шторм.

Но где-то под рёбрами, дрожит панический внутренний голос.

И тут…

— Катя! Катя, помоги!

Голос Лены. Бледная, руки прижаты к животу. Её выворачивает.

— Лена, назад! — крик срывает горло. — Сядь, чёрт тебя дери!

Она не слышит. Или не понимает. Лена добирается до леера, перегибается через него слишком сильно, слишком далеко. И ноги скользят по мокрой палубе.

Всё как в замедленной съёмке. Пальцы скользят по поручню. Глаза расширяются. Тело начинает падать.

Шаг. Второй.

Рука вылетает вперёд раньше, чем мозг понял, что делает. Пальцы смыкаются вокруг ее запястья, дёргают внутрь, на себя. Лена падает на палубу, всхлипывает, но уже в безопасности.

А я теряю равновесие.

И в этот момент небо гаснет.

Волны не видно. Только тень: огромная, чёрная, накрывшая солнце. На секунду тихо. Ветер затихает. Люди замирают.

А потом – удар. В спину, как бетонной плитой. Мир переворачивается, и вода обжигает лёгкие, потому что вдохнула, рефлекторно, вместо воздуха солёную горечь.

Захлёбываюсь. Кашляю. Ногти скребут по воде, но не за что зацепиться. Вода крутит, рвёт.

Вынырнуть!

Вынырнуть!

Вынырнула, на секунду. Вижу яхту. Ещё качает, но на плаву. Руки на леерах, кричащие рты. Лена тянет руки.

— Катя! — голос прорывается сквозь гул.

А потом приходит вторая волна.

Накрывает прежде, чем успела набрать воздух. Толща воды смыкается над головой, и становится темно. Тихо. Только гул в ушах и железный обруч, сжимающий грудь. Не дышать. Не дышать. Ещё секунду.

Но воздух кончился. Лёгкие горят огнём. Ноги сводит судорогой.

Перестаю бороться.

Не потому что сдалась. Просто тело больше не может.

Темнота становится мягкой, почти тёплой. Боль уходит.

Как глупо. Из-за выпускного...

Лена в порядке...

А я так...

Тьма смыкается.

Дерево. Твёрдое, шершавое под спиной. Солёный ветер: не штормовой, а ровный, морской, пахнущий водорослями. Где-то кричат чайки.

Веки свинцовые, не открыть. Только в приоткрытую щёлку вижу небо. Чёрное. Глубокое. С миллиардами звёзд.

Чужое небо.

Глава 2. Чужое небо

Одна мысль сверлит сознание, пока взгляд упирается в звёзды: жива.

Дышу. Вдох-выдох. Грудь поднимается и опускается, лёгкие наполняются солёным влажным воздухом, сладким после той ледяной тьмы. Сжимаю пальцы в кулаки, разжимаю. Слушаются. Шевелю ступнями. Работают.

Всё остальное – ерунда. Плевать.

Плевать, что небо чёрное как смоль. Плевать, что нет ни луны, ни облаков, только бесконечная темнота, в которой тонут звёзды. Но не тонут. Горят.

Таких звёзд я никогда не видела. Слишком яркие, слишком крупные. Словно горсть бриллиантов рассыпали по бархату, и они застыли в хаотичном танце. Тысячи. Миллионы. Целое скопище, какого не помнится даже в те ночи, когда не могла уснуть, повторяя статьи Уголовного кодекса, и часами смотрела в окно. Тогда звёзды были далёкими, блёклыми, присыпанными пылью. А эти – живые. Дышащие.

Чужое небо. Почему эта мысль пришла первой, ещё до страха, до паники?

Потому что звёзды. Потому что не узнаю их.

Упираюсь локтями в твёрдое дно и голова кружится, перед глазами плывут тёмные круги. Сквозь шум в ушах пробивается плеск воды: мерный, спокойный, не тот бешеный рёв, что разрывал яхту.

Под спиной что-то твёрдое, шершавое. Скольжу ладонью по поверхности. Доски. Мелкие щепки колют кожу. Пахнет старой древесиной, тиной и рыбой.

Лодка.

Простая деревянная лодка. Посреди открытого моря.

Сажусь. Приходится переждать новый приступ тошноты. Волосы слиплись в мокрые сосульки, тяжело падают на плечи. Топ влажный, прилип к телу, и прохладный ветер заставляет дрожать. Но это неважно. Важно: как?

Как я здесь оказалась?

В памяти волна. Удар в спину. Холод, обжигающий лёгкие. Тьма. Всё. А потом… пустота. Беспамятство. А теперь лодка, звёзды, тишина.

Облизываю пересохшие губы, взгляд скользит по горизонту. Ничего. Только чёрное море, сливающееся с небом, где темнота становится непроглядной стеной.

Ладонь снова скользит по дну: щепки, грязь, острый край ракушки больно царапает палец. Но не весло. Ничего похожего. Ни еды, ни воды.

— Отлично, — вырывается хрипло. — Просто замечательно.

Голос прозвучал чужеродно в этой тишине, словно я нарушила что-то священное.

Поднимаюсь в полный рост, лодка зловеще покачивается. Замираю, дожидаясь, пока успокоится.

Взгляд скользит по сторонам. Море. Везде. Чёрное, бескрайнее, живое. Оно дышит медленно, и каждый его вздох толкает лодку вверх-вниз.

Сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль помогает держать фокус.

И тут приходит страх. Вязкий, холодный, поднимается изнутри, сжимает горло.

Что, если я умерла?

Мысль впивается под рёбра, как лезвие. Что, если это не жизнь? Если всё-таки захлебнулась, ушла на дно, и теперь что? Между Адом и Раем? В чистилище?

Где-то слышала: души умерших не сразу покидают мир. Блуждают, смотрят на звёзды. Но тогда почему царапает ракушка? Почему ветер холодит кожу? Разве мёртвые чувствуют холод?

Зажмуриваюсь, потом снова открываю глаза. Звёзды никуда не делись. Всё так же сверкают, насмехаясь.

И вдруг накрывает отчаяние. Тяжёлое, вязкое, едва не падаю обратно на дно.

Четыре года универа, диплом, планы и вот стою в дурацкой лодке посреди океана, без еды, без воды. И даже не знаю, жива или нет. А ведь утром, казалось, вечность назад, смеялась, пила шампанское, радовалась: не надо больше учить проклятый Уголовный кодекс.

Судьба, видимо, решила пошутить.

Горько усмехаюсь и слёзы подступают к глазам. Расплакаться сейчас? Нет уж.

Глубокий вдох, насколько позволяет пересохшая глотка и крик в темноту:

— Эй!

Голос сорвался, прозвучал сипло и жалко. Прокашливаюсь, снова, с силой:

— Есть кто живой? Помогите-е-е!

Ветерок подхватывает крик и рассеивает в туманной дымке. Никто не отвечает. Только плеск волн о борт лодки.

— Кто-нибудь! — кричу уже громче, почти в отчаянии. — Пожалуйста!

И замираю.

Вдалеке, там, где звёзды сливаются с водой, тьма... шевелится. Протираю глаза. Показалось?

Глава 3. Чёрные паруса

Нет.

Не показалось.

Тьма двигается. Медленно, грузно, неумолимо. Отделяется от горизонта, наползает на звёзды, закрывая свет.

Переступаю в лодке. Та качается, пальцы вцепляются в борт. Сердце неистово колотится. Безумие кричать в неизвестность, звать на помощь невесть кого. Но выбора нет.

Либо сдохнуть от обезвоживания, либо погибнуть от рук тех, кто там.

Вглядываюсь в темноту и вдруг различаю очертания. Не кит. Не волна.

Корабль.

Массивный, высокий, с огромными мачтами. Паруса чернее самой ночи.

— Эй! — руки взметнулись вверх. — Я здесь! Сюда!

Мысль, что пройдут мимо невыносима. Чуть не запрыгиваю в лодке, привлекая внимание. Только не уходите, только не бросайте!

И на палубе зажигается свет. Одинокий огонёк в ночи: слабый, дрожащий, живой. Рядом с ним чей-то силуэт.

Корабль приближается. Медленно.

Чем ближе, тем яснее: это не современное судно. Деревянный корпус, обросший ракушками, пахнет дёгтем и морем. Высокие мачты, канаты, паруса чёрные. Как уголь, как смоль.

А выше, на самой высокой мачте, трепещет что-то. Флаг. Череп. Две кости.

Пиратский флаг.

Серьёзно?

Усмехаюсь нервно, на грани истерики. Съёмки? Костюмированная вечеринка? Потому что если нет...

Додумать не успеваю.

Корабль останавливается в десятке метров. Огней становится больше: факелы освещают борт и воду. Вижу лица. Много лиц: грубые, обветренные, заросшие щетиной. Они смотрят на меня, как на чудо заморское.

Никто не спешит помогать. Молчат. Разглядывают. Перешёптываются.

А я как экспонат в зоопарке.

А потом – он. На возвышении, у штурвала вижу мужской силуэт. Огромный, внушительный, почти мифический. Плечи, руки, мощная фигура. Лица не разглядеть, только контуры.

Капитан. Точно, капитан.

— Ты откуда такая взялась? — кричат с борта.

Голос низкий, хриплый, с акцентом. Незнакомым, но понятным.

— Меня смыло волной! — отвечаю, стараясь говорить громко. — Я очнулась в лодке. Здесь нет вёсел, ни еды, ни воды! Пожалуйста...

Плевать, кто передо мной. Лишь бы спасли.

— Говорит складно, как учёная, — хмыкает кто-то.

— Баба-а, — одобрительная усмешка. — И ничего себе...

На палубе переглядываются. Кто-то кивает в сторону капитана. Тот на возвышении подаёт знак: короткий взмах руки.

Из команды отделяется жилистый парень. Спускается по верёвочной лестнице, прыгает в лодку, та качается. Вцепляюсь в борт. Коротко матерюсь.

Парень молча обыскивает лодку, шаря по дну. Потом поднимает голову и кричит наверх:

— Пусто! Ни весла, ни припасов! Только баба!

— Что, совсем?

— Да голое дно!

Шёпот громче. Переглядываются.

— Ладно, поднимай её, — приказ низкий, властный.

Парень кивает, подталкивает меня к лестнице:

— Лезь. Я снизу.

Пальцы вцепляются в мокрые верёвки, нога нащупывает скользкую перекладину. Руки дрожат, лёгкие горят. Он поднимается следом, почти вплотную.

Когда переваливаюсь через борт, меня обступают. Со всех сторон. Грубые лица, сальные ухмылки, липкие взгляды скользят по мокрым шортам, по прилипшему топику.

— Ого-го, какая птичка залетела!

— А одета-то как странно...

— Капитан, глянь, какая игрушка!

— Да у неё ноги от ушей!

Сжимаю кулаки. Злость поднимается горячая, колючая. Спокойно, Катерина. Дыши.

Смотрю на них исподлобья. Страх показывать нельзя. Звери чувствуют страх.

И тут – он.

Толпа расступается, и через живой коридор идёт капитан. Выше меня, шире в плечах, тяжелее взглядом.

Останавливается в двух шагах. Свет факелов падает на его лицо: густые тёмные волосы, растрёпанные ветром. Борода, усы, очерчивающие рот. Резкие черты, будто вырублены из камня. Глаза в свете факелов тяжёлые, пронзительные.

Одет по-пиратски, но дорого. Тёмно-синий кафтан, золотые пуговицы, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Рука опирается на рукоять сабли.

Он молчит. Изучает. А потом тихо, но так, что слышно каждое слово:

— Откуда ты взялась на моём пути?

Голос низкий, хрипловатый, обволакивающий.

Тишина. Ветер затих. Команда ждёт. Капитан ждёт.

Смотрю в его холодные глаза и понимаю: променяла одну бездну на другую.

Пропала.

Глава 4. Три дня от порта

Тишина.

Она наваливается внезапно, и я слышу, как бьётся моё собственное сердце: где-то в ушах, в висках, в горле. Слышу, как скрипят доски под ногами пиратов, как где-то внизу плещется вода о борт старого корабля. И как они дышат вокруг меня. Грубо, тяжело, с присвистом.

Они ждут. Я чувствую их взгляды на своей коже, влажной, холодной. Топ прилип к телу, волосы спутались, и я знаю, как выгляжу сейчас жалко. Ничтожно. Легкая добыча.

Толчок в спину. Грубый, резкий. Я не удержалась бы на ногах, если бы в последний момент не успела сделать шаг вперёд.

— Капитан задал вопрос, — голос сзади, хриплый, с запахом рома и табака. — Отвечай, сучка!

Злость. Сначала только она. Никакого страха, только вспышка горячего, как огонь, гнева. Я медленно, с усилием выпрямляюсь, чувствуя, как расправляются плечи, как поднимается подбородок. Пусть видят. Пусть смотрят. Мокрый топ облепил грудь, шорты короткие, ноги босые, но я не прикрываюсь. Я не буду прятаться от них, как трусливый зверёк.

Я – Катерина Соболь. Я не для того вкалывала четыре года, не для того ходила на татами каждый день, чтобы сломаться перед горсткой этих… кем они там себя считают?

На секунду мне кажется, что я слишком громко дышу. Что они слышат мою злость так же ясно, как я слышу их.

— Я уже сказала, — говорю, и мой голос звучит ровно, почти спокойно. — Меня смыло за борт во время шторма.

Он смотрит на меня сверху вниз. Капитан. Приближается на шаг, и воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. Он выше меня. Шире. Тяжелее. От него пахнет морем и опасностью, с которой я никогда не сталкивалась раньше. Нависает надо мной, и я вижу каждую морщинку в углах его глаз, каждое движение его челюсти, когда он сжимает зубы.

— Ложь, — говорит он тихо. Спокойно. И это спокойствие пугает больше, чем крик. — Ты врёшь. Мы в трёх днях от любого порта. Вокруг рифы и туман. Сюда никто не заходит. Ни один корабль не рискнёт сунуться в эти воды. Даже рыба здесь дохнет. Откуда ты? Кто тебя послал?

Три дня?

Сердце пропускает удар. Я пытаюсь переварить сказанное, но оно не укладывается в голове. Три дня от берега? Это невозможно. Мы отошли от пирса всего час назад. Мы купались в шампанском и смеялись, а потом…

А потом шторм.

Но сейчас нет никакого шторма. Вокруг абсолютный штиль. Только лёгкая рябь на воде, отражающая звёзды. И корабль под чёрными парусами, который, судя по всему, существует не в моём мире.

— Мы… — голос срывается, и я прокашливаюсь. — Наша яхта… мы отмечали выпуск… всего ничего отошли от берега. Мы курсировали вдоль побережья.

— Какого побережья? — голос капитана становится жестче. Он подаётся вперёд, и я чувствую на своей коже его дыхание. Тёплое. С запахом рома. — Название порта! Живо!

— Черноморское побережье, — выдыхаю я, и слышу, как глупо это звучит. — Сочи. Мы вышли из Геленджика…

Тишина. Только слышу своё дыхание.

Пираты переглядываются. Я вижу это краем глаза. Они пожимают плечами, растерянно смотрят друг на друга. Никто из них не знает этих названий. Ни одного.

— Чёрное море? — голос доносится слева. Я поворачиваю голову и вижу его. Сухой, жилистый старик с повязкой на одном глазу. На повязке вышит компас чёрной ниткой, по центру. Его второй глаз, цепкий и умный, изучает меня так же внимательно, как капитан. Он делает шаг вперёд, чуть прихрамывая. Остальные расступаются перед ним. Держится он не как простой матрос, увереннее, что ли. Наверное, второй по значению на корабле. Может штурман?

— Деточка, — говорит он, и в его голосе сквозит усмешка, — среди Семи морей такого нет. Ни Чёрного, ни Геленджика, ни Сочи. Ты либо врёшь нам, либо…

Не заканчивает. Я вижу, как он пожимает плечами и переводит глаза на капитана. Они обмениваются взглядом, значение которого мне не разгадать.

— Хорошо, — говорю я. Внутри всё дрожит, но всё ещё держусь. — Тогда скажите мне. Где я нахожусь?

Тишина. Теперь они переглядываются уже по-другому: с растерянностью.

Капитан молчит несколько долгих секунд. И я чувствую, как его взгляд становится ещё тяжелее. Он изучает меня, как загадку.

— В трюм её, — говорит он. И его голос звучит уже не зло, а устало. — До выяснения.

До выяснения. Хорошее слово. Оно оставляет мне надежду. Но от мысли, что меня хотят запереть где-то внизу, в темноте, подкатывает тошнота.

Я делаю шаг назад, но кто-то хватает меня за локоть. Вскрикиваю от неожиданности, от боли и резко вырываюсь. Мгновенно, рефлекторно, по привычке. Моя рука выскальзывает из хватки так легко, что тот, кто меня схватил, на секунду теряет равновесие.

— Руки убрал, — шиплю я, и в голосе появляется металл.

Он смотрит на меня с удивлением. И с интересом.

— Не тронь, — вдруг слышится голос. Грубый, низкий, как рёв старого медведя. И я вижу, как толпа расступается, пропуская его. Огромного, почти двухметрового, с выбритой головой и мощной бычьей шеей. Через его левую щёку проходит старый, заживший шрам, и он делает его лицо страшным, почти звериным. Все матросы, ещё секунду назад нависавшие надо мной, сразу притихают, делают шаг назад. И я понимаю без слов: с ним лучше не спорить. В голове, как дважды два, складывается: боцман.

Я знаю это по тому, как он двигается. Как его команда слушается без слов.

— Я сам, — говорит он и берёт меня за локоть. Жёстко, но не грубо. Просто железной хваткой, от которой невозможно вырваться.

— Вы не имеете права! — вырывается у меня. И я знаю, что это звучит глупо. Бессмысленно. Но остановиться уже не могу. — Незаконное задержание – статья сто двадцать седьмая! Похищение – сто двадцать шестая!

Я замолкаю, потому что капитан вдруг замирает. Медленно поворачивает голову и смотрит на меня так, как будто видит в первый раз. Его брови чуть приподнимаются, и я замечаю искру интереса в его глазах.

— Что ты сказала? — спрашивает он.

Я молчу. Слова застревают в горле.

— Какие законы, девочка? — он усмехается, и в этой усмешке больше усталости, чем злорадства. — Здесь море. Здесь я закон.

Он делает паузу. И добавляет почти небрежно:

— Но не волнуйся. Если не выясним, кто ты, всегда можем продать тебя на рынке в Эридане. Там за такую игрушку хорошо платят.

Холодок пробегает по позвоночнику. Эридан. Я не знаю, что это за место. Но слово «продать» звучит одинаково на любом языке.

Я не отвечаю. Только сжимаю челюсть до скрипа и позволяю боцману увести меня к люку.

Мы спускаемся. Ступени скользкие, старые, они прогибаются под ногами. Запах сырости, плесени, тухлой воды ударяет в нос с такой силой, что я едва не закашливаюсь. Темнота сгущается с каждым шагом. И когда я наконец оказываюсь внизу, я понимаю, что этот трюм – маленькая, вонючая могила.

Меня толкают в угол. Я падаю на колени, ударяюсь локтями о грязный деревянный пол. Зубы звонко щёлкают от боли.

Боцман наклоняется, и я слышу металлический лязг. Цепь. Ржавая, холодная, тяжёлая. Её защёлкивают на моей лодыжке, и я чувствую, как металл обжигает кожу.

— Сиди тихо, красавица, — говорит он, поднимаясь. — Капитан сам решит, что с тобой делать.

В дверях появляется второй, тот самый, молодой, жилистый. Он ухмыляется.

— Может, и нас потом потешишь, коли не продадут, — бросает он и сально усмехается.

Я не отвечаю. Только смотрю в темноту. Дверь захлопывается. Слышно, как задвигают засов.

И я остаюсь одна.

Темнота. Только плеск воды, доносящийся откуда-то снизу, сквозь щели в корпусе. И мерный, убаюкивающий скрип дерева. Я сижу на полу, прижавшись спиной к холодной, сырой стене, и чувствую, как цепь давит на ногу.

Подтягиваю колени к груди. Глаза начинают привыкать, и я различаю очертания помещения. Какие-то ящики, бочки, верёвки. Где-то в углу капает вода: монотонно, бесконечно, как отсчёт времени до казни.

Закрываю глаза. Одна минута. Только одна минута, чтобы позволить себе толику малодушия.

Дышу. Считаю до десяти. И открываю глаза.

— Я выберусь, — шёпот в темноту. — Или они пожалеют, что не убили меня сразу.

Корабль скрипит в ответ. Где-то там, наверху, кто-то кричит. Доносится глухой топот.

А я сижу в темноте и жду.

Глава 5. Не дай себя в обиду

Темнота.

Она не просто вокруг. Она внутри. В горле, в груди, под рёбрами. Я сижу, прижавшись спиной к холодной сырой стене, и пытаюсь не думать о том, сколько времени прошло. Час? Два? Вечность?

Тишина. Только плеск воды и мерный скрип дерева. Корабль дышит, качается, живёт своей жизнью, а я – просто кусок мяса в его трюме.

И вдруг что-то касается моей ноги.

Мягкое. Тёплое. Живое.

Крыса.

Я дёргаюсь, сжимаюсь в комок, и цепь на лодыжке звенит резко, громко в этой тишине.

— Кыш! — шиплю я. — Пошла вон!

Мерзкое шуршание отступает в темноту. Сердце едва не выпрыгивает. Фу, какая гадость. Подтягиваю колени к груди, насколько позволяет цепь, и обхватываю себя руками. Только бы не плакать. Только бы не разреветься.

Ясно как божий день: я не в своём мире.

Мысль приходит внезапно, но она уже не пугает, как тогда, на палубе. Она просто есть. Твёрдая, холодная, как эта цепь на ноге. Я не помню в курсе истории такого названия: Семь морей. Значит, это не просто другое время. Это другая реальность. Параллельный мир. Или что-то вроде того.

И что теперь?

Я пытаюсь представить, что делать. Что я могу? У меня нет денег, нет документов, нет связей. Никто не знает, что я здесь. И никто не придёт. Родные, друзья. Они даже не знают, где искать. Я просто исчезла. Утонула. Как глупо.

И вдруг я слышу голоса, в голове, те, что звучали на палубе:

«Баба-а...»

«И ничего себе...»

«Может, и нас потом потешишь...»

Так вот кто я теперь в этом мире. Слабое создание. Красивая игрушка, которую можно выгодно продать, а потом пустить по рукам. Господи, ничего не меняется. В каком бы мире ты ни оказалась, женщина всегда – товар. Или добыча. Или просто вещь.

Хрена с два.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Они не знают, кто я. Они видят только мокрую, дрожащую девчонку в коротких шортах. Они не знают, что я с детства вкалывала на тренировках, что у меня чёрный пояс по карате и что я умею не только ногами дрыгать, но и думать.

Папа так гордился мной.

Мысль об отце приходит внезапно и режет по живому. Я вижу его лицо, его улыбку, когда принесла домой очередную грамоту. Помню, как он говорил: «Ты у меня сильная, Катюха. Не дай себя в обиду. Никогда».

А теперь он думает, что я утонула.

Слеза обжигает щёку. Горячая, солёная. Я не хочу плакать. Не здесь. Не сейчас. Но она всё равно скатывается по коже, и я чувствую, как дрожит подбородок.

И вдруг – лязг.

Резкий, грубый. Засов отодвигается с металлическим скрежетом, и свет ударяет в лицо, заставляя зажмуриться. Я щурюсь, прикрываю глаза рукой и вижу силуэт в проёме. Тот самый парень, что спускался в лодку. Он заходит, ставит на пол масляную, коптящую лампу. В другой руке у него грубая деревянная тарелка и кружка.

Запах ударяет в нос и внутри все сжимается. Я не знаю, что там, но пахнет так, что слюна наполняет рот. Он ставит тарелку на пол и пододвигает ко мне. В кружке – вода.

— Пей, — говорит он. — Ешь. Капитан велел.

Я смотрю на него. Он не уходит. Садится напротив, скрестив руки на груди, и смотрит. Ждёт. Ничего не говорит, не спрашивает. Просто сидит и наблюдает.

Я не привередничаю. Еда – каша какая-то разваренная, с кусочками мяса – пахнет божественно. Не помню, когда в последний раз ела. Вода тёплая, с металлическим привкусом, но я её почти не чувствую. Просто глотаю, чтобы заглушить голод и жажду.

Пустая тарелка. Пустая кружка. Ставлю их на пол и поднимаю глаза на него.

Он усмехается и медленно тянет руку. Пальцы касаются моей ноги. Скользят вверх по икре. И останавливаются на колене.

— Красивая, — говорит он. — Развлечёмся?

Я не отвечаю. Просто смотрю на его руку на моей ноге и чувствую, как внутри поднимается не страх, нет. Злость.

Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее. Ладонь скользит выше, по бедру, и в тесном пространстве трюма, в темноте, он нависает надо мной, закрывая свет лампы.

Я не кричу. Я жду.

Рука уже почти у края шорт, когда я делаю резкое движение. Короткое, мощное. Бью коленом в живот. Он сгибается с хрипом, и в этот момент я цепляю ногой в цепи его лодыжку и тяну на себя, одновременно выкидывая руки вперёд, смыкая их вокруг его шеи.

Рывок и он падает лицом вниз, а я оказываюсь сверху, зажимаю его горло между предплечьем и плечом. Он хрипит, бьёт руками, но я держу крепко, до хруста в собственных мышцах.

— Руки убрал, — шиплю ему в ухо. — Понял?

Он мычит, хрипит, но не может вырваться.

— Ты, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы, — сейчас пожалеешь.

Но я не отпускаю.

Потом слышу шаги.

