Деловая поездка в Кострому съела весь день. Из Угрюма мы выкатились двумя машинами ещё затемно, добрались к середине утра, и до самых сумерек я улаживал с ландграфом Черкасским цифры и сроки. Четыре часа тряски туда, четыре обратно, вместо сорока минут лёта — такого я не собирался прощать даже собственному складу. Тронулись назад уже в темноте, и я устроился на заднем сиденье головной машины, рассчитывая продремать до самого дома. Гаврила вёл ровно, без лихости, сберегая и подвеску, и мой сон; вторая машина, с четвёркой гвардейцев, держалась позади.

— Дольёмся у развилки, Прохор Игнатьевич, — виновато подал он голос на середине пути. — Ландграфские отпустили в обрез, у них у самих всё на счету. До города дотянем, только я на донышке возить вас не приучен. У развилки частная колонка, сколько езжу, столько торгует.

— Заезжай.

Колонку мы увидели заранее и вовсе не по вывеске: у съезда с тракта дрожало зарево огней. Хвост очереди выползал с площадки на обочину — полтора десятка машин, лакированные красавцы с гербами на дверцах да конторские грузовички чьих-то заводиков и мастерских. Машина в Содружестве — удовольствие дорогое, и очередь собралась под стать: мёрзла тут сплошь знать, вернее, мёрзли её шофёры, посланные хозяевами привезти хоть что-нибудь. Моторы никто не глушил, экономить начнут завтра, и над площадкой висело сизое облако выхлопа, подсвеченное фарами. В багажниках и кузовах поблёскивали канистры: брали впрок, на завтра, в которое никто не верил, и каждая канистра в чужом багажнике подгоняла очередь лучше кнута. Над колонкой торчал щит из свежей доски с криво выведенной надписью: «Отпуск — тридцать литров в одни руки».

Глядя на это, я отметил, что подобные надписи от руки в кризис стареют быстрее молока: утром на этой доске наверняка стояло «пятьдесят», к обеду «сорок», а слово «тридцать» писавший выводил уже с ненавистью.

— Вот тебе и дольёмся… — мрачно протянул Гаврила, пристраиваясь в хвост.

Я вышел размять ноги. Темнота и дорожное пальто без герба делали меня человеком без имени, и это меня устраивало: в очередях говорят вслух ровно до тех пор, пока не знают, кто слушает. Гвардейцам из второй машины я махнул оставаться на местах.

У колонки ругались.

Начиналось всё, судя по крикам, буднично: заправщик, тощий парнишка в тулупе с чужого плеча, опознал в очередном шофёре дневного знакомца. Тот уже заправлялся в полдень, а теперь пригнал ту же машину заново, рассчитывая на темноту и короткую память. Память у парнишки оказалась длинной, у очереди — ещё длиннее.

— Норма в одни руки! — надрывался кто-то из середины. — А у его барина, выходит, четыре руки!

— Барину моему прикажешь пешком ходить⁈ У барина моего лесопилка без солярки стоит! — непонятно к чему заорал водитель, наплевав на логику, ведь отпускаемые на этой заправке тридцать литров не могли спасти производство.

— У всех стоит!

Кто-то прыснул, разряжая напряжение.

Меж тем к колонке стягивались тулупы и ватники, крик набирал силу, и парнишка вертел головой между спорщиками, как между жерновами. По его лицу читалось главное: норму придумал не он, спрашивать будут с него, и бить, если до того дойдёт, тоже будут его, а против барского слова у него нет ничего, кроме кривой доски над головой.

Рядом со мной, у древнего грузовичка, сменившего пятёрку владельцев, курили двое шофёров. Пожилой, в собачьей шапке, дымил спокойно, по-хозяйски; молодой зыркал то на очередь, то на скандал, и папироса у него погасла.

— С чего оно так-то, а? — молодой кивнул на щит. — Сроду такого не было, чтоб бензин по счёту.

— С того, — старший затянулся и сплюнул под колесо, — что великий князь чугунку свою кладёт. Слыхал? От Угрюма до Мурома, а дальше, говорят, до самой Волги потянет. Возчикам эта чугунка, что гроб с музыкой. Вот бензин и прижали: посуху возить станет нечем, все грузы сами на рельсы переползут. Умно придумано.

— Ишь ты… — молодой покачал головой с уважением, какого заслуживает всякая складная подлость. — А я думал, случайность.

— У них случайностей не бывает. У них расчёт.

— А сам-то он на чём ездит? — не унимался молодой. — Тоже, поди, в очереди стоит?

Старший глянул на него, как на убогого, и не удостоил ответа. Вопрос и правда был глупый: князья в очередях не стоят, это знает каждый младенец. Я мог бы рассказать ему про сухие баки собственного вертолёта, и он не поверил бы ни единому слову.

Слушая всю эту ахинею, я размышлял о том, как меня хоронят вместе с извозом.

Злость поднялась горячей волной, и первым нелепым желанием было простейшее: повернуться, назваться и посмотреть, какого цвета станут их лица. Желание я задавил: спорить с толпой — занятие для дураков и глашатаев. Вместо этого я разобрал услышанное по фактам, привычно, как чужой боевой порядок. Слух был нелеп от первого слова до последнего: тепловозу солярка нужна не меньше, чем грузовику, моя же стройка возила щебень и шпалы этими самыми грузовиками, и душить извоз означало резать собственную экономику. Логика против слуха была бессильна, потому что держался он не на логике и не на фактах. Очередь мёрзла у пустеющей колонки и хотела одного: отыскать виноватого, желательно с гербом и чтобы ему можно было безнаказанно накостылять. Я подходил по двум статьям из трёх.

Спор у колонки тем временем дорос и до хозяев.

Из лимузина с грифоном на дверце выбрался сухой старик в бобровом воротнике и пошёл к колонке, не глядя по сторонам, походкой человека, отродясь не стоявшего ни в одной очереди и не собирающегося начинать это глупое дело. Шофёры перед ним расступались. Заправщик съёжился.

— Мой род, — голос у старика оказался неожиданно зычным, — защищал эту землю, когда предков остальных господ ещё не пустили дальше передней! Я не намерен ждать позади мужичья!

— Ждать не намерены, — из машины через три позиции уже шёл ему навстречу второй, плечистый, лет тридцати пяти, в пальто без знаков различия. Подойдя, он смерил старика взглядом сверху вниз. — Понимаю. Тяжело с непривычки. Мои люди в последний Гон удерживали крепостные стены, пока ваш род держал абонемент в столичной опере. Если здесь кому и положено первое место, то не за древность родословной.

— Щенок!

— Пустозвон.

Старик рванул с руки перчатку. Я повидал немало способов умереть, от достойных до дурацких, но смерть на дуэли за тридцать литров бензина не лезла ни в какие ворота: по нынешним ценам это было ещё и расточительно. Очередь подалась вперёд в предвкушении: дуэль у бензиновой колонки обещала стать лучшим событием сезона, и назавтра о ней рассказывали бы по всем трактирам княжества. Шофёры обоих господ уже протискивались к хозяевам, кто с лицом секунданта, кто с лицом человека, которому завтра искать новое место работы. Боковым зрением я заметил, как во второй нашей машине приоткрылась дверца и тут же закрылась: гвардейцы оценили расклад и ждали знака. Знака я не дал. Чужая глупость не повод для моей охраны возбуждаться.

Конфликт, сам того не желая, оборвал заправщик. Пока дворяне стояли грудь в грудь, он продолжал отпускать очередь и теперь тонко, с чистым отчаянием крикнул поверх голов:

— Кончилось! Господа, всё! Сухо!

Очередь выдохнула разом и осела, как тесто. Кто-то выругался, кто-то засмеялся страшным смехом, передние машины начали неуклюже выворачивать с площадки. Старик и плечистый остались стоять друг против друга посреди этого разъезда с перчаткой на весу, и неродившаяся дуэль их умерла сама собой: делить стало нечего. Драться из-за места в очереди к пустой колонке не стал бы и гимназист.

Первые люди княжества мерились древностью голубой крови из-за трёх вёдер горючего. От этого зрелища хотелось вымыть руки с мылом.

— Разогнать? — с надеждой спросил подошедший Гаврила.

В гвардии на любой вопрос мироздания есть два ответа, и второй из них — «разогнать».

— Едем домой, — бросил я, садясь в машину.

Муромец вырулил на тракт. Площадка с очередью ушла за поворот, и я поймал себя на том, что спиной чувствую её до сих пор. Меня в этой очереди не было, и всё-таки я в ней стоял: моим именем здесь объясняли каждый пустой бак. Виноватого очередь себе нашла, и этому факту чертовски обрадуются мои враги.

В Угрюм мы вернулись из Костромы в одиннадцатом часу ночи, и от восьми часов дороги у меня гудела спина. Наутро предстояло выезжать в Переславль, на заседание Палаты по делу Долгорукова, и по-хорошему мне полагалось немедленно лечь спать. В вестибюле резиденции ко мне шагнул мажордом Савва, извиняющийся ещё до первого слова:

— Ваше Высочество, с шести вечера вас дожидается граф Белозёров. Я предлагал ему перенести на утро. Он отказался.

Утром я велел найти к вечеру человека, который объяснит, куда делся керосин. Человека мне нашли быстрее, чем я рассчитывал, и им оказался мой собственный казначей.

В кабинете горела одна настольная лампа, и от этого сумрака день казался ещё длиннее. Германн поднялся из кресла мне навстречу. Выглядел он скверно: серое от усталости лицо, глубже обычного запавшие щёки, помятый за день ожидания костюм. От предложенного чая он отмахнулся, не заметив собственной невежливости. Одно это сказало о его состоянии больше любых слов. Обеими руками он держал папку в тёмном коленкоре, распухшую от закладок, и я сразу понял, что лёгкого разговора не будет.

— Ваш керосин потеряло моё ведомство, — сказал он вместо приветствия. — Знать об этом мне полагалось месяц назад. Весь день разбирался и привёз всё, что откопал.

— Садитесь, Германн Климентьевич. Разберём вместе.

Папку он положил на стол между нами. Её завели минувшим летом по моему же распоряжению, после совещания по строительству железной дороги, и на первом листе рукой отца Полины были записаны мои собственные слова: «Рано или поздно придётся решать, чем питать железную дорогу и чем снабжать армию, не кланяясь ни Баку, ни астраханскому мерзавцу». Сказано было гладко. Перечитывать это сегодня оказалось всё равно что получить оплеуху от самого себя.

— По порядку, Ваше Высочество. Первое, — Германн раскрыл папку и придвинул мне верхнюю сводку. — Коробковское месторождение — промысел под Котово — горит третий день. Столб огня видно издалека, добыча встала полностью, и сроков не называет никто: ни тамошний воевода Ртищев, ни его нефтяники. Отчего занялось, пусть выясняют сами, нам от их выводов легче не станет ни на каплю. Важно другое: котовскую нефть возили на перегонку в Новую Письмянку под Альметьевском, чтобы не платить Баку, и всё, что тамошний завод варил из неё, уходило на продажу окрестным княжествам. Теперь варить на продажу не из чего, и альметьевские отгрузки усыхают день за днём.

— Насколько помню, наше топливо с Ромашкинского месторождения под Альметьевском, и своей нефти Письмянка не лишалась.

— Не лишалась, и это второе, — он перевернул лист. — Завод встал восемь дней назад.

— Причина?

— На всякий случай напомню, как там у них устроено: Ромашкинское месторождение — крупнейшее в Содружестве, лежит к юго-востоку от Казани, и волочь сырьё оттуда вниз по Волге, к Каспию, выходит себе в убыток. Потому местные в своё время переплатили, выкупили у Баку перегонные установки и начали варить топливо сами; на этом вся их независимость от южан и стоит. Разведку и подъём пласта им ускоряют геоманты-нефтяники, редкая и дорогая ветвь земляной магии. Хозяев же у этого добра трое. Скважины все до единой стоят на альметьевской земле князя Тенишева, чей род татарского корня. У Марки Бугульма маркграфа Урусова нефти нет вовсе, зато она прикрывает всё поле с востока, от Степи. А перегонка, склады и весь вывоз — у купеческого совета Новой Письмянки, где верховодит торговый старшина Усманов, тот самый, с которым заключён наш контракт. Поделить промысел они так и не сумели, потому и владеют им сообща на троих в духе товарищества. Порознь они бы давно друг друга съели, да выйти из договора не может никто: рухнет цепочка от вышки до покупателя, и своя доля пропадёт вместе с чужими. Союз на взаимном страхе бывает прочнее иной дружбы, только ремонта он не оплачивает. Так и произошло…

Казначей перевёл дух и продолжил:

— Никакого злодейства в остановке завода нет: в этой тройке они всю дорогу грызутся за доли, ремонт перегонных установок отложили дважды, и установки своё отработали. Чинить их можно только бакинскими запчастями и бакинскими мастерами, других в Содружестве не существует, а Баку в разгар текущего топливного голода вежливо ставит всех в общую очередь. Очередь — до осени.

— До которой осени?

— Они не уточняют, — казначей позволил себе усмешку, кривую и безрадостную. — Дальше хуже. Наш контракт заключён с торговым старшиной Усмановым: он лицо купеческого совета, а совет — один из трёх письмянских совладельцев. Поэтому Усманов не может ни выполнить контракт, ни внятно объяснить, почему не может: он сам сторона той склоки, что остановила завод. Отгрузки сорваны все до единой, и неустойка по ним нас не греет ни капли.

— Почему тогда не купим на стороне?

— Третье, — Германн кивнул так, будто весь день ждал именно этих слов и заранее их оплакал. На стол легла пачка тонких листков: биржевые сводки, рапорты, выписки из контор, всё за последний месяц и всё с одинаково скверными цифрами. — Покупать нечего. Вести о пожаре в Котово разошлись по торговым каналам раньше, чем до моей канцелярии добралась первая казённая сводка: купцы живут слухами с бирж и пристаней, а не отчётами. Все, у кого есть деньги и цистерны, начали придерживать ещё на письмянской остановке, неделю назад, а после Котово рынок смело за два дня. Паника опередила статистику: объёмы ушли с рынка быстрее, чем упало само предложение, и, когда казна спохватилась и вышла покупать, брать было уже не у кого. Рынок вычерпан до дна. Подчеркну, Ваше Высочество: цена тут ничего не решает. По рознице она утроилась, я заплатил бы и пятерную, но товара нет ни за какие деньги. Казённых запасов — на считанные дни, дальше я останавливаю всё, что ездит, и выбираю, что остановить первым.

— Н-да…

— Скажу сразу, пока вы не спросили: закупиться загодя, сверх обычного, мы не могли и раньше. Объёмы отпуска регулируют и Бастионы, и наш поставщик, желающих хватает и без нас, а копить топливо на год вперёд никому не приходило в голову: его в Содружестве всегда было вдоволь, и такого кризиса никто не предусматривал.

В кабинете стало тихо. Перед глазами у меня стояла вечерняя очередь у колонки, только теперь она растянулась на всё княжество.

— Стало быть, цепочка замкнулась, — я откинулся на спинку кресла. — Котово и Письмянка сжали предложение, скупка вымела остаток, и на самом дне этой ямы оказался мой вертолёт.

— И тут мы подходим к керосину, точнее, к реактивному топливу, — Германн вытянул из-под закладки последний лист. — Летающих машин в Содружестве можно пересчитать по пальцам одной руки. Строит их один Париж и только на заказ, вы это знаете лучше меня. Рынок в десяток бортов второго производителя не прокормит, поэтому и топливо под них гонят в одном-единственном месте, в Баку. В турбину не льют ни бензин с колонки, ни солярку с эшелона, заместить нечем. У вашего борта одна топливная нитка, и тянется она через полстраны.

— И её перерезали, — мрачно подытожил я.

— Её упустили, — тихо поправил он. — Реактивное топливо не возят впрок: Баку отпускает его по расписанным окнам, малыми партиями. Прежде отправляли грузовым конвоем по Волге, теперь отправляют порталом в Гаврилов Посад. Своё окно снабжение прошляпило ещё месяц назад — о том почему так, расскажу дальше. Важно, что заявка ушла с опозданием и встала в хвост общей очереди. Имевшийся резерв копился под одного потребителя, вас, и таял без пополнения, а докупить теперь негде: в давке гребут любое готовое топливо, не разбирая сортов. Диверсии здесь нет, Ваше Высочество. Есть пропущенное окно и очередь, у которой не стало конца.

— Когда дойдёт очередь?

Германн развёл руками.

— Это вам не скажут даже за тройную цену. Слово этой зимы, как я погляжу…

— Тогда объясни мне другое, — я подался вперёд, переходя на «ты». — Почему об этом я узнаю на рассвете во дворе, от пилота? Почему не от тебя, месяцем раньше, с бумагой и сроками⁈

— Потому что и я узнал сегодня, — пальцы Германна нашли перстень на безымянном и медленно его провернули. — Галиев писал в снабжение через день, весь последний месяц. Ведал этой строкой делопроизводитель третьего разряда, человек настолько незаметный, что я сегодня трижды переспрашивал фамилию. А случилось вот что. Заявку в Баку на новую партию полагалось подать месяц назад — он её не подал. Забыл, замотался, теперь уже не важно. Когда спохватился, подавать пришлось с опозданием, в хвост общей очереди, и это значило сознаться, что проспал срок, и отвечать. Он не сознался. Галиев писал ему через день, весь последний месяц, а он твердил «идёт, ждите» и держал провал при себе, надеясь, что очередь дойдёт и топливо появится прежде, чем вскроется правда. Пересидел до того, что начавшийся топливный кризис добрался до вас раньше, чем до меня, — казначей поднял глаза, и в них стояло вымороженное спокойствие человека, который уже вынес себе приговор и теперь ждал только утверждения. — Папка называется «Топливо», и завёл её я. Этой нитки в ней не было. Вина целиком моя.

Я отодвинул сводки и помолчал. Перстень на пальце Германна за этот вечер накрутил, пожалуй, больше вёрст, чем мы с Гаврилой за всю дорогу.

Злиться на казначея было не за что: он единственный во всём княжестве вообще смотрел в нужную сторону. Спрашивать следовало с себя. Летом, на том самом совещании, я вслух назвал две вещи, от которых не намерен зависеть: чужие склоки и единственный каспийский вентиль. Оба капкана я разглядел издали, обошёл их на словах, взял короткий контракт на год, чтобы не влипнуть, и посчитал вопрос отложенным. Года не понадобилось — хватило пяти месяцев: чужая склока остановила важный для нас завод, а керосиновую нитку порвал мой же писарь, и запасной не нашлось, потому что вентиль на всё Содружество один. Оба капкана захлопнулись в одну и ту же неделю.

Гниль в тылу новостью не была. Не первый год я вычищал Приказы, и самое громкое ворьё давно отправилось по каторгам, только государственный механизм не отлаживается дочиста: вслед за вором всегда остаётся честный дурак, а честный дурак подводит в самый неподходящий момент. Керосин стал очередным напоминанием об этом.

— Знаете, что во всём этом самое поганое, Германн Климентьевич? — я побарабанил пальцами по коленкору. — Меня который год пытаются остановить войной, судами, золотом и клеветой. Целые коалиции стараются. А остановил делопроизводитель третьего разряда. Врагу, выходит, и стараться незачем: довольно одного тихого идиота, которому страшнее сознаться, чем угробить дело.

— Он будет наказан.

— Он будет допрошен, — оборвал я. — Отдайте его Крылову: пусть выяснит, дурак это или враг. Разница существенная, а на глаз её не видно. Галиев заслужил благодарность и премию из моих личных средств: он один в этой истории делал свою работу до конца. С вас, Германн Климентьевич, доклад: сколько казённого топлива, где оно лежит и на сколько дней его хватит при жёсткой руке. И отдельным листом — все строки вроде керосиновой: узкие, на одного потребителя, где провал виден только изнутри. Хочу знать, сколько ещё тихих людей сидит на критичных потоках. Меры будем принимать после суда, на свежую голову, и резать придётся по живому.

— Отчёт будет у вас к обеду, — Германн встал, и спина его распрямлялась с каждым шагом к дверям: казначею вернули дело, а оно держало этого человека на ногах надёжнее любых лекарств.

Дверь закрылась. Я остался наедине с папкой. За окном лежал тёмный, скупой на огни город; где-то в этом городе спали шофёры из очереди у развилки, и завтра они снова встанут к колонкам со своими канистрами и своим виноватым во всём князем. По факту так и есть. Должен был предусмотреть, даже если это физически невозможно.

Спать не хотелось совершенно. Я вернулся к сводке по Котово и начал читать всё сначала, медленно, донесение за донесением. Фронт, который я прозевал, следовало хотя бы выучить наизусть.

Белую Палату поставили на острове посреди Плещеева озера, и попадали в неё по широкому каменному мосту, пешком. Правило было старше самого здания: на остров не въезжал никто. Кареты, машины, свиты и гвардия оставались на берегу, и последние триста шагов всякий тяжущийся мерил ногами, на зимнем ветру. Тот, кто это придумал, понимал в смирении больше иного монаха. Я прошёл свои триста шагов даже с удовольствием: после вчерашних восьми часов дороги и сегодняшних двух с половиной ноги просили работы.

Зал внутри был выбелен до ряби в глазах, от стен до сводов, и ни одного герба Дом, где судят государей, не имел права на чью-либо именные символы. Только здесь князья были по-настоящему равны, и потому все одинаково этот дом ненавидели: другого равенства конфедерация Содружества за семьсот лет не выработала. В зале, где проходило наше заседание, на возвышении стояли семь кресел тёмного дуба, перед ними — два голых стола для сторон, а дальше, до самых дверей, тянулись скамьи, и сегодня на них не осталось ни ладони свободного места. Князь судился с князем из-за покушения на поезд, полный родовитых пассажиров. За таким делом Содружество следило, как за пожаром на соседней улице: с интересом и не отрываясь.

Публику я просмотрел, пока рассаживались: репортёрские ряды, костюмы чиновников, доверенные лица чужих княжеств. На гостевой скамье справа сидели четверо, которых Коршунов ещё загодя опознал, как агентов брянской и калужской княгинь.

Князь Долгоруков прибыл в сопровождении двух адвокатов, и спокойствие своё нёс перед собой, как хоругвь, как бы демонстрируя журналистом, что у него всё схвачено, ничего из ряда вон не происходит и вообще победа дело решённое. Понять его было несложно. Спину ему прикрывали бумага собственного Сыскного приказа, уже отказавшего мне в деле против графа, да правило: в своей земле князь сам себе судья. В рукаве вдобавок ждала контратака, о которой я знал заранее.

Семеро судей вошли без фанфар. Председательствовала Рыльцова, низкая полноватая брюнетка с пучком на затылке, которая в прошлый мой вояж в Переславль, входила в коллегию семерых судей, но не в качестве председателя. Она приняла у сторон древнюю короткую клятву исполнить принятое судом решение, и заседание началось.

Стремянников строил обвинение с неторопливостью сапёра, который знает, что один неверный шаг приведёт к взрыву, и каждый его аргумент подкрепляла бумага, ложившаяся на стол перед взглядами судей.

— Первое. Факт диверсии на железной дороге доказан и сомнению не подлежит, — заключение экспертизы и вещественные доказательства легли на стол. — Второе. Устроитель установлен: Его Сиятельство граф Меншиков публично, при полусотне свидетелей, признал содеянное; заверенная запись, репортёрская съёмка и показания очевидцев приобщены к материалам дела. Третье. Московский Арбитражный суд признал доказанными и факт диверсии, и её связь с компанией графа; решение вступило в законную силу и оспорено не было.

Он выдержал паузу и положил четвёртую папку.

— И последнее. Оплата исполнителей проводилась через торговую фирму, зарегистрированную в Рязани; на ней денежный след обрывается. Полномочия продолжить расследование имело одно лишь Рязанское княжество, и оно ими не воспользовалась. Подчеркну: участия в самой диверсии мы Его Светлости князю Долгорукову не вменяем. Вменяем иное: отказавшись расследовать след, обрубленный в пределах его владений, князь укрыл виновного и причинил ущерб суверенному Великому княжеству Угрюмскому, Владимирскому, Муромскому, Ярославскому, Костромскому, Суздальскому, Гаврило-Посадскому, Ковровскому и Покровскому. Квалификация: препятствование правосудию и укрывательство.

— Протестую, — юрист Рязани поднялся с места. — Уважаемый суд, деяние, положенное в основание обращения, совершено на территории Владимирского княжества. Включение в число потерпевших восьми прочих земель обвинением не обосновано; защита просит исключить их из требований.

Рыльцова выслушала его, склонив голову набок, с эдаким птичьим любопытством.

— Бойко, — одобрила она. — Обвинение, извольте обосновать список. И с цифрами, сударь: Палата любит арифметику.

— Обоснование приложено к обращению, лист восьмой, — Стремянников не оторвался от своих бумаг. — Объектом посягательства являлся не участок пути, а предприятие в целом. Железная дорога строится единой сетью на землях всего Великого княжества: участок Угрюм—Владимир действует, трасса на Муром размечена, продолжение к Волге проектируется. Крушение первого публичного рейса повлекло бы прекращение строительства на всех девяти землях. Потому прямой ущерб исчислен по месту посягательства, а упущенная выгода по каждому княжеству отдельно; расчёты Палате представлены.

— Лист восьмой… — Рыльцова отыскала страницу, провела пальцем по столбцам и не стала наклоняться к остальным шестерым. — Посчитано по каждой земле. Протест отклонён. Продолжайте, сударь, и не отвлекайтесь на бойких господ.

По залу прокатился смешок. Поверенный Рязани сел с лицом красным, как помидор.

— Мы закончили, ваша честь, — отозвался Стремянников.

Хорошо построенный бой я узнавал с любого места, хоть с холма, хоть со скамьи истца. Ни одного лишнего слова у Петра Павловича, ни единого аргумента впустую.

Ответ Рязани оказался не хуже.

— По существу обращения, — адвокат Рязани поднялся снова, и на этот раз говорил он негромко, и от этого зал слушал внимательнее. — Высокая Палата не апелляционная инстанция над судами княжеств, — поверенный Рязани говорил негромко, и от этого зал слушал внимательнее. — Сыскной приказ Рязани рассмотрел заявление и вынес решение в своём праве. Пересмотрите его, и завтра любой недовольный истец понесёт сюда любой отказ любого Приказа. Своего правосудия у княжеств не станет.

Двое из семерых судей согласно кивнули. Принцип конфедерации работал на ответчика, и работал честно.

— Есть и второе, — поверенный обвёл взглядом зал, и я понял, что сейчас будет главное. — Основание отказа обвинением не опровергнуто: признание получено при обстоятельствах, исключающих ответственность графа Меншикова за свои слова. Порок этот неустраним: освидетельствование в надлежащий срок не проводилось, и восполнить его сегодня не может ни одна экспертиза. Правило же, которому Палата следует со дня основания, гласит: неустранимое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. Слухов защита суду не предлагает: слухи не доказательство. Защита предлагает факт общеизвестный, а общеизвестное, по практике самой Палаты, в доказывании не нуждается: пол-Содружества убеждено, что при владимирском князе люди говорят то, чего говорить не собирались. Правдива ли эта убеждённость, защита судить не берётся. Защита ставит вопрос о допустимости: приняв такое признание, Палата узаконит всякое признание, чей порок нельзя ни доказать, ни исключить. Готова ли Палата жить с этим прецедентом?..

Зал загудел. Такое я слышал только на войне, за миг до того, как ломается строй. Четверо на гостевой скамье откинулись на спинки: процесс превращался из суда над Долгоруковым в суд надо мной. Жаловаться было не на кого. Бой при свидетелях я выбрал сам и знал, чем здесь отвечают на грязь: не криком, а следующим свидетелем.

— Вопрос о допустимости Палата принимает, — Рыльцова побарабанила пальцами по столу. — Обвинение, есть чем отвечать?

— Да, ваша честь. У на свидетель, — отозвался Стремянников. — Прошу выслушать его.

— Палата вызывает князя Голицына.

Дмитрий Валерьянович прошёл через весь зал, и гул стихал по мере его шагов: слово князя Москвы весило здесь больше любой папки. Присягнув, он не взглянул ни на меня, ни на Долгорукова.

— Я стоял в двух шагах от графа в тот вечер, — голос у него был ровный, скучный, голос человека, читающего опись.

— Графа Меншикова? — уточнила председатель.

— Именно так. Удержание чужой воли — работа, и работа тяжкая: чем дольше и тоньше ведёшь человека, тем ярче горишь для всякого одарённого рядом. Я маг не из последних. Ментальное давление той силы, которую приписывают Великому князю, я бы почувствовал. Его не было.

Поверенный Рязани приподнялся, но Голицын ещё не закончил.

— Граф говорил сам, тоном мастера, чья профессиональная гордость задета. Рассказчика, князя Платонова, он поправил трижды, никем не спрошенный, и злился, когда тот неверно излагал подробности диверсии. Человек под чужой волей так себя не ведёт: кукла с кукловодом не спорит. И ещё одно, — он повернулся к судьям. — Защита спросила, готова ли Палата жить с прецедентом. Отвечу вопросом на вопрос. Если чужая воля водит людьми так, что её не чуют маги в двух шагах, то недействительно всё: любая клятва, любая сделка, любая присяга, включая ту, что я принёс четверть часа назад, и любые слова, что Палата слышит сегодня от самой защиты. В таком мире судить нечего и незачем. Палате решать, в каком мире стоит этот зал.

Следом судьи приняли письменные показания Демидова и Золотарёва, свидетелей того же вечера. Версия защиты провисла: слово стояло против присяги, а у слухов не было ни имени, ни лица, у Голицына же было и то и другое.

Стремянников дождался тишины и попросил приобщить ещё два листа. Он даже голоса не поднял.

— Заверенные выписки из ведомостей рязанской казны. Виноват, что не подал их раньше. Не хотел прерывать защиту на самом интересном месте.

По залу вторым кругом прокатился смешок. Шутил Пётр Павлович раз в год, не чаще, и заряд лёг точно: когда он заговорил дальше, судьи ещё улыбались.

— Перевалочные базы графа Меншикова и его «добровольный» финансовый взнос поступили в казённое владение в ту же неделю, что и отказ Сыскного приказа. Даты прошу сличить. Высокой Палате не предлагается пересматривать чужое решение. Ей предлагается оценить, во сколько это решение обошлось Его Сиятельству.

Зал ахнул, как на ярмарке при качнувшемся канатоходце. Кивавшие судьи больше не кивали. Щит суверенитета треснул: судили уже не условную бумагу Сыскного приказа, а князя, которому за эту бумагу заплатили и весьма неплохо.

Рыльцова подняла руку, и гул опал.

— Вопрос ответчику. Лично, — она выговаривала слова так, что каждое становилось отдельным документом. — Ваша Светлость, почему Приказ вашего княжества не расследовал фирму, находящуюся в вашей собственной юрисдикции?

Долгоруков поднялся. При полном зале, под протокол, он заговорил о дотошном изучении обстоятельств, перешёл к неполноте материалов, помянул сложность межкняжеских юридических отношений и увяз, как телега в мартовской слякоти. С каждой фразой Михаил Павлович звучал всё менее уверенно и убедительно. Рыльцова его не торопила и не спасала. Отвечать впервые приходилось не безликому государственному органу, а ему самому, и без процедурной тени, из которой он воевал всю жизнь, князь оказался бесполезен, как соски на доспехе.

— Позволю себе напомнить Высокой Палате её собственную арифметику, — сухо добавил Стремянников, когда поток словоблудия князя иссяк. — Решение скрепляется клятвой сторон. Неисполнение карается санкциями всего Содружества. Рязанская казна кормится окским транзитом.

Вывод он оставил при себе, благо считался тот легко: упрись Рязань после проигрыша, и санкции закроют ей Оку вместе со всем прокормом. Речной транзит — это чужие грузы у рязанских пристаней, санкции же значат, что грузы пойдут в обход, и пошлину останется собирать с пустой воды. Дешевле было договариваться, не дожидаясь решения.

Сторона защиты попросила перерыва, и Рыльцова дала час. Долгоруков уходил в боковую дверь первым, адвокаты за ним, и по тому, как несли они свои папки, я понял, что им предстояло нелёгкое дело — уламывать собственного князя не прыгать с обрыва.

Час спустя один из двух адвокатов Долгорукова зачитал предложение. Сыскной приказ возбуждает дело против графа Меншикова по вновь открывшимся обстоятельствам; граф будет взят под стражу, распоряжение о том уже приложено; судебный процесс над ним пройдёт в гласном режиме, наблюдатели Угрюмского княжества будут допущены; Рязань посодействует исполнению московского судебного решения: арестованные активы компании обращаются в компенсацию и часть баз передаётся Владимирскому княжеству, остальное уходит на открытые торги.

Рыльцова повернулась ко мне.

— Ваше решение, истец?

— Я отзываю иск, — сказал я и сел.

Больше от меня ничего и не требовалось. Палата зафиксировала мировое соглашение тем же порядком, каким закрывала иски ещё в наш конфликт с Демидовым, Палата скрепляет принятое решение, и лист бумаги становится законом для семисот семнадцати княжеств. Старый механизм провернулся без скрипа.

Люди Одоевской и Хилковой ушли молча. Формальностей они дожидаться не стали, и правильно сделали: дома их ждал доклад.

Сидевшие же в зале репортёры усиленно строчили заметки в свои блоконы. Принципиальность прессы устроена как флюгер, стоит твёрдо, но всегда по ветру, и назавтра тем же листкам, что месяц лепили из меня коварного злодея-менталиста, предстояло с той же страстью восхищаться мудростью Переславской Палаты Правосудия.

Обольщаться я себе не позволил. Сегодня коалиции Одоевской прищемили руку, только и всего. В следующий раз она подготовится лучше.

Обратно по дамбе я шёл против солнца, и ветер с озера бил уже в спину.

В дверь не стучали.

Виктор Алексеевич Меншиков заметил это на четвёртый день. Потом уже не мог не замечать: вся его жизнь была устроена так, что в двери либо стучали, прося дозволения, либо он сам распахивал их не глядя, а здесь не осталось ни того, ни другого. В эту дверь не стучал никто, потому что никто в неё не входил. Дважды в сутки брякал засов, в оконце проезжала миска, шаги надзирателя стихали в конце коридора, и оставалась тишина, плотная, ровная, без единого голоса, который можно было бы оборвать.

Раз в неделю приходил Гурьев. Поверенный остался при графе последним из всех, и граф не обманывался насчёт причины: гонорар был уплачен вперёд, за год, а возвращать деньги Гурьев ненавидел даже сильнее, чем проигрывать. Он садился напротив, раскладывал бумаги и ровным голосом докладывал, как ухудшается ситуация.

Первая купеческая гильдия исключила Меншикова: её глава Рябушкин провёл решение, одобренное единогласно и, говорят, первым поднял руку, из чистого самосохранения. Клиенты переводили грузы конкурентам и на речные баржи, и бежали они не от страха перед Платоновым, а от самого имени графа, как от чумы. Обильно писали кредиторы: таких частых и сердечных писем он не получал ни от одной женщины даже в лучшие годы, и самые пылкие уже шли в суды. Тридцать тысяч машин проедали деньги каждый день своего существования, стоя по базам мёртвым железом, а выручки, которая годами покрывала этот аппетит, не существовало. Переманенные директора уводили за собой лучших людей целыми отделами. Слушая подобные дурные вести, Виктор Алексеевич всякий раз упирался в одно и то же: империю валил не вынесенный приговор, которого ещё не существовало, графа пока лишь арестовали на время проведения расследования, а то, что всё Содружество видело, как хозяин сам закопал свой бизнес.

Про транспортные базы Гурьев доложил отдельно. Часть арестованных площадок отошла Платонову, в зачёт возмещения ущерба по московскому приговору; остальное ушло с открытых торгов, и купили его те самые перевозчики-середняки, на которых граф тридцать лет презрительно смотрел сверху вниз, даже не запоминая фамилий. Теперь они делили его маршруты, буквально раздирая умирающее тело его империи. Рынок разошёлся по четырём или пяти компаниям из вчерашней мелочи, и монополия рухнула. Человек, каравший каждого, кто смел взглянуть на него сверху, смотрел теперь снизу на всех и никому не был интересен настолько, чтобы даже вспоминать его.

Переданные рязанскому госадарю базы не вернулись и вернуться не могли: добровольный дар княжеству переоформили задним числом ещё до ареста имущества обвиняемого. Бумага вышла безупречной: казна не отдала ничего, она лишь удержала своё. Следом дом Долгоруковых начал процедуру лишения Виктора Алексеевича графского титула. Титул этот отец купил у Долгоруковых же, за услуги рязанской короне; рука, когда-то дававшая, теперь отнимала. Симметрию граф увидел сам, бессонной ночью, глядя в потолок: деда, тогда ещё симбирского князя, собственный вассал тайком сверг посреди ночи; внука же собственный сюзерен раздевал средь бела дня. От такой мысли впору было взбеситься, а пришла одна усталость, как у пловца, выбившегося из сил в борьбе с сильным течением.

Процесс против него шёл при широкой огласке, как и было зафиксировано мировым соглашением. На передней скамье сидели наблюдатели Платонова, двое, с одинаковыми кожаными папками, и рязанский судья косился на них чаще, чем на свои бумаги. В зале крутили запись. Граф слушал собственный голос, который знал наизусть до последней интонации, и разглядывал деревянные волокна стола перед собой, потому что смотреть на лица слушавших было выше его сил. На третий день эксперт обвинения, разбирая техническую сторону, ошибся: назвал пол-оборота там, где стояла четверть. Меншиков поймал себя уже в движении: корпус подался вперёд, всё та же поправка была готова сорваться с его языка. Он разжал пальцы, вцепившиеся в столешницу, и сел ровно. Впервые в жизни он удержал свой глупый порыв исправлять чужую ошибку, но пользы в этой победе не было уже никакой.

Ментальная заноза, недававшая покоя, осталась при нём. Он так и не узнал, опоили его в тот вечер, околдовали или оплошал он сам, и лишь одно было несомненно: не узнает никогда, потому что ни доказательства, ни опровержения на свете нет и не будет. Для человека, который только на собственный ум и опирался, это была вечная пытка: либо его переиграли невидимо и безнаказанно, либо он сам утопил себя, и оба ответа были невыносимы, а третьего не существовало.

Приговор зачитали в четверг утром: каторга сроком на 15 лет. Зал выдохнул, репортёры рванули к дверям, наблюдатели Платонова сделали пометки, не переглянувшись. Граф выслушал стоя и не ощутил в себе почти ничего кроме пустоты. Умом он понимал: плаха была бы милосерднее. Казнь бывшего графа — целое событие, о казнённом говорят годами, спорят, жалеют, плетут вздор. О запертом забывают к весне.

Газеты добили его на выезде из суда. В зарешёченное окошко машины, в которой его конвоировали, влетел счастливый голос мальчишки-разносчика: «Язык довёл до каторги! Пятнадцать лет графу-болтуну!» Мальчишка выкрикнул это раз десять, пока фургон не тронулся.

Вот и вся память, понял Меншиков. В историю он входил не главой крупнейшей логистической компании Содружества, не аристократом, которого уважали даже князья, и не к мастером, разыгравшим лучшую свою партию против сильнейшего человека Содружества, а недоумком, сказавшим слишком много на чужом празднике.

Каторга встретила его теснотой, какой он не знал никогда: барак на восемь десятков душ, нары впритык, чужой кашель с обеих сторон. Газеты добрались туда раньше этапа, и кличка приросла с первого дня: Болтун. На каторге такое прозвище — второй приговор: с болтуном не делят ни хлеб, ни разговор, вдруг ещё донесёт охране.

Всю жизнь Виктор Алексеевич физически не мог дождаться, пока собеседник доберётся до сути: перебивал на втором слове и заканчивал за людей фразы, потому что чужая медлительность жгла его, как крапива. Времени у него теперь было сколько угодно. Собеседника — ни одного.

Костяшки счётов щёлкали в конторе нефтебазы до глубокой ночи.

Матвей Хлудов считал остатки сам, не доверяя этой работы никому: конторщика он ещё засветло отпустил домой, велев выспаться. Парень был честный, старательный и совершенно лишний при нынешней арифметике, потому что арифметика пошла такая, что от чужих глаз её следовало беречь пуще самой выручки. В жарко натопленной комнате горела лампа со светокамнем под зелёным абажуром, на столе лежали амбарные книги в потёртых переплётах, а за окном, в морозной темноте, потрескивали его ёмкости — четыре вкопанных цистерны и два наземных бака у южной стены Владимира. Содержимое их дорожало с каждым днём, и в этом смысле ночная работа со счётами была самым прибыльным занятием во всём княжестве.

Человеком Хлудов был на вид самым мирным: за пятьдесят, мягкое округлое лицо, такие же мягкие руки приказчика, привычка кланяться всякому входящему вполпоклона, будто извиняясь за причинённое беспокойство. Голоса он не повышал никогда и ни на кого. За тридцать три года торговли он твёрдо усвоил, что кланяться дешевле, чем спорить, а обещать вреднее, чем кланяться, и потому кланялся охотно, обещал редко и должен не был никому и ничего.

Вырос Матвей на каспийских пристанях, среди смолёных канатов, солёной рыбы и мазутных луж, и первую копейку заработал в девять лет, таская купеческие тюки. К двадцати пяти выслужился у астраханских купцов из мальчишек в приказчики. Наука там была нехитрая, но на всю жизнь: чужие деньги считай точно, лишних вопросов не задавай, а что сам обо всём этом думаешь, держи при себе. Десять лет назад он перебрался во Владимир, начал с одной колонки у заставы, через три года держал пять, ещё через два — нефтебазу. Настоящий его расцвет пришёл после заключения контракта с Транзит-Содружеством: автопарки компании глотали горючее цистернами, и годами хлудовские базы кормили меншиковские грузовики от Владимира до Нижнего. Опт давал девять десятых оборота. Когда компания рухнула, опт умер вместе с ней за один месяц, тихо и бесславно, как пламя в лампе, из которой вылили керосин. Остались розница у застав, гулкие полупустые ёмкости и обида на мир.

Считать Хлудов умел всё, включая обиды. Эта числилась у него самой крупной и самой безнадёжной. Кричать он не любил и не видел в крике ни смысла, ни прибыли. В угрюмском кремле сидел человек, разрушивший дело его жизни, точнее, сидел бы, будь тот государь нормальным человеком, но он даже кремль себе сладить отказался, выбрав обычное поместье! Сам же Матвей скатился при нём от торговли цистернами до канистр. Взыскать за такое было пока не с кого, но очень хотелось.

Теперь случай, похоже, представился сам.

С юга писали хорошие знакомцы, люди осведомлённые и на письма скупые. Вести приходили одна другой интереснее, и из каждой следовало, что дальше будет хуже. «Хуже» на языке торговли означало «дороже», а «дороже» для человека с полными ёмкостями означало слово «сверхприбыль», которое Хлудов не позволял себе произносить вслух даже наедине с собой, чтобы не спугнуть.

Днём на всех его колонках висели одинаковые таблички: «Топлива нет». Таблички не врали. Днём топлива действительно не было — ни для кого. Сам Хлудов в обед объезжал свои точки, стоял рядом с табличками, разводил мягкими руками и сокрушался вместе с отъезжающими ни с чем так искренне, что иные ещё и утешали его самого. Ночью топливо появлялось. К заднему двору нефтебазы подкатывали машины со знакомыми номерами, из тени выходил старший заправщик, шланг нырял в горловину, и бензин уходил по цене втрое против дневной. Расписок не писали, имён не называли; деньги переходили из рук в руки при погашенных фарах, и обе стороны понимали это молчание одинаково. Покупатели платили не торгуясь и благодарили шёпотом, будто им сделали одолжение.

Преступлением Хлудов свою ночную торговлю не считал и был по-своему прав: товар его собственный, плаченный живыми деньгами задолго до всякой беды, и никто не обязан продавать своё добро дёшево, когда оно нарасхват. Паники он не раздувал. Цену поднимал не он, её ведь поднимали сами покупатели: страх гнал их брать впрок, спрос подъедал остаток, а чем меньше остаток, тем дороже литр. Матвей всего лишь не мешал.

Сотрудники у него работали уже давно, люди прикормленные и молчаливые. Платил Хлудов не особенно щедро, зато без задержек, а когда два года назад сделалось совсем туго, не рассчитал ни одного человека, хотя приказчик прямо советовал распустить половину до весны. Такое запоминают. С колонок у него не уходили, и про ночную торговлю каждый знал ровно свой кусок: один принимал машины у ворот, другой держал шланг, а рассказывать об этом охотников не находилось.

Шёпот, что завтра бензина не будет никакого и брать надо сегодня, пока хоть из-под полы дают, витал вокруг его колонок уже который день. Кто пустил его первым, Хлудов не знал; его вообще не трогали ни подобные панические слухи, ни байки извозчиков про железную дорогу. Заправщикам он велел слухов не опровергать и с сердитым покупателем не спорить. Пусть себе злится. Злой платил быстрее спокойного клиента и почти не торговался.

Костяшки простучали последний столбец, итог дня лёг на поля гроссбуха, и Хлудов послюнил палец, перелистал назад, сверил с прошлой неделей, потом с позапрошлой. Выходило то, во что не верилось. Одна розница давала теперь больше, чем оптовые поставки в самые жирные меншиковские месяцы. Он отложил счёты и потёр переносицу. Потом посидел немного над раскрытой книгой, ничего уже не считая. После краха ему было, правду сказать, незачем вставать по утрам. Деньги тут были ни при чём. Теперь смысл вернулся. Рынок, отнявший у него всё, возвращал долг, и возвращал с процентами.

Матвей погасил лампу, запер контору и постоял на крыльце, слушая, как потрескивает мороз над его цистернами. Дышалось ему легко и вольготно.

Ноябрь выдался щедрым на скверные новости, и подземные цеха Гаврилова Посада я обходил в этот приезд едва ли не с удовольствием: на минус-уровнях никто не жаловался и ничего не просил, здесь исправно трудились. Люди в белых халатах на князя давно не оглядывались, и меня это устраивало. Где на государя пялятся, там работа стоит.

В этот раз обход прервался на втором часу. Максим Арсеньев, водивший меня по цехам в своём качестве технического директора Бастиона, у лифтовой клети отпустил сопровождающего и понизил голос:

— Есть ещё одно дело, Прохор Игнатьевич. Группа Нойманна упёрлась в тупик, и дальше без вас не пойдёт.

— Веди, — я кивнул на клеть.

Дальнее крыло начиналось за постами Веремеева: двое часовых у бронированной двери, рунная печать поверх замка, вход по журналу. Расписывался я в нём наравне со всеми. Правило это ввёл я сам и теперь исправно страдал от собственной предусмотрительности: единственный человек, которому никогда не сбежать от моих порядков, это я. Секретность майор держал исправно: чужеземных гостей Бастиона водили только в отведённое им крыло, а сюда не заглядывал никто без специального допуска.

За дверью открылся зал размером с плац. Ровный белый свет светокамней не оставлял теней, и в этой стерильной белизне посреди зала стояло железо: восемь танков «Каркажу» под брезентом, четыре РСЗО «Анимики» с зачехлёнными пакетами направляющих, вдоль дальней стены штабель контейнеров с дюжиной экзоскелетов «Вендиго». Сотни тонн смерти спали под тряпками, как боевые кони под попонами, и с тем же царственным равнодушием к мнению конюха. Стеллажи вокруг ломились от боеприпасов и запчастей из ремкомплектов, разложенных по полкам и подписанных бумажными ярлыками; на длинных столах лежали детройтские каталоги, обмерные кальки, картотека узлов. Пять с половиной месяцев инженеры грызли эту махину со всех сторон. Сами машины оставались нетронутыми.

Скальд назвал бы это сорочьим гнездом: натаскал блестящего и любуется. Ворон ошибся бы. Большая война с Бездушными придёт, и Хлад под Детройтом показал, какого она будет калибра. Дойдёт однажды до драки с Габсбургом или Меровингом — машины сгодятся и против людей. Детройт нужного количества не продаст даже не из скупости, а из банальной арифметики: один Бастион, производивший такой эксклюзив только для собственных нужд, девять земель вооружить не способен, и наш с ними контракт останется каплей в море.

Оставался неудобный вопрос того, что мы пытаемся повторить их уникальные разработки. Я придерживался мнения, что на подготовку к войне разрешения не спрашивают ни у союзников, ни у кого бы то ни было ещё. Тем более что торговать копиями их техники я не собирался, как и отбивать у Детройта покупателей. Мне нужно было просто защитить своих людей и извести тварей, а не заработать.

Курт Нойманн ждал у крайнего верстака, за его спиной переминались двое инженеров помоложе. Пруссак был выбрит, вежлив и сдержан: за год работы я не услышал от него ни одного лишнего слова.

— Докладывай, Курт.

— По каталогам и ремкомплектам мы прошли всё, что можно пройти, не вскрывая машин, — собеседник выложил на верстак толстую тетрадь, распухшую от закладок. — Ходовая часть, лафеты, механика направляющих, броневые сочленения. Здесь картина полная. Дальше начинается то, ради чего мы просили вас приехать. В сервоузлах «Вендиго» и в боеукладках «Каркажу» стоят заряды самоуничтожения. Детройт бережёт свои секреты даже в подарках.

В моё время дарёному коню в зубы тоже не смотрели — ровно до тех пор, пока один ярл не прислал соседу драккар с двумя дюжинами воинов под палубой. С тех пор я смотрю. И в зубы, и под палубу.

— Лезть вслепую я запретил, — продолжал инженер. — Одно неловкое движение, и вместо образца получим лом и жертвы.

— Правильно запретил.

— Просьбы две, Ваше Высочество, — Нойманн сложил руки за спиной. — Первая: снимите заряды. Вторая… — он помедлил, единственный раз за весь доклад. — Скопируйте. Как вы это делаете, никто из нас не понимает, но мы знаем, на что вы способны. Мы слышали невероятные истории, как вы создавали клинки и винтовки из чистой руды. Если вам под силу повторить сервомотор, нам не понадобится завод.

Инженеры за его плечом глядели на меня с верой, какой не добьёшься от прихожан иного храма. Люди, месяцами наблюдающие чудеса со стороны, начинают считать их бесплатными. Разубеждать словами я не стал: для этого в зале хватало металла.

Стянув перчатку, я положил ладонь на броню ближайшего Каркажу. Холод стали толкнулся в пальцы, и металл раскрылся для меня. Восприятие пошло вглубь слоями: катаная плита с рунными дорожками, сварные швы корпуса, броневые перегородки, торсионы подвески, коленвал в застывшем масле, топливные магистрали, жгуты проводки, снарядные ложементы. Сорок пять тонн развернулись в голове разом, до последней шайбы, до заусенца на резьбе. Анатомический театр, где вскрытие обходится без ножа.

Заряды нашлись сразу: шесть плотных цилиндров в боеукладке, каждый со взведённым ударником. Мимолётное усилие, и трансмутация прошла гладко, заставив ударники срастись с корпусами. Тем же порядком я прошёл остальные танки, РСЗО и контейнеры Вендиго, где вдоль каждой спинной шины пряталось по два заряда. Вся работа заняла меньше времени, чем рассказ о ней; так я когда-то глушил мины на подступах к крепости Волкодава, не сбавляя шага отряда.

— Забирайте, — я снял ладонь с брони. — Сюрпризов больше нет. Разбирайте что хотите.

Кто-то из молодых инженеров выдохнул на весь зал.

— Теперь твоя вторая просьба, Курт. Давай образец.

Из вскрытого контейнера мне подали сервомотор Вендиго, плечевой узел, цилиндр в два кулака размером. Минуту назад я видел его насквозь: обмотки, планетарный ряд шестерён, вал, подшипники. Лучшей карты у меня не будет. Рядом я положил болванку Сумеречной стали.

Металл потёк под моей Оружейной трансмутацией, как воск. Копия вышла из болванки быстрее, чем остыл бы чай: тот же вес, те же шестерни, та же резьба под крепёж. Нойманн принял её обеими руками, вставил в испытательную оправку, подключил кристалл.

Вал не провернулся.

Ни на волос. Снаружи копия была совершенной, внутри — мёртвой скульптурой: шестерни тёрлись там, где им положено катиться, посадки стояли не те и не там, а изоляции в обмотках не было вовсе. Я держал в руках кусок железа, старательно притворяющийся оружием.

Урок был старым и знакомым. В первый год в этом мире я так же скопировал револьвер по чужому образцу и получил бесполезную игрушку: барабан заедал, нарезы врали. Заработала копия лишь после того, как я разобрал и собрал оригинал столько раз, что пальцы запомнили каждую пружину, а металл стал продолжением мысли.

Копию я поставил рядом с образцом. Закон Оружейной трансмутации остался при мне: пределы собственной силы — не та тема, которой учат даже своих, и чем меньше людей знает, где они лежат, тем дольше их считают бесконечными. А сам принцип прост: нельзя создать то, чего не понимаешь. Я видел в этом узле каждую шестерню, но не знал, зачем она там и почему именно такая. Карта не заменяет понимания. Талант — не печатный станок, а рука мастера, и рука в подобных тонких материях не способна действовать в отрыве от головы.

Для наглядности я тут же скопировал броневую плиту и трак гусеницы. Обе копии Нойманн измерил и принял без единой придирки: простое тело я понимал насквозь, оттого оно и далось с одного касания. Напоследок я тронул ящик с антимагическими снарядами и получил в ответ глухоту.

— Аркалиевые будете делать руками, как и детройтцы.

— Значит, не выйдет, — ровно сказал Нойманн. Разочарование он не выдал ничем, кроме этой искусственной ровности голоса.

— Выйдет, только не так, как вы тут надеялись, и не завтра, — я обвёл взглядом ряды укрытых машин. — Эту технику я разберу до последнего винта и соберу обратно: оружие, которого не знаешь на ощупь, в бой не берут. Учителями будете вы. По механике меня поведёшь ты, Курт. Фишеру передашь гибридную установку: она родня его тепловозу, пусть сперва сам поймёт её до конца, иначе ему нечего будет мне объяснять. Ракетное топливо и начинку пусть варит Зарецкий со своей лабораторией: алхимию — алхимикам. Вахлову — сборка боеприпасов и полигон.

Настоящий смысл учёбы я оставил при себе: получить полное понимание каждого узла. Лишь после этого мой Талант сможет повторить чужое железо. Для инженеров пусть это будет причудой дотошного государя. Великий князь записывается в подмастерья к обычным механикам и инженерам. Скальду такого знать не полагалось: пищи для ехидных шуточек ворону хватило бы на год. Хотя никакого унижения для воина здесь не было: новый клинок пробуют на чучелах, новый лук пристреливают, новое оружие всегда изучают, прежде чем им бить.

— Порядок работ такой, — продолжил я вслух. — Первыми — снаряды к РСЗО. Следом сама пусковая. Потом экзоскелеты, танки — последним. Первый показ — на полигоне: копии против оригиналов, снаряд и направляющая. Дальше по результату.

— Принято, Ваше Высочество, — Нойманн уже писал в своей тетради.

Лестница шла от простого к сложному. Ракеты — единственное, что можно будет тратить, не объясняясь: реактивный снаряд сгорает при попадании цели, клейма на осколках не читают. Всему остальному дорога в арсенал, про запас и лежать до срока.

Лишний экзоскелет на моём бойце или неучтённый танк, использованный в деле, объявили бы всему свету, что я копирую детройтское железо без спроса, и скандал погубил бы разом и контракт, и отношения с единственным союзником за океаном. Запас куётся молча и всплывёт, когда грянет война, на которой будет не до обид. Когда великая нужда припрёт наплевать на возможные последствия рассекречивания этого добра.

Пусковая установка пойдёт первой, потому что она по железу немногим хитрее телеги, только прицельный артефакт к ней — отдельное ремесло, и осваивать его моим мастерам придётся самим. Дальше Вендиго с его десятками сервоузлов, в которых сидит половина детройтской школы: освоив их, я пойму и танк. Насчёт Каркажу я себе не врал: тысячи деталей, двигатель, гидравлика — это месяцы. Тем более что гонять его по полигону сейчас не на чем: солярку в княжестве считают по литрам. Хорошо хоть «Вендиго» ест кристаллы Эссенции, а не бензин.

Уходя, я задержался у поста и добавил Веремееву работы: караулы вокруг крыла удвоить, списки допуска вести майору лично, отчёт о любом постороннем любопытстве к этому крылу класть на стол Коршунову в тот же день. После Детройта в сторону княжества внимательно смотрела разведка и Габсбурга, и Меровинга, и чем позже они узнают, что растёт в этом подвале, тем дольше проживут их иллюзии на счёт собственной силы.

— К моему возвращению расчисти место у верстака, Курт, — велел я уже от дверей. — Ученик из меня строптивый, зато прилежный.

Артём Стремянников приехал в моё поместье в Угрюме к вечернему докладу и разложил бумаги с банкирской аккуратностью: ровно, угол к углу. Много лет в московском банке он прожил среди цифр, не терпящих суеты, и в Аудиторском приказе эта привычка стоила дороже слепого рвения. Очки, дорогой костюм, зализанные назад тёмные волосы: раздобревший банкир как есть. Девять земель он держал в голове до последней копейки.

Крылов приехал вместе с ним и молча устроился у окна: высокий, сухой, с проседью в тёмных волосах и аккуратными усами, Григорий Мартынович располагался в комнате так, что о нём забывали до его часа.

— С чего начнём, Артём Николаевич?

— С людей, Ваше Высочество, — он снял очки и устало потёр переносицу. — Точнее, с того, что их нет.

Дальше пошёл доклад, который я предпочёл бы не слышать. Аудит девяти территорий Артём пока тянул, хотя его ревизорам давно было впору разорваться. Крылов держал правопорядок от Мурома до Коврова, и следователи Григория Мартыновича неделями ночевали в машинах. С межеванием выходило хуже всего: комиссий требовалось втрое больше, чем есть, и это по нижней границе. Масштабирование реформы пожирало людей быстрее, чем их успевали готовить.

Подписанный в начале сентября указ переводил крестьян всех девяти земель с барщины и оброка на аренду. До деревни указ доезжал только руками межевой комиссии: она отмеряла барские наделы, оценивала землю и подписывала договоры, и там, где комиссия не побывала, вся реформа существовала лишь в газетах.

— Значит, нужно найти людей, — обронил я и сам услышал, как пусто прозвучали слова.

— Негде, Ваше Высочество, — Артём даже не стал смягчать. — Вербовщики сидят во всех девяти столицах, и люди идут: казённое жалованье нынче манит. Только из десятка пришедших годятся трое, из троих один не врёт о себе, и этого одного ещё месяцами надо учить и просвечивать вдоль и поперёк. Готовых я выгреб подчистую, они работают на пределе

Н-да… Грамотность, честность и неподкупность по отдельности встречаются в природе довольно часто. Все три разом — примерно как трёхглавый пёс: слышали про Цербера все, не видел никто.

Тысячу лет назад главный враг сидел напротив: за столом переговоров, за крепостной стеной, за строем щитов. Врага можно было переиграть, сломать, зарубить. Теперь врагом оказалась банальная арифметика человеческой производительности. Реформа, которой полагалось освободить крестьян моих княжеств, рисковала захлебнуться не в сопротивлении дворян, а в собственной нехватке рук.

Варианты мы перебрали за четверть часа. Переманивать землемеров и писарей из соседних княжеств — полгода на переезд, проверку, тренировку и присягу, и с каждым приедут чужие привычки, а у доброй половины отыщутся иные хозяева. Просить приказчиков у купеческих гильдий — считают они быстро, только служат прибыли, а лишний метр, отрезанный в нужную боярину сторону, это тоже прибыль. Ждать выпусков академий — два года, которых у реформы нет. Стоящих вариантов осталось два.

— Офицеры, — сказал я, вспомнив недавний доклад. — Ландграф Ковалёв докладывал не так давно, что бойцам не хватает дела. Сотни грамотных людей, приученных к дисциплине и карте. Офицер умеет снять местность, измерить дистанцию до врага и составить рапорт, который не стыдно подшить; межевание из того же теста. И главное — над ним висят данная присяга и трибунал, а не честное слово. К каждой комиссии добавьте и пятёрку дружинных бойцов: охрана, посыльные, чёрная работа по лагерю.

— Помещики взвоют: военные меряют их землю, — Артём побарабанил пальцами по папке. — Завтра в газетах напишут, что мы запугивает дворян.

— Пусть воют. Вой их я переживу.

Пятёрки я вписал не столько ради охраны, сколько ради самих этих людей. Ковалёв тогда назвал и цену безделья: тысячи обученных вооружённых мужчин без задачи опасны сами по себе, а настоящего дела для дружин мы пока не нашли. Пусть стерегут землемеров и таскают вешки. Занятый боец обходится казне дешевле скучающего.

