Проснулся я оттого, что на меня смотрели.

В какой-то момент сон стал тонким, тревожным, и я открыл глаза, уже зная: в комнате кто-то есть.

Их было двое.

Они стояли у изножья кровати — молча, не шевелясь, в тёмных костюмах, и лунный свет из незашторенного окна ложился им на плечи. Те самые. Коротко стриженные ребята из чёрной легковушки, что смотрели на меня снизу, с пустой площади, когда я крутил каты на балконе. МВДэшная наружка. Я узнал их мгновенно.

Сердце ухнуло и заколотилось где-то в горле.

— Какого чёрта, — я рывком сел и услышал, как сипло звучит собственный голос. — Кто вы такие? Как вы сюда попали?

Дверь была заперта. Я запирал её сам, я точно помнил.

Они переглянулись — коротко, без выражения. Потом тот, что покрупнее, с квадратной челюстью и белёсыми бровями, шагнул вперёд и заговорил на ломаном английском, старательно выговаривая слова:

— Ви просили о встреча. Встреча есть сейчас.

Я уставился на него.

Просил, да. Берию.

— Сейчас? — я скосил глаза на часы у изголовья. Половина второго. — Ночью?

— Да, — невозмутимо кивнул белёсый. — Одевайтесь.

И, чтобы у меня не осталось иллюзий насчёт того, обсуждается это или нет, второй молча взял со спинки стула мои брюки и положил на кровать.

Я оделся быстро, под их спокойными взглядами. Пока натягивал рубашку, лихорадочно соображал.

Вот и всё. Ты сам этого хотел, Кит. Сам сунул ему журнал через весь стол. Тебя услышали. Теперь не жалуйся, игра пошла по-крупному.

И тут же вторая мысль, холоднее первой: а ведь никто не знает. Ни делегация, ни Тэлбот, ни зубры, ни даже люди Даллеса. Никто не видел, как я выхожу. Утром просто обнаружат пустой номер. И всё. Пропал человек, такое бывает даже с американцами. Вас же предупредили, что по Москве бродят страшные северокорейцы. А вы знаете, как они ненавидят янки?

— Готов, — сказал я, застёгивая пиджак.

Вышли мы не через вестибюль.

Меня повели по коридору в другую сторону, к неприметной двери в конце, за которой начиналась служебная лестница — узкая, с крашенными в тёмно-зелёный стенами. Спустились вниз, прошли мимо тёмной кухни, где спал, привалившись к стене, дежурный повар в колпаке, и через грузовую дверь вышли во внутренний двор.

И вот тут я по-настоящему понял, во что вляпался.

Наружного поста не было. Я специально глянул на угол, где все эти дни торчала машина, — пусто. Дежурной по этажу на месте не было. Швейцара в служебном коридоре не было. Систему слежки, которая пасла меня круглые сутки, кто-то на эту ночь просто выключил. Как рубильником.

А выключить её мог только один человек во всей стране.

Во дворе стоял чёрный «ЗИС» — длинный, тяжёлый, с занавесками на задних стёклах. Меня усадили назад, белёсый сел рядом со мной, второй — вперёд. Дверцы хлопнули мягко, солидно. Мотор заурчал.

Ехали молча.

И ехали, как я быстро понял, не по прямой. Мы кружили. Свернули направо, потом обратно, обогнули какой-то квартал, постояли минуту в тёмном переулке без всякой причины, снова тронулись. Классика: сбить ориентацию пассажира и заодно посмотреть, не тянется ли за нами хвост.

Занавески дергались, в водительском окне тоже кое-что было видно. Я узнавал улицы. Вот Моховая, вот Большая Никитская.

Ещё через пару минут минут через десять мы въехали в тихий переулок в центре — старый, узкий, с особняками за оградами. Я узнал и его. Улица Качалова. Та, которую в моё время вернут к прежнему имени, Малой Никитской, и по которой будут гулять туристы, фотографируя красивый жёлтый особняк за глухим забором. И почти никто из них не будет толком знать, что здесь было.

Ворота открылись перед нами сами, без сигнала. Значит, ждали.

И вот тут я оценил масштаб.

Двор был небольшой, но людей в нём хватало. Двое у ворот. Двое на крыльце. Ещё двое стояли в тени, у флигеля, и я скорее почувствовал их, чем разглядел. Все в штатском, все крепкие, все молчаливые. У боковой дорожки топтался охранник с овчаркой — и собака, здоровенная, поджарая, при виде меня рванулась вперёд, натянув поводок в струну, и глухо, коротко зарычала. Тот дёрнул поводок, сказал ей что-то негромко. Овчарка села, но продолжала смотреть на меня жёлтыми глазами, и шерсть на загривке у неё стояла дыбом.

Чужой. Она это чуяла.

На крыльце меня остановили. Молодой человек с непроницаемым лицом вежливо, но твёрдо попросил выложить содержимое карманов. Я выложил: бумажник, авторучку, зажигалку, платок. Снял часы. Всё это аккуратно сложили в лоток.

— Вернём при выходе, — сказал он по-русски, и тут же, спохватившись, повторил по-английски, коряво: — Give back. Later.

Меня быстро и профессионально ощупали. Потом открыли дверь.

Внутри было тепло, особняк дышал старым, дореволюционным уютом: паркет, ковровые дорожки, тёмное дерево панелей, тяжёлые портьеры, картины в золочёных рамах. Пахло табаком, воском от натертых полов. И тишина стояла густая, ватная.

Меня провели через холл в гостиную и оставили одного.

Комната была большая и тоже очень уютная. Тяжёлая мебель, кожаные кресла у камина, в котором потрескивали дрова, отбрасывая живые оранжевые отсветы на стены. Низкий столик, на нём — початая бутылка коньяка, два пузатых бокала, тарелка с фруктами, коробка папирос. Ковёр, гасящий шаги.

Я стоял посреди этого уюта и не мог отделаться от мысли, что стою в логове. Именно про этот дом Берии рассказывали ужасные вещи. Про его подвалы, пленников… Точнее пленниц. Может и врали, Хрущеву нужно было демонизировать Берию после ареста, объяснить однопартийцам почему можно одного из руководителей страны взять, арестовать, объявить английским шпионом и почти тут же расстрелять. Участвовал в репрессиях, подписывал смертные приговоры? Так они все там этим занимались и Хрущев даже побольше Берии, еще в бытность главой Украинской ССР.

Ждать пришлось минут десять. Тоже, я думаю, не случайно — Л. П. небось решил, пусть гость посидит, помаринуется в собственных мыслях, дозреет. Я и дозревал: смотрел в огонь и пытался в сотый раз выстроить в голове разговор, который сейчас начнётся. И понимал, что выстроить его невозможно, потому что я понятия не имею, с чего он начнёт. Или начать самому?

За спиной скрипнула дверь.

Он вошёл по-домашнему — в мягких туфлях, в брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом, без пиджака, отчего казался ещё круглее и как-то по-соседски безобиднее. Пенсне на носу поблёскивало отсветами камина. В руке он держал Ловелас.

Мой журнал. Раскрытый на нужной странице.

Хлопнула дверь, отрезая нас от всего остального мира.

Берия бросил журнал на столик, обложкой вниз, грузно опустился в кресло напротив, взял бутылку и разлил коньяк по обоим бокалам — не спрашивая, будто мы старые знакомые. Один придвинул мне.

Устроившись поудобнее и сложив руки на животе, посмотрел на меня — маленькими, быстрыми, очень внимательными глазами за стёклами пенсне.

Потом поднял свой бокал, посмотрел сквозь него на огонь, покачал, вдохнул запах. Отпил. И только потом, на неплохом английском спросил: — О чём вы хотели поговорить?

Я тоже отпил, посмаковал во рту замечательный коньяк, с терпкой нотой дуба и ванили, произнес:

— О вашей скорой смерти.

Сказал я это по-русски и увидел, как глаза лезут на лоб Берии.

— Мне доложили, что вы коренной американец, из Калифорнии.

— Так и есть

— Я не слышу акцента!

— Меня хорошо учили.

— Где?

Это все превращалось в допрос. Надо брать инициативу в свои руки.

— Я отвечу на ваш вопрос чуть позже, сейчас хотел бы обсудить вот что. По нашим данным, против вас готовится заговор для смещения со всех постов и в дальнейшем убийства. Мы примерно знаем, кто в нем участвует, когда планируется акция, но целостной картины, у нас пока нет.

Берия переменился в лице. Отставил бокал, наклонился ко мне, принялся внимательно разглядывать. Нет, не Сталин, но тоже есть какой-то магнетический взгляд.

— Кто мы⁈ Отвечайте!

А вот тут надо очень осторожно!

— В Центральном разведывательном управлении, есть группа высших должностных лиц, которая не разделяет курс Даллеса на конфронтацию с советским блоком. Я скажем так их тайный эмиссар. Имена я разглашать не уполномочен. И прибыл к вам не с пустыми руками. Дабы доказать вам серьезность наших намерений, я готов рассказать о заговоре, который прямо сейчас складывается против вас среди ваших, скажем так… сторонников.

Берия откинулся назад, снял пенсне, достал из кармана платок, начал протирать стекла. Я прямо слышал, как щелкают шестерни в его голове. Провокация? Меня хотят стравить с кем-то?

Я поставил бокал, произнес.

— Организатор — Хрущёв. Арестовывать вас будет генерал Москаленко, прямо в Кремле.

Берия замер с платком в руке. А потом коротко, лающе рассмеялся.

— Никитка? — он даже пенсне не надел, так и держал в руке, посмеиваясь. — Слушайте, Миллер, вам продали порченый товар. Никита — это… — он покрутил в воздухе пухлыми пальцами, подбирая слово помягче, — это балаболка. Дурак с гармошкой. Он на банкетах гопак пляшет, когда прикажут. У него ни своих людей, ни ума на такое дело. Он мне сапоги чистить будет, если я скажу.

— Именно поэтому у него и получится, — сказал я.

Смех оборвался.

— Что⁈

— Вы его не воспринимаете всерьёз, Лаврентий Павлович. Ни вы, ни Маленков, ни Молотов — никто. Он для вас шут при дворе. Именно сейчас этот шут спокойно ходит по кабинетам, разговаривает с людьми и складывает заговор.

Берия молчал. Потом медленно надел пенсне.

— Дальше, — сказал он уже другим тоном.

— Маленков, Молотов… Они присоединятся в конце.

— Вячеслав?!? Я его жену из лагеря только что вытащил! Ко дню рождения успел.

Вот тут я увидел, как в нём что-то дрогнуло. По-настоящему. Он не изменился в лице — но пальцы на подлокотнике сжались и разжались.

— Именно в этом ваша беда, Лаврентий Павлович. Оказанная услуга не услуга. Вас боятся и боятся заслуженно. Сторонников у вас нет, даже в этом огромном монстре МВД, которым вы и управлять то толком не можете. Каждый день вы теряете поддержку в обществе, в советской элите. У вас компромат на всех первых и вторых секретарей обкомов, на секретарей ЦК компартий в республиках. Они это знают и вас ненавидят.

— Я не верю… Маленков⁈ Нет и нет! Мы с ним Ежова вместе арестовывали. В его кабинете, он за меня горой!

Я пожал плечами.

— Он присоединится к победителям. Когда заговор уже окончательно сложится.

— А когда он сложится?

— Когда в него войдут военные. Только они смогут снять караульных в Кремле и блокировать вашу охрану.

— Кто⁈ Фамилии! Москаленко — эта пешка!

В голосе Берии прорезался кавказский акцент. Волнуется.

— Жуков.

Тишина. Только дрова щёлкнули в камине.

— Жуков ко мне зла не имеет, — сказал наконец Берия. — Когда его в сорок шестом валили и с грязью мешали — я не топил. Мог. Не стал. Ему сейчас дали все, слышишь, все! Я сделал его первым заместителем министра обороны СССР.

— Он и не будет действовать из зла, — сказал я. — Он будет действовать тоже из страха и обиды за своих, репрессированных соратников. Про недавнее дело авиаторов вам напомнить?

— Это все Абакумов!

— Ему достаточно вас опасаться — проигнорировал я реплику Берии, продолжил — И когда к нему придут и скажут: «Георгий Константинович, надо спасать партию от Берии, армия должна сказать своё слово», — он согласится. Потому что впервые за годы его позовут в большую политику, и позовут с оружием в руках. Такому не отказывают. Это ему откроет совсем широкие возможности. Ну кто такой ваш министр обороны Булганин? Алкоголик, всю войну проторчал в тылу, пару раз выезжал на передовую как член военного совета фронта… А Жуков… Это фигура.

Берия слушал не перебивая, и в глазах у него шла работа. Я почти видел, как складываются шестерёнки: ведь я не сообщал ему ничего невозможного. Ничего такого, о чем бы он сам не думал. Просто я все это «обострил», выстроил по ранжиру.

Берия налил коньяку, выпил залпом. Мне кстати, не предложил.

— Когда? — спросил он.

Вот и главный вопрос. Тот, ради которого я, собственно, сюда и пришёл.

— Наш прогноз — в июне, — сказал я — Апрель, май им договориться, все утрясти. Времени осталось мало.

Мы помолчали, я взял кочергу, поворошил дрова в камине. В голове от коньяка зашумело, разговор надо было заканчивать.

— Я понимаю, что вы опасаетесь провокации. Это нормально. Но проверить все достаточно просто. Добавить прослушки Хрущеву. Поставить «на кнопку» дачу, рабочий кабинет.

— Я приказал снять ее! Как и слежку.

— Ну это глупость — протянул я, удивленно

Берия выругался по-грузински.

— Такая у нас была договоренность с Молотовым, Маленковым и Хрущевым после смерти товарища Сталина. Никого из Президиума не слушаем и ни за кем не следим. Потом… в МВД до сих пор люди Игнатьева. Если я начну слушать Хрущева, ему тут же сообщат. И другим тоже!

— Уверен, что у вас есть возможности организовать все в обход МВД.

— Ну хорошо, — сказал он, размышляя. — Допустим. Допустим, я вам поверил. Тогда вопрос. — Он поднял свой бокал и посмотрел на меня поверх него. — Что вы хотите взамен, мистер Миллер?

НЕ ЗАБЫЛИ ПОСТАВИТЬ 7 ТОМ В БИБЛИОТЕКУ?

Заснуть мне так и не удалось.

Меня привезли обратно в четвёртом часу, вернули на крыльце часы, бумажник и зажигалку, вежливо пожелали спокойной ночи — и уехали. Я поднялся в номер, по дороге встретил курящего на лестнице Мэлони. Они ничего мне не сказал, только удивленно посмотрел. Я разделся, лёг. И проворочался до самого рассвета, костеря на все лады эту публику.

Ночники, чёрт бы их побрал. Вся страна перевёрнута с ног на голову: работают ночью, спят днём, потому что тридцать лет подряд один человек в Кремле бодрствовал до утра, и вся вертикаль под ним не смела ложиться раньше вождя. Он умер, а привычка осталась. И теперь они принимают гостей в три часа ночи, пьют коньяк у камина и обсуждают заговоры, а нормальному человеку потом лежи и таращься в потолок.

Хотя дело было, конечно, не в них.

Я прокручивал разговор снова и снова, как плёнку, — и всё искал, где ошибся. Правильно ли начал? Не выложил ли лишнего? Стоило ли вообще называть Жукова? А эта их договорённость про снятую прослушку… Я выходит теперь секретоноситель?

И самое главное — я так и не сказал, а что, собственно, Берия мне должен. Предложил отложить этот вопрос до того, как все прояснится. Вообще то, правильный ход в переговорах — заставить противника первым назвать цену. Только вот с кем я тут веду переговоры? С человеком, у которого в подвалах Лубянки до сих пор внутренняя тюрьма и там сидит тьма народу и по меньшим поводам? И не надо думать, что я защищен только тому, что у меня американский паспорт. Три раза ха. Американские рабочие завода ГАЗ, Александр Долган, Рауль Валленберг… Последние два вообще были кадровыми дипломатами. И что? Остановило это НКВД/МГБ? Нет, даже не поморщились.

И вообще — на кой чёрт я в это полез?

Вот этот вопрос грыз сильнее всего. Я издатель. У меня журнал, телесеть, медиаимперия, поместье с бассейном и зайками. У меня Мэрилин, у меня война с Хьюзом. А я вместо этого лезу в чужую большую политику, в грызню под кремлёвским ковром, где меня сомнут и не заметят. Зачем? Что мне до Берии, до Хрущёва, до всей этой шайки? Ну да, с Хрущева начался развал СССР. Отменили контроль на партаппаратом, вот он и принялся разлагаться. Но контроль, то как выяснилось сегодня, отменил Берия. Да, в качестве сделки, за должность главы МВД. Но где гарантии, что он дальше не будет развинчивать гайки?

Ответа не было. Точнее, был, но такой, что произносить его не хотелось даже про себя: потому что это моя страна. Была. И будет. Потому что я один во всём мире знаю, куда всё покатится, — и не смог просто сидеть и смотреть.

А ещё была одна фраза на прощание, из-за которой я, собственно, и не спал.

Когда меня уже провожали в прихожую, Берия вышел следом, остановился в дверях гостиной, заложив руки за спину, и сказал — буднично, не глядя, будто о погоде:

— Мистер Миллер, вы пока никуда не уезжаете.

— Простите?

— Делегация ваша улетит, а вы останетесь. В Москве. Пока все не прояснится — так или иначе.

Я открыл было рот. Закрыл.

— Визу вам продлят, — продолжал он, не давая мне вставить слово. — В ваше посольство сообщат, что для мистера Миллера согласована отдельная программа пребывания. Культурный обмен, всё как полагается.

— А если я откажусь?

Он посмотрел на меня поверх пенсне — и улыбнулся почти ласково.

— А зачем вам отказываться? Вы же сами сами ко мне пришли! — И, уже отворачиваясь: — Спокойной ночи.

Вот тебе и спокойной ночи, малыши. Меня, если называть вещи своими именами, взяли в заложники — вежливо, с продлённой визой и лучшими пожеланиями. И самое паршивое, что придраться было не к чему: я действительно сам напросился.

Я перевернулся на другой бок, взбил жесткую подушку.

А хорошо бы, подумал я, если бы сейчас под боком лежала Мыскина. Вот с ней бы я заснул мгновенно. Прямо чувствовал, как это было бы: тёплая, сонная, дышит в плечо, и никаких тебе заговоров. Правда, для этого пришлось бы сначала растопить айсберг, а на это, чует моё сердце, уйдёт больше сил, чем на весь заговор Хрущёва.

Часам к семи я все-таки задремал.

А в девять меня разбудил стук в дверь — и на пороге обнаружился директор гостиницы.

Господи, что с человеком делает один телефонный звонок. Вчера это был вальяжный, солидный товарищ с брюшком и уверенным взглядом хозяина заведения. Сегодня передо мной стоял бледный, взмокший, суетливый персонаж, который кланялся, заглядывал в глаза и не знал, куда девать руки.

— Мистер Миллер! Доброе утро! Извините ради бога за беспокойство! — тараторил он, пока переводчик из персонала едва поспевал. — Нам звонили… с утра звонили… помощник товарища Берии! Распорядились предоставить вам лучший номер в гостинице. Немедленно. Мы уже всё подготовили!

— Лучший — это какой?

— Сто седьмой! — выдохнул он с таким видом, будто вручал мне ключи от рая. — Апартаменты! Те самые, где в восемнадцатом году, когда правительство переехало из Петрограда, жил сам Владимир Ильич Ленин с Надеждой Константиновной! Исторический номер, мемориальный! Мы его иностранцам вообще… ну, крайне редко…

Меня повели наверх.

Номер и правда был хорош. Не номер — квартира: несколько комнат анфиладой, высоченные потолки, лепнина, наборный паркет, старинная мебель красного дерева, тяжёлые бархатные портьеры, бронза, зеркала в рост, был даже телевизор! Т-2 «Ленинград». Просторная гостиная с круглым столом, кабинет с письменным прибором, спальня с широченной кроватью. И окна — угловые, огромные, из которых Кремль был виден так, будто до него можно дотянуться рукой: стена, башни, шпили за голыми ещё деревьями сада.

Ленин, значит, тут жил. Ну-ну. Сначала вождь мирового пролетариата, теперь американский издатель эротического журнала.

Я прошёлся по комнатам, потрогал портьеры и первым делом двинулся к балконной двери. Проверить.

Директор перехватил мой взгляд — и метнулся вперёд меня.

— Одну секунду, мистер Миллер, одну секунду!

Он подскочил к двери, где на створках белела знакомая бумажная полоска с печатью, и, не дожидаясь никаких распоряжений сверху, собственноручно, с треском сорвал её. Потом повозился со щеколдой, распахнул дверь настежь и повернулся ко мне с сияющим лицом:

— Пожалуйста! Занимайтесь, в любое время!

Я вышел на балкон.

Вот это уже другое дело. Внизу лежала Манежная площадь, а прямо передо мной, через дорогу, вставала кремлёвская стена. Утро было солнечное, ясное, апрельское. Хоть каты крути, хоть парад принимай.

Забавно всё-таки устроен этот мир. Вчера меня за сорванную печать отчитывали как школьника, а сегодня директор гостиницы сам рвёт её. Один звонок из известного здания, тут рядом, недалеко — и реальность прогибается.

Я успел позавтракать в номере (кофе и омлет по-французски принесли по первому щелчку пальцев), когда в дверь снова постучали.

На пороге стоял Тэлбот.

Мрачный, серый, с поджатыми губами, глава нашей делегации оглядел анфиладу комнат, лепнину, бронзу, портьеры — и на скулах у него заходили желваки.

— Мистер Миллер, — сказал он ледяным тоном. — Не будете ли вы любезны объяснить мне, что происходит?

— А что происходит?

— Что? — Он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. — Вчера в Кремле вы, нарушая все мыслимые правила, суёте министру внутренних дел Советского Союза свои эротические журналы. Сегодня утром вас переселяют в мемориальные апартаменты, в которых, насколько я знаю, ночевали разве что главы государств. Вокруг вас забегала вся гостиница. И, да, я в курсе, что вы сегодня ночью куда-то отлучались из отеля.

Ага… Мэлони настучал.

— Почему вас все это так волнует? — по-еврейски, вопросом на вопрос ответил я

— Потому, что вас требуют срочно в посольство! — Он уже разворачивался к двери. — Одевайтесь, это здесь рядом, дойдем пешком.

Посольство и правда оказалось в двух шагах — соседнее здание на Моховой. Старый доходный дом, отданный американцам ещё в тридцать четвёртом, с орлом над входом и морским пехотинцем в парадной форме на посту. Из его окон Кремль был виден так же в упор, как с моего нового балкона. Соседи, ничего не скажешь: одна улица, одна панорама, и все друг за другом приглядывают.

Внутри было тесновато и не по-казённому уютно — не дворец, а рабочая контора: узкие коридоры, потёртые ковровые дорожки, портреты президентов, запах кофе и сигар. Небось кубинских.

Нас попросили подождать. Тэлбот успел трижды посмотреть на часы и ни разу на меня.

Потом к нам вышел посол.

Чарльз Болен. Чрезвычайный и полномочный, все регалии. Высокий, поджарый, лет под пятьдесят, с зачёсанными назад редеющими волосами и внимательными усталыми глазами. Держался он просто, без чиновной надутости, — сразу видно карьерного дипломата старой школы, а не политического назначенца.

Про него я слышал разговор в самолете. Один из лучших русистов Госдепа, знаток СССР, свободно говорящий по-русски. Тот самый, кто сидел за спиной у Рузвельта в Тегеране и Ялте и переводил ему Сталина. А ещё я знал, что назначение его в Москву прошло через Сенат со скрипом и кровью: маккартисты рвали его на части несколько недель, обвиняли в мягкости к красным, требовали проверок, копались в биографии.

— Мистер Миллер, — он пожал мне руку крепко и по-деловому. — Чарльз Болен. Рад познакомиться. Хотя, признаться, предпочёл бы встретится при других обстоятельствах.

— Взаимно, господин посол.

— Идёмте.

Он повёл нас не в кабинет, а куда-то вглубь, по коридору, потом вниз.

— Прошу прощения за неудобства, — сказал он на ходу, не оборачиваясь. — Разговаривать будем в специальной комнате.

— А что не так с вашим кабинетом?

Болен коротко усмехнулся.

— Мой кабинет — прекрасное место, чтобы обсуждать погоду и меню приёмов. Вы, вероятно, не следите за нашими маленькими служебными трагедиями?

— Просветите.

— В сорок пятом году советские пионеры из детского лагеря торжественно вручили послу Гарриману резной деревянный герб Соединённых Штатов. Работа ручная, красивая, дети пели, вручали при фотографах. Гарриман повесил её у себя в кабинете, на стену за письменным столом. И она провисела там восемь лет. При четырёх послах. — Он говорил ровно, но я слышал, как ему это все неприятно. — В прошлом году выяснилось, что внутри специальное подслушивающее устройство. Ни батарей, ни проводов, ни единой детали, которую поймала бы обычная проверка. Его облучали снаружи, с улицы, и оно передавало всё, что говорилось в комнате.

— Восемь лет?

— Восемь лет, мистер Миллер. Всё, что произносилось за рабочим столом, включая то, что диктовали вслух шифровальщикам. — Он остановился у обитой железом двери в конце коридора. — С тех пор у нас правило. Всё, что не для лишних ушей, обсуждается здесь.

Комната оказалась маленькой, глухой, без окон — двойные стены, тяжёлая дверь, вентиляция и негромко шипящий на пустой волне приёмник в углу. Ни телефона, ни картины, ни портьеры. Ничего, во что можно спрятать хоть что-нибудь.

Молодой человек в галстуке внёс поднос: кофейник, чайник, три чашки, сахар, тарелочка с бисквитами. Поставил и вышел, аккуратно притворив за собой железную дверь.

— Кофе? — предложил Болен. — Или чай?

— Кофе, если можно.

Он разлил сам — послу, видимо, не привыкать было к тому, что в этой комнате обслуги не бывает по определению, — придвинул мне чашку, сахарницу, сел напротив и достал папиросы, закурил. Тэлбот сел сбоку, прямой, как аршин проглотил, и от кофе отказался.

С минуту мы молчали. Болен курил и разглядывал меня — спокойно, без враждебности, с любопытством человека, которому принесли на стол незнакомый механизм. Сейчас он начнет меня «разбирать» на куски.

— Признаться, читал ваш журнал, — сказал посол наконец.

Я приподнял бровь.

— И как?

— Девушки хороши, — невозмутимо ответил Болен. — Публицистика еще лучше. Материал о сегрегации — сильная работа, я такого не ждал. И должен сказать, ваше выступление в Сенате я смотрел с большим личным удовольствием. — Он стряхнул пепел. — Меня, знаете ли, эти господа тоже потрошили. Полтора месяца. Требовали проверять мою лояльность, копались в бумагах, спрашивали, не был ли я слишком добр к русским в Ялте. Я приехал сюда прямо оттуда, из этой мясорубки. Так что ваш номер с Салемом и инквизицией доставил мне минуты искренней радости.

— Значит, мы с вами оба пострадавшие, — усмехнулся я.

— Почти. — Болен отставил чашку, и лицо у него разом стало другим — жёстким и деловым. — А теперь, мистер Миллер, давайте перейдём к тому, ради чего я вас пригласил. И давайте начистоту, здесь для этого подходящее место.

Он положил ладони на стол, наклонился ко мне.

— За неполные двое суток вы умудрились сделать следующее. Несанкционированный контакт с Берией в Кремле. На глазах у дюжины человек, включая половину советского правительства и всех наших журналистов. Второе: сегодня ночью вы покидали гостиницу. Один, без сопровождения делегации и вернулись под утро. Третье: сегодня же утром вас переселили в апартаменты, в которых, насколько мне известно, из иностранцев ночевали только главы государств. И четвёртое, самое интересное. — Он выдержал паузу. — Сорок минут назад мне позвонили из советского Министерства иностранных дел и вежливо уведомили, что для Кристофера Миллера согласована отдельная, углубленная программа пребывания в СССР. Виза продлевается. Программу нам пришлют позже. Все по личному распоряжению товарища Берии.

В комнате стало очень тихо. Только приёмник шипел в углу.

— Мистер Миллер, — Болен смотрел на меня в упор. — Я в этой стране не первый год и, поверьте, повидал всякое. Но я не припомню случая, чтобы американского гражданина, прилетевшего сюда двое суток назад, лично оставлял в Москве министр внутренних дел Советского Союза. Так что я задам вопрос прямо. Что вы ему передали? И что, черт побери, происходит?

Я отпил кофе, ответил.

— Я предложил познакомить его с близняшками.

Болен моргнул.

— Простите что?

— С близняшками из январского номера Ловеласа. Рыжие, симпатичные. Грудастые такие — Я показал руками размер сисек Сью и Шерил. — Написал на полях журнала, что если товарищ Берия соберётся с официальным визитом в Соединённые Штаты, буду счастлив лично их представить. Дружба народов, культурный обмен, всё в таком духе. Я слышал, мистер Берия — большой ценитель женской красоты. Вот и решил проявить гостеприимство.

Тэлбот издал сдавленный звук.

Болен не рассмеялся. Он очень долго смотрел на меня, и в его усталых умных глазах я видел, как он это взвешивает — и не верит ни единому слову.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, очень спокойно, — что этот человек, помимо анекдотов про его специфические увлечения, руководит организацией, в подвалах которой пропали тысячи людей? И что шутки такого рода здесь имеют свойство заканчиваться совсем не смехом?

— Понимаю.

— И что если вы ведёте какую-то собственную игру — а вы её ведёте, я это вижу, — то расплачиваться за неё будете не вы один? Что здесь, в этом здании, работают полторы сотни человек, и любой ваш фокус отразится на них? И на мне!

Вот это уже был удар посерьёзнее, и, честно скажу, крыть мне было нечем.

— Господин посол, — сказал я, — я не собираюсь никого подставлять. Даю слово.