Голоса грубые, встревоженные. Кто-то вбегает в трюм, свет заливает помещение, и я вижу их. Много. Они выхватывают матроса из моих рук, отдирают меня, как мокрую тряпку.

— Ты что, совсем рехнулась, сука?

— Убью!

— Стоять! Не трогать!

Меня поднимают, снимают с цепи и выталкивают вверх по лестнице, на палубу. Я едва успеваю переставлять ноги, спотыкаюсь о ступени, падаю на колени на холодные доски.

Утыкаюсь взглядом в сапоги.

Капитан.

Передо мной, в свете факелов, смотрит сверху вниз. А рядом тот парень, которого я душила. Он держится за горло, кашляет, на его лице растёт краснота и злость.

Капитан молчит.

А потом он медленно опускает взгляд на меня, на дрожащие руки и поднимает бровь.

— Ну, — говорит тихо. — И что у нас тут?

Глава 6. Честный бой

Ветер стихает. Или это только кажется? В ушах всё ещё стоит гул, но я слышу низкий, ровный голос капитана, как удар волны о борт:

— Ну... и что у нас тут?

Поднимаюсь. Спина выпрямляется, плечи расправляются. Я не знаю, откуда берутся силы, но я стою. И смотрю ему в глаза. В эти холодные, как штормовое море, глаза. И в них ни капли жалости, ни интереса. Он просто ждёт. Как ждут, когда зверь в клетке перестанет рычать.

Внутри всё дрожит. Пальцы подрагивают. Но я заставляю себя дышать ровно, хотя лёгкие будто сжаты в тиски. Не сейчас. Не здесь. Я не имею права показать слабость. Если я сломаюсь сейчас, они увидят это. Почувствуют как акулы кровь.

— А у вас заведено насиловать пленных? Или товар портить для вас норма? — бросаю с вызовом.

Смешки глохнут, как будто кто-то перекрыл звук. Только ветер шуршит по парусам да доски поскрипывают. Слышу, как кто-то за моей спиной переводит дыхание. Как пламя факелов трепыхается в такт с моим сердцем.

Капитан сдвигает брови. Я почти вижу, как эта мысль проходит по его лицу: «Что за зверь мне попался?»

Он молчит. Секунду. Две. Я не отвожу взгляда. Не моргаю. Позволяю ему видеть всё: мою злость, мой страх, мою решимость. И вдруг что-то меняется. Какая-то искра в его глазах. Одобрение? Любопытство? Трудно понять. Он медленно переводит взгляд на матроса:

— Шкиль. Это правда? Ты тронул пленницу? Нарушил кодекс?

Кодекс. Вот оно! У них есть кодекс. Ну, конечно. У них есть законы. Правила.

Где-то внутри, под рёбрами, рождается смех. Беззвучный, горький. Судьба, ты умеешь шутить. Ладно. Если есть законы, есть лазейки. Если есть правила, их можно использовать. Надо выучить новый кодекс. Пиратский.

Шкиль мнётся, его глаза бегают по сторонам, как у загнанного зверя. Он трёт шею, и я слышу, как хрипит его голос, когда он пытается выдать себя за жертву. Но я знаю, что он врёт. И капитан знает. И все они знают.

— Я ничего не успел, капитан! Она сама набросилась! Как кошка! Понимаете? Она меня чуть не задушила! Видите? — он тычет пальцем в свою красную шею.

Ропот в толпе. Кто-то смеётся. Грубо, смачно.

— Шкиль, тебя девка уделала? Позор!

— А она боевая, я же говорил!

— Да она просто психованная!

Капитан поднимает руку. Шум стихает, как по волшебству. Его голос врезается в тишину:

— Ты нарушил кодекс, Шкиль. Но ты утверждаешь, что она напала первой. Она говорит, что ты тронул её. Я не буду решать за вас.

Он поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах эту странную усмешку, от которой становится не по себе:

— Вы подерётесь. Честный бой. Без оружия. Без подлости. Если Шкиль победит, я закрою глаза на его проступок. Если победишь ты, сама решишь, что с ним делать. Справедливо?

Он предлагает мне шанс. Настоящий шанс. Но я против матроса, который сильнее меня и выше на две головы. Но если я откажусь, проиграю сразу. На то и надеются. Ведь я баба. Куда уж мне…

— Согласна, — слышу свой голос. Он звучит ровно. Как будто я соглашаюсь на чашку чая. И где-то внутри приходит спокойствие. Решение принято. Теперь осталось только сделать.

Шкиль ухмыляется, но в его ухмылке больше злобы, чем уверенности:

— Слышали, парни? Она сама подписалась! Девчонка хочет со мной подраться!

Но я уже не слушаю его. Пираты расходятся, образуя круг. Факелы загораются по периметру, освещая лица, тени пляшут, падают на доски палубы. Глаза пиратов горят. Их взгляды колючие, голодные, жадные. Они хотят зрелища. Хотят крови.

— Шкиль, не подведи! — кричит кто-то.

— После боя она твой приз! — добавляет другой.

Но есть и другие голоса:

— Смотри, как стоит. Не дрожит.

— Боевая. Точно боевая.

Слышу. Запоминаю. Это – мои первые союзники. Крошечные, несмелые, но они есть.

Выхожу в центр круга. Шаги ложатся на доски легко, почти невесомо. Ночной ветер касается лица. Холодный воздух обжигает влажную кожу. В груди – ни страха. Только уверенность, пришедшая откуда-то из глубины.

Я вспоминаю тренера, его сухой голос: «Плечи расслабь, колени согни, глаза на противника, не на руки».

Закрываю глаза на секунду и вижу себя в зале. Татами, запах пота, сбившееся дыхание. Я была там тысячи раз. Я знаю, что делать. Тело помнит. Тело знает.

Открываю глаза. Шкиль стоит напротив, его плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Он не знает меня. Я могу его удивить.

Рука капитана поднимается над кругом. Тишина становится плотной. Слышу, как бьётся моё сердце. И медленно, очень медленно, рука опускается.

Воздух взрывается криками.

И…

Глава 7. Игра по моим правилам

Крики. Свист. Топот. И всё это где-то далеко, будто за стеклом. Я слышу только своё дыхание. Ровное. Глубокое. Как будто я снова в зале. Татами. Запах пота и резины. И тишина перед ударом.

Шкиль напротив. Он выше. На две головы, не меньше. Плечи широкие, руки длинные, кулаки сжаты. Он дышит через рот шумно, часто. Нервничает. Это видно. Он не умеет скрывать страх. Хорошо. Значит, он уже проиграл.

Смотрю на него. Не зло. Не испуганно. Спокойно. Как смотрят на задачу, которую нужно решить. И он видит этот взгляд. На секунду его уверенность колеблется. Я вижу это. Усмешка становится натянутой.

Он ждал страха. Слез. А получил холод. И это сбивает его с толку.

Правильно. Сомневайся.

Делаю шаг вперёд. Колени сгибаются, центр тяжести уходит вниз. Руки перед собой, ладони открыты. Стойка. Правильная.

Пираты вокруг. Свистят. Переговариваются. Я не разбираю слов, но чувствую их удивление. Они не ожидали увидеть бойца. Видели девчонку. А сейчас видят меня. Настоящую.

Смотрите, запоминайте. Я не та, кем вы меня считаете.

Шкиль бросается вперёд. Прямо. Грубо. Никакой техники, просто сила и вес. Он хочет смять меня, сбить, задавить. Вычисляю его траекторию: он идёт на меня лоб в лоб, как разъярённый бык.

Сейчас.

Шаг в сторону, уклонение. Резкое, короткое. Он проносится мимо, теряя равновесие. Пользуюсь моментом.

Йоко-гери. Быстрый удар ногой в корпус.

Шкиль хрипит, пошатывается, но удерживается на ногах. Отлично. Он не должен упасть сразу.

Пусть это продлится. Пусть они увидят.

Он разворачивается, лицо его искажено злостью. Снова идёт на меня, теперь пытается схватить, сжать в медвежьих объятиях.

Я ухожу вниз, приседая, пропуская его руки над головой. Два коротких удара в солнечное сплетение.

Пират сгибается. Я отскакиваю назад, выдерживая дистанцию.

Злись, Шкиль. Теряй контроль.

Его дыхание уже сбито. Он дышит тяжело, хрипло. Не привык к такому бою. Он всегда давил силой, а теперь не может меня достать. На лице растерянность. Он начинает дергаться, бросаться на меня, но каждый раз я ухожу, ускользаю, как вода. Не даю ему зацепиться.

Ещё немного. Он скоро выдохнется.

Шкиль делает ещё одну попытку. Тяжелый шаг вперёд, пытается схватить меня за плечи. Я вижу его намерение раньше, чем он подходит. Приседаю, разворачиваю корпус и… прыгаю.

Маваши-гери. В прыжке.

Нога идёт по кругу, я бью точно в голову. Удар приходит в висок, по уху.

Я чувствую, как моя стопа встречается с его головой, как его шея дёргается, как воздух вырывается из его лёгких с глухим стоном.

Он падает. Сначала на колени, потом – на бок. Не теряет сознание. Но дезориентирован. Я вижу, как он пытается встать, но тело не слушается. Шкиль моргает, пытаясь сфокусироваться, и не понимает, что произошло. Оглушён. Сбит с толку.

Я останавливаюсь рядом, опуская ногу на палубу. Стою над ним. Могла бы добить. Прижать его коленом к груди, взять на болевой. Но я этого не делаю. Жду.

Тишина. А потом – взрыв. Свист, крики, смех.

Я слышу их голоса:

— Она его уложила! Одним ударом!

— Глянь, Шкиль лежит, как тряпка!

— Девка! Девка его сделала!

Не оборачиваюсь. Смотрю на Шкиля, который медленно поднимается на колени. Он не смотрит на меня. Ему стыдно. И я знаю, что это – мой момент.

Капитан подходит ближе. Его шаги тихие, но я слышу. Останавливается рядом и смотрит сверху вниз на матроса.

— Ты победила, — говорит он. И в его голосе уважение. — Имеешь право решить его судьбу.

Поднимаю голову. Встречаю его взгляд. Капитан ждёт. Все ждут. Я выдыхаю, собираюсь, как перед выходом на трибуну. Внутри приходит спокойствие не бойца, а судьи.

Смотрю на Шкиля. Он сидит на коленях, опустив голову. Я говорю громко, чётко, чтобы меня слышали все:

— В моём мире, откуда я родом, за нападение на человека предусмотрено наказание. Я могла бы приказать сбросить тебя за борт, но это было бы слишком просто. Я выбираю иное.

Делаю паузу. Шкиль поднимает голову. Его глаза расширены, он не верит своим ушам.

— Ты, Шкиль, — говорю я, — останешься в живых, чтобы помнить: женщина, которую ты хотел сломать, оставила тебе жизнь. И ты будешь отрабатывать свой проступок, пока не докажешь, что достоин прощения. Если нет, я напомню тебе об этом дне. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Слышу, как пираты замолкают. Кто-то снова смеётся, кто-то кивает. Я вижу, как их взгляды меняются. Уважение. Не только к моим кулакам, но и к моим словам.

Капитан стоит рядом. Он молчит, но я вижу его взгляд. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Следуй за мной, — говорит он тихо, но так, что все слышат.

Внутри всё обрывается. Холодок пробегает по спине. Что это? Наказание? Награда? Допрос? Я выиграла бой, но всё ещё в его мире. В его власти.

Медленно опускаю руки. Смотрю вслед капитану. Что мне делать? Идти за ним? Сопротивляться?

Я делаю шаг…

Глава 8. Выбор

Дверь за мной закрывается, и я остаюсь в его пространстве.

Тишина, только скрип корабля и мерное дыхание волн за бортом. Взгляд падает на книги. Они повсюду: на столе, на стуле, стопками на полу. Кожаные корешки, потёртые, зачитанные, с закладками. Их читают, ими пользуются.

Это не просто пират. У таких людей не бывает столько книг. Значит, он не из простых. Скорее всего, дворянская кровь или что-то вроде того в этом мире. Но он здесь, среди пиратов. Какая-то тайна привела его сюда. Я чувствую это, и внутри рождается любопытство, смешанное с осторожностью. Что могло случиться, что человек из привилегированной семьи оказался на этой палубе, под чёрными парусами?

Оглядываюсь дальше. Широкая кровать с тёмным покрывалом, массивный стол, заваленный картами и свитками, компас, чернильница, перо. Кресло с высокой спинкой. На полу тёмно-бордовый ковёр, не слишком дорогой, но качественный. В углу сундук с железными полосами. На стенах – оружие. Пистолеты в кожаных петлях, несколько клинков.

Один из них притягивает взгляд. Короткий, с удобной, обёрнутой кожей рукоятью. Инстинктивно протягиваю руку, но застываю, не коснувшись. Жду разрешения.

— Хочешь посмотреть? — голос сзади. Низкий, спокойный.

Обернувшись, вижу его: капитан стоит у двери, скрестив руки на груди, и наблюдает. Киваю. Он подходит, снимает клинок с крепления и протягивает мне.

Пальцы принимают оружие, и я сразу чувствую его вес, баланс, центр тяжести. Кожаная оплётка удобно ложится в ладонь. Провожу пальцем по лезвию, оценивая заточку.

— Хороший клинок, — говорю коротко. — Рукоять удобная, лезвие сбалансировано. Но заточка грубая, для тонкой работы не годится. Для боя в тесноте, на абордаже в самый раз.

Он молчит. Я чувствую, что он смотрит на меня иначе, чем раньше. Не как на странную пленницу. Как на человека, который понимает оружие. Молча возвращаю клинок на место, ощущая его вес в руке ещё мгновение.

— Садись, — он кивает на кресло.

Сажусь, сама не замечая, как ноги подгибаются: усталость берёт своё. Он занимает место на кровати, облокачиваясь на подушки. Поза кажется небрежной, почти ленивой, но я чувствую его внимание: он не выпускает меня из виду. Тишина повисает в воздухе.

— Меня зовут Корвин Блэкхарт, — наконец говорит он. — Я капитан «Чёрной Луны». Мы идём в одно место, которое тебе знать пока не обязательно.

Корвин Блэкхарт. Перекатываю его имя на языке: чужое, непривычное, не из моего мира. Блэкхарт — чёрный, чёрный... не русское. Но оно звучит тяжело, благородно. Сразу чувствуется порода, старая кровь. Как я и думала. Аристократическое. Дворянское. Я не ошиблась.

Капитан замолкает, и его взгляд тяжелеет. Я чувствую, как он смотрит на меня теперь уже по-другому: оценивает, взвешивает. О чём он думает? Что собирается делать?

— Как ты оказалась здесь? В этих водах не появляются просто так. Без вёсел, без еды, без воды. И без страха.

Я не отвожу взгляда. Смотрю прямо в его глаза. Провожу рукой по волосам: поправляю, хотя они всё равно влажные и спутанные. Потом пальцы сами собой оттягивают прилипшую майку от груди. Понимаю, как это выглядит, но не прячу руку.

— Я не знаю. Закончила университет, получила диплом. Отмечали с друзьями на яхте. Потом шторм. Внезапно. Без предупреждения. Меня смыло волной за борт. Очнулась в лодке. Не знаю, что это за место, не знаю этих морей. И не знаю, как вернуться домой.

Повисает пауза. Смотрю ему в глаза.

— Я не вру. Я просто не понимаю, как это случилось.

— И как же тебя зовут, загадка из другого мира?

— Катерина. Катерина Соболь.

Он молчит. Хронометр в углу мерно отсчитывает секунды. Корабль скрипит и дышит. Сердце бьётся гулко. Его взгляд становится ещё тяжелее.

— Но это ничего не меняет. Я ещё не решил, что с тобой делать. Но пока ты здесь, ты в моей власти.

Молчу. Его взгляд скользит по мокрой майке, по коротким шортам, по босым ногам. Без грубости. Но мужское внимание… я чувствую. Руки сами собой скрещиваются на груди.

Он замечает этот жест. Уголок губ дрогнул в короткой усмешке. Капитан поднимается, подходит к сундуку, открывает его и достаёт белую льняную рубашку. Свою. Бросает мне.

— Надень. Твой наряд отвлекает команду от работы. Иначе мы никогда не доберёмся до бухты.

Ловлю рубашку. Ткань сухая, пахнет им. Его запах. Натягиваю поверх майки. Рубашка длинная, почти до колен, и я чувствую себя немного защищённой. Он подаёт верёвку, и я подпоясываюсь.

— Спасибо, — говорю коротко.

Он кивает, садится обратно на кровать. Тишина снова затягивается. Но разговор не закончен.

— Что ты хочешь? — спрашивает он. — Вернуться в трюм? Или...

Он замолкает. И я вижу, как его ладонь опускается на покрывало рядом с ним. Жест медленный, спокойный, без слов, но я понимаю его без перевода. Красноречивее любых обещаний.

Только что я отбилась от одного, доказала, что я не игрушка, что меня нельзя трогать. А теперь этот. Предлагает мне выбор, которого на самом деле нет. Вернуться в трюм? Или остаться здесь, с ним, на его кровати?

Смотрю на его руку, на его лицо, в его глаза. Что это? Доверие? Ловушка? Проверка? Или всё вместе? Я только что вышла из одной западни и уже стою на пороге другой. Только на этот раз меня не тащат силой. Мне предлагают войти самой. И это страшнее.

— Остаться здесь, — добавляет он. — Со мной?

Сердце пропускает удар. Слышу, как оно бьётся где-то в ушах, в висках, в горле. Внутри всё замирает, а потом начинает кружиться, как в шторме. Я не знаю, что ответить. Не знаю, что он хочет услышать. И я не знаю, что будет, если я скажу «да» или «нет».

Открываю рот и слова не приходят. Только один звук вырывается, хриплый, почти беззвучный:

— Я...

И я не могу закончить. Не потому, что не знаю. А потому, что боюсь сказать. Боюсь сделать выбор, за который не смогу отвечать. Боюсь, что этот выбор определит всё, что будет дальше.

Глава 9. Ночной дозор

Корвин Блэкхарт

Молчит. Ищет, что сказать. Мой вопрос поставил девчонку в тупик. Я бы тоже растерялся, окажись на её месте. Но к счастью, я на своём. Капитан «Чёрной Луны» вот уже много лет.

Счёт времени потерял, кроме одного: того дня, когда отомщу за все невзгоды. Хотя, сейчас роптать не на что. Вон, даже море мне благоволит: подкинуло добычу в виде дерзкой, красивой, но опасной.

Откуда же ты такая взялась на моём пути? В эти воды ни один корабль в здравом уме не заходит. Только если не ищет смерти. Эта явно не тот вариант. Откуда тогда? Другой мир? Открылся портал? Поговаривали, что подобное случалось, раз эдак за сотню лет. Что ж, разберёмся. А пока...

— Не мучай себя поиском ответа, — говорю, поднимаясь. — Ты остаёшься в каюте. Ложись. Отдыхай. Завтра продолжим разговор.

Она поднимает на меня глаза. Растерянность, смешанная с облегчением.

— А ты... вы?

— Поговорю с командой. Потом вернусь. И на твоё счастье, я чту кодекс. Только если сама не пожелаешь...

Не продолжаю. Сама додумает. Выхожу, закрывая за собой дверь. Прислоняюсь спиной к деревянной стене на мгновение. Выдыхаю коротко, сквозь зубы.

Тысяча чертей, а заводит как! Неужели в её мире все женщины так одеваются? Выглядит приличной девушкой, но её облик… Со свистом пропускаю воздух сквозь зубы, загоняя мысли поглубже. Не сейчас. Хоть и очень хочется.

Шкиля можно понять: команда давно баб не тискала, в порт не заходили. Сейчас курс на Мёртвый Череп, домой.

Иду по палубе, чувствуя, как холодный влажный воздух касается лица. Туман уже плотно окутал море и корабль. Густой, непроглядный. И лишь благодаря мастерству Эзры мы смело пробираемся сквозь него, к заветной цели.

Подхожу к двери штурманской каюты. Толкаю её. Эзра, как всегда, склонился над картами: сухой, жилистый, с седой косой и повязкой на глазу. Он поднимает голову, и его единственный глаз смотрит внимательно, изучающе.

— Капитан, — кивает он. — Бухта близко. К утру будем на месте. Если туман не сгустится ещё больше.

— Туман не помеха для тебя, старый воробей, — говорю, садясь на табурет у его стола. — Я знаю.

Он хмыкает, откладывая циркуль. Молчит. Ждёт. Он всегда ждёт, пока я скажу, зачем пришёл. Эзра не из тех, кто лезет с вопросами. Но он видит больше, чем говорит.

— Что скажешь о девчонке? — спрашиваю я.

Он поглаживает бороду, задумчиво глядя в сторону.

— Никогда не видел таких, капитан. И я много лет живу на свете, повидал всякого. Воинствующие бабы бывают, да. Но она не из их числа. Она иная. У неё был свой кодекс, я чувствую. Взять хотя бы её бой со Шкилем...

— Что ты хочешь сказать?

— Не спешил бы я продавать её на Эридане, капитан. За такое тело дадут немало, это правда. Но кто знает, что ещё полезного скрывается в ней. Она образована, это чувствуется, не боится. Я смотрел на неё, когда она стояла перед тобой на палубе. Она не дрожала. Злилась. И держалась. Это не просто девка из портового борделя.

Эзра замолкает, возвращая взгляд к карте. Я смотрю на его склонённую голову и понимаю: он прав. Как всегда.

— Подумай, — добавляет он тихо. — Иной раз добыча оказывается дороже золота.

Молчу. Поднимаюсь. Кладу руку ему на плечо: коротко, по-своему выражая благодарность.

— К утру будем в бухте, — говорю. — Проследи, чтобы туман не сыграл с нами злую шутку.

Он кивает. Я выхожу. Поднимаюсь на мостик. Там, у штурвала, стоит один из матросов. Боцман Бык рядом. Его крупная фигура различима даже в тумане. Подхожу, останавливаюсь рядом.

— Всё в порядке, капитан, — Бык поворачивает голову. Его шрам на щеке виден и в темноте. — Девка? В каюте?

— В каюте. Отдыхает.

Бык усмехается, не зло, скорее одобрительно.

— Шкиль не ожидал, что девка может так драться.

— Она не просто девка, — отвечаю коротко.

Бык хмыкает. Больше я ничего не говорю. Мы стоим рядом, глядя в туман, слушая плеск волн о борт.

Возвращаюсь к своей каюте. Захожу бесшумно. Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, и дышит ровно, спокойно. Уснула. Быстро. Устала до смерти. Немудрено.

Останавливаюсь в двух шагах. Смотрю на неё. В каюте тихо, только её дыхание и скрип корабля. Аккуратно поправляю покрывало, укрывая её плечи. Она шевелится, но не просыпается. Лицо умиротворённое, без той злости, что горела в глазах на палубе.

Смотрю на неё ещё мгновение. Потом медленно ложусь рядом. Чувствую её тепло, запах её волос солёных, ещё влажных. Осторожно, чтобы не разбудить, притягиваю её к себе, согревая своим телом. Она прижимается во сне. Странное чувство ворочается в груди. Очень странное…

Глава 10. Утро

— Земля!

Резкий голос врывается в сон, и я вздрагиваю всем телом, не сразу понимая, где я, почему подо мной что-то твёрдое и кто сжимает меня в объятиях так, что дышать трудно.

Тяжесть на груди, тепло чужого тела, мужской запах. И память возвращается рывком, как удар под дых: я на корабле. В каюте капитана. В его кровати. Под его рукой.

— Земля на горизонте! — повторяет голос снаружи, и на этот раз я слышу его ясно, сквозь шум крови в ушах.

Рука, лежащая на мне, сжимается сильнее. Он притягивает меня к себе крепко, почти до хруста, и я чувствую, как его дыхание касается моей шеи, тёплое, сонное, ещё не проснувшееся до конца.

— Ой… — вырывается из меня, прежде чем я успеваю подумать. — С ума сошёл?

— Возможно, — голос низкий, хриплый, прямо у моего уха, и в нём ленивая усмешка, от которой по спине бегут мурашки. — Лежать в кровати с бабой под боком и не иметь возможности подмять её под себя. Это и есть безумие.

Я резко скидываю его руку, разворачиваясь к нему лицом. Привычка держать противника перед глазами. Чтобы видеть его руки, глаза, каждое движение. Даже сейчас, когда я в его постели, а не на татами, в его рубашке, в его власти, я не могу позволить себе расслабиться.

— Во-первых, я не баба, — говорю, чувствуя, как внутри закипает злость, горячая, знакомая. — Во-вторых, ты сам сказал, что чтишь кодекс. Сам придумал этот пункт или…

— Или, — коротко обрывает капитан, и его губы кривятся в усмешке, которая не касается глаз. Он поднимается с постели одним плавным, почти кошачьим движением. Рубаха на нём сбилась, открывая грудь, тёмные волосы растрёпаны, и я вдруг понимаю, что в этот момент он больше похож на обычного человека, чем на капитана.

Он подходит к тазу на табурете, плещет воду на лицо: резко, смывая с себя остатки сна. Смотрю на его спину, на его руки и чувствую, как внизу живота нарастает что-то новое, незнакомое, почти болезненное. Не успеваю понять, что это, потому что он уже напяливает кафтан, застёгивает пряжку на поясе и направляется к двери.

И в этот момент мысль пронзает меня, острая, как игла, как молния, ударившая откуда-то из самых глубин моего тела.

— Подожди… — вырывается из меня, хрипло, почти умоляюще. — Корвин!

Он останавливается, рука уже на ручке двери. Вижу, как его плечи напрягаются. Он недоволен. Команда ждёт, а его задерживают. Но мне плевать.