— Тогда второе, — Артём вернул очки на нос и подвинул мне лист с расчётом. — Сейчас мы учти штучно: берём одного кристально честного из десятка и возимся с ним, как с княжеским наследником. Предлагаю ставить обучение на поток и брать всех годных, тех самых троих из десятка, не дожидаясь, пока каждый докажет святость. Народ для этого есть: выпускники уездных училищ, канцелярские писари, толковые конторщики. Шесть недель обучения — устав, обмер, счётное дело. Готовить будем не конкретно межевиков, а сотрудников моего Приказа: комиссии станут полевой проверкой, и кто пройдёт деревни чисто, тот дорастёт до ревизора. Реформа кончится, а люди останутся. От жулья же спасёмся не первоначальным строгим отбором, а порядком: работа парами, состав пар тасуем без предупреждения, поверх — выборочная перепроверка, как в пилоте.

— Честных на девять земель всё равно никто не наберёт, — согласился я. — Кто продастся, того выловит перепроверка, остальным займётся Григорий Мартынович. Считай обе линии принятыми, списки жду как можно скорее.

Артём сделал пометку и покосился на окно. Лёгкая часть доклада кончилась.

— Теперь ваша очередь, Григорий Мартынович.

Крылов поднялся, раскрыл свою папку и поверх артёмовских листов положил карту, утыканную флажками.

— Сводка по деревням, Прохор Игнатьевич.

Доклады с мест ложились один к одному и складывались в систему. В суды помещики больше не шли и жалоб не писали: после чагинских исков охотников тягаться с казной в открытую не осталось. Действовали тише и грязнее. В одной деревне старосте намекнули, что зима длинная, дрова кончатся, а лес-то барский. В другой мужикам, подавшим на аренду, наутро потравили посев. В третьей не грозил никто: просто пополз слух, что кто первым подпишет, того первым и припомнят, когда чиновник уедет, а барин останется.

— Флажков на карте четыре десятка, — Крылов повёл пальцем по Ярославлю, Костроме, Владимиру. — Комиссии приезжают по графику, а подписей нет. Мужики молчат и в глаза не смотрят.

— Что раскопали ваши люди?

— Механику, — Григорий Мартынович перевернул лист. — Через старост передают «послания»: кто подпишет, того с семьёй выселят. Кое-где подключили приходских батюшек, и с амвона звучит, что грех против барина есть грех против Бога. А где решили не мелочиться, там первому подписавшему пустили красного петуха. Ограничились предупреждением, и в ту ночь сгорел сарай, а не изба с женой и детьми. Поджигателя мы взяли, он уже даёт показания на пославшего.

Я смотрел на флажки и видел за ними то, чего не было в сводке. Одиночными арестами эту проблему не решить: помещика можно посадить, но помещиков — сотни. Пятёрки солдат при комиссиях прикроют землемеров, только помещик не дурак воевать с охраной: он бьёт по мужику, который после отъезда комиссии остаётся с барином один на один. Страх, который дворяне вколачивали в этих людей веками, работал уже сам, без приказа и без поджогов, он был встроен глубже любого указа. Бумага говорила мужику «теперь будешь жить лучше». Вся прожитая жизнь отвечала: не верь и не высовывайся. Против опыта длинною в целую жизнь моя бумага пока не тянула. И ведь это мы ещё до освобождения крепостных не дошли…

Об эту трещину я уже спотыкался мыслью в Детройте, когда узнал, что в моё отсутствие началось брожение умов и недоумки типа Шубина повылезали из нор. Всё, что я выстроил, держится на моём личном авторитете, а не на привычке людей к закону. Такая привычка растёт годами, как лес, и подгонять её криком и ударами бесполезно. Быстрый рычаг у меня был ровно один: сделать так, чтобы крестьянина, подписавшего аренду, было кому защитить не через месяц, когда до уезда доедет следователь, а на следующее же утро.

— Итак, Григорий Мартынович, — я подошёл к карте с флажками. — Первое: поджигателей и авторов подобных «посланий» — под суд. Дела проконтролируйте лично. Каждый арест и каждый приговор снимают люди Суворина, чтобы деревня видела не слух о далёкой каре боярина, а саму кару со всеми подробностями, с лицом и фамилией. Второе, Артём Николаевич: выездные судьи едут впереди комиссий. Сначала человек в мантии объясняет мужикам их права и отвечает на вопросы, потом землемер берётся за мерную ленту. Третье: Градскому — заказ на пьесу ровно про это, — больше для себя, чем для них проговаривал я. — На сцене барин стращает мужика, мужик всё-таки подписывает договор аренды, а приехавший судья ставит барина на место по закону. Финал простой: подписавший остаётся с наделом, стращавший — с носом. Театральные труппы его и так колесят по деревням, пусть везут туда эту историю. Четвёртое: в деревни, где аренду подписали, ставим первые магофоны и даём номера дежурного в ближайшем Сыскном приказе. Пусть каждый барин знает: жалоба долетает до следствия раньше, чем остынет зола. Григорий Мартынович, проработайте на местах, чтобы к таким звонкам отнеслись максимально серьёзно.

— Сделаю, — сухо отозвался Крылов.

— Магофоны дороги, Ваше Высочество, — банкир в Артёме пересилил аудитора. — Казначейство спросит.

— Я передам Белозёрову, что магофон дешевле провальной реформы.

Он записал и это, спорить не стал. Быстрой отдачи я не ждал: пьесам и судьям предстояло месяцами, если не годами, догонять то, что делалось розгами столетиями. Направление было верным, остальное решалось упорством.

— Сводку по деревням — раз в неделю, на мой стол, — подвёл я черту. — Посмотрим, чей урок деревня выучит быстрее: барский или мой.

Утро выдалось звонким от мороза, и князь Семён Давыдович Абамелек-Лазарев был доволен. Снег лежал по пояс, сосны стояли в плотной наледи, лыжня к стрелковой позиции была накатана с вечера. По правую руку, в тридцати километрах отсюда, дымил Чёрмозский округ, где рубили его уголь. По левую, за Камой, Краснокамское и Полазненское месторождения качали его нефть, и его же завод перегонял её в топливо. Восемь с половиной тысяч квадратных километров тайги, пашен и заводов подчинялись здесь одному человеку, и весь уральский промышленный пояс ездил, плавил и грелся на пермском горючем. Бастионы, Палаты и чужие смуты лежали отсюда безнадёжно далеко: любой чужой приказ доезжал до Урала остывшим. Расстояние служило Перми крепостной стеной, а зима — рвом. В этом устройстве мира князь не находил ни единого изъяна.

Гостя он принимал на охоте, и это было решение, а не совпадение. Великий князь Платонов напросился на разговор сам; загон на секача был назначен ещё на прошлой неделе; менять свои планы ради чужих желаний Семён Давыдович отвык лет тридцать назад. Хочет говорить о делах, пусть говорит под соснами, на морозе, наравне с егерями.

Облава катилась издалека широкой дугой. Псы работали грамотно, голоса их то сливались, то рассыпались по лесу, загонщики покрикивали в положенных местах.

Делом занимались свои егеря, приписанные к охотному двору, выросшие при деле, как их отцы при домнах и скважинах. Людей Семён Давыдович содержал в порядке. Девять с лишним тысяч душ, принадлежащих ему лично, были расписаны у него по заводам и промыслам узлами одной машины, и машину эту он обслуживал честно: сытный харч, фельдшер в каждом посёлке, школа при конторе. Грамотный машинист обходится дешевле сломанного станка, а надорванный работник — расточительство, за которое он снимал управляющих. Его называли добрым хозяином и почти не врали. Спроси кто-нибудь его людей, хотят ли они воли, он бы даже не разгневался, он попросту не понял бы вопроса: гайку не спрашивают, хочет ли она слезть с резьбы.

Оттого озвученную публично угрюмскую затею с освобождением крепостных он числил не ересью, а порчей имущества. Покойный белгородец Юсупов поднял против неё сословное знамя, вылез на трибуны спасать всё дворянство разом, собрал на себя все молнии и кончил с клинком в горле на глазах у всего Содружества. Семён Давыдович знамён не поднимал и сословий не спасал: его беспокоил в первую очередь его род и его вотчина — Пермь. Юсупов защищал право владеть людьми, пермский князь права не видел вовсе — видел машину, которую предлагают раскрутить на ходу, доломав окончательно, и спорить об этом полагал занятием для сумасшедших. Себе он положил одно: угрюмским порядкам за Камой не бывать.

Абамелек-Лазарев стоял на позиции с винтовкой на сгибе руки: воронёный ствол, ложе карельской берёзы, пристреляна на сто шагов. Седьмой десяток князь разменял давно, а на облаву по-прежнему выходил сам: до номера дошёл на лыжах своим ходом, винтовку держал твёрдо, и в короткой ухоженной седой бороде намерзал иней.

Платонов расположился в трёх шагах, спиной к лесу. Оттуда и гнали зверя. Предложенную винтовку гость отвёл ладонью и стоял в распахнутом пальто, без шапки, со спокойствием человека, находящегося посреди собственного кабинета. Спокойствие это раздражало князя сильнее любых слов: человеку на чужой земле полагается хотя бы оглядываться.

— Далеко же вы забрались от своих рельсов, Прохор Игнатьевич, — первый ход хозяин сделал с самой участливой миной. — И, говорят, прибыли на колёсах: ваш знаменитый вертолёт нынче отдыхает. Керосин, слышно, стал редкою вещицей.

Участия в этих словах было на копейку, осведомлённости — на рубль: пусть гость знает, что Пермь осведомлён о ситуации на чужих землях не хуже его собственного казначея. Заодно и посмотрим, как он это проглотит.

— Стал, — легко согласился Платонов. — Ничего, вернётся: я терпеливый. А долгая дорога не прошла даром: ваше хозяйство успел рассмотреть в подробностях. Богато живёте, Семён Давыдович.

Комплимент был вежлив и повёрнут остриём к хозяину. Двусмысленности гость ронял умело, но без удовольствия, как человек, надевший чужой сюртук по случаю; тем внимательнее стоило его слушать. Про себя князь отметил главное: приехали сюда не только за соляркой, приехали изучать его территорию.

— На богатство моё многие смотрят издалека, — Абамелек-Лазарев широким жестом обвёл горизонт. — Вблизи у нас скучно: снег да тяжёлая работа. Так что же привело — праздный интерес или дело?

— Интересов у меня и дома хватает, — улыбки в ответ князь не дождался. — Дело.

Перечислял гость коротко, по-военному: требуется солярка в больших количествах, а также бензин, договор на год вперёд, пермские объёмы взамен выпавших письмянских. Слушал Семён Давыдович со вкусом, не перебивая: положение собеседника в качестве просителя нравилось ему куда больше самого собеседника.

Цену Абамелек-Лазарев назвал сразу, не дожидаясь торга, и назвал с лёгким сердцем: против летней она была задрана в несколько раз, и скрывать это он не считал нужным.

— Котово горит, Прохор Игнатьевич, — пояснил князь почти ласково. — Новая Письмянка стоит. Когда продавец на рынке остаётся практически один, цену устанавливает он. И заметьте, не я вас граблю: рынок грабит вас моими руками.

— О цене будем говорить во вторую очередь, — Платонов даже не поморщился. — Прежде ответьте, готовы ли вы покрыть наши объёмы?

Князь ждал либо торга, либо злости. Не дождался ни того ни другого, и это было по-своему неприятно: человек, которому задранная цена безразлична, приехал не торговаться.

— Увы, — Семён Давыдович развёл руками, держа винтовку на сгибе локтя. — Свободных объёмов — ни цистерны. Всё расписано уральским заводам до весны.

Это была ложь. Оба это знали, и каждый знал, что второй знает. Уличать хозяина гость не стал: вежливая ложь — тоже ответ, и вполне исчерпывающий.

Про себя причину отказа князь формулировал, думая в первую очередь не о коммерции. Сорок лет он собирал эти земли в безотказно работающий механизм и собрал так, что почти не кланялся ни Баку, ни Бастионам, ни всей конфедерации Содружества. И вот над всем выстроенным появилась новая ступень: вчерашний пограничный воевода объявил себя Великим князем, и 717 земель сделали вид, что так и надо. В громких словах о новом титуле Семён Давыдович расслышал одно: кто-то встал выше него. Прощать такое он не умел и учиться не собирался.

Вторая причина была проще и мерилась деньгами. Компания «Транзит-Содружество» годами оставалось крупнейшим покупателем пермского дизеля, а этот человек разнёс детище графа Меншикова в щепы за квартал, и дыру в сбыте пермская казна чувствовала бы до сих пор, если бы не удачно подвернувшийся топливный кризис. За обе обиды гость ещё не ответил, и продавать такому человеку горючее по сходной цене князь не собирался.

Поверх обид лежал ещё и расчёт, холодный, как утренний наст. Каждый месяц топливного голода перекраивал карту сбыта в пользу Перми, и чем дольше гость будет побираться по чужим дворам, тем сговорчивее приедет в следующий раз. К началу нового года цену можно назначать уже не в рублях, а в конкретных условиях. Ждать Семён Давыдович умел лучше всего остального.

Облава надвинулась. Голоса псов сорвались в злобный, рвущий лай, близко захрустел валежник.

— Ваша Светлость, идёт! — крикнул старший егерь с края просеки.

Кусты на краю просеки лопнули. Секач вышел махом, тёмный, литой, на добрых полтораста кило, и пошёл наискось через просеку, выбрасывая из-под копыт снежную пыль. Абамелек-Лазарев вскинул винтовку слитным, за сорок лет заученным движением, повёл стволом, выбирая упреждение…

Выстрелить он не успел.

Воздух перед гостем взорвался коротким хлопком. Над снегом мелькнула блестящая линия, и скрылась в звере.

Секач ткнулся рылом в снег на полном скаку, перекатился через голову и пропахал борозду до середины просеки, и наступила тишина, в которой медленно оседала поднятая зверем снежная пыль. Когда туша замерла, из левой глазницы у неё торчала длинный металлический прут, навроде вязальной спицы. Хозяин Прикамья медленно опустил ствол.

Ни жеста, ни слова, ни вспышки силы. Собственный дар у князя имелся, и как работает боевая магия, он знал не понаслышке: силу перед ударом собирают, разгоняют, ей дают выход. Здесь не было и всплеска. Гость даже не повернул головы на вепря. Платонов всё это время держал князя взглядом, не спуская с него глаз ни на миг.

Старший егерь смотрел то на прут, то на гостя, и на лице его шла тяжёлая работа мысли: рождалась лучшая охотничья байка его жизни, рассказать которую не выйдет никому — не поверят.

Сзади скрипнул снег: двое телохранителей шагнули ближе, ладони легли на магические жезлы.

— Отставить, — бросил князь через плечо, не повышая голоса. — Прохор Игнатьевич не станет делать глупостей.

Вслух вышло почти светски. Внутри у Семёна Давыдовича кипело: в его лесу, на его охоте, Платонов взял его зверя походя, между двумя фразами о солярке. Так с ним не обходился ещё никто.

Одно воспоминание всё же царапнуло, старое, из самого начала пути. Молодым наследником он стоял в бакинском дворце, где хан, не торгуясь, а назначая, продавал ему перегонные установки втридорога, и Абамелек-Лазарев подписывал, потому что сила была не на его стороне. В тот день он поклялся никогда больше не быть вторым и с тех пор исправно покупал силу, как уголь: маги по контракту, охрана, нужные судьи, чужие долги. Сила, стоявшая сейчас в трёх шагах от него, в прейскурантах не значилась. Чувство было то же самое, как тогда в Баку, и Семён Давыдович затолкал его туда же, как и в прошлом, а сверху придавил привычным словом: глупые фокусы.

Хозяином Семён Давыдович остался даже сейчас.

— Чисто взяли зверя, Прохор Игнатьевич, — похвалу он выговорил без запинки, только скулы отвердели на миг. — Егеря будут рассказывать об этой охоте до весны. Трофей по праву ваш: велю подать кабанью голову к ужину.

— Не трудитесь, Семён Давыдович, зверь ваш, — от трофея Платонов отмахнулся так же легко, как от карабина. — И простите за самоуправство, рука сама отреагировала. Она смолоду бьёт первой всё, что летит в мою сторону.

Извинение было издевательски вежливым, и второй слой князь прочёл без словаря: в сторону этого гостя лучше не лететь ничему — ни зверю, ни пуле, ни пермскому отказу.

— Полезная привычка… на охоте, — уронил князь. — В моих лесах зверь смирный: не дразните его, и он вас не тронет.

— Не привычка, Семён Давыдович. Опыт, и он однообразен, — Платонов говорил ровно, не громче, чем о ценах. — Кто искал со мной вражды, тот её находил. Все, кто искал. Кончалось это для них прескверно, а мне всякий раз было жаль потраченного времени. Отношения если не дружеские, то хотя бы партнёрские обходятся дешевле обеим сторонам.

— Убедительно излагаете, — винтовку князь перебросил на локоть стволом в сторону, соблюдая приличия, которых уже не чувствовал. — Только не путайте пермское радушие с пермской сговорчивостью, Прохор Игнатьевич. В своей земле я сам решаю, кому продавать свою нефть.

— Безусловно, — Платонов кивнул без тени спора. — Пока эта нефть ваша, решать вам.

Ударения он не сделал ни на одном слове, и оттого «пока» прозвучало отчётливее любого крика. Секунду они смотрели друг на друга поверх мёртвого вепря.

Прощание вышло коротким: Платонов поблагодарил за охоту, хозяин пожелал лёгкой дороги. Псы, единственные до конца честные участники переговоров, проводили колонну гостя лаем: они одни сказали всё, что думали. Договорённостей так и не достигли.

Семён Давыдович постоял над тушей. Егеря ждали команды свежевать, псари сдерживали собак. Прут из глазницы он вытащил сам, повертел в пальцах и бросил в снег, а трофей велел отдать псам.

Вкус к сегодняшней охоте у него пропал. К двум старым счетам, повешенным на гостя, прибавился третий.

От пермских лесов до Новой Письмянки шесть сотен километров, и каждый из них обошёлся моей колонне литрами бензина, который в княжестве был наперечёт. Ирония нехитрая: за топливом я ехал, топливо сжигая.

Начинал я с Перми не по глупости и не из любви к длинным дорогам. Маршрут сложился из свободных дат, а не оптимальной логистики. Сбор всех участников товарищества согласовали заранее, и ближайший день, когда все трое совладельцев могли сесть за один стол, нашёлся только в конце недели. Просиживать эти дни в ожидании я не стал: раз уж ждать всё равно, займусь другим делом. Так Пермь и вышла первой — не ближе прочих, зато на неё как раз хватало свободных дней.

Прошедший разговор я перебрал в уме за обратную дорогу не один раз, и с каждым разом он нравился мне всё меньше. Твёрдо я знал немногое. Абамелек-Лазарев отказал мне раньше, чем выслушал. Я услышал ложь про отсутствие свободных объёмов, слепленную настолько лениво, что сама небрежность была посланием. Дальше начинались догадки — причин князь не называл, а читать чужие мысли я не умею, что бы там ни болтала дурная молва.

Принимали меня не в кабинете или в тронном зале, а на морозе, не найдя свободной минуты, будто докучливого соседа, а не государя, что говорило о реальном отношении ко мне и моему титулу яснее любых слов. Насчёт второй причины догадаться было не сложно, благодаря торговым сводкам: компания Меншикова брала пермский дизель тоннами, и этот сбыт умер моими стараниями.

Третья возможная причина опиралась на банальную логику: кто хочет продать, тот торгуется, а кто не торгуется вовсе, тот ждёт, что покупатель дозреет и будет согласен на любые условия. Если я прав, к новому году со мной свяжутся повторно. По сути, князь выдерживает меня, как коньяк в бочке.

Пермь из списка поставщиков пришлось вычеркнуть: такие не продают, пока не решат, что победили, а доставлять ему это удовольствие я не собирался. Секач, снятый у него на глазах, стал чётким предупреждением. Дошло ли — не знаю. Пермь сохраняет независимость за счёт солидного расстояния от европейской части Содружества и веры в то, что до неё никому не дотянуться. Подобная логика заслуживала проверки, только не в этот год: сейчас мне нужна была солярка, а не новый фронт.

Новая Письмянка — иной разговор. Пермь мне ничего не обещала, потому и отказ её был законным. Здесь же завод оставался моим законным поставщиком, по бумагам обязанным лить мне топливо круглый год. Дожимать его я ехал всерьёз, и злость, копившаяся от самой пермской просеки, была в этой поездке лучшим попутчиком.

Мёртвый завод оказался виден издалека. Ни дымов над трубами, ни факела над горелкой: воздух над Новой Письмянкой стоял чистый, как над деревней, и для завода такая чистота вызывала ассоциацию с покойниками. Перегонные колонны серебрились инеем во всю высоту. На работающем железе иней не держится…

Торговый старшина Карим Фаритович Усманов встретил меня на крыльце конторы без свиты и без заготовленной речи: невысокий, плотный, с круглым гладким лицом и мягкими руками конторского человека; на пальце — массивный перстень-печатка, тулуп наброшен поверх домашней одежды. По тулупу было видно, что человек живёт при заводе безвылазно. Слова он отпускал по одному, тихо и медленно, как копейки из сдачи. В конторе жарко топили, на столе соседствовали счёты и гроссбухи; писаря он отослал сам, прежде чем я успел попросить.

— По мою голову приехали, Ваше Высочество?.. — поинтересовался он вместо приветствия. В голосе не было ни страха, ни вызова, одна лишь усталость.

— Приехал спросить, где топливо по моему контракту.

— Стало быть, за ней родимой, — Усманов невесело усмехнулся, блеснув золотым зубом, тяжело сел и подвинул мне через стол верхний гроссбух. — Топлива нет и не будет, пока стоят нефтеперерабатывающие установки. Скажу сразу и без обиняков: отгрузки сорвал не я. Операционные расходы на переработку мои, тут не поспоришь. Вот только сами установки мне не принадлежат: их, как и качалки, к слову, покупали у Баку в складчину, и это общее имущество. А потому капитальные расходы тоже общие. Чинить их в одиночку я не вправе, и денег таких у меня нет. Моя треть на ремонт собрана и лежит в банке, могу выложить хоть сегодня. Двух других третей нет.

— Это правда?

— Чистая, — отозвался и сам удивился своей прыти собеседник.

Интересно девки пляшут…

Напротив меня сидел заложник собственного завода, который рад бы исполнить контракт хоть завтра, и давить на него было всё равно что допрашивать погорельца о причинах пожара.

— Когда съедутся остальные совладельцы?

— Как и сговорено, сегодня к обеду, — старшина глянул на меня исподлобья. — Тенишев-младший приедет, Альметьевск рядом. Именно младший, Ваше Высочество, и лучше вам знать заранее: Адель Рустамович слёг ещё летом, лекари не обещают, что доживёт до весны. Урусов приедет, но терпения от него не ждите: у него Степь. Рейды со стороны Восточного каганата и Казахской Степной Орды порой докатываются и досюда, не размениваясь на Оренбург или Самару. Знают, что мы здесь неплохо устроились…

— Мне хватит и часа.

Опаздывать Тенишев себе не позволил: ровно к назначенному часу Марат Аделевич вошёл в контору с кислым лицом. Живьём я Тенишевых не видел, только на снимках в коршуновских справках, но сына узнал бы и без представления: отцовская прямая спина, смуглое лицо, тёмные миндалевидные глаза под тяжёлыми веками, коротко стриженная чёрная борода, пока без проседи. Даже печатка на пальце была отцовская, знакомая по тем же снимкам. Различие нашлось одно: Адель Рустамович на всех карточках выглядел неторопливым человеком, за которым всегда сохраняется последнее слово, а наследник и стоять умудрялся нетерпеливо, притоптывая. Молодой, лет двадцати пяти, в дорогой шубе; поклонился он ровно настолько, насколько требовал мой титул, и ни на волос ниже.

— Отец плох, — сообщил он раньше, чем я спросил. — Альметьевском в настоящий момент правлю я и говорить буду за наш род.

Тимур Касымович Урусов приехал следом за ним, на армейском вездеходе с заиндевелыми бортами: кряжистый, широкий в кости, лет пятидесяти, в полевой форме без фальшивых орденов и наградных лент; лицо обветрено до красноты, седеющие усы свисают ниже подбородка по степному обычаю, на скуле белеет старый рубец от клинка. Руку он жал коротко; на левой кисти у маркграфа не хватало двух пальцев. Сел он лицом к двери и положил на стол часы циферблатом к себе.

— Говорите, господа, — предупредил маркграф голосом, сорванным на степных ветрах. — К ночи мне надо быть обратно на заставах.

Свара началась с третьей фразы и пошла по кругу, протоптанному задолго до моего приезда.

— Позиция рода простая, — Тенишев говорил в стол, не глядя на Усманова. — Нефть наша. Скважины наши, земля наша, риск наш. Много лет Альметьевск отдавал сырьё по ценам, которые рисовались вот за этим самым столом, и я эти прейскуранты поднял и перечитал. Пусть установки чинит тот, кто на нашей нефти наживался перегонкой.

— Наживался! — Усманов хлопнул ладонью по гроссбуху. — Вот они, мои барыши, каждый год прошит и пронумерован, читайте на здоровье. Товариществу тридцать два года, доли прописаны: треть, треть и треть. И качалки, которые поднимают вашу нефть, Марат Аделевич, куплены на те же три доли — прикажете снять их со скважин и поделить? Капитальный ремонт всегда был общим. Мой расчёт готов, с печатью. Дело за двумя подписями.

— За одной, — поправил Урусов. — Моей не будет. Складчину я не оспариваю: за установки мой род платил наравне со всеми. Только с осени Степь неспокойна, я держу сорок застав по усиленному расписанию и людей хороню чаще, чем вы чините задвижки. Свою треть за этот год я уже внёс — жалованьем живым и пенсиями вдовам. Хотите деньгами — сперва посчитайте, во что вам двоим обошлась бы моя граница нараспашку!

Каждый был прав. В том и состояла вся мерзость положения: каждый был прав со своей колокольни и потому не собирался сдвигаться ни на вершок.

Я слушал ругань и раскладывал склоку на части, как заклинивший затвор.

Годами их мирил не трезвый разум и не устав товарищества. Их мирила возможность отложить крупные расходы. Любой спор о ремонте кончался одинаково: латали дёшево, капитальный переносили на год, и сама отсрочка была для всех троих маленькой общей победой: никто не заплатил большой суммы, все остались при своих, порадовавшись чистой прибыли. Каждая отсрочка тихо съедала кусок ресурса установок. Теперь железо доехало до точки, где латать уже нечего: капиталка или ничего. Инструмент, которым здесь два десятилетия гасили ссоры, исчез вместе с последним запасом прочности машин.

Топливный голод довершил дело. Пока солярка стоила разумно, завод был источником ровного среднего дохода: из-за такого грызутся по мелочам, но такое не ломают. Кризис перекроил цену, и каждый за этим столом уже посчитал: кто в этот год держит работающую цепочку от скважины до цистерны, тот держит состояние. Каждый захотел кусок пожирнее, в том же заподозрил двух остальных, и всем троим стало выгоднее драться за большую долю стоящего завода, чем взять честную треть работающего.

А спусковым крючком этой ссоры стал тот, кто сидел напротив меня, в дорогой шубе и с отцовской печаткой. Старики за все это время выучились не доводить до края: уступить в мелочи, смолчать о лишнем расходе. Наследник края не чувствовал, а в отцовских негласных уступках видел слабость — награбленное, отнятое у его рода. Хуже всего было то, что он не интриговал. С интриганами я знал как обращаться. Марат Тенишев искренне восстанавливал справедливость, как он её понимал, обиженный за отца и гордый по молодости, и такого не сдвинуть ни деньгами, ни страхом.

Породу эту я знал давно, и за тысячу лет она не поменялась. Наследнику не терпится доказать, что он ни в чём не уступает отцу и твёрдо стоит на ногах. Именно потому он первым делом берётся за отцовское дело: рушит устоявшиеся договоры, рвёт налаженные связи. Даже от выгоды такой откажется, если выгоду нашёл не он. Каждый разрыв кажется ему шагом из отцовской тени, оттого остановиться он не может. Со стороны видно то, чего не видит он сам: ни одно из его решений ему не принадлежит. Всякий его шаг по-прежнему отмеряет отец, только теперь с обратным знаком: где старик уступил бы, сын упрётся, где старик смолчал бы, сын хлопнет дверью. Таких глупых отпрысков я навидался ещё, имея дело с конунгми и ярлами. Чем они кончали, тоже помню. Доказывая, что не слабы и не зависимы, они выглядели слабыми вдвойне и зависимыми стократ, а в доказательства уходило отцовское наследство — кусок за куском.

Смотреть на это со стороны я мог долго, только приехал я не смотреть, а решать проблему. На третьем круге я выложил на стол своё: казна Владимира вносит недостающие две трети немедленно, как аванс за топливо, в зачёт поставок по контрактной цене. Не подарок и не заём: деньги сегодня, солярка после ремонта. Усманов подался вперёд всем телом. Урусов покосился на свои часы и промолчал, и молчание означало согласие.

— Нет! — Марат Тенишев подскочил так резко, что качнулся стул. — Владимирские деньги сегодня — владимирская воля завтра. Один наш контракт вы уже держите, теперь хотите взять весь промысел? Отец, может, и согласился бы. Отец соглашался много лет подряд, потому нас и обирали при богатейшем поле Содружества! Со мной не выйдет, господ!

Дверь за ним ударила так, что задребезжали стёкла.

Изначально поставленный диагноз подтвердился, оказавшись, увы, неизлечимым.

Идиот…

Утираться я не стал, гневаться тоже. Сейчас это бессмысленно. Я смотрел на дрожащую дверь и строил следующие шаги. Пока Альметьевском правит сын, договариваться в Письмянке не с кем: гордость бумаг не подписывает. Значит, за стол нужно вернуть того, кто эти бумаги подписывал всю жизнь. Лекари не обещали старому князю весны — что ж, у меня в княжестве есть люди, которые спорят со смертью, и спорят вполне успешно, а если совсем припрёт, обращусь к Оболенкому. Милосердием тут и не пахло: я просто возвращал в игру человека, с которым можно вести дела, и человек этот будет знать, чьими стараниями дышит. А глупый мальчишка подождёт своего часа там, где ждут все наследники: за отцовским плечом.

— При Аделе Рустамовиче, — тихо сказал мне Усманов, когда Тенишев вышел к своей машине, — мы бы уже сговорились, Ваше Высочество. Старый князь взял бы лишнее на себя и смолчал, мы с Урусовым доложили бы своё. Так и жили год за годом…

— А теперь наследник считает, что всё это время его отца обирали.

— Считает, — не стал спорить старшина. — И, может, себе не врёт. Только по его счёту выходит, что должны ему все разом, а первые в очереди — мы с маркграфом.

Урусов уехал, бросив с порога, что слово своё слово он сказал и другим оно не станет. Усманов же достал из гроссбуха лист с витым гербом.

— И вот ещё, чтобы вы не думали, будто всё упирается в наши деньги. Ответ бакинской конторы, получен на прошлой неделе. Читайте сами.

Баку не отказывал никому. Баку вежливо ставил всех в одну очередь: мастера расписаны до следующей осени, запчасти к перегонным установкам по предоплате и в порядке поступления заявок, внеочередного рассмотрения не предусмотрено, с пожеланием доброго здоровья. Ни умысла, ни попытки торговаться. Одна деловая неторопливость конторы, к дверям которой выстроился весь голодный рынок: душить никого не требовалось, достаточно было не спешить.

На обратном пути я перебрал свои рычаги по одному.

Силой здесь было не взять. Бить некого: не враги, а совладельцы, каждый в своём праве, и земля под ними суверенная. Ввести дружину на чужой промысел значило подарить готовый casus belli тем, кто с лета ждёт от меня военной агрессии: по такому поводу кворум соберётся быстрее, чем моя колонна дойдёт до дома. И даже Императорская воля не решала ничего. Согни я всех троих рогом над договором, у мёртвого железа не прибавится ни мастеров, ни запчастей, пока Баку не выполнит свою часть.

И своё предложение оплатить недостающую часть я оценил критически. Заплатить за их склоку из своей казны значило купить не поставщика, а трёх иждивенцев, твёрдо выучивших, что любую их ссору оплачивает Владимир. К следующей поломке они рассорились бы снова, уже в расчёте на меня.

Уезжал я ни с чем, но не пустой.

Починить этот завод я пока не мог, даже вернув в строй Тенишева-старшего. Гнилой оказалась сама схема, при которой мои нужды зависят от чужой договороспособности и чужого вентиля. Купить источник нельзя, отбить нельзя, ждать некогда — значит, надо менять схему целиком: своя нефть и своя перегонка, без каспийской очереди. Быстрых решений тут не было. Это дело не быстрое, но важное.

А пока решения нет, оставалась паника, и гасить её предстояло тем, что под рукой. Этим я и собирался заняться дома, где меня ждали дела.

По возвращении доклад в Угрюме Германн начал с гостей, которых я не принимал.

— Ивановские купцы, Ваше Высочество. Первая и вторая гильдии, одиннадцать человек, — казначей раскрыл папку и развернул её ко мне через стол. — Аудиенции у вас не просили, шли прямиком ко мне: «обсудить торговые условия». Держались как случайные гости.

— Отдельно от Дулова, их князя.

— Подчёркнуто отдельно. Князь о поездке знал, но благословения не давал, запрета, правда, тоже, — палец Белозёрова опустился на колонку цифр. — Я озвучил им конкретику, как вы велели. Годовой контракт на обмундирование армии и Стрельцов, беспошлинный ввоз товаров на территорию всех девяти земель, кредиты Земельного банка под расширение мануфактур. Просили сутки на расчёты, а уехали в тот же вечер: считать, полагаю, начали ещё в приёмной.

— Что насчитали?

— Отчёта мне не прислали, — казначей позволил себе скупую улыбку. — Дальше могу только гадать. Из моего опыта такие цифры купцу спокойно спать не дают. Стало быть, вернулись домой и осаждают Дулова снизу, а формула у них сейчас одна на все гильдии мира: «Теряем деньги каждый день, пока вы думаете». Если я прав, моего участия больше не требуется: арифметика работает сама.

Скорее всего Белозёров был прав. Купец любое зло меряет в убытках: война у него — убыток, чума — убыток, а задумавшийся князь — убыток вдвойне, потому что может совершить какую-то дичь хуже войны и чумы вместе взятых.

Помедлив, Германн добавил уже без улыбки:

— Одна странность, Прохор Игнатьевич. Под конец разговора спрашивали про топливные квоты для своих грузовиков, осторожно и между делом, будто о погоде. Я ответил уклончиво: кризис, нормы пересматриваются.

Значит, информация об очередях у колонок добралась и до купцов, не имеющих отношения к торговле топливом. Вопрос я отметил и отложил в дальний ящик: ткани возят не цистернами, перебьются.

Сомнений по Иванову у меня не имелось. Своё предложение я отправил Дулову пару недель назад: условия вассалитета для города, титул и самоуправление для рода, приглашение в Угрюм — договорить остальное с глазу на глаз. Ответа не приходило. Дулов славился привычкой не спешить, и торопить его я не видел смысла

Механика была отработана ещё на примере Коврова: сперва купцы пересчитывают барыши, потом сами волокут князя к столу переговоров, и князю остаётся выторговать почётные условия да место при новом дворе. Дулов — торговец до костей. С торговцем спор один: о процентах. Цифры его дожмут.

Через несколько дней в кабинет ступил Коршунов и выложил первую из своих бумаг.

— Вести из Твери. Разумовская открыла Торжку кредитную линию из княжеской казны, официально — «помощь соседям в трудный год». С той же недели тверские конвои встали на новгородский тракт: охрана чужих караванов за счёт княгини. Для Торжка это спасение: город живёт извозом и золотным шитьем, а охрана обозов с началом кризиса подорожала втрое. Тверь, по нашим сведениям, в качестве условия помощи предложила им и договор вассалитета. Новоторжский совет уже торгуется, только о мелочах: сколько стражи оставить в городе, кому содержать ямские станции. По оценке моих людей, к весне будет подписан договор. Совет и самоуправление остаются у Торжка, оборона и внешние сношения отходят Твери, тверской гарнизон встанет на стены.

Я перелистал сводку. Схему я узнал с первого взгляда, целиком и полностью: кредит вместо осады, безопасные дороги, и торг о мелочах при давно решённом главном. Княгиня Разумовская пошла по моим стопам. Варвара Алексеевна, севшая на тверской трон в семнадцать и удержавшая его, училась быстро и у лучших.

— Разумовская — живое доказательство, — подытожил я, возвращая листы барону. — Опробованная мною модель пошла в тираж, и с этого дня счёт объединений будет расти без моего участия. Остальные правители тоже попытаются наложить волосатую лапу на соседние земли. Если можно Платонову, почему не им?..

— Так точно, Прохор Игнатич. Вот и вторая бумага на эту же тему, — на стол лёг ещё один лист. — Орёл. Там сговорена помолвка: наследник княгини Одоевской и княжна Ухтомская, единственная дочь орловского князя. Подробности собираем.

— Что дарят на такую свадьбу, барон?

— Наблюдателей, Прохор Игнатьевич, — Родион даже не улыбнулся. — Мы уже отправили.

Больше эту новость мы не обсуждали: сватовство само по себе не событие, событием станут дальнейшие события.

Третью бумагу Коршунов держал в руках на мгновение дольше, чем предыдущие.

— Иваново. Позавчера в доме фабриканта Гарелина собирался закрытый совет мануфактурщиков, десять человек. Присутствовал и сам Дулов. Наш человек передал разговор почти дословно, запись приложена целиком.

Я открыл рапорт.

Дом купца первой гильдии Ивана Михайловича Гарелина стоял окнами на его же фабрику, и князь Вениамин Савельевич Дулов весь вечер видел за плечом хозяина освещённые корпуса: три смены, восемь сотен станков; пропитание трети города зависело от одной семьи. В кабинете, где, кроме князя, собрались девятеро, роскоши не водилось. Дубовые шкафы, конторка, на стене под стеклом образцы ситца за сорок лет; хозяин таких стен мог позволить себе говорить с князем прямо и пользовался этим правом ровно настолько, насколько требовало дело. Среди бумаг на столе Дулов заметил стопку свежих газет. Передовицы были брянские.

— Не подумайте, что мы вздумали решать за вас, Вениамин Савельевич, — начал Гарелин, когда прислуга вышла и двери закрылись. — Решать вам, на то вы князь. Просим об одном: прежде чем решить, посмотрите на то же, что видим мы. Говорить буду не о суеверных страхах, а о фактах.

Говорил он негромко, без единой угрозы, и оттого каждое слово воспринималось серьёзнее крика. Первый факт фабрикант вложил, как патрон в барабан револьвера.

— Затеянная Великим князем реформа. Аренда вместо барщины — только первый шаг, и Платонов этого не скрывает: на весь свет объявлено, что после нового года выйдет указ о полной воле и о переводе земли в крестьянскую собственность. Сроки названы, до февраля рукой подать. Теперь примерьте это на нас. Отпустите ткачей, и половина уйдёт в первый же год: кто на землю, кто на казённые заказы во Владимир. Дешёвые руки — всё, на чём стоит ивановская цена. Не станет их, и корпуса пойдут под склады и притоны.

Всё это Дулов знал и сам: об указе в Содружестве говорили громче, чем о очередной интрижке князя Бабичева. Примерить обещанную волю к ткацкому производству он до этого вечера не удосужился, а промышленники, судя по лицам вдоль стола, удосужились давно.

— Второе, — Гарелин налил себе воды, но так и не отпил. — Год назад я сказал бы: прижмут — переведу фабрики в Рязань, подальше от Владимира. После недавнего суда в Белой Палате я так не скажу: до Рязани он дотянулся, не введя ни единого солдата. Расписал соседям цену упрямства, и Долгоруков открыл ворота сам. Теперь говорю: уведу в Тверь. Пока могу — в Тверь. Со мной уйдут восемь тысяч рабочих мест. Кем вы останетесь, князь, в городе ткачей без ткачества?

Ответа он не ждал и продолжил тем же ровным голосом:

— Третье — Меншиков. Первый делец Содружества, полстраны ездило на его машинах. Итог: пятнадцать лет каторги, титул отбирают, дело раздербанили конкуренты. Вот что при Платонове бывает с большим делом, вставшим поперёк его интересов. Пусть каждый за этим столом спросит себя, у кого из нас дело маленькое?..

По кабинету прошло движение, хотя Гарелин ничего для этого не сделал: кто-то потянулся к графину, кто-то принялся нервно разглядывать свои ладони.

— Юсупов, — негромко подсказали с дальнего конца.

— Четвёртое, да. Суверенный князь, зарубленный в собственной усадьбе на глазах у всего света. Прав он был или нет, судить не берусь. Смотрю на итог: Платонов не завоёвывает несогласных. Несогласные при нём просто умирают.

Пятый факт Гарелин приберегал, Дулов понял это по паузе.

— Вы ездили осенью к соседям, Вениамин Савельевич. Ковров, Покров. Говорят, видели довольного Трубецкого, школу, отменные дороги. Я верю, что там и вправду кисельные реки и молочные берега, а теперь вспомните, в чём убеждена половина Содружества: при владимирском князе люди говорят то, чего говорить не собирались. Палата эту идею похоронила по всем правилам, с музыкой, однако слухи-то остались. Спросите про Платонова кого угодно, из тех, кто ему служит, все довольны. Вот только так не бывает. Люди мелочны и обидчивы, и начальство хулят за его спиной только в путь. Не сомневаюсь, вы и сами способны сложить дважды два, отчего Платонова только нахваливают. Так чего после этого стоит ваша поездка?..

Единственное твёрдое знание, добытое собственными силами и последние месяцы служившее ему опорой, обесценилось за одну фразу. Возразить было нечем. Доказательств у людской молвы изначально не имелось, потому и опровергнуть её какими-либо фактами было тяжело.

— Шестое — топливо, — Гарелин кивнул на окно, за которым стояла зимняя тьма. — Контракт на обмундирование щедр, я проверял цифры и выглядят те заманчиво. Только гляньте на заказчика. Земли его мёрзнут в очередях у колонок, и его же люди винят его чугунку. Казна тушит топливный пожар. Контракт хорош, пока у заказчика есть чем платить. Будет ли этой казне чем платить через год — вопрос открытый.

Дулов пригорюнился.

— И седьмое, последнее. Кострома, — голос фабриканта впервые отвердел.

Дальше Дулов мог не слушать: это он знал сам и помнил не из чужих рассказов. В семьдесят седьмом году костромской князь Баратаев пришёл на Иваново-Вознесенск войной. Город отбился, но хоронил своих неделю; Дулов, тогда молодой наследник, запомнил не сражения, а очередь подвод к кладбищу. Кострому здесь не простили, но и не трогали тридцать с лишним лет: силы были равны, и обе стороны это знали.

— Равенства больше нет, — Гарелин выговаривал слова медленно и тяжело. — Теперь глядите, что выходит. Кострома нынче ландграфство одного из людишек Платонова, и за ней стоят восемь других земель. И нам предлагают самим пойти под ту же руку, сделав вид, что между нашими городами ничего не было? И куда тогда девать пролитую кровь?..

Семь фактов лежали перед князем, и добавить к ним было нечего. Гарелин выждал и ударил напоследок — уже не по самому делу, а по человеку:

— Купеческую арифметику мы знаем и с ней не спорим: выгода настоящая, если Платонов останется на плаву. Вопрос другой, Вениамин Савельевич. Вы хотите продолжать жить князем своего города или приживалой при чужом? Что вам дороже — Платоновские посулы или Иваново?

Дулов молчал, и никто его не торопил.

Он чувствовал себя зерном между жерновами, и оба жёрнова вышли из одних и тех же гильдий. Торговая их половина съездила в Угрюм, пересчитала барыши и вторую неделю осаждала князя, переводя каждый день его молчания в убыток. Промышленная сидела за этим столом и требовала об Угрюме забыть: кто возит и торгует, тому Платонов сулил прибыль; кто владеет станками — тому разорение. Хорош князь — зажат в родном городе своими же поддаными. Цифры были честными, он проверял их сам. И семь фактов были честными. В том и состояла ловушка: врать здесь никому не требовалось.

Вассальства Дулов не боялся и последствий его не преуменьшал. Ещё из прошлой поездки он привёз трезвую мысль: на владимирском складе Иванову присмотрена полка, ведь дельных хозяев Платонов не снимает, и торговаться остаётся об условиях согласия. Два месяца он с этой мыслью прожил и почти свыкся, даже с тем, что потеряет независимость. Гарелин за вечер сдвинул в этом расчёте одно, зато главное. Торговаться Дулов собирался от имени города, который знал: фабрики, представители купеческой гильдии, тысячи ткачей за работой на станках. Откровение же Ивана Михайловича говорило о том, что до полки Иваново-Вознесенск доедет другим: фабрики уйдут в иные княжества, ткачей заберёт реформа, и вассальный князь Дулов будет представлять при сюзерене пустеющие корпуса. Цена согласия, о которой он думал торговаться, таяла на глазах, а с нею и смысл торга.

По факту Гарелин своего добился, хотя и не так полно, как хотел. Твёрдого «нет», которого ждал этот стол, князь не даст; согласия, которого ждали купцы, не даст тем более. На полку он не встанет, но и рвать с Угрюмом начисто тоже не станет. Всё в жизни можно поменяться…

Домой Дулов вернулся за полночь и сел за письмо, никого не позвав. Приглашение приехать в Угрюм вторую неделю лежало в ящике стола; его князь отложил в сторону и объяснил себе это честно. Те самые слухи… Съезди он туда и вернись согласным, он до конца дней спрашивал бы себя, сам ли решил или его заставили, а на этот вопрос он себе отвечать не хотел.

Три черновика ушли в камин. Слова он выбирал долго, вычёркивая всё, что отдавало вызовом. Мосты он жечь не собирался.

Письмо привёз фельдъегерь через два дня после рапорта Коршунова.

По форме я сразу распознал содержание. Князь, который хочет договориться, приезжает сам или зовёт к себе. Отказ присылают с посыльным. Переславская Палата убила слухи на бумаге; вживую те работали исправно: личного разговора, самого сильного своего оружия, мне уже не досталось.

«Ваша Светлость, — писал Дулов ровным писарским почерком, — я благодарен за предложенные условия и искренне восхищён тем, что вы построили. Иваново-Вознесенск пока пойдёт своим путём. Преобразования такого размаха мир видит впервые, и мне, хозяину города ткачей, должно прежде увидеть их плоды. Полгода — малый срок для дела, задуманного на века».

Вежливость была безупречной, твёрдость под ней — каменной. «Полгода» не были торгом: этим словом князь оставлял себе дверь, а мне — возможность сохранить лицо. Сквозь строки проступало и третье, чего он прятал старательнее всего: испуг человека, которому показали будущее и не нашли в нём места для него самого.

Я перечитал письмо и положил на стол.

Впервые земля, которую я уже записал в свои будущие владения, сказала «нет», и открыто действовать я пока что не мог. Иваново суверенно. Армию туда не введёшь: там не Бездушные, там свободный князь, а после Белгорода каждый мой шаг Содружество взвешивает на аптекарских весах.

Горше самого письма была арифметика, стоящая за ним. Перебирая доводы, которыми меня били на ивановском совете, я видел перечень собственных побед. Белая Палата, отучившая князей тягаться со мной на юридическом поле, обернулась пугалом. Каторга Меншикова не только отсудила большую денежную компенсацию, но и припугнула промышленников. После Белгорода правители вспомнили о смертности и заодно разучились говорить со мной лично. Даже из честной ковровской витрины Гарелин слепил «у него все довольны, значит, что-то тут не так». Каждую победу этого года противник обернул оружием против меня самого.

Ошибку я разобрал по шагам, как и любое сражение, в котором довелось принимать участие. Сведений мне хватало ещё с осени: Коршунов расписал и купцов с их оборотами, и промышленников, которые в штыки воспримут объявленную мной реформу, так что список недовольных я представлял чётко. Подвела мерка, которой я этот список мерил. В Коврове и Покрове недовольные тоже водились, однако поворчали и смирились, оттого и ивановских оппонентов будущего союза я заранее списал со счетов.

Разница между княжествами вышла простая. Ковровский помещик стоял сам за себя, а одиночку можно убедить, купить или запугать. Ивановских держит круговая порука: каждый отвечает перед остальными, и потому поодиночке на них воздействовать не получится. Кто дрогнет первым, тот предаст своих, а этого за гарелинским столом боятся сильнее любого князя. Одиночки ворчат. Девятеро, стоящие плечом к плечу, ставят князю условия. Значит, мерить нужно не недовольство потенциальных противников союза со мной, а способность недовольных действовать заодно.

Впрочем, полностью отмахиваться от Иваново-Вознесенска я не собирался. Нужно будет вернуться к повторному разговору, когда реформа на девяти землях докажет делом: фабрика без крепостных не умирает, наёмный ткач пашет не хуже подневольного. Когда моя реформа докажет эффективность, её противникам будет гораздо сложнее на голубом глазу утверждать, что свобода губит производство.

Вечерние сводки герцогу Меровингу подавали к семи часам, и угрюмскую папку четвёртую неделю клали сверху. Хорошие новости Хильдеберт предпочитал к ужину: пищеварение, как и агентура, любит порядок.

Парижский правитель читал её с удовольствием, которого не показывал даже секретарю. В сводках значились очереди у колонок и нормы отпуска топлива в одни руки; Великий князь спешно пытался решить эту нерешаемую проблему, что чрезвычайно грело Меровингу сердце. Отдельной строкой агентура доносила то, что особенно радовало герцога: вертолёт парижской работы, гордость угрюмского двора, уже несколько недель не поднимался в воздух. Машину стоимость в хороший замок теперь стояла в ангаре мёртвым грузом. В этом Хильдеберт находил справедливость почти поэтическую.

Магофон закрытой линии ожил в начале девятого. Берлин.

— Добрый вечер, Альбрехт.

— Оставим вежливости, — в голосе Габсбурга даже через артефакт связи слышались плац и мороз. — Один вопрос, и я хочу короткий ответ. Котово — ваша работа?

— Нет, — Хильдеберт выдержал паузу ровно такой длины, чтобы собеседник понял, он улыбается. — Признаюсь, до этой минуты я полагал, что ваша.

На том конце линии не ответили. Оба молчали об одном: заново перебирали то, что считали делом уже решённым.

— Подобные диверсии не мой почерк, — сказал наконец Габсбург с брезгливостью, которой не скрывал. — Вот если бы то месторождение накрыли залпом гаубиц…

— И не мой. Нефть жгут те, у кого кончилась фантазия. Значит, фатум, Альбрехт, — глубокомысленно отозвался француз. — Промыслы горят и без нашего участия: старое железо да пьяный мастер у скважины. Справки я наведу, привычка обязывает. Сомневаюсь только, что у такого подарка отыщется даритель.

— Подарка… — повторил Габсбург без всякого удовольствия. — Вы уже назвали это подарком.

— А вы назовите иначе, если сумеете, — Хильдеберт подтянул к себе сводку. — Казна Владимира тушит панику вместо того, чтобы строить. Его чугунка дорожает с каждым днём топливного голода. Народ, последние годы кричавший ему славу, мёрзнет в очередях и учится роптать. Год работы всей моей агентуры не дал бы и половины такого успеха.

— Он слаб, как никогда, — отрубил Габсбург. — Самое время прижать: квоты и санкции по всем линиям снабжения. Пока не отдышался.

— И тем самым подарить ему врага, — мягко, тоном учителя, поправил Меровинг. — Сегодня в его очередях клянут его самого. Введите санкции, и назавтра проклинать станут наши Бастионы, а он расправит плечи и встанет во главе обиженных: этот человек воюет лучше всего, когда есть с кем. Внутренний раздор сделает чёрную работу лучше нас с вами, ему надо только не мешать. Наше дело — подкармливать тех, кто разносит новости.

— Подробнее, — потребовал Габсбург.

— Тезисы для печати уйдут через третьи руки, как всегда, — Меровинг перевернул лист сводки. — Слух о том, что князь сам перекрыл топливо под свою железную дорогу, родился без нас и весьма активно ходит по его землям; такому слуху нужно немногое, чтобы ему не давали умереть. Рижский канал жив. Коалиция брянской княгини возьмёт и деньги, и аргументы: после Палаты она злее, чем была.

— А если нехватка солярки толкнёт его на глупость? Полезет за топливом силой к соседям…

— Тогда нам не понадобится даже повод: он подарит нам его сам, — Меровинг позволил себе улыбку уже открыто. — Я сказал ему в Новгороде: отложено не значит закрыто. Терпение, Альбрехт. Зима длинная.

Габсбург помолчал.

— Не люблю такой тип войны, — произнёс он наконец. — Победа, слепленная из чужой беды, отдаёт мародёрством.

— Всякая победа чем-нибудь отдаёт, — Хильдеберт провёл пальцем по краю бокала. — Ваши артиллерийские залпы, к слову, тоже пахнут не фиалками. Доброй ночи, Альбрехт.

Верховые приблизились к воротам Судогды на рассвете, когда караульный на надвратной площадке ещё допивал утренний чай. Полтора десятка всадников в одинаковых шинелях без знаков различия, пара заводных лошадей с вьюками, ни герба на сбруе. Передний спешился и протянул караульному лист, свёрнутый вдвое. Говорил он вежливо, почти скучно. Печать Военного приказа Угрюма превращала просьбу в приказ.

Тревогу пробили в шесть двадцать. По уставу дружине полагалось встать в строй через десять минут. Устав вообще много чего отводил и за годы привык, что с ним не считаются, как не считаются с пожилым родственником, которого держат в доме из уважения. Плац перед казармой наполнялся сорок минут: бежали вразнобой, затягивая ремни на ходу, добрая половина без брони, кто-то в тулупе поверх исподнего. Молоденький дружинник выскочил из казармы в одном ботинке и доскакал до строя на левой ноге, прижимая второй к груди. Ревизоры ждали у крыльца.

— Отметьте: прибыл наполовину, — обронил старший из них писарю, не поворачивая головы.

Секундомер в его руке щёлкнул один раз, в самом начале, и больше не понадобился: такое опоздание считают уже не в секундах.

Воевода Бакланов выбежал следом за дружиной, застёгивая мундир, но выходило скверно, одежду перекосило. Голос его опередил разум: с крыльца он потребовал назвать, кто, мать вашу так и растак, прислал и по какому вообще праву⁈ Старший комиссии вместо ответа подал предписание. До середины листа воевода оставался багровым. Побелев к подписи, он разом растерял всё желание задавать вопросы.

Дальше проверяли арсенал. За ключами каптёрщик ходил так долго, что ревизор успел дважды обойти оружейный склад снаружи и один раз заглянуть под навес. На стол легла опись, толстая тетрадь с жирным пятном во всю обложку, будто на ней год резали сало. По описи в Судогде числилось полсотни автоматов «Вихрь-5». На стойках, пересчитав дважды, нашли тридцать один. Про недостающие каптёрщик выговорил единственное: в ремонте. Бумаг на этот ремонт не отыскалось ни одной. «Ремонт» в военном хозяйстве занимал ту же нишу, что загробный мир в проповеди: туда уходит лучшее, обратно ничто не возвращается, и задавать уточняющие вопросы считается бестактным.

Голоса старший ревизор не повысил. Он задал три вопроса, с расстановкой: где ремонтируют, кто подписал отправку, когда обещали вернуть. На первый каптёрщик ответил невнятно и не сразу, на втором оглянулся на воеводу, на третьем замолчал совсем. Писарь комиссии записал в журнал и это безмолвие — теми же ровными строчками.

Журналов у комиссии имелось при себе три. В первую записывали людей: сколько числится по спискам и сколько живых вышло на плац. Во вторую — стволы, бронежилеты и кирасы, опись против наличия. В третью — снабжение: что отпущено из казны, что дошло до места, что растаяло по дороге. К полудню в каждой прибавилось страниц, и комиссия ушла из Судогды, не притронувшись к обеду, который спешно накрывали в доме воеводы.

Устройство армий меняется от века к веку, обед для проверяющих вечен: это единственное оборонительное сооружение, которое воевода успел привести в полную готовность. Правда, за всю историю ревизий накрытый стол ни разу никого не спас, но уповать на него не перестали — вдруг когда-нибудь да подействует.

В полусотне километров восточнее, у самой кромки Пограничья, другую комиссию встретили иначе. Воевода Диденко ждал ревизоров у ворот сам, и первым его словом было не «по какому праву», а «наконец-то». Едва гости спешились, он потащил их по хозяйству чуть ли не силком. Распахивал каптёрки со штопаными тулупами, которые люди донашивали третью зиму. Выкладывал последние четыре цинка патронов, весь запас на полторы сотни бойцов. Арифметика выходила по семнадцать патронов на человека — количество, при котором стрельбу принято называть не обороной, а кокетливым заигрыванием. Совал в руки подшивку рапортов за три года, аккуратных, пронумерованных и оставшихся без ответа: из столицы на них не пришло ни строки.

— Хоть вы услышите, — в голосе воеводы не осталось злости, одна усталая надежда.

Писарь заносил его хозяйство в те же книги, что и судогодское, ровно и без пометок. Разница заключалась не в строчках. Там опись разошлась с наличием, потому что постарались люди. Здесь всё сходилось до последнего цинка, и от этой честной арифметики делалось тяжелее: воеводство не разворовали, его забыли. Реестр обязан был отразить и такую неудобную правду. Провал провалу рознь: один растёт из воровства, другой от того, что землю бросили, и лечат их по-разному.

Ещё дальше, в деревне на сорок дворов, ревизор разговаривал со старостой у колодца. Спрашивал про воеводу. Староста поскрёб бороду и честно припомнил: приезжал, было дело, при прежнем князе, охотился в здешних лесах. С той поры ни самого, ни людей его в деревне не видели: дозоров нет, сигнальной вышки нет, на волчьи стаи зимой мужики ходят сами, всем миром. Ревизор спросил про налог. Староста удивился вопросу: налог собирают исправно, каждую осень, до последнего мешка, уж этого у власти не отнять. Ревизор записал оба ответа рядом, на одной странице, и ничего к ним не прибавил. Спрашивать больше было не о чем.

К вечеру маршруты трёх комиссий сошлись на постоялом дворе у большой развилки, где тракт расходится на владимирскую и муромскую ветки. За сдвинутыми столами сидели люди в дорожных шинелях, и среди мисок со щами лежали ревизорские подорожные, прижатые от сквозняка солонкой. Записи сверяли тут же, не отрываясь от ужина: обменивались листами, спорили о какой-то графе, диктовали друг другу названия сёл. Разговор, как всякий разговор усталых людей за едой, съехал с цифр на главное: ради чего по уездам гоняют десятки комиссий разом.

— Суздальского воеводу помните, — немолодой ревизор с оспинами на щеках многозначительно подмигнул. — Тот исправно писал рапорты, годами: обстановка спокойная, происшествий не отмечено. А в его ведении боярин Шубин восстановил незаконные заставы и сельскую школу закрыл. Воевода про всё это знал не хуже самого помещика. Разогнать заставу — дело одного дня, только для этого пришлось бы ссориться с боярином, а он вместо ссоры садился писать очередной рапорт. Бумаги шли, службы не было. После того Его Высочество и спросил: кто у меня на местах служит, а кто числится?..

— И что оказалось?

— А то, что ответа нет, — ревизор постучал ложкой о край миски. — Ни у кого во всех его землях. Треть воевод сидит с назначения прежних князей. Переаттестации не проходил ни один и никогда. Мы с вами и есть ответ на этот вопрос, который велено добыть.

Помолчали, поработали ложками. Молодой писарь из второй комиссии переворошил свои листы и выдал свежее, с южного маршрута: тамошний воевода, из самых горластых, после проверки сел строчить во Владимир жалобу на произвол проверяющих. Требует унять, разобраться и повсеместно наказать.

— Пусть пишет, — чиновник с землистым лицом усмехнулся в кружку. — Жалоба на князя подаётся князю же.

Хохотали за столом долго, до слёз: после недели и трёхсот километров по зимним трактам человека веселит любая малость, а тут и повод был законный. По одному этому смеху случайный слушатель понял бы то, до чего пока не додумался жалобщик: у всех комиссий один хозяин, и деваться от его проверки некуда.

Штурм не удался, и это нужно было честно признать.

