Второй участок железной дороги сдали в конце марта, и первый состав на Муром я решил проверить сам.

Шли медленно. Машинист не гнал поезд, а перед мостами и вовсе сбрасывал скорость, потому что насыпь была свежая и всю неделю под ней ходила талая вода. Каждые несколько километров состав останавливали, и Фишер, главный инженер наших железных дорог, шёл вдоль состава, а путь под колёсами осматривал отдельно и подолгу. Я не торопил. Человек, чья привычка щупать каждый узел однажды спасла первый рейс, вправе задерживать великого князя сколько ему нужно.

За окном смотреть было не на что, и оттого думалось особенно хорошо. Поля лежали чёрные, с проплешинами ноздреватого снега по низинам, в колеях стояла вода и рябила от ветра. На переезде под Судогдой лошадь шарахнулась от гудка, и мужик повис у неё на узде, ругаясь без злобы. Ещё в прошлом году пугаться тут было нечему.

На прошлой неделе Мишке исполнился год. Ярослава предупредила меня за два дня, будто бы я мог забыть, чтобы успел вернуться из Гаврилова Посада. Мальчишку событие не тронуло совершенно: его занимала пряжка на моём поясе, которую он пытался оторвать.

Мои мысли снова переключились на убаюкивающий ритмичный стук колёс по рельсам. Дорога впервые делала работу, ради которой её и строили. До сих пор чугунка возила щебень сама себе; теперь рельсы дошли до реки, и порожние платформы шли в Муром за первым настоящим грузом. Цистерны с этого дня поедут не по чужим разбитым трактам.

Я смотрел в окно и подсчитывал, во что обошлась зима, прожитая без этой ветки. Итог выходил скверный.

С осени княжество жило на чужом топливе и переплатило за него изрядно, но тут уж ничего не поделать.

Устройство этого бизнеса я знал наизусть, потому что упирался в него каждым ходом. Своей нефти у меня нет, своей перегонки тем более. После отказа Перми и Баку оставалась только Астрахань.

Однако к самому Вадбольскому я не пошёл, и дело было не в пустой гордости. Аксентий Евдокимович — мой явный враг, сторонник Одоевской и человек, замешанный в большинстве криминальных дел юга. Обратись я к нему за одолжением, оно в тот же день стало бы рычагом, на который он давил бы годами.

Дешевле выходило переплачивать, именно так мы и делали всю зиму, перекупая бакинское горючее у Казани, Царицына, Твери и Нижнего Новгорода. Возили автоколоннами по восемь-десять цистерн, под охраной, по зимним трактам. За три месяца перерасход составил сто девяносто одну тысячу рублей.

Злился я при этом не на них. Соседи всю зиму возили мне то, чего я не мог купить сам, и наценку взяли по делу: за хлопоты, за риск и за то, что договор с Астраханью есть у них, а у меня нет. Тверь с Нижним в декабре и вовсе выручили, когда казённые остатки считали по дням. Бесило другое. Всю зиму девять моих земель держались на том, что четверым чужим людям было удобно мне продавать своё горючее, но ведь это могло измениться в любую секунду. Деньгами этого было не поправить: платил я исправно и всё равно оставался просителем.

Доставка по реке существенно упрощала логистику. Баржа берёт за раз столько, сколько колонна возит неделю, и обходится втрое дешевле. При этом в баржу зальют то же бакинское топливо, купленное у той же четвёрки. Вода удешевляла одну лишь перевозку. Как покупал я чужое через посредников, так и буду покупать, только получать начну быстрее.

Чужую цену сбить я не мог. Оставалось навести порядок в том, как это топливо продаётся у меня дома, и вот тут зима дала первый чистый выигрыш.

Конфискованную у Хлудова сеть запровок я в казённое управление не отдал. Как и предлагал Артём Стремянников, их вывели в отдельное предприятие с ценой, установленной государством, которую печатают в газете рядом с прогнозом погоды. Одна такая колонка удерживает цену от роста во всём районе, и в этом её основная задача, а не в получении выручки.

Сперва мне не поверили. Казённое в этих землях веками означало «хуже и с обвесом». Потом приехали, взяв на пробу, потому что дешевле: частные заправки в кризис ломили цену, а наша не двинулась с места, и к марту очереди у бывших хлудовских заправок сделались длиннее. За зиму контора отпустила тысячи литров, окупила себя и воровством пока не отметилась.

На моей памяти это первый случай, когда казна торгует и не крадёт, и ждать, пока он станет последним, я не намерен. Сеть будем растить за счёт её же прибыли, ставя колонки там, где их нет.

Цена, впрочем, только половина дела. Вторая половина — количество, и с ним колонки сделать не могли ничего.

Норма отпуска в одни руки держалась всю зиму. К марту я поднял норму с тридцати литров до сорока и на этом остановился, хотя Германн приносил расчёты и просил снять норму совсем. Топлива от послабления не прибавилось ни на каплю: очередь у колонки просто стала брать по сорок вместо тридцати.

Снять норму насовсем можно только своим топливом. Зимой я взялся за это всерьёз и получил по зубам: всё упёрлось в сроки.

В январе в Баку я подписал контракт на поставку двадцати буровых установок с трубой, насосами и расходниками на год. Хан согласился без торга и почти с удовольствием: буровыми Ибрагим Фаридович торгует со всеми подряд, а перегонное и химическое оборудование не продаёт никому и причин не называет, но загадки в том нет никакой.

Зимой я поставил себе две задачи разом и по обеим путь оказался длинным.

Сперва начали разведку. Буровые куплены, а бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет вовсе. Поисковые партии шли по косвенным приметам: старые горные записи, выходы породы, мужицкие рассказы про ключи, где вода горит. Всё это сужает поиск до определённой территории, а место под скважину называет только геомант-нефтяник, маг земли, умеющий читать пласт под ногами.

Ветвь редкая, и вот почему. Нефть частенько залегает глубоко, от одного до трёх километров, а дар сам собой расходится сферой, и вниз от него доходят крохи. Чтобы достать, его собирают в луч, и держать этот луч на паре километров учатся годами. Верхний слой видит любой маг земли. Дотянуться до пласта могут считаные десятки во всём Содружестве, и все давно расписаны по чужим промыслам.

Я и сам мог бы пройти эти поля и прощупать их насквозь. Только дел у меня зимой хватало и без того, поэтому искать я поставил других, а геомантов перекупал поодиночке, за двойные ставки. Набрал вдвое меньше нужного. Оттого половина партий всю зиму просто ждала приписанного к ним мага, и к началу апреля не было ни одной обнадёживающей пробы.

Вторая работа — школа. Найди мы нефть завтра, гнать из неё топливо будет некому: инженерно-химической школы в княжестве нет и никогда не было, потому что переработке здесь учил один Баку. Собирать её начали с нуля: ищем химиков за границей, отбираем своих выпускников, переманиваем у чужих Бастионов. Расход без отдачи на годы вперёд, и называть это надо именно так.

Буровые и нанятые на год бакинские мастера, которым положено учить моих людей на живой скважине, придут на следующей неделе по той самой воде, к которой я в эту минуту ехал.

Год-полтора минимум до первой своей нефти. Я пересчитал этот расклад трижды и каждый раз получал то же самое. Терпения мудреца во мне от этого не прибавилось.

Пока своя нефть оставалась делом будущего, ближайшая надежда была на чужой готовый завод, до которого рукой подать. Ради него я и поехал в феврале в Альметьевск.

Цепочку от скважины до цистерны там сообща держат трое. На Ромашкинском месторождении возле Альметьевска расположены скважины князя Тенишева. Бугульминская марка маркграфа Урусова прикрывает подступы со стороны степи, а купеческий совет Карима Усманова в Новой Письмянке отвечает за перегонку, склады и вывоз. Старый Адель Рустамович Тенишев умел не доводить конфликты до разрыва; летом он слёг, лекари не обещали, что он доживёт до весны, и всем стал распоряжаться его старший сын. Марат отцовских договорённостей не признавал и полез пересматривать доли, переругавшись с отцовскими партнёрами. Установки выработали ресурс, капитальный ремонт откладывали дважды, а двое из трёх отказывались выделять на него деньги, и завод стоял.

Я приехал в вотчину Тенишева вместе с Георгием Световым, причём нарочно в тот день, когда наследник был в отъезде.

К умирающему хозяину чужого в дом не пускают, и мне это объяснил начальник охраны, который не побоялся встать в дверях.

— Проведи нас к князю, — обронил я. — Он нас ждёт.

Голоса я не повышал. Императорская воля не нуждается в громкости, она вообще ни в чём не нуждается, кроме приказа. Мужчина отступил раньше, чем понял, что сделал. Затем махнул рукой и охрана разошлась, поглядывая на начальника. Никого не тронули пальцем.

Адель Рустамович лежал в спальне при задёрнутых шторах, и первым, что я увидел, была его рука на одеяле, сухая и жёлтая, с проступившими костяшками. Знаменитые его чётки из чёрного янтаря лежали рядом. Он их не перебирал, просто не имел достаточно сил для этого.

Что с ним, я узнал, стоило Светову коснуться князя. Лекари называли это гемолитической желтухой и растолковывали просто: кровь убивает сама себя. Полгода тело разрушало собственные красные тельца быстрее, чем успевало делать новые. Отсюда и желтизна, и то, что человек, у которого ничего не болело, под конец не мог ни поднять руку, ни говорить.

Георгий, недавно подобравшийся вплотную к границе ранга отделявшей Магистра третьей ступени от Архимагистра, приступил к делу.

Целительство такого уровня — незабываемое зрелище, и оно стоит того, чтобы смотреть не отрываясь. Светов опустился на колени у постели больного и положил обе ладони старику на грудь. Комната переменилась раньше, чем он закрыл глаза. Воздух загустел и загудел на низкой ноте, от которой заныли зубы, а пламя в лампе вытянулось в белую нитку и легло набок, хотя окна стояли закрытыми наглухо.

Следом хлынул свет.

Выступил он не из ладоней, а из-под них, изнутри, и был тёмно-красным, как уголь под слоем золы. Сквозь кожу проступила вся сетка сосудов, до последней нитки на висках и на кистях, и по ней от груди к рукам и ногам двинулось живое зарево. Тело светилось насквозь. Рёбра проступали внутри этого свечения чёрными полосами, и под ними было видно, как работает сердце.

Первые полчаса свет держался мутным, с жёлтой подпалиной по краям. Потом Светов принялся выжимать болезнь наружу, и она пошла. На коже выступила испарина цвета ржавчины, в комнате запахло горячим железом, и старуха-домоправительница трижды меняла под хозяином полотенца и уносила их, не глядя.

Стоило это дорого по энергии. К исходу тридцати минут гул сел на полтона ниже, зарево задрожало и стало рваным, а пот шёл у Георгия по вискам, как у грузчика в конце смены. Дважды он просил воды, и его поили из кувшина, потому что рук он так и не снял. К концу часа у него пошла носом кровь; он мотнул головой, стряхнул её на пол и работать не перестал.

Кончилось всё разом. Свет схлопнулся внутрь, темнота ударила по глазам больнее, чем било зарево, и в тишине сделалось слышно, как трещит фитиль. Больной задышал ровнее, потом глубже, потом закашлялся, и это был первый живой звук, который он издал.

Мастерство я уважаю в любом ремесле, и работа была проведена высшего разряда.

Поднявшись на нетвёрдых ногах, Магистр третьей ступени пообещал: «Через полчаса сядет сам, к вечеру пойдёт. Кормить понемногу», — и уснул в кресле у окна, не дойдя до комнаты, которую ему предлагали.

Ошибся он в лучшую сторону. Старик сел через четверть часа.

В курс дела я ввёл Аделя Рустамовича по-быстрому и жалеть не стал. Правитель должен узнать первым, что за полгода его болезни сталось с промыслом, заводом и клятвой, которую он давал проверенным партнёрам. Слушал он в кресле, укрытый пледом до пояса, и к середине рассказа взял чётки. Пальцы принялись перебирать бусины. На фамилии Гагарина сбились.

— Где сейчас Марат? — пальцы остановились на камне.

— В Новой Письмянке вместе с Урусовым и Усмановым.

По информации, добытой Коршуновым, наследник днём отправился в Нижнекамск, а вечером должен был встретиться с отцовскими партнёрами для обсуждения некого делового предложения. Их оно должно было застать врасплох. Мне же цель встречи была хорошо известна, благодаря завербованной Родионом горничной, которая стала свидетельницей любопытного разговора по магофону.

— Успеем, — большой палец Тенишева сдвинул камень.

Ехали втроём. Светова усадили в машину, и за всю дорогу он ни разу не открыл глаз.

Совещание шло в конторе купеческого совета, которая формально принадлежала всем троим. Марат сидел во главе длинного стола под зелёным сукном, по правую руку от него расположился саратовский князь Гагарин Александр Поликарпович с нотариусом и двумя стряпчими, маркграф Урусов, как всегда, сел лицом к двери, а торговый старшина Усманов держал перед собой счёты и молчал с лицом человека, которому пытаются продать гнилые помидоры.

Замысел наследника не отличался особой хитростью. Марат вёл дело к тому, чтобы Гагарин выкупил доли маркграфа и торгового старшины и стал единственным его партнёром вместо двух неудобных. Саратовский князь два года подбирался к перегонному делу и искал выход на Письмянку, так что предложение само шло ему в руки.

Когда в помещение вошёл Адель Рустамович, все остолбенели. Шёл он сам, без палки, в парадном тёмном костюме, и борода его была подстрижена. Урусов поднялся первым, за ним встал Усманов, уронив счёты. Стряпчие с горестными минами осознали, что сделка сегодня не состоится, и бонуса за подписанный договор можно не ждать.

Один только Марат не встал.

Я не сводил с него глаз: всё остальное в этой комнате уже перестало иметь значение. Сын увидел прежде больного отца на ногах, и первое выражение, что пробежало по его лицу, к радости не относилось. Себя он на этом уличил, и стыд его обжёг. Секунда на это и ушла, и поднялся Марат позже всех. Паузу засёк каждый за этим столом.

По информации Коршунова отца он лечил честно: сперва своими лекарями, потом приезжими, и приговор старику вынесли именно они. Целителя нужного ранга Марат достать не мог, таких мало, гильдейские разгромлены, прочие прикормлены сильными родами. Вина его была не в бездействии, а в том, что он поверил приговору раньше срока и перестал искать. Полгода он не столько ждал отцовской смерти, сколько привыкал быть хозяином, и, насколько я мог судить, привык на отлично.

Изучая его лицо, я уверился, что отца он любил, а за полгода полюбил ещё и власть, и в ту минуту это сказалось. Стыд был настоящий, тут ему не откажешь. Сам он объяснил себе просто: сорвался один раз, с кем не бывает. Никакого срыва не было. Человек переменился и себе заметил это слишком поздно.

Главное же, я сделал то, чего он не смог, и это для княжича оказалось обиднее вдвойне.

В чужую семью я не полезу. Адель Рустамович разберётся с сыном сам, и решать тут будет характер старика, а не мои желания.

Гагарин пересчитал новую расстановку за минуту, и я видел, как он это делает: дважды провернул кольцо на правой руке, снял очки и протёр. Долю выкупить уже не получится. Он остался ни с чем.

Скандала не вышло, угроз тоже. Саратовский князь имел репутацию человека, который не воюет дружиной, он давит правом и казной, а тут надавить стало нечем. Он первым поздравил старика с выздоровлением, коротко и без заискивания в голосе, а в дверях, поравнявшись со мной, остановился.

— Завод как стоял, так и стоит, — очки он так и не надел, а глядел мимо меня, в окно. — А князь теперь вам должен. Посмотрим, как ему это понравится через год.

Я промолчал, и он вышел, не дожидаясь ответа. Из всех, кто сидел за тем столом, понял всё до конца он один. Я поймал себя на неприятном уважении к сухопарому крючкотвору из Саратова.

Марат потерял возможность тормозить ремонт, и деньги на него вскоре будут собраны со всех трёх партнёров. Вторая причина простоя никуда не делась и Альметьевску не подчинялась: Баку по-прежнему не слал ремонтных бригад.

Всю зиму Коршунов искал имя того, кто тормозит ремонт. Имени он не нарыл, лишь общее направление. Задерживают заявку не в канцелярии и не в бухгалтерии, нить уходит выше, к самому хану. Твёрдых доказательств не имелось, лишь кое-какие обмолвки и мелкие нестыковки.

Мои мысли переключились с прошедшей ситуации в Альметьевске на другую тему. В конце января Германн Белозёров положил передо мной расчёт компенсаций помещикам, сделанный межевыми комиссиями.

Февраль ушёл на подготовку. Комиссии работали на износ, годных и честных землемеров втрое меньше нужного; при каждой стояла пятёрка солдат с офицером, а впереди по деревням шли выездные судьи, чтобы запуганный мужик знал, к кому идти, раньше, чем к нему придут с договором.

Первого марта указ вступил в силу.

Вблизи это выглядело почти буднично. Комиссия приходила в деревню, мерила и делила землю по дворам, и каждый из них расписывался за свой надел на отдельном листе. Лист и есть вся реформа: пока он не подписан, мужик по-прежнему живёт на барской земле.

За первый месяц случилось всё, что я предугадал, когда объявлял указ. Ошибся я только с размахом.

Комиссии совершали ошибки. Мерить приходится быстро, землемеров не хватало, ошибались и в пользу казны, и против неё, и первое злило меня сильнее: обиженный мужик пойдёт не в суд, а к соседу чесать языками через плетень, и через неделю все окрестные деревни будет знать, что княжеские людишки мухлюют и хитрят.

Во многих деревнях произошло аномальное количество пожаров. Помещики, у которых указ забрал дармовые руки, отыгрывались на подписавших первыми: горели дома, сараи и стога у самых расторопных дворов. Расчёт старый: подписавший должен стать в деревне не примером, а зловещим предупреждением. «Хочешь закончить так же? Тогда подписывай бумажку». Кое-где занялось и с обратной стороны: мужики, решившие, что теперь можно всё, пустили красного петуха на барский двор.

В сорока с лишним деревнях не подписали ни единого листка. Механизм везде один: староста кормится с барской руки и передаёт мужикам господское предостережение, а священник добавляет с амвона, что земля дана Богом барину и брать её грех. Против княжеской бумаги это работает лучше любой угрозы, потому что она далеко, а те двое рядом.

Поджигателей я велел судить вместе с помещиками, которые их послали, публично. Снимать суд я поставил людей Суворина. Другого способа объяснить деревне, что государь сильнее и старосты, и его покровителя, я не знаю: надо показать ей барина, который утратил безнаказанность.

Случилась ещё одна афера, и она мне почти понравилась. Землю попробовали скупать у вчерашних крепостных через подставных лиц: подойти к мужику, который надел получил только что, а денег не видел никогда, дело нехитрое. Разбилась схема о мой же указ, потому что дворянин, не попавший в земельный разряд, землёй владеть не может. Скупщики остались с бумагами и без формального права на землю. Разрядный приказ поймал попытку и показал её при всех, и впервые стало видно, что две мои реформы согласованно работают друг на друга.

Другая сторона того же дела касалась не мужиков, а тех, у кого их отобрали. Докладывал сам глава Разрядного приказа Полетаев. Доклад вышел хороший, грамотный: Сергей Михайлович честно развёл сделанное и обещанное, а не выдал прогноз за итог.

Поскольку к началу марта указ уже поделил дворян по собранным за прошлые годы данным на служилых и земельных, оставалось только считать явку: сколько из тех, кому выпало служить, записалось в армию или Приказы.

Дворянство после указа разделилось на земельное и служилое дворянство. Аристократов, которые сами успешно управляют своими прогрессивными помещичьими хозяйствами, оказалось семнадцать процентов. Ещё тридцать восемь доверили свои земли управляющим, и эти разошлись надвое. У двадцати двух процентов хозяйство работало, и они остались земельными. У шестнадцати процентов управляющий разворовал всё, и служить пошёл хозяин, а не он. Сорок пять землю не видели годами и знали о ней только то, сколько она приносит. В итоге земельных дворян вышло тридцать девять процентов, служилых шестьдесят один. Морозов предсказал эти доли ещё осенью и ошибся на два процента.

Срок постановки на учёт истёк первого марта, месяц назад. Титула пока не лишён никто и лишён быть не мог: дела по неявившимся только заведены, каждое разбирается поимённо в суде, и первого решения раньше начала мая ждать не следует.

Из служилых дворян явилось к сроку и записалось на службу примерно восемьдесят пять процентов из ста. Это больше, чем я закладывал, и причина проста: титул — единственное, что у этих людей осталось после того, как они потеряли земли и крепостных крестьян.

Явка вскрыла перекос, которого я не ждал: в гражданскую пошло вчетверо больше, чем в военную. Приказная должность ближе к дому, не требует ни специальной выучки, ни готовности принимать риск, и с неё не выносят вперёд ногами. Военный приказ недобрал солидно, и Уланов сказал об этом вслух, без обиняков. Спорить я не стал. Сословие, которое веками объясняло свои исключительные права готовностью встать в строй в случае войны, при первой же возможности выбрало канцелярию, чтобы вечерком возвращаться в родное поместье к вину, бефстроганову и мягким простыням. Если это не диагноз всему сословию точнее всякой аттестации, то я не знаю, что это.

Оставшиеся пятнадцать процентов разбираются по одному: кто-то отпадёт из-за смерти, тяжёлой болезни или застрявших бумаг, кто-то явится с опозданием и получит взыскание, кто-то тянет сознательно в расчёте, что до него не дойдут руки. По оценке Полетаева титула к лету лишатся десять-пятнадцать человек из ста, и это будут не самые бедные и не самые тихие.

Попытки обхода всплыли сразу, потому что делались они второпях: срок стоял на первое марта, а на убедительную подделку нужен не один месяц. Способов насчитали три, и ни один не был настоящим обходом: люди проверяли, чего стоят мои указы. Одни дворяне помечали сделку с землёй задним числом — до заморозки подобных сделок, чтобы узнать, глядит ли кто на даты. Другие заявляли успешное хозяйство, которого межевые комиссии у них не видели, и ждали, поднимут ли в приказе списки. Третьи несли справку о неизлечимой болезни, препятствующей службе, от покладистого лекаря и смотрели, дойдут ли руки до самого лекаря. Дел набралось сорок семь, суды шли со скрипом, но шли.

Оставалось теперь ждать первой аттестации, назначенной на первое сентября, когда многие уважаемые носители голубой крови поймут, что формально числиться на службе не получится. Придётся пахать.

Тем, ради чего всё затевалось, я доволен. Приток служилых закрыл дыру, которую зимняя ревизия только обнажила: двадцать шесть воевод я отправил в отставку за негодность, двоих отдал под суд, а ставить на их место было некого. Теперь есть. Годных немного, большинство потянет разве что на писарей и младших офицеров, зато на местах теперь люди, а не мёртвые души.

Те из пятнадцати процентов, кто тянет сознательно, будут искать, к кому прислониться. Искать им долго не придётся: враги мои зимой без дела не сидели.

Пермский князь оказался умнее, чем я думал осенью, и это неприятно. Абамелек-Лазарев — один из двоих, у кого своя нефть и своя переработка разом. Значит, и один из двоих, кто мог продать мне топливо мимо Астрахани. Осенью он отказал, задрав цену втрое и соврав, что свободных объёмов нет, и всю зиму выдерживал меня, как коньяк в бочке, в полной уверенности, что к весне я явлюсь сам и соглашусь на любые его условия. Ждёт он до сих пор.

Зиму он потратил на два хода. Пошёл к Одоевской, чего прежде себе не позволял, потому что ни в чьих коалициях не состоял из принципа и этим гордился. И взялся прибирать окрестные мелкие княжества, у которых своей нефти нет, а зима выпала настолько же тяжёлая, как и у всех. Человек, сорок лет собиравший вотчину, не кланяющуюся ни Баку, ни Бастионам, теперь сам берёт за горло тех, кто послабее.

К январю закончилось и липецкая войнушка. Войной её назвать не повернулся язык, учитывая, как она прошла. В ноябре воронежский падальщик Дашков перешёл границу с наёмными ротами, прикрывшись защитой соотечественников, и это была первая открытая война поглощения за тридцать с лишним лет. Считать Роман Михайлович умеет: богатейшая казна, слабая дружина, умирающий Вельяминов и грызущиеся у постели наследники. К началу года он взял липецкие земли целиком, вместе с домнами и долгосрочными контрактами на поставку железа.

Наследники бежали за территорию княжества и по слухам готовили иск в арбитраж. Правда, в Переславскую Палату с жалобой на войну не придёшь, она разбирает хозяйственные споры, и остаётся обходной путь: требование не о наказании за нападении, а об утраченном имуществе.

Соратники мои за зиму сделали немало.

Анфиса отработала первую полную зиму по своей методике, и вышло у неё лучше, чем я ожидал. Маг поднимается в ранге не выслугой, а испытанием, и оно калечит и убивает: человека ставят один на один с собственным страхом, и кто не выдерживает, тот срывается. В прошлом году Орден допустил сто двух рыцарей, сорвались тридцать восемь, семеро остались калеками, двое погибли. Этой зимой из ста восьми сорвались лишь девятнадцать, калекой не остался никто, погиб один. Цифры эти я перечитал дважды, и главное в них не сами показатели. Через её дюжину помощников за зиму прошло больше рыцарей, чем она прежде вытягивала за год в одиночку, и вели их не Эмпаты с Талантом, а обученные люди. Она фактически перестала быть бутылочным горлышком для целого комплексного процесса. К весеннему выпуску Академии наставники готовы, и мальчишкам для Стихийного погружения придётся общаться с набившими руку помощниками.

Докладная Дитриха превратилась в моё решение. У Ордена открылась своя кафедра в академии Угрюма. Прошли первые лекции и практические занятия. Имелось много шероховатостей, куда без них, но никто не пострадал.

Обучение одарённых Стрельцов боевой магии в монастыре также продолжалось. Первый набор учится до сих пор и совмещает это дело со службой, потому что настоящего мага так быстро не сделаешь. Учат самому нужному, чтобы поручать им то, ради чего раньше дёргали рыцарей. Из этого набора Долматов и отбирает людей себе в отряд.

В кадетских корпусах за зиму сквозь ритуал Трувора прогнали ребятишек, что позволило выявить наличие дара и определить стихию. После побега кадета Артёма Генадьева за мечтой я велел провести обряд везде разом, чтобы не гадать, сколько ещё мальчишек не знают, что скрывает их кровь. Одарённых нашли и записали в особый реестр. После завершения базового обучения многие из них отправятся в Академию.

Штаб Стрельцов всю зиму закрывал белое пятно, которое сам же осенью и обнаружил. Когда донесения всех полков свели на одну карту, четверть её оказалась пуста: полгода корпус смотрел на большую воду, где стояло рыбинское гнездо, а часть Водяных после его разгрома ушла по дну в притоки и мелкие речки, где нет ни маршрутов, ни дозоров. Видеть тварей под водой позволяют буи барона Арсеньева, только каждый буй закрывает один пятачок воды, и место для него надо знать заранее. Зимой на воду не выйдешь, поэтому штаб опрашивал бакенщиков, рыбаков и паромщиков, поднимал старые лоции и перебирал документы за три года. Вышла карта догадок, и по ней весной пойдут промерять. Работа не героическая, зато к открытию воды никто не будет тыкаться наугад.

Вскрытые во время ревизии хищения в арсеналах закрыли. Срок на устранение истёк, список опоздавших у меня, решения по ним уже приняты.

Округ, порученный Ракитину пока что оправдывал себя. До декабря каждое воеводство в Пограничье сидело само по себе: у одного патроны, у другого люди, а свести это мог только личный приятель через две деревни. Руслан Варламович так и делал, помогая соседям без всяких на то прав. Зимой дружины четырёх воеводств впервые сработали как одна: тревогу передали по цепочке деревень, помощь пришла без переписки с Угрюмом, и то, что раньше делалось в качестве одолжения, стало делаться по доверенному ему чину. Значит, такие округа встанут по всему Пограничью во всех девяти землях.

Культ Бездушных, выявленный в северных деревнях, за зиму не дал о себе знать ни разу. С осенних Глухарей, где нашли обезлюдевшие дворы без следов борьбы, подземную камеру с письменами, кострище и тёплого костяного идола, не всплыло ни одной новой точки. Синеус искал тихо, через своих людей и свой архив, и не нашёл ничего. Испанец-психометрист перетрогал всё, что оттуда вывезли, но конкретных зацепок, позволяющих найти виновных, не получил. Молчание это меня не успокаивало: деревни исчезали годами. С чего бы им перестать именно теперь?..

Белгородский княжич Пётр Юсупов по донесениям Коршунова отправился учиться в тверскую Академию. Больше о нём информации не поступило.

Поезд сбавил ход, и за окном пошли муромские предместья.

Своих подходящих судов у княжества нет, поэтому топливо повезут на наёмных наливных баржах по договорам, заключённым в феврале и марте.

На причале меня ждали трое: старший из судовладельцев, грузный, в добротном пальто, и двое помоложе, при нём. Под откосом стояли баржи, облупившиеся за зимнюю стоянку, и на ближней конопатили шов.

Как обговорили основные детали, я предложил простую вещь.

— Ставьте на караваны мою охрану, — я кивнул на баржи. — Бойцов, за мой счёт. Ваши люди пусть возят груз, мои пусть его стерегут.

Старший подумал ровно столько, сколько требует вежливость.

— Благодарю, Ваше Высочество, — поклонился он, но в поклоне не было ни капли согласия. — У нас всё налажено. Люди свои, ходим этой водой не первый год, охрана при караванах проверенная. Ни к чему вам лишний расход.

Река всю зиму простояла подо льдом, и происшествий не случилось по понятной причине: по ней никто не ходил.

Двое помоложе покивали, глядя в сторону.

Настаивать не стал. Заставить их я мог, договоры позволяли надавить, а нежелание купца ничего не значит против воли Великого князя; вот только человек, который стережёт чужое из-под палки, стережёт его плохо. К этому разговору я вернусь позже, если появится необходимость.

С судов под крики рабочих начали переливать прибывшее топливо.

Германн пришёл с папкой в середине апреля, через две недели после моего возвращения из Мурома. Стояла та угрюмая пора, когда снега уже нет, а зелени ещё нет, и город из верхних окон поместья выглядел серым и мокрым. По двору таскали доски. Где-то на соседней улице с утра долбили ещё не отошедшую землю под фундамент, и стук доносило ко мне всякий раз, когда ветер заходил с той стороны.

Бумаги казначей раскладывал на столе всегда одинаково: сверху итог, под ним расшифровка, а ниже то, из чего она собрана. Привычка удобная. Можно посмотреть только результат или при желании закопаться в цифры, его подтверждающие. После осеннего дела с топливными хищениями он работал ещё старательнее и точнее, и верю я ему теперь больше, чем до этого. Коршунов дожидался своей очереди у окна и в чужой доклад не лез.

— Перевозка подорожала, Ваше Высочество, — казначей остался стоять и тронул перстень. — Фрахт с открытия навигации вырос почти в полтора раза. Статья бюджета на доставку топлива свёрстана в прошлом году, по старой ставке, а на нашем объёме набегает столько, что разницу до осени я буду брать из других статей, и вам это не понравится. И то если тариф больше не тронут, — мрачно подытожил собеседник.

— Тронут, — я подвинул к себе верхний лист. — Самое благоприятное время для купцов на фоне общего дефицита.

— Тронут, — согласился он.

Причину он назвал сразу, и она оказалась проще всего, что я успел напридумывать. На баржи начали нападать, и судовладельцы, не став ни жаловаться, ни ждать разбирательств, наняли охрану и заложили её цену в доставку груза. Стоили бойцы относительно недорого, зато большая часть расходов набежала у страховщиков, трезво оценивших риски. Те ведь считают не ружья на палубе, а вероятность того, что придётся выплачивать страховку за утраченный груз, и за две недели навигации она переменилась. Прежде в страховой полис шли найденная днищем мель, пожар и мелкое воровство, теперь угон целиком, с судном и грузом.

В итоге страховщики задрали ставку, а владельцы судов тут же перезаложили её в тариф. Дальше механика шла честная до отвращения. Фрахт оплачиваю не я, а покупатель топлива на бумаге: мои владения в этих бумагах не стоят нигде. Судно нанимает казанский, тверской, нижегородский или царицынский купец, представляющий интересы своего правителя, пристань в договоре стоит их же, и в Астрахани грузоотправитель в накладной видит ровно это. Я же компенсирую покупателю на бумаге и стоимость груза, и его доставку, и всё это с наценкой. Причём плачу авансом, потому что на иных условиях топливо мне перепродавать отказались. Даже тверская княгиня Разумовская, с которой установились вроде бы неплохие отношения.

Отдают втридорога, потому что покупают топливо в Астрахани по действующим договорам, где зафиксированы их объёмы. Каждый из них берёт свою норму, сверх неё ему в такой год на фоне кризиса не нальют, и мне достаётся ровно то, что они соглашаются отрезать от себя. Теперь к их наценке прибавились охрана и страховка: плачу и за целую баржу, и за пропавшую.

— Что взяли у меня? — спросил я.

Германн перевернул следующий лист и повёл пальцем по строке.

Ночью на восьмое апреля караван шёл ниже Камышина. Три буксира тянули восемь барж, растянувшихся почти на километр, и в узком проходе связки потеряли друг друга из виду. Этим нападающие и воспользовались. Из головной связки увели буксир с обеими наливными баржами, отцепив и бросив сухогрузную с зерном, что перегородила реку, лишив остальные буксиры с охраной возможности преследовать разбойников.

Три тысячи тонн бакинского горючего, моего в среди этого было было треть, остальное шло казанскому и тверскому покупателям: судовладелец нижегородский, и вёз он разом для всех, кто заплатил за плечо. В Нижнем связку разбивали, тверское уходило Волгой дальше, моё сворачивало Окой на Муром. По накладной моя доля также числилась за казанским купцом, и на нём бумажный след кончался, а переход к новому хозяину оформляли потом и задним числом.

— Сколько сделали выстрелов? — уточнил я.

— По рассказам выживших, всего несколько. Двоих охранников потом нашли убитыми, матросов и четверых бойцов подобрали с берега ниже по течению — выпрыгнули за борт, как началась резня. Нападавших описать толком не смогли. Показания снимал местный следователь. Копия у Родиона Трофимовича.

Столько выстрелов — это не попытка обороны, а фарс. Струсили, решил я. Злость поднялась ровная и сухая, как всегда, когда человек берёт деньги за работу, которую делать не собирался.

Насторожило меня другое. Взяли не груз, а судно с грузом, и увели так, что искать нечего. Целый буксир с двумя баржами надо куда-то деть: спрятать в затоне, перебить номера, смастерить фальшивые документы на груз, а потом найти на всё это покупателя, который возьмёт три тысячи тонн горючего вместе с чужим железом и не станет задавать лишних вопросов. Обычной ватаге такое не по силам. Так работает организованная опытная банда.

Зимой у меня ведь тоже воровали и немало. Только там я знал, с кого спрашивать: колонны шли по тракту, охрану на них ставил я сам, и нашёлся конец, за который можно потянуть. Дело не в реке и не в разбойниках, а в том, чьи люди охраняют груз. На суше они принадлежали мне. На воде и суда чужие, и люди.

Коршунов подступил, когда Германн вышел.

— Скажу сам, пока вы не спросили, Ваше Высочество, — начал он, положив передо мной сводку. — Бьют не только нас. Бьют всех подряд.

Он был прав, и цифры это подтверждали. От Астрахани до Самары за две недели навигации набралось тридцать одно нападение. Брали всё подряд: зерно, соль, кровельное железо, лес, два раза пассажирский пароход, на котором пощипали какую-то купеческую свадьбу. Единого почерка или охоты именно на меня в этих цифрах я не увидел, и читалось всё это как обычный речной разбой, только гуще, чем прежде.

Он дал мне дочитать столбец и только тогда достал из-под сводки второй лист, исписанный от руки.

— Наливных барж из тридцати одной, подвергшейся нападению, было девять, — он повёл пальцем вниз по колонке. — Ваших четыре.

Я посчитал сам. Караванов с горючим по Волге идёт много, моих среди них меньше половины.

— Что в остальных трёх?

— Мелочь. Дважды сняли бочки с палубы, один раз отбились на ходу у Чёрного Яра. Мелкий разбой, по сути.

Значит, всерьёз работали единожды, а это ещё не почерк.

— Насколько увеличилось количество нападений вообще?

— Втрое против того же срока прошлой навигации, — Коршунов не стал смягчать ситуацию. — И вот тут скажу честно, Прохор Игнатич: не понимаю. Ватаг развелось больше, чем река может прокормить. Разбой — промысел с нехитрой арифметикой, лишние рты в нём не держатся, а тут их девать некуда. Значит, кормит их кто-то другой, и это вовсе не река.

Он положил передо мной вторую сводку и характерно покосился на неё, мол, глядите, что творится.

Так… На средней Волге речные ватаги взялись за хозяйство самарского князя Аничкова. С открытия навигации сожжены два причала, разграблены четыре его хлебные баржи, обстрелян пароход у элеваторной пристани. Началось это вскоре после того, как Ростислав Данилович отказал князю Киндякову в союзе, по факту, не пошёл под его руку. Прямой связи разведка не нашла, доказательств не добыла, и в сводке стояло ровно то, что известно, без выводов.

Сложить два и два я умею. Только тут арифметика не сходилась: против Аничкова наняли бы тех, кто разбойничает на средней Волге, а жарко стало по всей реке, от Казани и до самой Астрахани. Да и не моё это дело. Самарский хлеб мою землю не кормил, воевать за чужие причалы я не собирался, и кому Ростислав Данилович перешёл дорогу, меня касалось мало.

Я скользнул взглядом по строке и, отложив лист, поднялся, прошёл к стене с картой и посмотрел на реку, по которой сейчас шло почти всё горючее девяти моих земель. Астрахань, Царицын, Камышин, Саратов, Сызрань, Самара, Ставрополь-Волжский, Симбирск, Казань, Нижний Новгород, потом Окой до Мурома. От того, дойдёт баржа или её ночью уведут в протоку, зависело, будут ли ходить поезда между Угрюмом, Владимиром и Муромом, и будет ли на чём гонять патрульные машины по заставам. Держалось это на наёмниках, для которых мой груз был чужим добром.

Решение я принял, не отходя от карты.

— Поставим на караваны свою охрану, — я провёл пальцем от Астрахани до Мурома. — Так будет надёжнее.

— Чужие люди на барже, Прохор Игнатич, — Коршунов поднял бровь, — это повод остальным трепать языками, где не следует. Команда их увидит и в первом же кабаке выдаст, чьи они и что стерегут. Через неделю это будет знать вся река, а через две — Астрахань.

— Поставим бойцов без мундиров и с продуманной легендой. Пусть рассказывают, что они наёмники.

— На причале в Муроме, помнится, купцы уже отказались от нашей охраны, — напомнил он.

— Разговор был на ходу, да и предлагал я тогда просто из предосторожности. Теперь причина другая, и разговор будет другой.

— А если откажут и теперь?

— Тогда будем разбираться, — я вернулся к столу.

Нижний Новгород я видел впервые, и первой мне бросилась в глаза сажа. Она лежала везде: на карнизах, на конских спинах, на воротниках встречных, на подсохшей корке грязи вдоль колей. Снег доживал только в тени северных стен, и был он не белый, а серый в крапину. Город поставлен на горе двумя ярусами, и жили они порознь. Наверху каменные дома в три и четыре этажа, широкие окна, жестяные козырьки, выметенная мостовая, кованые ограды палисадов; под горой, у самой воды, склады, кучи угля под рогожами, длинные крыши литейных, стапеля с голыми рёбрами мелких недостроенных судов и трубы, которым я не нашёл конца. Дым шёл из них не столбом, а плоско, тремя слоями, и апрельское солнце светило сквозь эту муть ржавым. Половодье залило низину. Улицы обрывались прямо в разлив, между заборами ходили лодки, по бурой воде плыли щепа, кора и обломки серого льда, а на отмелях остался вымытый с огородов сор. Отовсюду несло гарью, мазутом и навозом. Всё это перекрывал ровный гул, какого в Угрюме не бывает даже в кузнечном ряду, и я поймал себя на том, что смотрю мимо чистых фасадов, вниз, где варили сталь и клепали корпуса.

Поехал я по понятным причинам не к продавцам в Астрахань и не к покупателям, ведь своих судов у тех нет, и фрахтуют они у конкретной компании. Поэтому любое моё требование об охране легло бы в итоге на неё, а я бы за него ещё и переплатил посреднику. Нет, говорить стоило сразу с тем, кто владеет баржами.

Почти весь судоходный парк в городе принадлежал «Волжскому пароходному товариществу». Правление стояло на бровке горы, в двухэтажном особняке с террасой над кручей, и денег на этот дом в своё время не пожалели. Выбрано место было с умом: от стола хозяина до его затона километр, если по воздуху, и всё хозяйство отсюда как на ладони. Вода мутная, поднявшаяся, с крутящимися воронками у свай; баржи отстаивались тесно, борт к борту, на ближней конопатили шов, а дальше по берегу тянулись пакгаузы под новым железом.

Тайны я этой встречей не выдавал. Владелец товарищества и так всё знал: по документам моё горючее идёт дальше, а на деле часть барж уходит на Муром. Такое возможно только по распоряжению собственника компании. Я приехал на беседу с человеком, который мой секрет и хранит.

Молчал он, понятное дело, не из верности. На этом манёвре он зарабатывал отдельно, и огласка стоила бы ему и этих денег, и подряда на перевозку материалов для железной дороги. Опасность шла не от него, а от его сотрудников: им терять нечего, и слышать мои слова им не стоило.

Разговора я сразу просил без чужих ушей, и хозяин товарищества это понял правильно. Аверьян Гордеевич Сушков встретил меня у дверей и сам провёл наверх, в свой кабинет, где нас осталось двое и больше никого. Грузный, седоватый, в добротном костюме и с руками портового грузчика, поклонился он точно как предписано перед Великим князем, и ни на палец больше. Фамилия его не первый год мелькала в ведомостях казначейства, а самого я до этого видел единственный раз.

Разговор он повёл издалека. Половодье, мол, в этом году доброе, лёд сошёл без заторов, река до конца мая будет стоять высоко, а это спокойная навигация и никаких простоев. Потом он перешёл на железную дорогу и говорил о ней долго, со знанием дела. Металл для неё возит его товарищество: из Нижнего вверх по Оке до Мурома. Работой этой он доволен и надеется, что и на следующий участок Великий князь никого другого не поставит.

Я слушал и не перебивал. Купец начинает с приятного, когда не знает, чего ждать от заказчика, опасаясь какой-то каверзы. Вот и выкладывал передо мной всё, чем полезен.

Своё предложение я изложил коротко: на каждую баржу с наливным грузом до Мурома встаёт полдесятка моих людей, без мундиров и без оружия на виду, наём оформляет товарищество, платить буду я, и стоить это ему не будет ни копейки.

Сушков опустил глаза в стол и держал их там ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ прозвучал обдуманным.

— Благодетельство, Ваше Высочество, и не по заслугам нашим, — Аверьян Гордеевич поднял голову, и голос у него был мягкий, хорошо поставленный. — Только у нас всё налажено. Охрана нанята на всю навигацию, старшие у них наши, ходят с нами не первый год. Мы ведь вашим княжествам груз возим, а не суда в аренду сдаём.

— Налажено… — повторил я. — Оно и видно.

Он ждал, и я договорил:

— Куда же тогда делось моё топливо, Аверьян Гордеевич?

Ответ нашёлся у него сразу.

— То не наши были, Ваше Высочество, — голос его дрогнул. — В Астрахани взяли местных на один рейс. Там такого годами не случалось. А убыток закроют страховщики.

Последнее он произнёс, глядя мимо меня.

— Кому закроют? Мне?

— Владельцу груза по накладной, — он чуть повёл плечом.

— То есть казанскому купцу.

Отрицать Сушков не стал.

— А судно? — спросил я.

— Судно наше, и на него полис отдельный.

Замечательно, за баржи и тягач получит он, за пропавшее горючее тот казанский купец, который его в глаза не видел, получив за него от меня полную плату авансом, а я, заплативший и за одно и за другое из своего кармана, не стою в бумагах нигде и не получу ни рубля.

— В том договоре вас нет, Ваше Высочество, — сказал он без всякого вызова, как говорят о погоде. — Спрашивать не с кого. Форс-мажор. На всё воля божья…

— Тогда молитесь, Аверьян Гордеевич, чтобы больше ничего не пропадало, — я положил ладонь на стол. — Потому что рельсы и мостовые опоры на муромскую ветку возили вы, и помнится, не все счета ещё оплачены. Значит, из ближайшего счёта и вычту стоимость украденного.

Голову он вскинул быстро, посерев лицом.

— Железо и те баржи — дела разные, Ваше Высочество.

— Для вас, быть может, разные, для меня деньги одни — мои, — я не дал ему договорить. — Я плачу вам через посредника за то, чтобы мой груз доходил до конечной точки в целости и сохранности. Не дошло — не плачу. Хотите подряд на следующий участок железнодорожной ветки, я подпишу его охотно, а вычет пойдёт уже с этого.

Он молчал и считал. Считал недолго: против годового подряда на всю дорогу такая сумма невелика, а ссора с тем, кто его подписывает, обойдётся куда дороже. Да и понимал он прекрасно, что ещё одним участком до Гаврилова Посада мы не ограничимся. Уже ходят слухи по Содружеству о том, что и до Москвы проложат отрезок, и ходят они не просто так…

— Как скажете, Ваше Высочество. Это будет… справедливо, — последнее он произнёс с таким лицом, будто в рот ему засунули лимон и провернули до характерного щелчка.

Назови я эту сумму при его сотрудниках, к вечеру кто-нибудь принялся бы считать, откуда она взялась, а к утру и сосчитал бы. Потому и просил разговора без них.

Своё я забрал, только украденное топливо деньгами не заменишь, и потому я перешёл ко второму пункту, а по факту вернулся к тому, с чего начинал: моя охрана на его судах.

В ответ на это собеседник зачастил. Дальше пошли доводы, и разумны они были условно все, кроме денежного. Чужой человек на палубе не подмога, а помеха: в команде на воде знают своих по шагам, по кашлю, по тому, как кто ходит по трапу в темноте, и подбирают таких годами. За убитого наёмника хозяин платит вдове и на том дело кончено, а погибни на его барже княжеский солдат, спросят с него уже не деньгами. Уступи он мне сегодня, завтра того же потребуют иные княжества, и на каждом судне сядет по отряду; возить он будет уже не грузы, а дружины. И, наконец, пока лихие ватаги берут добычу, а матросов ссаживают живыми, убыток терпим. Появится вооружённый отпор, и стрелять начнут на поражение, а считать придётся не украденные бочки, а убитых матросов и затопленные суда. Сторожам вдобавок уплачено до октября, и денег этих назад не вернуть.

— Никого не гоните, — на это я и ловиться не стал. — Пусть дослуживают срок, за который им уже заплачено. Мои идут сверх и за мой счёт, так что не теряете вы ни копейки. И страховщик за корпуса сбавит: борт под двойной охраной он посчитает дешевле.

Он не спорил и не благодарил, а просто переждал.

— Есть и то, Ваше Высочество, о чём при своих я говорить не стал бы, — Сушков развёл ладони над столом. — Оттого и рад, что вы просили без них. Бумага одна, хозяин по ней другой, и так у всех, кто вам продаёт. Сегодня в Нижнем про это знают двое: я да вы.

Верно, потому что в Муроме груз передают одному неприметному купцу, и матросня уверена, что начальство приторговывает астраханским добром из-под полы, но вовсе не в интересах Великого князя.

— Ваши люди молчать, может, и умеют, — продолжил собеседник, — только в караване с ними будет команда в десяток душ, и вот эти не умеют. Через месяц на всякой пристани от Астрахани до Брянска будут знать, чью баржу стерегут княжеские бойцы, а знают на реке всегда сразу все.

Вот тут причина и вскрылась. Про бумаги Сушков сказал правду, но не всю и не главную. Я это скорее ощутил интуицией, чем понял на основе каких-то логических доводов.

Боялся он не моих бойцов, а посторонних глаз. Хоть десяток моих людей на палубе, хоть четверо — это столько же свидетелей, и стоят они там всю дорогу, от первой перевалки до последнего причала. Им видно всё: сколько налили в Астрахани и сколько сдали в Муроме, куда девалась разница, откуда взялась подтоварная вода в остатке, чьи бочки взяли попутно у частника на полпути и кому слили ночью у безымянного затона. Речной промысел кормится этой разницей столько, сколько по реке возят. Она заложена в цену, о ней знают все, и воровством её никто не называет ровно до того дня, когда её начинают считать. Пустить на баржу моего человека, в мундире или без, значит посадить себе на шею ревизора, которого нельзя ни выгнать, ни перекупить, ни пересидеть.

И это если на барже одна лишь недостача. Богатеют ведь и не только с неё: мимо застав ходит беспошлинный товар, ходят стволы без клейма, а с низовья поднимают и то, за что в Содружестве идут на каторгу без права амнистии. Не зря же Астрахань служит вратами в Содружество для Восточного каганата. Что из этого лежало в трюмах у Сушкова, я не знал и знать не хотел, потому что знание обязывает. Он знал точно. Для него мой человек на борту был хуже ствола у затылка.

Прятал он это плохо и, ведь когда я сказал, что мои люди в книги и в трюм не полезут, у него волна прошла по лицу, и он тут же увёл разговор на другую тему.

Мысленно я искал возможные решения.

Первым лежало самое простое: купить свои суда и возить самому. Не годится, и вовсе не из-за денег. Во-первых, это время на покупку нормальных судов, но это полдела. Поиски шкиперов, лоцманов и машинистов, а также проверка их биографии тоже отнимет немало времени. Во-вторых, у товарищества баржа идёт вниз не порожняком: сверху она несёт одни товары, а бакинское горючее берёт уже обратным рейсом, и половину расходов на неё оплачивает чужой груз. Мне везти вниз нечего. Свой борт пойдёт до Астрахани пустым, вернётся полным, и каждая тонна выйдет дороже нынешней, со всей наценкой перекупщика вместе взятой. Либо же придётся разводить коммерческую деятельность и искать заказчиков, в общем, овчинка не стоит выделки.

Вторым возможным решением стало бы выдвинуть ультиматум покупателям: приму только то, что придёт под моей охраной. Пусть уже они надавят на Сушкова. Законно и надёжно, но не годится: суда всё равно его, а покупателю дешевле отказать мне, чем ссориться с теми, кто возит ему всё остальное.

Третьим вариантом было взяться за страховщиков. Заставь контору вписать охрану в полис условием выплаты компенсации, и пароходство приведёт моих людей на борт само, добровольно и с глубоким поклоном. Только требовать от конторы я не могу ничего: меня нет и в этих бумагах тоже, а первое же моё письмо туда откроет ровно то, что я прячу.

Оставалось последнее, и вот оно было мне по руке. Товарищество сидит в Нижнем Новгороде, и я ему не хозяин, зато муромский причал мой, перекачка идёт на моей земле, и всякая их баржа рано или поздно встаёт у моего берега. Достаточно поставить там заставу и не выпускать порожние баржи обратно, пока их владелец не подпишет то, что мне нужно. Простой судна съедает больше, чем приносит любая контрабанда, и недели через две они приехали сами, да ещё и благодарили бы за то, что я выделил им охрану.

Причина, почему я не стал так делать, была проста. От Меровинга с Гасбургом я отбился на совете глав Бастионов, но после Юсупова за мной тянется репутация человека, который решает любые вопросы через ликвидацию своих врагов. Что отчасти недалеко от правды. Ничего другого против меня у врагов сейчас нет, и всякий раз, когда я подтверждаю эту репутацию новой выходкой, у них прибавляется патронов в магазине. «Великий князь Платонов силой удерживает купеческие суда» — готовый заголовок, и в Берлине с Парижем его напечатают раньше, чем в Нижнем закончат опись. Сам по себе он мне не опасен. Хуже то, что из десятка таких строк складывается уже не репутация, а обвинение, и вот тогда совет соберётся заново, и разговаривать со мной будут Арбитры, а бывших боевых товарищей убивать не хотелось бы. Габсбург с Меровингом буквально ждут, когда я сам подброшу хворост в костёр.

В итоге эта часть беседы так ни к чему и не привела. Уходя, я оставил ему последнее предупреждение.

— Оговорённая компенсация — это не разовая уступка мне, Аверьян Гордеевич, а порядок нашего взаимодействия на всю дальнейшую навигацию. Каждая моя тонна, которая не дойдёт до Мурома, будет вычтена из ваших счетов по цене пропавшего груза. Без долгих судебных разбирательств и без вашего согласия.

Тут он впервые за всё утро посмотрел мне в лицо и взгляда не отвёл.

— Ваше Высочество, Волга нам не подчиняется.

— Мне тоже, — согласился я. — Зато вы подчиняетесь. Возите, как хотите, охраняйте, как хотите, но за каждую пропажу платить будете вы, а не река. Захотите переложить эти риски на меня, милости прошу пожаловать с моими людьми на борт. Условия те же.

Он не ответил, и я договорил уже от двери:

— Если история повторится, в следующий раз вы приедете ко мне сами, и я приму. Только разговор тогда выйдет короче, а условия хуже.

Спорил он мало, и меня это не обмануло. Случившееся он считал бедой одной ночи: ватаги пошумят и уймутся, ажиотаж спадёт, а подряд на доставку железа никуда от него не денется. Камышинский инцидент я читал иначе.

Он проводил меня вниз и заверил, что товарищество сочтёт за честь служить мне и впредь. Поклонился он на этот раз глубже, чем при встрече, потому что теперь ему было волнительно, как бы я ещё чего не потребовал.

Река тронулась девятого апреля, и в тот же месяц началась война.

Самарская Лука лежит подковой, и всякий караван обязан обойти Приволжскую возвышенность по всей длине, потеряв на этом полтора дня. Место это старое и дурное. Волга здесь бьёт в известняк, течение прижимает суда к правому берегу, а с Жигулёвских гор, поросших дубняком, виден каждый дым на десять километров вниз по воде. Тот, кто сидит на горе, видит здесь караван за час до того, как караван узнает о нём. Горы изрыты провалами и трещинами, и на пристанях от Ставрополя до Сызрани пересказывают про них одно и то же: слышно, как в расщелинах кто-то шепчет, камень на изломе не треснул, а оплавился, а старики и вовсе любят пересказывать басни, будто в древности озеро, что стояло когда-то в излучине, исчезло за одну ночь. Всерьёз в это не верит никто, но без нужды в Жигулях не задерживаются.

Всё, что делало Самарскую Луку дурным местом для купца, делало её удобной для того, кто на купца охотится.

Первыми пошли брандеры.

Корпуса под них скупали ещё зимой, по затонам между Симбирском и Ставрополем-Волжским, у хозяев, которым дешевле было отдать рухлядь за бесценок, чем платить за её отстой. Конопатили наспех, лишь бы дотянуло до места. Грузили паклей, стружкой, бочками со смолой и мазутным отстоем. Керосина в них не было ни капли по понятным причинам. Пускали ночами, по большой воде, километрах в двадцати выше города, чтобы корпус дошёл до причалов ещё затемно. Команды на нём не держали: двое гребцов доводили баржу до створа, запаливали её у самого строя и уходили на лодку сопровождения. У Самары струя переваливает к левому берегу, под причалы, и дальше всё делало течение.

Первый брандер пришёл в ночь на двенадцатое. Самарский караван стоял у причалов плотно, борт к борту, потому что элеватор не успевал их грузить, и баржа, ткнувшись в этот строй, подожгла четыре судна разом.

Огонь сбили только к утру.

Обошлось это дорого. Пожарные обозы качали воду из той же реки, по которой оно и пришло, и, пока их растаскивали по берегу, пламя ушло на нижние причалы, а оттуда по смолёным сходням в склады под элеватором. Канатный завод занялся от искры, и бухты просмолённого троса горели сами по себе, пока их не растащили баграми. Единственные двое гидромантов достаточного уровня силы, проживающих в городе, работали до рассвета и верхние склады отстояли. Подэлеваторные склады с транспортёрами выгорели дотла, и ударило это позже больнее всего: принимать зерно с воды стало нечем. Нижнюю пристань бросили раньше всего: горело у неё под настилом, куда струя не доставала, а разбирать доски под огнём никто не полез. К рассвету от неё осталась чёрная гребёнка свай. Выгоревшие баржи сели на грунт у самого берега, и зерно в них тлело ещё неделю, воняя на весь город горелой кашей: полноценно пролить трюм насквозь не вышло ни у обозов, ни у магов.

Случившееся списали на разбой, хотя разбоем оно не выглядело. С пожарища не унесли ни мешка, а нападавшие потеряли на нём целую баржу: за такую ночь никто не заработал ни копейки. Ватажник приходит за ценным грузом, а не чужими причалами. В городе рассудили просто: хотели взять караван, не сумели, обозлились и сожгли. Искать объяснение получше было некогда — город тушил, считал убыток и ставил караул.

Списать-то списали, а порт всё равно вооружили в четыре дня. Считал князь Аничков не то, повторится ли: этого не знал никто. Считал он, во что обойдётся ошибка. Если ночь была единственной, всё поставленное пропадёт впустую. Если не единственной, второго такого пожара город не переживёт. Из двух убытков правитель выбрал меньший.

От левого берега на подходе к причалам вывели отбойный бон — связку брёвен на цепях, поставленную наискось течению, чтобы всё, что идёт самосплавом, разворачивало на отмель; русло он не перекрывал, и транзит ходил мимо, как ходил. На портовых кранах поставили прожекторы, на верхнем причале и у зернового ковша — по пулемёту, за элеватором развернули миномётную батарею.

Буксиры к тому времени уже начали пропадать, и защищать в них взялись то, без чего судно встаёт: два самых крепких обшили железом по рубке и машинному отделению. В десяти километрах выше, на правом берегу, посадили пост с магофоном и сигнальной ракетницей, а по гребню Жигулей растянули цепочку наблюдателей: горючего это не ело вовсе, а видно оттуда дальше, чем с любого здания.

Одного дозора было мало по той же причине: увидеть не значит остановить, и на ракету кто-то должен был выходить. На ночь стали держать под парами катер, чтобы успеть к корпусу раньше, чем его запалят. Пятнадцатого сигнал дали впустую, приняв за брандер плывущее дерево. Катер сходил, никого не нашёл и сжёг всё горючее, что ему было отпущено на ночь. На широкой воде в темноте чёрная баржа не видна и с двадцати шагов, так что надеяться приходилось не на катер, а на бон.

Шестнадцатого пост дал ракету вовремя. Прожекторы взяли корпус за километр, миномёты положили по воде полтора десятка мин и не попали ни разу по цели, идущей с течением. Остановил его бон. Брандер развернуло и посадило на отмель, где он и сгорел, не дойдя до причалов, а дежурная лодка к нему так и не подошла: отвести горящую баржу баграми способен только тот, кто согласен встать к ней вплотную, а желающих не нашлось. Гидромантов на воду не пустили. После ночи на двенадцатое берегли их на случай второго пожара в элеваторе, который мог оказаться для Самары последним.

Восемнадцатого неизвестные пустили сразу два брандера, с разных концов плёса. Первый сел на ту же отмель, второй прошёл мимо бона и занял одну баржу из разведённых вдоль берега. На этом попытки пускать такие горящие суда кончились. В Самаре решили, что размен перестал окупаться, и были правы наполовину: жечь по одной барже, теряя за неё две, действительно невыгодно.

Настоящая причина заключалась в другом, и в городе её знать не могли. Тому, кто платил за эту войну, Самара требовалась целой: он собирался её забрать, а не сжечь. Когда он узнал, что нанятые по его приказу душегубы едва не спалили элеватор — то самое, ради чего всё и затевалось, он сразу спустил им новые инструкции.

Миномёты после шестнадцатого молчали до конца войны: стрелять по воде больше не пробовали, а других целей им так и не досталось.

Самарский порт отстояла. Реку — нет.

Аничков удержал то, до чего дотягивалась его сила, и две недели считал, что этого хватит. Правду понял он позже, и не благодаря одному конкретному случаю, а благодаря целой россыпи. Разбойник берёт то, что можно продать, и уходит. Эти топили буксиры вместо того, чтобы их угонять, жгли причалы, за которые никто не даст ни копейки, и ни разу не тронули чужого груза, идущего мимо, всегда выбирая лишь суда, направляющиеся в Самару. Иными словами, воевали не ради добычи. Воевали ради того, чтобы хлеб не ушёл из Самары ни по воде, ни посуху, и противник действовал чужими руками.

Удерживать реку оказалось нечем, и упёрлось всё не в оружие, а в горючее: прожектор светит от движка, катер зависит от мотора, и то и другое ест солярку, а купить её в тот год было непросто. Два патрульных катера дружины выходили две ночи в неделю: на большее не хватало нормы. Угадать, какие это будут ночи, было нельзя. Двести километров ночной реки так не перекрыть: огневая точка стоит там, куда её поставили, а лодка должна патрулировать всегда, чтобы быть эффективной.