— Что ещё? — голос сухой, короткий, без намёка на ту ленивую усмешку, что была минуту назад.

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Стыд обжигает щёки, разливается по груди, но деваться некуда. Я должна спросить. Я просто не могу иначе.

— Мне нужно… — я сглатываю, собирая волю в кулак. — Куда здесь… ну… в туалет.

Тишина. Он замирает у двери, и я вижу, как его бровь приподнимается. Он явно не ожидал такого вопроса. Наверное, в этом мире даже дети знают, куда справлять нужду. А я, взрослая образованная женщина, сижу перед ним с красными щеками и не знаю, куда сходить по-маленькому.

Ну как есть, так и спросила. Мне скрывать нечего. Я из другого мира. Здесь нет ничего моего: ни правил, ни даже такого простого, как туалет.

Он переваривает вопрос мгновение. Долгую секунду. Потом его лицо становится спокойным, почти скучающим, и я слышу его голос, ровный и деловой:

— Иди на корму. Там гальюн. Доска с отверстиями, свисает за борт. Только не вздумай прыгать: второй раз не спасу.

— В смысле, на корму? — я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли. — При всех? Ты… вы…

Голос срывается. Я почти плачу от стыда, от отчаяния, от унижения. Но я держусь. Я не разревусь здесь, перед ним. Стискиваю зубы.

Он ловит мой взгляд. Его губы дрогнули в короткой, почти незаметной усмешке, но я вижу её. И в этот момент хочу ударить его. Прямо здесь, в лицо. Да как он смеет!

Он кивает на угол каюты:

— Ведро.

И выходит, закрывая за собой дверь.

Остаюсь одна.

Охренеть просто.

Вдох-выдох. Разворачиваюсь.

В углу стоит ведро. Простое деревянное ведро. И я должна… Смотрю на него и чувствую, как внутри всё переворачивается от стыда. Я юрист. Владею техникой единоборств. Гордость папы. Дралась с пиратом на палубе. А теперь я должна… сходить в ведро.

Но деваться некуда.

Когда всё заканчивается, я поднимаюсь, чувствуя себя грязной. Смотрю на таз, в котором капитан умывался. Вода ещё есть. Наклоняюсь, умываюсь, смывая сон и негатив. Вода холодная, колючая, но я чувствую себя чище.

Нахожу платок. Сухой, чистый. Вытираю лицо. Потом нахожу гребень. Капитана. Костяной, с крупными зубцами. Пофиг. Мне нужно привести волосы в порядок. Конечно, одного расчесывания мало. Мне нужно помыться, полностью, но…

Поправляю рубашку на себе. Длинная, почти до колен. Свободная. Хотелось бы штаны, но я не буду шарить в его вещах без спроса. Не могу себе этого позволить.

Выхожу на палубу, и свет бьёт в глаза: не тот, тусклый, что пробивался сквозь круглый иллюминатор каюты. Настоящий. Утренний. Я щурюсь, прикрываясь ладонью, и первое, что вижу – горизонт. Но не пустой, не вода до бесконечности. Там, впереди, прямо по курсу, из тумана проступает скала.

Замираю. В груди что-то обрывается.

Не просто скала. Череп. Огромный, каменный, выточенный ветром и водой за сотни лет. Глазницы – чёрные провалы вглубь утёса. Нижняя челюсть уходит в воду, и кажется, что корабль сейчас войдёт в открытую пасть и исчезнет там навсегда.

Корвин говорил о нём: «Сюда никто не заходит. Ни один корабль не рискнёт сунуться в эти воды. Даже рыба здесь дохнет». И вот я здесь. Смотрю на этот череп, и внутри холодно и восторженно одновременно. Как в детстве, когда читала «Остров сокровищ» и представляла, как пираты входят в бухту. Как в фильмах про Джека Воробья, когда корабль ныряет в туман и оказывается в тайной лагуне. Но это не кино. Это я стою на палубе пиратского корабля, в мужской рубашке до колен и сбитым дыханием, и вижу то, что никто из моего мира не видел.

Корабль замедляет ход. Матросы перестают кричать, и наступает тишина. Только плеск воды о борта. Мы входим в проход между скалами: узкий, опасный. Задерживаю дыхание, и мне кажется, что даже волны затихают, пропуская нас.

А потом открывается бухта.

Забываю как дышать. Это место… оно существует. Оно пряталось здесь, наверное, столетиями, и никто не знал о нём. А я смотрю на него и понимаю: я здесь. Я единственная чужая, кто видит его тайну.

Вода бирюзовая, прозрачная до самого дна. Песок белый, почти светящийся. Скалы обступают бухту плотным кольцом, закрывая от мира. Здесь нет построек, нет следов жизни. Только лес, спускающийся к воде, и тишина. Настоящая, первозданная тишина.

В груди сжимается от странного чувства. Где-то глубоко внутри понимаю: этот остров – их мир. Их дом. Они пускают меня внутрь. Пока что только как гостью, как пленницу. Но я здесь. Я вижу это.

Корабль замедляет ход, и я слышу, как капитан отдаёт приказы. Голос резкий, чёткий, без той ленивой усмешки, что была в каюте.

— Паруса на гитовы! — командует он. — Свистать всех наверх! Боцман, готовь якорь!

Матросы мгновенно приходят в движение. Наблюдаю за их слаженной работой: как они сворачивают паруса, перехватывают канаты, готовятся к швартовке. Это музыка. Ритм. Их жизнь.

Корабль медленно и плавно подходит к деревянному причалу. Матросы ловко бросают канаты, оборачивая их вокруг массивных деревянных столбов. Вспоминаю, как они называются: кнехты. Откуда я знаю это слово? Наверное, из книг или фильмов. Смешно, что в моём мире эти знания были просто частью общей культуры, а здесь они становятся чем-то живым, настоящим.

Судно мягко останавливается. Всё происходит тихо, почти бесшумно, только скрип дерева и плеск воды. Смотрю на всё это, и воздух застревает в груди. Задерживаю дыхание так долго, что голова начинает кружиться. Я никогда не видела, как управляют парусным кораблём. Это завораживает. Это настоящее искусство.

— Деточка, ты, наверное, голодная?

Голос тёплый, добродушный. Я поворачиваюсь. Передо мной стоит мужчина: полноватый, лет пятидесяти, с красноватым лицом и доброй улыбкой, в которой не хватает трёх зубов. На нём грязный белый фартук, о который он вытирал руку. Сразу понимаю, кто это: кок. По запаху, по его виду, по его рукам в жирных пятнах. Он протягивает мне тарелку с кашей, от которой поднимается пар, и кусок хлеба.

— Сладкий Пит, — представляется он, улыбаясь. — А ты, стало быть, та самая, что Шкиля уделала?

Принимаю тарелку. Тёплая. Пахнет вкусно. Внутри разливается что-то тёплое, почти как благодарность.

— Катерина, — говорю я. — И да, это была я.

Он ухмыляется, и в его глазах мелькает искреннее уважение:

— Ну, значит, с тобой не соскучишься. Ешь, сил набирайся. Сегодня много дел.

Стою у борта, жую кашу, и она оказывается совсем не такой, как я ожидала. Грубая, да, но в ней есть что-то: дымок костра, щепотка соли, может быть, какая-то трава, которой я не знаю. Язык привыкает, желудок принимает с благодарностью, хотя я уже скучаю по кофе, по свежей выпечке, по всему, что осталось там. Но здесь – это еда. И она настоящая.

Краем глаза замечаю, как капитан спускается с мостика. Он не смотрит на меня: его взгляд скользит по палубе, по команде, по берегу. Он отдаёт короткие команды, и матросы начинают суетиться у трюма.

Слышится скрип блоков, тяжёлые шаги, стук ящиков о палубу. Они вытаскивают тюки, бочонки, сундуки: награбленное за рейс. Всё это спускают на причал, где уже собирается временный склад на песке.

Я продолжаю жевать, чувствуя, как каша согревает изнутри, когда капитан вдруг поворачивается ко мне. Взгляд его тяжёлый, короткий, без лишних эмоций. Внутри всё сжимается в ожидании.

— На берег, — говорит он. — Ты тоже.

Сглатываю последний кусок и делаю шаг к трапу.

Глава 11. Домой

Корвин Блэкхарт

Схожу с причала, и под ногами твёрдая земля. Не палуба, не качка, не вечное движение. Просто земля.Родная , мелькает в голове, и я кривлю губы. Какая же она родная? Я родился в другом месте. Вырос. Здесь я просто выжил. Но если честно, другой земли у меня нет. И не будет. Так что пусть будет «родная». Хотя бы здесь.

В этой бухте время течёт иначе. Или не течёт вовсе. Каждый раз, когда возвращаюсь сюда, кажется, что я не уезжал. Что просто закрыл глаза на мгновение, и вот я снова здесь.

Оглядываюсь. Бухта встречает меня тишиной. Только ветер шуршит в листве, где-то в лесу кричит птица и больше ничего. Скалы, как стражи, закрывают нас от мира.

Я знаю каждую трещину в них, каждый камень, который может осыпаться. Мы умирали здесь от голода, пока не научились охотиться. Мы рубили здесь деревья, чтобы строить корабль. Мы хоронили здесь тех, кто не выжил.

Ветер доносит запах дыма: кто-то уже разводит костёр. Пахнет смолой, сухой травой, нагретым песком. Знакомый, спокойный запах. Запах, который я всегда чувствую, когда возвращаюсь сюда. Запах дома. Странно, что я вообще позволяю себе так думать. Но после стольких лет это место перестало быть просто убежищем.

Как мы нашли его? Тогда, много лет назад, когда я ещё не был капитаном, когда всё было иначе.

Шторм. Ночь. Нас швыряло, как щепки в бочке. Старый корабль разваливался на части. Вода заливала трюм, мачты трещали, и я слышал, как кричат люди: не от боли, от страха. Мы тонули. Я держался за обломки реи, смотрел, как волны заглатывают тех, кто был рядом, и ничего не мог сделать.

А потом, я не знаю, как это случилось, нас выбросило в проход между скалами. Тёмный, узкий, почти невидимый. Я думал, это конец: мы разобьёмся о камни. Но волна пронесла нас сквозь, и вдруг – тишина. Вода стала спокойной, ветер стих, и мы оказались здесь. Внутри, в этой бухте. Как будто море сжалилось над нами. Или просто захотело, чтобы мы жили.

Старый капитан не выжил. Волна смыла его за борт ещё до того, как мы нашли проход. А я… я просто стал тем, кто говорил, что делать. Я не выбирал это. Само вышло. Организовал людей, тех кто остался, приказал собирать остатки корабля, строить новое судно.

На острове, это оказался именно он спустя несколько дней его исследования, было много деревьев, много древесины. Мы рубили, пилили, строили. Это заняло месяцы. Может быть, больше. Каждый день – работа. Каждый день – риск. Мы не знали, выживем ли, не знали, где мы, но я не давал им сдаваться. И они выжили. Моя команда.

Мы восстановили «Чёрную Луну». Не ту, что была. Новую. Нашу. Я стал капитаном, потому что никому другому не доверили бы это. Потому что я был тем, кто не умирал. Кто говорил: «Дальше». Кто показывал путь, когда другие видели только стены.

Эзра был с самого начала. Он тогда уже был старым, как скалы, и уже тогда видел то, чего не видели другие. Он первый заметил, что вход в бухту скрыт, что его не найти случайно. Он уходил на шлюпке, изучал рифы, рисковал жизнью, возвращался с рисунками, картами, пометками. Мы смеялись над ним: что ты, мол, старый воробей, ищешь, чего нет. А он находил. И теперь только он знает путь сквозь туман, сквозь рифы, сквозь всё, что снаружи. Только он. И я.

Встряхиваю головой, прогоняя прошлое. Команда уже на берегу. Они знают, что делать. Никто не ждёт приказов: каждый знает свою работу.

Бык подхватывает сундук, самый тяжёлый, и закидывает на плечо. Он даже не кряхтит. Просто несёт его, как мешок с сухарями. Бык – сила. И он никогда не кичится ею. Просто делает то, что должен.

Шкиль суетится у причала, пытается казаться важным, но я вижу его насквозь. Он всегда хочет быть в центре внимания. И в его глазах не уважение, а блеск мелкой зависти. Он не из тех, кому можно доверять, но он умеет делать то, что нужно: быстро, без лишних вопросов, когда дело касается работы.

У парня золотые руки, когда он не пытается казаться тем, кем не является. В бою он не трусит, но и не лезет вперёд без приказа. И он никогда не предаст: не потому что верен, а потому что труслив и знает: я убью его, если он сделает шаг в сторону. Такие люди нужны на корабле. Они работают, пока ты держишь их в узде. А удерживать Шкиля на коротком поводке я привык.

Команда распределяется: охотники уходят в лес, водоносы берут бочки и идут к источнику, ремонтники осматривают корпус. Всё слаженно, всё как часы. Я смотрю на них и чувствую: вот оно. Это я построил. Это мы построили.

Оглядываюсь на корабль, на берег, на пещеру, где спрятаны наши сокровища. Там, в глубине, за валуном, который не сдвинуть, если не знать как, наше богатство. Наша добыча. Наша жизнь.

И вдруг я вижу её.

Катерина. Она выходит на берег, останавливается, оглядывается. Не как гостья. Как человек, который изучает место. Смотрит на лес, на скалы, на воду. Не боится. Или боится, но не показывает.

Подходит к грузчикам. Берёт ящик. Небольшой, но весомый. И начинает нести его к пещере.

Шкиль тут же вскидывается:

— Эй, ты чего творишь? Ты пленница! Не смей трогать нашу добычу, а то не досчитаемся медяков!

Она ставит ящик на землю. Не бросает, не стучит, просто ставит. Медленно поворачивается к нему. И смотрит так, что он делает шаг назад.

— Не досчитаешься? — голос спокойный, но я слышу в нём холодную сталь. — Ты умеешь считать, Шкиль? Или только языком болтать горазд?

Он молчит. Хочет что-то сказать, но не может. Она его просто… перебила словами. Без крика, без угрозы. Просто поставила на место. И это не слабость: в этом сила.

Я не вмешиваюсь. Смотрю на неё и думаю: «Она не боится. Это опасно. Или это самое ценное, что есть в ней».

Грузчики уходят в пещеру. Она идёт за ними, но Бык преграждает ей путь. Слышу его голос:

— Не положено, девка. Только свои.

Катерина останавливается. Не спорит. Отступает на шаг. Поняла границы. Молодец.

Отходит в сторону, к камню, где лежат старые карты и книги. Пальцы скользят по карте, по линиям. Неужели что-то смыслит в них? Не знаю.

Она рассказывает о шторме, который смыл её за борт. Странность? Или судьба? Только в тот день, когда мы услышали ее голос, море было на редкость спокойным. Как так вышло? В одном мире – тишина, в другом – шторм?

И вдруг приходит другая мысль, совсем другая. Много лет назад меня выбросило на этот берег: едва живого, без надежды, без ничего. А теперь она. Тоже после шторма. Тоже без ничего. И вот я стою на этом берегу и смотрю на неё, и не знаю, что с этим делать. Совпадение? Или море что-то задумало? Не верю я в судьбу. Но слишком уж похоже.

Пока команда разбирает добычу, замечаю, как Катерина отходит в сторону. Останавливается у большого плоского камня, на котором мы обычно раскладываем карты и старые книги. Смотрит на одну из карт, склонив голову, но не прикасается к ней.

Эзра поднимается от костра. Направляется к ней неспешно. Он не особо жалует, когда кто-то оказывается рядом с его картами. Это его территория, его мир. Штурман подходит и встаёт чуть поодаль, не мешая, но уже присутствуя.

— Интересуешься картами?

Она поднимает голову, ловлю в ее взгляде задумчивость:

— Это всё Семь морей? Весь мир?

Глава 12. Карта и Кодекс

Карта лежит передо мной на плоском камне, и я вглядываюсь в линии, очертания берегов, названия, которые ничего не говорят моему внутреннему голосу. Они есть, они написаны, но они как чужие. Незнакомые. Как я здесь.

— Это всё Семь морей? Весь мир? — спрашиваю, и голос звучит тише, чем хотелось бы.

Эзра стоит рядом, не касаясь карты, не заслоняя свет. Смотрит на меня с той же осторожностью, что и на палубе, когда я впервые назвала ему Чёрное море. Он всё ещё не верит. Или верит, но проверяет.

— Весь мир, — отвечает он. — Или почти весь. То, что мы знаем.

Его сухой, в мозолях палец ложится на карту. Водит по линиям, как по нитям.

— Вот, Вестланд.

Я смотрю туда, куда он показывает. Восточный берег, крупный, с чёткими очертаниями. Порт-Ройал отмечен жирной точкой. Другие города помельче. Берега ровные, бухт мало. Всё открыто, всё на виду.

— Богатый, спесивый, ненавидит нас, — говорит Эзра.

Я вижу этот остров на карте и понимаю, почему он ненавидит пиратов. Слишком много добра, слишком много путей, по которым это добро можно украсть. Жадность и страх. Они всегда идут рядом.

Палец Эзры скользит дальше, вверх.

— Нордхейм.

Северный. Узкий, вытянутый, врезается в море острыми мысами. Я почти чувствую холод, исходящий от его названия. Скальхольд. Столица. Обозначена на самом краю, будто город прилепился к скале и держится только из упрямства.

— Суровый, — говорит Эзра. — Место, где люди не живут, а выживают. Где честь и кровная месть – не пустые слова. Где не прощают слабости.

Палец опускается ниже, на запад.

— Альба.

Остров выглядит замкнутым. Бухты глубокие, но береговая линия изрезана так, что не сразу поймёшь, где вход, а где просто скалы. Белая Гавань, столица, укрыта в глубине фьорда, как тайна, которую не хотят открывать.

— Изоляционисты, — поясняет Эзра. — Не любят никого, кроме себя.

Смотрю на этот остров и чувствую, что там не место для чужаков. Даже для тех, кто не пират.

— Мидея.

Я вижу его сразу. Самый крупный остров на карте. Центральный, с широкими бухтами и множеством портов. Сердце Океана – столица, отмечена не точкой, а звездой.

— Важный город. Там всё продаётся и покупается, даже если ты пират, если есть золото, — говорит Эзра, и в его голосе слышится усмешка. Он говорит о мире, где деньги решают всё. Где нет врагов и друзей, есть только цена. И это, наверное, хуже, чем открытая ненависть.

— Эридан.

Он внизу. Южный, вытянутый вдоль тёплых вод. Берега пологие, песчаные. Столица Порт Штормов стоит прямо на побережье, открытый всем ветрам.

— Жаркий, там сахар и рабы, — говорит Эзра.

Сахар и рабы. Два слова, которые не должны стоять рядом. Но они стоят. Я смотрю на этот остров и вижу себя на невольничьем рынке. Среди тех, кого продают. Я чувствую его тепло через карту, но мне становится холодно. Внутри.

— Дорн, — палец Эзры уходит в угол карты, почти за её край.

Пустыня. Редкие точки городов, пустые пространства между ними. Столица Закатная Цитадель обозначена крошечным значком на краю.

— Туда никто не ходит, даже пираты, — добавляет Эзра, — там нечего брать. Но и нечего давать. Там живут те, кто не хочет, чтобы их находили.

Он задерживает палец на чёрных точках у края карты.

— Чёрные скалы. Здесь мы. Здесь закон не пишут короли, а договариваются пулями и словом.

Смотрю на этот архипелаг. Множество мелких островков, разбросанных по карте, как осколки разбитого зеркала. Нет главного, нет столицы, нет правил, кроме тех, что ты сам можешь защитить. Это место так похоже на меня. Не привязанное, не определённое, ещё не нашедшее свою форму. С одной лишь разницей: Черные скалы указаны на карте, а я…

— А это? — мой палец ложится рядом с его, касается линии, которую я не могу прочитать. Пятно тумана, почти невидимое на карте.

Он молчит. Смотрит на меня, потом на карту.

— Здесь никто не живёт.

Он не говорит «это мы», не говорит «наш дом». Просто убирает руку и отступает на шаг, давая мне пространство. Как будто боится, что я что-то запомню, что-то унесу с собой.

Но я уже запомнила. Семь морей. Семь королевств. Каждое со своей землёй и водой. Одни больше, другие меньше, но все они отделены друг от друга морем. И только те, кто знает путь, могут найти безопасную гавань. И Эридан – рынок, где продают людей.

— Эридан, — говорю я. — Меня хотят продать туда.

Он смотрит на меня. Секунду. Две.

— Хотят. Но капитан ещё не решил.

Он говорит это спокойно, без сочувствия, без жестокости. Просто факт. И он всё ещё не верит, что я не шпионка. Он ждёт, пока я ошибусь.

— А если я не враг? — спрашиваю. — Если я действительно случайно оказалась здесь?

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазе ту же усталую мудрость, что и в каждом его движении.

— Тогда ты должна доказать это.

Он отходит к костру, оставляя меня одну с картой.

Если меня продадут, всё, чему я училась, всё, кем я была, станет просто историей. Я стану вещью. И никто не узнает, что когда-то я была Катериной Соболь.

Корвин сидит на камне у входа в пещеру. Не смотрит в мою сторону. Пальцы его движутся привычно: разбирает, протирает, собирает. Каждое движение отработанное, как танец. Оружие в его руках старое, грубое, но сделано с мастерством. Видно даже на расстоянии.

Хочется подойти, увидеть ближе, прикоснуться к истории. Сказать, что это хорошая работа. Что я видела такие. Или почти такие. Но слова застревают. Я молчу. Не двигаюсь.

Он поднимает голову. Его взгляд скользит по моему лицу, потом опускается к карте, к моим рукам. Ничего не говорит. Просто смотрит: так, как смотрят, когда замечают что-то важное и запоминают.

Отворачивается. Возвращается к оружию.

А я к карте, но взгляд уже не на ней. Ветер шуршит в листве, где-то стучат топоры. Но среди этих звуков отчетливо слышен шёпот. Слов толком не разобрать, но взгляды чувствуются кожей.

Двое у костра смотрят в мою сторону. Не отводят глаз, когда я поворачиваюсь. Он смотрят так, будто я уже предала их. Другие присели на шкурах, отдыхают после работы. Шкиль среди них, что-то говорит, они кивают. По лицам читаю без слов:«Почему она не в трюме?» ,«Капитан привёл её на остров».

Они смотрят на меня, как на вещь. Как на игрушку, которую капитан забрал у них. Как на добычу, которую ещё не поделили.

Вопрос не «Кто я?». Вопрос: «Чья?».

Эзра сидит у костра. Переводит взгляд с команды на меня, но молчит. Не на моей стороне. Но и не против. Наблюдает.

Один из пиратов поднимается и идёт к Корвину.

— Капитан, — голос громкий, на всю пещеру. — Мы хотим знать. Если она не пленница, то почему мы не можем… ну, развлечься с ней? До порта ещё несколько дней. Команда хочет понять, чего ждать.

Слова врезаются в тишину, и внутри всё обрывается. Дыхание застревает где-то в горле, как будто кто-то сжал его рукой, не давая вдохнуть. Холодный пот выступает на спине, на лбу, под рубашкой: липкий, противный, и я чувствую, как даже прохлада пещеры не спасает от этого жара, который поднимается изнутри. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, и я смотрю на Корвина.

Тишина. Все смотрят на капитана.

Он поднимает голову. Кладет пистолет на колено. Взгляд становится тяжелым. Медленно обводит команду глазами, потом останавливается на мне. На мгновение. И снова переводит взгляд на говорившего.

— Она остаётся под моей защитой. Пока я не решу иначе. Если кто-то тронет её, ответит передо мной. Это не обсуждается.

Тишина становится плотной. Все смотрят на него, потом переводят взгляд на меня. Шкиль отворачивается первым. Другие расходятся. Вопрос закрыт. Но напряжение остаётся: оно осязаемо, как спертый воздух перед грозой.

Защита. Но что она значит? Он защищает меня не потому что я ему нужна. Потому что я его собственность. Перешла из рук Шкиля в руки капитана. Ничего не изменилось. Я всё ещё не свободна.

Сижу у камня, а внутри пустота. Не тишина – пустота. Как будто кто-то вынул из меня всё, что было, и оставил только оболочку.

Нужно выйти. Подышать. И природа напоминает о себе настойчиво, без стеснения. Но это не значит, что я могу просто встать и уйти. Нет. Здесь всё через разрешение. Каждый шаг через кого-то.

Ноги поднимают меня, сами несут к боцману. Его фигура как скала, тень падает на меня ещё до того, как я подхожу. Шрам на щеке виден даже в полумраке, белеет на тёмной коже. Говорю коротко, не тратя силы на лишние слова:

— Мне нужно отойти. В лес.

Он смотрит. Медленно. Взвешивает. Чувствую на себе этот взгляд: как будто он решает, можно ли мне доверять хотя бы на пять минут.

— Не далеко. Вернись через минуту.

Не спрашивает, зачем. Не уточняет. Просто отпускает. И это почти унизительно, что я должна просить разрешения сходить в кусты. Но я уже привыкла. Или думаю, что привыкла.

Углубляюсь в лес, слушая первозданную тишину, нарушаемую только криками птиц, стрекотом кузнечиков. Пахнет хвоей, влажной землёй, чем-то диким. Ноги сами находят углубление, где камни и трава скрывают от чужих глаз. Хорошо. Быстро. Унизительно, но лучше, чем ведро в каюте. Лучше, чем чувствовать себя животным на цепи.

Когда всё заканчивается, поправляю рубашку. Чувствую себя чище: не физически, а просто потому, что это сделано. И в этот момент – шорох.

В кустах. В нескольких шагах.

Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Слышу, как ветер затихает, как деревья перестают дышать. Всё внутри сжимается в тугой комок.