— Хорошо, — Болен покачал головой, затушил сигарету. — Тогда так, мистер Миллер. Я не могу заставить вас уехать. Вы частное лицо, вы не мой сотрудник, и, к сожалению, я не имею права ни выслать вас, ни задержать. Но я прошу вас по-человечески сообщать нам обо всех ваших передвижениях и планах на день.

Он наклонился вперёд.

— Делегация улетает через три дня. Я не знаю, чем вы заинтересовали этого мясника Берию, и, признаться, не хочу знать. Но покровительство таких людей — вещь недолговечная и очень опасная. Здесь всё меняется очень быстро, мистер Миллер. Быстрее, чем вам кажется!

Знал бы ты, подумал я, насколько ты прав.

— Я вас понял, — сказал я вслух — Со мной не будет проблем.

— Очень сомневаюсь. — Болен поднялся, давая понять, что аудиенция окончена, и снова пожал мне руку, крепко. — Я вам выделю сотрудника, который будет на связи 24 на 7. Его зовут Мартин Манхофф, помощник военного атташе. Кстати, ваш большой фанат. Вас сейчас проводят к нему.

— Спасибо, господин посол.

Меня выпустили из бронированной комнаты, и молодой человек в галстуке повел меня наверх, в кабинет Манхоффа. По дороге на меня пялились все сотрудники посольства без исключения, некоторые что-то шептали на ухо друг другу. А я тут получается, популярен…

Кабинет помощника атташе оказался не кабинетом, а берлогой фотографа, которую по недоразумению выдали за рабочее помещение. Пахло уксусом и ещё чем-то химическим, кисловатым — проявителем, как я понял секундой позже. Поперёк комнаты, от шкафа к оконному шпингалету, была протянута бельевая верёвка, и на ней, прихваченные деревянными прищепками, сохли отпечатки. Десятки. Под ними на полу — таз, ещё влажные пятна. На столе бардак: катушки плёнки, коробки «Кодака», лупа, красный фонарь, две камеры — «Лейка» и что-то покрупнее, кинематографическое. По стенам, кнопками — виды Москвы. Кремль в снегу. Рынок. Стройка высотки в лесах.

За столом сидел человек лет тридцати пяти, худощавый, чернявый в рубашке с закатанными рукавами, без пиджака и галстука, — и когда я вошёл, он вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул. Обалдело на меня уставился.

— Мистер Миллер⁈ — выдохнул он — Господи. Это правда вы? Кристофер Миллер⁈

— С утра был я. Ну если коммунисты меня не подменили с тех пор…

— Мартин Манхофф. — Он выскочил из-за стола, обеими руками схватил мою ладонь и затряс. — Простите за бардак, я не ждал… то есть ждал, но не думал, что прямо сейчас. Боже мой. Кристофер Миллер у меня в кабинете. — Он наконец отпустил мою руку и всплеснул своими. — Да у меня же есть все ваши номера Ловеласа! Все, с самого первого! Я выписываю через диппочту, они идут месяцами, слава богу советская таможня не вскрывает наши посылки!

Ну надо же. Болен приставил ко мне не конвойного, а фаната. Счастливый щенок, ей-богу. Виляет хвостом и вот-вот лизнёт в лицо.

— Приятно встретить ценителя, — сказал я, оглядываясь. — А это у вас что? Своя лаборатория?

— Да это так, — он смущённо махнул рукой, но по глазам было видно, что «так» — это его главная любовь. — Хобби. Ну и по службе иногда. Снимаю город, москвичей.

— А москвичек?

Мартин зарделся.

Я подошёл к верёвке. Скользнул взглядом по отпечаткам — и остановился.

Оцепление солдат в длинных шинелях. Венки. Толпа, валящая куда-то плотной рекой. Колонный зал. И — крупно — лица в очереди, замёрзшие, серые, тянущиеся вереницей в одну точку.

Да это же единственная в мире цветная съёмка похорон Сталина!

А сейчас эти кадры сохли на бельевой верёвке в прокуренном кабинете, и человек, который их снял, ещё не знал, что снял историю.

— Это похороны Сталина, — сказал я тихо.

— Так и есть, — кивнул Манхофф, подойдя и встав рядом. Голос у него сделался другим — тише, серьёзнее. — Девятого марта. Я снимал с балкона, он у нас выходит прямо на маршрут. Всё утро на морозе простоял. — Он показал на один отпечаток. — Вот, видите солдат? Они прыгают. Замёрзли, оцепление не снимали больше пяти часов, они прыгают на месте, руками себя молотят, чтоб не околеть. Этого нет ни в одной их официальной хронике. У них там всё торжественно, скорбно, вылизано. А тут — живые люди.

Он это сказал — и сам не понял, какую вещь сказал. А я понял.

— Мартин, — я повернулся к нему. — Эти снимки — сколько их у вас?

— Плёнки? Шесть катушек. И киноплёнка есть, шестнадцать миллиметров, минут на десять. — Он заморгал. — А что?

Мысль щёлкнула в голове мгновенно, как всегда, когда пахло денежным делом.

Сенсация. Мировая, чистая, стопроцентная сенсация — цветные похороны Сталина, снятые тайком американцем с балкона посольства. Такое рвут из рук. Первые полосы, перепечатки, синдикация по всему миру.

Тут можно отлично отработать! Своим газетами из Херста эксклюзив первым, день-два они пихают в каждый номер, снимают сливки, рекордные тиражи. А уже потом, отработав приоритет, тот же материал уходит по подписке остальным изданиям — американским и мировым!

— Мартин, — сказал я, всё ещё глядя на верёвку. — А продать вы мне их можете? И фото и кинопленки.

— Продать? — Он растерялся. — Да я… да берите так! Ради бога! Мне-то они куда — в стол? Я их даже проявить толком негде, в ванной вожусь. Забирайте, если для дела, я только рад буду!

— Так не пойдёт. — Я достал из внутреннего кармана чековую книжку, отвинтил колпачок «Паркера». — За такое платят и много. Всегда. Работа есть работа.

— Мистер Миллер, ну что вы, право…

— Кит, — поправил я, уже вписывая сумму. — Для тебя Мартин, теперь просто Кит.

Я вырвал листок, протянул ему. Пятьсот долларов. Он взял, посмотрел на цифру, потом на меня, потом снова на цифру — и стал красный, как его фотографический фонарь.

— Это… это же жалованье за два месяца! — еле выговорил он.

— Это меньше, чем они стоят, — сказал я. — Могу я воспользоваться посольской диппочтой? Мне надо будет отправить эти пленки в Нью-Йорк.

Еще и на телевидение пустим. На HTV! Это тоже будет сенсация, рейтинги взлетят ракетой, утрем нос CBS и ABC.

— Да, я все устрою. Ты хочешь пустить снимки в Ловелас?

— Что ты, Мартин! — засмеялся я — Похороны Сталина рядом с голыми блондинками? Да нас тут на Лубянке прикопают за такое. Нет, это пойдет в солидные издания, с соответствующим оформлением. Эх, мне бы еще телеграмму отправить…

— У нас тут есть специальная комната связи, мощная радиостанция. Я тоже договорюсь.

— Отлично!

Напишу телеграмму Эстер. Пусть отрабатывают по всему холдингу.

Мартин вдруг спохватился, вспомнив, зачем тут.

— Мне посол звонил, я теперь твой, так сказать, человек для связи. — Манхофф написал мне на бумажке свой номер — Звони в любое время, если меня нет, переключат на дежурного. Только имей в виду, что товарищи с Лубянки слушают все телефонные разговоры, не говори ничего секретного, хорошо? А то у меня могут быть потом проблемы.

Он тараторил, расписывая, как правильно себя надо вести с точки зрения безопасности, и я смотрел на него — восторженного, лохматого — и думал: господи, ну зачем городить весь этот огород с дежурными у телефона?

— Мартин, — перебил я. — А давай проще.

— Как проще?

— Ты приставлен ко мне, верно? Официально, от посольства.

— Ну… да.

— Значит, тебе положено меня сопровождать. — Я улыбнулся. — Так поехали со мной.

Он захлопал глазами.

— Что, прости?

— Сегодня наша делегация едет в университет на Ленинских горах, новое здание, шпиль до неба. Показательная экскурсия. — Я кивнул на «Лейку» на столе. — Бери камеру и погнали. Там есть на что навести объектив, поверь.

Cегодня Вера оделась иначе.

Обычно она приходила застёгнутой до горла — строгий жакет, юбка ниже колена, всё выглажено так, будто она собиралась не сопровождать делегацию, а сдавать её под опись. Но сегодня на ней была блузка из тонкого шёлка, кремовая, с вырезом чуть глубже уставного, и юбка, которая сидела заметно ближе к фигуре. Неужели это уровень коленок, а не ниже⁇

Волосы она убрала не в привычный тугой узел, а распустила по шее. Кто-то наверху решил, что американскую делегацию должен встретить не инструктор в мундире, а живая женщина? И этот кто-то, судя по всему, не спросил у Веры, удобно ли ей будет в этой непривычной роли.

А ей было неудобно. Она то и дело поправляла ворот, одёргивала подол, будто ткань могла в любую секунду её выдать. Женщина, которую переодели в чужой костюм и вытолкнули на сцену без репетиции.

— Кто это? — Мыскина внимательно посмотрела на Мартина, запоминая его черты лица. — Он не значится в списке. У нас десять человек, всё согласовано. Его никто не утверждал.

Мартин в этот момент как раз опустился на одно колено перед клумбой у входа, ловя в объектив то ли цветы, то ли ноги проходящей мимо студентки, — не поручусь.

— Вера. — Я тронул её за локоть и отвёл на пару шагов в сторону, от чужих ушей. И сказал негромко, по-русски: — Так надо. Он теперь будет с нами.

Она замерла.

Есть особый сорт тишины, когда человек прокручивает в голове последние две минуты и понимает, что говорил при тебе то, чего говорить не собирался. Вера смотрела на меня так, будто у меня вторая голова выросла.

— Вы… — она сглотнула. — Вы говорите по-русски?

— Говорю.

— Но… в документах… — Она осеклась.

— В документах много чего нет. — Я улыбнулся. — Начальство скоро тебе всё доведёт. На ты нормально?

— Какое начальство?

— То самое. Самое главное. С Лубянки.

Краска поднялась по её шее и залила щёки — быстро, как чернила по промокашке. Она отвела глаза, и я понял, что попал точно.

— Да я всё знаю, — сказал я мягче. — Стыдиться нечего. Работа как работа.

Она не ответила. Только поправила ворот блузки — снова, в третий раз, — и отвернулась к автобусу. А там уже мои америкашечки, переругиваясь, грузились внутрь.

Автобус был из тех, что называют «интуристовскими»: чистый снаружи, с занавесочками на окнах. Репортёры уже освоились, а Мартин освоился быстрее всех — через десять минут он показывал долговязому парню из «Балтимор Сан», как держать камеру на длинной выдержке, и оба внимательно что-то рассматривали на объективе. Как оказалось, Манхофф со всеми быстро и даже мгновенно находил общий язык. Полезное качество для человека, чьё имя не значится ни в одном списке. Был ли он шпионом ЦРУ под прикрытием? Ведь это типично для всяких помощников военных атташе. Сомневаюсь. Уже больно живой характер. Ни разу не Джеймс Бонд, «взболтать, но не смешивать»….

Мы с Верой сели сзади.

Город плыл за стеклом и я все не мог насмотреться на Москву. Широкие пустые проспекты, по которым однажды встанут пробки. Дома, которые я знал снесёнными. Люди в очередях, ещё не подозревающие, у скольких очередей им предстоит отстоять. За окном ехала эпоха, а рядом со мной ехала женщина, которая извелась вся.

Вера сидела прямая, как на допросе. Красные пятна на щеках не сходили. Пальцы она сцепила в замок на коленях, будто боялась, что руки заживут своей жизнью.

Я наклонился к ней и накрыл её колено ладонью.

— Расслабься, — сказал я на ухо, тихо, чтобы не слышали впереди. — Всё идёт как надо. Ты отлично справляешься.

Она сняла мою руку со своего колена — спокойно, но твёрдо, как снимают что-то неуместное. Не возмутилась, не отшатнулась. Просто убрала. Грудь у неё под тонким шёлком ходила ходуном, выдавая то, чего не выдавало лицо.

Я убрал руку и стал смотреть в окно. Иногда лучшее, что можно сделать, — это дать человеку побыть в своей броне. Но трещинки уже пошли, мощные такие…

Автобус свернул и полез вверх.

Ленинские горы встретили нас стройкой. Даже не стройкой — грандиозным строительным котлованом размером с небольшой город. Здесь поднимался Университет, главная высотка, шпиль которой уже вспарывал небо, а вокруг, насколько хватало глаз, тянулись леса, краны, штабеля, времянки. Земля была вся перерыта, изранена гусеницами.

Репортёры прилипли к окнам, защёлкали. Красиво же — сталинский ампир в лесах, будущее социализма, растущее из земли.

Я смотрел на другое.

По периметру, там, куда камеры репортёров не тянулись, стояли смотровые вышки. Пустые. А между ними — столбы, и на столбах провисала колючая проволока. Лагеря отсюда убрали. Тех, кто строил эту стройку по-настоящему, увезли перед приездом иностранных гостей. Но вышки снять забыли. Или не успели. Или решили, что иностранцы в дерматиновом автобусе не поймут, на что смотрят.

А я то все понимал.

Никто из репортёров не заметил. Долговязый из «Балтимор Сан» как раз перезаряжал плёнку, Мартин снимал шпиль. А я считал вышки — одна, вторая, третья — пока автобус не встал и нас не начали выгружать. Тут уже было сразу несколько сопровождающих, включая Олега Трояновского и этого противного Ступина. Последний ожег меня ненавидящим взглядом, демонстративно отвернулся. Надо будет на прощание подарить ему номерок Ловеласа.

Нас повели быстро, не давая разбрестись. Прямо к главному зданию.

Оно росло из земли громадой, ещё в лесах, но уже подавляющее — та самая архитектура, которая должна не радовать человека, а объяснять ему, насколько он мал. Всей группе выдали каски, завели внутрь, под своды, где пахло сырой штукатуркой, свежим бетоном и известью. Гулко. Шаги делегации раскатывались эхом по недостроенным галереям.

Шла внутренняя отделка, уже кое-где висели панно, стояли мраморные лестницы.

И в этом эхе, откуда-то сбоку, из недостроенного крыла, я услышал голоса.

Женские.

Я придержал Мартина за локоть.

— Пойдём вон туда, — сказал я тихо, — Там ещё поснимаем.

Я увидел, что Вера отвлеклась — ее в оборот взял Ступин. Вся группа разбрелась, можно смотаться. Мне так надоел этот надзор!

Крыло, куда мы забрели было недостроенное, гулкое, с голым бетонным полом в потёках извести и запахом сырой штукатурки, от которого щипало в носу. Свет падал сверху, из высоких, ещё не застеклённых оконных проёмов, косыми пыльными столбами. А под самым потолком, на дощатых лесах вдоль стены, работали две девушки в брезентовых робах, — одна, высокая, с белой косынкой, другая, пониже, с пёстрым платком

Ведро извёстки стояло на настиле между ними, они макали, катали валиком по стене, перебрасывались словами, смеялись чему-то своему. Обычная бригада. Я поднял голову, засмотрелся на них.

И зря.

Та, что повыше, потянулась валиком в дальний угол, качнула ведро носком сапога — не нарочно, само вышло, — и оно поехало. Я успел только сообразить, что стою аккурат под ним, а дальше сверху обрушился холодный, тяжёлый, белый водопад.

Известка залепила плечо, рукав, полпиджака. По касательной, но щедро. Хорошо, что на волосы и брюки не попала!

— Ой! — ахнуло сверху в два голоса. — Ой, мамочки!

Мартин отскочил, инстинктивно прикрыв камеру рукой, как ребёнка. А я стоял, оглядывал себя — серый твид, любимый, теперь в белых потёках. Меня «покрестили» известкой. Я засмеялся, стянул пиджак и, не церемонясь, швырнул его в угол, на кучу строительного мусора.

— Кристофер! — прошептал Мартин по-английски. — Это же…

— Да чёрт с ним, — отмахнулся я. — Новый куплю.

Наверху, на лесах, случился переполох. Девушки бросили валики, полезли вниз по стремянке — торопливо, испуганно, — и я услышал, как та, что повыше, шипит другой: «Доигрались, дура, живого человека облили, теперь прораб нас…».

Спустились. И вот тут я обалдел.

Первая — та самая, что качнула ведро, — размотала косынку, и по плечу упала русая коса, толстая, тяжёлая, в руку толщиной. Высокая, почти с меня ростом. Плечи развёрнуты, спина прямая, а под расстёгнутой робой, под линялой майкой — такая стать, что хоть сейчас на постамент. Настоящая валькирия. Девушка с веслом из парка культуры, только живая, тёплая, с извёсткой на щеке. Грудь — из тех, что не спрячешь ни под какой брезент, он на ней трещал по швам. Четверка. А может и даже пятерка. И глаза — голубые, быстрые, дерзкие, совсем не под русую косу, оттого ещё интереснее.

Вторая держалась чуть позади. Маленькая, тонкая, из наших южных республик — казашка, наверное или татарка. Лицо узкое, точёное, скулы, чёрные глаза-миндалины, а кожа — фарфор, гладкая, без единой кровинки. Хрупкая, тихая птичка рядом со своей крупной подругой-красавицей.

Обе кинулись ко мне, потом к пиджаку, засуетились.

— Ой, давайте ототрём, давайте! Пока не засохло! Вода вон есть, в ведре чистая…

— Бросьте, — сказал я по-русски. — Не возитесь, новый куплю.

Валькирия замерла с моим пиджаком в руках, подняла на меня голубые глаза.

— Новый? Прям вот так — новый? — Она оглядела меня с ног до головы, оценивающе, без всякого стеснения. — Слушай, а ты откуда такой богатый-то?

— Из фаллопиевых труб, — сказал я серьёзно.

Маленькая казашка непонимающе моргнула. А валькирия секунду смотрела на меня во все глаза — а потом прыснула, зажала рот ладонью, вымазанной в извёстке, и захохотала в голос, запрокинув голову.

— Ой, не могу… Из труб он… — Она вытерла выступившие слёзы. — Ну ты и затейник! Балаболка!

Ах, какие у неё были губы, когда она смеялась. И зубы — ровные, белые, крепкие. Я мысленно уже разворачивал её на глянце, в свете софитов, эту косу через плечо — и понимал, что только на ней мы сделаем еще дополнительный миллиона тиража. Но нет. За такое тут ее проклянут. Не сейчас, лет так через… Тут я даже затруднился сообразить через сколько. Бабочку с Берией я уже раздавил…

Мартин смотрел на меня так, будто у меня и правда выросла вторая голова.

— Кит, — сказал он опять мне на ухо— Ты… ты откуда так свободно говоришь по-русски? Прямо как они. Я думал, пара слов, а ты…

Я отмахнулся, подошел ближе к «валькирии». Заглянул к ней в вырез. Впечатляет…

— А вы вообще кто? — спросила маленькая, осмелев. Голос у неё оказался тихий, с мягким акцентом. — С экскурсией, что ли? Нам сказали, иностранцы приедут, чтоб мы их не пугались.

— С делегацией, — кивнул я. — Журналисты. Мы вот с товарищем отстали, поснимать зашли. А вы кто?

— А мы студентки! — гордо выпалила валькирия. — С журфака. Третий курс. В стройотряде подрабатываем.

Я заулыбался.

— С журфака? Так вы ж мои коллеги! — Я приложил руку к сердцу. — Я, между прочим, тоже по газетному делу. Издатель.

— Правда, что ли? — Валькирия подбоченилась. — А врёшь небось.

— Зуб даю. — Я огляделся, понизил голос, будто по секрету. — Слушайте, девчонки. А расскажите, как оно у вас тут устроено, а? Стройотряд, нормы, быт — всё как есть. Мы про это в газете напишем — вот, мол, как советские студентки строят университет своими руками. А товарищ мой вас для истории снимет. — Я кивнул на Мартина. — Он фотограф, каких поискать.

Девчонки поразглядывали Мартина, тот показал камеру, экспонометр для измерения уровня света.

— А чего он молчит-то всё? — шепнула казашка, стрельнув в Манхоффа глазами. — Гладкий такой, важный. Неразговорчивый.

— Стесняется, — доверительно сказал я. — Он парень скромный, а вы вон какие красавицы. Оробел человек.

Мартин, уловивший, кажется, только своё имя и слово «фотограф», сообразил, чего от него ждут, вскинул «Лейку». Валькирия тут же приосанилась, забросила косу на грудь, уперла руку в бок — поза сама пришла, будто она всю жизнь работал моделью. Маленькая рядом сжалась было, а потом чуть повернула точёное личико к свету, инстинктивно, правильно. Щёлк. Щёлк. Мартин переступил, поймал угол, снял ещё. Ловко, быстро — профессионал.

— Ой. — Валькирия вдруг посерьёзнела, зыркнула в глубину коридора. — Всё, хорош. Сейчас прораб припрётся — а мы тут прохлаждаемся, лясы точим. Он и так лютует, мы норму не выгоняем. Разгонит к чертям.

Вот тут я и сделал стойку. Как гончая.

Потому что понял: сейчас они уползут вверх по стремянке, придёт прораб, нас погонят к делегации — и всё, поминай как звали. А такую фактуру я упускать не привык. Ни как издатель, ни как мужчина.

— Раз тут не дадут поговорить, — сказал я быстро, — давайте вечером. По-человечески. Мы за вами заедем.

— Куда это заедете? — вскинулась валькирия, но глаза уже меня препарировали, разворачивали.

— На речку. Пикник, интервью, всё чинно-благородно. Про журфак поговорим, про будущее советской журналистики. — Я улыбнулся во весь рот. — Заодно расскажете, каково это — университет строить.

— Ишь ты, какой резвый! — Она уперла обе руки в бока, оглядела меня ещё раз, с головы до ног, и махнула рукой. — А, ладно. Пиши адрес. Общежитие на Стромынке, знаешь? В шесть, у вахты.

— В шесть, — повторил я, впечатывая в память. — Как штык.

И тут по гулкому недостроенному коридору, отражаясь от голых стен, раскатился голос — испуганный, с той особой холодной звонкостью, которую я уже научился узнавать из тысячи.

— Мистер Миллер! Мистер Ми-иллер! — Пауза, шаги. Куда вы пропали?

Вера. Ищет потеряшек.

— Всё, уходим, — шепнул я девчонкам. — В шесть. Не забудьте.

Я сгрёб Мартина за локоть — тот едва успел опустить камеру — и потянул за собой, прочь из крыла, пока нас тут не застали на «горячем».

Вера догнала нас у выхода из крыла, и по её лицу я понял, что отповедь она репетировала все то время, что искала меня и Мартина.

— Мистер Миллер, — начала она на английском, поравнявшись. — Так нельзя. Вы не можете просто… уходить от группы. Есть маршрут. Есть регламент. Я за вас отвечаю!

Прозвучало это не грозно, а скорее просительно — как у учительницы, которая сама не верит, что двоечник её послушает.

— Вера, — сказал я проникновенно, — мы фотографировали колонны. Исторический момент. Монументальная советская архитектура, растущая из строительных лесов. Мартин снимал для потомков!

— Вы снимали не колонны, — она поджала губы. — Я слышала женские голоса и смех.

— Боже! Я слышу нотки ревности в голосе⁈

Вера открыла рот, закрыла, и в глазах у неё мелькнуло то беспомощное выражение человека, который понимает, что спорить с балаболом — всё равно что боксировать с туманом. Она отвернулась и пошла вперёд, к группе, очень прямая. Но краешек рта у неё дрогнул. Я видел. Ещё одна трещинка… Рано или поздно я запихнусь в ее главную трещинку.

Мартин пристроился ко мне сбоку, оглядываясь, не слышит ли кто, присосался как пиявка:

— Кристофер, ну правда. Откуда ты знаешь русский? Я тут второй год, зубрю слова каждый вечер, а говорить почти не могу. Понимаю более-менее, читаю со словарём, а как рот открою — всё. Эти жи-ши, ы, мягкие знаки… «Ыыы». Я это «ы» произнести не могу, у меня челюсть не так устроена. А ты трещишь, как будто тут родился.

— Талант, Мартин, — сказал я скромно. — И хорошие преподаватели.

— Ты учился в университете Калифорнии?

Манхофф покраснел, тихо произнес:

— Нам перед вашим приездом пришли выжимки из личных дел. Правда про русский язык там ничего не было.

— Личных дел где⁇

— Центральное разведывательное управление. Но я тебе не говорил!

Ничего себе… На меня уже есть папочка?

— Разумеется, я могила. Ну тогда ты знаешь, что увы, учебу закончить не получилось. Родители перестали платить.

— Да, так бывает. А зачем ты позвал этих девушек на пикник? У них могут быть проблемы. Да и у нас тоже

Я пожал плечами:

— Соскучился по женской ласке. Ты же знаешь, что я решил тут подзадержаться, поизучать советскую Россию. Поэтому надо обзавестись подружкой. А может и двумя…

— Ты шутишь⁈

— Нет, ты же читал Ловелас. Гимн новой американской мужественности… Нам, Мартин, не надо стесняться или стыдиться нашей полигамности. Это навязанная нам пожилыми замужними женщинами культура.

— Кристофер, эти комсомолки тебе в жизни не дадут! Это же будущие коммунистки… Знаешь, как их тут строят и воспитывают⁈

— Все женщины одинаковые, только тщательно скрывают это — пожал плечами я — Эволюция шлифовала наши половые инстинкты тысячелетиями, они не могут не повестись на такое интересного, обаятельного иностранца, как я!

— Почему?

— Смотри. Есть у меня одна теория, я её называю эффектом попутчика. Знаешь, как бывает в поезде: сядешь в купе с незнакомцем, и через два часа он тебе вываливает такое, чего родная жена не знает. Почему? Да потому что вы выйдете на разных станциях и больше не увидитесь никогда. Он из другого мира. Риск, что это против тебя обернётся, — ноль. А где риска нет, там и тормозов нет.

Мартин слушал, наморщив лоб.

— И при чём тут эти комсомолки?

— При том, что я для них — тот самый попутчик. Человек из другого мира. Понимаешь, дома над каждой женщиной висит купол. Невидимый такой колпак: тут она примерная дочь, тут — комсомолка-активистка, тут за ней приглядывает подружка, соседка, партком, вся эта их коллективная совесть.

— За этими бдит комитет комсомола

— Ага, запомнил. Ну и сам понимаешь, каждый шаг на виду. А теперь представь: появляется чужак. Заезжий, чудной, богатый, весёлый, говорит красиво, а главное — завтра-послезавтра исчезнет за горизонтом и никому в их мирке ничего не расскажет. Купол — раз, и аннулировался. Я для них — зона анонимности на двух ногах.

— Да у них свои парни есть, — возразил Мартин. — Еще побьют нас… дипломатический скандал!

— Во-первых, я изучаю каратэ!

— Что это?

— Японское боевое искусство. Во-вторых, даже если у них и есть парни, они ничего не узнают.

— Почему?

— Они скучные и предсказуемые. А девушки захотят экзотики.

— Точно захотят?

— Точно. Со своим-то парнем всё тянется месяцами. Она может капризничать, набивать цену, играть в недотрогу — времени вагон, вся жизнь впереди. А тут — дефицит. Я тут «проездом», срок мой ограничен, и это подсознательно взводит пружину: если не сейчас — то никогда. Женщина в таком режиме сама выкидывает за борт все эти конфетно-букетные ритуалы. Некогда. Ей эмоции подавай здесь и сейчас, пока чудо не уехало.

— Допустим. — Мартин почесал переносицу. — Но у них же есть идеалы, комсомольская мораль…

— Есть, — согласился я. — И как раз в этом слабое место. Это все не дает гормональных всплесков, эмоций. Девушки живут в бесконечной засушливой пустыне. Этот стройотряд, эти комсомольские собрания… Женщина перестаёт чувствовать себя желанной. Самооценка проседает. И тут появляюсь я — смотрю на неё горящими глазами, будто она восьмое чудо света, отпускаю комплименты, делаю подарки — я кстати, привез американские жвачки, кока-колу в банках…

— Они не отдадутся за жвачку и банку газировки! Тут тебе не Африка!

— Разумеется нет. Они дадут после бутылки Мартини. Шучу-шучу — я увидел, как вспыхнули глаза Манхоффа, поднял руки — Успокойся. Задача необычных подарков удивить. А значит вызвать эмоции, к которым они и так стремятся. И это, Мартин, сильнее любой морали.

— То есть ты им как… — Мартин подбирал слово, — как кусочек необычной жизни?

— О, отлично сказал. — Я даже засмеялся. — Кусочек той яркой свободной жизни, которая где-то и когда-то тут была, да сплыла. Попробовать — и вернуть на полку. Для неё это не измена строю в её понимании, не предательство. Это как яркий сон, приключение, которое осталось за чертой и дома забудется. А раз это «не считается» — совесть молчит. Понимаешь всю красоту схемы?

— А их двое, — вспомнил Мартин. — Ты же двоих позвал.

— И это, друг мой, не жадность. Это стратегия. — Я поднял палец. — Одна подружка — это половина дела. Две — это уже система. Трое еще лучше было бы. Работает эффект стаи. Смотри: если одна, посмелее, начнёт заигрывать, смеяться, флиртовать в открытую — вторая, даже самая скромная, моментально подхватит этот все. Потому что не захочет остаться в стороне унылой серой мышкой, которой уже никто не интересуется. Подруги друг для друга — не тормоз, как ты думаешь. Наоборот, они друг друга разгоняют. «Да брось, расслабься, никто не узнает, живём один раз, загробной жизни нет». Они же тут еще все атеисты.

— Да, это правда, хотя верующие тоже есть. Но немного. Извини, продолжай!

— Плюс подружка рядом — это ещё и щит. Не страшно, не стыдно: мы же вместе, мы просто гуляем, ничего такого.

Мартин смотрел на меня со смесью ужаса и восхищения, как смотрят на человека, который спокойно объясняет, как устроен фокус, которым тебя всю жизнь дурил.