Движение по реке при этом не встало. Мимо Самары как ходили, так и ходили чужие караваны: снизу тянули бакинское горючее на Казань и Нижний Новгород, сверху шло железо, лес и соль. Ватаги их не трогали, потому что платили им за одну Самару, и на реке это поняли в первую же неделю. Чужие буксиры проходили Луку ночами, не сбавляя хода и не приставая, а вахтенные глядели на дымы у левого берега как на чужую грозу. Хозяева этих грузов сидели по всей реке, от Астрахани до Нижнего, и каждый из них, получив доклад капитана, считал в уме одно и то же: пока горит сосед, стоит промолчать, а вот своё плечо, пожалуй, пора брать под усиленную охрану, мало ли что…

Тогда князь Аничков направил дружину вдоль воды, верхом и пешком: горючее берегли для катеров. Она обшаривала затоны, брала мужиков, которые накануне продали ватаге хлеб или сдали сарай под ночлег, и к двадцать пятому прибрежные деревни перестали разговаривать с княжескими людьми вовсе. Где ночуют лодки, князь больше не узнавал ни подкупом, ни угрозами. С гребня Жигулёвских гор видели много и вовремя, вот только бросать в бой было некого и не на чем.

Пока в порту ставили пулемёты, ватаги уже резали экипажи буксиров выше и ниже по течению.

Наум Бирюк воевал бесшумно и в бой не лез, если мог его избежать. Его территория лежала ниже, от Хвалынска до Вольска; на Самарскую Луку он поднялся по найму и хозяйничал там как у себя. На воде у него ходило восемь лодок. Из полутора сотен людей треть сидела по берегам и в затонах, держала горючее, ночлег и наблюдателей. Кто вышел из Самары, с чем и когда, атаман знал раньше, чем судно доходило до поворота.

Охотились за одним — за буксирами. Ни хлеба, ни денег, ни пассажиров не трогали, и добычи с этой войны почти не имели: платили им бочками солярки. К порожним судам заходили с кормы, заглушив мотор, на вёслах; к гружёному подбирались с борта, под прикрытием его же барж, откуда ни с рубки, ни с носа ничего не видно, а шум собственной машины глушит вёсла в двух шагах. Забрасывали кошки, лезли через низкий борт с двух сторон разом и шли не в рубку, а в машинное. Одной гранаты туда хватало. Угонять буксир смысла не было. Требовалось, чтобы он встал, а с уничтоженным двигателем он вставал намертво. Команду сгоняли за борт, били тех, кто брался за оружие: атаману нужны были мёртвые машины, а не мёртвые машинисты, и тут он смотрел дальше своего нанимателя.

Пострадавший буксир в строй не возвращался, и мешала этому не поломка. Чинить было где: судоремонтный затон стоял ниже Самары и всё ещё работал. Трудность заключалась в том, чтобы до него добраться. Подбитое судно выбрасывало на мель там, и своим ходом с песка не сходило, а стащить его могло только такой же буксир. Посылать за ним последние оставшиеся на плаву значило потерять их той же ночью, и подбитые так и оставались на мелях, где сели. К двадцать пятому от полутора десятков самарских буксиров осталось на ходу четыре, считая оба обшитых железом, и князь держал их у пристани, не выпуская дальше поворота.

Купить судно на стороне оказалось легче, чем его удержать. В первую же неделю Аничков сговорился по магофону с Нижним Новгородом и взял там два буксира с командами, отдав задаток и пообещав остальное на месте; пришли они к двадцатому. Люди на них служили чужие: нанятые вместе с судами и с семьями за тысячу километров. Держать их в Самаре было нечем.

Вскоре команда обоих снялась от причала без приказа и ушла вниз по реке. С берега по своим огня не открыли, а когда разобрались, бить было уже не по чему. Куда их убедили уйти и за сколько, дознаться не успели. Флот у Самары стал такой же, каким был до покупки.

Двадцать первого попробовали поймать на живца. Один буксир вывели на ночь порожняком, а в трюм и в кубрик посадили полтора десятка солдат с автоматами: полезут через борт — там их и возьмут. Абордажа не случилось. Из темноты, метров со ста, по пароходу дали несколько очередей, прошлись по рубке и палубе, развернулись и ушли. Засада не сделала ни одного выстрела: стрелять было не в кого и не видно куда. Назад судно привёл кочегар, потому что рулевого убило первой же очередью. Про засаду на реке ватажники узнали раньше, чем судно отдало концы благодаря своим людишкам в городе. Ловушка работает, лишь пока о ней не знают.

В какой-то момент князь Аничков понял, что проигрывает эту асимметричную войну, не вступив ни в одно сражение, и двадцать третьего послал своих людей перекупить ватаги. Разбилось всё об объём горючего: запаса доставало купить одну ватагу на неделю, а лодок на этом участке Волги было уже два десятка. Бирюк выслушал, цену назвал и в тот же день доложил о разговоре в Симбирск — не из верности, а чтобы наниматель поднять предлагаемую плату.

Топливо было единственной артерией этой войны, и князь Аничков знал, где она идёт: с симбирской базы на Кашпир под Сызранью. Только база стояла на чужом берегу, а атака туда — уже не разбой, а война между князьями, которую в одиночку не ведут. Возили горючее по суше, избегая реки. Соседям Аничков написал и позвонил в первую же неделю.

Ответы пришли с запозданием. Саратовский князь Гагарин отписался через своего юриста, вежливо и обстоятельно. Армию за границу своего княжества он не поведёт: ловить разбойников — забота того, чьё имущество атаковано. Хлеб у Самары он купит хоть завтра, правда, по цене осаждённого города. Царицынский князь Хованский предложил охранный конвой из собственных суд и запросил втрое против прошлогоднего, а когда Самара стала торговаться, поднял цену ещё вдвое. Казанский князь Мамлеев не ответил вовсе.

Помогать не стал ни один, и все трое по одной причине. Самара годами держала причальные и биржевые сборы ниже соседских, и заволжский хлеб шёл на её весы, а не на саратовские, царицынские или казанские. Каждый из троих терял на этом из года в год солидные суммы. Никто не станет вкладываться в то, чтобы конкурент опять отбирал у него доходы. Пока Самара горела, её место делили между собой те, кто уцелел.

От гагаринского «щедрого» предложения Аничков отказался сам, и упрямства в этом не было нисколько. Город кормился тем, что вывозил чужой хлеб. Продать его на месте задёшево значило вслух признать осаду и, что вывозить груз нечем, и продавцы ушли бы к конкурентам. Второй раз менять покупателя никто не станет, так что ушли бы навсегда. Да и слабость демонстрировать соседям последнее дело. Уже плохо, что вообще пришлось звонить им.

Лодок, наполненных лихими людьми, на Волге становилось больше с каждой неделей. Слух о дармовом промысле разошёлся по реке быстрее срамной болезни, и к концу месяца вдоль берегов ходило десятка два лодок, среди них Науму Бирюку по-прежнему принадлежало только восемь. Прочих не нанимал никто.

Этих Аничков и попробовал перекупить, натравив на Бирюка: рубли в городе ещё имелись. Тут он и напоролся на то же, обо что разбилась вся его оборона: нет чести среди воров. Три лодки деньги взяли и не вышли ни разу, посчитав неразумным ссориться с «коллегами по цеху». Четвёртую, которая всё-таки вышла и атаковала его, Бирюк поймал в затоне выше переката и утопил. Больше желающих не нашлось. Считали они просто: на самарский задаток жизнь не купишь, а убивают за него всерьёз.

Двадцать шестого Самара дала единственный за месяц настоящий бой. Три из четырёх уцелевших буксиров взяли по две баржи каждый и пошли вниз, к саратовским пристаням: хлеб надо было сдать хоть кому-нибудь. Шли ночью, потому что днём караван виден с Жигулей за час и засаду ставят заранее. Шли в кильватер, борт в борт не вязались, на головном поставили пулемёт, всю наличную охрану посадили на палубы. Расчёт был простой: вместе как-нибудь отобьются. В узком месте ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и караван обязан сбавить ход, их встретили с трёх сторон.

Ватажные лодки шли без огней и с заглушёнными моторами, но первую очередь дали не с них, а с берега — по рубке головного самарского буксира, чтобы выбить рулевого. Дальше вышло то, чего князь и боялся. Пулемёт бьёт туда, куда развёрнут, а лодки слишком быстро оказались под бортами. На палубах дрались топорами и ножами, потому что очередь в упор клала и своих. Головной буксир без рулевого навалило на камень и развернуло поперёк течения с горящей рубкой. Второй ушёл к городу с дырками в корпусе. Третий взяли на абордаж и увели вниз вместе с баржами и зерном. После этой ночи на ходу у Самары остался один буксир, и от причала он больше не отходил.

Оставшиеся в Самаре баржи могли идти только вниз и только самотёком, и к концу апреля в городе стояло больше сорока таких плавучих «амбаров», и зерно в них начинало гнить.

Первыми отказали в своих услугах страховщики. Обе городские конторы подняли ставку на второй день после пожара, через неделю перестали выдавать полисы на грузы, идущие через самарское плечо вовсе, а к концу месяца одна из них рассчитала приказчиков и заперла двери до особого распоряжения. За страховщиками снялись комиссионеры. Эти скупали в Самаре зерно для иногородних хозяев, а без вывоза покупать было незачем. Следом ушла половина артелей, которым нечего стало разгружать. Хлебная биржа не открывалась с девятнадцатого: хлеба в городе было вдоволь, только вывезти его стало не на чем, а покупать «чемодан без ручки» никто не хотел. Заволжские ссыпщики, занимающиеся скупкой зерна у крестьян и помещиков, ждали, когда просохнут тракты, а дождавшись слуха с реки, не отправили обозов вовсе. Во многих точках Содружества экономили топливо переходя на гужевой транспорт, поэтому остатки империи Меншикова, раскупленные конкурентами, чувствовали себя прескверно.

Пожары Самара пережила бы. Убивал её уход тех, кто держал на себе торговлю. Пристань можно отстроить за месяц, обгорелые баржи — тоже, а вот вернуть уехавшего страховщика нельзя ничем: без полиса баржу не грузят, без груза не нужен причал, без причала не нужен и город.

С двадцатого хлеб пробовали вывозить повозками по земле, чтобы грузить его уже за поворотом Самарской Луки. Апрель для такой затеи — худший месяц в году: тракты развезло, подводы садились по ступицу, разбойники уже на суше тоже шалили, и тонна, дошедшая до нижних весов сушей, стоила вчетверо больше против речной. К двадцать восьмому от этого плана отказались. Про железную дорогу тут и вспоминали с завистью. Проблема заключалась в том, что ближайшая ветка лежала за тысячу километров к северо-западу, между Угрюмом и Муромом, и к волжскому хлебу отношения не имела.

Казна убывала на глазах. Львиную долю её составляли транзитные пошлины, а чужие караваны шли теперь мимо, не приставая, и денег городу не оставляли. Жалованье дружине задержали впервые за многие годы, и младшие офицеры ходили хмурые, думая о том, что пора бы обновить резюме. Это умное слово они услышали от одного из княжеских писарей, но многие понятия не имели, что это за зверь такой.

Двадцать седьмого троих ватажников всё-таки захватили живыми, причём не по доносу: конный разъезд наткнулся на них в прибрежной деревне, где они отсыпались после очередного дела. Допрашивали их жёстко, но получили немного. Имени нанимателя они не знали вовсе. Горючее им привозили на условленное место и отмеряли бочками, расписывался за него вожак. О том, чьи баржи жечь и какие буксиры брать на абордаж, сказали Науму, а тот уже направлял своих ребят. Ни герба, ни бумаги, ни фамилии они назвать не могли. Имя, которое стояло за ватагами, князь знал не хуже собственного, только предъявить его было некому да и улик не имелось.

Тридцатого бояре, у которых на реке гнили баржи с зерном, съехались в Боярскую думу и сидели там до вечера, а вечером вышли к князю всем составом.

— Одних только наших барж на реке одиннадцать штук, Ростислав Данилович, — старший говорил за всех, не садясь и не глядя по сторонам. — Зерно в них преет. Через две недели его останется только вывалить в реку. Больше ждать нечего.

— Вода спадёт, и протоки станут мелью, — Аничков не поднял глаз от стола. — Прятаться им будет негде.

— Вода спадёт в июне, Ростислав Данилович, — старший так и не сел. — К июню мы будем уже не бояре, а погорельцы. И тот, кто нас топит, топит заодно себя: вместо биржи он получит пепел и гниль. Дайте нам сговариваться самим. Хоть с ними, хоть с тем, кто за ними стоит.

Ответа у князя не нашлось.

К концу апреля на реке поняли простую вещь. Чтобы отнять город, не нужно ни армии, ни сражений. Хватит двух десятков лодок, отчаянных людей и столько горючего, чтобы им платить. У кого горючее есть, тот и хозяин на воде, а у кого нет — тот жертва.

Полигон рядом с Гавриловым Посадом устроили на старом выгоне, за отвалами, и весна показала, чего это место стоит в распутицу. Снег сошёл неделю назад, колеи стояли полные воды, студёный ветер тянул с талого поля, и ботинки пачкались в глине на каждом шагу. Поле от нас отгораживал земляной вал, невысокий, по грудь. Поверх него уходили вдаль щиты и разметка. Вдали виднелись трубы Бастиона, и по ним нельзя было угадать, какой завод дышит под землёй.

Выгон этот был выбран не за красоту. Ни один чужой человек не должен был увидеть, что тут стреляет, и место подбиралось исходя из этого условия. Отвалы закрывали поле с трёх сторон, с четвёртой обрыв, до ближайшей деревни пришлось бы полчаса добираться через лес. Дорога сюда вела одна, и на въезде стоял КПП, пропускающий только по списку.

Возня эта шла не от мнительности. Боевую технику Детройт мне продал, а вот повторять их Бастион не разрешает никому, и это прописано в контракте. Мы занимались этим всю зиму. Если узнают, закроют поставку запчастей, и купленное встанет само собой через год-полтора. Следом разразится скандал на всё Содружество, и всякий, кому я мешаю, получит на руки очередной довод против меня. Скрытность мне не по нраву, но здесь она обходилась дешевле огласки, и я платил эту цену без разговоров.

Зиму я простоял за верстаком.

До ноября я бывал здесь наездами, раз в неделю, а с ноября стал оставаться на неделю и сидеть в цеху до ночи. Сервомотор экзоскелета «Вендиго» я разобрал и собрал столько раз, что перестал считать, а под конец видел его во сне: как ложится пружина, как садится втулка, куда уходит люфт при перекосе, что происходит с крайним зубом, если затянуть крышку на четверть оборота сильнее нужного. Дважды я собирал его неправильно и оба раза понимал это не умом, а пальцами, по тому, как неловко шёл вал. Масло из-под ногтей отмывалось с трудом, и бурчание Ярославы стало моим вечным спутником.

Ремеслу меня учили наши инженеры, и спуску они мне не давали. У верстака приказывать бесполезно. Узлы этого не слышат, и взять их можно только умением. Курт Нойманн втолковывал мне передаточное число, не жалея времени, и на второй день начал попросту говорить, где я неправ. Бирман забирал у меня деталь и повторял, что смотреть надо не туда. К февралю я на слух узнавал затупившийся резец, а плохо снятую фаску находил на ощупь. Такого не купишь ни за какие деньги и силой ни у кого не отнимешь.

Пять с половиной месяцев мой Бастион изучал чужое железо, и к весне стало видно, что потратил время не зря. Как только я снял заряды самоуничтожения, экзоскелеты и РСЗО разобрали до последнего винта и собрали обратно уже своими руками; танки так и простояли под брезентом, до них очередь не дошла. Нойманн вёл механику и к февралю выдал первую собственную оснастку, Бирман перевёл её в технологические карты, Зарецкий поставил ракетное топливо и начинку, и производственная линия в алхимическом крыле с января пахала без остановки. Вахлов собирал боеприпасы и держал полигон. Лестница шла так, как я её и разложил: сперва снаряды, следом РСЗО, потом экзоскелеты, танк последним.

Три ступени из четырёх Бастион прошёл сам, и то, что вынесли сегодня на рубеж, сделано по большей части без меня.

Направляющая РСЗО «Анимики» встала рядом с родной, ящик первых своих снарядов, восемь осколочных, без аркалия. Тут же, на козлах, стоял скопированный мной Вендиго, готовый к примерке, трансмутированный целиком. Отдельный сервомотор от него дожидался своей очереди на стенде. Танки я за зиму так и не тронул: Каркажу я оставил напоследок, и все восемь машин простояли в Бастионе под брезентом, пока я возился со снарядами, пусковой и Вендиго. Зима кончилась раньше, чем до них дошли руки

Экзоскелет, попавший на полигон, от начала и до конца я сотворил Оружейной трансмутацией. Талант на моём ранге Архимагистра не лепит вещь из железа. Он берёт саму идею вещества, которая старше любой руды и любого горна, и вещь встаёт из неё готовой. Что окажется в ней самой, Таланту безразлично: металл, камень, дерево, стекло, кожа или пластик. Без использования реальных ресурсов выходит дороже по энергии, зато штамповать необходимое оружие можно прямо в поле. Как и с классическим созданием через настоящие материалы, знать нужно всё до последней шайбы.

К этому я и шёл с ноября. К началу марта Вендиго стоял у меня перед глазами весь: титановые направляющие вдоль позвоночника и вдоль каждой конечности, сервоузлы в плечах, локтях и коленях, фонари в наплечниках, гнёзда под кристаллы на спинной пластине, шарнирная платформа стрелковой системы на правом предплечье и щиток на левом, способный выдержать удар когтей Стриги. Я мог заранее сказать, на какой ноте загудит привод под нагрузкой и на сколько просядет этот щиток.

А потом отдельные части сложились, как элементы пазла, и я увидел машину целиком.

Из воздуха экзоскелет поднялся за одно усилие воли. Сперва проступил каркас, следом наросли сочленения и пластины, в наплечниках сами собой сели фонари, последними встали гнёзда, куда потом лягут кристаллы величиной с грецкий орех. Со склада я не взял ни куска реального материала: Вендиго вырос из одного лишь образа, который я держал в голове. Наблюдавшие за тем инженеры, что стояли рядом, молчали ещё с полминуты после того, как я опустил руку. Вид у них был благоговейный. Кто не мечтает воплощать в реальности свою задумку усилием мысли?..

Смешно, что ту же машину я мог бы создать ещё в ноябре, когда только начал в ней разбираться, и она развалилась бы через десять шагов, потому что тогда я не понимал, зачем в плечевом узле планетарный ряд, а не простая пара шестерёнок. Талант не прощает пробелов в знаниях и не спрашивает, сколько у тебя земель или войск.

Вынырнув из воспоминаний, я оглядел собравшихся, что ждали только моей команды. Получив её, заговорил Максим Арсеньев:

— Начнём с малого, — технический директор производства вытер пальцы ветошью. — Стенд готов, ветер встречный, четыре метра. Вахлов просит четверть часа на промер.

— Ждём. Я никуда не тороплюсь.

Пока в поле мерили, запустили сервомотор. Он принял нагрузку, вышел на обороты и держал их ровно столько, сколько положено по каталожной таблице, а Нойманн стоял над приборами с часами в руке и шевелил губами, пересчитывая. Потом поднял голову, и лицо у него сделалось такое, будто цифры сошлись до последнего знака, а он этого не ждал.

— Как родной, — удивлённо выдохнул он, потому что при создании мной Вендиго не присутствовал, а только слышал от коллег, но слышать, не значит поверить.

— Он и есть родной, — ответил я. — Я его теперь знаю лучше того, кто его спроектировал.

Дальше проверяли экзоскелет. Доброволец нашёлся сразу: караульный из бастионной охраны Осип Кожин, сорок лет. Считать прибавку надо от обычного человека, иначе сравнивать не с чем. Зарецкий своих перекроил так, что они и без экзоскелета сильнее и быстрее прочих, и всё, что даёт Вендиго, утонуло бы в их собственной силе. Поэтому и проверяли эффективность на мужике, в крови у которого не было ни капли алхимических зелий.

Его поместили в каркас, подключили кристаллы, и сервомоторы в плечах отозвались на первый ток коротким сухим щелчком. Осип постоял, качнулся, тронулся с места. Двадцать шагов по глине, разворот, столько же назад. На третьем заходе он перестал следить за ногами и начал смотреть по сторонам.

— Ну? — окликнул его Арсеньев.

— Тяжести не чую, — отозвался боец, поднимая и опуская руку в наплечнике. — Иду, будто налегке. Только глине всё равно, налегке я или нет, вязну по щиколотку, едрить-колотить.

Ему подтащили ящик, который он утром волок вдвоём с напарником. Осип взял его один, подержал и поставил, косясь себе под ноги. Потом ему подали стальной пруток толщиной в большой палец, и караульный согнул его вдвое, хотя своими руками не согнул бы и на палец. Стоявшие у навеса переглянулись. Первый экзоскелет, рождённый Талантом, демонстрировал, что затраченные мной месяцы усилий того стоили.

Семён Вахлов, ездивший со мной в Детройт, записал показатели. От них и будем считать всё остальное.

Вторым в экзоскелет примерил Никифор Ерёмин, из тех, кого Зарецкий перекроил в третьем эшелоне, мужик спокойный и тяжёлый, как чугунная тумба. Про моих гвардейцев в Угрюме рассказывают, как один на спор держал одной рукой сотенную наковальню. То был Дмитрий Ермаков, старательно избегающий известности. Никифор подобное умел и без всякого усиливающего железа, и его тестовые показатели к этому моменту были уже хорошо известны.

Начали с дефектного куска рельсов, который привезли специально для испытаний. Никифор поднял его одной рукой, как поднимал и раньше, а потом сжал пальцы, и металл под его пальцами начал крошиться будто холодное сало. Обломки он ссыпал под ноги и вытер перчатку о бедро. Следом подогнали грузовик, на котором привезли щиты. Он поддел его под раму, оторвал от земли целиком и выжал над головой, а Вахлов отсчитал вслух до десяти, прежде чем машину поставили обратно на колёса.

С места, без разбега, Никифор прыгнул на высоту колокольни и упал, не присев при приземлении.

Последним мерили скорость. До дальних мишеней два километра, обратно столько же, и по распутице Никифор с Вендиго взял это расстояние за две с половиной минуты. Вахлов пересчитывал трижды, потому что не мог поверить — почти сто километров в час… На бегу его не различал никто: по глине мчалась серая смазанная тень.

У навеса больше не переглядывались, лишь потрясённо молчали. Экзоскелет сделал обычного тренированного солдата сильнее любого бойца в моей дружине, а гвардейца превратил в то, от чего враги на поле боя с матами бегут сломя голову.

— Как тебе? — спросил снизу Нойманн.

— Плечо тянет, — прогудел Никифор из каркаса. — Слева подхватывает с опозданием на долю секунды. В драке этого хватит, чтобы меня достали.

Вот тут и подтвердилось, зачем понадобились оба захода. Осип этого бы не заметил никогда: он сам медленнее машины и всю дорогу за ней тянулся. Никифор её обгонял, и Вендиго за ним не поспевал.

— Зафиксируй, — я кивнул Курту. — Позже уберём. После стрельб пусть ходит до вечера, и пусть его валят, толкают, роняют. Мне нужно знать, где железяка сломается.

Третьими испытывали пусковые направляющие РСЗО «Анимики». Вахлов развёл всех по местам, сам лёг у пульта и дал четыре снаряда: по детройтскому и по моему с каждой. Обе выдержали, станки не повело, все легли в цель. Чужие разорвались у дальних щитов, в двух километрах, как им и положено. Мои дошли до тех же щитов и подняли такой же чёрный куст земли. Семён, дав отбой, вылез из-за вала и пошёл в поле. Проверял он одно: рвётся ли боевая часть ракет, созданных моим Талантом, так же как у детройтских.

Два километра по глине дались ему нелегко, сапоги приходилось буквально выдирать из грязи. Мишени он обошёл по разметке, а железо выковыривал из досок ножом. Назад тащился ещё дольше и остановился передо мной, разглядывая собственную ладонь.

— Ну говори, — велел я.

— Осколок правильный, Ваше Высочество, — он высыпал железо мне на ладонь. — Рубашка рвётся по насечке, как задумано, мелочи почти нет, и пробоин по щитам столько же, сколько от детройтских ракет. Я, признаться, ждал крошева.

Напоследок Вахлов вынес ящик, который держал отдельно и с утра никого к нему не подпускал.

Лежали в нём четыре снаряда, и на каждом я вырезал руны сам: не детройтскую гравировку, стоящую на их заводских экземплярах, а древнюю вязь. Только руны тогда складывали под усиление клинка или наконечника стрелы, а не под то, что рвётся в двух километрах от тебя. Готового рисунка под такую работу не существовало вовсе, и я собрал его заново из того, что помнил: силу, которая прежде шла вдоль лезвия, свёл с давлением и огнём и развернул наружу, во все стороны разом.

Первый же снаряд ушёл к дальним щитам, и разрыв вышел другим. Воронка получилась вдвое шире прежней, щиты не иссекло, а вывернуло из земли и раскидало плашмя, и до самого вала выплеснуло воду из ям. За валом у людей заложило уши. Секунд десять никто ничего не слышал, потом ветер снёс дым вбок.

Зарецкий дошёл первым, поворошил рукой землю и вернулся, вытирая ладони о штаны.

— Это что было? — он всё оглядывался через плечо.

— Это было то, чего у Детройта нет, — я отряхнул руки. — Гравировальный цех у них хорош, но наш лучше.

Итоги разбирали у стенда, под навесом, стоя, потому что сесть было не на что. Считать вслух я велел Вахлову.

— В войну с Хладом Детройт выдавал двести магоусиленных снарядов в сутки, — Семён держал перед собой лист, — а в бою сжигал девятьсот. Всё, что город наработал за месяц, сгорало у них за неделю. Литейные дворы, гравировальный цех, школа в четыре поколения, и всё равно город уходил в минус в ходе полноценной осады.

— Ни литейного двора, ни гравировального цеха мне не нужно, — я положил ладонь на ящик. — За одно усилие я сотворю тысячу готовых снарядов с вязью, и на прошлой неделе я это проверил: партия лежит в арсенале. Начинку сварит алхимическое крыло нашего Бастиона, там же их и снарядят. Зимой я учился и теперь у меня есть образец. Простыми словами, снарядный голод нам не грозит.

Нойманн открыл было рот и закрыл. Вахлов свернул бумагу трубкой: цифры на ней разом устарели.

— Радоваться нечему, — я не дал паузе затянуться. — Всё это держится на одном человеке. Пока я жив, войско получит столько, сколько запросит, а на другой день после меня ему останется то, что даёт завод. Армия не имеет права зависеть от одного лишь человека, и это я исправлю. Производство в Бастионе должно быть способно самостоятельно производить технику в достаточном количестве.

Майор Веремеев, воевода Гаврилова Посада, всё это время простоял в стороне и промолчал, а теперь чуть заметно кивнул: этот считал не снаряды, а людей, которым придётся молчать.

Дальше я раздавал приказы.

Снаряды идут в серийное производство. Осколочные останутся заводскими. Магоусиленные, с вязью, пока создаю только я, и это ровно та зависимость, которую я и собираюсь убрать. Тратить в деле разрешаю только реактивные: снаряд сгорает при попадании, и клейм на осколках никто не прочтёт. Всё остальное уходит в арсенал и лежит там до войны.

Следом идёт школа гравировщиков из молодых магов, набранных в Академии. Будут наносить руны по по древнему шаблону.

Экзоскелеты «Вендиго» пойдут малой серией для спецподразделений армии, Стрельцов и моих гвардейцев. Их придётся держать в секрете и каждое использование обсуждать отдельно.

Танки «Каркажу» я оставил на конец.

— Фишер, — я нашёл его взглядом, и Манфред вздрогнул, хотя за зиму мы просидели над его схемами дольше, чем над всем прочим. — Танковый двигатель за тобой с ноября, так что бери любой экземпляр из восьми и разбирай до последнего винта. Пока ты не поймёшь его до последнего клапана и не сможешь объяснить мне так, чтобы я это увидел, танка у нас не будет.

— Ваше Высочество, у меня железная дорога, — выговорил он, вцепившись в папку обеими руками. — Второй участок только сдали, третий размечают, и мостовые опоры…

— Знаю. Возьмёшь помощников и распределишь обязанности. Торопить не стану, спрошу через три месяца. Твой тепловоз и их танк ближе друг к другу, чем тебе кажется, и с этой стороны заходить будет легче.

Он кивнул, глядя в глину, и щека у него дёрнулась: бессонные ночи свои он уже сосчитал.

Веремееву на всякий случай сделал повторное внушение. Про производство молчать, готовые изделия держать только в своих арсеналах, посторонних в дальнее крыло не пускать, чужеземных бойцов из отведённых им комнат не выпускать. Чем позже Габсбург с Меровингом узнают, что у меня растёт парк бронетехники, тем дороже обойдётся им это знание. Майор выслушал, козырнул и ушёл к своим постам, не спросив ни о чём.

Уходя с полигона, я забрал у Вахлова бумагу, которую он всё утро мял в кармане и не решался показать. Заявка на солярку для прогонов ходовой части Каркажу. Поперёк листа стояла резолюция Германна, выведенная аккуратным почерком: «Отказать. Нет и до осени не будет».

Я вернул листок Семёну и пошёл к вертолёту. В Угрюме ещё на входе в поместье меня перехватил мажордом.

— Ваше Высочество, вас больше часа в приёмной дожидается один человек, — произнёс Савва Михайлович. — Ему не назначено.

— Кто таков?

— Владелец Волжского пароходного товарищества Сушков.

Так… Похоже, неприятные новости не заставили себя ждать.

Аверьяну Гордеевичу пришлось подождать ещё четверть часа, и причиной тому была не моя спесь. На столе меня ждал срочный доклад Коршунова, и читать его при госте я не собирался. Савва Михайлович покосился на мою обувь в глине и вышел молча.

Итак, ещё один караван перехватили в ночь на двадцатое апреля, ниже Балакова. Шесть барж за буксиром, четыре наливные, и все четыре мои. Шесть тысяч тонн. Тросы перерезали, две порожние отпустили по течению, а наливные растащили по протокам. Команду буксира вместе с «охраной» выгнали на берег и велели сидеть до рассвета, а машинисту, который полез в драку, сломали руку и на том остановились. Денег в наливной барже не возят, и шли налётчики конкретно за соляркой.

Донесение я перечитал дважды, пересчитав украденное в рублях и последствиях для княжеств. Пропажу пары барж я ещё мог проигнорировать, но тут исчез караван целиком, и это была уже не строка в убытках, а прореха в снабжении девяти земель.

Сушков вошёл, держа шляпу в обеих руках. Под глазами его набрякли мешки. Выехал он, судя по всему, рано утром и в дороге не останавливался.

— Ваше Высочество, — поклонился он, и поклон вышел ниже, чем в прошлый раз.

— Про караван я уже в курсе, — жестом показав ему на кресло, отпил из чай из кружки. — Садитесь и излагайте.

Он присел на самый край и начал с компенсации, и этим сразу купил себе право говорить без перебиваний. Во что обошёлся недошедший груз, он сосчитал сам, ещё в дороге, и привёз готовый лист: по нашему уговору каждая непришедшая тонна вычитается из его неоплаченных счетов, и итог стоял внизу листа, подчёркнутый дважды.

— Считать вы умеете, — холодно заметил я.

— Считать, Ваше Высочество, я умею лучше, чем возить, — Сушков невесело усмехнулся. — Считал я всю дорогу, и вышло просто: ваша охрана мне не стоит ни копейки, а каждая непришедшая тонна стоит полной цены. Дешевле пустить вас на палубы. Тут и думать не о чем…

— Удивительное дело, — заметил я. — Как быстро проясняется в голове, когда счёт выписан тебе, а не соседу.

— Ставьте на баржи своих людей, — он выговорил это ровно, без надрыва, потому что всё решил ещё в дороге. — Сколько и на какие суда сочтёте нужным. С нашей стороны препон не возникнет.

Не так уж давно это называлось досмотром, и тот же человек говорил мне про проверенных людей и про то, что мне возят груз, а не сдают суда в аренду. Теперь он предлагал ровно противоположное и торопился, чтобы я не передумал. Удивительны дела твои, Всеотец.

Торжества я не испытывал: радоваться тому, что расчёт оправдался, странно. Я бы предпочёл не терять топливо вовсе.

Сушков уехал, не оставшись на ужин, а я тем же вечером вызвал Федота, сообщив ему, что на караван с моим грузом отныне встаёт дюжина гвардейцев. Старший над ними один и отвечает прямо передо мной; понадобится прикрыть второй караван — наберём новый отряд.

Федот тут же порекомендовал назначить во главе отряда Дементия, который хорошо зарекомендовал себя в Белгороде. На том и порешили.

Гидромантов я назначил сам, Акима Шадрина и Тихона Плахова, оба Мастера: Магистры у меня наперечёт и все заняты. Им сбивать людей с бортов водой и гасить любой огонь раньше, чем он доберётся до наливных ёмкостей.

— Дело срочное, — добавил я. — Такая ватага живёт с добычи, а без добычи разбегается за неделю. Как только они получат вместо груза трупы товарищей, промысел станет невыгодным, и река опустеет сама. Потребуется каравана два, от силы три.

С речным разбоем я сталкивался один раз в жизни: атаман Ерофей Праведник вывел четыре челна на головной струг каравана идущего к Белой РУси, не разглядев под купеческим флагом военное судно, и вся его ватага легла там же. Оттуда я и снял мерку, другой у меня не имелось.

Дементий шёл через двор и перебирал в уме, зачем его могли вызвать.

Набралось ровно одно: во вторник он завернул от ворот боярина из Разрядного приказа с просроченным пропуском. Тот объяснял, кричал и уехал, а жалоба наверняка легла куда следует. Своей вины Дементий не видел и заранее решил, что скажет: на воротах служба, и чины в этом деле не имеют значения.

В кабинете уже горели лампы. Государь сидел не за столом, а на подоконнике и держал в руках скатанную в трубку карту.

— Белгород помнишь? — спросил он вместо приветствия.

Дементий помнил её лучше многих других ночей: противники в гвардейской форме, у которых униформа отличалась от настоящей. Их он опознал сразу.

— Помню, Ваше Высочество.

— Мне нужен человек, который видит чужого раньше, чем тот себя покажет, — государь спрыгнул с подоконника. — Принимай отряд под командование. Ваша задача будет охранять грузовые караваны от Астрахани до Мурома. Полсотни людей на все караваны Федот отберёт к утру, магов я назначил сам. Завтра указом произведу тебя в лейтенанты.

Отряд, каким его только что назвали, на воде был бы слепым, и Дементий понял это раньше, чем успел порадоваться повышению и назначению. Гвардейцы отменно читают человека, а не реку. Возражать государю в лицо ему до сих пор не приходилось, но и промолчать было нельзя: вести отряд с такой дырой предстояло ему самому.

— Ваше Высочество, гвардия на воде слепа, — начал он и, поняв, что его слушают, договорил. — Мои люди узнают чужого в строю, в толпе, на дороге. На реке я не знаю ни где мель, ни где протока, ни откуда может подойти лодка. Местный знает в лицо каждую на своём плёсе, скажет, чья она и куда ходит, а после драки покажет, в какую протоку враги могли уйти и есть ли там второй выход. Дайте мне таких людей, иначе мы будем вязать рыбаков и упускать бандитов.

Государь дослушал молча, и Дементий успел подумать, что зря открыл рот.

— Бери, — государь перехватил карту поудобнее. — Сколько надо и откуда хочешь. Казна оплатит. Ещё что?

— Пока нет.

— Тогда свободен.

Так Дементий и понял, как с этим человеком придётся работать: князь спрашивал и слушал, и перечить ему было можно, если по делу.

У двери его догнало второе распоряжение, и под ложечкой сразу стало холодно.

— Первый караван поведу сам, с твоим отрядом, — обронил государь, разворачивая карту на столе. — В каюте сидеть не собираюсь. Пора бы размяться.

Возразить Дементий не посмел. Про себя он понял простое: с этой минуты он отвечает не за груз и не за своих людей, а за человека, которого нельзя потерять. Отряд разведут по баржам, и в бою офицер увидит одну схватку из нескольких. На любой из оставшихся может оказаться государь. Он вышел во двор и пошёл искать, кто в Угрюме может знать волжских моряков.

Караван собрали в Астрахани и вверх он пошёл так, как ходит на Волге всякий наливной груз: медленнее, чем идёт человек берегом. Буксир «Ёрш» тянул шесть барж, сцепленных вместе, и выгребал против большой воды на пределе. Ниже Камышина, где река разошлась вширь, Дементий засёк на берегу пастуший костёр и потом три часа кряду смотрел, как тот делается всё меньше, пока его не закрыл поворот. Государь шёл на головной барже, в простой гражданской одежде без знаков различий, и за всю дорогу не сказал Дементию ни слова сверх дела.

Речных людей он затребовал не зря, только нашлось их шестеро, по одному на баржу, и ни одного сверх. Против ватаги, которая живёт и умирает в этих водах круглый год, шестерых было маловато.

Ночь на тридцатое апреля выдалась безлунной и тихой.

Караван полз вдоль левого берега, где течение слабее. Вода отдавала дневное тепло, и над ней слоем по пояс лежал туман, ровный, будто слой молока. Дементий стоял на носу баржи. Смотрел он не вперёд, а вправо, где туман упирался в берег.

После курса Зарецкого гвардейцы различали в темноте то, чего обычный человек не разглядел бы вовсе. Дементий был самым глазастым из них. На реке его зоркость наконец пригодилась.

Сперва он поймал не движение, а перемену. Над ровной кромкой тумана встали тёмные бугры: головы и плечи, четырьмя кучками, через равные промежутки. Самих лодок он не видел, а считать умел и так.

— К бортам, — выдохнул он и тут же гаркнул так, что поднял на ноги бойцов. — К бортам! Справа, четыре лодки!

Вёсла заработали чаще, таиться гребцы больше не стали.

Кто стоит на палубах, они знать не могли.

Шестнадцатого апреля в затоне ниже Хвалынска собрались атаманы сразу нескольких речных ватаг.

Местечко было старое, рыбацкое. Изба стояла на сваях, залитых половодьем почти до пола. От мостков до чистой воды оставалось четыре взмаха весла. Лодки поставили носами к воде, чтобы можно было спешно уйти, если мирная беседа превратится в поножовщину. Внутри, в свете двух фонарей под потолочной балкой, стоял устоявшийся за закрытыми окнами запах смолы и вчерашней ухи.

Народу набралось десятка три. Семеро сидели на лавках у длинной стены, остальные встали у дверей, у остывшей печи и за спинами сидящих. Наум Бирюк занял место в торце стола. Лет под сорок, сложённый по-бурлацки, с короткой шеей и рыжими бакенбардами, он сидел вполоборота, готовый вскочить в любую секунду. Двадцать лет во главе ватаги отучают садиться основательно, а те, кто не выучил этот урок, долго не живут.

Заговорил первым однако не он.

— Двадцать пять бочек, — сутулый мужик от печи загнул один палец и на этом остановился. — Уговорено было на сотню в месяц. Привезли только четверть…

— Так и уговорено, — Бирюк на голос не обернулся. — Четверть вперёд, остальное по завершении. Я говорил это дважды. Кто не слушал, пусть теперь не удивляется.

От дверей отделился коренастый мужчина в мокром до колен армяке. Звали его Сафрон Мокеев, и по тому, как перед ним расступились, было видно, что под ним ходит не одна утлая лодка.

— Двадцать пять бочек на две сотни ртов, Наум, — начал он, подходя к столу. — Ты это посчитал раньше меня, я тебя знаю. И раньше меня понял, что мимо нас каждую ночь идёт то же самое горючее, только не бочками, а баржами.

— Понял, — согласился Бирюк.

— И всё равно мы их пропускаем.

— Верно, — равнодушно кивнул Наум.

— Почему?

Бирюк наконец поднял глаза.

— Потому что таков уговор.

Сафрон упёрся кулаками в столешницу и наклонился так, что фонарь высветил ему когда-то сломанную скулу.

— Уговор заключал ты. Не я.

— У тебя свой собственный, — Бирюк говорить громче не стал, но в голосе прошелестела угроза, точно заточка плавно вынимаемая из скрытых ножен, — со мной… И пока ты ходишь под моей рукой, ты будешь его держать. Коли выйдешь, тогда и будешь сам решать.

По лавке прошло движение. Двое переглянулись и подались вперёд, третий, наоборот, откинулся к стене и сложил руки на пузе.

— Князь платит за одно дело, — бросили из глубины, — а чем мы заняты в остальные ночи, его не касается. Меньше знает — крепче спит.

— Скажу один раз, братцы, — Бирюк развёл ладони на столе. — чтобы после не спорили и не обижались. На баржи, не принадлежащие Аничкову, никто из моих не полезет. Кто пойдёт, тот отвечает за себя сам: возьмут его, выкупать не стану, убьют, мстить не буду. А придут ко мне его искать, я покажу дорогу.

— Складно говоришь, — Мокеев выпрямился. — Как ты объяснишь, что нам суют четверть обещанного, когда мимо носа каждую ночь идёт тысяча тонн?

— Никак, — Бирюк перевёл взгляд на лавку и прошёлся глазами по всем, кто на ней сидел. — Я перед вами не отчитываюсь. Кому не нравится, дверь вон там.

Мокеев отошёл от стола первым. За ним поднялись с лавки двое атаманов помельче, у одного из которых лодки ходили быстрее всех на плёсе. Никто их не остановил и в спину не бросил ни единого слова.

У дверей Сфарон обернулся.

— Мешать не станешь, Наум?

— Не стану, — Бирюк холодно отмахнулся. — Ступай.

Дверь хлопнула. Слышно было, как сталкивают лодки и как в уключины вставляют вёсла.

— Троих насчитал, — уронил Бирюк в тишину. — Думал, будет пятеро.

От печи спросили осторожно:

— А если они ещё людей наберут?

— Обязательно наберут, — атаман поднялся. — Народу на реке нынче больше, чем лодок, охотники найдутся. Мои восемь как ходили под моей рукой, так и ходят. А за чужих я не в ответе.

На том «совещание» и закончилось.

Крик Дементия прошёл от носа к корме, и баржа ожила.

Место я выбрал ещё с вечера — оттуда весь правый борт головной баржи просматривался до кормового кнехта, и до любого его конца было недалеко. Идти там приходилось аккуратно. Проход вдоль борта на наливной барже — полтора шага, остальную палубу занимают кожухи горловин и трубопроводы, идущие к задвижкам; запотевший к ночи металл стал скользким, как рыбья спина. За леером[1] лежала вода, чёрная и близкая: гружёная баржа сидела низко, и до воды было — руку протяни.

Оттого наливную баржу и берут на абордаж охотнее всякой другой. На сухогруз надо лезть по верёвке, а сюда достаточно встать в лодке в полный рост и перевалиться через леер.

Тумана ватажники не разгоняли. Лодки шли ровно, двигатель гудел, и наш речной человек, немолодой камышинский бакенщик, которого подобрал Дементий, успел сказать мне негромко: «Заходят сзади наискось, чтобы течение само прижало лодку к борту».

Первая лодка обошла нас на полкорпуса и легла так, что река сама подтащила её к нам и грести на последних метрах не пришлось вовсе. Люди в ней поднялись заранее, по двое у каждого борта, и держались на качке привычно, будто тренированные акробаты, без единого лишнего движения.

Крючья на верёвках, брошенные умелой рукой, взмыли вверх. Первый перелетел через леер, когда до борта оставалось метра три, и зацепился за леерную стойку между двумя кожухами; за ним пошли остальные, четыре, шесть, восемь, и верёвки натянулись разом, притягивая лодку к железу. Её приложило бортом о борт с тем деревянным стуком, который на воде слышно дальше всякого крика. Со второго буксира донеслось то же самое, глуше и с запозданием на пару секунд.

Мне уже рассказывали про аналогичную ситуацию. Тогда на палубах стояли наёмные люди, которые едва ли сделали по паре выстрелов. Сегодня на палубах ждали гостей мои ребята. Гвардейцы разошлись по заранее распределённым местам молча, ещё после крика Дементия, и с того мгновения на барже сделалось тише, чем до тревоги. Такие душегубы ведь лезут на палубу, рассчитывая на суматошные панические крики и беготню, а неожиданная тишина нервирует куда сильнее чем звучащие с борта угрозы «перестрелять их всех к едрени-матери».

— Аким! — крикнул Дементий с носа. — Две дальние!

Гидромант Шадрин ждал этого крика с той минуты, как лодки вышли из тумана, и задача у него была своя, отдельная от нашей. Река у левого берега шла тихо, и поднимать её пришлось ему самому. Вода под двумя дальними лодками вспухла горбом и пошла вбок, и обе повело. Одну подняло и швырнуло поперёк, сбив гребцов с банок. Выправилась она уже далеко от нас, наполовину без вёсел. Вторую отнесло меньше, но к барже она вернулась косо и потеряла на этом полминуты.

Стоял он при этом у самого леера, упёршись обеими ладонями в мокрое железо, и головы не поднимал. Магистр здесь играючи создал бы настоящий девятый вал. Мастеру, к тому же лишённому нормального боевого опыта, приходилось изворачиваться. Для того его сюда и взяли. Пускай набирается уму-разуму. Задержка второй лодки стоила ему четверти запаса, но окупилась: за это время гвардия успела гостепреимно встретить первую.

Второй гидромант Тихон Плахов лодок не трогал вовсе и метался по всей барже. Работа у него была проще, чем у Шадрина, и страшнее всего остального на палубе.

У наливной баржи никто не имеет права на открытый огонь, ни они, ни мы. Одна пуля в горловину, одна искра над открытым лючком, один опрокинутый фонарь, и груз взлетит на воздух вместе с судном, командой и тем, кто это устроил. У переднего ватажника из-за пояса торчал обрез, и он ни разу к нему не потянулся: эти люди жили добычей, получаемой с реки, и знали её правила лучше меня. Поэтому за всю драку ни одно ружьё или винтовка на палубе так и не выстрелило.

Зато у Плахова не оставалось ни секунды покоя. Он гасил всё подряд, не разбирая, опасно оно или нет. Кто-то из ватажников выронил масляный фонарь. Плахов накрыл фонарь водяным колпаком ещё в воздухе, и на палубу упало мокрое стекло. Когда чей-то топор высек из кожуха длинную белую искру, Плахов залил это место раньше, чем я успел повернуть голову.

Дальше вступила в дело гвардия, начав страшную в своей эффективности работу.

Первым через леер перевалился мужик в засаленном полушубке, и встретил его гвардеец от кормовой задвижки. Багром ватажник грамотно кольнул снизу вверх, под подбородок, но не достал. Атаковать прошедшего улучшения гвардейца в ближнем бою, всё равно что ловить измазанными маслом руками кошку в тёмной комнате. Сумеречная сталь чужого дерева и железа не замечает вовсе: клинок гвардейца прошёл дубовое древко насквозь, а следом и запястье, и обрубок багра упал на палубу вместе с кистью, всё ещё его сжимавшей. Мужик посмотрел на свою руку, увидел белый срез кости и мясо вокруг неё, культю в такт сердцу выбросившую кровь, и только после этого начал орать, как резаный. Хотя почему как… Орал он недолго. Гвардеец, скользнувший мимо него, распорол противнику горло от уха до уха, и крик перешёл в булькающий свист, потому что воздух пошёл уже не через рот, а через распоротую трахею.

Кровь на мокром железе не стоит лужей, а расходится плёнкой и течёт под уклон к борту, отчего настил с той стороны почти сразу сделался таким, что упасть на нём было легче, чем пропустить удар.

Со второй лодки на борт залезли сразу трое, и вот тут стало видно, что делают с человеком снадобья Зарецкого. Мои и так были сильнее и злее любого из этих, а усиленными двигались вдвое быстрее, и хватало этого с избытком: ватажник бил туда, где мой человек стоял мгновение назад, и в это же время получал контрудар. Занесённую для удара руку рослого верзилы с топором гвардеец поймал, умело сломал в локте и швырнул хозяина через бедро о доски палубы. Тот ещё падал, когда боевой нож с хрустом вошёл ему под основание черепа, и крик оборвался на середине.

Тому, кто залез следом, клинок вошёл над ключицей и вышел из подмышки; человек осел у леера и стал смотреть, как из-под руки у него толчками выходит кровь, и промежутки между ними делаются всё длиннее. Последний отшатнулся, поскользнулся в чужой крови и сел, глядя снизу на чёрные фигуры. Глядя на бедолагу я легко мог угадать его мыслительный процесс, если это слово подходит к тому, кто решил избрать своей стезёй грабёж речных судов. «Их не взяла бы и пуля, — подумалось ему, — а он вышел на них с ножом». Смотрел он недолго, потому что топорик в руке другого гвардейца развалил его голову до самой переносицы.

Один из ватажников попробовал единственное, что тут вообще имело смысл. Он не полез в драку, а рванулся вдоль борта к дальней горловине и задвижкам. Намерения его я разгадал легко: стоит пустить топливо на воду, а дальше хватит одной искры. Его сняли на четвёртом шаге, поймав за плечо, и с такой силой приложили лицом о трубопровод, что на нём остались зубы.

Нанятый нами бакенщик сидел на корточках за кожухом, обхватив голову руками, и не мешал никому, молясь, чтобы никто не отыскал его.

Сопротивление на палубе продержалось меньше минуты, ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять, куда именно он влез, и что эта неприятная субстанция пахнет далеко не фиалками.

Почти в самом начале схватки ко мне подбежали трое.

Доспеха на мне не было, знаков различия тоже, а куртка была самая обычная, непромокаемая, в какой ходит любой грузчик на причале или моряк. Для них я был кем-то из судовой обслуги, и меня это устраивало. При моём ранге железо на теле — только лишний вес: прикрыться в ту ночь мне было чем и без него.

Клинок я создал из воздуха за долю секунды, воплотив его из чистой энергии: короткий сужающийся к острию тесак в две ладони. Длинное железо в таком проходе цепляется за трубу на первом же замахе, и пока ты его выдираешь, тебя успевают достать, поэтому всякий, кто хоть раз дрался в корабельной тесноте, берёт с собой что покороче.

Первый держал нож обратным хватом и бил сверху вниз, в основание шеи. Удар был простенький, от плеча, зато в полную силу, и другого человека он возможно даже достал бы. Я шагнул внутрь замаха, встретил его локоть своим предплечьем и снизу-вверх вбил свой тесак в чужую подмышку по самую рукоять. Там под кожей идёт артерия, и вскрытая, она бьёт не струёй, а толчками, в такт сердцу; первые три легли мне на грудь и сапог. Нож он выронил на четвёртом толчке, а опрокинулся на задницу на пятом.

Второй подскочил слева, между трубопроводом и леером — глупая ошибка, ведь там он сам себя и запер. Развернуться полноценно для замаха в такой тесноте нельзя, а бить одной кистью бессмысленно. Усилием мысли, я вырвал магией чужое оружие из рук, заставив противника удивлённо вспучить глаза, и, пока он смотрел на пустую ладонь, вбил ему эту же рукоять ножа в переносицу. Хрящ ушёл внутрь, глаза залило сразу, и ослеп он раньше, чем успел это понять. Дальше я взял его за волосы, притянул к себе и провёл лезвием поперёк горла, после чего равнодушно толкнул мертвеца в сторону третьего. Умирающий бандит кричать в таком состоянии не мог, а лишь свистел и пытался зажать разрез ладонями, но это ему не помогало.

Не сводя глаз с оппонента, я наклонился и вырвал свой тесак из подмышки первого. Третий на провокацию не купился и предоставленным ему шансом не воспользовался.

Он оказался лучше двоих первых: не полез через павшего соратника, а остановился в трёх шагах, присел и приготовился ловить момент, когда я атакую, открыв бок. По тому, как он держал нож у бедра, было видно, что с этим ножом он «на ты» не первый год.

Было бы невежливо его разочаровать, поэтому я сблизился подшагом, принял выпад на плоскость тесака и наказал противника за дерзость, рубанув по вооружённой руке. Тесак вошёл в запястье с внутренней стороны и рассёк там всё, что способно держать предметы. Кисть осталась на месте, а вот сухожилия и мышцы разошлись до самой кости. Он завыл тонко, по-бабьи, и глаза у него заметались между моим лицом и собственной рукой. Нож вывалился из хватки, потому что держать его стало нечем, а через миг я вбил свой клинок под грудину снизу вверх, убедившись, что отыскал чужое сердце. Оседая, он цеплялся за мой рукав.

После этого по какой-то причине ко мне больше никто не полез.

Двое у кормового кнехта бросать своё железо не собирались, и я решил облегчить задачу гвардейцам, взяв этих на себя.

Мой талант не ломает вещь и не рвёт её. Он лишь возвращает ей то состояние, в котором она находилась до встречи с кузнецом. Нож у первого просел в кулаке полосой сырого железа и выскользнул между пальцами; у второго топор распался на обрубок дерева и кусок грубого металла, звякнувший о палубу. Оба остались с пустыми руками и простояли ровно столько, сколько нужно гвардейцу, чтобы подсечь человека и уложить его мордой в доски. Эти двое и оказались единственными выжившими пленными за ночь.

На другом буксире врагов дожали без меня, и управились быстро. Из тех, кто успел забраться, гвардия положила почти всех, ещё двое перемахнули через леер сами и ушли в воду.

Под бортом стояли две лодки, и в каждой оставалось по паре гребцов и кормчий на случай вынужденного отхода. Снизу им было отлично видно, чем кончается подъём на палубу, и от борта они пошли раньше, чем последний из своих отдал богу душу.

От моего борта до их кормы было метров тридцать, и это расстояние Хрустальная паутина прошла раньше, чем они успели сделать пятый гребок.

Заклинание не давало ни вспышки, ни грома, и в этом всё его достоинство: у наливной баржи любой огонь обойдётся дороже любого врага. Паутиной эти чары зовут не за красоту. Воздух сворачивается в частую сетку сверхтонких кристаллических нитей, в трёх плоскостях разом, ячейка с кулак, и ждать, пока в неё войдут, она не станет. Она сама ищет жертву и летит быстро, а увидеть её тяжело даже днём, и невозможно ночью.

Заметен был только её след. В тумане над рекой, будто прорезанная рубанком, появилась ровная просека шириной с сетку и помчалась к лодкам.

Треска не последовало. Дерево не ломается, когда его режут сверхострые струны, и человек не способен кричать, когда грудная клетка у него уже развалилась на куски размером с ладонь. Паутина прошла ближнюю лодку насквозь, от кормы до носа, и та осталась сидеть на воде ровно такой, какой была мгновение назад: борта, банки, две согнутые спины, поднятые для гребка вёсла. Ничто её не толкнуло, и полсекунды она простояла целой, дав мне разглядеть, что вся сложена из кубиков, как детская игрушка. Потом держаться стало не на чем, и лодка вместе с людьми осела в реку разом грудой мяса, дерева и металла.

Крик всё-таки раздался, ровно один. Одного из гребцов на второй лодке зацепило самым краем, и досталось только его правой руке. Та ушла в воду отдельными ломтями от плеча до пальцев, а сам он остался жив и орал во всю глотку пока его соратник и кормчий, отобравший весло, лихорадочно лупили вёслами по воде

Новая Хрустальная паутина догнала лодку на развороте и взяла её бортом — всю разом, от носа до кормы. Больше оттуда не крикнул никто. Осталась алая вода, и муть в ней за полминуты разошлась шагов на десять. В этом бульоне плавало то, что полминуты назад было людьми, и разобрать по кускам, где кончался один и начинался другой, не взялся бы никто.

За спиной у меня кто-то из гвардейцев сказал крепкое словцо. Я не обернулся.

Четвёртая лодка к барже так и не подошла. Её отбросило волной Шадрина на первой минуте, и, пока она выправлялась, лезть на палубу стало уже незачем. Теперь она уходила стороной, изо всех сил налегая на вёсла. Я мог бы их достать, но не стал.

Дементий стоял в двух шагах и смотрел на меня. Вслух он ничего не спросил, но вопрос читался на его лице.

— Иначе некому будет уйти, — я кивнул на туман. — Нужно, чтобы эти вернулись к своим и заодно привели нас с собой.

Он кивнул и пошёл к корме отдавать распоряжения, а я развоплотил тесак обратно в воздух.

Пленных на весь караван вышло двое, и оба держались на ногах. Допрашивали жёстко и поспешно. Разговаривали они охотно, торопливо и наперебой, выкладывая единственное, чем можно было откупиться. Я разглядел их при свете, и смотреть было не на что. Обычные мужики. Сапоги чиненые, руки в наколках и в мозолях от весла, на груди клеймо с каторги, у одного на шее оловянный складень. Служилого человека видно сразу, а в этих не было ни выправки, ни той матёрой повадки, какая остаётся у людей после нескольких лет в строю. Разбойники обычные и есть разбойники.

— Чей ты? — спросил Дементрий.

— Сафрона, — тут же выдохнул тот, что помоложе, лет двадцати, с рассечённой бровью. — Сафрона Мокеева. Шесть лодок у него. Было…

— Кто наводил? — уточнил уже я.

— А чего наводить-то, ваша милость? — он даже удивился. — Наливные снизу идут третью неделю. Кто ж про них не знает.

Дементий поднял на меня глаза, и я качнул головой. Мальчишка не хитрил и не выкручивался: они шли на первое, что везли по реке, и о том, чья это баржа, узнали бы только из накладной, которую всё равно не стали бы читать по причине безграмотности.

— Где зимовали?

— Под Балаковом, кто где. По деревням. Сафрон в Балакове дом снимал.

— Стоянка нынешняя где?

Замялись оба. Старший, мужик с обмороженным носом, назвал старую: в протоках у левого берега, за третьим перекатом, где раньше стоял бакен. Её бросили сразу после ледохода, когда залило по колено. Куда перешли потом, не знал ни один.

— Врёшь ведь, — обронил Дементий, прижимая нож к чужой щеке под самым глазом.

— Вот те крест, ваша милость, — старший дёрнулся встать, и его усадили обратно. — Нам не говорят. Мы стоим по деревням, вечером соберут, укажут, куда грести, и всё. На стоянке ночует не всякий.

Он не врал.

Значит, всё сходилось к отпущенной лодке. Куда она пойдёт ночью, значения не имело: важно было, где она встанет на день, а до рассвета ей деться было некуда.

Первая встреченная ватага оказалась ровно тем мусором, которого я и ожидал. Оставалась выяснить, разбежится ли она, потеряв людей.

Вскоре небо посерело, и туман к тому часу сел на воду плотнее прежнего, так что с палубы дальше двадцати шагов не было видно ничего. Скальду это не помеха: ворон-фамильяр видит сквозь такую пелену не хуже, чем я через оконное стекло.

Подъём, дружище.

'О-о, — отозвался фамильяр с такой скорбью, будто его тащили на плаху. — Хозяин вспомнил. А знаешь, чем я занимался всю ночь, пока ты там развлекался на челноке?

Где только слов-то таких набрался?..

Вопрос мой остался без ответа.

«Я всю ночь дышал этой вонью! Ведь палуба у вас пропахла горючим так, что у меня перья слиплись в один комок. Я теперь пахну, как заправка. Меня родная стая не примет, а голуби будут издеваться и показывать на меня крылом! Голуби, Прохор!!»

Лодка ушла в протоки. Найди её.

«Ага. Значит, ночью ворон не нужен, а утром — здравствуй, дорогой друг, слетай-ка в туман. За что мне это?»

За орешки.

«Подробности!», — потребовал Скальд немедленно.

Крупные и солёные. Сколько унесёшь.

«Так бы сразу и говорил», — ворон снялся с кожуха и ушёл в серое марево, обиженно щёлкнув клювом на прощание.

Дальше я смотрел его глазами, и лучше этого у меня на воде ничего не имелось.

Левый берег ниже Камышина — не берег, а какое-то решето. Река там разваливается на два десятка рукавов, разделённых песчаными островами в ивняке, и всё это меняется от половодья к половодью, так что вчерашняя карта врёт уже сегодня. Лодка вошла в эту сеть и сразу сменила рукав, потом ещё раз, потом ушла влево за длинный песчаный остров.

Пересев на катер, до этого момента прицепленный к одной из барж, мы пустились следом. До второго поворота шли хорошо. Дальше начались перекаты. Катер у меня тяжёлый, железный, с осадкой в метр с лишним, и на мелководье от него столько же проку, сколько от телеги на пахоте. Лодка ватажника сидит на четверть метра и уходит там, где моё железо сперва скребёт днищем, а потом садится намертво. К седьмому часу катер полз на ощупь, а Скальд шёл над лодкой и видел, как она втягивается в узкий ерик[2] за отмелью.

Сверху я её не терял из виду, А вот быстро догнать оказалось проблематично.

Мы вышли к устью ерика четверть часа спустя, и тут навстречу нам из-за косы показались две плоскодонки.

Засада! — именно такая мысль родилась в моей голове при их появлении, но правда оказалась куда банальнее. Никто никого не подстерегал. Пограничный разъезд камышинского князя шёл своим чередом, патрулируя, а мы поднялись из тумана ему в лоб, и вышло это по чистой случайности.