Зверь? Кто-то из команды?

Мысли мечутся, как загнанные птицы. Если зверь, я не знаю, какие здесь водятся. А у меня нет оружия, кроме кулака и ноги. Но против зверя… Если человек, то хуже. Слышала, о чём они шёпотом говорили у костра. Видела, как Шкиль смотрел. Как они переглядывались. И неважно, что приказал капитан. Бунт на корабле – это вечная тема. А уж из-за бабы…

Внутри всё сжимается, и страх становится осязаемым: солёным привкусом во рту, дрожью в пальцах.

Шаг в сторону. Попытаться обойти, просто уйти.

Но листья взрываются движением, тёмное тело вылетает из кустов.

Больше не думаю. Не смотрю.

Резкий разворот.

Ноги несут меня прочь сами, без приказа, на чистом инстинкте.

Даже не смотрю, куда бегу. Просто прочь.

И врезаюсь во что-то твёрдое.

Грудь.

Мужская.

Поднимаю голову, чтобы увидеть лицо…

Глава 13 До бескрайности

Только бы не Шкиль… Только не он.

Но этот запах... я уже знаю его. Такой, какой остаётся на коже после того, как спишь в его рубашке. Порох, кожа, сухой табак и что-то ещё… древесная смола, как от старых корабельных досок, нагретых солнцем. Терпкий, мужской, окутывающий.

Голова поднимается сама, против воли, и я вижу его лицо. Корвин.

Выдох. Такой глубокий, что лёгкие сжимаются, и внутри разливается тепло. Боже, как же я рада, что это он.

Я не успеваю ничего сказать. Он прижимает меня к себе коротко, резко. Одной рукой обхватывает талию, второй вскидывает пистолет. Тот самый, который чистил минуту назад.

Дуло смотрит в кусты, откуда уже летит тень: тёмное тело, клыки, хриплый выдох, и я понимаю, что это не человек. Зверь. Кабан. Огромный. Вижу его глаза, горящие злобой, и внутри всё обрывается.

Выстрел.

Громкий, резкий, такой неожиданный, что уши закладывает.

Вздрагиваю всем телом, вжимаюсь головой к его груди, чувствую, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Как будто он не выстрелил только что в зверя, который мог бы убить меня. Как будто для него это обычное дело. Зажимаю уши ладонями, но гул всё равно стоит в голове, как колокол.

Зверь падает. Его туша глухо ударяется о землю, ветки трещат под его весом. Тишина. Только моё дыхание, сбитое, частое. Медленно прихожу в себя.

Корвин опускает пистолет, но не отпускает меня. Смотрит сверху вниз, и я ловлю его взгляд. Серый, холодный, но внутри него угадывается что-то тёплое, до чего сложно дотянуться. В глазах нет паники, нет гнева. Только эта странная усмешка, которая появляется в редкие минуты.

— Ты либо до бескрайности безрассудна, либо до отчаяния смела.

Голос низкий, спокойный, без эмоций. Он говорит это так, как будто уже давно это знал. Как будто я просто подтвердила его догадку.

Молчу. Слова не приходят. Смотрю на него, на пистолет в его руке, на зверя в траве. Кабан. Большой. Мог бы разорвать меня на части. А он убил его одним выстрелом.

Я не благодарю. Слова застревают где-то в горле, а его рука всё ещё на талии.

Пальцы чуть сжимаются, и я чувствую это даже сквозь ткань, даже через всё напряжение, которое висит между нами. Воздух становится тесным, слишком тесным, и дышать уже не получается нормально.

Он близко, так близко, что я вижу каждую чёрточку, каждую трещинку на его губах. Его дыхание касается моей кожи. Горячее. Чуть сбитое.

Не могу отвести взгляд. Не получается. Облизываю губы и это движение, такое маленькое, такое глупое, притягивает его взгляд. Его глаза опускаются. На мгновение. Дольше.

Тишина. Она не пустая. Она живая, тёплая, почти осязаемая. И в этой тишине я чувствую, как он наклоняется. Не до конца. Не касаясь. Просто становится ещё ближе. На миллиметр. На одно дыхание.

Внутри всё сжимается. Не от страха, нет. От того, что я знаю: сейчас. Сейчас он... Воздух становится вязким, я чувствую его близость, как будто он уже касается меня. Секунда. Одна. Я уже почти чувствую его губы на своих.

Он отстраняется.

Резко.

Как будто очнулся ото сна. Рука уходит с талии, и вместо тепла теперь пустота. И я на мгновение сожалею…

Корвин отворачивается, подходит к зверю, склоняется над тушей. Голос ровный, как будто ничего не случилось.

— Кабан. Знатный. К ужину.

Короткий звучный свист прорезает тишину, отчётливый, как команда. Из-за деревьев тут же появляется матрос. Он останавливается, ждёт, не задавая вопросов.

— Освежуйте. Сладкому Питу. Пусть разберётся.

Матрос молча подхватывает тушу, перебросив через плечо, и уходит, оставляя только примятую траву.

А Корвин поворачивается ко мне.

— Идём.

Не спрашивает, не объясняет. Просто идёт, и я иду за ним. Ноги сами двигаются, а в голове – пустота.

Лес становится другим: более редким, светлым. Он ведёт меня к небольшому холму, заросшему травой. Останавливается. Молчит. Взгляд упирается в камни: неровные, серые, в зелёном мху, и внутри всё сжимается, потому что я знаю, что это. Понимаю не сразу, а как-то медленно, словно не хочу верить. Камни. Не просто камни. Могилы.

— Здесь похоронены те, кто не выжил, — говорит он. Голос сухой, ровный, но за ним что-то есть: что-то, чего он не показывает. — Мы нашли этот остров после того, как шторм разбил наш корабль. Я потерял здесь всех, кто был со мной. Почти всех.

Он смотрит на камни, и я вижу его лицо. Не капитана. Просто человека, который помнит. Ветер касается лица, охлаждая, и я молчу, потому что не знаю, что сказать. Что в таких случаях говорят?

— Ты тоже после шторма, — добавляет он, и голос становится тише. — И ты жива.

Поворачивается ко мне, и его взгляд становится другим: не оценивающим, не холодным. Тяжёлым, усталым.

— Что мне с тобой делать?

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Он просто говорит это вслух, и слова повисают в воздухе. Внутри поднимается что-то, чему я не могу дать имя. Не страх, не надежда. Просто... странное чувство, что я здесь, на этом острове, с этим человеком, пережившим личную трагедию, и никто из нас не знает, что будет дальше.

Корвин отворачивается, смотрит на море, которое видно сквозь деревья. Молчит. Я жду. Ветер холодит влажную кожу. Где-то внизу, у воды, кричат чайки.

— Ты дралась со Шкилем не как простой матрос, — говорит он, не глядя на меня. — Где ты научилась такой технике? Я не видел ничего подобного.

Внутри поднимается тепло от воспоминаний. Не о боях. Об отце. О том, как он вставал рано утром, как водил меня в зал, как говорил: «Ты сильнее, чем думаешь». О его руках, которые поправляли мою стойку. О его голосе, который звучит в моей голове до сих пор.

— Я выросла с отцом, который хотел сына, — говорю, и в голосе появляется улыбка. — Но родилась я. Он не отчаивался. Вложил в меня всё, что хотел бы видеть в сыне: силу, умение защищаться, уверенность. Говорил, что девочке это тоже пригодится в жизни.

Я чувствую, как внутри становится теплее, когда говорю об этом. Как будто он рядом. Как будто я всё ещё та девочка, которая верила, что может всё.

Корвин усмехается. Коротко, почти не слышно.

— Тебе с отцом повезло больше, чем мне. Я хоть и сын, но бастард. Нежеланный. Со всеми вытекающими.

Он говорит это сухо, без эмоций. Но я слышу боль. Она прячется за словами, за этой усмешкой, за тем, как он смотрит в море, а не на меня. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то меняется. Он не жалуется, не ищет сочувствия. Он просто говорит это как факт.

— Стать пиратом – это вызов отцу? — спрашиваю тихо.

Молчит. Не отвечает. Но его лицо говорит за него. Да. Вызов. Месть. Я вижу это в его глазах, в том, как он сжимает челюсть, как его взгляд становится холоднее.

Перевожу взгляд на море. На горизонт, где вода сливается с небом. Где-то там другой мир. Мой мир. И я всё ещё хочу вернуться.

— А есть способ вернуться в мой мир? — спрашиваю тихо. Голос звучит почти как шёпот. — Ты бороздишь Семь морей. Ты должен был слышать о тех, кто знает такое... мудрецах, ведьмах...

Капитан оборачивается, скользит по мне взглядом. Долго. Я чувствую, как он взвешивает слова, как решает, что сказать. Ветер касается его волос, и я вижу, как они шевелятся на ветру.

— Есть одна старуха на краю Мидеи, — произносит медленно. — Говорят, она видит то, чего нет. Но я не знаю, правда ли это. И стоит ли тебе искать то, что может не существовать.

Глава 14. Отплытие

Корабль оживает. Голоса, шаги, скрип блоков, короткие команды. Всё это просачивается сквозь стены каюты, и я сижу, прижавшись спиной к холодной деревянной стене, глядя в окно.

Бухта. Бирюзовая вода, белый песок, скалы, лес, спускающийся к самой воде. Это место, где впервые за долгое время я почувствовала, что могу дышать. Не как пленница. Просто как человек, который не умер. Интересно, увижу ли я его ещё когда-нибудь?

Дверь открывается резко, и входит Корвин. Тяжело дышит, взмок: волосы растрёпаны, на лбу блестит пот. Сбрасывает кафтан, стягивает рубашку через голову, не глядя на меня.

Взгляд сам скользит по его спине: мышцы двигаются под кожей, усталые, но сильные. Он не из тех, кто стоит в стороне, пока другие работают. Капитан, но он сам там, на палубе, вместе со всеми.

— Полей, — говорит он, склоняясь над тазом.

Кувшин в руках. Вода льётся тонкой струйкой, стекает по его спине, по плечам. Шрамы. Их много. Одни тонкие, как нити, другие широкие и грубые. Но один притягивает взгляд. На левом предплечье, глубокий, неровный, будто рваный. След от кинжала. Я знаю такие, видела на соревнованиях, когда люди приходили с прошлым, которое не хотели выносить.

Пальцы сами тянутся к нему, почти невесомо, как будто не я ими управляю. Касаются старого рубца, и подушечки пальцев чувствуют неровную, чуть более гладкую, чем остальная кожа, поверхность. Он вздрагивает. Рука отдёргивается, словно обожглась.

— Прости, — выдыхаю тихо.

Он не оборачивается. Стоит, наклонив голову, и я вижу, как напряглись его плечи, как замерло тело, ожидая, что я скажу дальше. Или не скажу.

— Откуда он? — тихо спрашиваю.

Не отвечает сразу. Берёт кусок мыла, трёт плечи, шею, не глядя на меня.

— Брат. Старший. Хотел меня убить, но я оказался быстрее.

Коротко, сухо. Как будто говорит о чём-то незначительном. Но я слышу эту глухую, зажатую боль, которую он носит в себе столько лет, что она стала частью его. Как этот шрам. Как этот взгляд, который он прячет.

— Я был изгнан из дома, — добавляет через паузу, и голос становится тише. — Мой отец сказал, что я ошибка.

Молчу. Не ищу утешительных слов, не говорю «всё будет хорошо». Это не поможет, и он не хочет этого слышать. Просто стою рядом, держу кувшин и жду. Наблюдаю, как вода стекает по его спине, смешиваясь с потом, с усталостью, с тем, что он не говорит. Он трёт лицо ладонями, проводит по волосам, откидывая их назад. Потом выпрямляется, берёт полотенце, вытирается.

Смотрю на его спину, на шрамы, на то, как движутся мышцы под кожей, и внутри поднимается что-то странное. Не жалость. Не страх. Что-то другое, о чем боюсь пока признаться себе.

Он надевает свежую рубашку, подходит к сундуку, открывает его и достаёт штаны: простые, мужские, широкие, из грубой серой ткани. Кидает их мне.

— Надень. На первое время. Хватит нервировать команду голыми ногами.

Ткань оказывается тяжёлой, прохладной, пахнущей деревом и солью. Смотрю на них, потом на себя. Всё ещё в его рубашке, которая доходит почти до колен, и ноги: босые и слишком заметные. Понимаю, что он прав: так ходить перед командой нельзя. Но у меня нет полного багажа одежды. Выловили в открытом море ни с чем.

Надеваю штаны. Они висят, болтаются на бёдрах, собираются складками на талии. Смешно. Неудобно.

— Есть иголка с ниткой? — спрашиваю, поднимая глаза.

Он достаёт иголку, катушку ниток. Кидает мне. Сажусь на край его кровати и начинаю ушивать штаны: отворачиваю края, стягиваю лишнюю ткань, чтобы они сели по фигуре. Пальцы двигаются быстро, привычно. Мама, когда я была маленькой, учила меня штопать, потом, когда стала постарше, учила перешивать, подгонять под себя. Она говорила: «Катюха, в жизни всё пригодится. И не только кулаками махать». Не понимала тогда. Теперь понимаю.

— Откуда умеешь? — спрашивает он, наблюдая за мной вполглаза.

Усмехаюсь, не отрываясь от работы, продолжая вдевать нитку в иголку, стягивать ткань, чтобы она сидела по бёдрам.

— Я всё же женщина, Корвин. И не только драться умею. Ещё и шить, и готовить…

Чувствую, как он усмехается. Не вижу, просто чувствую. Почти неуловимо, но знаю. Смотрит на мои руки, на то, как ловко они управляются с иголкой, как убираю лишнее, чтобы не было видно, что штаны были мужскими.

Когда заканчиваю, примеряю их снова. Сидят по фигуре, не болтаются, не мешают. Одёргиваю их, чувствуя, как грубая ткань приятно ложится на кожу.

— Мне нужно что-то из верхней одежды, — говорю, поднимая глаза. — Можно посмотреть?

Он кивает на сундук. Подхожу, открываю, копаюсь в вещах. Нахожу короткий жакет из плотной ткани, тёмно-синий, с потёртыми локтями. Достаю, примеряю: висит, как на вешалке. Сажусь обратно, распарываю боковые швы, стягиваю их, укорачиваю рукава. Жакет садится по плечам, по талии, и я чувствую, как он становится моим. Не чужим. Моим.

Вместо верёвки нахожу в сундуке тёмный платок, складываю его в широкую полосу и повязываю на поясе. Он держит всё вместе, не даёт ткани болтаться, и я смотрю на себя в тусклое отражение воды в тазу. Непривычно. Странно. Но в этом есть что-то правильное.

Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня. Молчит. И в его глазах что-то, чего я не могу прочитать. Не холод. Не оценка. Что-то другое. Тёплое, почти неуловимое.

— Я не хочу прослыть лентяйкой и дармоедкой, — говорю, и голос звучит ровнее, чем ожидала. — Можно я помогу в чём-то? Например, на кухне у Пита?

Он усмехается коротко, едва заметно.

— Спроси у Пита. Если он не против, то и я не против. И это не кухня, Катерина. Это камбуз.

Ловлю это слово. Запоминаю его звук. Кам-буз. Оно звучит как что-то настоящее: как будто я вхожу в их мир не через дверь, а через язык. Улыбаюсь краешком губ и поднимаюсь на ноги.

— Спасибо, — говорю коротко.

Он не отвечает. Просто смотрит, как я поправляю платок на поясе, одёргиваю жакет и иду к двери.

Шагаю за порог, и впервые за всё время, что я здесь, я не чувствую себя чужой. Штаны сидят по фигуре, жакет лежит на плечах, как влитой, платок на поясе держит всё вместе. Прохожу по палубе, чувствуя, как ветер касается лица, как соль оседает на губах, как доски скрипят под ногами. И вдруг понимаю, что на меня смотрят. Не так, как раньше: с голодной, липкой жадностью. По-другому. С удивлением.

Кто-то присвистнул тихо, но я услышала. Бык обернулся, окинул меня взглядом, хмыкнул и отвернулся. Шкиль замер на мгновение, и в его глазах мелькнуло… Не злость. Не ненависть. Что-то другое.

Не важно, что они думают. Главное, что теперь я выгляжу не как пленница. Я выгляжу как та, кто имеет право здесь быть. И это пугает меня сильнее, чем любой из их взглядов. Неужели я…

Глава 15. Камбуз

Камбуз встречает теплом и запахами. Жар от плиты, дымок, что-то варится в большом котле, и этот запах другой, не как в моём мире. Более пряный, грубый. Пахнет морем, деревом, сушёными травами, которым нет названия. В углу висят пучки чеснока и лука, на полках глиняные горшки, деревянные ложки, склянки. Всё просто, без излишеств.

Стучу костяшками по косяку, хотя дверь открыта. Пит оборачивается, и его лицо расплывается в тёплой, с той самой щербиной, улыбке. Он вытирает руки о фартук. В его движениях уверенность, сноровка, привычка к тому, что он здесь главный. Он не просто стряпает: Пит командует на своей территории. Аромат, доносившийся из котла, обещал сытный, пусть и не изысканный, обед.

— Хочу помочь, если не против, — говорю, и уголки губ сами собой тянутся в улыбку. — Капитан сказал, спросить у тебя. У меня нет навыков матроса, на палубе буду только обузой. А тут… ну, женщина на кухне – это правильно.

Усмехается, но не зло. В его глазах любопытство.

— Если капитан не против, то и я не против. Давай, покажи, что умеешь. Вон там, картошка есть. Почистишь, порежешь?

Протягивает нож, и пальцы смыкаются на рукояти, чувствуя знакомую тяжесть. Нож как нож, но в руке он будто оживает. Пальцы двигаются привычно, быстро, не глядя. Помню, как мама учила в детстве: «Не торопись, Катюха. Пальцы береги». Но я давно научилась. Пит смотрит, и в его взгляде удивление.

— Смотрю, ты и на кухне не промах, — говорит он, и в голосе слышится одобрение. — Не просто девка, а с руками. Откуда такие навыки?

— Умею держать нож. Не только для картошки, — в голосе усмешка. Больше не объясняю. Он не лезет.

Пит подходит к столу, на котором лежит большой кусок мяса. Начинает нарезать на порционные куски. Наблюдаю за его руками, за жирным, плотным мясом, ещё не утратившим свежести.

— Что собираешься готовить?

— Просто обжарю и с картошкой подам, — отвечает он, не отрываясь от работы.

— Просто обжаришь и всё? — переспрашиваю, и внутри просыпается азарт. — А если сначала замариновать? Мясо станет мягче, вкуснее.

Он останавливается, смотрит на меня.

— Мариновать? Чем?

— Уксусом. Или вином. Но у вас же есть ром. Можно в нём. И травы добавить. Мясо пропитается, станет нежным и ароматным. А если из того же маринада сделать соус… будет совсем по-другому.

Пит задумчиво смотрит на кусок мяса, потом на меня. Проводит рукой по подбородку.

— Ром… Если подумать, может и правда. Кислинку даст. Ладно, давай попробуем. Замаринуем.

— Минут десять-пятнадцать. Достаточно. Пока похлёбка дойдёт.

Пит соглашается, откладывает нож, и мы вместе занимаемся мясом. Странное чувство – стоять на камбузе пиратского корабля, рядом с коком, и объяснять, как мариновать мясо в роме.

Он достаёт глубокую миску, наливает ром, кидает травы, и я добавляю щепотку соли, перца, перемешиваю. Потом он опускает куски мяса в маринад, приминает, оставляя на четверть часа.

— Пит, а ты можешь рассказать про кодекс? — спрашиваю, нарезая лук. — Про правила. Я уже слышала, что пленных не трогают… Это один из пунктов?

— Да, — говорит он, помешивая. — Пленных не трогать. Если сдались – не игрушка. Это старый закон. Как и другие правила, иначе мы бы перерезали друг друга за кусок хлеба.

Вздыхает, но не отмахивается.

— Первое – добыча делится по рангу. Капитан получает больше, мы по заслугам. Второе – не воруй у своих. За это смерть или высадка на пустынный остров. Третье, ну, про пленных уже сказали.

— А если не пленница? Тогда можно?

Усмехается, но без злости.

— Тогда уже как договоришься. Но Корвин чтит кодекс, девочка. Не для того, чтобы казаться благородным. А потому что сам знает, что такое быть никем.

Молчу. Перевариваю. Пит сказал это не случайно.

— Корвин не просто так стал пиратом, да? — спрашиваю тихо, не поднимая глаз.

— Не просто так, — бросает короткий взгляд. — Но это не моя история, девочка. Спроси у него самого, если решишься.

Не спрашиваю больше. Продолжаю резать. Каждый думает о своём. Потом он поворачивается ко мне, улыбается, но в глазах что-то серьёзное:

— Ты ему понравилась, — говорит тихо, но слышу. — Он бы не позволил тебе прийти на камбуз, если бы… ну, если бы не хотел, чтобы ты осталась. Ты ему не безразлична.

Застываю. Внутри всё сжимается, и слова не приходят. Пит просто кивает, возвращаясь к плите, как будто ничего не сказал.

И вдруг, сверху, с палубы, раздается резкий, напряжённый крик:

— Корабль на горизонте!

Нож застывает в руке. Пит тоже замирает. Смотрю на него, на мясо в роме. Он переводит взгляд на меня. Внутри всё сжимается.

— Похоже, ужин подождёт, — говорит он.

Глава 16. Корабль на горизонте

Корвин Блэкхарт

Бухта осталась за кормой, остров скрылся в тумане, и вокруг нас только вода. Бесконечная, ровная, спокойная.

Стою на мостике, смотрю вперёд, где море сливается с небом, чувствую, как ветер бьёт в лицо, как доски палубы привычно скрипят под ногами. Корабль идёт ровно, команда работает слаженно, и я слышу их: даже не глядя, по звуку шагов, по голосам, по тому, как скрипят снасти. Всё на своих местах.

Кроме неё.

Внизу, на палубе, она. Переоделась. Ушла к Питу. Сказала, что не хочет быть дармоедкой. Усмехаюсь про себя. Дармоедка… Она не знает, что такое настоящая лень. Это видно по тому, как она двигается, как смотрит. Даже как берёт клинок. Не просто так, а с пониманием. Словно он продолжение её руки.

Но внутри странное чувство. Не могу найти объяснения. Она не пленница. Она не гостья. Что мне с ней делать? Не продавать же. Не держать в трюме. И не оставлять на острове. Мы идём на Мидею. Там можно решить всё: и с грузом, и с ней. И я не знаю, что выберу.

Отворачиваюсь, берусь за поручень. Ветер снова бьёт в лицо. Потом. Сначала работа. Но она всё ещё в голове. Как наваждение.

Спускаюсь с мостика, оставляя штурвал на время старшему матросу. Вхожу в каюту Эзры. Он уже склонился над картами, как всегда, сухой и сгорбленный, с повязкой на глазу. Поднимает голову, когда я переступаю порог. Он всегда знает, когда я приду. Мы работаем вместе слишком долго.

— Держим курс на Мидею, — говорю коротко. — Груз надо сбыть, команда заслужила отдых.

Эзра кивает, проводит пальцем по карте:

— В порту будем через три дня, если ветер не подведёт. Команда уже ждёт выпивку и девочек.

Усмехается в бороду. Я тоже, но мысли далеко.

Эзра поднимает голову, смотрит на меня своим единственным глазом:

— Думаешь о девчонке.

Не отрицаю. Молчу. Он продолжает:

— Ты не хочешь её продавать. И не хочешь оставлять. Что тогда?

Смотрю на карту, но линии плывут, и вместо них я вижу её лицо. Её взгляд, когда она смотрела на меня в каюте. Её руки, которые ушивали штаны. Её голос, когда она сказала: «Я всё же женщина, Корвин».

— Ещё не решил, — отвечаю коротко. — Не торопи меня.

Эзра не спрашивает больше. Он знает, когда остановиться. Выхожу из каюты, поднимаюсь обратно на палубу, проверяя работу команды. Бык своим низким, хриплым голосом отдаёт распоряжения, матросы чистят оружие, проверяют снасти. Всё как всегда.

Замечаю Шкиля. Он стоит у пушки, возится с запалом, но я чувствую его взгляд: исподлобья, тяжело, не отрываясь. Он не забыл того дня. И не простил. Проиграть в честном бою бабе – для пирата это хуже смерти. А она не просто победила: она сделала это красиво, при всех, и потом ещё вынесла ему приговор. Оставила жизнь. И это хуже, чем если бы она его убила. Теперь вся команда знает: Шкиля уделала девчонка.

На острове он мутил воду, подначивал других, пытался подорвать моё решение, проверить, насколько далеко я готов зайти ради неё. Он хотел, чтобы команда взбунтовалась: не ради неё, ради меня. Чтобы я показал слабость. Чтобы они увидели, что я не владею ситуацией.

Не вышло. Но он не успокоится.

Когда мы придём в порт, команда пойдёт в таверны и начнёт рассказывать. Про девку, про бой, про то, как капитан забрал её себе. Молва разойдётся, и для Шкиля это станет ещё одним ударом. Он будет тем, кого уделала баба. И чем больше будут говорить об этом, тем сильнее он будет злиться. Захочет вернуть себе лицо. И попытается навредить. Мне. Ей. Всем. Он опасен, и я это знаю. Но он хороший матрос, и в бою на него можно положиться. Пока нужен.

Отвожу взгляд, проверяю такелаж, отдаю короткие команды, и вдруг с мачты раздаётся голос впередсмотрящего:

— Корабль на горизонте!