Источник не чинился, продавец не продавал, бить было некого. Городов, которые не берутся приступом, я повидал за две жизни достаточно и твёрдо помнил, что с ними делают дальше: их берут осадой. Осадное дело из всех, кто собрался этим утром в моём кабинете, знал один я. Мне случалось сидеть по обе стороны стен, считать хлеб по головам и мерить воду кружками, потому слово «норма» не вызывало у меня того суеверного отвращения, какое я читал на лицах остальных. Норма старше любого из нас на добрую тысячу лет. Инструмент как инструмент, вроде багра: некрасивый, зато рабочий.

Врать себе я тоже не собирался: пакет, который предстояло продавить за это утро, не лечил ничего. Он сбивал жар. Браться за него следовало именно поэтому. Жар, который вовремя не сбили, убивает вернее хвори, а до самой болезни я рассчитывал добраться позже, когда больной перестанет метаться.

За столом сидели пятеро: Германн Белозёров с папкой, распухшей со дня первого доклада ещё на палец; Григорий Крылов с одним-единственным листом, который, я знал по опыту, стоил иной папки; Родион Коршунов; Артём Стремянников, выдернутый мною из Аудиторского приказа посреди недели. У дальнего края пристроился Манфред Фишер, единственный, кто не понимал, зачем здесь нужен инженер, и оттого сидел напряжённый, будто палку проглотил.

— Считать буду вслух, Прохор Игнатьевич, чтобы после никто не говорил, будто не слышал, — казначей раскрыл папку и повёл пальцем по столбцу. — Казённых остатков при нынешнем расходе хватит на дни. Не на недели. Прокормить горючим всех желающих я не в силах, и задача стоит не «как всем помочь», а иначе: кого мы отключаем первым, кого последним. Это выбор, и выбор неприятный. Предлагаю делать его в этом кабинете, пока его не сделала за нас очередь у колонки.

Возражать никто не взялся: с арифметикой, разложенной на столе, спорить тяжело.

— Начнём с тех, кого выбор устроит меньше всех, — я кивнул Крылову. — Перекупщики.

— Списки готовы, — глава Сыскного приказа положил свой лист поверх казначейской папки. — Сорок семь человек по трём городам. Все брали помногу и впрок, у всех склады, у половины склады чужие, арендованные на подставных. Прикажете — возьмём к вечеру.

— А если не прикажу? — полюбопытствовал я.

— Возьмём к утру, — Крылов едва заметно улыбнулся.

— Одно слово, прежде чем прикажете, — Стремянников подался вперёд. — Вы собираетесь брать перекупщиков на глазах у всего Содружества, в самый разгар кризиса. Завтра каждый листок от Риги до Брянска выйдет с одним заголовком: тиран душит торговлю. Я не отговариваю, просто озвучиваю последствия.

— Такая цена меня устраивает, — отрезал я. — Скупка не остановится, пока скупщику ничего не грозит. Пусть пишут хоть про тирана, хоть про чёрта лысого. Тиран с полными бензоколонками переживёт газетную брань, князь с пустыми не переживёт и её.

Крылов сделал пометку на листе и больше в разговор не вступал: своё он получил.

Со вторым пунктом вышло дольше. Норму отпуска в одни руки частные колонки уже завели сами, кто во что горазд, и узаконить её значило всего лишь заменить сорок самодельных правил одним казённым. Загвоздка крылась не в литрах.

— Поскольку машинами в наших землях в основном владеет знать, Прохор Игнатич, — Коршунов говорил без бумаги, по памяти, как всегда, когда речь шла о настроениях, — мужику с телегой ваша норма безразлична. Он бензина отродясь не покупал. Ограничения ударят по аристократам. Для них одна очередь с лавочником оскорбительнее самой нехватки, и жалобы пойдут не в вашу канцелярию, а зазвучат во всех салонах. Считайте это не предупреждением, а прогнозом погоды.

— Стерпят, — я не стал смягчать. — Общая очередь уравнивает честнее любого моего указа. Кому она оскорбительна, волен пересесть на лошадь: заодно проверит, чем жил его славный род последние десять веков.

На третьем пункте все разругались со всеми за четверть часа. Служебный транспорт полагалось заправлять вне нормы, и на слове «служебный» каждый принялся выгораживать свою епархию: Фишер вступился за машины, необходимые для продолжения стройки железных дорог, Крылов за транспорт следователей, Германн за машины казначейства, и даже Коршунов сухо заметил, что его люди пешком ходить не могут по роду занятий. Я слушал ровно до тех пор, пока список «служебного» не перевалил за половину всего транспорта княжества, после чего обрубил: врачебные, сыскные, военные, грузовые, везущие проводольствие, точка. Остальные ведомства встают в общую очередь и приучаются беречь бензин, как патроны.

Когда спор о списках улёгся, Стремянников заговорил снова, на этот раз медленнее прежнего, подбирая слова с осторожностью сапёра.

— Есть предел, о котором честнее сказать сейчас, чем спотыкаться о него потом. Аресты идут для борьбы со спекуляцией и искусственным дефицитом, и бьют они по перекупщикам, по тем, кто скупал чужое ради перепродажи в момент кризиса. Владелец собственных запасов под эту статью не подпадает и подпасть не может: товар его, цена его, хоть тройная, хоть десятикратная. Закона он не нарушает ни буквой, ни духом. Закрыть эту щель можно только изъятием частного добра.

— То есть ровно тем, чего от меня ждёт вражеская коалиция, — договорил я за него. — Сегодня я забираю бензин у барышника, завтра репортёр спросит, чья мельница следующая.

— Именно так.

Собственность священна во всех землях и во все века — ровно до того дня, когда у власти кончается что-нибудь важное. Бензин, зерно, терпение. Я взвесил. Чутьё воина требовало бить по всякому, кто наживается на чужой беде, и бить во всю мощь. Логика подсказывало иное: изъятие похоронит доверие к казне на годы вперёд и подарит врагам готовое обвинение, которое на фоне готовящейся реформы по крепостным похоронит это начинание.

— Щель остаётся открытой, — подытожил я. — Терпеть её дешевле, чем закрывать. Вернёмся к ней, когда кризис минует и цена вопроса переменится.

Оставался вопрос, который я нарочно приберёг напоследок и который был хуже всех предыдущих, вместе взятых. Слух о том, что топливный голод устроил я сам ради своей чугунки, я слышал у колонки собственными ушами. Теперь мне предстояло вслух решить, кому лить в первую очередь, и любому решению приписали бы причины из области политики. Выбор был подлый. Дать дороге приоритет означало собственной рукой подтвердить сплетню. Не дать — придержать проект, в который вложено больше, чем в любой другой.

— Дорога встаёт на общую норму, — я обвёл взглядом стол и остановил его на Фишере. — Наравне с частными перевозчиками, без единой льготной цистерны. И об этом будет объявлено публично.

Манфред вскинул голову. Открыл рот, набрал воздуха, посмотрел на меня и закрыл рот, так и не произнеся ни слова. Дотошный инженер умел считать не только допуски: он понял последствия такого шага. Стройка теряла месяца полтора, если не два, и я жертвовал ими с открытыми глазами. Цена выходила честной. Спорить со сплетней словами бессмысленно, её убивают делом, и дело должно быть таким, чтобы его нельзя было истолковать превратно.

— Тогда у меня техническая мелочь, чтобы дважды не собираться, — Германн дождался паузы. — Наливные колонны отправляем первой очередью, вне общего графика движения. Документы перевожу на упрощённую форму: путевой лист и накладная, одна сверка на выпуске вместо двух. Иначе горючее будет стоять у ворот нефтебаз, пока писари гоняют бумаги по кругу.

— Сверки заведены не от скуки, — заметил Крылов без нажима.

— На сверки нужны дни, — казначей даже не поднял глаз от папки. — Дней у нас нет. Горючее нужно было вчера.

Довод был здравым, и я кивнул. Скорость в осаде стоит дороже канцелярского порядка, а порядок можно будет вернуть, когда кончится голод.

Договорить нам не дали. Дверь распахнулась без стука, и дежурный гвардеец выпалил с порога: у колонки под Ковровом стрельба, двое раненых, толпа перевернула машину заправщика и расходиться не желает. Крылов поднялся раньше, чем гвардеец закончил, Коршунов вышел следом, и совещание оборвалось само собой.

Через семь дней я стоял у окна кабинета и слушал доклад, который в любой другой месяц назвал бы хорошим. Очереди у колонок укоротились вдвое. Цены остановились и даже подались назад. Перекупщики размышляли о превратностях судьбы в новых стеснённых обстоятельствах, владельцы придерживали языки, листки сменили заголовки с «топливной петли» на «твёрдую руку». Германн докладывал с осторожным облегчением человека, вышедшего из горящего дома, Стремянников позволил себе слово «стабилизация».

Поздравлений я не принял. Счёт я вёл трезво: куплены недели, две, от силы три. Топлива в княжестве за эти дни не прибавилось ни на каплю, и ни одна из моих мер не могла его прибавить. Осада выигрывает время, войну выигрывает подвоз припасов. На что потратить купленные недели, я уже знал.

Город Орёл с самого утра звонил во все колокола: наследник брянской княгини Одоевской, Григорий, венчался с княжной Софьей Ухтомской, единственной дочерью здешнего князя, и на свадьбу съехалась знать с половины Содружества.

Своё место за столом князь Михаил Павлович Долгоруков нашёл по карточке с золочёным вензелем, и сказала эта карточка о его положении больше, чем весь сегодняшний колокольный звон. Год назад, на осенних именинах у Одоевской, он сидел по правую руку от хозяйки, через два прибора. Сегодня его усадили за второй стол, между тугоухим тамбовским боярином и вдовой соляного откупщика[1]. С соседом ему повезло: единственный человек в зале, не слышавший о его позоре, потому что не слышавший вообще ничего. Рязанский князь умел читать такие послания без переводчика: после капитуляции в Белой Палате его, как говорилось в Библии, взвесили на весах и нашли слишком лёгким.

Такие мелочи он подмечал весь вечер, с прилежностью человека, привыкшего вести учёт. Старый знакомец-граф родом из Астрахани подал ему не руку, а два пальца. Молодой боярин, которому Долгоруков в своё время устроил выгодную женитьбу, отвёл глаза и заторопился к буфету. Распорядитель пира кланялся ему ровно на вершок меньше, чем соседям по столу, и в этом расхождении помещалось всё его нынешнее положение. Страшила его не сама немилость. Страшил его пример Дашкова: с фигурами, которые из нужных стали удобными, коалиция обходилась одним способом. Расходный материал в этом кругу не увольняли со службы, его тратили.

Причины терпеть у Михаил Павлович имелись, и он перебирал их, как чётки. Сестра Маргарита доживала свои годы на каторге по воле человека, которого здесь не называли по имени. Тому же человеку он поставил подпись под мировым соглашением, и пальцы от неё жгло до сих пор. Со своей обидой идти ему было больше некуда: только сюда, за второй стол.

Венчали молодых в тесном от родовитых гостей соборе. Наследник Одоевской, Григорий, стоял у алтаря с выправкой человека, которому с детства объяснили, что его появление — праздник для присутствующих. Присутствующим, правда, сообщить об этом забыли, и потому они скорее терпели, чем наслаждались его обществом. Невеста была красива строгой, неулыбчивой красотой. На жениха она смотрела спокойно и трезво, как на дальнюю дорогу, которую предстоит пройти вдвоём.

О приданом Долгорукову ещё третьего дня нашептали птички: столовое серебро на двести персон, четыре деревни с угодьями, а между ними, скромной строкой, Орловский оружейный завод со всеми цехами, складами и заказами. Ради этой строки свадьба и затевалась: завод был основой орловской казны, другого богатства за Ухтомскими не водилось, и отдать его в приданое значило отдать вместе с дочерью само княжество, без войны, без осады, под колокольный перезвон, влившись в коалицию Одоевской.

Цену подарка Долгоруков понимал лучше многих. Производил завод огнестрельное оружие, само железо войны, а вот порох с капсюлями к этому железу всю жизнь шёл по бастионным квотам: монополию на огневые боеприпасы Бастионы держали мёртвой хваткой, так что коалиция получала замок без ключа. Имелась и вторая тонкость, совсем юридическая: право на оружейное дело Ухтомским давала старинная бастионная грамота, и о переходе привилегии по приданому в ней не значилось ни слова. Признает ли покровитель нового хозяина, не знал, похоже, никто, включая жениха.

За пиром хозяйка поднялась с бокалом, и зал стих раньше, чем она открыла рот. Капитолина Григорьевна говорила негромко и без бумаги, полагаясь на память.

— В нынешние времена земли собирают железом и страхом, — брянская княгиня повела бокалом в сторону молодых, и свет люстр отразился в вине. — Мы выбрали иначе. Мы соединяемся любовью, а не мечом, и пусть каждый запомнит, что так можно.

Репортёр у дальней колонны склонился над магофоном ещё на слове «железом». Тост, надо полагать, ушёл в Эфирнет раньше, чем отзвучал, и Долгоруков мысленно отдал должное постановке: адресат у этих слов сидел не в зале, а в Угрюме.

После заздравных тостов началось главное действие вечера, и здравиц следил за ним взглядом мастерового, разбирающего чужое ремесло. Вели его вчетвером, вполголоса, без единого лишнего жеста. Одоевская дирижировала от главного стола: поворот головы, полуулыбка, кивок нужному человеку в нужную минуту. Хилкова уводила к оконным нишам идейных, и оттуда долетали обрывки её вечной проповеди: эгалитаризм выскочки, магия для черни, сегодня грамота, завтра молнии в руках у кухаркиных детей. Вадбольский обрабатывал денежных, и этот пугал тем, чем был напуган сам: транзит, топливо, страх за грузы. Астраханец умел продавать собственную тревогу по хорошей цене.

Долгорукову выделили долю скромную до оскорбительности: двух колеблющихся бояр средней руки, чью родню перемололи платоновские суды. Год назад такое поручение дали бы незначительному аристократу. Он всё понял, ничем не выдал своих мыслей и пошёл работать: проверку проходят, а не обсуждают. Бояре оказались из недоверчивых, из тех, кто, обжёгшись на молоке, дует на воду, и разговор двигался туго, как воз по весенней дороге.

Первый магофон загудел в одиннадцатом часу, у дальнего конца стола. Гость извинился и вышел, прижимая аппарат к уху. Пустяк, мелочь; Долгоруков заметил её лишь потому, что большие новости с недавних пор доходили до него последними. Через десять минут поднялись сразу трое, не сговариваясь и не извиняясь. У дверей начала расти глухая к музыке кучка людей, стоящих спиной к залу, и распорядитель напрасно взывал к гостям о перемене блюд: перемена блюд проигрывала неким новостям всухую. Тугоухий тамбовский боярин тронул Долгорукова за рукав и молча протянул ему магофон со свежей новостной сводкой из Эфирнета.

Новость была короткой, как выстрел. Воронежская армия во главе нескольких ратных компаний перешли границу липецкой земли. Князь Дашков объявил о защите соотечественников после стычки на пограничной заставе. Липецкая сторона пыталась спешно наладить оборону.

Дальше Долгоруков читать не стал: остальное он достроил сам, быстрее любого обозревателя. Липецк он знал заочно, по железным караванам: богатейшая казна при слабой дружине, старый князь Вельяминов и наследники, грызущиеся у его постели. Сварой на заставе тут и не пахло. Войны в Содружестве случались и в последние годы, взять хоть платоновские кампании, только те шли ответом на чужой замах, и придраться по ним было не к чему. Дашков же нагло претендовал на землю соседа, который его не трогал: такой открытой войны поглощения Содружество не видело тридцать с лишним лет, со времён костромской смуты семьдесят седьмого года.

Второе Михаил Павлович понял мгновением позже, и это было интереснее первого: воронежский таран, списанный коалицией после белгородского провала, сорвался с поводка и воевал сам, ни с кем не считаясь. Вероятно, хотел отыграться за публичное фиаско, стоившее ему значительной контрибуции.

Зал расслаивался на глазах, как вода и масло в одном сосуде. Бледнели те, у кого висели контракты на липецкое железо: война означала, что караваны встанут, а предоплаты сгорят. Оживлялись и сдвигали головы те, кто уже прикидывал, кому достанутся вельяминовские домны после любого исхода. Молодёжь у буфета возбуждённо гудела, и в этом гуле явственно слышалось мерзкое «наконец-то». Газеты выйдут только завтра. Сегодня новость шла по Эфирнету и из уст в уста, и оттого была горячее любой печати: каждый пересказ прибавлял подробностей, которых никто не проверял. Наёмников стало сперва две компании, потом шесть; Вельяминов то бежал в Елец, то умер от удара; к полуночи кто-то уверенно называл число сожжённых деревень.

Хозяйка собрала соратников быстро и незаметно, как умела только она: через четверть часа четвёрка стояла в зимней оранжерее, среди апельсиновых кадок. В Орле посреди зимы зрели цитрусовые: аристократия умела вырастить что угодно и где угодно, кроме доверия к соседям. Долгоруков отметил про себя, что его позвали, и это было дороже всех сегодняшних унижений разом. Лучше любой конспирации их покрывал сам праздник: ни один суд не назовёт сговором четырёх гостей, отлучившихся размять ноги.

Расклад был щекотливый, и первой его назвала вслух Хилкова, с обычной своей брезгливостью: Дашковых после Белгорода держали за предателей. За руку их никто не поймал, но подозрения в этом кругу весили не меньше улик. Радоваться их войне было всё равно что радоваться удаче вора, обокравшего твоего обидчика. Вадбольский осторожно напомнил про Палату: липецкие наследники наверняка уже пишут иск, а припёртый к стене Дашков может со страху вспомнить вслух, кто и куда посылал его прежде. Белгородские воспоминания коалиции были ни к чему.

— Потащат того, кто воюет, — Одоевская слушала обоих с терпением учительницы, у которой класс никак не справится с простой задачей. — Мы не воюем. Мы скорбим о пролитой крови, и скорбеть будем громко, при каждом удобном случае.

— Как долго скорбим? — деловито уточнил Аксентий Евдокимович.

— Пока скорбь окупается, — Капитолина Григорьевна даже не запнулась. — А работать эта война начнёт на нас с сегодняшней ночи. Посмотрите на зал: час назад им было уютно поодиночке. Теперь идите и спросите каждого, кто защитит его завтра, когда сосед перейдёт уже его заставу. В одиночку теперь не выстоять, и сказали это не мы, а Платонов, и Дашков это лишь подтвердил, за что ему отдельное спасибо.

Долгоруков смотрел на неё с чувством опытного перекупщика при виде чужой безупречной сделки: смесь зависти и чистого профессионального удовольствия. Война упала ей в руки даром, без её ведома и против её воли, и она не дала товару ни часа залежаться на полке.

Его собственная активность после этого пошла легче. Аргументы, час назад отскакивавшие от недоверчивых бояр, теперь ложились как по маслу: страх работал на него, и к исходу ночи он привёл к столам коалиции обоих порученных ему бояр, а третий, курский, пришёл сам и спрашивал, с кем здесь говорят о деле. Скромная доля принесла самый богатый улов, и Долгоруков позаботился, чтобы хозяйка об этом узнала не от него.

Она нашла его в галерее под утро, между портретами чужих предков. Настоящее поручение Одоевская изложила в четырёх негромких фразах, выверенных до последнего слова, и ни одна из них не предназначалась ни для бумаги, ни для чужих ушей. Долгоруков выслушал, привычно прикинул выгоду и риск и наклонил голову. Экзамен кончился; какую отметку ему вывели, он понял по самому факту поручения: расходному материалу такого не доверяют.

В зал он вернулся к последнему тосту и поднял бокал за молодых вместе со всеми, глядя сквозь толпу на усталую пару у главного стола. Про себя рязанский князь отметил, что настоящую свадьбу этой ночью сыграли не в соборе и без глашатая. Коалиция обвенчалась с войной, и приданое у этой невесты обещало быть побогаче орловского.

Счёты Матвею Хлудову в этот вечер не понадобились.

Столбец, выведенный им в амбарной книге две недели назад, тянулся тогда на всю страницу и упирался в итог, от которого делалось тепло под ложечкой. Нынешний кончился на четвёртой строке. Хлудов всё-таки послюнил палец, перелистал назад, сверил с прошлой неделей, потом с позапрошлой и убедился в том, что и так знал: считать ему стало больше нечего.

Четыре вкопанные цистерны у южной заставы стояли сухие. В двух наземных баках плескалось на донышке. Этого хватило бы заправить пять машин, если не жадничать. Первым сказал ему это старший заправщик Евстафий: пришёл в контору с рейкой и доложил, что мерить, собственно, уже нечего. Хлудов не поверил. Всю последнюю неделю он ездил проверять сам, лазил по обмёрзшим лесенкам, светил фонарём в горловины и подолгу смотрел на мокрое железо, будто от его присмотра в баке могло прибавиться приятного тяжёлого веса.

Две недели ушло на то, чтобы съесть копившийся месяцами запас. Съел он его незаметно для самого себя, и в этом не было ни глупости, ни разгула. Торговля шла бойко, ночные машины подкатывали к заднему двору одна за другой, деньги ложились в железный ящик пачками, и каждая уходившая канистра приносила втрое против прежнего. Купец, у которого товар дорожает с каждым днём, редко считает, сколько добра у него осталось. Он считает, сколько выручил. Хлудов и радовался выручке, тихо, без хвастовства, и на дно не оглядывался, пока Евстафий не ткнул его носом в это самое дно.

Конторщика он и в этот вечер отпустил домой засветло, по привычке беречь тайную арифметику от чужих глаз, хотя прятать стало нечего.

За те же две недели Хлудов объехал всё, до чего мог дотянуться. Начал с владимирских оптовых контор, оттуда подался в Муром, а из Мурома вверх по Оке в Черноречье, где у него ещё с меншиковских времён сидели знакомцы. Приказчика он отрядил в другую сторону, в Иваново-Вознесенск и Кострому. Писал Матвей на юг и на север, и в каждом письме кланялся так низко, как не кланялся даже графам. Из этих разъездов он вынес две вещи, и обе были скверные.

Половины людей, к которым он ехал, на месте не оказалось. Их арестовали. Сыскной приказ прошёл по окрестным городам одной облавой, выгреб перекупщиков и опечатал их склады, арендованные на подставных лиц, и, судя по разговорам, брал всех в одну ночь, без предупреждения и, не глядя на чины и знакомства. Известный Матвею касимовский оптовик, человек осторожный и неглупый, сидел теперь во Владимире и ждал суда. Второй, помельче, успел бросить контору и уехать к родне в Нижний Новгород. Оставшиеся торговали в соответствии с казённой нормой, кланялись, разводили руками и говорили одно и то же.

Топлива не было… Хлудов предлагал вдвое против казённой цены, потом втрое, потом назвал такую сумму, что поморщился сам, и ему всё так же вежливо отказывали. Отказывали не из упрямства и не из желания поторговаться. Просто продавать им было нечего. Он проверил это и убедился, что рынок вокруг него вычерпан до дна.

Наведались за эти дни и к нему самому. Двое явились утром, показали бумагу и вежливо попросили бухгалтерские книги; Хлудов подал их сам, поставил гостям чаю и стоял рядом, вполоборота, готовый ответить на любой вопрос. Смотрели они долго. Их занимали купчие, а с купчими всё было чисто: всё, что было в его цистернах, куплено оптом задолго до всякой беды, за живые деньги, у поставщиков, половина которых теперь и сама сидела. Старший перелистал подшивку, спросил, придерживал ли товар, и Хлудов честно сказал, что торгует, сколько есть. Гости поднялись, он проводил их до ворот и поклонился вслед, как кланялся всякому.

Ночью к заднему двору по-прежнему подъезжали машины со знакомыми номерами.

Евстафий выходил из тени, оглядывался по привычке и разводил руками. Приезжие не верили. Один, из мелких дворян, решил, что с ним торгуются, и стал набавлять прямо через опущенное стекло: сперва вдвое, потом ещё, а под конец назвал цифру, от которой у Хлудова, стоявшего в темноте у крыльца, свело челюсти. Он вышел на свет, поклонился и сказал, что бензина нет. Дворянин выругался, хлопнул дверцей и уехал, уверенный, что его надули.

Так продолжалось третью ночь подряд, и Хлудов сделал открытие, которого от себя не ждал. Всю жизнь он отказывал людям играючи: разводил руками при полных баках, сокрушался вместе с отъезжающими и получал от этого тихое удовольствие человека, который знает больше собеседника. Отказывать взаправду оказалось совсем иным делом. Прежде такой отказ кончался тем, что человек всё-таки платил втрое больше; теперь он уезжал злым, и в железном ящике от этого не прибавлялось ни копейки.

Ещё Хлудов заметил, что дневная табличка на его колонках впервые за зиму перестала быть выдумкой, и от этой честности ему было особенно тошно.

По тракту тем временем шли колонны.

Появились они на исходе первой недели и шли теперь всякое утро, вскоре после рассвета, из-за поворота у заставы. Впереди катила машина с солдатами, следом восемь или десять автоцистерн, крашенных в казённый серый, замыкал ещё один автомобиль охраны. Шли не таясь, ровно, среди бела дня. У заставы колонну останавливали, старший подавал в окно бумаги, караульный сверял, отдавал честь, шлагбаум поднимался, и всё это занимало времени меньше, чем Хлудову требовалось, чтобы выйти на крыльцо и застегнуть шубу.

Выходил он каждое утро. Стоял у перил, кланялся старшему колонны, если тот смотрел в его сторону, и провожал машины жадными глазами до самой последней.

Считал он при этом не цистерны. Цистерны считать было незачем, он и так видел их насквозь: по тому, как просела машина на рессорах, как её ведёт на укатанном снегу, как тянет мотор на подъёме, и знал, сколько в каждой, с точностью до двух вёдер. Хлудов считал деньги. Одна такая колонна по нынешней его ночной цене стоила больше, чем вся нефтебаза выручала за месяц в самые жирные меншиковские годы, и всё это проезжало мимо его сухих колонок по разу в сутки, шесть дней в неделю.

И вот тут начиналось то, от чего он не спал.

Что рынок пуст, Матвей знал точно: проверял сам. Перебирал он и то, откуда готовое горючее могло взяться помимо рынка, перебирал по три раза за ночь, вспоминая всё, что писали ему старые знакомцы. Выходило разве что одно: казна привозит топливо откуда-то с юга, с большой воды.

Всякий раз он упирался в глухую стену, за которой не пряталось ни хитрости, ни воровства, ни чуда. Там работал механизм, и механизм этот ему не поддавался, а не разобрать чужую денежную машину до последнего колёсика он не мог. Досада присутствовала двойная: наполовину мастеровая, вроде той, с какой слесарь вертит в руках замок, отпертый без единой царапины, и злится не на вора, а на себя. Вторая половина была простой чёрной завистью человека, у которого пусто, к тому, у кого полно.

К концу недели он поймал себя на скверной привычке. Стоя на крыльце, он считал проходящий груз так, будто тот уже налит в его цистерны: вот эта машина дала бы ему выручку за две недели, три следующие — за полтора месяца, а вся колонна разом закрыла бы ему зиму, и весну, и, пожалуй, всё остальное.

Взять это было нельзя. Топливо шло казённое, при охране, среди бела дня, по тракту, где всякую машину знали наперечёт. Матвей дожидался, пока последняя машина скроется за поворотом, возвращался в контору, садился к раскрытой книге с её четырьмя строчками и до самой ночи не мог думать больше ни о чём.

А затем к нему в гости заявился один прелюбопытнейший человек…

Брат позвонил мне за неделю и попросил вечер. Не десять минут между докладами, не «загляну, если будешь во Владимире», а целый вечер, назначенный заранее, и это говорило о положении дел убедительнее любого рапорта. Синеус не из тех, кто уславливается о встрече с родным братом. Раз он на это пошёл, дело было такое, которого в коридоре не решить, и понимал он это сам.

Баньку истопили с полудня. Стояла она на заднем дворе моего угрюмского поместья, срубленная в тот же год из кедрового кругляка, и была она в княжестве едва ли не единственным местом, где меня не преследовала ни одна государственная бумага. Вечер предпоследней недели ноября выдался холодный и безветренный, снег звонко скрипел под ногами, из трубы валило прямо вверх. Синеус приехал один, без охраны и без адъютанта, в новеньком полушубке поверх мундира, и с порога, не здороваясь, потянул носом и одобрительно кивнул.

— Дубовые запарил?

— Берёзовые, — я подал ему шайку. — Дубовые ты в прошлый раз все измочалил.

Говорить в первый заход не имело смысла.

Я зачерпнул ковшом горячей воды, кинул туда ложку кваса и щепоть сушёной мяты, размешал и только после этого вылил на камни, одним махом, от дальнего края к ближнему. Чистым квасом не плещут: сахар на камнях горит, и вместо хлебного духа выходит палёный, а нагар потом не отскоблишь. Ковш ушёл в шипение, жар поднялся к потолку и оттуда пошёл вниз, сухой и злой, и в бане запахло характерным ароматом.

Брат влез на верхний полок, велел поддать ещё, я поддал, и он потребовал снова. Жар стоял такой, что дышать приходилось через раз, а ему всё было мало. Пар почти не брал его в отличие от обычного человека. Кожа у него краснела, как у всех, потом эта краснота сходила, не успев набрать силу, будто тело торопливо убирало за собой следы. Оттого жар Синеус держал такой, что дышать приходилось через раз, пока я не сказал, что пришёл париться, а не гореть.

— Слабеешь, брат, — ехидно заметил он, глядя в потолок.

— Ты жульничаешь, — с улыбкой я расслабил все мышцы. — С тобой в жару тягаться, что с каменкой спорить, кто дольше выдержит.

Веником брат работал добросовестно и с оттяжкой, и хлестал так, что впору было усомниться, кто тут кому старший. Отплатил я ему тем же, и досталось ему дважды, до кваса и после, а он кряхтел, ругался и требовал ещё, и столько простой радости было в том, как он охает, что я поневоле вспомнил человека, которого вытаскивал полумёртвым из-под развалин Чёрного Вигвама в Детройте.

Угомонился он только под конец. Вытянулся на полке во весь рост, и первые минуты ещё косился на дверь, по привычке человека, к которому день и ночь ходят с бумагами, а потом перестал. Кулаки у него разжались, дыхание сделалось глубоким и редким, и складка между бровей, не сходившая у него месяцами, разошлась сама. Никуда он в этот вечер не спешил, и я не помнил за ним такого с самого лета.

Когда мы вышли, в предбаннике было полутемно и пахло смолой и распаренным деревом, за низким окошком чернел двор, а на столе дожидалось то, ради чего из парилки, собственно, и вылезают.

Грузди лежали в миске с ледяной водой, тугие и скользкие, и к ним стояла плошка сметаны такой густоты, что ложка держалась в ней стоймя. Рядом стояла капуста, квашенная с клюквой и тмином, и хрустела она на зубах, как первый ледок под каблуком. Мочёные яблоки сводили скулы кисло-сладким вкусом и отдавали дубовой бочкой. Солёные огурцы, мелкие и пупырчатые, ломались пополам с сухим щелчком. На доске лежала копчёная стерлядь, ещё тёплая, и кожа снималась с неё чулком, открывая плотное розовое мясо. Под полотенцем парил чугунок с картошкой в мундире, посыпанной укропом, и её полагалось разламывать надвое, обжигая пальцы, и класть в разлом кусок холодного масла, чтобы оно уходило внутрь.

Наливку ставили на клюкве ещё с прошлой осени. Была она тёмная и густая, кислая ровно настолько, чтобы не отдавать сиропом, из погреба её принесли ледяной, и по горлу она шла медленно, разворачиваясь в груди ровным теплом. К ней держали брусничный морс, тоже холодный, и им гасили наливку, чтобы можно было пить дальше.

Собирал всё это мажордом Савва Михайлович по моей просьбе, и записку я нарочно послал ему, а не на кухню. Жан-Пьер Дюбуа про сегодняшнюю трапезу не знал. Княжеский повар готовил отменно, просто не то, что люблю я. Тарелки он всегда подавал размером с тележное колесо, еды посередине на два укуса, вокруг три соуса, выведенные вензелями, и всё это полагалось сперва разглядывать, восторгаясь, а потом уже искать, чем там наесться. Узнай он, что Великий князь сидит в предбаннике и ест печёную картошку руками, заедая капустой и рыбой, получил бы вывих прекрасного.

Синеус завернулся в простыню, сел на лавку, налил себе и мне, выпил и посидел, глядя в пол. Ели мы обстоятельно и почти без слов. Брат брал стерлядь руками, обсасывал пальцы и щурился, картошку ломал по-солдатски, и масла клал столько, что оно текло по запястью. По тому, как он ел, всегда было видно, где он провёл последние двадцать лет: не жадно, а очень внимательно, будто каждый кусок полагалось ещё и запомнить.

— У меня к тебе разговор, — выговорил он наконец. — Начну с того, что дела у меня скверные.

— Начинай.

— Стрелецкий корпус работает, — Синеус повертел в пальцах пустую стопку, поставил её и посмотрел на меня прямо. — Работает, пока работаю я. За последнюю неделю три решения приняты с опозданием. Ярославский полк двое суток ждал, пока я вернусь с Оки, чтобы получить право снять роту с Пограничья. Костромичи прислали запрос на боеприпасы, и он лежал у меня в сумке, пока я мотался по Владимиру. Третье не назову, потому что глупость полная. Ни одно из этих дел не стоило моей подписи, и все три её ждали.

Я молчал и слушал, а он вдруг усмехнулся и постучал себя костяшкой по виску.

— Весь корпус, получается, вот здесь. Полки, люди, склады, кто в отпуске, у кого вдова на довольствии, где какой мост держит грузовик, а где не держит. Ни одной бумажки я сюда не привёз, потому что мне бумажки не нужны.

Он опустил руку и договорил уже без усмешки:

— В этом и беда.

Хорошо, когда человек сам ставит себе диагноз. Такие лечатся быстро.

Утешать его я не стал, потому что утешение он принял бы за одолжение. Я налил обоим, отставил графин с морсом и заговорил о том, что видел сам.

— Знакомая болезнь, — я подцепил огурец и хрустнул им. — Саркел помнишь?

— Такое забудешь, — брат чуть сощурился. — Трое суток я держал войско на твоём имени и на честном слове.

Тогда мне рассадили бедро так, что я чудом не истёк кровью и сутки пролежал в бреду. Четыре тысячи человек стояли и ждали, пока я очнусь, потому что каждый сотник знал свой кусок, а целое знал я один. На второй день противник уже ушёл за реку с обозами, до которых мне оставался один переход.

После этого я приблизил к себе двух человек и велел им вызубрить всё, что знаю сам. Один не справился с ответственностью, второй оказался умнее, чем ему полагалось, и его пришлось убрать. Тогда я не понимал главного, а теперь понимаю: заменять голову другой головой бессмысленно. Ставить надо не человека, а порядок, который переживёт любую голову. Армия, которая держится на одном лишь полководце, умирает вместе с ним.

Синеус по одной лишь фразе сообразил, к чему я клоню и размышлял, наклонившись вперёд и поставив локти на колени.

— Штаб… — брат выпрямился.

— Штаб.

— Он у меня третий месяц придуман, — Синеус второй раз за вечер постучал себя по виску. — Весь, до последнего стола. Вот только на бумаге ни строки…

— Выкладывай.

Дальше говорил он, а я подливал клюковку и слушал.

— Оперативный отдел с круглосуточными сменами, чтобы донесение из любого полка в любой час падало не в мою личную стопку, а на общую карту. Суточные сводки со всех шести полков по единой форме, одинаковой до последней графы, иначе через месяц каждый начнёт писать по-своему и сводить это будет некому. Аналитическое отделение, три или четыре офицера, которые никем не командуют, а только копят и сравнивают: картотека тварей, журналы миграций, потери по полкам за годы.

Синеус помолчал.

— Начальником штаба надо ставить Огнева. Другого полковники не примут, а мне его жалко: он свой полк любит.

Огнева я бы выбрал и сам. Тридцать лет службы, три ряда планок, трофейный меч Кощея, полученный при всём Угрюме, и вдобавок он уже перестроил маршруты своего полка по чужой карте, а это в его возрасте дороже присяги.

— Выбор верный. Раз третий месяц придуман, что мешало?

— Три вещи, — брат вытер пальцы. — Первая простая. Штаб — это тридцать с лишним офицеров, и все они у меня по полкам заняты. Снимать оттуда нельзя, оголю рубеж. Брать со стороны не на что: таких должностей в моей смете нет и не было.

— Будут, — я потянулся к яблокам. — Штат распишешь сам, деньги выделю. Дальше.

— Дальше Огнев. Вынуть его из владимирского полка, значит сломать лучший полк, какой у меня есть. Он его под себя строил не один год. Заменить некем: я три месяца ждал, пока кто-нибудь дорастёт, и никто не дорос.

— И не дорастёт, пока Огнев сидит на месте. Полк он сдаст тому, кого сам вырастит, и это будет его первая задача на новом месте, прежде всяких бумаг. Дай ему полгода сроку. Не управится, грош ему цена как начальнику штаба.

Брат подумал и кивнул: довод его устроил.

— Третья хуже, — Синеус понизил голос, хотя слушать нас было некому. — Пока всё замкнуто на меня, покупать в корпусе некого. Меня не купишь, не запугаешь и не убьёшь насовсем, врагу со мной работать нечем. А появится человек, способный поднять по тревоге два полка моей рукой, появится и тот, к кому идти. К Огневу подойдут, брат. Не в этом году, так в следующем, и подойдут, быть может, не с деньгами, а через дочку его или через внуков.

Тут он был прав, и правота эта мне не понравилась.

— Подойдут, — согласился я. — И это всё равно дешевле, чем корпус, который двое суток стоит и ждёт тебя с Оки. За Огневым присмотрит Коршунов, я распоряжусь.

— Не любишь ты такого.

— Не люблю, но порядок, который держится на одном человеке, я люблю ещё меньше, — я подвинул ему стопку. — Значит, так. Штат и деньги на мне, приказ подпишу на неделе. Составишь перечень: вот эти решения Огнев принимает сам, вот эти согласует, вот эти обязан отложить до твоего возвращения. И прогонишь всё на учениях прежде, чем понадобится всерьёз: назначишь день, объявишь себя убитым и посмотришь, что сделает штаб.

— Убитым, — повторил Синеус с непередаваемым выражением, и мы оба фыркнули.

Отсмеявшись, он налил себе ещё и сказал то, ради чего, я думаю, и затевал весь этот разговор.

— Есть у меня свой резон, и он тебе не понравится, — он покрутил стопку. — После Рыбинского меня боятся. Не уважают, а именно боятся, и это разные вещи. Дьяков передо мной стоит навытяжку, Златоусов перестал огрызаться, и я вижу, как они смотрят: не на командующего смотрят, а на то, что при них билось со Женцом и не сдохло, — он поставил стопку на стол. — Страх — плохой фундамент. Он держит ровно до тех пор, пока его источник рядом. Пусть подчиняются системе, а не бессмертному.

Я налил и ему, и себе.

— Надо же, что-то умное сказал.

Синеус хмыкнул.

— Представь себе. Иногда я говорю умное, — согласился брат. — Раз в год.

Во второй заход в парилку он попросил поддать погуще, и я не жалел ни воды, ни веников. Разговор в парилке не идёт, там либо молчат, либо ругаются на жар, и мы ругались. Вышли распаренные до свекольного цвета, вывалились в предбанник, и Синеус, обтираясь простынёй, продолжил ровно с того места, где мы остановились, будто и не прерывались.

— Со штабом ясно. Есть вторая беда, и она хуже первой, потому что первую я осознал, а вторую увидел полчти случайно.

— Говори.

— Мы слепые, — он сел и упёрся ладонями в колени. — Я не про дозоры. Дозоры патрилируют. Мы слепы там, где кончается одно ведомство и начинается другое. Помнишь пропажи в северных деревнях? Каркоза… У Коршунова это лежало под приоритетом Б, и лежало правильно: он ищет шпионов и заговоры, а не пропавших мужиков. Полки на местах списывали всё на Бездушных и тоже были правы по-своему, потому что в Пограничье ну на кого ещё списывать. Староста писал воеводе. Воевода отписывал наверх, — он поднял на меня глаза. — У каждого был свой кусок узора, и каждый со своим куском обошёлся честно. Целого не видел никто.

— Что предлагаешь-то?

— Два кресла в штабе, — брат разогнул наконец спину. — Первое человеку Коршунова. Не связной и не гость раз в месяц, а свой стол и право сидеть на совещаниях наравне со всеми. Всё, что у разведки лежит под приоритетом Б и хоть как-то связано с Алчущими… с Бздыхами, должно стекаться ко мне: слухи, купеческие жалобы, пропажи скота, чьи-то странные покупки. Коршунову это мусор, а у меня из такого мусора на карте складывается гнездо. Как думаешь, даст он мне такого человека?

— Даст с охотой, — отозвался я. — Ему это ничего не стоит, а мне закрывает полстраны. А второе кресло?

— Своя разведка при корпусе, в дополнение к полевым дозорам. Свои люди, свои каналы, своя связь. Чтобы, когда у Коршунова руки заняты Астраханью или Ригой, я не сидел слепым.

— Ревности не боишься? — ухмыльнулся я.

— Коршунов первый скажет, что чужую работу делать не нанимался, — брат мотнул головой. — Он мне это уже говорил, и не один раз.

— Скажет, — согласился я. — Теперь третье кресло, о котором ты не подумал. Посадишь у себя комтура от Ордена. Того же Бронислава Стойкого. Он ведь с твоими ребятами уже дрался на Рыбинском море?..

Синеус поднял на меня светлые, почти серые глаза с тёмным ободком по краю, и в них было ровно то, чего я ждал: не возражение, а работа мысли.

— Обоснуй.

— Рыцари ходят рейдами туда, куда твои полки не дотягиваются, и видят то, чего не видит никто, а докладывают Дитриху, и на этом всё кончается, — я разлил остатки настойки. — Второе. После Водяных Орден и Стрельцы повязаны кровью, у них общая стела, и на ней имена вперемешку. Кровь — вещь хорошая, только её хватает на одно поколение. Пусть срастаются и по службе, тогда через десять лет некому будет вспоминать, что они были разными армиями. Стойкий подходит: он южную крепость держал три года, он с твоими уже работал, и он не болтун.

— Дитрих отдаст?

— Отдаст, — тут я не колебался. — Дитрих — мужик умный. Понимает, что так Орден получит доступ к данным, которых без этого у них не было бы, и к операциям, которые прошли бы без них. Да он за место при твоём штабе ещё и приплатит, а после будет всем рассказывать, что это его мысль.

Брат хохотнул.

От разведки нас потащило к людям, и следующую дыру Синеус назвал сам, без предисловий.

— Одарённые. У меня их в корпусе набирается на четыре взвода, если по спискам, и это только те, у кого магический дар уже засекли. При этом ни один из них не боец в том смысле, в каком боец рыцарь Ордена. Панкратов даёт им тактику, протоколы, строй, взаимодействие, дисциплину огня, и делает это лучше всех в Содружестве, я его работу видел, — он развёл руками. — Фундамента он им не даст. Он сам не маг. У него в центре учат, как одарённому стоять в цепи, чтобы не мешать соседям, и это правильно, а боевую магию, у нас в корпусе не знает никто.

— Верно, потому что это знают лишь двое, — я отставил стопку. — Орден и академия.

— Вот и я к тому.

Доучивать их будем у Ордена и в академии, и расписали мы это быстро, потому что спорить было не о чем. Воевать они умеют, в строю стоят надёжно, приказ понимают с полуслова, и этому их учить не надо. В магии они профаны, дар есть, а знаний ноль, и начинать придётся с азбуки: как направлять резерв, как создать простейшие чары, как не выжечь себя досуха в первом же бою. Зато и возьмутся они за эту азбуку не как мальчишки, а со всем прилежанием. Орден даёт муштру и боевую школу, академия — работу с Эссенцией и всё, что Карпов поставил у себя за три года, и вдвоём они дают темп, какого поодиночке не даст ни тот, ни другая.

Синеус хрустнул огурцом и объявил с самым серьёзным лицом:

— Мы их учили стрелять. Пусть теперь возвращают долг. Так и передай Дитриху.

— Так и передам.

Из кадров вылезла четвёртая дыра, и вылезла она сама, как оно всегда бывает, когда разговор складывается правильно.

— Орден просел, — брат сцепил пальцы. — Ты это знаешь не хуже меня. После искусственного Гона они восполнились числом, но не выучкой: половина строя — вчерашние послушники из деревень, их ещё год нельзя будет ставить против серьёзного противника. И выходит, что каждый крупный нарыв по-прежнему берут на себя Стрельцы.

Отряд мы придумали в этот момент. Полторы сотни, от силы две, не больше, иначе это будет не отряд, а второй Орден, а второй Орден мне не нужен и не по карману. Костяк — выпускники будущих курсов, к ним лучшие из лучших Стрельцов, прошедшие полный комплекс улучшений Зарецкого. Ниша своя и ясная: гнёзда и нарывы высшей тяжести, то есть ровно то, ради чего сегодня дёргают рыцарей или лезет командующий корпусом. Меньше магии, больше стволов и алхимии.

— Каждое такое гнездо, — я загнул палец, — это рейд, в который не пошёл Дитрих, и центр, в который не полез ты. Считай, что ты покупаешь себе несколько недель в год.

— Я бы взял десять, — брат помолчал, подыскивая слово, и нашёл его. — Кулак. Один кулак на весь корпус, чтобы бить туда, куда до сих пор ходил я.

Пятую дыру назвал уже я, потому что брат до неё в тот вечер, скорее всего, не добрался бы: он смотрел на год вперёд, а смотреть надо было на пять.

— Ты мне расписал, что построишь. Теперь скажи, откуда возьмёшь людей послезавтра.

Синеус помолчал.

— Из рекрутов, — отозвался он не сразу. — Как всегда.

— Из рекрутов ты возьмёшь мясо, и хорошее мясо, я не спорю. Офицеров ты из них будешь растить двенадцать лет, — я подался вперёд. — У меня уже второй год работают два источника, из которых вскоре можно будет черпать готовое. Кадетские корпуса: первый поток на втором году, к весне будут ребята, которых учили строю и счёту с двенадцати лет. Академия Угрюма: через полгода первый выпуск, и там среди прочих есть логисты, артефакторы и связисты, а у тебя в корпусе связь до сих пор держится на трёх умельцах и честном слове.

— Мне туда дадут доступ?

— Дадут. Ставь стол со Стрельцом-вербовщиком прямо в корпусах, посылай туда не писаря, а офицера, которого не стыдно показать пятнадцатилетним лбам. На выпускников академии подавай заявки заранее, за полгода, с указанием, кто именно тебе нужен и на какое место, — я поднял палец. — И запомни одно. На тот же источник смотрит Дитрих, он уже подал первые запросы на учеников. Если вы с ним столкнётесь лбами над одним мальчишкой, я вас обоих выставлю за дверь.

— А если он раньше нас всех выгребет?

— Не выгребет. Правила отбора я объявлю сразу для всех ведомств, и объявлю до того, как вы успеете обидеться друг на друга, — я откинулся к стене. — Ссориться потом дороже, чем договариваться заранее.

В предбаннике становилось прохладно. Каменка отдавала последнее, за окошком двор совсем почернел, и в жбане с наливкой оставалось на два пальца.

Синеус сидел, накинув полушубок прямо на простыню, и загибал пальцы, перебирая вслух наши решения. Пять дыр, и против каждой стояло решение, и ни строчки из этого не было записано, потому что записывать было не на чем и незачем: ему хватало памяти, а мне хватало его памяти.

— К весне дыр не будет, — он допил и перевернул стопку кверху дном.

— Не будет, — согласился я. — Строить будешь ты. Я не полезу к тебе в штаб указывать, кого куда сажать. Влезу только в одном случае: если увидишь, что не тянешь, и не скажешь мне об этом вовремя.

— Скажу, — брат поднялся, и половица под ним крякнула. — Я же сегодня сказал.

Он стал одеваться, а я сидел и смотрел, как он натягивает одежду на мокрую спину, потому что вытираться толком ему было лень.

Ровно два года назад в предбаннике куда беднее этого, в Иванищах, я сидел с молодым воеводой Ракитиным, у которого не было ни денег, ни людей, ни надежды, и уговаривал его на союз, а он торговался и хорохорился. Тогда я строил себе отряд для защиты Угрюмихи от Гона. Теперь, между шайкой и жбаном наливки, мы вдвоём построили будущее сердце Стрельцов, и никто из нас за весь вечер не произнёс ни одного громкого слова.

Вслух я об этом говорить не стал.

— Веники в следующий раз вези сам, — бросил я ему в спину.

Гость пришёл в среду, во втором часу пополуночи.

Час был такой, в который к Хлудову приезжали только за бензином, и Евстафий, отворяя калитку, наверняка решил, что явился очередной покупатель на своих двоих. Рекомендаций гость ни от кого не привёз, ничьим именем не назвался и ни на кого не сослался. Он вошёл, снял шляпу и поздоровался ровным голосом. Сел на стул для посетителей раньше, чем ему предложили.

Матвей, поднимаясь навстречу, привычно оглядел вошедшего сверху донизу, как оглядывал всякого, кто переступал его порог, и с удивлением обнаружил, что глазу не за что зацепиться.

Хлудов, полжизни проведший среди чужих людей и умевший по одному поклону отличить приказчика от хозяйского сына, поймал себя на том, что через минуту разговора не сможет описать это лицо даже приблизительно, и списал это на усталость. Спал он в последние ночи плохо.

— Матвей Прокофьевич, — гость положил шляпу на колено. — Я к вам по делу, и оно займёт четверть часа. Мимо ваших сухих колонок каждое утро идёт казённая колонна с горючим. Вот о ней и поговорим.

Хлудов, наливавший гостю чай, поставил чайник.

О казённых колоннах он думал не первый день, и что незваный гость в глухой час завёл речь ровно о них, показалось ему не столько странным, сколько обнадёживающим. Он опустился на свой стул и приготовился слушать очень внимательно.

— Вы гадаете, откуда у казны топливо, — продолжал гость, — раз в округе его нет ни за какие деньги. Гадаете вы правильно, а сходится у вас неверно, и не по вашей вине: вам недостаёт трёх вещей. Позволите?

— Сделайте одолжение, — Хлудов сложил мягкие руки на столе.

Гость поставил портфель на колени, но открывать не стал.

— Котово горит, добычи там нет и до весны не будет. Новая Письмянка стоит, и стоять будет долго, поскольку хозяева её между собою не в ладах. Пермь отвечает, что свободных объёмов не имеет. Всё это вы, возможно, знаете, и всё это верно, — гость чуть наклонил голову. — Остаётся третья артерия. Бакинское топливо, которым Астрахань торгует, не производя ни ведра, как ваш брат приказчик торгует чужим сукном.

— Астрахань… — Хлудов повторил это слово медленно, будто взвешивая его на ладони.

— Астрахань. Напрямую княжеская канцелярия у князя Вадбольского не берёт и брать не станет ни при какой цене, вы понимаете почему.

Матвей понимал. Он вырос там, где чужие дела обсуждали при мальчишках, не стесняясь, и азбуку эту усвоил раньше грамоты: за покупкой к врагу не ходят. Просьба в его руках перестаёт быть сделкой и делается рычагом влияния. Великий князь, пришедший за бензином к человеку, которого некогда публично унизил, купил бы горючее один раз, а платил бы за него до конца дней.

— Поэтому взяли через соседей, — гость чуть шевельнул пальцами. — Есть княжества, которые и без того возят бакинское из Астрахани по своим давним договорам, и берут достаточно. У них и купили через посредников с наценкой, поверх которой легла ещё одна за спешку.

— Много переплатили?

— Много, — он произнёс это тем ровным тоном, каким сообщают погоду.

Хлудов кивнул и подумал, что четверть часа гость выпросил напрасно: ему хватило бы и пяти минут, чтобы окупить визит.

— Отчего же колонны пошли только теперь? — спросил он. — Указ вышел давно.

— Оттого, что торг занял почти две недели, — впервые в ровном голосе гостя послышалось что-то похожее на чувство усталости. — Не с конторой торговались и не с оптовиком. Княжество с княжеством, через посланных людей, с оглядкой на то, кто кому чем обязан. Начали задолго до всяких указов, едва стало ясно, что на рынке пусто. Такие разговоры не бывают быстрыми, там за каждое ведро уступают что-нибудь помимо денег. Пока сговорились об объёмах, пока о сроках, пока о том, чьей охраной идти до границы, прошло тринадцать дней. На четырнадцатый пошла первая колонна. Её вы и видите под своими окнами.

Матвей слушал и чувствовал, как в голове у него становится тихо и просторно, будто в лавке после закрытия.

Всё сходилось до последнего дня, и, главное, сходилось с тем, что он знал сам, а он знал это лучше всех во Владимире.

— Погодите, — выговорил он всё же, потому что осторожность взяла своё, — я этот рынок обшарил сам, обошёл, можно сказать, своими ногами, и купить в нём нечего ни за какие деньги. Говорю вам не с чужих слов.

— И вы совершенно правы, — согласился гость. — На свободном рынке купить нечего ни за какие деньги. На биржах, в конторах, на оптовых складах и в рознице вычерпано до дна, — он помолчал ровно столько, сколько нужно. — Соседские объёмы — не рынок. Это чужое, давно закупленное и расписанное по клиентам на месяцы вперёд. Такие объёмы не покупают просто так, о них договариваются на самом верху.

— Разница? — спросил Хлудов, хотя разницу уже увидел.

— Разница в том, кто может подойти к такому разговору, — гость поставил портфель на пол. — Отломить кусок чужой уговорённой доли может только князь у князя, сговорившись и пообещав нечто особенное. Торговцу туда хода нет с любыми деньгами. Вот отчего вы сидите сухой, Матвей Прокофьевич, а казна везёт мимо ваших ворот.

Сказано это было без нажима и без насмешки, тем самым ровным голосом, и оттого прошло глубже, чем прошла бы издёвка.

— Раз уж вы столь всеведующи, может быть, скажете, что такого пообещало Его Высочество тем князьям?

— А вы, Матвей Прокофьевич, подумайте, чем славится Угрюм, и всё для вас встанет на свои места.

Сумеречная сталь…

Хлудов посидел, глядя в стол.

Обидно ему не было. Обиду он испытывал прежде, а сейчас в нём проснулся приказчик, тридцать лет считавший чужие деньги: приказчик уже понял, что напротив сидит человек, знающий про княжеское снабжение то, чего не знает и половина тех, кто в этом снабжении трудится.

— Хорошо, — он положил ладони на стол. — Вы объяснили мне, почему у казны есть, а у меня нет. Благодарствую. Дальше-то что?

Гость не улыбнулся.

— Дальше бумаги. Колонны идут первой очередью, вне общего графика, по упрощённой форме: путевой лист и накладная, одна сверка вместо двух. Прежде документы сличали дважды, на выпуске с базы и по возвращении. Теперь сличают один раз и наспех, потому что времени нет ни у кого.

— Это я слыхал, — осторожно заметил Хлудов. — Есть у меня один дружок из Приказов…

— Дружок ваш, — гость позволил себе улыбку, — знает лишь половину. Вторую половину знают те, кто эти бумаги оформляет, — незнакомец положил ладонь на край стола, и Хлудов машинально отметил, что ладонь совершенно обыкновенная. — Адрес назначения в путевом листе пишет тот, кто готовит разнарядку, и никто больше. Проверить адрес можно только сверкой, а сверка теперь одна, и та на выпуске. Остальное — дело бумаг.

В конторе стало очень тихо. За окном коротко взвыл и стих ветер, тонко скрипнула калитка, за которой заправщик Евстафий, надо полагать, вышел покурить и обойти двор.

Хлудов не спросил гостя ни кто он такой, ни на кого работает, ни чего хочет за услугу; всё это следовало спрашивать после, а сперва он, по всегдашней своей привычке, посчитал, потому что уже понял, к чему клонит его визитёр.

Цифры складывались скверные.

Одна колонна стоила целое состояние. Дальше шёл факт, который делал ситуацию ещё гаже. Горючее в тех цистернах было самое дорогое во всём княжестве: за него переплатили дважды, за него кланялись чужим князьям и обещали всякое, о нём две недели торговались могущественные люди. И это же горючее ночами уходило бы к нему за половину, а от него — к покупателям с погашенными фарами по цене, от которой у него самого ныло в груди. Выходило, что он будет продавать втридорога краденое у тех, кто и без него уже переплатил втридорога.

Матвей смотрел на свои руки, на потёртые обшлага, на амбарную книгу с её четырьмя строчками и честно взвешивал риски.

До нынешней ночи он не сделал ничего такого, за что его можно было бы арестовать. Держал своё, продавал своё, цену назначал сам, слухов не пускал и не опровергал, а перед двумя вежливыми людьми из Сыскного приказа выложил купчие и остался чист. Ночная торговля из-под полы была делом постыдным и прибыльным, вроде тайного винокурения у сельского мужика, и грозила ему в худшем случае неприятным разговором с органами и штрафом.

То, что предлагали сейчас, называлось другим словом. Топливо казённое, купленное на казённые деньги для княжеских нужд, и брать его означало не жадничать на панике, а воровать у государства в военное, по сути, время, когда все так ждут горючего. За такое не штрафовали… За такое отправляли на каторгу или даже на плаху, а Хлудову было за пятьдесят, и на каторге он долго не протянет.

Он взвешивал всё это добросовестно, минуты две, и всё это время знал, что ответит на невысказанное предложение гостя.

Перевесила простая истина. Объём существовал только здесь. Больше во всём Великом княжестве взять готовое горючее было негде: он проверил это сам, и ни один человек на свете не мог убедить его в обратном. Товар, которого нет ни у кого, а у тебя есть, стоит не дорого. Он стоит баснословно дорого. Фактически, столько, сколько назовёшь.

И перевесило ещё кое-что, о чём он не думал словами, а просто вспомнил, как вспоминают старый долг: человека в кремле по фамилии Платонов, при котором его дело скатилось от эшелонов до канистр. Долг этот лежал непогашенным потому лишь, что взыскивать его было не с кого и нечем. Теперь ему предлагали и то и другое сразу.

Ну а риски… Богатый человек может перебраться в другие княжества и жить там на широкую ногу. Главное, успеть озолотиться, пока алмазный прииск не иссяк.

— Я вас правильно понял?.. — Матвей впился прищуренным взглядом в собеседника.

— Правильно.

— Тогда садитесь ближе, — Хлудов пододвинул чернильницу, подумал и отодвинул её обратно, а вместо этого налил гостю остывшего чаю. — Записывать мы, я полагаю, ничего не станем.

— Это было бы опрометчиво.

Говорили они ещё около часа, вполголоса, при одной лампе, и всё это время хозяин заправок слушал больше, чем говорил, потому что говорить ему, в общем, было нечего: у него имелись базы, колонки, молчаливые люди и деньги, а всё остальное принадлежало гостю. Имени он так и не назвал. О себе не сказал ничего: ни где служит, ни в каком чине, ни отчего пришёл именно к нему, и на прямой вопрос про службу ответил так, что Хлудов через минуту не сумел бы повторить ответ.

В четвёртом часу гость поднялся, надел шляпу, поблагодарил за чай и вышел. Евстафий проводил его до калитки, вернулся и доложил, что человек ушёл пешком в сторону заставы и что машины за углом не стояло.

Хлудов остался один.

Он погасил лампу, но со стула не встал, а посидел в темноте, слушая, как потрескивает мороз над его пустыми цистернами. Утром по тракту опять пойдёт колонна, и он опять выйдет на крыльцо в незастёгнутой шубе, только стоять там будет уже другой человек.

Назад дороги не было с той самой минуты, как он налил гостю остывшего чаю, и Хлудов, человек аккуратный, отметил эту минуту в памяти сразу, не откладывая на потом.

Генераторы на заставе Свиридов слушал так, как иные слушают дыхание больного.

К ночи они пошли на низах, с перебоями, и капитан знал этот звук наизусть: топливо в баках подходило к концу. Патрульные машины третьи сутки стояли под навесом с сухими баками, а срок подвоза вышел ещё позавчера. За проволокой, за расчищенной полосой, за последним фонарём начиналось Пограничье, и то, что жило в нём и приходило к рубежу по ночам, не спрашивало, есть ли у заставы горючее для машин, обеспечивающих в том числе подвоз припасов. Без топлива патрули не выйдут в дозор, а когда сдохнут генераторы, станет совсем скверно. Свиридов отвечал за две сотни своих людей и цену кончившейся солярки знал не по отвлечённым бумажкам, а на собственной шкуре.

Запрос он отправил ещё вчера утром, по своей линии, коротко и по форме. Ответ пришёл сегодня к обеду и был сформулирован так, будто заставе полагалось удовлетвориться этой чушью: «Отправлено согласно разнарядке, принято по документам». капитан прочёл строку дважды. По бумагам колонна дошла, груз сдан, подпись получателя стоит на месте. По земле, по его земле, не пришло ни литра.