— Кит, — сказал он наконец. — Это… чудовищно расчётливо.

— Это не расчёт, Мартин. Это наблюдательность. — Я пожал плечами. — Я ничего не выдумал и никого не заставляю. Я всего лишь знаю, на какие рычаги давит природа, и не мешаю ей работать. Мужчине в такой ситуации даже подвигов совершать не надо. Не надо завоёвывать, осаждать, слать цветы месяцами. Достаточно быть лёгким, весёлым, уверенным — и вовремя, в нужный момент, сократить дистанцию. Всё. Остальное сделает дефицит времени, отсутствие свидетелей/присутствие подружек и гормональный голод.

— А совесть? — тихо спросил Мартин.

— Совесть, Мартин, — сказал я, тяжело вздыхая — это как мы уже с тобой выяснили, придуманная пожилыми замужними дамами искусственная конструкция, чтобы держать нас, мужчин, в стойле.

— Кстати. — Я повернулся к дипломату. — А ты-то сам женат? Кольца не вижу.

Он машинально глянул на свою руку, будто проверяя.

— Нет. Холост. — Он тяжело вздохнул. — Ищу вот… подругу жизни. Только где ж её тут найдёшь? Ты сам всё видел. За нами следят во все глаза, постоянно катается наружка. К комсомолке не подойди — ей же за это потом голову оторвут, да и мне заодно. А в посольстве… — Он развёл руками. — Американок почти нет. Пара машинисток замужних да супруга атташе, которая меня по возрасту в сыновья годится записать. Вот и вся ярмарка невест. Сижу тут второй год, как монах в часовне. Иногда думаю, вот вернусь в Штаты. А там где искать? На дансинги ходить?

— Никогда, — я поднял палец, — никогда не выбирай себе женщину на танцах. Ни на танцах, ни на приёме, ни в ресторане — нигде, где горит красивый свет и играет музыка. Понял почему?

— Почему?

— Потому что там всё — обман. Причёска уложена, платье подобрано, лицо накрашено, туфли на каблуке. Пушапы эти ихние… Она стоит перед тобой, как товар на витрине, вычищенный и подсвеченный. Ты женишься на витрине, Мартин, а живёшь потом с тем, что за стеклом. А что за стеклом — тебе покажут только через год, когда бежать поздно. Она уже беременная с пузом ходит, уикэнды у ее родителей…

— И где же тогда искать? — растерянно спросил он.

— В бассейне или на пляже. — Я подмигнул — Единственные честные места на земле. Вода, Мартин, не врёт.

Он слушал, приоткрыв рот.

— Смотри, — продолжал я, входя во вкус. — У бассейна каждая сразу себя выдаёт, натура наружу лезет. Умница засядет с книжкой в купальной шапочке и будет читать, не замечая солнца. Спортсменка тут же затеет возню в воде, брызги во все стороны. Самовлюблённая ляжет загорать в самой выгодной позе и весь день не шелохнётся, чтоб загар ровно лёг. Да еще фотографировать ее заставит. Мнительная обмажется кремом с головы до пят и будет прятаться в тень. Всё видно. Весь характер, как на рентгене.

— А главный признак?

— А главный признак вот. — Я наклонился к нему, будто выдавал государственную тайну. — Смотри, что она делает с водой. Если жмётся у бортика и трясётся над причёской — как бы, не дай бог, локон не намок, — беги от неё, Мартин. Беги, не оглядываясь. Потому что она и в жизни будет так: всё беречь, всего бояться, дрожать над фасадом. А если она хохочет и с разбегу — плюх! — солдатиком в воду, не думая ни про волосы, ни про тушь, — вот за такой прыгай следом. Не раздумывая. Это твоя женщина.

Мартин смотрел на меня так, будто я на его глазах вытащил из шляпы не кролика, а смысл жизни.

— Кит, — сказал он тихо. — Это… чёрт, это ведь правда.

— Это чистая правда, выстраданная и проверенная. — Я похлопал его по колену. — И знаешь что? Хватит тебе киснуть в этой промёрзшей Москве среди замужних машинисток. Как отработаешь тут своё — бросай всё и приезжай ко мне. В Лос-Анджелес.

— К тебе?

— Ко мне. У меня дом, Мартин. С бассейном. Настоящим, голубым, тёплым, с трамплином. — Я мечтательно прикрыл глаза, вспоминая Монро. — И вокруг этого бассейна, друг мой, всегда — всегда! — девушки. Хохочущие, загорелые, которые сигают в воду солдатиком и ни секунды не думают о причёске. Модели, актрисы, будущие звёзды — весь Голливуд у меня на заднем дворе. Приедешь — выберешь себе любую по вкусу.

— Приеду, — выдохнул Мартин с такой верой, будто я только что вручил ему билет в рай. — Честное слово, Кит. Вот закончу тут — и приеду!

Группу тем временем согнали в кучу посреди недоделанного вестибюля, под голыми сводами, и перед нами возник немолодой человек в хорошем костюме и шляпе, с папкой чертежей под мышкой. Держался он спокойно, устало, с достоинством того, кто знает себе цену.

— Лев Владимирович Руднев, — представил его Трояновский. — Главный архитектор МГУ. Автор проекта.

Руднев заговорил — негромко, размеренно, о композиции, о высоте, о том, как шпиль связывает здание с небом, а звезду видно с любой точки Москвы. Трояновский переводил гладко, ни разу не запнувшись. Хороший переводчик, ничего не скажешь, — где надо, подпустит пафоса, где надо, сгладит.

Я слушал вполуха. Смотрел на Руднева и думал: заходил ли он в лагерь заключенных? Тех, кто клал этот его мрамор и таскал эти его блоки… Про то, что стройку, которой он так гордится, курирует лично Берия — тот самый, которому я вчера сунул под нос голых близняшек. Наверняка был и все видел. Просто научился смотреть чуть выше — на шпиль, на звезду, на небо. Туда, где чище.

Американцы слушали ещё хуже меня. Долговязый из «Балтимор Сан» откровенно переминался с ноги на ногу. Кто-то зевнул, кто-то в по второму кругу сверился с часами. Мы таскались по этой стройке уже третий час, наглотались известковой пыли, и высокое искусство сталинского ампира окончательно проиграло простому человеческому желанию сесть и поесть.

— Слушайте, — не выдержал наконец толстяк из «Кроникл», когда Руднев закончил и Трояновский перевёл финальную благодарность. — Всё это грандиозно, но… мы обедать сегодня будем? Я бы и выпил чего-нибудь.

По группе прошёл одобрительный гул. Трояновский с Верой переглянулись, и Олег, сверившись с каким-то своим внутренним расписанием, объявил:

— Разумеется. Обед предусмотрен программой. Вас ждут.

— Где? — спросил я невинно.

— Ресторан «Арагви». Центр, Тверская.

Я едва не расхохотался.

«Арагви». Ну конечно. Самый закрытый ресторан столицы, куда простому смертному не попасть ни за какие деньги — только по звонку сверху. Грузинская кухня, панно по «Витязю в тигровой шкуре» на стенах, отдельные кабинеты, вышколенные официанты. И — любимое место товарища Берии. Грузин кормит грузина. А еще все слушают всех — говорят, что столики там прослушиваются. Либо это тонкий намёк, либо у советского протокола просто нет другого места, куда прилично сунуть иностранную делегацию. В последнее верится с трудом. Есть же Метрополь, Националь… Я ставлю на первое.

— Прекрасный выбор, — сказал я. — Слышал, там отменно готовят.

Трояновский быстро взглянул на меня — не слишком ли много я слышал, — но лицо у меня было честное, как у младенца.

«Арагви» встретил нас полумраком, ковровой тишиной и запахом, от которого у изголодавшихся американцев подкосились ноги: жареное мясо, кинза, чеснок, что-то печёное, острое, дымное. Со стен на нас смотрели витязи в тигровых шкурах, писанные ярко, по-восточному щедро. Нас усадили в отдельном зале за длинный стол, и понеслось.

Для половины моих америкашек это был первый в жизни контакт с кавказской кухней, и наблюдать за ними было чистое наслаждение. Официанты вносили блюда бесконечной чередой — и с каждым за столом случалась маленькая паника пополам с восторгом.

— Это что? — Долговязый из «Балтимор Сан» с опаской тыкал вилкой в лобио. — Это фасоль? В такой… штуке?

— А это? — Толстяк из «Кроникл» уже уминал хачапури, и по подбородку у него тёк расплавленный сыр. — Господи, что это за пирог, я хочу такой каждый день до конца жизни.

Тэлбот и другие «зубры», что уже бывали в Союзе смотрели на все это снисходительно, объясняли, как правильно кушать хачапури, какой соус для чего.

Внесли свиной шашлык — на шампурах, дымящийся, с корочкой, — и за столом на секунду стало тихо, как в церкви. Потом долговязый осторожно снял первый кусок, подул, отправил в рот, зажмурился — и издал звук, который в приличном обществе издавать не принято.

— Это, — сказал он с набитым ртом, торжественно, — лучшее, что случилось со мной в этой стране.

Пошло грузинское вино, тёмное, тягучее, официант рассказывал через Трояновского где производят Хванчкару и Киндзмараули, кто-то уже пытался неумело провозгласить здоровье советско-американской дружбы, толстяк требовал ещё хачапури, а Мартин, пристроив «Лейку» на колено, украдкой щёлкал эту сцену — американская пресса, впервые дорвавшаяся до шашлыка. Хороший будет кадр. «Разрядка начинается с желудка»!

Шашлык доели, вино почти выпито, толстяк из «Кроникл» уже записывал у официанта рецепт хачапури, коверкая слова так, что грузин морщился, как от зубной боли. Самое время было исчезать.

Я наклонился к Мартину.

— Уходим. Через пять минут.

— Куда⁈ — Манхофф поперхнулся тархуном. — Кит, я узнавал у Веры, после обеда по плану автозавод имени Лихачева, цеха, передовики производства…

— Мартин. — Я посмотрел на него с укором. — Ты в этой стране два года. Сколько у тебя рабочих в архиве? Тысяча? Две?

— Ну… много.

— Вот. Завод Лихачева нам не нужен. У нас сегодня по плану пикник. Девушки, река, интервью с будущим советской журналистики. Расставь приоритеты, друг мой.

Он тихо застонал, но по глазам я видел — всё, мой. Оставалось разобраться с Верой.

С ней разбираться не пришлось — её опять взял в оборот Ступин. Отвёл к дверям зала и что-то выговаривал, наклонившись, тыча пальцем в какую-то бумагу; до меня долетало «согласовано», «не положено», «вот тут меняются планы, доведи до делегации». Вера стояла, вытянувшись, и кивала с неподвижным лицом робота. Идеально. Лучшего окна мне не выдумать.

Я вырвал листок из блокнота и написал по-английски: «Вера! Срочное редакционное дело. Вернусь в отель к вечеру, не теряйте. Всё в порядке. К. М.» Подумал и добавил PS: «Вы отлично работаете, Ступин — идиот!». Сложил вчетверо, сунул соседу — долговязому из «Балтимор Сан», разомлевшему от вина и мяса:

— Передай нашей красавице, когда её отпустит вон тот уродливый мужчина. Не раньше. Понял?

— А ты куда? — заинтересовался долговязый.

— Интервью, эксклюзив.

Я представил себе 5-й размер «валькирии». Точно эсклюзив!

— Везёт, — вздохнул он и спрятал записку.

— Уходим по одному, — шепнул я Мартину. — Ты первый, как в туалет. На улице — направо, стой у витрины. Я через три минуты.

— Кит, — просипел он тоскливо, — это нам даром не пройдёт. Всё будет ужасно, вот увидишь.

— Всё будет прекрасно. Иди.

Он пошёл, оглядываясь, как нашкодивший кот. Через три минуты вышел и я — кивнул швейцару, будто на минутку подышать, — и мы зашагали вниз по улице Горького, к Кремлю. Апрельское солнце, витрины, редкие прохожие, пара длинных очередей из магазинов. От «Арагви» до «Националя» ходу минут десять, всё под горку. За нами, метрах в тридцати, не спеша двинулись двое в одинаковых серых пальто. Даже не прятались. Шли, как идёт за хозяином скучающая собака, — по обязанности.

— Видишь? — Мартин страдальчески кивнул назад. — Наружка. Уже доложили небось.

— И пусть докладывают. Мы ничего не нарушаем — два журналиста гуляют по прекрасной весенней Москве.

У «Националя» швейцар — золотые галуны, борода лопатой — шагнул было наперерез Мартину, но я бросил на ходу:

— Это со мной.

И бородач взял под козырёк так, что чуть фуражку не уронил. Слух о жильце президентских апартаментов, надо полагать, дошёл уже до последней горничной.

Внизу, у бюро обслуживания, я протянул в окошко пять двадцаток. Пора было поменять баксы на рубли. Кассирша — строгая дама с башней из волос — пересчитала их дважды, посмотрела каждую на свет, будто я лично печатал их этой ночью в ванной, попросила мой паспорт и принялась заполнять квитанцию. Писала она с нажимом, под копирку, и я успел изучить прейскурант на стене: четыре рубля за доллар. Курс, установленный не рынком, которого нет, а постановлением Совмина СССР от 28 февраля 1950 года. То есть три года назад.

Зато рубли выдали красивые. Сталинские, сорок седьмого года, размером чуть ли не с салфетку — такими хорошо оклеивать стены или проигрывать в покер, в бумажник они лезли с боем. Сверху пачки лежала сотенная: Ленин в овале, водяные знаки, бумага плотная, хрустящая, вся в вензелях и гильошах, как царская ассигнация. Молодое государство рабочих и крестьян печатало свои деньги со старорежимным купеческим размахом. Я сложил их вдвое, распихал по карманам пиджака и почувствовал себя нэпманом.

— Квитанцию сохраняйте, — сказала кассирша тоном, каким сообщают приговор. — Без неё обратный обмен не производится!

Сохраню, куда я денусь. Без бумажки — ты букашка, старая истина, до сих пор работающая.

Я вернулся к стойке администратора, подмигнул мнущемуся рядом Мартину:

— А подскажите, где кабинет директора?

Портье захлопал глазами, но указал: второй этаж, налево.

— Пойдем — махнул я рукой Манхоффу — Пора раскулачить этот оплот капитализма в социалистическом лагере

— Что ты имеешь в виду?

— Жируют тут сильно. А страна не сказать, чтобы богато живет

— Это правда, я поездил по Союзу, еще не везде воронки от бомб заросли.

Директор при виде меня встал из-за стола так резко, будто его пружиной подбросило. Я представил Мартина, уселся на стул для посетителей.

— Чем могу… товарищ… мистер Миллер? — директор нервничал

— Мне нужна машина, — сказал я дружелюбно. — В аренду. На сутки. А может и больше.

Он моргнул.

— Простите… в аренду?

— Ну, напрокат. Я плачу — вы даёте автомобиль. Обычная практика в Европе и Штатах

— У нас… — он достал платок, промокнул лоб, — у нас нет аренды, мистер Миллер. Такой услуги не существует. За гостиницей закреплены автомобили, но это служебный транспорт, для обслуживания…

— Какие машины? — перебил я его.

— Ну… — Он начал загибать пальцы. — Две «Победы». ЗИМ один, для делегаций. «Москвич» хозяйственный. И ЗИС-110Б, парадный, для особых гостей…

— Стоп, — сказал я. — ЗИС-110Б. Это же который с открытым верхом? Фаэтон?

— Так точно, с откидным… Но, мистер Миллер, я никак не могу…

— Можете. — Я улыбнулся ему самой тёплой из своих улыбок и добавил в голос металла. — Позвоните куда следует и скажите, что ваш «особый» гость просит ЗИС. Права у него есть, правда американские. Уверен, вам разрешат.

Он смотрел на меня секунды три, кося глазом, как лошадь на волка. Поглядел на Мартина, как бы ища поддержки. Тот молчал, разглядывая потолок. Потом сел, придвинул один из телефонов — не городской, я заметил, а тот, что стоял отдельно, без диска, — поднял трубку.

— Приемную министра внутренних дел, пожалуйста. Говорит директор Крюков, гостиница «Националь»… — Он понизил голос, но кабинет был мал, и я слышал всё. — Простите за беспокойство. Тут гость… тот самый, из апартаментов Владимира Ильича… просит выделить ему автомобиль на сутки. ЗИС-110Б. Да. В личное, так сказать, пользование… Есть. Жду.

Он прижал трубку плечом и застыл. Сейчас секретарь спросит у Берии, тот даст какую-то команду и… не знаю, льстило мне это или вызывало легкую оторопь. Скорее всего и то и другое.

В трубке послышался голос. Нет, обычный, русский, без кавказского акцента. Директор вытянулся, сидя.

— Да… Есть. Понял. Ключи выдать, держать в курсе. Будет исполнено.

Он положил трубку и посмотрел на меня с тем сложным выражением, с каким смотрят на человека, которого нельзя ни послать, ни обнять.

— Прошу за мной, мистер Миллер. И вы мистер Манхофф.

Гараж «Националя» оказался бывшим каретным — высокие своды, брусчатка, запах бензина. «Победы» жались по стенам, как школьницы на танцах, посередине спал под чехлом ЗИМ. А в дальнем боксе, отдельно, как в алтаре, стоял он.

ЗИС-110Б. Фаэтон.

Чёрный, громадный, сияющий — шесть метров хрома и лака. Верх откинут и уложен гармошкой за задним диваном. Белые шины по кругу, клыкастая решётка радиатора, на капоте — флажковая мачта, ветровое стекло как витрина. Внутри — светлая кожа, дерево, часы. Не машина — океанский лайнер, по недоразумению спущенный на сушу. Такие возили министров обороны на парадах.

— На нём тоже Владимир Ильич ездил? — спросил я и сразу понял, что шутка не уместна.

— Владимир Ильич скончался в двадцать четвёртом году, — сухо сказал директор и снова промокнул лоб. — Машина сорок девятого года выпуска. Восемь цилиндров. Сто сорок лошадиных сил. Бак полный. — Он протянул мне ключи с таким лицом, будто отдавал родную дочь в табор. — Мистер Миллер. Умоляю! Аккуратнее.

— Как с родной, — пообещал я, принимая технический паспорт и засовывая его в карман. У меня дома вообще восьмиколесный Адлер. А он покруче ЗИСа будет.

Мартин, всё это время простоявший у ворот бледной тенью, сел рядом со мной на переднее сиденье и пристегнулся бы, будь тут ремни. Ремней не было. Была светлая кожа, необъятный руль и приборная доска, как у самолёта.

Восьмёрка завелась с полоборота и заворчала — низко, сыто, вполголоса, как очень большой и очень воспитанный зверь. Я тронул педаль газа — лайнер поплыл, качнувшись на рессорах, выкатился из ворот на брусчатку, и швейцар у подъезда вытянулся нам вслед во фрунт.

Нынешняя Москва оказалась создана для этой машины. Улица Горького — широченная, пустая, ни пробок, ни светофорных гирлянд, редкие «Победы» да грузовики шарахались к обочине, едва завидев в зеркале клыкастую морду правительственного фаэтона. Апрельский ветер бил в открытый салон, пахло весной, солнце горело на хроме.

А чего бы, собственно, не притопить?

Я прибавил. Лайнер отозвался охотно — шесть литров под капотом проснулись, заурчали громче, стрелка спидометра поползла: шестьдесят, семьдесят, восемьдесят. Машина шла по пустому проспекту, как утюг по простыне, — тяжело, гладко, неудержимо. Сзади, метрах в ста, отчаянно тянулась за нами серая «Победа» наружки — уже не скучающая, явно со вспотевшим и матерящимся экипажем.

— Кит… — Мартин вцепился одной рукой в дверцу, другой в сиденье. Он был мокрый не хуже директора. — Кит, пожалуйста, не надо. Прошу тебя. Это всё очень плохо кончится!

— Это ещё почему?

Я еще вжарил.

— А вдруг авария⁈ Правительственная машина! Ты понимаешь, что будет? Скандал, нота, меня же… меня вышлют из страны в двадцать четыре часа! Тебя тоже.

Да тебя и так вышлют, дружок, подумал я, добавляя газу. У СССР регулярно были взаимные высылки дипломатов тире шпионов со Штатами.

Но вслух я этого, разумеется, не сказал.

Я посмотрел в зеркало заднего вида, «Победа» окончательно пропала из поля зрения. Ну, парням теперь выпишут люлей на Лубянке… Надо будет им подгон какой-нибудь сделать, извиниться. Работа у них трудная, зачастую неблагодарная. Судя по воспоминаниям оперативников, 7-е управление в КГБ не будет котироваться, хотя за всю историю (в отличии от других управлений!) там не будет ни одного предателя. Это о многом говорит…

— Куда мы едем? — поинтересовался Мартин, когда я свернул с проспекта

— На рынок. К охмурению комсомолок надо подготовиться.

Постовой у Цветного бульвара вытянулся, взял под козырёк, когда фаэтон промчался мимо.

Мы вкатились на площадь перед рынком и встали у главного входа, прямо под знаком «стоянка запрещена». Выглядел он иначе, чем в будущем — круглый знак с красной каймой и косой полосой.

— Кит, — сказал Марти страдальчески, — нас же сейчас увидит вся Москва!

Вокруг начали собираться люди. Первыми появились вездесущие мальчишки.

— В этом и смысл. Сиди тут. Бди.

— Что делать, если подойдёт милиция?

— Улыбайся и молчи. С такими номерами на такой машине милиция подходит только чтобы спросить, не нужно ли чем помочь.

— А если…

— Мартин, да что с тобой⁈ — оборвал я страдания Манхоффа — Ты точно из свободной Америки? Или уже тут начал ходить на заседания парткома и выполнять распоряжения Президиума ЦК?

— Я просто удивляюсь тебе! Это очень непростая страна, со сложной историей, опасными спецслужбами, а ты себя ведешь…

— Ну как?

— Как дрессировщик, который первый раз видит тигра, но уже сразу дергает его за усы! У тебя вообще есть какие-нибудь тормоза?

— Ага, вон там — я ткнул пальцем в ноги, где располагалась педаль тормоза — Барабанные, очень тугие. Еле остановился.

Мартин только покачал головой.

Я вышел из ЗИСа, помахал рукой народу — толпа у входа уже собралась приличная. Мужики курили, разглядывая тачку, женщины перешептывались. Я пожал плечами, стал подниматься на крыльцо рынка. Мартин страдальчески смотрел мне вслед. Ничего, переживет.

Рынок ударил по мне запахами — бочковой рассол, рыба, были тут и пряные нотки. После стерильных коридоров «Националя» это было как из аптеки шагнуть в жизнь. Ряды гудели, торговались, пробовали, божились. Цены конечно, были заоблачные. Мясо (свинина) — 30 рублей кило, яйца — 11 рублей десяток, масло шло по 70 рублей кило… Судя по тому, что я слышал, а народ в основном ругал дороговизну, цены тут были в два, в три раза выше, чем в госторговле.

Я двинулся вдоль прилавков, и гул за моей спиной менялся: внутри уже было поспокойнее, да и посетителей поменьше. Очереди совсем пропали, зато появились кавказцы.

В мясном ряду я нашёл то, что искал. Горец лет пятидесяти, усы с проседью, кожаный фартук, за спиной на крюках — бараньи туши, розовые, свежие.

— Уважаемый, — сказал я, — мне нужно мясо под шашлык на четверых…

Он оглядел меня с головы до ног, задержался на ботинках.

— А ты понимаешь в шашлыке, дорогой?

— Я понимаю в людях, которые понимают в шашлыке.

Усы дрогнули. Ответ ему понравился. Он снял с крюка часть туши, шлёпнул на колоду:

— Молочный барашек. Утром ещё маму искал. Возьмёшь корейку — жена твоя плакать будет от счастья.

— Жены нет. Есть голодные девушки.

— Дэвушки⁈ — он рубанул тесаком и даже не посмотрел, куда попал. Попал ровно. — Слушай, зачем сразу не сказал! Им самое лучше, бараньи семечки! Сейчас все сделаю, дорогой, не беспокойся.

Пока он рубил и заворачивал в серую бумагу, я спросил про главное:

— А жарить на чём? Мангала раскладной тут продается где-нибудь?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Э… какой такой раскладной? Первый раз слышу! Дарагой! Мангал — это для города, для ленивых. Едешь на природу — берёшь четыре кирпича. Ставишь так, — он показал ладонями коридорчик, — между ними угли из берёзы. Всё! Лучший мангал — земля. Канавку выкопал, и жарь хоть нэ хочу. Шампуры есть?

— Нет.

— Вай. — Он нырнул под прилавок и выложил связку кованых шампуров, тёмных, тяжёлых, с витыми ручками. — Брат делает, по два рубля штука. Держи шесть. Лук, помидоры, огурцы возьми у Ашота напротив, скажи — Гиви послал, он не обвесит.

Я поблагодарил, расплатился.

Ашот не обвесил. Дальше пошло само собой: тархун у его соседа, огурцы из бочки, которые хрустели уже в руках; хлеб, овощи. В сладком ряду я набрал чурчхелы, халвы, вязанку сушёной хурмы и банку мёда в сотах — продавщица дала попробовать с ложечки и следила за моим лицом строже, чем таможенник за декларацией.

Оставалось вино. Я вернулся к Гиви и спросил, где тут винный магазин.

Он оскорбился всем телом.

— Магазине⁈ Там разбавленный компот. — Он оглянулся, поманил меня за прилавок. Под мешковиной я увидел ящик. Тёмные бутылки без этикеток, залитые сургучом. — Виноградный сок. Понимаешь? Дядя в Кахетии делает. Саперави. Такой сок в Кремле не пьют, потому что не знают, где брать. Дать попробовать?

Кто же откажется…

— Дать

Гиви отлил в стакан из открытой бутылки. Я попробовал. Божественно! Вкус плотный, терпкий, с нотами спелых ягод и специй. Настоящая кровь земли… И спасибо, что у нынешних гаишников нет алкотестеров!

— Давай пять бутылок, — сказал я, потом задумался. Какая там крепость у Саперави? Десять градусов, одиннадцать? — Давай семь!

Возьму с запасом.

— Вот это правильно! Вот это молодец… Все дэвки будут твои, красавиц.

Обратно я шёл, как владелец каравана: два носильщика, которых Гиви свистнул мне из-за рядов, тащили мясо, корзины с мясом, овощами, а я нёс шампуры на плече, как ружьё. Толпа у входа за это время не рассосалась, а окрепла. Мартин сидел в машине с лицом человека на электрическом стуле.

— Открывай багажник, — сказал я. — Пикник подготовлен, осталось найти четыре кирпича.

— Кирпича? — переспросил Марти. — Зачем⁈

— Гиви сказал, лучший мангал — это земля. А я склонен доверять специалистам.

До Стромынки мы доехали за двадцать минут — я гнал по набережным, и Мартин всю дорогу держал купленную хурму, как гранату с выдернутой чекой. Оказалось, что он никогда не пробовал этот фрукт. Общежитие открылось за поворотом — громадный серый корпус в пол-улицы, окна в шесть этажей, из окон музыка, бельё на верёвках между рамами и головы, головы, головы. Пятница, вечер близко, весна. Студенческий улей гудел, возле входа толпились парни и девчонки. Первые курили, вторые на лавках лузгали семечки.

ЗИС я остановил напротив крыльца. Секунд десять улица ещё жила как жила. Потом нас увидели.

Первыми, конечно, снова материализовались мальчишки. За ними подтянулись студенты: парни в рубашках с закатанными рукавами, кто с авоськой, кто с волейбольным мячом. Девчонки были одеты в обычные платья, блузки с юбками, ни одной в штанах или джинсах! Эта толпа отличалась от рыночной, как шампанское от кваса. Там на ЗИС смотрели с опаской — начальство приехало, не к добру. Тут — с восторгом и наглым любопытством. Какой-то очкарик уже вслух читал лекцию про восемь цилиндров, двое спорили, чей это ЗИС — МИДа или киностудии, а рыжий верзила с мячом громко предположил, что приехали снимать кино и сейчас из машины выйдет Столяров.

Вместо Столярова из машины высунулся я и надавил на клаксон. Фаэтон взревел так, что с карниза снялись голуби, а очкарик присел.

В окне на третьем этаже мелькнуло, исчезло, хлопнуло. Через полминуты дверь общежития распахнулась, и на крыльцо вылетели они.

Впереди — моя валькирия. Свежая укладка светлых волос, простое ситцевое платье в мелкий цветочек, явно самое нарядное, тонкий поясок, туго перехвативший талию, — и всё то, что выше и ниже пояска, никакой ситец скрыть был не в состоянии. «Пятый размер» при виде ЗИСа задохнулся и замер вместе с хозяйкой на верхней ступеньке. Хороша она была до безобразия — рослая, статная, с той северной, крупной красотой, которая дается только генетикой. Плюс со вкусом! На шее был красивый голубой платок, повязанный необычным узлом. В руках плащ и сумочка.

За ней стояла подруга. Казашка, тоненькая, в тёмной юбке и белой блузке, две смоляные косы до пояса, скулы как у степной царевны и глаза, которые сейчас распахнулись на пол-лица. Она первой вышла из ступора, вцепилась подруге в локоть и потянула назад, к двери, шепча что-то отчаянное — я с места читал по губам: «Куда, дура, нас же за это…». В руках у нее тоже был белый плащ, а вот сумочки я не увидел.

Валькирия локоть высвободила. Постояла ещё секунду. И пошла ко мне через расступающуюся толпу — подбородок вверх, каблучки стучат по асфальту, вся общага прилипла к окнам.

— А я думала, ты балабол, — сказала она, остановившись у сияющего крыла. — Наговорил с три короба: иностранец, то, се… А ты вот какой.

— Какой?

— Ещё не решила. — Она провела пальцем по хрому и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. — Но уже явно не балабол.

— Кидайте кости, девчонки. — Я кивнул на задний диван, необъятный, как двуспальная кровать, и подмигнул ей. — Сегодня мы зажигаем.

Пауза. Казашка с крыльца смотрела на меня как на говорящую лошадь.