Поднимаю голову. Внутри холодная ясность, никакой паники. Поднимаю подзорную трубу, приставляю к глазу, настраивая фокус. Вижу точку. Маленькую, но уже различимую. Паруса. Корпус. Судно. Не военное, слишком лёгкое. Но и не торговец: ход слишком быстрый. Кто?

Опускаю трубу, оборачиваюсь к команде. Голос ледяной и чёткий, разносится над палубой:

— Боцман! Абордажная команда – к бою! Проверь крючья и канаты, они нам понадобятся.

— Шкиль, к пушкам! Заряжай картечью. Стрелять по команде. Я хочу, чтобы они слышали наш голос.

Отстегиваю саблю, проверяю лезвие. Пальцы пробегают по холодному металлу, привычно и уверенно. Рядом кладу два пистолета. Каждое движение отработанное до автоматизма, как у человека, для которого эта опасность давно стала частью жизни.

Матросы бегут по палубе, но не хаотично, а с пугающей слаженностью. Кто-то уже разворачивает пушки, наводя их на приближающийся силуэт. Другие с лязгом раскладывают на палубе абордажные крючья и связки верёвок. В воздухе витает запах пороха и пота. Всё как всегда, но в этот раз я чувствую, что будет по-другому. Не знаю почему. Просто чувствую.

Смотрю на приближающееся судно. Оцениваю. Внутри нет ни страха, ни сомнений, только холодный расчёт и уверенность в своей команде.

И вдруг замечаю её.

Катерина стоит у входа в камбуз, бледная, напряжённая, но не сломленная. Смотрит прямо на меня, и я чувствую её взгляд даже через толпу, даже через шум и суету. Она боится. Но не прячется. Это важно. И в этом есть что-то...

Отворачиваюсь первым.

— Первый залп! Поверх голов! Огонь!

Грохот пушек разрывает тишину.

Глава 17. Первый залп

Крик врывается в тишину камбуза. Нож застывает в руке. Пит тоже замирает, переводит взгляд с меня на дверь. Внутри всё обрывается, и я делаю шаг вперёд, к выходу: мне нужно увидеть, я должна знать, что там.

— Стой! — Пит хватает меня за руку, не грубо, но твёрдо. — Не высовывайся. Свои же затопчут, на палубе сейчас бешенство. Не мешай, будь рядом.

— Но я…

— Я хоть и кок, — перебивает он, и в голосе появляется сталь, — но пират. В обиду тебя не дам, хоть ты и боевая.

Усмехаюсь, хотя внутри всё дрожит до мурашек, до холодного пота на спине. Он прав. Это не кино, не драмкружок. Это реальность.

Стоим у входа в камбуз, чуть в стороне от суеты, но так, чтобы видеть палубу. Корвин на мостике. Собранный, холодный, чёткий. Голос режет воздух, команды летят одна за другой.

Команда работает как механизм. Никто не суетится, никто не сомневается. Впервые я вижу, как они готовятся к бою. И это завораживает.

Из-за плеча Пита выглядываю и вижу, как матросы разворачивают пушки, наводят на приближающийся силуэт.

— А как они заставят его остановиться? — спрашиваю, не отрывая взгляда от корабля, который всё ближе.

— Сначала предупредительный, — отвечает Пит спокойно, будто рассказывает ребёнку, как устроен мир. — Поверх голов. Чтобы поняли: мы серьёзно.

Вижу, как пушкари забивают заряды. Чувствую запах пороха, который уже смешивается с солёным ветром.

— А если не остановятся?

— Тогда следующий залп, по реям и снастям, — поясняет Пит, кивая в сторону пушек. — Лишаем их хода. Чтобы ни туда, ни сюда.

На палубе суета, но не хаос. Кто-то уже раскладывает крючья, верёвки. Я смотрю на это и не могу отвести взгляд.

— А если и после этого не сдадутся? — голос срывается, но я пытаюсь говорить ровно.

Пит усмехается, но не зло:

— Тогда картечь. Свинцовые пули, что выкашивают палубу. Или ланграж: гвозди, болты, цепи. Рвёт паруса, людей калечит. Но корабль не топят. Он нам нужен целым.

— А когда они начнут непосредственно захват? — спрашиваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Когда сблизятся, — говорит Пит. — Бросают крючья. Зацепляются за борт, стягивают суда. А потом…

— Абордаж, — заканчиваю я за него, и он кивает.

— У нас больше людей. Это наше преимущество. А оружие – сабли, топоры, пистолеты. И ножи. В тесноте нож – лучшее оружие.

Я смотрю на команду, на Корвина, на корабль впереди, и чувствую, как внутри всё перемешивается: страх, адреналин, странный восторг. Эти люди готовятся убивать или быть убитыми. Я знаю об этом из кино и книг, но сейчас я вижу это вживую. И это пугает, но я не могу отвести взгляд.

Смотрю на приближающийся корабль. Ох, не хотелось бы мне оказаться на их месте, когда пираты пойдут на абордаж. Но вдруг мысль, шальная, глупая, почти безумная: а если бы они могли мне помочь? Корвин всё ещё не решил, что со мной делать. А вдруг он всё-таки продаст меня на Эридане? Эти люди могли бы…

Мысль приходит и уходит. Я понимаю, что это глупо. Даже если они не пираты, они не из моего мира. Они не знают меня. Им нет до меня дела. Смотрю на Корвина. Он – капитан. Он ведёт своих людей в бой. И я не знаю, что будет, когда все закончится. Но сейчас я чувствую одно: я жива.

Корабль приближается. Пушки нацелены. Воздух становится плотным. Пит рядом, и я чувствую его спокойствие. Он не напряжён. Он просто ждёт.

И вдруг я ловлю взгляд Корвина. На мгновение. Он смотрит на меня. Что-то мелькает в его глазах. Я не могу прочитать. Но он уже отворачивается.

— Первый залп! — голос его режет воздух. — Поверх голов! Огонь!

Грохот разрывает тишину. Я вздрагиваю, зажимаю уши. Пит кладёт руку мне на плечо, коротко сжимает:

— Началось.

Глава 18. Абордаж

Грохот разрывает тишину, и я вздрагиваю, зажимая уши ладонями, хотя понимаю, что это бесполезно. Гул всё равно проникает сквозь пальцы, встряхивает внутренности, отдаётся где-то в груди тяжёлым гулом. Пит стоит рядом, не шевелится, только смотрит вперёд спокойно, как будто это не бой, а просто работа.

— Первый залп, — говорит он, не повышая голоса, но я слышу его сквозь шум. — Поверх голов. Чтобы они знали: мы здесь, мы серьёзно.

Я опускаю руки, пытаюсь дышать ровно. Пахнет порохом, дымом, чем-то ещё: железом, потом, страхом, который смешивается с солёным ветром и оседает на губах. Глаза щиплет от дыма, но я не могу отвести взгляд от корабля, который уже совсем близко.

Второй залп, и я вижу, как рвётся парус на вражеском судне, как падают обломки рей, как люди мечутся по палубе, не зная, где укрыться.

— Теперь по снастям, — поясняет Пит спокойно. — Лишаем их хода.

Корабли сближаются, и я слышу, как летят абордажные крючья, как они впиваются в борт чужого судна с глухим металлическим лязгом. Мостки с грохотом падают на вражескую палубу, и пираты «Чёрной Луны» с криками перебегают по ним, как стая, выпущенная на волю.

Корвин на мостике. Я вижу его даже сквозь дым, даже через мешанину тел, которые мелькают перед глазами. Он стоит неподвижно, смотрит вперёд, и я чувствую, как его голос, холодный и чёткий, режет воздух, хотя слов уже не разобрать. Команда идёт в бой, а он – капитан, который знает, что делать.

Пит кивает, показывая вперёд:

— Бык пошёл первым. Гляди.

Я смотрю туда, куда он показывает, и вижу боцмана. Он огромен на фоне других, и в руках у него не сабля, не топор, а цепь с тяжёлым ядром на конце. Он раскручивает её над головой, и ядро летит вперёд, круша всё на своём пути: щиты, оружие, тела. Пираты расступаются перед ним, как вода, а он просто идёт, не останавливаясь. Бьёт, отбрасывает, снова бьёт. Никакой защиты, только атака. Без щита, без страха.

— Шкиль, — слышу голос Пита, и я перевожу взгляд.

Шкиль дерётся иначе. Быстрый, вертлявый, как змея. Он не лезет в гущу, не принимает удары на себя. Уходит в сторону, уклоняется, ныряет под чужую руку и бьёт коротким ножом: не в грудь, в руку, в ногу, в бедро. Обездвиживает, калечит, и уходит, оставляя врага истекать кровью на палубе. Он не воин, он хищник. Смотрю на него и понимаю, что тогда мне просто повезло. Шкиль не ожидал такой техники от бабы, он растерялся. Сейчас я вижу, что он умеет. И это пугает.

Другие пираты рубятся кто как умеет: кто с саблей, кто с топором, кто с пистолетом. Всё в дыму, в криках, в лязге металла. Я не различаю лиц, только силуэты, вспышки выстрелов, отблески клинков. Пахнет кровью. Я не знаю, как, но чувствую этот запах, который смешивается с дымом и солью.

Внутри всё сжимается, и я стискиваю кулаки, чтобы не дрожать. Нож, которым я чистила картошку, всё ещё в моей руке. Я даже не заметила, когда сжала пальцы вокруг рукояти. Наверное, рефлекс. Наверное, я просто не хочу быть безоружной.

Пит стоит рядом, и я чувствую, как он спокоен. Он не боец, но он на своём месте.

— Всё, — говорит он вдруг. — Взяли.

Я смотрю вперёд и вижу: бой стихает. Пираты «Чёрной Луны» связывают выживших членов команды вражеского судна. Кто-то уже загоняет их в трюм их собственного корабля. На палубу «Чёрной Луны» выводят двух пленных и ставят на колени. Один – капитан вражеского судна. Другой одет богаче, с надменным лицом, которое даже сейчас не теряет своего выражения.

Пит не пускает меня ближе, но пусть я не различаю слов, но всё вижу: как Корвин поворачивается к богато одетому пленному, как тот стоит на коленях, но держится прямо, не опускает головы, отвечает ему холодно, без страха, почти с вызовом. Корвин сжимает челюсть, взгляд становится холоднее. Пленный не боится. Это удивительно.

Обычно пленные либо молчат, либо умоляют. Этот смотрит в глаза капитану, как равный. Наверное, он просто глуп. Или слишком горд, чтобы бояться. Не знаю.

Но замечаю, пока все взоры устремлены на Корвина и того богача, как капитан вражеского судна медленно тянет руку к голенищу сапога. Пальцы сжимаются вокруг рукояти спрятанного клинка.

Я не успеваю крикнуть. Не успеваю подумать.

Рука сама делает движение: просто рефлекс, который живёт где-то глубже мыслей.

Нож, который я сжимала всё это время, летит вперёд. Я не целюсь. Я просто вижу вражескую руку, заносящую удар над Корвином, и бросаю свой нож в неё.

Он вонзается в предплечье вражеского капитана. Тот вскрикивает, роняет клинок, хватается за рану.

На палубе воцаряется секундная тишина. Все оборачиваются. Смотрят на него, потом на меня. И только потом раздается одобрительный возглас.

Пит рядом шепчет:

— Ну ты даёшь, девочка…

Корвин оборачивается. Видит раненого врага, видит упавшее оружие. Мгновенно оценивая ситуацию, взглядом находит меня.

Я стою с пустыми руками, все еще ощущая рукоять ножа в своих пальцах. Дышу тяжело, но одна мысль бегущей строкой мелькает в сознание: «Я успела. Он жив!»

В глазах Корвина мелькает смесь удивления, восторга и одобрения. Но он ту же берет себя в руки, переводит взгляд на вражеского капитана. Холодно, без эмоций. Два слова, которые я слышу отчётливо:

— За борт.

Его люди подхватывают раненого. Тот пытается сопротивляться, но безуспешно. И я слышу, как тело падает в воду. Всплеск. И тишина.

Корвин коротко отдает приказ, проходя мимо богато одетого пленного:

— Этого – в трюм.

Тот не сопротивляется, когда его уводят. Но я вижу, как он смотрит на Корвина, и в его взгляде – вызов. Что за птица?

А Корвин идёт ко мне. Быстро. Как ледокол, разрезающий льдины. Пит отступает в сторону, освобождая место. Я чувствую, как все смотрят на нас: вся команда, Пит. Он подходит ближе. Останавливается. Молчит.

И вдруг он наклоняется и целует меня. При всех. Быстро, жёстко, нежно. Я не знаю, как описать это. Его пальцы касаются моего лица, и я чувствую его дыхание, его запах, его тепло. Я не двигаюсь. Не дышу.

Он отстраняется, смотрит на меня ещё мгновение и отворачивается, уходя к мостику, как будто ничего не случилось.

Я стою на палубе, все еще ощущая его губы на своих, и всё, что я могу сделать, это просто стоять и смотреть ему вслед. В голове пустота. Только одна мысль, которая едва успевает оформиться:

«Что это было?»

Глава 19. Дориан

Корвин Блэкхарт

Стою на мостике, смотрю вперёд. Ветер утих, и море лежит ровной тёмной гладью, только лёгкая рябь у бортов. Захваченное судно покачивается в десятке метров: мы сцепились с ним, и теперь оно молча ждёт, пока мои люди закончат обыск. Слышу, как стучат по палубе сапоги, как скрипят доски под ногами, как где-то внизу матросы перекидываются короткими фразами. Работают. Я жду.

Пальцы сжимают поручень. Дерево тёплое от солнца. Вдыхаю полной грудью. Воздух пахнет порохом, дымом, и всё ещё, где-то в глубине, железом и потом. Бой был быстрым. Жестоким. Но я не о нём думаю.

Я смотрю на флаг.

Вестландский торговый. Белое полотнище с синей полосой. Я видел его сотни раз, когда мы брали на абордаж их суда: они всегда хорошо гружёные, всегда с деньгами. Но сегодня он режет по-другому. Потому что я знаю: это не просто торговец. Это судно из моего прошлого. Из того, что я оставил, что вышвырнул из себя, но что никогда не отпускает.

Каждый раз, когда я вижу этот флаг, внутри поднимается что-то тёмное. Я не могу отделаться от мысли: там, на той стороне, моя родина. Та, что назвала меня ошибкой. Та, что вышвырнула меня, как ненужную вещь. Я не хочу возвращаться туда. Но я хочу, чтобы они знали: я здесь. И я сильнее.

Провожу рукой по лицу. Борода колется, на лбу выступил пот. Душно. Даже вечером, даже у воды, в этом воздухе всё ещё висит жара.

Слышу шаги за спиной. Обернувшись, вижу, как на мостик поднимается Бык, вытирает рукавом лицо. Он тяжело дышит, но держится прямо.

— Капитан, — голос хриплый, — обыскали всё. В трюме... там оружие. Пушки. Новые. Не видел таких.

Я поднимаю бровь, жестом показываю, чтобы продолжал.

— И бумаги. Много бумаг. В каюте капитана. Судно забито товаром: шёлк, специи, что-то ещё.

Бык ждёт, переводя дух. Я не отвечаю сразу: смотрю на судно, потом на него. Пушки. Бумаги. Всё это не просто груз. Это послание.

— Хорошо, — говорю коротко. — Спровадь всё на борт. Бумаги в мою каюту. Остальное – в трюм. Корабль отведём на Мидею, продадим.

Бык кивает, разворачивается, уходит. Я остаюсь стоять на мостике, смотрю на судно, но уже не вижу его. Я вижу другое.

Дориан.

Когда его вывели на палубу, я не узнал его сразу. Только глаза. Его выдали глаза. Те же самые, что смотрели на меня много лет назад, когда я стоял на коленях в грязи, а отец объявлял мне приговор. Холодные, насмешливые, с той же ненавистью, которую я помнил все эти годы. Дориан. Мой брат. Тот самый, кто когда-то хотел меня убить. Брат не изменился. Он смотрел на меня так, будто я всё ещё тот мальчишка, которого можно вышвырнуть за дверь.

Но я не тот мальчишка. Уже нет. Я – капитан «Чёрной Луны». Я – тот, кто выжил. Он не понимает этого. Смотрит на меня с вызовом, и думает, что я слабый. Что я не решусь.

Но я не знаю, что с ним делать. Пока не знаю.

Спускаюсь с мостика, прохожу по палубе. Ноги сами несут меня к корме, где стоят ящики с оружием, которое только что сняли с захваченного судна. Поднимаю крышку. Внутри лежат пушки. Новые. Гладкий металл, лёгкий, изящный. Не такие, как мы используем. Это не просто оружие. Это технология. Оружие, которое может изменить баланс сил в Семи морях.

Провожу пальцем по холодному металлу и внутри меня разливается холод, который не имеет ничего общего с вечерним ветром. Я понимаю, что это значит. Отец готовится к чему-то. К войне. К захвату. К перевороту. Он не просто торгует: он строит империю. И он готов уничтожить всех, кто встанет на его пути. Эта информация стоит дорого. Альба заплатит за неё. Или Мидея. Или кто-то ещё, кто ненавидит Вестланд.

Я закрываю крышку и отхожу.

Захожу в каюту. Бумаги уже там: стопка на столе, перевязанная бечёвкой. Сажусь, развязываю её. Просматриваю. Чертёж. Крепость, которую я не узнаю. Карта порта, которого нет на моих картах. Договорённости: подписи, печати, даты. Всё это – доказательства. Доказательства того, что мой отец замышляет нечто большее, чем просто торговля. Это оружие. Это документы, которые могут уничтожить его.

Откладываю бумаги в сторону. Нужно будет решить, что с ними делать. Потом. Сейчас другое.

Выхожу из каюты, поднимаюсь на палубу. Солнце уже клонится к горизонту, заливая всё тёплым, оранжевым светом. Останавливаюсь у поручня, смотрю на море. Ветер стих. Тишина.

— Бык, — говорю я, не оборачиваясь. — Найди Катерину. Приведи её в мою каюту.

Бык не отвечает. Слышу только его шаги, удаляющиеся по палубе.

Стою и жду. Мысли путаются, но я не пытаюсь их распутать. Дориан. Бумаги. Пушки. Всё это – моя жизнь. Но всё это подождёт.

Кроме неё.

Возвращаюсь мыслями к поцелую. К тому, как она стояла, когда я подошёл. К тому, как я сделал это на глазах у команды, которая секунду назад видела, как Катерина спасла меня.

Они стояли кольцом, смотрели. Никто не шелохнулся. Никто не успел. Никто, кроме неё. А она – та, кто не должна была, – среагировала мгновенно. Та, кого я должен был продать. А она спасла меня.

И я поцеловал её. При всех. Не потому, что хотел. Потому что не знал, как иначе. Я не умею говорить словами то, что чувствую. Только действовать. Теперь стою и жду, и её вкус всё ещё на моих губах.

Неловко. Странно. Непривычно.

Но я хочу, чтобы это повторилось.

Глава 20. Договорённость

Стою у печи, помешиваю мясо. Пит рядом. Молчит, но я чувствую его взгляд на своей спине. Он не говорит ни слова, но эта усмешка, с которой он поглядывает на меня, красноречивее любых фраз. Я не оборачиваюсь. Просто продолжаю водить ложкой по котлу, хотя внутри всё кипит и бурлит, как это варево.

«Что теперь? — крутится в голове одна и та же мысль. — Мой статус изменился. Они все видели. Он поцеловал меня при всех. Это не просто благодарность. Это заявление. Но что за этим последует?»

Мясо уже почти готово. Проглатываю пару кусочков, закрывая глаза от удовольствия. Всё-таки мясо в маринаде – это вещь. Жар растекается по языку, и на мгновение я забываю обо всём. Чуть-чуть не хватает какой-то пряности: хмели-сунели бы сюда, или хотя бы щепотку чабреца, но у пиратов вряд ли водится такая роскошь.

Облизываю губы и уже хочу добавить в котел ещё немного перца, когда в проёме появляется Бык. Фигура боцмана заполняет весь вход. Он коротко кивает:

— Капитан ждёт тебя в каюте.

Коротко. Без объяснений. Без права отказа.

Киваю в ответ. Сглатываю ком, который застрял в горле. Глубоко вздыхаю, чтобы успокоить сердце, неистово колотящееся в груди и готовое сорваться в пропасть. Внутри дрожь. Я не знаю, зачем он меня позвал. Предполагаю, но… Страх смешивается с любопытством.

Пит, стоящий рядом, замечает мою растерянность и тихо произносит:

— Захвати ему поесть. Он с утра ничего не ел.

Я смотрю на него, потом на мясо. Он прав. Это предлог. Это способ оттянуть разговор или, наоборот… Что именно, уже не договариваю, даже мысленно. Беру тарелку, накладываю мясо, картофель, кладу кусок хлеба, наливаю кружку воды. Вытираю руки о фартук и иду к выходу.

Прохожу по палубе, чувствуя на себе взгляды. Шаги отдаются глухо, но внутри всё гулко. Подхожу к двери каюты, останавливаюсь на мгновение. Рука на ручке. Дрожит. Я сжимаю её сильнее и толкаю дверь.

Корвин сидит за столом, изучает бумаги. Документы с захваченного судна? Он поднимает голову, когда я вхожу, и его взгляд скользит по мне. Тяжёлый, прицельный, как будто он не просто смотрит, а читает меня, и его глаза изучают каждую чёрточку моего лица.

Он молчит.

— Я принесла тебе поесть, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ставлю тарелку на свободное место перед ним, протягиваю кружку с водой. Он смотрит на еду, потом на меня. В его глазах что-то мелькает. Удивление? Благодарность? Или что-то другое?

— Спасибо, — говорит он коротко.

Я стою рядом, не зная, что делать. Напряженная тишина повисает в комнате. Корвин берёт кусок мяса, но не отрывает от меня глаз.

— Нашел что-то ценное? — спрашиваю я, кивая на бумаги.

— Да, — отвечает он, и его голос становится жёстче. — Много чего.

Корвин откладывает бумаги в сторону, отодвигает тарелку. Я вижу, как его лицо меняется. Не резко, нет: медленно, будто он сам даёт себе время. Я стою рядом, чувствуя, как воздух в каюте становится плотнее.

— Тот пленный… — голос глухой, будто он говорит не мне, а самому себе. — Это мой брат. Дориан. Тот самый, что оставил память о себе.

Кивает на руку, где под слоем одежды скрывается шрам, грубый, рваный. Я замираю. Смотрю на него, не понимая. Море. Бескрайнее. Семь морей вокруг нас и среди всей этой воды он встретил именно брата. Здесь. Сейчас. Я не могу в это поверить.

— Как? — вырывается у меня. — Море огромное… черт возьми, у вас вообще Семь морей… Как вы могли столкнуться именно здесь?

Он поднимает на меня глаза. Усмехается коротко, горько.

— Я не удивлён, — говорит он. — Судьба уже дважды подбрасывает мне сюрпризы. Например, тебя.

Я сглатываю. Слова застревают в горле. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд проходит сквозь кожу, оставляя след глубоко внутри. Я отвожу глаза, опираюсь боком о стол, беру в пальцы бумажку, тереблю её край, не замечая, что делаю.

— Что ты будешь делать? — спрашиваю тихо. — Мстить?

Он шумно втягивает воздух, проводит рукой по лицу. Я вижу, как он колеблется. Не решается сказать то, что у него на уме.

Но я решаюсь.

— В моём мире тоже есть кодекс, — говорю я, и голос звучит твёрже. — И статья… за покушение на убийство. За месть. Но у вас свои законы. Я не знаю их. Знаю только одно: если ты бросишь его за борт… тебе станет легче?

Он не отвечает. Но я вижу, как его челюсть сжимается. Я продолжаю:

— Если ты убьёшь брата… ты думаешь, это что-то изменит? Его смерть будет якорем, который потащит тебя на дно. Ты этого хочешь?

Тишина. Медленная, тягучая. Он смотрит на меня. В его глазах нет холода, в них что-то другое. Тяжёлое, живое. Красноречивое.

Я не могу отвести взгляд. Корвин притягивает меня к себе, уверенно обхватив рукой меня за талию, и я оказываюсь на его коленях. Пальцы касаются моего лица, скользят по щеке, по губам. Он смотрит на меня так, будто я – единственное, что осталось в этом мире.

— Ты умна, — говорит он тихо. — Хорошо дерёшься. Метко бросаешь нож. Действуешь быстро. Я никогда не встречал таких, как ты.

Он приближается. Медленно, но уверенно. Я вижу его глаза, потом его губы. Чувствую его дыхание на своей коже. А потом его губы накрывают мои: горячие, мягкие, но в то же время требовательные, как будто он ждал этого момента весь день. Борода касается моей кожи, и на удивление чувствую, что она не колется. Она тёплая, мягкая, и это странно, потому что я ожидала чего-то другого.

Его язык проникает в мой рот, встречается с моим, и мир куда-то уплывает. Я не думаю, не анализирую, я просто чувствую. Его руки на своей талии, как они сжимаются, притягивая меня ближе. Его пальцы касаются моей спины, скользят вверх, оставляя за собой следы тепла.

Корабль чуть накреняется, тело ловит этот толчок, и он бьёт под дых, как напоминание. Сигнал: «Очнись, Катерина».

Отстраняюсь. Воздух врывается в лёгкие, обжигает. Ладонь ложится на его грудь и это не просто жест, это прикосновение, которое я чувствую каждой клеткой. Сквозь ткань рубашки его тепло, твёрдость мышц, медленное биение сердца под пальцами. Он не дышит. Ждёт. Я толкаю мягко, но настойчиво, чтобы он понял. Не сейчас.

Корвин вскидывает бровь. В его глазах вопрос.

— Я не спала ни с кем, — говорю тихо. — Никогда. И не лягу с тобой просто так. Даже если ты капитан.