Там, где мой катер полчаса назад искал проход, эти прошли напрямую, и мысль пришла ироничная: реку держит не тот, у кого мощный двигатель, а тот, у кого правильная лодка.

Народу на них было человек десять, в сером камуфляже, при карабинах. Старший стоял на носу. Был он молод, лет двадцати пяти, сержант судя по лычкам, и на его глазах из белого молока выходил железный катер с вооружёнными до зубов людьми в гражданской одежде.

Соображал он быстро. Я видел, как у него дёрнулся кадык, как он перехватил оружие и вытер ладонь о штанину, а вторая рука сама поползла к ремню и остановилась на полдороге. Он посчитал своих людей, посчитал моих и понял, чем это кончится, если дойдёт до стрельбы.

Присягу он при этом не нарушил.

— Стой! — он крикнул это громче, чем требовалось, и голос дал петуха на первом же слоге. — Кто такие⁈ Здесь земля камышинского князя, и с оружием на берег нельзя!

Дементий встал ко мне вплотную и заговорил, не поворачивая головы.

— Прикажете — пройдём, Ваше Высочество. Только, если кто сбежит, к вечеру это будет во всех газетах.

— Поступим тоньше, — отозвался я так же тихо, и на этом для себя всё решил.

Потом я поднял голос настолько, чтобы меня услышали на плоскодонках.

— Сержант! Этой ночью выше по реке на нас вышли четыре лодки ушкуйников… разбойников, — поправился я, решив, что старое слово они могут и не понять, — около тридцати человек. Почти всех мы перебили, но одна ушла сюда и вошла в ваш ерик минут двадцать назад, а стоянка, надо думать, поблизости. Земля, быть может, ваша, и распоряжаться на ней я не собираюсь, но те люди мне нужны. Они должны ответить за всё.

Он молчал секунды три, и было видно, как в нём борются облегчение и служебный долг. Позади него на обоих лодках стало очень тихо: люди ждали приказа и очень надеялись, что он будет взвешенный. Один из солдат медленно, будто невзначай, снял палец с пусковой скобы.

— Кто такие были известно? — выговорил сержант наконец, и вопрос дался ему тяжелее, чем окрик.

— Ватажники Сафрона Мокеева. Двое сидят у меня на буксире, отдам вашему князю, если запросит.

— Фамилия ваша?

Назвавшись, я терял инкогнито в ту же минуту: к вечеру хозяину этого берега подали бы рапорт о вооружённом отряде великого князя Платонова на его воде, а такие бумаги всплывают потом в самое неудобное время. Промолчать было хуже. Разъезд занёс бы в журнал слова неизвестного человека с баржи, а им грош цена.

След в княжеской канцелярии стоил дороже имени: пусть у них будет записано, кто именно и в котором часу сказал им про стоянку.

— Платонов.

Обветренное лицо у него посерело, а пальцы на ремне разжались и сжались снова. Уточнять, тот ли это Платонов, он благоразумно не стал. И всё-таки договорил своё:

— Ваше Высочество, на берег я вас всё равно не пущу. Не имею права. Хоть режьте.

— Тогда схватите сбежавших разбойников, — приказал я.

Плечи у него опустились на палец.

— Разберёмся, — он обернулся к своим и махнул рукой. — Даю слово, разберёмся. Ерик я знаю, там за отмелью много рыбаков.

Обе лодки развернулись и пошли в ту сторону. Заслона за собой они не оставили, и это тоже было по уму: прикрываться от меня им было нечем, а больше не от кого.

Конец я досмотрел сверху.

Скальд показал мне поляну за ивняком. Пограничники дошли до места, развернулись в цепь и прочесали его до последнего куста. Смотреть было не на что. Утоптанная земля, чёрное пятно кострища, две жерди от навеса и борозды от лодочных килей на песке. Ушли. Отпущенная лодка успела первой, подняла своих, и за ней снялась вся ватага.

Сержант сделал ровно то, что обещал, но опоздал настолько, насколько не мог не опоздать.

Ворон покружил над поляной и сварливо сообщил, что тут даже котелка не забыли, а он рассчитывал хотя бы на него. Я направил его на поиски беглецов и остался стоять на носу катера, глядя на воду.

Виноватых здесь нет, стоянки тоже больше нет, а завтра такая же встанет на десять километров ниже, у другого острова. Берег всегда чужой, а права ступить на него у меня нет. Пока я найду того, у кого это право есть, и объясняю ему, зачем оно мне понадобилось, они снимаются и уходят. Значит, на реке я их не возьму никогда. Сержант тут ни при чём: он исполнил закон, и я на его месте действовал так же. Выходит, мешает мне не человек, а правило, по которому чужой берег для ватаг открыт, а для меня закрыт.

Правило пишет не сержант, значит, и говорить буду не с сержантом.

— Разворачивай, — бросил я Дементию. — Идём в Камышин.

От пограничников ватага может и ушла, от Скальда не ушёл никто, и к полудню ворон нашёл их в затоне за дальним островом, сильно ниже по реке. Разбираться с ними я велел ему самому: силы в этой птице с хорошего Магистра, заклинания у неё мои, а железа в их посудинах довольно, чтобы после Металлического вихря на воде не осталось ни щепки, ни человека.

Пристань в Камышине была деревянная и чинёная, а городок за ней лежал невысокий, в две улицы вдоль воды и одну поперёк. Княжеский особняк больше напоминал доходный дом где-нибудь во Владимире, и нашёлся он сразу за складами: каменное здание в два этажа, флигель, конюшня и ворота с гербом — три зелёные рогозинки на белом фоне над голубой лентой. Колоритно…

О приёме я не договаривался и о времени не спрашивал. Просто приехал и вошёл как к себе домой.

Дементий ступал за моим левым плечом, юристов я не взял вовсе. Двое караульных у крыльца дёрнулись мне наперерез, посмотрели на Дементия, посмотрели на меня, трезво оценили свои силы и остались на месте. Правильно, «князья приходят и уходят, а я у мамы один». Дворецкий, встретивший нас в сенях, спросил, как доложить, услышал ответ и побежал по лестнице, оступившись на второй ступени. Мы поднялись следом и вошли в кабинет раньше, чем он успел договорить.

Дом внутри был обжитой и небогатый. По стенам лестницы висели старые картины, изображающие виды пристани, на площадке стоял сундук, накрытый ковром, а из глубины коридора тянуло характерными ароматами: в княжеском доме готовили завтрак. Судя по запаху, яичница с беконом.

Князь Гурий Михеевич Обручев стоял у стола в домашнем халате, растерянно сжимая кружку с кофе. Лет под шестьдесят, невысокий, с торчащими вверх волосами на висках вокруг лысины на макушке. Вид человека, поднятого с постели полчаса назад. На стене за его спиной висела карта княжества, пожелтевшая по краю.

Дементий остался у дверей. За весь разговор он не открыл рта, и от него этого не требовалось: хватало того, что он там стоял и угрожающе смотрел на князя, освобождая меня от необходимости делать то же самое.

Хозяин шагнул мне навстречу и указал на кресла.

— Ваше Высочество, какая честь. Прошу, садитесь. Я признаться не ожидал вашего визита. Полагаю, секретарь мой что-то напутал, раступа. Не уведомил о нашей встрече. Давайте я прикажу подать…

— Я постою.

Он сразу понял посыл. Сесть при стоящем госте он теперь не мог, а стоять у себя дома напротив чужого человека — то же самое, что ждать в чужой приёмной. Обручев переступил с ноги на ногу и в конце концов поставил чашку на подоконник, сцепив руки за спиной, потому что девать их было некуда.

— Этой ночью на мой караван напали в двенадцати километрах выше вашей пристани, — начал я. — Одна лодка ушла в протоки на вашем берегу. Ваш пограничный разъезд не пустил моих людей преследовать бандитов, а когда дошёл до стоянки опоздал на полчаса, потому что узнал о ней от меня, а не от вашего Сыскного приказа.

— Позвольте же, — он поднял ладонь. — Мои люди…

— Ваши люди действовали неплохо, — я не дал ему договорить. — Сержант ваш не пустил меня на берег, соблюдая закон. Я приехал не для того, чтобы жаловаться на него.

Обручев моргнул. Похвалы он не ждал, и, потеряв первый заготовленный ответ, второго он подобрать не успел.

— Тогда я, признаться, не вполне понимаю…

— Неделя, — просто сказал я. — Через неделю на вашем берегу не должно быть ни одной стоянки речных бандитов. Ни в протоках, ни на островах, ни в затонах.

Он ждал продолжения. Продолжения не последовало, и в кабинете стало слышно, как во дворе конюх гремит ведром.

— Ваше Высочество, — заговорил он наконец, — у меня дружина в двести сабель, из них половина сидит по деревням. Берегов у меня общей протяжённостью сто сорок километров, если смотреть с обеих сторон Волги. Протоки я весной сам не берусь сосчитать.

— Знаю.

— Так как же…

— Это ваша забота, не моя. У меня девять земель, и берега там подлиннее ваших. Стерегу я эти берега тем, что есть, и не жалуюсь, что людей мало. Вы допустили, чтобы на ваших землях расплодились бандиты, наносящие прямой ущерб моим интересам. Если вы не способны сами разобраться с проблемой, я это сделаю за вас, но мои методы вам не понравятся.

Он прошёлся до дальнего окна и обратно, заметно припадая на левую ногу.

— С чего вы вообще решили, что это разбойники из моего княжества? — он попробовал другую интонацию, помягче. — Они с верхов, с самарских плёсов, с саратовских. Приходят, стоят неделю и уходят. Я их не звал и денег с них не беру.

— Верю.

— Тогда почему спрашивают с меня?

— Потому что берег ваш, Гурий Михеевич. Вы отвечаете за всё, что происходит на территории вашего княжества. Такова ноша государя, и другой у него не будет.

Тогда он зашёл иначе.

— А если я скажу, что на них за пять лет не подал жалобы ни один мой рыбак? Что они наших не трогают? Тут ведь у берегового человека своя арифметика, Ваше Высочество: пока ватага сидит в протоке тихо, холопы с ней уживаются, а тронь её, она вырежет полдеревни, и вдовы придут ко мне бить челом.

— Верю и этому. Ваша арифметика меня не касается. Мою я вам назвал, как и сроки.

Обручев остановился у карты и посмотрел на неё так, будто рассчитывал отыскать там спасительный ответ.

— Есть, знаете ли, такая вещь, как суверенитет, — произнёс он, не оборачиваясь. — Камышин никому не подчинён, и на моей памяти это никто не оспаривал. Обычай тоже чего-нибудь да стоит: такие дела разбирают через посредников, а не входят к хозяину без доклада и не назначают ему сроков в его собственном кабинете. Есть, наконец, Белая Палата, и там при желании спросят и с вас. Найдётся кому за меня вступиться, и не из любви ко мне: сегодня вы пришли ко мне, завтра к ним…

Он говорил ещё с минуту, и я его не перебивал. Возразить тут было нечего. Всё, что он назвал, действительно существовало и действительно работало, и к тому, что сказал я, никакого отношения не имело.

Именно на этом месте он и сломался. Не на угрозе, которой я не произнёс, а на том, что его слушают спокойно, до конца, с вежливым вниманием, и ничего от этого не меняется. Голос у него сел, и последнюю фразу, вышедшую тише первой, он договорил по инерции, потому что начал, а не потому, что верил в неё.

Он вернулся к столу и переложил какую-то книгу с угла на середину.

— Хорошо, — он выдохнул. — Допустим. А если я не успею? Что тогда?

Вот этого вопроса я и ждал.

— Через неделю узнаем, — сказал я.

Он поднял на меня глаза. Приготовился он услышать про дружину на границе, про перекрытую перевалку, про пожары в затонах — про всё то, что можно взвесить, обсудить с боярами и заранее подготовить. Ему сказали три слова, в которых не было ничего конкретного, но угрозой от них веяло такой, что собеседник сглотнул.

— Посчитаем… — повторил Обручев.

Объяснять я не стал. Не намекнул тоже.

— Всего доброго, Ваша Светлость. Не смею задерживать.

Этот укол вышел особенно острым, ведь задерживает кого бы то ни было в своём кабинете обычно его хозяин, а не гость.

Я повернулся и пошёл к дверям, и Дементий шагнул следом. Ответа я не ждал.

На лестнице позади щёлкнул замок кабинета, а уже во дворе до меня донеслось, как в доме кого-то громко зовут по имени.

Машины и повозки на остров не пускали, и последние триста шагов до Переславской Палаты Правосудия я прошёл пешком по мокрому после ночного дождя мосту. Внутри всё было по-прежнему: выбеленные до рези в глазах стены и ни одного герба на них.

Заседание назначили на утро вторника, ровно через две недели после того, как я вышел из княжеского кабинета в Камышине.

Неделю Обручеву я, понятное дело, дал не на подготовку к суду. За это время он мог бы вычистить свои берега от головорезов и не попасть под иск, но не изобразил даже вялой деятельности. Прошло вдвое больше времени, а сделано не было ни-че-го.

Материалы для дела собирались с той минуты, как я покинул Камышин. Артём Стремянников считал убыток, а его дядя Пётр Павлович собирал доказательство того, что камышинский Сыскной приказ не делает ничего, и оба управились раньше, чем истёк чужой срок.

Гурий Михеевич сидел за столом ответчика между двумя юристами, в тёмном старомодно сюртуке, застёгнутом наглухо. Спину он держал прямо и на левую ногу больше не припадал, а может, просто не вставал. Через зал он поклонился мне первым, и я ответил тем же вежливым наклоном головы. Вежливость эта ничего не стоила ни ему, ни мне.

С начала навигации на Волге лилась кровь. Восьмого апреля ватажники зарубили двух охранников на баржах, что шли с моим топливом, у Балакова команду выбросили за борт посреди реки, и трое до берега не доплыли. Ни по одному из этих случаев камышинский Сыскной приказ не сделал ничего. И это ведь только атаки на мои суда, а страдали и многие другие. Люди гибли на участке реки, который Обручев называл своим, и никого из погибших он не считал своей виной: чужие работяги, чужой убыток, чужая беда…

Разбойник грабит, потому что это его ремесло, и его не остановит ничто кроме пеньковой верёвки. С хозяина берега спрос другой. Обручев про эти ватаги знал и не трогал их, попустительствуя им, пока грабили посторонних купцов, а такое молчание душегубы всегда воспринимают как разрешение. Кто собирает с реки пошлину, тот отвечает и за то, что на ней делается, иначе пошлину не за что платить.

Коршунов допускал и худшее. Возможно, князь с этого промысла кормится напрямую, только доказательства такого сговора пока не нашлось. Не просто ведь так уважаемый Гурий Михеевич обронил «Я их не звал и денег с них не беру». До того момента у меня и мысли подобной не возникло.

Так что вражда между нами началась ещё до того, как я переступил порог его кабинета, даже если Обручев о ней не догадывался, рассчитывая на разговор двух государей, которым нечего делить.

Судебная коллегия вошла ровно в восемь. Председательствовал Векшин, сухой старик с непропорционально длинными кистями рук. Голоса он за всё заседание не повысил ни разу.

Охрану на баржах по документам несёт ратная компания «Северные Волки». Компания после переезда из Твери приписана к моим землям, её люди — мои подданные, и говорить за них здесь могу только я. Пётр Павлович уложил это в три фразы, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Право стоять в этом зале у меня имелось ровно по одной причине. С момента обретения взаимопонимания с Сушковым охрану на судах Волжского пароходного товарищества по договору несёт ратная компания «Северные Волки», и мои гвардейцы записаны в ней ради прикрытия. Компания приписана к моим землям, её бойцы — мои подданные, однако Переславская Палата разбирает только экономические споры государей. Ни судовладельцев, чьи баржи пропадают на Волге, ни Северных Волков, сюда бы просто не впустили. Чтобы иметь возможность говорить от лица моих пострадавших подданных в суде нужно было доказать именно экономический ущерб, причём вызванный действиями другого правителя.

Для этого нам пришлось задним числом подписать фиктивную версию договора, где Северные Волки отвечают перед хозяином судов за груз, который не сберегли, и за каждое удачное нападение платят товариществу неустойку. Это демонстрировало, что успешный разбой наносит прямой ущерб ратной компании, что и позволило мне предъявить иск князю Камышина, из-за бездействия которого на его землях расплодились бандиты.

Проверить бумагу можно было только по бухгалтерским книгам товарищества, а книги эти лежали в Нижнем, в чужом княжестве, и никто бы их Обручеву не открыл.

Пётр Павлович уложил это в несколько фраз, озвучил прямой ущерб от пропажи барж, а также размеры неустойки, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Княжеских гвардейцев просто так на частные палубы не отправишь, поэтому и родилась идея прикрытия с Северными Волками. О том, что через несколько недель из этой бумаги вырастет иск, я тогда ещё не знал.

Юрист придавил папку ладонью и добавил, не поднимая головы:

— Счёт открытый. С каждой ночью он растёт.

Зал шевельнулся. До этой минуты половина публики ждала спора о попранных правах Великого князя, о неприкосновенности границ и о том, куда всё это заведёт Содружество, а речь пошла о деньгах камышинского князя. Спор о сумме устроен иначе, чем спор о принципах. От суммы нельзя отмахнуться ссылкой на обычай, её приходится либо разбирать по пунктам, либо платить.

Обручев понял это быстрее своих юристов. Он отодвинул поданный ему лист и заговорил сам, игнорируя юриста, и говорил хорошо.

— Ловить разбойников на моей земле — дело моего Сыскного приказа, — он смотрел на председателя, а не на меня. — Я от этой обязанности не отказываюсь. Она моя, и никакого особого права посторонним на моём берегу не нужно.

Это был единственный настоящий довод за всё заседание, хоть мне и хотелось рявкнуть «Так какого же чёрта ты этого не делаешь⁈».

— Сколько ватаг взял ваш Сыскной приказ с открытия навигации, Ваша Светлость? — уточнил Стремянников.

Гурий Михеевич молчал, потому что ответ лежал у председателя со вчерашнего дня.

Доказательство мой юрист выстроил на двух источниках. Первый — наши собственные бумаги. После каждого нападения Волжское пароходное товарищество подавало заявление в Сыскной приказ Камышина, а на копии ставили отметку канцелярии о принятии. Никаких чужих архивов для этого не требовалось: бездействие доказывалось нашими же дубликатами.

Второй источник — сам князь Обручев. Переславская Палата вправе истребовать у ответчика документы, что она и сделала.

— Одиннадцать заявлений, — продолжил Пётр Павлович. — На каждом отметка вашей канцелярии о принятии. Ни повестки, ни вызова, ни отказа.

Далее он передал слово мне.

— Стоянки в ваших протоках стоят месяцами, — заметил я, — а исчезают за день до проверки. Потрясающая осведомлённость мелких душегубов о том, когда за ними выдвигаются блюстители порядка.

Обручев изобразил кислую мину.

— За две недели на баржи под этой охраной нападали дважды, и оба раза преступники сбежали на ваш берег, — я выдержал паузу. — Отбиваться мы умеем и сами. Чтобы окончательно ликвидировать угрозу, нам нужен доступ на ваш берег.

Председатель Векшин наклонился вперёд, показывая, что слушает внимательно.

— Вы не злоумышляете, Гурий Михеевич, — я говорил в сторону коллегии, а не ответчика. — Вы просто не справляетесь, и видно это по вашим же отчётам.

В неспособность его я не верил ни секунды, но умысел доказать не мог, а бездоказательное обвинение убило бы весь иск. И потому я потому ограничился тем, что стояло в его собственных отчётах.

Проиграв спор о деятельности Сыскного приказа, он использовал последний козырь, что у него оставался, и вопрос вышел по-настоящему неудобным.

— В рапорте моего пограничного разъезда записано ваше имя, — Обручев наконец встал. — Не название ратной компании, осуществляющей охрану, а ваше имя, Прохор Игнатьевич. Объясните суду, будьте добры, как среди наёмных бойцов на чужой реке оказался лично Великий князь Платонов?

В зале стало тихо.

— Всё очень просто, Гурий Михеевич. Я нанял Северных Волков для собственного удовольствия. Хотелось, знаете ли, поохотиться на речных разбойников. Они согласовали моё присутствие с собственными нанимателями из Волжского пароходного товарищества.

Тишина продержалась ещё пару секунд.

— На… разбойников, — растерянно повторил Обручев.

— На разбойников, — я посмотрел на него с самым честным лицом, какое у меня было. — Кабан и олень мне давно наскучили.

На задних скамьях кто-то хрюкнул в кулак и немедленно закашлялся. Судья слева от председателя опустил глаза в бумаги и держал их там дольше, чем требовало дело. Камышинский князь открыл рот, закрыл и посмотрел на своих юристов, а те очень внимательно изучали столешницу.

Первым не выдержал младший из них. Он поднялся, одёрнул пиджак и осведомился, известно ли истцу, что охота на человека законом не предусмотрена.

— На человека не предусмотрена, — согласился я. — Речной разбой в вашем княжестве, судя по отчёту вашего же Сыскной приказа, тоже не предусмотрен. Выходит, мы с вами квиты.

Хмыкнул уже кто-то из судей. Векшин повёл глазами по аудитории, и зал сделался очень тихим.

— И как охота? — непроизвольно вырвалось у Обручева.

Спросил он это раньше, чем подумал, и понял это сразу, а вопрос уже лёг в протокол.

— Три лодки за одну ночь, — я развёл руками, показывая, что похвастаться особо нечем. — На вашем берегу, полагаю, улов был бы богаче: там их больше.

Юрист сел, не дожидаясь разрешения. Обручев остался стоять, и было видно, что стоять ему теперь неудобно во всех смыслах.

Удовольствие я, к слову, действительно получал. Просто не то, о котором сказал вслух.

Не поверил мне, естественно, ни один человек в этом зале, включая председателя. Возразить тоже никто не смог. За последние века дворяне ставили на кон поместья в петушиных и собачьих боях, проигрывали целое состояние на скачках, стрелялись из-за перчатки прелестной девушки, поднятой не тем человеком, и в этом ряду охота на речных разбойников выглядела почти пристойным занятием. Уличить Великого князя во лжи означало сказать ему это в лицо при полном зале, а князь тот имел отменную репутацию по части дуэлей, поэтому никто не рискнул.

— Суд принял к сведению ваше объяснение, — обронил Векшин, и лицо у него при этом не дрогнуло.

Обручев постоял ещё немного и сел.

— У вас два пути, Ваша Светлость, — я повернулся к нему. — Либо вы компенсируете все понесённые убытки, и будете платить и дальше. Либо не мешаете тем, кто нанят это прекратить. Третьего я вам не предлагаю.

Он смотрел на меня очень долго. Две недели назад я честно предупредил его, и теперь он понял, что это не были пустые слова.

Обручев сделал свой выбор.

Платить он не согласился, и я на его месте поступил бы так же: счёт оставался открытым, а второго такого года его казна не выдержала бы. Палата закрепила его собственный выбор решением на две страницы. Бойцам ратной компании, нанятой охранять речные суда, дали право преследования на два километра вглубь от берега, с обязательным уведомлением местных властей по факту.

Механику Пётр Павлович проговорил отдельно, чтобы потом не спорили. Стоянки прячутся в протоках, а склады с припасами стоят на суше. Берег протоки юридически такой же берег, и двухкилометровая полоса накрывает стоянку вместе со всем, что при ней держат.

Клятву стороны принесли стоя, как здесь и заведено.

На крыльце я взял бумагу у Петра Павловича и посмотрел на неё против света. Победой я это не считал: разбойников на реке от подписи не убавилось ни на одного, а горючее, уведённое в апреле, никакая коллегия не вернёт.

В следующие две недели ту же бумагу подписали Ахтубинск, Вольск, Балаково и Царицын, и никто из них не спорил: судиться на условиях Обручева желающих не нашлось.

Первую неделю мая Дементий провёл на воде и ни разу за семь дней не спал дольше пяти часов подряд.

Отряд к тому времени развели по караванам. Пятьдесят четыре гвардейца, шесть групп, и каждая шла со своим конвоем от Астрахани до Мурома. Дорога в один конец занимала недели, так что в любой день одна группа только отваливала от астраханской нефтебазы, вторая ползла мимо Камышина, третья сдавала груз на муромском причале. Вместо поиска ватаг было решено устроить ловлю на живца. Бойцы охраняли конкретные баржи с топливом, и драка начиналась там и тогда, где нападали на них.

Гидромантов на каждый отряд выделили по одном-два человека, а речных людей к маю набралось полтора десятка, по одному на баржу, и платила им казна, причём щедро.

Половодье держалось. Вода залила берега вместе с кустарником, и лодка проходила там, где летом сухо, так что уйти от погони можно было почти в любую сторону. Бакены сорвало ледоходом, привычные ориентиры скрылись под водой, и карта помогала мало. Нос и скулы у Дементия обгорели, ладони загрубели, а нагрудник из сумеречной стали он бросил в каюте на второй день и больше не доставал.

Порядок был один на все шесть групп. Нападение отбивали на палубах и конвой при этом не останавливали: буксир шёл прежним ходом, половина группы оставалась при баржах. Вторая половина садилась в катер и шла за теми, кто уцелел и уходил в протоки. Гнались не ради самих лодок, а ради места, куда они приведут: у каждой ватаги на берегу был склад с припасом и запасными лодками, и жечь требовалось его. Ради права беспрепятственно сойти на чужой берег Великий князь и ездил в Переславль. Заканчивалось всё на суше, обычно к рассвету.

Сам Дементий шёл с третьим караваном, тем, что вышел из Астрахани. Про остальные пять он знал из донесений, которые собирал на стоянках.

Ниже Вольска, в ночь на третье мая, на его головную связку вышли три лодки. Отбились за минуту с небольшим: одну лодку Шадрин перевернул волной, две ушли в темноту. За ними Дементий и повёл катер, а рядом стоял Мирон и подсказывал повороты раньше, чем те открывались.

— Левее держи, лейтенант, — говорил тот, не оборачиваясь. — Ход здесь есть, только он не там, где вода посветлее. Там песок.

— Откуда знаешь?

— По кустам видно. На песке ива низкая, а где глубоко, там она в рост человека.

Гвардеец на руле глядел на те же кусты и не видел ничего, а Дементий глядел и запоминал.

Стоянку нашли в полукилометре выше устья, у самой воды. В два километра, отмеренные Палатой, она укладывалась с запасом, и уведомление в вольский пост Дементий отправил ещё с борта. Людей на месте не застали: ушли пешком, побросав хозяйство — двенадцать бочек с горючим, мешки с мукой и солью, бухты каната, две запасные лодки на подпорках и навес с постелями из старой парусины. Лодки разбили топорами, бочки загрузили на катер и постепенно перевезли на баржу, остальное подожгли. Горело долго, и вонь стояла такая, что Тарас, оказавшийся ближе всех, полдня потом отплёвывался.

Пленных не брали.

Задачу Дементию поставили простую: не пересажать ватагу, а сделать её промысел невыгодным. Пленные тут были только помехой. Конвой, чужая тюрьма и разбирательство отняли бы лишние дни и половину людей, а караван при этом стоял бы на воде и ждал. Уведомления в ближний пост Дементий отправлял исправно, а выживших после себя не оставлял.

Пятого мая под Балаковом взяли на абордаж пятый караван, шедший в двух сутках позади. Донесение пришло к Дементию вечером шестого. Старший той группы отбился без потерь, прошёл по следу до протоки и застал стоянку в процессе сбора. Эта была последняя ошибка той ватаги в этой жизни.

Слухи по реке расходились быстрее лодок, и работало это в обе стороны. Количество нападений сократилось значительно.

Отряд за эти дни стал другим, и перемену Дементий видел по мелочам.

Гвардейцы перестали хвататься за леер на волне и ходили по мокрому железу так же ровно, как по плацу. Тяжёлый доспех оставили в Муроме, взяли облегчённый и приноровились бить сверху вниз, через борт, по рукам и головам тех, кто лез.

Гидромант Аким Шадрин постепенен набирался боевого опыта, научившись считать резерв. В апреле он тратил четверть запаса на одну лодку, и Дементий это помнил хорошо.

— Раньше я её всю поднимал, — объяснил гидромант, показывая ладонью что-то похожее на горб. — Красиво, а глупо. Теперь бью узко, под край борта. Лодка ложится боком, гребцы летят с банок, и стоит мне это впятеро дешевле.

Тихон Плахов гасил любой огонь, а перед схваткой поливал палубу, чтобы искре не за что было взяться, и за неделю не дал вспыхнуть ни одному фонарю.

Раненые были: Тарасу распороли багром бедро, Лука сломал палец о чужой затылок, неудачно ударив, и потом ещё долго шутил, что у бандита, небось, башка была чугунная. Убитых не было ни одного, и ни один караван не опоздал и не потерял свой груз.

Дементий поймал себя на том, что перестал мысленно оглядываться на государя, обретя уверенность в качестве командира.

Пару дней назад одна лодка нарочно потянула погоню на залитую отмель, забирая всё левее, и половина группы уже смотрела ей вслед. Дементий развернул катер и пошёл за второй, гружёной, которая тихо уходила вниз вдоль самого берега. Достали её через десять минут, и уйти не смог никто.

Раньше он бы спросил разрешения. Теперь спрашивать было не у кого, а главное, не о чем: реку он читал сам и лучше любого офицера, которого посадили бы на его место месяцем раньше.

Под Белгородом, где он брал ряженых в чужой гвардейской форме, было проще: там противник хотя бы притворялся кем-то. Здешние не притворялись никем и дрались отчаянно, без выучки и без надежды. К концу недели Дементий думал о ночных выходах спокойно, как о ремесле, которому обучился и в котором пока не ошибался.

Работа шла хорошо.

В Угрюм я вернулся к концу первой недели мая, и река отпустила меня почти сразу.

Михаил встретил меня в дверях на своих двоих, качаясь, как матрос в шторм, и с полным намерением идти дальше, чем ему разрешали. Ярослава стояла в трёх шагах позади и ловить его не собиралась, пока он держался. Полчаса я не думал ни о баржах, ни о протоках вовсе.

Потом жена всё-таки взяла со стола переславскую бумагу и прочла её от начала до конца.

— То есть теперь мои Волки по этой бумажке будто бы гоняются за речной швалью, — она не подняла глаз от листа, — а нанял их Великий князь ради развлечения.

— Именно так и записано, а протокол врать не будет, — я улыбнулся. — Смотри, какая большая там печать.

— Прохор… — Ярослава оторвалась от листа и глянула на меня в упор. — Мои люди столько лет зарабатывали себе имя. Штурмовые операции, зачистка укреплений, и ни одного своего, брошенного на поле. А теперь в переславском протоколе стоит, что нас нанимают вместо скоморохов для княжеской потехи.

— В протоколе стоит, что твоя компания получила право высаживаться с оружием на суверенный берег чужого княжества, — я забрал у неё лист. — Такого права нет ни у одной ратной компании Содружества. За такую строчку твой отец отдал бы половину дружины.

— Эту выходку я тебе ещё припомню, — усмехнувшись, Ярослава всучила мне лист обратно и поцеловала, прикусив губу.

Коршунов принёс сводку в понедельник утром и разложил её по привычке картой, а не столбцами.

— За неделю по участку от Камышина до Балакова пусто, Ваше Высочество, — доложил он. — Три стоянки сожжены, четвёртая брошена сама. Часть лодок ушла вверх, за Сызрань, часть людей осела по деревням. Мы им сделали промысел убыточным, ядрёна-матрёна, а убыточный промысел на реке долго не живёт неделю, люди разбегаются сами.

— Причину роста количества ватаг нашли?

— Так точно, — Родион положил передо мной обугленный кусок клёпки с клеймом. — С двух сожжённых стоянок. Бочки казённые, клеймо симбирской топливной базы. Понятно, что могли и перелить, но мы их сразу в нескольких стоянках нашли.

— Дальше.

— Дальше совсем просто. Похоже, что ватагам платят не деньгами, а соляркой. Возит её по берегам человек по фамилии Аксаков, а сидит он на жалованье у князя Киндякова.

Сызрань и Симбирск… Я подошёл к карте.

Складывалось скверная картина. Киндяков стянул бандитскую вольницу к Самарской Луке и кормил её топливом, лодок набралось больше, чем он был способен удержать, часть вышла из-под руки и пошла грабить всех подряд. Под эту раздачу и попали мои баржи. Чужая война невольно втянула в себя и мои интересы, и поначалу лезть в неё мне было не с руки, но так было ровно до того момента, когда погибли люди и исчез мой груз.

— Что будем решать? — Коршунов ждал у карты.

— Будем думать. Неделю назад мы не знали даже, кто нам мешает. Теперь хотя бы есть фамилия.

Ближе к вечеру доложил Германн. Стоимость фрахта пошла вниз впервые с открытия навигации. Страховщики сбавили ставку на суда под охраной, товарищество Сушкова тут же переложило скидку в тариф, и на тонну выходило уже вполне удобаваримо.

Ягужинская прислала подшивку. Три газеты писали, что Великий князь очистил Волгу, четвёртая рассуждала о том, к чему приведёт право высадки на чужом берегу, и рассуждала, к слову, грамотно. Я пролистал и отложил.

Отдельно лежало письмо от Сушкова. Глава товарищества просил держать охрану до конца навигации на прежних условиях, ссылался на общее благо и расписывался так витиевато, что подпись занимала полстроки.

— Вычитать больше не из чего, — Германн подвинул ко мне расчётный лист. — Сто тысяч, снятые с подряда в апреле, так и остались единственным вычетом за сезон.

— Пишите ответ, — я вернул письмо. — Условия те же, срок до ледостава.

Река отняла у меня месяц с лишним и обошлась дешевле, чем я опасался в апреле. Тогда, глядя на балаковский доклад Коршунова, я готовился к возне без конца и края, к дюжине потерянных связок и к тому, что придётся всё-таки лезть на чужие берега силой. Вышло терпимо.

Уланову я отписался неделей ранее. Гвардейцев у меня чуть больше двух сотен, каждый стоит дороже роты, и держать их на баржах до ледостава — расточительство. На воде нужен свой род войск, а не откомандированная пехота: постоянный речной отряд из обычных солдат, свои катера, своя учебная команда, свои лоцманы и штатные гидроманты. Дементий за месяц выучился читать реку, значит, научится и новый полк. Ватаги вернутся, не эти, так другие, и встречать их должен тот, для кого река — служба, а не командировка.

Ночь на двенадцатое мая выдалась тёплой и безлунной.

Шкипер Влас Рогачёв вёл судно ниже Ахтубинска малым ходом, с тремя баржами в связке. Две были наливные, и на каждой стояло по трое бойцов с волчьей нашивкой на рукаве — тех самых, о которых на реке говорили, что никакие они не наёмники.

Лодки вышли из-под берега на левом повороте, три штуки, низкие, без огней.

Влас ждал, что они станут забирать наискось, чтобы течение само притёрло их к железу, как делают все, и заранее считал, сколько времени у них уйдёт. Лодки встали поперёк течения метрах в сорока и держались там на вёслах, ровно, как на учении.

Потом с них начали стрелять.

Первые пули ушли высоко и щёлкнули по надстройке. Гвардейцы на палубах, несмотря на секундную заминку, опомнились и тут же ответили автоматными очередями, стараясь, чтобы ни одна искра и ни одна раскалённая гильза не упала в ёмкость с топливом. У наливной баржи стрелять нельзя никому, это на реке знает и матрос, и разбойник.

Нападающие опустили стволы и повели огонь ниже, по борту головной баржи, короткими очередями, кучно, в одно место.

Влас понял, куда они бьют, за секунду до того, как реагировать стало поздно.

Сначала ничего не происходило ещё несколько ударов сердца. Из пробоин било топливо, растекаясь по железу тёмной плёнкой, и шкипер успел подумать, что обошлось. Потом внутри баржи глухо ухнуло, и крышку горловины подбросило вверх.

Воздух над баржей загорелся весь разом.

Огонь встал не столбом, а расширяющимся вверх грибом, и внутри него ещё были видны чёрные обломки настила, поднятые выше мачты. Ночь сделалась жёлтой до самого берега. В этом свете Влас на один удар сердца увидел лодки: гребцов, поднятые вёсла и человека, стоявшего в передней во весь рост, который смотрел на огонь и не садился.

Палубу баржи выгнуло и разорвало по швам вместе со всеми, кто на ней лежал.

Ударом снесло корму с двумя матросами, стоявшими у гака. Стёкла рубки вылетели внутрь, Власа выбросило в дверь и через леер, он ушёл под воду, не успев вдохнуть, и это его спасло: наверху уже полыхало.

Вынырнул он метрах в тридцати ниже, в темноте между двумя пятнами огня. Топливо расходилось по реке широко и горело всё сразу, а пятно росло быстрее, чем плыл человек. Буксир занялся с кормы. Машинная команда наверх так и не поднялась. Вторая наливная взялась через минуту, третья, с солью, догорела до воды к утру.

Первыми к берегу выбрались трое: сам Влас, частично обваренный паром машинист и боец, у которого не работала левая рука.

— Пу-пугали, — заикаясь, сказал шкипер. — Хотели охрану с палубы согнать. Сами себе добычу и спалили.

Ни машинист, ни боец, помогающий ещё одному соратнику вылезти из воды, на его слова не отреагировали.

Другого объяснения у него не нашлось: наливной барже хватает одной пули, и на реке это знает каждый.

Косу ниже Ахтубинска выбрали не за красоту, а за то, что на десять километров вокруг это было единственное место, куда мог сесть вертолёт. Тринадцатого мая, в четвёртом часу пополудни, он поднял над отмелью бурую тучу песка, просел на мягком грунте и стих. Всю дорогу мысль о том, что топливо, которого мне официально не продают, исправно крутит винты, оставалась единственной приятной.

На этом хорошее и кончилось.

Радужная плёнка, растянутая вниз по течению метров на двести, шевелилась у берега вместе с волной. Пахло не рекой, а перегоревшим маслом и мокрой золой. Что осталось от связки барж, вытащили на песок в трёх местах: рваный лист борта, кусок настила с обломанными стойками и кормовой крюк с полуметром троса. Всё прочее лежало на дне или ушло вниз, унесённое течением за ночь.

Дементий встретил меня у самой кромки и доложил, не дожидаясь вопроса. За три недели на реке он огрубел лицом, а теперь у него ещё и сел голос, будто наглотался того же дыма, что стоял здесь до утра.

— Трое, Ваше Высочество. Ерохин, Ушаков, Ратников. Двоих нашли сразу, третьего искали до утра и только недавно обнаружили ниже по течению.

— Все с головной?

— Все трое. Стояли там, когда рвануло. С остальных барж за борт успели уйти почти все.

— Что с ними?

— Пятеро с ранениями, один целый. Трое лёгких, все на ногах. Двое тяжёлых, оба обожжены, их увезли в Ахтубинск той же ночью.

— Живы будут?

— Лекарь сказал, что будут, и добавил кое-что от себя. С такими ожогами человек до берега не доплывает, а эти двое держались, пока не подошла подмога.

— Экипаж?

— Больше половины команды выжило.

Слушая его, я смотрел на песок и считал вовсе не деньги. На одного гвардейца уходят месяцы отбора и тренировок, а также редкие снадобья Зарецкого, что стоят дороже отменного рысака. Да и для самих улучшений подходят далеко не все. Такого бойца не наймёшь взамен на соседнем рынке и не выучишь за квартал. Пуля в нагрудник в упор высекает искры и уходит рикошетом, чужой клинок ломается о Сумеречную сталь раньше, чем достанет до тела, и всё это ничего не значит, когда баржа взлетает на воздух, а вода вокруг горит вместе с ним. Перекроенное тело способно выдержать многое, но оно не бессмертно.

Всё, что до этой ночи забрала у меня река, я сумел записать в столбик допустимых потерь. За троих, чьи имена высекут на стеле памяти, кому-то придётся заплатить своей кровью.

Я присел над листом металла, лежавшим на песке выгнутой стороной вверх. Пробоины шли полосой в две ладони шириной, не выше и не ниже, и было их столько, что края местами сошлись в одну рваную щель. Стреляли, значит, не по палубе, не по рубке и не по людям, а по топливной ёмкости под ногами у людей, и клали пулю к пуле с сорока метров с качающейся лодки. Проведя ладонью по кромке, я порезался об острый заусенец, чего со мной обычно не случалось — металл инстинктивно чувствовал хозяина.

Речную шпану я до этой весны считал помехой, а не серьёзным противником, и основания для этого у меня имелись все. Когда я вёл корпус к Минскому Бастиону, ватага вышла на головной струг каравана, приняв военное судно за жирного купца, и легла почти целиком, не успев толком подняться на борт. Я тогда даже не вмешивался, разобрались без меня. С той поры мерка у меня держалась одна: люди с ножом и багром против тренированных бойцов в Сумеречной стали — это не бой, а так, прополка.

Оценку эту следовало пересмотреть ещё в апреле.

Получивших лёгкие раны держали в палатке выше по косе. Тот, у кого левая рука висела на перевязи, поднялся мне навстречу и вытянулся одной правой, придержав вторую у бока, чтобы не мотнулась. Звали его Никифор Сальников, и говорил он медленно, подбирая слова, потому что за сутки с лишним пересказывал это уже раз шесть.

— Мы ждали, что полезут, как всегда, на абордаж, Ваше Высочество. Стояли по местам. Они не полезли.

— Даже не попытались?

— Так точно. Сразу открыли огонь на поражение. Потом стало светло, как днём, и меня снесло за леер. Вынырнул — вода горит, головного буксира с баржей нет, а они уходили.

— Кто уходил?

— Лодки, — сказал он и посмотрел на реку, будто они всё ещё там были. — Три штуки, вниз, вдоль правого берега. И на ходу постреливали, Ваше Высочество. По воде, по головам. Я Гришку за шиворот держал и нырял с ним, сколько дыхания хватало, а вынырнешь — опять очередь, только каждая дальше прежней. Спасло, что горело по сторонам, а мы были в тёмной полосе, и с лодок нас толком не видели.

— Кого-то из них удалось поразить?

— Так точно, Ваше Высочество. Автоматы на дне остались, зато пистолеты при нас. Им пожар больше в глаза слепил, чем помогал, и сидели они в лодках как в театре, а мы в чёрной воде по глаза. Двоих я сам с банок свалил, и Гришка кого-то достал, только он к тому часу уже мало что видел от ожогов. До берега потом добрались и залегли в траву, и лежали, пока лодки не ушли.

— Тела?

— Ищем, — ответил за него Дементий. — Течение здесь сильное, и половодье ещё не сошло. Пока пусто.

Ему важно было, что они с Гришкой отбились, а мне — что стреляли по ним на отходе. Ватага, спалившая собственную добычу, уходит молча и патроны бережёт: с человека, которого ты утопил, не снимешь и сапог, а стрелять ночью по головам — это почти всегда стрелять в молоко. Эти палили, не сбавляя хода. Задерживаться ради выживших им не велели, но и оставлять их живыми, выходит, тоже. Двое или трое из них лежат сейчас где-то ниже по реке, и это единственные люди, способные ответить, кто они такие, потому что мёртвого можно раздеть, осмотреть руки, зубы и клеймо на грудине. Река, увы, унесла их раньше, чем я до них добрался.

Психометриста я привёз тем же бортом, потому что на основе предварительного доклада уже сумел сделать кое-какие выводы. Коршунов выдернул Хоакина из владимирского штаба Стрельцов ночью, и всю дорогу ибериец сидел, вцепившись в скамью, зелёный от болтанки, и всё равно с любопытством поглядывал в окно. На песке он ожил, обошёл вытащенное железо по кругу, присел на корточки у листа лодки и потрогал края пробоин длинными пальцами.

— Пусто, Ваше Высочество, пусто, как в кошельке поэта, — сказал он с сожалением человека, которому не дали заработать. — Железо, изволите видеть, помнит не события, а чувства, и только сильные. Когда в этот борт входили пули, рядом не стояло ни одной живой души. Стреляли издалека, и оно оказалось уничтожено молча, так и не поняв, что с ним случилось.

— А что не молчит?

— То, что человек держал в руках, когда ему было страшно. Страх, Ваше Высочество, лучший из писцов: пишет крупно, разборчиво и без единой помарки.

Я качнул головой.

— И должен предупредить, Ваше Высочество, — добавил он, поднимаясь и отряхивая колени с бережностью человека, отряхивающего бархат, — вещь такого рода читается тяжело. Смерть сидит в железе плотно, как смола в дереве. После подобной работы я сутки ни на что не годен, а однажды в Кадисе меня выхаживали трое суток кряду, и почтенный доктор при мне уже составлял бумагу, в которой…

— Хоакин.

— Молчу. Просто имейте в виду, что молчу я неохотно.

Врал он привычно и без злого умысла, просто потому, что всю жизнь продавал себя дороже, чем стоил, и остановиться уже не мог. Отучать его я не собирался: у меня хватает людей, говорящих только то, что есть, а этот всю жизнь платил вымыслом за место среди высокородных, и такой человек замечает то, чего не видят родившиеся в богатстве.

Дементий принёс автомат, вернее, то, что от него осталось: ствол повело от жара, цевьё выгорело до металла, а ремень оплавился, присохнув к скобе. Сев прямо на песок, Хоакин положил железо на колени и накрыл его ладонями с двух сторон.

Работал он долго. Сначала у него сбилось дыхание, потом задёргалась щека, потом он начал коротко и неглубоко хватать воздух, будто ему давили на грудь. Дважды он вздрагивал всем телом. Стоя рядом, я смотрел, как этот человек проживает нападение, и отворачиваться не стал. Кто-то должен был при этом стоять, а других желающих на косе не нашлось.

Отпустив железо сам, он завалился набок и утёрся рукавом. По верхней губе у него текло, и на песок капало красным. Заговорил он не сразу, и по речи стало видно, чего это ему стоило: ни одного лишнего слова, ни одного украшения, будто на всё прочее сил уже не осталось.

— Лодок было четыре, — выговорил Вела, отдышавшись.

Я ждал продолжения и не сразу понял, что это и есть главная находка.

— Три он видел прямо перед собой, а четвёртая стояла выше по течению, в стороне, без огней. С неё не стреляли. Он посмотрел на неё дважды, и оба раза вернулся к тем трём, потому что опасность исходила оттуда.

— Чем занимались на четвёртой лодке?

— Оттуда подали знак, и все три начали стрелять разом.

Дементий за моей спиной сплюнул, и я его понимал.

— Что ещё?

— Они не подошли, — отозвался Хоакин. — Он ждал абордажа. Он всё время его ждал, потому что до этого всегда было одинаково: лодка притирается, летят крючья, начинается драка на палубе. Вот этого ожидания в железе больше всего.

Ибериец потёр висок и поморщился, будто искал слово на ощупь и всё время натыкался не на то.

— Он не понимал, кто перед ним. До самого конца не понимал. Ожидал ватагу, а увидел профессионалов.

Помолчав, Хоакин добавил уже спокойнее:

— Он злился, что его лишили драки. Это последнее, что там есть. Звали его Сергей Ерохин, — тихо подытожил ибериец.

Я велел дать ему воды и увести в тень.

Ватага лезет на палубу, потому что там лежит то, ради чего она вышла на воду, готовая рисковать головой. Ей нужен ценный груз, и драться она готова ровно до той минуты, пока драка окупается, а дальше разворачивает лодки. Третья баржа в связке шла с солью, горела медленно и догорела до воды только к утру, и всё это время с неё можно было снимать мешки хоть до рассвета. Никто не вернулся. Значит, добро им не было нужно вовсе. Главной целью было уничтожить груз.

— В четвёртой лодке сидел командир, — сказал я Дементию. — Это не разбойники…

Лейтенант молчал, глядя на реку, и по лицу его было видно, что он заново оценивает возникшую угрозу.

— Тогда задача меняется, — отозвался он.

— Верно. До сих пор вы искали стоянку. Теперь ищем нанимателя.

Повторения случившегося я дождался быстрее, чем рассчитывал.

В ночь на восемнадцатое мая, ниже Царицына, случилось всё то же самое, слово в слово. Выйдя из темноты, лодки встали на прежней дистанции и повели огонь по хвостовой наливной.

К этой ночи Дементий готовил людей к двум вещам разом. Первой было упреждение: стрелков он развёл по бортам ещё засветло и приказал бить по вспышкам сразу, не дожидаясь ни команды, ни второй очереди. Второй была оперативная отцепка. Наливные Дементий перевёл в конец каравана, к каждому канату между баржами посадил матроса с топором и приказал рубить сразу, как загорится, не спрашивая и не оглядываясь на буксир. Расчёт был простой: удержать баржу, по которой стреляю, нельзя, а бросить её можно, и тогда сгорит она одна. Через это он прогнал команду столько раз, что люди делали это не просыпаясь.

Первое сработало плохо. Огни на буксире не погасишь: бакены сорвало ледоходом ещё в апреле, и судно без света садится на первую же отмель. Связка идёт освещённая от рубки до кормы, её видно за километр, а лодка в сорока метрах от борта — чёрное на чёрном, и обнаружить её можно только тогда, когда она уже стреляет. Стрелять в ответ приходится на вспышку, используя трассеры[1], то есть в то место, где сидевший там человек больше не находится. Попали мои стрелки хоть в кого-нибудь, мы не знаем до сих пор. Важным оказалось другое: под встречными очередями стрелки в лодках оказались прижаты к воде, а стрелять кучно, по одной точке, из такой позиции нельзя. Обработать они успели одну баржу вместо трёх и сбежали раньше, чем рассчитывали.

Остальное сделала отцепка. Пока топливо шло из пробоин на воду, матрос на корме успел рубануть по канату дважды. Буксир прибавил ход, и связка, вытянувшись, поползла вперёд, а брошенная баржа осталась позади. Рвануло на ней через минуту с небольшим, когда между ней и кормой было уже метров сто, и с буксира в жёлтом свете видели, как огонь расходится по воде широким пятном и как оно отстаёт. Тысячу тонн я на этом потерял, остальное дошло до Мурома, зато никто из людей не погиб.

В ночь на двадцать третье, выше Дубовки, нападение и вовсе отбили. Перестав к тому времени держать катер у борта, Дементий высылал его вперёд, за полкилометра, чтобы встречать гостей до того, как те встанут на позиции. Нащупал он их первым, только и они услышали катер задолго до того, как он подошёл: мотор на воде слышно дальше, чем видно что бы то ни было. Встретили гвардейцев сосредоточенным огнём с трёх лодок сразу, и гидромант Шадрин поднял воду перед носом стеной, чтобы принять очереди на неё. Драки не вышло. Отстреливаясь, лодки развернулись и скрылись в темноте.

Оба раза противника преследовали, и оба раза впустую. Лодка на вёслах не шумит, так что уходили они от нас по слуху, а мы за ними шли вслепую. Половодье ещё держалось, вода стояла в кустарнике, и лодка проходила там, где летом суша, поэтому направлений у них было столько же, сколько проток. Ни следа на воде, ни стоянки на берегу: к рассвету обе группы гвардейцев возвращались пустыми.

Эту вторую ночь группу сопровождал Скальд. Летел он неохотно, жалуясь всю дорогу от Угрюма.

«Ты хоть представляешь, каково махать крыльями над этой лужей? — ворчал он у меня в голове. — Ни одного приличного потока! Над сушей я парю, как подобает благородной птице, а тут тружусь, будто галка помойная. И ради чего? Ради того, чтобы посмотреть, как какие-то немытые люди гребут в темноте».

Будут орешки.

«Орешки! — отозвался Скальд с высоты оскорблённым клёкотом. — Мелкие, я полагаю? И, разумеется, пресные?»

Вот чё-ты прибедняешься⁈ — не выдержал я. — Тебя хоть раз такими кормили⁈ Крупные и солёные.

«Вот с этого и надо было начинать. И учти, я считаю. В прошлый раз ты остался должен четыре штуки».

В момент нападения я пристально следил за этим, и чем дальше, тем меньше мне это нравилось. Обычная ватага в какой-то момент дробится: одна лодка уходит в протоку, другая жмётся к берегу, третья бросает всё лишнее, чтобы идти легче, и через полчаса ты гоняешься за тремя лодками в трёх разных местах. Эти шли строем. Держались стрежня[2], где течение само тащит, ничего за борт не бросили и ни разу не сунулись под берег, не разойдясь даже там, где впереди открылось два потенциальных хода.

Лодки дошли до границы царицынских вод, сбавили ход и исчезли в поднявшемся тумане, настолько плотном, что его не взяло даже улучшенное зрение ворона.

— Драться они с нами не хотят, Ваше Высочество, — сообщил Дементий, когда я позвонил ему по магофону. — Мы им неинтересны. Им нужно железо с горючим, и если на пути встаёт катер, они уходят и приходят завтра в другом месте. Обидно даже. Мы к ним со всей душой, а они от нас, как от налоговой. Оборону я выстроил, а дальше упираюсь в пустой берег: жечь нечего. За две недели по этим — ни склада, ни стоянки, ни одного человека, которого можно было бы взять за шиворот и потрясти…

Двадцать четвёртого Коршунов свёл всё, что накопилось за две недели, и по своему обыкновению выложил чётким докладом.

Первым лёг месячный свод по всем нападениям на Волге, из которого Родион вычеркнул те, где след кончался на стоянке со складом, потому что там всё было давно понятно.

— Осталось пять случаев, Ваше Высочество, считая последнюю попытку, — сказал он. — Три по вашим караванам, два по чужим, и в этих пяти ни разу ничего не взято. Ни бочки горючего, ни каната, ни даже расшитых сапог с покойника. Появляются, работают чётко и уходят, а добро остаётся плавать. Разбойник так себя не ведёт: у него промысел. Мозги у меня набекрень и глаза в кучу от такой арифметики.

— За две недели пять… — протянул я, — а до мая ни одного.

— В том и дело. До мая на реке пировали ватаги, и они хотели разбогатеть. С двенадцатого числа на реке появился кто-то ещё.

— На кого думаешь?..

— Дальше всё просто, Прохор Игнатич. Складываем то, что уже имеем, — сказал он. — Разбойников на реку нагнал Киндяков, и это у нас доказано клеймом на бочках и фамилией того, кто их развозит. Симбирский князь кормит их соляркой, он же пытается захватить Самару, и всё идёт к тому, что до конца месяца с этим справится. Теперь смотрите: те, кто жжёт ваши баржи, работают там же, где ходят его лодки, и уходят туда же, откуда никто их не выковыривает. Кто на реке хозяин лихой вольницы, тот на реке хозяин и всему прочему.

— Мотив?..

— Думается мне так, мотив у него двойной. Первый: ему нужна река без чужих караванов, потому что через недели-две он будет штурмовать Самару, лишние глаза на реке ему во время войны не нужны. Второй: Аничков уже отказал Киндякову, и когда дело дойдёт до битвы, самарский князь побежит искать заступника, а главный заступник на всё Содружество один, — Родион весьма характерно кивнул в мою сторону. — Киндяков видел, чем кончился Белгород: вы вошли в чужое княжество и посадили на трон свою княгиню, а Дашков остался с носом и контрибуцией. Ему нужно, чтобы к тому дню вы тушили собственный пожар и считали убытки, а не смотрели на среднюю Волгу.

— Люди-то у него на такую работу есть?

— У него три города, неплохая армия и полная казна, — Родион развёл руками. — Отобрать полсотни человек, посадить их в лодки и велеть жечь чужое — тут ни гения не надо, ни колдовства. Надо только не бояться, что дознаются. А он и не боится: всё, что мы до сих пор находили на реке, вело к бандитской вольнице, а он её к себе не пускает близко.

— Тогда зачем ему вообще дались ватажники? Свои люди у него есть, и они, как ты говоришь, вполне справляются.

Коршунов подумал недолго.

— А это, Прохор Игнатич, и есть самое красивое место в его затее. Вольница ему нужна не вместо своих солдат, а как прикрытие для них. Пока река кишит ватагами, любое нападение считают разбоем, и считают правильно в девяти случаях из десяти. Его лодки ходят внутри этого шума и ничем из него не выделяются.

Версия имела право на существование. Она объясняла многое и даже объясняла, почему нас не грабят: тому, кто платит соляркой бандитам, чужая солярка не нужна вовсе, ему нужно, чтобы её не было у меня.

Складно. Слишком складно. Когда известный подозреваемый объясняет всё до последней мелочи, это чаще говорит о том, что подозреваемый у нас лишь один, чем о том, что он реально виновен. Впрочем, проверить это следовало прежде, чем действовать.

— Берём посредника, — сказал я. — Как его там?.. Того, кто возит бандитам горючее от Киндякова. И как только он у нас запоёт, зовём князя на душевный разговор.

— Приедет ли?

— Приедет, — я забрал у него сводку. — Один раз в жизни каждому приходится выбирать между неприятной поездкой и очень неприятными последствиями.

Тридцать первого мая, к вечеру, я третий час смотрел на воду с судна, стоявшего на якоре посреди Волги у симбирских плёсов.

Место я выбрал сам, причём именно за пустоту. На берегу всякий разговор идёт в чьём-то доме: у одного за спиной свои люди и свои стены, а второй сидит гостем, тратя половину сил на то, чтобы это не влияло на его ответы. Река же не принадлежит никому. На ней нет ни хозяина, ни гостя, и разговор идёт о деле с первой минуты, потому что пускать пыль в глаза и пыжиться здесь бессмысленно.

Пришёл я с запасом в час, и это тоже было решено заранее: тот, кто приходит вторым, всегда подходит к чужому судну, а не к пустой воде.

Улёгшийся к вечеру ветер оставил воду гладкой и тяжёлой, как масло, и в ней стояло опрокинутое небо с длинными розовыми полосами. С левого берега тянуло дымом от подожжённой прошлогодней травы. Комары поднялись от воды сразу же, и гвардейцы на палубе стояли, не шевелясь, потому что отмахиваться при мне считали неприличным. Комар не разбирает чинов и не знает, что при государе пить кровь неприлично, поэтому работал по площадям и был единственным на реке, кого моё присутствие ничуть не стесняло.

Я ещё раз прошёл по всему, до чего мог дотянуться. Промеры, снятые Дементием с обеих точек, оказались чистыми: под нами четыре метра, до ближайшей мели триста. Пара Мастеров отдыхала в кубрике, чтобы к разговору быть с полным резервом. Двух гвардейцев Дементий поставил не на виду, а у машинного отделения, откуда просматривается корма. Скальд висел высоко над рекой, держа глазами обе стороны сразу. Если что-то пойдёт не так, бить смогу в полную мощь, не боясь задеть чью-то деревню.

Больше проверять было нечего, и оставалось только ждать, чего я делать не люблю.

Разговор я тоже продумал заранее, до последнего вопроса.

Мимо прошёл вниз сухогруз, гружённый лесом, и рулевой на нём долго разглядывал нас в бинокль. Судно посреди чистой воды, вставшее на якорь без всякой на то причины, на реке видно издали и обсуждается неделю. Завтра о том, что посреди реки стояли два судна, будут знать от Казани до Астрахани, и ни в одном из трёх городов не догадаются, о чём тут говорили.

Аксакова, того самого агента, передающего топливо бандитам, взяли двадцать пятого у заброшенной деревни ниже Сызрани, на разгрузке: его посудина стояла у берега, и бочки успели скатить на песок. Порадоваться им речные душегубы не успели, потому что их всех положили подошедшие из кустов гвардейцы. Агента взяли умело: ни драки, ни свидетеля, который наутро побежал бы в канцелярию. За ним можно было съездить и в Сызрань, откуда он возил топливо, только Сызрань — это чужая земля, и брать на ней человека силой означало повторить старую ошибку. Второй раз наступать на одни грабли я не собирался.

Оказался он немолодым, лысеющим и до противного обыкновенным: такой человек сидит в конторе у окна, пьёт чай из своего битого стакана и тридцать лет работает с чужими деньгами. Первый вечер он держался версии о недоразумении, уверяя, что везёт мазут по договору с частными лицами и что у него в Сызрани семья.

Заговорил он на второй день, и заговорил сам, без всякого давления и расширенных методов допроса. Пугало его не то, что с ним сделают в Угрюме, а то, что об этом узнает господин. Правило на юге общее для всех, и посредники его знают лучше своих нанимателей: если дело вскрылось, хозяин от своего человека отказывается, а тот платит за все грехи в одиночку. Рассудив, что молчать ради чужих интересов он не подряжался, Аксаков попросил пустой лист.

Дал он много и по делу. Рассказал все детали операции с речными бандитами, имена, явки, пароли. Не дал он одного, и не из упрямства. Информации об атаках на мои топливные баржи. Вполне возможно, что эту операцию курировал другой человек.

Письмо в Симбирск ушло на следующий день. Написано оно было вежливо, коротко и без единой угрозы, и всё, что в нём стояло сверх приглашения, это имя Аксакова и упоминание, что он гостит у меня и чувствует себя хорошо.

Скальд подал голос раньше, чем его увидели с палубы.

«Идёт, — сообщил он деловито, без обычного ворчания. — Людей на палубе дюжина, оружия не вижу».

Я поднялся и вышел на нос.

Из-за мыса, разворачиваясь по дуге, выходил теплоход. Шёл он ходко, дым стелился по воде длинной серой лентой, а стук машины катился впереди самого судна. У правого борта, положив руки на поручень, стоял человек в кремовом пиджаке с водолазкой и смотрел прямо на нас.