— Что за выражение такое — «кидайте кости»? — Валькирия нахмурила бровки. — И что мы… зажигаем? Костёр?

Ох уж мне этот языковой барьер длиной в полвека.

— Американский сленг в вольном переводе, — не моргнув, соврал я. — Означает: садитесь, красавицы, вечер будет прекрасным. И костёр, кстати, тоже будет. С шашлыком. Купил барашка

— Сначала, может, познакомимся? — Она скрестила руки, отчего платье натянулось и я с трудом сглотнул слюну. Как бы не закапать грудь…

— Я Кит Миллер. По-вашему, Мельников. А это Мартин Манхофф

Я повернулся к бледному дипломату, которому опять совсем не нравилось всеобщее внимание, спросил на английском:

— Манхофф это же немецкая фамилия?

— Да. Mann — человек и Hof — двор, усадьба. Мои предки приехали в Штаты из Баварии.

— Хм… Выходит он у нас Дворников

Девушки прыснули, они явно поняли наш разговор, да и многие в толпе тоже.

— Хотя звучит, как дворник. Усадьбин?

— Не слышала про такую фамилию — покачала головой «валькирия» — Я Ольга Снегирёва, третий курс факультета журналистики Московского университета. — Отчеканила, как на экзамене, и с вызовом добавила: — Будущий очеркист.

Я чуть не расхохотался от удовольствия. Ольга. То есть Хельга, если вернуть имени скандинавские корни. Я угадал с валькирией буквально, в яблочко, просто по наитию.

— А подругу твою как зовут? Ту, что нас явно боится?

— Сауле! — Ольга обернулась и махнула рукой. — Иди сюда, не съест он тебя! Нормальный американец, Мельников! Это Сауле Ержанова, мы в одной комнате живём. Она с отделения международной журналистики, отличница, между прочим. Не то что я.

— Лучше синий диплом и красная рожа…

— Чем наоборот — подхватила Оля. А мы с ней выходит на одной волне!

— Откуда знаешь наши пословицы? И я не слышу акцента!

Снегирёва подозрительно на меня посмотрела.

— Много учился

Сауле спустилась по ступенькам явно дичась. Ей, как и Мартину, не нравилось всеобщее внимание, греющие уши подружки из студенток. Подошла, кивнула.

— Сауле — это «луч солнца» по-казахски, — сообщила Ольга.

— Вижу, — сказал я чистую правду. А потом не удержался и пропел:

…Луч солнца золотого

Тьмы скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена.

Ночь пройдёт, наступит утро ясное

Знаю, счастье нас с тобой ждёт.

Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная,

Солнце взойдёт, солнце взойдёт…

Возле крыльца повисла полная тишина.

— А дальше? — тихо спросила Оля, распахнув глаза.

— Не помню — развел руками я — Старая песня, где-то слышал, а слова запомнил выборочно, только про «солнце взойдет».

«Луч солнца» поджала губы, борясь с улыбкой, и улыбка победила — сверкнула так, что даже Манхофф засмеялся, поинтересовался:

— Что ты сейчас пел? Это из Утесова? Я слежу за советской эстрадой.

— Нет, не из него — я повернулся к девушкам — Кристофер Миллер, — представился я для Сауле. — Для друзей Кит. Издатель, журналист и главный специалист Западного полушария по пикникам. А это Мартин Манхофф, фотограф, человек искусства и большой поклонник советской архитектуры. Мартин, поздоровайся и перестань прижимать хурму к сердцу.

— Добрый день, — сказал Мартин по-русски и покраснел до ушей.

— Я хотела спросить. — Сауле вдруг заговорила впервые, английский у неё оказался чистый, с правильным произношением — Куда именно вы приглашаете двух советских студенток, мистер Миллер?

— На интервью, — сказал я торжественно. — С будущим советской журналистики. Формат выездной: река, шашлык по рецепту Гиви, лучшего человека Центрального рынка, кахетинское вино и закат. Диктофона нет, придётся вам доверится моей памяти. Кстати, куда в этом городе ездят жарить мясо у воды? Вы местность знаете лучше меня.

Девушки переглянулись.

— В Серебряный бор, — сказали они хором и засмеялись оттого, что хором — Но там сейчас еще холодно — добавила Ольга — Может на Ленинские горы?

— Значит едем туда. — Я распахнул заднюю дверцу. — Прошу на борт.

Ольга первой нырнула на кожаный диван первой — с размаху, по-хозяйски, утонула в нём и ахнула. Сауле садилась, как в тыл врага: осмотрела дверцу, порог, меня, и лишь потом опустилась на краешек, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Толпа вокруг загудела, рыжий с мячом что-то восхищённо крикнул, мальчишки повисли на ограде.

— Оля, — донёсся сверху, из окна, дребезжащий женский голос, — Снегирёва! А ну вернись! Я коменданту доложу!

— Докладывайте, Марья Тихоновна! — счастливо крикнула Ольга, привстав и махая всему третьему этажу. — Я еду на свое первое интервью!

— Ура, товарищи — поддержал я Снигерёву

Я газанул и ЗИС рванул по улице.

— Мистер Миллер, — подала голос Сауле, когда Стромынка кончилась, — а вам не кажется, что вы только что скомпрометировали двух комсомолок перед всем университетом?

— Наоборот, — сказал я, ловя в зеркале её строгие глаза. — Я только что сделал вас легендами. Лет через пятьдесят каждая вторая журналистка этого города будет рассказывать внукам, что это она тогда села в чёрный фаэтон у общежития на Стромынке.

Ольга захохотала, запрокинув голову. Сауле отвернулась к окну, но в стекле я видел её отражение. Она улыбалась.

От Стромынки мы покатили через центр города, и Москва смотрела на нас во все глаза.

Я не торопился. Солнце висело ещё высоко, апрельский вечер обещал быть длинным и ласковым, а на заднем диване у меня сидели две самые красивые студентки Московского университета.

ЗИС плыл по улицам, как флагман по фарватеру. На перекрёстках регулировщики вытягивались и брали под козырёк — не мне, конечно, машине, но девчонкам-то какая разница. Ольга сначала сдерживалась, потом плюнула и начала махать в ответ — постовым, прохожим, старушкам у подъездов, пацанам, которые бежали за нами квартал и отваливались, выдохшись. Я поддал ей игры: пару раз коротко бибикнул зазевавшемуся грузовику, и басовитый гудок фаэтона разлетелся по улице, как пароходный. Грузовик шарахнулся к обочине. Снигирева захохотала, грудь у нее заходила ходуном. Интересно, как она с таким бюстом занимается физкультурой? Например, бегом? После таких занятий парней надо отпаивать бромом…

— Оль, перестань махать, — страдала сзади Сауле. — На нас же смотрят!

— Пусть смотрят! — Ольга привстала, придерживая причёску, и ветер трепал подол её ситцевого платья. — Когда ещё покатаемся! Кит, а можно ещё погудеть?

— Нужно.

Я нажал. Впереди шла поливалка, толстая, как утка, — она от гудка вильнула, обдала тротуар веером брызг, и мы проскочили мимо под визг и смех с заднего дивана. Я поймал в зеркале глаза Сауле. Она делала строгое лицо. Плохо получалось — уголки губ ехали вверх.

Включил приёмник — в ЗИСе он был ламповый, с зелёным глазком. Покрутил ручку: сводка о весеннем севе… торжественный хор… духовой оркестр… О! Утёсов. «Дорогие мои москвичи». Само в руки шло.

— Громче! — потребовала Ольга.

Я сделал громче. Мы мчали через всю Москву и клянусь, ни одна поездка по Сансет-бульвару не собирала столько взглядов.

На Ленинских горах я свернул с будущей смотровой — там было людно — и повёл машину по грунтовке вниз, к реке. Ольга командовала, свесившись мне через плечо, от неё пахло духами, но какими именно я понять не мог:

— Вон туда, за берёзки! Мы туда с девчонками с курса ходили загорать. Там полянка и спуск к воде, и не видно ни откуда!

«Не видно ниоткуда» — лучшие слова, какие я слышал за день.

Полянка оказалась что надо: ровная терраса на склоне, трава уже проклюнулась, молодая, зелёная. С трёх сторон — берёзовый подлесок, с четвёртой — обрыв и река. А за рекой, внизу, лежала Москва: Кремль золотил купола в предзакатном солнце, дымили трубы, темнели крыши — низкий, приземистый город, ещё не вставший как следует на дыбы высотками.

— Дух захватывает, — сказала Ольга, встав на бровке. Она приподнялась на цыпочки, вытянулась, подол платья пошел вверх. У меня тоже кое-что приподнялось. Надо отвлечься! Конфуз с комсомолками, сразу, на старте пикника нам не нужен. Я дал команду Мартину выгружаться, сам принялся прикидывать, где сделать «мангал». Думать особо не пришлось, кто-то уже разжигал дровишки на поляне, было костровище.

Я принялся собирать камни, поставить шампура, поглядывая на город.

Дежавю накрыло меня мягко, как волной. Чуть больше полугода назад я стоял точно так же на Голливудских холмах, и точно такая же девушка, только из Аризона, говорила мне «здесь можно дотянуться до звёзд». Внизу тогда лежал город соблазна. Теперь лежал город любви. И оба были чертовски красивы на закате.

Дальше всё завертелось. Мартин с Сауле пошли собирать хворост — я отправил их вдвоём сознательно, пусть держатся вместе. Мы с Ольгой выкопали шампуром канавку — «лучший мангал — земля», как завещал Гиви, — и я развёл огонь. Барашек отправился на шампура и принялся ждать своего часа в серой бумаге.

Стол накрыли на пледе из багажника: лаваш, зелень, огурцы бочковые, помидоры, чурчхела горкой, мёд в сотах. Сверху я, с паузой фокусника, выставил трофеи: две бутылки кока-колы и пригоршню жвачек в ярких фантиках.

— Это что? — Ольга взяла бутылку, повертела.

— Газировка. Американская. — Я открыл об ключ, бутылка пшикнула, Ольга взвизгнула, Сауле, вернувшаяся с хворостом, вытянула шею. Попробовали по очереди, сморщились обе одинаково: — Лекарством пахнет! — Но бутылки из рук не выпустили — вертели, читали буквы, и Сауле, я заметил, аккуратно спрятала свою обертку от жвачки в сумочку. На память?

Я поставил жариться шашлык и дело дошло до вина. Достал Саперави, сбил сургуч, сунул руку в корзину за штопором…

И замер.

Штопора не было. Я перерыл корзину дважды. Соль есть, спички есть. Штопора — нет.

И тут меня разобрал смех. Потому что это уже было. Точь-в-точь: холмы, закат, две красавицы, корзина — и забытый штопор. Другое полушарие, другой век по ощущениям, а лошара всё тот же. Это уже не случайность, это рок. Судьба ставила мне одну и ту же сцену, как режиссёр, недовольный дублем: а ну-ка ещё раз, и теперь по-русски, с любовью. From Russia with love…

— Что смеёшься? — подозрительно спросила Ольга.

— Штопор забыл.

— И что делать? Об камень отбить горлышко?

— Зачем же. Старый дедовский способ.

Я нашёл у бровки подходящий валун, накинул на него сложенный вчетверо пиджак — второй пиджак за день шёл в расход, извёстка утром, вино вечером, — упер бутылку донышком и начал постукивать ею о камень, держа параллельно земле. Раз. Раз. Раз. Пробка пошла — нехотя, по миллиметру, выдавливаемая гидроударом. Когда она вылезла на палец, я подцепил её зубами и вытащил под общий вздох.

— Ну ты и фокусник! — восхитилась Ольга — и я усмехнулся: слово в слово. Шерил, Голливудские холмы…

Сауле сходу отказалась от вина:

— Мне не надо. Я не пью.

— Совсем-совсем? — уточнил я.

— Совсем, — сказала она, как дверь закрыла. И вдруг добавила, чуть смягчившись: — Могу допить эту колу…

Зато Мартин… Мартин дорвался. Он выпил первый стакан залпом — с перепугу, я думаю, после всех сегодняшних стрессов, — и саперави Гивиного дяди легло на его посольскую тоску, как спичка на сухой хворост. Через полчаса он уже размахивал руками, рассказывая девушкам на своём чудовищном русском, как снимал ледоход на Москве-реке. «Ы» ему не давалось и трезвому, а теперь буквы сыпались из него, как гвозди из дырявого ящика, но удивительное дело — девчонки его понимали. Смеялись не над ним и с ним. Сауле поправляла ему падежи тихим учительским голосом, и он расцветал от каждой поправки.

Шашлык удался — Гиви не соврал про барашка. Мясо шипело над канавкой, я крутил шампуры, чувствуя себя одновременно шеф-поваром, тамадой и дирижёром, и вечер плыл туда, куда я его вёл.

А вёл я его к Ольге.

Это была работа тонкая и приятная. Я подкладывал ей лучшие куски — с корочкой, с дымком. Я слушал. Господи, как она рассказывала — про свой Ярославль, про отца-паровозника, который не хотел отпускать её «в Москву, в профурсетки», про то, как она выла в подушку перед экзаменами и как выцарапала своё место на журфаке у московских медалисток. Про очерк, который она напишет — обязательно напишет! — про настоящих людей, не парадных. Я слушал по-настоящему, не изображая, — и в этом, если хотите, весь секрет: женщину не надо очаровывать, её надо слышать, остальное она сделает сама.

— … а ты чего молчишь? — спохватилась она вдруг. — Я всё про себя да про себя. Расскажи про Америку. Только не ври!

— Не совру. Спрашивай.

— Правда, что у вас негров в автобусах отсаживают назад?

Вот тебе и флирт на закате. Будущий очеркист, ничего не скажешь.

— Правда, — сказал я. — В южных штатах. И это позор, конечно. Я, между прочим, недавно целый номер посвятил… — я вовремя вильнул, — целую статью написал против сегрегации. Чуть не сел за неё. Маккарти лично меня допрашивал в Сенате.

— Врёшь!

— Зуб даю. Второй уже за сегодня.

По приёмнику Утёсов запел «Всё хорошо, прекрасная маркиза». Ольга вскочила, отряхнула платье:

— Всё, не могу сидеть. Кит! Ты танцевать-то умеешь?

Умею ли я… Да я принес в это время твист!

— Постараюсь не отдавить.

И мы танцевали на пятачке молодой травы — фокстрот под Утёсова, потом что-то медленное, и её ладонь лежала у меня на плече, от девушки пахло уже не Красной Москвой, а весной. Пятый размер упирался мне в грудь при каждом повороте, и я думал о чём угодно постороннем — о налогах, о тираже, о Ступине, — чтобы сохранять лицо джентльмена. Мартин порывался пригласить Сауле, дважды вставал, одёргивал пиджак — и оба раза садился обратно, потеряв запал. Сауле делала вид, что не замечает. Замечала.

Солнце садилось за реку, красное, огромное. Кремль внизу догорал золотом. Хороший был вечер. Слишком хороший — мне бы насторожиться.

— Свет! — вдруг завопил Мартин, вскакивая и опрокидывая кружку. — Кит, ты посмотри, какой свет! Это же «золотой час»! — Он схватил «Лейку», проверил плёнку. — Там, ниже по тропинке, я видел — старая пристань и вид на реку! Десять минут! Такой кадр уходит, я мигом!

— Мартин, сядь, — сказал я лениво. — Куда ты собрался, темнеет.

— Десять минут! — Он уже пятился к тропе, прижимая камеру. — Дамы, я принесу вам закат! Весь!

И упрыгал вниз по склону — счастливый, хмельной, с камерой наперевес. Мы засмеялись ему вслед.

Зря засмеялись.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Солнце село, от реки потянуло холодом, я подбросил веток в огонь. Ольга отпила вина, положи голову мне на плечо. Сауле начала поглядывать на тропу.

— Долго его нет, — сказала она первой.

— Художник, — отмахнулся я. — Свет ловит.

Но что-то уже скреблось у меня внутри. И когда на тропе зашуршали шаги, я встал, выключил приемник на ЗИСе. И не зря.

Он вывалился из сумерек в круг огня — и Ольга ахнула, а Сауле вскочила.

Дипломата избили. Бровь рассечена, кровь залила пол-лица и капала с подбородка на рубашку, губа разбита и уже вздулась, рукав пиджака оторван по шву и болтался на нитках. Он прижимал ладонь к скуле и смотрел на нас одним глазом — второй заплывал.

А «Лейки» не было.

— Мартин! — Я был возле него в два шага, усадил к огню. — Что случилось?

— Трое… — Он выплюнул кровь, губы слушались плохо. — Там, у пристани… сидели, выпивали. Молодые. Сказали… сказали, дай закурить, я не понял сначала, полез за сигаретами, а они… — Он потрогал скулу и сморщился. — Камеру сорвали. С шеи. Ремень порвали.

— С Потылихи небось, шпана, — выдохнула Ольга. Лицо у неё стало злое и взрослое. — Они тут вечерами ошиваются, девчонки говорили…

Сауле уже стояла на коленях перед Мартином с раскрытой сумочкой. Я мельком заглянул — и восхитился: бинт, вата, пузырёк зелёнки, булавки. Отличница международного отделения ходила по жизни укомплектованная, как полевой госпиталь.

— Голову поверните, — велела она Мартину по-английски и, смочив вату из фляжки с водой, начала счищать кровь с брови — точными, короткими движениями, без брезгливости и без охов. — Терпите. Сейчас будет щипать.

Она мазнула зелёнкой. Мартин взвыл — стал прямо индейцем с боевой раскраской.

А я смотрел на его заплывающий глаз, на порванный рукав и чувствовал, как во мне поднимается со дна что-то тёмное, нехорошее. Пора проверить себя. Столько занятий с Олсеном… Я сломаю этих гопников, докажу себе что-то важное.

Я встал, хрустнул пальцами.

— Кит! — Ольга поняла раньше всех. Вскочила следом. — Ты куда⁈

— Верну камеру. — Я поддёрнул рукава рубашки. — Она казённая. Мартину без неё нельзя, будут проблемы в посольстве.

— С ума сошёл⁈ — Она вцепилась мне в руку, буквально повисла. — Их же трое! Тебя убьют!

Ольга догнала меня на середине склона — я услышал за спиной её дыхание и стук каблучков по утоптанной тропе.

— Я с тобой!

— Вернись к костру!

— Ага, сейчас. — Она поравнялась и зашагала рядом, упрямо выставив подбородок. — Я сама с ними поговорю, пожалуйста, не вмешивайся…

Спорить было некогда, да и бесполезно — это я уже понял про неё за один вечер. Ладно, пусть поймет все про московских гопников… Может, оно и к лучшему: свидетель.

Тропа вильнула через кусты и вывела к воде. Старая пристань — чёрные сваи, покосившийся настил, полусгнившая лодка кверху брюхом. На берегу горел костёр, и возле него сидели трое.

Я рассмотрел их из тени, пока нас не заметили.

Главарь — здоровый, на голову выше остальных, плечи как у грузчика, стриженный под полубокс, в тельняшке под расстёгнутым пиджаком явно с чужого плеча. Ржал громче всех, запрокидывая голову. В лапе — бутылка, которой он дирижировал.

Второй — жилистый, дёрганый, с чёлкой на глаза и золотой фиксой, блестевшей в свете костра. Сидел на корточках, по-блатному, и вертел в руках «Лейку» — тыкая пальцем в кольца объектива.

Третий — совсем молодой, лет семнадцати, прыщавый, в кепке-восьмиклинке, надвинутой на уши. Этот больше подхихикивал и подливал.

— … да продадим барыге на Тишинке, — донеслось от костра. Фикса поднял камеру над головой. — Немецкая, смотри! Рублей триста, зуб даю…

Тут прыщавый повернул голову и увидел нас. Толкнул главаря.

— О-о! — Главарь поднялся, качнувшись, во весь свой немалый рост. Расплылся. — Гляди, какая краля! Цыпа, иди к нам, у нас весело! Везёт сегодня — сначала фотограф, теперь баба. Смотри, какая сисястая!

Дискутировать я не стал, никакой прелюдии, никаких «верните камеру, ребята». С такими разговор — потерянное время и эффект. Я пошёл на них ровным шагом, как идут к автобусу, — и последние три шага превратил в разбег.

Главарь только начал поднимать руки, когда я прыгнул. Подъём стопы врезался ему в грудину — вся моя масса, помноженная на разгон. Его снесло с места, как кеглю. Взмахнув бутылкой, с воем, он опрокинулся спиной с бережка и ухнул в чёрную апрельскую воду Москва-реки. Столб брызг достал до костра.

Я приземлился мягко, на согнутые, — и вовремя: Фикса уже летел на меня, бросив камеру на телогрейку, размахнувшись от самого уха. Замах был широкий, деревенский — такой видно за версту. Я качнулся с линии, пропустил кулак мимо, шагнул внутрь, вплотную, — и с разворота корпуса вложил локоть ему в скулу.

Хрустнуло. Фикса сложился, где стоял, — лёг лицом в песок, и больше вопросов не имел.

Оставался прыщавый. Он попятился, рванул что-то из-за голенища — блеснуло. Финка. Он выставил её перед собой и пошёл на меня приставным шагом, подбадривая себя матерком и махами.

А за спиной у меня уже плескалось и ревело: главарь, отфыркиваясь, лез из воды обратно к нам, цепляясь за сваю, — мокрый, страшный, изрыгающий такие обороты, что Ольге следовало заткнуть уши.

Два фронта — это лишнее. Я в три прыжка достиг пристани и, не дав ему перенести колено на доски, впечатал подошву в голову. Главарь, взмахнув руками, обрушился обратно — второй столб брызг, вой, бульканье.

— Кит, осторожно! — звенела от кустов голос Ольги.

Прыщавый оказался не так прост. Финку держал грамотно, лезвием от большого пальца, и не тыкал сдуру, а делал короткие махи — восьмёркой, на уровне живота, отжимая меня от воды. Кто-то его учил. Я отступал по дуге, держа дистанцию, руки полусогнуты, взгляд — не на нож, на плечи: плечо всегда выдаёт удар раньше клинка.

Мах. Ещё мах. Он осмелел, потянулся дальше, чем следовало, — и на возврате руки я взорвался: подбив предплечьем снаружи, хлёстко, по нервному пучку. Пальцы его разжались сами, финка улетела в темноту. А дальше — двойка: левой в нос, правой в челюсть, коротко, без замаха. Голову его мотнуло туда-обратно, кепка слетела, и он взвыл и сел на песок, глядя сквозь меня расфокусированным глазами. Нокаут?

Сбоку завозился «Фикса» — очнулся, встал на четвереньки, зашарил рукой в поисках опоры…

Дзынь!

Над ним выросла Ольга с горлышком от бутылки в руке — она разлетелась о его затылок вдребезги. Фикса вытянулся обратно и затих окончательно.

— Ой, мамочки, — Ольга испугалась своей смелости с бутылкой, прижала руку ко рту.

И тут — в третий раз, упорству этого водолаза можно было позавидовать — над краем настила показалась мокрая башка главаря. Он подтянулся, закинул локоть, разинул пасть для очередной тирады…

Я крутанулся на опорной — вертушка вышла чистая, с оттяжкой — и пяткой снёс его в реку в третий раз.

— Ах!.. — выдохнула Ольга за спиной. В этом «ах» было столько восхищения, что можно было разливать по флаконам и продавать.

Я прошёл на пристань, присел на корточки у края. Главарь барахтался внизу, держась за сваю, мотая головой — он фыркал, отплёвывался и уже не матерился. Наплавался. Я наклонился, сгрёб его за мокрые патлы и макнул головой в воду. Подержал. Вытащил.

— Красть — плохо. Понял?

— По… — он выплюнул воду, — понял! Понял!

Макнул ещё раз. Вытащил.

— Вы сегодня обчистили американца. Дипломата. Соображаешь, чем пахнет? Это тебе не пьяного у пивной трясти. Это подвалы Лубянки, политическая статья. За нападение на дипломата — вышак, и никто из ваших даже не узнает, где закопали.

— Начальник!.. — Его затрясло, и не только от холода. — Начальник, век воли не видать — не знали! Думали, фраер с фотиком… Кто ж знал, что дипломат!..

— А теперь знаешь. — Я приблизил его лицо к своему. — Ещё раз появишься тут, у пристани, — тебе лоб зелёнкой намажут. Долго разбираться не будут. Всосал?

— Всосал, начальник! Всосал!..

— Забирай своих кентов — и чтоб духу вашего здесь не было.

Я разжал пальцы. Он с четвёртой попытки выполз на настил и, не поднимаясь в полный рост, на карачках, пошатываясь потрусил к берегу — поднимать своё воинство. Прыщавый уже стоял, держась за лицо. Фиксу поднимали вдвоём.

Я подобрал «Лейку» с телогрейки, сдул песчинку с объектива, проверил — цела, даже плёнку не вскрыли. Финку нашёл в траве, размахнулся и зашвырнул на середину реки. Пусть ныряют, если жалко.

И мы пошли обратно, вверх по тропе. Я приобнял Ольгу за талию — сама легла ладонь, — и она не отстранилась. Наоборот, качнулась ближе, и мы пошли медленно, не торопясь.

Её распирало. Вопросы сыпались из неё, как горох из мешка:

— Кит, а где ты так драться выучился? Это что было, когда ты ногой с разбегу, — это как называется? Ты боксёр, да? У нас Генка с четвёртого курса боксёр, но он так не умеет, он только прямые бьёт… А тебе не страшно было, когда нож? Мне было! Я думала, умру. А ты стоишь и смотришь на него, как на… как на муху!

— Это каратэ, — сказал я. — Японская борьба. В Штатах модно.

— Кара… как?

— Ка-ра-тэ. Пустая рука по-японски.

— Научишь⁈

— Тебя? — Я покосился на неё. Растрёпанная коса, горлышко бутылки она так и не выбросила — несла в свободной руке, как трофей. Прямо розочка, можно «расписать». — Тебя, пожалуй, опасно. Ты и с бутылкой неплохо управляешься.

— Втроём на одного, да с ножом! — Она вздёрнула нос. — Кит, а в Америке у вас тоже такие вот… гопники есть? А милиция там…

— Полиция

Она говорила, говорила, звенела, выплёскивая пережитый страх словами, — а я слушал её голос, чувствовал под ладонью горячую талию сквозь тонкий ситец, и адреналин, которому после драки всегда нужен выход, искал этот выход во мне, как вода — трещину в плотине.

Тропа нырнула под старую ветлу. Темень тут стояла полная — солнце уже село, появился интимный полумрак.

Я остановился. Развернул её — и прижал спиной к стволу.

— Кит, ты чего?..

Договорить я не дал.

Первую секунду она была деревянная от неожиданности — ладони упёрлись мне в грудь, то ли оттолкнуть, то ли… Не оттолкнула. Пальцы сгребли рубашку в горсти, и она ответила — неумело сперва, а потом её словно прорвало, и целовалась она так же, как жила: жадно, в полную силу, без черновиков. От нее пахло дымом, вином и река шумела внизу… Я целовал её, как пацан, до звона в ушах, и ветла сыпала нам на головы какую-то труху.

Очнулись мы оба разом — когда моя ладонь, действовавшая всё это время по собственному разумению, обнаружилась уже под подолом платья, на горячей коже, там, где кончался чулок.

Обратно в Москву мы въезжали в сумерках. Притихшие девушки о чем-то шушукались на заднем сидении, Мартин то и дело трогал лицо, периодически смотрелся в зеркало заднего вида.

У посольства на Моховой я затормозил, заглушил мотор.

— Дальше без меня, Кит. Мне ещё рапорт писать. — дипломат покосился на девушек на заднем сиденье и понизил голос: — И тебе бы я советовал…

— Мартин! Не порти вечер. За синяки спросят?

— Скажу, что упал с лестницы — Манхофф тяжело вздохнул, сам не веря в эту историю. Интересно вызовет меня снова посол на «правеж»?

Морпех на посту посмотрел на нашу компанию взглядом, в котором читалась вся его будущая казарменная байка.

Казашка выбралась из машины следом за Мартином, одёрнула юбку.

— Я на метро доеду. «Калининская» вон там, пять минут. — Она глянула на подругу, потом на меня, и в тёмных раскосых глазах мелькнула усмешка. — Хорошего вечера и спасибо за пикник!

— Может все-таки довезти тебя до общаги? Мне не сложно

— Не надо, развлекайтесь!

Она махнула рукой и пошла к метро — маленькая, прямая, ни разу не обернувшись. Умная девочка, все правильно поняла.

Мы остались вдвоём. «Валькирия» села рядом на пассажирское сидение, высокая, почти вровень со мной, растрёпанная после пикника, с травинкой, застрявшей в светлой косе. Я травинку вытащил, показал ей.

— Вещественное доказательство. Уничтожаю. — И щелчком отправил в темноту. Потом поцеловал. Она ответила и даже не сняла мою руку со своей коленки.

— У меня есть отличное предложение для продолжения вечера!

— Какое?

Глаза у девушки сияли, она облизала губы. Вот поведи я ее прямо в номер, пошла бы!

— Коктейль-холл.

Она в удивлении покачала головой.

— Ты и про него знаешь? Туда очередь на полквартала. И дорого — 4 рубля за один бокал.

— Милая, я издатель журнала про красивую жизнь. Должен же я изучить, как все устроено с развлечениями в СССР? — я заглянул в вырез платья Ольги, понял, что там я тоже должен все тщательно изучить.

ЗИС фыркнул мотором, я нажал сильнее на газ, отъезжая от посольства. Оглянулся. Нет, серой «Победы» позади нас не было, наружка куда-то пропала.

— Меня могут вызвать на бюро комсомольской ячейки нашего факультета — Оля закусила губу

— Почему?

— В первый же день встречи с иностранцем, иду в Коктейль-Холл…

— И что они тебе предъявят?

— Это называется персональное дело комсомолки Снегирёвой — Оля зябко повела плечами — У нас такое уже было недавно. Правда не за Коктейль-холл, а за кулич.

Мне показалось, что я ослышался.