Он молчит. Я вижу, как он переваривает мои слова. В его взгляде нет разочарования, только внимание, которое тяжелее любых упрёков.

— И даже если я не пленница, — продолжаю, не отрывая от него глаз, — по вашему кодексу, мы можем быть только по договорённости. А я ещё не решила, хочу ли этой договорённости.

Корвин усмехается коротко, почти неуловимо. Отпускает меня. Я встаю с его колен, и он смотрит на меня снизу вверх. В его глазах не гнев, не обида. Что-то новое.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — говорит он.

Глава 21. Шторм

Просыпаюсь от того, что мир накреняется.

Резко, больно. Тело скатывается куда-то вбок, и я успеваю ухватиться за край кровати, чтобы не упасть на пол. В голове туман. Я не сразу понимаю, где я. Каюта. Корабль. Корвин. Но его нет рядом.

Толчок. Тот самый, когда я сидела на его коленях. Я думала, это был сигнал мне: «Очнись, Катерина». А это был сигнал – предвестник беды.

Снаружи – гул. Низкий, тягучий, как будто море дышит, и этот вдох становится глубже с каждой секундой. Я слышу, как ветер завывает где-то за стенами, как доски скрипят, как где-то внизу что-то падает с глухим грохотом.

Качка становится сильнее. Меня тошнит. Желудок подкатывает к горлу, и я зажмуриваюсь, пытаясь дышать ровно, но не получается.

Я помню это чувство. Помню его слишком хорошо.

Шторм.

Тот, что смыл меня с яхты. Тот, что разбил мою жизнь на «до» и «после». Тот, в котором я тонула и думала, что это конец.

И я снова здесь. Снова в море, в чужом мире, одна. И страх, который я забыла, возвращается: липкий, холодный, он обволакивает меня, сжимает горло, мешая дышать.

Корвин ушёл. Он на палубе. С командой. А я здесь. В каюте. Совсем одна.

Слышу, как ветер рвёт паруса. Как волны бьют в борт, и корабль стонет, как живое существо. Матросы кричат. Я не разбираю слов, но слышу их резкие, тревожные голоса. Что-то происходит там, за стенами каюты. Что-то страшное.

Заставляю себя встать. Ноги дрожат, и я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. В каюте темно, только тусклый свет пробивается сквозь небольшое окно, но его почти нет: небо заволокло тучами. Делаю шаг к двери. Ещё один.

Корабль снова наклоняется, и я падаю на колени, ударяясь о доски. Внутри всё переворачивается, и меня выворачивает. Чувствую горечь во рту, слёзы на глазах, и я ненавижу себя за эту слабость.

Но не могу с ней справиться. Это не бой. Это не Шкиль. Это не нож в руке. Это стихия, и она сильнее меня.

Сижу на полу, прижавшись спиной к стене, и пытаюсь дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Но каждый раз, когда корабль кренится, я слышу, как доски трещат. Как будто они не выдержат. Как будто сейчас они разломятся, и вода хлынет внутрь, и я снова окажусь в той ледяной тьме, из которой не выбраться

Где-то внизу, в трюме, Дориан. Он тоже там. Ему, наверное, ещё страшнее. Он в темноте, без света, без надежды. Не знаю, о чем он сейчас думает или о ком. Я – о себе. О том, что снова могу умереть.

Закрываю глаза и вижу то, что было тогда. Яхта. Волна. Тьма. И это чувство, когда ты не знаешь, где верх, где низ, когда вода заливает лёгкие и ты думаешь, что это конец.

Я не хочу умирать. Не хочу тонуть. Я не хочу, чтобы всё закончилось здесь, в этом чужом мире, в этом чужом времени, вдали от дома.

Но я не знаю, как бороться с этим.

И вдруг дверь открывается.

Поднимаю голову. В дверном проёме вспышка молнии, и на мгновение я вижу его силуэт. Огромный, заслоняющий собой весь тот хаос, что бушует за его спиной. На долю секунды он кажется мне самым родным существом на свете.

— Корвин…

Рука тянется к нему сама, дрожит в воздухе, но я боюсь сдвинуться с места: только отпусти стену, и меня снова швырнёт в темноту. Он делает шаг вперёд, не глядя, будто знает, где я. По голосу. По дыханию. По тому, как я зажмурилась, когда корабль накренился.

Дверь за ним захлопывается. Два шага и он уже рядом, опускается передо мной на колени, сгребает меня в охапку, прижимает к себе. Я чувствую, как напряжены его мышцы, как они вздрагивают под мокрой одеждой. Он устал. Он выдохся. Но он здесь.

— Я здесь, — голос низкий, хриплый. — Всё будет хорошо. Не бойся, Катерина. Мы и не в такую болтанку попадали. Судно крепкое, выдержит.

Я слушаю его, и внутри становится легче. Не знаю, от его слов или от того, как он держит меня: крепко, надёжно, будто я могу раствориться, если он ослабит хватку. Его мокрые пряди касаются моего лица, солёные брызги оседают на губах, но я не отстраняюсь. Только крепче прижимаюсь к нему.

— Мы не утонем? — шепчу я, и голос срывается, ломается на полуслове. — Скажи, Корвин… я больше не хочу… я…

Он чуть отстраняется, берёт моё лицо в свои ладони, и я чувствую его пальцы на своих щеках. Он всматривается в темноту: я не вижу его глаз, но чувствую, как он ищет мой взгляд.

— Ты будешь жить, — шепчет он. — Слышишь?

Я киваю в его руках, и судорожный всхлип вырывается откуда-то из самой глубины.

Он отпускает меня, но не до конца.

— Я должен вернуться к команде. Ты останешься здесь. Но я буду рядом. Помни об этом. И не выходи на палубу. Поняла?

Я выдыхаю, не в силах ответить. Он повторяет строже, и в голосе появляется сталь:

— Ты поняла?

— Да… да… да…

— Вот и хорошо. Оставайся тут. Держись крепко. Скоро всё закончится.

Он порывисто целует меня: коротко, жёстко, как будто ставит печать. И уходит.

Дверь снова открывается, впуская шквал ветра, и тут же захлопывается, оставляя меня в тишине. Зловещей. Только море гудит за стенами, да доски надрывно стонут.

Я сижу одна, обхватив колени руками, и его голос всё ещё звучит в голове:

«Ты будешь жить. Слышишь?»

Глава 22. Утро после шторма

Сложно сказать, сколько всё это длилось. Для меня – вечность. Для них – привычка. Для Корвина и его команды шторм – просто работа. А я сидела в углу его каюты, вжавшись спиной в стену, и чувствовала, как доски стонут, как ветер завывает за бортом, как корабль наклоняется, и каждый раз казалось: сейчас. Сейчас перевернёмся. Сейчас вода хлынет внутрь, и я снова окажусь в той ледяной тьме, где нечем дышать и не за что зацепиться.

Но не перевернулись. Не хлынула.

Выжили.

Смотрю в потолок. Деревянный, тёмный, с трещинами, которых я раньше не замечала. В них забилась грязь: чёрная, въевшаяся, старая. Наверное, доскам столько же лет, сколько кораблю. Может, больше. Трещины как шрамы. Как тот шрам на руке Корвина, оставленный братом. У всего есть своя история. Даже у досок. У каждого сучка, у каждой царапины.

Тело. Первое, что чувствую – оно есть. Я есть. Мышцы ноют, будто меня переехали. Под рёбрами тупая боль: наверное, ударилась когда корабль кренило, не помню. Всё внутри сухое, горло дерет, в висках пульсирует. Пытаюсь повернуть голову: шея затекла, хрустит, как старая дверь.

Медленно, по частям, проверяю себя. Пальцы шевелятся. Сгибаю, разгибаю. Локти. Ноги. Колени. Всё работает. Болит, но работает. В груди ровный вдох-выдох, лёгкие наполняются воздухом, влажным, спёртым, пахнущим сыростью. Но воздух есть. Это главное.

И только когда убеждаюсь, что могу двигаться, до меня доходит.

Тишина.

Нет ветра. Нет грохота волн, бьющих в борт. Нет криков, команд, топота ног. Только ровный, мерный скрип: корабль дышит, покачивается на спокойной воде. И доски подо мной не дрожат, не стонут. Они просто есть.

Я жива.

Шторм кончился.

Открываю глаза до конца. Луч света пробивается сквозь мутное, в соляных разводах окно. Жёлтый, тёплый, почти живой. Тянется через каюту наискосок, падает на пол, на разбросанные бумаги, на опрокинутый стул. Пыль танцует в этом свете: мелкие частицы, кружатся как живые. Смотрю на них и не могу оторваться.

И вдруг – удар.

Острый, под рёбра, как удар Шкиля в солнечное сплетение. Только не в тело. Внутрь.

Дом. Мама. Папа. Лена с её вечным смехом. Четыре года универа, диплом, шампанское на палубе яхты, солнце, море, пустой горизонт. Думали, всё впереди. А теперь они там. В том мире. В той жизни. В которой я утонула. Для них.

Пытаюсь представить. Мама плачет. Папа… он не плачет. Он никогда не плачет. Он будет молчать, сжимать челюсть и смотреть в одну точку, а внутри него всё рушится. Лена будет винить себя. Её глаза, когда она тянула ко мне руки с яхты… я вижу их до сих пор. Она думает, что это она виновата.

А я здесь. Живая. И не могу им сказать.

Мысль вязкая, липкая, как дёготь. Она тянет вниз, в темноту, и я хочу закрыть глаза, уйти в себя, спрятаться от неё. Но вместо этого смотрю на луч света. И в голове, тихо, почти невесомо, проскальзывает другое:

А хочу ли я назад?

Замираю. Мысль пугает меня сильнее, чем шторм. Откуда она взялась? Я не знаю. Я не хочу её знать. Отбрасываю, резко, как горячую головню. Не сейчас. Не думать.

Сажусь. Рёбра отзываются, я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Опираюсь на локоть. Простыня подо мной влажная, вся в солёных разводах. Воняет потом: моим, вчерашним, когда я сидела в углу, вжавшись в стену, и боялась дышать.

Потом оглядываюсь.

Беспорядок. Всё, что не было прибито или привязано, теперь на полу. Свечные огарки вперемешку с бумагами. Чернильница перевёрнута. К счастью, была закрыта, чернила не разлились. Книги. Их много. Они лежат грудой у стены, раскрытые корешками вверх, как рыбы на суше. Кожаные переплёты потёртые, старые, пахнут веком.

Смотрю на этот хаос и чувствую странное. Не раздражение. Не усталость. Что-то вроде ясности. Здесь я могу что-то сделать. В отличие от шторма. В отличие от моей жизни там, которую я не контролировала. Здесь я могу взять и убрать. Могу собрать. Могу навести порядок.

Ноги касаются пола. Холодный, шершавый, с занозами. Ступаю, и доски чуть прогибаются подо мной. Встаю, и мир плывёт на секунду. Держусь за край стола, жду, пока перестанет кружиться.

Потом опускаюсь на корточки. Поднимаю первую книгу: тяжёлую, в тёмной коже, с серебряным тиснением. Провожу пальцем по корешку, чувствую тепло. Солнце уже нагрело её через окно. Ставлю на полку. Поднимаю следующую. И ещё. Руки работают сами, механически, почти без участия головы.

А пока руки собирают, в голове начинают прокручиваться обрывки.

Кодекс. Пит рассказывал вчера, пока я чистила картошку. «Пленных не трогать». «Добычу делить по рангу». «Не воровать у своих». «Смертельная драка на корабле запрещена». Всё это звучит как… как правила. Просто правила. Как в мире, где нет полиции и судов, они держат их от хаоса. Странно. Так странно, что я почти смеюсь.

В моём мире – статьи. Уголовный кодекс. Часть вторая, статья сто пятьдесят пятая. Я учила это наизусть. Там закон придумали в кабинетах, за столами, в тишине. А здесь – выстрадали. Каждый пункт – чья-то кровь, чья-то смерть, чей-то выбор. Кодекс Чёрных скал. Он живой.

Вот ведь. Пираты, которых мой мир называет отбросами, придумали систему, которая работает лучше, чем половина законов, что я выучила.

Продолжаю собирать. Ставлю стул на место, ножки глухо стучат о доски. Поднимаю чернильницу, проверяю, цела. Протираю лужу воска с поверхности стола: ногтем соскабливаю застывшие капли. Складываю бумаги в стопку, приминаю, чтобы лежали ровно.

Где-то в животе урчит. Слышу это: громко, неприлично, на всю каюту. Усмехаюсь. Вот так. Пиратская жизнь, море, риск, смерть… а у меня урчит живот. Мне нужно поесть. Но сначала надо закончить.

И в этот момент дверь открывается.

Вздрагиваю. Сердце бух, бух. Два удара, быстрых, испуганных. Он.

Корвин стоит на пороге. Всклокоченный, уставший. Тёмные круги под глазами, волосы спутаны. Кафтан расстёгнут, рубашка сбилась. Но он целый. Живой. Смотрит на меня, потом переводит взгляд на каюту. Медленно. Сначала на стол: чистый, стопка бумаг. Потом на полки: книги стоят ровно, не как вчера. Потом на меня.

— Ты… — начинает и замолкает.

Внутри всё сжимается. Я слышу, как скрипят доски под его ногами, как он дышит ровно, но тяжело. Пахнет от него морем, порохом и усталостью. И ещё чем-то, что я уже узнаю: кожей, табаком, деревом. Запах, который остался на мне после той ночи. После того, как он держал меня. После того, как я вжалась в него, чтобы не сойти с ума.

Он смотрит на мои руки. Я всё ещё держу книгу. Медленно опускаю на полку, поправляю корешок.

— Я решила привести всё в порядок, — говорю. Голос хрипит: сухость в горле никуда не делась. — Не люблю беспорядка.

Он молчит. Смотрит. И в этом взгляде что-то непонятное. Не холод. Не усталость. Что-то другое.

— Спасибо, — говорит он коротко. Одно слово. Из уст капитана пиратского судна оно звучит странно. Но чертовски приятно. Так приятно, что я чувствую, как в груди разливается что-то тёплое. Неловкое. Почти стыдное.

Он отворачивается, отступает в сторону, освобождая проход. Жестом показывает: выходи.

Выхожу на палубу.

Свет бьёт в глаза яркий, ослепительный, утренний. Солнце только поднялось, висит над самой водой, и дорожка от него тянется золотая, ровная, как в тот день. В тот. Когда я стояла на яхте и пила тёплое шампанское. Когда смеялась.

Ветер касается лица: свежий, солёный, холодный после ночи. Волосы снова лезут в глаза, и я их не убираю. Пусть. Горизонт чистый, ровный, без единого облака. Как будто вчерашнего шторма и не было. Только корабль выдаёт: паруса штопают, снасти проверяют, доски скрипят под ногами команды. Жизнь возвращается.

Я подхожу к поручню, смотрю вниз. Вода спокойная, лёгкая рябь. Солнце отражается, слепит, и я щурюсь. И вдруг замечаю.

Там, где вчера был второй корабль – пусто. Только обломки кружатся на волнах. Доски, какие-то тряпки, кусок мачты с обрывком паруса. Сердце проваливается. Я поворачиваюсь к Корвину.

— Он ушёл на дно? Корабль…

Корвин не смотрит на меня. Глаза вперёд, на море.

— Да. Не выдержал шторма.

— А люди?

— Погибли. Все, кто не перешёл к нам.

Смотрю на обломки. Они кружатся медленно, плавно, почти красиво. Как будто танцуют. Я смотрю на них и чувствую холод. Внутри. Под рёбрами. Погибли. Просто погибли. Вчера они жили. Дышали. Думали о чём-то. Может быть, тоже о доме. Может, о тех, кто ждёт. А теперь их нет. Море забрало. Как забрало меня, но потом выплюнуло.

Где-то в голове шевелится мысль, странная, почти циничная. Я не хочу её думать, но она приходит сама.

— Море позволило нам захватить корабль, урвать часть груза, а потом забрало остальное, — говорю. Слышу свой ровный, спокойный голос, будто я просто констатирую факт. — Прямо как в вашем кодексе. Добычу делите по рангу, капитану львиная доля, а морю – всё остальное. Сколько там на дне таких кораблей лежит? И сокровищ?

Корвин усмехается. Коротко, почти беззвучно, но я слышу.

— Ты начинаешь думать как пират.

Он отворачивается. Идёт к боцману, отдаёт приказы, проверяет такелаж. Слышу его голос, резкий, чёткий, команды сыплются одна за другой. Жизнь продолжается.

А я остаюсь у поручня.

Смотрю на горизонт. Ветер снова касается лица. Соль оседает на губах. Провожу по ним языком, чувствую горечь. Горизонт ровный, бесконечный. Впереди – Мидея. Новый порт. Новые люди. Может быть, ответы. Возможно, шанс вернуться домой.

Но сейчас я чувствую только одно.

Ветер. Море. Тишина. И что-то внутри: спокойное, почти пугающее. Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался.

Я жива.

Глава 23. Мидея

Город появляется не сразу. Сначала просто пятно на горизонте, серое, расплывчатое, как будто кто-то размазал уголь по мокрой бумаге. Я смотрю на него и не понимаю, что чувствую. Наверное, ничего. Или слишком много, чтобы разобрать.

Потом пятно становится больше, плотнее, и я начинаю различать отдельные детали. Сваи, вбитые в воду, облепленные ракушками и какой-то зеленью, скользкой, живой. Причалы, деревянные, тёмные от времени и воды. Крыши. Мачты. Трубы, из которых валит серый, тягучий дым, смешивается с туманом, и уже не понять, где небо, а где город.

Ветер бьёт в лицо, тёплый, влажный, пахнет рыбой, дымом и… жизнью. Чужой, бурлящей, громкой. Жизнью, в которой меня нет.

И я стою у поручня, вцепившись пальцами в мокрое дерево, и смотрю на этот город, и внутри меня что-то сжимается. Не страх. Не тоска. Может быть, просто понимание, что этот мир становится слишком реальным. Слишком настоящим. Что я здесь, и это не сон, не галлюцинация, не бред умирающего мозга. Это жизнь. Чужая, странная, но моя.

Пока моя.

Над головой кричат чайки. Я поднимаю лицо, смотрю на них: белые пятна на сером небе, кружатся, ныряют, дерутся за что-то. За еду. За жизнь. Как все здесь. Я смотрю на них и думаю о том, что они, наверное, чувствуют себя здесь как дома. Они родились в этом мире, они знают эти ветра, эти волны, эти крыши. А я – нет. Я здесь чужая. И всегда буду чужой, наверное.

Но эта мысль уже не режет так остро, как раньше. Она просто есть. Тёплая, тупая, где-то под рёбрами.

Город приближается. Слышу голоса. Кто-то торгуется, кто-то ругается, кто-то просто орёт, и все эти звуки смешиваются в один сплошной гул, который бьёт по ушам, заполняет голову, не даёт думать. И я не пытаюсь думать. Просто стою, смотрю, слушаю.

Потом вижу людей. Много людей. Они снуют по причалам, тащат ящики, мешки, бочки, что-то тяжёлое, громоздкое. Они кричат друг на друга, машут руками, смеются, и в этом всём есть что-то завораживающее. Живое. Настоящее.

Ну что, Катерина. Добро пожаловать в Мидею.

Корабль подходит к причалу. Слышу, как скрипят доски, как матросы перекликаются, как канаты с глухим стуком падают на дерево. Всё это уже привычно, почти родное. Странно, как быстро привыкаешь к этому скрипу, к этому запаху, к этому постоянному движению.

Команда выгружает товар. Ящики, бочки, тюки. Всё, что успели спасти с захваченного корабля. Пушки остаются на борту. Корвин распорядился, и никто не спорит. Я слышу его резкий, чёткий, властный голос. Он отдаёт приказы, и матросы подчиняются без лишних слов. Всё как всегда. Только теперь я не пленница. Теперь я просто... кто?

Я не знаю, кто я здесь. И это, наверное, самое странное.

Капитан подходит ко мне. Останавливается рядом, и я чувствую его присутствие, даже не поворачивая головы. Его аромат: море, порох, кожа. Я уже знаю этот запах, он стал для меня почти родным.

— Ты остаёшься на корабле, — говорит он. Голос низкий, без эмоций. — В каюте. Не выходи на берег.

Я поворачиваюсь к нему, смотрю в его усталое лицо, с тёмными кругами под глазами. Хочу сказать что-то резкое, колкое, чтобы показать, что я не позволю командовать собой. Но слова застревают, потому что я вижу его глаза. Серьёзные. Без игры.

— Почему? — спрашиваю и голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Потому что я не хочу, чтобы тебя украли, — отвечает он коротко. — Или убили. Здесь не место для женщин. Не таких, как ты.

Он не ждёт ответа. Разворачивается и уходит. Спускается по трапу, и я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в толпе. Смотрю и чувствую, как внутри поднимается что-то странное. Обида? Злость? Облегчение? Наверное, всё сразу.

Команда разбредается по порту: кто в таверны, кто по делам. Я слышу их смех, крики, пьяные голоса. И музыка из открытых дверей трактира: громкая, весёлая, с визгом и хлопками. Там, на берегу, жизнь кипит, бурлит, течёт. А я здесь. На корабле. Одна.

Почти одна.

Охрана осталась. Двое у трапа, двое у трюма. Там, внизу, Дориан. Я смотрю на люк и думаю о нём. Интересно, что он сейчас чувствует. Злость? Страх? Или просто безнадёжность, когда ты сидишь в темноте и не знаешь, что будет завтра? Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.

Но я не подхожу к люку. Не пытаюсь заговорить с охраной. Кто я такая, чтобы они меня пустили? Сама без пяти минут пленница была, и только лояльность капитана держит меня здесь. Нет. Не рискну. Я не дура.

Снова смотрю на берег. На смеющихся людей, на открытые двери таверны, на огни, которые зажигаются в окнах домов. И вдруг, совсем нежданно, чувствую ревность.

Горячую, колючую, как укус осы.

Куда он ушёл? Капитан. Он тоже там, среди этих людей, в этой грязи и шуме. И команду ветром сдуло понятно куда, к кому. А он? Тоже? К портовой шлюхе? Явно у него в каждом порту по постоянной подруге. Мужик же, давно в море, природа требует. А я не дала.

Черт.

Закусываю губу до боли и отворачиваюсь. Спрашивается, какого чёрта я вообще думаю об этом? Не всё ли равно, с кем он там? Он не мой. Я не его. Я просто пассажирка, которую он почему-то не продал. Пока.

Вхожу в каюту. Сажусь на край кровати. Тишина. Только вода плещется за бортом и крики чаек где-то далеко. Внутри пустота. Нет, не пустота. Что-то другое: вязкое, тягучее. Мне бы думать о доме, о том, что потеряла. А я здесь, сижу в пиратской каюте и ревную капитана.

Смешно. До слёз.

За окном вечереет, и в каюте становится темно. Зажигаю свечу. Сижу и смотрю на колеблющийся огонек, слушая своё дыхание. Ровное, глубокое. Живое.

И тут шаги. На палубе. Тяжёлые, мужские. Кто-то возвращается. Сердце стучит быстрее, и я не хочу признаваться себе, что жду его. Что я ждала его весь день, хотя говорила себе, что мне всё равно.

Дверь открывается.

Входит Корвин. Усталый, но довольный: на лице та лёгкая усмешка, которая появляется, когда всё идёт по плану. Я сижу на кровати, делаю вид, что читаю книгу, хотя в полумраке всё равно не вижу ни строчки. Не смотрю на него. Вообще не смотрю. Он мне не интересен.

— Примерь, — говорит он.

Я поднимаю голову. Корвин бросает на кровать узел: тёмная ткань, перевязанная бечёвкой. Смотрю на него, потом на него.

— Что это?

— Одежда. Не сказать что изысканно женская, но какая есть. С размером всё равно не угадаешь. Подгонишь под себя, ты умеешь.

Я развязываю узел. Пальцы чуть дрожат. Расправляю блузку: белую, тонкую, с кружевом на груди. Брюки тёмные, мягкие, из плотной ткани, приятной на ощупь.

Смотрю на всё это и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое. Он думал обо мне. Пока был там, на берегу, среди шума, криков, таверн и портовых шлюх, он думал о том, что мне нужна одежда. И он купил её. Для меня. Или украл.

— Спасибо, — говорю. Голос тихий, почти не слышно.

Он не отвечает. Стоит, смотрит. И в его взгляде что-то новое, чего я не видела раньше. Не усталость. Не холод. Что-то другое. Тёплое. Почти нежное.

Отвожу глаза. Под блузкой и брюками в узле натыкаюсь на кожу. Сапоги. Тёмные, мягкие, с невысоким голенищем. На подошве плотная ребристая подошва, чтобы не скользить. Протягиваю руку, провожу пальцами по голенищу. Он даже обувь купил. Додумался.

Сажусь на край кровати, поднимаю ногу и натягиваю сапог. Кожа обхватывает ступню плотно, почти влито. Жмёт чуть-чуть в подъёме, но это неважно. Разносится. Второй. Ступаю на пол, чувствую твёрдую подошву, надёжную, не холодную палубу, не грязь. Хорошо.

Встаю.

— Идём, — говорит он. — Я покажу тебе кое-что.

Поднимаю голову, встречаю его взгляд. В глазах серьёзность. Никакой игры.

— Куда?

— Увидишь.

Не спрашиваю больше. Выхожу за ним.

Ночной город. Мы выходим на берег, и запахи бьют в нос: горелый жир, рыба, дешёвый ром, помои. Грязь хлюпает под ногами холодная, липкая, скользкая. Но теперь я не жалуюсь. В обуви. Просто иду.