Теплоход сбавил ход за две сотни метров до нас и подвернул к моему сдуну левым бортом, без суеты и без единого лишнего оборота машины. Матросы приняли концы, между палубами лёг короткий сходень, и по нему, удерживаясь за леер, перешёл ко мне хозяин судна.

В одном Киндякову не откажешь: перейдя ко мне на борт, он отдал себя в мои руки. Здесь его не прикрывали ни охрана, ни маги, чьё присутствие чувствовалось на борту, и, захоти я его убить, помешать мне было бы некому. Половина князей Содружества на такое не решилась бы никогда. Особенно в напряжённых условиях, в которых состоялись эти переговоры.

Вблизи князь Симбирска и Сызрани и Ставрополя-Волжского оказался ровно таким, каким я его себе и представлял по докладам Коршунова. Лет пятидесяти, среднего роста, сухой, как щепка, коротко стриженный, с сединой и проплешиной, не очень убедительно прикрытой зачёсанными набок волосами. Светло-бежевый пиджак был сшит на заказ и стоил, надо полагать, дороже всего, что было в гардеробе всех моих гвардейцев вместе взятых, а вместо сорочки с галстуком под ним сидела тонкая тёмная водолазка, какую в Содружестве пока мало кто решается носить. Ни перстней, ни цепочки, ни монограммы на манжетах пиджака, зато на запястье сидели изящные часы. Одевался этот человек дорого и заметно.

— Прохор Игнатьевич, — произнёс он и коротко наклонил голову.

— Максимилиан Платонович, — я ответил ему тем же.

С собой он захватил лишь одного помощника, сухого лысого человека с плоской чёрной книжицей, и тот встал у сходни, не доходя до нас десяти шагов. Мои гвардейцы стояли у надстройки, не приближаясь. На середине палубы я велел загодя поставить стол с кувшином холодного чая, благо тёплая погода располагала к подобным напиткам, и два стула, и больше между нами ничего не было, только голая палуба и вода вокруг.

— Садитесь, князь. Разговор недлинный.

Он сел, положил руки на стол и стал ждать. Я толкнул к нему папку.

— Показания Аксакова. Читать не обязательно, вы и так знаете, что в них.

Собеседник всё-таки открыл папку. Листал он быстро, цепляя глазом только цифры и даты, и на четвёртой странице закрыл папку и отодвинул её обратно.

— Ватаги нанимал я, — сказал он. — Отпираться тут значило бы не уважать ни ваше, ни своё время. Из тех головорезов, кого я посадил на топливный паёк, часть ушла в самостоятельное плавание и взялась грабить всё, что попадётся. Ваши люди их выжгли, и претензий у меня к вам нет.

Признал он ровно то, что и так было доказано бумагами, и не сказал ни слова сверх того, но меня такая пародия на «искренность» не устроила.

— Дальше.

— Дальше позвольте предположить вслух, — Максимилиан Платонович сцепил пальцы. — Допустим, некий город на этой реке ищет себе заступника. Город богатый, с биржей и элеватором, и заступник ему нужен прежде, чем к нему придут враги. Искать он будет в Угрюме, потому что больше негде. Если это уже случилось, я предпочёл бы услышать об этом от вас, а не от своих людей через месяц.

— Аничков ко мне не обращался, — равнодушно ответил я, не видя смысла играть во все эти придворные игры.

— Хорошо, — сказал он и замолчал на секунду дольше, чем следовало.

Он мне не поверил. Проверить мои слова ему было нечем, а на моём месте он и сам ответил бы так же.

— Тогда предположим другое. Допустим, Угрюм этой весной понёс на реке убытки. Вины второй стороны в том нет, но она готова помочь, по-добрососедски. Назовите сумму, и через неделю она будет у вашего казначея.

Вместо ответа я просто качнул головой. Попытка купить меня вызвала непроизвольный зевок.

Заставить его сказать правду я мог одним негромким приказом. Пока человек говорит сам, приказывать ему незачем, и я ждал. Если слишком привыкаешь к одному инструменту, теряешь гибкость ума и возможность находить альтернативные решения.

— Тогда та же сторона предложила бы вам не деньги, — осторожно добавил он. — У неё накопились неплохие запасы горючего, а оно в этом году особенно в цене. По себестоимости смогли бы забрать, сколько увезёте, до конца года.

Вот это было серьёзное предложение. Горючего мне не хватало с осени, он знал это не хуже меня и предложил ровно то, за чем я гоняю караваны через полстраны.

— Нет.

Киндяков расстегнул пиджак и промокнул платком лицо. Затем, чтобы выгадать паузу на размышления, отпил чая. По нему прямо читалось, что он не понимает, в какую сторону следует вести беседу дальше.

— Теперь послушайте меня, Максимилиан Платонович, — сказал я. — Самара мне не нужна, и вставать между вами и Аничковым я не собираюсь. Звал я вас по другому делу.

Он ждал, затаив дыхание.

— С двенадцатого мая мои наливные баржи больше не пытаются захватить, а сразу уничтожают. Подходят ночью, бьют по ёмкости издали, груза не берут и растворяются на реке. Трое моих людей уже сгорели заживо. Я думаю, что это вы. И поверьте мне на слово, в ваших же интересах убедить меня, что это не так.

Тишина держалась долго, а лицо собеседника пошло пятнами, когда он понял, что именно стоит на кону. И всё же, самоконтроль возобладал, и он сумел взять себя в руки.

Где-то ниже по течению работала машина сухогруза, и было слышно, как она меняет ход.

— Ваше Высочество, — выговорил наконец Киндяков, перейдя совсем уж на официоз, — позвольте предположить ещё раз. Допустим, есть человек, который планирует включить чужое княжество в свои владения.

Не перестаю поражаться умению современных дворян сформулировать любую пакость обтекаемым образом. Не «вести захватническую войну», а «включить чужое княжество в свои владения ». Смотри не перепутай… И не то что бы мне так уж претила идея подобной войны, ведь тысячу лет назад я и сам захватил добрых три четверти собственных владений таким образом. Просто вещи надо называть своими именами.

— Человек этот не хочет, чтобы о его затее знали раньше времени, — продолжил симбирский князь, — и оттого не двигает своих солдат, а нанимает всякую шваль, которой не жалко. И платит ей не деньгами, а соляркой, и не сам, а через посредника, от которого при необходимости тоже можно отказаться. Всё это делается с одной целью, чтобы в Содружестве на среднюю Волгу не смотрели вовсе. И вот такой осмотрительный человек берёт и жжёт баржи Великого князя, то есть своими собственными руками привлекает внимание Угрюма к происходящему на реке. Это похоже на трезвый расчёт?..

— Довод хороший. Вот только пока что это просто слова.

Он развёл руками и начал перечислять.

— Тогда посмотрите, кому эти пожары выгодны. Первое: мои караваны шли по той же реке и в те же ночи, что и ваши, и ни один не пострадал. Спросите в любой конторе на реке. Будь происходящее моей работой, я для отвода глаз спалил бы и пару своих барж. Иначе на реке сложили бы два и два раньше вашей разведки. Второе: страховщики подняли ставки для всех, кто ходит Волгой, и мой полис подорожал одним из первых. За горящие суда я каждый месяц плачу из своего кармана. Вы называете это выгодой?

— Ни первое, ни второе вас не обеляет. Караваны у вас были бы целы в любом случае: невиновному их жечь незачем, а виноватый просто пожалел денег на прикрытие. Второе значит ещё меньше. Надбавку страховщики взяли со всех, кто ходит по Волге, и с того, кто жжёт, тоже, если он хоть что-то возит. У вас три города и на подходе четвёртый, а подобная наценка против этого мелочь, о которой стыдно говорить. Вы доказали одно: вам это в убыток. Убыток не оправдание, Максимилиан Платонович. В убытках сейчас все прибрежные княжества.

Киндяков замолчал.

— Назовите сумму, — сказал он через минуту. — Любую. Я заплачу.

Платить он предлагал уже в третий раз за вечер, и ждать дальше стало нечего, потому что эта беседа стала мне в тягость.

— Да уберите вы свои деньги. Если баржи жгли вы, я даже армию собирать не стану. Домой вы просто не вернётесь.

Он не сказал ничего. Лицо у него осталось прежним, вежливым и внимательным, а дыхание сбилось, и правую руку он убрал со стола на колено. Взвешивал он, надо думать, не мои слова, а чужие судьбы: и белгородского князя Юсупова, погибшего в прямом эфире, и воронежского Дашкова, оставшегося с контрибуцией и без уже почти захваченного княжества. Счёт у него вышел коротким.

— Я не жёг ваши баржи. Клянусь!

Первый раз за вечер он сказал что-то без «допустим».

— И штурма Самары не будет. Не будет вовсе, ни в этом месяце, ни в следующем. Своего хлеба у Аничкова нет, а всё, что через него поступает, приходит по воде. Лодки мне нужны не для драки. Они стоят на реке затем, чтобы к Самаре по воде не приходил груз. К июлю его сместят собственные бояре, и они придут ко мне сами, и я возьму город без единого выстрела.

Он перевёл дыхание.

— И боялся я не Аничкова, Аничков мне не страшен. Я боялся, что в Угрюме посмотрят на среднюю Волгу раньше срока и вся моя работа кончится ничем. Вы на неё теперь и обратили внимание. Из-за того, кто жжёт ваше горючее, я получил ровно то, чего…

Я ему почти поверил, и «почти» меня не устраивало. Проверка его слов заняла бы недели, а трое моих людей уже погибли.

— Максимилиан Платонович, — перебил его я.

Он поднял голову, и я добавил в голос Императорскую волю, не повысив его.

— Вы уничтожали мои наливные баржи?

— Нет, — слова вышли раньше, чем он успел решить, отвечать ли.

— Знаете, кто это делает?

— Нет, — второй ответ дался ему тяжелее первого. Губы он разлепил через силу, как человек, которому чужая рука залезла в глотку, и на висках у него выступил пот.

След от Киндякова не тянулся никуда, оборвавшись впотьмах.

— Забудьте последнюю минуту. Её не было.

Он моргнул и договорил слово, на котором я его оборвал.

— … избегал.

— Верю, — сказал я. — Вы смогли меня убедить.

Молчали мы недолго. Двое сидели на общей реке и считали одно и то же: сколько на ней ещё осталось места для всех заинтересованных сторон. Он забирал землю хитрыми схемами, я — иначе, и когда-нибудь нам предстояло сойтись, но уже без стола между нами. Однако сегодня этого не хотел ни он, ни я.

— Симбирск не помешает Угрюму в устье Волги, — произнёс он наконец. — Что бы вы ни задумали. Если ваши войска пойдут вниз мимо моих владений, они пройдут их так, будто нас там и вовсе нет.

— Угрюм не смотрит на среднюю Волгу, пока не найдёт того, кто это затеял.

— Этого довольно.

Союзом ни один из нас это не назвал. Мы оба понимали, что срок жизни у этой договорённости ограниченный. Киндяков поднялся, застегнул пиджак и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сухим и крепким, как у человека, привыкшего таскать не только лишь бумаги.

— Позвольте напоследок ещё одно предположение, Ваше Высочество. Про вас говорят, будто вы умеете спрашивать так, что не соврёшь. Я весь вечер этого ждал и, признаться, готовился. Так и не понял, почему вы не стали…

— Досужие сплетни, — отмахнулся я.

— Так и думал, — согласился он.

У сходни он обернулся.

— Прохор Игнатьевич, тот, кто на вас нападает, знает эту реку лучше вас.

— Ему это не поможет.

Теплоход отчалил, развернулся по широкой дуге и пошёл вверх. Полоса дыма ещё долго лежала на воде, а я стоял у поручня, пока её не размыло.

Общий пожар на реке разоряет всякого, кто с неё кормится, и в этом Киндяков оказался прав, но пожара как такового не было вовсе. За май на Волге случилось пять таких нападений, и три пришлись на мои караваны. В те же ночи по тому же маршруту прошли десятки чужих судов и дошли невредимыми. Два оставшихся случая вполне могли стать отвлекающим фактором.

Если так, выходило, что жгут не реку, а меня одного. Противнику требовалось, чтобы движение по Волге не прекращалось, совсем как Киндякову.

Это не сужало круг подозреваемых, но это меняло саму постановку вопроса. До сих пор я искал того, кому выгодна вставшая река, а такого на Волге не имелось вовсе. Теперь искать следовало того, кому выгодно, чтобы по реке ходили все, кроме меня.

И искать их следовало вниз по течению. Право преследования ватажников я вытряс из пяти князей, начиная с камышинского, и на бумаге оно накрывало всё, от Балакова до Царицына. Ниже его бумага теряла свою силу, а уходили они каждый раз именно туда, и в тумане даже ворон терял их из виду. Я выторговал себе право ровно там, где оно было мне нужнее всего.

Артёма Стремянникова я поднял магофоном в тот же вечер, ещё с палубы, не дожидаясь берега, и потребовал от него не убытки, а бумаги: накладные, коносаменты, фрахтовые записи по всем караванам, в которых пострадали мои баржи, с апреля и по сей день.

Он принёс в поместье папку к утру и начал, как всегда, с извинения за то, что не смог раньше.

— Я взял всю статистику по нашим судам. С начала мая наших караванов прошло одиннадцать, сгорели три. Во всех трёх шло горючее, что для нас берут Казань и Царицын. Восемь остальных везли, купленное на имя Твери и Нижнего Новгорода. Их не тронули вовсе.

Дальше всё разворачивалось само. Топливо я беру не напрямую, а через соседей: они выкупают его по старым договорам, бумага выписана на них, их имя и их фрахт стоят в накладной, а мне горючее уходит потом и с наценкой. С воды все караваны выглядят одинаковы. По какому договору взято горючее в трюме, ни один человек на берегу не скажет. Выбирали, однако, не наугад. Восемь караванов от двух покупателей дошли целыми, три от двух других сгорели все. Значит, во всей цепочке ровно один человек знает, что топливо с этих барж пойдёт в Угрюм, и человек этот — покупатель, на которого бумага и выписана.

Коршунов, услышав эту информацию, почесал бровь.

— Ядрёна-матрёна, слишком точное совпадение, Прохор Игнатич, но само по себе ещё не доказательство. То, что казанский с царицынским князем стоят в бумагах, ещё не сажает их за один стол с бандитами. Пока у нас на них ничего, кроме логики и арифметики.

— Согласен. Поэтому проверять будем всех четверых для порядка. И для этого закажем через каждого по новой партии, но с зазором по времени. Понял, кого послать?

— Раису с Матвеем, — сказал он без малейшей задержки. — Если надо тихо и быстро, лучше не сыскать.

В Твери Раиса Лихачёва провела две ночи и не нашла ничего.

Дворец княгини Разумовской стоял в старом кремле, и охрана в нём была поставлена лучше, чем в иных банках, но против тенеброманта её ранга это значило немного. Раиса вошла в изнанку у наружной стены, а вышла уже в галерее второго этажа, где тени лежали ровно и никого не смущали. Варвара Алексеевна работала за полночь, и занималась денежными вопросами: кредитная линия Торжку, залоги, поручительства и разбор сметы, в которой миниатюрная женщина с каштановым узлом на затылке отыскала подчищенную строку и заставила своего казначея объяснять её стоя. Сомнительной переписки или иных улик не нашлось ни в кабинете, ни в конторке секретаря.

Проверка Нижнего Новгорода досталась Матвею Крестовскому и заняла полтора дня. Демидовский двор кишел приказчиками, и злых собак на нём держали не для красоты, только сидели они на коротких цепях у ворот, а рыжий кот прошёл к чёрному крыльцу вдоль дальней стены, и никто на него не оглянулся. Вечер метаморф отлежал на сундуке в передней, где обсуждали облигации и новый участок железной дороги, ночью обернулся человеком и перебрал в конторе подшивки, а под утро выбрался тем же путём. Топливом магнат торговал охотно и наценку задирал без всякой неловкости, потому что дружба дружбой, а табачок врозь. Про то, что информация сливается на сторону, в его бумагах не было даже намёка.

Царицын встретил Матвея жарой и вонью мазута от нижних причалов.

В княжеский особняк Крестовский вошёл поутру, и это время суток он выбрал сам, не из удобства, а по расчёту. Про подагру Демьяна Саввича на пристанях знали все, как и то, что в эти часы к нему не суются даже доверенные сподвижники, а раз не лезут свои, то и чужих глаз поблизости не будет. Кот прошёл вдоль стены, поднялся по внутренней лестнице, скользнул в приоткрытую дверь и улёгся на шкаф в углу кабинета, уткнув нос в лапы.

В первый день ничего интересного не произошло, зато утром второго Хованский разбирал счета. Рослый, тучный, с багровым лицом, он сидел боком к столу, вытянув больную ногу, и перстни на его пальцах постукивали по столешнице всякий раз, когда приказчик называл очередную цифру.

— Астраханские документы за майский транзит, Ваша Светлость. Причальный сбор, стоянка под перевалку, лоцманские, шестеро суточных. Итого выходит на четверть больше апрельского.

— На четверть⁈

— На четверть, Ваша Светлость.

— Они хоть вдвое поднимут, Игнат, а принять придётся. Мимо Астрахани моя нефть на Каспий не выйдет, и торговаться мне нечем, — Хованский подвигал ногой и поморщился. — Дальше.

— Дальше приписка. Просят, как всегда, дополнить информацию.

Приказчик сказал это ровно, не поднимая головы, и князь так же ровно ответил, глядя в столбец:

— Из последней партии три наливные баржи уходят к угрюмскому покупателю. Номера впиши все три, и осадку впиши тоже. Вечером передашь тем же порядком.

Ручка заскрипела. Разговор на этом не остановился, и никто из двоих не сказал ни слова о том, зачем это нужно. За приписку взялись, как берутся за пошлину: она стояла в счёте, значит, её оплачивали.

Хованский стукнул ладонью по столешнице и проворчал себе под нос:

— Деньги, деньги, а сверху ещё и доноси им…

— Про соль ещё, Ваша Светлость.

— Про соль допиши, что за простой платить не будем, пусть ищут дурака в другом месте.

Дальше пошли пенька, пошлины и тяжба за Котовскую слободу, и больше в это утро ничего сказано не было.

Матвей пролежал на сундуке ещё четверть часа, потом сошёл вниз и выбрался на улицу через кухню. Выводов из услышанного он не делал, потому что посылали его не за этим. Задача его была принести слова в том виде, в каком они прозвучали, и он повторил их про себя дважды, чтобы не потерять ни одного.

Казань обошлась дороже.

Князь Мамлеев говорил мало и не при слугах, подслушивать у него было нечего. Раиса пошла искать бумаги. Канцелярия занимала весь нижний ярус восточного крыла, писари сидели там до полуночи, а после полуночи в коридоре ставили ночных сторожей. Она вошла между двумя обходами сторожа и работала в полном мраке, не нуждаясь в источниках света — преимущество тенебромантии.

Торговая переписка лежала в общих подшивках и не представляла интереса. Раиса взялась за приходные книги.

Нашлось там две записи. В мае на счёт казначейства поступили крупные суммы, обе без указания за что. Ни товара, ни подряда, ни услуги за этими деньгами не стояло. Обе записи прошли по статье прочих поступлений, куда сваливают всё, чего не хотят прямо называть.

Магофон лежал в кабинете князя, в запертом ящике стола. Раиса открыла на нём журнал вызовов и отмотала к началу весны. Говорил казанский государь помногу и со всеми подряд, и почти каждый номер был подписан именами. Кроме одного. Этот значился, как «Волжская пеньковая контора». По нему говорили дважды.

За пару дней до поступления денег. Оба раза.

Уносить бумаги или магофон она не стала. Пропажу заметили бы к обеду, а с ней заметили бы и то, что во дворце кто-то был. Раиса переписала своей рукой даты, суммы, номер магофона и название конторы, после чего убрала всё на прежние места.

На обратном пути, у самой лестницы, ей встретился сторож, и встретился некстати: фонарь он поднял чуть раньше, чем она успела уйти в тень, поэтому ей пришлось отшатнуться за угол. Мужику было под шестьдесят. Щурился он подслеповато и без всякой тревоги, уверенный, что показалось. Она стояла в двух шагах от него и слышала, как тот сопит.

Год назад из этого коридора старик бы не вышел. Раиса знала это про себя точно, без всякого самообмана. Знала она, и что после такого убийства ей было бы легче ровно на одну ночь, а потом опять тяжелее. Она отошла назад и ушла изнанкой сквозь стену, оставив старику его вахту.

В начале июня я собрал совещание у себя в кабинете.

Коршунов положил на стол доклады Раисы и Матвея, Артём принёс свою папку, Германн — расчёт по остаткам, а Дементий приехал точно к сроку и всё совещание просидел, пытаясь сделаться меньше, комплексуя из-за своего не шибко опрятного вида. Бумаги я им пересказывать не стал: они их уже прочли.

— Ясности нет, — начал Родион. — Есть двое, на которых указывают косвенные улики, но этого мало. Установить за ними слежку?

— Нет. Подозреваемых двое, и оба у нас покупатели. Два каравана уже запланированы: казанский и царицынский. Вот на них и проверим обоих.

Германн поднял голову.

— Но там ведь топливо настоящее?..

— Настоящее. Пустая баржа сидит высоко, и это видно с воды за полкилометра. Тот, кто на нас нападает, пустышку опознает раньше, чем подойдёт на выстрел, и в ловушку не полезет. Придётся рискнуть.

— А врём тогда в чём? — спросил Дементий.

— В частностях. Про то, чей груз, соврать нельзя, зато можно наврать про всё, чего с берега не разглядишь. Первое: в какой из барж внутри связки идёт основной объём. Второе: где караван встанет на ночёвку. Обе эти вещи знает только покупатель, и обе он получит от нас в письменном виде, вместе с фрахтовой запиской. Казанскому напишем одно, царицынскому другое, и посмотрим.

Коршунов начал улыбаться примерно на середине моего объяснения.

— И встанем мы, стало быть, там, где написали.

— Именно. Ударят по цели, названной в казанском источнике, значит, течёт оттуда. Ударят по царицынской, аналогично. Ударят по обеим сразу, что тоже возможно, значит, разбираться будем с обеими протечками, и тогда мне станет ещё проще.

Германн переложил бумаги и назвал цену ровным голосом человека, который сосчитал её сразу:

— Две связки по три баржи в каждой, из них четыре наливные, Прохор Игнатич. Даже если сгорит по одной в каждой, убыток выйдет такой, что июньскую заявку Гаврилова Посада я закрою на две трети, а Фишеру придётся ждать до августа. Если же сгорит больше…

— Понял.

— И ещё одно, Ваше Высочество, — сказал Дементий. Он смотрел не на меня, а на свои колени. — Люди на этих баржах будут настоящие, как в ту ночь под Ахтубинском.

Про троих он не сказал ни слова сверх этого, и больше не требовалось. Имена сейчас вырезают на стеле, и в комнате их знал каждый.

— Знаю, лейтенант. Плачу и эту цену. Разница в том, что в прошлый раз мы платили ни за что, а теперь получим имя врага и, надеюсь, улики. Дальше слушайте задачу, она у нас обратная той, что была в апреле.

Я разложил перед ними карту плёса.

— В первом бою они лезли к нам сами, и вся работа делалась на судне: гвардия встречала их у борта и клала на месте. Эти на палубу не поднимутся вовсе. Работают они с дистанции и уходят, ни разу не притираясь к нашим бортам, значит, встречать нам некого, и ловушку надо ставить не на судне, а на воде. Держится всё на одном: возможность отхода надо отрезать в первые секунды. Вот как мы поступим…

Ночь на одиннадцатое июня выдалась безлунной, и это было первое, что пошло по плану.

За Чёрной косой чистая вода сжималась в полосу шириной в две баржи. Слева тянулась песчаная гряда, намытая половодьем, справа торчали коряги на мелководье, и всякому судну, идущему снизу, приходилось здесь переходить на самый малый ход. Ночевать под косой считалось у бывалых волжских матросов последним делом. Дно там песчаное, якорь в нём не держится, и судно за ночь стаскивает вниз по течению. Вода к утру спадает, отмель прирастает, и баржа, вставшая с вечера на глубине, к рассвету сидит на дне. Ниже косы река заворачивает назад, к берегу, и подхваченное ею судно разворачивает поперёк и тащит боком на песок. Свернуть при этом некуда, и на мель садится не одна баржа, а весь караван.

Именно поэтому место и годилось. Выбирал я его не для ночёвки, а для драки, и годилось оно по двум причинам сразу.

Первая заключалась в том, что в такую стоянку верят. Ловушка держится на одном: противник должен прийти туда и тогда, куда и когда мы его позвали. Значит, место выбираю я, а подсунуть его надо так, чтобы в выборе не заподозрили недоброго умысла. В рейсовом плане, известном казанскому покупателю, стояло, что караван встанет на якорь под косой и тронется с первыми лучами, и тот, кому эта строчка попадётся, прочтёт её как чужую оплошность.

Вторая причина заключалась в том, что это место связывает подошедшего. Судно на якоре стоит неподвижно, и людей можно развести по бортам и по берегу загодя, а не бегать с ними по палубам в темноте. Попробуют нападающие уйти вверх, придётся идти против течения мимо нашего же каравана и подниматься дальше в реку, где им негде укрыться и незачем быть. Остаётся вниз. Значит, перекрывать надо одно направление. Вот и выходило, что подойти к нам можно одной лишь дорогой и уйти тоже, потому что свернуть тут некуда.

Так мы и поступили.

Связка шла за буксиром «Ёрш» и состояла из трёх барж: одной с солью и двух наливных. Главной наживкой шла концевая, названная в том же рейсовом плане баржей с основным объёмом: её можно было расстрелять проще всего, а случись что, её отцепили бы, не разбирая всю связку. Топливо в ней хранилось настоящее, до последней тонны, иначе её опознали бы с воды раньше, чем подошли на выстрел. Людей сняли с неё ещё засветло, кроме одного человека. Фонарь на носу оставили гореть, на корме бросили ведро и брезент, и со стороны она выглядела так же беспечно, как все прежние.

Гвардейцев я с вечера посадил укрыл под косой, у самой воды, где лодкам врага предстояло встать. Камыш там стоял стеной, уходя вниз чуть не на километр, так что спрятать в нём можно и роту. Иначе было нельзя: эти ублюдки на борт не полезут, будут бить издали и уйдут, а с палубы до них не дотянуться ничем кроме огнестрела. Нам же они нужны живыми.

Криоманты сели в те же лодки, что и гвардейцы: у них была важнейшая задача, а начни кто бить по камышу, пуля нашла бы сперва выставленный барьер.

Место для лёжки вычислялось без всякой хитрости. Бьют налётчики всегда по наливной, а концевой у нас шла как раз она, и примерное расстояние, отмеренное вниз по течению от её борта, ложилось в одну и ту же точку.

На баржах остались гидроманты, на буксире — матросы. У каждого каната посадили одного с топором на случай, если дело всё-таки обернётся скверно. Двадцать шесть бойцов, шестеро волжан, два гидроманта, два криоманта. Дементий обошёл всё это дважды и остался доволен.

— Не уйдут, Ваше Высочество, — ухмылка появилась на его лице. — Если я хоть что-то в этом понимаю, никак им не уйти!

Обходить своих перед боем я начал тысячу лет назад и не бросил до сих пор. Шагая, я запоминал лица на случай, если кого-то из них больше не увижу. Красивых слов при этом не произносил, потому что незачем: просто делаем свою работу, пафосные речи тут не нужны.

Макар, спускаясь в лодку, держал в руках очки ночного видения и не знал, куда их деть. Эти очки Сазанов делал по образцу тех, что носит Марья Брагина, только проще и без хитростей с жизненной аурой, чтобы ускорить изготовление. Стекло собирало любой свет, какой находило: свет звёзд, блики на воде, отблеск жести. Из этого оно складывало серую зернистую картинку без теней. Мои гвардейцы и без того видели в темноте благодаря улучшения Зарецкого. Разница между «вижу» и «вижу за полтораста метров» обошлась мне в три круглосуточные смены артефакторской мастерской в Бастионе, и я считал, что взял дёшево. Одну пару из этой партии отдали Шадрину, хоть он и не гвардеец: работать ему предстояло по тому, чего с баржи не разглядишь.

За прошедшие века в устройстве засады не изменилось почти ничего. Сидеть тихо, дать подойти, отрезать пути к отступлению. Разве что одежда изменилась на более удобную. В непромокаемой куртке лежать в кустах гораздо комфортнее.

Дементий перебрался ко мне в начале второго.

— Триста метров, Прохор Игнатьевич. Четыре лодки.

Шли они ровно и медленно, выключив двигатели. Это их и подвело. Человек, девять раз сделавший одно и то же и девять раз ушедший целым, на десятый идёт по накатанной, расслабившись.

Я дал им приблизиться.

На сорока метрах лодки развернулись поперёк течения и встали. Ни крика, ни крючьев, ни попытки притереться к железу. Стволы автоматов навелись на цель.

Защитную стену воды вдоль борта баржи Аким Шадрин поднял раньше, чем они успели выстрелить. Простоял он там с вечера ради этого и ждал не моей команды, а вот этой самой секунды.

Залп целиком ушёл в напитанную магией воду и не смог её пробить. Всплески легли полосой шириной в две ладони, один к одному, а ведь стреляли с качающихся лодок в темноте.

Дальше у них по плану полагалась вспышка взрыва, но её не последовало, и сбило их это сильнее любого ответного огня. Эти секунды замешательства я и забрал себе.

— Пошли! — рявкнул я.

Источник света они себе так и не создали, и работало это на нас: у моих на глазах были очки, а у них только лунный свет.

Оба криоманта в этой засаде имели ранг Мастера, как и оба гидроманта. На эту ночь хватало и Мастеров: перегораживать реку никто не собирался. Зимин положил ледяную гряду поперёк течения ниже лодок, и вода за ней покрылась коркой, прихватив винты у тех, кто уже начал разворот. Фёдор Марков, криомант из «Северных Волков», седой в висках и молчаливый, наращивал ту же гряду от её конца к середине реки и достроил её до самого берега, обеспечивая прямую дорожку моим бойцам. Вниз по течению врагам хода не осталось. Единственная щель вела не на волю, а на мелководье, где глубины по колено.

Шадрин выдержал все три залпа и после этого не сделал за ночь больше ничего. Второй гидромант Тихон Плахов отработал по лодкам. Волной он не бил, зато поднимал её под самые борта, разворачивая лодки боком и сбивая с них тех, кто ещё держал оружие. За эту работу я потом выписал ему премию.

Гвардия понеслась к цели, молчаливо и сосредоточенно. Никаких дурных завываний и улюлюканья.

В апреле ситуация вышла обратная: бандиты лезли к нам на палубу, и всё, что от нас требовалось, стоять и отбиваться. Эти рвались прочь, и убивать их не следовало. Мёртвый враг был бесполезен и не отвечал ни на один вопрос.

На моих глазах один додумался быстрее прочих. Он наставил автомат на бегущих бойцов, но я успел раньше: спусковой крючок ушёл у него из пальцев струйкой жидкого металла. Прыгнувший со льда гвардеец схватил его за шиворот и вбил лицом в борт лодки, ломая нос и зубы.

Ждать новых попыток я не стал. Железа у них в руках хватало, и я снял его разом, со всех четырёх лодок: у ружей выворачивало стволы, затворы вылетали в воду, клинки размякали и, обратившись в полосы металла, выскальзывали из кулаков. Кому-то при этом распороло ладонь, кому-то вывернуло кисть, и жалеть об этом я не собирался. Человек без железа не зарежется и не застрелится, а мне нужны были те, кого можно допросить.

Ближнюю лодку взяли у меня на глазах. Ерёмин прыгнул на неё с трёх метров. Двое противников полетели за борт, ударившись о лёд, третий успел развернуться и получил локтем в челюсть с такой силой, что её своротило набок.

— Ну и как он будет говорить⁈ — не выдержав, рявкнул я.

— Виноват, вашбродие! — заорал Никифор, выпучив глаза.

— Ерёмин, не дуркуй! — тут же гаркнул на него Дементий.

Заняло всё секунд десять. Вражеские лодки к тому времени уже тащили на песок, и бойцы, стоя по колено в воде — лёд потрескался, вылавливали сброшенных и подавали наверх поштучно, ругаясь так, что опытные по этой части матросы на барже крестились.

К половине третьего на песке лежали девятнадцать человек. Двое были тяжело ранены. Живыми дались не все, и щадить особо боевитых никто не собирался. Кто лез врукопашную с веслом или булыжником, того клали на месте: перекроенный снадобьями человек бьёт быстро и сильно, иногда не успевая придержать руку. Другие в попытке сбежать уходили под воду сами, и в чёрной воде между льдом и мелью вытащить успевали не всякого.

Первое, что я увидел при свете костров на косе, это руки.

Речному человеку мозоли набивают весло и сеть, а у этих все девять пар рук были сбиты одинаково. Ботинки стоптаны на один манером. Одежда с чужого плеча, гражданская, только подогнана по фигуре и подшита изнутри, чего мужик с драным зипуном делать не станет. В лодках, вытащенных на песок, всё лежало по местам: вёсла у борта, канат в бухте, ни объедков, ни тряпья, ни бутылки.

Ватага живёт в мусоре и уходит, бросая половину своего добра. Эти пришли на работу и собирались вернуться домой к семьям.

Костров, если по-хорошему, жечь не следовало вовсе, только выбирать не приходилось: двое тяжёлых среди раненых узников лежали в мокром, и до больницы им было не дожить. Лекарь возился с ними у самой воды, а остальных посадили на песок в ряд, спинами к реке.

Допрос я начал сам и вёл его буднично, без нажима.

Поначалу не сказали мне ничего.

Это рассеяло последние сомнение, что передо мной могут быть обычные ватажники. Речной разбойник на допросе торгуется. Он врёт, путается, валит на атамана, набивает себе цену, обещает показать стоянку и просится в услужение. Эти не выдумывали баек, не изображали рыбаков и не спрашивали, что с ними будет. Они держали язык за зубами и храбрились. Связанного рано или поздно везут куда-то дальше, а по дороге всякое случается. Иногда ведь и бегут… Их специально учили молчать и ждать.

Старшего я определил не по годам и не по одежде, а по взглядам остальных, косившихся на него всякий раз, когда я подходил ближе. Присел перед ним на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне.

— Кто вы такие? — спросил я негромко.

Императорская воля не ломает и не мучает. Она вынимает ответ раньше, чем человек успевает решить, отвечать ему или нет, и в этом вся её мерзость и всё её удобство.

— Береговая стража Астраханского княжества.

Двое рядом дёрнулись. Один задохнулся и попытался перебить старшего, и ближайший гвардеец легонько огрел его прикладом. Просто чтобы не забывался.

— Особый отряд? Сколько вас?

— Особый. Двадцать восемь человек.

— Командует?..

— Капитан Звягин.

— Капитан здесь?

— Был. В четвёртой лодке.

Счёт Дементий свёл ещё до света. Девятнадцать лежали связанными, семь мёртвых вытащили из воды, одного унесло течением. Ещё двоих недоставало, и одним из них оказался капитан.

Куда они делись, не знал никто, и Императорская воля тут ничем не помогла: она достаёт из человека то, что он видел, а в такой каше не видел никто и ничего. Обоих могло убить шальной пулей или ударом, утянув под лёд. Могло вынести на стрежень и унести к дельте вслед за тем, кого не достали баграми. Был и третий вариант: от дальнего края ледяной гряды до камыша под косой метров сорок мелкой воды, а в зарослях человека не найдёт и собака.

Если сотник всё-таки ушёл, то в Астрахани узнают о случившемся, и узнают скоро. Что ж, это ничего не меняло.

Дальше я спрашивал пленников по одному, а Дементий записывал, едва не ломая карандаш.

Приказ им дали простой. Груза не брать вовсе, добычу не трогать, судно не угонять. Бить в наливную ёмкость и уходить, не дожидаясь, чем всё кончится. Отдельным пунктом велено было постараться не оставлять свидетелей, потому что случившееся должно выглядеть либо как разбой, либо как несчастный случай по вине пьяного шкипера.

Наводки приходили готовыми. Номер связки, номер баржи, место ночёвки. Иногда и осадка. Откуда они брались, им не сообщали, а спрашивать в береговой страже не заведено.

Уходили всегда в одно место. Вниз, в дельту, к казённой пристани у ерика, где лодки принимают без вопросов и в тот же час выводят из воды. Одежду складывают в мешок и сжигают, людей отправляют в казарму. Ни в Царицын, ни в Ахтубинск они не совались никогда: чужая земля, чужой государь, служилому человеку там делать нечего.

Счёт с момента начала операции они вели сами, и сошёлся он с нашим до последней запятой: пять выходов начиная с двенадцатого мая, три против моих караванов и два против чужих. Причём те сожгли для отвода глаз, и на этом вся их хитрость кончалась.

Дементий за моей спиной перестал писать. Он не сказал ни слова, я только слышал, как он дышит. Вспоминал он не баржи, а павших товарищей.

Я поднялся и отошёл к воде.

Месяц я гонялся за врагами, пропадавшими в тумане, и всё это время не происходило ничего волшебного. Они не растворялись, а возвращались домой. Разбойник прячется, потому что ему негде жить в цивилизованном обществе, а солдат идёт в казарму или к жену, и найти его нельзя ровно потому, что он не прячется.

При мысли об Астрахани с Вадбольским ни удивления, ни злорадства я не почувствовал. Крестовский ведь на днях доложил мне слова Хованского про сотрудничество с южным князем, так что оставалось только подтвердить этот факт с обратной стороны. Злее я к тому часу быть уже не мог.

Оставалось спросить последнее, и я вернулся к костру.

— Кто приказал?

— Наш капитан.

— Ему кто?

— Начальник береговой стражи.

— Имя.

— Генерал Жемякин.

Имя мне естественно ничего мне не сказало. Остальные пленники подтвердили то же самое.

Больше никто ничего не знал. Ни приказа, ни князя, ни княжеского человека они не видели. Начальник береговой стражи получает жалованье в Астрахани и служит её государю; на этом сведения кончались, до нынешней ночи ничего сами по себе не доказывая.

Весь юг работает через прокладки и посредников, и это мне выложили ещё зимой, на допросе Хлудова. Хозяин ставит между собой и делом столько людей, сколько нужно, чтобы в случае беды откреститься от любого из них.

Небо над косой начало сереть.

В Угрюм я вернулся вертолётом и собрал у себя троих: Коршунова, Петра Павловича и Артёма.

Протоколы допросов, составленные на месте, лежали на столе, и вслух их никто читать не собирался.

Первым заговорил Стремянников-старший. Он подтянул к себе стопку, выровнял её ребром ладони и начал с того, что было ему явно неприятно.

— Ваше давление на пленников доказательством не станет, Ваше Высочество. Это вы знаете и без меня. Скажу про остальное.

— Крылов подтвердит, что они не лгут.

— Крылов — ваш служащий, а его вывод нельзя подтвердить ничем, кроме его же дара. Вашему слову поверят и без Крылова, тут я не спорю. Только поверить и доказать — разные вещи: против государя нужна улика, которую возьмёт в руки посторонний. Слово захваченного солдата против слова целого князя стоит мало.

Он поднял палец.

— Вы взяли рядовых, а рядовые — это мелкие сошки, увы. Приказ им отдавал не князь, а начальник береговой стражи. Значит, между ими и Вадбольским целых два слоя. Астраханский князь отопрётся от пленников первым же делом. Скажет, что таких в его страже не числится, что они уволены в январе или дезертировали в марте, и подаст бумагу, в которой именно так и записано. У него на юге любую бумагу оформят задним числом, и обойдётся она дешевле миски супа. Можно сослаться на то, что солдаты получили приказ от генерала, но с учётом тех бумаг, это не поможет, да и от генерала Вадбольский при необходимости откажется тоже. Скажет, что тот превысил полномочия, проявил самоуправство, уже отстранён и отдан под суд.

— А коалиция Одоевской этим воспользуется.

— Непременно. Они вывернут всю ситуацию наизнанку. Вооружённый отряд Великого князя в чужих водах, два десятка чужих подданных в темнице, ни одного свидетеля со стороны. И некоторые Бастионы это подхватят.

Он сложил руки на животе и замолчал.

Артём подвинул мне свой лист, не дожидаясь вопроса.

— По потерям. Потерь нет вовсе: обе баржи-наживки целы, ни одной пробоины, ни одной тонны в реку. Майский расчёт Германна можно убрать в стол, он не понадобился.

Коршунов дождался паузы и озвучил итоги по второму каравану, за безопасность которого отвечали гвардейцы под командованием Натальи.

— Второй караван, Прохор Игнатич. Она взяла их выше Дубовки в ту же ночь. Схема сработала без единой осечки: выход перекрыли льдом раньше, чем они развернулись, баржу отстояли, шестерых взяли живыми. Без вашего разоружения пришлось положить самых дерзких.

Родион дошёл до второго листа.

— Показания полностью совпадают с полученными при вас.

Договорил он коротко. Люди, которых взяла Наталья, вышли к той самой барже, которая значилась основной в рейсовом плане царицынского покупателя. Напали они именно там, где в том же плане была назначена ночёвка. Мои гости пришли по казанскому рейсовому плану, к казанской барже и прямиком на нашу стоянку. Каждая ложь ушла по своему адресу и по нему же вернулась.

Выходит, наводки Астрахани давали оба князя.

— По Мамлееву есть ещё одна находка, — сказал Коршунов. — Встреча с людьми Одоевской у него состоялась ещё в апреле, теперь это подтверждено вторым источником. Он к ним не примеривается. Он к ним уже примкнул.

— А Хованский?

— Тот, как и сообщил Крестовский, платит таким способом за транзит. Мимо Астрахани его нефть в Баку не попадёт, и за проход он платит не только деньгами, но и сведениями. Он делает это не из злобы, Прохор Игнатич. Просто платит дань.

Как будто бы мне от этого должно быть легче.

Я подошёл к окну.

С продавцами выходило и вовсе скверно: договоры исполнены до последней тонны, и ни один из четверых не сорвал ни единой поставки. По меркам Содружества они не нарушили ни одного закона, юридического или тем более нравственного. Просто Хованский с Мамлеевым весь май передавали врагу сведения о моих караванах, потому что у княжества нет постоянных друзей и постоянных врагов, есть только постоянные интересы.

Стена за стеной, и каждая сложена не из вражеской дьявольской хитрости, а из правил и законов.

Злость моя к тому времени улеглась. Месяц назад, на песке ниже Ахтубинска, рядом с телами троих погибших гвардейцев, она ещё жгла меня изнутри. Теперь от неё остались только угли и неоплаченный счёт, который следовало предъявить.

Я повернулся к столу и сказал два предложения.

— Раз по закону мы ничего сделать не можем, ни с Астраханью, ни с Казанью, ни с Царицыном…

Пётр Павлович наклонил голову, соглашаясь.

— Значит, будем действовать вне закона.

Артём поднял на меня глаза и тут же нервно опустил. Коршунов не шевельнулся вовсе, и я знал, что он ждал этих слов со вчерашнего вечера.

Оправдываться я не стал ни перед ними, ни перед собой. Решение это я принимал не в горячке и не впопыхах: перебрав все варианты, я не нашёл ничего, а мои люди страдают и будут страдать дальше, пока против них ведёт необъявленную войну тот, против кого закон бессилен. Цену такого решения я сознавал в полной мере.

Смешнее всего было то, что всю весну я вёл эту войну по закону. Судился в Переславле, вытряс право преследования у камышинского князя, а потом заключил такие же соглашения ещё с четырьмя и радовался, что защищаю свои интересы, не поднимая войска и не теряя репутации. Добивался я всего этого не зря, но сегодня всё это мне просто не помогает.

С Мамлеевым и с Хованским я поступлю по-разному, и оба горько пожалеют о своих решениях.

— Родион, зови Лихачёву и Крестовского ко мне сегодня же. Задачу поставлю сам.

— Сделаю, Прохор Игнатич.

— Что делаем с пленными?

— Всё ещё плывут.

— Держать под охраной, кормить, целителя к тяжёлым. Живыми нужны все до одного.

К вечеру Лихачёва и Крестовский стояли у меня в кабинете, и разговор занял всего восемь минут.

В Астрахани день князя Аксентия Евдокимовича Вадбольского начинался в половине девятого, и всегда одинаково.

Сквозь шторы проникало ровно столько света, чтобы в спальне сохранялся мягкий приятный полумрак. С реки тянуло прохладой — единственной за весь день: к полудню город раскалялся, как печь. Поэтому утренними часами князь дорожил особенно. Простыни были из Европы, тончайшие, менялись через день. Под потолком лениво вращался артефактный вентилятор, самостоятельно генерирующий прохладный воздух, и тень от его лопастей ползла по резной спинке кровати.

Он проснулся сам, без стука и без будильника, и первые минуты не открывал глаз.

Порядок этот сложился у него лет двадцать назад. Сначала полежать неподвижно. Потом потянуться всем телом, с хрустом, чувствуя, как расправляется спина и уходит скованность из плеч. Потом сладко, до слёз, зевнуть.

Дальше полагалось думать о вкусной еде, и завтрак нынче обещал быть хорошим. С вечера привезли живых раков и молодую спаржу. Повар грозился подать яйца по-голландски, белый хлеб с солёным маслом и сёмгу. Кофе будет на веранде, под тентом, с видом на воду. К одиннадцати приедет управляющий с портовыми ведомостями. Это скучно, зато после обеда можно заехать в дом на Каспийской, где его ждёт Жанночка, где ему всегда рады и где никто не заводит разговоров о делах.

Вадбольский улыбнулся и потянулся ещё раз, длинно и с удовольствием.

Повернув голову, он почувствовал щекой что-то мокрое.

Рядом лежало что-то тёплое и тяжёлое, и князь, ещё не проснувшись, подумал, что горничная опять оставила на постели свёрнутый плед. Он приоткрыл один глаз.

На соседней подушке, в четверти аршина от его лица, лежала отрезанная человеческая голова.

Глаза её были открыты.

Крик, который у него вырвался, слышали на первом этаже.

Парой дней ранее, поздним вечером, Раиса Лихачёва и Матвей Крестовский стояли в кабинете Великого князя в Угрюме и слушали, что от них требуется.

Вопрос Раиса задала в конце, когда все распоряжения уже были отданы.

— Мы всё равно заглянем к астраханскому князю, — Раиса не стала тянуть. — Отчего не кончить заодно и его?

— Он нужен живым.

— Ваше Высочество, второй раз нас так близко могут и не подпустить.

— У меня на него есть расчёт, — Прохор не поднял головы от карты. — Объяснять я его не стану.

Больше она к этому не возвращалась. В прошлом году она поступила бы иначе, по-своему, однако за случившееся тогда уже поплатилась допуском: отстранённая от службы, она попала к менталистке и вернулась к делам только после исцеления. За это время с Раисы слой за слоем сняли всю броню. Ходить туда снова она не собиралась, поэтому спорить с прямым приказом не имело смысла. Да и раз государь сказал, что враг пригодится живым, значит причина имеется, и это не слепая прихоть.

Матвей вовсе ничего не спросил. Ему хватило того, что ехать предстояло вдвоём с женой, а не порознь.

В Казань они вошли ночью с воды, оставив машину резидентуры в трёх километрах от кремлёвской стены. Двор казанского князя охраняли в два кольца: наружные караулы стерегли ворота и стену, внутренние — крыльцо, коридоры и лестницу в жилую половину. Кроме того, были псарня и ночной дозор с фонарями, обходивший двор каждые три четверти часа.

Матвей пошёл первым, в кошачьем облике. Псы его учуяли, но шума не подняли, привычные к котам, коих при кухне обитало немало, и дозор прошёл мимо него дважды, не сбившись с шага. Внутренние караулы он миновал по карнизу, и открыла ему окно на галерее жена, скользнув сквозь изнанку внутрь здания. Дальше за дело взялась Раиса, и с этого момента видеть их было некому.

Мамлеева взяли в его собственной спальне, не потревожив даже его спящую жену, благодаря тому, что Лихачёва сразу утащила цель на изнанку. Крикнуть он не успел, дёрнуться — тоже, и на галерею они вынесли обмякшее тело, связанное по рукам и ногам, и завёрнутое в его же покрывало. Протащив изнанкой мужа и пленника до самой стены, Раиса потратила изрядно энергии, но к рассвету все трое были уже за километров вниз по течению, в заброшенном лодочном сарае на протоке, присмотренный людьми Коршунова ещё в мае.

Допрос вышел коротким. Казанскому правителю влили «Болтуна» и поставили рядом записывающий магофон. Дальше зелье сделало всё само, так что давить на него не понадобилось. Скользкий, улыбчивый, друживший в жизни только с выгодой, он и здесь принялся торговать: называл суммы и тех, с кем встречался в апреле в Брянске, обещал важные бумаги и деньги, перечисляя людей княгини Одоевской поимённо.

Раиса слушала и не перебивала. Ей нужен был лишь один факт, и он его озвучил: сведения о барже, несущей в связке основную часть груза, он передавал Волжской пеньковой конторе, которая по его мнению являлась прикрытием астраханской резидентуры.

— О планах Астрахани ты знал? — повторила она, чтобы услышать это второй раз.

— Догадывался, — с готовностью подтвердил Мамлеев, который всё ещё считал, что идёт торг.

Больше от него ничего не требовалось.

Раиса выпрямилась, и по одному этому движению казанский правитель понял всё.

— За что?.. — растерянно спросил он в пустоту и не получил ответа.

Застывшая улыбка ещё держалась у него на лице, а глаза уже метались от неё к двери и обратно. Он начал предлагать деньги, назвал сумму, назвал вдвое большую, предложил поместье и во второй раз пообещал свидетельствовать против Одоевской, сбился и стал повторять «постойте» — быстро, тонко, без единой паузы. В этом «постойте» не было уже ни правителя, ни торга, ни крупного княжества, а был обыкновенный человеческий ужас, какой берёт всякого, кто дошёл до края и заглянул во мрак.

Своих ножей Раиса доставать не стала. Она отошла от стула и коротко повела подбородком, передавая дело мужу; прежняя смаковала бы такое собственноручно, а после трое суток ходила бы сама не своя.

Матвей вынул клинок из Сумеречной стали, вспомнил на миг трёх сгоревших гвардейцев, своих сослуживцев, и обошёлся двумя сильными ударами. Первый достался Мамлееву в сердце, чтобы человек не мучился дольше нужного. Князь дёрнулся всем телом и обмяк, и «постойте» оборвалось на середине слова. Второй удар пришёлся уже мёртвому: голову предстояло везти отдельно, а Сумеречная сталь идёт сквозь кость, как сквозь рисовую бумагу. Звук вышел короткий и шуршащий. После него в сарае сделалось так тихо, что с протоки донёсся плеск рыбы.

Матвей вытер клинок об одежду мертвеца и только тогда посмотрел жене в лицо.

— Хороший удар, — сказала та.

Голову уложили в один из тех ящиков с колотым льдом, в которых по всей Волге возят рыбу.

В астраханский дворец они вошли в третьем часу ночи. Посты внутренней стражи там стояли плотнее, чем в Казани, и толку от них было ровно столько же. Матвей задержался у кровати дольше, чем требовалось, разглядывая спящего князя с бородкой, подстриженной по столичной моде.

— Приказ… — одними губами произнесла Раиса.

Он кивнул и вышел первым.

Крик оборвался сам собой, потому что в лёгких кончился воздух.

Вадбольский рванулся прочь от подушки, спиной вперёд, запутался в простыне, смёл её с кровати вместе с собой и рухнул на пол между изголовьем и стеной. Оттуда он и полз, отталкиваясь пятками, пока не упёрся лопатками в резную панель. Простыня осталась намотанной на бёдра; руки тряслись так, что стащить её он не сумел. Его дважды вырвало на ковёр. После этого дышать стало чуть легче, а трясти начало сильнее.

В дверь ломился камердинер. Князь заорал, чтобы тот убирался, и собственного голоса не узнал.

Смотреть туда снова он не хотел и посмотрел, потому что не смотреть оказалось невозможно. Лицо он узнал сразу, хотя виделись они всего однажды, прошлой весной в Москве на торжествах, где казанский улыбался всем подряд и всем подряд что-то обещал.

Дальше Аксентий Евдокимович соображал быстро, и от сделанных выводов к горлу снова подкатила тошнота.

Казанского князя с ним связывало ровно одно: передача информации о том, какие из барж, по документам идущих в Казань, на деле свернут на Муром, а оттуда пойдут дальше, во Владимир. Никаких других дел между ними не было и быть не могло, значит, убрали его именно за это. А раз убрали, то наверняка предварительно вытащили из него и кому он эти сведения сбывал. Кто-то миновал караулы и запертые двери, положив это на соседней подушке, пока он спал и видел чудесные сны.

Никакого послания при голове не имелось, но оно и не требовалось: всё было ясно без слов.

Через четверть часа Аксентий Евдокимович сумел встать и привести себя в порядок. Ещё через четверть потребовал к магофону царицынского князя и говорил осторожно, без имён, потому что привычка беречься сидела в нём глубже страха.

— Наш общий друг из Казани покинул свой пост, — выдавил он в трубку. — И не сам. Дальше считайте сами.

Хованский помолчал и спросил, откуда это ему известно.

Отвечать Вадбольский не стал. Царицынский правитель расплачивался с Астраханью тем же товаром, что и казанский князь, значит, придут и за ним; пусть узнает сейчас и пусть спит вполглаза. Не остаться одному в такое утро — вот единственное, чего князю по-настоящему хотелось, но Жанночка сейчас бы не помогла, а только усугубила ситуацию.

Вторую новость принесли тем же утром.

Капитан Звягин, вернувшийся один, с обожжённой рукой и без отряда, доложил всё, что мог. Следом пришло уточнение с низовьев: взятых астраханских бойцов не перебили — их везут вверх по реке под охраной.

Вот тут князя и осенила простая мысль, доступная всякому, хоть раз державшему человека у себя в подвале: время у Платонова есть, умельцы найдутся, и рано или поздно говорить начинает любой. Так бывает всегда. Пленники его не назовут, ведь они с ним не контактировали. Зато каждый скажет, где получал жалованье и в какой казарме спал, а этого хватит, чтобы отряд назвали астраханским. И тогда искать станут уже не солдат, а того, кто им платит.

Из этого следовал ещё один вывод, и действовать требовалось немедленно. К нему вошли в спальню и вышли, не потревожив ни одного караула, значит, войдут и во второй раз, и ждать этого осталось недолго.

Страшило его в первую очередь иное, и в этом он признался себе прямо, стоя посреди спальни, куда больше входить не собирался. Пугали его до дрожи в коленях те, кто стоит за брянской княгиней. Пока твоё участие остаётся тайной для противника, ты полезен заграничным партнёрам. Стоит противнику узнать твоё имя, и от тебя избавятся, чтобы оборвать след. Голова на подушке означала: до Вадбольского уже добрались.

Значит, подчищать надо всё, до чего он успеет дотянуться, и подчищать прямо сейчас, пока есть возможность. Самый длинный хвост тянулся вверх по реке: захваченные бойцы оставались единственными, чьи показания могли вывести следствие на него.

На деле убивать их было незачем. Привычного прикрытия хватало: слово государя всё равно стояло выше показаний его бывших солдат. Гибель арестантов лишь потребовала бы новых объяснений, а посланный за ними отряд мог вывести следствие на самого князя.

Ещё полчаса на раздумья, и Вадбольский понял бы это сам, но человек, обнаруживший ночью на подушке чужую голову, не способен рассуждать хладнокровно и логически. Страх требовал немедленного действия, и князь подчинился ему, не успев задуматься о последствиях.

Знал он при этом немного и всё из одного источника.

Капитан Звягин сообщил, что засаду подготовили обученные бойцы, а темнота им, судя по всему, не мешала вовсе. По Содружеству про угрюмских гвардейцев давно ходили слухи один нелепее другого, и князь, не имеющий доступа к собраниям глав Бастионов, впервые допустил, что слухи чего-то стоят. К этому офицер прибавил ещё одно, неохотно и без всякой уверенности: он краем глаза заметил на барже человека, похожего на самого Платонова.

Вадбольский учёл и это. Если Великий князь действительно там был, то явно на одну ночь. Сидеть неделю в лодке при конвое Платонову не по чину, да и некогда: у него княжество, у него железные дороги и реформа крепостных, у него свара с третью Содружества. Значит, взятых везут без него, и другой такой возможности не представится. Дальше по реке — Муром, а за ним начинается платоновская земля, где арестантов станут стеречь пуще зеницы ока, и добраться до них не сумеет никто.

Отбить или убить? Он взвесил оба варианта. Отбитых надо как-то доставить обратно, платить им жалованье, прятать и куда-то девать, а всякий, кого прячут, рано или поздно попадается во второй раз. Мёртвые не попадаются и не болтают, и князь выбрал второе.

Оставалось решить, кого послать.

Он не знал, кто именно идёт с конвоем, зато из того же доклада понимал, что там явно не сброд. Обычную береговую стражу против таких не посылают: их положат в первые полминуты, и в Астрахани не узнают даже, где они погибли. Значит, нужны боевые маги ранга Мастера и выше. А боевых магов такого ранга в княжестве ровно столько, сколько дворянских родов, и наперечёт они у любого государя.

Дворянина-мага офицер, даже высокопоставленный, на подобное дело не отправит. Дворянин служит не генералу Жемякину, а князю лично, по родовой присяге, и резать захваченных людей за сотни километров от дома пойдёт только по приказу самого государя. Чужого слова тут не хватит, и никак этого не обойти.

Поэтому Вадбольский созвал их сам.

Генерала он вызвал к десяти и велел привести с ним капитана, а дворян созывал поодиночке; к половине двенадцатого собрались все семеро. Старшим в группе он поставил боярина Тарбеева. Жемякин, выслушав, осторожно напомнил, что конвой ушёл вверх давно, что воды там чужие и что ни в Ахтубинск, ни в Царицын его люди не заходили никогда, потому что незачем.

— Мне всё равно, — оборвал его Вадбольский. — Догнать и убрать всех. Проводником пойдёт Звягин, он их видел.

Прежде он ни разу так не распоряжался. Прежде между ним и делом стояло столько людей, сколько нужно, чтобы потом откреститься от любого из них. Он и сам это заметил, и сам себе объяснил: чтобы поставить между собой и делом посредников, нужно время, а времени у него не осталось совсем. До того, что этим приказом он подписался под всем делом сразу, князь в спешке не додумался.

Жаркой июньской ночью мои суда стояли у перевалочной пристани с звучным названием Терновка пониже Саратова.

Пристань была живая и по нынешним временам богатая: длинный бревенчатый настил на сваях, два лабаза с весами, штабель порожних бочек под навесом, сторожка и трактир, где до глубокой ночи торговали разбавленным пивом и прочими товарами первой необходимости. Кроме нас, у настила ночевали чужой буксир с караваном из двух барж, две расшивы с хлебом и лодки местной артели. Народу набралось человек полтораста: грузчики, приказчик хлебной конторы с зелёным сундучком, плотовщики, бабы с корзинами. Костры на берегу горели до глубокой ночи, и над водой тянуло дымом и печёной рыбой.

По Волге в темноте не ходят с самого ледохода: бакены посрывало половодьем, их всё никак не восстановят, фарватер читается только при свете, и всякий, работающий на этой реке, встаёт там, где его застают сумерки. Оттого пристани и набиты по ночам, как постоялые дворы в ярмарочную неделю.

Перечень судов у меня был короткий, и собрали его нарочно отдельно от той связки, что стояла под косой. Ёрш увёл на Муром сухогрузную баржу и обе наливные своим ходом: держать арестантов при горючем означало однажды потерять разом и людей, и топливо. Под транспортировку арестантов я нанял в злосчастном Камышине отдельное судно, буксир «Чайка» с сухогрузной баржей, и девятнадцать человек, взятых под Чёрной косой, шли теперь в её трюме. Шестерых, доставшихся Наталье, везли отдельно: держать всех в одном месте после того, что мы из них вытянули, показалось мне расточительством. Они, имея фору по дистанции, к тому моменту уже добрались до Самары.

Двое тяжёлых лежали не в трюме, а в кормовом закутке за парусиной. Лекарь, с самого начала пути не отходивший от них, спал урывками, но благодаря целителю нанятому в Камышине оба дышали ровно.

Охраной командовал Дементий. В его распоряжении были двенадцать гвардейцев, шестерых пришлось оставить с наливными баржами, и четверо речников; посты выставляли по расписанию. Двое дежурили на настиле, двое — на палубе у люка, один — на буксире; сменялись каждые два часа.

После косы я не отпустил приданных магов обратно в Угрюм. Криоманты Зимин и Фёдор Марков и гидромант Тихон Плахов всю дорогу сопровождали конвой, скучали и в третий раз спорили, кто из них в ту ночь сделал больше. Трое Мастеров при барже с арестантами казались избыточной охраной, и именно поэтому я держал их при себе. Если начнётся бой, никто из них не окажется лишним, потому что я не могу быть везде разом.