— Серьезно⁈

— В пасхальную ночь дежурные от факультета стояли у Воскресенской церкви, это возле нашего общежития, в Сокольниках. С тетрадочкой. Записывали, кто входит. А Зина Кузьмина пошла на службу. С узелком.

— И что в нем было? Граната?

Оля засмеялась, откинув голову:

— Нет, кулич и десяток яиц. В четыре утра пошла, думала, никто не увидит.

— А ее записали в тетрадку.

— Ага. Секретарь предлагал исключить из организации. Религиозные пережитки, поведение, недостойное звания комсомольца. А исключение из комсомола для студентки — это всё, понимаете? Почти наверняка из университета отчислят следом. Зина стояла перед бюро и молчала, у неё только узелок этот в руках был, она этот кулич принесла, как вещественное доказательство. Ей так велели.

— Кулич — на бюро?

— Ага. Потом лежал на столе рядом с протоколом. Вместе с яйцами. И вот все выступают по очереди, осуждают, а сами на него смотрят. Он с изюмом. Потом Зина сказала, что в бога не верит, у них в семье просто такая традиция — ходить в церковь на Пасху.

— Исключили?

— Нет, дали строгий выговор с занесением в учётную карточку.

— А кулич?

Ольга посмотрела улыбнувшись.

— А кулич мы вечером съели. В комнате, вшестером. Между прочим, две девочки из тех, что голосовали за строгий выговор. Очень хороший был кулич, освящённый!

Машину я припарковал возле гаража Националя, громко свистнул. Их ворот вышел, вытирая руки ветошью, бородатый механик в комбезе, вопросительно на меня посмотрел. Я кинул ему ключи, подмигнул:

— Возвращаю в целостности и сохранности. Директору сообщи! Может еще понадобится, зайду.

— Ага, понял — покивал бородач — Сейчас загоню.

Я помог Ольге надеть плащ — уже было совсем прохладно, и мы пошли по Тверской в сторону Коктейль-Холла.

Идти было всего ничего — вверх по улице, мимо телеграфа с его голубым крутящимся глобусом. Валькирия шла прижавшись ко мне и я видел, как она косится на прохожих, выискивая взглядом знакомых. Гулять по центру с американцем сейчас — это вам не с однокурсником мороженое есть. Она уже мне это внятно объяснила на примере с куличем.

— Боишься? — спросил я тихо.

— Ага. — Она не стала врать, и я мысленно накинул ей ещё десять очков. — Но сегодня мне всё равно. Сегодня был лучший день за всю мою жизнь! Гулять так гулять, правильно?

— Золотые слова. Высеку на фронтоне своего клуба.

— У тебя есть клуб?

Я рассказал о бывшем Мокамбо, который стал Ловеласом, потом разговор перескочил на журнал.

— Прям вот голые модели⁈ — не поверила Оля моему признания про разворот и обложку.

— Грудь да, пах не показываем прямо, то бедром загородим, то еще как. Иначе засудят.

Пришлось рассказать и о моих тяжбах. С Техасом и другими штатами.

— И наши тебя позвали в делегации⁈

— Умоляли приехать — пошутил я — Говорили, что в Союзе живут самые красивые девушки! Бери фотоаппарат и дуй к нам.

— А сам как думаешь? — кокетливо спросила Ольга, поправляя локон

— Теперь уверен, что не зря приехал!

Дом шесть по Горького. У тяжёлой двери толпился народ — очередь загибалась вдоль витрины, швейцар в фуражке с галуном держал оборону, повторяя своё «мест нет» с интонацией, отработанной годами. Я подошёл, не вставая в хвост, и заговорил по-английски, громко и жизнерадостно, тыча пальцем в дверь и изображая туриста, у которого горит. Валькирия давилась смехом за моей спиной. Швейцар побагровел, оценил мой вид, часы, ботинки — а на них тут смотрели в первую очередь, я уже усвоил, — и дверь приоткрылась. Трёшка, скользнувшая в его ладонь при рукопожатии, довершила дипломатию.

Внутри было… Я даже притормозил на пороге.

Полумрак, высоченный зал в два света, винтовая лестница, уводящая на балкон второго этажа, где над перилами торчали головы и сигаретный дым завивался в свете ламп. Длинная стойка, за ней — бармены в белых куртках, и один как раз тряс шейкер над головой, картинно, на публику. За стойкой на высоких табуретах — они. Иностранцы и… стиляги.

Живые, настоящие, музейные экспонаты. Коки, взбитые надо лбами на полбанки бриолина. Пиджаки с плечами, в которых можно стоять в дверном проёме враспор. Брюки-дудочки, в которые нога влезает только с мылом. И галстуки — боже, какие галстуки! На одном пальмы и закат, на втором обезьяна, на третьем нечто, что я опознал как Кармен Миранду с фруктами на голове. Ботинки на подошве в три пальца. И девушки при них — юбки в обтяжку, губы сердечком, глубокие декольте, взгляды поверх голов.

Это же прямо моя аудитория! Дай им волю и деньги — они бы весь тираж «Ловеласа».

Мы взяли столик у колонны. Я заказал Ольге «Шампань-коблер» — шампанское, лёд, фрукты, соломинка, — а себе «Маяк»: ликёр с яичным желтком, плавающим внутри целиком, как солнце в тумане. Попробовал. Ну… скажем так, в моём клубе бармен за такое получил бы выговор, а здесь это был шик, последний писк западной моды. Пилось, между прочим, неплохо.

— За лучший день, — сказал я, поднимая бокал.

— За него. — Она отпила через соломинку, зажмурилась. — Ой. Оно в нос стреляет.

— Это называется пузырьки, дорогая. Привыкай, у тебя их впереди много.

Долго побыть незамеченными нам не дали. Уже минут через десять от стойки отклеился долговязый парень в галстуке с обезьяной и подрулил к нашему столику, старательно изображая походку из трофейного кино.

— Прошу пардону. — Он наклонился ко мне и перешёл на конспиративный полушёпот на плохом английском: — Мэн, ты фирменный? Штатовский?

— Из самого Лос-Анджелеса, — не стал отпираться я.

Глаза у него загорелись, как у кота при виде сметаны.

— Слушай… продай доллары. А? Хороший курс дам. Или хочешь — часы махнём?

Валькирия прыснула в свой коблер. Я осмотрел его часы — «Победа», между прочим, приличные, покачал головой, произнес по-русски — Чувак, иди к своим чувихам и не зарабатывай себе на валютную статью. Сколько там? До пяти лет с конфискацией?

— До трех! — испугался стиляга — А при отягчающих, вешают 58-ю, контрреволюция.

— А там сколько накидывают? — мне стало любопытно

— Вплоть до расстрела — тихо сказал парень, встал, испуганно оглянувшись, вернулся к бару. Валькирия смотрела на всё это, подперев щёку кулаком.

— Ты все-таки какой-то марсианин! Спустился с неба, пугаешь стиляг статьями.

— Тебе нравятся инопланетные жители? — прямо спросил я

Она покрутила соломинку в бокале. Думала долго, я не торопил.

— А я пока не решила. Марсиане улетают обратно. В этом их главный недостаток.

Крыть было нечем, и я просто заказал ей второй коблер.

Скоро публика начала меняться. Стиляги постепенно исчезли, зал заполнился иностранцами. Дипломаты, военные атташе в форме, подозреваю, что были тут и разведчики всех мастей, включая советских. Последние почти никак не выделялись на общем фоне, понять кто есть кто было невозможно. Все говорили по-английски, с небольшими вкраплениями русского, носили приличные костюмы, большей частью двубортные.

Их я заметил, когда Ольга допивала второй коблер и уже смеялась не над шутками, а между ними. Люди Даллеса. Одного звали Ллойд Гаррет, в Союз он приехал от «Интернэшнл Ньюс Сервис». Практически, мой сотрудник. Второй был «репортером» Нью-Йорк Таймс.

Они сели за соседний столик, заказали по бокалу виски со льдом. Старшему, который «херстовский», было лет под пятьдесят. Седой ежик волос, лицо чиновничье, стёртое, из тех, что забываешь, пока смотришь. Второй, «репортер» был помоложе, покрепче, сел так, чтобы держать перед глазами вход и лестницу разом.

Вот же нелёгкая принесла! И как не вовремя… Ольга смотрит на меня восторженными глазами, по второму кругу пересказывает свои эмоции после драки с гопниками. Ещё двадцать минут — и я мог вести её в «Националь» под предлогом посмотреть, как живут иностранные корреспонденты. Она бы пошла. Я это знал.

Старший поймал мой взгляд. Кивнул. Достал из кармана пачку «Лаки Страйк», покачал ею в воздухе, приподняв брови: покурим?

— Я на минуту отойду, — сказал я Ольге. — Знакомые земляки, из Калифорнии журналисты.

— Ки-ит! — Валькирия расстроилась — Зови их за наш столик! Я хочу послушать американский английский, нам на занятиях говорили, что он отличается.

— Мне начинать ревновать? — я встал, нахмурился — Будут подсаживаться, сразу посылай!

— Йес, мой дорогой издатель!

Мы отошли к дальнему концу барной стойки, где не было никого — только два табурета и пепельницы на столешнице. Седой предложил мне папиросу, я отказался. Он закурил.

— Мистер Миллер, — начал Ллойд — Хочу сразу предупредить. Столики здесь прослушиваются. Не говорите лишнего.

— А барная стойка?

— Нет. Тут можно спокойно говорить.

— О чем? Излагайте побыстрее, час поздний, дама скучает.

Гаррет посмотрел на меня сквозь дым, и я понял, что дальше начнётся то, что в этой профессии называется дружеской беседой.

— В Вашингтоне обеспокоены, — сказал он. — Вами. Ваша самодеятельность выходит за все рамки, которые для вас были обозначены. Контакт с Берией в Кремле, внезапное продление визы… И вот это последнее там не нравится особенно сильно.

— Простите, — я приложил руку к груди. — Я, кажется, чего-то не понимаю. А разве не ровно за этим меня в эту делегацию и включили?

— В каком смысле?

— В прямом. Мне на поле для гольфа объяснили доступным языком: я громоотвод. Я своими выходками должен отвлекать внимание, вот и отвлекаю.

— Но почему вам продлевают визит⁇

Вот тут надо было отвечать. И отвечать так, чтобы поверили.

— Потому что я владею газетами, информационным агентством и даже телевидением — спокойно сказал я.

Гаррет ждал.

— Подумайте сами. Я могу завтра поставить на первые полосы по всей стране всё, что сочту нужным, и мне для этого не нужно ни у кого спрашивать разрешения.

— Допустим. Продолжайте.

— Во время гольфа мне намекнули, что намечается потепление. Что с Берией можно иметь дело, он готов договариваться по Берлину, Корее и так далее. Ему нужен канал связи не только с политиками, но и с американским обществом. Я готов ему его предоставить. Разумеется, с учетом всех интересов Белого дома.

— В какой форме? Поясните насчет канала.

— Господи, да это же просто. Открываем в Москве представительство «Интернэшнл Ньюс Сервис». Штат репортеров, согласованная новостная повестка, сближение двух систем, конференции какие-то совместные, обмен школьниками… В Госдепе все придумают, накидают пункты, для них это не впервой.

В глазах Ллойда прямо заработал калькулятор. Где штат репортеров, там и постоянные црушники под прикрытием… Посольских всех пасут, а тут более менее свободная движуха намечается.

— Хорошо. Но зачем это самодеятельность? Можно же…

— Нельзя! Пришлось срочно импровизировать, доложите в Вашингтон, что предварительная договоренность достигнута, я остаюсь тут еще на недельку все утрясти. Буду на связи через посольство. Готов поработать для Госдепа курьером между Белом домом и Кремлем.

Ллойд курил и смотрел на меня. Долго. Я уже весь извелся, даже помахал рукой заскучавшей Ольге. Мол, все, уже сворачиваемся.

— И вы, разумеется, ничего им не обещали, — сказал он.

— Разумеется, я ничего им не обещал, да и не мог. Моя задача навести мосты, а дальше переговоры — дело братьев Даллес, дипломаты, визит политиков…

Молчаливый впервые изменил лицо — что-то дрогнуло в углу рта, и тут же прошло.

— Мистер Миллер. — Гаррет затушил окурок в пепельнице, старательно, прямо вкручивая его в стекло. — Я передам всё слово в слово. Но вы поймите одну вещь, и не обижайтесь, я по-дружески. Это очень опасная и непредсказуемая страна. Через два дня делегация улетает. И вы остаётесь здесь один. Совсем один, мистер Миллер. Подумайте об этом на досуге, когда будете провожать эту красивую девушку. Которая вполне может работать в МВД.

Он застегнул пиджак, кивнул, и они пошли к лестнице — двое безликих людей, которых через минуту не вспомнит никто в этом зале. А я задумался над «красивой девушкой». Таковая была. Зоя, а не Ольга!

Я вернулся за столик. Ольга подняла на меня глаза.

— Ну что, поговорили с земляками? Скучают? Какие-то они странные. «Застегнутые».

— Скучают, — сказал я. — Плачут по родине. Особенно по бейсболу, гамбургерам и коле.

— Ерунда это ваша кола! Черная сладкая жижа

— О вкусах не спорят! Еще по коблеру?

На балкончике второго этажа появился джазовый квартет — 4 молодых, вертлявых музыканта. Оркестрик начал наяривать фокстроты, потом сыграл танго и вжарил джаз. Народ пошел танцевать, атмосфера становилась все более раскованной, молодцы раскраснелись, красавицы раскрепостились.

— Дамы и господа! — на неплохом английском объявил чернявый фронтмен оркестра с балкона — А теперь самая модная новинка сезона в США! Рок-н-ролл!

Квартет вжарил Rocket 88, потом сразу Juke.

И это меня, честно, кольнуло гордостью. Полгода назад я пнул музыкальную индустрию, создав Rock Roll Express. И вот он, мой экспресс теперь уже доехал до Союза. Понятно, что без отчислений и прочих формальностей, но как говорил один пятнистый политик, могильщик СССР, «процесс пошел».

— Идём. — Я встал, отставил бокал.

— Куда⁈ — Ольга вцепилась мне в руку. — Танцевать? Мелодия незнакомая!

Публика приняла первые композиции настороженно, вилять бедрами никто не вышел.

— Я тебя научу тому, чего тут не умеет никто. Прямиком из Калифорнии.

Это её торкнуло. Будущий очеркист не мог пройти мимо эксклюзива.

Я вывел её на пятачок у колонны, взял за руки.

— Смотри. Ногами почти не двигаешься. Всё вот здесь. — Я показал. — Представь, что ты гасишь окурок носком. Одновременно двумя. А теперь вытираешься полотенцем после душа, со спины. Вот и весь секрет.

— Кит! — Она задохнулась от смеха и возмущения разом. — Какое ещё полотенце, тут же люди!

— Люди сейчас будут завидовать. «Гаси окурок», Снегирёва.

И она стала гасить окурок. Сперва скованно, оглядываясь, красная. Потом пригляделась ко мне, на Rock Around the Clock скопировала мои движения. У неё было природное чувство ритма и через минуту она уже крутила бёдрами так, что я захотел ее прямо сейчас. Увы, Ольга это не Шерил. В туалет со мной не пойдет… Северная стать, ситец в облипку, светлая коса мотается. Нет, как же она все-таки хороша! Вокруг нас начали собираться пары, повторять тему с окурками. Сначала осторожно, потом все активнее и активнее. Танец пошел в народ.

— На нас смотрят, — выдохнула Снигерёва, не переставая.

— Пусть смотрят. Ты стала первым человеком в Москве, который научился новому танцу. Запомни ощущение.

— А как называется?

— Твист.

— Твист, — повторила она, пробуя слово на вкус.

Интервью я начал прямо там, под музыку, вплотную — иначе не расслышать, удобное оправдание.

— Первый вопрос будущему очеркисту. Что страшнее — бюро комсомола или трое хулиганов с ножом на берегу Москва-реки?

— Бюро! — выпалила она сразу. — На берегу ты был. А на бюро я одна.

Хороший ответ. Я притянул её чуть ближе, поцеловал. Девушка ответила, тут же крутанулась вокруг себя, поднимая подол платья.

— Не будет никакого бюро! Я позабочусь…

— Как ты, иностранец, можешь об этом позаботиться⁇ — не поверила Ольга

— Есть способы. Теперь давай поговорим о… тебе!

Мы вернулись за столики и я продолжил свое «интервью». Мне было интересно, чем увлекается Снегирева. А точнее кем.

Алкоголь сделал свое дело, Оля выдала мне все, как на духу. Первая любовь из Ярославля, с её улицы, сын соседей, на год старше. Провожал на московский поезд, обещали писать друг другу каждую неделю. Он поступил в артиллерийское училище, стал курсантом — форма, выправка, отец-паровозник наконец-то одобрил кавалера («вот это мужчина, не то что твои писаки»). Год переписывались, на каникулах целовались на набережной Волги. А на втором курсе Ольга приехала на зимние в Ярославль — и поняла, что переросла. Он говорит о нарядах и караулах, она — о Хемингуэе. Он сравнивает разные пушки, ей интересно про Ильфа и Петрова. Разговаривать стало не о чем. Расстались тяжело: он не понял, за что, обвинил, что Москва её «испортила», сделала гордой. Отец был на стороне Кости. У Ольги же осталась вина — не за то, что разлюбила, а за то, что не смогла объяснить, и за то, что подтвердила отцовское «профурсетки».

Вторым был Лёша — молодой аспирант-руководитель семинара. Ничего серьезного опять не случилось, ухаживания, приглашал в театр, сходили в кино на Тарзана. Он к моему удивлению шел в прошлом году в советском прокате. Леше не понравилось, Оле тоже. Особенно то, что аспирант полез ей под юбку на заднем ряду кинотеатра. Вот такой вот правильный, идейный, перспективный комсомольский активист… Ольга честно призналась, не это ее испугало. Красивым девушкам не привыкать к приставаниям. Испугало то, что от аспиранта веяло скукой на всю жизнь вперёд: предсказуемая карьера, предсказуемая коммуналка, никакого полета.

Так это она может быть девственницей — сообразил я, допивая коктейль. Со спиртным пора было заканчивать, Оля уже совсем широко размахивала руками, рассказывая про «старика Хэма».

— Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — У меня к тебе профессиональное предложение.

— Какое?

— Узнаешь!

— Нет, сейчас скажи…

— Повторишь мне основные тезисы для интервью. Запишу. А то потом забуду.

— Настоящий журналист всегда должен носить с собой блокнот и карандаш!

— Ты носишь?

— Сейчас?

— Да

— Ой, нет…

Мы вышли на улицу. После клубов табачного дыма, воздух ночной Москвы ударил свежестью. Мы прошли мимо телеграфа. Голубой глобус над входом висел тёмной глыбой.

— Какое предложение? — Она куталась в плащ, жалась к боку.

— У нас с тобой незакрытое дело. Интервью надо записать!

— Сейчас⁈ Ночь же.

— Лучшее время. Пока не остыло.

Она остановилась под фонарём. Смотрела на меня, и я видел, как в ней воюют два страха с одним желанием, и желание ведёт по очкам.

— А ещё, — добавил я, доставая козырь, — там у меня свой холодильник. С настоящей колой. Ледяной. Ты вечером попробовала тёплую, а тёплая кола это преступление. Дай ей второй шанс.

— Ты меня заманиваешь интервью и колой — сказала она. — Стыдно, мистер издатель.

— Я тебя просто заманиваю, — прошептал я, целуя ее с языком. Прислонил к стене дома, прошелся по шее, левому уху. Оля совсем поплыла:

— Пошли! Только… нас разве пустят в гостиницу?

— Еще и дверь придержат.

Швейцар «Националя» — не чета коктейльному, этот повидал всё — скользнул по нам глазами, узнал меня и не сделал ни малейшей попытки заступить дорогу. Только придержал тяжёлую створку и отвёл взгляд. В лифте, обшитом ореховым деревом, мы поднимались тоже целуясь. Я краем глаза смотрел на цифры этажей, ощущая внутри некую вибрацию. Между нами дрожало то самое, чего не пишут в очерках.

Номер — тот, где прежде ночевали, по словам директора, одни главы государств — распахнул дверь, я пропустил девушку вперед.

— Кола вон там, — сказал я, снимая пиджак. — А…

Договорить она мне не дала. Повернулась в тёмной прихожей, сбросила плащ на пол, и стало ясно, что ни очерк, ни кола сегодня написаны и выпиты не будут.

Свет я не хотел выключать, но пришлось. Об этом попросила Ольга. Как только на полу оказался не только плащ, но и моя рубашка, она вдруг застеснялась.

— Погаси свет, пожалуйста

Я щелкнул выключателем, погрузив комнату в полумрак, где лишь из окна пробивался слабый отсвет луны. Оля замерла, её дыхание стало частым, прерывистым. На ней было то самое легкое, но ситцевое платье в мелкий горошек со стоячим воротничком и множеством мелких пуговиц сзади. Мои пальцы неспешно начали расстегивать эти чертовы пуговицы одну за другой. Ткань распахнулась, обнажая фарфоровую кожу, гладкие плечи и белую хлопковую комбинацию. Девушка смущенно прикрыла грудь руками, заливаясь густым румянцем, хоть в темноте это было скорее угадываемо.

— Кит, я стесняюсь… — прошептала она, пытаясь отвернуться.

Я аккуратно стянул комбинацию через голову, оставив её абсолютно обнаженной. Боже какая грудь! Высокая, с торчащими сосками… Точно четверка. Снял с себя одежду, оставаясь в чем мать родила, уложил девушку в кровать. Оля попыталась сжаться, плотно сжала стройные ноги и шепнула с настоящим детским страхом:

— Я боюсь…

— Тихо, милая, все хорошо, — мягко успокоил её я, опустившись рядом.

Моя ладонь накрыла её нежную, упругую грудь, палец начал бережно кружить вокруг аккуратного розового соска, заставляя его еще больше отвердеть. Вторая рука скользнула ниже, по шелковистому животу, и пальцами нашла клитор в густой заросли внизу. Оля сладко застонала, её тело трепетно вздрагивало от каждого моего прикосновения. Пересиливая стеснение, она осторожно протянула руку, нащупала мой горячий, твердый член и с удивлением и робким любопытством начала его изучать, едва касаясь пальчиками. Это было невероятно!

Я осторожно раздвинул её бедра, устраиваясь между ними, и плавно вошел. Оля громко ахнула, впившись пальцами в мои плечи. Внутри я почувствовал преграждающее путь сопротивление, которое пришлось преодолеть с легким усилием.

Девушка! — сделал я мысленное заключение. Вот так сюрприз! После Сью, я уже опытный дефлоратор…

Маленькая гримаска боли быстро исчезла с её лица, уступая место совершенно иным чувствам. Я начал двигаться, постепенно наращивая скорость. Оля уже громко стонала в такт моим рывкам, теряя контроль, и сама стала подаваться вперед мне навстречу. И тут же её накрыло: она бурно кончила, тело забилось в сладких судорогах, а глаза закатились от невыносимого наслаждения.

Спустя пару мгновений она очнулась, тяжело дыша, и посмотрела на меня растерянными, туманными глазами:

— Кит… что это было?

— Оргазм, Оля, — улыбнулся я, целуя её в липкий от пота лоб.

— А ты? — тихо спросила она, заметив, что я еще не разрядился.

— А я хочу вот так.

Я мягко перевернул её на живот, приподнял за бедра:

— Встань на колени.

Передо мной открылся потрясающий вид на её аппетитную, круглую попку. На моем члене виднелись алые следы девственности крови, но меня это совершенно не останавливало. Я шлепнул девушку по ягодице и снова уверенно вошел в неё сзади. Громко и сочно шлепались наши тела друг об друга в ритме сумасшедшего танца.

Оля опять громко застонала, уткнувшись лицом в подушку, и выдохнула:

— У меня… у меня сейчас еще один оргазм будет!

— Это нормально, — прорычал я, усиливая напор.

Через десяток мощных толчков я выскочил из нее и с глухим рыком громко кончил прямо ей на попку.

С утра я проснулся первым. Утренний полумрак едва рассеивался, а рядом тихо и безмятежно дышала Оля. Я замер, любуясь её умиротворенным лицом, разметавшимися по подушке волосами и мягким изгибом плеча. В душе вспыхнуло нежное, почти болезненное желание забрать её с собой, увезти отсюда… Но разум быстро вернул на землю. Это было абсолютно невозможно. Учеба, Советский Союз, железный занавес… Да и надо быть честным с самим собой — она ни за что не уживется с моими зайками. Вся эта полигамность, бесконечные модели, которые готовы на все — совсем не для такой девушки, как Оля.

Я тихо поднялся, стараясь не разбудить её, и вышел на балкон. Свежий воздух моментально обжег легкие, изо рта вырывался пар. Было холодно, но это лишь бодрило. Я встал в стойку и начал плавно, четко выполнять ката карате, разгоняя по жилам кровь. Кулаки резали звенящую тишину, движения становились все быстрее и точнее. Внизу не было ни души. Никакой наружки, абсолютно пустая, вымершая площадь, на которой в предрассветных сумерках лишь ярко горели рубиновые звезды на башнях Кремля. На востоке только-только зарождался рассвет, окрашивая край неба в нежно-розовый цвет.

Краем глаза я увидел, что Оля проснулась. Совершенно обнаженная, она изящной тенью подошла к стеклу балкона. Чуть приоткрыв губы от удивления и восхищения, она наблюдала за тем, как я завершаю комплекс связок.

Закончив последний блок и глубоко выдохнув пар, я вернулся с балкона в комнату. Не давая ей времени опомниться, я подошел вплотную и обнял Олю сзади, прижав её прохладную спину к своей горячей груди. Обхватил ладонями ее шикарный бюст. Точнее попытался, груди не помещались в руках. Мы вместе замерли перед окном, глядя на величественный и суровый Кремль.

— Ты давно проснулся?

— Полчаса назад

Моя рука скользнула вниз, проникнув между её бедер к горячему, влажному лону.

Оля судорожно вздохнула. Наслаждение и возбуждение накрыли её волной, она доверчиво откинула голову мне на плечо, но тут же сделала попытку выскользнуть из моих объятий:

— Кит… давай в кровать… — умоляюще шепнула она.

Я не дал ей сделать и шага. Вместо этого я слегка нагнул её вперед, уперев ладонями в подоконник.

— Что… здесь⁈ — ахнула она, вылупив на меня испуганные, расширившиеся глаза. — Ты в своем уме⁈ Нас же увидят!

— Там никого нет, милая, — тихо и уверенно прошептал я ей на ухо.

Не теряя ни секунды, я пристроился сзади и одним плавным, сильным движением вошел в её горячую узкую плоть. Оля громко ахнула, вцепившись пальцами в дерево подоконника. Несколько мгновений она стояла неподвижно, привыкая к ощущениям, но ритм и жажда удовольствия взяли свое. Она постепенно расходилась, подстраиваясь под мои толчки, и сама стала активнее и сладострастнее подмахивать мне навстречу.

— Только… только в меня не кончай, ладно? — задыхаясь, попросила она.

Страстно изогнувшись в талии, Оля обвила одну руку сзади вокруг моей шеи, привлекая ближе. Этот отчаянный, безумно красивый изгиб её тела и невероятная узкость её лона сработали мгновенно. Меня обдало бешеной волной жара, и возбуждение достигло преданного пика. Я не удержался — с глубоким, рыкающим выдохом я выскочил из нее в самый последний момент и тут же испытал оглушительный, сокрушительный оргазм, снова обильно изливаясь горячими всплесками ей на округлые, трепещущие ягодицы.

Вода в «Национале» шла с таким напором, что на максимуме прямо душ Шарко. Я кайфовал.

Оля появилась на пороге ванной, завёрнутая в полотенце по самые подмышки, и осмотрела помещение взглядом ревизора.

— Ты весь раскраснелся! Прямо индеец

— Ага, мир вам бледнолицые. Иди сюда!

Она зашла, зажмурилась, ойкнула, когда я направил на неё струю, и наконец залезла целиком. Я намылил ей голову американским шампунем из местных запасов. В Национале заботились о главах зарубежных государств…. И она стояла, опустив голову, зажмурившись, пока я ей мыл голову.

— Пахнет яблоками, — сказала она куда-то в кафель. — Так не бывает.

— Бывает. Называется шампунь

— У нас в общежитии на этаже одна колонка. По четвергам, если истопник трезвый. И только обычное мыло.

Потом она долго и остервенело тёрла шею мочалкой. Одно и то же место, слева, возле ключицы.

— Ты что делаешь?

— Заметят. Засос.

Я хотел сказать, что не заметят, но не сказал. Ей виднее.

Одевалась она в спальне, отвернувшись к окну, будто ночью между нами ничего не происходило. Я застегнул ей пуговицы на спине — те самые, бесконечные. Нашел в тумбочке большой фен Сименс, показал как пользоваться. Это для девушки тоже стало культурным шоком. Волосы можно сушить прямо после душа.

— У нас в Ярославле такого нет!

— Их и в Москве то еще нет. Но скоро появятся. Сейчас на Западе начинают делать из пластика, они совсем маленькие станут.

— Уверен?

— Уверен.

Валькирия досушившись, молча начала заплела косу, глядя на Кремль.

Вот она главная неловкость между мужчиной и женщиной после бурной ночи. О чем говорить? Вроде вечером в Коктейль-холле был полный контакт, взаимопонимание. А потом начинается эра неловкости.

— Пойдем, позавтракаем — предложил я, заметив, что коса заплетена и девушка перешла к легкому макияжу, который впрочем, быстро завершился губной помадой и стрелками.

Ресторан только-только открыли. Официант в белой куртке ещё расставлял приборы, второй тащил из кухни ведёрко со льдом, пахло кофе и мастикой для паркета. Пальмы в кадках, мрамор, потолок в лепнине — и во всём зале мы вдвоём. Нам подали икру, блины, осетрину и бразильский кофе, потому что делегации кормили напоказ и по-максимуму.

Оля разрезала блин, съела его с икрой. Запила кофе.

— Боишься? — прямо спросил я

Она подняла глаза. Голубые, чистые, и утром в них не было ни капли вчерашнего безумия Коктейль-Холла.