Корвин идёт впереди, я за ним, на шаг позади. Рядом. Но не вместе.

Узкие улочки, кривые, как старые зубы. Дома лепятся друг к другу, покосившиеся, с мокрыми от тумана стенами. Верхние этажи почти смыкаются над головой, и кажется, протяни руку, коснёшься сразу обеих сторон. С них свисает бельё, какие-то тряпки, верёвки. Где-то на карнизе сидит кошка, смотрит жёлтыми глазами, не мигает. Потом прыгает вниз и исчезает в темноте переулка.

Фонари висят на цепях, раскачиваются от ветра. Масляные, коптят, бросают жёлтые дрожащие круги на мокрые камни. Света почти нет, только пятна, пятна, в которых лица прохожих появляются на секунду и снова тонут в темноте. Я вижу их: пьяные, обветренные, злые. Или просто уставшие. Всё смешивается.

Из открытых дверей таверны валит музыка, смех, звон посуды. Слышно, как кто-то орёт: не поймёшь, поёт или ругается. Рядом, за углом, кто-то плачет. Всхлипывает, как ребёнок, но голос низкий, мужской. Не поднимаю головы. Просто иду.

Корвин не оборачивается. Идёт быстро, уверенно. Знает, куда. А я просто стараюсь не отставать, не споткнуться, не зацепиться взглядом за чьи-то глаза. Но они всё равно липнут. Чувствую спиной, затылком. Они смотрят, скользят по моей фигуре, и я понимаю, что здесь, на этих улицах, женщина – это не человек. Это вещь.

Корвин приостанавливается, его рука касается моей спины коротко, твёрдо. Подталкивает вперёд. Я не знаю, защита это или предупреждение. Но я иду.

— Куда мы? — спрашиваю тихо.

Он не смотрит на меня.

— К той, о ком я говорил. Только она может сказать, есть ли для тебя путь обратно.

Сглатываю. В груди сжимается. Путь обратно. Дом. Мама. Моя жизнь. Я хочу этого? Или просто боюсь признаться себе, что здесь, в этом грязном, чужом мире, я начала чувствовать что-то, чего не чувствовала там?

Он останавливается перед низкой дверью, обитой железом. Она старая, ржавая, с выщербленными досками. Стучит три раза, коротко, сухо.

Дверь открывается. Внутри темнота. И запах трав, дыма, чего-то старого. Древнего. Это как войти в прошлое. Невольно делаю шаг назад.

— Не бойся, — говорит он. — Иди. Я рядом.

Пропускает меня вперёд. Я вхожу в темноту.

Глава 24. Ведьма

Дверь закрывается за спиной, и я остаюсь в темноте. На секунду – ничего. Только запах: травы, дым, сухие коренья, что-то сладкое и горькое одновременно. Тягучее, старое, как корни деревьев, которые уходят глубже, чем можно представить.

Вдыхаю этот воздух, и он заполняет лёгкие, оседает где-то в груди, и мне кажется, что я чувствую этот запах не носом, а кожей, каждой клеткой, каждой частицей себя, которая ещё помнит, что такое быть живой.

Свет. Маленький, дрожащий. Свеча на столе. Масляная, коптит, и жёлтое пламя колышется, отбрасывает тени на стены. На стенах пучки трав, коренья, какие-то тёмные склянки, стекло поблёскивает тускло. Я не могу разобрать, что там. И не пытаюсь.

За столом – она… Ведьма?

Смотрю на неё и не понимаю, сколько ей лет. Морщины есть: глубокие, как трещины в сухой земле, как высохшее русло реки. Они оплетают лицо, руки, шею. Кожа тонкая, старая, с тёмными пятнами. Руки костлявые, с узловатыми пальцами, суставы крупные, как камни. Старуха. Древняя. Наверное, ей лет сто. Или больше. Но глаза...

Я ожидала увидеть мутную белую пелену. Старческую слепоту, которая делает взгляд пустым, как у тех, кто уже не видит этого мира. Но её глаза ясные. Светлые. Почти прозрачные, как вода в горном ручье, как лёд, через который видно дно. Они смотрят на меня и я чувствую, что она видит не моё лицо. Она видит всё. Годы, шторма, которые я ношу внутри. Каждую секунду, которую я прожила. Каждую, которую не прожила. Она видит их все.

Она молчит. И улыбается. В уголках губ прячется усмешка: не злая, не добрая. Просто знающая. Как будто она уже знает всё, что я скажу. Как будто она знает всё, что я ещё не решилась сказать себе.

— Садись, — говорит она. — Не бойся. Я тебя не съем.

Голос хриплый, но не слабый. В нём нет старческой дрожи. Он звучит как корень старого дуба, как земля после дождя. В нём сила, которая не ушла с годами. Которая ждала.

Сажусь. И чувствую, как колени подгибаются. Лавка подо мной скрипит, дерево холодное и твёрдое. Я сажусь и понимаю, что впервые за долгое время я не знаю, что сказать. Просто сижу и смотрю на неё, а она – на меня.

Краем глаза замечаю Корвина. Он прислонился к косяку, скрестил руки на груди. Его фигура тёмная, неподвижная, как скала. Он не вмешивается, не говорит. Просто стоит, охраняя вход. Но я чувствую, что он здесь. Что он рядом. Что если я встану и захочу уйти, он откроет дверь и выведет меня.

— Ты пришла не за ответом, девочка, — говорит она, и голос её звучит тихо, но я слышу каждое слово, каждую хрипоту, каждый звук, который выходит из её рта. — Ты пришла, чтобы услышать то, что уже знаешь.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что она права.

— Путь назад есть, — продолжает она. И я чувствую, как внутри меня что-то сжимается, как сердце пропускает удар, как лёгкие на секунду перестают работать. Путь назад. Дом. Мама. Моя жизнь. — Но он не там, где ты ищешь. И не тогда, когда ты думаешь.

— Где же? — слышу свой голос, тихий, почти как шёпот. Почти как у того, кто боится услышать ответ.

Она усмехается. Медленно поднимает руку, указывает на мою грудь. Туда, где сердце. Туда, где я прячу всё, о чём не хочу думать. Её палец, тонкий, с длинным и пожелтевшим от времени ногтем, почти касается меня через стол. Почти.

— Твой дом – не место, девочка. Дом – это то, что ты выбираешь. Ты уже сделала выбор, сама того не зная. Или не сделала. Но выбор будет. И когда ты его сделаешь, тогда и откроется путь.

— Я не понимаю, — говорю, а голос дрожит.

— Понимаешь. Просто боишься себе признаться.

Она замолкает. Смотрит на меня. Чувствую, как её взгляд проходит сквозь меня, сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь всё, что я строю вокруг себя, чтобы не чувствовать. Она видит то, что я прячу. И она молчит. Не давит. Просто смотрит и ждёт.

Я смотрю на неё. На её лицо, руки, глаза. И думаю о том, что она, наверное, видела много таких, как я. Много тех, кто пришёл за ответами. Много тех, кто не хотел их слышать. Много тех, кто ушёл, так и не поняв.

— В Семи морях есть места, — говорит она медленно, и голос её становится глубже, тяжелее, — где грань между мирами тоньше. Где ветер пахнет иначе. Где вода течёт не туда. Но чтобы их найти, нужна не карта.

— А что нужно?

— Сердце, — говорит она. — Только сердце. Оно приведёт тебя туда, где ты должна быть. Если ты позволишь.

Она протягивает руку. Я вижу, как её пальцы сжимаются вокруг чего-то маленького, тёмного, что лежит на столе. Она пододвигает это ко мне. Медленно. Как будто даёт мне время передумать.

— Это тебе, — говорит она. — Возьми.

Протягиваю руку. Пальцы касаются предмета: он гладкий и теплый, как будто она держала его в руке долго, ждала, когда я приду. Я поднимаю его, поворачиваю к свету свечи.

Кулон. Маленький, тёмный, из матового стекла или горного хрусталя. Внутри – вода. Капля. Она движется, переливается, как живая, как будто у неё есть своё дыхание.

— Что это?

— Это твой путь, девочка. Пока вода движется, ты можешь вернуться. Когда она остановится, ты сделала выбор, чтобы остаться здесь навсегда. Не потеряй его. И не пытайся заглянуть внутрь раньше времени: оно само тебе покажет, когда придёт срок.

Я сжимаю кулон в ладони. Края врезаются в кожу, но я не разжимаю пальцев. Смотрю на неё, и в глазах у меня темнеет. Чувствую, как внутри меня что-то меняется. Как что-то сдвигается. Как кулон пульсирует в моей руке. Может быть, это просто сердце бьётся так сильно.

— Спасибо, — говорю я. И понимаю, что это слово ничего не значит. Что оно слишком маленькое для того, что она мне дала.

Она кивает. Улыбается. В её глазах – свет.

— Иди, — говорит она. — Он ждёт тебя.

Я поднимаюсь. Колени дрожат, но я не падаю. Делаю шаг к двери. Корвин уже открыл её, и холодный воздух врывается внутрь, смешивается с запахом трав и дыма, с запахом древности. Прохожу мимо него, и он закрывает дверь за нами.

Ночной город. Воздух бьёт в грудь: холодный, влажный, пахнет морем и грязью, рыбой и ромом. Я делаю шаг, и ноги несут меня вперёд, сами, без команды. Корвин идет следом, и его шаги такие же уверенные, как когда мы шли сюда. Как будто ничего не изменилось. Он не оборачивается. Не спрашивает. Я не знаю, о чем он думает. Может быть, у него тоже есть свои вопросы. К той, кто видит то, чего нет.

Голос ведьмы всё ещё звучит в голове: «Твой дом – не место. Дом – это то, что ты выбираешь». Она смотрела на меня, когда говорила это. Не на лицо, не на руки. Внутрь. Туда, куда я сама боюсь заглядывать.

Сжимаю пальцы, и кулон упирается в ладонь: маленький, тёплый от тела. Камень с водой внутри. Единственное доказательство, что этот разговор был не сном.

Глава 25. Точка невозврата

Корвин Блэкхарт

Спускаюсь в трюм. Шаги гулко отдаются по ступеням, дерево прогибается под сапогами. В лицо бьёт запах сырости, плесени, немытого тела. Дориан сидит в углу на соломе, цепи на руках и ногах. Свет масляной лампы падает на его бледное лицо, с грязными разводами на щеках. Он поднимает голову и ухмыляется. Эта ухмылка та же, что и много лет назад. Та же ненависть в глазах. Ничего не изменилось.

Останавливаюсь в трёх шагах. Не хочу подходить ближе.

— Мне нужны ответы, — говорю.

Голос ровный, безэмоциональный. Не показывать, что внутри. Ничего не показывать. Он не должен видеть.

— Ответы? — Дориан усмехается, сплёвывает в сторону. Грязный, вонючий, но всё ещё с этим своим высокомерием. — О чём? Как стать ничтожеством и грабить рыбацкие суда? Нет, спасибо, я лучше просто посижу здесь.

— Груз, — говорю. — Оружие. Откуда оно? Куда направлялось? Сколько ещё таких кораблей?

Дориан смеётся. Хрипло, зло. Цепи звенят, когда он дёргается.

— Думаешь, я скажу тебе? Ты даже не представляешь, что затеял отец. И ты проиграешь. Всегда проигрывал.

Подхожу на шаг ближе. Голос тише. Твёрже.

— Ты готов был убить меня. Кровного брата. Ради чего? Ради его одобрения?

Дориан дергается, цепи гремят.

— Заткнись! Ты не смеешь говорить о нём! Ты – ошибка! Ты – пятно! Он был прав, когда вышвырнул тебя!

Смотрю на него. На его ненависть, на его злость. Он даже не понимает, насколько он жалок. Им двигает не любовь к отцу. Им двигает страх. Страх быть никем. Страх, что отец увидит в нём то же, что увидел во мне. Но он слишком слеп, чтобы это понять.

— Я хотя бы не убиваю своих, — говорю спокойно. — Граблю чужих и отправляю их на корм рыбам и то не всегда. А ты готов был перерезать горло брату. Подумай об этом. Посиди здесь. В темноте. И подумай, кто из нас на самом деле ничтожество.

Он орёт мне вслед. Я не оборачиваюсь. Поднимаюсь по ступеням, и каждый шаг уносит его голос дальше. Свет становится ярче. Воздух чище.

На палубе ветер бьёт в лицо. Останавливаюсь у поручня, сжимаю пальцами дерево. Мокрое, шершавое. Смотрю на море. Горизонт тёмный, с полосой тумана где-то там, впереди.

Дориан ничего не сказал. Я и не надеялся. Не для того спускался. Мне нужно было понять: могу ли выжать из него хоть что-то. Теперь знаю, нет.

Но не это главное.

Он здесь. Дориан, наследник Блэкхартов. Тот, кто должен занять место отца. Тот факт, что отец не побоялся отправить наследника на такой риск – говорит о многом. Это не просто оружие. Это что-то большее. Настолько важное для отца, что он не доверил это никому другому. Больше никому. Даже своим верным людям. Только Дориану. И тот согласился. Потому что не мог отказать. Потому что всё ещё пытается доказать, что достоин.

Я смотрю на море и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное. Холодное. Он будет сидеть здесь. В цепях. Пока я не решу, что с ним делать. Пусть сидит. Пусть думает.

Отворачиваюсь от поручня. В груди тяжесть. Но я не позволяю ей завладеть мной.

Захожу в штурманскую. Эзра, как всегда, над картами. Согнулся, водит пальцем по линиям, что-то бормочет под нос. Бык сидит на ящике, вертит в руках кружку. Пустую, уже давно. Поднимают головы, когда я вхожу.

Сажусь, не здороваясь. Сразу по делу.

— Альба. Это наш единственный шанс.

Бык хмыкает, ставит кружку.

— Альба закрыта для чужаков. Мы подойдём, нас расстреляют.

— Я знаю, — говорю. — У меня есть контакт. Человек, который проведёт нас. Он ждёт на Острове Скелетов.

Эзра поднимает голову, нахмуривается. Его единственный глаз сужается.

— Остров Скелетов? Там только скалы и туман. Даже чайки там не садятся.

— Именно поэтому нас там не ждут.

Он водит пальцем по карте. Показывает линию. Хмурится.

— Туда не подойти без точного курса. Рифы, мели, течения. Если ошибиться, корабль разобьётся в щепки за час.

— Ты знаешь этот путь? — спрашиваю.

Он молчит. Смотрит на карту. Потом вдаль, в одну точку. Я знаю этот взгляд: он вспоминает. Эзра – старый морской волк. Он видел больше, чем я. И помнит всё.

— Когда-то я ходил там, — говорит он медленно. — Много лет назад. С одним старым капитаном. Он знал эти воды. Я запомнил приметы. Скалы, похожие на лица. Птиц, которые всегда кружат над одним местом. Туман, который на самом деле можно читать, если знать, куда смотреть. Я помню. Но это не значит, что я проведу нас без потерь.

— Я верю тебе, — говорю. — Ты единственный, кто может нас провести.

Он кивает. Не спорит. В его глазе – понимание.

— Допустим, мы дойдём, — Бык хмыкает. — А ты уверен, что этот человек придёт?

Смотрю на него. Вспоминаю Мидею. Не таверны, не портовых шлюх, не ром, которым можно было залить мысли. Я искал нужного человека. Тратил время, деньги, рисковал. Нашёл. Через старых знакомых, через тех, кто должен молчать. Оставил послание в условленном месте. Сделал всё, что мог. Теперь остаётся только ждать. И надеяться, что ветер не обманул.

— Он придёт, — отвечаю. — Потому что мы везём то, что он хочет купить больше всего на свете. Доказательства заговора Вестланда. Планы отца. Оружие, которое он готовит против всех королевств.

Бык сжимает кружку. Медленно, с хрустом.

— А ты уверен, что он не продаст нас сразу после сделки?

Смотрю на него. Спокойно. Твёрдо.

— Поэтому ты идёшь с нами на берег. Ты – моя гарантия. Если он попытается нас предать, ты будешь тем, кто напомнит ему о цене.

Бык усмехается. Не зло. Понимающе.

— Значит, я – твой кулак.

— Ты – моя сила. Я доверяю тебе. И Эзре. Вы – единственные, кто знает весь план.

Эзра откидывается на спинку стула. Смотрит в потолок. Потом снова на меня.

— Ты говоришь, что это не только месть.

Молчу. Смотрю на него. На Быка. На карту.

— Это не только моя война, Эзра, — говорю, и голос становится тише, но твёрже. — Если отец захватит власть в Вестланде и подчинит себе остальные королевства, он не остановится. Чёрные скалы, Гнилая Бухта – всё это исчезнет. Мы все станем никем. Или рабами.

Бык медленно ставит кружку. Смотрит на меня долго. Потом спрашивает:

— И что мы получим, если сделаем это?

— Мы получим убежище, — отвечаю. — Союзника. Возможность не оглядываться через плечо. Альба будет нам должна. И они заплатят.

Эзра смотрит на карту. Молчит. Потом поднимает глаза.

— Мы идём за тобой, капитан. Но если ты сомневаешься, скажи сейчас.

— Я не сомневаюсь.

Поднимаюсь. Подхожу к столу. Смотрю на карту, на линии, которые Эзра прочертил. На Остров Скелетов, отмеченный крестом. На Альбу, тёмное пятно на западе.

— Сколько нам идти? — спрашиваю.

Эзра водит пальцем, прикидывает.

— При таком ветре дня два, не больше. Если не попадём в штиль.

— Хорошо. Даю команду держать курс.

В этот момент снаружи голос. Резкий, срывающийся:

— Девчонка со Шкилем дерётся!

Застываю. На секунду слышу только собственное дыхание. Потом уже у двери, не оборачиваясь. Ступени гремят под ногами.

Вылетаю на палубу и замираю. Круг. Пираты расступились. В центре – Шкиль. В руке блестит клинок. Солнце играет на лезвии, скользит по его лицу, по тёмным, злым глазам. Напротив она. Катерина. Босоногая, волосы в хвосте. Рубашка заправлена в штаны. В руках – ничего. Безоружная.

Они стоят друг напротив друга. Тишина. Ветер. Смотрю на неё, и внутри короткая, острая вспышка: она не боится. Это я вижу сразу. Смотрит на Шкиля, и в её взгляде спокойствие. Холодное, ровное. Как у человека, который уже всё решил.

Глава 26. Своя

Стою у поручня, смотрю на море. Свежий, солёный ветер бьёт в лицо, и я прикрываю глаза на секунду, чтобы просто почувствовать его. Волосы снова лезут в лицо, но я не убираю их. Пусть.

В руке кулон. Маленький, тёмный, тёплый. Сжимаю его, чувствую, как вода внутри движется, переливается, живёт своей жизнью. Она не останавливается. Никогда.

Ведьма сказала: пока вода движется, я могу вернуться. Когда остановится, я сделала выбор. Смотрю на камень и думаю: а что, если я уже сделала выбор? Просто не хочу себе признаваться, потому что тогда всё станет слишком реальным. Тогда придётся отвечать за него. А я не знаю, готова ли.

Дом. Я думаю о нём. О том, что там всё было иначе. Там я была Катериной Соболь, гордость факультета, любимая дочь, та, у кого всё впереди. Там были диплом, статьи Уголовного кодекса, планы на будущее. Там был папа, который говорил: «Ты у меня сильная, Катюха».

А здесь я просто... никто. Не юрист, не спортсменка, не дочь. Просто девчонка без имени, без прошлого, без будущего. Чужая, которую терпят на корабле из милости. Или из интереса.

Но кулон в руке – мой. Вода внутри – моя. И она движется. Значит, я ещё не решила.

А что, если откроется дверь? Прямо сейчас. Здесь, посреди моря. Я шагну в неё не задумываясь? Или оглянусь? И если оглянусь, что увижу? Чьи глаза?

Я не знаю. И это самое странное.

Сжимаю пальцы сильнее, и в этот момент слышу шаги. Тяжёлые, знакомые. Я уже знаю эту походку. Не оборачиваюсь.

Он подходит к поручню, встаёт рядом. Смотрит на море, как я. Молчит.

Шкиль.

Усмехается. Та же грязная, наглая усмешка.

— Ну что, героиня? Спасла капитана, всех удивила. А вот интересно: ты реально умеешь драться или тебе просто повезло?

Я молчу. Не хочу ввязываться. Не сегодня.

— Ты видела, как мы берём суда? — продолжает он, и в голосе появляется сталь. — Это не тренировки, девочка. Это кровь. Ты бы не выжила там и минуты. Ты просто игрушка, которой повезло.

Медленно поворачиваюсь. Смотрю на него. Внутри холод. Не страх. Спокойствие, которое приходит, когда ты уже всё решила.

— И что ты предлагаешь? — говорю тихо.

В его глазах вспышка. Он ждал этого.

— Давай ещё раз, — говорит он, и его голос становится тише, но в нём появляется то, чего не было раньше: жестокая, холодная злость. — Честный бой. Как в прошлый раз. Но теперь я с оружием. Ты без. Покажи, на что способна. Или признай, что всё это было просто везением.

Смотрю на него. На его глаза. Он хочет мести. Хочет вернуть себе лицо. И это его единственный шанс.

Я могла бы отказаться. Но тогда он будет прав. И все они будут знать.

— Хорошо, — говорю. И чувствую, как внутри всё переворачивается. Страх. Холодный, липкий. Он есть. Но я не позволяю ему взять верх.

Команда уже собирается. Кто-то кричит, кто-то свистит. Они расступаются, образуя круг. Я выхожу в центр. Шкиль уже там. В его руке – клинок. Короткий, с тёмной рукоятью. Он перехватывает его привычно, умело, и солнечный блик скользит по лезвию, по его лицу, по тёмным глазам.

Я стою напротив. Пустые руки.

Смотрю на него и вспоминаю. Тот бой, когда захватывали судно. Он был быстрым. Вертлявым, как змея. Он не лез в гущу, не принимал удары на себя. Он уходил в сторону, уклонялся, нырял под чужую руку и бил коротко. Коротко и больно.

Он не привык к тому, чтобы его ждали. И не привык драться с тем, кто знает его слабые места.

Отмечаю его стойку. Ноги широко расставил, корпус чуть вперёд. Клинок в правой руке, левый бок открыт. Самоуверенность человека, который не привык, что его могут достать.

Он сильнее. Но он неуклюж. Злой, но не внимательный.

Я делаю вдох. Выдох.

Шкиль нападает первым. Короткая серия ударов: он пробует, как я среагирую.

Я ухожу. Тело двигается само, без команды. Рефлексы. Тысячи повторений в зале. Татами, запах пота, голос тренера: «Противник с оружием – это не приговор. Это просто другой тип задачи».

Он толкает меня к борту, пытается прижать, зажать в угол.

Ухожу вниз, уклоняюсь, пропускаю клинок над головой. Бью по руке. Резко, коротко.

Он вздрагивает, но держит клинок.

— Ну давай, покажи, — рычит он, замахиваясь снова. — Чего ты стоишь?

Я не отвечаю. Просто смотрю. Жду.

Он снова бросается. Быстрее, злее. Хочет закончить, доказать. И в этот момент я вижу его слабость. Он перестаёт думать. Он просто хочет ударить.

Я ухожу вправо, как на тренировке. Шаг, разворот. Его рука проходит мимо, и я перехватываю её, заламываю за спину, одновременно подсекая ногой его колено. Шкиль падает. Я сверху.

Клинок выбит. Он в моей руке. Его же нож. Лезвие у его горла.

Дыхание сбитое. Сердце неистово колотится. Я смотрю в его глаза: в них нет страха. Только злость, смешанная с чем-то другим. Удивление? Уважение?

Тишина. Только ветер и дыхание толпы. А потом – взрыв. Вопли, свист, крики. Команда беснуется. Кто-то орёт: «Ну ты даёшь, девка!», «Настоящая пиратка!». Кто-то хлопает по плечу соседа. Гул, гам, восторг.

Я не двигаюсь. Смотрю на него.

Медленно убираю нож от его горла. Кладу рядом на палубу. Протягиваю руку.

Шкиль смотрит на неё. Не верит. Потом принимает. Я помогаю ему подняться. Он встаёт, стряхивает с себя грязь. Смотрит на меня, на нож на палубе. Усмехается. Впервые без злобы.

— Честный бой, — говорит хрипло. — Ты доказала.

Поднимает нож, прячет за пояс. Смотрит на меня долго. Потом говорит:

— Слушай... Научи меня так же драться. Мне это пригодится при следующем захвате судна.

Я смотрю на него. На его лицо, на его глаза, на то, как он улыбается: не зло, а почти по-человечески. И внутри меня что-то щёлкает. Тёплое, почти болезненное.

Вот оно.

Я слышу, как кто-то снова кричит, как смеются, как хлопают друг друга по плечам. Смотрю на них: на эти грубые, обветренные лица. Они смотрят на меня. Не как на чужую. Как на свою.

Поднимаю глаза и вижу Корвина. Капитан стоит чуть в стороне, у выхода из надстройки. Скрестил руки, и в его взгляде уважение. Он видел всё. Он видел, как я убрала нож. Как протянула руку.

Отвожу глаза.

Внутри странное, новое чувство. Это место, этот корабль, эти люди – они перестали быть чужими. Я не знаю, кто я здесь. Но знаю, что уже не одна.

И это, наверное, самое главное.

Глава 27. Остров Скелетов

Корвин Блэкхарт

Туман. Он не просто вокруг. Он внутри: в лёгких, в голове, в каждом движении корабля. Плотный, как мокрая шерсть, глушит звуки, стирает горизонт, оставляет только корпус «Чёрной Луны» и эту белую, липкую пустоту.

Стою на мостике, вцепившись в поручень. Дерево влажное, скользкое, холодное. Дышать тяжело. Воздух как вода, будто мы уже под водой, а не на ней.