Сам я вернулся к конвою накануне вечером. Вертолёт сел на выкошенном лугу в укромном месте, где меня подобрала лодка с Чайки, и в ту же ночь винтокрыл ушёл обратно в Угрюм. Я по-прежнему ходил в куртке без знаков различия, стараясь не выделяться. Пленники обошлись мне дорого по затраченным усилиям, и вся их ценность заключалась ровно в том, что они послужат отменной наживкой. Я не сомневался, что моё послание Вадбольскому заставит его действовать импульсивно, сотворив какую-то глупость.

Голова, оставленная в астраханской спальне, обязана была что-нибудь сдвинуть с места, и я перебирал по дороге, что именно: бегство, торг через посредника, обращение в средства массовой информации с жалобой на неизвестных злодеев, попытку подкупить кого-то из моих соратников.

Вода стояла тёплая, как парное молоко. Над затоном висела мошкара, тянуло тиной и мокрым деревом, у трактира кто-то, не имеющий ни слуха, ни голоса тянул бесконечную бурлацкую песню, пока его не увели спать.

Дементий, вечно настороже, засёк их первым.

Он стоял у кормового кнехта, повернув голову вниз по течению, и с минуту молчал. Потом сказал вполголоса:

— Три лодки, около километра. Идут на вёслах. Двигатели выключены.

— Люди?

— Не вижу, Прохор Игнатьевич.

Мы притушили носовой фонарь и развели гвардейцев по бортам. Часовым я велел остаться на местах и не дёргаться, чтобы с воды пристань выглядела так же обыденно, как час назад. Зимин с Марковым ушли на нос, Плахов встал у сходней. Разбудить полтораста посторонних гражданских и прогнать их с берега я не мог: на это ушла бы четверть часа, а заодно раскрылся бы весь наш обман.

Первый удар пришёл раньше, чем лодки коснулись свай.

Воздух над настилом сгустился и хлестнул переливающимся бичом. У меня заложило уши, река вдоль борта просела и брызнула в стороны, а обоих часовых снесло за борт, будто их там и не стояло. Обычным людям подобное заклинание переломало бы кости, гвардейцы отделаются ушибами. Штабель бочек разметало по берегу, из трактира вылетели все четыре ставни разом, и над пристанью встал крик — не наш, а тех, кто спал у костров.

Размышлять тут было не о чем. Так работает аэромант ранга Мастера, а то и выше, и в речных ватагах таких не бывает.

Следом ударили огнём, но не по самой палубе, а по низу борта, туда, где у сухогруза начинается трюм и где лежали связанные люди. Обшивка занялась сразу в трёх местах, изнутри заполошно закричали.

Плахов молниеносно сбил огонь водой, поднятой прямо через леер, и тут же поставил вдоль борта стену высотой в три роста. Вторая струя огня легла на неё и ушла паром. Я успел подумать, что Тихон второй раз за месяц заслужил премию.

Значит, пришли не спасать своих. Огнём не шарашат по трюму, где держат соратников. От них решили банально избавиться.

Дальше начался бой, какого на этой реке за долгие годы не случалось ни разу.

Ответить я мог сразу, и через полминуты схватка закончилась бы. Только не так, как мне было нужно. Боевого мага такого уровня на воде не удержишь: после первого же моего полноценного удара уцелевшие рассыпались бы по протокам и скрылись под яром[1]. К утру у меня остались бы пустые лодки, безымянные трупы и ни одного пленного, которого можно предъявить. Взять их живыми можно было только на суше, после того как все сойдут с лодок и втянутся в драку. До тех пор показываться я не мог.

Была и вторая причина не спешить. Моя и чужая магия накрыли бы не только настил: на берегу метались паникующие полторы сотни человек, и они попали бы под удар с обеих сторон.

Поэтому первым делом я прикрыл гражданских, стараясь чрезмерно не фонить силой.

Берег между кострами и лабазом вздыбился. Из глины выросли десятки мелких каменных куполов, накрывших артель, трактир и всех, кто не успел разбежаться. Своды их получились практически глухими за исключением пары тонких вентиляционных колодцев; из-под них до конца боя доносились испуганные крики. Приказчик хлебной конторы остался снаружи: он тараканом полз к сходням, прижимая к животу зелёный сундучок, и успел выбраться на четвереньках прежде, чем края свода сомкнулись.

Пока я занимался этим, лодки тем временем причалили, и на настил высыпали семеро, растянувшись, чтобы не мешать друг другу. Двигались они без суеты, сжимая жезлы, каждый знал своё место. Первым же движением они подняли общий барьер. Вперёд не пошли: превратили настил в огневую позицию и ударили из-под защиты по бортам.

Гвардейцы встретили их кинжальным огнём бортов и с ходу всё-таки уронили одного: перекроенный Зарецким боец находит цель и стреляет быстрее, чем успевает среагировать неподготовленный противник. Дальше моих бойцов начали теснить.

Аэромант накрывал ударами весь настил. Сам он не стремился убить: сбивал гвардейцев с ног, остальные били по тем, кто оставался без прикрытия. Пантелеева снесло каменной глыбой с судна вместе с вырванными досками. Пиромант, приземистый и широкоплечий, держался в центре строя и бил по тем, кто пытался высунуться из-за леера для стрельбы.

Марков остался на носу сухогруза и поднял за кормами лодок ледяную гряду, заперев их у свай. Зимин ударил оттуда же. Ледяные колья врезались в общий барьер, и тот вспыхнул белым по всей дуге. Большинство кольев рассыпалось ледяной крошкой, но на стыке двух частей барьер прогнулся. Следующий кол вошёл точно в слабое место, пробил крайнего астраханца на уровне живота и опрокинул его на спину. Остриё с треском вошло в доски, пригвоздив мага к настилу. Тот выгнулся, обеими руками вцепился в лёд и несколько раз ударил каблуками по доскам. Жезл выпал из пальцев, прокатился по настилу и ушёл в воду.

В ответ ударил второй Магистр-геомант. Из воды у самого носа поднялся каменный столб и ударил в борт. Корпус рвануло от причала, заставив всё судно покачнуться и застонать, а Маркова перебросило через леер с высоты на брёвна. Он поднялся, но правая рука была неестественно изогнута.

Их гидромант не пытался подавить Плахова, а ловил его же воду и разворачивал против нас — редкий, красивый приём, требующий мастерства. Тихона я потерял из виду, когда водяную стену пробило во второй раз.

Двое вырвались из-под общего барьера, прикрылись личными щитами от автоматного огня и пересекли сходни, оказавшись на сухогрузе. Не останавливаясь, они побежали к люку, ведущему в трюм. Дементий с четырьмя гвардейцами встал у них на пути.

С начала боя не прошло и минуты. Трое Мастеров и двенадцать гвардейцев против семерых, из которых пятеро — Мастера, а двое — Магистры. Гвардейцам помогали переделанные тела и выучка; приданные маги держались на одном упрямстве. Ещё минута-две, и они бы не удержались.

Всю весну я работал вполсилы, и не по своей воле. У наливной баржи не ударишь в полную мощь, потому что неосторожная искра погубит плоды любой победы. На чужом берегу не выйдешь за два километра, отмеренные Переславской Палатой, потому что к утру это станет заголовком, а из десятка заголовков складывается обвинение и репутация. В засаде под косой нельзя было убивать, потому что мёртвый не отвечает на вопросы. Здесь подо мной лежал сухогруз с солью, вокруг чернела вода, свои держались из последних сил, а впереди колдовали люди, которых мне не требовалось жалеть. Живыми нужны были не все: чтобы предъявить их Содружеству, хватит и двоих.

Все враги покинули свои лодки, а почти все посторонние оказались в безопасности под куполами.

Тогда я и вышел из-за рубки.

Боярин Тарбеев, был единственным в астраханском отряде, кто добровольно связал свою жизнь с военным делом. Он частенько сотрудничал с ратными компаниями, азартно охотился на Бездушных, дрался с магами на поединках, реальных и учебных, и проиграл за это время всего дважды. Оба раза в учебном зале противнику на две ступени выше. К сорока трём годам он относился к каждому бою как к привычной работе и заранее знал, чем она закончится.

Первым он потерял перстень.

Родовой золотой перстень с гербом семьи сидел у Тарбеева на пальце с восемнадцати лет и за четверть века стал частью его самого. Боярин давно перестал замечать его на руке. Теперь перстень сорвало с пальца вместе с кожей и шматком мяса, и это буквально разрушило его концентрацию, заставив готовящееся заклинание сорваться. Следом с предплечий сорвало наручи, с пояса — накладки. У мага слева клинок вырвало из ножен и потянуло по воздуху. На лету сталь растеклась серой полосой.

Боярин рефлекторно обернулся к воде. Две лодки у свай разошлись по швам и ушли под настил, оставив на поверхности обломки и вёсла. Последняя ещё держалась, но путь к ней был отрезан.

Тогда он перевёл взгляд на берег.

Тот ходил волной. Весь берег до обрыва шевелился разом, одним куском, без рывков и трещин, будто под ним ворочался великан, которому тесно. Ни рывков, ни спешки. Тарбеев быстро прикинул расход сил. Ответ был прост: на такое не хватило бы резерва ни у одного Мастера, да что там, не хватило бы и его собственного, Магистерского.

Двое соратников, добравшихся до судна, там же и остались. Первого рассекло пополам вылетевшей из ниоткуда железной полосой, второго пригвоздило к палубе упавшим с небес металлически копьём пробившим торс у самой шеи и вышедшим из бедра, так что маг замер на полушаге, как бабочка, приколотая булавкой к доске энтомолога-любителя. На этом человек, с которым боярин третьего дня пил чай в приёмной, перестал занимать место в его отряде. Обоих убили походя, между делом, не отвлекаясь, и Тарбеев впервые за ночь подумал не о том, как выиграть, а о том, что унести отсюда ноги, кажется, не получится.

В нескольких шагах от боярина работал пиромант. Тот успел повернуться к новому противнику и даже начал плести ответное заклятие. Земля проломила доски у него под ногами и, встав с двух сторон каменными плитами, сошлась. Крика Тарбеев не услышал. До него дошёл только звук, короткий и мокрый, и на этом человека, с которым боярин двенадцать лет ходил в один и тот же политический салон ради коньяка, преферанса и свежих сплетен, не стало.

Плиты постояли сомкнутыми и разошлись обратно в глину без следа, оставив на досках тёмное пятно неправильной формы и какой-то фарш. Тарбеева замутило. Сколько раз он видел смерть на дуэлях, где противнику отводили место, время и секундантов, и ни разу не видел, чтобы человека убирали как сор.

В этот момент геомант Бекетов попробовал нырнуть в землю, но та его не приняла. Он ткнулся в неё снова, потом ещё раз. Земля лежала под ним чужая, глухая и мёртвая. По крайней мере, для него. И тогда он с огромным усилием поднял вокруг себя стену из камня по грудь, сплошным кольцом, без единого шва — работа, которой род учит наследников с малолетства и в которой ему в Астрахани нет равных. Вот только, если геомант планировал защититься, он жестоко ошибался.

Стена рванула дальше, чем ей было велено. Камень поднялся выше плеч, свёл края над головой Магистра и сомкнулся куполом, аккуратно выведя небольшое отверстие для вентиляции в самой середине, так что снизу это выглядело законченной, любовно доделанной вещью. Внутри осталось ровно столько места, чтобы стоять, будучи стиснутым со всех сторон, как в шкафу. Чужая рука взяла знаковую работу Бекетовых и довела её до конца лучше, чем вышло бы у хозяина.

Изнутри ударили в камень, потом ещё раз, и следом глухо закричали, а слов было не разобрать. Убить геоманта никто не потрудился. Его отставили в сторону, как стул со сломанной ножкой, чтобы не мешал.

Только теперь боярин увидел того, кто всё это делал.

Человек стоял на судне, ничем не занятый, левую руку держал в кармане куртки, а правой вёл небрежно сверху вниз, будто разглаживал перед собой скатерть, и по этому движению вставал берег, смыкался камень и оседали лодки. Напряжения в нём не было вовсе: ни размаха, ни резкости, плечи опущены, дыхание ровное. За тридцать лет Тарбеев насмотрелся на магов, которые выкладываются до конца, и выглядели они совсем иначе. Этот не тратил и половины той силы, что имел, и от этого боярину стало по-настоящему страшно.

Хуже всего было то, что этот человек разговаривал. Правда, не с ними.

— Дементий, вон того, в куполе, потом достанешь, — сказал он куда-то себе за спину. — Целым достанешь, пригодится. И этого, который сейчас опомнится, тоже возьмём, он у них старший.

С палубы деловито ответили, будто речь шла о какой-то банальности вроде выгрузки мешка с мукой.

Тарбеев услышал про себя всё это. Ни угрозы в тех словах не прослеживалось, ни насмешки. Им распорядились между двумя другими приказами, причём наперёд зная, что он сделает, и чем это кончится.

Кайсаров один ещё и держался. Он отобрал у чужого гидроманта его же воду, загнал того под настил и атаковал без спешки, и Тарбеев, давно бросивший считать, успел подумать, что хоть один из семерых делает то, зачем их сюда позвали.

Затем воздух вокруг Кайсарова поплыл, обращаясь ворохом металлических частиц, и в лицо боярину брызнула кровь. Когда же он с руганью протёр глаза, на месте товарища не осталось ни кусочка плоти крупнее ногтевой пластины.

А безымянный человек шёл к нему по перекошенному настилу, всё так же не торопясь.

Ни мундира, ни знаков, ни герба — обычная одежда грузчика или матроса. Тарбеев заставил себя поверить, что это всего лишь человек, а не ожившая смерть, и ударил изо всех сил.

Воздушный вал он пустил во всю ширину настила, вложив в удар больше сил, чем в любой другой за последние десять лет. Перед человеком из земли ребром вскинулась гранитная плита. Вал разбился о неё, даже не потревожив камень.

— Телеграфируете, — со скучающим видом обронил противник.

Тарбеев ударил сверху изгибающимся жгутом воздуха толщиной с бревно. Новая плита приняла и этот удар.

— Уже лучше, но вам не хватает опыта.

Это у него не хватает опыта⁈

Боярин выпал в осадок от такой наглости, потому что прекрасно помнил поединки, где буквально рисковал собственной шкурой, а сейчас их все непредумышленно назвали чепухой.

Тогда он усилием воли, от которого носом пошла кровь, создал вакуум вокруг противника. Тот за миг воплотил в руке острую полосу стали, и рассёк ей нечто невидимое, что Тарбеев ощутил как лопнувшую пуповину, потому что в следующую секунду его заклинание рассеялось.

— Ещё что-нибудь есть? — говорил он без насмешки, ровным голосом, каким в оружейной зале правят стойку второгодку, и это было хуже площадной брани.

Оставалось последнее, чему в залах не учат.

Тарбеев собрал воздух в невидимый клин и метнул его мимо врага, туда, где у глиняного свода возился с сундучком какой-то доходяга. Бить по случайному человеку было мерзко, зато против такого мага годилось только это: заставить его спасать чужую жизнь и, выгадав полсекунды, сбежать. Воздушный снаряд ушёл на три шага и испарился, разбившись об очередную перегородку, а противник даже не отвёл взгляда.

— Вот это зря, — голос у него в первый раз переменился.

Ни на один из четырёх ударов боярину не ответили. Их просто отменили или проигнорировали, и это буквально сломало всё представление Тарбеева о собственной силе и выучке. Боярину случалось проигрывать, к этому он был готов. К тому, что его работу разбирают, как ученическую тетрадь, нет.

Вот тогда Тарбеев понял, кто идёт ему навстречу.

Держать двести шагов берега и разом вырвать всё железо между баржей и сушей, одновременно гася удары Магистра без видимого напряжения, мог маг только одного ранга. Архимагистров в Содружестве можно было пересчитать по пальцам двух рук; каждого знали поимённо, а на стороне Угрюма имелся только один. Имя пришло само. От него перехватило дыхание.

Тарбеев попытался прогнать эту мысль. Князь же им чётко сказал, что чужой правитель не мог присутствовать на корабле. Тарбеев повторял эти слова про себя, как заговорённый, пока человек в куртке проходил оставшиеся шесть шагов.

Во рту появился медный привкус; рубаха прилипла к мокрой спине. Правая рука впервые с детства задрожала так сильно, что её пришлось прижать к бедру.

Сверху опустились тонкие металлические полосы и замкнулись вокруг него. Воздух под ними опал, как парус в затишье. Боярин Тарбеев упал на колени посреди развороченного настила, подчиняясь чужому давлению. Подняться он не смог бы, да и было незачем. Аэромант только слушал, как из-под каменных сводов на берегу голосят местные.

Драка кончилась.

Считать я начал сразу, потому что до рассвета оставалось часа три, а утром по реке пойдут чужие лодки.

Из семерых четверо были мертвы. Троих взяли живыми: аэроманта, геоманта и того, кого Плахов достал из воды и кто выжил вопреки всему. Немагов на лодках было восемь; четверо утонули, когда лодки распались, троих вытащили баграми. Звягина, того самого беглого капитана с Чёрной Косы, сняли с оставшейся лодки последним; сопротивления он уже не оказывал.

Из своих я потерял только наёмного речника Ерофея. Раненых было четверо, из них один тяжёлый — Пантелеев, неудачно приложившийся затылком при падении с борта о речной камень. Не будь череп усилен алхимией Зарецкого, отправился бы на пир к Всеотцу. Марков сидел у лабаза, придерживая руку, и на уговоры лекаря отвечал, что подождёт, потому что раненые ждать не могут.

В трюме мы потеряли двоих пленников за счёт самого первого воздушного удара. Из посторонних убило сторожа при лабазе, сломало руку плотовщику, а приказчику хлебной конторы обожгло спину. Убитый лежал на настиле ничком, в шаге от склада, который он отпирал годами.

Пленных вывели к костру и поставили на колени, предварительно нацепив на каждого тончайшую аркалиевую цепочку. Вот тут и началось самое любопытное.

Боярин Тарбеев, представившись, поднял голову и потребовал у окружающих его гвардейцев, чтобы с него сняли путы. Голос у него был ровный, но искусственный. Иными словами, он бравировал, демонстрируя уверенность, которой не испытывал, и на моих людей не смотрел вовсе.

— Я дворянин Астраханского княжества и маг ранга Магистра, — сказал он. — Вязать меня как мужика вы права не имеете. С наёмниками я не разговариваю. Позовите того, кто у вас за старшего, и извольте объяснить, на каком основании вооружённые люди напали на подданных астраханского государя.

Геомант рядом с ним говорил тем же тоном, только злее. Он пообещал, что за эту ночь ответит вся ватага целиком, потому что род Бекетовых стоит на астраханской земле четыреста лет, а всякая падаль, поднявшая руку на такой род, кончает одинаково. Третий молчал и смотрел в огонь, но подбородок держал так же высоко.

Дементий двинулся было к ним с вполне понятным желанием, и я его остановил.

Пусть чешут языками. Человек, который держится за своё имя, выложит всё сам, как только поймёт, что это имя ничего не стоит для тех, кто держит его жизнь в своих руках.

Речь свою боярин закончил тем, что потребовал офицера, равного себе по крови.

— Я не офицер, — сказал я, выходя к костру. — Платонов Прохор Игнатьевич. Великий князь Угрюмский, Владимирский и далее по списку.

Сначала на лице у боярина не изменилось ничего: имя он услышал, но смысл ещё не осознал. Потом он перестал дышать. Потом посмотрел мне за плечо, на перекошенный настил, на обломки собственных лодок, на кровавые пятна и следы разрушений, и всё это, надо полагать, сложилось у него в один простой вывод.

Спесь сходит быстрее, чем загар. У Бекетова затряслись руки, и он спрятал их между колен, чтобы не было видно. Третий, до того молчавший, заговорил и уже не мог остановиться, говорил не по делу, а всё подряд: про жену, про матушку, про то, что его позвали в кабинет князя, и он не мог не пойти. Под ним натекла крайне жалкая лужа. Никто из наших не засмеялся, и я этому был рад. Значит, не зря тренировали их.

Боярин Тарбеев сглотнул и произнёс совсем уже другим, почти по-детски обиженным голосом:

— Нам сказали, что вас здесь не будет…

— Как видите, — ответил я, — вас неверно проинформировали. Кто именно сказал, кстати?

Дальше говорили все трое, и Императорская воля понадобилась мне только для того, чтобы отсеять враньё, которого почти и не было.

Приказ они получили не от генерала Жемякина. Князь собственноручно распорядился настичь конвой и перебить всех пленных. Ни один из них не спросил, за что, потому что дворянин князю таких вопросов не задаёт.

Шли они, твёрдо рассчитывая, что меня при конвое нет, исходя из длительности путешествия по Волге. Расчёт был верен во всём, кроме одного: вертолёта он не учитывал, как и, впрочем, желания целого Великого князя трястись по реке с матросами. Такое в Содружестве не понял бы ни один дворянин.

Дементий стоял за моей спиной и слушал молча, и молчание его было выразительнее любой ругани.

— Взятых нынче держать и учитывать отдельно от прежних, — велел я. — Этих троих беречь так, чтобы они не пострадали даже от насморка: они нужны мне живыми, в здравом уме и способными давать показания. Лекарю помогать во всём. И узнайте, как звали сторожа и есть ли у него семья.

К приказчику хлебной конторы я подошёл сам и сказал, что убыток товариществу возместят полностью и что свидетелей я прошу не разъезжаться до утра. Он всё понял неправильно, побледнел и стал уверять, что ничего не видел и вообще у него амнезия. Я объяснил, что видел он как раз то, что нужно, и что за это ему заплатят. Эта новость его изрядно обрадовала. Целебная сила жадности, способная одолеть даже страх, во всей красе.

В тот же вечер после возвращения в Угрюм вызванным для этой цели вертолётом я созвал Петра Павловича и Коршунова.

Выслушав доклад, Стремянников-старший сложил руки на животе и свёл всё дело к шести пунктам, поочерёдно загибая пальцы, и фактически подтвердил мои собственные соображения.

Первое — состав отряда. Мы взяли троих дворян: Тарбеева, Бекетова и Жильцова. Их родословные имеют вес, которого не имеют, увы, жизни простолюдинов. От собственных дворян не отопрёшься: слова «я их не знаю» при любой публике прозвучат явной ложью.

Второе решало всё. Генерал Жемякин распоряжался стражей и только ею; поднять в поход семерых дворян-магов мог лишь государь. Отдельно доказывать, что приказ отдал он сам, не требовалось: семеро родовых дворян не подчинились бы генералу. С теми, кого мы взяли под косой, всё было наоборот: там были рядовые стражники, которыми мог распоряжаться генерал. От них князь мог откреститься играючи.

Третье — клятва, принесённая публично, в присутствии нотариуса и трёх свидетелей. Все три пленника согласились поклясться публично в правдивости своих слов. Тарбеев сам вызвался это сделать: ему казалось, что так он выкупает себе жизнь.

Четвёртый довод я своими руками создал ещё в апреле, не зная, что он мне пригодится в таком виде. Камышинская формула: хозяин отвечает за проступки своих людей; если он над ними не властен, то не вправе мешать другим призвать их к ответу. Значит, астраханский князь либо отдал приказ совершить явно противоправное и бесчестное деяние, либо не управляет ни армией, ни собственным дворянством. Перед соседями второе хуже первого.

Пятое — истребование отчёта. Палата обяжет князя собственноручно объяснить, что делали семеро его дворян на том берегу и почему причинили убытки чужому имуществу. Признает судебную власть Палаты, будет отвечать по существу; отопрётся, нарвётся на санкции со стороны иных княжеств.

Шестым доводом было моё присутствие, и тут Пётр Павлович поморщился. Само по себе оно ничего не доказывало: сочувствовать мне в том зале было некому. Важно было другое. Если отряд одного государя нападает на другого и за этим ничего не следует, завтра то же самое проделают с любым из тех, кто сидит в зале.

Я возразил, что нападать на меня они не собирались: меня там не ждали.

— И это ничего не меняет, — сказал он, подняв палец. — Умысел имеет значение, когда отвечает частное лицо. Здесь отвечает государь, и всем будет достаточно самого факта нападения. Ровно как было со смертью Юсупова. Масса смягчающих обстоятельств, а какая поднялась шумиха…

На этом Стремянников замолчал.

Впервые за всю весну у меня на руках оказалось доказательство, которое вынуждены будут признать все, включая тех, кому это встанет поперёк горла.

Я подошёл к окну и постоял, давая мыслям улечься.

Всю весну Вадбольского берегла не сила, а выстроенная цепочка посредников. Каждый видел лишь соседнее звено и дальше своего соседа не показывал ничего. Распутать такое ни допросами, ни судом нельзя.

Защита Вадбольского держалась, пока он действовал хладнокровно. Голова Мамлеева на подушке заставила его спешить, и дальше он всё разрушил сам.

Здесь и крылся ответ на вопрос, который Раиса задала мне в этом самом кабинете перед отъездом. Мёртвый Вадбольский не дал бы мне ничего. Мёртвый Вадбольский — это убитый суверен, найденный в своей постели. Приятно, но мелочно. Астрахань же нужна мне целиком, и нужна по трём причинам сразу.

Первая — порт. Вся волжская нефть уходит в Баку и приходит обратно в виде топлива через одни ворота, и держит эти ворота один человек. Пока ворота в чужих руках, цену за проход каждой моей бочки, когда у меня наконец начнётся добыча, назначаю не я.

Вторая — невольничий торг в дельте. Гильдия годами брала там живой товар через распорядителя по имени Сардар Тагиров, и если Скуратов-Бельский заново набирает силу, он побывал там же, потому что другого такого места в Содружестве нет.

Третья — менталист, устроивший Гон под Гавриловым Посадом. Единственное место, где этот человек засветился и где его видели живьём, — тоже Астрахань, и след его обрывается там же.

Всё это сходится в одном городе, и всем этим уже множество лет заправляет один хозяин. Договориться с ним нельзя: он получает долю со всего, что мне нужно вскрыть, убрать и запретить, и никакая предложенная цена этой выгоды не перекроет. Значит, город нужен мне без него.

Убрать государя можно двумя способами, и первый мне закрыт наглухо.

Второй год я не только великий князь Владимирский, а ещё и глава Бастиона, пусть и с временным статусом. Для Бастиона действуют другие правила, и главное из них простое: воевать с княжеством Содружества нам запрещено. Свару двух государей разбирают лениво и вполголоса, а вооружённый поход на княжеские земли не обсуждают вовсе — на него отвечают все Бастионы разом, не спрашивая, кто был прав. Приведя полк к астраханской дельте, я избавил бы Габсбурга с Меровингом от необходимости что-либо выдумывать: голоса для активации Арбитров они собирают с прошлого года, и не хватает им ровно одного — повода, который не стыдно предъявить остальным. Этот повод я вручил бы им своими руками.

Оборона под тот же запрет не подпадает. Ударили по мне, отвечаю я и имею на это право, потому что первым оружие поднял не я. Ни один Бастион в такое дело не влезет, а те двое останутся с пустыми руками.

Значит, нужно было основание, которое признают все, даже противники Угрюма. Само оно не появляется, и поднести его на блюде мне было некому: сделать это мог только сам Вадбольский, и только потерявший все берега от страха.

Оттого он и был нужен живым и загнанным в угол.

Торжества я не испытывал никакого. Его сгубила не моя хитрость, а собственный страх; я лишь дал этому страху вырасти до непомерных размеров.

— Что Хованский? — спросил я, не оборачиваясь.

— Забегал, — отозвался Коршунов. — Девятнадцатого утром говорил с Астраханью по магофону. О чём говорил, мы не знаем. К вечеру отменил поездку в Саратов, подтянул дружину, третью ночь спит под усиленной охраной. Похоже, ему объяснили, что его ждёт.

Значит, Вадбольский предупредил его сам. Ещё одна услуга с его стороны, благодарю покорно.

— И вот теперь объясните, Прохор Игнатич, — Коршунов смотрел прямо и спрашивал не из любопытства. — Продавали оба одно и то же. Отчего казанскому — голову с плеч, а царицынского вы не тронули?

Я вернулся к столу.

— Оттого, что на Мамлееве была кровь моих людей. Всё, что случилось в ночь на тринадцатое мая, началось со слитой им информации. Троих мы потеряли, и в каждой из этих смертей он виновен не меньше, чем те, кто стрелял. Прибавьте, что Угрюму он за всю жизнь не дал ничего по собственной воле, а к брянской княгине примкнул, как только запахло жареным. Такой человек мне не нужен.

— А Хованский?

— А Хованский мне пригодится. Он поставщик нефти, второй год тягающийся зубами за Котово с Гагариным. И теперь этому самому Гагарину мне есть что предложить. Выжимать уступки из Хованского сейчас бессмысленно; его я пока приберегу. В будущей кампании он мне ещё пригодится.

Пётр Павлович одобрительно шевельнул бровями и смолчал.

Ещё из плюсов ратная компания обкатана и показала, что с её помощью можно действовать на чужой территории, не подставляя княжество. Речной армейский полк уже формируется. Показания взятых лежат в папке, и вес у неё теперь есть.

Я снова посмотрел в окно, на дым над угрюмскими крышами, и подвёл черту под делами этой весны.

— Волги и нефти у нас не будет, пока в Астрахани сидит Вадбольский. Значит, будем его оттуда выковыривать. Придётся снова повоевать…

Карту я расстелил прямо на ковре.

На столе в малой гостиной стоял чайный набор. Переставлять посуду было дольше, чем устроиться на полу, а объяснять что-либо без карты я не умел. Я уселся на ковёр, придавил углы двумя книгами и сахарницей и начал разговор о войне.

Жена должна была первой узнать, куда и насколько я собираюсь уйти. К тому же безупречный ход в своей голове, будучи озвученным, иногда разваливается с первого слова, а заметить это может только тот, кто не станет поддакивать из вежливости.

Михаил, конечно, решил, что возня затеяна ради него, и, угукая, двинулся к карте по прямой, переваливаясь и держа руки на отлёте. Ходил он второй месяц и каждый раз заново этому радовался.

— Не пускай его на Волгу, — подала голос Ярослава из кресла. — Он её съест.

— Пусть попробует. Она невкусная.

Сына я усадил рядом и выдал ему пустую чайную ложку, чем купил себе минуты три, не больше.

— Показания трёх пленников у меня на руках, — начал я. — Бастионы это проглотят и не поморщатся: люди астраханского государя напали на меня по его собственному приказу. Право отвечать теперь никто у меня не отнимет.

Ярослава подобрала под себя ногу и смотрела не на карту, а на меня.

— Право-то есть, — обронила она. — Только радости в голосе что-то не слышу.

— Радости нет, потому что право и возможность — две разные вещи.

Я провёл пальцем сверху вниз, от нашей излучины до самой дельты, и палец прошёл через полстраны.

— Мне нужен не труп в постели, а город целиком. Труп я могу организовать хоть завтра, прошлая неделя уже показала, как это делается. Чтобы взять Астрахань, туда надо привести армию: полки, обоз, артиллерию и горючее на всю дорогу. Астрахань стоит в дельте, дорога к ней одна — Волга. Между мной и дельтой на этой реке сидит десяток правителей.

— Пропустят за деньги? — она сразу поняла суть препятствия.

— Пропустят торговые баржи. Увидев на своей воде мои суда с пушками и пехотой, любой из них поднимет дружину и будет прав, потому что войско на чужой земле означает ровно одно. Дальше я дерусь с людьми, которые мне ничего не сделали. Астрахань дала мне повод, и годится он против неё одной, больше ни против кого.

— Что если замаскировать солдат, как ты это уже сделал, когда шёл на Минск?..

— Там было проще: солидная часть пути проходила либо мимо союзных земель, либо среди совсем необжитых. Плюс, с собой я брал скромные силы. Здесь, думается, понадобятся более существенные.

Ярослава помолчала, разглядывая карту уже всерьёз. Спрашивала она редко и всегда по делу, за что я её, помимо прочего, и любил.

— Идти сушей?..

— Тысяча километров по трактам, распутица дважды в год, а ближайшая железная ветка лежит у меня же под боком, между Угрюмом и Муромом, и никуда южнее не идёт. Я уже об этом думал. Цена войны, как и её продолжительность, повышается кратно.

— По льду, — сказала она и села в кресле прямее. — Река встанет в декабре. По льду санным обозам не нужны ни пристани, ни фарватер, и от Нижнего до дельты можно пройти одним броском, пока никто не успел собраться.

Мысль была на первый взгляд логичная, но не учитывала банальный факт, которой княжне, никогда не бывавшей в южных широтах, знать было неоткуда.

— Волга встанет не вся, — сказал я. — У вас под Ярославлем по ней зимой катаются на коньках, а ниже Царицына лёд каждый год разный, и в самой дельте его иной раз не бывает вовсе. Значит, обоз дойдёт до середины пути и упрётся в открытую воду там, где у меня ни пристаней, ни своих людей. Дальше хуже: даже на льду есть границы. Берег чей был, того и остался, а лёд к нему приложен, и всякий, кто выйдет мне навстречу, будет так же прав, как летом. Прибавь, что зимой под ногами нет ни травинки и весь фураж придётся везти с собой. И главное: ждать до ледостава, значит подарить Вадбольскому полгода, а мерзавец потратит эти месяцы с толком, я его знаю.

— Криоманты, — не отступила Ярослава. — Посади десяток во главе обоза, и пусть намораживают дорогу перед колонной.

— Считал и это. Эссенции уйдёт больше, чем стоит вся кампания, а к дельте я привезу не магов, а выжатых досуха развалин, от которых в бою не будет никакого проку.

— Жаль, — отозвалась она. — В холода у меня всё выходит лучше.

Ложка со звоном улетела под кресло. Михаил проводил её взглядом, признал потерю невосполнимой и полез на карту сам, всей своей персоной, целясь коленом в Саратов.

— Молодец, — сказал я, снимая его с реки. — Ты сейчас сделал то, чего мне нельзя.

Ярослава фыркнула.

— И как ты собираешься это обойти?

— Никак. Обходят препятствие, а тут не препятствие, а правило. Правило я трогать не стану. Я просто сделаю так, чтобы оно ко мне не относилось.

Вернув сына на ковёр, я прижал ладонью загнувшийся угол.

— К тому дню, когда я двинусь вниз, эти земли не должны быть чужими. Ни одной чужой границы между моим берегом и дельтой. Сплошной коридор.

— Хочешь перекупить их?

— Такое не продаётся. У кого в городе порядок, тот под чужую руку не пойдёт ни за какие деньги, а кто в беде, тот пойдёт и даром, только беда по заказу не приходит, и ждать её мне некогда. Воевать мне нельзя. Значит, воевать будут за меня.

Она подняла бровь.

— Союзник, — объяснил я, — но не Бастион. Он суверенный государь и волен драться с кем ему угодно, а мне запрещено только начинать самому. Земли, которые возьмёт союзник, станут его землями, а он будет моим с потрохами: по его берегу мои полки пойдут по приглашению хозяина. По бумагам я не завоевал ничего.

— Красиво, — оценила Ярослава без всякого восхищения. — И держится на чужих людях.

— На чужой выгоде. Это надёжнее людей.

— Пока выгода не переменится, — не удержалась от шпильки жена.

Слабое место она нашла верно.

— Она и переменится, — согласился я. — Поэтому платить я буду чужой землёй. Своей не отдам ни пяди: она уже поделена и ушла в дело, а впереди чужой земли сколько угодно, и мне она пока не принадлежит, то есть не стоит ровным счётом ничего. Союзник возьмёт город, которого сам бы не взял и за десять лет. Город станет его, и должником с этого дня будет он, а не я.

— А когда возьмёт и решит, что дальше справится сам?

— На этот случай есть вторая половина. До первой победы я сделаю так, чтобы без меня он терял больше, чем мог приобрести самостоятельно. Он про это будет знать, и напрямую угрожать ему не потребуется. Довольно просто быть чертовски полезным: помощью с взаимодействием с Баку, проход по моей воде без пошлины, мой голос в Переславской Палате против его недруга. Пока он мне нужен, всё это у него есть.

Ярослава подумала и кивнула, приняв ответ целиком.

— Кто первый?

— Не скажу.

Она посмотрела на меня без обиды, скорее с интересом.

— Не из недоверия, — добавил я. — Порядок ходов поменяется трижды, прежде чем я сделаю первый. Пока он есть только у меня в голове и может поменяться. Замысел я тебе изложил целиком, ходы придут своим чередом.

Михаил добрался до сахарницы, снял её обеими руками и торжественно поставил на середину Каспийского моря. Угол карты немедленно свернулся в трубку.

— Он с тобой не согласен, — заметила Ярослава.

— Он голосует за перерыв.

Сахарницу я вернул на угол, карту раскатал заново и придавил её тяжёлым подсвечником, который сыну было не поднять.

— Теперь самое важное, — сказал я, — и оно не про войну. Дорога вниз идёт по нефтяным землям. Коробковское под Котовом, Жирновское, Арчединское — всё разведано, всё посчитано, всё чужое. Пока… И пока они чужие, я плачу за каждую бочку трижды: продавцу, перевозчику и тому, кто держит ворота в дельте.

— А когда перестанут быть чужими?

— Тогда у меня появляется своя сырая нефть. Толку от неё, впрочем, немного: перегонять её негде, своих установок нет и в ближайшем будущем не предвидится. Что там, я одних инженеров-химиков по всему свету собираю поштучно. Установки есть в Баку. Дорога в Баку идёт по той же самой реке.

Я поймал себя на том, что говорю быстрее обычного, и сбавил темп. В конце прошлого года я записал пять способов справиться с топливным голодом. Последним шла собственная добыча: налаживать её надо было с нуля, и упиралась она в годы усилий. Коридор до Астрахани закрывает этот пункт сам, не спрашивая меня: одним и тем же способом я получаю и месторождения, и путь к перегонным установкам.

Михаил в этот момент обнаружил цепочку от часов у меня на поясе и повис на ней всем весом. Требования были справедливые. Пришлось прерваться, отцепить часы и отдать их новому владельцу, а Ярослава, не сводя глаз с карты, перехватила добытчика за подол рубашки.

— Во что это встанет?

— Значительные деньги и целое лето. Бюджет на кампанию считает Германн, и лучше их потратить сейчас, потому что альтернатива выйдет дороже. Лето короче, чем кажется. Всё, что не решится до ледостава, простоит до весны: зимой я войско не двину ни по реке, ни по трактам. Значит, каждый, кто успел ко мне присоединиться, зимует один, без моей армии и на виду у соседей.

— Одно лето… — меланхолично повторила она. — Осенью ему будет полтора года. Постарайся успеть.

Упрёка в этом не было. Она назвала срок, на который я не мог повлиять, и потому я промолчал.

— Кто останется за тебя?

Вопрос был единственно правильный, и ответ на него я держал наготове.

— Есть на кого оставить. Разрядный и Военный Приказы знают поимённо двести с лишним воевод, а также знают, кто из них чего стоит. Вертикаль выстроена во всех девяти землях. Стрелецкие дозоры расписаны по маршрутам, склады пересчитаны, неприкосновенные запасы разложены по узловым городам. Я три года строил машину, которая работает без хозяина, и другого случая проверить, работает ли она, у меня не будет.

Проверок, впрочем, уже было. Две. Пока я брал Минск, старая знать на новых землях тихо топила указы, и Ярослава вылавливала виновных одного за другим; пока меня считали мёртвым за океаном, суздальский помещик Шубин открыто собирал соседей и объяснял им, что новая власть кончилась. Оба раза машина устояла хоть и не без шероховатостей.

Ярослава молчала дольше, чем требовалось.

— У отца тоже была машина, — сказала она наконец мрачно. — Её звали Павел Шереметьев.

Возразить было нечем, потому что она была права. Машина без хозяина работает ровно до того дня, когда кто-то внутри неё сообразит, что хозяин больше не нужен. Шереметьев годами носил Засекину бумаги на подпись и считал его деньги, и никто в Ярославле не назвал бы его подлецом до того злополучного утра.

— Поэтому наши владения я оставляю не только подчинённым управленцам, — сказал я, — но и человеку, которого нельзя перекупить, — и выразительно посмотрел на неё.

Она поняла сразу и радости не выказала никакой. Она привыкла к другому: командовать в поле, отдавать приказы и видеть перед собой людей, которые их исполняют.

— Управлять будет Приказы, — добавил я. — От тебя нужно другое: чтобы всякий в Приказах помнил, кому они служат.

— Уж поверь, не забудут, — злорадно хмыкнула Ярослава.

Больше она не сказала ничего. Она никогда не обещала того, чего не собиралась делать, и никогда не торговалась, если уже дала слово.

— Тебе это нравится, — с намёком на улыбку сказала она через минуту.

Это не был вопрос. Ни осуждения, ни удивления в голосе тоже не прозвучало.

— Нравится, — легко согласился я.

Тысячу лет назад я знал одно ремесло: собрать умелых воинов в одном месте и привести их туда, где придётся драться. Ничего другого я не умел, и уметь не требовалось. Это потом уже пришлось учиться управлять княжеством, царством, империей…

После Детройта прошёл год, и выдался он в целом мирным: строительство железной дороги, реформы, мелкая заварушка в Белгороде, и я даже понемногу научился радоваться растущим показателям в сводках. Дело нужное, взялся я за него сам и бросать не собираюсь. Только сегодня, стоя на четвереньках над картой, я поймал себя на том, что дышу иначе, чем всю прошлую осень. Впереди была война, и ничего лучше со мной за всё это время не случалось.

— Оно и видно, — отозвалась Ярослава. — Полгода ходил, будто в трусы горчицу насыпали. А сегодня ожил.

— Заметно?

— С другого конца комнаты.

Она помолчала и добавила с притворной жалостью к себе:

— Мне бы тоже хотелось на юг. В руке меч, в другой жезл. Заклинания ревут повсюду, враги разлетаются. Красота… Только север кто-то должен удержать, и это буду я.

Разговор на этом кончился, потому что Михаил, отпущенный на две минуты, обошёл подсвечник с фланга. Карту он взял снизу, за самый край, и потянул на себя обеими руками, всерьёз и с полной отдачей. Волга поехала складками, Жигули сложились гармошкой, дельта уползла под кресло, а сверху на всё это опрокинулась сахарница.

Я захохотал. Ярослава кинулась спасать карту, Михаил, испугавшись собственного успеха, сел на пол и вцепился в мою штанину, и следующие полчаса в доме великого князя Угрюмского обсуждали исключительно вопрос, кто будет подметать сахар.

— Ты спать сегодня собираешься? — спросила Ярослава, выгребая белый песок из ворса.

— Нет.

— Тогда велю принести чай, — она поднялась и забрала у сына часы, пока тот не пустил их в дело. — И карту в другой раз стели на столе, как взрослый человек.

Лето начиналось хорошо.

Двадцать четвёртого июня я поднялся над Волгой на вертолёте. Полулегальный бакинский керосин поступал исправно, машина под нами работала на полных оборотах, и в ноябре я о таком только мечтал. Скальд, наотрез отказавшийся лететь внутри, обогнал нас над Окой и до самой Самарской Луки держался чуть выше и правее, изредка сообщая, что некоторые предпочитают керосин только потому, что им судьба не подарила такие прекрасные крылья, и что они ему, между прочим, достались ему даром.

Летели мы низко. Под нами тянулась река, светлая от полуденного солнца, и на ней всё было при деле: у Нижнего Новгорода под погрузкой стояли четыре состава барж, между Казанью и Тетюшами шёл вверх лесной караван, у правого берега теплоход выгребал против течения, пятная воду дымом. Всё как всегда, всё живо, и я успел настроиться на эту картину.

Потом начались Жигулёвские горы. Они встали справа зелёной подковой, река ушла в обход, и через несколько минут впереди открылась цель моего визита.

Самару я увидел за двадцать километров.

Река ниже Жигулей была забита баржами. Они стояли на рейде вразброс, носами по течению, без буксиров, без движения, без людей на палубах, и я насчитал больше сорока, прежде чем сбился. У причалов не стояло ничего. Ковш перед элеватором пустовал, а сам он поднимался над берегом громадным белым коробом без единого признака работы: подэлеваторные склады с транспортёрами выгорели весной, и принимать зерно с воды городу было нечем. Ниже по берегу торчала чёрная гребёнка обгорелых свай. Дальше начинались тракты, и вот они меня добили окончательно: в конце июня, в разгар вывоза, на трёх дорогах разом я не увидел ни одного обоза.

Доклады Коршунова не врали. Город умирал, причём крайне стремительно, и разглядеть это можно было за одну минуту, ни разу не снизившись.

Про Ростислава Аничкова я без удовольствия думал всю дорогу. Правитель он был слабый, а если сказать совсем уж откровенно, дерьмовый, и слабость свою честно пытался возместить усердием: порт вооружил в четыре дня, посты расставил, катера вывел. Реку удержать не сумел, и это его погубило.

Конфликт этот начался, впрочем, ещё раньше. Осенью Киндяков предложил ему покровительство, и Аничков ответил отказом. Копию письма мне показывали. Читать её было неловко, как чужой дневник. Гордость сама по себе вещь неплохая, я и сам ею не обижен. Скверно, когда она подаётся вместо реальной силы.

Хуже войны оказалось другое. Коршунов положил мне на стол донесение, из которого следовало, что в конце апреля боярская дума потребовала у своего государя права договариваться с врагом самостоятельно, а к середине мая требовать перестала и просто начала. Пока что шли торги, и весь вопрос был в цене. Дальше напрашивался простой вывод. Сдача города лишь вопрос времени. Второй хозяин сидел выше по реке и платил не серебром, а соляркой. Снимут Аничкова свои непременно, без без шумных дворцовых переворотов, и месяца у него уже не осталось.

Человеку в таком положении можно предлагать что угодно. Он будет счастлив просто сохранить своё.

Сели мы на плац за арсеналом, единственное место в городе, куда вертолёт мог опуститься, не снеся крыш. Встречал меня не князь естественно, а какой-то полковник в мундире с обтёршимися локтями, и всю дорогу до кремля я смотрел по сторонам.

С реки несло тёплой кислятиной. Зерно в баржах прело изнутри, и в жару этот запах ложился на воду и держался над берегом, никуда не уходя. Приторный, тяжёлый, чуть хлебный, он въелся в город так основательно, что горожане его, судя по лицам, уже не замечали.

На перекрёстке у пакгаузов расположились человек тридцать артельщиков: в тени, на пустых поддонах, спиной к стене, с руками между колен. Мешки таскать было некуда, расходиться желания не возникало. Один дремал, откинувшись на стену. Проходя мимо, я поймал три взгляда, и ни в одном не было ни любопытства, ни злости, одна лишь усталая тоска.

Хлебная биржа стояла с забитыми крест-накрест дверями. С приклеенного в апреле объявления о закрытии дожди смыли половину букв, и осталось: «…до восстановления судоходства». Кто-то зачеркнул в нём буквы «од» заменив одной гласной и одной согласной, превратив в слово, милое сердцу каждого жителя Содружества.

Дружинники у ворот кремля держались прямо и глядели мимо меня. Униформа на них была вычищена, а сапоги стоптаны до бумажной тонкости. Жалованья эти люди не видели второй месяц и всё равно стояли на посту, при оружии и в форме. Двух таких я бы взял к себе не думая.

Во дворе, ближе к конюшням, собрались бояре. Восемь человек в хороших костюмах сбились кучкой, головами внутрь круга, и обсуждали что-то вполголоса и с интересом. Меня они разглядывали в открытую, без поклонов, оценивающе, и кто-то из них склонился к соседу, не сводя с меня глаз. К крыльцу, на котором ждал их государь, не подошёл ни один.

Такие сценарии я видел десятками, и всегда за месяц-другой до того, как хозяина выносили из дома вперёд ногами.

Аничков, предупреждённый о моём визите, вышел мне навстречу сам, и этого я, признаться, не ожидал.

Лет ему было под шестьдесят. Высокий, сутулящийся, с седой бородой клинышком и породистым сухим лицом, он носил дорогой летний льняной костюм, ставший ему великоватым в плечах, и держался очень прямо. Не спал он давно: это читалось по векам и по тому, как медленно он поворачивал голову.

— Ваше Высочество.

Поклон он отвесил строго по титулу, ни на палец ниже положенного.

— Род Аничковых не принимал Великих князей четыреста лет. Прошу простить, что встречаю вас в такой обстановке среди разорения.

— Ваша Светлость, — я ответил вежливым полупоклоном, — род Платоновых четыреста лет назад принимал государей, а при моём деде — кредиторов, — ответил я. — Так что разорения при мне можете не стесняться.

Он моргнул и почти улыбнулся

В кабинете, куда меня провели, было прохладно и пусто: письменный стол, два кресла у холодного камина и снятые картины, повёрнутые лицевой стороной к стене. Продавать их пока не начали, но уже подготовили.

Слуга принёс воду и больше ничего.

— Чем обязан? — спросил Ростислав Данилович.

— Тем, что я приехал вас спасать. Не из благотворительности: мне нужен ваш берег, и целым он мне нужнее, чем разорённым.

Он выпрямился ещё сильнее, хотя, казалось, некуда.

— У города временные затруднения, — выговорил он ровно. — Спадёт вода, и бандитским лодкам негде будет прятаться в протоках. Мы это переживём.

— Спадёт, — согласился я. — Только выгонять из них ватаги нечем: катера ваши сожжены, дружина не получает жалованья, а ловить лодки на вёслах пехотой с берега не выходит ни у кого.

Аничков замолчал.

— Ваше положение я знаю не хуже вас и обсуждать его не намерен, — продолжил я. — Обсуждать буду то, чего вы не знаете. Неделю назад двое ваших бояр встречались с Киндяковым. Что именно они там обещали, я вам не скажу, зато скажу, чем это кончается: бумагой о добровольном сложении власти за вашей подписью и вашей могилой месяца через три, потому что живой князь без престола неудобен всем. И хорошо, если только вашей, а не всей вашей семьи.

Он взял стакан, отпил и поставил его на стол очень аккуратно, чтобы не звякнуло. Рука всё-таки дрогнула.

— Имена, — попросил он.

— Нет. Имена вам сейчас без надобности: тронете этих двоих, назавтра поедут другие четверо, и поедут уже открыто. Дыру в лодке пальцем не затыкают.

— Тогда чего вы хотите?

Вот тут я и выложил то, ради чего летел.

— Самара приносит присягу Угрюму и переходит под мою руку. С этого дня всякий, кто выйдет на вашу реку с оружием, выйдет против Великого княжества. У того, кто платит вашим ватагам, три города и дружина, собранная на речную войну. У меня девять земель, тысячи солдат, ратные компании и артиллерия, которую я вожу баржами, а не телегами. Киндяков считать умеет, я проверял. Симбирску с Сызранью и Ставрополем-Волжским мериться со мной нечем, и он это поймёт раньше, чем узнает новости. Ватаги воюют за деньги. Перестанут им платить, они разойдутся за неделю, потому что бесплатно за чужой город никто топором махать не будет.

— Как только я подпишу, он ударит, — сказал собеседник. — До Симбирска двести километров, до вас почти тысяча.

— Не ударит. Воюет он чужими руками, а ватаги на моего вассала не пойдут ни за какие деньги: за прошедшие месяцы они уже выучили, чем кончается трогать то, что принадлежит мне. Да за разбой я спрошу с их нанимателя. Своей дружиной он тоже не двинется: взять город мало, его надо потом удержать против меня, а на это у него нет ни людей, ни денег.

— Боярское дума не пропустит, — прокряхтел он. — За такое меня свергнут, не дожидаясь чужой армии.

— Присягу примете при полной Думе сегодня же. Принимать её и говорить при полном зале буду я сам. Много ли там людей, которые не слышали, чем кончилось во Владимире, Муроме, Костроме и Ярославле?..

Аничков не ответил, а я продолжил:

— Значит, объяснять придётся недолго. Даже самые тугоухие сделают правильные выводы.

Ростислав Данилович помолчал.

— Меня в городе назовут человеком, который продал Самару.

— Назовут, — согласился я. — А через год будут вспоминать не поспешно сказанное слово, а смотреть вокруг, например, на отстроенную пристань. Все города, что ко мне перешли, достались мне разорёнными или в упадке, и ни один таким не остался. Не верите мне — спросите во Владимире. Киндяков в эту войну вложился серьёзно. Возьмёт он пустой город и пустую казну, и поднимать их будет из того, что останется. Мне ваша инфраструктура не станет ярмом даже с учётом моих текущих капитальных затрат. Наоборот, она станет отличной инвестицией: через неё пойдёт мой хлеб и моё топливо.

— Дружина, — сказал он. — Мою дружину распустят?

— Вашу дружину поставят на моё довольствие, и первым же указом ей выплатят всё задержанное жалованье, а после перевооружат и отправят на переподготовку. Как и ваших Стрельцов, к слову. Кто захочет уйти, уйдёт с полным расчётом. Много ли таких найдётся, мне и самому любопытно.

Он открыл рот и закрыл, не найдя, за что зацепиться.

— Река откроется, — сказал он наконец, очень тихо.

— Река откроется. Ещё одно, что вам следует знать. Ваш хлеб пойдёт под моей охраной и будет застрахован на моих условиях. Я найду ему покупателя: желающих у меня хватает, и все они этой весной сидели без зерна. Ваши баржи разгрузятся, ваша биржа откроется, ваша казна снова начнёт получать пошлину с транзита.

— Страховщики уехали, — вставил он с горечью человека, который на этом уже обжёгся. — Обе конторы. Их не вернуть ни за какие деньги.

— Ваших не вернуть. Я приведу своих. Разница между нами не в красноречии, а в том, что за мою бумагу отвечает казна девяти земель, и полис на самарское плечо будет стоить не дороже, чем на муромское.

Дальше он слушал, не перебивая, и по лицу его я видел, что он верит каждому слову. Оттого и молчал.

— Какова, Ваше Высочество, цена обещаний всех этих? — с тяжёлым вздохом спросил он наконец.

— Цена жёсткая, и смягчать я её не буду. Титул князя Самарского остаётся за вами и переходит по наследству в вашем роду. Дворец, содержание, место на приёмах, герб на воротах — всё ваше. Править городом будет мой ландграф, и распоряжаться он будет всем: казной, дружиной, портом, судом. Человека я подберу вам грамотного, который будет радеть за эту землю, как за родную.

— Значит, я останусь номинальным князем…

— Да.

Я не стал ни украшать, ни смягчать. Он был взрослым человеком и заслуживал того, чтобы с ним говорили прямо.

— Роду вашему я обещаю покой и достаток, — добавил я. — И одно условие сверх того: никакой политики. Ни переписки с соседями, ни партии в Думе, ни ходатаев в Переславле. Начнёте, потеряете и вывеску.

— Совет при ландграфе, — попробовал он. — Хотя бы совещательный голос. Я знаю этот город сорок лет, а ваш человек не будет знать в нём никого.

Просьба была разумная и необременительная.

— Хорошо. Ландграф обязан будет вас выслушивать, и выслушает: город он освоит за три месяца, но ваш опыт и знание местных реалий это не заменит. Решать он станет сам, и спорить с его решением вы не будете ни в совете, ни вне его. Ваша работа теперь другая: жить долго и проводить время с внуками.

Собеседник кивнул. Он понимал не хуже меня, что голос без решения весит ровно столько же, сколько герб на воротах. Мне это не стоило ничего, а ему давало причину не считать себя обобранным дочиста, и за такую цену чужое согласие я готов покупать хоть каждый день.

Ростислав Данилович поднялся и отошёл к окну. Стоял он там долго, минуты две, и я его не торопил. Разговор восьмерых бояр был слышен даже отсюда, а из окна второго этажа Аничков наверняка видел и самих заговорщиков.

Рассуждал он трезво, и я примерно знал, что у него выходит. По одному раскладу он через месяц максимум лишался всего разом, вместе с родом, и об этом мы уже поговорили. По другому — он лишался власти, и только её. Разница между двумя итогами помещалась в одну подпись, и никакая гордость такой арифметики не переспорит.

Он повернулся, и я приготовился услышать вопрос про гарантии, про то, будет ли клятва взаимной, про размер содержания. Ошибся.

— Зерно, — сказал князь Самарский. — Сорок три баржи. Сколько из них ещё можно спасти?

Я встал и подошёл к письменному столу, где лежала его собственная речная карта, единственная вещь в кабинете, которую тут явно трогали каждый день. Аничков шагнул следом.

— В половине из них зерно уже сопрело снизу, — начал я. — Верхний в сухих трюмах цел. Буксиры я приведу свои, четыре штуки, они будут здесь к концу недели. Первым делом уводим те, что стоят с апреля: там зерно годится только на корм скоту и уйдёт за треть цены. Остальное вывезем и продадим под производство хлеба. Всего спасём двадцать восемь барж, может, тридцать, прочие — чистый убыток. Больше не обещаю.

Он провёл пальцем по карте, от ковша вниз, к тому месту ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и где в апреле погиб его последний караван. Потом беззвучно зашевелил губами, пересчитывая.

— Тридцать, — сказал Аничков. — Тридцать барж — это живые деньги, каких в казне нет с апреля. Этого хватит, чтобы дожить до нового урожая.

— До нового урожая доживёт город. Вы — только если подпишете.

Он закрыл глаза. Открыл.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Ни торга, ни жалоб, ни попытки выпросить хоть что-нибудь напоследок. Сел, придвинул чернильницу и спросил, в каком порядке составляют такие бумаги, потому что в его роду их не писали ни разу. Я объяснил. Он записывал за мной, как студент, и один раз переспросил про формулу наследования титула.

Присягу назначили на вечер при полной Думе, чтобы те восьмеро во дворе услышали её собственными ушами и им не пришлось узнавать новость от посыльного. Депешу в Симбирск я велел отправить тем же вечером,.

Выходя, я оглянулся на человека, который писал за столом ровным почерком, изредка поправляя очки. Спасал я не его. Через месяц на этом месте сидел бы человек из Симбирска, и всё, что мне от него понадобится, решалось бы уже не в Самаре. А на того князя у меня свои планы…

Первая костяшка домино упала не от удара, а от короткого нажатия пальцем.

Оставалось подтолкнуть следующую.

Депешу привезли в половине девятого утра, и Максимилиан Платонович узнал печать с коронованным вороном, прежде чем прочёл имя отправителя. Мокшанов шагнул принять бумагу, однако князь отвёл его руку и вскрыл пакет сам.

Внутри лежал один лист.

«Настоящим уведомляю, что двадцать четвёртого июня сего года город Самара со всеми принадлежащими ему землями, водами и подданными принёс присягу Великому княжеству Угрюмскому и принят под мою руку. С означенного числа всякое вооружённое посягательство на самарские земли, воды и подданных будет рассматриваться как посягательство на Великое княжество».

Ниже стояли ФИО, титул и подпись.

Ни строки объяснения, ни полслова о прежних уговорах, ни следа неловкости у того, кто это писал.

Дата была вчерашняя, и в ней заключалось самое неприятное. Чтобы поспеть к утру, письмо составили прямо в Самаре и отправили фельдъегеря немедленно, не дожидаясь когда новость доползёт сюда сама. Значит, о симбирском князе подумали отдельно и заранее, отвели ему в чужом расчёте особое место и выслали бумагу так, чтобы она пришла первой. Уведомление было не любезностью соседа, а частью некой игры. Угрозой в мягкой обёртке…

Максимилиан Платонович постоял, разгладил лист ладонью и отошёл к окну. За окном лежал Симбирск, столица владений человека, у которого до вчерашнего вечера всё складывалось… удачно, и это было горше всего.

За этой бумагой стояли четыре месяца работы. Зима ушла на наём и уговоры, а с апреля, едва река очистилась ото льда, лодки Бирюка не выпускали с самарского рейда ни одной гружёной баржи, и город встал разом с двух концов: заволжские ссыпщики, услыхав про перекрытую реку, попридержали хлеб и до самарских весов не довезли ни воза.

Речным ватагам платили драгоценным топливом, выкроенным из собственных запасов. Каждый месяц этой войны стоил ему сверх того страховой надбавки на собственные грузы: страховщики подняли ставку по всей средней Волге, не разбирая, чьё судно идёт. Платил он её без ропота, потому что с июля брать эту надбавку стало бы не за что.

В апреле Аничков попробовал вывозить хлеб телегами в обход Луки и через восемь дней бросил: тракты после зимы не просохли, подводы садились по ступицу, обозы грабили, а тонна по земле выходила вчетверо дороже против реки. С того дня он не вывез ничего. Сорок с лишним барж, гружённых ещё до перекрытия реки, третий месяц стояли на самарском рейде: зерно в закрытых трюмах грелось и прело, и каждая неделя стоянки уничтожала часть груза, постепенно обесценивая его. На это и рассчитывал Киндяков, пытаясь экономически задушить оппонента.

В сызранском затоне тем временем стояли наготове буксиры, каких у Аничкова уже не осталось, и увести этот хлеб в первый же день значило показать городу, что при новом хозяине река открылась, а город возрождается. Ждали своего часа приказчики: в первую же неделю им предстояло восстановить работу порта, заново запустить биржу и таможню. Била копытом дружина, готовая войти без единого выстрела в сданный без боя город, когда к июлю Аничкова окончательно прижмут собственные бояре. У его помощника Мокшанова в чёрной книжице каждая трата стояла отдельной строкой, и князь, собственноручно подводивший итог, помнил его до последней тысячи.

Всё это за одну ночь потеряло смысл.