— Ага. Кит, у меня могут быть проблемы. В университете.

— Кто-то нас видел в Коктейль-холле?

— Кто-то всегда видел. — девушка тяжело вздохнула.

Я отставил чашку.

— Не будет никаких проблем. Я тебя защищу.

Она посмотрела на меня — и вот тут я впервые увидел, как она смотрит на дурака. С сочувствием.

— Как? — спросила Валькирия. — Я же понимаю, что визит закончится и ты скоро неделю улетишь в свою Калифорнию.

— Во-первых, не так скоро. Во-вторых, у меня есть свои способы.

— Какие?

— Есть, Оля. Просто поверь!

Она долго не отвечала. Потом разрезала второй блин, прожевала и сказала:

— Ты знаешь, что самое обидное? Я тебе почти верю.

— Это не обидное. Это разумное.

— Это глупое. — Она вытерла пальцы салфеткой. — Ладно. Мне пора.

— Довезу тебя.

— Не надо. Я на метро доеду. Тут рядом, до «Сокольников» прямая ветка. Надо переодеться, у меня семинар в одиннадцать. Не провожай!

Она поцеловала меня в щёку, на глазах у обоих официантов и ушла. Я подошёл к окну и смотрел, как светлая голова пересекает площадь наискось, ныряет в толпу у входа в метро и пропадает.

Кофе в «Национале» был отличный, и я взял вторую чашку.

Часам к девяти зал ресторана начал наполняться, и вид у моих коллег по делегации был примечательный. Первым приполз старик Мэлони из «Чикаго Дейли Ньюс» — в галстуке, но не бритый, что для него означало высшую степень поражения. Он сел напротив, не спрашивая, придвинул к себе графин с водой и выпил три стакана подряд.

— Миллер, — сказал он наконец. — Вы вчера отсутствовали…

— Да.

— И правильно сделали!

Подтянулись остальные. Кронкайт зелёный, дама из «Кристиан Сайенс Монитор» тоже. Солсбери — сухой, желчный и единственный, кто выглядел как человек. Последним появился Тэлбот. И он выглядел помятым.

Вчера, оказалось, их с утра увезли в Переделкино, в дом творчества, знакомиться с советскими писателями. Показали сосны, веранду, бильярд и живого классика — Пастернака. Который еще не выпустил своего Доктора Живаго, не получил Нобелевку и не отхватил от советских властей по-полной. Принимал на собственной даче, пили чай на веранде, фотографировались. А вечером был фуршет.

— Они пьют стоя, за мир, — рассказывал Мэлони, держась за виски. — Потом пьют сидя, за дружбу народов. Потом пьют за женщин, и тут надо вставать снова. Потом кто-то говорит тост за павших, и после этого не чокаются, а пьют до дна, и отказаться нельзя, потому что ты будешь свинья. Я воевал на Марне, Миллер. Там было сильно проще.

— И чем кончилось?

— Кронкайт читал им наизусть Уитмена. Один поэт плакал и обнимал меня. Дальше начали спорить с Шолоховым о социализме.

Меня это заинтересовало:

— Был Шолохов? Надо же… И с чего все началось?

— С обуви, — сказал Мэлони и налил себе четвёртый стакан воды.

— С ботинок, — подтвердил Кронкайт. — Я спросил Шолохова, где такие купить. Хорошие ботинки, коричневые. Оказалось, нигде. В Союзе такие не делают, это швейцарские Bally. Оказалось, что писатель был в зарубежной командировке, привез с Запада.

Американцы переглянулись, заулыбались.

— И тут я спросил, почему нельзя сделать такие же советские? У остальных обувь была ужасная…

И тут Шолохов объяснил, что вопрос про ботинки — это вопрос мелкий и не о том. Что за двадцать пять лет страна прошла путь, на который той же Англии понадобилось полтора века. Зато в Союзе нет и не может быть безработного, что образование почти даром, от букваря до университетского диплома, что женщина здесь инженер и врач, а не украшение при муже. Что восемь лет назад половина европейской части лежала в развалинах, а сейчас в Сталинграде ходят трамваи. Что за эти же годы у них появилась атомная бомба и канал между двумя реками и так далее по списку. А желающие обсудить фасон ботинок могут вспомнить тридцать второй год и очереди за бесплатным супом в Чикаго.

— И вот тут, — сказал Мэлони с удовольствием, — он ошибся адресом. Потому что в тридцать втором в этой очереди стоял лично я.

— И что вы ему ответили?

— Что я в ней стоял, а он в ней не стоял. И что человека, который знает, ради чего он голодал, я уважаю, а человека, который объясняет мне, ради чего голодал я, — нет.

Дама из «Монитора» тяжело вздохнула:

— После этого они как с цепи сорвались — достала блокнот, пролистнула, зачитала нам свои заметки.

….Шолохов как с цепи сорвался. Спрашивайте нас не про то, лучше ли мы вас кормим народ. Спрашивайте про то, куда мы идём. Ваш мир умеет делать автомобиль быстрее прошлогоднего и радиоприёмник меньше прошлогоднего, и это всё, что он умеет обещать человеку на следующие сто лет. Быстрее и меньше. Все ради потребления. А зачем и куда — вы не отвечаете, потому что у вас нет такого вопроса в принципе. Мы отвечаем плохо, коряво, дорогой ценой, но мы этот вопрос по крайней мере задали вслух и всей страной. И к этим вопросам и ответам прислушивается весь мир! У нас нет чертежа будущего, нет расписания наступления социализма. Маркс и Энгешльс оставили нам направление, а не инструкцию, и в этом не слабость, а честность.

— Красиво, — признал Солсбери. Он единственный за столом выглядел человеком и ел яичницу. — И совершенно неотразимо, пока не начинаешь считать.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался я.

Солсбери отложил вилку.

— Чертежа действительно не было. Программа взятия власти была написана большевиками подробно, а программы хозяйства не было никакой. Модернизацию пришлось делать без капитала — значит, за капитал платили людьми. Деньги на станки взяли в деревне, снизив крестьянину потребление. Пока из деревни в город идёт бесконечная дешёвая река рабочих рук, всё выглядит великолепно: котлован, фундамент, комбинат, передовица в газете. Заводы, которые делают заводы. Но я двадцать лет наблюдаю за одной штукой и никак не могу перестать. Здесь умеют построить сталелитейный. И не умеют построить обувную фабрику. Причём это не мой вывод, это признано письменно, в прошлом году, в брошюре, подписанной самой высокой в этой стране фамилией недавно почившего лидера. Не читали? «Экономические проблемы социализма в СССР». Почитайте, очень занимательно. Там прямо сказано, что с товарами для человека дело обстоит скверно, а дальше идут цифры чугуна, чтобы читатель отвлёкся. И там же всерьёз предлагается вовсе убрать деньги из оборота между городом и деревней и менять товар на товар.

— То есть как — убрать деньги? — не поверил Кронкайт.

— Так. Напрямую. Хлеб на ситец.

Мэлони засмеялся и тут же схватился за голову.

— Кейнс ведь их предупреждал, — добавил Солсбери. — Ещё в двадцать пятом, когда сюда приезжал. Он тогда написал, что вера у них есть, а арифметики нет.

Кронкайт покивал:

— Я им сказал примерно то же самое, только попроще. Нельзя сидеть на нескольких стульях сразу. Без капитала и внутреннего спроса, либо тяжелая индустрия либо потребительская экономика, все эти ботинки. Но не все сразу. Жопа порвется. А поэт-фронтовик — тот, который потом со мной обнимался, — ответил мне: вы не понимаете! Тяжелую индустрию надо было строить первой, потому что иначе к сорок первому нам нечем было бы стрелять. И он прав, чёрт возьми. Он у меня спросил, чем бы мы предпочли, чтобы они встретили немца — тракторным заводом или чулочной фабрикой. И что я ему на это скажу?

— Что с окончания войны уже 8 лет прошло, — сказал я. — Могли бы заняться чулочными фабриками.

За столом на меня посмотрели. Тэлбот — с отчётливым неудовольствием.

Я и не собирался лезть. Само вылезло.

— Сталелитейный строится один раз, — объяснил мне Солсбери. — Его можно построить приказом, одним рывком, мобилизовав комсомольцев. А потребительская экономика — это не завод. Это десятки тысяч мелких производств, которые никто не может распланировать из кремлевского кабинета, потому что они рождаются и дохнут каждый месяц. Обувь, пуговицы, замки, пряжа, краска, шпильки, помада. Чтобы это завелось, нужны две вещи, которых тут нет в принципе. Нужно, чтобы кто-то внизу имел право затеять дело сам. И нужен свободный человек, которого можно нанять, потом уволить. А человека взять неоткуда, потому что весь свободный человек уже вычерпан из деревни и залит в бетон пятилеток.

— И надолго у Союза хватит человеческих ресурсов? — спросила дама из «Монитора».

— Лет десять, — сказал Кронкайт. — Плюс-минус. Потом они будут вынуждены открыть экономику, начать что-то менять тут.

— А чем все кончилось-то? — спросил я, чтобы поменять тему. Слишком громко мы обсуждали слишком чувствительные вопросы. Небось, в Национале тоже слушают столики.

— Ничем, — пожал плечами Мэлони. — Все наспорились и пошли пить за мир.

— Кстати, а вы, Миллер, вообще куда пропал? — вяло поинтересовался Солсбери… — Второй день вас нет.

— Своя программа, — отмахнулся я.

Солсбери при этом смотрел на меня поверх чашки с интересом. Вот этот всё понимал. Профессионал старой школы — такие чуют сюжет раньше, чем он случился, и молчат, пока не соберут его целиком.

Позавтракав и сделав недовольному Тэлботу ручкой пока-пока, я отправился в посольство. Оно было рядом, в соседнем доме. Удобно.

Морпех на посту меня уже знал — кивнул на журнал, я расписался. За стойкой дежурный клерк даже не стал звонить наверх, просто махнул рукой в сторону лестницы. Я тут уже стал своим до неприличия быстро, и это, если вдуматься, о многом говорило.

Мартин обнаружился в своём кабинете, увидев меня он обрадовался:

— А у вас что там с Ольгой?

— Всё сложилось удачно.

Он смотрел на меня секунды три. Потом надел очки обратно и сказал совсем другим голосом:

— Ох, подставляешь ты её, Кит.

— Не подставляю.

— Ты улетишь. — Он встал, прикрыл дверь плотнее. — Тебе ничего, а ей — персональное дело, характеристика с формулировкой, и всё, конец. Ни распределения, ни аспирантуры, ни Москвы. Обратно в Ярославль, в многотиражку при депо. Я такое видел. Одна девушка из Иняза, наш второй секретарь, очень красивая история любви была. Она сейчас в ссылке в Караганде.

— Не волнуйся, Мартин. Всё будет хорошо.

— Ты это говоришь так, будто действительно можешь на это повлиять.

Я промолчал, и он, слава богу, не стал докапываться. Полез в ящик стола.

— Тут тебе телеграммы. Три штуки.

Первая была из редакции, от Синклера.

НОМЕР СОБРАН ПОЛНОСТЬЮ ТЧК СТАВИМ ЧЖОУ КАК ДОГОВАРИВАЛИСЬ ТЧК БЕРНИ ОТСНЯЛ ВОСТОЧНУЮ КРАСОТУ В НОВОЙ АМЕРИКЕ ТЧК ОБЛОЖКА И РАЗВОРОТ ТЧК ГОТОВ ОСТРЫЙ МАТЕРИАЛ ПО ФЭТ-РАЧНО. ТЧК ЖДУ ВАШЕГО РЕШЕНИЯ ТЧК

Ага, фермы для похудения. Да, обсуждали на редоколлегии, помню такое. Аризона, южная Калифорния, есть даже одна в Мексике, у самой границы. Родители из приличных семей отправляют туда толстых дочек — на месяц, на два, перед сезоном свадеб. Обратно девочка должна вернуться другим человеком: на два размера меньше, минус двадцать кило и с шансами. Репортер Синклера две недели работал изнутри, получили кое-что через бывшую сотрудницу.

И там было нехорошо. Взвешивания при всех, вслух, с объявлением результата. Письма домой, которые сначала читает персонал. Типа врач, который прописывает всем одно и то же — разноцветные таблетки, от которых не спится и колотится сердце. Одна девушка, восемнадцати лет, из Пасадены, до дома не доехала, откинула кони.

Я задумался. Если запустим материал, посыпятся иски. Но у нас железная фактура, в судах вывезем. Благо Аарон последние полгода показал просто замечательные результаты. Еще и пиара получим дополнительно. Нет, тут одни плюсы…

А вторая мысль была та, из-за которой я вообще всё это затеял. Половина этих девочек попала на ферму потому, что читала журналы, разглядывала стройных моделей. Еще небось, и добровольно поехали… Мне тут в кресле удобно рассуждать про красоту, я сам планирую дальше печатать на разворотах двадцатилетних с осиной талией — и я же собираюсь рассказать стране, чем эта талия иногда оплачивается.

Ну и хорошо. Пусть будет неудобно. Ханжество — болезнь.

— Мартин, мне нужно отправить ответные телеграммы.

— Без проблем.

Я написал ответ на бланке, дал добро Синклеру печатать материал про фэт-фермы и голую китаянку на обложку и центральный разворот. Потом начал изучать. Телеграммы от Мардж и Эстер. Они были про одно и тоже. Материал по похоронам оцениваем как крупнейший актив, просим ускорить доставку, синдикация с другими СМИ уже прощупана, интерес бешеный.

— Мартин. Диппочта ушла?

— Вчера вечером, с курьером.. — Он покивал. — Через Хельсинки и Франкфурт. Завтра будет в Вашингтоне.

— Ты хороший человек, Мартин!

— У меня плохие предчувствия, Кит, — тяжело вздохнул дипломат. — Со вчерашнего вечера. Не лез бы ты к этим комсомолкам! Поломаешь им жизнь…

— Хватит ныть!

Потрепавшись с Мартиным, отослав еще одну телеграмму в поместье Ловеласа для Полли — все хорошо, немного задерживаюсь в Москве, волноваться не надо — я вышел на Моховую в двенадцатом часу. Апрель, солнце, дворники метут асфальт, редкие прохожие…

Я успел спуститься со ступеней и сделать по тротуару шагов пять.

Тёмная «Победа» подкатила к бордюру и встала так аккуратно, что я даже не услышал, как она подъехала. Заднюю дверь открыли изнутри.

«Двое из ларца». Тот, что покрупнее, с квадратной челюстью и белёсыми бровями, и второй — молчаливый, с залысинами. Те самые, что забирали меня из отеля в половине второго ночи.

Белёсый чуть подвинулся на сиденье, освобождая место, и сказал по-русски, потому что притворяться уже никто не собирался:

— Садитесь. Вас ждут.

Ехали молча и долго.

«Победа» прошла Арбатом, нырнула в Дорогомилово, выбралась на Можайское шоссе, и город кончился как-то сразу — только что были дома, и вот уже поля, чёрные после схода снега, редкие деревни, столбы, лужи в колеях. Потом свернули направо, на Рублёвское, и пошёл сосновый лес.

Белёсый сидел рядом со мной, положив ладони на колени, и за сорок минут не сказал ни слова. Второй вёл. Я смотрел в окно и думал не про Берию.

Я думал, что сейчас без четверти одиннадцать, что у Ольги семинар, что она уже в универе и наверняка огребает от начальства за несанкционированный контакт с иностранцами. И это советские боссы еще пока не знают о ночном «контакте», но скоро узнают. Швейцар, коридорные — все стучат и докладывают.

Я Снигерёвой пообещал защиту, а сегодня еду к человеку, который эту защиту может организовать щелчком пальцев. Это если сам не сгорит синим пламенем.

За Ильинским был шлагбаум и будка. Водитель показал что-то в развёрнутом виде, шлагбаум ушёл вверх. Дальше пошёл забор — глухой, зелёный, тянувшийся вдоль дороги неприлично долго. Потом ворота, ещё один человек в штатском, разворот по гравию, и мы встали.

Дом был не дворец. Двухэтажный, обшитый деревом, с широкой открытой террасой на южную сторону, с застеклённой верандой сбоку. Сосны стояли редко, между ними просвечивала река. Пахло смолой и мокрой хвоей. Где-то за домом женский голос говорил по-грузински что-то про рассаду, и ей отвечали.

Берия вышел на террасу сам. В светлой рубашке навыпуск, без пиджака, без пенсне — его он держал в руке, — и, увидев меня, развёл руки в стороны.

— Кристофер! Приехал, дарагой? Голодный?

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович. Да, аппетит успел нагулять…

— Что вам там в «Национале» дают? Икру? Икра — это не еда, икра — это закуска для дипломатов. Идем.

Стол был накрыт на застекленной веранде, и это был не обед, а демонстрация. Пхали трёх цветов, лобио в глиняной миске, сациви, зелень охапками, редис, молодой лук, сулугуни, горячий лаваш под полотенцем, ткемали, аджика в отдельной пиале. Красивая молодая официантка в белом фартуке принесла хинкали — большим блюдом, от которого шёл пар.

— Садитесь, садитесь. — Он сам придвинул мне стул. — Вино у меня своё. Не то, что подают на приёмах. Оджалеши. Мингрельское. Я буду к тебе на ты говорить, хорошо? Ты молодой, я уже старый…

— 54 это не старый.

Берия сам разлил, понюхал бокал. Я тоже приобщился.

Вино было тёмное, почти чёрное и сладкое.

— Вкусное!

— Хорошее, — согласился он с удовольствием. — Хинкали умеешь есть?

Я умел. И вовремя спохватился, потому что правильный ответ был «нет».

— Покажите.

Он показал. Взять за хвостик, надкусить сбоку, выпить бульон, а тесто от хвоста не есть и оставить на тарелке — по хвостикам считают, кто сколько съел. Я взял, надкусил и, разумеется, обжёгся, потому что обжигаются все и всегда, и Берия захохотал так, что подавальщица в дверях улыбнулась.

— Ничего! Это правильно. Кто не обжёгся, тот не ел.

Дальше он говорил. Много, охотно, с полным ртом, подливая мне вино каждый раз, как в бокале появлялось дно.

Из его речи я понял следующее. По нашему вопросу кое-что прояснилось, после обеда подъедут люди, послушаем одну пленочку. Но только после — аппетит портить нельзя, надо наслаждаться едой. И вином. Никакой политики, секретов… Это плохо влияет на желудочный сок.

Потом Берия начал расспрашивал про Америку. Про телевизоры — сколько стоит аппарат, сколько зарабатывает рабочий на автомобильном заводе, сколько месяцев он на этот аппарат копит. Как часто смотрит. Какие телеканалы… Потом почему-то перескочил на ипотеку. На сколько дают банки, какой процент…

Я отвечал честно, потому что врать тут было бессмысленно и потому что мне самому стало любопытно, зачем ему это.

— Двадцать лет, — повторил он и посмотрел в окно, на сосны. — Двадцать лет человек платит за свой дом. И, значит, двадцать лет он не хочет бунтовать против властей. Выплатить бы закладную…

— Примерно так.

— Ты теперь владеешь газетами, — сказал Берия, подливая мне вина. — Такой молодой и уже вах, магнат. Сколькими?

— Восемнадцать ежедневных. Плюс агентство, плюс журналы, еще радиосеть и телевидение.

— Тираж газет какой? Общий?

Я назвал. Он покивал, будто сверял с чем-то у себя в голове. Отставив прочь пустую тарелку и допив вино, произнес:

— Значит так, мистер Миллер. Я тебе сейчас дам новость. Ты её проверишь и напечатаешь побыстрее.

— Какая тема?

— Корея.

Я отложил вилку.

— Война кончается, — сказал он. — Мы будем подписывать перемирие.

— Кто «мы»?

— Мы это китайцы и северные корейцы — повторил он с нажимом. — При жизни товарища Сталина этот вопрос обсуждению не подлежал. Он считал, что пусть американцы там увязнут, нам это было выгодно. Считал он так шесть лет. За это время ваши потеряли, по нашим сведениям, тридцать с лишним тысяч убитыми, а корейцев и китайцев легло столько, что я тебе цифру даже не назову, потому что её никто не знает. В сто раз больше. Теперь у нас другая позиция. Переговоры в Пханмунджоме возобновятся. Первым делом обменяем больных и раненых пленных.

— Когда?

Он посмотрел на меня поверх пенсне и назвал срок. Двадцатые числа апреля.

Я аккуратно поставил бокал.

Если это правда, то через две недели по всем экранам США пойдут кадры, как через линию несут на носилках американских мальчиков, — а мои газеты будут знать об этом за две недели до всех остальных. Это не сенсация. Это то, из-за чего меняют полосу за час до подписания номера.

А если неправда? Деза может утопить холдинг. В меня вцепится Хьюз, его миньоны… Большой риск.

— Зачем вы мне это даёте?

— Затем, — сказал Берия, — что у тебя там в Белом доме сидят люди, которые уверены, что здесь, у нас ничего не изменилось. Что усы сбрили, а лицо осталось. И пока они в этом уверены, разговаривать со мной никто не станет. — Он взял лаваш, разломил. — Ты не думай, я не подарки раздаю. Мне нужно, чтобы американский обыватель прочёл в своей утренней газете, что война кончилась, и чтобы под этим сообщением стояло, что кончил её не господь бог и не генерал Кларк. А я.

Раздался звук автомобильного мотора, по дорожке прошуршали шины.

Берия поднялся, прошёлся до окна и обратно, и я понял, что он нервничает.

За приоткрытой дверью в глубине дома скрипнула лестница.

Человек, который вошёл на веранду, был молодой, лет под тридцать, высокий, худой, в очках, в свитере и с закатанными до локтя рукавами. Лоб, брови, посадка головы и особенно этот быстрый оценивающий взгляд, которым он прошёлся по мне за полсекунды, — тут ошибиться было нельзя. Серго. Сын Берии. Тонкий, ничего от отцовской грузной округлости… Точно он.

Инженер, радиотехник, лауреат, кстати, зять Горького. Мальчик из хорошей семьи, который делает системы наведения для ракет. Суперсекретный товарищ… Как и сын Хрущева, кстати. Интересно, почему они все пошли по технической линии?

Меня ему не представили. И он не сказал ни слова. Еще раз посмотрел на меня, на отца, дождался его кивка. Потом подошёл к столику у стены, где стоял катушечный магнитофон — тяжёлый, в деревянном ящике с металлическими углами, с двумя дисками наверху и рядом чёрных клавиш. Судя по надписи немецкий.

В руке он держал бобину. Обычная катушка с коричневой лентой, бумажная наклейка сбоку, на наклейке от руки цифры.

— Эта? — спросил Берия хрустя пальцами.

Серго кивнул. Насадил бобину на левый диск, протянул ленту, поймал конец в прорезь приёмной, крутнул пальцем, выравнивая. Движения экономные, отработанные — он делал это в тысячный раз.

— Ты уже слушал ее?

— Только начало, чтобы отобрать нужный фрагмент. Потом сразу к тебе поехали.

Берия сел напротив меня. Снял пенсне, достал платок, вытер им потный лоб.

— Слушаем — сказал он.

— Что? — поинтересовался я

— Дача Хруща — коротко ответил Берия

Серго нажал клавишу.

Сначала не было ничего — ровное шипение, шорох, будто рядом сыплется песок. Потом далеко, глухо, но отчётливо: стук приборов, чей-то кашель, звон — бокал о бокал, и ещё раз, и ещё, вразнобой, как бывает, когда чокаются сразу несколько человек и не все дотягиваются. Скрип стула.

А потом заговорил человек.

Голос был высокий, окающий, весёлый.

И я его узнал. Это был Хрущев.

Берия протирая стёкла платком, пристально смотрел на магнитофон. Словно гипнотизировал его.

Аппарат брал плохо. Микрофон стоял где-то не там, звук приходил через вату, половина слов уходила в шорох и шипение. Разобрать можно было одного — того, кто говорил громче всех.

Я его и разобрал.

— … да пусть докладывают! Мы дома сидим, водку пьём, поминаем товарища Сталина, кто нам запретит?

Опять шорохи, стуки. Далекий голос, будто подходил к микрофону и отходил от него.

— … миллион, Коля. Миллион человек выпустят к лету. Кого благодарить будут? Зарабатывает дешевую популярность.

Второй голос был ниже и заметно пьянее.

— Ну и что… Он же и сажал.

— Не-ет, там Ежов постарался. Еще через месяц по всей стране будут знать, кто их выпустил. Не партия. Не правительство. Он!

— Ты потише.

— А чего потише? — новый стук приборов. — Вот скажи мне, Николай. Вся милиция под ним. Вся госбезопасность под ним. Погранвойска под ним. И ещё бомба эта…

— Во-от. — Голос стал довольный. — Ты сам сказал.

— Нельзя так!

— Тоже так думаю.

Берия выругался по-грузински, встал, начал ходить туда-сюда вдоль магнитофона.

Шорох. Кто-то наливал, опять звон рюмок.

— Я к чему веду, — продолжал Хрущев. — Вопросы госбезопасности надо решать коллегиально, в Президиуме.

— Он мне на коллегии… — Пьяный завёлся, и его понесло, и половина фразы утонула. — … как мальчишке. При всех. Я ему что, писарь?

— Вот об этом я и говорю. Совсем с нами не считается.

Пауза. Долгая. Звякнула вилка.

— В армии его тоже… — начал пьяный.

— Подожди.

Одно слово, и весь весёлый напор из голоса ушёл разом.

— Закуси, Коля, не части.

— Что за Коля? — тихо спросил я Серго. Тот стоял словно соляной столб, даже ни разу не моргнул.

— Булганин — коротко ответил он

Ага, министр обороны. Круто пошло…

Берия перестал бегать, сидел напротив меня, положив руки на скатерть, замер.

Дальше опять пошла еда, звон, чей-то кашель, разговор про рыбалку. Серго подкрутил регулятор, шипение стало тише.

А потом пьяный спросил — не громко, но чётко, потому что придвинулся ближе к тому месту, где стоял микрофон:

— Никита. А бумаги-то где?

— Какие бумаги?

— Не придуривайся. Хозяина бумаги. Черная тетрадка.

Хрущев ответил не сразу и уже безо всякого веселья.

— Забрал.

— Кто?

— А то сам не знаешь….

— Ты скажи.

— Берия в ту ночь первым вошёл в спальню Хозяина. — Голос упал ещё на тон, и мне пришлось наклониться к аппарату. — Коба ещё дышал. А он уже там. И вышел оттуда с толстой папкой. Все видели. Все промолчали. Потом на Президиуме подняли тему сейфа Хозяина, а он только ругнулся на нас матом и сказал не лезть не в свое дело.

— И что в ней? В папке? Черная тетрадка?

— Думаю да. А вот что в ней — теперь он один и знает. Про тебя. Про меня. Про Георгия. И про ленинградское дело, расстрельные списки по Украине, союзные… — кто подписывал, кто визировал, кто ходатайствовал. Всё там. Своей рукой написано.

Стул скрипнул.

И тут заговорил третий.

Я его до этой секунды не слышал вообще — думал, их двое. Голос был тихий, ровный, с мягким акцентом, который через плохую запись почти не читался. Человек говорил, не повышая тона, и от этого его слушали.

— Там был еще один список.

Пауза.

— Какой список?

— Кем нас менять. Завещание Хозяина.

Долгая пауза. Кто-то поставил стакан.

— Пойдем покурим

Опять этот вкрадчивый голос. Кто это?

Я снова вопросительно посмотрел на Серго. Тот понял мой взгляд, также коротко ответил:

— Микоян.

— Старый лис! — тут же отреагировал Берия — И он с ними⁈

Главное, что не Жуков — подумал про себя я. Но этот появится позже. Собственно, его появление и будет приговором Берии.

Пока гости Хрущева курили, шло бесконечное шипение, Лаврентий Павлович даже показал пальцем Серго, чтобы тот прокрутил дальше. Тот покачал головой, кивнул на пленку. Почти сразу снова появились голоса.

— Ладно. Наливай.

Звон. Тост «За нас, за рабочий класс».

А потом, уже под конец, сквозь шорох, тот же голос Хрущева обронил — буднично, между двумя фразами про новую дачу и какой-то ремонт:

— До лета надо определяться с ним.

— Согласен.

Это был Булганин.

— Я поговорю с генералами.

— Только по одному. Не торопись!

— Не дурак, понимаю. Согласую сначала с тобой список.

Лента щёлкнула и пошла вхолостую. Микоян так ничего и не сказал. Промолчал.

Серго нажал клавишу, снял бобину, смотал вручную. Кивнул отцу, передал ему бобину, посмотрел сквозь меня и вышел. Лестница скрипнула дважды.

Берия достал платок и стал протирать стёкла пенсне.

— Каков подлец, а⁈

Лаврентий Павлович начал нецензурно ругаться. Потом спохватился, вопросительно на меня посмотрел:

— Этого вы ждали, да? У вас такие хорошие аналитики, что просчитали этого хохла в вышиванке?

Тут я стоял на очень тонком льду.

— У меня не настолько высокий уровень, чтобы меня погружали в такие детали. В целом сведения оказались точными, теперь вы можете принять какие-то решения.

— Какие⁈

Ну? И что теперь советовать Берии? Покрошить всю верхушку? Да кто ему даст то… Сам рассказывал про людей Игнатьева в МВД.

— Минимум надо следить за ситуацией. Вы все сами слышали, — пожал плечами я — До лета надо определяться. Как генералов подтянут, тут все и случится.

— Эх, Анастас… — протянул Берия и надел пенсне. — Он всегда так. Двадцать человек говорят, он молчит. Потом скажет три слова, и попал в яблочко. Хозяин его за это ценил. Очень хитрый. Как бы не он там у них был серым кардиналом… Тогда беда.

Он налил себе вина, но пить не стал.

— Думаю, Хрущев у них на посылках… — сказал он. — Что же Молотов и Маленков?

Я пожал плечами:

— Привлекут после генералов. В самый последний момент поставят перед фактом. Вы за нас или за него. Решайте сейчас.