Эзра рядом. Согнулся над картой, но я знаю, он почти не смотрит на бумагу. Он чувствует. Его единственный глаз прищурен. Он вслушивается в шум воды, в то, как волны бьют о днище, в то, как ветер меняет направление на долю секунды. Старый воробей. Он помнит этот путь. Помнит скалы, похожие на лица. Птиц, которые кружат над одним местом, даже когда ничего не видно. Он ведёт нас.

Я не мешаю. Просто жду.

На палубе тишина. Не та, когда все заняты делом. Та, когда все замерли. Матросы застыли у снастей, не дышат, ждут. Бык стоит на баке, широко расставив ноги, его фигура как скала. Смотрит вперёд, в белое ничто. Команда знает: мы идём туда, куда никто не суётся. Туда, где даже рыба дохнет. Ошибка, и мы рассыплемся о рифы за минуту.

Слышу, как скрипит корпус. Как вода облизывает доски. Как ветер почти не шумит, только шепчет. Предупреждает. Или зовёт.

Эзра поднимает руку. Короткий жест. Я понимаю: он увидел что-то. Напрягаю зрение, смотрю в туман, но вижу только белое, серое, мокрое. Потом – тень. Большая, неровная, возникает из ниоткуда и тут же исчезает. Скала. Та самая. Мы на месте.

— Тише, — говорю, и голос звучит тихо, но все слышат. — Держать курс. Ждать.

Корабль идёт медленно, как будто тоже боится. Чувствую, как доски под ногами вибрируют от напряжения. Слышу, как кто-то сглатывает, слишком громко в этой тишине. Не оборачиваюсь. Не нужно.

Эзра шевелит губами, считает что-то про себя. Шаги. Всхлипы воды. И вдруг туман расступается. Как занавес, который кто-то отдёрнул. Мы видим.

Остров. Он не красивый. Даже не страшный. Просто есть. Чёрный, мокрый, с острыми скалами, которые лезут из воды, как кости. Никакой растительности, только камень, туман, тишина. Такая, что звенит в ушах.

Смотрю на него и чувствую, как внутри что-то сжимается. Не страх. Напряжение, которое не отпускает, даже когда видишь цель. Мы дошли. Теперь вопрос: ждут ли нас.

Корабль замедляет ход. Бык отдаёт команду бросить якорь, голос его резкий, как удар. Цепь гремит, вода вспенивается. Мы на месте.

Смотрю на пустой, каменистый берег. Ни души. Но я знаю: он здесь.

— Бык, — говорю, не оборачиваясь. — Спускай лодку. Ты со мной. Ещё двое. Остальные на борту. Оружие наготове. Если через час не вернусь, уходите.

Бык кивает. Он знает, что делать.

Лодка с глухим ударом касается воды. Я спускаюсь по верёвочной лестнице. Мокрые узлы скользят под пальцами, доски прогибаются под ногами. Вода рядом, тёмная, холодная, она дышит под бортом лодки, облизывает её бока, ждёт.

Бык прыгает следом, лодка качается, он цепляется за борта, крепко, надёжно. Двое матросов спускаются за нами. Гребки, ровные, сильные, разрезают воду, и берег становится ближе, крупнее, ощутимее.

Перед тем как лодка касается дна, бросаю взгляд наверх. Она стоит у поручня, смотрит на меня. Волосы развеваются на ветру, и она не убирает их. Кулаки сжаты. Вижу, как она волнуется, даже отсюда. И отчего-то на сердце становится теплее. Она верит. Она знает, я вернусь.

Коротко киваю ей. Один раз. И больше не оборачиваюсь.

Ступаю на берег. Камни мокрые, скользкие, с ракушками, острыми как ножи. Холодная, мертвая тишина обступает со всех сторон. Иду к старому форту. Бык за мной, его шаги тяжёлые, уверенные. За ним двое матросов. Мы вооружены, готовы ко всему.

Форт выглядит как старый череп. Стены обвалились, чёрные окна-бойницы смотрят пустыми глазницами. Вхожу внутрь, и тишина становится ещё глубже.

Он ждёт там. В центре, у старого каменного стола. Один. Стоит, скрестив руки на груди, смотрит без улыбки. Человек из Альбы. Высокий, сухой, с острыми скулами и холодными глазами. Одет просто, но дорого: тёмный плащ, кожаные перчатки. На поясе короткий меч.

— Капитан Блэкхарт, — говорит он. Голос низкий, без эмоций. — Я ждал вас.

Киваю. Не здороваюсь.

— У вас есть то, что я хочу?

— У меня есть то, что вы ищете, — отвечаю. — Доказательства. Планы. Карты. Всё, что нужно, чтобы остановить заговор Вестланда.

Он молчит. Оценивает. Потом протягивает руку.

— Покажите.

Снимаю с плеча сумку с бумагами. Кладу на стол. Жду. Он медленно развязывает тесёмки, достаёт первые листы. Вижу, как его глаза пробегают по чертежам, по картам. Рука чуть замирает над одним из листов. Нашёл то, что искал.

— Это… — поднимает голову, впервые встречает мой взгляд. — Это всё?

— Всё, что мы нашли. И ещё оружие. Мы оставили его на корабле. Если сделка состоится, оно ваше.

Он молчит. Долго. Потом закрывает сумку, кивает.

— Сделка состоялась, капитан. Альба принимает вас. Убежище. Защита. Место, где вы не будете оглядываться.

Смотрю на него, и внутри опускается тяжесть. Не та, что давит. Та, что уходит.

— Когда мы можем войти в порт?

Он достаёт из-под плаща свёрток. Кладёт на стол.

— Пропуск в Белую Гавань. Предъявите его и вас не тронут. Я буду ждать, чтобы завершить формальности.

Беру пропуск. Провожу пальцами по плотной бумаге. Печать. Подпись. Всё настоящее.

— Я приду.

Кивает. Разворачивается и уходит в темноту руин. Не смотрю ему вслед. Просто стою, сжимаю бумагу, и чувствую, как внутри поднимается что-то новое. Не злость. Не месть. Что-то похожее на… свободу.

Возвращаюсь на корабль. Поднимаюсь по трапу, и первое, что вижу: она. У поручня, смотрит на меня. Коротко киваю, но сейчас не до неё. Есть работа.

— Эзра. Бык. Ко мне.

Они идут за мной в каюту. Дверь закрывается. Кладу пропуск на стол.

— Альба – наш союзник. Мы в безопасности.

Эзра берёт бумагу, рассматривает. В его глазе читается удовлетворение. Бык смотрит на меня и усмехается.

— Сделали, — говорит.

— Сделали, — отвечаю.

Эзра молчит. Потом поднимает голову.

— А что с пленником?

Смотрю на него. На Быка. Мысль о Дориане не уходила, но я не позволял ей занять всё место. Теперь она возвращается.

— Есть одна задумка, — говорю.

Они ждут. Но я не говорю больше. Выхожу на палубу.

Корабль снимается с якоря. Паруса наполняются ветром, и «Чёрная Луна» идёт вперёд. Остров Скелетов остаётся позади.

Смотрю на горизонт. Туда, где лежит Альба.

Внутри нет больше тяжести. Только лёгкость, как будто нёс груз много лет и наконец сбросил. Команда в безопасности. Документы проданы. Отец узнает, что его бастард вернулся.

Я смотрю вперёд и вижу будущее. Которое создам сам.

А пока… курс на Альбу.

Глава 28. Спор

На камбузе душно. Пит что-то помешивает в котле, и пар поднимается к самому потолку, оседает на лице, на руках. Стою у стола, нарезаю лук. Уже привычно. Нож в руке почти родной… Никогда не думала, что буду стоять на пиратском корабле и резать овощи.

Но на душе тихо. Почти спокойно.

После Мидеи что-то изменилось. Не во мне, нет. Вокруг меня. Команда смотрит иначе. Не как на чужую. Как на свою. И это не просто слова. Это взгляды, которые я ловлю краем глаза. Это когда кто-то подходит, чтобы взять миску, и улыбается, кивает. Когда Бык, проходя мимо, вдруг хмыкает и говорит: «Держись, девка». Это странно. Непривычно. Но... хорошо.

И оттого, наверное, тем сильнее то, что слышу сейчас.

Голоса. На палубе.

Сначала я не обращаю внимания. На корабле всегда шумно: кричат, смеются, ругаются. Но этот шум – другой. Тяжёлый, злой. Слышно, как кто-то повышает голос, и в ответ – рык. Потом ещё, ещё. Пит тоже замирает на мгновение, но только качает головой. «Обычное дело», — читаю в его взгляде.

Но я уже не режу лук. Нож застывает в руке. Пальцы сжимаются на рукояти сильнее, чем нужно. Что-то внутри… не страх, нет. Напряжение. И странное чувство, которого я не узнаю. Словно это не просто шум. Словно я должна... что?

Откладываю нож. Выхожу из камбуза.

На палубе стоят двое. Друг напротив друга. Один рыжий, коренастый, с обветренной кожей и золотым зубом, блеснувшим, когда он крикнул что-то. Матрос с захваченного судна, перешедший к нам. Второй – худой, с жилистыми руками и длинными, спутанными волосами. Свой, из старой команды. Похоже, они уже успели обменяться ударами: у обоих взмокшие лица и сбитое дыхание. Сейчас они просто стоят, сжимая кулаки, и воздух между ними звенит.

Вокруг уже собрались. Матросы отложили работу, подошли, встали полукругом. Кто-то крикнул: «Давай, Рыжий, врежь ему!» Другой, в ответ: «Покажи этому щенку!». Лица возбуждённые, глаза горят. Для них это зрелище, развлечение.

— Я сказал, ты должен мне пять монет! — кричит длинноволосый, сжимая кулаки. — Я дал тебе в Мидее, когда у тебя ничего не было. А ты теперь отмазываешься!

— Я тебе ничего не должен! — орёт в ответ рыжий. — Я уже отдал тебе две монеты! Ты что, забыл? Или решил, что я не помню?

— Ты не отдал ни одной! Ты просто врёшь!

— А ты докажи!

— А ты докажи, что отдал!

Они делают шаг навстречу друг другу. Позади смех и выкрики.

А я не двигаюсь. Стою, смотрю, чувствую, как внутри поднимается что-то. Не злость. Не страх. Какое-то странное, почти чужое мне самой спокойствие. Я вдруг вспоминаю, как в университете мы разбирали дела по гражданскому праву: когда эмоции зашкаливают, а логика молчит, побеждает первый, кто ударит. И тот, кто ударит, всегда потом жалеет.

Но здесь есть кодекс. И кодекс суров. Если они сейчас подерутся, всё может закончиться плохо. Для одного, для другого. Для всех.

Я делаю шаг.

— Стойте

Они оба замолкают. Поворачиваются ко мне.

Смотрю на рыжего.

— Ты говоришь, что отдал ему две монеты. Когда?

— Когда мы вернулись на корабль. Я сам ему отдал.

— Кто видел?

Он мнётся.

— Никого не было.

Поворачиваюсь к длинноволосому.

— Ты давал ему пять монет. Кто видел?

Тот хмурится.

— Никого.

— У вас нет доказательств, — говорю. — Ни у одного. Ты говоришь, я отдал. Он говорит, не получал. Свидетелей нет. Расписок нет. Вы оба правы. И вы оба не правы.

Они молчат. Я чувствую, как воздух вокруг становится плотнее.

— Драка не решит. Она только добавит проблем. Если вы подерётесь, капитан потом спросит, с каждого. И он решит по-своему. Вы уверены, что вам понравится решение капитана?

Длинноволосый набычившись смотрит на рыжего. Рыжий – на него. Молчат. Только пыхтят, переваривая мои слова. Пользуясь их заминкой, продолжаю:

— Я предлагаю следующее. Забудьте об этом. Тот, кто должен, пусть вернёт, когда сможет. Если он честный. Тот, кому должны, пусть больше не даёт в долг без свидетелей. Или пусть решает боцман. Но не кулаками.

Рыжий переводит взгляд на меня. Потом на длинноволосого. Усмехается. Не зло.

— А она ведь права, — говорит он.

Длинноволосый пожимает плечами.

— Ну... права, — неохотно кивает. — Ладно. Потом разберёмся.

Они расходятся. Медленно, но без злобы.

Кто-то проходит мимо и качает головой:

— А она у нас не только драться умеет.

Поднимаю глаза и встречаю взгляд Корвина. Он стоит у входа в надстройку, рядом с Эзрой. Руки скрещены на груди. На лице ни улыбки, ни удивления. Просто смотрит. И медленно поднимает палец вверх. Коротко. Одобряюще.

Ухмыляюсь.

Не зря, значит, четыре года юрфака. Вот тебе и практика.

Глава 29. Воля богов

Корвин Блэкхарт

Стою у поручня, смотрю на море. Ветер свежий, солёный, бьёт в лицо, треплет волосы. Горизонт чистый, ровный. Альба там, впереди. Мы идём к ней. Союзник. Убежище. Всё, что я строил годами, наконец обретает форму.

Отец узнает. Он узнает, что его бастард не просто выжил: он вырвал у него оружие, перекупил его планы, переиграл его. Дом Блэкхартов рухнет. Не сегодня, не завтра, но это начнётся. С этих бумаг. С этой сделки. С Альбы, которая теперь держит в руках доказательства его заговора.

Я сделал это.

И теперь остался последний штрих.

Дориан.

Я не торопился. Ждал, пока решится всё остальное. Пока сделка с Альбой не станет реальностью. Пока я не увижу, что у нас есть будущее. А теперь, можно. Он больше не нужен мне как заложник. Он нужен мне как… как завершение.

Продать его? Нет. Деньги не нужны. Отдать в рабство? Слишком просто, он может найти лазейку, сбежать, и тогда месть будет неполной. Убить? Слишком легко для него. Слишком быстро. Он не заслуживает быстрой смерти. Он должен почувствовать то, что чувствовал я. Он должен знать, каково это: быть никому не нужным. Быть брошенным. Ждать, пока море решит, жить тебе или умереть.

Я знаю, что сделаю. Я знал это с самого начала. Просто ждал.

Разворачиваюсь. Иду к люку.

Спускаюсь в трюм. Шаги гулко отдаются по ступеням. Запах сырости, плесени, немытого тела. Дориан сидит в углу на соломе, цепи на руках и ногах. Он поднимает голову, когда я вхожу. В его глазах – ненависть. Но под ней – усталость. Он не спал. Ждал.

Я подхожу. Молчу. Достаю ключ.

Дориан смотрит на мои руки, на то, как я отпираю замки на его цепях. Один за другим. Они падают на пол с глухим лязгом.

Он не двигается. Смотрит на меня, и в его взгляде неверие. Он думает, это ловушка. Что я сейчас вытащу его на палубу и убью на глазах команды.

Я жестом показываю: вставай.

Он поднимается. Медленно. Не сводит с меня глаз.

Разворачиваюсь и иду к выходу. Не оглядываюсь. Слышу его шаги за спиной: неуверенные, сбитые. Он идёт.

Выходим на палубу. Свет бьёт в глаза, и Дориан щурится. Он не видел солнца много дней. Команда расступается, пропуская нас. Я веду его к борту.

Там, внизу, на воде покачивается лодка. Старая, дырявая. В ней бутылка воды. Одна.

Дориан смотрит вниз. Он понимает всё. Я вижу, как его лицо меняется. Ненависть смешивается с чем-то другим. Страхом? Да. Он боится. Он знает, что это значит.

Я киваю на лодку.

— Спускайся.

Он смотрит на меня. Молча. Скрежеща зубами. В его глазах всё. Ненависть, страх, ярость. Но он не говорит ни слова. Потому что знает: другого выбора нет.

Перелезает через борт, спускается по верёвочной лестнице. Садится в лодку. Смотрит на меня снизу вверх.

— Доберёшься до берега, считай, тебе повезло. Увидишь отца, передай, что его бастард жив. И он вернётся. А пока… ты испытаешь то, что пришлось испытать и мне. Брошенным на волю судьбы.

Делаю паузу. Дориан молчит.

— А дальше… на всё воля богов.

Отворачиваюсь и отдаю приказ:

— Отчаливать!

Матросы отпускают канаты. Лодка медленно отходит от борта. Я смотрю на неё, на Дориана, который сидит, сжавшись, не двигаясь, и его взгляд впился в меня. Он не просит. Не умоляет. Только смотрит.

И я не отвожу глаз.

Чувствую её. Раньше, чем вижу. Тепло, которое всегда теперь рядом. Катерина. Она подходит, встаёт у поручня рядом со мной. Не говорит. Не спрашивает. Просто молчит.

Её рука ложится на мою. Тёплая, нежная. И я не убираю свою. Стою, смотрю на лодку, которая всё дальше уходит в туман. И её пальцы сжимают мои.

Лодка становится тенью. Туман затягивает её.

Я смотрю, пока она не исчезает полностью.

Потом отворачиваюсь.

Всё.

Глава 30. Выбор

Корабль идёт ровно, разрезая тёмную гладь. Ветер стих, и море лежит спокойное, бесконечное, как само время. Только лёгкая рябь у бортов да мерный скрип дерева. Это звук, который я уже не замечаю, потому что он стал частью меня.

Смотрю на звёзды и вспоминаю ту ночь. Первую. Когда открыла глаза в лодке и увидела это чужое небо. Тогда я боялась. Тогда я не знала, где я, кто я, и буду ли жить. А теперь стою здесь, и это небо – моё. Оно перестало быть чужим. Как и этот мир. Как и Корвин рядом.

Стоим у поручня. Почти касаясь плечами. Чувствую его тепло, его дыхание, его присутствие. Мы молчим, и тишина не давит. Она тёплая, живая, как само море вокруг.

Корвин начинает говорить. Его голос низкий, хрипловатый и такой уже родной. Я слушаю, не перебивая.

Он говорит о том, как впервые увидел меня. Как я стояла на палубе, мокрая, злая, сжав кулаки, и смотрела на него с вызовом, хотя внутри умирала от страха. О том, как я дралась со Шкилем, и он понял – это не просто девчонка, это кто-то, кто не сломается. Никогда. Как я бросала нож, спасая его, и в тот момент что-то перевернулось в нём. Как я говорила, и в моих словах была правда, которую он не ожидал услышать от чужака. Как я шила, готовила, спорила, улаживала конфликты и он смотрел на меня и не узнавал себя, потому что привык быть один, а теперь не представлял жизни без меня. Как я стала частью этого корабля. Частью его жизни. Частью его самого.

— Я не знаю, как это объяснить, — говорит Корвин, и в его голосе появляется что-то, чего я никогда не слышала. Уязвимость. — Я прожил много лет, не зная, что можно чувствовать так. Думал, что моя жизнь – это месть, корабль, команда. А потом появилась ты. И всё изменилось. Ты изменила меня, Катерина. Сделала меня тем, кем я не смел быть. Я не хочу, чтобы ты уходила. Не хочу, чтобы ты возвращалась в свой мир. Останься. Здесь. Со мной.

Я молчу. Не могу говорить. Пальцы сами находят кулон на груди. Сжимаю его. Чувствую, как вода внутри движется. Она не останавливается. Никогда.

В моей голове проносятся картины. Лодка, ледяная вода, ночь, которая не кончалась. Чёрный корабль, встающий из тумана. Грубые лица, страх, цепь на ноге. Унижение. Злость. Бой. Шкиль. Корвин. Его руки, которые держали меня в шторм. Его глаза, когда он смотрел на меня. Слова ведьмы. Кулон. Капля воды, которая никогда не останавливается.

И я понимаю. Выбора нет. Не потому что он закрыт. А потому что я его уже сделала. Просто не говорила вслух.

Выдыхаю. Медленно. Смотрю на Корвина.

— Ты знаешь, что ведьма сказала мне? — говорю тихо. — Она сказала, что дом – это не место. Дом – это то, что ты выбираешь. Я не понимала тогда. Думала, что дом – это там, где я родилась. Где моя мама, папа, моя жизнь. Но я ошибалась. Дом – это где ты можешь быть собой. Где ты не боишься. Где тебя принимают таким, какой ты есть.

Я делаю паузу. Смотрю на него, на море, на звёзды.

— Я уже сделала выбор, Корвин. Сделала его давно. Просто боялась себе признаться.

Он протягивает руку. Кончики пальцев касаются моей щеки бережно, почти невесомо, но я чувствую это прикосновение каждой клеткой своего тела. Задерживаю дыхание. Закрываю глаза на мгновение, и в этом – всё. Мои страхи, сомнения, боль, которую я носила в себе. Они уходят. Остаюсь только я. И Корвин.

Его губы накрывают мои. Мягко, но настойчиво. Я не отстраняюсь. Не могу. Позволяю себе утонуть в этом, раствориться в нём, в его запахе, в его тепле. Отвечаю ему. Сначала робко, потом смелее, потому что внутри меня больше нет сомнений.

Рука Корвина ложится на мою талию, он легко приподнимает меня, усаживая на борт, прижимает к себе, и поцелуй становится глубже. Теперь я чувствую его дыхание на своей коже, его руки, которые держат меня так крепко, будто я могу исчезнуть.

Он словно изучает меня, пробует, запоминает каждую частичку меня. Его пальцы скользят по моей спине, по волосам, по шее, и я чувствую, как моё тело откликается на каждое его движение. Мир перестаёт существовать. Только Корвин. Только я. Только этот миг.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он отрывается от моих губ, проводит пальцами по моим волосам, смотрит в глаза, и я вижу в них всё. Голос Корвина звучит как обещание, как клятва, которую он даёт мне навсегда:

— Я не отпущу тебя. Никогда. Ты моя, Катерина. Мой дар богов.

И в этот момент воспоминание накрывает меня. Я слышу голос ведьмы, как будто она говорит мне сейчас, стоя за спиной: «В Семи морях есть места, где грань между мирами тоньше. Где ветер пахнет иначе. Где вода течёт не туда. Но чтобы их найти, нужна не карта. Сердце. Только сердце. Оно приведёт тебя туда, где ты должна быть. Если ты позволишь».

Она знала. Она видела, что я найду свой дом. Не по карте. Не по звёздам. По биению сердца. Он здесь. Рядом с Корвином. Где бы он ни бороздил просторы Семи морей. Рядом. Навсегда.

Смотрю на Корвина. В его глаза, в которых вижу своё отражение. Чувствую, как бьётся его сердце под моей ладонью: ровно, сильно, как прибой, который никогда не стихает, и тихо, почти беззвучно, но так, что он слышит каждое слово, говорю:

— Не отпускай.

Смотрю на кулон в своей руке. Вода внутри движется. Она не останавливается. Она течёт свободно и легко, как море вокруг нас, как ветер, который несёт нас вперёд. И больше не жду, когда она остановится. Больше не боюсь выбора. Потому что я его сделала. И я не хочу отменять.

Иногда выбор – это не точка на карте, а человек, рядом с которым ты готова плыть до бескрайности.

Смотрю на звёзды, на море, на Корвина. И улыбаюсь.

Мы идём к Альбе. Но куда бы мы ни держали курс, я уже дома.

Эпилог

Стою у поручня, смотрю на море. Солнце только встаёт, золотит воду, и ветер свежий, солёный, бьёт в лицо. Утро, как и многие другие на «Чёрной Луне», начинается с движения. Внизу возится Пит, гремит котлами. Я улыбаюсь.

Пальцы находят кулон на груди. Вода внутри движется. Она всегда движется. И я перестала ждать, когда остановится. Просто ношу его. Как напоминание.

— Корабль по правому борту!

Голос с марса. Замираю на мгновение. Сердце стучит быстрее. Но не от страха. От предвкушения.

Поворачиваюсь. Пит уже бурчит, вытирает руки о фартук.

— Похоже, завтрак откладывается, — говорю я.

— Похоже на то, — хмыкает он.

Палуба оживает. Команда разбегается по местам, и я смотрю на это и вижу не хаос, а движение. Слаженное, точное. Каждый знает, что делать.

Корабли сближаются. Абордажные крючья с лязгом впиваются в борт чужого судна. Мостки падают. И пираты «Чёрной Луны» перебегают на вражескую палубу.

Я вижу Шкиля. Он идёт первым. И он изменился. Раньше он был быстрым, юрким, бил исподтишка. А теперь идёт открыто. Уверенно.

Слышу одобрение в голосе Пита:

— Ты его научила. Ты многому их научила, Катерина. Не только драться.

Улыбаюсь, смотрю на абордаж. На то, как Бык сокрушает всё на своём пути. Как команда действует слаженно, без лишних движений. Это не просто бой. Это музыка. Ритм. Их жизнь.

Краем глаза замечаю его. Корвин на мостике. Стоит неподвижно, смотрит вперёд. Его голос режет воздух: короткие команды, которые держат весь этот механизм в равновесии. Он всегда там. На своём месте. Даже когда кажется, что он не участвует, он управляет всем.

Бой стихает. Пленников связывают. Трофеи грузят. Кто-то уже переходит на наш борт. Корвин спускается с мостика, идёт по палубе, и я вижу, как команда расступается перед ним, как кивают ему на ходу. Он останавливается на мгновение, встречается со мной взглядом. Коротко. Тепло. И идёт дальше.

Пит отходит к камбузу, ворчит про остывший завтрак. А я смотрю на море. На горизонт. На флаг с черепом, который развивается на ветру.

Я больше не та девушка, что стояла здесь в мокрой одежде и дрожала от страха. Я – часть этого корабля. Часть этого мира. И не хочу обратно.

Впереди ещё много горизонтов. Много штормов и штилей. Много боёв. И я хочу увидеть их все.

Сжимаю кулон. Вода внутри движется. Она никогда не остановится.

Как и я.