Самара легла под Угрюм. Наум Бирюк узнает об этом раньше всех: его лодки прячутся вокруг города. Объяснять ему ничего не придётся, тот наверняка уже в курсе. Значит, лодки уйдут с реки, зерно с самарского рейда вывезут чужие буксиры, казна Аничкова снова наполнится, а боярам при живых деньгах незачем отрекаться от своего господина. Все расходы обернулись чистым убытком, и взыскивать его было не с кого…

— Позволите распорядиться? — тихо спросил Мокшанов от двери.

— О чём?

— О… работниках господина Бирюка. Платёж за июль на этой неделе.

Одиннадцатый год Игнатий не называл ни одну вещь её именем, если у неё находилось имя поприличнее: речные душегубы ходили у него в работниках, поджог значился происшествием, а взятка проходила дорожными издержками. В чёрной книжице всё это выглядело так пристойно, что не стыдно было бы предъявить её и в Переславле.

— Не платить.

Управляющий княжескими делами записал это и больше ничего не сказал.

Обида вспыхнула особенно ярко позже, когда Максимилиан Платонович до конца осознал размер убытков.

Не так уж давно он поднялся на борт чужого судна без охраны. Всех он оставил на своём теплоходе, прекрасно понимая, что о трагической судьбе князя Юсупова в Содружестве говорят до сих пор. Смысл поступка читался без переводчика: я разговариваю с тобой как равный, и мне хватает духа подтвердить это делом. В ответ он услышал: «Угрюм не смотрит на среднюю Волгу…». После этого прозвучало что-то ещё, но вторую половину он слушал уже вполуха: в голове щёлкали счёты. Пусть у Угрюма голова болит, кто там жжёт его баржи; средняя Волга оставалась за ним, и это было главное.

Киндяков тогда вернулся на свою палубу почти счастливым. Река была поделена. Внизу оставалась Астрахань со своими бедами, наверху Великий князь со своими, а между ними лежала золотая середина, и она вся была его. Ну почти… К июлю он забрал бы Самару, за ней Хвалынск с Вольском, а через год, самое большее через два, объявил бы себя новым Великим князем, ни у кого не спрашивая позволения, потому что оспорить это было бы уже некому.

Теперь выходило, что стола, за которым он видел себя вторым игроком, не существовало вовсе.

Именно это жгло сильнее убытка. У него отняли город, да, но главное, с ним даже не сочли нужным поговорить: прислали вежливое уведомление, доставленное за одну ночь, и на том закрыли дело.

Мокшанов дождался, пока господин обернётся, и предложил единственное, что тут вообще можно было предложить:

— Прикажете написать в Угрюм? Я подготовлю за час.

— И что мы напишем? — горько хмыкнул Максимилиан Платонович.

— Что Симбирск полагает достигнутые ранее договорённости нарушенными и просит разъяснений.

— Великий князь прочтёт это между делом и забудет к обеду, — князь отмахнулся. — Письмо можно не заметить, Игнатий Саввич. Посланца можно отправить обратно ни с чем, и это ещё будет вежливо.

— Тогда кого послать?

— Никого. Поеду сам.

Сказал он это спокойно и услышал в собственном голосе то, чего сам от себя не ждал: он не сомневался.

Второй раз за свою жизнь ему предстояло первым сделать шаг к человеку, которого он имел все основания опасаться и ненавидеть. В прошлый раз он перешёл на его борт. Теперь оставалось войти в его дом. Оба раза князь поступал так, потому что прекрасно видел, до чего доводит вражда с молодым и дерзким правителем Угрюма. Тот сметал все препятствия на своём пути, а репутация его всё сильнее разлеталась по миру. Она же останавливала многих из тех, кто и рад был бы осадить наглого выскочку. Словно бы предупреждала, что конфликтовать с ним вредно для здоровья. О тех, кто всё-таки пробовал, в Содружестве говорили тише и в прошедшем времени.

Смириться он всё равно не мог: стоит человеку однажды проглотить такое унижение, и впредь его уже и не спрашивают, а довольно скоро он сам к этому привыкает.

— Подготовь моё личное судно и машину в Нижнем, — распорядился он.

Помощник записал и это.

Гость приехал на третий день после моего возвращения из Самары, причём приехал, как я и рассчитывал, сам. Если бы этого не произошло, пришлось бы назначать встречу на нейтральной территории.

Из окна кабинета двор просматривался весь, от ворот до крыльца, и услышав о госте от Саввы, я не поленился встать и посмотреть, как ступает князь. Оставив машину и охрану у ворот поместья, он двинулся через двор пешком, и на полшага позади держался единственный спутник, лысый человек с плоской чёрной книжицей под мышкой. Шёл он ровно и неспешно, глядя прямо перед собой, и на окна ни разу не взглянул.

«Худой какой, — сообщил Скальд с карниза. — Ты его хоть накорми, а то ещё переломится посреди беседы, и виноват будешь ты».

Он сушёный, а не голодный. Такие живут до девяноста и простывают на чужих похоронах.

«Вот и я о том же. Орешков бы ему. И мне».

Тебе-то за что?

«За моральную поддержку», — с достоинством ответил ворон и умолк, потому что орешки следовало выторговывать после, а не до.

Про Киндякова я думал без раздражения. Хитроумен, жаден до чужого, терпелив и въедлив, а это качество среди князей Содружества встречается реже прочих трёх качеств вместе взятых. Обычно, те скидывают управление собственными землями на армию холуёв, которые с чувством обворовывают казну. Наём речных ватаг он признал прямо и без торга: спорить с очевидным — тратить время двух занятых людей. Всё это я запомнил прежде всего на последней встрече.

Из двух волжских князей, попавших этой весной в мою орбиту, полезнее был он. Аничков вызывал лёгкое раздражение и сочувствие, только сочувствие не построит мне открытый коридор до самой Астрахани. За Киндяковым стояли немалые ресурсы и достаточно изощрённый план. Самару я отнимал у него не ради спасения Аничкова. Новый город в коллекции моих владений сама по себе награда, но важнее было, чтобы человек, у которого этот город увели из-под носа, приехал разговаривать.

По лестнице он поднялся не запыхавшись и вежливо кивнул.

— Прохор Игнатьевич.

— Максимилиан Платонович. Садитесь.

Спутника он оставил в приёмной и в кабинет вошёл один. Сел вполоборота, небрежно, и не стал ни оглядывать комнату, ни хвалить дом. От вина отказался, от чая тоже.

Одет он был дорого и стильно: тёмно-синий двубортный пиджак, светлая рубашка без галстука, коричневые броги на тонкой подошве. Их придумали когда-то для фермеров и охотников, вынужденных перемещаться по болоту: отверстия в обуви отводили воду от стопы, обеспечивая быстрое её проветривание, а носят их теперь в кабинетах. Вот так практичная вещь превращается в пустой символ, утратив свою реальную функцию.

Стоял июнь, в кабинете было тепло, и за весь разговор он не расстегнул ни одной пуговицы. Сперва я приписал это дисциплине, а потом разглядел на лацкане значок размером с ноготь с родовым гербом и понял, что ошибся. Щит на нём был разделён надвое: сверху по зелёному полю золотая звезда, снизу по красному серебряное стропило, и всё это покрыто эмалью. Единственная родовая вещь на всём его наряде, и та оказалась не знаком, а полезным артефактом. Тот был работы недешёвой: от серебра тянуло ровным холодком, тихо и без перебоев, как из хорошего погреба. Дисциплина князя была ни при чём, ему просто не было жарко.

Тысячу лет назад родовой герб на груди носили затем, чтобы свои знали, за кем идти, а чужие знали, с кого спрашивать. Этот носил свой затем, чтобы не потеть в июне. Непрошеную улыбку я подавил с трудом.

— Я приехал не ссориться, — начал он, — и не требовать: я не в том положении.

— Внимательно вас слушаю.

— Допустим, я неверно понял то, что вы сказали мне прежде, — говорил он без нажима, оставляя себе путь для отступления в каждой фразе. — Допустим, ваши слова про среднюю Волгу означали не то, что я услышал. Я человек немолодой, слух подводит. Скажите мне прямо, Прохор Игнатьевич: они означали что-нибудь вообще?

— Означали.

— Тогда объясните, что именно, потому что за эти четыре месяца я вложил в самарское дело столько, что теперь смотрю на свой бюджет и не понимаю, кому предъявить счёт, — сказал он и помолчал. — Вам предъявлять я его не стану, — поторопился уточнить он. — Просто хочу знать, обманули меня или я сам себя обманул. Тридцать лет я живу тем, что верно читаю людей, и если я ошибся в вас, это обойдётся мне дороже всех затраченных в приобретение нового княжества средств.

Ни разу он не сказал «вы нарушили слово», ни разу не повысил голоса и при этом в несколько фраз уложил всё, с чем пришёл: свои убытки, свою ошибку и прямой вопрос, на который нельзя ответить обтекаемо, не потеряв лица.

Держался он превосходно. Обиженный и глупый человек на его месте потребовал бы объяснений, и я бы отказал, потому что отвечать на требование, значит признать за ним право требовать, а он не в том положении. После такого союзника из него уже не выйдет. Вместо этого он спросил, и на вопрос я ответил.

— Вы сами себя обманули, — отозвался я. — На реке я сказал вот что: «Угрюм не смотрит на среднюю Волгу, пока не найдёт того, кто это затеял». Вы услышали «не смотрит». Я сказал «пока». Тех, кто жёг мои баржи, я нашёл, и того, кто их послал знаю. Теперь пришла пора посмотреть на среднюю Волгу.

Он не переспросил и не возразил.

— И услышали вы не то, что было сказано, по одной причине, — продолжил я. — Вы мелко мыслите, Максимилиан Платонович.

Оскорбляться он не спешил, только приподнял вопросительно брови, и это тоже говорило в его пользу.

— Посчитайте вместе со мной. Чем живёт Самара? Заволжским зерном. Его везут к ней обозами, на её весах взвешивают, на её бирже торгуют и с её причалов грузят на баржи. Своё у неё только получаемая пошлина да причал. А теперь скажите, чьи пристани стоят на всём колене выше неё.

— Мои, — выговорил он не сразу.

— Ваши. Ставрополь-Волжский и Симбирск. Всё, что уходит с самарских причалов, дальше идёт мимо ваших, и везут это чаще всего ваши же баржи. Значит, три месяца вы жгли деньги и клали людей ради перевалочного пункта, который и так стоял посреди вашего же хозяйства. Взяли бы вы Самару, и к вашим пристаням прибавилась бы ещё одна. Дорогая, но всё-таки пристань.

— Элеватор на тридцать тысяч тонн, — сухо поправил он.

— Который до осени всё равно не примет зерна, потому что подъездные склады с транспортёрами выгорели весной дотла. Вы это знаете лучше меня, жгли их ваши же наёмники.

Возражений не последовало. Он молча считал следом за мной, и с каждой цифрой лицо у него становилось всё мрачнее.

— Приз в другом месте, — обронил я.

— Где же?

— Там, где сходятся две реки.

Вот теперь он подобрался, как гончая учуявшая запах добычи.

— Вы про Казань, — выговорил он.

— Про неё самую.

— Мамлеев пропал неделю назад, и до сих пор о нём ни слуху ни духу. Престол делят его родня и местные дворяне: у одних кровь и право на трон, у других деньги и голоса в Боярской думе, и ни у кого нет столько, чтобы прочие признали его главным. Сами они между собой не разберутся. Кончится это тем, что престол возьмут силой, и вопрос только в том, кто именно.

— Я туда не смотрю, — сказал он. — Казань мне не по зубам. Пока.

— А вы примерьтесь. Волга и Кама сходятся у Казани в один узел, и через него идут оба потока: всё, что спускается с Камы, и всё, что идёт по Волге. Кто держит город, берёт пошлину дважды и задаёт стоимость логистики для всей верхней реки. Три ваших города вместе столько не стоят, даже если прибавить к ним Самару.

— Допустим, — подытожил он и подался вперёд. — Это всё?

— Нет. Гильдия Артефакторов. Там её главный штаб, там архивы, там мастерские.

О новом правителе Боярин Влас Кондратьевич Ознобишин узнал в начале июля, после того, как князь Аничков присягнул Великому князю Платонову, причём не от самого государя, друзей или Боярской думы, а от собственного приказчика, прибежавшего с пристани после полудня. С двух барж, приведённых буксирами к казённому причалу, на берег сходили солдаты в незнакомой форме, а следом свели десяток лошадей и выкатили полевую кухню. Никто из восьми родов, державших в Самаре хлебные конторы и землю по левому берегу, об этом заранее не знал. В конце июня вышло так же. Их созвали в Думу, объявили о переходе Самары под руку Угрюму и позволили стать свидетелями эпохального события. Раз князь не спросил их тогда, спрашивать теперь было тем более незачем.

За расчёты Ознобишин сел в тот же вечер: от результата зависело, как себя вести. Приезжих оказалось столько, сколько нужно, чтобы город не спорил: рота в двести солдат, занявшая пустые пакгаузы у зернового ковша, дюжина гвардейцев Великого князя при самом ландграфе, двое боевых магов и с ними ещё один, тихий, которого угрюмские звали артефактором. Считал он их по головам и привычно, как мешки на весах, закладывал поправку на усушку, только к солдатам усушка не применяется. Самарская дружина тоже насчитывала пять сотен человек, только жалованья им не платили второй месяц. Сравнивать силы было незачем: голодные вояки за спасибо в бой не пойдут, а против роты с магами их не выставишь и подавно. Нет, конечно, можно собраться вместе с остальными дворянами в Боярское ополчение, но это ж рисковать своей шкурой…

Влас Кондратьевич за небольшую мзду поручил паре корреспондентов навести справки о новом ландграфе и через два дня получил ответ. Новым ландграфом оказался некий Никита Васильевич Савельев — щуплый мужчина лет тридцати, с внимательными глазами. Дворянство у него было служилое, а не потомственное, ненаследуемое, полученное из рук Платонова полгода назад. Служил он у Великого князя по торговой части и открывал для него конторы в чужих княжествах: через них выкупали должников, нанимали мастеровых и устраивали переселенцев. Таких контор от Нижнего до Тулы набралось с десяток. Ещё раньше он был обыкновенным купцом средней руки, разорился после пожара на рынке, и из долгов его вытащили за чужой счёт.

Все неравнодушные сошлись у графа Шихобалова. Его дом стоял выше прочих, и из окон была видна вся постепенно оживающая гавань. Полученную справку прочитали вслух дважды, будто от того текст её мог измениться.

— Приказчик, — сказал хозяин дома и отложил лист. — Влас Кондратьевич, ты пойми, что это значит. Хотели бы нас согнуть в бараний рог, прислали бы военного с именем, а раз прислали торгового человека, значит, пришли за деньгами.

— В Симбирске нам за то же самое сулили подтверждение новых вольностей отдельной грамотой, — горестно отозвался Аристов от окна. — Я эту грамоту в руках держал.

— Держал, да что толку: без печати бумага, — Шихобалов усмехнулся. — Симбирск теперь далеко, а нам прислали лавочника, и это, господа, не худшее из того, что могло достаться. С лавочником хотя бы можно сторговаться.

Сложив справку вчетверо и убрав её в ящик стола, хозяин дома кивнул Аристову на графин, и Влас Кондратьевич тоже промолчал, хотя уверенности остальных не разделял. Наливка была прошлогодняя, вишнёвая, и за весь вечер бояре сошлись только на том, что она удалась.

Влас Кондратьевич не обманывался насчёт того, за что они держатся. Речь шла не о старшинстве в Думе и не о том, кому первым кланяются на пристани. В угрюмских землях с января начал действовать указ, и порядок был прост: приходила комиссия, мерила землю и отдавала мужику вольную. Тот после этого переставал быть боярским холопом, и вместе с ним уходила земля, потому что кормила она лишь до тех пор, пока её кто-то пахал на господина. Доход всех восьми родов держался на этом и больше ни на чём, а знатный род без дохода перестаёт быть таковым за одно поколение. Киндякову нужны были причалы, весы и хлеб, ему не было никакого дела до чужих крепостных, и потому с Симбирском половина Думы и торговалась азартно весь июнь, а теперь об этом вслух не вспоминали. Надо было соглашаться сразу…

Сопротивление сложилось быстро и приняло привычную форму. Написали три челобитные: о сохранении прежнего порядка землевладения, о подтверждении вольностей, дарованных давним предком нынешнего князя, и о том, что князь присягал за себя и за город, но не за боярские вотчины, а стало быть, земельные дела следует решать особо. Грамоту о вольностях достали из ларца, смахнули с неё пыль, а к челобитным приложили копию, заверенную городским стряпчим.

Савельев принял все три бумаги, прочитал при боярах, поблагодарил за обстоятельность и на следующее утро прислал ответ. В нём он поблагодарил всех за активную общественную позицию и неравнодушие к делам державы, однако сообщил, что указ начнёт действовать в самарских землях с первого сентября. Комиссии выедут из Угрюма в августе, в помощь им выделят группу землемеров. Помещикам полагалась казённая компенсация по оценке Земельного приказа. Вольности в этой бумаге не упоминались вовсе, а для введения указа согласия Думы не требовалось.

Обжаловать дозволялось одно: казённую оценку земли. Порядок такого обжалования прилагался отдельным листом. Влас Кондратьевич отметил про себя, что спорить им разрешили ровно о том, что занимало их меньше всего. Ландграф по факту ни в чём не отказывал и не обещал. Он лишь исполнял, а решение принимал гораздо выше него.

Заодно выяснилось, что сотрудник Казённого приказа, приехавший вместе с ландграфом, погасил долг по жалованью всей самарской дружине.

Через несколько дней выяснилось, что всё это время Савельев разбирался не с боярскими правами, а с тем, откуда каждый род получал деньги.

Весовая контора принадлежала городу, но управлял ею Шихобалов и взимал плату с каждой подводы и каждого грузовика с зерном, привезённым на продажу. Право управлять конторой полагалось передавать по итогам торгов, однако договор, заключённый ещё при покойном деде Аничкова, десятками лет продлевали, ни разу их не проведя. Савельев признал последнее продление незаконным, расторг договор и назначил открытые конкурсные торги на осень.

Три зерновых склада Аристова оказались самовольными постройками на городской земле. Ни права собственности на участок, ни договора аренды у рода не было, и около ста лет он пользовался землёй бесплатно. Савельев вернул участок городу, а на склады и хранившееся в них зерно наложил арест до решения Земельного приказа.

Ознобишины с дедовых времён держали паромную переправу через Волгу, брали плату за перевоз и считали это право наследственным. Подтверждала его лишь недатированная выписка без подписи и печати; самой жалованной грамоты в городских книгах не оказалось. Савельев отменил привилегию и передал переправу городу.

Ландграф действовал не наугад: ещё до приезда он знал, какие городские доходы оказались в руках бояр, а за первую неделю проверил основания, на которых каждый род ими распоряжался.

Все три распоряжения исполнили в один день. К весовой конторе, складам и переправе одновременно отправили чиновников с солдатами. Вторые охраняли первых, а двое магов дежурили у складских ворот на случай сопротивления. Гвардейцы вообще ничего не делали, и именно это пугало сильнее всего, потому что все понимали, чьи они и зачем при ландграфе состоят. Обошлось без драки, без выломанных дверей и без единой громкой фразы.

Прочие бояре замолчали в тот же день, и челобитных больше не писали. Влас Кондратьевич подписал протянутую ему опись третьим и вышел на крыльцо управы. Внизу работала гавань: бандитских лодок в протоках не осталось: платить за них перестали, и речная вольница разошлась за неделю, не дожидаясь, пока с ней возьмутся разбираться всерьёз. Чужие буксиры под угрюмским флагом растаскивали баржи, простоявшие на рейде с весны, у обгорелых свай стучали топорами плотники, и посреди всего этого распоряжался человек, которого они у Шихобалова сочли безвредным лавочником.

Своё войско Максимилиан Платонович Киндяков разглядывал с кормовой надстройки головного судна, и смотреть было на что. Флот стоял в двенадцати километрах ниже Казани и растянулся по волжскому колену на добрых три километра: два теплохода, девять буксиров, четырнадцать барж под людей, артиллерию и груз, катера охранения. На баржах сидели без малого две с половиной тысячи человек: почти две тысячи солдат из трёх его городов, остальные — наёмники из рот, набранных в Нижнем, Пензе и Арзамасе на месяц с уговором о доле в добыче. При войске шли восемь полевых орудий, четыре миномёта, дюжина станковых пулемётов, девять боевых магов, из них два Магистра, а сверх того обоз, рассчитанный на сорок дней осады, с сухарями, крупой, фуражом, и лазаретом на полтораста коек.

Шанцевый инструмент в опись вписал кто-то из штабных, и лопат по ней выходило достаточно на каждого второго. Составлявший опись явно представлял себе войну длинной линией окопов, а не штурмом. Копать войску было пока негде: под баржами лежала Волга.

Внизу офицер одной из наёмных рот, здоровенный малый с перебитым носом, орал на своих за пулемётные ленты, брошенные на палубе под открытым небом. Орал он не зря: наёмная рота приходит со своим оружием, а покупает его подешевле, и пулемёты у неё стояли старые, под матерчатую ленту, каких в большинстве княжеских войск не держали уже лет двадцать пять. От дождя такая лента разбухает, патрон садится в ней косо и уходит в приёмник с перекосом, а пулемёт замолкает на первой же очереди.

Пахло смолой, потом и подгоревшей кашей, а над всем этим стоял ровный низкий гул, какой бывает только там, где разом работает много людей. Хозяйство это князь не первый год собирал по частям: суда брал с торгов, мастеров переманивал у соседей, горючее копил с прошлого лета, терпя за спиной насмешки над своим крохоборством. Теперь у него имелась армия, и шла она ровно туда, куда он указал.

К шестому июля управляющий Мокшанов ещё на ходу вывел в книжице итог: поход съел четверть годового дохода всех трёх городов. Почти треть этих денег ушла на одно горючее. Собирали эту сумму не один год: в княжестве не начинали новых строек и не прибавляли жалованья, и Игнатий напоминал об этом при всяком удобном случае. Наёмные роты были наняты всего на месяц, потому что зимовки под чужими стенами казна не выдержала бы, и выходило из этого одно: город следовало брать до осенней распутицы или не брать вовсе.

Князя обрадовала весть, догнавшая войско тремя днями ранее у Тетюшей. Пока армия шла вверх, казанский спор о престоле разрешился в обход наследников: город подмял под себя генерал, командовавший тамошним гарнизоном. Максимилиан Платонович прочёл донесение дважды и во второй раз усмехнулся. Драться с законными претендентами означало нажить на всю жизнь кровников в каждом знатном доме Поволжья, а свергать самозванца было делом чистым и даже похвальным: за него не вступится ни один государь Содружества, потому что он и вовсе не государь.

«Задача упростилась, — отписал он тогда в Угрюм по магофону. — Мне даже жаль, что не я это устроил».

Ответ пришёл к вечеру и был короче послания: подобное везение достаётся тем, кто заранее знает, чего хочет. Как это понимать, Максимилиан Платонович так и не решил.

Подкрепление пришло восьмого, за час до заката, на катере с баржей на буксире.

Киндяков стоял у сходни и по своему обыкновению считал. Люди сходили по одному, не толкаясь, с оружием и мешками; на всех были балаклавы с прорезями для глаз, скрывавшие лица. Он насчитал двадцать. Пересчитал, не поверив себе. Как так двадцать⁈ Князь оглядел реку до поворота, ожидая увидеть многочисленные суда, идущие следом за катером. Река была пуста, и на ней держались только чайки да плоскодонка перевозчика.

За высадкой наблюдали молча. С ближней баржи перегнулись через борт наёмники, на палубе теплохода замерли караульные, а один из них что-то сказал соседу вполголоса. Оба коротко хохотнули и тут же смолкли. Максимилиан Платонович услышал этот смешок отчётливее, чем плеск воды за бортом.

Выгрузка заняла больше времени, чем высадка, и занимались ею тоже сами приезжие. Ящики снимали с баржи лебёдкой по одному, и стрела под ними гнулась так, как гнулась бы под орудийным стволом. Ящиков было немного, места они занимали мало, а весили столько, что перевести их привычным счётом в подводы и лошадей не удавалось.

Кроме бойцов, на берег сошли двое. Первым был пожилой маг в опрятном дорожном костюме, с чемоданчиком в руке. Говорил он спокойным баритоном, и князь мысленно отнёс его к лекарям. Следом сошёл сам Великий князь Угрюмский, и никакой армии за ним не следовало.

— Я понаблюдать, — сказал он вместо приветствия и махнул рукой.

— Прохор Игнатьевич, — начал князь, когда они остались вдвоём в каюте, — простите моё занудство, я привык считать деньги. Как мы и условились, я собрал армию, со всем, что положено, и не пожалел на неё ни рубля. Обоз рассчитал только на своих, тоже по уговору. Вы обещали достаточно сил…

Невысказанный вопрос повис в воздухе.

Платонов слушал и вежливо ждал продолжения.

— Двадцать человек, — многозначительно сказал симбирский князь и замолчал. — Скажите мне прямо: это всё? Если я чего-то не понимаю, объясните что.

На самом деле князь думал о другом: он собрал армию, какой ему больше никогда не собрать, а взамен получил жалкие двадцать человек. Ради такой сделки не стоило тратить и часа на переговоры. С другой стороны, ведь как-то этот безумный юнец сокрушил стены Мурома в одиночку, пережил Гон, отбил Детройт от Абсолюта…

Ответ был короток.

— Вы просто не знаете, чего стоят эти двадцать, — сказал Платонов, не поднимаясь из кресла. — Завтра на рассвете они откроют вам город. Тогда и начнёте штурм.

Чужое недоверие не задело и не озаботило Великого князя, и объяснять он ничего не стал.

В коридоре князя ждал Мокшанов с раскрытой книжицей и вопросом, который в устах управляющего звучал совершенно невинно.

— С гостями что решим? По нашей норме на них выходит двадцать два пайка в сутки.

— Спроси у них, что им нужно, и дай.

— Спрашивал уже, — сказал Мокшанов, закрывая книжицу. — Котёл у них свой, кашу у обозных брать не стали. Спросил, чего подвезти, — говорят, ничего не надо. Даже про соль не заикнулись. Одиннадцать лет служу и первый раз такое слышу от людей, которые воевать приехали за чужой счёт. Я их, Ваша светлость, начинаю побаиваться.

Киндяков вернулся в каюту и просидел там до полуночи, перебирая всё, что знал об этом человеке, и всё, о чём мог только гадать.

Ночью он спустился к берегу, чтобы самому посмотреть на них.

Стоянку эти два десятка разбили в полукилометре ниже последней баржи, у самой воды, и устроили её так, что подойти незамеченным не удалось: часовой окликнул князя за тридцать шагов, вежливо и без всякого почтения. Разговаривали они мало и вполголоса; ни один за всё время не снял маски с прорезями, хотя ночь стояла тёплая.

Вдоль воды лежал груз: ящики в человеческий рост, наглухо увязанные тюки, длинные чехлы, в которых угадывалось оружие потяжелее винтовки, и всего этого хватило бы на три подводы. Один из бойцов без рывка поднял и понёс ящик, который у Максимилиана Платоновича носили бы вчетвером с матами и охами. Князь поискал глазами пожилого мага, нашёл его в стороне у костра и решил, что тот и подсобляет своим: наделять два десятка человек такой силой магу его лет было бы вполне по плечу. Выходило, что Платонов возит с собой самого дорогого грузчика на Волге. Чужие чудеса, по его опыту, всегда объяснялись чем-нибудь скучным, и ничего, что подтверждало бы обещание Великого князя, он тут пока что не увидел.

Спать Киндяков лёг за полночь и не уснул. В темноте расчёт не изменился: если на рассвете эти люди ничего не сделают, брать город придётся по-настоящему, своими силами: месяц стоять под стенами, вести подкоп и нести потери, на которые он не рассчитывал. Почему отступать уже поздно, он понял ещё до Тетюшей, глядя в книжицу управляющего.

Мешало ему уснуть ещё одно соображение, которое он гнал от себя весь вечер. Весной он уже пытался просчитать этого человека и был уверен, что не ошибся. Чем всё кончилось, напоминать ему не требовалось. Повторять одну и ту же ошибку было бы глупо, а глупцом Максимилиан Платонович себя не считал никогда.

К трём часам он принял решение. Пусть эти двадцать сделают по-своему, а он посмотрит. Веры в чужое обещание у него так и не прибавилось, зато другого способа взять Казань до осени не существовало.

Пётр Чемесов возвращался домой затемно и последние два квартала шёл быстро, стараясь не оглядываться.

Патруль остановил его у Проломной, на углу, где раньше по вечерам торговали пирогами. Солдат посветил в лицо фонарём, прочитал пропуск по слогам и сверил фамилию со списком в потрёпанной тетради, а второй стоял чуть поодаль, готовый схватиться за оружие. Пропуск был выправлен на неделю и стоил Чемесову двух алтынов в комендатуре. Отпустили его одним кивком, и он пошёл дальше, слыша, как за спиной хлопает калитка соседнего двора: соседи вслушивались в шаги патрулей и тоже старались не показываться. С девяти вечера в Казани не полагалось ни ходить по улицам, ни собираться больше чем по трое, и правило это соблюдали свято, потому что за нарушение арестовывали сразу и без разбора. Сговориться в темноте горожанам было куда легче, чем взбунтоваться днём, и наверху это понимали.

Кто распорядился о комендантском часе, город знал точно. Генерал Тарас Свияжин принадлежал захудалому дворянскому роду, о котором в Казани не слыхали лет двести, и всю жизнь тянул службу в гарнизоне: сперва был ротным, потом заведовал складами, а под конец стал начальником гарнизона. Ни родства с покойным князем, ни земли, ни денег за ним не стояло. Зато за ним стояли четыре тысячи гарнизонных штыков, знавших его в лицо. Вместо имения ему достался от предков сильный дар: был он боевым магом ранга Мастера третьей ступени, каких в княжестве наперечёт. Пока в городе две недели делили старшинство, генерал занял арсенал, мост и казначейство. На том спор и кончился. Часть дворянства, разглядев, куда дует ветер, объявила его защитником порядка и получила обещания должностей.

По домам ходили с обысками, забирая оружие и магофоны, а заодно всё, что приглянулось тем, кто составлял опись. За неделю в городе исчезли двое соседей Чемесова: один по доносу приказчика, другой без всякого доноса. Знакомый купец, у которого Пётр Захарович третий год брал сырьё для своей мыловарни, сидел в подвале комендатуры и, по слухам, уже подписал бумагу о добровольном пожертвовании на нужды войска. Свою скобяную лавку Пётр закрыл сам, не дожидаясь, пока к нему придут пересчитывать гвозди. Мыловарню он не закрывал: мыло с неё покупала комендатура, и это пока держало его на плаву. Оставалось надеяться, что и следующая власть окажется такой же чистоплотной.

На Сенном базаре, куда он выбрался в среду за содой и жиром, работала лишь половина рядов. У коновязи за столом сидел писарь из комендатуры. Он записывал желающих послужить новой власти, а рядом на столбе висели два объявления. Первое — то самое, о девяти часах; второе, вывешенное ещё до обысков, звало добровольно сдать оружие и обещало не преследовать сдавших. На втором кто-то приписал углём короткое слово из трёх букв, и стирать его никто не спешил.

О Мамлеевых говорили шёпотом, повторяя одни и те же слова. Вдова покойного князя, двое его сыновей, младший брат с женой и племянники сидели в старой тюрьме у кремлёвской стены с первого дня. Пока они были живы, каждый в городе понимал, что генерал сидит на чужом месте, и уж он-то, надо думать, понимал это лучше прочих. Из этого следовало простое: рано или поздно семью выведут к стенке, и неизвестным оставался лишь день, который в комендатуре пока не называли.

Отдельно от всего города жил квартал Гильдии Артефакторов. Тяжёлые ворота артефакторского двора стояли закрытыми с первой недели, над стеной по ночам держалось белое свечение, а по утрам из малой калитки выходил один и тот же человек в сером, уходил за молоком и возвращался с бидоном, ни с кем не заговорив. Патрули в квартал не заходили и обходили его стороной, делая два лишних поворота. Мастерские при этом работали, и трубы над ними дымили, будто в городе не случилось ничего экстраординарного.

Своих Пётр Захарович навещал через день. Собирались втроём, чтобы не превышать дозволенного числа: тесть его Обносов, он сам и свояк Ларионов, женатый на младшей сестре его жены. В четверг сидели у старика, за самоваром, при задёрнутых занавесках.

— Присягайте, пока берут, — говорил Ларионов, молодой и румяный, получивший при новой власти место в одном из Приказов. — Через месяц будет поздно, а через два вас позовут не присягать, а объясняться. Я за вас слово скажу, меня там слушают.

— Ты за себя скажи, — отвечал Обносов, у которого на прошлой неделе забрали знакомого и с тех пор ничего о нём не сообщали. — Я, друг мой милый, при трёх государях жил. Все трое обещали порядок, и все трое начинали с обысков. Присягнёшь, а он через полгода слетит, и что тогда? Тогда придут другие и спросят с тебя за поспешность.

— С меня спросят за это, — не сдавался Ларионов, — а с вас за молчание.

— Со мной проще, — старик отставил чашку. — Молчание к делу не подошьёшь.

Пётр Захарович помешивал чай и слушал. Ларионов боялся возвращения Мамлеевых, Обносов боялся, что они не вернутся, сам он ждал доноса от собственного приказчика, которому задолжал жалованье, и общего у них троих не было ничего, кроме страха. То же, если верить слухам, творилось и в домах побогаче. Там все эти недели сочиняли генералу общее письмо о поддержке и никак не могли договориться о порядке подписей, потому что первому подписавшему доставалась и лучшая должность. Слушая их, Чемесов всё чаще думал, что казанское дворянство погубят собственные распри, а не узурпатор.

В пятницу с реки пришёл слух, которого ждали и боялись: ниже города встало войско. Идея, что соседи захотят воспользоваться их слабостью, витала в воздухе. Правда, никто не ожидал, что это будет Симбирск. Войско, как выяснилось, немалое, с орудиями и баржами. К вечеру его подтвердили лодочники, а к ночи солдаты принялись таскать на мост мешки с песком.

Город переменился за одну ночь. Переправу закрыли для частных лодок, у въездов на мост поставили пулемёты, а по улицам пошли не парные патрули, а полные отделения, шагавшие уже без прежней ленцы. С колоколен сняли звонарей и посадили наблюдателей со снайперами. Ночью на Проломной жгли бумаги во дворе управы, и пепел носило по мостовой до самого базара. Перед осадой бумаги прячут, перед обыском — сжигают. Пётр заключил, что в управе готовятся уже не к штурму, а к обыску после падения города.

Чемесов сидел у окна, глядя на тёмную улицу, и честно пытался понять, чего ему желать. Желать было нечего: кто бы ни победил, его разорят, пусть и разными способами. Если генерал Свияжин отобьётся, город останется под властью тирана, а обыски и описи продолжатся; Мамлеевых казнят. Если победят симбирцы, город возьмут штурмом, с артиллерией, и гореть будет посад, где стояли дома и мыловарня Петра, а после пожара придут чужие забирать то, что уцелело.

Перед сном ему вспомнились закрытые ворота артефакторского двора, мимо которых патрули ходили без вопросов. Уцелеет не тот, кто угадает победителя, а тот, без кого победителю не обойтись, и до утра Чемесов прикидывал, чем в этом городе может стать незаменим мыловар.

Со стоянки у реки снялись затемно и к трём часам ночи вышли к ольшанику под восточной стеной Казани. Ближе укрытий не было: поле перед стеной вычистили ещё при прежних князьях и с тех пор не давали ему зарасти, так что от последних кустов до ворот лежал ровный голый километр. Дальше оставалось ждать рассвета.

За час до него в ольшанике не разговаривали и почти не двигались. Два десятка людей стояли широко, удерживая дистанцию: титановое плечо задевает соседа раньше, чем человеческое, а лязгает гораздо громче. В темноте они угадывались не по фигурам, а по слабым отсветам, ходившим по мокрой листве, и по шуму, когда кто-нибудь всё-таки переступал. Лица закрыли ещё затемно, до выхода.

Отрядом командовал Севастьян Журавлёв, невысокий, плотный, с иронической складкой у рта, которую не скрывала никакая маска.

Вторым в связке у Гаврилы стоял Никифор Ерёмин, тяжёлый и спокойный, как чугунная тумба. Он прошёл двойной комплекс улучшений, вторым испытывал Вендиго и оказался единственным, кто нашёл у неё дефект, которого до него не обнаружили ни инженеры, ни приборы.

Экзоскелеты у всех были штатные. На правом предплечье — стрелковая система: автоматический карабин, закреплённый вдоль руки и бьющий туда же, куда она направлена, оставляя при этом свободным кулак. На левом — массивный щиток, рассчитанный выдержать прямой удар когтей Стриги или крупнокалиберную пулю. На спинной пластине — гнёзда с кристаллами Эссенции, мерцающими бледно-голубым сквозь прорези защитного кожуха.

На плечах стояло ещё по короткой толстой пушке, использующей энергию Эссенции для выстрелов. Такая крутится в любую сторону на шарнире, и выстрелить из неё можно хоть себе за спину, не разворачиваясь и не занимая рук. У Детройта их не было, приделали в Бастионе этой зимой по задумке Арсеньева. Целиться, правда, приходится самому. На внутреннюю сторону забрала шлема выводится изображение сразу всего, что творится вокруг машины, и бойцу приходится самостоятельно выбирать цель в этом диапазоне, направляя ствол взглядом.

Учиться такому пришлось дольше, чем ходить и бить в Вендиго. Человек привык смотреть вперёд, а тут перед глазами стоит разом и то, что за спиной, и голова первые недели отказывалась держать оба вида: к концу занятия ломило в висках и мутило, как с качки. Серию сделали ровно по числу отряда и в деле не пробовали ни разу.

Сверх штатного вооружения взяли то, что в армии возят машинами или телегами: ручные пулемёты с запасом патронов, гранатомёты, ящик взрывчатки, ростовые баллистические щиты. Вес никого не беспокоил: Ерёмин на испытаниях выжимал над головой грузовик, да и прочие отставали от него ненамного. Вооружение целой роты разошлось по двадцати спинам за один заход, и несли его не для красоты.

Отдельной поклажей тащили семь частей Тарана и кофр к нему, который тот же Никифор тащил всю дорогу до последнего перелеска и ни разу не помянул.

Штурма ждать оставалось час. Проверив в третий раз затяжку наплечника, Гаврила понял, что думает не о воротах, а о том, что услышал неделю назад от государя.

Разговор вышел коротким. Гвардеец тогда спросил напрямую, зачем их отправляют на дело, если государь способен разобраться с укреплениями сам, как когда-то сделал в Муроме, причём быстрее и надёжнее. Государь ответил по существу.

Придуманный Арсеньевым и Сазановым, собранный зимой, экземпляр нового вооружения до сегодняшнего утра работал только на стенде под Гавриловым Посадом, где собственные маги ставили перед ним защиту, все параметры которой заранее знали. Испытания сходились с расчётом до последнего знака. Чего оно стоит на самом деле, на стенде узнать было нельзя, потому что реальную городскую защиту на полигоне не поставишь. А впереди лежали чужие крепости, и вскрывать их предстояло ещё не раз. Значит, знать надо было не то, что обещает бумага, а то, как артефакт поведёт себя под настоящим огнём, в руках живого расчёта, при штурме реальных стен.

Казань подходила лучше некуда. Чары на неё клали давным-давно, ворота стояли настоящие, гарнизон за стенами сидел настоящий, а руки у отряда были полностью развязаны, потому что угрюмской гвардии под этими стенами на бумаге не существовало.

Отобрали Гаврилу не за храбрость, и государь этого не скрывал. Вендиго он освоил лучше прочих, чувствовал его телом раньше, чем головой, и после боя мог бы сказать, что именно в ней пошло не так. Отчёт, который он напишет вечером, был ценнее двух самых метких стрелков в строю.

Мысль эта грела и одновременно не давала покоя: в бою требовалась смелость, после него — внятный отчёт, а сегодня головой работать предстояло не меньше, чем телом.

Иллюзию Аронов поставил им всем ещё до марша: обошёл строй по кругу с жезлом в руках, и больше отряд его не видел.

Клали эти чары не для боя. Детройтский контракт на поставку вооружения разрешал применять машины и запрещал их копировать, а куплено было всего двенадцать экземпляров. Двадцать Вендиго под чужими стенами сказали бы Детройту ровно одно: где-то в Содружестве их клепают без разрешения, и подозрение сразу бы пало на Великого князя. Поэтому ни один свидетель не должен был описать ни ширину плеч, ни горб наспинной пластины, ни голубое мерцание в гнёздах. Пробойник фантазмант тоже обещал спрятать целиком так, что зрители на его месте увидят пустой клочок земли.

Балаклавы к иллюзии отношения не имели и надевались больше для перестраховки, на случай, если магия сойдёт раньше времени. Человека с закрытым лицом не опознать, а нанимателем по бумагам числился симбирский князь, поэтому любого безликого бойца у этих ворот приняли бы за человека Киндякова.

Журавлёв защёлкнул горловой замок на шлеме.

— Ну что, братцы, Сазанов передавал поклон и просил не мазать, потому что второго такого агрегата в Содружестве пока нет.

Товарищи ответили нестройным хором голосов и сомнительных шуток, перебивая друг друга:

— Мазать? Ты о чём? Масло на хлеб?

— Да я в пятак со ста шагов попадаю!

— Ты меня со своей бабкой не путай!

И всё в таком духе.

Куда бить, знали заранее и без всякой разведки. Будучи коренным казанцем, Сазанов ходил мимо этих ворот по нескольку раз на дню и годами разглядывал городские чары внутренним зрением с обеих сторон стены — снаружи, идя на лекции, и изнутри, возвращаясь домой. Стену со времени постройки почти не трогали, а ворота переделывали при каждом князе: кто победнее ограничивался подпорками, кто побогаче строил их заново. В воротном узле сошлись слои нескольких эпох, так и не сросшиеся между собой. Одного объяснения Сазанова хватило, чтобы Арсеньев настроил по нему контур устройства.

Цену работы Севастьян Журавлёв проговорил вслух ещё раз, для самых недалёких, хотя все её знали наизусть.

— Пока он бьёт, вся энергия уходит в него. Полторы минуты стоим и бережём его как зеницу ока.

Полторы минуты… Двадцать самых опасных машин Содружества будут стоять у чужой стены неподвижно, и уйти не смогут точно так же, как не смогут ударить.

Однако та же легенда влекла за собой ещё одно последствие — куда более неприятное. Гвардейцев Великого князя под Казанью нет, есть наёмники симбирского князя, а наёмников из-под обстрела не вытаскивают ни свои, ни чужие. Выручать их было некому и нечем.

Государь с Ароновым остались в низине, при штабе Киндякова, за спиной у залёгших батальонов. Оттуда фантазмант и держал иллюзию, вид и звук разом: пожилому Магистру без брони и особого боевого опыта, если не считать когда-то проводившуюся тренировку для артиллерии Угрюма, под стеной делать было нечего. Высоко над воротной башней кругами ходил ворон, и через птицу государь видел всё.

Помочь знанием он мог в любую секунду. Помочь силой — только ценой всей затеи, потому что снести эту стену он был способен и один, а снеся, объявил бы всему Содружеству, чьи люди берут Казань.

Гаврила оглянулся себе за спину и со вздохом опустил забрало.

Вышли, когда серый рассвет только обозначил край земли.

На голом поле прятаться было негде, и со стены их увидели не сразу, но всё же увидели. Ожидая наступления противника, местные защитники дежурили на стенах день и ночь. Крепостная артиллерия отработала честно и… впустую.

Ни одного попадания. Прямое попадание артиллерийского снаряда убивает и человека в титане, только орудия эти были пристреляны по плотным колоннам пехоты и судам на реке, а по полю врассыпную неслись двадцать бойцов, что благодаря алхимии Зарецкого вдвое быстрее любого бегущего человека, а сервоприводы выводили их совершенно за грани разумного. Пока наводчик брал упреждение, цель успевала уйти из сектора. Километр отряд взял меньше чем за минуту, а близкие разрывы и осколки приняли на себя щитки и встроенные барьеры экзоскелетов.

Скорость здесь и была бронёй.

Под самой стеной настильные орудия замолчали разом: стволы не опускались под таким углом и не доставали до подножия. Гаврила успел подумать, что это похоже на удачу, и тут же на площадку перед воротами упали первые мины.

Класть мины под собственные ворота — верный способ разбить створки и осыпать осколками свою же стену, и потому это делать противопоказано, только если у тебя нет древнего защитного барьера. Здесь створки прикрывал именно такой барьер, державший всё, что в него прилетало, поэтому по площадке перед воротами можно было работать сколько угодно и без всякой оглядки. Защита, которую они пришли ломать, и позволяла гарнизону безнаказанно засыпать отряд минами.

Сверху к минам добавилось всё прочее: пулемёты и гранаты с гребня, стрелки в бойницах, несколько дежурящих боевых магов, работавших коротко и экономно.

Огнём распоряжался человек, чьи команды Гаврила различал в грохоте лучше остальных. Голос был немолодой, ровный и нисколько не злой.

— Второй, недолёт, ребятушки. Третий, по площадке, не по створкам. Не суетись, они никуда не денутся.

Имени его Гаврила не знал и запомнил только эту манеру.

На сборку отводилось сорок секунд, и это оказались самые дорогие сорок секунд в жизни гвардейца.

Массивный кофр поставили первым. Являлся он не ящиком, а низким коробом на коротких ножках, обшитым холодным железом, с двадцатью бронзовыми клеммами по бортам и стальной рамой поверх крышки; внутри, в войлочных гнёздах, лежали кристаллы, которые Анна Соболева вручную перегружала и стабилизировала один за другим. Лафета у Тарана не было вовсе, и станиной ему служил сам этот короб.

Части ложились в раму одна за другой, и пробойник на глазах собирался в короткую толстую трубу, похожую не то на пушку без колёс, не то на непомерный магический жезл. Четверо запирали его замками и расклинивали ударами ладони, чтобы отдача не сбивала наводку между выстрелами. Сама рама ходила на двух винтах, по вертикали и горизонтали, на ладонь в каждую сторону, а большего пробойнику не требовалось.

Сгрудившиеся вокруг артефакта гвардейцы защищали его со всех сторон встроенными барьерами и физическими щитами, как закреплёнными на предплечье, так и ростовыми баллистическими, для того и принесёнными.

Остальные бойцы шустро раскатывали ленты. К клеммам крепились двадцать свёрнутых в бухты медных полос шириной в две ладони; их разбросали лучами, вдавили каблуками в грунт, и каждый боец встал на конец своей. Дальше шагнуть можно было только вдоль ленты, в сторону — уже нет. Кофр с пробойником остался в середине полукруга, ствол направлен прямо на ворота.

Сам он ничего не жёг. Сгорал кристалл в коробе, только сила из него шла в ствол не напрямую: сперва она разбегалась по лентам в машины и уже оттуда возвращалась назад, другой — изменённой. Смысл этой мудрёной петли Гавриле объясняли дважды, оба раза на пальцах.

Кристаллы Эссенции нельзя было замкнуть на артефакт напрямую без потери КПД. Сырая энергия выходила из каждого рывками и в собственном ритме, поэтому двадцать разрядов не складывались в один. Получалось как с мужиками, вразнобой раскачивающими увязшую телегу: силы вдоволь, а общего толчка нет. Для того поток и прогоняли через обвязку всех двадцати экзоскелетов. Сначала машины сводили разрозненные выбросы в общий такт, затем каждая на своём участке уплотняла совмещённый импульс, сбрасывая избыток в тепло, как проволоку понемногу тянут через два десятка всё более узких волок. В ствол приходил уже не широкий рыхлый разлив, а узкая плотная игла, в два с половиной раза превосходившая по мощности простую сумму кристаллов. Платили за это нагревом: пока работало оружие, все двадцать машин раскалялись всё сильнее.

Бойцам пришлось стоять на месте, без возможности маневрировать, уклоняться и увеличивать дистанцию, работая руками несмотря на всё, что сыпалось сверху. Скорость, благодаря которой они только что пересекли открытое поле живыми, здесь не значила ничего: сама задача лишала машины их главного преимущества.

Мины ложились с недолётом и перелётом, площадку перепахивало, осколки частой дробью щёлкали по титану. Никто не пригнулся. Ерёмин, стоя на колене, притопнул последнюю ленту и хлопнул Журавлёва по щиколотке.

Севастьян повернул переключатель на казённике, и по всем двадцати лентам разом прошла дрожь, будто их дёрнули за дальний конец. Ствол сел на полпальца глубже в раму, коротко и глухо ударил, и с этим выстрелом сбылось то, о чём предупреждали перед выходом.

Вся мощность сети ушла на пробойник, приводы просели, барьеры сели вполсилы, стрелковые системы на предплечьях замерли в походном положении, плечевые пушки встали стволами вперёд, и круговая картинка на забрале погасла. От остального защищало только то, что они держали в руках.

По кофру прицельно не работал никто, поскольку не мог. Для наблюдателей там не было ни устройства, ни расчёта при нём: полукругом стояли двадцать магов, раскачивавшихся в такт под собственный вой, проводя какой-то хитроумный ритуал. Опасность шла не от меткости, а от плотности: сверху накрывало всех сразу, и под очередную мину мог попасть любой. Ближним разрывом Никифора сбило с ленты и протащило по камню. Пробойник пропустил удар, а он поднялся и снова встал на ленту раньше, чем Журавлёв успел обернуться.

Гаврила прошёл по своей ленте до самого короба и прикрыл его щитом с той стороны, где сыпалось гуще. Приказа не было. Журавлёв оглянулся, но ничего не сказал и не удивился, потому что видел это не в первый раз: так же Гаврила когда-то закрыл собой шестилетнего Мирона Голицына, когда в подвал полетели светошумовые гранаты.

Неподвижно стоя под чужим огнём и слушая невидимую работу магов над головой, он понимал, что больше ничего сделать не может, и поймал себя на том, что ждёт знакомого холода тревоги под ложечкой, как было когда-то в Алтынкале. Холод не пришёл. Тревога ощущалась ровной, не лишающей ясности мысли, и потому не мешала действовать.

Пробойник бил в размеченную точку раз за разом, коротко и глухо, и после каждого удара Журавлёв вслух говорил, сколько осталось.

— Четыре сожгли. В кофре осталось шестнадцать.

Считать он начал ровно, а на восьмом ударе сбился с ритма, потому что расчётное число кончилось. По выкладкам Сазанова должно было хватить восьми, но узел выдержал их все и не поддался.

Ерёмин повёл плечом.

— Обвязки греются. Сильнее, чем на стенде. Я свою чувствую.

Никифор уже однажды обнаружил дефект машины и теперь заметил второй.

— Двенадцать сожгли. В кофре восемь.

Кристаллы горели впустую, счёт шёл вниз, и Гаврила под щитом успел прикинуть, что даже при удаче оставшихся восьми не хватит.

Журавлёв, не отрываясь от рамы, вызвал государя по амулету связи.

— Расчёт не сходится. Сазанов давал восемь, ушло двенадцать, узел барьера всё ещё стоит. Указания?..

Ответ пришёл через несколько секунд, ровный и без единого лишнего слова.

— Над узлом висит лишний слой. Молодой, и кладка под ним новее прочей. Похоже, ворота чинили уже после того, как Сазанов отсюда уехал, и этого он не видел. Бейте выше на ладонь и левее, в стык между новым и старым. Там шов.

Гаврила слушал и понимал, что первая строчка вечернего отчёта уже написана.

Журавлёв тронул винты и повёл ствол.

— Наводка принята. Пятнадцатый.

Спасением это не выглядело и им не являлось. Государь не ударил по стене и не сдвинулся с места; он стал их глазами, потому что больше ничего дать не мог, не погубив всей затеи. Узел они добили сами, на последних кристаллах, оставшихся в кофре.

Экзоскелеты при этом остались целы. Сгорали только кристаллы из резерва, а сами машины служили трансформаторами, поэтому в проём отряду предстояло войти на полной мощности.

На шестнадцатом ударе воздух перед воротами лопнул бледно-голубым кругом, и круг сошёл раньше, чем Гаврила успел его разглядеть: чары приняли удар и разогнали его по себе, как круги по воде. Следующий сходил уже вдвое медленнее, а потом они гаснуть перестали вовсе, потому что защита не поспевала растаскивать, и каждый новый удар ложился поверх непогасшего. Голубые пятна наползали одно на другое, тесня и вминая соседей, и там, где сходились по три, воздух шёл рябью.

Гул стоял уже не от пробойника. Титан отзывался им от пяток до затылка, забрало изнутри холодило лоб, а по гребню стены прошло движение: стреляли реже, кричали больше и с явной паникой.

А потом над воротами проступило то, чего в этом городе не видел ни один человек без дара.

Плетение стояло от земли до верха башни и уходило в стороны по стене, насколько хватал глаз. Оно было бледно-голубым, слоистым, с прожилками разных оттенков — следами чар, положенных век за веком. Корни его спускались вниз, в камень холма, на котором стоял город, и держались там так, будто выросли вместе с ним. Веками оно висело над головами тех, кто ходил в эти ворота за хлебом и за солью, и веками никто из них его не видел наяву.

Распадалось оно тоже слоями, только в обратном порядке.

Первыми сорвались молодые слои — быстро, один за другим, с сухим щелчком, как лопается натянутая нить. Следом начали рваться те, что лежали ниже, и каждый следующий держался дольше предыдущего. Потом остался один, самый нижний, положенный древними мастерами при основании города, и он держался, когда всё остальное над ним уже осыпалось. Гаврила отсчитал ещё одну секунду. На стене кто-то закричал не то от страха, не то от надежды.

Потом распался и он.

Миномёты замолчали.

Теперь каждая следующая мина била бы по незащищённым створкам и стене самого города.

— Навесным прекратить! — скомандовал наверху ровный немолодой голос. — Прекратить!

Команду эту неизвестный офицер отдал не зря, хоть и понимал, что тем самым лишает гарнизон самого опасного оружия против наступающих. Сломав защиту, двадцать бойцов заодно заставили замолчать миномёты.

С этой минуты створки не прикрывало ничего, кроме собственной стали, а такую преграду вскрывают по правилам, известным любому сапёру. Для того и пошёл на дело Севастьян Журавлёв, имеющий в этом деле неоценимый опыт.

Он работал в два приёма. Сначала поставил кумулятивный заряд, который пробил в толще створки узкий канал на нужную глубину, избавив сапёра от сверления. Затем в готовый шпур лёг направленный заряд разрушения, рассчитанный под толщину и материал створки именно в этой точке, а не на глазок.

Высота стены и прочность полотна метода не ограничивали. Массу заряда рассчитывали по толщине и материалу, поэтому результат всегда был предсказуем. Требовались только доступ и время, и Таран только что обеспечил и то и другое.

Пока командир работал у створки, двое сматывали ленты в бухты, а отрядом распоряжался Ерёмин. На установку обоих зарядов ушли секунды, так что объяснять, чем занят человек у ворот, никому не пришлось.

Журавлёв отошёл шагов на десять и присел за баллистический щит. На площадке впервые за утро сделалось тихо.

Сталь вспухла изнутри пузырём и лопнула. Из шва выхлестнуло белым, удар пришёл снизу, через подошвы, и прошёл по титану так, что у Гаврилы клацнули зубы под забралом. Верхнюю петлю вырвало вместе с куском кладки, нижнюю провернуло и сложило, и створка в несколько тонн тронулась с места разом, тяжело и почти неспешно.

Дальше она пошла внутрь, снесла вторую и утащила её за собой. Оба листа кувыркались по мостовой, вспарывая камень углами; передний встал торчком у стены дома, постоял и рухнул плашмя. Потом из ворот пошёл дым, ровный и белый, и в этом дыму не было ни одной живой души.

Со стены капитан Радько видел иное.

Было ему под пятьдесят, и на этих воротах он служил тридцать лет. За все эти годы он ни разу не наблюдал городских чар своими глазами. Он знал о них то же, что знали все: они есть, они защищают, без них Бздыхи давно бы сожрали город. Сегодня он их увидел — в ту самую минуту, когда они умирали.

А до того он засёк, как из серой мглы к воротам без всякого страха несутся на невероятной скорости неизвестные маги и как огонь двух десятков стволов их не задерживает, разлетаясь по рябящим защитным барьерам. Как они встают полукругом вокруг пустого места и начинают обряд — бормотание, вой, мерное раскачивание, от которых у солдат на гребне стыла кровь; как воздух перед ними вспыхивает голубыми кругами, один за другим, и круги эти перестают гаснуть. Потом над воротами проступила древняя защита города и умерла на глазах у всех, кто стоял на стене.

После этого один из чужаков опустил руку, и створки вылетели внутрь.

Двумя километрами дальше, за голым полем, лежали в траве трое киндяковских ветеранов. Двое брали когда-то Симбирск, принадлежащий прежде Меншиковым, третий помнил ещё одну войнушку, и все трое знали, каких усилий стоит захват такой стены.

Старший не отрывал бинокля от глаз.

— Месяц осады. Либо Архимагистра сюда, и ему хватит часа.

Второй молча показал ему часы, на которых засекал время.

С появления первого голубого круга до того, как вылетели створки, прошло меньше пяти минут.

Теперь задач оставалось две, и Журавлёв назвал обе, прежде чем осела пыль.

— Пятнадцать минут до подхода. Первая пятёрка, наверх, снять батареи. Остальные держат проём.

Столько требовалось передовым батальонам, чтобы подняться из низины и добраться до города. Отряду орудия под стеной были уже не страшны, а по армии они доставали свободно. Двадцать экзоскелетов проскочили этот километр за минуту, и наводчики не успели вынести упреждение. Пехота пройдёт его за те же пятнадцать, залегая и поднимаясь, и за это время с гребня по ней отработают все стволы, какие есть. Оставь их целыми — и союзные батальоны выкосят на подходе.

Пятеро взлетели по внутренней лестнице надвратной башни в три прыжка: на сервоприводах ступени считать незачем. Дальше их стало слышно, а не видно: наверху стрелковые системы заработали коротко и часто, кто-то закричал, потом через внутренний парапет перелетела и зазвенела о камни площади здоровая снарядная гильза, а вслед за ней рухнул окровавленный солдат. Гаврила отсчитал три очереди и перестал следить, потому что снизу подошёл противник.

Гарнизон в городе насчитывал четыре тысячи человек, но был разбросан по всему периметру. В первые минуты к воротам успевали лишь несколько сотен солдат, и встречать надо было именно их.

Ворота стояли запертыми уже который день, узнав о подходе чужой армии, и в проезде под ними не было ни души: к запертым воротам никто не ходит. Зато площадь за ними была обжита. Сюда стеклись окрестные жители, не желавшие встречать войну в чистом поле, и устроились прямо на камнях. К этому моменту от них остались одни следы: брошенные узлы, погасшие кострища, распряжённые телеги у стены и опрокинутый чан, из которого ещё текла каша. Разбежались они, надо думать, с первой миной, и война для них на том кончилась.

Когда створки влетели внутрь, в проёме открылся не строй защитников, а пустая площадь с чужим скарбом.

Гаврила смотрел на это без жалости и без интереса. Из всех стоявших в проёме он один знал, что бывает с поселением, чья защита не выдержала: мальчишкой ушёл в лес за дровами, а вернувшись, нашёл на месте деревни чёрное поле с печными трубами. Поэтому он раньше прочих заметил то, чего сегодня не произошло.

Чтобы взять такой город, нужен месяц осады. За это время случаются масштабные артобстрелы, горят предместья, отравляют колодцы, к третьей неделе начинается голод, а после штурма на узкие улицы выплёскивается разъярённая пехота, мечтающая отомстить защитникам и горожанам за смерти товарищей. Здесь на всё про всё ушло пять минут.

Оглядев площадь по-хозяйски, гвардеец подвёл итог коротко: город цел, амбары не горят, никто не голодает, новые временные ворота поставят до конца недели.

Тревоги за жителей у Гаврилы не было, и повода для неё он не видел. Воевали не с самим городом, а с генералом, который подчинил себе этот город силой. Оставалось лишь добраться до него.

Гарнизон между тем принял единственно верное решение. Ждать, пока подойдёт чужая армия, означало проиграть наверняка. Значит, бить надо было сейчас, пока часть безликих ушла на стену, а половина батарей уже молчит.

Голос со стены смолк, а через минуту его хозяин объявился внизу, у самого проёма. Он взял всех, кого успел стянуть к воротам, выставил вперёд тех, у кого были ручные пулемёты, и пошёл сам.

Против машины у человека не нашлось ничего. Пули щёлкали по нагрудным пластинам и уходили в стороны, щиток на левом предплечье держал всё, включая осколки гранат, а карабин на правом предплечье бил туда же, куда шёл кулак, и не требовал ни секунды на изготовку. Плечевые пушки работать рукам не мешали: тех, кто заходил сбоку, Гаврила держал в круговом виде и снимал стволами наверху, не переставая бить перед собой.