Берия задумался. Крутил бокал туда-сюда. И тяжки его думы были.

— Лаврентий Павлович, — решил я поменять немного тему. — А это правда? Что вы вынесли бумаги Сталина? И там было… ну его, завещание.

Я успел подумать, что сейчас будет — и был готов к трём вариантам: он засмеётся, он оскорбится, он посоветует мне следить за языком.

— Правда, — просто ответил Берия. — Вынес.

Он сказал это так, будто я спросил, он ли распорядился насчёт вина.

— В ночь с третьего на четвёртое, — продолжил он. — Он ещё дышал. Я забрал. И правильно сделал. Не забрал бы я — забрал бы Георгий. Или тот, чей голос ты сейчас слушал.

— И что там было?

Он посмотрел на меня поверх пенсне. Долго.

— Кристофер. А ты точно хочешь после моего ответа вернуться домой к семье?

Оджалеши у меня в бокале было почти чёрное.

— Ах да — Он усмехнулся. Твоя семья — это девочки в купальниках возле бассейна. Зайки, да? Я посмотрел на них в журнале. Красиво живёшь.

— Живу.

— Детей-то нет у тебя?

И вот тут я не ответил.

Потому что перед глазами встала Китти… Я ей даже не послал телеграмму. А должен был! Но тогда в посольстве бы начали о чем-то догадываться, передали Даллесам… Те получили на меня дополнительный рычаг воздействия.

Берия ждал. Не дождался и не стал переспрашивать.

Он отодвинул тарелку, положил обе руки на скатерть и начал постукивать пальцами — не барабанить, а ровно, по одному, будто отсчитывал что-то себе. Стучал он долго.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ты со своими вашингтонскими кураторами мне, считай, жизнь спасли. Или не спасли, там видно будет. Но предупредили. — Он подтянул к себе бокал, но не выпил. — Только сразу договоримся. Эту тайну ты унесешь с собой в могилу.

— Ну не в газеты же я ее тисну.

— Это правда, — добавил он спокойнее. — Тебе никто не поверит. Ни один редактор в мире это не поставит без документов, а документов тебе никто не даст. Их нет, я все сжег.

Я с удивлением посмотрел на Берию. Он сжег политическое завещание Сталина?

Лаврентий Павлович снял пенсне и стал говорить, глядя в стол.

— Хозяин готовил другой Президиум. Совсем другой. Нас всех он оттуда убирал.

— Всех?

— Стариков. Тех, кто с ним с гражданской и с тридцать седьмого. Мы для него уже были не соратники, а свидетели. — Он поднял глаза. — Правительство должен был возглавить Пономаренко. Незамазанный, фронтовик, в медалях…

Фамилию я знал приблизительно. Кажется, в войну возглавлял партизанское движение, родом из Белоруссии. Это должен был быть преемник Сталина⁇ Серьезно? Сначала Жданов. Умер. Потом Вознесенский. Арестовали, расстреляли. Тоже «подвел». Наконец, Пономаренко… Звучит не очень серьезно.

— А на партию? — спросил я.

Берия промолчал.

— Маленкова?

— Э-эх. — Он махнул рукой. — Ничего ты не знаешь про Георгия. Его же на последнем съезде чуть не арестовали.

— Как — арестовали?

— А вот так.

Он повертел пенсне за дужку, продолжил.

— Весной прошлого года Коба сообщил нам, что хочет собрать 19-й съезд Партии. А сразу после него пленум. Он сам его и назначил на октябрь. Тринадцать лет съезда не было, а тут вдруг на тебе — собираемся. Доклад отчётный он делать не стал, поручил Георгию. Устав — Никите. Программу — Лазарю. План — Сабурову, а Сабуров даже в ЦК не входил. Уже по одному этому списку люди начали считать, кто наверх, кто вниз.

— А потом пленум.

— А потом пленум, — согласился Берия. — Полтора часа. Вышел на трибуну и без бумажки, наизусть… Говорил он хорошо, как в старые времена. Ни стенограммы, ни протокола. Специально, мы следили за этим.

Он начал загибать пальцы:

— Первым он вдарил по Вячу. Прямо оттуда, с трибуны, при трёхстах человеках: Молотов нестойкий, дрогнул, испугался, готов капитулировать перед Западом, считай скрытый предатель. Второй человек в стране, двадцать лет подряд второй, — и вот при всех, в лицо. Вяч сидит, бледный, смотрит в стол. Люди в зале сначала решили, что ослышались. Не верят.

— За что же он так его?

— За то, что после него вдруг что Вячеслав остался бы первым. — Берия пожал плечами. — Другой причины нет. Он ему заранее ноги подрубал.

Второй палец.

— Потом Анастас Микоян. Наш серый кардинал. Короче, чем про Вячеслава, минут на десять, но злее. Насмешливее. Про Молотова он говорил с гневом, а про Анастаса — сверху вниз. Это, знаешь, хуже.

— А про вас?

— Я уже был хромой уткой, меня рубить не надо было. — Он усмехнулся без всякого веселья. — У меня было мингрельское дело. У меня половину людей в Тбилиси взяли. Считал дни, когда арестуют.

Третий палец он загибать не стал.

— Никиту он не тронул вообще. Ни слова. — Берия помолчал. — Потому что не считал за противника и за фигуру. Понимаешь? Он час рвал на части Молотова и Микояна и даже не посмотрел в его сторону.

Я хотел что-то сказать и не стал.

— А дальше он сделал самое красивое, — продолжал Берия, и в голосе появилось профессиональное уважение. — Он сказал: я стар, мне тяжело тянуть и правительство, и партию. Прошу освободить меня от поста генерального секретаря.

— Он что?

— Попросил его отпустить, — повторил Берия с удовольствием. — А теперь смотри, как это устроено. Пленум ведёт кто? Ведёт Георгий. И значит, по порядку, просьбу товарища Сталина на обсуждение должен поставить он. Своими руками надеть себе петлю на шею.

До меня дошло, и, кажется, у меня изменилось лицо, потому что Берия кивнул.

— Вот-вот. Ставишь на обсуждение — значит, допускаешь, что его можно отпустить, Сталин старый и уже не нужен. И всё, конец. Какой Партией после этого руководить, ты что… Вождя в отставку отправил. У нас же как? Если поставили вопрос на голосование, все сразу за.

Ничего себе азиатчина!

— А он не мог просто…

— Не мог. Он председательствующий. Он обязан.

Берия взял пенсне, начал опять протирать платком.

— Я на него смотрел в тот момент. На Георгия. У него лицо стало такое, какого я у живого человека до этого не видел. Не испуг. Он понял раньше всех остальных в зале, куда его завели, и он не мог сказать ни слова, потому что любое слово было приговором. Он только руками показывал. Вот так, ладонями. — Берия неловко поднял обе руки, изображая. — Умолял зал, без единого звука. Пожалуйста, не уходи! А теперь давайте все вместе, как я показываю.

— И что?

— И зал загудел. Кто-то сзади крикнул: нет, просим остаться. И понеслось. Просим остаться, просим взять просьбу обратно, нельзя. Триста человек орут в одно горло, а Георгий стоит и молчит. Его этот крик и вынес его обратно из гроба.

— Случайность.

— Случайность, — согласился Берия. — Вот на такой случайности и держится у нас, дорогой, вся история.

Берия молчал долго. Крутил в пальцах пенсне, смотрел мимо меня, на сосны в окне.

— Что мне с тобой делать? — спросил он наконец.

— В каком смысле? — обалдел я

— В прямом. Ты знаешь то, чего не знает никто. Хуже того — ты знаешь, откуда я это знаю. Отпустить тебя в Америку, чтобы ты потом там в мемуарах написал?

— Мемуары я планирую лет через пятьдесят. Ну если не случится какая-то внезапная автомобильная авария — я внимательно посмотрел на Берию

— А они тут у нас случаются, да. Автотранспорт ненадежный, ломается…

Он поднялся, прошёлся до окна, вернулся.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Тебе выделят комнату, поспим после обеда, а потом скатаемся, посмотрим кое на что, надо отвлечься.

— Поспим?

Я, наверное, слишком удивился, потому что он посмотрел на меня с искренним недоумением.

— А как? Так у нас заведено.

И вот тут до меня дошло.

— Под Сталина у вас тут все…

— Под Хозяина, — согласился Берия. — Ты пойми, дорогой. СССР создали подпольные революционеры. Они что на воле, что в тюрьме по ночам работали, писали тайные письма…

— Это молоком по бумаге?

Лаврентий Павлович улыбнулся — Ленина вспомнил? И он тоже, да. Привычка. Рабочий день у товарища Сталина кончался в три, в четыре часа ночи. Значит, и у нас кончался в три и в четыре. Значит, домой в пять, встал в полдень. Тридцать лет так. — Он развёл руками. — Хозяин умер, а расписание осталось. Никто не отменял. Идем спать.

Комендант — немолодой, в кителе без знаков различия, с ключами на кольце — отвёл меня на второй этаж, в угловую комнату с кроватью, письменным столом, графином и фикусом в кадке. Показал, где уборная. Сказал, что разбудит через два часа. Вышел и прикрыл дверь, и я не услышал, повернулся ли ключ, а проверять не стал из принципа.

Спать я, разумеется, не смог.

Полежал минут двадцать, глядя в потолок и раскладывая по полочкам всё, что узнал за последние три часа. Полочек не хватило. Встал, налил воды из графина, походил по комнате в носках и в итоге сделал то, что делаю всегда, когда думать больше нечем, — подошёл к окну.

Внизу был сад.

Женщина лет пятидесяти, в темном платке и в резиновых сапогах, стояла возле молодых яблонь и что-то втолковывала садовнику с граблями. Тот слушал, кивал и явно не соглашался. Она показывала рукой на землю у ствола, потом на ветки, потом опять на землю, и по тому, как она это делала, было понятно, что спорит она не по-хозяйски, а профессионально: человек знает, о чём говорит, и ему обидно, что его не слушают.

Судя по профилю это была грузинка. Нина? Жена Берии? Если она, то садовнику явно не стоило спорить с профессиональным агрономом.

Рядом на дорожке стояла красивая женщина с коляской. Совсем молодая, лет двадцати пяти, тонкая, темноволосая, прелестная той спокойной красотой, которая не требует ни помады, ни стрелок. Невестка? Вряд ли дочь.

Рядом с коляской возился ребёнок лет двух, в иностранном комбинезончике, и упорно тащил в рот прошлогодний лист.

Женщины о чём-то переговаривались. Садовник взял лопату, пошел вджобывать. Мальчик уронил лист и заревел. Молодая наклонилась, подняла, отряхнула, сказала два слова, и он тут же перестал.

Я стоял у окна и смотрел на всё это, и мне было, честно говоря, нехорошо.

Потому что там, внизу, был апрель, яблони с первыми зелеными листками, бабушка, невестка и судя по всему правнук Горького. А в двух комнатах отсюда сидел человек, который час назад буднично рассказывал мне, кого и как собирались взять, арестовать, что он украл у покойного Сталина и как они все друг друга тут грызли нон-стоп… И эти две картинки никак не удавалось совместить, а совмещать надо было, потому что они существовали одновременно, в одном месте, в один и тот же день.

Я вернулся к кровати и всё-таки задремал. А потом меня разбудили.

Кортеж вышел с дачи около пяти.

Три машины: передняя, задняя, наша в середине. Все чёрные, все одинаковые. Меня посадили с Берией на заднее сиденье. Он был свежий, выбритый, в пиджаке и при галстуке, и ничего от послеобеденного человека в рубашке навыпуск в нём не осталось. Собранный какой…

Шли быстро, посередине шоссе. Милиционеры на постах поднимали жезл заранее, встречные принимали вправо. Сорок минут — и мы уже катились по Ленинградскому, мимо тополей и стадиона, и свернули к длинному приземистому зданию, у входа в которое стояли два армейских «ЗИМа».

— Манеж, — сказал Берия. — Наши сегодня с армейцами играют.

— Футбол?

— Волейбол. Женщины.

— А вы за кого?

Он посмотрел на меня как на слабоумного.

— Конечно, за «Динамо», Кристофер. Я это общество создавал, я его хозяин.

Внутри пахло мастикой и немного потом. Свет шёл сверху, через фонари в крыше, и на площадке уже разминались — две шеренги девушек в майках и трусах, синие и красные, перебрасывали мяч через сетку в неровном ритме. Зал был полон: около сотни зрителей, тренеры, много военных в форме. «Наши» я так понимаю, в синем. Ладно, будем болеть за левую команду.

Ложа оказалась просто отгороженным сектором в середине трибуны, с деревянными креслами и без всякой роскоши. И там уже сидел человек.

Невысокий, плотный, с круглой стриженой головой и тяжёлым подбородком, в кителе без наград, положив руки на колени. Он повернулся, увидел Берию, и на секунду его лицо стало никаким. Т. е. вот буквально неподвижное, можно сказать окаменевшее.

— Георгий Константинович! — обрадовался Берия так натурально, что я почти поверил. — И ты тут.

— И я тут, — сказал Жуков, растягивая губы в резиновой улыбке.

Ничего себе история подкидывает знакомства! Один другого будет арестовывать через пару месяцев. Или уже не будет?

А сейчас они здоровались за руку и говорили про волейбол. Чья возьмет, у кого игроки лучше и в форме.

— Мистер Кристофер Миллер, — представил меня Берия. — Американский издатель. Газеты, журналы, телевидение. Приехал с делегацией. Кристофер, это маршал Жуков, первый заместитель министра обороны. Герой войны.

Рукопожатие было короткое и сильное.

— Издатель… — покачал головой Жуков, повернулся к Берии. — Какой молодой. Нужно переводчика позвать?

— Он говорит по-русски. Причем свободно.

— Надо же! Секреты, Лаврентий Павлович, не обсуждаем?

— В другой раз — развел руками Берия — Главная тайна, кто сегодня победит. Ваши или мои.

— Как вам тут у нас, Кристофер? — обратился ко мне Жуков уже улыбаясь по-настоящему, без этой «резины».

— Пока ничего не понял, товарищ маршал. Слишком много всего сразу.

— Это правильно, — одобрил Жуков. — Кто с ходу всё понял, тот врёт. Можно без маршала, просто Георгий Константинович.

— Тогда ко мне можно просто Кит, на ты. МГУ очень понравился. Главное здание — настоящий небоскреб, как в Нью-Йорке…

Внизу свистнул судья, девушки разошлись по местам.

— Георгий Константинович, — сказал я, — можно журналистский вопрос?

— Валяй.

— Президент Эйзенхауэр. Вы ведь его знали лично…

Берия рядом со мной перестал двигаться. Не то чтобы напрягся — просто перестал двигаться, и я это почувствовал боком.

Жуков секунду молчал.

— Знал, — сказал он. — В сорок пятом, в Берлине встречались несколько раз. И в Москве Дуйат был, на физкультурном параде со мной стоял. — Он смотрел на площадку, а не на меня. — Дельный военный. Штабист хороший.

— А как человек?

— А как человек — не мне судить. Мы с ним воевали по одну сторону, победили, вот и всё, что я могу сказать. — Он повернулся ко мне. — А ты к чему ведешь?

— Ни к чему, встречался я тут с ним недавно в Белом доме. Так ничего и не понял. Впрочем и поговорили мы с ним недолго, всего десять минут.

И Жуков и Берия посмотрели на меня с уважением. Лаврентий Павлович заулыбался, произнес:

— Вот видишь, Георгий Константинович, какие люди приехали. Он тебе про Эйзенхауэра, ты ему про Эйзенхауэра. Дипломатия!

— Он не дипломат, — ответил Жуков. — Дипломат бы про погоду спросил и полчаса говорил ни о чем.

Свисток. Подача.

— Так, — оживился Берия и подался вперёд, забыв про нас обоих. — Начали.

И дальше он стал совсем другим человеком. На адреналине и тестостероне.

— Вон, видишь, длинная, у сетки? Чудина. Александра. — Он показал подбородком на высокую сисястую динамовку с короткой стрижкой, и в голосе была неподдельная гордость. — Она у нас, дорогой, три вида спорта тянет. Волейбол, лёгкая атлетика, зимой в хоккей с мячом играет. Прошлым летом в Хельсинки две серебряных привезла и бронзу. А осенью тут, в Москве, первый в истории чемпионат мира среди женщин — выиграли. Вас там, американцев, вообще не было.

— Не было, — согласился я. — Мы в волейбол на пляже играем.

— На пляже, — фыркнул Берия. — Вот эта на твоём пляже вас всех вместе с трибуной вынесет.

Чудина как раз выпрыгнула и всадила мяч в площадку эйсом, и трибуна дружно захлопала. Жуков сморщился — армейцы начали сет плохо, растерялись от напора соперниц.

— А та, рыжеватая, во второй линии — продолжал облизываться Берия — тоже чемпионка мира. Пас у неё, — он поцеловал кончики пальцев, — как в аптеке. Точный, быстрый…

— А армейские?

— Они молодые еще. — Он покосился на мрачного Жукова. — Георгий Константинович их прикармливает.

— Не прикармливаю, а обеспечиваю, — сказал Жуков, не отрываясь от площадки. — Вон та, крайняя справа, из Свердловска, перетащил ее за собой. Большой талант! Я её сам отсмотрел на играх в прошлом году.

Ага, Сталин же сослал Жукова на Урал. Командовать округом. Крутой был, конечно, так завязал узлом самого маршала Победы. Таких больше не будет. Чем дальше, тем мельче.

— Ты её смотрел, а играть её мы научим — вставил шпильку Берия

— Посмотрим, не говори гоп.

Я сидел между ними, на деревянном кресле, в манеже, пахнущем мастикой, и смотрел, как двенадцать девушек в майках, покачавая бюстами, гоняют мяч через сетку.

Играли не так, как я привык. Никаких подач в прыжке, никакого блока в три руки. Подавали в основном снизу, обстоятельно. Розыгрыши тянулись долго, мяч ходил туда-сюда по восемь-десять раз, и от этого игра была не про удар и эйсы, а про терпение.

Судья свистнул. Один-ноль.

— Ай, молодцы! — заорал министр внутренних дел Советского Союза, вскочив с кресла и хлопая в ладоши над головой. Пенсне съехало ему на нос. — Вот так! Вот так их надо!

Жуков сидел рядом, играл желваками. Ему неприятно все это было. Нет, все-таки Берия сам себе могилу роет. Ну что стоило шепнуть тренеру слить матч? Ан нет, еще и подначивает маршала в процессе. Зачем⁇ Жуков может поднять всю кантемировскую дивизию разом и через два часа она будет возле Кремля.

Динамовки взяли третью партию, и трибуна встала. Аплодировали долго, кричали «ура», девушка качала капитана, потом немного тренера.

Жуков поднялся первым. Пожал Берии руку, сказал что-то короткое про то, что молодым полезно проигрывать, кивнул мне и пошёл к выходу, не оглядываясь. Спина у него была прямая, шаг короткий, и по этой спине читалось всё, что он думал о сегодняшнем вечере в целом, о Берии в частности.

— Обиделся, — сказал Лаврентий с удовольствием и надел пенсне. — Ну ничего. Пойдём, поздравим девочек.

— Куда?

— В раздевалку, куда.

Я решил, что ослышался.

Он уже в окружении охранник шёл вниз по деревянным ступеням, мимо трибуны, вдоль стены. Тут же к нам пристроились сзади адъютанты с плетёными корзинами, накрытыми белыми салфетками. Из-под салфеток торчали горлышки бутылок. Подготовились…

Тренер — сухой человек лет пятидесяти в спортивном костюме, со свистком на груди — успел перехватить нас у двери. Он был счастлив ровно секунду, пока не понял, куда идёт делегация.

— Лаврентий Павлович… там девочки переодеваются…

— Так мы и идём к девочкам, — добродушно сказал Берия и открыл дверь, пропуская меня вперед. Вот подстава!

Меня встретил густой, пьянящий аромат: смесь женского пота и духов. Словно какой-то неопытный девственник, я замер в дверях, не в силах ни сделать шаг назад, ни отвести взгляд.

В центре комнаты стояли волейболистки — высокие, статные, с идеально подтянутыми, скульптурными телами. Вся раздевалка была заполнена живым, пульсирующим контрастом между спортивной силой и ничем не скрытой женственностью.

Прямо передо мной стояла капитан команды. Она только что сняла бюстгальтер, и ее грудь — высокая, упругая, со слегка затвердевшими от прохладного воздуха сосками — тяжело вздымалась после матча. Капли пота стекали по ее бронзовой ложбинке, медленно ползли по кубикам пресса и терялись за тонкой резинкой черных трусиков, которые въелись в ее округлые, идеальные бедра.

Чуть дальше, у скамейки, спиной ко мне наклонилась связующая. Складка ее узкой талии переходила в сочные, налитые ягодицы, которые не были прикрыты ничем. Она была голой. Ее трешка мягко покачивалась в отражении зеркала на стене. Мы встретились глазами, испуг за долю секунды превратился в визг.

Следом раздался грохот упавших скамеек и хлопанье дверец шкафчиков, за которыми девушки пытались спрятаться. В меня полетела скомканная майка, потом кусок мыла. Я легко отбил все в сторону, прошел вперед, освобождая проход Берии. Кто-то был в майке, кто-то в одном полотенце, кто-то стоял спиной и лихорадочно натягивал через голову платье. Некоторые сбежали в душ.

— Красавицы мои! — войдя внутрь загремел Берия, раскинув руки. И никакого смущения в нём не было ни на грамм. — Умницы! Три к нулю! Три к нулю у армии, вы понимаете, что вы сделали?

И визг кончился.

Вот что меня добило — он кончился мгновенно. Девушки перестали закрываться, кто-то засмеялся, кто-то торопливо, но уже без паники, накинул халат. Это явно было не первый раз. Это был порядок вещей, к которому все привыкли, и удивлялся тут один я.

— Иди ко мне, Сашка — Берия подошел к Чудиной, обнял ее, расцеловал в обе щеки — Выпишем тебе премию, новая квартира за мной, как и обещал!

И вот капитан команды, ничуть не смущаясь голых грудей, на которые уставился Лаврентий Павлович, начинает многословно благодарить Берию.

Здоровые, налитые, крепкие девки, вымотанные тремя партиями, красные, мокрые, счастливые от победы, окружили своего благодетеля. Половина раздета полностью, еще четверть без топов. Во мне проснулся издатель. Вот бы эту фотографию на разворот Ловеласа! Это стало бы бомбой.

Покрасневшие адъютанты тем временем стелили салфетки прямо на скамейку. Из корзин появилось «Советское шампанское», бокалы, балык, лимоны, коробка шоколада «Красный Октябрь», и даже виноград. Откуда⁈

— И это ещё не всё! — объявил Берия.

Второй адъютант раскрыл плоский чемоданчик. Внутри рядами лежали красные коробочки с кисточкой на крышке — я эти упаковки уже видел в витрине на Горького и знал цену.

— Красная Москва, — сказал Берия. — Каждой. Держи. И ты держи. И ты.

Он раздавал их сам. Каждой в руки, и каждую при этом брал за плечи и целовал — в одну щёку, в другую в губы. Никто не отказался или особо засмущался! Девушки принимали, благодарили, краснели, смеялись. Одна, совсем молодая, с косой, уронила коробочку, и он поднял её сам, отряхнул и вручил ещё раз, с приговором про то, что руки должны держать не только мяч.

Хлопнула пробка, шампанское потекло в бокалы.

— За «Динамо»! — произнес тост Берия.

— За «Динамо»! — отозвались волейболистки

— За вас, красавицы. Вы страну прославили в Хельсинки, вы её в Москве прославили, а нам, старикам, только глядеть на вас и радоваться. Пейте!

Тренер стоял у стены и держал свой бокал двумя руками. Он не пил. Он смотрел в пол, и лицо у него было ровно такое, какое бывает у человека, который обязан улыбаться и знает, что дальше будет хуже.

Я стоял рядом с ним и понимал, что выгляжу так же.

— А теперь главное! — Берия хлопнул в ладоши. — Сегодня празднуем у меня. Стол накрыт, повар предупреждён, шашлык будет — такой шашлык, каких вы не ели. Автобус у входа стоит, ждёт. Переодевайтесь и поехали!

Наступила заминка.

Короткая, на секунду, но я её поймал — все они на эту секунду посмотрели не на него, а друг на друга, как бы спрашивая — да, нет… Видимо, уже знали, чем кончается подобная вечеринка.

— Лаврентий Павлович, — сказал тренер от стены, и голос у него был как у человека, читающего заявление. — У нас завтра тренировка в десять.

— Отменяется, — сказал Берия, не поворачиваясь. — Девушкам надо отдохнуть.

И вот тут капитанша, тряхнув грудями, покачала головой:

— Спасибо, Лаврентий Павлович. Я не поеду. У меня завтра сборы по лёгкой атлетике, в семь на вокзале.

Она сказала это не вызывающе. Просто сообщила факт, глядя ему в лицо, и продолжила запихивать кеды в сумку.

Секунды две ничего не происходило, министр переваривал информацию.

— Ай, жаль, — сказал Берия. — Ну, сборы — святое. Спортивный режим. Кто ещё на сборы или не может?

Еще несколько девушек отказались. Зато четверо согласились!

— Ну вот и хорошо, — сказал Лаврентий Павлович. — Две минуты вам, ждем.

Мы вышли в коридор. Он был в прекрасном настроении, взял меня под локоть, что-то говорил про то, что армейцы в этом году безнадёжны, и про то, что вторая партия была тяжёлая, и я кивал и не слышал ни слова.

Я думал только об одном. Как просить у этого человека, чтобы он взял под своё покровительство милую двадцатилетнюю студентку журфака с косой и в ситцевом платьице⁇ Это плохо кончится.

К автобусу — обычному служебному, с занавесочками — их вышло все-таки пятеро. Согласилась поехать еще одна девушка, русоволосая, с зелеными глазами, ямочками на щеках. Она весело улыбнулась мне, подмигнула.

Переодетые, с влажными волосами, в туфлях вместо кед, они смеялись и подталкивали друг друга в спину, поднимаясь по ступенькам, и последняя, та русоволосая, обернулась и помахала кому-то в дверях манежа. Я тоже обернулся, ну да, тренер. Лицо похоронное, смотрит вслед так, что на поминки пора.

Берия сел в машину, откинулся на спинку и вытянул ноги.

— Хороший день, — сказал он.

Автобус тронулся следом за нами, и я смотрел в заднее стекло на его тупую морду с занавесочками и думал: и что же теперь будет?

Кортеж шел по Ленинградскому обратно к центру. Автобус тащился следом, отставая на светофорах, и один раз я увидел в заднее стекло, как в его окне мелькнуло лицо и рука — кто-то из девушек махал нам рукой.

Берия был доволен собой до неприличия. Сидел, вытянув ноги, снял пенсне и жмурился на закат.

Ладно. Другого шанса не будет.

— Лаврентий Павлович. Можно кое-что сказать вам. И вам это не понравится.

Берия поднял кнопкой перегородку между водителем и салоном, кивнул:

— Говори.

— Стоит ли злить армейцев?

— Это ты про сегодня?

— Про сегодня. Три ноль — это спорт, ничего не поделаешь. А вот подначки при мне, при иностранце — это уже не спорт. Жуков злопамятный, ушел явно недовольный.

— Он маршал, а не барышня.

— Он маршал, у которого в сорок седьмом ваши люди перерыли квартиру и дачу. — Я смотрел прямо перед собой, краем глаза фиксируя реакцию Берии. Ему явно не нравился разговор. — Такое не забывается никогда. А сегодня вы ему при американце сказали: играть её мы научим…

Министр молчал секунд десять.

— Дальше говори.

— Вам кровь из носу нужно налаживать с Жуковым. Это фигура. Это единственный человек в стране, чьё имя работает само по себе, без должности. У Хрущёва должность, у Маленкова должность, у вас должность. А у него — сорок пятый год. Должность отнимают за час, а сорок пятый год не отнимешь.

— Я это знаю не хуже тебя. Подумаю.

— Тогда второе. Заканчивайте зарабатывать дешёвую популярность.

Вот тут он сел прямо.

— Это ты про амнистию?

— Про амнистию, про дело врачей, про приказ не бить арестованных. Всё правильно, всё по существу. Но вы это делаете один и подписываете один. И теперь по всей стране будут говорить не «партия выпустила», а «Берия выпустил». Вы сегодня утром сами мне это объясняли, помните? Про американского обывателя, который должен прочесть, кто кончил войну. — Я повернулся к нему. — Так вот, здешний обыватель читает то же самое в газетах. И члены Президиума читают.

— И что мне, обратно их посадить?

— Нет. Проводить через Президиум. Каждую бумагу. Пусть подписывают все, пусть Маленков зачитывает на радио, пусть Хрущёв докладывает на пленуме. Вы теряете славу и приобретаете соучастников. Это выгодный обмен, Лаврентий Павлович, — когда все в деле, никто не может первым бросить камень.

Он потёр переносицу.

— А ты неглупый, — сказал он без всякой теплоты. — Дальше.

— Дальше главное. Их нельзя сковырнуть разом.

— Почему?

— Потому что не за что. Плёнка ничего не доказывает, вы сами так сказали. Заговора ещё нет — есть пьяные разговоры. Он будет созревать месяц, два. Значит, брать всех сразу нельзя: возьмёте — и на следующий день вы против всего Президиума один, а армия и партия против вас.

— Так что делать? Сидеть и ждать?

— Подъедать снизу.

Берия посмотрел на меня.

— Как это?

— У вас есть материалы на мелкие фигуры. На секретарей обкомов, на замов, на людей, которые ходят к Хрущёву в приёмную и носят ему бумаги. — Я пожал плечами. — Начните с них. Не с членов Президиума, а с тех, на ком они стоят. Один снят за хозяйственные дела. Второй переведён в область за утрату доверия. Третий сам придёт к вам и расскажет, о чём говорят у Никиты Сергеевича, потому что у него семья и он хочет жить. Через месяц вокруг них будет пусто, вакуум и они этого даже не заметят, потому что каждый случай по отдельности выглядит как обычная кадровая работа. Я уверен, что у вас в сейфе есть папочки на многих высших чиновников. Но неработающие папочки — это проигрыш. Пора их раскрыть.