Возчик, привёзший почту, потоптался у порога и, понизив голос, сказал, что в городе, слыхать, есть один заправщик, у которого бензин будто бы не переводится, пусть и по грабительской цене, а всё же выручает. Свиридов оборвал его одним взглядом. Ему было безразлично, кто в городе торгует из-под полы и какой славой оброс; ему был нужен его подвоз, тот самый, что по бумаге уже прибыл, а по правде растворился неведомо где.

Городской интендант на его месте прикрыл бы недостачу своим, свёл бы концы, дождался следующей разнарядки и промолчал, иначе за поднятый шум спросили бы прежде всего с него самого. Свиридов городским интендантом не являлся. Он сел за стол, взял чистый лист и написал рапорт — не снабженцам, что отвечали ему казённой отпиской, а мимо снабженцев, по линии начальства на самый верх. Туда, где такую бумагу не подошьют в дальнюю папку. По крайней мере, именно такая слава окружала нового главу Стрелецкого корпуса барона Пожарского. Дескать, суров, но справедлив, бьётся за бойцов денно и нощно.

«Вот и проверим», — подумал Свиридов.

Он изложил сухо: срок, объём, ответ снабжения слово в слово, и чем грозит рубежу непоставка. Недостачу в какой-нибудь городской конторе наверху проглядели бы между делом; пропажу горючего у заставы, что держит границу против Бездушных, проглядеть было нельзя, и капитан писал именно с этим расчётом.

Рапорт капитан отправил магофоном и вернулся к своим людям. Он не знал и не мог знать, что тем самым толкнул вверх дело, которое до сих пор ползло тихими казёнными недостачами, и что схема, обиравшая интендантские конторы без сучка и задоринки, впервые запустила руку туда, где сидел человек, не приученный прятать чужой грех.

Сводку о пропажах мне положили на стол в начале декабря, между двумя докладами поважнее, и первые строки я проглядел наискосок, не задерживаясь.

Цистерна солярки, шедшая на городскую котельную. Половина колонны, выписанная автобазе. Наливной обоз, отправленный на железнодорожную стройку. Три случая в разных концах княжества, и в каждом одно и то же: отправитель божится, что груз ушёл куда положено, получатель ругается, что не видал ни капли, поднимают бумаги, и те сходятся до последней подписи. Ни взлома, ни крика, ни жалобы. Можно было бы решить что у людей разом случилось коллективное помешательство и галлюцинации, но пропавшая солярка не настраивала на шутливый лад.

В голодный месяц у любого снабженца хватает своих огрехов в учёте, и крикнуть о пропаже, всё равно что самому напроситься на ревизию. Оттого о недостачах и помалкивали, пока они не легли ко мне на стол общим списком.

Списком бы они и остались, если бы не Синеус. Брат приехал с рапортом своего заставного командира: на рубеже ждали топливо, а оно, по всем документам отправленное и принятое, до заставы так и не дошло, и его люди остались без горючего. Кража была та же и почерк тот же, только у котельной с автобазой пропадало казённое добро, а тут без топлива остался рубеж против Бездушных, и Синеус спросил в лоб, кто у меня в тылу этим занят. После его визита я и велел перетряхнуть склады на предмет аналогичных потерь.

Я перечёл список второй раз, уже не бегло, и злость распустилась в груди алым цветком.

Украли не безымянное казённое добро вроде солдатских одеял из бездонного склада. Украли то, что моя канцелярия добывала с большим трудом, перекупая бакинское топливо из третьих рук. Каждая пропавшая цистерна стоила казне втридорога против всякой честной цены, а моему самолюбию и того больше. Я знал, откуда идёт это горючее и во что нам обошлась каждая его бочка, и оттого кража задевала вдвойне.

Коршунов пришёл к вечеру и объяснил, что теряю я не только топливо.

— На заправках у некоего Матвея Хлудова топливо имеется, — доложил барон сухо, привычно отделяя факт от догадки. — Единственных на всю округу. Дерёт втридорога, продаёт из-под полы. Народ в панике за это не в обиде: людям важно, что бензин вообще где-то наливают. И образ свой он подкармливает с расчётом. Кому надо, отпустит на виду у всей очереди по старой цене — пожарной команде, грузовику с городским хлебом. Всё, чтоб о нём заговорили с теплом.

— И слух получил второе дыхание, — закончил я за него.

— Именно, ядрёна-матрёна! — Родион чуть наклонил голову. — У власти, мол, топлива нет, а у простого торговца есть. Дальше народ договаривает сам, кто в дефиците виноват. Административными мерами слух приглушили, а Хлудов его снова раздул, не сказав ни слова.

Я откинулся к спинке и сложил услышанное воедино.

Кто-то ровно и умело крал казённое горючее и сливал его через хлудовскую розницу. И тот же кто-то, вольно или невольно, сделал из заправщика народного заступника. Схема окупалась дважды: деньгами с краденого и тем, что мой промах оборачивался его добрым именем.

Взять прощелыгу за руку хотелось до чесоточного зуда. Я прикинул, чем это кончится, и заставил себя действовать тоньше. Арестовать любимца толпы, не имея на руках доказательств, которые можно предъявить при всех, значило своей же рукой подтвердить слух: князь-де прижал бензин ради своих рельсов, а теперь давит того, кто народ выручал в трудную минуту. Толпа не станет разбираться в накладных. Ловушка была сработана чисто, и лезть в неё напролом я не собирался.

Крылова я вызвал наутро. Глава Сыскного приказа выслушал, свёл к переносице брови и высказался по своему обыкновению прямо.

— Не люблю я так, — проворчал Григорий Мартынович. — Вор известен, грешки известны. Взять его да тряхнуть хорошенько, он и расколется.

— Тряхнёшь — получишь ещё одного мученика навроде Юсупова и подтверждённый слух, что я пытаюсь уморить все перевозки кроме железной дороги, — ответил я. — Нужны доказательств, чтоб держались в суде, а у тебя пока нет ни на грош.

Он помолчал, признавая правоту без удовольствия.

— Стало быть, тихо.

— Тихо и наверняка. Копай кражи, всю цепочку. К заправщику открыто не подходи и пальцем его не тронь, пока не наберёшь того, чем прижмёшь его намертво. Найди, как пропадают цистерны. Этот недоумок от нас не убежит, границу он всё равно не перейдёт — я распоряжусь. Мне нужен тот, кто ему содействует.

Одоевская?.. Скуратов-Бельский?.. Меровинг?..

Крылов кивнул, надел шляпу и пошёл заниматься делом. С этого его кивка и началось всё то, чего я в тот вечер ещё не мог предвидеть.

Старший следователь Семён Гальчин не верил в чудеса и за десять лет корпения над казёнными бумагами не встретил ни одного, которое устояло бы против внимательного чтения.

Третий час он сидел над разложенными путевыми листами — невысокий, чуть сутулый, с внимательным прищуром человека, привыкшего часами сверять строку со строкой. Перед ним лежали копии по всем пропавшим колоннам, и каждая была в безупречном порядке.

До переход в Сыскной приказ Угрюма Гальчин служил писарем в суде и знал изнанку любого документа лучше, чем те, кто их подписывал. Настоящую бумагу он чувствовал на ощупь, а поддельную видел насквозь: фиктивную закупку, завышенную смету, липовый акт приёмки, где печать стоит раньше товара. Крылов, умевший чуять ложь, как иные чуют запах гари, за год не поймал своего подчинённого ни на едином кривом слове и оттого доверял ему то, чего не доверил бы иному полковнику. Хищение у казны, спрятанное в бумаге, было ремеслом Гальчина, и Григорий Мартынович отдал ему топливное дело, не вызывая никого со стороны: нужный инструмент лежал под рукой и был заточен как раз под такое.

Инструмент этот успел себя показать. В Костроме, куда его послали следом за аудиторами Стремянникова после присоединения княжества, Гальчин за несколько месяцев вскрыл в порту «мёртвые души» — начальник годами платил жалованье работникам, которых не существовало, и исправнее всех в той ведомости значился его покойный тесть. Тогда же довёл до ареста Никифора Сальникова, председателя «Фонда помощи пострадавшим от Бездушных», через который утекло больше ста тысяч рублей пожертвований, не дойдя ни до одного пострадавшего. Между делом он перебрал ворох доносов, отделив настоящие от тех, какими бояре сводили друг с другом старые счёты, и вывел на свет право первой ночи, тайком дожившее в двух вотчинах до самого конца щербатовского княжения.

Всюду его вела бумага, и бумага ни разу не подводила.

Работали втроём, как повелось ещё в Костроме. Митрофан держал в памяти всё, что видел и слышал, до последней цифры, и замечал то, мимо чего проходили другие. Кондратий, десять лет отслуживший в гарнизоне, брал кого следовало и делал это без лишнего шума. Гальчин отвечал за то, чтобы каждый шаг шёл по закону и был прикрыт нужной бумагой.

Здесь бумага повела себя так, как не вела никогда. Группа сделала всё, что положено: допросила заведующих нефтебазами, начальников складов, весовщиков, старших колонн и возчиков, свела отчётность с путевыми листами и накладными, сверила подписи. Всё сошлось. По документам каждая колонна ушла куда назначено, прибыла в срок, была принята и получатель расписался в приёмке грузу; подпись стояла на месте, и придраться к ней было не за что. А по факту этих колонн никто не видел. Ни взломанных ворот на базах, ни подчистки в листах, ни единого свидетеля, готового сказать, что груз свернул не туда. Цистерны растворялись между выездом и прибытием, оставляя за собой чистый бумажный след, и для человека, всю жизнь читавшего бумагу, это стояло ближе всего к тому, во что он не верил.

Одно следствие всё же нашло не вора, а дверь, которой он входил. Колонны шли по упрощённой форме: вторую сверку отменили ради скорости, и подставной адрес в путевом листе, который прежде поймали бы по возвращении, теперь проходил насквозь. Гальчин отыскал указ, за этим стоявший, и посмотрел, чья подпись находилась под ним.

Подпись принадлежала человеку, которого знал в княжестве всякий. Казначей граф Белозёров. Воровство такого размаха не живёт без своего человека наверху, и человек этот только что выдал себя: выше казначея в денежных делах не сидел никто.

Впервые бумага повела Гальчина не вниз, к весовщику, а вверх, к тому, кого не берут без личного одобрения государя. Идти было тошно, но старший следователь пошёл: другой дороги документ ему не оставил.

Мажордом доложил о прибытии Крылова, и через минуту тот показался в дверях. По тому, как глава Сыскного приказа держался, я понял: дело дрянь. Скверные дела всегда частенько соседствуют с хмурой миной.

— Садись, Григорий Мартынович.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Он выложил папки в ряд на столешницу, ребром ладони подровнял края и уселся, набыченный, как перед дракой. За окном декабрьская ночь окутала мраком Угрюм, и в кабинете было слышно, как в изразцовой печи оседают прогоревшие угли.

— Я, Прохор Игнатьевич, люблю порядок в делах. Тут порядка нет, зато логика есть, холера её задери. Слушайте, а после решайте, что со мной делать за такие вести.

Я отодвинул остывший чай и приготовился к худшему, заранее собравшись.

— Первое, — Крылов пристукнул по крайней папке коротким пальцем, — дыру, в которую пропадает топливо, открыл наш же указ об упрощённой отчётности. Одна сверка вместо двух, адрес назначения пишет тот, кто готовит разнарядку, и больше никто. Указ подписан казначеем.

— Дальше.

— Второе. На каждой пропавшей отгрузке стоят визы его ведомства. Не соседнего Приказа, не подложные. Его собственные — начальник стражи помолчал, давая сказанному осесть. — Третье, и оно поганее первых двух. Кражу такого размаха не проворачивают без своего человека в ведомстве, а кто лучше подойдёт на эту роль, чем человек на самой верхушке? Иначе он или слеп, как крот в полдень, или в доле. А выше казначея по части денег у нас нет никого.

Угли в печи снова осыпались, и этот тихий звук показался мне неуместно громким.

— Быть может, бумаги подделаны? — спросил я, хотя ответ знал по его лицу.

— В том и беда, что нет. Мои люди трясут бумагу третью неделю, сверяют подшивки, гоняют кладовщиков, весовщиков и шофёров. Получатели божатся, что не видали ни литра, а на приёмке стоят их же подписи, и к ним не подкопаешься. Всё сходится до последней закорючки. Ни взлома, ни подчистки какой, ни свидетеля завалящегося. Ловить некого, — Григорий Мартынович раздражённо крутанул ус. — Не люблю я так, Прохор Игнатьевич. Мне бы этого казначея в допросную да поспрашивать без чинов, только спрашивать не о чем: улик прямых — ноль, одна безупречная логика, а её к делу не подошьёшь. Да и подступался я к нему уже, спросил в лоб: известно ли вам, Германн Климентьевич, хоть что про эти кражи? Ответил — нет. А Талант мой на нём и не дрогнул. Выходит, казначей чист, как стёклышко, а выше него и искать некого, и от этого мне совсем тошно.

Я встал и прошёл к окну.

Логика и вправду выстроилась без единой щели, кирпич к кирпичу, и всякий, кто взглянул бы на эти три папки своими глазами, прочёл бы одно и то же. Германн Белозёров открыл дверь для хищений. Его ведомство завизировало каждую украденную бочку. Он же сидел на вершине денежной горы, с которой только и можно было увидеть всю картину разом. Три довода за, и ни одного против.

Меж тем, я знал этого человека не первый год. Германн всегда служил честно и даже во время ареста его младшего брата Арсения по ритуальному делу готов был уйти в отставку, но ставить меня в трудное положение. Вор так не делает. Он прячется за чужой спиной, а не подставляет собственную. Верил я ему не из мягкосердечия, а потому что годы управления империей научили меня отличать труса и взяточника от человека, надорвавшегося на честной службе. И Таланту Крылова в таких делах я верил не меньше, чем своему чутью.

Вера моя, однако, в этом деле не стоила ни полушки.

Время, в которое меня забросило, судит человека не по нутру его, а по бумаге, и всё указывало на него. Оставь я Германна на месте, и завтра всякий пёс из коалиции моих врагов затявкает, что Великий князь покрывает своего казначея-вора, потому что казна с ним заодно. И это, мол, после всей его борьбы с коррупцией, знаем-знаем… Оппоненты получат готовое обвинение, дорисовав мне к чёртовым рогам убийцы Юсупова ещё и вилы казнокрада. Спасая одного верного человека, я подставил бы под удар всё остальное, а этого правитель себе позволить не может, как бы ни свербело внутри.

— Зови его, — сказал я, не оборачиваясь. — Он ведь ждёт?..

— В приёмной с вечера.

Германн вошёл ровным шагом, и по нему видно было, что он всё понял ещё в приёмной, уже по тому, сколько его там продержали. Высокий, седеющий, с той аристократической осанкой, которую не пропьёшь и не потеряешь, он остановился посреди кабинета и коротко поклонился. Пальцы его нашли перстень на безымянном и тронули ободок — привычка человека, ищущего опору там, где её нет.

Я не стал прятать удар в вату. Он бы этого не оценил.

— Германн Климентьевич, я временно отстраняю тебя от должности. До конца следствия ты будешь находиться под домашним арестом в своём особняке. Бумаги примет твой заместитель.

Повисла тишина. Перстень под его пальцем повернулся раз, другой и замер.

А потом произошло то, ради чего, наверное, и стоило вызывать его самому, а не слать распоряжение через мою канцелярию. Плечи казначея развернулись, спина выпрямилась, и в усталых серых глазах проступил стальной блеск человека, вспомнившего о своём достоинстве.

— Вы поступаете правильно, Ваше Высочество, — произнёс он тихо и твёрдо, без единой ноты обиды. — На вашем месте я отстранил бы себя сам. Оправдываться не стану: пока нет улик в мою пользу, слово моё ничего не весит.

— Не станешь, — согласился я. — Оттого и слышишь это от меня, а не от караула за дверью.

Он наклонил голову, принимая это, и добавил уже совсем ровно, будто говорил о самой малости:

— Я прошу об одном. Не сворачивайте следствие оттого, что виновный будто бы найден. Раз оправдать меня может одна правда, пусть ищут, пока не докопаются, как бы медленно ни шло дело и куда бы оно ни завело. Мне легче сидеть под замком, пока идёт следствие, чем ходить на свободе, зная, что дело против меня замяли.

— Так и будут, — я выдержал его взгляд. — Даю слово.

Германн поклонился и шагнул было к двери, но я остановил его.

— И вот что запомни. Всему, что на тебя показывает, я не верю, и держу тебя взаперти не из-за какой-то мнимой вины, а чтобы не дать врагам лишнего козыря. Отсидишься дома, пока Крылов не вытащит настоящего вора и доказательства его вины. Считай, что это отпуск, которого ты за все эти годы ни разу себе не дал.

Впервые за весь разговор в лице казначея мелькнула тень улыбки. Он поклонился снова и вышел, держа спину прямой до самой двери.

Григорий Мартынович сгрёб папки и потоптался у порога.

— Тяжело далось, Прохор Игнатьевич?

— А ты как думал.

Опустившись за стол, я долго глядел на то место, где только что стоял мой казначей. За спокойствие державы я отдал одного из немногих, кому доверял без оговорок. Паршиво, да иначе было нельзя. Доверие — монета редкая, и платить ею приходится по-крупному. Оставалось позаботиться, чтобы эта ставка не сыграла впустую.

Весть догнала Полину в Костроме, между двумя совещаниями по вопросам местного кадетского корпуса, когда она уже собиралась на встречу с директором.

Магофонный вызов был короткий и сбивчивый, и, слушая знакомый голос управляющего отцовским имением, ландграфиня Костромы медленно опустилась на подоконник, потому что ноги вдруг перестали держать. Полина дослушала до конца, ровным голосом попросила ничего не предпринимать до её приезда и только потом заметила, что стиснула артефакт так, что побелели пальцы.

К вечеру она уже катила в личной машине супруга по владимирскому тракту, кутаясь в шубу, и глядела в мёрзлое окно, не видя дороги. Сопровождающие её охранник и водитель, видя состояние госпожи, не отвлекали её праздным разговорами.

Обвинение она разобрала по косточкам, с той же дотошностью, что и муромское дело пропавшего алхимика Зарецкого когда-то. Против отца всё складывалось пугающе гладко. Указ его, подписи его сотрудников, а сидит он выше всех, кому по чину положено контролировать все денежные потоки. Официальное следствие обязано его подозревать, на то оно и следствие, и ни один человек в Приказе не станет тратить силы, чтобы отыскать доказательства, снимающие с него вину. Искать оправдание обвиняемому не входит в жалованье дознавателя. Значит, за отца не вступится никто.

Никто, кроме неё.

Машину тряхнуло на упавшем на дорогу тонком молодом деревце, и вместе с толчком поднялись старые, давно улёгшиеся эмоции. Когда-то она злилась на отца — за вечное молчание, за ту уступчивую тишину, в которой мать вила из него верёвки, запрещала ей учиться в академии, рвала приглашения, звала магию баловством, а он лишь тёр свой перстень, ни разу не повысив голоса и ни разу за неё не вступившись, будто в холодном металле пряталось разрешение не вмешиваться. Ту злость она отпустила ещё на испытании на ранг Магистра, где отболело разом многое. Оттого сейчас пришла не прежняя обида, а тихая, невесёлая усмешка судьбы: человека, виноватого в том, что он всегда оставался в стороне, топили по делу о недосмотре, и горше всего было именно это совпадение. Его обвиняли ровно в том, чем он и грешил всю жизнь, в том, что не углядел, не встал поперёк, доверился привычному ходу вещей.

Мать она вытащила из безумия, найдя в её голове опухоль, которую проглядели лекари поумнее. Отца предстояло вытащить из беды, а в обвинении против него не за что было зацепиться. Полина вытерла щёку тыльной стороной ладони и заставила себя думать о деле, а не лить слёзы.

Чем она располагала, если по-честному?..

Первое — находчивость. Та самая, что когда-то в Муроме связала ворох газетных объявлений о пропавших с исчезнувшими студентами академии, придумала, под какой личиной выманить нужную информацию у деканата муромской академии, а на маскараде у ректора устроила такой переполох, что Прохор без помех спустился в подвал за Зарецким. Взять след и придумать ход, которого никто не ждёт, вот что она умела как никто другой.

Второе — казённую бумагу она читала не хуже иного чиновника. Когда-то зарождавшуюся академию в Угрюме Полина держала на себе не один месяц, а отчётность, штампы да разнарядки всюду скроены на один лад.

Третье — высший свет. Следователям нет ходу в гостиные, где за ломберным столом[1] и за бокалом проговариваются о деньгах и должниках; у неё этот доступ имелся с рождения.

И было ещё одно, о чём она подумала уже под самым Владимиром, глядя на выступившие из темноты городские огни.

Её нельзя выставить за дверь. Не барышня-приживалка, а ландграфиня Костромы, жена человека, которого сам Платонов посадил управлять целой землёй. И для Великого князя она не проситель с улицы, а доверенная подруга, которая с ним на «ты» дольше, чем существует его двор. Любого другого добровольца следствие вытолкало бы взашей в первый же час. Её не смогут. Права такого у них нет, и она собиралась пользоваться этим бессовестно.

Машина остановился у ворот Сыскного приказа заполночь, но в окнах ещё горел свет — там корпел над бумагами человек, чьё имя ей назвал управляющий. Семён Гальчин, тот самый крючкотвор, стараниями которого её отец и сидел под замком.

У входа её остановил караульный с фонарём: приёмное окошко закрыто, с прошениями велено приходить поутру. Спорить Полина не стала. Она назвала себя и обронила, что Великий князь едва ли похвалит того, кто продержит ландграфиню Костромы ночь на морозе, когда она проделала столь долгий путь, чтобы побеседовать с их следователем. Через минуту тот же караульный уже вёл её тёмными коридорами туда, где не гас свет.

У двери Полина одёрнула шубу, поправила волосы и вошла не постучавшись.

Гальчин поднял голову от подшивок и посмотрел на неё с усталым недоумением — невысокий, чуть сутулый, с внимательным прищуром человека, оторванного от важного дела.

— Приёмные часы кончились, сударыня. Кто вы и по какому…

— Графиня Полина Германновна Белозёрова, ландграфиня Черкасская, — назвалась она и села на стул для посетителей раньше, чем он успел предложить или отказать. — Дочь того, кого вы упрятали под арест. И я пришла не плакать вам в жилетку и не просить о снисхождении.

Она стянула перчатки палец за пальцем и положила их на край его стола, обозначая, что уходить не намерена.

— Я пришла работать. Показывайте, что у вас есть!

Первые дни она ему только мешала, и оба это понимали.

Для Полины следователь был занудой-буквоедом, из тех, кто аккуратной галочкой в графе способен решить чужую судьбу и спать спокойно; её отец сидел под караулом ровно потому, что этот сутулый человечек сложил столбиком свои гладкие бумажки и тем удовлетворился. Для Гальчина же она была светской дамой, вздумавшей поиграть в сыщицу от скуки богатой жизни. Помехой, которую полагалось бы выпроводить, да сделать это было нельзя, потому что Великий князь однозначно сказал оказывать ей всякое содействие, оттого и помехой дамочка была вдвойне досадной. Он отвечал ей сухо, прятал часть подшивок и на её вопросы ронял «это следствия не касается» так часто, что она выучила фразу наизусть.

Полина не отступала. Она читала то, что он оставлял на виду, и задавала вопросы там, где он ждал молчания. А в казначейских проводках разбиралась лучше половины его писарей и злила его этим совсем уж невыносимо.

Перелом случился не от симпатии, а от обоюдной усталости и честности.

Была поздняя ночь, третья или четвёртая её ночь в этой комнате, и Гальчин, отодвинув очередную подшивку, вдруг заговорил не с ней, а будто сам с собой, потирая переносицу.

— Не сходится у меня, сударыня, и это хуже, чем если бы сходилось. Сколько лет читаю казённую бумагу, и всегда, если есть кража, есть и вор, к нему ниточка тянется. А тут вижу паутину. Сплетена мастерски, нить к нити, каждая колонна пропала чисто, каждый лист лёг куда надо, — он поднял на неё воспалённые глаза, — а паучару в этой паутине не видно. Всех, кого я могу заподозрить по чину, я знаю наперечёт. Они на виду, каждый шаг их на свету. Ни один такого не сплетёт, чтобы никто не заметил, слишком крупные фигуры, слишком много глаз кругом.

Полина слушала, и внутри у неё что-то тихо щёлкнуло, будто встала на место потайная деталь замка. Она подалась вперёд.

— Тогда паук — тот, кого не видно. Не наверху, где все на счету, а внизу, где на человека не смотрят вовсе.

Гальчин замер с рукой у переносицы. То, чего он не договорил, прозвучало из чужих уст и от этого стало очевидным.

— Мелкий человек, — медленно проговорил он. — Настолько мелкий, что его и заподозрить некому.

— Оттого-то вы его и не найдёте, — сказала Полина, и в голосе её впервые за эти дни не было колкости, только дело. — Ваше следствие устроено смотреть вверх. По чинам, по визам, по тем, кто подписывает. А вниз, на того, кто эти подписи разносит, кто метёт полы в канцелярии и подшивает листы, смотреть у вас некому. Не привыкли в таких делах.

Дальше они молча и быстро поделили работу — оба разом поняли, что порознь не справятся.

— Тогда я беру тех, кто мог, — в голосе Гальчина уже не было прежней ревности. — Мои допуски позволят поднять не только тех, кто готовил разнарядки на пропавшие колонны, их мы уже проверили, а вообще всех, у кого был доступ к этим бумагам. Из сотен писарей останется десяток, у кого сошлись и возможность, и доступ.

— Я возьму тех, кто много тратит, — отозвалась она. — Жалованье у такого писаря грошовое, а живёт он не по средствам: новый дом, дорогой портной, ложа в театре. От следователя это прячут, а от высшего света едва ли, там знают всех обеспеченных людей наперечёт, и любое новое лицо — диковинка, что сразу на слуху. Дашь мне твой десяток, и я укажу, кто из них вдруг зажил барином. Вот тебе и паук!.. — победоносно улыбнулась девушка.

Она поднялась, собрала перчатки, и в дверях её на миг настигла трезвая, чуть насмешливая мысль о том, как выглядит со стороны этот их союз. Следователь и ландграфиня склонились над одной подшивкой заполночь. Кто-нибудь пустил бы глупый многозначительный шепоток. Полина усмехнулась про себя: она бы ради отца перелопатила хоть сто таких подшивок, а вечером её ждал в Костроме Тимур, за которого она вышла по любви, и никакие шепотки этой любви не угрожали. Здесь была работа, и только работа, и оттого дело спорилось на диво легко.

Десяток имён Гальчин собрал за два дня. Допуски и вправду позволили поднять, кто у кого был ход к нужным бумагам. Только имена эти ничего не доказывали: подставить адрес мог любой из них, а деньги, если и осели у кого в кармане, в казённых ведомостях не значились. Список никуда не вёл. Свою часть должна была выполнить несносная барышня Белозёрова.

Тогда Семён вернулся к самим бумагам и сделал то, чего не делал в этом деле никто: стал не читать их, а разглядывать.

Первое успели сделать все и без него — сверили суммы, сличили подписи, свели отчётность с накладными и уткнулись в стену, за которой ничего не было.

Больше всего сбивали с толку шофёры. На допросе они стояли на своём: груз отвезли по путевому листу, сдали его по накладной честь по чести, с подписью получателя и печатью конторы. А в подшивке на ту же колонну значился другой адрес, и за приёмку расписался тот, кто топлива в глаза не видел. Выходило, будто шофёры лгут и увели груз на сторону. Только адреса, которые они называли, вели в пустоту: арендованная контора к приезду проверки успевала испариться, и находили там одни сухие ёмкости за брошенными воротами, а топливо, прошедшее через это место, растекалось ночами по мелким колонкам и следа за собой не оставляло.

Бывший судебный писарь знал по долгой службе, что настоящая бумага живёт не одним текстом, а всем своим телом — водяным знаком, оттиском литеры, оттенком чернил, самим листом, на котором напечатана. Поэтому третью ночь подряд он сидел под низко опущенной лампой с увеличительным стеклом и перебирал подшивки по пропавшим колоннам лист за листом, не вникая в написанное, а буквально «щупая» глазом бумагу.

На путевом листе одной из последних пропавших доставок он и споткнулся.

Лист как лист, заполнен верно, подшит вовремя. Гальчин задержал на нём стекло дольше положенного, потому что глаз зацепился за мелкий типографский значок в углу бланка — серийную марку печатного двора. Марку эту он знал: такими помечали серию, которую владимирская типография отпечатала в декабре. А документ на бланке был датирован концом ноября.

Следователь откинулся на спинку и потёр глаза, чтобы убедиться, что не мерещится.

Бумага оказалась моложе проставленной на ней даты — пусть на считанные дни, но моложе. Путевой лист с ноябрьским рейсом лёг на бланк, какого в день того рейса в канцелярии ещё и в глаза не видели. Такого не бывает физически. Значит, подлинный путевой лист изъяли сразу после рейса, а на его место задним числом подложили другой, с нужным адресом, второпях взяв бланк из свежей пачки, из той, что пришла уже после отгрузки.

Оставалось доказать не догадку, а сам факт, и Семён знал, где искать.

На пограничном посту у городской заставы каждую казённую колонну записывали в особую книгу в час выезда — с номером, грузом и адресом назначения. Книгу эту прошнуровывали, скрепляли сургучной печатью и подменить не могли при всём желании: лист из неё не переложишь, его можно только вырвать, а вырванный лист — сам по себе улика. Гальчин затребовал книгу под расписку, сверил запись с подшивкой: и число, и груз, и час совпали, а вот адрес назначения стоял другой: тот самый двор на городской окраине, о котором твердили шофёры. Книга поста, писанная в процессе доставки и подмене не поддавшаяся, ставила их слово выше подшивки.

Здесь и распутывалось то, обо что следствие билось с самого начала. Не лгал никто — ни шофёры, ни получатели. Колонну и вправду приняли там, куда она пришла, с росчерком и печатью, только расписывался за груз фиктивный получатель подставного двора. А настоящий получатель топлива не видел, и подпись, стоявшая за него в подшивке как влитая, была сделана не его рукой. Путевой лист с подставным адресом после рейса вынимали, а взамен клали чистый — с законным адресом в графе назначения и подписью тамошнего приёмщика, которой тот не ставил. Подделку не прятали в исправлении, потому что документ не правили, его меняли целиком. Оттого и не находили ни подчистки, ни поправленной цифры: в самом листе ловить было нечего.

С этого узелка потянулась вся нитка исполнителей, и оказалась она составлена из людей, которых по отдельности заподозрить не додумался бы никто.

Ночью сторож за пару рублей впускал в канцелярию «племянника из конторы» и не допытывался, куда тот ходит по тёмным этажам. Уборщица выносила на задний двор «ненужную папку». Секретарша за те же алтыны подменяла в подшивке лист: «так велено сверху, а перечить себе дороже». Паук не показался в лицо никому из них: задание приходило запиской, плата — конвертом в условленном месте, а тот же ночной «племянник», что таскал бумаги, и сам не знал, чью волю разносит.

Гальчин допрашивал их поодиночке и всякий раз упирался в одну и ту же глухую стену: каждый сделал одно крохотное движение, каждый получил за него серебряки, и ни один в глаза не видел того, кто за всем этим стоял. Заказчик остался для них таким же невидимым, как для следствия.

Оставался вопрос, кольнувший Семёна ещё над первым бланком: откуда у подделки взялся сам росчерк. На него ещё предстояло найти ответ.

Итог этой ночи следователь подвёл сухо, без торжества.

Дело перестало быть делом о халатности или мистических загадках и стало делом об умышленной краже — подмена задним числом не бывает случайной.

А паук по-прежнему сидел без имени. Гальчин знал теперь, как крали и чьими руками подменяли, и не знал главного — кто дёргал за все эти нити из темноты, оставаясь невидимым даже для тех, кого купил.

К Ракитину я поехал в декабре сам, без свиты ревизоров и без предупреждения, гостем, а не проверяющим, — только глаза у меня всё равно оставались ревизорскими, отучиться от этого я уже не мог. В дороге я читал сводки смотровых комиссий, разосланных по землям, и от чтения этого настроение делалось кислым. Треть воевод оказалась ставленниками прежних князей, которых ни разу не проверяли; в описях числились мёртвые души на довольствии; арсеналы полнились новенькими автоматами, присланными им для укрепления обороны, которые вечно были «в ремонте» и которых никто в глаза не видел. Я ехал по гнилому болоту чужой небрежности и думал о том неспроста: на фоне его серости яснее проступал тот, к кому я и держал путь.

Человек этот встретил меня раньше, чем показались его ворота.

Километрах в двух от Иванищ, там, где тракт нырял в заснеженный ельник, с дозорной вышки над деревьями меня окликнули и потребовали пароль, спокойно и деловито, без всякой суеты. Шофёр мой назвал условленное слово, и мы поехали дальше, а я поймал себя на кривой, довольной усмешке. У самых ворот нас уже ждали. О гостях здесь узнали заранее, весть докатилась до острога по той самой цепочке оповещения, какую я когда-то, ещё безвестным воеводой, городил у себя на коленке из вышек, костров и уговора с соседями. Ракитин мою придумку перенял и довёл до ума, раскинув её на всю округу так, что сработала она на самом Великом князе. Сказало это мне о нём больше всякого доклада.

Хозяин уже стоял у распахнутых ворот, и первым, что бросилось в глаза, были его пышные гусарские усы, за два года ничуть не поредевшие.

— Прохор Игнатьевич! — гаркнул он, не чинясь. — А мы уж думали, забыл дорогу к нам, в глушь.

Обход он устроил мне сам, и сделал это без тени похвальбы, будто показывал не своё хозяйство, а просто ведомственный участок. Частокол он сделал двойной, как когда-то стоял в Угрюме, засыпав пустоту изнутри смесью земли и камня, чтобы держал не только звериный наскок, но и удар потяжелее; по углам поставил капониры с продуманным простреливаемым полем; под навесами, смазанные и укрытые от снега рогожами, ждали своего часа Трещотки — те самые пулемётные точки, что я подкинул ему перед Гоном. За боевой линией пряталась мирная: школа с натопленной печью, фельдшерский пункт, полное зернохранилище. Я щупал взглядом каждую мелочь, искал показуху и не находил.

— Всё по вашей системе, — Ракитин поймал мой взгляд и пожал широкими плечами. — Только под нашу реку приладил, у нас тут паводок дурной, пришлось валы иначе городить.

Вечером за столом, когда с обходом было покончено, он заговорил о том, что грызло его самого.

— Одно скверно, Прохор Игнатьевич, — Руслан провёл ладонью по усам. — Соседи ко мне зачастили. Кому патронов дай, кому людей поучи, у кого частокол трухлявый — идут ко мне, будто я им начальник. Я помогаю, как умею, по-соседски, не жалко. Да только держится это всё на моём слове да на добром знакомстве. Права такого у меня нет — велеть соседу, как ему свою землю держать. Сегодня мы с ним в ладу, а завтра рассоримся, и порушится всё, что налаживали.

Я слушал и отмечал про себя, что он сам, своим простоватым языком, назвал то, ради чего я и трясся сюда по морозу. Хорошая выучка одного хозяина не перекидывается на соседей сама собой, без права её насаждать. Толковую практику держат на месте не заборы, а полномочия, и полномочий у Ракитина как раз и не было.

Медовуху он выставил домашнюю, крепкую, своей варки, и после второй кружки разговор сам собой свернул назад, в те годы, когда мы оба были никем.

— А помнишь, князь, как я к тебе в первый раз явился? — Ракитин хмыкнул в усы. — С полусотней своих оболтусов, отбивать угнанных, злой как чёрт. Думал, драться будем. А кончилось баней, посиделками да рукопожатием. И зарёкся я тогда: пробьёшься наверх, станешь князем, и я присягну тебе первым, — он покачал головой. — Рад я, что ты тогда пробился.

Мы оба на минуту замолчали.

Два года назад по этой самой земле бродили два воеводы захолустного Пограничья, деливших малое число бойцов и одинаковую заботу о том, чтобы частоколы простояли до следующей весны. Теперь один из этих двоих сидел Великим князем над девятью землями, а второй держал целый кусок кромки против Бездушных, и застолье это было первой нашей спокойной встречей с тех пор.

— Дед мой, покойник, — Руслан не отрывал глаз от кружки, — байки травил про князей-воинов, что сами водили дружины и сами кровь лили. Я слушал да не верил, думал, сказки. Не бывать такому… А выходит, до таких князей и дожил.

Пафос я по давней привычке пригасил, отшутившись насчёт того, что до сказок мне ещё далеко, пока у меня арсеналы «в ремонте» стоят. Про себя же отметил трезво и без всякой сентиментальности: из числа всех присягнувших, этот человек, поклявшийся когда-то в предбаннике за рукопожатие, дал одну из самых лёгких и самых честных.

Вопрос о том, кого ставить старшим над этим отрезком Пограничья, для меня закрылся к концу того вечера — сам собой, без единого слова вслух.

О том я ничего Ракитину пока не сказал. Округ, полномочия над соседями, право учить их не по-приятельски, а по чину — всё это он получит после смотрового разбора, при всех, по итогам аттестации, наравне с прочими. Не милостью старого друга за медовухой, а как работа налаженной наконец машины, которая сама вытолкнула лучшего наверх. Так награда весит больше, и так её не оспорит потом ни одна завистливая душа.

Который день подряд Полина пила чай у людей, которых прежде обходила стороной.

Гостиные Владимира открывались перед ландграфиней Черкасской без единого вопроса, и в этом было унизительное удобство: её звали из уважения перед именем её мужа и ради возможной дружбы с Великим князем, а она приходила ради болтовни, которую в этих домах считали разменной монетой. Сидела, улыбалась, поддакивала. Слушала не сами разговоры, а то, что в них можно было пересчитать на деньги.

Десяток фамилий из списка Гальчина она знала наизусть, вперемешку с перечнем покупок, и за три дня так и не выудила ни единой полезной крупицы. Мелкий человек тем и мелок, что о нём не говорят. У писаря нет ни доступа в знатную ложу в театре, ни роскошного экипажа из тройки вороных, ни портного, которого стоило бы помянуть между вторым блюдом и десертом; он проходит по земле, не оставляя следа в чужих разговорах. Полина начала подозревать, что всё это время ищет человека, которого, возможно, сама себе и выдумала.

У боярыня Шеиной в тот вечер собралось пятеро, и разговор третий час крутился вокруг того, что во Владимире не осталось приличных шляпок.

— Ирина Львовна набрала заказов до Крещения и никого больше не берёт, — жаловалась хозяйка, разливая чай тонкой рукой в перстнях. — Я послала горничную занять очередь, а после и сама поехала. Два часа, милая. Два часа простояла.

— И кто же там стоит? — лениво спросила соседка слева.

— А вот кто угодно, милая, — боярыня поставила чайник и понизила голос до того полушёпота, с которого в этих домах начинается всё интересное. — При мне девица выбирала бархат по восемнадцать рублей за аршин. Из тех, знаете, у кого всё на виду и ничего своего. Щупала и трещала на всю лавку, что её накануне возили ужинать в «Ривьеру» и что устрицы, оказывается, холодные.

Дамы пронзительно засмеялись.

Полина смеялась вместе со всеми, и рука её с чашкой не дрогнула, потому что прожитые годы научили её держать маску не хуже прочих. Внутри у неё в это время шла усиленная работа мысли.

Ривьера стояла на Усадебной улице, в нижнем этаже гостиницы, и Полина бывала там дважды с Тимуром. Чашка кофе стоила столько, сколько писарь в казённой конторе получал за неделю. Ужин на двоих, с вином и горячим, вставал в четыре его месячных жалованья, и это без чаевых. Публика там начиналась с крупного купца, и садились в том зале не есть, а показывать, что могут могут себе позволить не считать деньги. Во сколько обойдётся вечер, всякий понимал ещё у гардероба.

— А кавалер-то у неё кто? — Полина озвучила вопрос ровно тем скучающим тоном, каким поддерживают умирающий разговор.

— Да никто, — фыркнула боярыня. — Она сама сказала: коммерсант. Ирина Львовна его в окно видела, ждал у крыльца. Немолодой, в дешёвом сером костюме, портфельчик под локтем. Конторская мышь, милая моя. Приказчик или писарь из государевых, тут и гадать нечего.

Разговор покатился дальше, к тому, что нынче всякая может завести себе покровителя, что раньше подобного не бывало и что на такой особе хороший бархат просто пропадает.

Полина уже не слушала.

Мелкий чиновник в поношенном костюме просидел вечер в ресторане, куда таким, как он, дорога заказана, и платил за девицу, которая наутро приценивалась к бархату в шляпной лавке. Так не тратят. Кто живёт не по средствам, тот тянет понемногу и постоянно: соседи считают, портной ждёт, долги растут, и через год человек прогорает у всех на глазах. Здесь было наоборот. Здесь всё ушло за один вечер и разом, а перед тем этого человека в таких ресторанах не видел никто и никогда — иначе боярыня не назвала бы его конторской мышью, а узнала бы в лицо, как узнают завсегдатая.

Досидеть до конца и не уехать первой стоило ей большого труда.

В машине, кутаясь в шубу и глядя на плывущие мимо фонари, гидромантка обошла свою находку кругом и честно перечислила себе, чего у неё нет.

Имени не было. Заведение сплетня назвала, вечер обозначила приблизительно, кавалера обрисовала так, что под описание подходила половина канцелярских служащих княжества. Даже полная удача не давала ничего: мало ли писарей копило три года на один такой ужин, чтобы разок в жизни шикануть, посидев барином. Ни один суд не принял бы к рассмотрению разговор о шляпках, а Гальчин, услышав такое, вздохнул бы, потёр переносицу и сказал бы своё «это следствия не касается».

Значит, разговор следовало превратить в конкретную улику.

Метрдотель Ривьеры вышел к ней в первом часу ночи, застёгиваясь на ходу, и по одному его виду читалось всё, что он думает о поздних посетительницах. Полина назвала себя. Метрдотель выпрямился, и выражение его переменилось разом, как свеженарисованная вывеска.

Она не показала ни бумаги, ни печати, дающей ей какие бы то ни было полномочия. Их у неё попросту не было. Однако всякий в княжестве знал сподвижницу Великого князя. Ландграфиня села за столик у окна, попросила чаю и сказала, чего хочет, тем спокойным тоном, каким объясняют очевидное: ей нужна подшивка счетов за последние две недели, и нужна на четверть часа для просмотра здесь же, за этим столом.

— Ваше Сиятельство, при всём моём уважении, — метрдотель развёл руками, — заведение не даёт конфиденциальной информации о наших гостях. На этом принципе мы и держимся.

— Я спрашиваю не о гостях, а о документах, — Полина сняла перчатки и положила их на скатерть. — Вы подаёте гостю на просмотр… пречек, так это у вас, кажется называется, с блюдами и итогом, и забираете обратно вместе с деньгами. Мне интересует вечер, когда у вас поужинал человек, которому ваше заведение явно не по карману, и стол, за которым это случилось. Имён вы мне не назовёте, и я их не прошу. Я знаю, что он был с молодой девушкой, которая ела устрицы.

Метрдотель поднял брови: посетительница знала про изнанку его заведения куда больше, чем ей полагалось. Потом помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы взвесить два неприятных для себя исхода и выбрать меньший из них, но подшивку всё же принёс.

Пречеки в Ривьере писали от руки на узких синеватых бланках и подшивали по дням. Перебирая их, гидромантка видела ровно то, что и ожидала: ужины по семь, по двенадцать, по двадцать рублей, редкие праздничные за полсотни, две свадьбы и один купеческий загул на триста с лишним, расписанный по фамилии плательщика.

Нужный оттиск лежал между вторником и средой и был выписан на сто восемьдесят два рубля сорок копеек. Стол четвёртый у колонны. Плательщик не назван.

Полина смотрела на него дольше, чем требовалось, потому что вдоль левого края шёл карандашный столбик. Кто-то выписал строки заново, одну под другой, ровными цифрами, сложил и вывел итог, и итог сошёлся с проставленным в счёте до копейки. Почерк был мелкий, каллиграфический, с той особой посадкой цифры, которую даёт не рука, а привычка.

Тот, кто здесь ужинал, не глянул на итог и не отмахнулся от него, а взял карандаш и пересчитал его по строкам.

— Викентий Павлович, — Полина подняла глаза, — этот лист я забираю. Расписку вам оставлю какую угодно.

— Ваша Светлость, отчётность…

— Отчётность переживёт, — она уже выдёргивала лист из подшивки, и пальцы у неё не дрожали. — А вам я советую забыть, что я сюда приезжала. Не ради меня, ради вашего же заведения.

Гальчина она застала там же и в той же позе, в какой оставила накануне вечером, и, рассказав всё, что удалось узнать, положила ему на стол синий оттиск с карандашным столбиком по краю.

Он читал долго. Дважды перевернул оттиск, зачем-то поглядел на просвет, потом снял очки и уставился на неё усталым взглядом.

— Сударыня, — начал он, укладывая очки на подшивку, — я вам верю, и вы, скорее всего, правы. Подшить это к делу я всё равно не могу. Что у меня на руках? Сплетни да чек без имени. Я приду с этим к прокурору, прокурор спросит фамилию обвиняемого, и я ему отвечу «некто в сером костюме».

Следователь потёр переносицу и надолго уставился на поля, затем поднялся, прошёлся по комнате и остановился у окна, за которым не было ничего, кроме темноты и снега. — Я доложу Григорию Мартыновичу.

— Что это даст?

— У начальника Сыскного приказа, — следователь обернулся, и в голосе у него впервые за эти дни проступил азарт, — бывает доступ к средствам, каких у меня нет. Утра вечера мудренее, сударыня. Завтра нам обоим понадобится свежая голова.

За полгода в Угрюме Хоакин Вела так и не привык к тому, что его теперь возят, как уважаемого человека.

Тридцать лет он входил в присутственные места одним и тем же способом: через чёрный ход, с чужим именем на языке и с готовым путём отхода, просчитанным до последнего переулка. Теперь его сажали в тёплую машину, везли по адресу и заботливо открывали перед ним дверь, а он всякий раз ловил себя на том, что по привычке считает окна и прикидывает, куда бежать. Отучиться не выходило. Иберийский самозванец сидел в нём глубже, чем новая присяга.

Дон Родион вызвал его после полудня и уложил всё дело в три фразы; этой своей манерой начальник разведки нравился Хоакину едва ли не больше всего.

— У следаков по топливному делу есть бумага, которую некому прочесть. Крылов просил человека. Поедешь ты.

Коршунов подвинул через стол сложенный вчетверо лист с адресом.

— Условие одно: тебя там не было. Всё, что найдёшь, ляжет в дело агентурными сведениями без источника. Ни имени твоего, ни Таланта, ни того, что ты вообще существуешь.

— Дон Родион, — Хоакин прижал ладонь к груди с той кривой улыбкой, которая когда-то отпирала ему двери наваррских дворцов, — вы описали всю мою жизнь до знакомства с вами. Меня нигде не было тридцать лет подряд.

В комнате следственной группы горела одна лампа, низко опущенная над столом, и на подоконнике стыли три забытые чашки. Хоакина ждали двое.

Сутулого хозяина комнаты он просчитал с порога и без всякого Таланта: ручка за ухом, увеличительное стекло на столешнице, выражение лица человека, который не спал третьи сутки и относится к этому равнодушно, как к погоде. Женщина оказалась сложнее. Молодая, богато одетая, и в глазах у неё не читалось ни капли той светской скуки, какую он привык встречать у дам её положения.

— Хоакин Вела, — представился он и поклонился обоим сразу, ровно в той степени, которая не унижает его, но и не дерзит присутствующим. — Мне сказали, у вас есть бумага, которая не хочет говорить.

— У нас их тут четыре шкафа, — проворчал Гальчин.

— Четыре шкафа мне не по зубам, и я скажу почему, чтобы вы после не считали себя обманутым, — Хоакин снял пальто, повесил его на спинку и сел напротив следователя, положив руки на стол. — Я читаю мёртвые вещи. Металл, камень, дерево, ткань, бумагу. Живого человека я не читаю вовсе: чужая голова для меня заперта, и мысли ваши, сеньор, останутся при вас, чему вы, я вижу, рады. Вещь хранит не всё подряд. Она хранит то, что при ней чувствовали. Ложка, которой мешают чай двадцать лет, не помнит ничего. Ложка, которой человек однажды ударил, спасая жизнь, помнит тот вечер до последней мелочи.

— Стало быть, подшивки бесполезны, — Гальчин снял очки.

— Дайте мне их, и я покажу почему.

Ему принесли три подменных путевых листа.

Хоакин накрыл их ладонью, закрыл глаза и через минуту поморщился. То, что вливалось в него из этих бумаг, походило на многолюдную улицу: десятки чужих касаний, торопливых и равнодушных, скука писаря, испуг какой-то женщины, вечная спешка канцелярского коридора. Каша.

Из каши, впрочем, вытягивалась одна тонкая нитка. Кто-то держал эти листы раньше всех прочих и держал их спокойно, без единой искры чувства. Так берут с полки собственную вещь, о которой давно всё известно. Нитка была так слаба, что Хоакин перепроверил её на всех трёх листах, прежде чем открыл глаза.

— Ваш человек к этим бумагам прикасался, — Хоакин растёр пальцы, снимая с них налипшее. — И ничего при этом не чувствовал: ни страха, ни жадности, ни торжества. Для него это была работа, сеньор следователь, обыкновенная работа, как для вас чернильница на столе — стоит и стоит. Пойти по такому следу я не могу: он незаметнее пыли.

Женщина в углу впервые подала голос.

— А если он один раз в жизни ярко чувствовал?..

Она встала, подошла к столу и положила перед ним чек, исписанный столбиком цифр по левому краю.

Хоакин взял его двумя пальцами, и мир опрокинулся.

Зал сиял от полудюжины люстр, и света было больше, чем нужно человеку, чтобы поужинать. Он сидел за четвёртым столом у колонны, в сером костюме, купленном давно и для другой жизни, и ему было невыносимо жарко. Руки он не знал куда деть: на скатерти они казались чужими, под столом он делался похож на школьника.

Напротив сидела она.

Из-под шляпки с птичьим пером на него смотрело смазливое личико брюнетки, миловидное издали и пустое вблизи. Ела она быстро, ловко и не глядя в тарелку, потому что смотрела через его плечо на соседний столик, где у чужой дамы шляпка выглядела богаче.

— Устрицы какие-то… холодные, — обронила она.

Он поспешно объяснил, что устрицы такими и подают, что это как раз считается правильным, и добавил шутку. Шутка была про накладную, в которой подобного блюда не значится, и была она плоская, канцелярская, из тех, над которыми смеются только в присутственном месте и только младшие по чину.

— Не учите меня… — она отвернулась, разглядывая зал.

Хоакин, сидевший в чужой памяти, ощутил, как внутри у этого человека что-то оборвалось и полетело вниз, и как он тут же кинулся это чинить: подозвал лакея, велел подать вина другого, дороже, потом фрукты, каких в декабре во Владимире не бывает, потом ещё что-то, чего и назвать не мог, ткнув пальцем в карту наугад.

— Богато, Александр Иванович, — отозвалась она, когда принесли, и даже не поблагодарила.

Он расцвёл. Расцвёл так, что чтецу стало неловко подглядывать.

Дальше вечер пошёл по кругу и с каждым кругом выходило всё дороже. Он тараторил, она скучала. Он рассказал что-то про свою службу, обтекаемо и уклончиво, и она уронила «и что с того», не дослушав. Он попросил её снять шляпку, чтобы лучше разглядеть её личико, и она отозвалась «жуть», но не про шляпку, а про соседний столик, откуда как раз поднималась чужая дама в чём-то бархатном. Он тут же пообещал ей этот бархат.

Каждое её слово било по нему, и от каждого удара он защищался деньгами, потому что других способов не знал.

Хоакин чувствовал в нём не жадность и не страх. Испанец чувствовал обожание — тяжёлое, поздно проснувшееся, стыдливое, как у человека, которого никто и никогда не выбирал. И под этим обожанием, ни на минуту не затихая, шёл ровный счёт: он машинально складывал в уме поданное и заказанное, и цифра росла, и в цифре этой был свой отдельный, никому не понятный восторг.

Отпечаток вспыхнул в тот миг, когда подали чек.

Он взял чек и первым делом пересчитал строки. Не потому, что не доверял: в нём столкнулись две личности, и обе являлись им самим. Один видел деньги, каких у него отродясь не водилось, если смотреть на официальную зарплату, и под ложечкой холодело. Другой смотрел на ту же цифру и не мог оторваться: он заплатит, заплатит не глядя, и она это увидит!..

Столбик сошёлся до копейки.

Она в это время поправляла перед зеркальцем перо на шляпке и на него не смотрела вовсе. Дождавшись, пока лакей унесёт чек с деньгами, он впился в неё сам, долгим взглядом с благодарностью человека, которому подали милостыню. Хоакин, деливший с ним в этот миг одно тело, понял вдруг с полной ясностью, что на большее тот и не рассчитывает. Он купил не её. Он купил себе право просидеть три часа за одним столом с женщиной, которой не было до него дела.

Комната вернулась вместе с болью в затылке.

Хоакин обнаружил, что лежит грудью на столе, что синий листок отлетел к чернильнице, а по губе течёт нечто тёплое. Женщина уже держала его запястье и считала пульс, свободной рукой подавая платок, и делала она это так буднично и умело, что он даже сквозь дурноту оценил сноровку.

— Голову назад не запрокидывайте, — велела она. — Дышите ртом. Сколько это у вас длится обычно?

— Смотря сколько выпил хозяин вещи, сеньора, — прохрипел Хоакин и приложил платок к носу. — Этот выпил много.

Гальчин уже сидел с ручкой наготове.

— Опишите его.

— В том и штука, сеньор следователь, — психометрист выпрямился, промокнул губу и посмотрел на следователя поверх платка. — Я три часа просидел в его голове и не могу описать вам его лицо. Оно не старое и не молодое, не худое и не полное, а примет на нём нет вовсе: ни родинки, ни шрама. Даже выговора нет! — он поднял палец. — Зато вот это записывайте. Роста обыкновенного, лет пятидесяти. Пальцы короткие и бледные от недостатка крови, на среднем справа чернильная тень, которую уже не отмыть; костюм, что был на нём, куплен лет десять назад и с тех пор носится каждый день. Считает в уме быстрее, чем ваши писари на бумаге. Зовут его Александр Иванович — так она к нему обращалась весь вечер; фамилии не прозвучало ни разу. И главное: тот, кто щупал этот счёт, и тот, кто первым брал ваши подменные листы, — один человек. Я эту руку теперь ни с чьей не спутаю.

Следователь дописал строку и медленно отложил ручку.

— Приметы — про отсутствие примет, — повторил он себе под нос. — Сударыня, вы понимаете, что он нам сейчас сказал? Мы искали человека, который прячется. А он и не прячется. Его просто никто не видит.

— Тем и живёт, — отозвалась Полина.

Хоакин свернул платок окровавленной стороной внутрь и убрал в карман, борясь с дурнотой.

Ему полагалось радоваться: работа сделана, дон Родион будет доволен, а Гальчин с этим портретом, с именем и со списками снабженцев выйдет на человека за считаные дни. Радости он не испытывал.

Всю сознательную жизнь Хоакин Вела платил чужими деньгами за право сидеть за чужими столами среди людей, которым он, по их мнению, не ровня, и то, что он только что прожил в чужой памяти, оказалось ему знакомо до последней мелочи.

Разница была одна: за его столами всегда сидели те, кого он обманывал. А этот счастливо обманывался сам, сидя с той, которая перешагнула бы через него, не остановившись.

Имя мне положили на стол через четыре дня.

Крылов доложил коротко, без предисловий, и радости в его голосе я не услышал: торжествовать, по его понятиям, полагалось после приговора, а до него надо было дожить. Имя, снятое чтецом с чужой памяти, сверили со списками сотрудников Казённого приказа. Александров Ивановичей в них набралось сорок с лишним. Дальше отсеивали: кто по должности имел ход к разнарядкам на пропавшие колонны, кто был на службе в дни отгрузок, кто в тех же числах брал отгул, кто подходил под словесный портрет. Осталось семнадцать. Из семнадцати — один.

Александр Иванович Грудинко, делопроизводитель, сорока девяти лет, двадцать два года безупречной службы.

— Его дважды допрашивали как свидетеля, — в голосе у Григория Мартыновича прорезалась злость. — Мои люди, не я: я в те дни вёл иное дело. Оба раза он отвечал по существу, ни разу не сбился и следователю же помог составить выборку по разнарядкам. Толковый, докладывают, человек. Ваше Высочество, у меня в протоколе так и записано: свидетель проявил усердие.

Сядь напротив него сам начальник стражи, и всё кончилось бы в тот же вечер: чужую ложь Крылов слышал, как фальшивую ноту. Увы.

Брать его поехали утром, и я пожелал сам составить следователям компанию.

Отделение снабжения занимало длинную комнату в третьем этаже с четырьмя рядами столов, и когда я вошёл, все, кто там был, разом поднялись и вытянулись по струнке. Двадцать три человека в одинаковых чёрных нарукавниках, чтоб не пачкать чернилами пиджаки, за одинаковыми стопками бумаг, с одинаково повёрнутыми к двери лицами.

Я стоял и смотрел на них, и не мог его найти.

Мне доводилось входить и к заговорщикам связанным, и к тем, кто ещё не знал, что раскрыт. Изменника видно: он либо каменеет, либо суетится, либо смотрит слишком прямо, а тело врать не умеет и выдаёт человека раньше, чем он раскроет рот. Тут ничто и никого не выдавало. Все двадцать три боялись меня на один манер, и разницы между ними не было никакой.

— Который? — спросил я вполголоса.

Крылов молча показал подбородком в третий ряд.

Человек у крайнего стола от окна оказался ровно таким, каким я увидел его в первую секунду, и второго дна в нём не открылось, как бы долго я его ни разглядывал. Словесный портрет чтеца сходился до последней мелочи, и добавить к нему я мог немногое: реденькие волосы, зачёсанные поперёк темени, поношенный костюм и лицо, с которого взгляд соскальзывал, как рука с обмылка. Под столом, прислонённый к тумбе, стоял портфель, потёртый по углам до белизны.

Стол у него был вылизан, единственный такой во всей комнате. Прочие тонули в бумагах, а у этого всё лежало стопками, выровненными по краю столешницы, и чернильница стояла точно посередине.

Крылов подошёл и назвал его по имени-отчеству.

Грудинко сел обратно за стол. Промокнул написанное, закрыл чернильницу колпачком, положил ручку в желобок и только после этого поднял голову. Ни бледности, ни лишнего движения; взгляд, задевший меня мимоходом, был вежливый и пустой.

— Разнарядка на среду не закончена, — доложил он так ровно, будто сдавал дела сменщику. — Там четыре позиции по котельным, я оставил закладку. Пусть Никифоров доведёт, он в курсе.

И встал.

Меня по-настоящему проняло именно этим. Я готовился увидеть хитроумного врага или хотя бы агента своих врагов, и заранее прикидывал, что ему сказать; я последнее время перебирал в уме кандидатов: брянскую княгиню с её соратниками и французского герцога с его вечными посредниками. Я искал руку человека, который дёргает за нити из враждебных мне земель, а им оказался человек из моих собственных Приказов.

Жильё его обыскивали при мне.

Комната в доходном доме за скотным рынком, окно во двор, четыре шага в ширину. Железная кровать, застеленная без единой складки. Две пудовые гири у стены, обмотанные тряпками, чтобы не гремели по полу и не злили соседей снизу. Стол под окном, пустой, с одной чернильницей посередине. Примус, чайник, единственная тарелка: обедал он в казённой столовой при Приказе, а дома, судя по всему, только кипятил воду для чая. Пальто на гвозде, второе пальто на том же гвозде под первым. В жестяной коробке из-под чая лежали тридцать два рубля и записка, где рукой хозяина был расписан каждый из них до конца месяца.

Этот человек воровал у казны десятками тысяч и жил на сорок рублей в месяц. Не прятался, не таился, не строил себе усадьбы по подставным именам. Просто не тратил.

Куда уходило украденное, Крылов выяснил к вечеру того же дня, и ответ был так же скучен, как всё остальное. Деньги лежали на счету в московском отделении ИКБ, которому наши местные дрязги были не интереснее прошлогодней погоды.

— Подпольный миллионер Грудинко, — Митрофан поднял гирю за дужку, взвесил на руке и поставил обратно. — Два пальто, комнатушка, чтоб в ней повеситься и одна тарелка. Ваше Высочество, у нас в роте кашевар и то жил веселее.