У соседа справа пушка сделала два выстрела и заглохла: заряд в ней больше не набирался, сколько её ни доворачивали. У соседа слева своя замолчала ещё раньше, раскалившись докрасна, и разворачивалась потом вхолостую. Отряд гвардейцев в Вендиго шёл сквозь вражеский строй не останавливаясь: людей сносило вместе с оружием, а второй ряд ломался раньше, чем до него доходили. Тут же пошли в дело пулемёты и гранатомёты, притащенные от самого ольшаника: пятнадцать человек держали проём так, что прорваться к нему было невозможно.

Вылазку выкосили и отбросили за первые же дома. В двух шагах от створки остался лежать тот самый немолодой офицер с пистолетом в руке. За это утро он дважды принял верное решение — остановил миномёты, когда исчез барьер, и ударил в проём, пока не подошла армия. Оба раза это ничего не изменило.

Батальоны Киндякова поднялись в ту самую минуту, когда рухнули врата, а лежали в мокрой траве с ночи. Пятёрка гвардейцев на гребне стены добила уцелевшие батареи, прежде чем колонны вышли на чистое пространство, и ни одно орудие по ним так и не выстрелило. Через четверть часа первые сотни симбирцев дошли до стены и втянулись в проём, и ворота держать стало незачем.

Задача поменялась. Спустившаяся с гребня пятёрка встала в строй, и все двадцать двинулись к кремлю, просто игнорируя очаги сопротивления по дороге и нигде не задерживаясь. Теперь каждая минута работала против них. Иллюзия Аронова была не вечна, и знали об этом все.

В кремль они влетели с ходу, а через пару секунд снова оказались на площади.

Свет пришёл раньше звука. Под сводом проезда вспыхнуло белым, забрало на миг погасило картинку, а следом воздух в тесноте нагрелся весь и разом и рванул наружу. Этим громом их и вынесло, всех двадцать, вместе с воротной решёткой и куском кладки, как заряд из ствола.

Гаврила проехал спиной по камню метров десять. Поднимаясь, он первым делом понял две вещи: за всё утро с ними такого ещё не случалось; сделал это один человек.

Дальше весь бой шёл на площади перед кремлём.

Сравнить Гавриле было не с чем, кроме недавнего дела. Тогда двенадцать гвардейцев вышли на семерых магов Вадбольского, из которых пятеро были Мастерами, а двое — Магистрами. Бой вышел тяжёлым, и мальчиков для битья там не было ни с одной стороны.

Здесь их было двадцать на одного, и все двадцать в экзоскелетах, повышающих возможности бойцов многократно.

И генерал Свияжин их давил.

Окружить его не получалось. Двое заходили с боков, и генерал исчезал: тело на миг вытягивалось в белую нить, нить проскакивала через треть площади, и он собирался заново уже у них за спиной. Гром от такого перехода приходил с опозданием, а на камне оставался выжженный круг, оплавленный до стекла.

Отвечал он сразу по всем. Кулаку и стволу нужна цель, а разряду хватало направления: с раскрытой ладони по мостовой шла широкая плеть и валила с ног каждого, кто попал в сектор, даже тех, до кого не дотянулась вплотную. Дважды он сводил ладони и бил вниз, и тогда площадь встряхивало так, что машины теряли шаг, а с кремлёвской крыши сыпалась черепица.

При этом он ни разу не ударил вслепую. Он заводил их на мокрый камень у водостока, где вода уводила разряд дальше положенного, прикрывался угловым контрфорсом, когда заходили с двух сторон, и отрывался через открытое место, потому что на разгоне машины шли предсказуемо.

Годы службы были видны в каждом движении, только одной выучкой такого не сделаешь: для Мастера третьей ступени он был чудовищно силён, а с таким даром надо родиться.

Тарас Свияжин при этом видел двадцать магов. Иллюзия держалась и скрывала от него машины, поэтому он даже не подозревал, что именно позволяет противникам держаться с ним на равных. Лишь удивлялся, кто эти могущественные маги? Откуда они взялись?..

Дураком он, однако, не был.

Стихия вела себя неправильно, и он почувствовал это раньше, чем сумел объяснить. Молния шла к этим людям сама, охотно, как к громоотводам, будто на каждом висело полтонны железа. Железа он на них не видел. Разряды между тем уходили в них, а те держались, и объяснение он себе дал разумное: противник стоит под очень хорошей магической защитой, значит, надо бить сильнее. Он продолжил бой, а заноза в голове осталась сидеть и свербеть.

Даже без точной наводки молнии делали своё дело. Они растекались по титану и находили дорогу к сочленениям: приводы дымили, суставы двигались всё тяжелее. У кого-то на левом фланге сел кристалл в спинном гнезде, и вся машина осела до половины мощности. Одному разрядом разворотило кожух плечевой пушки, хотя бил генерал по фигуре, а не по узлу, о котором не подозревал. Машины страдали и держались.

Голос государя прозвучал в ухе посреди схватки.

— Аронов даёт ещё шесть минут. Заканчивайте представление и уходите.

Теперь у них оставались считаные минуты. Дожимать генерала постепенно, изматывая и вынуждая тратить резерв, времени больше не было. Либо его брали сейчас, либо уходили ни с чем, а уйти ни с чем было нельзя, потому что нельзя подводить государя.

Действовали грубо.

Гоняться за ним перестали. Двадцать бойцов разбежались по площади и встали так, что пустого места не осталось нигде: у водостока, под контрфорсом, поперёк открытой середины, спиной к кремлёвским воротам. Прыгать генералу было теперь некуда: в любой точке площади он выходил под чьими-то стволами.

Он всё равно ушёл, потому что другого выхода у него не осталось. Белая нить протянулась к дальнему углу площади, и там его уже ждал Ерёмин. Собираться заново дольше, чем исчезать, и этой доли секунды хватило: генерал ещё не стал целым, когда его достали кулаком в грудь и сбили с ног. Второй удар пришёлся по камню рядом с головой, и оглушённый перестал понимать, где верх, а где низ.

Последние метры рывком преодолел Гаврила.

Присев на колено и перехватив запястье, он защёлкнул на нём аркалиевую цепочку. Металл этот гвардейцам ничем не грозил, потому что дара у них не было и отнимать было нечего, а для мага он означал конец разговора. Свияжин дёрнулся, попробовал дотянуться до стихии и не нашёл её. На камнях лежал просто крупный сильный мужчина в порванном камуфляже и больше ничего.

Генерала брали живым не случайно.

Живой Свияжин мог отдать гарнизону приказ сложить оружие, мёртвый не мог ничего, а чтобы выбить его людей из казарм, складов и постов, понадобились бы сутки, и количество ненужных жертв превзошло бы все разумные пределы. Была и вторая выгода: город можно было объявить не захваченным, а очищенным — узурпатор арестован, порядок наведён.

Свияжин согласился не сразу. Приказ у него выменяли на гарантию, подтверждённую князем Киндяковым по амулету связи: сложивших оружие солдат не тронут, а его самого будут судить открыто. Только тогда хрипло, без лишних слов достал из-под пропитанной потом футболки амулет и продиктовал приказ, глядя мимо врагов. По городу его слова расходились ещё полчаса: сперва по кремлю, потом по арсеналу, затем по постам на дальних стенах. К тому времени отряда в Казани уже не было.

Из города гвардейцы выходили своим ходом. Двое хромали, у одного левая рука висела мёртвым грузом, а машина Ерёмина дымила из-под лопатки и шла на половине привода. Брошенных не было и быть не могло: оставленная в Казани машина выдала бы всё, что должен был скрыть утренний маскарад. Это знал каждый.

Отряд выходил из города спеша, пока держалась иллюзия, а навстречу ему по улице поднимались симбирские роты.

Оружие в Казани имелось.

Боярин Порфирий Мантуров знал это лучше многих, потому что в конце июня сам отнёс в комендатуру две тульские двустволки и наградной карабин, доставшийся его отцу ещё от старого князя. Третью двустволку, самую надёжную, он спрятал в подпол под картофель, а в опись сданного оружия не внёс. Так поступил не он один. Сдавали то, что было записано в оружейных книгах. Книги эти велись небрежно и последний раз сверялись полвека назад; половина стволов в городе в них не значилась вовсе, и потому у людей осталось ровно то, чего в бумагах не оказалось.

Девятого июля к полудню оказалось, что эти незаписанные стволы — единственное вооружение, какое осталось в городе.

Восточные ворота вынесло внутрь города на рассвете, и меньше чем через полчаса защитники получили приказ от самого генерала: оружие сложить, караулам не стрелять в нападавших, город не жечь. В казармах оружие складывали нехотя, при офицерах, хотя спорить никто не стал: город был уже фактически чужой, и все это прекрасно понимали. Четыре тысячи бойцов, контролировавшие в Казани всё, за одно утро перестали что-либо значить.

Мантуров пересчитал остальное, пока шёл от своего дома на Воскресенской до Сенного и обратно. Ему было сорок пять, он владел двумя деревнями под Лаишевом и восемнадцать лет прослужил офицером в княжеской дружине, выйдя из неё майором. На такой службе учат считать не фамилии по спискам, а реальных бойцов: сколько человек возьмётся за оружие, когда потребуется, и чего каждый из них стоит на самом деле.

Всё, что могло стрелять в Казани за пределами казарм, лежало по дворянским дворам. Таких дворов было за полсотни. Дворовых, приказчиков, конюхов и садовников по ним набиралось около четырёхсот, и стрелять по-настоящему умели полторы сотни: эти ходили с господами на волка, вепря и на лося. Ружей по подполам и сеновалам, если считать по тому, что он видел на этих охотах, оставалось не меньше двухсот. К ним десятка два армейских карабинов: их списали при позапрошлом перевооружении, а в арсенал не сдали. Пороху и дроби хватало на целый сезон, да только против правильно экипированных солдат дробь не годится, а картечи и винтовочных патронов хватало на один короткий бой. Орудий не было вовсе, пулемётов тоже, а сильнейший из дворянских магов в городе являлся сам генерал Свияжин. После него шли двое Мастеров первой ступени, а основную массу знати составляли Подмастерья.

Против симбирской армии это бы не помогло. Другое дело — та её часть, которая войдёт в город первой и пойдёт по улицам в поисках того, что плохо лежит. Мантуров знал по службе: чужое войско в первые сутки после взятия города разом опаснее всего и слабее всего, потому что расходится без офицеров по дворам мелкими ватагами, задирая девок и обворовывая побеждённых. Решительно настроенные полторы сотни стрелков и некое количество магов на своих улицах могут в эти сутки решить, чем всё кончится для дворянских домов.

Собрать людей надо было немедленно.

Встретились у графа Есипова: его род был старейшим в городе, и потому остальные ездили к нему, а не он к ним. Ему было под семьдесят. Эта семья сидела в Казани с той поры, когда города ещё не было, а стоял острог, и, напоминал старик об этом регулярно, не давая себя перебить.

— Вот. Посчитал всех откликнувшихся сам, — Мантуров положил лист с цифрами на стол. — Надо только понять, кто командует. Иначе будет неразбериха и бедлам. Поэтому назвать надо сегодня же.

Есипов прочёл лист дважды и накрыл его ладонью.

— Назвать мало, Порфирий, друг мой. Люди пойдут не за бумагой и не за званием, а за… — он поискал слово и не нашёл. — За нашим домом этот город двести лет шёл. То было великое дело!

Мантуров лишь поморщился, потому что вместо быстрого принятия решений, начиналось какое-то словоблудие.

Стоявший у окна боярин Александр Карлович Геркен, держал в городе керосиновый склад и три казённых подряда. Богаче его в комнате не было никого, поэтому он также пользовался уважением.

— За домом-то пойдут, а кормить их буду я, — Геркен не обернулся. — Сегодня в город войдут наёмные роты. Им наверняка обещали долю в добыче, и брать её они будут сами, а богаче наших домов в городе нет. Сотнику хватит двух тысяч, чтобы увести своих душегубов на соседнюю улицу, а таких отрядов не один и не два. У меня сегодня есть тридцать одна тысяча наличными, и если этого мало, расплачусь керосином со склада

— Заплатите одному, Александр Карлович, — возразил Есипов, — и к вечеру будут знать все остальные. Это не защита, а красная тряпка для быка. Вы их всех к нашим домам притащите.

— Как будто ваша затея с оружием хороша, — фыркнул Геркен. — Это объявление ещё погромче. Прибьёте один отряд, симбирцы в отместку сравняют с землёй весь квартал.

— Пусть ведёт Порфирий, — Есипов проигнорировал сказанное, не убирая ладони с листа. — А собираться будут в моём доме, и последнее слово тут за мной.

Боярин Панаев сидел у стены и до этой минуты не сказал ни слова. Он был моложе всех, женат на племяннице пропавшего князя и владел в городе тремя доходными домами.

— В этом доме моих людей не будет и в этой нелепой затее я участвовать не буду.

Мантуров поднял голову.

— С чего вы так?

— Верхнеуслонский луг.

В комнате повисла напряжённая тишина. Тяжбу за пойменный луг под Верхним Услоном две семьи вели несколько лет, и пропавший князь, решив её в пользу Есиповых, в тот же год поднял Панаевым межевой сбор. С тех пор прошло семь лет. Луг Есиповы косили каждое лето, и всё это не имело к сегодняшнему делу никакого отношения, но, как часто и бывает, старые обиды отравляли отношения в настоящем.

— Мальчишка!.. — Гурий Никитич хлопнул ладонью по листу. — Мальчишка, которому в этом доме…

— Тридцать четыре года, — Панаев не дал ему договорить. — И не передумаю. Говорю сразу, чтобы потом не спрашивали.

— Господа, — Геркен отошёл от окна и садиться не стал. — Предложение денег я убираю со стола в полночь. Договоритесь до этого часа хоть с кем-нибудь.

— У вас деньги, у нас имя.

— Имя ваше я слышу третий раз, а керосин на складе только у меня.

— Александр Карлович… — Мантуров попробовал вмешаться.

— Ваши деньги мне не указ, — Панаев посмотрел через комнату на Геркена. — Своих людей я обеспечиваю сам.

— Тогда сами и командуйте, если знаете как.

— Ради Бога!

— Господа! — Мантуров встал. — Одумайтесь. Нужно действовать сообща!

Его не услышали.

Порфирий ещё раз попытался вернуть разговор к теме, и потерпел поражение. В этот вечер он столкнулся с тем, что обязан был предусмотреть. Ополчение — это люди под чьей-то рукой, и рука должна быть одна. Претендентов оказалось трое, и каждый имел на то свой довод. Ни один из них не перевешивал: каждый считал решающим свой, а признать чужой означало стать вторым — последователем, а не лидером, и на это не пошёл никто. Спорили долго: сперва о том, кто главный, потом о том, чей прадед шёл в первых рядах при взятии Арска, потом опять о луге, потом опять о том, кто главный, а закончили тем, у чьей жены бюст красивее. Как беседа свернула к этой теме не понял никто.

К двум часам ночи за окнами пошёл характерный шум перемещения большого количества людей: по улице разводили взводы на постой, а патрули проверяли всех, кто попался им на глаза.

Порфирий отошёл к печи и остановился спиной к столу, погрузившись в мысли. В декабре, после объявления земельного указа, угрюмский Великий князь отвечал на вопросы газетчиков, и стенограмму перепечатали по всему Содружеству. Между делом, он тогда сказал, почему дворянский союз против него не соберётся. В этом сословии каждый считает первым себя, и потому дело не идёт дальше третьего совещания, где и начинается спор о том, чьё имя ставить в бумаге раньше. В Казани над этим смеялись всю зиму. Смеялись потому, что решили: сказано о чужих, о владимирских, ярославских и прочих недотёпах, которые не удержали своего положения и вольностей.

Сейчас смешно не было. Угрюмец отвёл дворянскому союзу три совещания. В Казани хватило и одного, чтобы разругаться и разойтись ни с чем.

За окном маршировали чужие солдаты, Есипов вспоминал, как его предки закладывали острог, Геркен озвучивал экономические показатели княжеств под властью Платонова, а Панаев смотрел в стену пустым взглядом. Человек, никогда не бывавший в этом доме, описал этот вечер за полгода до того, как он наступил.

В седьмом часу утра вернулся приказчик, посланный на разведку. Он доложил, что на перекрёстках повсюду уже дежурят чужие караулы.

Разошлись в восьмом часу и договорились сойтись завтра.

Днём повторно сходиться было незачем. Весь город оказался под контролем армии Симбирска, а на воротах управы висел приказ нового коменданта, требовавший сдать оружие в трёхдневный срок: за укрывательство отвечает хозяин двора. Вооружённые дворовые на своих улицах, пока в городе не было власти, назывались охраной домов. Те же люди, выступив против человека, покончившего с узурпатором и созвавшего дворянство к присяге, становились мятежниками. За мятеж отвечали поимённо и лишались дворянского титула.

Ополчение так и не собрали.

Десятого числа, задолго до полудня, Порфирий отнёс в комендатуру третью двустволку, надел мундир отставного майора, пролежавший без дела шесть лет, и пошёл в кремль вместе со всеми. У ворот он оказался в очереди третьим, за Геркеном и Панаевым, а Есипов пришёл раньше всех и стоял уже внутри, рассказывая всем и никому конкретно, что именно его предки основали Казань.

На надвратную башню я поднялся, когда через проём под ней шла четвёртая колонна.

Уцелела башня потому, что мои гвардейцы подорвали ворота, а не кладку над ними. Сверху открывалось поле до ольшаника, и оно шевелилось. К пробитым воротам тянулись пехотные коробки, между ними шли упряжки с орудиями, а следом ползла главная головная боль любой армии: обоз с припасами, рассчитанный на сорок суток осады и укомплектованный до последней лопаты.

Осада кончилась ещё до полудня, так и не состоявшись, и теперь этот обоз предстояло куда-то девать.

«Скучно», — сообщил Скальд, устраиваясь на зубце рядом со мной и складывая крылья с видом оскорблённого чиновника.

Тебе только показали захватывающее взятие города, — напомнил я. — Имей совесть.

«Вот именно. Работал глазами за двоих и не получил ни орешка. Я не жалуюсь, я ставлю тебя в известность, что редкая птица тонкого душевного устройства сидит на сквозняке и голодает».

Орехи на катере.

«Орехи на катере, катер на реке, а я здесь, — с горечью сообщил ворон. — Крупные хоть?»

Обижаешь.

«Тогда я, пожалуй, ещё немного потерплю».

В это утро мне оставалось только наблюдать, и роль эта была непривычной, зато позволяла отдохнуть.

Порядок в городе начался с виселицы — раньше, чем я ожидал.

Наёмныым отрядам Киндякова, как в таких случаях всегда и бывает, по уговору полагалась доля в добыче. Пункт этот понимают наёмники всегда одинаково: добыча — это то, что хранится в лавках и спрятано по сундукам взятого города. Казань взяли без их помощи, зато вошли они чуть ли не первыми, и разбираться в таких тонкостях никто из них не нанимался.

Двое арзамасских солдат удачи около полудня выбили дверь скобяной лавки, закрытой ещё до штурма. Хозяина её поколотили, чудо не зашибив. Вынесли два ящика с инструментами и через квартал попались патрулю симбирской дружины, потому что несли добычу в открытую и никуда не спешили.

Доложили об этом при мне, у арсенала, где Максимилиан Платонович с интересом разглядывал трофейные пулемёты.

— Ротный их выпорет, — Киндяков отмахнулся от посыльного. — Люди двое суток шли без сна, а город взят. Нервишки шалят, адреналин… Сутки пусть погуляют.

— И сегодня же к вечеру за город плотно возьмутся все остальные наёмники, — процедил я. — Каждый решит, что страшнее порки ему ничего не светит.

Он обернулся.

— Вы брали Казань из-за моста, пошлины и казны, Максимилиан Платонович. Всё это приносит деньги, пока в городе торгуют. Дайте наёмникам, что зачастую не отличимы от бандитов, сутки, и купцы переведут деятельность в Нижний Новгород, дворяне запрутся и начнут стрелять из окон на любой шум, а вешать вам придётся не двоих, а триста, и своих. Потому что они тоже присоединятся к забаве под лозунгом «а мы-то чем хуже⁈».

Он смотрел, как из ворот выкатывают на двор второй пулемёт, и молчал дольше, чем я ожидал.

— Обоих повесить, — приказал он наконец посыльному. — Засветло, на Сенном, на глазах их собственной ратной компании. И объявить нынче же: доля будет выплачена деньгами по спискам, послезавтра. Никаких грабежей, никакого насилия!

Платить моему союзнику действительно было чем. Казну взяли целой, а Казань не бедствовала. В арсенале, кроме пулемётов, имелся впечатляющий запас снарядов и мин, так что долгосрочная осада обошлась бы нам дорого.

В моей первой жизни город после взятия отдавали дружине на мечи потому, что платить было больше нечем, и три дня грабежа считались частью уговора, который никто не оспаривал. Хватало этого ровно на один раз. Разорённый город год не кормил никого, и на следующую войну шли опять с пустыми руками. Отучиться от этой пагубной привычки труднее всего тем, кто до сих пор ни разу по-настоящему не воевал, и Киндякову хватило одного разговора со мной, чтобы усвоить науку.

Перемену в союзнике я заметил на лестнице в кремле по одной мелочи.

Накануне штурма он называл меня Прохором Игнатьевичем и требовал объяснений. Оснований у него хватало. Собрав армию и потратив солидную часть годового дохода трёх своих городов, он получил в подкрепление двадцать человек, а я не потрудился ему ничего растолковать.

Он придержал шаг у поворота лестницы, пропустил меня вперёд и сказал:

— Ваше Высочество, вам отвели покои наверху, там тише.

Оговоркой это не было: он произнёс титул спокойно, будто говорил так всегда. Никто, в том числе я, не просил его об этом.

Генерала Свияжина я забрал себе и держал под охраной своих гвардейцев. Аркалиевую цепочку с его запястья не снимали.

Он всё так же требовал открытого суда. Гарантии ему давал Киндяков, но беспристрастного суда в городе, который он две недели держал в удавке комендантского часа и обысков, не вышло бы. Судить его сели бы те, кто перед ним заискивал и теперь спешит доказать, что служил через силу, а приговор написали бы раньше первого заседания. Симбирский князь не возражал ни секунды по простой причине. Его уже занимало управление новым приобретением, и он с энтузиазмом залез в государственные отчёты, особенно по доходам и расходам. Мне генерал требовался живым, а зачем — в Казани знать было незачем.

Тюрьму под казанским кремлём открыли утром десятого.

Родню покойного князя Мамлеева, семь человек, держали там с первого дня переворота, без права на визиты, без передач и без объявленного срока начала суда, то есть в ожидании казни. Первым в дверях встал старший из сыновей, лет девятнадцати, заслонив собою остальных, и, надо отдать мальчишке должное, стоял так, пока не понял, что дверь открыли не затем, чтобы расправиться с его близкими. Следом вывели вдову с младшим сыном, брата покойного князя и его жену с детьми. Я стоял в тени арки и успел рассмотреть их прежде, чем они увидели меня. Вдова держалась прямо и первым делом спросила про их дальнейшую судьбу.

Ответил я коротко, в первую очередь для присутствующего здесь же Киндякова.

— Род покойного князя Мамлеева переходит под мою защиту. Вас сопроводят в Угрюм. Земля, кров и охрана — за мой счёт. Не дело достойной семье прозябать в ожидании чужой милости.

Прозвучало великодушно. На это я и рассчитывал. Если весть об этом уйдёт стараниями чужой разведки, именно так это и запишут в донесениях.

На деле я забирал законных наследников казанского престола.

Пока они живы и у меня, Киндякову в Казани сидится весьма шатко на его троне. Он управляет городом, взяв его силой у того, кто раньше владел им по праву. Хотя если уйти достаточно далеко назад в прошлое, выяснится, что и род Мамлеевых когда-то получил этот город точно таким же способом. Пока я молчу, мой союзник — законный победитель узурпатора. В тот день, когда мне станет невыгодно молчать, если такой день вообще наступит, вдова с сыновьями назовёт вещи своими именами, а я подтвержу её права, и Содружество увидит не союзника Угрюма, а второго узурпатора подряд. В общем, семья покойного князя представляла собой отличный инструмент давления на нового правителя Казани, чтобы тот не забывал, что со мной стоит поддерживать тёплые и доверительные отношения.

— Ваше Высочество, —отозвалась вдова, — род Мамлеевых благодарит вас за жизнь наших сыновей и внуков. Мы с благодарностью принимаем протянутую нам руку помощи и не забудем этот долг.

Умная женщина. Понимает, что в этом городе для её семьи не осталось безопасного угла. Многие захотят с ними поквитаться или просто убрать, чтобы исключить дальнейшую головную боль. Как, например, сам Киндяков.

Он понял мои намерения раньше, чем я договорил, и виду не подал. Только посмотрел не на вдову и не на меня, а на свои часы, и не отводил от них глаз дольше, чем требуется, чтобы узнать время.

Накануне ему достался целый город. Наутро ему на шею легло ярмо, и по весу оно оказалось не самым приятным.

Во время прошлого разговора он просил выдать ему Меншикова, но я отказал, не назвав причины. Теперь её и называть было незачем. Он понял, что я целенаправленно обеспечиваю себе страховку от него.

— Дорога до Угрюма долгая, — он не отвёл глаз от часов. — Тракт нынче неспокойный.

— Оттого и охрана.

— Разумно, — Максимилиан Платонович отвернулся к своим.

Возразить он не мог, и мы оба это знали. Иных доводов против их отъезда у него не имелось. Возразить, значило объявить вслух, что его беспокоят вдова и дети, а в этом он не признался бы даже наедине с собой.

После того как в полдень местное дворянство присягнуло новому правителю в тронной палате кремля, мы остались с ним наедине в кабинете. Киндяков получил свой главный приз и всякому, кто решит его оспорить, теперь придётся иметь дело с человеком, у которого четыре города и армия, только что взявшая Казань.

Мне досталось другое.

Полки Угрюма проходят землями и водами Симбирска свободно, в любом числе, по уведомлению, поданному за сутки. Грузы Угрюма идут по симбирской части Волги и по казанскому мосту без пошлины. Порты Симбирска, Сызрани, Ставрополя-Волжского и Казани принимают мои суда как свои. Верхняя половина дороги на Астрахань перестала быть чужой, и заплатил я за неё одним городом, который никогда не был моим.

Сверх дороги у меня появился условный союзник. Понимая, какую услугу он оказал мне, Киндяков произнёс:

— Семья покойного князя могла бы остаться в Казани. Под моей защитой.

— Могла бы, — безмятежно ответил я.

— Но не останется…

— Не останется.

Из кремля я вышел в тринадцатом часу. Дела в Казани на этом кончились, кроме одного.

Свияжина держали в одном из домов, выделенном под нужды моих бойцов. Окна там были забраны стальными ставнями ещё при самом генерале. Старший караула доложил, что офицер от еды не отказывается и ни о чём не спрашивает.

Когда дверь передо мной открыли, Свияжин с удивлением поднял голову.

Засаду увидели за четыреста метров.

Марья Брагина сидела в кабине головного грузовика, поставив винтовку между колен, и смотрела вперёд сквозь артефактные очки, собранные для неё Сазановым. Ни темнота, ни придорожный ельник не скрывали от неё людей: тепло живых тел проступало сквозь то и другое одинаково отчётливо. Впереди она насчитала множество тёплых пятен, вытянувшихся двумя дугами по склонам оврага.

— Пятнадцать, — доложила она в амулет связи, не отрывая взгляда. — Восемь на левом склоне, семь на правом. Слева скорее всего пулемёт: двое лежат один за другим, задний выше. Остальные легли вразброс, кто как.

Дмитрий Ермаков услышал это в своей машине, третьей от головы колонны, и первым делом посмотрел на часы. Была половина второго ночи. Шли вторые сутки, от Казани отмерили четыреста двадцать километров, и половину этого пути колонна тряслась по разбитому тракту. Факты складывались у него в голове сами, без спроса.

Приказ отдал Великий князь перед выездом. Семерых пассажиров доставить целыми и невредимыми — понятно и привычно. Дальше начиналось странное: если колонну по дороге тронут, двоих нападающих взять живыми, остальных в расход.

Место было выбрано хорошо, хотя особой хитрости в этом Дмитрий не увидел: тренированные гвардейцы сами насторожились подъезжая к этой точке. Уж очень легко в ней устроить засаду. Дорога здесь спускалась на дно оврага, склоны поднимались с обеих сторон, и на ближайших трёх километрах по карте не было ни съезда, ни места для разворота. Упёршись в завал, головная машина встаёт, за ней на полотне скапливается вся колонна, и дальше её бьют сверху вниз с обоих склонов, а уйти некуда. Любую неподготовленную охрану такая ловушка перемолола бы за минуту.

Лейтенант Наталья Логинова остановила колонну.

Дальше всё делалось молча и быстро. Семерых важных пассажиров оставили в машине под охраной четверых бойцов. Штурмовая группа сошла с грузовика в темноте, разделилась надвое и поднялась в ельник по обоим склонам. Моторы оставили работать, и под этот ровный рокот можно было идти бегом, не выбирая, куда ставить ногу.

Шестьсот с лишним метров через лес, вверх по склону, Ермаков прошёл за минуту, с пулемётом и в броне. Вышел туда, куда велено: в тыл правой дуге, в тридцати метрах. Игнат Молотов в то же время выходил в тыл левой. Брагина поднялась на правый гребень и легла в двухстах метрах от расчёта: с этой высоты её пули уходили через овраг в левый склон и ложились в землю сразу за теми, в кого она била. Емельян Железняков ждал внизу, на полотне за поворотом, ниже обеих склонов.

Одиннадцать минут ничего не происходило. Вставшая колонна засаду не вспугнула: с четырёхсот метров неподвижные фары — это поломка, а поломку рано или поздно устраняют. Потом терпение у засады всё же кончилось, и от левого склона отделились двое и пошли вниз посмотреть.

Первой ударила Брагина.

Она сняла пулемётчика и его помощника, и на этом левый склон лишился пулемёта, не сделавшего ни одного выстрела. Двое на дороге успели обернуться на пальбу; их она сняла третьим и четвёртым выстрелами.

Дмитрий поднял Трещотку и начал бить с плеча, уперев ноги в землю.

Ему не нужно было ложиться, ставить сошки и гасить отдачу: заново выстроенное тело держало пулемёт ровнее любого станка. Правая группа обернулась и ответила огнём. Четыре пули пришлись Ермакову в нагрудник, одна в наплечник, и он отметил каждую по толчку, не прервав стрельбы. Бил он короткими очередями, по четыре-пять патронов, справа налево, и вёл ствол так, чтобы за целями оставался склон, а не дорога: промах ложился в землю, а не в товарищей.

На третьем убитом он оборвал очередь, и в правую группу с фланга ворвался Железняков.

На всё у него ушло секунд восемь, и стрелять он не стал вовсе. Одного он поймал за лодыжку и с силой впечатал в ближайшее дерево лицом, отчего переломилось и лицо, и дерево. Второй успел развернуть на него винтовку и улетел от пинка вниз по склону вместе с ней, где его нашла пуля Брагиной. Последние двое достались Ермакову. Против гвардейца у обычного бойца нет ничего, кроме возможности сбежать, если позволяет расстояние, а Железняков вышел почти вплотную.

С левого склона Молотов управился ещё быстрее, потому что вошёл в цепь сразу, как ударила Брагина, и стреляя в упор.

Пятьдесят секунд от первого выстрела до последнего.

Двоих Ермаков взял живыми сам, потому что так было приказано, и брать пришлось осторожно. Соматомант чувствует чужое тело изнутри и заранее знает, где у человека порвётся то, что потом не заживёт. А пленного надо было оставить способным говорить. Первого он поднял с земли за воротник, как котёнка, и понёс одной рукой. Второй потянулся к ножу за голенищем; Дмитрий перехватил ему запястье и остановил руку, не ломая её. Лишь укоряюще посмотрел на противника. Тот устыдился.

Тринадцать мертвецов остались на склонах и на дорожном полотне, двое стояли на коленях, и лейтенант пошла с фонарём вдоль убитых, а Ермаков вслед за ней.

Ничто в них не выдавало, кто они: шевронов и нашивок не было, лица были закрыты платками, а в карманах не нашлось ни документов, ни лишней мелочи. Одежда на всех была своя, ношеная и разная, обувь тоже, и руки у них были мужицкие, привычные к веслу и топору. Винтовки старые и все разных образцов: с войскового склада такого разнобоя не выдают. Свежими были только патроны, надписи с картонных пачек соскоблили ножом, а номер на пулемёте спилили вместе с металлом. Позиций себе никто не рыл, легли прямо в траву и грязь, и огонь открыли поздно и вразнобой.

— Набирали, кого нашли, и снарядили в один день, — подытожила Наталья, разогнувшись.

Сосну осматривали уже под фарами. Спил был свежий, щепа у пня не успела потемнеть, а валили дерево торопливо и наискось, так что работал не лесоруб. Поперёк дороги оно легло сегодня, а валить его стали бы сразу, как узнали, кого ждать: выходит, о колонне здесь услышали только что.

Пленных допрашивали тут же, у машин. Допрос продлился недолго. Дмитрий стоял в трёх шагах и слышал каждое слово, а пересказывать услышанное потом ему не велели. Из всего разговора он невольно запомнил один ответ: задаток брали накануне вечером, в ближайшем городе в нескольких часах пути отсюда, из рук человека, который платил золотыми рублями. Иными словами, крайне дорого расценил жизни тех, кого заказал. Логинова писала в книжку, потом отошла с магофоном в руках говорила минуты четыре. Вернулась она с коротким распоряжением. Тела стащить с полотна и бросить в лесу. Пленных везти с собой до самого Угрюма, из кузова не выпускать, с ними не разговаривать. В рапорте писать: разбойное нападение, налётчики уничтожены.

Вдова остановилась у подножки, посмотрела на дорогу впереди, с которой утаскивали тела, и спросила только одно:

— Все целы?

— Все, — Ермаков придержал ей дверцу.

— Спасибо, что позаботились о нас.

Дмитрий лишь кивнул.

Младший из племянников покойного князя, лет шести, вцепился ему в перчатку и отпускать не захотел, а мать мальчика стояла рядом и молчала. Ермаков постоял, сколько понадобилось. Приказ требовал доставить их целыми, и для Дмитрия это значило уберечь не только тело, но и дух. Он знал это по себе.

Дмитрий, однако, в чужие расчёты не лез. Он делал выводы на основании того, что видел сам. Приказ взять двоих живыми ему отдали в Казани перед самым выездом, за полтора суток до встречи на дороге, и, значит, нападение предвидели ещё там. Их появления ждали, но собрали засаду наспех, и это было видно по всему, что лежало сейчас на склонах. Заранее так не готовят, и людей брали не в Казани, а на пути колонны. К оврагу нанятые вышли навстречу машинам, а не следом за ней. Дмитрий не считал себя гениальным мыслителем, но несложно было догадаться, кому именно мешала семья Мамлеева.

Двое нападавших ехали связанные в крытом кузове, и записанное с их слов отправится туда, где такие бумаги хранят до поры, когда они понадобятся.

Вторые сутки бывший генерал Тарас Свияжин сидел под стражей в собственном кабинете.

Стол и чернильница оставались на месте. По-прежнему были закрыты изнутри и стальные ставни, поставленные в первую же неделю по его приказу. Изменилось одно: дверь теперь стерегли снаружи не охранники, а надзиратели. На левом запястье лежала аркалиевая цепочка в три звена, запечатанная на замок. Что привычная магия ему теперь недоступна, Свияжин знал заранее и всё равно за это время раз двести потянулся к ней, как язык лезет в лунку выбитого зуба.

Воду ему приносили трижды в день, еду дважды, и к ней он не притрагивался вовсе. Не из чувства протеста или желания учинить голодовку. Просто всё разом рухнуло, и есть стало незачем. Тарас не видел смысла стремиться хоть к чему-нибудь.

Правая рука после битвы на площади еле разгибалась. Тот, кто защёлкивал цепочку, перехватил ему запястье такой хваткой, что запястные кости буквально затрещали, и с тех пор пальцы ещё удерживали кружку, но ничего тяжелее он поднять не мог. В комнате стоял спёртый воздух и запах его собственного пота.

Дверь открыли в начале второго.

Первым влетел ворон, крупный и чёрный, с белой отметиной у клюва, и сел на шкаф. Свияжин узнал его сразу. Про ворона, вечного спутника Великого князя, в Эфирнете писали не реже, чем про самого Платонова.

Следом вошёл молодой человек лет двадцати пяти, в дорожной одежде, без свиты и оружия. Он сел напротив, не спросив разрешения, и первым делом посмотрел на ставни.

— Ваша задумка?

— Моя.

— Кто ставил?

— Мастеровые с порохового.

— Полосу снизу оставили. Из сада простреливается.

Свияжин молчал. Разговаривать о ставнях он не собирался, а спрашивать, кто перед ним, было незачем.

Птица подтвердила то, что он и без неё подозревал с окончания штурма. У Киндякова не было сильных магов, а барьер вокруг города вскрыли играючи, хотя чары эти ставили при основании города и потом не раз укрепляли. Всё это сделали не симбирцы. За теми стоял кто-то третий, и он сейчас сидел напротив и говорил какую-то чепуху про ставни.

— Угрюм, значит… — протянул Тарас.

— Угрюм, — просто отозвался собеседник.

— Ваши люди меня и взяли.

— Мои.

Гость признал это легко, и от этого Свияжину стало муторнее, чем от самих слов.

— Знаю, — сказал вдруг гость, и Тарас не сразу понял, что сказано было не ему.

Ворон переступил на шкафу и затих.

— Откуда вы родом?

— Из Макаровки. У отца там было поместье, а сам он служил капитаном в княжеской дружине.

— В каком возрасте открылся дар?

— В четырнадцать.

— Кто платил за обучение?

— Никто. Армия взяла меня на службу и сама учила, за это я отслужил обязательные пятнадцать лет.

Вопросы шли ровно, без нажима, а Тарас отвечал скупо и злился на себя за каждое слово. Всего он служил двадцать два года, из них последние четыре командовал гарнизоном покойного князя, и всякий раз, когда над ним ставили человека помоложе и родовитее, ему объясняли, что дело не в древности рода, а сугубо в заслугах.

— Сколько лет уже топчетесь на третьей ступени?

Вопрос был задан без какой-либо связи с предыдущими, и Свияжин ответил раньше, чем сообразил, что отвечать не хочет.

— Четыре.

— Причина?

— Причина в деньгах, — сказал он резче, чем следовало. — Сама Эссенция на вес золота, но это ещё полбеды, кристаллы можно купить. Платить надо за другое: за камеру с усиленными стенами, которую держат для тебя одного, и за двух Магистров, которые сутки дежурят подле тебя, чтоб не убился, и на это время отказываются от другой работы. Один заход на прорыв стоит двадцать тысяч. Столько мне не платили и за год.

— Тот метод, о котором вы говорите, как лупить кувалдой по замку, — гость постучал ногтем по краю стола. — В моих владениях так не работают. Ломать надо один барьер, а не давить на все сразу, и сперва надо посмотреть, какой барьер у человека держится крепче.

— Посмотреть… — отозвался Тарас, пытаясь понять, что за чушь городит собеседник.

— Мой отец — электромант, как и вы. Он задержался на третьей ступени Мастера двенадцать лет, потому что видел, чем кончаются такие камеры, и не хотел, чтобы с ним случилось то же. Сейчас он Магистр второй ступени. Проверить потом это сможете сами.

Свияжин сидел неподвижно, и лицо у него, как он надеялся, не изменилось. Дышать он стал чаще, чем минуту назад, и знал, что это заметно.

— Теперь считайте. Где вы ошиблись?

Тарас принял вопрос как продолжение прежней темы и начал говорить, что деньги на прорыв надо было брать в долг, а он всё ждал, пока накопит сам. Гость слушал молча и не подтверждал ни словом верность сказанного, и к середине фразы стало понятно, что спрашивают вовсе не об этом.

— Вы про город? — мрачно уточнил бывший генерал.

— Про город.

Ответ он формулировал дольше, чем хотел.

— Восточные ворота. Держал там одну роту вместо двух. Не все пулемёты из арсенала успели поднять на башни, часть лежала в ящиках. И я поверил, что соседние княжества не двинутся хотя бы до осени: пока собирают озимые, армию обычно с места не двигают.

— Что ещё?

— Мамлеевых надо было расстрелять в первый же день, — буркнул он.

— Всё?

— Всё.

— Ничего из этого вас не погубило. Хоть две, хоть четыре роты у ворот не остановили бы тех, кто сломал барьер и врата, пулемёты на башнях имелись, они тоже не помогли. Погубило вас другое, и началось оно задолго до штурма.

Он говорил ровно, не повышая голоса, и от этого каждое обвинение звучало как отдельный, самостоятельный удар.

— Разоружили вы город на словах. Сдали стволы вам те, кто и без того не стал бы стрелять, а кто подчиняться не собирался, тот оружие оставил при себе. Таких дворов по городу стояло достаточно, чтобы поднять восстание в любую неделю, и Киндяков для этого не требовался. Мне это принёс боярин Геркен ещё вчера, никем не спрошенный: торопился быть полезным новой власти.

На лице Свияжина заиграли желваки, а Великий князь продолжал.

— Семью покойного князя вы держали в тюрьме, но без приговора суда, отпустить тоже не решились. Судили бы по закону и при народе, и приговор был бы не ваш, а судейский, и город понял бы, что власть действует по правилам. Выпустили бы под гарантии отречения от власти, и город счёл бы это милосердием. Вместо этого у ваших врагов две недели был готовый повод сплотиться — живое знамя, а у вас не было ни одной бумаги, объясняющей, кто вы такой. Комендантский час и обыски только запугали город. Защищать вас никто не вышел. Часть дворянства вы к себе привлекли обещаниями должностей и на этом остановились. Пока обещание не исполнено, человек ничего не приобрёл, он только ждёт, а ждущий при перемене власти не теряет ничего и спокойно идёт просить у следующего. Эти же люди через день стояли у Киндякова в очереди на присягу, и ни один не спросил, что будет с вами. Отдайте вы места на другой же день, хоть половину, эти люди дрались бы за вас, потому что дралась бы за своё.

Щеки Свияжина заалели. Он почувствовал себя нерадивым учеником, распекаемым строгим директором.

— И последнее: вас не было на восточной стене, когда начался штурм и уже потом вы дрались сами, вместо того чтобы командовать. Гарнизон фактически действовал без приказов.

Он помолчал.

— И ещё одно, раз уж вы сами про это сказали. Расстрелять Мамлеевых в первый день можно было. Способ рабочий, через полгода город бы вам его простил, разыграй вы остальные карты верно. Только в этом случае сюда пришёл бы не я, а конвоиры, и этот разговор бы не состоялся.

Тарас опустил глаза на собственные руки. Правая лежала на столе ладонью вниз и пульсировала спазмами, и он видел, что гость это тоже заметил. Отвечать не хотелось, но он ответил через силу.

— Потому и держал в тюрьме… Казнить женщин и детей я не смог, а решить вопрос иначе не сумел.

— Значит, я в вас не ошибся, — прозаичным тоном произнёс Платонов.

Похвала пришла не с той стороны, с которой он её ждал. Гордиться ему было нечем, кроме по-настоящему сильного магического дара, а о нём не сказали ни слова.

Он понял, что весь разговор его не допрашивали, а взвешивали, разбирая по частям, и одобрили за то, что он сам счёл своей слабостью: не смог принять жёсткое решение. Спрашивать о главном никто не собирался, и он сказал главное сам, раньше, чем понял, что оправдывается.

— Меня брали двадцать человек разом, и троих я успел достать. Будь их меньше, заплатили бы жизнями.

— Троих вы действительно достали, — гость смотрел прямо. — Уверен, вы тот бой анализируете с той минуты, как вас сюда посадили, и главного в нём до сих пор не нашли. Вы же электромант. Я видел, что молнию весь бой тянуло к моим бойцам. Вы заметили это с первой минуты и не придали значения. Вот это и стоило вам победы, а не две роты у ворот.

Свияжин молчал долго. Он мог возразить и даже знал как, но любой его довод рассыпался, стоило довести его до логического конца.

— Идём дальше. Предположим, симбирская армия вообще не пришла бы.

— Я бы удержал город, — уверенно отозвался Тарас.

— Вы бы не дожили до осени. Четыре тысячи солдат были разбросаны по постам и складам и заняты обысками, и собрать их в одном месте вы не могли, не оголив защиту города. Жалованье гарнизону платят из казны, казну ведёт Приказ, а тот сидит в городе, который вас ненавидит. Через месяц дворяне предложили бы вашим офицерам вдвое больше, чем они получают сейчас. Первым ушёл бы один, за ним второй, а солдаты уходят вслед за офицерами. Дворяне не стали бы драться с вами на улицах, они сидели бы по своим поместьям и стреляли из окон, а выковыривать их оттуда было нечем: против одного одарённого в его собственном доме нужен взвод, а взводов у вас на полсотни таких дворов и на комендантский час разом не хватало. Вас убрали бы свои, без боя и без приговора, где-нибудь на лестнице кинжалом под рёбра или ядом в манной каше, — кривая усмешка мелькнула на губах Платонова.

— Это ваши догадки, — зло процедил офицер.

— Это жизненные реалии. Думать вы умеете, иначе бы не стали генералом, а время у вас есть, чтобы разложить мои слова на составляющие.

Свияжин посмотрел на закрытые ставни. За ними лежал его город, в котором он не сумел найти ни одного человека, готового за него умереть. Об этом он думал не первый день — ещё со второй недели, когда подписывал очередной указ об экстренных мерах.

За ставнями было и кое-что другое. В штабном узле связи третий год служила Аглая Родионова, и у неё росла четырёхлетняя дочь, записанная без отца. Его дочь. Денег он давал им вдвое больше, чем полагалось, дом на Садовой оплачивал сам, а нигде не числился её отцом. Девочка родилась в тот самый год, когда ему отдали весь гарнизон, а мать её служила в его штабе. Признай он дочь тогда, разбирали бы не отцовство, а связь начальника с подчинённой, и должность, которой он ждал двадцать лет, ушла бы другому. Он отложил это на год, потом ещё на год и дооткладывался до того, что признавать стало поздно.

Пока он был генералом, этого хватало. После его смерти они не получили бы ничего, и хуже того: в штабе рано или поздно кто-нибудь всё-таки указал бы на связистку, которая ходила к узурпатору по вечерам.

Гость про его незаконнорождённую дочь и её мать не сказал ни слова. Свияжин смотрел на него и понимал, что человек, знающий о древнем барьере вокруг Казани больше, чем он сам, знает и про дом на Садовой. Молчание об этом было хуже прямой угрозы: угрозу хотя бы можно было обсудить.

— Зачем вы всё это говорите? — не выдержал Тарас.

— Открытого суда не будет, — гость откинулся на спинку. — Я читал рапорт о том, как вас брали. Двадцать человек еле справились с одним электромантом. Вот на что способен один сильный маг, и глупо держать такого под замком. Я предлагаю вам работу.

— Работу?.. — брови узника взлетели к кромке волос.

— Я проведу вас через прорыв. Не кувалдой, как делают недоумки из Академического совета, а своим методом. Если справитесь, дальше станет возможен разговор и об Архимагистре, но обещать этого никто не станет, даже я. Взамен вы служите мне и приносите магическую клятву верности.

О таких клятвах Свияжин слышал дважды за всю жизнь, оба раза вскользь, и ставил их в один ряд с родовыми проклятиями и псоглавцами из Татарии.

— Что бывает, если её нарушить?

— Вы умираете. В тот же час, где бы ни находились и что бы к тому времени ни успели сделать, — гость сказал это так же ровно, как говорил про роты и жалованье. — Я предпочитаю, чтобы люди понимали, что подписывают.

— Кем я буду?

— Пока что боевым магом. Генерал из вас скверный, это видно по всему, что мы сейчас разобрали, и это можно исправить, если человек умеет признавать свои ошибки.

Про себя Свияжин перевёл это грубее: генерал из него как из дерьма пуля.

— Покажете себя — получите личное дворянство и отряд под командование. Не покажете — останетесь боевым магом.

— Я командовал гарнизоном четыре года.

— И потеряли город за одно утро, — так же равнодушно отозвался собеседник.

Насмешку Свияжин перенёс бы легче. Он поднялся.

Он был тяжелее гостя и на голову выше, и обычно этого хватало, чтобы разговор кончался так, как ему нужно. Гость не отодвинулся и не позвал караул. Он поднял глаза, и Свияжин, бывавший в разных передрягах, сел обратно раньше, чем принял решение садиться. Это было ясно и проверки не требовало: до двери он не дошёл бы, всё решилось бы без схватки, одним движением руки, на которое ему нечем ответить.

— Нет, — резко бросил Тарас.

Гость поднялся сразу, будто ожидал отказа и заранее его учёл. У приоткрытой двери он обернулся не к Свияжину, а к караульному.

— В семь принести ему еду и проследить, чтобы поел. И врача пришлите, у него правая рука толком не разгибается.

Дверь начала закрываться.

Тарас сидел в этой комнате вторые сутки и всё это время ждал разговора, в котором с ним будут торговаться. Торговаться никто не собирался. Его не уговаривали и ему не угрожали. В двух фразах гость решил, что с ним делать, и стало ясно, что обойдётся без него без малейшего труда.

Он подумал не о ранге Архимагистра и не о прорыве. Он подумал о доме на Садовой и о том, что ни в одном документе на этот дом его имени нет, а дочь его больше никогда не увидит, если сейчас он позволит гордыне заглушить голос разума.

— Стойте!

Великий князь остановился.

— Вы правы насчёт оружия, — голос прозвучал чуждо, и Свияжин сделал паузу. — Я знал об оружии, но забирать не стал, потому что не решился на обыски в дворянских домах. Считал, что успею позже. Офицеров я не держал ничем, кроме жалованья, и знал это. И про то, что дворянам я был бы как кость в глотке тоже понимал, но выхода найти так и не сумел.

Он замолчал и заставил себя договорить.

— Про железо на тех магах я тоже всё понял. Заметил в первую же минуту. Разбираться не стал, потому что тогда пришлось бы отступать, а делать это у них на глазах я не хотел.

Гость вернулся к столу, но садиться не стал.

— Другой разговор. Повторяйте за мной.

Платонов спокойно снял с него аркалиевую цепочку, будто не боялся внезапного удара. Хотя, похоже, действительно не боялся. Зачем бы Архимагистру бояться Мастера.

Слова клятвы были короткими, без единого лишнего. Свияжин повторял их и слышал собственный голос со стороны: служить, не обращать дар против него и против его людей, не разглашать доверенное, и всё это до конца жизни, без единой оговорки. Воздух в комнате густел с каждой фразой, а после пореза на пальце стало трудно дышать, будто в лёгкие налили тёплой воды.

На последнем слове под кожей у запястья резко кольнуло, поверх неё высветился глиф, и боль ушла внутрь, к сердцу, и там осталась.

Развернувшись, гость пошёл к двери.

— Врач всё равно вас осмотрит. Поедете пока что в распоряжение командующего Стрельцами недели на две-три. Новых бойцов я проверяю на Бездушных. Прорывом займёмся в августе, когда вернётесь.

Ворон снялся со шкафа и вылетел следом за хозяином. Дверь закрыли, и замок щёлкнул, как и в предыдущие дни.

Свияжин остался за собственным столом, в кабинете, из которого две недели правил городом, и попробовал понять, кем он теперь считается. Генералом он перестал быть на рассвете девятого июля. Узником пока оставался: ключ по-прежнему поворачивали снаружи, но к утру его отпустят, и этого за ним тоже не будет. Останется одно, короткое и понятное: боевой маг на службе угрюмского правителя, которого отправят туда, куда прикажут.

Он прислушался к себе и обнаружил, что от этой мысли ему легче, чем было все эти дни.

Из Казани я вышел в тот же день и направился вверх по реке. Дважды сошёл на берег ради договорённостей на будущее.

В Чебоксарах на всё ушло несколько часов, проведённых за деловым ужином. Князь Дмитрий Иванович Сатыгин-Кондинский дважды прочёл привезённый документ, поискал в нём второе дно, обсудил со мной различные приятные возможности вроде поставки Сумеречной стали и прочих ценных ресурсов и, не найдя подвоха, подписал. Текст слово в слово повторял соглашение, которое в Казани подписал Киндяков, только симбирские земли в нём были заменены чебоксарскими.

В Нижнем Новгороде меня принял Савва Акинфиевич Демидов. Магнат поставил для строительства моей дороги больше металла, чем все прочие вместе, от рельсов до мостовых ферм, и держит облигации третьего выпуска, поэтому долгих объяснений не понадобилось, а я привёз такой же документ.

Сняв очки, Демидов принялся протирать стёкла. Он потратил на это куда больше времени, чем требовалось.

— Мне ждать войны под окнами, Ваше Высочество?

— Под вашими окнами её не будет точно.

— А под чужими?

— Под чужими станет неспокойно, это я вам обещаю.

Демидов остался недоволен ответом и торговался особенно активно. Он захотел без торгов получить весь заказ на металл для всех последующих участков железной дороги. На это я не согласился, зато отдал без торгов весь третий и четвёртый участок до Москвы, который уже обсуждался с Голицыным, и в итоге оба остались довольны.

Оба согласились легче, чем я опасался, и причина у них была общая на двоих. Ссориться со мной им не имело смысла, тем более я просил довольно простую вещь — право прохода армии по реке, даже не по земле.

Весь остаток пути до Угрюма я прокладывал в уме будущий маршрут войска. Часть полков погрузится на суда в Ярославле и Костроме, часть поедет по рельсам до Мурома, там сядут на суда и выйдут в Волгу через Нижний. Ниже Нижнего первый чужой берег — чебоксарский, а сразу за ним начинается Казань, и Казань теперь союзная. Получается, весь маршрут на юг с самого начала зависит от двух подписей, и без них дальнейшие расчёты не имеют смысла. Пока война выглядит выдумкой, их согласие обходится дешевле. Когда война станет реальностью, за них потребовали бы больше.

«Ты таскаешь меня по чужим кабинетам от самой Казани, — ворчливо сообщил Скальд с полки над койкой. — В Нижнем меня вообще назвали галкой. Галкой, Прохор!»

Демидов близорук.

«Он в очках!»

Значит, плохо подобраны.

Из Нижнего судно поднялось по Оке до Мурома. Там меня ждал состав, и вечером четырнадцатого я был дома. Неделя ушла на то, чтобы разгрести накопившееся, а двадцать второго вертолёт доставил меня в Саратов. Авиационного керосина на этот перелёт ушло столько, что Германн, увидев расход, помолчал дольше обычного и всё-таки ничего не сказал.

На подлёте я вернулся к тому, что случилось на тракте. Предвидеть это было несложно: я видел лицо Киндякова, когда объявил об опеке над Мамлеевы, и знал о нём достаточно, чтобы не ждать смирения. Винить его мне не за что. Ровно за эту хватку я его и выбрал, а обвинять скорпиона в том, что он жалит было бы глупо. Значит, нужно решить вопрос с выучкой: он должен усвоить, что мои люди и те, кто под моей рукой, для него закрыты наглухо. Года-двух ровной работы хватит, чтобы ему стало очевидно выгодно держаться при мне и очевидно невыгодно тянуть к чужому, и тогда расчёт превратится в привычку.

Я разглядывал город сверху, пока машина заходила на посадку в закатном свете. Правый берег здесь высокий, Саратов растянулся вдоль него, пристани стояли в три ряда, а за окраиной, у оврагов, поднимались нефтяные ёмкости, крашенные от ржавчины в кирпичный цвет. Жирновское месторождение давало немало сырой нефти, которую потом Гагарину приходилось сплавлять вниз по реке в Баку.

Александр Поликарпович принял меня у себя утром без всякого официоза. Кабинет был большой, светлый, заставленный шкафами с делами до самого потолка, а в приёмной перед самим кабинетом за отдельным столом у стены сидели три юриста и нотариус, и, судя по тому, как перед ними были разложены бумаги и письменные принадлежности, работали они там всегда. У нотариуса поверх прочего лежал незаполненный бланк.

Хозяин кабинета выглядел всё те же сухопарым и аккуратным человеком под пятьдесят, с гладко зачёсанными редеющими волосами и с пенсне на тонком носу. Гагарин говорил негромко, и люди явно привыкли вслушиваться: он никогда не повышал голос.

Я ехал к человеку, которому сам недавно перешёл дорогу. В феврале, в Новой Письмянке, саратовский князь должен был выкупить доли маркграфа Урусова и старшины Усманова и остаться единственным партнёром княжича Марата Тенишева. Дело считалось решённым, но я его развалил, приведя в контору купеческого совета исцелённого старика, которого там уже числили умершим. Скандальной сцены Гагарин тогда не устроил, первым поздравил Аделя Рустамовича с выздоровлением, а в дверях заметил, что завод как стоял, так и стоит, зато альметьевский князь теперь у меня в долгу, и через год это может мне не понравиться. Он один до конца понял, что произошло в тот день за столом.

К Гагарину я ехал за двумя вещами. Первая — река: ниже земель Киндякова и Аничкова она идёт мимо саратовских пристаней, и без Саратова путь на юг обрывается там же, где начинается. Вторая была более амбициозной. За право сплавлять нефть через астраханский порт царицынский князь Хованский платил Вадбольскому не одними деньгами: он исправно сообщал в Астрахань, что и на каких баржах идёт мимо его пристаней, и мои грузы не так давно попали в эти списки наравне с чужими. По этому счёту со мной ещё не расплатились ни Астрахань, ни Царицын. Царицын подвернулся раньше.

— Хованский, — сказал я, когда чай разлили и поднос унесли. — Вы судитесь с ним уже седьмой год. Я предлагаю наконец закончить тяжбу.

Гагарин чуть повернул на пальце простое серебряное кольцо.

— Тяжбу закончит Переславская Палата, Прохор Игнатьевич.

— Палата её не закончит никогда, и вы это знаете лучше меня. Котово — слобода без князя. Права на неё нет ни у Царицына, ни у Саратова: ни родового, ни договорного, ни купленного. Переславль разбирает споры между князьями и признаёт права только при наличии законного основания, а такого основания нет ни у одной стороны, поэтому дело и стоит седьмой год, сколько бы свидетелей вы оба туда ни возили. Слободу получит тот, кто окажется сильнее. У Хованского отличная крепость и многочисленная армия, которую он давно хочет повести в бой, а у вас люди, умеющие писать бумаги. Не нужно быть великим стратегом, чтобы понять, у кого перевес. Я дам вам военную поддержку, которой вам так не хватает, и перевес этот резко пропадёт.

— Занять слободу войсками нельзя, — Гагарин говорил всё так же ровно. — У меня с соседями восемь спорных участков. По каждому мы годами обмениваемся бумагами, и держится это на том, что никто не начинает войну первым. Возьму Котово силой, и в тот же месяц ко мне зайдут в восьми местах, а те места мне дороже чем Котово. Именно поэтому мы с Демьяном Саввичем седьмой год ведём спор через Палату, а не посылаем полки.

— Первым вы и не начнёте, — согласился я. — Начнёт Хованский. Он давно примеряется закончить тяжбу решительным натиском, а повод ему нужен небольшой. Когда он войдёт в Котово, а вы его оттуда выбьете, ваше правило не сломается, а подтвердится: сосед зашёл первым и остался без войска. На восьми ваших участках после этого станет тише, чем сейчас. У Ртищева останется один сосед вместо двух, и он придёт к вам сам, дав вам договорное основание, то самое, которого вы добиваетесь седьмой год.

Гагарин ещё раз повернул кольцо. Он давно этого хотел и боялся собственного желания, что было видно по одной подробности: возражать он не спешил.

— И как именно вы поможете мне?..

— Если начнутся боевые действия, я встану рядом с вами и поддержу вас войсками.

Я не дал паузе затянуться.

— Теперь о промысле. Предлагаю поделить Коробковское месторождение пополам, и речь не только о добыче. Переработка тоже.

Гагарин снял пенсне.

— Промысел горит с октября. Скважину так и не затушили, воевода Ртищев за девять месяцев не собрал на это ни людей, ни средств, и делить там пока нечего.

— Пожаром займусь я сам лично.

Я подождал, пока он положит пенсне на стол.

— В январе я купил в Баку двадцать буровых с трубами, насосами и расходниками. Они стоят под навесами в Муроме и простаивают, потому что бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет, геомантов-нефтяников на всё Содружество считаные десятки, и мне удалось перекупить лишь половину тех, кто нужен. У вас разведанная нефть есть, а установок нет. Это первое.

— А второе — перегонка, — сказал он.

— Второе — перегонка. Оборудование для неё делают в Баку и не продают никому, и всё упирается именно в это. Контракт на буровые хан Джеванширов подписал со мной в прошлом году и не торговался, а такие люди без торга садятся за стол только с теми, с кем намерены разговаривать и дальше. Я могу вести с ним переговоры напрямую. У Саратова такой возможности не будет, потому что для Баку вы один из десятков поставщиков сырья, а сырьё они получают и так, без всяких одолжений. Значит, порознь ни один из нас не получает ничего: у меня установки без нефти, у вас нефть без установок, а перегонки нет ни у кого из нас. Вместе закрываем и то и другое, а со временем получаем то, чего у нас обоих нет и не предвидится: своё топливо, ради которого не надо никому кланяться.