Кличка прижилась в тот же день: к вечеру её повторял весь Приказ, через день — газеты.

Тетрадку нашли на полке.

Не под половицей, не в тайнике, не зашитой в матрас, а на виду, между служебным справочником по нефтепродуктам и подшивкой ведомственных распоряжений за позапрошлый год. Клеёнчатая обложка, на корешке надпись: «Учёт». Митрофан снял её, раскрыл, посмотрел и молча передал Крылову, а Крылов, полистав, подошёл ко мне и положил её на стол под окном.

Каллиграфия у Грудинко была такая, что впору выставлять на витрине.

Графы он расчертил от руки по линейке: дата, номер колонны, вес груза, адрес по бумагам, адрес настоящий, отпускная доля, полученное, уплаченное и получатель. Уплаченное шло с фамилиями и суммами до копейки, и суммы эти были такие мелкие, что у меня свело челюсти: сторожу три алтына, уборщице рубль, секретарше два алтына за лист. Внизу каждой страницы был выведен итог и перенесён на следующую, как в настоящей приходно-расходной книге.

Крайняя правая графа называлась «получатель». По всей тетради, страница за страницей, в ней стояла одна и та же фамилия.

Хлудов.

Я стоял у окна с чужой тетрадкой в руках и думал о том, что толпа у хлудовских колонок в это самое утро благодарит человека, который перепродавал ей втридорога украденное у неё же. Народный заступник, единственный, у кого в кризис нашлось топливо. У него и не могло не найтись. Топливо привозили ему ночами по этой самой ведомости, с точностью до литра.

Мне случалось видеть такие тетради. Воры, боящиеся подельников, ведут запись как страховку: сунься ко мне, и утонем вместе. Эта велась не от страха. Держать её при себе значило для Грудинко точно получить приговор, и он это понимал не хуже меня, а всё равно каждый вечер садился и заносил чужие рубли в свои графы, потому что человек, у которого не сходится ведомость, не может уснуть. А ещё потому, что эта ведомость была единственным зеркалом, в котором он себя видел. Все эти годы никто во всём княжестве не догадывался, что этот человек умнее их всех, вместе взятых, а тут это стояло, расчерченное по линейке, страница за страницей, и сходилось до копейки.

Гальчин читал через моё плечо и вдруг указал пальцем на страницу.

— Ваше Высочество. Вот.

Последние листы тетради были заняты не расчётами. Там в четыре столбца, мелко и ровно, шли образцы росчерков: приёмщик такой-то, котельная такая-то, застава такая-то. Каждый росчерк выписан по два, по три раза подряд, как в прописях.

— Он их не подделывал в нашем понимании, — Семён понизил голос. — Ему не нужно было доставать образец. У него в шкафу двадцать лет оседали отработанные листы с живыми подписями каждого приёмщика княжества. Бери любую и учись. А казённую приёмку у нас заверяют не полной подписью, а дежурной закорючкой; набитой руке её повторить — минутное дело.

Вопрос, торчавший в этом деле с первого бланка, отпал так же буднично, как и всё остальное здесь.

Разговаривать с ним я стал уже в Приказе, и разговаривать было почти не о чем, ведь он не запирался. Грудинко отвечал на вопросы полно, точно и по порядку, поправлял Крылова, когда тот путал номера колонн, и один раз попросил разрешения свериться со своей же тетрадкой, потому что запамятовал дату.

Один вопрос я всё-таки задал сам.

— Колонна на пограничные заставы, — я положил перед ним ту страницу. — Люди на кромке остались без горючего для патрульных машин. За рубежом Бездушные. Ты понимал, что делаешь?

Грудинко посмотрел на страницу, потом на меня, и в глазах у него было недоумение человека, которому задали вопрос не по его ведомству.

— Колонна была наливная, крупная, шла по упрощённой форме, — объяснил он вежливо. — По документообороту она ничем не отличалась от городской. Риск тот же.

Он не хвастал и не дерзил, и от этой его вежливости меня подташнивало.

Заставы и люди, бьющиеся с Бездушным, являлись для него строкой в графе «груз», и заполнялась она по тем же правилам, что и строка про городскую водокачку. Предателей я на своём веку перевидал достаточно и знаю, за что их берут: одного за кошелёк, другого за обиду, третьего за горло. У этого слабого места не находилось вовсе, и меня это бесило сильнее любой дерзости. Он просто вёл учёт.

— Что подозрение ляжет на казначея, ты рассчитал заранее.

— Разумеется, — он даже слегка удивился вопросу. — Подозрение всегда падает на начальника. Так уж устроено. Пока смотрят вверх, вниз не смотрит никто.

Полина стояла в дверях. Я видел, как она вошла и как остановилась, и знал, что удерживать её бессмысленно, а гнать — оскорбительно. Она не спускала глаз с человека, из-за которого её отец вторую неделю сидел взаперти, и на лице у неё не было ненависти, одно лишь недоумение.

Тогда я вынул из дела тот самый чек и положил на стол перед ним.

Грудинко скользнул по нему взглядом, и с ним впервые за всё утро что-то произошло. Плечи подобрались, руки ушли со столешницы на колени, а на скулах проступили два неровных пятна.

— Она ничего не знала, — выговорил он, и голос у него сел. — Ни в чём не замешана.

Помолчав, собеседник повторил тише, глядя в стол:

— Она тут ни при чём. Запишите это.

Двадцать два года безупречно хранимой тайны, армия невидимок, купленных за копейки, следствие, которое неделями билось головой о его бумаги. И за всё утро он попросил один раз — за женщину, которая не знала даже его фамилии.

Я поднялся и вышел в коридор, где меня ждал Крылов.

— Будем брать Хлудова, — бросил я через плечо. — И брать шумно.

Григорий Мартынович спросил уже в машине, почему именно так.

Взять любимца толпы ночью, без свидетелей, значит подарить ему славу мученика, которой он сам себе не добыл бы. Через неделю у каждой колонки рассказывали бы, что князь свёл счёты с человеком, который один питал город бензином, а через месяц у этой сказки завелись бы подробности, и подробности эти были бы куда живописнее правды. Слух не убивают запретом. Слух живёт чужой верой, и бить его надо тем же: пусть люди сами увидят, во что верили.

Готовили операцию два дня.

Самойлова, глава моей пресс-службы, вытащила из тетради всё, что можно было предъявить, не портя дела: количество перенаправленных колонн, даты, объёмы, адреса подставных дворов и адреса тех, кому груз предназначался. Выписки ушли в четыре газеты и в Эфирнет с рассветом того же дня, когда мы поехали к Хлудову. Показания прихвостней Грудинко легли отдельным листом. Маршруты колонн Гальчин расчертил так, чтобы понял человек, никогда не державший в руках накладной: отсюда вышло, сюда должно было прийти, сюда по факту пришло.

К колонкам у южной заставы мы приехали в девятом часу, и очередь там стояла уже с ночи.

Я вылез из машины и встал у крыла, не прячась за спинами гвардейцев. Толпа меня узнала мгновенно, и настроение у неё оказалось ровно такое, какого я и ждал. Задние приподнимались на цыпочки, передние отворачивались. Кто-то в середине, осмелев за чужими спинами, крикнул про рельсы: что чугунку свою князь соляркой залил доверху, а городу оставил табличку «Топлива нет».

Хлудов вышел на крыльцо конторы в накинутой на плечи полшубке и поклонился мне сдержанно, ровно так же, как всякому покупателю. Мягкое округлое лицо, такие же мягкие руки приказчика, вежливая готовность договариваться. Он ещё не знал, что сделать это не выйдет.

Крылов зачитал постановление громко, стоя на нижней ступени, чтобы слышали задние.

Очередь загудела, и гнев их обжигал. Я разбирал отдельные голоса: «за что человека», «один и выручал», «а вы где были». Женщина в платке крикнула, что у неё муж на этом бензине возит барина, и что она пойдёт за Матвея Прокофьевича куда угодно.

Тогда Гальчин зачитал вслух материалы дела, строчку за строчкой: тринадцатое ноября, наливная колонна, четыре цистерны, наряд дорожной конторе, груз принят подставным двором на Гончарной, отпущен Хлудову за половину цены.

Гул не оборвался сразу. Люди в очереди слушали и не понимали, куда он клонит; для них это была канцелярщина, какой они наелись за зиму.

Пробило на второй строке.

— Четырнадцатое ноября, — читал Гальчин, не поднимая головы. — Наливная колонна, шесть цистерн, наряд на городскую водокачку.

Возчик хлебного грузовика стоял третьим от колонки с двумя канистрами в руках. Я приметил его ещё из машины, потому что приметить его было легко: привычка Хлудова отпускать «по старой цене» на виду у всей очереди пожарным да хлебному обозу работала на его доброе имя лучше любой газеты, и весь Владимир знал этого мужика в лицо. Он и сейчас пришёл получать по-своему, как получал весь месяц.

Мужик опустил канистры на снег.

— Водокачка, — выговорил он в наступившей тишине, ни к кому не обращаясь. — Так в ноябре весь Заречный конец неделю без воды сидел. У меня баба вёдрами с колодца носила, а мальчонка слёг.

— Двадцать девятое ноября, — Гальчин перевёл палец на строку ниже. — Наливная колонна, восемь цистерн, наряд на пограничные заставы Стрелецкого корпуса. Груз принят подставным двором на Гончарной.

Женщина в платке, та самая, которая только что кричала громче всех, вдруг замолчала на полуслове.

— Заставы, — повторила она. — На заставы?..

Я не стал ей отвечать, и отвечать не пришлось. Она сама повернулась к соседкам и заговорила, быстро и путано, про сына, который третий год стоит на кромке, и про то, что в декабре от него пришло письмо, где он писал, чтобы мать не тревожилась, потому что машины у них не ходят, но им обещали подвоз.

Очередь качнулась вперёд вся разом, как одно тело.

Возчик поднял канистру и швырнул её в крыльцо, и жестяная обшивка ударила гулко. Кто-то запустил комом мёрзлой земли, кто-то полез через головы, и всё слилось в общий рёв, в котором я разобрал только «нам же», повторённое на все лады. Больше им сейчас ничего и не было важно. Они не за державу оскорбились: они месяц носили этому человеку последние деньги и говорили ему спасибо.

Федот отреагировал раньше приказа. Гвардейцы сомкнулись у крыльца в две шеренги, и следующие полминуты моя личная охрана только тем и занималась, что не подпускала толпу к Матвею Прокофьевичу Хлудову, а не то лежать бы ему в канаве с переломанными костями и пробитой головой.

Его тащили к машине волоком, спиной вперёд, и шубу с него сорвали ещё на ступенях. Он упирался и кричал в толпу. Кричал не про невиновность. Он кричал, что выручал их, что у него одного было, что они сами к нему шли. С каждой фразой голос его срывался всё выше, потому что по лицам он видел: довод, кормивший его последние недели, перестал работать.

Дверцу захлопнули. По стеклу с той стороны ударили ладонями.

Я стоял у своей машины и смотрел, как заводится мотор. Эти люди столь старательно лепили из вежливого перекупщика праведника, и делали это искренне, отдавая ему последнее. Понадобилось несколько строк казённой описи, прочитанных вслух ровным голосом, чтобы та же самая искренность обернулась готовностью растоптать его на снегу. Чувство толпы, которым коалиция моих врагов манипулировала с начала кризиса, оказалось товаром не лучше хлудовского бензина: краденое, перепроданное втридорога тем же людям, у кого украли.

— Довезти целым, — велел я Крылову. — На суде он мне нужен живой и говорящий. Мёртвый он опять станет мучеником, и всё, что мы тут сегодня сделали, пойдёт псу под хвост.

— Довезём, Ваше Высочество, — начальник стражи проводил взглядом отъезжающую машину и потрогал ус. — Никуда теперь не денется.

Протокол суда лёг мне на стол вместе с утренним чаем, и Крылов не стал дожидаться, пока я доберусь до последней страницы.

— Грудинко — двадцать лет каторги с полной конфискацией. Хлудову — пятнадцать с исключением из купеческой гильдии, — начальник стражи стоял посреди кабинета в шинели, с которой ещё капало на паркет, и держал шапку под локтем. — Судебный процесс открытый, как вы и велели. Места в зале занимали с ночи. Кому не хватило, тем читали во дворе: приставы выходили и зачитывали вслух.

Я перевернул лист. Секретарь суда вёл записи мелко и торопливо, кое-где сокращал слова до первых букв, и по ним видно было, где он не поспевал за говорившим.

— Хлудов держался первые полдня, — продолжил Григорий Мартынович, наблюдая, как я читаю. — Твердил своё: выручал город, люди сами шли, никого силком не тащил. На второй день под грудой улик замолчал. За оставшееся время не проронил ни слова.

— А Грудинко?

— А этот, Ваше Высочество, просидел все четыре дня, как на сверке ведомости. Вёл себя спокойно, по-деловому.

Нужное место искать не пришлось: его подчеркнули на полях жирной чертой. На третий день заседания, когда обвинение зачитывало сводный расчёт похищенного, подсудимый Грудинко попросил слова и указал на ошибку в описи. Сорок один рубль двадцать копеек, записанные на него по ноябрьской колонне, к нему отношения не имели: колонна ушла по законной разнарядке, а разница набежала из-за пересчёта по другой плотности. Суд проверил и внёс поправку.

Сорок один рубль против ста тридцати с лишним тысяч, которые ему насчитали и которых он не оспорил ни разу.

Он не выгадывал, ведь выгадать тут было нечего, и он это понимал лучше всех в зале. Ему просто было физически невыносимо, что баланс не сходится, и он поправил его, хотя себе этим не помогал ничем. Двадцать два года такой человек сидел в Казённом приказе, начав служить ещё при Веретинском, и двадцать два года никто не спросил, отчего самого аккуратного делопроизводителя так и держат на одном месте.

— Что с подкупленными служащими? — я закрыл протокол.

Гальчин, до этого молчавший у окна, шагнул к столу и раскрыл свою папку. Следователь впервые за месяц выспался, и это было заметно: с лица сошла бумажная серость, только красные веки остались.

— По ним суд разделил вину, Ваше Высочество, и разделил, на мой взгляд, верно, — Семён говорил ровно, без нажима. — Сторож Приказа, по ночам пускавший «племянника из конторы», прекрасно знал, что никакой это не племянник, и восемь раз брал за это деньги. Ему дали четыре года. Уборщица выносила папку из кабинета и клала на подоконник в коридоре. Ей сказали, что папку заберёт курьер; к концу дела она успела трижды получить конверт и трижды не спросить, за что. Ей год, условно, с запретом служить в государственных учреждениях. Секретарша подкладывала лист в подшивку, и эта не могла не понимать, что участвует в подлоге. Ей шесть.

— Ясно.

Гальчин перевернул страницу и вдруг замялся — не от неловкости, а от того, что не знал, в каком тоне читать следующее.

— Здесь ещё показания той девицы, Ваше Высочество. Щеглова Елена, мещанка, двадцать семь лет.

— Читайте.

— Она изумилась, — у следователя сухо дрогнул уголок рта. — Искренне. На первом же допросе выяснилось, что она понятия не имела, с кем ужинала в ресторане. Дословно: «Он представлялся коммерсантом!» И до конца допроса не могла пережить, что её обманул человек из канцелярии. Возмутилась не тем, что он преступник, а его должностью.

Крылов хмыкнул в усы.

— Сдала всё до последнего свидания, — продолжал Гальчин. — Даты, заведения, что заказывали, сколько платил, чем хвастался. Память у неё отменная, и вся на цены. Если бы кто из моих ребят так помнил места и суммы, я бы его завтра поставил старшим. По имуществу постановление отдельное: подарки, купленные на казённые деньги, отходят в счёт возмещения. Три отреза бархата, шляпка, серьги и муфта[1].

— Она понимает, за что у неё забрали муфту?

— Не понимает, Ваше Высочество, и, боюсь, не поймёт. Считает, что её ограбили дважды.

— Дальше, — велел я.

Артём Стремянников поднялся с дальнего стула и разложил на столе бумаги веером, по своей банкирской привычке, так, чтобы всякий заголовок можно было прочесть, не поднимая листа. Аудитор мой за осень раздался ещё шире, но костюм на нём сидел по-прежнему безупречно, и я давно перестал понимать, как это у него выходит.

— Конфискация по Хлудову исполнена, Ваше Высочество. Приняли в казну девять заправок, две нефтебазы с ёмкостями, контору, склад зимних присадок…

— Присадки?.. — непонимающе уточнил я.

— Верно. Например, антигель, который льют в топливо, чтобы солярка зимой не парафинилась, — со знающим видом пояснил Стремянников, после чего продолжил перечислять. — … И наливной парк: четырнадцать цистерн на ходу, шесть под списание. Оценили в восемьдесят шесть тысяч, но живых денег там, разумеется, нет. Есть железо и место.

— Место дороже, — я отодвинул оценочную ведомость.

— Совершенно верно. Впервые у княжества появляется собственная розница, а не только закупка, — Артём Николаевич спустил очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх стёкол, и я понял, что сейчас будет возражение. — Только позвольте отметить, чем мы за это заплатим. До вчерашнего дня Владимирское княжество топливом не торговало. С сегодняшнего торгует. Через месяц любой «доброжелатель» сможет сказать, что Великий князь разорил конкурента, а лавку забрал себе, и формально возразить нам будет нечего.

Крылов набычился, но я поднял ладонь.

— Пусть договаривает.

— Я предложил бы вывести сеть из казённого управления в отдельную контору с открытой ценой, — Стремянников достал ещё лист. — Там будут вести свои бухгалтерские книги, держать своего управляющего и хранить деньги отдельно от казённых. В казне эта выручка утонет между податями и жалованьем, и через год мы сами не докажем, сколько на ней заработали. А бухгалтерию отдельной компании можно открыть и положить перед кем угодно. И второе: цену на колонках назначаете вы указом, а не управляющий и не рынок. Указ печатается в газете, цена держится ниже той, что дают перекупщики, разницу казна проглотит. Тогда всякому, кто заговорит про попытку наживы, мы предъявим конкретные цифры: князь торгует себе в убыток. А спекулянту рядом с такой колонкой драть втридорога будет не с кого.

Обдумав идею, я согласно кивнул. Она действительно поможет против спекуляции. Пока казённая колонка отпускает по такой цене, придерживать бочки до лучшего дня бессмысленно — очередь просто уйдёт туда, где дешевле.

— Делайте. Первую цену вывесите на той самой колонке у южной заставы.

— Там, где брали Хлудова?

— Именно там.

Он записал, не переспрашивая, и я лишний раз порадовался, что вытащил его из московского банка. Человек, привыкший считать чужие деньги, быстро понимает, что доброе имя — такая же строка в ведомости, как железо.

Коршунов заговорил последним, но не о деньгах.

— Прохор Игнатьевич, у меня по Хлудову ещё не всё. Мы его солидно потрясли, почти как свинью-копилку, только наружу полетели не монеты, а весьма ценная информация.

— О чём же?..

— Про Каспий, — Родион придвинул к себе стул, но садиться не стал, опёрся на спинку. — Тридцать лет человек кормился каспийской нефтью, начинал мальчишкой на астраханских пристанях и знает там каждую собаку. Мы его и разговорили. Он поначалу торговался, как приказчик, за каждую фамилию просил послабления, а после понял, что послаблений не будет, и стал сыпать просто так, чтобы хоть кто-то его слушал.

— Что дал?

— Внутреннюю кухню, — Коршунов усмехнулся жёстко. — Всю, изнутри. Кто в Астрахани отпускает бакинское топливо, через каких посредников идёт перекуп, кто из них княжеский родственник, а кто просто держит долю в бизнесе. Где перевалка, чьи причалы, сколько уходит мимо весов. А сверх того он вскрыл три вещи, которых мы не знали вовсе.

Я подался вперёд.

— Внимательно слушаю.

— Первое он знает не с чужих слов: сам этим занимался. Бакинская очередь на отгрузку топлива — никакая не очередь, Прохор Игнатьевич. Место в ней продаётся, и покупал его как раз он: сперва приказчиком возил деньги сам, потом, имея свои нефтебазы, посылал людей. Оттого меншиковские грузовики и заправлялись всегда, когда прочие стояли в очереди.

Дальше я его почти не слышал.

Мне с осени объясняли, что окна в Баку на поставку расписаны, очередь железная и раньше срока туда не влезешь. Я это принял и отложил, как принимают погоду. Оказалось, очередь железная ровно до первого конверта. Готов поспорить, что и Новую Письмянку можно было бы чинить не следующей осенью, а через месяц, только говорить надо не с бакинским управлением ресурсдобычи, а напрямую с тем, кто ведёт сам список.

— Родион, а ремонтом, запчастями и поставкой авиационного керосина занимается тот же отдел, что и самим топливом?

— Тот же, Ваше Высочество. И люди, судя по всему, те же.

— Значит, вертолёт мой стоит не из-за расписания, а из-за человека. Найди его.

Коршунов оторвался от спинки стула.

— Сделаю. И второе. Этого Хлудов сам не понял, а нам оно важнее первого. Саратовский князь Гагарин, что с царицынским князем Хованским уже который год ведёт тяжбу за Котово, сплавляет своё сырьё вниз по реке через астраханский порт и далее в Баку на переработку. При этом приходится платить Вадбольскому за каждый транзит. Цифру Хлудов назвал точную, он такие по молодости на пристанях считал. А последние два года саратовские закупщики интересуются перегонным оборудованием и расспрашивают всех подряд про выходы на Новую Письмянку и Пермь.

— Вывод? — я уже всё понял, но хотел послушать начальника разведки.

— Гагарину надоело быть поставщиком, — Коршунов пожал плечами, словно извиняясь, что говорит очевидное. — Нефть у него своя, перегонки нет. Долю в Письмянке он перекупит раньше нас, если мы будем ждать, пока трое хозяев помирятся.

Вот ради этого действительно стоило трясти Хлудова.

— Проверяли?

— Проверяем. Три фамилии уже подтвердились с другой стороны, независимо, — разведчик потёр щетину на подбородке. — Скажу прямо: у нас на руках впервые не слухи с базара, а карта, пусть кривая и местами старая. Мы полгода тыкались по Астрахани вслепую, а тут вор перед этапом взял и нарисовал.

— Оформи отдельным делом. Не в топливную папку — в свою.

— Уже.

Их я отпустил около полудня. Германн пришёл через час, попросив аудиенцию.

Указ о восстановлении в должности был подписан накануне вечером и доставлен ему на дом с курьером и с извинением, которое я счёл нужным вписать в текст своей рукой. Казначей выглядел лучше, чем в день отстранения. Недели домашнего ареста он, судя по всему, проспал: румяное лицо разгладилось. Зато держался он теперь с осторожностью, которой я за ним прежде не замечал.

Белозёров поклонился, положил на край стола сложенный вдвое лист и остался стоять.

— Что это? — я поднял глаза, уже зная ответ.

— Прошение об отставке, Ваше Высочество.

Я не притронулся к бумаге.

— Садитесь, граф.

— Позвольте мне договорить стоя, — он коснулся перстня на безымянном пальце, поймал себя на этом и убрал руку за спину. — Указ об упрощённой отчётности подписал я. Ведомство, в котором двадцать два года сидел этот, с вашего позволения сказать, «человек», — тон его выдавал всё, что он думает о Грудинко, — моё. Процессы там утверждал тоже я, восемь лет назад, и с тех пор ни разу к ней не возвращался. Вы отстранили меня по подозрению, и подозрение снято. Вины на мне следствие не нашло. Слепота осталась, и она целиком моя.

— Договорили?

— Не совсем, — Германн выпрямился, и в нём проступил тот человек, который когда-то ушёл от Воронцовых, взяв фамилию матери и оставшись без поддержки рода. — Мне не нужна мягкая отставка, Ваше Высочество. Мне нужно, чтобы вы не держали при себе человека, чья ошибка обошлась княжеству в сто тридцать тысяч и оставила Стрельцов без горючего. Если вы оставите меня из благодарности, вы совершите ровно ту же ошибку, что и я: закроете глаза на неудобное, потому что человек хороший.

Я взял его прошение и посмотрел на почерк: ровный, крупный, без единой помарки. Писал набело, а значит, писал обдуманно, не в отчаянии. Лист я порвал поперёк, потом ещё раз.

— Германн Климентьевич, я тебе скажу одну вещь, и повторять её не буду, — для верности я перешёл на «ты».

Он молчал.

— Твой указ об упрощённой отчётности подписал я собственной рукой. Ты озвучил его последним пунктом, когда все устали, и объяснил, что на сверки нет времени, а горючее нужно вчера. Я согласился, потому что на тот момент ты был прав. Мы вдвоём открыли эту дверь для хищений, и сделали это, чтобы княжество окончательно не встало. Через неё вошёл вор, — я бросил обрывки в корзину. — Рано или поздно ошибаются все, кто работает. За такое я не выгоняю, лишь за трусость, предательство и за коррупцию. Ни того ни другого на твоей совести нет.

— Ваше Высочество…

— Я не закончил. Ты просидел под замком, зная, что многие уверились в твоей вине, и за это время не написал мне ни одного письма с оправданием. Ни одного. Знаешь, сколько людей на твоём месте сочли бы нужным напомнить мне весь список своих заслуг? Все до единого.

Казначей опустил голову, и я увидел, что у него дрожат пальцы. Он справился с этим за пару секунд.

— Тогда позвольте мне хотя бы переделать процессы.

— Переделаете, — снова возвращаясь к официальному тону, ответил я. — И принесёте на подпись через две недели, а не через восемь лет, — я обошёл стол и остановился напротив. — А теперь запомните ещё одно. Прежде я вам верил, потому что вы ни разу меня не подвели. Теперь я вам верю по другой причине. До этой зимы вас никто не пробовал на излом. Теперь попробовали, и вы не погнулись. Это я ставлю выше любой выслуги. Другого казначея мне не надо.

Он поднял глаза и ничего не сказал. Оправдываться этот человек не умел, а благодарить, судя по всему, не разучился.

Когда с формальностями было покончено, Германн вышел. Шаги его в коридоре звучали твёрже, чем полчаса назад.

Вечером я остался в кабинете один и разложил на столе то, ради чего я всю эту зиму и работал: сводку расхода за последнюю неделю, донесения по Стрельцам, ведомость колонок с суточной выдачей топлива и отчёт Самойловой о том, как разошлись по Содружеству четыре газетные выписки и заметки в Эфирнете.

Паника осела, и не только оттого, что я ввёл нормы. Публике показали сразу двух живых воров с именами и приговорами, публика на них посмотрела и успокоилась. Люди легче переносят беду, у которой есть виновник, чем беду, которая просто случилась.

Воры ушли на каторгу, заправочная сеть отошла в казну, а недовольство потихоньку сходило на нет. По крайней мере, тлело, а не пылало. Правда, лишнего топлива в княжестве не прибавилось ни на каплю. Вот к этому факту всё и сводилось, и никакие приговоры его не меняли.

Я подтянул к себе карту и повёл пальцем по тому, что у меня действительно имелось.

Своего сырья — нет. Котово горит в чужой земле, и когда его задавят, никто сказать не берётся. Своей перегонки — нет. Новая Письмянка стоит. Своих запчастей — нет. Установки бакинские, мастера бакинские, очередь на ремонт, как выяснилось за одно утро, продаётся. Три вентиля, и ни один из них не мой. Только два из трёх держит не судьба, а живые люди с фамилиями. С судьбой мне разговаривать не о чем, а с людьми я разговаривать умею прекрасно.

Чужое топливо, чужие склоки, чужие запасные части — на этом и стояло княжество. Всякий раз, когда где-нибудь на Каспии или на Каме кто-то из хозяев поворачивал кран, у меня в городе выстраивалась очередь. Сейчас я успокоил эту очередь перекупленными поставками, но требуется долгосрочное и надёжное решение.

Арестами такое не лечится. Те вырезают гниль, а гниль в этом деле была следствием, а не причиной. Причина сидела в самой схеме: я купил себе полгода отсрочки коротким контрактом, потому что не хотел лезть в ещё один промышленный сектор, но отсрочка вышла.

Я придвинул бумагу и начал писать, потому что думать дальше без бумаги было бессмысленно.

Первое — Новая Письмянка. Нужно заняться исцелением больного князя Тенишева. Второе — Котово. Послать людей смотреть не на пожар, а на то, что останется после него, и посмотреть, можно ли ускорить восстановление нефтедобычи. Третье — Волга и Астрахань. Рано или поздно мне придётся разговаривать с князем Вадбольским. Разговор выйдет тяжёлым. Четвёртое — надо бы наладить отношения с Баку, чтобы исключить Астрахань из цепочки и напрямую брать топливо у главного поставщика. Благо, контакт с ханом Джеваншировым уже какой-никакой есть. И пятое, похоже, придётся нам заняться геологоразведкой и посчитать, во сколько встанет своя добыча, если браться с нуля.

Я перечитал план и убрал лист в папку.

За окном во дворе кто-то из гвардейцев смеялся над немудрёной шуткой. Дело о хищении казённого топлива было закрыто. Борьба с кризисом только начиналась.

Хоакин Вела приехал во владимирский штаб Стрельцов постоянным представителем со стороны разведки с допуском в кармане, и стену в дальнем конце зала заметил раньше, чем успел кому-либо представиться.

Девять земель были сшиты на ней в одно полотно, без границ между княжествами: там, где на любой купленной в лавке карте шли пунктиры и разноцветные пятна, здесь тянулись реки, дороги и отметки постов. Сверху лежала прозрачная калька, расчерченная на квадраты. По кальке дежурная смена расставляла флажки по суточным сводкам всех полков разом: трое молодых людей в форменных куртках без погон работали слаженно, один читал вслух с листа, второй переставлял флажки, третий отмечал в журнале. Такого Хоакин не видел нигде: всё поле от Угрюма до ярославско-костромских низовий лежало на одной стене и обновлялось каждую ночь.

Иберийцу довелось повидать однажды штабную комнату наваррской армии, и карта там висела для красоты, а работали по бумагам на столах. Тут было наоборот. Бумаги на столах существовали ради карты.

— Костромской полк, вторая рота, ночной обход у Некрасовского, — читал первый. — Следов нет, вода чистая.

— Костромской у нас образцовый, — заметил вполголоса пожилой капитан, стоявший рядом. — Единственный полк, который подаёт сводку по форме и к сроку. Мы ею остальных стыдим.

Хоакин отметил это про себя и решил уточнить позже: костромским полком командовал Златоусов, а эта фамилия была ему знакома по докладам Коршунова совсем в другом качестве. Полковник, который полгода назад опаздывал на совещания к «барону-выскочке» и не давал себе труда это прятать. Человек, придумавший форму сводки, и человек, заполняющий её тщательнее всех, редко оказываются одним лицом. Значит, кто-то в этой комнате умел запрягать чужую спесь в дело.

Пока собирались, он занялся привычным.

Тридцать лет Хоакин Вела входил в подобные залы одинаково: за первые полминуты раскладывал присутствующих по шкале, на вершине которой стоял тот, чьё слово решает, а внизу — те, с кем можно не считаться вовсе. Ошибался он редко и обычно в мелочах. Вожака выдавало не место за столом, а то, куда смотрят остальные, когда думают, что не смотрят никуда.

Здесь шкала выстроилась легко. Седой полковник с тремя рядами орденских планок и льдистыми усталыми глазами — начальник штаба, вокруг него держались дежурные, к нему поворачивались с бумагами. Грузный краснолицый офицер — из тех, кто острит первым и громче всех. Рыцарь в белом плаще, сидящий очень прямо, — Орден Чистого Пламени, гость, союзник, инородное тело. Двое аналитиков помоложе, с заляпанными чернилами пальцами, штабной писарь, ещё трое полковых.

Оставался один человек, которого не удалось сходу разместить на шкале.

Неприметный мужчина в армейской куртке без знаков различия стоял у окна, вертел в пальцах незажжённую самокрутку и разглядывал улицу. Лет тридцати с небольшим, тёмные волосы, отпущенные сверх уставной длины, светлая, почти серая радужка. Хоакин определил его как приданного специалиста, может быть, связиста при магофонной связи, и вычеркнул из расчёта.

Ошибся он по-крупному.

— Господа, — уронил «техник» от окна, не оборачиваясь и не повышая голоса, — начнём, пожалуй.

Разговоры стихли за секунду. Седой полковник сел, грузный осёкся на полуслове, рыцарь поднял голову. Хоакин мысленно выругался и записал себе второй такой промах за полгода: первым был длинноносый охотник в машине, которого он принял за шофёра и который оказался командиром княжеской гвардии.

«В этой стране начальство упорно отказывается выглядеть начальством, — подумал ибериец. — Однажды меня это погубит».

Дальше выяснилось кое-что похуже.

Он потянулся к своему рабочему инструменту машинально, движением человека, проверяющего кошелёк: положил ладонь на медную планку стола, к которой за утро прикасался десяток человек, и приготовился поймать хоть какой-нибудь отголосок. Столешница не отозвалась. Вещи, при которых ничего не случалось, отдают глухой спокойной тишиной, и её он знал наизусть. Здесь не было и подобного: он будто наступил туда, где всю жизнь существовал пол, но его там не оказалось, лишь предательская яма.

Он повторил на ближайшей папке, на спинке стула, на собственных часах, которые носил семь лет и которые побывали с ним и в тюрьме, и в портовой драке в Бильбао.

Ничего.

Кровь бросилась ему в лицо. За всю жизнь Талант отказывал ему дважды, и оба раза после такого чтения, что он потом сутки лежал пластом.

— Сеньоры, — сказал Хоакин негромко, — у меня к вам вопрос, и он служебный. Кто-нибудь из вас носит на себе антимагический артефакт?

Комната посмотрела на него с интересом.

— Это я, — человек у окна усмехнулся уголком рта и отвернулся от стекла. — Не артефакт, а Талант. Вокруг меня на несколько десятков метров ни ментальная магия не работает, ни провидческая: обходят и не замечают. Вы, стало быть, чтец?

— Психометрист, — Хоакин поклонился коротко. — Читаю мёртвые вещи. Точнее, читал, пока не вошёл в эту комнату.

— Значит, вам к нам нельзя, — командир пожал плечами. — Василий Евгеньевич, где у нас самое дальнее крыло?

— Бывшая библиотека, Ваше Благородие, третья комната от северного угла, — отозвался седой полковник, уже помечая что-то в тетради. — Окно есть, печь топим. Я велю туда поставить мебель.

— Велите… И под протокол: представителю разведки для работы с предметами отводится отдельное помещение, куда командующий корпусом не входит. Расстояние проверить и записать точно, чтобы каждый раз не гадали.

— Двадцать восемь метров, — подсказал один из аналитиков. — Мы мерили осенью.

— Значит, возьмём сорок, с запасом.

И совещание пошло дальше.

Хоакин остался стоять со своими бесполезными часами в кулаке и с чувством, которое затруднялся назвать. Он ждал чего угодно: изумления, недоверия, разговоров о том, какая это удивительная редкость, а то и подозрения, что чужак нарочно ищет предлог отлучаться из комнаты. За тридцать лет он привык, что всякая странность в государственной машине всегда сначала обсуждается, потом расследуется и только потом, если очень повезёт, учитывается.

Тут её просто занесли в протокол и выделили под неё комнату. Следующий вопрос.

Ибериец сел на свободный стул и впервые за утро подумал, что попал не туда, куда рассчитывал.

Второе открытие он сделал уже за столом.

Мошенник живёт за счёт чужих ролей. Хоакин Вела тридцать лет примерял на себя чужие фамилии, чужие выговоры и чужие манеры, и потому видел игру в других раньше, чем они успевали открыть рот: лишний поворот подбородка, пауза перед именем, взгляд, проверяющий, оценили ли. Аристократы играли в честь и достоинство, свято блюдя породу, военные — в суровость и доблесть, торговцы — в честность и дружелюбие. Играли все, вопрос был только в качестве грима и заготовленных реплик.

Командующий Стрелецким корпусом не играл вовсе.

Ни одного барского жеста, хотя барон. Ни единой попытки произвести впечатление, хотя вокруг сидели седые офицеры, каждый из которых годился командиру в отцы. Он говорил отрывисто, слушал внимательно, не перебивая, и, соглашаясь, кивал раньше, чем собеседник договаривал, потому что успевал понять посыл раньше. Когда он открывал рот, разговоры за столом обрывались сами, и вовсе не от страха. Хоакин наблюдал за этим полчаса и так и не понял, на чём всё это держится, хотя единственный в этой комнате знал, кто перед ним сидит.

Про истинную природу Великого князя он знал с лета. Что у того есть брат из того же тысячелетия, он знал с той же минуты и до сих пор никому не сказал.

Коллега по маскам, если разобраться. Только у этого грим совпал с лицом, и поддеть его было не за что.

Хоакин поймал себя на странной мысли. Всю жизнь, садясь за чужой стол, он первым делом прикидывал, что с этого стола можно унести и как потом уйти, чтобы не догнали. Привычка сидела в нём глубоко и разрешения на активацию не спрашивала. Здесь она молчала. Рядом с этим человеком его ремесло глохло так же надёжно, как и Талант, и по той же, вероятно, причине: воровать было нечего. Всё, чем барон владел, лежало на виду.

Без притирки ожидаемо не обошлось.

Грузный ярославский полковник Дьяков, дождался паузы, откинулся на стуле и бросил в сторону, ни к кому не обращаясь:

— Дожили. В Стрелецком штабе чужеземные рыцарь и фокусник. Только скомороха не хватает.

Стол притих. Хоакин видел, как двое офицеров опустили глаза, а третий, наоборот, поднял, и в глазах у него сквозило любопытство человека, который наблюдает собачью свару из окна.

Представитель Ордена в белом плаще медленно повернул голову. Комтур Бронислав Стойкий говорил тихо, с белорусским цеканьем и характерным «г», при этом голос у него оставался совершенно ровным.

— Ваших покойников на нашей стеле — четырнадцать, — комтур посмотрел ему прямо в глаза. — Рядом с нами ваши собратья умирали не морщась. Необходимость работать сообща вы тем более переживёте.

Дьяков пошёл красными пятнами. Возразить тут было нечего, а промолчать значило проиграть при всех, и он поискал глазами, на ком отыграться.

Нашёл, разумеется, иберийца.

— А чтец нам зачем? — спросил он громче, чем требовалось. — Ложки в казарме искать?

Хоакин отложил карандаш и посмотрел на него внимательно, без всякого дара, тем самым взглядом, каким тридцать лет оценивал за карточным столом, кто блефует, а кто — нет.

— Позвольте, сеньор полковник, я вам отвечу вашей же биографией, — Хоакин улыбнулся щербато и приветливо. — Стреляете вы с левого плеча, хотя правша: левый погон у вас вытерт прикладом, а правый цел. Значит, в молодости ранение в правое плечо, и ранение серьёзное, раз пришлось переучиваться. Сидите вы, перенося вес на левую сторону, следовательно, в том же бою задело и бедро. Сапоги у вас чиненые дважды, причём хорошим мастером, а мундир новый. Деньги есть, значит, бережёте вы не от бедности, а ради ног: эти разношены, новые калечат. В столице берегут мундир, в поле сапоги. Складка на скуле от ремешка: вы много лет носили каску не по размеру и не жаловались. И, наконец, вы за это утро трижды посмотрели на дверь, когда входил вестовой: ждёте письма и не хотите, чтобы это заметили.

Тишина за столом сделалась совсем другого сорта.

— Дар мне нужен для вещей, полковник, — закончил Хоакин, разводя руками. — Люди читаются проще. Врут только чаще.

Дьяков хлопнул ладонью по столу и захохотал первым — громко, с облегчением человека, которому при всех утёрли нос и при всех же не унизили.

— Ядрёна печь, — выговорил он сквозь смех. — Сын у меня в Муроме, третью неделю не пишет. Угадал, чертяка иберийский.

Смеялся весь стол, и даже комтур позволил себе тень улыбки. Командующий не смеялся, только вертел свою самокрутку и смотрел на Хоакина через стол, и во взгляде у него было то же, что бывает у мастера, оценившего чужую работу.

Лёд треснул, и дальше пошла работа.

Аналитики выложили на стол то, ради чего, как выяснилось, их вообще завели.

— Крохи, — предупредил старший из них. — По отдельности ни одна не тянет даже на рапорт.

Крохи были следующего характера. Артель рыбаков с верхнего плёса всю осень жаловалась на порванные снасти и просила воеводу разобраться с чужаками, а как встал лёд, замолчала. У трёх деревень по левому берегу за ноябрь пропало восемнадцать голов скота, и все три случая записаны в разные книги, потому что деревни числятся за разными княжествами. В лодке, вытащенной осенью на берег ниже переката и брошенной там хозяином, нашли обрывок сети с зазубринами на волокнах. Обрывок принесли в полк из любопытства и с тех пор держали в шкафу.

— Раньше это лежало бы в трёх местах, — командующий тронул кальку карандашом. — У Коршунова в долгом ящике, у полка под графой «медведи», у воеводы под «разберёмся к весне». Сеньор Вела, работайте.

Хоакин забрал обрывок сети и ушёл в дальнее крыло.

Там пахло старой бумагой и печным дымом, стоял внесённый наспех стол, а на нём горела лампа с закопчённым стеклом. Хоакин сел, стянул перчатки, положил ладони на сеть и закрыл глаза.

Дар вернулся к нему ещё в коридоре, и вернулся радостно, как собака, отпущенная с привязи.

Сеть помнила мало и показывала тускло: руки вязавшей её женщины, рыбий запах на пальцах, длинную скуку зимнего вечера. Дальше шла вода, холод, тяжесть — и в этом месте лежало то, ради чего сеть и притащили. Зазубрины на волокнах оставила не коряга. Их оставило нечто, что двигалось поперёк течения, на глубине и весьма быстро; вещь запомнила рывок и удар, а вместе с ними — короткий, тупой всплеск чужого голода, от которого у Хоакина заныли зубы.

Он держался за это ощущение и тянул дальше, чем следовало, потому что ему нужно было направление.

Комната вернулась вместе с болью в висках. Хоакин обнаружил, что лежит на спине, а из носа привычно капает кровь.

Он вытер лицо платком, свернул его окровавленной стороной внутрь, посидел минуту, дожидаясь, пока перестанут раскачиваться стены, и пошёл обратно.

— Приток, — выговорил он с порога, и дежурная смена расступилась перед ним, освобождая карту. — Не главное русло, сеньоры. Тварь идёт из бокового рукава и выходит на плёс кормиться, потому и рыбаки, и скот, и лодка. Не одна: чувствуется гнездо, глубина большая, дно илистое. Ход у неё поперёк течения, ей всё равно, куда идёт вода. И зимует она там, где лёд стоит крепко.

— Который рукав? — Огнев уже держал карандаш.

— Северо-восточный. Я не картограф, полковник, я скажу только, что от того места, где нашли лодку, до её норы ближе, чем до города.

Начальник штаба обвёл на кальке овал, отступил и негромко выругался.

— Виноват, Ваше Благородие. Этого рукава нет ни у одного полка в маршрутах. Он замерзает первым, катер не пройдёт, а пеших дозоров мы туда не гоняем: незачем.

— У каждого был свой кусок узора, — командующий наконец закурил. — Собрали здесь. Записывайте: гнездо Бздыхов в притоке, подтверждено показаниями жителей и следовым признаком, провести разведку на этой неделе.

Хоакин сел, взял стакан воды и подумал, что за одну минуту его дар дал этим людям столь многое, что превратил догадки в полноценный план действий.

Донесение с южного участка пришло в разгар совещания. Машина отработала у него на глазах.

Дежурный капитан принял сообщение на магофон, прочёл вслух ровно и без выражения: у Гороховца ночью двое сторожей с известкового карьера видели движение в старой выработке, один не вернулся. Второй дежурный, не дожидаясь ни приказа, ни разрешения, раскрыл прошнурованную книгу и повёл пальцем по столбцу.

— Признаки соответствуют третьему уровню, — доложил он. — По нему полагается минимум рота и запрос Ордену на одного рыцаря сопровождения. Решение принимает дежурный по штабу без доклада командующему.

— Принимаю, — капитан щёлкнул колпачком ручки. — Василий Евгеньевич, книгу.

Второй дежурный развернул книгу к нему и придержал страницу.

Приказ ушёл через четыре минуты. Хоакин засёк по своим часам, потому что не поверил.

Всё это время командующий сидел неподвижно и смотрел не на дежурных, а на стенные часы, и в лице у него было такое старательное безучастие, что чужак понял: этот человек сейчас изо всех сил не вмешивается и получает от собственного бездействия удовольствие, какого не получал от иных побед.

«Я видел канцелярии половины Иберии, — думал Хоакин, вертя в пальцах карандаш. — В Мадриде такая бумага шла бы три дня и легла бы под сукно, потому что никому не хочется подписывать первым. Здесь мальчишка двадцати пяти лет двинул полторы сотни человек, потому что ему так велела книга, и никто даже не оглянулся на начальство».

Боялись тут не подписи, а того, что не успеют.

Ближе к концу совещания штаб занялся тем, чего Хоакин от него не ждал вовсе.

Огнев раздал полковым разнарядки: сколько человек каждому полку выставить на курсы для обучения магически-одарённых при монастыре Ордена, сроки, требования, порядок замены. Списки составлялись не на глаз — их брали из новой картотеки, куда за ноябрь свели всех, у кого в полках хоть раз отмечали дар. Дальше называли первые имена в отдельный отряд, о котором за столом говорили «кулак» и который пока существовал только на бумаге; офицеры торговались за своих лучших упрямо и обстоятельно. Последними ушли заявки на выпускников академии, с оговоркой, что берут только весной и только по общим правилам.

Ибериец слушал и укладывал информацию у себя в голове.

Штаб видел поле и тут же им распоряжался: собирал крохи снизу, складывал в картину, а сверху раздавал людей, сроки и цели. Такую машину не строят за месяц, и Хоакин, которому Коршунов обмолвился, что летом ничего этого не существовало, отказывался понимать, как это сделано.

— Меня беспокоит другое, — барон Пожарский поднялся и подошёл к карте. — Полковник, покажите мне на этой стене все притоки.

Огнев подошёл и молча провёл рукой по северо-востоку. Флажков там не было ни одного. Кальку в том углу вообще не расчерчивали, потому что нечего было наносить.

— Вот, — барон постучал костяшкой по пустому углу кальки. — Мы полгода смотрели на большую воду, потому что по ней ходят суда и по ней пришли твари в прошлый раз. А они ушли в рукава. Зимой рукава подо льдом, летом заросли, дозор туда не идёт, лодка не проходит. Белое пятно на четверть карты.

— Буи, — вырвалось у Хоакина прежде, чем он успел подумать.

Все повернулись к нему.

— Простите, сеньоры. Я читал отчёт по Рыбинскому дельцу, — ибериец поднял ладони. — Там выставляли артефактные буи барона Арсеньева и получали сводку по глубинным перемещениям Бездушных. Их дали на один бой и сняли.

— Их поставили на один бой, потому что больше не было, — задумчиво сказал Огнев.

Командующий раздавил самокрутку в пепельнице.

— Пишите в протокол отдельным пунктом. К весне — постоянная сеть по всей водной системе, включая рукава, и своя служба, которая её обслуживает. Зимой промерить и составить карту точек, чтобы по вскрытии льда не тыкать наугад. Разведку по льду начинаем с этого рукава.

— Людей на промер где брать? — спросил Дьяков уже без всякой язвительности, деловито.

— У вас и возьму, полковник. Участок ярославский, вам первому и мёрзнуть. Шапку не забудьте, — на губах Стефана мелькнула и пропала улыбка.

Совещание кончилось в шестом часу, когда за окнами стемнело.

Гнездо в притоке пометили на кальке красным и подписали внизу: первая цель формируемого отряда. Смену сдали и приняли под роспись, и один из новых офицеров немедленно взялся за вечерние флажки.

Хоакин застегнул пальто у двери и оглянулся.

У карты остались двое. Седой полковник и человек в куртке без знаков различия стояли плечом к плечу и курили, показывая друг другу что-то на пальцах, и разговаривали так тихо, что слов было не разобрать. Лампа над картой светила им в спины, и от этого оба казались вырезанными из чёрной бумаги.

Испанец постоял ещё секунду.

Он видел, как строят державы. Видел княжеские дворы, где государственные дела творились шёпотом в галерее и подписью под наспех состряпанным указом, видел наваррские дворцы, где судьбу провинции решали за ужином на двенадцать персон, и всегда полагал, что власть живёт наверху и оттуда с неохотой спускается вниз, кривясь по дороге. Здесь её собирали снизу: из обрывка сети, из жалобы рыбаков, из восемнадцати коров, записанных в три разные книги, и из дежурного журнала, который подписывает капитан, не спрашивая разрешения.

Хоакин надел меховую шапку, привычно поёжился от невыносимой русской зимы и вышел в сумерки.

[1] Муфта — элемент теплой верхней одежды, представляющий собой пустотелый цилиндр из меха или толстой ткани (часто многослойной), внутрь которого прячут руки, вставляя в боковые отверстия

Плац у монастыря расчистили ночью, и снег лежал вдоль стен двумя длинными валами в человеческий рост. Декабрьское солнце висело низко, било в глаза почти горизонтально, и от строя по утоптанному снегу тянулись тени такой длины, что доставали до самых ворот.

Две с половиной тысячи человек стояли ровно.

Я шёл вдоль первой шеренги неторопливо, разглядывая лица, и они меня занимали больше, чем выправка. Серо-чёрные плащи с алой каймой, как и доспехи, были одинаковы, разворот плеч натренирован одной рукой. У каждого третьего под шлемом сидела курносая волжская физиономия.

Команду подали на немецком коротким лающим окриком. Строй ответил единым выдохом и сменил положение оружия. Сделано было правильно, и всё же по рядам прокатилось то, чего в Ливонии не услышали бы никогда: половина строя отозвалась на команду вполголоса, себе под нос, привычно повторяя её по-русски, и над плацем вместе с паром от двух тысяч дыханий поднялось окающее гудение.

Гранд-командор шёл в полушаге позади и гудение это, разумеется, слышал.

— Отучаете? — спросил я.

— Пробовал, — Дитрих фон Ланцберг пожал плечами. — Потом посчитал. На плацу это стоит мне полсекунды задержки, а в бою, когда рыцарь орёт команду в дым, русский десяток понимает его втрое быстрее, немецкое слово у него давно склеено с русским. Я оставил как есть, Ваше Высочество. Старики, впрочем, до сих пор считают, что я хороню традицию.

— И что вы им отвечаете?

— Что традиция — это то, что работает второе столетие. Всё остальное — привычка.

Насмешка в глазах у него появилась раньше улыбки, как всегда. Сама улыбка пришла следом, глаз не тронула и сошла.

Мы остановились у края плаца, где на низком помосте лежала карта построения, придавленная по углам кружками с горячим чаем. Дитрих стянул перчатку и повёл пальцем по прямоугольникам.

— Полтора года с того дня, как вы дали Ордену привилегию оставлять себе Эссенцию со всех уничтоженных нами Бездушных вместе с вашим ритуалом поглощения Эссенции, — начал он, и голос у Гранд-командора стал деловым, без единого лишнего слова. — Вот цифры. Из тех, кто тогда числился Учениками, тридцать семь человек сегодня стоят в этом строю Мастерами первой ступени, из Подмастерий же ещё двое — Магистрами первой ступени. Подмастерьев в целом за тот же срок стало вчетверо больше. Потери, которые мы понесли в Минске и после во время атаки Бездушных, восполнены наполовину: набор послушников идёт активно, но не все проходят первоначальный отсев. При этом мы перешли на постоянный набор рекрутов, а не раз в три года, как это было заведено.

— Причина?

— Причина скучная, — он щёлкнул ногтем по краю карты. — Люди те же. Разница в том, как рыцарь поглощает Эссенцию. Прежде в Минске он вытягивал из кристалла хорошо если половину, остальное уходило в воздух, и потерей это не считал никто. Учеником он ходил четыре года, и это тоже считалось нормой. Даже щедрые дотации, которые нам присылали европейские союзники, ничего не меняли: сколько ни присылай, отдача та же. По вашему методу тот же кристалл даёт человеку почти вдвое больше энергии, а берёт его рыцарь со своей же добычи, в тот же месяц. Вот и весь секрет. Мы не стали талантливее, Ваше Высочество. Всего лишь эффективнее.

Я слушал и смотрел на строй.

Тысячу лет назад мне доводилось перекупать чужую дружину. Обычно это выходило скверно: наёмник, которому подняли жалованье, дрался ровно на полученную разницу и ни на медяк больше. Здесь работало другое, и видел я это собственными глазами, а не из прочитанного отчёта. Кристаллов я Ордену не досыпал ни одного сверх их же добычи. Я отдал им знание, поднявшее людей на два ранга, и каждый в этом строю помнит, из чьих рук оно пришло. За прибавку к жалованью такого не покупают. Так что никакой мистики. Двести лет они черпали воду решетом и звали это традицией.

Я стоял и с удовольствием прикидывал, куда дену эту силу к следующему Гону.

— Что вас сейчас держит? — спросил я.

— Испытания, — ответил Дитрих без паузы, и стало ясно, что вопроса он ждал. — Копить силу вы нас научили, и своё это отработало. Барьер накопленным не берётся.

Он повернулся к монастырю и коротко махнул рукой. От группы у стены отделились двое.

Первым шёл орденский целитель в белом плаще поверх поддоспешника, лет пятидесяти, с тяжёлым саксонским подбородком. Второй шла Анфиса и рядом с рыцарями по-прежнему выглядела девчонкой: невысокая, в подбитом мехом полушубке, с растрёпанной русой прядью и родинкой у виска. Ездить сюда она начала год назад, когда Дитрих привёз первый список сорвавшихся, и Орден был у неё не единственной работой и даже не главной. Кафедры такой науки в наших землях нет, устава нет, учителя нет: есть книги, которые она откуда-то выписывала сама, и живые люди, на которых она проверяла прочитанное. Всё, что она сейчас скажет, она добыла или разработала сама.

Она поклонилась мне коротко и без придворных завитков: придворному этикету её никто не учил, а начинать было поздно даже несмотря на полученное ею из моих рук нетитулованное дворянство. У стены торчал Гаврила, и по тому, как он не спускал с неё глаз, я понял, что за всю дорогу он не отходил от жены дальше десяти метров.

— Ваше Высочество, — Гранд-командор кивнул на целителя, — брат Ансельм на испытаниях у нас не первый год. Пусть скажет он, я в этом не силён.

— Из ста двух допущенных к испытанию на ранг Мастера и выше за год сорвались тридцать восемь, — доложил Ансельм по-русски, тяжело, с сильным акцентом, но правильно. — Из них семеро искалечены, двоих не удалось вернуть. Остальные вышли из погружения раньше срока и тем закрыли себе дорогу на годы.

Как устроено испытание, я знал не хуже него, и пересказывать мне механику было незачем. Спрашивать надо было о другом.

— На чём они ломались? Что каждый из них тащил с собой в погружение?

Целитель помолчал, подбирая слова.

— Ваше Высочество, барьер внутри мага — вещь личная. У каждого он вырастает из своего накопленного жизненного груза. У одного из детского страха огня, у другого из вины за павшего товарища, у третьего из того, что ему всю жизнь вбивали, будто он недостоин силы. Испытание вскрывает то, от чего человек прячется всю жизнь. Мы всегда учили встречать это волей. Воля помогает шестерым из десяти.

— И это всё?.. Должна же быть какая-то подготовка. Что у Ордена есть, кроме воли?

— Ничего, — сказал брат Ансельм просто. — Пост, молитва и наставление. Кто прошёл, тот прошёл.

Дитрих смотрел на носки своих сапог с видом человека, который эту фразу уже слышал и ему самому она сидит поперёк глотки.

Год назад этот же расклад лёг мне на стол, и сами по себе рыцари меня волновали меньше, чем эффект от провалов магов в испытаниях на высокий ранг. Испытание — то место, где любая держава теряет самых сильных и самых способных своих людей. Кто научится не допускать там гибели или безумия, у того через несколько лет магов будет больше, чем у соседа, при том же населении и тех же темпах траты кристаллов Эссенции.

В этом весь расчёт. Не спасти тридцать восемь человек, а сократить потери в процессе развития магов по всем моим землям разом и держать их заметно ниже чужих. Пусть в Содружестве считают моих Магистров и гадают, откуда их столько, что заставит иные знатные рода переселяться на мои земли в попытке выведать секреты.

Анфису я отдал им сам и с другим умыслом. Орден был самым трудным случаем из всех, какие я мог ей дать, и мне нужно было знать, справится она или нет. Справится здесь, справится где угодно.

— Барьер снимается не волей, — подсказала Анфиса.

Ансельм даже не обернулся: спорили они об этом не первый месяц и всякий раз одними и теми же словами.

— Я не спорю про волю, брат Ансельм, сильная воля нужна непременно, — голос у неё был негромкий и очень внятный. — Только волей человек давит страх, а давить его нельзя. Страх от этого уходит глубже и там ждёт, как зараза. Его надо вынуть и рассмотреть, пока человек в сознании и в безопасности, а не когда он уже лежит в погружении и рядом с ним нет никого. Целитель туда за ним не пойдёт. Я работала с восемью вашими рыцарями. Семеро прошли.

— Восемь за год, — уточнил я.

— Восемь, Ваше Высочество, — она не отвела глаз. — Больше я не могу. С каждым нужно по три-четыре недели, и это если он говорит. А я здесь не живу: на мне лечебница, ваши гвардейцы и все, кого готовят к прорыву. Рыцари беседуют о своей боли с трудом. У вас в Ордене мужчине признаться, что он чего-то боится, более постыдно, чем умереть.

Ансельм крякнул и не возразил.

— Такими усилиями Орден не вытянуть на нужный мне уровень, — я перевёл взгляд с целителя на неё. — Осенью ты просила у меня людей и деньги на помощников. Деньги я выделил. Хотелось бы увидеть результаты.

Анфиса вытащила из-под плаща сложенный вчетверо лист.

— Людей и кельи дал я, — вставил Дитрих, разглядывая небо. — И кормлю их тоже я. Раз уж мы считаем, Ваше Высочество.

Менталистка развернула лист. Список фамилий, часть латиницей, часть кириллицей, против каждой пометки.

— Всё верно. Гранд-командор выделил двенадцать человек. Шестеро — орденские целители, они привыкли к чужой боли и не пугаются её. Шестеро — послушники из грамотных, тех, кто до Ордена учился. Я разбираю с ними свою методику по частям: как разговорить, как найти узел, как довести человека до края и удержать. Талант Эмпата у меня одной, и его передать нельзя. Всему остальному можно научить.

— Всё остальное — это сколько процентов?

— Три четверти, — подумав, сказала она. — Талант нужен, чтобы найти потаённый узел за два дня. Без Таланта его находят за две недели. Разница во времени, не в исходе.

Значит, тех двоих, которых в этом году не вернули, можно было спасти, и семерых искалеченных тоже. Не хватило не Таланта, а лишь натренированных людей.

Неделю назад брат в бане, разомлев от пара и наливки, стучал себя пальцем по виску и объяснял: весь Стрелецкий корпус сидит вот здесь. Мы просидели до третьих петухов, разбирая, как вынуть информацию из его головы и разложить по столам, дежурным сменам и прошнурованным книгам. То же самое сейчас проделывали у меня на глазах с человеческими страхами и болью.

Разница была в том, что Синеус тянул Стрельцов на себе до последнего и заговорил только тогда, когда стал опаздывать с решениями, Анфиса же назвала свой предел первой, задолго до того, как перестала справляться, и пришла не жаловаться, а согласовывать бюджет на контрмеры.

Было и второе, о чём я не сказал ни ей, ни Дитриху, когда подписывал смету. Дюжину она набирала для Ордена, но платил я не за один лишь Орден. Весной Академия Угрюма даст первый выпуск, и кому-то из тех мальчишек рано или поздно идти на Мастера через Стихийное погружение и Магистра через Малую смерть, и упрётся он там в ту же стену, что и рыцари.

— Ансельм, — я обернулся к целителю, — как вам её методика?

Немец задумался.

— Ваше Высочество, методика её мне не нравится и вряд ли понравится, но все эти годы я только и делаю, что хороню сорвавшихся ребят, и больше хочу, чтобы они жили, чем оказаться правым.

— Результат по вашим двенадцати…

— Наставникам, — подсказал Ансельм, — так мы их будем звать.

— … Наставникам уже есть?

Дитрих оживился и махнул рукой второй раз.

От стены двинулись ещё трое. Двое шли рядом, третий отставал на полшага, и я узнал его по старому ожогу на левом предплечье.