— Вам-то это зачем? — спросил Гагарин. — Половина чужого промысла не принесёт великому князю девяти земель заметных денег.

Я ответил прямо, потому что врать бессмысленно, а полуправда насторожила бы его сильнее лжи.

— Для развития мне нужно топливо. Стабильный источник. Своей нефти у княжества нет, своей перегонки нет, а первая собственная скважина появится у меня через год-полтора, если разведка вообще что-нибудь найдёт. Коробковская нефть разведана и лежит под ногами. Я плачу за то, чтобы перестать зависеть от чужой доброй воли.

— Предложение щедрое, — Гагарин говорил медленно, глядя не на меня, а на собственные руки. — Именно поэтому оно меня и настораживает. Я управляю Саратовом не первый год и не воевал ни разу. Всего, что есть у Саратова, я добился через сделки и взаимовыгодные переговоры, а вы предлагаете мне за одно лето довести дело до войны с соседом и одновременно получить долю в промысле, чего я безуспешно добивался всё это время. Каждое из этих дел трудно само по себе, а за оба сразу я не возьмусь.

Он всё-таки поднял глаза.

— Мне нужно время подумать.

— Сколько?

— Три недели. Возможно, месяц.

Формально это была просьба. Фактически мне отказали, и мы понимали это оба, а причина, которую он назвал вслух, была настоящей ровно наполовину. Осторожный человек, ни разу не выигравший ничего силой, действительно не полезет разом в две драки, из которых одну не умеет вести, а другую не понимает. Другую причину он не назвал бы и под пыткой, и я на его месте промолчал бы тоже. Сейчас доли равные, и владельцев двое. Через год на промысле будут работать мои установки, в него войдут мои деньги и мои же солдаты, охраняющие объект, а сам Гагарин станет младшим партнёром. Ещё через год ему объяснят, что так получилось само собой. По всей Волге уже второй месяц обсуждали, чем заканчивается такая зависимость: в четырёхстах километрах выше по течению Самарой управляет мой ландграф, хотя прежний князь не сделал мне ничего плохого.

Я не подал виду. Поблагодарил за приём, согласился на предложенный срок без торга и попросил сообщить о любом решении письмом. Гагарин сам проводил меня до лестницы и на прощание сказал, что рад был поговорить со мной напрямую.

«И что теперь? — спросил Скальд, когда машина оторвалась от земли. — Ты пять часов вёз меня в гремящем ящике ради человека, который вышел тебя проводить и ничего не решил».

Уговаривать Гагарина было бесполезно. Оставался один путь — сделать так, чтобы он сам попросил моей помощи. И я даже знал, как.

Двадцать четвёртого июля я отдал два часа журналистам.

Придумал это не я. Год с небольшим назад боярыня Аглая Ягужинская, глава Информационного приказа, положила мне на стол два расчёта: во что обходится опровергать напечатанную неделю назад чужую выдумку и во что обходится первым дать свою версию. Разница оказалась такой, что спорить я не стал.

Собирают их в зале Боярской думы в Угрюме, и не от щедрости: другого помещения, куда влезает столько народу, в Угрюме нет. Тяжёлая портьера у входа, стол под зелёным сукном, герб княжества на стене за спиной, артефактная камера на треноге в центральном проходе, у левой стены столик с водой, за всё время так никем и не тронутый. Заняты были первые пять рядов и половина шестого, и ещё человек десять стояли у дверей.

Сукно на стол постелили зелёное, потому что на совещаниях у соседей стелют зелёное. Почему зелёное стелют у соседей, я выяснять не стал: подозреваю, что ответа нет ни у кого во всём Содружестве, а начало положил какой-нибудь давно умерший чиновник, купивший то, что было в лавке по скидке.

Правило я установил одно: вопросы заранее не собирают. Дарья полгода объясняла мне, что у соседей заведено иначе и что так спокойнее для всех, чтобы не было неприятных сюрпризов, но перестала спорить, когда услышала мой аргумент. Согласованный вопрос слышно по интонации, зал такому вопросу не верит, а человек, заранее знающий ответ, перестаёт слушать и пишет под диктовку. Мне нужно было, чтобы слушали, проявляя искренние эмоции.

Аглая села в первом ряду с блокнотом наготове и смотрела на меня так, будто ждала неудачного слова, чтобы вмешаться. За полтора года она вмешалась всего дважды, и оба раза по делу.

Скальд сидел на карнизе над средним окном и делал вид, что дремлет. Два фотографа сняли его первым делом, ещё до меня.

«Два кадра, и оба в профиль, — недовольно заметил он, приоткрыв один глаз. — Профиль у меня рабочий, спору нет. Только анфас я величественнее, а спросить, с какой стороны меня снимать, никому ещё не пришло в голову».

Обязательно скажу им в перерыве.

«Скажи заодно, что птица голодная».

Птица съела полтарелки орехов.

«Птица съела их вчера, — проворчал ворон. — Со вчерашнего дня у меня упадок сил и головокружение, я отощал и держусь из последних сил!»

Первый час шла обычная работа.

Про железную дорогу я подтвердил то, что и без меня разошлось по газетам: планы строительства четвёртой ветки до Москвы. Один из журналистов спросил о роли нижегородского производства, что я и подтвердил.

Про Самару спрашивали дольше всего, и все вопросы сводились к одному: по своей ли воле присягнул князь Аничков. Я отвечал, что князь присягнул в присутствии всей Думы, что титул, дворец и содержание остаются за его родом и наследуются, а административные вопросы возьмёт на себя ландграф, поскольку Ростислав Данилович уже не в том возрасте, чтобы лично заниматься текучкой. По сути, представил ситуацию как помощь Его Светлости. Желающим предложил съездить на самарские пристани и посмотреть, как разгружают зерно с барж, простоявших на рейде без буксиров с апреля. Двое строчили столь усердно, что я подумал, и вправду съездят.

Про реформы спросили дважды и с двух разных сторон. Обозначил прогресс и грядущие вехи. Пока что несмотря на некоторую турбулентность первых месяцев процесс шёл уверенно, набирая обороты.

Про Казань спрашивали особо активно. Я отвечал одинаково: угрюмских войск под казанскими стенами не было, город взял симбирский князь Киндяков по собственному решению, а к порядку, наводимому суверенным государем в своих новых владениях, Угрюм касательства не имеет. Трое записали. Четвёртый, из брянской газеты, поморщился и сел.

— Ваше Высочество, вас видели в Казани. В тронной палате, в день присяги. Могу я уточнить, что вы там делали, если ваши войска не принимали участие в захвате Казани?

— Видели, — подтвердил я. — Его Светлость князь Киндяков пригласил меня как союзника, и отказаться было бы невежливо. Участие в торжествах было знаком уважения с моей стороны.

— И это всё?

— Это всё.

Он мне не поверил и был совершенно прав.

Про Свияжина под конец первого часа спросил как раз брянский журналист: жив ли казанский узурпатор, где он содержится и состоится ли суд. Я ответил, что генерал жив, вину признал и отрабатывает службой, а суда не будет.

Потом поднялся Святослав Волков, мой двоюродный брат.

Он работал в Муромском обозревателе и спрашивал такое, за что в соседнем княжестве журналиста перестали бы пускать в зал. Сегодня его роль была задать один конкретный вопрос.

— Ваше Высочество, вопрос по топливному кризису, охватившему Содружество. За прошедшие месяцы ваши княжества, полагаю, переплатили значительные денежные средства. С начала этого кризиса прошло больше восьми месяцев. Что-то изменилось?

— Изменились три вещи, назову по порядку. Первая: топливо к нам больше не ездит трактами. С апреля оно идёт водой и рельсами, и перевозка в результате такой логистики обошлась втрое дешевле прошлой осени. Вторая: мы активно занимаемся разведкой потенциальных нефтяных месторождений на наших землях для дальнейшей их разработки. Так что если знаете, где чёрное золото бьёт из земли особенно густо, дайте нам знать. Разумеется, за вознаграждение, — я улыбнулся.

Собравшиеся журналисты вежливо и совершенно искусственно посмеялись.

Святослав ждал третьего пункта, не садясь.

— Третья: Котово. Тамошний промысел горит десятый месяц. Это беда для всего Содружества, поскольку расплачиваются за пожар люди, никогда не слышавшие про такую слободу. Коробковское месторождение, безусловно, далеко не самое крупное в Содружестве, но оно играло свою крайне важную роль в снабжении всех княжеств топливом, и его потеря больно ударила по хрупкому балансу топливного рынка, последствия чего минувшей осенью и зимой ощутило на себе каждое княжество. В связи с этим имею все основания сказать, что пожар на этом месторождении будет погашен. Об этом я говорил в Саратове с Его Светлостью князем Гагариным на днях. Вчера, если быть точным.

Журналисты оживились, почуяв горячую тему.

— Александр Поликарпович заинтересован и в этом месторождении, и в том, чтобы добыча там возобновилась как можно скорее. Это, несомненно, станет поводом для совместной работы между нашими княжествами, потому что и тушение пожара, и восстановление уничтоженного оборудования потребуют значительных ресурсов. У нас они есть. Я предложил Его Светлости поднимать котовскую добычу вместе через равноценное партнёрство: у меня стоят без дела буровые установки, а у Саратова имеется многолетний опыт добычи нефти на Жирновском месторождении. Без их профессиональной компетенции и высококвалифицированных специалистов это начинание в одиночку нам не осилить. Я считаю, такое сотрудничество станет новой важной вехой в развитии моих земель, обеспечив топливную независимость Угрюма.

— То есть соглашение с Саратовом заключено? — спросил Волков.

— Я намерен довести это начинание до логического конца, — ответил я намеренно обтекаемой формулировкой.

Из середины зала задали логичный вопрос.

— Ваше Высочество, Котово остаётся вольной слободой: князя над ней нет, должность воеводы выборная. Согласована ли объявленная вами работа с воеводой Ртищевым и сохранит ли слобода самоуправление?

— Воевода Ртищев человек умный и цену всякой предложенной помощи понимает лучше меня. Решать за его слободу я не берусь.

Писать перестали. Это было видно сразу: два десятка человек разом подняли головы от блокнотов. Только одна дама из «Содружества-24» продолжала писать, да и та вычёркивала строчку, чтобы вывести поверх неё другую. Ответ они получили, хотя я его не давал.

Оставшееся время ушло на обсуждение школы воевод, на цены и на слухи про новый набор в Стрельцы. Дарья закрыла конференцию за двадцать минут до срока: дальше всё равно спрашивали бы про Саратов.

В кабинете я снял пиджак и сел считать.

В зале я не произнёс ни одного ложного слова. Сказано было три вещи: что встреча с Гагариным состоялась, что тот заинтересован в котовском промысле и что партнёрство я ему предложил. Первое подтвердит любой человек из его приёмной, второе секретом не являлось, исходя из длящейся много лет тяжбы за Котово, третье было лишь моим предложением и предложением оно и осталось. Каждая из этих фраз говорила о намерении или желании, моём или его, а намерение тяжело проверить и опровергнуть. Зал услышал вместо намерений результат, потому что к «предложил» каждый сам мысленно дописывает «и договорились», иначе бы зачем об этом было рассказывать.

С воеводой вышло ещё чище. Мою характеристику Ртищева можно также трактовать как предварительную договорённость, хотя это всего лишь моя оценка чужого ума. Опровергнуть её мог бы сам Ртищев, но я был уверен, что он этого не сделает, дожидаясь от меня каких-то конкретных предложений.

В итоге слова «договор» или «союз» в зале не прозвучало ни разу, а услышали там именно это, и это была лучшая часть дела.

Осталось теперь лишь дождаться хода противоборствующей стороны.

Вызвав Белозёрова к себе в кабинет, я повернулся к ворону, спикировавшему мне на плечо.

Набери орехов в дорогу. Полетишь в Царицыно.

«Опять работать… Заметь, здесь меня ни разу не назвали галкой, — буркнул Скальд, топчась по мне. — Хорошее княжество. Незачем из него улетать».

Казначей пришёл через двадцать минут с папкой под мышкой. По его лицу было видно, что с весны он так и не отдохнул. Распоряжений было три: заложить деньги на астраханскую кампанию, выделить из зимнего резерва авиационный керосин и сегодня же начать грузить полки на суда в Ярославле и Костроме.

Германн потрогал перстень на безымянном пальце и посмотрел на меня поверх бумаг.

— Война объявлена, Прохор Игнатьевич?

— Нет.

— Тогда по какой статье я это провожу? Погрузка полков в казначейских книгах называется одним из двух слов, и второе мне сейчас произносить крайне не хочется.

— Первым и назовите. Августовские манёвры, приказ подпишу сегодня. Полки идут до Самары и там встают, а бумаги на проход мимо Нижнего, Чебоксар, Казани и всего прочего лежат у Петра Павловича.

Германн дописал, поднял глаза и спросил, надолго ли манёвры.

— До первого письма, — с лёгкой улыбкой сказал я.

Утро двадцать пятого июля не задалось у князя Хованского ещё до того, как принесли газеты.

Правая нога болела с полуночи. К двум он перестал притворяться, что спит, перебрался в кресло у окна и, вытянув ногу на скамеечку, просидел так до рассвета.

Первый врач когда-то объяснил ему, что виноваты вино и мясо. Демьян Саввич сменил врача, и следующий сказал, что виновата сырость. Этот держался при нём четвёртый год.

Все в доме знали, что в такие часы князю лучше не попадаться на глаза, и до прихода приказчика к нему никто не входил.

Игнат вошёл в половине девятого, поставил на столик чай, положил почту и три газеты и остался у двери.

— На «Содружестве-24» вчера был сюжет, Демьян Саввич. Про топливо. Я записал.

— И что там?

— Там про Котово, — многозначительно произнёс помощник.

Приказчик шикнул на крупную чёрную птицу, усевшуюся на карниз напротив, и прикрыл створку. Птица, явно слишком много думавшая о себе, не улетела.

Хованский развернул верхнюю газету.

Заметка была не про него и не про Царицын, а про угрюмского Великого князя и его встречу с журналистами, и Котово стояло в ней третьим пунктом, между буровыми установками и ценами на хлеб. Князь прочёл абзац, потом прочёл его снова, медленно, ведя пальцем по строчкам.

Платонов брался погасить пожар. Двадцать третьего числа он говорил об этом в Саратове с Гагариным, и по всему выходило, что уже заключил соглашение.

Хованский опустил газету на колени и некоторое время смотрел в сад.

Судебный процесс шёл седьмой год.

За эти годы он возил в Переславль девятнадцать свидетелей, четверых из них по два раза, и при каждой смене коллегии начинал всё заново. Двое судей брали у него деньги, а один из них однажды даже отработал заплаченное. Поверенные, прошения, гостиницы, подарки, обеды и прочие мелкие расходы по статье представительских — сто двенадцать тысяч рублей, и это только то, что прошло через книги. Теперь всё это не имело значения: слобода уходила к Саратову не по решению Палаты, а потому, что за Саратовом встал Платонов с его глубокими карманами и обещанием погасить котовский пожар.

Отдельно Демьян Саввич считал затраты, которых не было в бухгалтерских книгах.

Осенью он заплатил восемнадцать тысяч через двух посредников, и человек, взявший эти деньги, ни разу не видел его лица. Заказ был чёткий: покорёжить фонтанную арматуру и остановить добычу на пару месяцев. Условие князь поставил сам и повторил первому посреднику дважды: без лишней крови и без огня.

План казался надёжным. Если промысел остановится, слобода лишится дохода, и воевода поедет просить денег и людей. Обратится не к тому, кто ближе, а к тому, кто способен помочь: Саратов, с его крючкотвором Гагариным, даст ему юриста и посоветует потерпеть, Царицын даст роту солдат и столько денег, сколько нужно. Тогда Ртищев сам приведёт слободу под власть Царицына, без всякой Палаты.

Вместо этого всё пошло через одно место и, горящую с октября скважину не мог потушить никто во всём Содружестве. Точнее, могли бы, если бы Ртищев нашёл у себя достаточно денег, чтобы нанять первоклассных специалистов.

Погибших Демьян Саввич не жалел: убивать их не велел, но и своими людьми не считал. Жалел он о другом. Из-за его заказа случилась беда, которая и приведёт Платонова в Котово: больше справиться с ней некому. И слобода будет благодарить за спасение Платонова, и, что хуже, ненавистного мерзавца Гагарина, а не его.

Главной проблемой был даже не пожар, а его последствия.

В июне Вадбольский посреди дня вызвал его к магофону и сказал без имён, что общий друг из Казани оставил свой пост не по своей воле. Астраханский князь уложился в полтора десятка слов и больше ничего не сказал. Хованский в тот же день поставил дружину лагерем под городскими стенами и с той ночи спал под усиленной охраной, а лагерь так и не свернули.

Врать себе было поздно. Мамлеев продавал Астрахани сведения о чужих баржах. Тем же самым и по той же цене платил Астрахани он сам, и в списке, который где-то лежит, их имена идут рядом. Мамлеева не стало. Никто ничего не доказал, никто ничего не потребовал, ни одна Палата не приняла ни одного прошения.

Пока Платонов был за тысячу километров, в длинном списке можно было затеряться на годы. Теперь он стоял за спиной у соседа, чьи пристани лежат в двух днях хода вверх по реке, и список сократился до одной строки. Получив такую поддержку, даже такой трус как Гагарин окажется способен на решительный шаг. Он придёт за Царицыном: сначала котовский промысел, потом пристани, потом кто-нибудь напомнит про арчединскую нефть. До этого оставался год, может быть, два.

К полудню князь вызвал генерала Тучкова и боярина Дурасова.

Выслушав князя, боярин заговорил первым, как всегда, когда речь заходила о деньгах.

— Начнём мы, и все соседи получат повод напасть на нас. Они подпишутся под чем угодно, лишь бы раздробить Царицын, и никакой Переславль не поможет.

— Котово ничьё, — возразил Хованский. — Слобода без государя, и по бумагам моё притязание не хуже саратовского. Я иду не на чужую, а на спорную землю, что подтвердит любой юрист. Гагарин ответит тем же. На жирновском промысле я первым перейду границу, но объясняться за это будет тот, кто выиграл.

— А Платонов?

— А Платонов ничего не сделает. — Князь положил ладонь на подлокотник. — Бастионам с нами воевать запрещено. Он может прийти только по приглашению государя, с которым заключил союз. Союза пока нет. Был бы союз, Платонов на той конференции объявил бы о нём прямо и с удовольствием, а он от ответа ушёл. Значит, бумаги ещё не подписаны. Значит, надо бить на опережение.

Он помолчал.

— Бумага появится в тот день, когда Гагарин испугается. Вот ровно столько у нас и времени.

Тучков развернул карту и повёл по ней пальцем.

— Дорога одна — через Балыклейскую станицу. До Котова идти недолго, а на слободу хватит одной роты: дружина их слабовата, стены низковаты. Оттуда до Жирновского промысла ещё день-два. Тронем его, Гагарин выйдет в поле, иначе его свои же вынесут из кресла вперёд ногами. При том саратовцы не воевали в поле одиннадцать лет.

— Что планируете брать? — потирая ладони, задал вопрос князь Хованский.

— Пять тысяч солдат, шестнадцать орудий, четыре миномёта, одиннадцать боевых магов, включая всех трёх Магистров. Нужен быстрый рывок и быстрый удар.

— Верно, — кивнул Дурасво. — Если тянуть до сентября, казна не выдержит.

— Тогда выступаем завтра, — сказал Хованский.

— Собрать всех в столь сжатые сроки будет непросто, — осторожно заметил генерал.

— А вы постарайтесь, — холодно отрезал князь.

Вечером он спустился в сокровищницу, где держал всё, что успел отнять, выторговать или выиграть. Он часто водил туда гостей, но редко спускался один.

В третьем ряду, между корабельным фонарём с астраханской баржи и саблей ахтубинского атамана, стояла пустая подставка из красного дерева. Её заказали шесть лет назад под грамоту на Котово, и она так и стояла пустой.

Сложив газету вчетверо, князь убрал её в нагрудный карман. Ему хотелось, чтобы она была при нём, когда он войдёт в слободу.

Второго августа, во втором часу дня, Александру Поликарповичу с запозданием доложили, что царицынское войско вошло в Котово. С запозданием потому, что разведка должна быть поймать выступление войска из города, но разленившийся Тайный приказ показал свою полную несостоятельность.

Помощник Дунаев положил перед ним две бумаги: донесение с заставы и запись разговора с воеводой Ртищевым по магофону. Слободу заняли утром, подавив сопротивление, а главные силы прошли её, не задерживаясь, и повернули вверх к Жирновскому месторождению.

Запись была короткой и путаной. Воевода сообщал, что царицынские войска вошла в Котово в шестом часу, что городскую печать у него не отобрали, что жителей не тронули и что от него требуют подписать акт о переходе под власть Царицына. Дальше он трижды спрашивал разными словами, как ему быть. Представив себе этого человека с его вечными прошениями, Гагарин решил, что к вечеру Ртищев подпишет: спорить ему нечем, а искать защиты не у кого.

Обе бумаги князь отодвинул к краю стола.

Потом посчитал.

По спискам саратовская армия на текущий момент насчитывала три тысячи двести человек. Годных для поля было две с половиной тысячи: остальные сидели по заставам, при казне и на пристанях, и снять их означало открыть город. Орудий было восемь. Купили их четыре года назад и показали при большом стечении народа, с молебном и репортёром, а потом раз в год выкатывали на площадь и палили холостыми в честь дня города. Ни из одного по живым людям не стреляли. Артиллеристы совершенно искренне считали эти салюты боевым опытом: другого у них не было. Условно боевых магов, то есть тех, кто хотя бы раз участвовал в полноценной дуэли, было пять, причём двое преподавали в местной Академии. Остальные могли разве что подпалить брёвна в камине да охладить шампанское в бокале. Последний раз саратовская армия стреляла в людей, когда разгоняла особо крупную драку стенка на стенку на ярмарке; смерть человека от пули в живот ещё полгода фигурировала в отчётах.

Считать дальше смысла не было.

Из нижнего ящика князь достал газету, вышедшую восемь дней назад.

Заметку он прочёл в день выхода и сразу продиктовал опровержение. Дунаев переписал его набело, но над двумя абзацами они просидели до вечера.

Опровержение он так и не отправил. Его публикация означала бы, что Великий князь Угрюмский соглгал в своём зале, и вдобавок к первому врагу Саратов нажил бы второго. При том Платонов мог бы указать, что никакой неправды не прозвучало, ведь он не утверждал, что союз заключён, а совместное восстановление Котово — дело решённое, и тогда глупцом уже выглядел бы сам Гагарин.

На прямой вопрос о соглашении Платонов ответил уклончиво, и его слова, сами по себе ничего не значившие, истолковали единственным очевидным образом. Умный мальчишка, грамотно всё формулировал…

Князь тогда вспомнил про Самару, которой теперь правил поставленный туда из Угрюма ландграф, и убрал написанное опровержение в стол.

Восемь дней он ничего не отвечал, и его молчание всё это время воспринимали как согласие. Десять дней назад он выпросил три недели на раздумья.

Теперь он ещё раз проверил всю цепочку, как если бы дело было чужим.

Сама газетная заметка с выступлением Платонова его ни к чему не принуждала. Ловушку захлопнул Хованский, когда выступил с армией…

— Он меня подставил, — сказал князь вслух.

Дунаев поднял глаза.

— Для иска это не годится, Ваша Светлость.

— Знаю, что не годится. Я всю жизнь зарабатываю тем, что правильно пишу бумаги. Мне сегодня показали, как можно играть на доске иначе…

Он перебрал оставшиеся варианты.

Без союзников он мог продержаться на защите Жирновского промысла около десяти дней. Между месторождением и городом не было ни одной пригодной для обороны позиции.

Сначала он всерьёз подумал, не отдать ли треклятое Котово и не договориться: обычно он решал проблемы именно так. Отдавать оказалось нечего. Хованский шёл не за слободой, прошёл её насквозь и не остановился. Он уже вывел войско и теперь заберёт всё, до чего дотянется. Остановить его может только другое войско.

Просить Переславль было бессмысленно. Палата не разбирает подобные дела, а если бы даже разбирала, судебные процессы часто тянутся месяцами, и к слушанию Саратов будет уже стоять под чужим флагом.

Обращаться оставалось только к Платонову.

Пенсне князь положил на стол стёклами вниз, чего не делал никогда.

— Пиши, Паша. Первое: просьба о военной помощи, в которой укажи обстоятельства и точный час, когда я получил донесение с заставы. Второе: предложение оборонительного союза на пять лет, с правом прохода угрюмских войск по саратовской земле и воде на время боевых действий. Третье: Коробковское месторождение пополам, добыча и переработка, доли равные.

Дунаев писал, не поднимая головы. На третьем пункте ручка у него остановилась.

— Это ведь то, от чего вы отказались.

— Это то, от чего я отказался, — мрачно кивнул Гагарин. — Число поставь сегодняшнее, — сказал князь. — Второй экземпляр на всякий случай нарочным в Переславль, сегодня же. Пусть в Палате примут под расписку и запишут час приёма.

Дунаев отложил ручку.

— Чтобы стояло раньше первого выстрела.

— Чтобы стояло раньше первого выстрела, — согласился государь.

Оставался последний вопрос: сколько времени потребуется угрюмским полкам. Если суда стоят под парами и загружены, от Мурома до Саратова они дойдут за неделю, может, быстрее. Если не стоят, подготовка растянет срок до двадцати, а через двадцать дней письмо можно было и не писать. Готовы ли суда, князь не знал и справок наводить не стал.

Сделано было чисто. Ни угрозы, ни ультиматума, ни единого слова, за которое можно зацепиться: в газете напечатали то, чего хочет наглый мальчишка, и подождали, пока сосед прочтёт. Через полгода, если Саратов устоит, Александнр Поликарпович станет младшим партнёром на собственном промысле и сам же об этом попросил.

Гагарин не гадал, придёт ли Платонов.

Тот собирался прийти с самого начала.

Позицию выбирал не Варлам Гагарин, и он был этому рад. За одну ночь генерал сделал то, на что у самого княжича ушла бы неделя и вышло бы хуже.

Смотреть с царицынской стороны было не на что. Слева промоины, справа затон, заросший ивняком по грудь, между ними пустой пологий подъём — и больше ничего. Дружина копала всю ночь: по складке легли стрелковые ячейки в две линии, связанные ходами, ниже сели пулемётные гнёзда, откуда простреливалось всё поле до ольшаника, и к рассвету брустверы покрыли дёрном. Батареи генерал Аргамаков убрал за гребень, резерв увёл за обратный скат. Делал он это молча и быстро, изредка поглядывая на княжеского сына, будто проверяя, не соберётся ли тот вмешаться

Тот вмешиваться не собирался.

Варламу Гагарину было двадцать восемь лет. Год за годом помогая отцу в государственных делах и мотаясь по делам дома в Нижний Новгород, в Астрахань и в Баку, он успел узнать цену тому, что умеет и чего не умеет. Дар у него открылся в четырнадцать, и драться с тех пор приходилось часто: на буровых, на реке и на спорной земле. При этом войска в бою он не водил ни разу.

— Ставьте как считаете нужным, Пётр Аггеевич, — на рассвете, когда генерал впервые развернул перед ним карту, Варлам сразу отодвинул её обратно. — Спрашивать буду, мешать не стану.

Отправил его отец по двум причинам. Первая лежала на поверхности: при дружине, идущей воевать за Саратов, должен был находиться человек, говорящий от имени рода. Вторую Александру Поликарповичу было назвать труднее. Он всё же произнёс её, сняв пенсне и глядя куда-то мимо сына.

— В ратном деле, кроме тебя, в нашем доме никто не силён. Решения на месте принимаете вы вдвоём с генералом.

Сказанное три дня назад в кабинете с задёрнутыми шторами Варлам запомнил дословно: за годы разъездов он привык держать в голове чужие формулировки.

Расходились они с отцом не в целях, а в средствах. У того способ был один, отработанный до блеска: судебный процесс, казна, терпение, обход. Выигрывая у соседей за счёт того, что не спешил, он за десять лет не проиграл ничего существенного, кроме времени. Варлам на те же задачи смотрел иначе, считая оба подхода разумными, но несовместимыми. Спорить об этом дома было не принято, да и незачем.

Исходное положение царицынские войска заняли ночью. В седьмом часу утра они перестали прятаться: над ольшаником поднялась пыль, из него разом вспорхнули птицы, а по складкам местности перебежками двинулись роты. До ближних было чуть больше двух километров, а за спиной у саратовцев лежали жирновские нефтяные промыслы.

Варлам стал оценивать. Роты, батареи и колонны машин он, разумеется, видел, а генерал уже всё это подсчитал: пять тысяч человек против двух с половиной тысяч саратовских, шестнадцать орудий против восьми, четыре миномёта против ничего. Хованский держал настоящее войско и не жалел на него денег, а деньги эти уходили на выучку, и это было видно: разворачивались царицынцы быстро и правильно, без давки и без окриков.

Сын князя прикидывал, сколько магов противник кинет в бой. Их у Хованского, по донесениям очухавшейся разведки, ожидалось одиннадцать, и трое из них были Магистрами. Он нашёл всех троих по тому, как вокруг них расходились люди. Рядом с Магистром в бою опасно, даже если сам он не собирается задевать своих; солдаты это знают, и потому пехота держалась шагах в двадцати от каждого, без раздумий и без приказа.

У Саратова в поле стояли пятеро, считая его самого. Двое из них до июня преподавали в местной Академии, и Магистра среди пятерых не было ни одного, а сам княжич являлся Мастером второй ступени. Отличный результат для мага его возраста.

Началось всё, как и полагалось, с артиллерии.

Царицынские гаубицы и миномёты били по гребню двадцать минут, и к концу обстрела от саратовских позиций там почти ничего не осталось. Саратовские батареи ответили с небольшим опозданием, а первые залпы легли в молоко. Разница была не в технических характеристиках орудий, а в выучке, за которую Хованский платил годами полевых учений. Его расчёты накрывали цель уже после второй поправки; саратовцы, до нынешнего утра стрелявшие только раз в год праздничным холостым залпом, брали поправку за поправкой и всё равно били мимо. Одну батарею накрыло третьим налётом вместе с расчётами и тягачами. Вторую генерал Аргамаков приказал отвести на запасную позицию, но её достало при смене: пока расчёты цепляли гаубицы к тягачам, из четырёх успела уйти одна. После каждого разрыва земля взлетала и снова оседала, воздух сделался плотным от пыли. Лёжа за камнем в сотне метров от командного пункта, Варлам поймал себя на том, что считает промежутки между разрывами и по ним угадывает, когда можно поднять голову.

Потом пошла пехота, показав, за счёт чего Хованский собирался кончить дело до полудня.

Противник перемещался короткими рывками, ротами, прижимаясь к воронкам, а перед каждым рывком их маги ставили над ними низкие мутные щиты. Пули вязли в сером, и хотя пулемёты клали много людей, остановить роту не удавалось. Поняв это на второй атаке, Аргамаков велел бить не по щитам, а по тем, кто их держит, и приём работал, пока пулемёты могли вести прицельный огонь. Щит обходится дорого, и подолгу его не тянут: маги менялись, спешно восстанавливая резервы Эссенцией, и возвращались через несколько минут.

Три Магистра работали по людям. Аэромант опустил на воронки давление. Ничего не взорвалось: землю, пулемёты и людей одним движением вдавило вниз. Станины сплющило, каски врезались в плечи, рёбра ломались внутрь; кровь выплеснулась через рот и уши. Когда давление отпустило, несколько человек ещё вяло подёргивались, но встать не смог ни один.

Криомант пустил холод через воду в земле. Грязь мгновенно превратилась в прозрачный лёд, прихватив сапоги, шинели и лежавшие на дне тела. Кожа на лицах и руках пошла трещинами. Когда через несколько минут санитар потянул первого ещё живого за плечи, верхняя половина тела подалась, а нижняя осталась вмерзшей в воронку.

Геомант поднял весь участок на ребро. Люди, пулемёты и ящики с патронами посыпались к основанию вставшего пласта, после чего земля легла обратно, накрыв их собой. От пятидесяти шагов обороны остался низкий продолговатый бугор, из которого торчали стволы винтовок и руки.

Варлам считал не вспышки, а минуты, необходимые его бойцам, чтобы убрать погибших и снова занять опустевшие позиции. После третьего удара делать это стало некому, и участок бросили.

Саратов держался благодаря одному: подряд так бить не мог никто. Отработавшего Магистра уводили в тыл, и сидел он там долго, ни с кем не разговаривая. За час трое ударили около пятнадцати раз, и на них пришлась половина всех саратовских потерь.

В дело он вступил позже, чем хотелось.

Яд Веноманта на ранге Мастера смертелен даже в малых дозах. Вдохнувший падает на третьем шаге и выхаркивает лёгкие, капля на коже прожигает её насквозь, и ни выучка, ни бронежилет от этого не спасают.

Отец на его месте выждал бы: подготовил бы низину и дал противнику самому в неё войти. Варлам ушёл с командного пункта сам. Он прошёл по складке двести метров вперёд, миновал собственные пулемёты и лёг в бурьян у промоины, откуда просматривалась ложбина. По ней царицынцы вытягивались на очередной рывок.

Первую роту он накрыл в половине восьмого. Передние осели на тридцатом шаге, задние пробежали немного дальше и повалились кто где, двое выбрались наверх и катались по земле, сдирая с себя экипировку. Через полминуты внизу никто не шевелился, и ни один саратовский пулемёт по ложбине не работал.

Нашли его быстро. По бурьяну прошлись миномёты, следом с той стороны ударил маг, и над промоиной встала стена горячего воздуха. Варлам ускользнул, обратившись зелёным дымом, и залёг в воронке, откуда положил вторую роту, шедшую тем же путём.

Тогда за ним пошёл один из царицынских магов, прикрываясь щитом и атакуя издали. По тому стреляли со всех стволов, пули рикошетили о барьер, но он не пригибался. На сорока шагах Варлам отравил саму почву на пути врага. Оппонент прошёл ещё два шага, упал на колени и завалился набок, недоумённо глядя на своего убийцу.

Магов, прикрывавших атаку, он оставил напоследок: с пехотой могли справиться и пулемёты, а вот щиты снимать было некому. Троих он убрал за двадцать минут, безрассудно расходуя запасы Эссенции, получив шальным осколком под рёбра. Барьеры в этих местах гасли, а туда сразу переносили огонь. К Магистрам он не совался: те стояли позади, под охраной, и близко подойти не дали бы.

К восьми часам у него оставалось меньше трети резерва, а запасы кристаллов показали дно.

Генерал обратился к нему через амулет связи с просьбой вернуться на командный пункт. Варлам обещал и не пошёл. Назад он двинулся только через четверть часа.

Вскоре стало ясно, что его усилий мало.

Все уничтоженные маги и солдаты не окупили ни разбитых батарей, ни выбитых пулемётных гнёзд. Царицынская пехота, потеряв на склоне четыре роты, добралась наконец до первой линии, и дальше начался бой накоротке, в котором ничего не решают ни маги, ни артиллерия: до врага добираются ползком, забрасывают его гранатами и стреляют в упор. Саратовский центр держался и огрызался, но пятился: одни отделения отходили, другие прикрывали их огнём. Означало это одно: людей в нём осталось меньше, чем нужно, чтобы держать полосу.

Аргамаков увидел это первым.

— Резерв, Ваша Светлость, — генерал отнял бинокль от глаз, а опускать не стал. — Восемь рот во фланг, вон туда, где они втянулись. Сейчас, пока не выправились. Через десять минут вводить будет некуда.

Посмотрев туда, куда показывал генерал, Варлам увидел то же самое: враги глубоко вошли в естественную складку местности и растянулись, оставив голым левый бок, прикрывать который было уже некому.

— Согласен.

Смелости тут не требовалось никакой: достаточно было трезво оценить происходящее.

Аргамаков достал магофон и, вызвав Саратов, доложил коротко: положение, потери, предложение, срок. Отец слушал, не перебивая.

Спрашивать было не обязательно: право решать на месте князь отдал им обоим три дня назад. Генерал вызвал Саратов всё равно. Годы службы при Александре Поликарповиче научили его простому: решённое без него потом всё равно пересматривают.

— Погодите, — в трубке было слышно, как отец придвинул к себе что-то бумажное. — Не спешите. Посмотрим, как повернётся.

Генерал изложил всё во второй раз, другими словами и подробнее, так чтобы даже у человека, который не видит картины своими глазами, не осталось сомнений, что действовать нужно быстро и решительно.

— Я вас понял, Пётр Аггеевич. Резерв держать. Это не отказ, просто ещё не время.

Варлам стоял в двух шагах и слушал знакомый ему с детства голос, тихий, ровный и совершенно не злой. Отец не трусил и не глупил, а делал то, что умел лучше всех в Содружестве, ни на минуту не сомневаясь в своей правоте. Всю жизнь он выигрывал у людей, которые торопились. В Палате Правосудия, на переговорах о баржах, в спорах о межах промедление обходилось дешевле ошибки, и это повторялось так неизменно, что перестало быть приёмом и стало чертой характера. Теперь и на поле боя он действовал как в очередном судебном споре: делал привычное и не замечал, что здесь оно не работает.

Человек, умный в одном деле, редко осознаёт, что в других делах всё устроено иначе. Наняв мастера для покраски комнаты, отец теперь стоял у него над плечом и объяснял, как держать кисть.

Артефакт Варлам выхватил сам и высказал то, что считал нужным.

— Отец, послушай. Речь не о том, кто прав. Речь о восьми ротах, которые окажутся бесполезны, потому что через десять минут фланг, по которому они должны ударить, будет закрыт. Резерв нужен сейчас.

О полномочиях он не сказал ничего. Слова отца, которые княжич помнил дословно, легко было бы повторить вслух, только прозвучали бы они как спор о старшинстве, а спорить о старшинстве посреди боя Варлам считал последним делом.

— Я услышал тебя, — отец помолчал. — Держите резерв.

Тем же тоном и с тем же вежливым спокойствием он десять лет отвечал вообще на всё.

Наследник положил трубку и понял, что не удивлён.

Дело было не в том, что отец запретил. Главным оказалось другое: он забыл. Забыл, что сам передал сыну и генералу право решать на месте, и не вспомнил об этом в первую же минуту, когда за собственные слова пришлось платить. Забрал его обратно и даже не заметил…

Именно здесь у Варлама впервые появились основания больше не уступать отцу, и приятного в этом было мало. Что отец бывает неправ, сын знал давно. С Котовом следовало покончить другим способом, причём лет пять назад, а он, не умея решать иначе, год за годом возил в Переславль свидетелей и переписывал прошения. До сегодняшнего дня этот его метод стоил им одних лишь только денег.

— Вводите резерв, Пётр Аггеевич. Во фланг, как вы говорили.

— Но как же… — Аргамаков вскинул брови.

— Под мою ответственность, — скрипнул зубами наследник.

Про себя он отметил только одно: цену отцовской осторожности впервые измеряли не деньгами, а жизнями.

Роты выступили на десять минут позже нужного срока, и потому к четверти девятого царицынская пехота продавила центр и вклинилась в саратовскую линию, разрезав её надвое в той самой складке. Фланга, по которому резерву полагалось ударить, к этому времени не существовало, и роты перебросили, безуспешно пытаясь затыкать бреши.

Даже далёким от военного дела людям становилось ясно, что сражение проиграно.

Эта мысль пришла Гагарину-младшему под непрекращающийся вопль. Один человек уже минут пять тянул один и тот же звук — ровный, однообразный. Варлам поймал себя на том, что ждёт, когда тот замолчит, и желание это было таким ясным и таким подлым, что он зажмурился. Крик оборвался. Стало хуже, чем было.

Варлам ни разу в жизни не испытывал к отцу ненависти, а теперь она пришла — чистая, без примеси. Он видел отца в кабинете: бумаги на столе, пенсне, тихий голос, когда тот отдавал свой глупый приказ, стоивший им времени. За эту осторожность сейчас платили люди внизу. Ни одного из них отец никогда не видел. Спорить с ним и что-то доказывать больше не хотелось. Хотелось, чтобы отец оказался сейчас здесь и хоть раз в жизни посмотрел вниз на последствия своих решений.

Затем его начало трясти. Руки дрожали так, что пришлось прижать их к земле. Во рту стояла пыль, сглотнуть не получалось. Он слушал, что делается внизу, и понимал: сейчас надо встать и идти туда, но не мог заставить себя оторвать ладони от земли. Никогда прежде ему не хотелось жить так сильно.

Незваная мысль скользнула в его разум точно змея. Хованский не станет его убивать: наследник Саратова нужен ему живым, и с этого начнётся торг. Достаточно опустить руки. Варлам держал эту мысль в голове три или четыре секунды. Всё это время она была сладкой, и именно поэтому его чуть не вывернуло.

Всё-таки он встал. Сначала поднялся на колени, потом на ноги. Дрожь никуда не делась, но он всё равно пошёл вперёд, сжимая жезл: лежать и ждать оказалось хуже, чем идти. Его резерва хватало на одну полноценную стычку, может, на две. До ближайшей группы вражеских солдат было двести метров. Он решил, что дойдёт, потратит всё до последней капли и там останется вместе с теми, кого вёл сегодня в бой. От этого решения впервые за утро на душе стало легко.

С каждым шагом жезл в его руке вздымался всё выше, заклинание формировалось на кончике языка, готовясь обрушиться токсичной дымкой на чужих бойцов.

Первым захлебнулся вражеский пулемёт где-то справа и вдали, потом второй, и в наступившей между очередями тишине Варлам услышал крик за спиной.

Кричал кто-то из младших офицеров, он узнал голос, но вопль был бессвязным.

Земля перед ним потемнела раньше, чем он обернулся. По склону с северо-востока, из-под низкого солнца, шла огромная тень, и блики на стволах и касках гасли под ней разом. Смотреть навстречу солнцу было невозможно, оно било прямо в глаза.

Воздух пришёл раньше самой твари. Каждый взмах гнал по складке ударную волну: с брустверов срывало сухую землю, людей вжимало в дно воронок, на миг перехватывало дыхание. Удары шли через одинаковые промежутки. Княжич насчитал четыре, прежде чем понял, что считает взмахи крыльев.

Жар пришёл следом. Тварь ещё терялась в солнечном свете, а лицо уже обжигало, как у раскрытой топки. Варлам отвернулся, но жар не слабел.

Когда она вышла из слепящего света, он разглядел её целиком. Корпус был сложен из базальта — почти чёрного, с раковистыми сколами на боках. Породу Гагарин-младший узнал сразу. В щелях между суставами ворочался оранжевый расплав, зубы блестели чёрным стеклом. В холке тварь доставала до крыши двухэтажного дома; от края до края крылья перекрывали половину склона.

Стрелки один за другим отрывались от прицелов, замечали поднятые головы соседей и тоже смотрели вверх. Последними выстрелили две царицынские пушки. Их расчёты уже не стали перезаряжать орудия.

Люди начали подниматься из ячеек: сперва ближайшие, затем вся линия. Никто не приказывал им вставать. Офицеры, которые должны были уложить их обратно, смотрели туда же.

Через миг тварь легла на крыло, и спина на несколько секунд развернулась к склону. Между каменными гребнями вдоль хребта сидели люди. Варлам успел насчитать полтора десятка, прежде чем дракон выровнялся. Поворот увёл её от саратовской линии и вывел вдоль царицынских порядков. Наследник разжал стиснутый на жезле кулак только тогда, когда закричали на той стороне.

Первыми пострадали артиллерийские батареи.

Смотрел он прямо на них и потому увидел всё целиком. Царицынские орудия, стоявшие на бугре за ольшаником двумя группами, не взорвались, не загорелись, в них ничего не попало. Они сложились. Стволы повело набок, будто их взяли за дульный срез и потянули, лафеты смяло, станины свернулись внутрь, и разрушение пошло по позиции слева направо ровным шагом, орудие за орудием, с той скоростью, с какой человек идёт мимо забора, ведя по нему палкой. Расчёты разбегались, и их никто не трогал. Через полторы минуты на бугре лежали смятые куски металла, а земля вокруг не пострадала.

Про угрюмского великого князя Варлам знал ровно столько же, сколько все остальные: камень и металл. Ему впервые пришло в голову, что стоит за этими двумя словами в справочнике.

Когда артиллерии, способной хоть как-то повредить дракону не осталось, в дело вошёл он сам.

Колоссальная тварь опустилась до высоты колокольни и пронеслась над полем боя со скоростью кометы. Что-то настолько огромное не должно летать столь быстро, но всё же Варлам видел это собственными глазами. Раскрылась пасть. Из неё не ударило пламя — вниз повалил тяжёлый оранжевый расплав. Он падал сплошной полосой метров в двадцать, медленно, как металл из литейного ковша.

Трава исчезала, не успев загореться. Земля проседала под расплавом, пузырилась и стекала в низины; по краям оставалась чёрная стеклянная корка. Первая царицынская цепь попала под атаку целиком. Людей по краям разрывало облаками белого пара. Те, кого залило с головой, проваливались в оранжевую массу вместе с винтовками, и поверхность смыкалась над ними.

С бугра по твари строчил пулемёт. Она повернула голову и выплеснула вниз один тяжёлый ком. Стрелявшие исчезли сразу. Станок продержался несколькими секундами дольше: сначала просел, затем покривился ствол, и всё железо медленно ушло в магму. На месте бугра осталась светящаяся чаша.

Огонь открыли ещё из нескольких мест. К каждому тварь разворачивалась всем корпусом, на миг раскрывала пасть — и позиция пропадала вместе с людьми, оружием и землёй под ними. Взрывов не было. Только глухой удар о грунт, шипение вскипающей влаги и оборвавшаяся стрельба.

Жар докатился до саратовской позиции. Люди отворачивались и закрывали лица рукавами. Варлам прикрылся ладонью, но кожу всё равно жгло.

Ветер шёл от ольшаника. Он принёс не порох и не запах горелого мяса. Пахло раскалённым камнем.

Следом в бой вступили люди, спрыгнувшие с твари и замедленные потоками воздуха.

Своей целью они избрали тех, кто представлял главную опасность. Семь оставшихся царицынских магов, включая всех трёх Магистров, держали над собой общий барьер, закрываясь от падающей магмы.

Свет вспыхивал со всех сторон. Воздух то сжимался, заставляя людей хватать ртом воздух, то разом отпускал и бил в уши. Земля под Варламом дрожала, хотя схватка шла далеко впереди. Во рту появился металлический привкус, пальцы свело, мокрые волосы разметались по лицу.

Царицынские маги били из-под защиты непрерывно. Заклинания сталкивались над ними, гасли, рвались в стороны, выворачивали землю и ломали деревья. Через несколько секунд всё смешалось в ослепительный клуб пыли, огня и белых разрядов. Смотреть туда стало невозможно.

Потом свет погас.

Пыль ещё не успела осесть, а общего барьера уже не было. Среди изрытой земли шевелились несколько человек. Пришлые не дали им подняться.

Дальше сделалось совсем нехорошо.

В расщелине, где роты сцепились между собой, лопнул воздух, и на этом месте оказался человек в обыкновенном камуфляже, только жезл, который он сжимал, обыкновенным не являлся. Молнию он не метал и не разбрасывал: он спокойно выбирал цели. Белая нить срывалась с его руки и клала одного, потом прыгала ко второму в десяти шагах от первого, от него к третьему, и все трое были царицынские, а у стоявших между ними саратовцев только вставали дыбом наэлектризованные волосы. Сам он перемещался по полю такими же белыми вспышками, появляясь то у затона, то в двухстах метрах от него, и на камнях, где он только что стоял, оставались круги оплавленной до стекла породы.

Один раз он возник шагах в пятидесяти, и лицо стало видно. Варлам узнал его, потому что читал о нём всё лето: Тарас Свияжин, начальник казанского гарнизона, месяц назад взявший город под себя и захваченный войском Киндякова. В справочнике против этого имени стоял Мастер третьей ступени. Сам Варлам был только второй. Как подсудимый оказался на угрюмском драконе, он не понимал, и спросить было не у кого.

Двое других пришлых магов управляли водой. Первый ставил перед остатками саратовских рот стены, и пулемётные очереди вязли в них, а второй гасил всё, что горело: ивняк, брошенный грузовик, тлеющую шинель на человеке, который даже не обернулся.

Летающий колосс всё это время держался низко и изрыгал магмой по тем местам, откуда её пытались обстреливать.

Полтора десятка человек делали на глазах у дружины то, для чего по наставлениям нужна целая армия. Саратовцам оставалось лежать и смотреть.

Хованского княжич нашёл сам, и вышло это случайно. Он вообще не ожидал увидеть на поле боя вражеского государя, но, похоже, тот не зря мнил себя великим воителем и не устоял против искушения лично принять участие в триумфальной победе.

Царицынский князь пытался организовать сопротивление, собирая вокруг себя солдат и офицеров. Демьян Саввич увидел выбежавшего из густого ивняка Варлама и поднял голову без всякого удивления. Рослый, тучный, с багровым от жары лицом, он стоял, расставив ноги, и держал правую руку на отлёте. Пальцы, унизанные перстнями, были растопырены, и воздух перед ладонью дрожал.

— Гагаринский выродок, — в голосе у него было что-то похожее на удовлетворение.

Варлам не ответил.

Царицынский князь был аэромантом и Мастером третьей ступени. Тридцать лет Хованский щедро платил за укрепление собственного войска, но ни деньги, ни выучка не спасали от капли яда на коже: трудность была не в самой отраве, а в том, чтобы её доставить к цели. Чем заканчивается поединок магов в городе, остальные знали слишком хорошо: от улицы остаются две стены и щебень. Поэтому обыкновенные солдаты сразу же прыснули в стороны.

Ударил Хованский первым. Воздух перед ним сжался и рванул к берегу. Ивняк между ними на сотню шагов вывернуло корнями вверх, дёрн унесло полосой, глину сняло до песка. Варлам успел нырнуть ниже берегового среза за полсекунды до удара, и всё же его задело комьями земли и ветками, сорванными с места.

Травить воздух между ними было незачем, и Варлам понял это с первого удара: князь гнал его от себя не переставая, и любой газ сдуло бы прочь.

Отравил он вместо этого весь затон: воду, ил и мокрую глину у самого уреза, где стоял Хованский. Работал он уже не аккуратными порциями на одного человека, как всё утро, а сразу на всех, кто оказался у воды, и ушло на это почти всё, что он сберёг последний час.

Дальше от него не требовалось ничего. Энергию князь собирал прямо перед собой, над самой водой: вместе с воздухом он поднимал её, а после разряда она падала на берег возле него.

Заводь умерла за несколько секунд, и это увидели все, кто ещё смотрел в ту сторону. Вода потемнела от берегов к середине, до густой черноты, и вскипела мелким пузырём. Над ней поднялся бурый пар и лёг слоем в человеческий рост. Ивняк по дальнему берегу и по всему обводу заводи почернел и осыпался разом, и сотня шагов зелени сошла за один вдох. Рыба всплывала кверху брюхом по всему зеркалу, стрекозы сыпались вниз, как сор, а птицы, поднявшиеся с ольшаника, до середины не дотянули.

Новое заклинание Хованский собрал, формируя перед собой копьё спрессованного воздуха.

— Знаешь, чего мне жаль, щенок? Что это будешь ты, а не твой отец.

Варлам отвечать на подначку не стал, фокусируясь на контроле отравы, потому что в этот момент вместе с воздухом встала вода: её выбросило засасываемым воздухом выше человеческого роста и обрушило обратно, на тростник и на самого князя Царицына. Грязь попала князю на лицо, и он стёр её ладонью, не глядя.

Третий удар пробил широкую просеку в кустарнике, сбривая любую растительность, и уложил там полосу шириной в телегу. Варлам ушёл и от него, потому что уклоняться умел лучше, чем бить. Людей за спиной Хованского тем временем становилось меньше: они ложились там, где стояли, без единой раны на теле.

Нового заклинания у противника сложить не вышло. Густой кашель зародился в груди и вышел наружу брызгами крови.

Сначала Хованский не понял. Он посмотрел на собственные пальцы, потом на Варлама, и ярости в этом взгляде не было, одно недоумение. Потом у него подломилось колено той самой больной ноги, и он неловко сел на песок затона.

— Ты… — выдохнул он. — Что ты сделал?..

— Закончил тяжбу, — сухо отозвался Гагарин-младший.

Всё кончилось через четверть часа, хотя противника не уничтожили. Царицынская армия побежала, захлёбываясь паникой, когда новость о смерти князя распространилась быстрее пожара. Её не окружили и не разрезали; она не потеряла даже половины людей. Просто разом рухнуло всё, на чём держалось наступление, и войско, которое утром подданным Гагарина нечем было остановить, побежало назад, бросая оружие.

Через некоторое время княжич стоял у разбитой батареи и смотрел на это, не двигаясь.

Конфликт вокруг Котово его отец вёл седьмой год.

На глазах у Варлама спор по сути решился за четверть часа.

В этот момент он понял одну принципиальную вещь. Отец всю жизнь умел делать слабость Саратова незаметной. Он затягивал споры, уводил их в Переславскую Палату, связывал противника расходами и бумагами, и со стороны это легко было принять за силу. Сегодня разница стала очевидной. Настоящую силу нельзя было запутать или заставить ждать: она позволяла вообще не принимать навязанные правила. Отцовский метод давал слабому выиграть время, но не перестать быть слабым, а мир рано или поздно взыскивал этот долг. Саратову требовалась сила, хотя бы затем, чтобы следующий спор решался в суде, а не на поле брани.

Я держал дракона на высоте полусотни метров и смотрел, как царицынская армия вытекала с поля тремя ручьями. Первый шёл по дороге на юг, второй устремлялся к берегу Волги, а третий, самый широкий, ломился напрямик через лес, и по нему было видно, где именно у них кончились офицеры. Бросали в основном тяжёлое вооружение. Миномёты остались на позициях с полным боезапасом, а тыловые колонны никто даже не пробовал вывести.

Догонять и добивать я не велел. Войско Хованского уже перестало быть боевой силой, а никакой личной вражды к рядовым солдатам я не испытывал.

Внизу, на склоне, саратовцы вылезали из окопов и воронок, садились, где стояли, не спеша подниматься. Когда стрелять стало не в кого, я опустил дракона на край склона и позволил ему растаять: держать его дальше значило жечь резерв впустую.

К началу боя я не успел, увы. Грузить полки начали загодя, и всё равно опоздал. Хованскому требовалось пройти куда меньшее расстояние напрямик, чем мне. К тому времени, когда пришло официальное письмо от Гагарина, отставание уже нельзя было наверстать.

Разницу эту я увидел сегодня утром на борту буксира, и считать дальше стало нечего. Моя армия к сражению никак не поспевала. Ждать её я не стал: полки продолжили идти вниз на судах, а сам я полетел вперёд с магами. Ряд сидений вдоль хребта высек одним усилием, потратив на это меньше времени, чем понадобилось людям, чтобы взобраться. Летал я на ней и прежде. Новым было только число пассажиров. Полёт занял два часа с небольшим.

Получилось даже лучше, чем если бы я успел.

Во-первых, приди я вовремя, пришлось бы разворачивать РСЗО «Анимики», потому что в равном бою без них не обойтись, а показывать реактивные установки ещё до похода на Астрахань я не хотел ни за какие деньги. Заодно остались в ящиках и Вендиго. Оба козыря целы, и Вадбольский по-прежнему будет судить о моих силах по тому, что видел под Муромом, Ярославлем и Костромой.

Вторая причина была важнее: от неё зависела вся кампания. Защищать я вправе только союзника, а в Саратове его у меня не было. Гагарин тянул с ответом и по сути отказал. Значит, договор следовало подписать раньше, чем первый мой солдат ступит на саратовский берег, и просить о нём должен был сам Гагарин, письменно. Иначе выходило, что я ввёл полки в чужие владения без приглашения, и на совете глав Бастионов за это взялись бы те, кто ждёт от меня ошибки уже полтора года.

Что он попросит, сомнений не было. Когда у границы встаёт чужое войско, ищут не справедливости, а помощи, и дать её было некому. Киндяков не рискнул бы ввязаться в новую войну так скоро после Казани, ему бы своё переварить. У Хвалынска, Вольска и Камышина нет дружин, которыми останавливают пять тысяч пехоты. Астрахань стоит на другой стороне, и войска Вадбольского шли бы до Саратова две недели.

Дело, впрочем, было даже не в том, что больше некому. Чужую цену Гагарину пришлось бы сперва выяснить, а на это нужен стол переговоров и несколько дней, которых у него не оставалось. Мою цену он знал, и она не менялась: половина месторождения, которого у него сегодня нет, в обмен на Котово и на доступ к перегонке, для Саратова закрытый наглухо. Выбирать ему предстояло не между мной и кем-то ещё, а между моей помощью и никакой.

Царицын пришёл бы в Саратов и без меня, годом позже или двумя: свой кусок реки он держал плотно, армию содержал не для парадов и давно искал повод. Гагарин всю жизнь отбивался от соседей бумажками и был уверен, что так можно всегда. Разница только в том, случилось бы это без меня или при мне, и теперь я смог вмешаться.

Саратовская армия по первым прикидкам потеряла обе батареи, половину пулемётов и около восьмисот человек убитыми. Вытащили её в последний момент, когда центра уже, собственно, не было. Александр Поликарпович теперь от этого никуда не денется. Явись я утром и разгони царицынцев до первого выстрела, он назавтра сидел бы за столом и вежливо объяснял, что война его не касалась, помощь он принял из уважения, а обязательств из этого не следует никаких. Такой разговор я знаю наизусть и слышать его не хотел.

Теперь его не будет. Войско Гагарина резалось с царицынским насмерть, и к вечеру на всей Волге не найдётся человека, считающего Саратов сторонним наблюдателем. Этого уже не отменить ни бумагой, ни деньгами, а больше у него ничего и нет.

Сам я в бою бил только по батареям, способным навредить дракону. Остального я не тронул, и вовсе не потому, что не смог бы.

Мне ещё одна победа ничего не даст. Я и без неё сильнее всех, кто был сегодня на этом поле, вместе взятых, и об этом знает достаточно людей. А вот магам Шадрину, Плахову и Зимину она даст многое — бесценный боевой опыт. К слову, сегодня клятва Свияжина окупилась впервые: в соприкосновении он отработал чище, чем кто-либо на этом поле.

В дельте будет иначе. Кто именно встанет против меня, покажет время, а пока они говорят одно: Астрахань ищет помощи у всех, кто готов протянуть руку. Случайными речными ватагами дело не кончится, и к походу каждый из моих магов должен уметь вдвое больше, чем сегодня. Противников, с которыми можно набираться опыта, не теряя людей, много не бывает.

Сейчас следовало поздороваться с предводителем этого невеликого войска.

К Великому князю княжич подошёл сам, когда на поле уже собирали раненых. Позже Варлам не сумел бы описать угрюмского правителя. В памяти не удержалось ни роста, ни лица, осталось одно: рядом с этим человеком хотелось выпрямиться и делать то, что он скажет. Прохор ступил на чужое поле, встал среди чужих солдат, но уже через несколько минут перестал казаться здесь гостем. Офицеры обрывали спор, стоило ему приблизиться. Солдаты следили за его взглядом, пытаясь заранее угадать, где понадобятся. Сам Гагарин-младший, наследник Саратова, на собственной земле поймал себя на том, что ждёт внимания Великого князя и хочет оказаться ему полезным. Когда Прохор посмотрел в его сторону, Варлам выпрямился.

Это был не страх. Княжич хорошо знал, как подчиняются из страха: опускают глаза, молча злятся и делают ровно столько, сколько необходимо, чтобы избежать наказания. Платонов действовал на людей иначе. Рядом с ним они не «уменьшались», наоборот, становились собраннее, смелее, способнее, чем были минуту назад. Каждый хотел не просто выполнить приказ, а доказать, что государь не ошибся, положившись именно на него. И вся эта внезапно найденная людьми сила словно прибавлялась к его собственной.

Прохор сказал своим спутникам несколько слов вполголоса. Не повысил голос, не повторил, не обернулся проверить. Полтора десятка магов, четверть часа назад переломивших ход сражения, разошлись сразу. Те, кому достались поручения, поспешили выполнять; остальные сами нашли, что ещё требовалось сделать. Никто не переспросил, не замешкался, не оглянулся в поисках чужого решения.

Варлам по праву рождения имел право приказывать. Сейчас перед ним стоял человек, которому это право не требовалось вовсе.

Слова княжич приготовил заранее, по давней привычке, а получилось другое. Поклонился он раньше, чем вообще решил стоит ли кланяться.

— Ваше Высочество, Варлам Александрович Гагарин, рад знакомству, — собственного голоса он не узнал. — Говорить я не мастер. Вы вытащили нас с того света, и без вас через полчаса от нас не осталось бы мокрого места. Спасибо вам.

— Рано, Варлам Александрович.

— Простите?.. — растерянно протянул княжич.

— Говорю, благодарить будете, когда послезавтра возьмём Царицын, — великий князь усмехнулся и кивнул на юг, туда, куда уходила дорога на Балыклейскую станицу.

Варлам Гагарин ощутил, как его рот, совсем не по-княжески распахивается и остаётся в таком срамном положении.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.