— Тихон, родом послушник из Гаврилова Посада, — представил Гранд-командор первого, тощего парня лет двадцати с бритой головой. — Второй — брат Маттиас. Третий вам знаком.

— Эрвин Хольц, — я кивнул рыцарю, — десятник третьего капитула.

Рыцарь дёрнулся так, будто не ждал, что я его назову, и вытянулся.

— Так точно, Ваше Высочество!

— Докладывайте, — велел я послушнику.

Тихон облизнул обветренные губы, и по лицу было видно, как он собирается с духом.

— Мне дали десятника Хольца в сентябре, — начал он, глядя мимо меня, на снежный вал. — Я, Ваше Высочество, сперва испугался. Он рыцарь, я послушник третьего года, и он на меня смотрел, будто я ему тюфяк принёс не тот. Две недели мы вообще молчали. Я по науке Анфисы Тарасовны молчал вместе с ним, потому что она велела не тянуть силком за язык.

— И на третью неделю?

— На третью он сам заговорил. Про комтура фон Эшенбаха.

Хольц смотрел прямо перед собой, и на скулах у него проступили пятна.

— Он ведь при нём вырос, — Тихон понизил голос. — А комтур погиб, и десятник вывел из-под стены двенадцать человек из пятнадцати. Двенадцать вывел, Ваше Высочество. Только он полтора года думал не о спасённых, а о троих, что не спас.

— Хольц, — позвал я, и он шагнул из-за спины Тихона.

— Ваше Высочество.

— Сколько раз вы срывались на испытании?

— Дважды, — ответил рыцарь голосом человека, который держит себя за горло. — Оба раза с трудом выходил сам. Не мог…

Он запнулся и договорил:

— Не мог идти вглубь. Там были эти трое.

— А в ноябре?

— В ноябре прошёл, Ваше Высочество. Теперь Магистр.

Дитрих смотрел на своего десятника с выражением, которого я у него прежде не видел. Больше всего это походило на тихое довольство механика, у которого наконец заработал станок.

Брат Маттиас доложил короче: четверо подопечных, двое сдали, один готовится, один отказался работать, и наказывать его за это никто не стал. Вот это я и запомнил.

— Ваше Высочество, разрешите вопрос, — Тихон вдруг осмелел. — Правда, что нас после будут звать в академию преподавать?

— С чего ты взял?

— Слух, — послушник смутился и уставился себе под ноги. — По кельям ходит…

Я укоризненно посмотрел на Гранд-командора. Тот развёл руками с самым невинным видом.

— Слух пустил я, — признался Дитрих. — Проверял, как отнесутся. Отнеслись хорошо, Ваше Высочество, а раз хорошо, то теперь предлагаю всерьёз. Дайте Ордену кафедру в вашей академии. У меня есть двое Мастеров, способных рассказывать про боевую магию так, что студенты не заснут. Мне это нужно не из любви к просвещению. Я всего лишь хочу, чтобы через десять лет молодые маги Содружества шли к нам за ремеслом, а не обходили нас, как банду буйнопомешанных монахов с мечами.

— Дам целую кафедру, — пиши докладную со всеми деталями. И скажу сразу, что вижу и вторую половину твоего замысла: ваши Мастера годами простоят перед студентами Карпова и первыми будут знать, кого звать в Орден после выпуска. Вот только на тот же выпуск уже заглядывается Стрелецкий корпус. Поэтому вопрос распределения выпускников будем разбирать разом и сразу со всеми заинтересованными сторонами. Правила объявлю непосредственно для всех, чтобы вы потом не переманивали друг у друга мальчишек по коридорам.

— Разумно, — согласился Дитрих. — И, полагаю, неприятно всем поровну.

— Именно так.

Строй распустили в четвёртом часу, когда солнце уже цепляло верхушки заснеженных сосен за монастырской стеной. Шеренги рассыпались на десятки и потянулись к казармам, к кухне, к оружейной, и уставной немецкий на плацу окончательно сменился двумя языками вперемешку.

На стену мы забрались вдвоём.

Наверху ветер оказался злее, и Дитрих поднял капюшон утеплённого мехом плаща. Отсюда монастырь был виден целиком: северная башня, так и стоящая обгорелой, новая кровля на трапезной, ряды свежих срубов там, где раньше виднелся только сад.

— После того нападения я стоял здесь и считал, сколько у меня осталось людей, — сказал Гранд-командор. — По моему счёту выходило, что Орден доживает последние дни.

— А теперь?

— Теперь у меня растут люди, восполняются потери и, что для меня самое смешное, завелась дюжина человек, которые лечат моим братьям голову.

Он помолчал.

— Ваше Высочество, я прагматик и льстить не умею, поэтому скажу как есть. Орден останется вашим щитом, и работы нам хватит и на мою жизнь, и на вашу, за это я спокоен. Меня занимает другое. Двести лет нас звали чужими, и это обошлось Ордену в огромные потери. Половина этого строя родилась в трёх днях пути отсюда. Вот когда так будет во всех девяти землях, Орден не кончится ни со мной, ни с вами.

Внизу, у подножия стены, чернела стела.

Её поставили прошлым летом после нападения Бездушных. Камень выбрали простой, местный, серый с белой прожилкой, и высекли имена в один столбец, не отделяя своих от чужих: рыцарь, рыцарь, стрелец, стрелец, стрелец, рыцарь. У самого основания снег был утоптан, и кто-то оставил там венок из еловых лап.

Дитрих смотрел на неё долго.

Он ничего не сказал, и я тоже промолчал. Внизу лежали его люди. Больше мне там делать было нечего.

Когда Гранд-командор, наконец, оторвал взгляд от имён павших братьев, я произнёс:

— Пойдём, Дитрих, — я отступил от парапета. — Гляну, чем тут у вас хоть кормят, а после сядем за списки.

— Обед скверный, — предупредил собеседник с улыбкой, поворачиваясь к лестнице. — Пост.

— Переживу.

Выборный городской голова Ставрополя-Волжского Шешуков торговался четвёртый час, и Киндяков, князь Симбирска и Сызрани, успел им даже залюбоваться.

Гаврила Пантелеевич Шешуков был мужик лет пятидесяти, широкий в кости, с обветренным лицом волжского перевозчика и с тяжёлыми мозолистыми ладонями, к которым суконный пиджак, надетый по случаю поездки, никак не шёл. Сидел он на самом краешке кресла, боясь продавить обивку, и в третий раз выводил на бумаге княжескую цифру, а рядом свою.

— Семь рублей с тонны, Ваша Светлость, никак не выходит, — сказал он с мягким упрямством. — У нас пристань мелкая, баржу под разгрузку приходится дважды переставлять, а на это лишний день и лишние люди. Семь тридцать, и я подписываю сегодня.

— Тридцать копеек, Гаврила Пантелеевич… — насмешливо протянул Киндяков.

— Тридцать копеек — это в год четыреста рублей, — городской голова поднял на князя светлые глаза, светящиеся честностью в той же мере, как пирит похож на золото. — Четыреста рублей — это новый плашкоут[1]. Мне на нём ваш же хлеб и возить.

Максимилиан Платонович посмотрел на цифру и подписал семь тридцать.

Смотреть на такое было приятно, и князь не отказывал себе в удовольствии. Он вообще уважал людей, которые торгуются по делу, и презирал тех, кто торгуется из самолюбия. Шешуков выбил из него за прошедшие часы четыре вещи: сохранение выборного схода и городских уложений, поставку топлива из накопленных симбирских запасов по твёрдой цене до весны и слово, что княжеская береговая охрана будет гонять ватаги от ставропольских плёсов. Четвёртым стало обещание не ставить гарнизон в самом городе, а держать его за стеной, у пристани.

Обо всём остальном они не говорили ни слова, потому что всё остальное было решено ещё осенью, когда у Ставрополя кончилась солярка и город впервые за сто лет не смог вывезти собственную рыбу.

— Стало быть, договорились, — городской голова поднялся и одёрнул пиджак. — Сход я уговорил ещё в ноябре, Ваша Светлость, сегодня оставалась одна цифра. Наши-то поначалу гудели, а как узнали про топливо и про уложения, бузить перестали.

— Даже мелкие детали важны, Гаврила Пантелеевич.

— И ещё, — Шешуков помялся у двери. — Вы бы, Ваша Светлость, велели своим людям на пристани нашего десятника не задирать. Он мужик хороший, только глухой на одно ухо, а они думают, будто он нарочно не отвечает.

— Велю.

Дверь за ним закрылась.

Максимилиан Платонович подошёл к окну и посмотрел вниз, на Волгу, лежавшую в декабрьском тумане и ещё не вставшую целиком: у берегов тянулись белые языки, посередине шла тёмная вода, и по ней с верхов ползла шуга[2].

Городской голова уехал довольный. Он увозил домой полученные от нового господина обещания, и был совершенно уверен, что провёл переговоры хорошо. По-своему он был прав.

Князь закрыл первую из двух дыр в собственных владениях: между Симбирском и Сызранью у него теперь имелась своя стоянка

Всякий, кто хоть раз возил груз вверх или вниз по реке, знал, ценность этой точка. Караван, вышедший из Симбирска, до сих пор шёл до нижних перевалочных баз без единой своей стоянки, а на чужой стоянке караван платил за место у причала, доливал топливо по чужой цене и терял сутки, дожидаясь, когда причал освободится. Теперь стоянка становилась своей. Вся его линия по Средней Волге распрямлялась разом, и стоило это ему малых средств, которые Шешуков унёс с собой как великую победу.

Максимилиан Платонович вернулся к столу и потряс серебряным колокольчиком.

Управляющий делами вошёл сразу же: он стоял под дверью и даже не сделал вида, что оказался тут случайно.

Мокшанов служил при князе одиннадцатый год, был сух, лыс и тих, носил при себе плоскую книжицу в чёрной обложке и не расставался с ней даже во сне. В книжицу он писал всё, и всё, что туда попадало, делалось в срок.

— Из Самары ответили, Ваша Светлость.

— Читай.

Управляющий развернул лист и заговорил, старательно очищая голос от выражения:

— «Князь Ростислав Данилович Аничков, отвечая на предложение о союзе речном и таможенном, имеет честь уведомить, что Самара, будучи городом древним и природным, в опеке сызранского выскочки не нуждается, а равно не нуждается и в поучениях касательно ведения хлебной торговли, каковую вела прежде, нежели род Киндяковых сделался хоть кому-либо известен», — управляющий поднял глаза. — Дальше про древность рода, три абзаца.

— Не надо.

Киндяков забрал письмо, посмотрел на подпись, крупную, с завитком, писанную явно с наслаждением, и аккуратно положил лист в папку. Обиды он не почувствовал никакой. Отказ был заложен в расчёт, а грубость шла к нему бесплатным довеском. Огорчить князя мог только другой ответ — тот, после которого собственный план пришлось бы переделывать

— Игнатий Саввич, посчитайте мне ещё раз Самару.

— Считал вчера, Ваша Светлость, — Мокшанов раскрыл книжицу и в неё не заглянул. — Хлебная биржа, четыре причала под баржу, элеватор на тридцать тысяч тонн, канатный завод, две страховые конторы. Через самарские весы проходит две трети зерна с Заволжья. Пошлины у Аничкова умеренные, и потому к нему идут даже те, кому не по дороге.

— Значит, добром не отдаст.

— Ваша Светлость, такой город я бы и сам не отдал, — управляющий позволил себе вежливую улыбку.

Князь кивнул. Всё сходилось. Ставрополь-Волжский достался ему за гроши, потому что тонул и хватался за любую протянутую руку. Самара не бедствовала: она сидела на хлебе и на транзитных пошлинах, и предложить ей было нечего; у неё уже имелось всё, ради чего города и ложатся под более богатого соседа.

Купить нельзя. Значит, придётся брать силой.

Никакого удовольствия в этой мысли не было. Война означала сожжённые пристани, разбежавшихся работников, полтора года разорванных договоров и возможное послевоенное разбирательство в Переславской Палате, где придётся кормить адвокатов и изображать скорбное лицо. Максимилиан Платонович предпочёл бы заплатить. Аничков лишил его этой возможности собственной рукой, и, судя по завитку под подписью, сделал это с большим удовольствием.

— Кто теперь стоит во главе речных ватаг?

Мокшанов перевернул страницу.

— Наум Бирюк, Ваша Светлость. Тридцать восемь лет, бывший бурлацкий артельщик. Держит участок от Хвалынска до Вольска, под ним восемь лодок и, по разным подсчётам, от полутора до двух сотен людей.

— Что за человек?

— Относительно неглуп. Умеет считать, добычу делит честно, — сухо отозвался управляющий.

— Зови. Не сюда, разумеется.

— На Кашпир, Ваша Светлость?

— На Кашпир. И пошли туда Аксакова. Пусть объяснит нашему «лихому пирату», — княхь хмыкнул, — что от него требуется.

Мокшанов записал и остановился с карандашом на весу — верный признак того, что он собирается сказать то, о чём князь не спрашивал.

— В серебре он заинтересован меньше, Ваша Светлость.

— Знаю, — Киндяков усмехнулся. — Он возьмёт солярку.

Вот это и было самое любопытное в нынешнем году, и князь думал об этом уже которую неделю с холодным интересом человека, у которого на глазах меняются правила игры.

Всю свою жизнь Максимилиан Платонович прожил при простом законе: серебро покупает наёмника, чиновника, судью, свидетеля, пристань и оружие. Осенью этот закон мироздания работать перестал. Верхневолжские промыслы встали, южные горели, готовое топливо сделалось вещью особо ценной, и вдруг выяснилось, что серебро покупает всё, кроме одной вещи.

Тот, у кого были баки, теперь нанимал разбойников. Тому, у кого баков не было, разбойники вежливо отказывали, сколько бы он ни сыпал монет на стол. Бирюк со своими восемью лодками зимой не пойдёт никуда без горючего, и потому Бирюк придёт к тому, кто нальёт, и придёт покорно, как приказчик за жалованьем.

Симбирские запасы Киндяков начал набивать ещё прошлым летом, когда никто не понимал зачем, и брал не глядя на цену, лишь бы объём. Волжские базы разорённого «Транзит-Содружества» он выкупил с торгов этой же осенью: три перевалочные базы с ёмкостями, склады на пятьдесят тысяч тонн и, что важнее, готовые договоры на подвоз. Тогда покупка выглядела сомнительной, а цена завышенной. Сейчас у него в руках была единственная валюта, которую принимали на реке.

— Ваша Светлость, — Мокшанов кашлянул, — там ещё одна бумага-с…

Лист он положил отдельно от прочих документов и придержал пальцами, и князь ясно понял, что информация в нём явно неприятная.

Донесение из Симбирска было коротким. Третью неделю в городе ищут живых Меншиковых. Двоюродный, побочный, по матери — неважно, лишь бы родство доказывалось бумагами. Спрашивают местные, а платит им приезжий, которого видели мельком.

Максимилиан Платонович перечитал дважды и положил лист лицом вниз.

Прадед его отнял Симбирск у рода Меншиковых, действуя грязно и окончательно: свергнутого князя выслали с позором, ветвь объявили угасшей, имя вымарали из городских книг. Ветвь, разумеется, не угасла. Она ушла в бизнес, заново поднялась на перевозках, купила себе графский титул и кончилась этой осенью на каторге, где внук изгнанного князя проживёт до самой смерти.

На улицах Симбирска эти люди не стоили ничего. За четыре поколения не осталось никого, кто помнил бы их власть, и подниматься за них с булыжниками и дрекольем было некому.

Зато в Переславле имя Меншиковых имело свою цену.

В Арбитражной палате не судятся из-за войн и не выясняют, чьё княжение законно. В Палате ведут тяжбу из-за имущества и денег. С бумагами у князя всё было в порядке: за сто лет каждый причал и каждый склад по десять раз переписали, перемерили и занесли куда положено. Только выросла вся эта стопка из одного листа, за которым не стояло никакого суда. Оспаривать будут не владение. Оспаривать будут основание для последующих юридических действий, а такие споры Палата берёт охотно.

Пусть объявится живой Меншиков и потребует своё, и на время разбирательства спорной станет вся стопка целиком. Выигрывать истцу при этом не нужно. Хватит того, что дело зависнет. Ни один банк не даст кредит под залог симбирских складов, пока они висят в юридическом чистилище, ни один страховщик не застрахует груз с такого причала. Деньги князю нужны этой весной, и весной их не будет.

Затем и искали живого Меншикова. Каторжный не годился: прав его лишили вместе с приговором, а от человека без прав Палата иска не примет.

Максимилиан Платонович посмотрел на число под донесением.

Третья неделя. Стало быть, начали тогда же, когда в Самару пришло его предложение о союзе, и задолго до того, как оттуда ушёл ответ. Кто-то прочёл письмо, понял, что отказом дело не кончится, и стал готовиться к обороне, задействовав судебные каналы. Так поступает человек, который знает, что силой не выстоит, и хочет связать противнику руки прежде, чем тот их поднимет с мечом.

Доказать князь ничего не мог и вслух никого называть не стал. Про себя пришёл к однозначному выводу: на этой реке был ровно один человек, которому его союз мешал настолько, чтобы платить за такие разговоры — самарский князь Аничков.

— Игнатий Саввич.

— Слушаю.

— Найди мне всех, кто в этом замешан. Пальцем не трогать, следить, стеречь, — он посмотрел на управляющего поверх лежащего вниз лицом листа. — И особо найдите мне того, кто нанял местных. Вот с ним я поговорю сам.

— Будет сделано.

Мокшанов дописал строку и, против обыкновения, книжицу не закрыл.

— Ваша Светлость, позвольте вопрос не по службе.

— Позволяю.

— Четыре города, — сказал управляющий очень ровно. — Сызрань, Симбирск, Ставрополь-Волжский, а к весне, дай Бог, будет и Самара. Оба берега, вся середина реки. У Платонова уже девять земель, и оттого он Великий князь. Люди начнут спрашивать, почему у вас уже четыре, а титул сохраняется старый.

Киндяков долго молчал, глядя в окно на шугу, покрывающую поверхность реки.

Вопрос не был праздным или заданным из любопытства. Мокшанов служил ему с самого начала и вопросов, не связанных со службой, задал за все годы четыре раза, каждый раз вовремя.

— Титул будет… — выговорил князь наконец. — Тут и обсуждать нечего, Игнатий Саввич, я его возьму, и возьму непременно. Речь только о том, в какой день.

— Слушаю.

— Объяви я себя сегодня — что увидит Содружество? — Максимилиан Платонович повернулся от окна. — Оно увидит, что в Угрюме сидит человек с девятью землями, короной и могучим войском, который взял всё это за три года и на глазах у всех, а на Средней Волге завёлся ещё один, вдвое мельче, а титул тот же самый. Меня сравнят с ним и посмеются. И одним лишь смехом дело ведь не кончится… Титул — не имя, а требование: назвавшись старшим, я требую, чтобы окрестные князья это признали. Они не признают. Тогда мне либо принуждать их всех разом, либо проглотить отказ при всех. Принудить я не могу, а проглотивший теряет и то, что имел до объявления. Платонову хватает силы не спрашивать ни у кого разрешения. У меня столько силы нет и в ближайшие годы не будет.

— Стало быть, ждём.

— Стало быть, растём, — поправил князь. — Это разные вещи, Игнатий Саввич. Платонов назвался первым, а доказывает до сих пор: взял корону и с тех пор гнёт рогом каждого, кто не согласен. Я пойду обратным порядком. Сперва пусть всякий, кто везёт хлеб или железо по Волге, платит мне, а объявлюсь я тогда, когда спорить со мной станет некому. Драка за титул стоит дорого. Я предпочту взять его в тот день, когда драться не придётся.

Мокшанов записал и на этот раз книжицу закрыл.

— Платонов ведь заметит нас рано или поздно, Ваша Светлость.

— Позже, чем мог бы, — Киндяков вернулся к столу и придвинул к себе папку с самарским письмом. — У него своих проблем хватает. Я читал сводки: очереди у колонок, нормы выдачи в одни руки, а теперь ещё и следствие в собственных Приказах. Пока он тушит пожары у себя, на юг он смотрит вполглаза, а на среднюю Волгу не смотрит вовсе. Мне этого довольно.

— А после?

— А после мы с ним будем двумя хозяевами одной реки, — князь пожал плечами. — Такие либо ладят, либо топят друг друга, и второе всегда дороже. Я предпочту поладить. Он, судя по всему, человек прямой и торгуется плохо, а с теми, кто плохо торгуется, договариваться выгоднее всего.

Он подвинул к себе чистый лист и взял ручку.

— Пишите, Игнатий Саввич. Капитану Чёрной Бороде, — Максимилиан Платонович усмехнулся, будучи в хорошем настроении, — Науму Бирюку, в смысле, топливо отпустим с симбирской базы, вперёд четверть, и ни бочки сверх того, остальное по ходу дела. Береговой охране — выйти на ставропольский плёс, пусть город увидит, за что платит. Хлебные конторы в Самаре предупредить негласно, чтобы к весне вывозили что успеют, и запомнить, кто нас послушал.

Мокшанов писал не поднимая головы.

— И последнее, — сказал Киндяков, закрывая папку, — Аничкову ответьте вежливо. Поблагодарите за прямоту и пожелайте крепкого здоровья. Оно ему понадобится…

Три прошнурованные книги легли на стол одна поверх другой, и столешница отозвалась коротким скрипом. Уланов Тимофей Михайлович выравнивал стопку дольше, чем требовалось, подбивая корешки в одну линию, и по этой возне я понял, что глава Военного приказа с ними расстаётся неохотно.

За окном третьи сутки мело. Снег шёл ровно, без ветра, наметая у крыльца сугроб до перил, и караульный у ворот раз в четверть часа обивал сапоги о столб. Двойной глухой стук долетал до кабинета и обрывался. Освещение я держал скупым: над столом горел один светокамень, и углы тонули в темноте.

Артём Стремянников разложил свои бумаги веером, точно игральные карты. Коршунов садиться не стал вовсе: начальник разведки и контрразведки встал у книжного шкафа, скрестил руки и оттуда видел разом и стол, и дверь в приёмную.

Четвёртый сидел справа, прямой, как на смотру, положив закрытую папку на колени, и к бумагам не притрагивался: ждал, когда спросят.

Боярину Полетаеву было около сорока. Военная выправка читалась в нём крепко: он и в кресле сидел, как на смотру, а руки на папке лежали неподвижно. Указ о создании Разрядного приказа я подписал неделю назад и позвал его нового начальника сюда не просто докладывать, а показать, чего он стоит на самом деле. Вывеску на дверь ещё не привинтили, всё ведомство помещалось пока в трёх комнатах нового здания, а также в голове одного человека, и он сидел передо мной, впервые допущенный к столу, где решают государственные вопросы.

За дверью ждал Руслан Ракитин.

— Начнём с людей, — я кивнул Полетаеву. — Сергей Михайлович, вам слово.

Он раскрыл папку и заговорил, не заглядывая в неё. Голос был ровный, суховатый, ни одного придворного оборота.

— Здесь сведено всё, что привезли ревизионные комиссии, Ваше Высочество: три журнала по единой форме — люди, вооружение, снабжение. По девяти землям под вашей рукой числится двести четырнадцать воевод. Из них семьдесят три поставлены прежними князьями, и ни один из них за всю службу ни разу не проходил переаттестации. Некоторые сидят на месте по 20–30 лет. Считали поимённо, с построением и перекличкой, оттого и вышел месяц вместо двух недель.

— Претензии к порядку проверки есть?

— Жалоб… — Полетаев задумался, — … девятнадцать штук. Все девятнадцать я прочёл. Восемнадцать по существу пустые. Одна справедливая: в Ащерино возле Коврова комиссия объявила тревогу в тот час, когда полдружины помогали тушить пожар, и записала им сорок минут сбора. Я велел перемерить.

Коршунов у шкафа коротко хмыкнул.

Комиссию собирал Уланов, и тревогу в той деревне объявляли его люди. Жалоба на них лежала у Полетаева в руках, и он мог подать её при князе и при всех. Озвучил же ровным голосом и без злорадства, и сам же велел перемерить. В Приказах чужой промах обычно придерживают до подходящего случая, как козырь. Этот поступил иначе.

— Что по оружию, Тимофей Михайлович?

Уланов придвинул вторую книгу, и складка между бровями у него стала бороздой.

— Сто девять арсеналов, Ваше Высочество. У остальных оружие по избам да по амбарам, там и описи нет. В сорока одном опись расходится с наличием. Где на две единицы, где на две трети склада, и всюду одна отговорка: в ремонте или сломалось безвозвратно. Бумаг на ремонт или списание нет нигде. Ни наряда, ни расписки мастерской, ни сроков починки.

— В ремонте… — повторил Коршунов от шкафа так, будто выплюнул. — Прохор Игнатич, я эту песню, ядрёна-матрёна, слышал и в разведке, и потом на службе Уваровых. В починке лежит то, что можно починить. Половину этих стволов банально пропивают, а вторую половину продали давным-давно и с тех пор надеются, что оно как-нибудь само спишется.

— Сколько из сорока одного находится в Пограничье?

Уланов раскрыл книгу, повёл глазами по столбцу и поднял голову.

— Так не считали, Ваше Высочество. Считали по княжествам.

— Считайте по Пограничью.

Я вытянул из-под бумаг карту и развернул её поверх раскрытых книг.

— Одна и та же недостача имеет разные последствия в зависимости от того, где находится склад. В каком-нибудь Суздале мне на неё плевать: там за спиной ещё четыре города и подвоз можно сделать быстро. Меня занимает полоса от Вологды до Ярославля, где между складом и тварями нет ничего, кроме Стрелецких патрулей и пограничников. Если из ваших сорока одного в Пограничье стоит хотя бы десяток, то весной, когда сойдёт лёд и встанет распутица, туда уже ничего не довезёшь, и прорыв, если он случится, мы будем затыкать тем, чего у нас нет.

— К утру посчитаю, — глава Военного приказа уже писал.

— Я запомню. Вторым листом укажите, что закрывается переброской с тыловых складов, а что придётся покупать. Срок на восполнение ставлю до начала весны. Кто не уложится, придёт и объяснит мне лично, отчего склад, вычищенный вором за одну ночь, у него не наполняется четыре месяца.

Карту я свернул и убрал обратно под бумаги.

— Что по деньгам, Артём Николаевич.

Стремянников выдвинул из веера один лист и накрыл ладонью остальные.

— Мёртвые души, Ваше Высочество. Четыреста шестьдесят два человека получают жалованье, паёк и униформу, не существуя в природе. Часть из них умерла и не вычеркнута, часть ушла в город на заработки, и воеводы про это молчат, потому что деньги идут. Остальные выдуманы от начала до конца. Самая феерия в Костромской земле: один воевода четыре года получал средства за тридцать одного человека, которых никогда не существовало.

Какой предприимчивый малый…

— Кто вписал имена в отчётность?

— Писарь. За полтора рубля в месяц от того же воеводы.

Я невесело усмехнулся.

— Сюда же легла ревизия складов, — аудитор подвинул мне третью книгу. — Цифры я свёл с военными книгами по единой форме. Расхождения по крупе и медикаментам веду отдельным списком, он будет к среде.

До этой зимы каждое ведомство знало свой кусок пирога и держало его при себе, а сводить их вместе было некому. Теперь вся информация структурированно стеклась к нам, и вместо вороха жалоб передо мной впервые лежало всё хозяйство целиком. Я видел земли, где люди есть, а стволов нет. Видел земли, где стволы есть, а стрелять из них некому. И видел воеводства, где было всё, кроме желания хоть что-нибудь делать по службе.

Забирая княжества под себя, я перетряс их Приказы сверху донизу и полагал, что провёл настоящую ревизию. Теперь стало видно, чего та ревизия стоила на самом деле.

Проверить казну, суд, таможню и оружейное дело в столице княжества — работа на месяц. Ведомств десяток, людей в них сотни, все на виду, все в одном городе, и любого можно вызвать к себе за полдня. Совсем другой калибр — проверить всех, кто держит муниципальную власть на местах: двести с лишним хозяев, разбросанных по девяти землям, у каждого своя дружина, свой арсенал, свои бухгалтерские книги и своё воеводство, до которого зимой добираться и добираться. Тогда я бы такого не осилил. Не хватило бы ни верных людей, чтобы разослать десятки комиссий разом, ни денежных средств на эту затею. А главное, я бы не знал, о чём их спрашивать. Смотреть надо в три книги сразу и заранее предполагать, где соврут и как именно. Такое знание с одним указом не приходит, оно набирается года за два, и только теперь у державы хватило и рук, и глаз.

В начале декабря, разбирая первые сводки комиссий, я поймал себя и на другой мысли, куда менее приятной. Своего ведомства над воеводами и служилыми людьми у державы не было вовсе, поэтому данную ревизию собирали на живую нитку: войсковое хозяйство считал Уланов, коррупцию взял на себя Стремянников, вмешательство чужих княжеств искал Коршунов. Каждый спрашивал с воеводы только за свою епархию, а за воеводу целиком не отвечал никто. Отсюда и родился Разрядный приказ…

Уланов накрыл стопку книг ладонью.

— Ваше Высочество, пока книги ещё у меня, скажу прямо. Назначать, и аттестовать воевод должен Военный приказ.

— Основание? — я изогнул бровь.

— Вы сами его назвали, и получаса не прошло, — он не отвёл глаз. — Пограничье. Воеводские дружины — тот резерв, из которого я при Гоне разворачиваю ополчение, на них я расписываю патроны, униформу и транспорт. Я на этих людей рассчитываю, Ваше Высочество, а назначать их будет соседнее ведомство. Значит, я планирую вслепую, хотя спросят за это с меня.

Обиды в голосе не было, и со своей колокольни он был совершенно прав.

— Допустим, я согласился, — откинувшись в кресле, я кивнул. — Через три года в ваших руках будут склады, наряды, все планы державы на войну, а вдобавок и все, кто держит власть по воеводствам. Вся власть у одного человека. Войско и снабжение я развёл по разным людям нарочно: армией командует Афанасий Петрович, а вы её обеспечиваете, и вам обоим это неудобно ровно настолько, насколько нужно мне. Управление воеводами уйдёт в отдельный Приказ по той же самой причине.

Теперь ни одно из пяти ведомств не может ни обойтись без соседнего, ни съесть его: рук пять, и каждая держит соседнюю за запястье. Разрядный приказ ставит воевод, ведёт им счёт и жалует чины по выслуге, Военный приказ снабжает армию и пишет планы, войско водит генерал Буйносов-Ростовский, Аудиторский приказ считает деньги и ловит за руку тех, кто их крадёт, а Тайный приказ смотрит, не продался ли кто из этих четверых на сторону.

Имелась и ещё одна причина для спешки.

С нового года указ погонит на службу дворян, всех, кто до сих пор числился благородным и не вёл никакой полезной деятельности. Сотни человек со всех моих земель. Если к первому января не будет ведомства, знающего, кто, где и кем служит, дело утонет в саботаже за месяц: каждый скажет, что служит, и проверить это будет некому. Приказ обязан встать на ноги до того, как указ вступит в силу, а декабрь — последняя отсечка. Аттестация воевод подвернулась новорождённому ведомству как обкатка на живом деле, и её Разрядный приказ проходил у меня на глазах.

Слушатели явно удивились такой откровенности, но я не видел смысла скрывать свою логику. Она лежала на поверхности, а считать своих подчинённых дураками было бы нелепо.

— Ваше Высочество, я не…

— Речь не о вас, Тимофей Михайлович. Речь о том, кто сядет в это кресло после вас, а когда-нибудь он сядет обязательно. Дальше слушайте вторую половину. Воевода в Пограничье — это не только военный командир. Он же и суд, он же отвечает за хозяйство, за школу, больницу и колодец, а вы будете мерить его эффективность количеством тренированных бойцов и цинками с патронами, потому что другой мерки у вашего Приказа нет и быть не должно. И ошибка от такой мерки всегда будет одна и та же. Вы выгоните того, у кого пусто на складах, и оставите вороватого, если у вороватого дружина собирается за пять минут и преданно хлопает глазами на начальство.

Уланов свёл брови.

— И что мне тогда делать со своим планом?

— Требовать. С него и с меня, — я показал на Полетаева, который обескураженно кивнул на автомате. — Сергей Михайлович назначает воевод и аттестует, вы с него спрашиваете за их службу. Даст вам негодного, приходите ко мне с бумагой, и через неделю негодного на месте не будет. На своего же человека вы такой жалобы не написали бы никогда, и мы оба это знаем.

Он помолчал, коротко кивнул и убрал ладонь со стопки.

Вслух я сказал не всё.

Неделю назад брат в бане признался, что Стрелецкий корпус держится на нём одном, и мы полночи разбирали, как это развести по разным людям и процессам. Повторять ту же ошибку в разрезе муниципальной власти я не собирался.

Эта ещё одна причина для создания Разрядного приказа.

— Дальше решения по результатам ревизии, — я отодвинул третью книгу. — Сергей Михайлович, у вас готово?

— Готово, Ваше Высочество.

Полетаев положил перед собой один-единственный лист и развернул его ко мне.

— По категориям. Двадцать шесть худших уходят в отставку без суда: там не воровство, а профессиональная непригодность, и судить не за что. Пенсия тем, кто выслужил срок, прочим выходное пособие и запрет пять лет занимать казённые должности. Формулировку предлагаю обтекаемую: по состоянию здоровья либо по собственному прошению. Тринадцать из двадцати шести — из старых родов, и огласка может повлечь нежелательные…

— Нет.

Полетаев поднял на меня глаза.

— Пишите прямо: не соответствует занимаемой должности. Одной строкой, одинаково для всех двадцати шести, — я подтолкнул лист обратно к нему. — Сергей Михайлович, вы в этой должности без году неделя, поэтому объясню один раз и больше возвращаться не стану. Мягкая формулировка милосердна ровно к одному человеку, к тому, кого выгнали. Остальным она говорит, что за негодность у нас увольняют по здоровью, а стало быть, за негодность у нас не бывает неприятных последствий. Ревизия, которая щадит фамилии, через год перестанет казаться угрозой.

— Знать расценит это как публичное бесчестье, — сказал тверич без нажима, скорее договаривая свою мысль до конца.

— И правильно сделает. На то и расчёт. Пороть их я не стану, сажать не за что, и стыд — это единственное, что до этого сословия доходит. Деньги у них есть, страха они не знают, а имя терять не хочет никто. Так что стыдить негодных управленцев не жестоко, жестоко оставить их на должности ещё на год. Пускай следующий боярский род, отправляя своего Ванечку на воеводство, подумает дважды. Пишите, как есть. Щадить будем тех, кто страдает от некомпетентности этих воевод, а не самих никчёмных лоботрясов.

Он зачеркнул строку и вписал новую тут же, при мне, не отсаживаясь и не пряча листа.

Список на отставку я взял к себе и повёл по фамилиям пальцем, потому что глазами такие вещи проскакивают.

На девятнадцатой фамилии рука остановилась сама.

— Бакланов. Судогда.

— Худшая оценка по всем трём книгам, — отозвался Полетаев. — Воеводство запущено, дружина не собирается. По описи полсотни автоматов, на стойках тридцать один, и каптёрщик внятно ответить на вопросы не смог. Крал не сам Бакланов, крали при нём, но он не заметил.

— Кто его назначил?

Тверич перевернул лист и ответил не сразу.

— Вы, Ваше Высочество. Позапрошлой весной.

В кабинете сделалось неудобно тихо. Стремянников перестал перебирать бумаги.

Я вспомнил всю ситуацию. Судогду тогда брать никто не хотел: особых денег там не было, гарнизона не было, прежний хозяин уехал в чужое княжество, не дождавшись преемника, и из троих, кому предлагали, согласился один Бакланов. Мне нужен был тот, кто поедет туда, где пусто, и такой нашёлся. Ехать туда, где пусто, и умело управлять тем, что взял, увы, как оказалось, разные умения. Второго у него не нашлось.

— Ваше Высочество, если угодно, я перенесу его в третью категорию, — осторожно предложил глава Разрядного приказа.

— Не стоит. В переподготовке ему делать нечего, — я поставил против фамилии галочку. — Отставка на общих основаниях. И в приказе напишите напротив каждой фамилии, кто назначал уволенного.

Ручка у Полетаева остановилась.

— Это же ваша фамилия, Ваше Высочество.

— Это моя ошибка, и в бумаге она будет честно отражена, — лист я вернул ему. — Пока в списке нет ни одной моей ошибки, это не аудит, а расправа. Двадцать пять уволенных прочтут его именно так, и будут правы. Этот приказ я напишу сам, отдельным листом.

Коршунов от шкафа посмотрел на меня и промолчал, но веско кивнул.

Полетаев дождался, пока я закончу, и вернулся к своему листу.

— Вторая категория. Двое идут под суд, — он назвал фамилии. — Тут не запущенность, а воровство, и вскрыл его не я, а Артём Николаевич. Дела передаю Крылову.

— Мои люди, если быть точным, Ваше Высочество, — подтвердил Стремянников, не поднимая головы от бумаг. — Обоих взяли на подрядах: один третий год чинит одну и ту же казарму, второй закупает овёс у собственного шурина по двойной цене. Доказано бумагами, суммы сведены до копейки, и оба уже признали свою вину.

— Суд открытый, как по Грудинко, — я придвинул лист к себе. — Приговор огласить через газеты.

— Разрешите, Ваше Высочество, — Коршунов оторвался от шкафа. — Воров пусть ведёт Артём Николаевич, у него на это глаз намётан. Что касается воевод, неважно, назначенных при вашей власти или до, не все они одинаковы. Как минимум, полтора десятка человек подчиняются на деле не вам. Сергей Михайлович, моих пометьте отдельно. Так вот, кто-то из них занял у купца и отдать не может, и теперь тот купец решает, как воеводе вести хозяйство и что подписывать. Кто-то в родстве с князем, у которого вы землю забрали, и ждёт, когда тот вернётся. Двое шлют доклады людям, которых я в наших землях не нашёл вовсе. Значит, пишут нашим заклятым «друзьям». Этих я беру на себя и при всех разбирать не стану. Остальные ничего не нарушали. Их годами приучали, что сверху ничего не дадут, вот просить они и перестали. Кто ещё пишет, тот просит по мелочи: тулупы, гвозди, стекло в казарму. По такой бумаге никогда не поймёшь, что человек тонет. Воеводство под таким разваливалось не оттого, что он вор, а оттого, что одному его не удержать. Выгоните — потеряете готового управляющего и наживёте обиженного.

— Это учтено, — Полетаев провёл ногтем по средней строке своего листа. — Шестьдесят один человек в третью категорию, на переподготовку. Не выговор и не переаттестация, а учёба с экзаменом. Не сдаст со второго раза — уходит уже по делу, а не по подозрению. Остальных сто двадцать пять прошу утвердить: к ним у комиссии вопросов нет.

Уланов кашлянул.

— По третьей категории у меня возражение, Ваше Высочество. Воевода Диденко, у самой кромки Пограничья. Комиссия дала ему худшую оценку по сбору дружины и по арсеналу, а Сергей Михайлович тянет его на переподготовку.

— Тяну, — подтвердил Полетаев спокойно.

— На каком основании? — поинтересовался я.

— На том, — отозвался Полетаев, — что у Диденко из ста сорока единиц оружия девяносто в мае забрали в Гаврилов Посад под перевооружение, по вашему же наряду, Тимофей Михайлович. Новые ему не пришли, старые не вернулись. Наряд подшит в вашей книге на сорок седьмом листе. Патронов у него четыре цинка на полторы сотни бойцов, тулупы на людях штопаные третью зиму. Дружина собиралась час, потому что половина стояла на реке с баграми: третий год ледоход сносит им мост, хотя постройка полноценного каменного моста числится за Дорожным приказом, и потому лёд бойцы ходят ломать сами. И опись у него сходится до последнего патрона. Человек не гнилой, человек без ресурсов. Выгонять его за то, что мы сами его оставили в такой ситуации, я не стану.

Уланов посидел молча, шевеля губами, потом раскрыл свою книгу, добрался до нужного листа, нашёл наряд и прижал его пальцем.

— Виноват, — выговорил глава Военного приказа. — Снимаю возражение. Оружие прикажу вернуть в кратчайшие сроки.

Ошибка, которую я обещал ему, вылезла даже не через год, а через четверть часа. Час назад Полетаева тут держали за чужака, которого посадили для виду. И вот он нашёл ошибку Военного приказа в их же документах. При этом злорадства с его стороны не было ни в одном слове, и это запомнят лучше всего.

Я смотрел на него и в который раз обдумывал собственный выбор.

Наше знакомство состоялось два года назад, когда он привёз в Угрюм сына, парня средних способностей, и на вопрос, отчего не в Тверь и не в Москву, ответил, что везёт Дмитрия учиться делу, а не реверансам. Тот середняк потом взял с командой Угрюма золото турнира, и отец на трибуне не сказал ни слова, только кивнул: ставка сыграла.

Аристократ, ставящий результат выше родословной, в наших краях зверь редкий, а весь смысл затеянных мною реформ как раз в том, чтобы заслуги по службе перевесили голубую кровь.

Потом он забрал сюда и семью, когда переезд ещё не сулил никакой выгоды, и родовое поместье с роднёй у него остался в Твери, а сидит он здесь. Такому человеку новый Приказ и отдают: он дважды выбирал не то, что выгоднее, а то, что принесёт больший результат, и никто его к этому не принуждал.

При этом Полетаев был чужим для всех людей в моих землях. Не владимирский, не угрюмский старожил, не из ближнего круга, и ни одна из здешних клик[1] не могла прочесть его назначения как своё усиление. Вдобавок будет гораздо проще, если управлять дворянами будет дворянин. Подчинение воевод простолюдину знать сочла бы оскорблением и здесь я не видел особого смысла намеренно провоцировать их. С Полетаевым спорить куда труднее, потому что по сословию он им свой.

Имелся и последний резон, о чём я думал, подписывая указ. Тверич во главе ключевого Приказа — сигнал всякому приезжему и тем, кто только заглядывается, что двери наверх у меня открыты не одной только старой гвардии.

— Утверждаю все четыре категории, — сказал я.

— Есть ещё одна фамилия, Ваше Высочество, которой в докладе нет — Полетаев перевернул лист. — Майор Веремеев возглавляет Гаврилов Посад вместе с управляющим Чернышёвым и техническим директором Арсеньевым. Возглавляет временно, с тех пор как погиб майор Молчанов. Однако временно — это по факту уже девятый месяц. Хорошо бы узаконить его статус или поставить другого человека.

— Н-да… Верно. Утверждаю. И положите ему жалованье по должности, а то он девятый месяц тянет Бастион с гарнизоном на батальонном окладе.

— Сам не просил, — вставил Стремянников. — Я проверял. Ни одного рапорта о содержании, ни единой строчки.

— Мужик-булыжник, — уронил Коршунов от шкафа. — Такие сами не просят, за них надо помнить.

Я подписал первую страницу отчёта и положил ручку.

Внизу хлопнула дверь караульни, и по двору пошли голоса сменяющегося поста.

— Зовите Ракитина.

Он вошёл строевым шагом, вытянулся у порога и доложился по всей форме, чего я от него не слышал ни разу за всё знакомство. Пышные гусарские усы у боярина обмёрзли с дороги и теперь оттаивали, светлые волосы прилипли ко лбу, а под глазами лежала синева человека, который в дороге не спал вовсе. Простоватое честное лицо было каменным.

Он приготовился защищаться.

— Ваше Высочество, разрешите доложить прежде, чем вы начнёте, — выпалил Руслан, и стало ясно, что речь эта у него давно готова.

— Докладывайте.

— Я знаю, за что вызван, — он смотрел мне в переносицу тяжело и не мигая. — Приказа у меня не было, и я это понимал. Только за Неклюдовом стоят три деревни, куда зимой не доходит ни один патруль, и если бы я ждал бумаги из Угрюма, там сейчас никого бы не было. Людей отдавал своих, патроны свои, из собственного запаса, ни рубля казённого не тронул. Если кому за это и отвечать, то мне одному. Соседи брали по моему слову и ни в чём не виноваты.

Он выдохнул и замолчал.

Коршунов с интересом разглядывал потолок.

— Родион, — позвал я. — Всё посчитали?

— И посчитали, и записали, Ваше Высочество, чтобы в указе стояли цифры, а не слова, — Коршунов раскрыл свой лист. — За осень боярин Ракитин отдал в чужие руки двадцать восемь ящиков патронов, четыре пулемёта с расчётами, поставил у соседей девять сигнальных вышек и обучил при себе, за свой счёт, сто с лишним человек из четырёх воеводств. Причём три вышки — в Муромской земле, которая ему вообще никаким боком. Своей областью он давно не ограничивается, Ваше Высочество. Он второй год держит округ, которого нет на бумаге.

Ракитин побагровел до корней волос.

— Ваше Высочество, я…

— Помолчите, Руслан Варламович, — общались мы не наедине, поэтому приходилось соблюдать определённую дистанцию.

Я встал и обошёл стол. Он следил за мной, не поворачивая головы, и на скуле у него ходил желвак.

— Вы явились сюда защищать своих соседей и в этом преуспели, — я остановился напротив. — Теперь послушайте, зачем вас вызвали на самом деле. Указом с сегодняшнего числа учреждается первый Пограничный округ. В него входят ваши деревни и все четыре соседа, за которыми вы присматривали. Головой округа ставлю вас, и не для вида: дружины четырёх воеводств при тревоге идут под вашу руку, припас и людей вы требуете с них моим именем, у округа своя строка в военном бюджете, и докладываете вы напрямую мне.

Была у меня мысль создать там ещё одну Марку, сделав из Ракитина маркграфа, но я от неё отказался, чтобы не передавать слишком много власти в одни руки. Больно широкие полномочия имеет маркграф, и я сам тому живейший пример.

— Ставить и снимать воевод не ваше дело, — продолжил я. — Если воевода окажется не годен, вы напишете об этом Сергею Михайловичу. Порядок для всех один. Оправдает себя, Руслан Варламович, и такие округа встанут по всему Пограничью, во всех девяти княжествах, и строить их будут по вашему примеру.

Уланов деликатно листал свою книгу, Стремянников снял очки и протирал их платком с преувеличенным вниманием.

Ракитин моргнул.

— Ваше Высочество, — выговорил он наконец, — я… разрешите уточнить. Меня, стало быть, не наказывают?

— Вас, стало быть, повышают, — широко улыбнулся я.

— А… за вышки в Муромской земле?

— За вышки в Муромской земле вам вынесут благодарность с занесением в личное дело. Даже в газете статью выпустим. Выпустим, же Родион?

— Непременно, — хмыкнул глава Тайного приказа. — Пусть все эти ленивые суслики забегают, видя, как можно служить по-настоящему!

Я вернулся к столу.

— Руслан Варламович, раз вы всю дорогу придумывали, как прикрыть чужих людей от моего гнева. Слова для этого нашлись. Теперь ищите слова для награды, у вас минута.

Он открыл рот, закрыл, покраснел ещё гуще и вдруг махнул рукой, разом растеряв всю строевую выправку.

— Не найду, Ваше Высочество, — воевода развёл руками. — У меня на такое речей нет. Ругаться умею, драться умею, а благодарить не выучился. Спасибо от всей души. Клянусь и дальше служить честно!

— Этого достаточно.

Из тех же цифр проведённой ревизии вырастала вторая половина дела, не менее неприятная. Убрать негодного просто, а вот на вопрос, кем его заменить, не отвечал ни один аудит. Комиссии вскрыли не только гниль, но и кадровый голод: на девять земель у меня не набиралось трёх десятков людей, годных для Пограничья, а не только для безопасного тыла.

Учить их могли только те, кто уже имел подобный опыт.

— Сергей Михайлович, скажите-ка, где вы возьмёте учителей для переподготовки шестидесяти одного человека?

Полетаев помолчал дольше, чем требовал вопрос, и паузу эту я оценил.

— Вопрос сложный, Ваше Высочество, — боярин не стал юлить. — В Военном приказе есть три отставных полковника, они прочтут по уставу, и к весне мы получим шестьдесят одного воеводу, знающего устав наизусть и по-прежнему не умеющего управлять хозяйством или договориться со старостой. Такую учёбу я запускать не хочу. Нужны практики, а практиков у меня в списках маловато, всего трое, и все прочно сидят на своих землях.

— Один из них стоит перед вами.

Ракитин, который уже собрался отступать к двери, замер.

— Школа воевод, — я кивнул ему. — При Разрядном приказе в Угрюме. Раз вы всё равно учите соседей за свой счёт, будете учить чин по чину и на казённом довольствии. Выделим помещение и жалованье преподавателям. Первый набор — те самые шестьдесят один, потоками по полтора десятка. Читать будете вы и ещё трое, которых Сергей Михайлович подберёт позже. Обеспечение безопасности: борьба с Бездушными, оповещение об их приближении, вышки, сбор дружины, вывод людей из деревень, сбор Эссенции. Хозяйство: арсенал, опись, снабжение, что выбивать из Приказов, а что делать самим. Люди: старосты, соседи, купцы и как разговаривать с ведомством в Угрюме, чтобы тебя прочли — всё то, до чего вы за прошедшие годы дошли своим умом.

Гусарские усы дрогнули.

— Ваше Высочество, — Ракитин сглотнул, — я университетов не кончал. Прошёл школу да казарму, и в классе больше дрался, чем слушал. Меня же там на смех поднимут.

— Вас будут слушать те, кто вдвое старше вас и втрое дольше служит, — кивнул я. — И все до одного получили оценку хуже вашей. Напоминать им об этом будет Сергей Михайлович, а вы просто делайте своё дело. Однако же слушать перестанут в ту минуту, когда вы начнёте отвечать на то, чего не знаете. Незнание вам простят, вранья — нет.

— Школа на мне, — вмешался Полетаев, и Ракитин обернулся к нему. — Набор, расписание, аттестация по итогам и запись в личное дело. С вас, боярин, занятия. Со следующей недели пришлю к вам человека составить программу, к десятому января мне нужны сроки и число часов.

— К десятому, — повторил Руслан, будто пробуя срок на зуб.

— Верно. К десятому.

Ракитин посмотрел на Полетаева, потом на меня, и, кажется, дошло до него окончательно. Плечи опустились, и на обветренном лице проступила растерянная мальчишеская улыбка.

— Сделаю, Ваше Высочество.

— Свободны. Отоспитесь, бумаги получите завтра к полудню.

Он вышел, и в приёмной раздался залихватский свист.

Собирались собравшиеся долго. Уланов со Стремянниковым вполголоса переругивались из-за того, в какой строке бюджета должна стоять школа: военный тянул её к людям, аудитор доказывал, что она идёт по снабжению, потому что там довольствие и дрова. Спор был мелкий и совершенно рабочий, и я не стал в него вмешиваться.

Полетаев прекратил его одной строкой.

— Школа идёт в отдельным блоком по части Разрядного приказа. Дрова считайте у себя, Артём Николаевич, а людей я посчитаю сам.

Спорить с ним не стали.

Он встал, и Уланов подвинул к нему документацию по ревизии. Полетаев принял стопку обеими руками, придерживая снизу, и в этой осторожности было немало уважения.

— Здесь всё, что мы сегодня обсуждали, Ваше Высочество, — доложил он. — Прикажете переплетать?

— Переплетайте. И сделайте второй экземпляр, для меня.

Когда дверь закрылась, я остался один.

За окном сыпало всё так же ровно. Караульный внизу опять ударил сапогом о столб, и я поймал себя на том, что жду этого звука.

Приказ по Бакланову я написал от руки, чтобы ни один писарь не сгладил в нём ни единого слова. Перечитал, не вычеркнул ничего и отложил сохнуть.

Третий год пошёл, как я сижу на этих землях. Всё это время я знал их приблизительно: сколько деревень, сколько дорог, сколько людей, сколько денег, если верить казначейству. До сих пор приблизительного хватало, потому что всякий раз я успевал заткнуть дыру собой. Однажды не успею, и тогда посчитают за меня.

Двести четырнадцать фамилий, и напротив каждой теперь стояло решение.

Я знал, чем владею, и знание это теперь лежало не только у меня в голове.

Монастырский двор расчистили до тонкой корки льда, которую сейчас усердно долбили послушники, и снег лежал вдоль трапезной длинной промёрзшей грядой. Колонна снабжения стояла вторые сутки. Три грузовика с обмёрзшими тентами; от заднего борта к дверям кладовой выстроилась цепочка послушников, и по рукам шло всё, чем живут три десятка посланных сюда человек на казарменном положении: тюки с одеялами, ящики с керосиновыми лампами, мешки крупы, связки котелков.

Считать это Дитрих начал ещё у ворот и не поленился досчитать вслух.

— Тридцать два человека, а обеспечение как на роту, — Гранд-командор шёл рядом, заложив руки за спину, и снег скрипел под его сапогами. — Я не жалуюсь, Ваше Высочество. Всего лишь обращаю ваше внимание на цифры, чтобы вы знали цену собственной затее.

Тридцать два человека — это первый набор курсов одарённых, и собирали его не из детей. Синеус свёз сюда взрослых Стрельцов с даром: у каждого за спиной годы службы, а пользоваться собственной магией их не учил никто, потому что было некому. Орден после искусственного Гона просел, рыцарей осталось меньше, чем дыр, которые ими затыкают. Боевые маги нужны были Стрельцам, не меньше, чем мне самому.

— Через год их будет сто, — я не сбавил шага. — Считай дальше.

Тень усмешки мелькнула в глазах, не добравшись до губ, и он промолчал.

У крыльца трапезной ждали двое. Синеус стоял без шапки, с непогашенной самокруткой в пальцах, и вид имел человека, который приехал раньше всех и уже со скуки успел дважды обойти хозяйство. Три десятка одарённых Стрельцов первого набора он привёз своим транспортом накануне и сдал под расписку, как боеприпас. Рядом переминался Леонид Карпов, растерянно поглядывая на монастырские стены. Ректор Академии в Ордене оказался впервые.

— Программу свели, — доложил профессор, разматывая шарф. — Методики поглощения Эссенции идут первым блоком, дальше рыцари ведут практику. Ваше Высочество, я честно вам скажу: половину того, что здесь будут преподавать, у меня в академии дать некому.

— За тем всё это и затеяли, — отозвался я.

До плаца мы не дошли. От подклети через двор, оскальзываясь и придерживая полы плаща, бежал светловолосый послушник. Так не бегают с новостью, которая может подождать до вечера.

— Господин Гранд-командор! Там при разгрузке в кузове человека нашли, точнее, мальчишку!

Я остановился так резко, что снег под каблуком скрипнул и зада вопрос вперёд Дитриха:

— Живой?

— Живой, Ваше Высочество. Окоченел весь, но живой. Между ящиками заныкался, под одеялами.

Мальчишку отогревали на кухне у печки: посадили на перевёрнутый ящик и сунули в руки кружку с крепким сладким чаем. Он держал её обеими ладонями, но не пил. Иней на плечах характерной кадетской шинели таял, и сукно темнело мокрыми пятнами. Сапоги были ему слегка великоваты, как походя отметил я, и перехвачены бечёвкой у щиколоток.

Имя мальца назвали через минуту — вычитали из бумаги, найденной у того за пазухой. Мне оно не понадобилось.

Я узнал его, потому что помнил не лицо, а руку. Конец апреля позапрошлого года, плац Владимирского кадетского корпуса, сотни мальчишек в строю, и один из них, худощавый, как воробушек, разжимает кулак. На утоптанную землю падает деревянная палочка. Такую зажимают в кулаке, чтобы удар вышел тяжелее детского. Я сказал тогда, что бандит по кличке Сердцеед мёртв, а их обидчики — кто в земле, кто на каторге. Деревяшка в кулаке стала лишней, и кадет, зарегистрированный под номером двадцать три понял это раньше, чем я договорил. Потом этот Артём Генадьев сыграл важную роль в разоблачении Общества Призрения Погорельцев и Беженцев со всех их грязью, опознав десятки клиентов благодаря своему Таланту.

Теперь он сидел передо мной с обмороженными до белизны мочками ушей и ждал, когда его начнут хлестать словами.

— Как добрался? — спросил я.

— Под тентом, вашблагородие, — он ответил сразу, без запинки, и голос сорвался только на обращении.

— Ваше Высочество! — сурово поправил его один из присутствующих рыцарей.

Я лишь махнул рукой. Мальчишка, тем не менее, сжался.

— Нас в декабре гоняли в наряд на провиантский склад, мешки таскать. Там возчик при мне ругался с приёмщиком: двадцать шестого идти к монахам, а половина тентов не чинена. Я запомнил. Двадцать шестого ушёл после утренней поверки, через дровяной двор, и переулками добрался до склада к погрузке. Залез через задний борт, когда возчик пошёл за накладной. Там ящики в два ряда, а между рядами щель. Я в щель и шмыгнул.

— Сколько лежал?

— Сутки без малого. Один раз выходил ночью отлить, на стоянке.

Выучка беспризорника оказалась в нём крепче двух лет, проведённых в казармах Кадетского корпуса. Лишнего он не сказал и разжалобить не попытался, а просто отчитался, понимая, что каждое слово всё равно проверят.

— Зачем?

Мальчишка поставил кружку на колено и наконец поднял глаза.

— К рыцарям хотел, вашбла… Ваше Высочество. У нас в казарме про них всю осень говорили. Как они Бздыхов заокеанских в Дербенте жгли!

— В Детройте? — с улыбкой уточнил я.

— ДА! — приободрился Артём. — Жгли их, значит, ещё на подходе, а которые доходили, тех мечом по черепушке!, — малец изобразил резкий взмах невидимым клинком. — Как один рыцарь стоял в проломе, пока свои не подошли. Половину, наверное, врали, но врали складно. А к зиме пошло, что они к себе берут, если дар есть. У меня Талант, мне ещё в первый год отец Лаврентий сказал. Уверен и магия есть! — с отчаянной детской верой, смутившись, бросил он. — Я всё помню, что слышал, слово в слово, хоть за два года. Я подумал, если приехать самому и попроситься…

Он запнулся и договорил тише:

— В Академии же простых не берут. Там одни знатные.

Я не стал опровергать это ошибочное заявление. За спиной у меня Карпов набрал воздуху, и я поднял ладонь, не дав ему открыть рот.

Полковник Чаадаев приехал через два часа. Казённый автомобиль он вёл сам. Директор Кадетского корпуса Владимира вошёл в комнату в расстёгнутой шинели, отыскал взглядом мальчишку у печки и остановился, не дойдя двух шагов. Лицо у него пошло пятнами, и старые шрамы проступили на нём белым.

— Живой!.. — выговорил он.

— Да я в порядке, Елисей Спиридонович, чего вы… — совсем уж смущённо протянул Артём.

Лучше бы он молчал.

Полковник шагнул бли, взял мальчишку за плечи и встряхнул один раз, коротко, так, что мотнулась голова. И сразу отпустил, будто испугался содеянного.

— В порядке, — сказал он очень тихо. — Ты у меня в порядке. Я тебя уже похоронил. Ты это слово понимаешь? Похоронил!

Генадьев уткнулся глазами в пол.

— Ваше Высочество, я двое суток поднимал по тревоге весь Владимир, — Чаадаев говорил ровно, сдерживая эмоции. — У меня наставники решили, что его выкрали. Он же тогда опознал полсотни всяких убл… негодяев. У каждого, кого, остались братья, кумовья и должники. Я приказал Сыскному искать тело.

Он перевёл дух и добавил, глядя уже не на меня, а на мальчишку:

— А он, выходит, в кузове уехал. Болван!

Кабинета под такой разговор в монастыре не нашлось, и мы перешли в трапезную. Длинный стол на полсотни мест, лавки, закопчённые своды, узкие окна во двор. Окна выходили на плац, где уже началось занятие: сквозь двойные рамы доносился лающий счёт и сухой хлопок воздуха над неудавшимся воздушным заклинанием. Мечта, ради которой Артём сюда ехал, шумела в двадцати шагах от него, за стеной.

Магофон поставили в торце стола. Ксения Дмитриевна Лопухина, глава Учебного приказа, сидела в Угрюме, и вытаскивать её сюда по зимней дороге я не стал. Слышать это она была обязана: правило, которое я собирался объявить, предстояло оформлять её Приказу.

Первым заговорил Чаадаев.

— Я за них отвечаю головой, Ваше Высочество. Не по уставу — головой, — полковник стоял, хотя ему предложили сесть. — Если сегодня побег кончается исполнением мечты, то к весне у меня побежит полкорпуса. Побегут даже не ради магии, а просто туда, где интереснее. И второе. Фамилию ему дал я, при записи, потому что своей у него не было. Он её носит бережнее, чем иной боярин — родовой герб. Я его из уличной грязи вытащил и обратно улице и шпане не отдам. Никакой! — на этих словах он покосился на представителей Ордена, так что несложно было догадаться, что и тех тоже записали в ряды шпаны.

— Отдавать никто не предлагает, — заметил Дитрих.

— Пока не предлагает, — буркнул директор Кадетского корпуса.

Магофон зашуршал, и голос Лопухиной прорезался громко.

— Ваше Высочество, дело не в одном мальчике. Сегодня его забирает Орден, завтра Стрельцы приезжают в корпус за старшим потоком, послезавтра Тайный приказ увозит того, кто ему приглянулся, и всё это без единой бумаги, кто как договорится. Через два года у меня не будет учебной вертикали. У меня будет ярмарка, где ведомства растаскивают детей по коридорам. Что бы вы сейчас ни решили, это станет прецедентом, поэтому решение должно выйти отсюда чётким понятным правилом. Иначе его перескажут двадцатью разными способами и каждый в свою пользу.

— Правило непременно будет, — оборвал её я. — Слушайте дальше, Ксения Дмитриевна, вам его исполнять. Что скажут остальные?

Дитрих отошёл к окну и заговорил оттуда, не оборачиваясь.

— Дверь Ордена открыта всем одарённым, и я её закрывать не намерен: из веры, которая привела сюда этого мальчика, вырастают лучшие рыцари. Вопрос здесь в ином, — он всё же повернулся, и насмешки в его глазах не было. — Ваш кадет присягал корпусу. Я не приму в послушники того, кто нарушил первую свою присягу. Орден клятвопреступников не берёт, Ваше Высочество, и мне неважно, тринадцать ему или тридцать. Отпустит его корпус, тогда приму хоть завтра.

Ничего другого я от него и не ждал. Орден крайне щепетильно относился к клятвам, и разбирать это вслух было пустой тратой времени.

Синеус хмыкнул и затушил самокрутку о край печной дверцы.

— Скажу на своём примере. Курс по Стрельцам рассчитан на взрослых, — брат сидел на лавке боком, локтем на столе, и на полковника смотрел без всякого почтения к чину. — Мальчишка его не потянет. И не потому, что слаб характером, а потому, что ещё не вырос.

Он подождал, не возразит ли кто, и продолжил.

— Уверен, что и здесь даже послушников гоняют так, что взрослые мужики засыпают, не раздеваясь. В первый же день мальчишка окажется последним и останется последним до конца. И понимать это будет лучше всех. К февралю его отчислят, и отчислят за дело. А теперь представьте, чем это для него кончится. Сутки он лежал в кузове ради этого шанса. Мороз и голод он пережил. Отчисления не переживёт. Возьмите его в пятнадцать, когда окрепнет и потянет физуху наравне с остальными ребятами, и получите бойца. Возьмите сейчас — получите человека, которого один раз выставили за дверь. Такое помнят до старости.

Чаадаев на словах про отчисление коротко кивнул сам себе. Этот довод он принял быстрее прочих, и понятно почему: он был в его пользу.

— Позвольте, — Карпов, молчавший всё это время, заговорил быстро, как человек, который боится, что его перебьют. — Я хочу сказать по своей части. В Академии Угрюма простолюдинов сейчас больше половины. Пятьдесят семь процентов от общего числа учащихся, если считать вместе с целевым набором. Мальчик сказал, что туда берут одних знатных. Это неправда с первого дня существования академии.

Карпов ждал своей очереди с той минуты, как я не дал ему открыть рот в кладовой. Зачем он вообще полез озвучивать очевидное, непонятно, все и так прекрасно понимали правду. Возможно, уязвлённое самолюбие.

В трапезной стало тихо, и через двойные рамы донёсся мерный счёт занятия.

Мальчишку привели и посадили на край лавки. Он сидел, зажав ладони между коленями, и смотрел в столешницу.

— Всё, что вы сейчас перечислили, объясняется одним, — я говорил не мальчику, а подчинённым. — Он ведь бежал не от Кадетского корпуса. Ему и там хорошо: он не сказал о нём ни одного дурного слова, хотя жаловаться ему сейчас выгоднее всего. Он бежал от незнания. Он слушал казарменные басни про рыцарей и фальшивый слух про Академию, куда простых не берут, и он выбрал судьбу из того, что имел. Правды ему не сказал никто, потому что говорить её некому: у нас нет ни одного часа в расписании и ни одного человека, чья задача — объяснить ребёнку, какие дороги перед ним лежат. Вот он и поступил, как додумался.

Чаадаев медленно сел.

— Решение по Генадьеву, — я повернулся к Чаадаеву. — Артём возвращается во Владимирский корпус сегодня же. Наказание — по уставу, за самовольную отлучку, и ни на день больше. Елисей Спиридонович, я знаю, чего вам сейчас хочется. Устав и точка. Ломать его за то, что он оказался упрямее, чем положено в тринадцать лет, не нужно.

— Есть, Ваше Высочество, — по лицу полковника прошло что-то похожее на облегчение.

— Теперь правило, Ксения Дмитриевна, и оно шире одного случая, — я обвёл взглядом трапезную и подвинул магофон ближе. — Первое. В послушники, на курсы, в стажировки и в любую ведомственную службу берём детей не младше пятнадцати лет. Второе. Поодиночке агитацию для талантливых детей в коридорах не проводим. Это запрещено. Отбор идёт только открытым способом: все ведомства разом, в один день и при всех рассказывают ученикам о своей службе. Орден, Стрельцы, армия, Приказы — каждый выходит и говорит, чем занимается и чего требует от будущих работников. Пускай зовут, а не сманивают. Третье. Из Академии тоже никого не берут до выпуска: сначала диплом. Четвёртое, и оно важнее первых трёх. Выбор делает сам ученик. Ни директор, ни ведомство, ни я. Это его право, и отнять его нельзя ни приказом, ни уговором, ни моим именем. Кто попробует, будет отвечать передо мной лично.

— Мне всё ясно, Ваше Высочество. А вот это вот, то, что вы сейчас придумали, как назовём? — спросила Лопухина из трубки. Голос у неё стал деловым, и я почти услышал, как она пододвигает к себе бумагу.

Я посмотрел на мальчишку. Он поднял голову, и в глазах у него было уже не ожидание приговора, а растерянность.

— День жизненных путей, — сказал я. — Пусть каждый сам выберет, кем хочет стать.

Потом я говорил уже только ему.

— Артём, ты добрался сюда сам, зайцем, в мороз, и это я запомнил. Возьму тебя за это раньше срока, завтра под тент в грузовик полезут двадцать человек, и половину привезут мёртвыми. Поэтому вырасти и возмужай. Орден никуда не денется, Гранд-командор от старости не рассыплется, курсы будут работать и через два года, и через пять, — я выдержал паузу. — И запомни ещё одно. Сбежишь второй раз, тебя не возьмёт никто. Ни Орден, ни Стрельцы, ни я. Даю слово.

Малец попытался ответить и не сумел. Только дёрнул подбородком и торопливо, зло вытер выступившие слёзы на лице рукавом шинели, будто наказывал себя за слабость.

Через два года ради него встанет очередь, и Орден в ней будет не первым. Человек, который дословно помнит услышанное один раз, покажется Коршунову ценнее любой роты; понадобится он и академии Генштаба, которой пока нет нигде, кроме как в моих планах. Мальчишка сидел, растирая покрасневшие глаза, и понятия не имел, что за него уже начали спорить руководители будущего.

Чаадаев увёл его к машине, придерживая за плечо. Со двора донеслось, как хлопнула дверца.

Дитрих смотрел им вслед через оконный переплёт и заговорил не сразу.

— Через два года с небольшим, — уронил Гранд-командор, — я его встречу у ворот, Ваше Высочество. По вашим правилам, в открытый день, при всех и в свою очередь, — он повёл плечом, поправляя плащ. — Из зайцев, если их не образумить вовремя, выходит лучший материал.

Я вышел на крыльцо. Немецкий язык с плаца звучал теперь ближе, и к нему добавился ровный гул тридцати человек, тянущих одну и ту же ноту.

Мальчишка не был исключением, и в этом всё дело. По койкам девяти земель лежат тысячи таких же, и каждый выбирает себе дорогу из того, что услышал после отбоя. Значит, день жизненных путей нужен не одному Владимирскому корпусу и не к следующей зиме. Сроки Лопухина получит сегодня же.

Я пошёл на плац.

Его вычистили качественно, и по снежному валу вдоль стены тянулся ряд воткнутых шестов с лоскутами на макушках: мишени. Три десятка Стрельцов стояли в две шеренги, без оружия, в одних поддоспешниках, и от них поднимался пар.

Вёл занятие Вернер, и лучшего выбора Дитрих сделать не мог.

Грузный саксонец расхаживал перед строем в расстёгнутом плаще, не обращая внимания на мороз, и в третий раз повторял одно и то же.

— Не рука! — рявкнул он, и ближний Стрелец вздрогнул. — Рука есть указка, — сильный акцент и странноватая речь порой сбивала слушателя с толку. — Тянешь отсюда, — рыцарь коротко ткнул бойца костяшками пониже грудины. — Ты держишь форму здесь, а рукой только показываешь, куда. Ещё раз.

Ученик развёл ладони, и между ними встал рваный клок огня, задрожал и осыпался искрами в снег.

— Плохо. Ещё раз.

Весной этот самый человек называл автоматы костылями для немощных и отказывался брать в руки штуцер, считая порох позором для рыцаря. Штуцер он взял в ночь искусственного Гона, когда у защитников кончился резерв, и с тех пор о костылях не вспоминал ни разу.

Стрельцы-ученики злились. Сорокалетний десятник в шестой раз переставлял ладони и сопел в бороду, во второй шеренге стискивали челюсти, а один боец сплюнул под ноги и тут же оглянулся — не заметил ли инструктор. Ни один из них не сказал ни слова поперёк. Или они, или их соратники, стояли на этих стенах в ту же ночь и своими глазами смотрели, как орденская магия слизывает со Стриги хитин слоями, а на выжженном поле за воротами слепящая точка ходит кругами вокруг рогатого Жнеца, пока туша не валится в снег.

— Утром муштра, вечером ваша часть, — Дитрих кивнул на дальний конец плаца, где под навесом сидели двое штатских с журналами. — Свободные часы они отдают методикам поглощения Эссенции. Профессор оставил здесь двух своих людей вести замеры. Такого прироста без этой информации новые маги не показали бы никогда.

— А то ж! — отозвался Синеус. Брат стоял, сунув руки под мышки, и следил за плацем с выражением скупщика, проверяющего товар. — Порознь ни у кого не выходит. В академии умеют объяснить, но гонять некому. В Ордене гоняют насмерть, но объяснить некому. Здесь сложили одно с другим.

С края плаца, у оружейного сарая, за занятием дольше нас наблюдал ещё один человек.

Сержант Долматов Фрол Никанорович приехал двумя днями раньше нас и с тех пор ходил по монастырю со списком. Коренастый, в тёплой шинели, с аккуратно подстриженными усами и волосами цвета соломы, он разглядывал строй цепко и молча, шевеля губами: сержант считал.

Из этого набора и из следующих должен был вырасти элитный отряд Стрельцов: те, кого можно послать туда, куда Орден больше не дотягивается, — на гнёзда, на прорывы, на всё, что до сих пор закрывали рыцарями, а рыцарей на это больше не хватает. Командовать отрядом будет он. Не боярин и не полковник, сержант, зато его знают и Стрельцы, и рыцари. Чин под должность я дам ему, когда будет что принимать.

Первые автоматы Ордена Дитрих отдал ему той же весной и поставил учить рыцарей стрельбе, и на этом самом плацу сержант тогда едва не сцепился с Вернером: саксонец громко пообещал, что скорее расплавит железку, чем возьмёт её в руки, а Долматов предложил ему для начала попасть в мишень с полусотни шагов хоть чем-нибудь.

Теперь он молча смотрел, как саксонец гоняет его собственных людей, но уже по магии.

— Ваше Высочество, — вторя моим мыслям, сержант приложил ладонь к шапке и снова уставился на плац, — смешно вышло. Весной я их учил стрелять. Теперь они моих — колдовать.

Вернер услышал. Он договорил замечание десятнику, отпустил строй на минуту и подошёл, вытирая ладонь о плащ.

— Ты неплохо меня тогда обучил, — сказал рыцарь. Русский у него был тяжёлый, с долгими провалами между словами, и оттого каждое звучало веско. — Я двадцать лет считал, что порох для тех, у кого нет силы. Я был неправ, и мне до сих пор от этого… как это сказать… стыдно, — он мотнул подбородком в сторону шеренг. — Твоих людей я вытяну. Через месяц половина из них будет держать заклинание под нагрузкой. Заслуга тут невелика: они приехали сюда уже готовыми терпеть.

— Я и не спорю, — Долматов помолчал. — Наше дело тянуть лямку, и не важно, что на ней висит — автомат или жезл.

Саксонец фыркнул и вернулся к строю.

— Месяц, — повторил я. — Карпов на такое отводит семестр.

— Семестр он отводит на лекции и на то, чтобы студент дошёл до аудитории, — Дитрих проследил, как Вернер разворачивает очередного бойца за плечи в нужную сторону. — Чуда тут нет, Ваше Высочество. Здесь взрослые мужики, которым не надо объяснять, зачем вставать в шесть, и рыцарь, снимающий с них по три шкуры в сутки.

Долматов дождался, пока строй разведут по парам, и вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

— Ваше Высочество, разрешите доложить по своему делу, — он развернул бумагу и подал мне. Лист был разлинован от руки, фамилии стояли в столбец, против некоторых чернели галочки. — Я тут третий день считаю. Пока говорить точно рано, но, думается мне, что из тридцати двух вот кто мне сгодится…

Из-за портьеры зал Боярской думы в Угрюме просматривался целиком. Я стоял, придерживая тяжёлую ткань пальцем, и разглядывал людей, которым через пять минут предстояло растащить мои слова по всему Содружеству.

Прошло восемь с половиной месяцев. Почти год с того совещания, где я впервые произнёс слово «реформа» и Германн Белозёров посмотрел на меня так, будто я предложил опустошить казну и раздать её на площади. За этот год через меня прошли десятки больших и малых этапов. Мы с Воскобойниковым и Морозовым считали урожайность, пока не сошлись на цифре, которую не стыдно показать. Потом были пилотные деревни и три модели ставки, из которых две пришлось выбросить после первой же жатвы. Я разгонял комиссии, где воровали, и затягивал ошейник там, где помещики грозились подпалить дома крестьянам за подпись под договором. Спорил с Юсуповым. Подписывал указ о масштабировании аренды, собирал бригады землемеров, ставил ландграфов над присоединёнными землями и требовал, чтобы у себя они начинали то же самое. Тысячи решений, и каждое третье приходилось переделывать заново

Всё это существовало ради сегодняшнего вечера.

В семи с лишним сотнях княжеств Содружества ни один правитель за всю его историю не сделал того, что я собирался объявить. Желающие находились, и в архивах княжеств до сих пор пылятся их проекты. Каждый из них досчитал до середины и остановился: дворянство, бунт, армия, которую кормят те же помещики.

Я тоже посчитал. Цена выходила тяжёлая, но цена бездействия была ещё выше.

Получится, и за мной пойдут остальные правители, причём пойдут не из благородства или человеколюбия, а из банальной арифметики: мои земли будут богатеть, их — стоять на месте, и разрыв заставит их повторить или проиграть. Ни один манифест такого не сделает, а разница в урожае и собранных налогах — ещё как. Провалюсь, и крестьяне Содружества потеряют свободу на поколение вперёд, потому что следующему князю, который заикнётся об этом, ответят коротко: «Платонов пробовал. И где он теперь?..». Спорить с масштабным провалом будущим поколениям будет нечем.

Я отпустил портьеру и вышел в зал.

Журналистов собралось человек двадцать пять, а кроме них ещё примерно полторы сотни дворян с разных уголков девяти княжеств. Съёмочная группа Суворина с «Содружества-24» во главе с Сорокиной заняла центральный проход: камера на треноге, два осветительных прибора, оператор, приседающий, чтобы поймать ракурс. Марина пристроила магофон на подлокотник и держала палец на записи. Станислав Листьев сидел с краю второго ряда, положив блокнот на колено, в той же потёртой куртке, в какой он два года назад приехал в Угрюм проверять слухи о рабстве и секс-культах. Дальше шли корреспонденты областных газет, а в последнем ряду сидели двое чужих, новгородец и москвич, приехавшие смотреть, чем это кончится, чтобы доложить своим.

Сорокину я привык видеть по другую сторону стола. Хозяйка «Делового часа» важных гостей звала к себе в студию и там сама решала, о чём пойдёт разговор. Сегодня она приехала с целой съёмочной группой и села в общий ряд с магофоном на коленях. Масштаб сегодняшнего объявления она оценила раньше всех в этом зале, потому что в отличие от остальных, знала о чём пойдёт разговор. Я не мог не использовать полученной мной медиаресурс в лице империи Суворина на полную.

Дарья, глава моей пресс-службы, стояла у стены, слева от дверей, откуда видела весь зал разом. Ягужинская, глава Информационного приказа, села в первом ряду с блокнотом наготове и следила за мной так, будто ждала неудачного слова, чтобы вмешаться.

Я сел за стол один, без единой бумаги. За спиной висел герб Угрюмского княжества, под ним стояла дата: тридцатое декабря.

— Три месяца назад я подписал масштабный указ о переводе крепостных на аренду, — начал я, не повышая голоса. — Указ действует. Аренда работает. За спиной у нас полный проверочный цикл на пилотных землях, яровые и озимые, и цифры показывают рост урожайности и дохода разом: и у арендаторов, и у помещиков. Сегодня я, как и обещал осенью, подписываю второй указ.

В зале не двинулся никто. Оператор Суворина замер над камерой.

— С первого марта 2011 года земля, которую обрабатывают крестьяне-арендаторы, переходит в их полную собственность. Индивидуальную, с документом, с правом продажи, залога и наследования. Крестьянин не платит за неё ни копейки. Помещикам казна компенсирует рыночную стоимость участков — стоимость земли, а не стоимость людей, потому что людей у нас больше не покупают и не продают, как скот. Средства идут из накопленных государством резервов. Взамен бывший крепостной платит казне ежегодный продналог — фиксированную долю от реального урожая натуральным продуктом или деньгами. В урожайный год он отдаёт больше, в неурожайный нагрузка падает сама. Он не должник перед казной, которыми десятилетиями компенсирует княжеству выкупные платежи, а налогоплательщик, и наша задача вовлечь его в реальную экономику.

Я дал залу время переварить услышанное.

— Дальше о дворянстве. Веками сословие не платило державе прямых налогов, ни земельного, ни подушного. Считалось, что дворянин платит иначе: содержит и выставляет дружину против Бездушных или вражеских армий, содержит крестьян и управляет своей землёй и, наконец, служит в Боярской думе, делясь «мудрыми», — я позволил себе усмешку, — советами с правителем. С первого марта эта привилегия отменяется. Платить будет каждый, и разница только в том, чем именно.

Зал зашумел.

— С момента вступления в силу нового указа дворянство моих земель делится на два разряда. Разряды называются прямо, чтобы завтра никто не путался в пересказе.

Я дождался, пока стихнут голоса, и начал с того, что для зала было важнее.

— Земельное дворянство. Это те, кто своими руками ведёт хозяйство и держит на земле агропромышленную инфраструктуру: мельницы, элеваторы, склады, технику. Такие хозяйства не дробятся, земля остаётся за владельцем единой системой, потому что дробить работающий комплекс — значит его убить. Власти над людьми у земельного дворянина не остаётся никакой. При желании крестьяне у них остаются свободными арендаторами или наёмными работниками, и уйти вольны в любой день в поисках лучшей доли. Ушедший получает подъёмные в размере компенсации деньгами или земельным ваучером, на который он купит и обустроит участок в другом месте. Сумма та же, что пошла бы на компенсацию помещику за их долю земли.

Журналисты строчили так, что, казалось, сейчас задымятся блокноты.

— Что касается самого земельного дворянина-помещика, в казну он платит прямой земельный налог, и этим способом закрывает свою службу. Простыми словами, его вклад в благо всей державы — это не гражданская или военная служба, а урожай, что накормит княжество. Держится льгота на простом принципе: развалил хозяйство, идёшь служить на общих основаниях, а земля уходит в казну с компенсацией и дробится между крестьянами.

Слушатели смотрели на меня квадратными глазами. С одной стороны, я ещё в сентябре озвучил свои намерения зимой подписать подобный указ, с другой стороны, многие не верили, что это будет реализовано на практике. Напрасно.

— Служилое дворянство. Это все прочие: те, кто хозяйства лично не ведёт. Их земли казна выкупает и дробит на индивидуальные крестьянские наделы, а сами они служат — государственная служба или военная, на их выбор. Указ вступает в силу одновременно с передачей земли. Сроки, порядок и распределение напечатаны в приложении. Два месяца, чтобы встать на учёт. Кто через два месяца не встал ни на военную службу, ни на гражданскую и хозяйства не ведёт, лишается титула.

На последних словах повисла просто гробовая тишина. Слышно было бы, как пролетает муха.

Пока зал переваривал мои слова, и я перешёл к последнему пункту.

— Отдельной строкой — для тех, кто уже прикидывает, как это обойти. На год, с первого марта по первое марта следующего, дворянам моих земель запрещены любые сделки с землёй. Продажа, дарение, мена, залог, долгая аренда — всё. Ни чужому, ни соседу, ни родному брату, ни собственной жене. Разрешены две вещи: выкуп землёй казной по этому указу и переход по наследству в случае смерти владельца.

Я усмехнулся, и веселья в этой усмешке не было ни на гран.

— На последнем пункте задержусь. Если кому-то покажется, что любимый дедушка зажился на этом свете, пусть подумает дважды. Каждая смерть в дворянской семье в этом году получит самое пристальное внимание наших Сыскных приказов и без скидок на семейное горе. Наследство до конца разбирательства полежит на сохранении в казне.

В зале нервно засмеялись и почти сразу перестали.

Я говорил медленно, чтобы записали дословно.

— Объясняю зачем, и заодно избавлю вас от труда придумывать. Первое, допустим, некий боярин Василий Иванович Пупкин думает: «служить не хочу, продам землю за наличные и уеду шиковать в Монте-Карло». Такую сделку казна не признает, права нового владельца не подтвердит, земля отойдёт в казну, а деньги покупатель будет выбивать из Пупкина сам. Второе: «а подарю-ка я землю соседу, который проходит по условиям в льготы, а он рассчитается со мной наличными». Результат для этого находчивого боярина, как вы понимаете, аналогичный. Третье, обратное: «куплю чужой агрокомплекс и объявлю себя земельным дворянином, чтобы не служить». Четвёртое, самое очевидное: «перепишу всё на жену, на малолетнего сына или на брата, который служит». Пятое: «заложу землю купцу под ссуду, которую заведомо не верну, или сдам её на сорок девять лет с платой вперёд» — та же продажа, только зовётся иначе. Всё это запрещено разом и на год. Можете не стараться, мы обо всём подумали.

Листьев прикусил конец ручки, глаза его горели лихорадочным блеском, предвкушая завтрашние заголовки в «Голосе Пограничья».

— И чтобы не рождалась шестая гениальная идея. Разряд дворянина на первое марта определяет не бумага на мельницу, а то, что уже лежит у меня на столе: данные работы землемеров, статистика урожайности за последние два года, имущественные акты по инфраструктуре. Кто в какой разряд попадает сегодня, у комиссий посчитано, и списки готовы. Купленный в феврале элеватор, который простоит пустым до осени, в земельные дворяне никого не переведёт, можете не надеяться.

В зале кто-то грустно вздохнул.

— Пересмотр разрядов будет происходит раз в год, по итогам жатвы яровых в октябре, и дорога открыта в обе стороны. Вниз она короткая: у кого хозяйство рассыпалось, тот идёт в служилые и надевает мундир того или иного цвета. Наверх длиннее, и путей туда два. Первый, у казны лежит земля — выкупленная, выморочная, брошенная, изначально неосвоенная. Казна отдаёт её под письменное обязательство: сроки, вложения, урожайность к назначенному году. Берут все желающие, дворяне в том числе, и годовой запрет им в этом не помеха, потому что это не сделка между вами, а договор с казной. Выполнил обязательства, земля переходит в полную собственность с выплатой компенсации казне, а хозяин её — в земельные дворяне. Не выполнил, участок возвращается в казну, и служить такой человек идёт дальше. При этом подчеркну, что на время освоения такой земли, обязательства по службе никто не отменяет, чтобы особо находчивые представители дворянства не злоупотребляли этой возможностью. Безусловно приводить только полученную землю в удобоваримое состояние, будучи на службе гражданской или военной, тяжело, поэтому трезво оцените свои возможности и найдите грамотного и благонадёжного управляющего.

Загоревшиеся у пары людей глаза несколько потускнели.

— Второй путь. Землю жалую я. За верную службу, за отличие в бою, за дела, которые видны всем. Ровно так её получали ваши прадеды, и я этот порядок не отменяю, а возвращаю: землю дают за заслуги перед отечеством, а не за красивую фамилию. Дворянин, отслуживший честно, выйдет со службы с пожалованием и с правом поставить на нём своё хозяйство. Тот, кто просто высидел срок в кресле, выйдет с аттестацией и без земли.

Я откинулся в кресле.

— Вопросы?

Станислав Листьев поднялся первым, как поднимался всегда: он работал быстрее прочих и знал за собой это преимущество.

— Ваше Высочество, компенсации… Речь о сотнях и сотнях участков в девяти княжествах, и платить придётся разом. Какова общая сумма? И насколько это ударит по казне, и что придётся урезать? Школы и больницы для простолюдинов, дороги, кадетские корпуса, железная дорога — всё это ваши обещания этого года.

— Точную цифру публично назовёт граф Белозёров до конца января, когда комиссии закончат финальный этап оценки. Могу твёрдо сказать, что компенсации не идут из текущих доходов. Практически все капитальные проекты будут выполнены в полном объёме и не пострадают от реформы.

Он поднял голову от блокнота, и я ответил на то, о чём он не спросил вслух.

— Даром для бюджета это, разумеется, не пройдёт. Капитальное строительство в следующем году пойдёт в сниженном объёме. В этом же придётся подвинуть лишь одну вещь: второй участок железной дороги от Владимира до Гаврилова Посада, который мы собирались начать летом, начнётся осенью. Больше ничего. Если хоть один проект отодвинется или отменится, спрашивайте с меня публично, на этом же самом месте. И вот что вам стоит записать отдельно. Земля начнёт возвращать эти деньги с первой же жатвы. Крестьянин-собственник платит продналог в казну — то, чего казна с этой земли не видела никогда, потому что его забирал помещик. Резерв мы тратим один раз, а платить эта земля будет каждый год.

Поднялся корреспондент «Костромского вестника», немолодой и явно робеющий.

— Об обязательной службе, Ваше Высочество. Дворянин не ведёт хозяйства и служить не хочет. Что происходит с ним далее?

— Через два месяца каждый дворянин моих земель обязан выбрать одно из трёх: государственная служба, военная служба или собственное прогрессивное помещичье хозяйство с земельным налогом. Кто не выбрал ничего, лишается титула со всеми его привилегиями. Жить будет как обычный человек, потому что все живут именно так.

Глядя на кислые лица, я добавил:

— И чтобы не пугались раньше времени. Служба не пожизненная. Обязанность лежит на дворянине с совершеннолетия до пятидесяти лет, независимо от того, выбрал он гражданскую стезю или военную. В последней, правда, есть одно уточнение: до сорока пяти лет дворянин годен для армии, дальше он или переводится на штабную должность, или работает по письменной части в государственных учреждениях. Запомните: служба существует, чтобы приносить реальную пользу державе, а не изводить людей маршем и строевой.

Оператор Суворина довернул камеру и взял меня крупно.

— А что насчёт тех, кому…

— Кому за пятьдесят уже сегодня, тот титула не теряет, — предугадав вопрос, ответил я. — Служил он в своё время или просидел всю жизнь на печи, мне сейчас безразлично: закон обратной силы не имеет, и спрашивать за прошлое я ни с кого не стану. Кто моложе пятидесяти и сознательно служил до издания указа, тому прежние годы идут в зачёт выслуги лет, но служить он обязан наравне со всеми до выхода на пенсию.

В первом ряду Ягужинская одобрительно кивала.

— А что станет с его землёй? — не выдержали в середине зала. — Если человек по возрасту уже не служит?

— Земля и служба между собой не связаны, и путать их не надо. Возраст владельца на разряд его хозяйства не влияет никак. От службы пятидесятилетний освобождён, от требований к хозяйству — нет. Если хозяйство не соответствует критериям земельного дворянства, пашню выкупают и дробят на крестьянские наделы, и седина тут владельцу не помощь.

Тишина в зале переменилась. Москвич в последнем ряду застрочил, не поднимая головы.

— А как же дети? — костромич поднялся снова, и робости в нём заметно поубавилось. — За что лишать детей титула?

— Лишение не наследуется. Сын пойдёт служить, сохранит родовой титул, и всё, что к нему приложено. И чтобы завтра не пересказали криво: правило касается только совершеннолетних мужчин рода. Женщина попадает под него только если сама возглавляет род, будучи вдовой, разведённой, наследницей, когда мужчин не осталось. Тогда служит она. Супруга или, к примеру, сестра дворянина ни под какой призыв не идёт: она ведёт поместье, хозяйство и растит детей, и это работа, а не отговорка. Я закрываю дорогу не целой семье, а человеку, который решил, что всевозможные блага полагаются ему за один лишь факт рождения.

Зал загудел, и в этом шуме впервые за вечер не осталось вежливости. Поднялись сразу трое, и я узнал представителей калужской газеты «Зеркало». Почерк княгини Хилковой в их словах я узнал ещё по первой фразе.

— Ваше Высочество, вопрос юридический. Титул признаёт всё Содружество, а не одно ваше княжество. Ни один княжеский указ до сих пор не снимал статуса с целого сословия по признаку трудовой занятости. Даже в Смуту рода лишали титула за измену, поимённо и по приговору. На каком правовом основании вы действуете?

— Начнём с того, что лишение титула придумал не я. По всему Содружеству дворянина, уличённого в тяжком преступлении, титула лишают: кого отправляют на каторгу, кого в ссылку на территории княжества, кого, из уважения к памяти предков, просто высылают за границу княжества с запретом на возвращение, и делается это каждый год не первое столетие. Слома сословного права в этом никто почему-то не находит. Значит, спорим мы не о том, вправе ли князь отнять титул. Вправе, и все здесь это знают. Спорим мы о том, за что можно такой титул отнимать. Идём дальше. Титулы знатных родов не выросли на дереве, свалившись в руки везунчиков. Их выдали по заслугам. Что вручено указом, указом и отзывается. Если же кто-то считает, что титул дан навечно и без обязательств, у нас с ним разное понимание роли дворянина в обществе. Я считаю представителей знати цветом державы, лучшими людьми государства. Лучшими не по рождению, а по тому, что им доверено: земля, люди, дружина и право сказать князю в лицо то, чего не скажет никто другой. А как всем известно, «кому много дано, с того много и спросится», — в этот момент я не мог не вспомнить отца Макария.

— Тогда второй вопрос, — корреспондент не сел. — Если титул снимается одним указом, то и ваш собственный снимается тем же способом.

Вопрос был лучший за вечер, и задал его человек, которому за это заплатят мои враги.

Паузы я делать не стал.

— Разумеется. Мой держится на том же условии, что и любой другой, и я его выполняю каждый день, с шести утра и до десяти вечера. Кто считает, что я его не выполняю, может сказать это здесь и сейчас. Я внимательно слушаю.

Желающих не нашлось, и корреспондент молча сел.

Из третьего ряда поднялся немолодой боярин и заговорил, не пряча злости.

— Ваше Высочество, титул — это заслуги предков, а вы одним указом объявляете, что всё это ничего не стоит.

— Наоборот, — я не дал ему сесть. — Чей-то прапрадед получил титул за доблесть в бою. Чей-то — за торговую или государственную миссию, которую больше никто не вытянул. Чей-то — за открытие в магии или в науке. Заслуги конкретные, записанные в грамоте о пожаловании дворянства. А нынешний носитель получил титул просто за то, что родился в подходящей семье. Так кто из нас двоих не уважает его предка: я, который требую от него той же плодотворной работы, или он, который пользуется привилегиями в моём княжестве и не делает ничего?

Боярин сел хмурый, как туча.

Сорокина не встала, а просто подняла руку с магофоном.

— Ваше Высочество, а если дворянин всё-таки скажет: я не согласен, я уезжаю из ваших княжеств?

— Скатертью дорога, — я пожал плечами. — Принуждать к службе человека, который не хочет жить по новым правилам, я не намерен. Пусть едет. Пусть только не думает, что его там сильно ждут. Дворянин нужен своему князю за что-то: он управляет землёй, обеспечивая её безопасность, ведёт бизнес, приводит людей по созыву Боярской дружины. Человек, который не делает ни первого, ни второго, ни третьего, в условной Рязани окажется ровно тем же, кем был здесь, — лишним ртом с красивой фамилией. Разница одна: здесь у него была хотя бы земля, а туда он приедет и без неё. Компенсацию ему выплатят, участок отойдёт крестьянам. Уехать можно, а вот унести землю в чемодане нельзя.

Зал засмеялся, и Сорокина улыбнулась, получив свой броский заголовок.

Московский корреспондент выбирал слова осторожно, помня, что работает на чужой территории.

— Реформа затрагивает девять княжеств. В Содружестве их больше семисот. Что вы ответите тем, кто скажет, что Великий князь Платонов навязывает свою модель всему миру?

— Что я ничего не навязываю тем, кто не просил. Указ действует на моей земле. Мои крестьяне получают землю в собственность, мои помещики получают компенсацию, мои дворяне идут служить. Захочет князь Арзамаса или князь Симбирска сделать у себя то же самое — это его право. Не захочет — его дело. Силой я соседей к новаторству не принуждаю.

Москвич смотрел мне в глаза, и я договорил уже для него одного:

— Правда, крестьяне такого князя будут прекрасно знать, как живут мои подданные, что родовитые, что неродовитые. А вот это уже не моя забота.

Листьев поднялся снова, и по его лицу я понял, что сейчас прозвучит неудобный вопрос.

— «Серая зона», Ваше Высочество. Помещик в поместье не живёт, но нанял толкового управляющего, и хозяйство работает отлично. Он служилый или земельный? Если я правильно понял, по вашей классификации он землю теряет, хотя урожаи у него одни из лучших в княжестве.

Отвечать сразу я не стал. Вопрос был справедливый, и лёгкого ответа на него не существовало.

Когда прорабатывалась эта реформа, сначала я решил так: не был в имении год, значит, рантье, и никакой тебе льготы. Освобождение от службы даётся за работу на своей земле, а не за умение нанять того, кто поработает вместо тебя.

Передумал в сентябре, на разборе пилотных деревень, после аргументов боярина Морозова. Управляющий бывает толковее барина, и хозяйство при нём идёт как часы. Погони такого барина на службу силой, он с досады уволит управляющего. Через два года хозяйство, которое кормит окрестные земли, сгниёт. Прока не будет ни казне, ни помещику, ни крестьянам.

На это возразить мне было нечем, поэтому я взял неделю на размышления и в итоге переписал правило. Стало чуть менее справедливо, ведь удачливый лоботряс так и останется лоботрясом, зато более верно.

Вслух же я озвучил только вывод. Как я к нему пришёл, залу знать незачем.

— Станислав, над этим пунктом я думал дольше, чем над любым другим в реформе, и отвечу так. Классификация привязана к результату, а не к месту жительства. Хозяйство в порядке, помещик числится земельным, и мне безразлично, живёт он в поместье, в столице или на минеральных водах. Хозяйство развалилось, отвечает владелец, а не управляющий, потому что нанимал управляющего он. Критерий один: не прописка, а результаты.

Листьев кивнул и записал. Ответ уходил в завтрашний номер, и мы оба это понимали.

Новгородец задал свой вопрос со скучающей вежливостью.

— Ваше Высочество, у меня вопрос по обязательной службе. Что мешает дворянину записаться формально и ничего не делать?

— Аттестация раз в полгода. Начальник подразделения, куда дворянин определён, подаёт рапорт по установленной форме. Неудовлетворительная аттестация — служит дальше ещё полгода. Два провала подряд — увольнение со службы и лишение титула на общих основаниях. Стулогреи в мундирах мне не нужны. Попытки подкупить начальника ради положительной аттестации будут отслеживаться столь же пристально, как и загадочные смерти знатных дедушек.

Следующим встал корреспондент «Вечернего колокола». Газета кормилась с руки брянской княгини Одоевской.

— Ваше Высочество, мой вопрос не о механизме реформы, а о доверии к ней. Помещик в Костроме или Ярославле смотрит сейчас этот эфир и думает не о ставках и не о комиссиях, — он говорил вежливо, ровно, глядя мне в переносицу. — Он думает о покойном князе Юсупове. Последний человек, который публично возразил против вашей реформы, мёртв. Помещик подпишет ваш договор, только подпишет он его не потому, что согласен или верит в проводимые реформы, а потому, что боится за жизнь себя и своей семьи. Реформа, построенная на страхе, реформой не является. Это принуждение.

Вопрос был построен грамотно, и я это отметил. Он ни разу не сказал, что Юсупова убил я без причины: запись видело всё Содружество, и спорить с ней стал бы только дурак. Оппонент заявил, что помещик боится за себя и за семью. Обвинения нет, есть некий эфемерный чужой страх, который невозможно полностью опровергнуть или проверить. Зато у зрителя после такой фразы в голове остаётся ровно один подтекст: князь убирает несогласных, а следом и родню, чтобы жаловаться было некому. Из таких формулировок и лепят заголовки, которые потом неделю ходят по Эфирнету.

Отвечать надо было спокойно. Разозлись я, и завтра все запомнят, что на неудобный вопрос «буйный князь» ответил окриком.

— Начну не с Юсупова, а с вашего тезиса, — я подался вперёд. — У любого закона есть последствия для того, кто его не исполняет. Вор боится ареста, убийца — каторги, неплательщик — описи имущества. По-вашему, из этого следует, что всё право Содружества зиждется на страхе, а все законы подлежат отмене? Начнём с воровства и убийства, их ведь тоже не совершают в том числе из страха? — я намеренно довёл пример до абсурда, чтобы показать идиотизм чужого тезиса. — Давно ли вы записались в кружок юных анархистов?..

Брянский журналист слегка пошёл пятнами. Кто-то в зале нервно усмехнулся.

В игру под названием «софистика» могли играть двое.

— Закон, как полагаю, вам известно, является правилом, исполнение которого держава обеспечивает силой. Проще говоря, обещание применить насилие к тому, кто это правило нарушит. Всякий закон угрожает, однако произвол начинается там, где правило известно не всем и применяется выборочно: одного за то же самое карают, другого милуют. Вот это и есть несправедливость, а угроза сама по себе тут ни при чём. Мой указ напечатан, лежит у вас в руках, и срок на его исполнение объявлен заранее. Бояться его нужно ровно в той мере, в какой человек не собирается его исполнять.

Корреспондент открыл рот и не успел возразить, потому что я не дал ему такого шанса, продолжив говорить.

— А теперь покажите мне хоть одного помещика, которого я наказал лишь за идеологические разногласия со мной. Боярин, прости господи, Шубин? Наказан за призывы к свержению власти, и приговор ему выносил суд, а не я. Боярин Насакин? Растлитель детей и клиент дочерней организации Гильдии Целителей. Боярин Кисловский, укравший у княжества сотни тысяч рублей через фиктивных сотрудников в своём Таможенном приказе? Так где те невинно убиенные аристократы, из-за которых остальные аж спать не могут от страха за свою семью?.. Вы их не назовёте, потому что их нет. Зато я могу вспомнить троих ярославских помещиков, которые в ходе пилотной программы по оценке эффективности аренды подали в суд на казну из-за заниженных ставок, установленных государственной комиссией, и оценку в ходе суда пересмотрели в их пользу. Все трое живы, до сих пор владеют землёй и при деньгах, — я обвёл взглядом зал.

Оппонент поняв, что я не собираюсь подыгрывать ему начал судорожно искать контраргумент.

— А если ваш читатель боится, — закончил я, — пусть спросит себя честно, чего именно. Реформы — или того дня, когда выяснится, что работать он не умеет, служить не умеет, хозяйство вести не умеет, и держава прекрасно обходится без него.

«Вечерний колокол» пошёл на второй заход, и на этот раз издалека.

— Последний вопрос, Ваше Высочество. Двадцать три рода и княжества подписали открытое письмо с осуждением ваших действий в Белгороде и вашей реформы. Княгиня Одоевская назвала это защитой сословных прав от произвола. К письму присоединились Их Светлости князья Вадбольский и Долгоруков, а также княгиня Хилкова. Ходят разговоры о торговой блокаде ваших земель. Вы рискуете оказаться в изоляции.

Слово «блокада» повисли над рядами, и зал притих.

— Двадцать три подписанта, — повторил я. — Надо же. Список я, к слову, прочитал целиком, чтение прелюбопытное.

Я хмыкнул и продолжил:

— Княгиня Одоевская называет это защитой сословных прав. Пусть назовёт хоть одно право, которое я отнял у дворянина её княжества. Ни одного, потому что мой указ там не действует и действовать не будет. Пугает их не произвол, а собственные крестьяне, которые завтра узнают о реформе и спросят, почему у соседа за Волгой земля своя, а у них барин и…

Я было хотел сказать, что чьё-то поместье может загореться, но не стал договаривать, чтобы не читать в завтрашней газете, что подрыватель устоев и радикал Платонов призывает к бунту и самосуду над дворянами.

Пришлось на ходу перестраивать мысль.

— Посчитайте ещё раз, кого мой указ трогает. Помещик, который грамотно ведёт хозяйство, титул сохраняет полностью. Служилый дворянин — сохраняет. Теряет его только тот, кто не делает ни того, ни другого. Так что объединяться против меня будут не сословие с сословием, а бездельники с бездельниками, и я хотел бы посмотреть, чем они собираются меня блокировать. Товара у них нет, потому что его производят те, кого мой указ не тронет.

Выдержав короткую паузу, я завершил:

— Что до блокады, мои земли торгуют через Волгу, производят Сумеречную сталь и строят первую в Содружестве железную дорогу. Объявить блокаду легко. Выдержать её тяжелее, особенно когда твои собственные купцы теряют деньги каждый день, пока ты изображаешь принципиальность. Спросите уважаемого Семёна Петровича Рябушкина, долго ли Купеческая гильдия будет готова терпеть убытки ради чужих обид. Ответ вас удивит своей краткостью.

Сорокина подняла руку последней, и спросила достаточно жёстко, что пойдёт мне на пользу. Если фактически подконтрольный мне канал «Содружество-24» будет слишком активно мне подыгрывать, сразу потеряет всю свою эффективность.

— А если дворяне объединятся и откажутся? Не один и не два, а сотни. Что тогда? Будет мятеж?

Зал затих окончательно. Это был вопрос, который хотели задать все, но именно она его задала.

— Слово «мятеж» подразумевает организацию, — я нарочно растягивал паузы между фразами. — Покажите мне пятьдесят дворян, согласных на общий план, единого предводителя и готовых материально спонсировать общее мероприятие такого масштаба, и я скажу, что впечатлён. Привилегированные люди плохо объединяются: каждый из них искренне считает себя главным, и на третьем совещании они переругаются из-за того, чьё имя должно первым стоять на манифесте, обличающем меня с моими реформами. Попробует кто-нибудь всерьёз, на это есть армия, суд и закон. Конфликта я не ищу, но и бегать от него не буду.

Я встал, и зал сорвался. Журналисты кинулись к выходу, к магофонам, к своим редакциям; оператор Суворина уже сворачивал треногу, не глядя, что делают его осветители. Через час это ляжет на каждый экран Содружества, к утру выйдет в каждой газете, а к вечеру — на всех языках Европы.

Пресс-секретарь подошла, когда зал наполовину опустел.

— Хороший ответ про чемодан.

— Ягужинская заготовила, — с улыбкой отмахнулся я.

— Неважно, чей он, — Дарья поправил прядку волос. — Завтра во всех газетах будет чемодан, а не земельный налог. Указ прочтут пятьсот человек, шутку перескажут пять миллионов.

Я подошёл к окну. Снег валил густо и ровно, фонари стояли в жёлтых мутных шарах, с улицы не доносилось ни звука.

Через два месяца начнётся то, что уже не остановить ни мне, ни кому бы то ни было. Тысячи крестьян получат на руки бумагу, где написано, что земля под ними принадлежит им. Кто-то не поверит и придёт переспрашивать, кто-то испугается перспектив, а кто-то обрадуется и натворит того, чего при барине себе не позволил бы. Помещики разделятся: одни уедут, другие подчинятся, третьи попробуют упереться. Будут суды, жалобы, обсчитавшиеся комиссии, споры о меже и компенсации, поджоги по злобе и люди, решившие, что свобода означает разрешение ничего не делать.

Крепостного права в моих землях в новом году больше не будет, и вернуть его не сумеет уже никто.

За окном ударили куранты.

Дела я отменил на всю первую неделю января.

В Приказы ушло моё короткое распоряжение: если не горит и никого не убивают, ждать до седьмого числа. Савва Михайлович забрал у меня папки в первый же вечер, без спора и без напоминаний, и унёс их так далеко, что я не нашёл бы и при всём желании. Искать их, что характерно, я не стал.

Дальше началось то, чего я не позволял себе всю эту зиму. Спал я, пока не высыпался, и будил меня чужой смех за стеной, а не вестовой под дверью. Ел сидя, за столом, а не над бумагами и не в машине. Ни разу не выехал никуда по срочному делу.

Праздновать я хотел со своими. Гвардейцы, что стоят в Угрюме, весь год ходили за мной куда придётся, а живут они семьями, и я позвал эти семьи все разом, с жёнами, с детьми, с тёщами, впрочем, последней возможностью почему-то никто не воспользовался. В общем, со всеми, кто захочет присоединиться. Мажордом выслушал, посчитал что-то в уме и спросил только, сколько застилать гостевых кроватей.

Поместье загудело с первого утра.

По лестницам топотали так, что подрагивали стёкла. Где-то роняли, где-то ревели, через минуту мирились и неслись дальше. В коридоре второго этажа устроили гонки на подносах из кухни, и подносы к вечеру пришлось прятать. Не помогло. Тишины в доме не стало вовсе, и я по ней не скучал.

Захар поначалу ходил по этажам с потерянным лицом человека, у которого отбирают хозяйство, считал разбитое и вслух прикидывал, во что мне это встанет. Позже я застал его в кладовой, где он выдавал двум пацанам мороженую бруснику горстями и объяснял, что за это они больше не лазают на конюшню. Меня он заметил и отсыпать не перестал, косясь нервным глазом. Дети победили его за два дня.

Мишкин первый Новый год прошёл мимо него целиком. Сын спал, ел, требовал своё басовитым криком и на весь этот грохот внимания не обращал вовсе. На улицу его вывозили в коляске, укутанного до бровей. Снеговика, увы, во дворе лепили без него.

Лепил я. Ком катали вчетвером, потом вшестером, потом за него взялась вся малышня разом, ком повело в сторону и развалило, и катать пришлось заново. Егор с Петром Вдовиным, мои ученики, вертелись тут же и распоряжались младшими важно, впервые в жизни получив кого-то в подчинение. Егор требовал, чтобы нижний ком был выше пояса, иначе несолидно. Пётр таскал снег ведром и спорил, что так быстрее.

К середине дня я был в снегу целиком, имея его за воротом, в рукавах и сапогах. Голову снеговику надевали с моих плеч. Я подсаживал одного за другим, и последний, самый мелкий, дотянулся и нахлобучил её сам, чем гордился потом до самого вечера.

Уголь на глаза принесли с кухни, нос выпросили у поварихи. Морковка оказалась гнутая, снеговик вышел с носом набок и разбойничьей рожей, и я счёл, что так даже лучше.

Ярослава стояла в стороне, у крыльца, с коляской, и смотрела на всё это, не вмешиваясь. Улыбалась. Когда я поймал её взгляд и развёл руками, она только качнула головой. Ради одной этой усмешки стоило испортить пальто.

Соратники мои, надо сказать, смотрели по-разному. Федот Бабурин стоял столбом и не мог решить, положено ли ему поучаствовать в веселье. Сигурд ржал в голос, не стесняясь никого, а потом полез лепить сам и оказался в снегу быстрее меня. Василиса вышла на шум, отдала детям орехи в карамели, которые несла кому-то другому, и пошла спасать Сигурда.

Гвардейцы, впрочем, дали мне отыграться иным способом.

Двор за конюшнями утоптали под древнюю забаву — борьбу на поясах. Правила в ней простые: берёшь противника за кушак на спине обеими руками, и до конца схватки рук уже не разжимаешь. Ногами не бьют и подножек не ставят, так что решают мышцы спины, ног и чутьё на тот единственный миг, когда чужой вес пошёл в сторону. Кто первым бросил другого на лопатки, тот и победил.

Соревновались всерьёз, без поддавков, потому что подобного я не терплю ни в чём. Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав вышли на меня по очереди. Евсея я уложил дважды, первую схватку с Гаврилой взял в три приёма, а вторую он отдавать не собирался и уронил меня в сугроб под общий хохот. Третью я не стал брать вовсе, позволив бойцам бороться между собой.

Потом стреляли. Борис выставил на жердину пустые бутылки, гвардейцы стреляли на щелбаны, я — наравне со всеми. Егор с Петром стояли рядом и считали попадания вслух, сбиваясь и споря. После промаха долг за мной признали, но получать его никто не пошёл: Федот объявил, что рука не поднимется, а остальные усердно смотрели в сторону. Пришлось откупаться медовухой. На такой размен согласились сразу, а Борис поинтересовался, не хочу ли я промазать ещё разок.

Гости начали съезжаться следом.

Первым пришёл Игнатий Платонов, ездивший по делам во Владимир. Вошёл в дом, оглядел бегающих по холлу детей, поднял брови и заметил, что в его молодости в стенах нашего родового поместья было тише и скучнее. За столом он полвечера спорил с Карповым о том, где ставить новое здание Академии — в Ярославе или Гавриловом Посаде, и спорил бы дольше, если бы Леонид Борисович не сдался первым, признав, что в стройке отец всё равно разбирается лучше.

Черкасский приехал с Полиной, и её у нас забрали в первые же полчаса: сначала женщины, потом дети, потому что она умела сделать так, что разбитая коленка переставала болеть сразу. Тимур, уставший от костромских непробиваемых бояр, весь вечер держался у стены с бокалом вина и оттаял только к ночи, когда его втянули в спор о лошадях.

Степан Безбородко привёз Екатерину Терехову и три бочки муромского пива. Одну выпили в тот же вечер. Максим Арсеньев явился с Анной Соболевой под руку и с таким лицом, будто нёс за пазухой готовый чертёж. О свадьбе они обмолвились буднично, в две фразы, кольца показали, только когда попросили, и первые полминуты за столом никто не понимал, о чём речь. Потом дошло, и Максима качали на руках.

Ужинали мы в большой зале, за одним длинным столом, и встали из-за него лишь за полночь.

Спорили обо всём. Полина доказывала, что в Академию надо брать с двенадцати лет, а не с четырнадцати, и Анна Соболева её неожиданно поддержала. Арсеньев рисовал вилкой на скатерти какую-то схему и обещал, что к весне эта штука поедет. Отец Макарий, здоровенный, как медведь, сидел в середине стола, ел за троих и рассказывал про свой опыт службы в Стрельцах так, что молодые гвардейцы забывали жевать, и по его рассказу выходило, что тогда они бились практически голыми руками с тварями уровня Жнеца.

К ночи начали петь, нестройно и громко, а Макарий и вовсе выводил басом, заглушая всех.

Шутить надо мной за эту неделю рискнули трое.

Сигурд, когда я вылезал из сугроба после броска Гаврилы, объявил на весь двор, что великий князь Угрюмский только что провёл блестящий манёвр с отходом на заранее подготовленные позиции. Смеялись все, и я громче прочих.

Анфиса за столом обронила, глядя мимо, что у некоторых людей мысли в праздник наконец стали спокойными и это большое облегчение для окружающих, Гаврила рядом сделал страшные глаза и этим её нисколько не остановил.

Отец Макарий, разливая свою настойку по третьему разу, заметил, что за неделю без бумаг я перестал напоминать человека, который вот-вот кого-нибудь повесит. Я с ухмылкой пообещал начать с него. Он ответил, что я не дотянусь.

Ещё вечером няньки забрали Мишку спать, и мы с Ярославой покинули застолье, оставшись вдвоём.

Княжеский особняк ещё гудел где-то внизу, в дальнем крыле пели, но до нас доносилось глухо, через два коридора. В комнате горели свечи и печь, окно наполовину затянуло изнутри узором, и в него ничего не было видно, кроме темноты и снега на карнизе.

Она сидела в кресле, поджав ноги, с распущенными волосами, и держала обеими руками кружку с чаем. Я сел напротив. Долго молчали.

— Тебе идёт, — она смотрела на меня поверх неё.

— Что именно? — я вытянул ноги ближе к печи.

— Когда ты никуда не торопишься.

Я и не спорил.

Она отставила кружку, перебралась ко мне на колени и вытряхнула из волос мелкую щепку, которую я честно не чувствовал. Руки у неё были горячие. Я поймал её за запястье и никуда не отпустил, и она не стала вырываться, только устроилась удобнее и положила голову мне на плечо.

Так мы просидели, наверное, полночи. Она рассказывала, что Мишка научился выгибаться чуть ли не в мостик, пытаясь выбраться из люльки, что дети гвардейцев зовут её просто по имени, потому что не выговаривают титул, и что свой первый Новый год сын по факту проспал. Радовалась она этому и добавила, что второго такого он ей не подарит. Я рассказывал, как меня уронил Гаврила. Она смеялась мне в шею, тихо, чтобы не разбудить никого этажом ниже.

Потом свечи прогорели до половины, и мы перестали разговаривать вовсе, перебравшись на кровать.

Вот это я из той недели и запомнил лучше всего: не столы, не борьбу и не снеговика с кривым носом, а тёплые руки любимой жены в моих волосах и ощущения покоя.

Хазри, местный северный ветер, завывал третьи сутки. Налетал он резко, выдувая тепло из-под пальто быстрее, чем человек успевал согреться ходьбой, отчего набережная стояла пустая: голые платаны у парапета, серая мутная вода за ним, двое торговцев у самой воды с ящиком ещё живой рыбы — на полкилометра больше никого.

Ландграф Тимур Черкасский шагал медленно. Спешащий человек в чужом городе заметен, а ему требовалось ровно обратное.

У дальних причалов работал порт. Два наливных судна стояли под погрузкой, чёрные и глубоко осевшие, третье уже отваливало, и буксир разворачивал его носом на юг. Нефтью тянуло и здесь, у воды, и в переулках за набережной; запах держался в городе постоянно, въелся в мешковину торговых рядов, в сукно пальто, в доски прилавков, и местные его давно не замечали. Черкасский притерпелся не сразу, но в какой-то момент почти перестал замечать характерный запах. Правда думал о том, что в такой обстановке его пиромантия особенно опасна. Одна искра в неподходящем месте, и полыхнёт так, что мало никому не покажется.

В Баку он прибыл порталом, путешествуя кружным путём через Варшаву, чтобы не прыгать напрямую из Гаврилова Посада, потратив на дорогу лишние часы. Зато портальная площадка Бастиона стояла в пятнадцати минутах ходьбы от его гостиницы, так что вышло даже удобно.

Ландграфа Костромы в Баку не приезжал вовсе. В гостиничной книге значился Артур Ренатович Ахвердов, представитель казанского торгового дома, приехавший за химическим сырьём; бумаги были настоящие, дом существовал, агент купцов тоже был жив и лежал в Казани с воспалением лёгких, не подозревая, как удачно распорядились его именем агенты Коршунова, ладившие бумаги. Легенды хватало на дорогу и возможное внимание полиции. На человека, к которому Черкасский прибыл на встречу, она не распространялась.

Чайхана помещалась на втором этаже над торговыми рядами, и лестница к ней шла снаружи, вдоль глухой стены. В общем зале пахло дымом и кардамоном, у окон играли в нарды, стучали костяшками и переругивались беззлобно. Хозяин провёл гостя за занавесь, в комнату с двумя окнами на порт, поставил на стол пузатый чайник и два грушевидных стаканчика-армуду, шевельнул бровью и вышел, ни о чём не спросив. Уличный шум сюда доходил ровным гулом, не мешая спокойно общаться.

Фархад Гасан оглы Аскеров пришёл вторым, минута в минуту.

Было ему сорок с небольшим. Полнота рыхлая, кабинетная, нажитая сидячим образом жизни, а не только обильной едой. Впрочем, костюм на нём сидел безупречно, выдавая достаток. Потел он даже здесь, в прохладной комнате, промокал лоб и шею сложенным платком, и платок скоро изрядно набух.

— Садитесь, уважаемый Фархад, — Черкасский показал на подушки напротив и сам разлил чай. — Меня отрекомендовали как человека, с которым можно говорить коротко.

Встречу организовал местный посредник и своё уже получил авансом.

— Коротко — это хорошо.

Русский у него был чистый, с мягким выговором, и слова он ставил аккуратно, с осторожностью человека, привыкшего, что за них можно поплатиться.

— Долгие разговоры, уважаемый, обходятся дорого обеим сторонам. Чем могу быть полезен? Гусейн сказал, что у вас серьёзное дело?..

Двое суток до этой минуты Черкасский наблюдал за собеседником со стороны, проводя полноценную оценку договороспособности Фархада на фоне предстоящего серьёзного дельца. Обедает в двух шагах от канцелярии, всегда за одним столом у окна. С двумя сослуживцами здоровается через зал, не поднимаясь, перед третьим уважительно встаёт, а ведь тот моложе его лет на пятнадцать, значит, чей-то важный родственник. Со службы уходит без четверти шесть, у поворота на свою улицу берёт у лоточника кулёк с чем-то сладким и несёт домой бережно. Дом каменный, с новыми рамами и застеклённым балконом, и по утрам оттуда на учёбу увозят девочку лет девяти в форменном платье, а он всегда тепло прощается с ней на пороге.

Всё это сводилось в одну итоговую строку. Человек берёт взятки уже много лет, полученные деньги вложил в дом и в семью, держась за это крепче, чем за что-либо иное. Подступаться к такому надо крайне аккуратно.

— Прежде чем начнём говорить о деле, скажу чьи интересы я представляю, — Тимур отставил стакан с чаем и сбавил темп.

Дальше начиналось то, из-за чего в угрюмском кабинете чуть не отменили всю поездку.

Возражал против всей этой затеи один лишь Коршунов.

— Ядрёна-матрёна, риск это и причём большой, — говорил он, когда после новогодних праздников Великий князь поставил им задачу. — Инкогнито держится ровно до первого человека, который узнает его лицо, — обронил он тогда в кабинете Прохора, разглядывая карту с таким видом, будто именно та была во всём виновата. — А лицо ландграфа Костромы в Содружестве видели многие.

— Допустим, узнают, — Прохор не двинулся с места.

— Тогда приезд сам станет уликой. От пойманного купца можно отречься, а с вассалом это сделать гораздо сложнее. След приведёт прямо в кремль. В Угрюм, в смысле.

Логика звучала железно, но Великий князь отклонил это двумя доводами. Первый: пухлый конверт, который ведёт к нему самому, он не отдаст в руки человека, которому не доверяет. Второй весомее: чиновника, которого просят украсть у собственного хана, уговаривает не наёмный купчишка, а тот, кто говорит от имени Великого князя, иначе разговора не выйдет вовсе.

Ехать же мог только Тимур. Его держала магическая клятва, и предать он не мог, даже если бы захотел. Работу такую он знал: годы у Демидовых, своя агентура, чужие города, где он жил под вымышленным именем и возвращался живым. Спорить дальше не стали, и Черкасский поехал.

— Я приехал от Великого князя Угрюмского, Владимирского и далее по списку, и говорю сейчас, имея полное право заключать сделки от его лица, — Черкасский выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник проникся. — Своё имя я вам не назову, а вот имя моего нанимателя вам знать необходимо, иначе вы полразговора будете гадать, кто же стоит за мной и есть ли у него необходимые средства.

— Как я могу быть уверен, что вы говорите правду?.. — напрягся Фархад.

Вместо ответа Тимур продемонстрировал кольцо-печатку.

— Можете поискать фотографии Великого князя в Эфирнете, я подожду. С этим кольцом он обычно не расстаётся и выдал его мне лишь, чтобы снять последние ваши сомнения.

Чиновник торопливо достал магофон, полез в поисковик и вскоре успокоенный убрал его в карман. Секунды три он смотрел в столешницу, и по лицу было видно, что он обдумывает заново всё, что успел сказать и услышать.

— Платонов, значит… — выговорил он наконец. — Тот самый.

— Тот самый.

— Ну что же, — Аскеров смял платок в кулаке. — С таким человеком я хотя бы знаю, чего мне бояться и на что рассчитывать. Говорите, я вас слушаю.

Имя человека напротив, начальника отдела сбыта государственной нефтяной компании, выдал арестованный владелец колонок Хлудов. Заодно сообщил и через кого к нему подходят, посредника, живущего с комиссии. Верность такого человека сама по себе не стоит ничего, а молчание надёжно: донести он не может, не выдав себя, потому что свою долю берёт с каждой такой встречи много лет подряд. Коршунов проверял обоих долго, готовый к тому, что Хлудов на прощание подсунул пустышку.

Так что механику встречи не выдумывали на ходу, её лишь обкатали.

— Нам требуется авиационный керосин. Доставка порталом в Гаврилов Посад.

— В каком количестве?

Тимур озвучил заранее согласованную цифру.

Чиновник на секунду замер со стаканом у губ. Черкасский оценил эмоции: не испуг, не жадность, а работа счетовода. Аскеров прикидывал, откуда взять требуемое и на какие цели списать, и делал это быстро, значит, брал такие заказы не впервые.

— Керосин можно, — он опустил стакан и потянулся за платком. — Слушайте, как это делается, чтобы потом между нами не было недопонимания. Есть у нас покупатели, которые из года в год берут керосин. Небольшую часть зарезервированных под них объёмов можно перенаправить под вас. При наливе часть топлива всегда пропадает: что-то недоливают, что-то испаряется, что-то остаётся на стенках. На это положен допуск, и всё, что теряется внутри него, списывается само, без единого вопроса. Ваш объём в этот допуск помещается целиком. Ему недольют, вам нальют, а бумаги сойдутся до последней цифры.

— И как это пойдёт по бумагам с точки зрения логистики?

— А здесь совсем просто, — Аскеров позволил себе тень улыбки, и вышла она усталая. — Алхимическое крыло вашего Бастиона весь этот год закупало у нас кое-какое нефтехимическое сырьё, канал законный, отгрузки идут порталом, площадка ваша, площадка наша. Ваши бочки пройдут строкой внутри этой закупки. Лишняя строка в работающем канале не удивит никого.

— Полагаю, у вас там есть свой человек на отгрузке?

— Полагаете верно, — с удовольствием отозвался Фархад.

— А если он сменится, заболеет или уйдёт в отпуск?

— Тогда вы подождёте две недели, и новый человек, его сменщик, тоже станет моим, — Аскеров выговорил это без хвастовства, будто речь шла о погоде. — Отделу моему больше полусотни лет, уважаемый. Люди в нём меняются, сам отдел не меняется вовсе.

— А если ваш налив кто-нибудь пересчитает бочка к бочке?

— Пусть считают, — чиновник снова взялся за платок. — Найти недостачу будет непросто, но если ему всё же удастся, он напишет рапорт, который придёт ко мне, и я на него отвечу, потому что отвечать на такие бумаги тоже часть моей работы. Вы, главное, не берите больше условленного и не нарушайте график. Жадность в нашем деле губит всех участников.

Конверт лёг на стол между чайником и стаканом. Аскеров накрыл его ладонью, не глядя, и убрал во внутренний карман пиджака, и ландграф отметил ещё одно: при госте он не пересчитывал. Человек, который пересчитывает при госте, боится, что его обманут. Этот же боялся не обмана, а лишней секунды, которую конверт пролежит на виду.

Вторая мысль была совсем ироничной. Полина ловит таких в Костроме и радуется каждому пойманному, как кошка с воробьём в зубах; он заплатил такому же и знал, что дома об этом не расскажет. Черкасский подумал так ровно один раз и вернулся к делу.

Дальше они сговаривались уже более точно о сроках отгрузок, и дело сдвинулось с мёртвой точки, потому что обеим сторонам нужно было одно и то же: чтобы товарно-денежный поток шёл ровно и без сбоев. Аскеров называл, что может отпустить и когда, Черкасский соглашался или просил сдвинуть, чиновник двигал.

— Теперь второе, — ландграф отставил стакан, когда чай долили заново. — Новая Письмянка. Их установки стоят второй месяц, ремонтные мастера расписаны у вас до осени, запчасти по предоплате в порядке очереди. Подвиньте письмянскую заявку вперёд.

Аскеров молчал.

— И третье, — Черкасский положил ладони на колени. — Прямая поставка топлива. Баку — Гаврилов Посад, минуя Астрахань. Объёмы обсудим, цену назовёте сами.

Платок остановился на полпути ко лбу. Рыхлый человек напротив разом сжался, ссутулился, вдавил голову в плечи и сделался меньше ростом, и Черкасский, за годы службы у Демидовых научившийся понимать людей без слов, увидел не расчёт, а животный страх.

— Увы, не могу.

— Я не назвал сумму.

— Уважаемый, — Аскеров положил платок на колено и посмотрел на гостя прямо, впервые за весь разговор. — Сумму не называйте, сколько бы вы ни давали, она меня не интересует. Если на керосине меня поймают, я отделаюсь проблемами: буду объясняться, верну взятое, потеряю работу и репутацию. Это плохо, но не смертельно. За то, о чём вы говорите, мне снимут голову, а дом и семью пустят по миру. Риск таких размеров не стоит никакой награды.

— Разница в чём? Вы и там, и там берёте из одного хозяйства.

— Разница большая, — он провёл ребром ладони по столешнице, будто отчеркнул. — Забрать часть внутри потока можно. Развернуть его в другую сторону — нельзя. Авиационный керосин берёт у нас десяток Бастионов, каждый для своих самолётов и помалу; товар достаточно редкий, и ваша сотня бочек в общем наливе уйдёт и растворится. Топливо берут все и помногу. Это позиция, за которой смотрят в оба глаза, потому что на ней стоит почти весь наш годовой бюджет.

Тимур нахмурился.

— А теперь, когда у половины Содружества встали колонки, — продолжил Фархад, — оно и вовсе перестало быть просто товаром, став частью большой политики. Проверок вдвое больше прежнего, каждую цифру перечитывают чужие люди, логистику считают в обе стороны. Вам ведь не бочки нужны? Вам нужна колонна за колонной, месяц за месяцем, всю зиму и всё лето. Столько не спрячешь ни в чьей отгрузке, и портал тут ни при чём: он бы выдержал товаропоток, но ситуация не позволяет.

Он перевёл дух и добавил тише, но твёрже:

— Главное же в том, что прямая поставка мимо Астрахани задевает договорённость хана. Я к ханским договорам не подойду ни за какую плату, и вам скажу честно, что и в канцелярии никто не рискнёт, а кто попробует, тот дурак и долго на свете не проживёт.

Черкасский смотрел на него и не торопился отвечать. Быть может, собеседник, набивает себе цену?.. Нет. Действительно боится за свою жизнь.

— Есть ли способ… — ландграф наконец нарушил молчание.

— Говорите напрямую с ханом, — перебил его Аскеров. — Вам можно, вы люди высокие, вам за это ничего не будет. Приходите официально, просите официально, откажет, так уйдёте, как пришли. А мне своя шкура дорога, она у меня одна и совсем не новая.

— Тогда вернёмся к Новой Письмянке, — ландграф не сдвинулся с места и тона не переменил. — Это ваш собственный список, уважаемый Фархад. Ваш отдел, верно? Вы двигаете кого угодно и куда угодно. Что вам стоит подвинуть одну заявку?

Аскеров не сказал «не хочу» и здесь тоже не стал ломаться. Он посмотрел в окно, где буксир выводил из гавани очередной танкер, потом на свои руки, потом опять на гостя.

— Не могу.

— Не можете или не станете?

— Не могу, — повторил начальник, и в голосе прорезалась досада человека, у которого отняли сами собой плывущие в руки деньги. — Эта строка не двигается. Я пробовал ещё в ноябре, потому что не вы один пытались решить именно этот вопрос по письмянской заявке. Она стоит.

Значит, кто-то из троих, Тенишев, Урусов или Усманов, уже пытался подмазать чиновника для решения вопроса.

— Кто тормозит эту заявку?

— Не знаю, — Аскеров поднял глаза и договорил уже резко, без всякой наигранности. — И знать не хочу. У нас, уважаемый, «почему» — самый дорогой вопрос из всех. Я вам только что согласился поставить керосин и взял ваши деньги. Если бы я мог сдвинуть Письмянку, я бы сдвинул и её, взяв с вас вдвое больше, потому что вы бы заплатили. Мне незачем вам врать о том, где я теряю значительные средства.

Черкасский поверил ему сразу. Врут по разным причинам, но очень часто ради выгоды, а тут человек терял деньги, признавал собственное бессилие и злился на это по-настоящему.

Значит, заявку придержали наверху. Кто-то очень не хотел, чтобы завод заработал снова…

Финальные нюансы обговорили быстро. Керосин уходил первой же портальной отгрузкой, дальше в согласованном порядке; условные слова на случай срыва Аскеров придумал сам.

— Приятно иметь дело с человеком, который понимает границы дозволенного, — бросил он на прощание и снова полез за платком.

Черкасский встал, кивнул и вышел первым, оставив чиновника допивать остывший чай. На улице ветер взял его в оборот сразу, и он поднял воротник.

Баку он видел впервые. Астрахань отсюда была не так уж далеко: тот же юг, тот же Каспий, та же нефть в воздухе. А ещё в Астрахани его когда-то вынесли из княжеского дворца на носилках, без сознания, с изжёванными до кости ногами, и случилось это только потому, что за ним пришёл сам Великий князь. С тех пор ему было противно на этом юге всё, вплоть до запаха.

Отчёт он предоставит Прохору сам. Такое не диктуют в магофон и не доверяют бумаге, да и главное в этом отчёте вовсе не керосин.

Керосин пришёл в Гаврилов Посад через несколько дней после отчёта Тимура о его поездке в Баку. Бочки сняли с портальной площадки, отвезли на склад, и в тот же вечер Галиев наверняка мысленно перестал рассылать резюме по всему Содружеству в связи с потенциальной утратой работы. Не то чтобы кто-то собирался его гнать прочь.

Радоваться было особенно нечему: на девять земель у меня снова уверенно летал один вертолёт, и во сколько мне обошлась эта победа я знал до копейки. Искандер доставил меня к портальной площадке Гаврилова Посада за сорок минут, и оттуда до Баку остался один шаг.

В Баку меня встретили торжественно и с большим почтением. Двое высокопоставленных чиновников из ханской канцелярии, почётный кортеж машин с дворцовыми номерами, водитель, не задавший ни одного вопроса. Не хватило разве что красоток из гарема Джеванширова с корзиной восточных сладостей. Правда, не знаю, как к этому отнеслась бы Ярослава. А, нет, знаю.

С собой я не взял никого кроме пары телохранителей. Германн рвался принять участие в деловой поездке и доказывал, что такие числа надо озвучивать голосом казначея, а не князя; я их выучил наизусть и оставил его дома. На разговор такого калибра лишних свидетелей не берут.

Мне давно приписали определённую репутацию, которую я не выбирал: прямолинейный, грубоватый, прёт напролом там, где умный обойдёт, торгуется скверно. Спорить с ней я не видел смысла, потому что она работала на меня. Человек, который считает тебя дубиной, разговаривает свободнее, чем тот, кто ждёт подвоха, и лишнего скажет больше. Прямота у меня настоящая. Пользуюсь я ею расчётливо, и одно другому не мешало ни разу.

Дорога от портальной площадки шла через весь город по длинной бетонной эстакаде, и первым, что я увидел в Баку, оказалось не море и не дворец. За окраиной лежало промысловое поле, и на нём горели факелы. Ещё дальше, за молом, такие же огни стояли прямо в море, и туда с берега уходила эстакада на сваях. Факелов были десятки, редкой цепью до самого горизонта, ровным жёлтым пламенем среди бела дня, и ни один местный человек в машине на них даже не покосился. Я спросил, что это.

— Попутный газ, Ваше Высочество, — отозвался сопровождающий, не поворачивая головы, тоном справочного бюро. — Идёт из скважины вместе с нефтью. Он сернистый, без очистки никуда не годится, а очистка дороже самого газа. Вот и жгут.

Здесь топливо не берегли, потому что его было слишком много. Вот и весь Баку в одной картинке, и дальше по дороге она только достраивалась. Порт работал в три смены, у причалов чадили буксиры, за складами торчали портовые краны и надстройки судов. Внизу, в затоне под эстакадой, стояли под налив баржи, в два ряда и вплотную; я насчитал шесть и бросил, потому что за поворотом чернели ещё. От нефтебазы к причалам через всю низину шли трубы на низких опорах, толстые, в облезлой алюминиевой краске серебрянке и качали по ним, судя по всему, круглосуточно: земля вокруг была мокрая, а трубы стояли тёплые, и сырость на них не держалась.

Дороже всего нам обходится перевозка, а им она обходится дешевле всего. У нас горючее таскают бочками и бортами, за каждую сотню километров платишь отдельно, а здесь оно само идёт по трубе прямо в трюм, и всё это ещё до того, как назначат цену.

Улицы работали на порт. Гружёные грузовики шли от складов к причалам и обратно почти без разрывов, и за четверть часа я насчитал их больше, чем выходит на владимирский тракт за сутки. Легковых попадалось меньше, но чаще, чем дома: Бастион есть Бастион, здесь машина не такая уж диковина. У торговых рядов две стояли с заведёнными моторами, хозяева грелись, и глушить никому и в голову не приходило.

На углу, у поворота к набережной, стояла заправочная колонка, и возле неё не было никого. Один автомобиль подъехал, ему залили полный бак, водитель расплатился, не выходя, и уехал, а следом не встал никто, и заправщик в утеплённой куртке сел обратно на свой ящик и развернул газету.

У меня дома бензин отпускали по тридцать литров в одни руки, очередь начинали занимать затемно, и под щитом с этой нормой дважды дошло до дуэли.

Чужой достаток я мерил мерил своим аршином, и другого у меня не имелось.

Богатый город… Я поймал себя на том, что ищу глазами запасные канистры на грузовиках, и не нахожу ни одной. Это било точнее любых цифр: канистру возят там, где не верят в завтрашний налив.

Следом я отметил следы прошедшего праздника. Ёлки на площадях бакинцы ставят по европейскому обычаю и всего-то лет двадцать, а свой новый год у города другой — Новруз, пять дней вокруг весеннего равноденствия, с кострами, крашеными яйцами и проросшей на подносе пшеницей, и на том же столбе, с которого снимали гирлянду, ещё белело объявление с его датами. Взять чужое, не потеряв своего, умеют немногие.

Снаружи дворец казался ровно тем, чем и положено быть дворцу правителя. Ворота в три моих роста, камень, выглаженный ветром до блеска, резной пояс по всему фасаду — виноградная лоза вперемешку с мраморными львами, и те смотрели на входящего сверху вниз уже лет триста. Над ними шла надпись арабской вязью, наполовину съеденная временем. Стена поднималась дальше, к башне, с которой просматривались и бухта, и порт, и половина города. Строили это не скромники, а люди, которым требовалось, чтобы издали было видно, кто здесь хозяин. Своего они добились: дворец давил, не повышая голоса.

Внутри он замолкал. Двор с фонтаном, зачехлённым на зиму, тяжёлые двери, а за ними ковры в три слоя, гасившие шаг до полной тишины, приглушённый свет, тёмное дерево и запах чая пополам с остывшим углём. Дорогая скука. Ни свежей позолоты, ни единой вещи, поставленной затем, чтобы её заметили. Предки этого человека доказали за него всё, что нужно, и повторять он не собирался.

Охраны на виду оказалось до смешного мало: пятеро во дворе, двое у лестницы, все без оружия в руках, но с магическими жезлами в кобуре. Сколько людей сидело за стенами, я считать не брался. Меня не обыскивали и ничего не просили сдать. По коридору я шёл, не увидев ни портретов, ни оружия на стенах, ни грамот под стеклом.

Хана Ибрагима Фаридовича Джеванширова я видел уже несколько раз. Он ждал меня в комнате с низким столом и вышел навстречу сам. Грузный, тяжёлый в кости, с густыми бровями и такими веками, что глаз под ними почти не видно. Так только казалось: глаза открыты, и смотрят они внимательно, просто хозяин не считает нужным это демонстрировать. Костюм европейский, стильный; из украшений только родовой перстень.

В комнате присутствовал третий. Худощавый человек с седеющей бородой сидел у стены, чуть позади хозяйского места, держал на колене закрытую папку и поднялся, когда я вошёл. Рустам, доверенный представитель хана, с которым я когда-то пересекался по пути моей группы в Алтынкалу.

Бумаги Рустам не раскрыл ни разу и за весь разговор не произнёс ни слова, зато сидел так, чтобы всё время видеть моё лицо. К концу разговора я поймал себя на мысли, что не удивился бы, окажись спрятанными в документах кроссворды.

— Прохор Игнатьевич, дорогой! — глубокий и ленивый бас хозяина заполнил комнату целиком. — Наконец-то. Проходи, садись вот сюда, ближе к теплу, а то у нас с моря дует, к этому надо привыкнуть.

Ладонь мою он взял в обе свои и тепло встряхнул.

— Дорога длинная была? Не голоден ли? Ты только скажи, у меня в кухне люди с утра без дела маются.

— Короткая. Час, — я опустился на подушки напротив.

— Час — это не дорога, это к соседу зашёл, — хан огорчился так, будто я отказался от подарка.

В этом он прав. Порталы испортили людей. Раньше гость приезжал уставший и заранее согласный на всё.

— А обедал когда? В машине не считается.

— Спасибо, я сыт.

— Сыт он, — хан развёл руками и повернулся к Рустаму. — Ты слышал? Человек с дороги, а он сыт. Скажи, чтоб несли, что готово.

Спорить с беспощадным восточным гостеприимством было столь же перспективно, сколь воевать с ветряными мельницами, и я не стал.

Хозяин дворца сел и задумчиво погладил подбородок. Слуга внёс поднос: стаканчики с тонкой талией, чай в них тёмный, как крепкий настой шиповника, а к чаю — сушёный инжир, горячие лепёшки с мёдом, разломленные надвое. Налив, слуга ушёл, и я отметил, что чайник он не унёс, а поставил на угол стола. Стаканчик я обхватил всей ладонью и обжёгся; держать его полагалось двумя пальцами за верхний ободок, и это я разобрал уже потом, глядя на хозяина. К чаю подали дольки лимона и тростниковый сахар.

Неозвученное правило я разобрал только к середине разговора. Чайник здесь приносят полным ровно на ту беседу, которую хозяин отмерил гостю, а по тому, как легко он его поднимает, видно, сколько у тебя ещё времени. С этой минуты я не выпускал его из виду.

В Перми меня принимали на морозе во время охоты, и князь Абамелек-Лазарев не скрывал, что держит меня на ветру нарочно. Здесь меня посадили лицом к теплу, накормили прежде, чем спросили, зачем приехал, и звали по имени-отчеству, как уважаемого гостя. Легче от этого не становилось ничуть. Пермскую спесь я понимал насквозь: князь хотел меня унизить и выдержать, пока я не соглашусь на его цену, и я знал, что с этим делать. Здесь разгадывать было нечего. Такая вежливость не уступка, а глухая стена: за ней не видно ни намерений, ни уязвимости человека. Первый приём показывал мне отношение хозяина, второй не показывал ничего.

Рычагов у меня, я это понял ещё за первым стаканом чая, оказалось меньше, чем я насчитал по дороге. Пугать его нечем: до моих земель ему далеко, до моих армий ещё дальше, а имени моего он не боится, потому что для него я строка в списке покупателей. Взять его деньгами не выйдет — своих хватает с избытком. Оставалось то, чего нет ни у кого другого, и тянуть с этим я не собирался.

— Ибрагим Фаридович, — я поставил стакан, — я приехал за топливом и говорить буду прямо, потому что долгих заходов не люблю. Мне нужны солярка и бензин. Объём годовой, договор хоть на год, хоть на пять с прямой поставкой через портал. Плачу авансом, беру сразу и всё, что продадите.

Бумагу я вынул и положил перед собой, но не заглянул в неё ни разу. Числа сидели в голове так же прочно, как расстановка рот перед боем, и держались по той же причине: их вбивали, пока я не начал выговаривать всё это не думая.

— Годовая потребность девяти земель с учётом железнодорожного строительства, — я назвал объём и цену, которую княжество готово платить.

Цена была объективно высокая, и назначили мы её такой нарочно. Считали три вечера и подняли выше рыночной не от широты души, а затем, чтобы отобрать у собеседника лёгкий отказ. Человеку, который переплачивает, не отказывают, ссылаясь на деньги: настоящую причину приходится называть вслух. За ней я ехал не меньше, чем за соляркой.

— Слыхал я про эту забаву — железную дорогу… фраза прозвучала без всякого интереса в его голосе.

Больше хан не сказал ничего и ни разу не переспросил. Лишь взял свой стакан, отпил и поставил обратно.

— Боюсь огорчать гостя, проделавшего такой путь, но не продам.

Ни паузы, ни оговорки, ни встречного предложения. Такая скорость отказа впечатляла.

— Не устроила цена?

— Цена отменная, — Джеванширов чуть повёл ладонью над столом. — Дело не в цене, Великий князь, и торговаться я с вами не собираюсь. Баку не продаёт готовое топливо в Содружество напрямую — ни вам, ни Твери, ни Нижнему. Никому и никогда.

Пока говорили о дороге и лепёшках, я был для него Прохор Игнатьевич. Стоило назвать объёмы, и я стал великим князем, а обратно он не сбился уже ни разу.

— Через кого продаёте?

— Через дилера. Всё, что уходит от нас на север, идёт через астраханское княжество. Таков договор моего предка с предком князя Вадбольского. Его род покупает у меня и перепродаёт вам.

Хан снова погладил подбородок и добавил без всякого нажима:

— Договаривайтесь с Астраханью. Я вам в этом не помеха и не помощник.

— На сколько подписан договор с Астраханью? — я не двинулся с места.

— До расторжения. Пока так поступать причин нет, — хан отпил чай.

— И что в нём стоит про девять моих земель?

— Ничего не стоит, — он смотрел на меня спокойно. — Там стоит территория. Всё, что севернее астраханской границы, его. Сколько он у меня возьмёт и кому потом отдаст, дело его, я в это не лезу и лезть не буду.

Про самого Вадбольского хан не сказал ничего, и это я отметил. Ни доброго, ни дурного, ни хотя бы усталого, какое роняют про надоевшего компаньона. Человек, который каждый год снабжает моего врага ценнейшей продукцией и при этом называет себя посторонним, стороны давно выбрал, и знали мы это оба.

Аксентий Евдокимович Вадбольский фактически являлся крёстным отцом южного криминала. Через его порты в Содружество шли наркотики и рабы, тактично называемые «контрактными работниками». Когда-то он арестовал моих гвардейцев, а я прилетел за ними на драконе, при всём его дворе объяснил ему, чем это для него кончится, забрал своих людей и вырвал клятву порвать с Гильдией Целителей. Тот вечер он мне не простил.

Отступать после первого отказа я не собирался. У меня в рукаве лежали два козыря, одного из которых нет больше ни у кого, и держал я их именно на такой случай.

— Ибрагим Фаридович, я не торгуюсь и цену поднимать не стану. Я меняю предмет разговора.

Хан приподнял бровь и кивнул, приглашая раскрыть мысль.

— Сумеречная сталь. Я готов наладить вам постоянную поставку из угрюмской добычи, вне всякой очереди: количество обсудим, а о цене договоримся. Она будет ниже рынка.

Веки поднялись. Такого движения за весь разговор ещё не случалось.

Сумеречную сталь добывают не только у меня, но металла никогда не хватает на всех.

— И второе, — я поставил стаканчик на середину стола, чтобы освободить руки. — Ваша дружина стоит в очереди на усиление бойцов в моём Бастионе. Очередь длинная, я это знаю, я её сам и выстроил, и предлагаю вам оказаться в её начале — не место получше, а самую первую строку.

Была в этом городе и ещё одна вещь, работавшая на меня, и о ней я при нём не сказал бы ни под каким давлением. Выдать подкупленного чиновника значило потерять единственный живой канал керосина и не получить взамен ничего.

Джеванширов молчал и смотрел мимо меня, в угол, не торопясь поглаживая подбородок, и медлил по-настоящему.

В комнате стало слышно, как за стеной прошёл человек и как во дворе хлопнула дверца машины. Я сидел не шевелясь и к стакану не притрагивался. Молчание тянулось столько, что я успел досчитать до двадцати и начать заново, и всё это время грузный человек напротив размышлял: было видно, как он перебирает, чего у него нет и что ему нужно.

Потом он протянул руку, взял чайник сам, слугу не позвав, и долил мне в третий раз. Прежде чай наливали дважды, и оба раза по его знаку.

— Хорошая цена, великий князь, — в басе не было ни капли насмешки, и я поверил, что он и правда так считает. — Лучшей мне за десять лет не предлагали. И всё же нет.

Вот тогда я и понял, чем был третий стакан. Я решил, что он добавил времени мне, вышло же ровно наоборот. Собеседник просчитывал свои потери от отказа.

— Хотел бы понять причину.

— Я торгую нефтью сорок лет, — начал Джеванширов, откидываясь на подушки. — Оборудование, сырьё, готовое горючее. И все соседи, как хотели и вы, берут у меня объём на год вперёд, с задатком, не глядя: и Персидские сатрапии, и Казахская Степная Орда, и Бухарский эмират, и Хорезмийский султанат. Да кто угодно. Знаете почему?..

— Потому что в этом регионе больше не у кого.

— И это тоже, — согласился он, и в басе мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — Однако главное не в этом. За сорок лет я не продал мимо своих дилеров ни одной бочки. Ни разу. Ни за большие деньги, ни родне, ни за слёзные просьбы. Мой дилер знает: то, что я ему отписал по договору, через него и пойдёт, и никто у него из-под руки выручку не выдернет, даже я сам. На этом стоит вся моя торговля, и это, а вовсе не нефть, мой главный товар.

Он положил на стол раскрытую ладонь.

— Теперь считайте вместе со мной. Я продаю вам напрямую. Завтра об этом знают в Астрахани, послезавтра в Новой Сечи, через неделю в Тегеране. И на следующий год ни один дилер не возьмёт у меня годовой объём с задатком — зачем брать, если хан торгует и сам? Все перейдут на помесячные закупки и станут оглядываться через плечо. А я живу с годовых объёмов, великий князь, я на них планирую свой бюджет, ими плачу и на них осваиваю месторождения. Ваша сделка всего одна, и, как бы хороша она ни звучала, столько она не стоит.

— Об этом никто не узнает, — я подался вперёд.

— Узнают, — в голосе Джеванширова не было и следа сомнения. — У меня в отгрузках сидит триста человек, у каждого жена. Тайна живёт, пока о ней знает один человек.

Сказано это было как общее наблюдение о людях. Только у меня в его канцелярии сидел купленный человек, и я не знал, случайность это или мне дали понять, что о нём известно. Спросить я не мог: любой вопрос вызвал бы подозрения. Я допил чай и промолчал.

— И вам я скажу вторую очевидную вещь, Великий князь, — хан говорил всё так же ровно. — Мне не нужно, чтобы об этом молчали. Чем громче расскажут, тем лучше. «Хану предложили Сумеречную сталь и первое место в очереди на усиление бойцов, а он не нарушил своего слова» — вот эта история будет ходить по всему Каспию годами, и стоит она дороже проданного вам годового объёма солярки.

— Вы это мне говорите или ему? — я мотнул головой в сторону человека у стены.

— И вам, и ему, — хан не обернулся и голоса не переменил. — Вам, чтобы вы поняли и не тратили время впустую. Ему, чтобы к весне это знали в портах по всему Каспийскому морю.

Рустам поднял глаза, встретился со мной взглядом и снова опустил. Половина сказанного за этим столом предназначалась не мне, и хозяин не потрудился этого скрыть.

Логично, чёрт побери. Продай он один раз мне, и потеряет больше, чем стоит вся моя сделка.

— Хорошо, — я развернул ладони. — Тогда давайте искать компромисс вместе. Я называю ходы, вы оцениваете. Согласны?

— Называйте, — хан сложил руки на животе.

Надежды в этом переборе было немного, и затевал я его не ради реальной надежды найти рабочий вариант. Мне требовалось другое: посмотреть, где он придумает сам, где ответит заготовкой или слишком быстро, потому что так отвечают о том, что уже заранее обдумали.

— Продайте мне не готовое топливо, а сырую нефть и оборудование для перегонки. В дилерский договор она не входит, вы сами сказали, что там стоит готовое.

— Сырьё расписано контрактами на два года вперёд, — он не задумался ни на миг. — Свободной нет ни одной тонны. Я вам не отказываю, великий князь, мне попросту нечего вам налить.

Про перегонные установки он промолчал, и это тоже я отметил, намереваясь вернуться к вопросу позже.

— Продайте через третье лицо. Назовите его сами, любого своего купца, я оформлю покупку на него и к бумагам не притронусь.

— Это та же продажа мимо дилера, только поверх неё лежит враньё. Подобным я не занимаюсь и начинать слишком поздно.

— Продайте лишнее Варшаве или Копенгагену, а я куплю у них. Пойдёт довеском к их объёму, дилерский договор цел.

— В моём договоре с Астраханью сказано не «кому продавать», а «где не должно оказаться». Топливо, пришедшее в Содружество, не через Астрахань, будет нарушением нашей договорённости, через сколько бы рук оно ни прошло. Через Варшаву, через Стамбул, через самого шайтана… Так или иначе пострадает моё слово.

— Тогда отдайте излишек, тот самый, что горит у вас на поле круглые сутки.

Тут он улыбнулся впервые, коротко и невесело.

— Газ жгут потому, что собирать его дороже, чем жечь. Нужны компрессорные, трубы и завод под него, а завода нет и не будет, пока цена не переменится. Из факела в бак не наливают, — подвёл черту хан.

Я говорил ещё минут пять и под конец следил уже не за его словами, а за руками. Те лежали на животе спокойно, ни один палец не дрогнул, а хозяин отвечал коротко, ровно и без малейшего раздражения.

Ни разу за эти пять минут он не произнёс: «а что, если», «дайте подумать», «есть один способ, но». Не появилось ни одного встречного хода, ни попытки, ни оговорки, ни даже вежливой ложной надежды в духе «дайте мне неделю на подумать», которую в подобных разговорах подают из приличия, чтобы гостю было легче уходить.

И вот тут я получил то, за чем ехал.

Человек, который хочет продать и упирается в договор, за четверть часа придумывает три обхода сам, без просьб и подсказок, потому что каждый обход — это заработанные им же деньги. Джеванширов не придумал ни одного и даже не попробовал. Слова своего он не нарушил, лазейки не поискал, и второе куда важнее первого: ему выгодно, чтобы Угрюм не встал на ноги. Иначе он бы постарался.

Доказать это было нельзя ничем. Всё, что у меня имелось, сплошные отказы и реакция собеседника, а такое к делу не подошьёшь и в лицо не бросишь. Поэтому я промолчал: сидел, пил его чай и запоминал.

— Выходит, зря я к вам ехал, — я отставил стаканчик и с места не двинулся. — Только так не бывает, Ибрагим Фаридович. Историю про то, как хану предложили то, от чего не отказываются, а он не продал в обход своего дилера, вы сами оценили дороже моего годового объёма. И создаю её вам я — своим приездом и предложением. За такие вещи платят. Раз не дадите топлива, мне нужны буровые.

Рустам у стены качнулся вперёд и замер. Хан переставил меня в своём списке на другую строку, и по глазам было видно, на какую именно.

— Сколько установок? — спросил он, помолчав.

— Двадцать для начала, дальше будем смотреть по результатам геологоразведки. С трубой, с насосами, с запасом расходников на первый год. Нужны будут мастера ваши — на год с продлением, обучение на живой скважине, а не по книжкам. Цену мне нужна сегодня, и в очередь меня не ставьте: отгрузка с первой навигацией.

— Это возможно, — согласился хан без тени обиды. — За каждого мастера заплатите как за инженера, которого я снял с промысла. Их у меня наперечёт, и этот год без них я замечу. Цену скажу сегодня. Считайте это платой за право рассказывать про нас с вами.

Уступил он сразу и не торгуясь, и товар предлагал настоящий, без подвоха в самой сделке.

— Раз мастера у вас нашлись, — я решил дожать, пока шло, — дайте и ремонтных. Новой Письмянке нужны наладчики, причём зимой, а не следующей осенью.

Отвечал он на это дольше, чем на всё остальное за вечер. Ремонтных бригад у Баку четыре, каждая на восемь человек, готовят такого наладчика семь лет и держат на счету поимённо; расписаны они по заявкам с прошлой весны, и под каждой лежит задаток с неустойкой за срыв, и переставлять их местами, значит платить за чужой сорванный срок из своего кармана. Запчасти к старым колоннам льют малой серией, партию собирают под очередь, и очередь эта тоже оплачена вперёд. Хан перечислял всё это охотно, с той обстоятельностью, с какой хозяин показывает гостю не парадные комнаты, а хозяйство, и закончил тем, что осенью Письмянку возьмут первой, если она к тому времени не рассыплется.

На тот завод рассчитывать больше не приходилось: чинить некому и нечем, а очередь длиннее моей нужды. Своя добыча и своя перегонка оставались единственной дорогой.

Чужих мастеров на своём промысле я был готов принять с открытыми глазами. Полсотни бакинцев у моих будущих скважин — это его уши, и где мы бурим и что подняли, он узнает раньше моих собственных Приказов. Однако это работает в обе стороны. Через год мои люди выучатся, а его мастера успеют обрасти домами, семьями, жалованьем, привычкой к спокойной жизни, а самое главное грешками, и вот тогда посмотрим, кто кому докладывает.

— Так что насчёт перегонных установок?

— Нет, — хан не шевельнулся.

— Почему?

— Не продаю, — прозвучало это тем же ровным басом, и объяснять он ничего не стал, хотя продавал дважды — Перми и Новой Письмянке.

Молчание он держал несколько секунд, а потом наклонился вперёд и заговорил доброжелательно, почти по-отечески.

— Добывайте нефть на здоровье, Великий князь. Земля у вас большая, наверняка что-нибудь под ней да лежит. Найдёте, поднимете, сразу присылайте нефть нам. Мы переработаем и продадим вам готовое, и все будут довольны. Это же удобно: вам не надо строить заводы, не надо учить людей, не надо возиться с химией. Ваше дело — качать.

Он не давил и не издевался. Он даже не защищал этот порядок, потому что не видел, что тут можно оспаривать, и это было хуже всего.

Мне излагали устройство мира. Княжества качают сырьё, Бастионы превращают его в готовое и продают обратно тому же поставщику. Так стоит веками, все привыкли, и зачем рыпаться?.. При этом он говорил всё это главе Бастиона. По бумагам мы с ним ровня и голосуем в одном совете; по делу разница была одна — у него есть технология, а у меня нет, и в его картине мира я стоял там же, где персы со своими сатрапиями.

От этой доброжелательности у меня едва не задёргался глаз, и я порадовался, что за тысячу лет выучился не показывать такого ни лицом, ни голосом.

Сырьевым придатком я не буду. Нет и точка. Это решение, а не уязвлённое самолюбие, и держится оно на простом расчёте.

Тот, кто отдаёт нефть и покупает бензин, платит дважды и оба раза по чужой цене: сначала сырьё, потом готовый продукт. Вся прибыль остаётся у того, кто перегоняет, и она всегда больше платы за сырьё, оттого качающий беднеет ровно настолько, насколько богатеет переработчик. Это ещё полбеды. Настоящая беда приходит в трудный год, когда хозяин завода объявляет, что отгрузок не будет, и сделать ты не можешь ничего: своей перегонки нет, а купить её тебе не дадут. Для того и не дадут, чтобы ты и дальше возил сырьё.

Сегодня мне показали эту петлю целиком. Буровые отдали с мастерами и без очереди, перегонные не продадут вовсе и причин не назовут, потому что называть, на их взгляд, нечего: так устроен мир.

Значит, строить придётся своё и с нуля.

— Мой казначей завтра свяжется с вашей канцелярией.

— Разумно, — одобрил хан.

Он помолчал и добавил, будто только что вспомнил:

— Рано или поздно вы поедете к Аксентию Евдокимовичу, и дело это ваше, я в него не лезу. Об одном прошу: чем бы у вас там ни кончилось, астраханский посредник должен работать. Считайте, что я размышляю вслух.

— Это цена? — спросил я прямо.

— Это пожелание здоровья, — хан улыбнулся, не поднимая век, и оба мы знали цену такому пожеланию.

Просьбу он завернул в заботу и подал так, что отказываться было не от чего: ответа он не просил вовсе. Загадывает этот человек далеко вперёд, и это стоило запомнить.

Считать я привык честно, особенно когда тянет успокоить себя самообманом. Выходило вот что.

Начинать надо с разведки. Под моими девятью землями может не быть нефти вовсе: всерьёз там никогда не искали, а то, что попадалось при рытье колодцев, записывали в дурную воду и засыпали. Значит, съёмка, потом пробные скважины вслепую по всей полосе, потом керн, потом лаборатория, и на каждом шаге можно вынуть пустую породу и начинать заново в двухстах километрах восточнее. Геоманты-нефтяники, которые на Ромашкинском ускоряют разведку и подъём пласта, — люди редкие и дорогие, на всё Содружество их считанные десятки, и все давно пристроены. Допустим, найдём и наймём.

Дальше пойдут бурение и обустройство: дороги к точкам, потому что по нашим болотам станок на место не дотащишь; ёмкости; насосные; жильё для промысловых; охрана, потому что промысел в Пограничье живёт ровно до первого Бздыха, вышедшего на огонь. Год, если повезёт, полтора, если как обычно. Допустим, подняли.

И встанем ровно там, где встали сегодня. Перегонки нет и не будет: продавать её нам не станут, а строить с нуля, значит поднимать целую инженерно-химическую школу, которой у нас тоже нет. Сырьё придётся везти либо в ту же Новую Письмянку, если её к тому времени починят, либо сюда, к нему.

Годы. Ни литра этой зимой, ни литра весной, ни литра к следующей осени.

Буровые я брал именно поэтому. Сегодняшнюю дыру они не закрывают вовсе; завтрашнюю закрывают целиком. Как говорили восточные мудрецы: «Лучшее время, чтобы посадить дерево, было 20 лет назад, а второе лучшее время — сегодня». Так и буду действовать, иначе через пару лет мне снова скажут «присылайте, мы переработаем», и я снова буду сидеть и слушать.

Мысль скопировать перегонную установку Талантом я отбросил ещё в Угрюме. Моя Трансмутация оружейная по своей природе, установка не оружие, и на этом вопрос закрыт.

Была и третья дорога, и я честно её обдумал, допивая чай. Взять силой — предпочитаемый мною вариант, и до сих пор этот способ ни разу меня не подводил. Я рассмотрел и отбросил его в четыре удара сердца. Баку — Бастион, а не княжество. Хан сидит в том самом совете глав Бастионов, где меня в этом году едва не подвели под карательную экспедицию Арбитров, и где мне до сих пор поминают Белгород. Второго такого подарка мои враги ждут с осени, не расходясь.

Джеванширов взял чайник и наклонил его над моим стаканом. Из носика не пролилось ничего.

— Пустой, — он со вздохом поставил его на место.

Разговор был окончен, и объявили мне об этом вежливее, чем где бы то ни было за последний год.

Провожал он меня сам, до самых дверей, и на пороге подал сухую руку.

— Приезжайте весной, — хан задержал мою руку в своей, — за буровыми. И вообще приезжайте. Я покажу вас порт и сады.

— Приеду.

Это была правда.

До машины я шёл через двор, прикидывая, из какой строки бюджета придётся вынимать деньги на буровые на фоне проводимых реформ. Выходило, что придётся затянуть пояса. Промысел без разведки не начнётся никогда.

Топливо я просил всерьёз и взял бы всё, что дали, только ехал я не за ним. Ответы можно было взять лишь в этой комнате, и увёз я целых два. Первый: прямой дороги нет и не будет, вся она ведёт через Астрахань, и сказано это самим Ибрагимом. Второй: нейтральным хан значится только на бумаге. Пока мои княжества зависят от чужого вентиля, такое положение дел его устраивает, и несколько отказов подряд без единого встречного предложения сказали мне это яснее любого признания.

Дверь в Баку не была заперта. Она просто вела в Астрахань, и другой у меня не осталось.

Третью неделю января в Астрахани держалась зима без снега. С моря тянуло стыло пронизывающим ветром. Каким-то образом он пробивал дом насквозь, забирался под двери и в оконные щели, и печи против него толком не помогали. Рейд опустел ещё в ноябре. В дельте до самого горизонта не стояло ни одного судна, серая вода у берега шла мелкой рябью, а на весь громадный порт работали два крана. Зимой Астрахань переставала быть воротами Содружества на Каспий и делалась городом на краю болота, где никто никому не нужен. Князь Аксентий Евдокимович Вадбольский это время года не любил и знал за собой, что в январе принимает худшие свои решения.

Гость приехал в третьем часу пополудни, без предупреждения.

Прислуга доложила коротко: приказчик брянского торгового дома, по делу от Её Светлости Капитолины Григорьевны. Имя он назвал явно выдуманное, рекомендательного письма не привёз, и вообще не потрудился доказать, что послан именно ею. Такую уверенность даёт привычка, что бумаг у тебя не спрашивают, потому что имя твоего покровителя открывает тебе все двери.

Доказывать в принципе нечего и не требовалось: люди от Одоевской приезжали к нему и прежде, действуя точно также.

Спускаясь по лестнице, князь оглядел его и понял, что через сутки не узнает этого человека на улице. Лет сорок или пятьдесят, роста среднего, пальто добротное, каких в городе мещане носят сотнями. Ни бороды, ни шрама, ни приметы, за которую зацепился бы глаз. Двоих таких же Вадбольский держал у себя на жалованье и платил им именно за это, так что характер деятельности незнакомца определил, не дойдя до нижней ступени.

В приёмную подобного гостя не водят, поэтому князь сопроводил его на второй этаж, в тесный кабинет, где обычно разговаривали с подрядчиками. Из мебели — конторский стол, четыре стула и пустой несгораемый шкаф. Чай подали немедленно, и сразу после этого князь запретил входить кому бы то ни было.

Пальто гость снял и повесил на спинку соседнего стула, аккуратно расправив рукава.

— Начну с того, что вы знаете и без меня, Ваша Светлость, — он сел, не дожидаясь приглашения, и сложил руки на коленях. — Великий князь Угрюма остался без топлива. Котово горит с осени, и потушат его нескоро. Новая Письмянка стоит, и вряд ли это поменяется в обозримом будущем. Пермь ему отказала. В Баку он ездил сам, и хан ответил ему то же, что отвечает всем, кто думает исключить из цепочки посредника… Вас.

— Много из этого печатали в газетах, — заметил Вадбольский, придвигая к себе стакан. — Остальное мне и так известно.

— Печатали, — согласился гость. — Не напечатали главного: сколько ему надо и на что. Считается это быстро. Девять земель, железная дорога, гарнизоны, машины Приказов, Стрельцов и армии, тракторы, которые он субсидирует хозяйствам. Всю зиму он возит топливо автоколоннами по восемь-десять цистерн, и платит за каждый километр дороги. Весной он пересядет на воду, потому что баржа берёт за раз столько, сколько колонна возит неделю, и обходится втрое дешевле. Покупает, как известно, он не у вас, а у Казани, Царицына, Твери и у Нижнего Новгорода. Иными словами берёт через третьи руки и с наценкой, лишь бы не кланяться вам лично. При этом все четверо закупают топливо именно у вас.

Князь молчал, отставив чай.

Гость не ошибся ни в одном факте, и возразить ему было нечем. Через астраханские причалы шло всё, что Баку отпускал на север, и порядок этот был старше, чем княжение самого Вадбольского, и никого другого хан к своей нефти не подпускал. Приносило это ровный и предсказуемый доход, ради которого не требовалось ни воевать, ни хитрить.

— Бакинскую нефть на весь север продаёте вы один, Аксентий Евдокимович, — гость впервые за разговор посмотрел прямо на него. И почти не меняете цену, хотя покупателей у вас с каждым годом всё больше.

— Меня эта цена устраивает, — князь повёл плечом.

— Княгиня полагает, что не продавать вовсе иногда бывает выгоднее. Вы меня понимаете?.. Деньгами вы свою часть уже внесли, и ваши заслуги помнят. В этот раз нужны не деньги, а решительные действия.

Произнесено это было ровно, без давления или просьбы: гость не уговаривал и не грозил, а выкладывал факты и давал хозяину дома возможность самому сделать нужный вывод. Вадбольский сразу понял, чего от него хотят.

До сегодняшнего дня он участвовал в коалиции взносами, связями и вовремя сказанным словом, и не стоило ему это ничего невосполнимого. Товар шёл своим порядком, и все покупатели были для него одинаковы, будь то князь Угрюма или Тьмутаракани. В таком прибыльном деле ссориться не с кем и незачем. Теперь от него хотели «поступка», и отвечать за него пришлось бы головой.

Про себя он отметил и другое. Просто перестать торговать нельзя. По бессрочному договору с ханом Астрахань была обыкновенным перекупщиком, а что покупатели делали с оплаченным товаром после, ни князя, ни хана не касалось. Перепродажа не преступление. Доказать, что через Казань бакинская солярка уходит во Владимир, он тоже не сумел бы. Оставалось пригрозить, что впредь он им не продаст, и на этом всё ломалось также: объяснить такой отказ было нечем, кроме собственной неприязни к тому, кому они возят. Сказать это вслух четверым правителям значило объявить на весь Каспий, против кого он играет, и в тот же день лишиться лучших покупателей. Значит, если мешать, то не прямым отказом.

— Что предлагает княгиня? — Вадбольский положил ладонь на стол.

— Первое: вопрос астраханской безопасности перестаёт быть лишь вашей заботой, — в голосе гостя было ровно столько же эмоций, сколько в накладной на сушёную рыбу. — Сегодня вы стоите один, и, если с вами захотят поговорить жёстко, заступиться за вас будет некому. Завтра за вашей спиной окажутся Брянск, Калуга и Рязань. Второе: у вас к владимирскому мальчишке личный счёт, и княгиня об этом помнит. Когда с ним покончат, за старое вы спросите сами, и мешать вам никто не будет.

Князь поднялся и прошёл к окну. Внизу лежал двор: подстриженные на зиму газоны, голые деревья, каменные дорожки между кустами. Взгляд сам пошёл в дальний конец, к южному крылу, и князь отвёл глаза раньше, чем успел что-нибудь разглядеть. Ладонь на подоконнике оказалась мокрой. Он вытер её о штору и постоял ещё немного, глядя поверх крыш на опустевшую бухту, потому что вернуться к столу сразу значило показать гостю, что от окна его отогнало.

Боялся он не Платонова как политической величины, а того, что тот однажды приедет снова. О прошлом разе в доме молчали. Сам он к нему не возвращался. Слов и не требовалось: от каждого упоминания угрюмского выскочки у него деревенела спина, и скрыть это от такого гостя нечего было и пытаться.

За спиной звякнула ложка о стекло. Гость пил чай.

— Компенсация меня занимает мало, — Вадбольский вернулся к столу и опустился на стул. — Занимает другое: что будет со мной, если Платонов дознается, откуда дует ветер.

— Пока вашей руки не видно впрямую, как ему это удастся?.. — гость держал стакан двумя пальцами и на князя не смотрел. — Такие дела начинают расследовать с исполнителя, а исполнитель выводит на того, кто его нанял, и на этом след обрывается. Стоит лишь сделать так, чтобы вас нельзя было связать с посредником, и только.

— А если оборвётся не там? — Вадбольский подался вперёд.

— Тогда за вас, Ваша светлость, будет кому вступиться, — гость наконец поднял глаза. — Княгиня не первая, кому Платонов встал поперёк горла, и не самая сильная из них. Считайте не от Брянска, а гораздо западнее. Больше я вам не скажу, а вы человек умный и сообразите сами.

— Допустим. Мне с этого что?

— Вас не бросят, — гость поставил стакан на стол донышком точно в мокрый кружок, оставшийся от прошлого раза. — Другого дилера у хана нет и в ближайшие годы не будет. Есть и вторая причина. На Платонове уже висит обвинение в военной агрессии против Белгорода. Приведёт он к вам войско, и та ситуация всплывёт вновь, после чего спрашивать с него придут те, от кого он отмахнуться уже не сможет.

Переспрашивать Вадбольский не стал. Имя, произнесённое вслух, связывает обоих, и того, кто его выговорил, и того, кто услышал. Считать князь умел и без подсказки.

До сих пор Аксентий Евдокимович всегда был тем, кто нанимает. Теперь нанимали его самого, а южные обычаи он знал лучше своего гостя, потому что сам не раз прибегал к ним. Если грязное дело раскрыто, хозяин отрекается от своего человека, а тот молчит и платит за всё один. Тремя князь сам так пожертвовал. Капитан речной полиции собирал за него деньги на пристанях у купцов и попался с полными карманами, став жертвой журналистского расследования; управляющий солевым складом участвовал в одной афере и умер в тюремной больнице; третьего князь не помнил даже в лицо, помнил лишь фамилию. Все трое сели молча, и ни один не попробовал выкупить себе снисхождение, сдав его имя, потому что знали, что в таком случае станет с их семьями.

В чужую доброту князь давно не верил, а в чужую корысть верил охотно: она держится дольше приязни и на неё можно рассчитывать. Пока Платонов мешает тем, кто западнее, Астрахань им нужна в качестве исполнителя, и это надёжнее любых слов о вечной дружбе.

— Передайте княгине, что я её услышал.

Гость поднялся и взял пальто.

— Княгиня сочтёт это согласием.

— Именно так.

Провожать его князь не пошёл. Он остался в кабинете и слушал, как внизу хлопнула дверь, как чужой голос сказал что-то извозчику и как застучал под копытами мокрый гравий.

Чай остыл. Вадбольский отодвинул стакан, придвинул к себе чистый лист и стал думать.

Лёд с Волги сошёл в первых числах апреля, и вода поднялась сразу и высоко, залив низкие берега до самых верб. Река своё вернула в первую же неделю. Всю зиму топливо на север тащили автоколоннами, и в низовьях дороги под ними разбило в хлам: чинёные и ровные начинались только за границей земель Платонова, а до неё ещё надо было доехать.

Караван судов вышел из Астрахани, едва началась навигация, и полз вверх по течению уже седьмые сутки. Три буксира, восемь барж, растянувшихся почти на километр. Впереди тянул «Ёрш», старый, коптящий, с надстройкой в облупленной краске, за ним в кильватер шли наливная баржа номер шесть, затем ещё одна такая же и, наконец, сухогрузная с солью.

Юрию Сысоеву шёл двадцать четвёртый год, и это была его вторая весна на корабле. Родом он был из-под Балакова: отец до сих пор ставил там бакены и получал за это столько, что зимой в доме считали каждую копейку. На барже платили втрое больше, при том работа оказалась простая и понятная, и Юрий уже привык, что мокрая униформа к вечеру не высыхает, а к утру делается ледяной.

Гидромантов у хозяина не водилось. Казённые караваны ходили с магами, и те посменно ослабляли встречное течение, отчего судно на излучине шло почти без потери хода; тамошние матросы на стоянках этим хвастались так, будто лично реку за глотку держали. Саратовский купец Мамонов на такое не тратился, поэтому Ёрш выгребал против воды сам, тяжело стуча, молотил винтами и за час проходил меньше, чем пеший по берегу. Команда это знала и ругаться давно перестала.

Работа была расписана и не менялась от рейса к рейсу. Дважды в вахту Юрий обходил палубу, проверял крышки люков и чалки, опускал в горловину мерную рейку и писал мелом на доске у надстройки, сколько она показала, а потом ручной помпой откачивал воду, которой на старой барже набиралось под настилом больше, чем полагалось. Открытого огня на наливной не терпели вовсе. Курить уходили на буксир, в железный кожух за трубой, и водолив Игнат Ефимович Сурков, мужик лет пятидесяти с перебитым носом и вечно простуженным горлом, за папиросу на палубе бил в дыхалку, не разбирая, кто перед ним.

Вахту ночью стояли по четыре часа. Юрий брал вторую и привык, что за это время на реке не случается ровно ничего: чёрная вода, редкие бакены, огни встречного, собачий лай, если берег с деревней близко. За семь суток караван потерял день на косе ниже Чёрного Яра, где головной буксир сел носом в песок и снимался до самой темноты, и ещё половину дня простоял, пропуская вперёд княжеское судно, у которого имелось право первого прохода.

Ужинали в кубрике, кашей с солониной и чаем из закопчённого чайника, который на ходу подвешивали на крюк, чтобы не ездил по столу.

Что везут, знали все. Груз был бакинский, взятый в Астрахани прямо с перевалки, и по накладной шёл казанскому купцу; накладную Терентий, старший из матросов, читал сам, пока водолив расписывался.

— Не дойдёт наша нефть до Казани, — Терентий отставил кружку и вытер губы ладонью.

— Это тебе кто сказал? — отозвался Митяй с верхней койки.

— Никто. Сам слышал, — Терентий понизил голос и оглянулся на дверь с удовольствием человека, который выкладывает чужую тайну. — Я при погрузке в конторе стоял, ждал бумаги. Хозяин с приказчиком говорили за перегородкой так, будто меня там и не было. Тот и говорит: гнать надо быстрее, потому что дальше это пойдёт в Угрюм. Великому князю, то бишь.

В кубрике сделалось тихо, потом Кузьма засмеялся и полез за чайником.

— Померещилось тебе.

— Мне и в прошлом году мерещилось, — не обиделся Терентий. — По бумаге всё чисто: бакинское, куплено в Астрахани, везём в Казань. Вот только дальше бумага молчит, и куда купец это перепродаст, знает один только он.

— Больно ты умный стал у нас за зиму, — Кузьма зевнул во весь рот.

— Умный не умный, а слышал.

— Вот и молчи, раз бумага молчит, — Игнат Ефимович стоял в дверях и слушал, оказывается, давно. — Тебе за что деньги плачены, за груз или за чесание языком?

Юрий нервно закивал и чуть ли не бегом отправился на палубу. Выходило складно: берёт товар не тот, кому он нужен, а посредник, и на каждой перепродаже цена растёт, а в накладной стоит прежняя. Занятно было другое. Про всё остальное на реке узнавали за неделю, кто чей груз везёт, почём взял и кому сдал, потому что река кормит всех, кто живёт на её берегу, и все друг друга знают в лицо. Про это топливо не знала даже собственная команда, и, если бы Терентий не торчал тогда в конторе, не узнал бы никто.

Охрану хозяин нанял в Астрахани, сразу шестерых. Люди подобрались разные и одинаково чужие: двое походили на отставных солдат, остальные были из тех, кого берут на любую работу, где не спрашивают бумаг. Платили им немало, обеспечивая харчами с общего котла. Огнестрела на шестерых было четыре единицы, два дробовика и две винтовки переломки с потёртыми ложами, и надеяться больше было не на что. Вот только стрелять рядом с топливом никто не рисковал, и потому каждый охранник таскал на себе то или иное холодное оружие: топорик, длинный нож, дубинку в оплётке.

Команда их недолюбливала и не трудилась это скрывать. Вставали наёмники поздно, палубу не мыли, к помпе их было не дозваться, и весь день они сидели на кожухе, резались в карты и ныли, что дует. Старший, рыжий, в брезентовом плаще, каждое утро разбирал и чистил винтовку на виду у всех, и Юрий поначалу принимал это за порядок, а после решил, что тому просто нечем себя занять.

На третьи сутки Митяй попросил их подсобить с чалкой, и рыжий, не поднимая головы от карт, объяснил, что нанят не за этим. Игнат Ефимович тогда сплюнул за борт и ушёл в надстройку, ничего не сказав.

— Я вам скажу, что будет, если дойдёт до драки, — начал Кузьма, разглядывая разбитые руки. — Толку от их ружей не выйдет никакого, потому что…

— Не каркай, — оборвал его водолив, и на этом разговор кончился.

Про речные ватаги заговорили позже, когда мимо в темноте прошёл встречный порожняк с двумя фонарями вместо трёх.

— Раньше, бывало, за навигацию два раза услышишь, что кого-то пощипали, — Терентий сворачивал чалку и говорил, не поднимая головы. — Позапрошлым летом на всю реку от Астрахани до Самары стояли три ватаги, и те резались между собой за место, потому что добычи на троих не хватало. Нынче их развелось столько, что счёта никто не ведёт. У Вольска прошлой осенью увели буксир вместе с командой, и не нашли ничего: ни людей, ни железа. Откуда они взялись все разом, чего им дома не сидится, отчего именно теперь — я не знаю, и ты не знаешь, и хозяин наш не знает.

— Ты бы про это на ночь глядя помолчал, — попросил Митяй.

Терентий пожал плечами и больше об этом не говорил.

Ниже Камышина начинался перекат, который чистили третий год и всё никак не могли довести до ума. Большая вода тут не помогала: глубокий проход оставался один, узкий и кривой, между песчаными косами. Бакены стояли по нему так часто, что промахнуться мог только чужой. Караван подобрался сюда в двенадцатом часу ночи.

Буксиры сбавили ход до самого малого. Связки растянулись и потеряли друг друга из виду, и «шестёрка» шла теперь одна между чёрной водой и чёрным берегом; с неё слышно было только двигатель Ерша впереди да редкие гудки с других связок. Правый яр поднимался стеной, высокий и подмытый, с обвалившимся дёрном по кромке, и вода под ним ходила без единого блика. Ветер к ночи упал совсем. Темнота выдалась безлунная и тёплая для апреля, по левому борту угадывалась низкая коса, залитая большой водой по самые кусты, и над ней держался ровный лягушачий хор. Юрий стоял на носу с отпорным крюком, слушал плеск под скулой, считал огни на мачтах и следил за красным бакеном, до которого оставалось метров четыреста. Спать хотелось так, что приходилось переступать с ноги на ногу, чтоб не клевать носом.

Вода у яра шевельнулась, но вовсе не там, где ей полагалось.

Сперва Юрий решил, что оторвало топляк и его несёт вдоль берега. Тёмное пятно под яром разошлось надвое, потом натрое. Это были лодки — низкие, без огней, идущие на вёслах вразнобой и очень быстро. Он насчитал четыре и бросил считать, потому что начал орать, срывая голос и стуча крюком по железу надстройки:

— Слева! Слева идут!

Разом ожила палуба. Хлопнула дверь кубрика, кто-то побежал, кто-то опрокинул ведро, Игнат Ефимович вылетел наверх в одной рубахе и первым делом ударил в сигнальный колокол, отбивая тревогу головному. С Ерша ответили гудком, и толку от него не было никакого: свернуть в узком проходе некуда, разогнаться буксир не успевал, а бросить баржи и уйти он не мог.

— Охрана! — надрывался парень. — Охрана, етить вас, наверх!

Наёмники выскочили поздно. Четверо с ружьями, двое с топорами, они рассыпались вдоль борта, и рыжий, не оборачиваясь, отпихнул локтем сунувшегося следом Митяя. До передней лодки оставалось метров десять. Винтовку рыжий вскинул на ходу, повёл стволом и выстрелил.

Хлопнуло ещё раз, потом коротко и рыкнул дробовик. Юрий стоял в трёх шагах и видел прижатый к боку локоть, щёку на прикладе и то, как рыжий передёрнул затвор и повёл ствол дальше.

Больше выстрелов не последовало.

Лодки сблизились, пока охрана выбиралась из кубрика, и теперь шли под самым бортом, ниже палубы. Рыжий снял палец со спуска, выругался сквозь зубы и повесил винтовку за спину. Остальные опускали стволы следом, один уже перехватывал топор поудобнее, другой тянулся за дубинкой.

Полетели крючья. Один прошёл над головой Юрия и лязгнул о железо, второй зацепился за поручень, верёвка натянулась и загудела. Внизу, под самым бортом, кто-то в темноте ровно и деловито отсчитывал гребок за гребком.

Борт ударил о борт.

Через минуту кровь полилась на палубу под сдавленные крики, проклятья и хруст сломанных костей.

На Волгу пришла война. Ни объявления, ни герба, ни фронта на карте у неё не было, и назвать виновника не мог никто. На том и стояла вся затея: чтобы ударить в ответ, надо сначала знать, куда бить.

Те, кто её начал, придумали всё безупречно.

Вот только противника они себе выбрали неправильно.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.