— Хм. — Он побарабанил пальцами по колену. — И третье у тебя есть?

— Есть. Вам нужна реформа собственного ведомства.

— Я его только что объединил.

— Вот и разъедините обратно. Выделите госбезопасность отдельно. Хозяйство слишком большое, вы физически не можете знать, кто в нём чем занят, а в нём сидят люди Игнатьева — вы сами мне это в первую ночь сказали. Их надо вычистить, и вычистить быстро. И создать несколько групп, которые не занимаются ничем, кроме заговорщиков. Прослушка, наружка, почта. Небольшие, человек по десять, замкнутые лично на вас, и чтобы одна группа не знала о существовании другой.

— И кто в них будет?

— А вот это, — пожал плечами я, — вопрос, на который я вам ответить не могу. Я не знаю ваших людей.

Берия отвернулся к окну. За стеклом плыл Белорусский вокзал, потом пошла улица Горького, и на тротуарах уже зажглись фонари.

— Всё это правильно, — сказал он наконец. — И всё это долго. А ключевое что?

— Ключевое — армия. Всё остальное вторично. Партия сама по себе вас не тронет, у неё нет ни одного солдата. Возьмут вас только руками военных. Значит, вопрос один: чьи это будут руки.

— И как ты предлагаешь их задобрить?

— Немедленно выпустить генералов по авиационному делу. Новикова, Шахурина, всех, кто там ещё. Главный маршал авиации сидит седьмой год ни за что, и вся авиация это знает. Выпустить, восстановить в звании, вернуть награды. Извиниться лично.

Берия отмахнулся.

— Не сработает.

— Почему?

— Потому что они знают, кто их разрабатывал, — сказал он ровно. — Кристофер, ты не понимаешь простой вещи. Новикова из тюрьмы выпущу я. И Новиков будет всю оставшуюся жизнь помнить не то, что я его выпустил, а то, что я мог его и не выпускать. Это разные вещи.

Я подумал.

— Всё равно выпускайте. Не ради Новикова, а ради тех тысяч, кто с ним служил.

— Ну, допустим.

— Дальше. Девятое мая. — Я загнул палец, поймал себя на этом жесте и убрал руку. — Через месяц. Восемь лет Победы. Сделайте настоящий парад. Не физкультурников, не колонны с портретами — военный парад с техникой, с фронтовиками, с трибуной. Пусть опять принимает Жуков на белом коне. И раздайте награды. Юбилейные медали, ордена, звания — всем, кого обошли после сорок пятого, а обошли многих.

— Это можно, — согласился Берия. — Это недорого.

— И третье. Скажите Жукову, что пьяницу Булганина надо менять. На него.

Берия хмыкнул.

— То есть министр обороны.

— Именно. Николай Александрович пьёт, как не в себя, вы это слышали сегодня своими ушами, и вся армия про это знает. Пообещайте Жукову министерство. Не намёком — прямо.

— Не поверит, — сказал Берия. — Даже слушать не станет.

— Почему?

— Потому что я ему обещаю. — Он повернулся ко мне, и в сумерках стёкла пенсне были пустые. — Пойми ты. Если я завтра позову Георгия и скажу: Георгий, будешь министром, — он выйдет из кабинета и первым делом подумает, чем я его покупаю и за что потом предъявлю счёт. И будет прав.

И тут до меня дошло по-настоящему.

Он сам себя топит. Не по глупости — глупым он не был ни секунды за весь сегодняшний день. Просто ему нечего им дать. Всё, что он предлагает, отравлено его же собственной подписью на чужих делах. Он может отпустить, простить, наградить, повысить — и каждый раз человек напротив будет слышать одно: значит, ты можешь и обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда наоборот.

— Что наоборот?

— Уберите его из страны.

Берия молчал.

— Не в ссылку, — быстро добавил я. — Он знает Эйзенхауэра лично, они вместе принимали капитуляцию, вместе стояли на параде здесь, в Москве. Отправьте его на переговоры по Корее.

— Военные переговоры ведут в Пханмунджоме.

— Пханмунджом — это про пленных и разграничительную линию, это техника, там сидят генералы средней руки. А я говорю о другом уровне. О политическом урегулировании. Гарантии, наблюдатели, кто и что подписывает. Такие переговоры ведут в Европе — Женева, Вена, где угодно, куда согласятся приехать американцы. И глава советской делегации — маршал Жуков. Пусть прозондирует еще заодно позиции по Берлину. На такое американцы купятся, Эйзенхауэр сто процентов прилетит.

— И сколько это продлится?

— Столько, сколько вам нужно. — Я развёл руками. — Лаврентий Павлович, переговоры такого рода можно тянуть год. Подкидывайте новые вводные. Статус пленных, которые не хотят возвращаться, — а их там тысячи, и это отдельный ад. Состав комиссий. И главное — китайцы. Поработайте с ними.

— Что китайцы?

— Китайцы будут упираться по каждому пункту. Им эта война обходится дешевле, чем СССР, и уступать они не станут, пока их не заставят. Значит, любая договорённость с американцами будет упираться в Пекин, а Пекин будет думать неделями. Ваша делегация просидит там до осени.

Берия наконец улыбнулся. Не как утром, — по-другому.

— Вот это, сильно — сказал он, — может сработать.

— И через Президиум пройдёт легко.

— Пройдёт как по маслу, — подтвердил он с растущим удовольствием. — Два героя войны, старые знакомые, вместе брали Берлин, теперь вместе кончают войну. Красиво. Никто не сможет возразить, потому что возражать — значит быть против мира. Даже Никита проголосует. — Он засмеялся. — Даже Никита будет выступать и говорить, какая это правильная кандидатура.

— И полгода Жукова не будет в Москве.

Берия снял пенсне, подышал на стёкла, протёр платком.

— Значит, так, — сказал он, и голос стал деловым. — Выпустить генералов. Парад и награды к девятому мая. Жукова — в делегацию, за границу, на переговоры.

— И через Президиум всё, что можно, завалить их бумагами — добавил я. — И реформа ведомства.

— Реформа — это моё дело, туда не лезь.

— Хорошо.

Он помолчал. Мы уже свернули с Горького, шли по узким улицам, и я узнал угол — Качалова, тот самый особняк.

— Кристофер. — Он смотрел на меня в упор. — Ты можешь передать насчет переговоров в Вашингтон? Не хочу пока МИД наш трогать. Все сразу к Хрущу побегут.

Вот это был вопрос на миллион, и, если честно, я его ждал с самого утра.

Потому что он спрашивал не о том, о чём спрашивал. Он хотел убедиться, есть ли у меня канал. Настоящий.

— Могу, — сказал я. — Завтра с утра заеду в посольство и всё сделаю.

Машина встала у ворот.

Особняк был темный, только над входом горела лампа и светились два окна на первом этаже. Охранник открыл створку, вторая машина въехала следом, и я услышал, как за спиной, у поворота, натужно переключился на первую передачу автобус.

Берия вышел, потянулся, поправил галстук.

Из-за угла дома уже спешил повар в белом, вытирая руки о фартук, и откуда-то тянуло углями и жареным мясом.

— Ну вот, — сказал Лаврентий Павлович, и всё деловое сошло с него, как не было. — А теперь, дорогой, будем отдыхать. Ты мой гость, тебе первый выбор.

— Выбор чего?

— Кого! — Берия кивнул на заруливающий автобус, плотоядно облизнулся.

Особняк изнутри был не домом, а дворцом. Это я понял на второй минуте. А еще это был музей! Прошлый раз я в нем был ночью, провели меня через черный ход… Но если войти с парадного!

— Пойдём, покажу свое хозяйство, — сказал Берия, отдав пальто миловидной горничной в белом переднике. — Кристофер, это все, само собой, не для печати!

Девушки сгрудились в передней, притихшие. Они с любопытством озирались по сторонам. После автобуса с запахом бензина, волейболистки попали в место, где потолки уходили вверх метра на пять, а на лестнице лежал ковёр толщиной в матрас, на стенах висели древние картины.

Первая комната была огромной столовой.

Овальный стол под белой скатертью, сервированный на двенадцать человек. Тяжелые стулья с высокими резными спинками, на буфете — фарфоровый сервиз с синими птицами.

— Мейсен, — сказал Берия небрежно. — Полный сервиз, восемьдесят четыре предмета, тысяча восемьсот тридцать шестого года. Раритет. Богдан привёз в сорок шестом. Из-под Дрездена, там в одном подвале целый склад стоял.

— Что за Богдан? — поинтересовался я

— Кабулов. Заместитель мой.

Официанты пошли по кругу с шампанским. Первый бокал девушки взяли скованно, обеими руками. Атмосфера подавляла.

Я взял нож.

На черенке был вензель. Чужой, готический, с короной. Габсбурги?

— Красиво, да? — рядом остановилась высокая, чуть сутулящаяся девушка, из тех, кто всю жизнь стесняется своего роста. Коротко стриженая под мальчика, широкоскулая, с большими руками и крупным бюстом. Везет мне на грудастых…

— Красиво. Тебя как зовут?

— Тамара. — Она посмотрела на нож в моих руках. — А буквы чьи?

— Не знаю. Я Кит.

— Странное имя.

— Это сокращенное от Кристофер. Американское имя.

Дальше был рабочий кабинет.

Тёмный, обшитый ореховыми панелями, с двумя кожаными креслами и лампой под зелёным абажуром. Тут я был в ту ночь и помнил камин. Берия провёл компанию через него быстро, не задерживаясь, и это было единственное помещение, про которое он ничего не рассказал.

Потом — бильярдная.

Стол под чехлом, кии в стойке, на стене оленьи рога и массивные напольные часы. Они как раз били — после боя механизм играл что-то короткое и весёлое.

— Это часы Готтлиб — бросил нам Берия — Стояли у Геринга. Знаете такого?

— Да — дружно ответили мы

— Сделали в Нюрнберге, — сказал Берия. — Восемнадцатый век. Их семь дней разбирали и упаковывали, а собирал потом наш мастер, из Кремля, три месяца. Разбить не разбили, а вот шестерёнку одну потеряли, пришлось точить.

Он говорил это с интонацией человека, который рассказывает, как трудно доставали кафель в ванную.

Возле стойки с киями меня перехватила невысокая пасующая, круглолицая, светловолосая, с ямочкой на подбородке и очень громким шёпотом.

— Товарищ Миллер!

— Просто Кит.

— Ой. — Она прыснула. — Меня Нюра зовут. Тамара сказала, что вы американец? Это правда?

— Правда.

— А у вас там дома такие есть? — Она повела рукой, показывая обстановку, я заглянул ей в декольте синего платья. Тут все было попроще, чем у Тамары. Двойка? Ну и ладно, зато ноги стройные, бедра и попка просто просят о любви…

— Такие — есть. У меня в Калифорнии дом побольше этого.

— У вас⁈

— У меня.

Нюра посмотрела на меня недоверчиво, потом на потолок, потом опять на меня и сказала, честно и без всякого умысла:

— Так вы, значит, буржуй?

— Он самый. Клейма ставить негде.

— Ой, — сказала Нюра, сильно покраснела. — Ну ладно.

Гостиная была следующей, и там висели ковры. Три штуки, тяжёлые, старые, и один вполстены — я в них не разбираюсь, но по тому, как Берия провёл рукой по ворсу, было ясно, что это древняя вещь. На коврах были прикреплены клинки.

Не коллекция — именно так, вразнобой, как вешают то, что подарили или привезли: ковер, потом два скрещённых лезвия прямо поверх ворса

— Вот, — сказал Берия, и было слышно, что эту экскурсию он проводит не первый раз. — Слева меч короля Фридриха Великого. Того самого.

Прямой парадный палаш в ножнах, обтянутых чёрной кожей, эфес золочёный, с прусским орлом на чашке. Никакой это был не меч, конечно. Мечи кончились за двести лет до Фридриха, и любой оружейник сказал бы, что это тяжелая шпага или палаш, но поправлять хозяина в его доме — дело последнее.

Я стоял перед ней дольше, чем следовало.

Потому что если это правда, то передо мной висела вещь, за которой в сорок пятом гонялись все сразу. Гитлер держал портрет Фридриха над столом в бункере и разговаривал с ним. Немцы вывезли из Потсдама даже гроб, чтобы не достался советским трофейщикам. А шпагу искали и не нашли.

И вот она — между ковром и портретом, в десяти метрах от столовой с шампанским и сервизом.

— Красивая вещица, — сказал Берия, довольный моим лицом. — Богдан привёз.

— А проверяли?

— Конечно, дорогой. А как иначе. Два искусствоведа написали свое мнение. Одного за это я из тюрьмы выпустил.

Это звучало даже покруче меча Фридриха.

Справа висела катана.

Тёмные ножны, оплётка на рукояти потёртая, шнур выцвел до серого.

— Это уже с востока, — пояснил хозяин. — Трофей сорок пятого года. Парадная катана генерала Ёсидзиро Умэдзу. Он подписывал с нами капитуляцию от Японии. Тоже древняя сабля, 14-го века. Делал известный оружейник Мурамаса, потом переходила из поколения в поколение в семье Умэдзу.

Я подошёл ближе, вытащил клинок из ножен.

Меч был настоящим, древним.

— А это моё, — сказал Берия совсем другим голосом.

Шашка висела отдельно, выше остальных мечей, и рядом с ней ничего не было.

Серебро, чернь, узкий изогнутый клинок, ножны потёрты в том месте, где касаются седла.

— Это мегрельская работа, отец носил. К ней еще идет кинжал-кама, он у меня в кабинете хранится. Тут вот, посмотри, — он тронул пальцем ножны, — видишь, вытерто? Это не от красоты. Это её носили.

Самая высокая из всех волейболисток, чернявая, с толстой косой, перекинутой на высокую грудь, подошла ближе, сказала.

— У деда такая была. Только без серебра.

— А дед откуда?

— С Терека.

Берия посмотрел на неё поверх пенсне и засмеялся от удовольствия.

— Казачка! То-то я думаю, чего ты мяч так бьёшь, наотмашь. Звать как? Что-то я не помню тебя.

— Людмила. Я новенькая в команде.

Казачка стрельнула глазками в Берию, похоже ранила его в самое сердце.

— Со мной сегодня будешь. Понравилась. Объяснили тебе подружки, что да как тут у нас все устроено?

— Да. Рассказывали про дачу вашу… Друзей…

Люда перебирала на груди косу — Только я стесняюсь!

— Э… Давай еще шампанского выпьем!

Берия позвонил в колокольчик, что стоял на столике, мигом появились официанты с новой порцией шипучки.

— Эй, подожди! — Лаврений Павлович вспомнил про меня, повернулся — Я тебе право выбора первому дал. Как гостю! Выбирай! Эй, девушки, красавицы, встаньте ка в ряд, покажите себя американцу. Это мой большой друг, его сегодня надо порадовать!

Все пять девушек, переглядываясь и хихикая, встали в ряд. Я пошёл слева направо, не торопясь.

Крайней стояла черноглазая Тамара. Та, стриженая под мальчика, широкоскулая, с большими руками и тяжёлой грудью, которую белая блузка держала из последних сил. На запястье у неё был свежий синяк от приёма мяча — фиолетовый, с желтизной по краю. Смотрела она спокойно, без кокетства. Сказали принимать мяч, буду принимать. Лечь в койку с американцем? И это можно.

Рядом — Нюра. Круглолицая, светловолосая, с ямочкой на подбородке, в том самом синем платье с декольте, куда я уже успел заглянуть. Единственная, кому происходящее не казалось непривычным. Она уже допила свое шампанское, глядела на меня с интересом. Поймала мой оценивающий взгляд и тут же покраснела до ушей. Сколько ей? Как и моим зайкам лет по двадцать.

Третьей была «казачка». Очень похожа на Ольгу, коса, фактура… Только чернявая, с густыми бровями и полными алыми губами. Да, хороша! Вот ее бы я попробовал. В постели должна быть огонь. Особенно если вдарит еще пару бокалов шампанского, раскрепостится. Но не хотелось переходить дорогу Берии — тот уже положил на нее глаз.

— Ну⁈ — крикнул он мне через комнату. — Кристофер, не томи девушек!

Четвертая была мне незнакома. Совсем не спортивная, мягкая, белокожая, с покатыми плечами и небольшой грудью. Пшеничные волосы уложены в валик, губы накрашены слишком ярко. Из плюсов — большие голубые глаза, которые внимательно меня изучали. Охотница! Ее имя я даже не спросил, прошел к зеленоглазой.

…Вот и осталось лишь снять усталость

И этот вечер мне душу лечит… — пропел я про себя

О-о о-о, зеленоглазое такси

О-о о-о, притормози, притормози

О-о о-о, и отвези меня туда

О-о о-о, где будут рады мне всегда, всегда…

— Как звать? — поинтересовался я у волейболистки. Высокая, с меня ростом, правильными чертами лица, тонкими губами, высокой грудью. Светлые волосы, стоит свободно, одна нога чуть вперёд, вес на другую, бокал на весу покачивает. Она не позировала и не пряталась. Она смотрела на меня с интересом человека, которому любопытно, что я сделаю.

— Валентина!

— Валя, значит…

Валя, Валечка, давай

Вставай на табуретку

Тебя будем поздравлять

И дарить конфетки!

И откуда у меня это вылезло⁈ Да еще вслух…

Девушки засмеялись, Берия тоже.

Ах, эти ямочки на щеках Вали! Ее улыбка и определила все. Я взял девушку за руку, вышел вперед.

— Конфеток у меня с собой нет, но что-нибудь придумаю

Девушки опять захихикали, Берия распахнул руки, взял за талии сразу двух — «казачку» и Тамару:

— Идем дальше. Главного то вы еще и не видели!

Следующая комната оказалась музыкальной. Тут был танцевальный паркет, зеркало во всю стену. В углу стоял черный рояль. Длинный, с золочёными буквами над клавиатурой. Крышка была поднята. На нём стоял бронзовый подсвечник и лежали ноты.

— Вот, — сказал Берия, и в голосе появилось то, чего не было ни в столовой, ни в бильярдной. — Это, дорогие мои, инструмент из рейхсканцелярии. Понимаете, откуда?

Девушки не понимали.

— Из зала приемов, — сказал Берия. — Оттуда. Гитлер на нём, конечно, не играл, куда ему, но купили рояль по его личному заказу. «Стэйнвей и Сыновья». Стоит семь тысяч британских фунтов!

Кто-то ахнул. Нюра прижала ладони к щекам.

Я подошёл ближе и посмотрел на фирменную надпись. Не буду говорить, что там было написано, потому что это не имеет никакого значения. Значение имело то, что сейчас его рассказ — правда, полуправда или полная выдумка — уже вошёл в семь голов и останется там навсегда. Девочки будут рассказывать это подругам в общаге: мы видели рояль самого Гитлера. Хорошо, что не его череп или челюсть с зубами…

— А ещё вот что, — сказал Берия и открыл футляр на столике у стены.

Внутри, в синем бархате, лежала скрипка. Тёмная, с рыжиной, потёртая возле подбородка.

— Итальянская. Семнадцатый век. Мне сказали — Страдивари. Не знаю, я в этом ничего не понимаю, но стоит очень дорого!

Тут я не удержался.

— Лаврентий Павлович. Если это правда Страдивари, на нём играть надо. Они портятся, когда молчат.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Кто тебе сказал?

— Слышал от специалистов. Дерево живёт, пока звучит. Там же еще и особый лак. Он не должен рассыхаться в футляре.

— Хм. — Он закрыл футляр. — Ладно. Найдём человека.

Официанты снова пошли с подносами. Шампанское лилось рекой, Нюра села за Стэйнвей, одним пальцем наиграла «Катюшу».

Последнюю комнату Берия открыл сам, специальным длинным ключом со множеством бороздок.

Она была небольшой и без окон. Одна лампа под потолком, кресло, столик. И на дальней стене, под тканью, что-то большое.

— А теперь смотрите, — сказал он.

Он снял ткань.

Я не искусствовед. Но эту вещь знает каждый.

Босая женщина, идущая по облакам с ребёнком на руках. Раздвинутый занавес. Старик слева, женщина справа. И внизу, у самого края, два ангелочка, подперевшие подбородки, — те самые, с открыток, с коробок конфет, с обложек, с двадцати миллионов сувениров, которые ещё будут напечатаны.

Только это была не открытка. Это был холст два с лишним метра высотой, и краска на нём лежала четыреста тридцать лет.

— Это же… — начала Тамара и не договорила.

— Сикстинская Мадонна Рафаэля, — с гордостью сказал Берия. — Никто еще не видел ее отреставрированной, вы первые!

— Ой, — тихо сказала Валя.

Она подошла ближе всех и остановилась в шаге от холста, сцепив руки.

— Какая красота!

Девушки столпились возле картины, я разглядывал ее из-за их плеч. Гениальное творение Рафаэля. Которое совсем скоро отдадут неблагодарным немцам. Вместе с еще кучей трофейных сокровищ.

— Посмотрели и хватит! — Берия накинул обратно покрывало, махнул нам рукой в сторону выхода — Идем в бассейн. У меня тут в подвале целый банный клуб.

Я чуть не застонал вслух. Опять «римские термы»⁈ Только вместо Занука и Хьюза — Лаврентий Павлович.

— Мы прошлый раз были у товарища Берии на даче, — тихо сказала Валя мне на ухо, когда мы пристроились в конец колонны — Там такого не было. Там просто большой дом. Без бассейна и картин.

Я не сразу переварил услышанное.

— Прошлый раз?

— Два месяца назад.

— На Рублёвском шоссе?

Перед глазами встал сад, яблони, женщина в платке, спорящая с садовником, молодая с коляской и ребёнок с прошлогодним листом.

Валя обернулась и посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Нет, — сказала она. — Другая. В Сокольниках.

Ага, понятно. У Берии две дачи. Одна для семьи, другая… не для семьи. Живет даже не на два дома, а на три! Кучеряво.

— Вы правильно сделали, — сказала Валя.

— Что именно?

— Что Люду не выбрали. Ей квартира нужна.

Я остановился.

— В Москве?

— Ага, только переехала. Она из-за квартиры и решилась. Ей в Динамо дали комнату в коммуналке, но она хочет перевезти в столицу семью, ей отдельная нужна.

— А ты?

— А я любопытная, — призналась Валя — Интересно было посмотреть на всесильного министра.

— Посмотрела?

— Ага.

Лестница была узкая, ступеньки крутые, и она придерживалась рукой за стену.

— Вы про прошлый раз спросить хотите, — сказала она вниз, оборачиваясь. — По лицу видно.

— Хочу. Можешь «ты» мне говорить.

— Ну спрашивай.

— Что там было?

Она подумала.

— Ужин был, — сказала Валя. — Стол накрытый, там осетрина была целиком, на блюде, с головой. Какие-то трюфели. Я первый раз попробовала их, необычные. Вино вкусное. Патефон. Танцевали. Он танцует, между прочим хорошо. Неожиданно хорошо для такого… — она поискала слово, — телосложения.

— А потом?

— А потом было то, что ты думаешь. — Она пожала плечами. — Не всё сразу и не со всеми. До меня вообще ход не дошел. Он не зверь, если ты про это. Девочки сказали, он ласковый. С шутками. Подарки всегда дарит, не жадный.

Мы спустились ещё на пролёт. Я молчал.

— У нас Соня стояла перед глазами, — продолжала Валя. — Она в прошлом году к нему ездила, а теперь у нее квартира на Соколе и в Румынию с командой два раза летала, кучу импортных вещей привезла.

— Это называется прейскурант.

— Ага, — кивнула Валя без всякой обиды. — Только его никто вслух не читает. Просто всем известно, сколько что стоит.

Собственно, ничего нового под Луной. В Голливуде актрисы предлагают себя за роли и шанс стать звездой, а здесь за квартиры и возможность поехать в Румынию. Торговля мохнатым золотом как она есть. Тысяча лет так было и тысяча лет так будет. Всей женской эмансипации пятьдесят лет не наберется. Да этого тысяча лет за редким исключением типа Жанны д’Арк, да Екатерины Великой все происходило просто и понятно. Семья сговорилась с другим родом и отдала дочку замуж. Обычно еще и за какого-нибудь не сильно молодого мужика. Вдовца, например. Любовь, морковь? О чем вы⁇ Калым плати побольше и еще можешь среди дочек выбрать по вкусу, благо их много…

Внизу пахло хлоркой, разогретым деревом и мятой.

Бассейн был метров десять в длину, выложен голубой плиткой, вода лежала неподвижно, как стекло. По одну сторону — дверь в парную, обшитая светлым деревом, рядом лежанки, вёдра, шайки. По другую — накрытый стол: мясо, зелень, фрукты, батарея бутылок. Плюс полотенца стопкой, толстые, белые.

Гулко. Каждое слово отдавалось от плитки дважды.

Берия был уже хорош. Раскраснелся, шутил с девушками. Он снял пиджак ещё в музыкальной, галстук распустил на лестнице, и сейчас стоял посреди этого кафельного зала потный, счастливый, и обводил всех рукой.

— Ку-у-паться!

И начал раздеваться.

Быстро, деловито, без всякой рисовки — как раздеваются в бане мужики, которые ходят туда каждую субботу. Рубашка на пол, брюки на скамейку, дальше всё остальное. Через двадцать секунд министр внутренних дел Советского Союза стоял на бортике абсолютно голый, белый, грузный, с висящим животом.

— Ну! Чего ждем?

И прыгнул подобрав колени, прыгнул бомбочкой — волна выплеснулась на плитку метра на два.

Девушки застеснялись, замерли. Пришлось их подбодрить.

— Ну чего стоим?

Я с наслаждением распустил галстук, подмигнул волейболисткам.

Берия вынырнул, отфыркиваясь, вытер ладонью воду с лица, крикнул из бассейна:

— Вода теплая, двадцать восемь, идите сюда! Кто замерзнет, того я согрею.

И тогда Люда первая поставила сумочку на скамейку.

Потянулась к застёжке на боку, расстегнула, шагнула из платья. Потом через голову сняла белую комбинашку. В свете ламп открылось ее молодое, наливное тело. У нее была пышная грудь третьего размера с крупными, темными сосками, слегка набухшими от прохладного помещения. Бедра девушки были широкими, округлыми, мягко переходящими в точеные икры. Пах украшала густая курчавая копна темных волос, спускающаяся треугольником к внутренней стороне бедрам. Она застыла у бортика, не решаясь сделать шаг в воду, под пристальным взглядом Берии. Тот даже забыл, как плескаться.

Следом юбку сбросила Нюра. Ее тело было совершенно иным — более приземистым, но все-равно с подтянутыми, спортивными формами. Грудь у нее небольшая, но идеальной стоячей формы — сочная «двойка» с персиковыми ореолами. Узкая талия плавно переходила в крутые, упругие бедра. Ее пах закрывал пышный, тоже густой треугольник светло-русых волос, веером расходившийся к животу.

Люда коротко взглянула на министра, который уже подплыл ближе, глубоко вдохнула и рыбкой прыгнула в воду. Раздался громкий всплеск, и ее стройное тело ушло под бирюзовую гладь. Следом нырнула Нюра.

Две другие девушки замешкались, рассматривая, что происходит в бассейне. На их лицах я видел немой вопрос — может мне и не придется?

Берия не стал тратить время на прелюдии: поймал вынырнувшую Люду, рывком развернул ее к бортику и слегка приподняв за бедра, мощным, резким движением вошел в нее на всю длину.

— А-а-ах! — вскрикнула Люда, закинув голову назад. Звук ее крика звонким эхом отразился от сводов бассейна.

Берия двигался ритмично, с хищным рыком, крепко держа ее за упругие бедра и вбиваясь в нее снова и снова. Людмила, сначала сжавшаяся от неожиданности, уже через несколько секунд стонала во весь голос, полностью отдаваясь его порыву. Она положила локти на бортик, закрыла глаза и обеими руками сжала свои пышные, ходившие ходуном груди.

Тем временем Тамара и безымянная блондинка тоже прыгнули в бассейн, я даже не успел их разглядеть — так был впечатлен напором Берии.

Все три вынырнувшие девушки были красными как раки, по уши сидели в воде, выставив наружу лишь мокрые плечи. Изнемогая от смущения и тайного возбуждения, они, не отрываясь, тоже завороженно смотрели на то, как Берия с рыком трахает Люду прямо на краю бассейна, заполняя помещение громкими плесками, стонами и тяжелым дыханием.

И вот тут я подумал, что у Занука в Беверли-Хиллз, среди тог и терм, было проще. Там все понимали, зачем пришли, и там всё было понарошку. Эти римские патриции, пьяные актриски…

Я снял пиджак и бросил его на скамейку.

Мы с Валей раздевались молча.

Волейболистка сняла туфли, поставила их под скамейку носками к стене — аккуратно, как ставят в раздевалке перед игрой. Потом расстегнула платье и повесила его на спинку, расправив плечи ткани ладонью.

И дальше всё остальное, трусики, бюстгальтер, не торопясь и без всякого спектакля.

Я снял рубашку и понял, что не могу оторвать взгляд.

Она была высокая. Метр восемьдесят, наверное, совсем чуть-чуть ниже меня — и сложена как античная богиня. Плечи широкие, ключицы выступают. Спина рабочая: под кожей ходили длинные мышцы вдоль позвоночника, и когда она наклонилась снять чулки, я задохнулся от вида попки. Орех! Талия узкая, а бёдра сильные, с крепкими мышцами — так бывает у тех, кто десять лет подряд прыгает у сетки.

Колени были в ссадинах. Свежая, сегодняшняя, с коркой — на левом. На правом бедре синяк размером с ладонь, желтеющий по краям. На ступнях мозоли. И все-равно это было прекрасно!

Я раздумал нырять в бассейн, сел в кресло рядом со скамейкой, поманил девушку к себе.

Она выпрямилась, откинула волосы и принялась разглядывать меня с тем же интересом, что и я ее.

— А ты тоже спортсмен, — сказала она. Не спросила.

— Занимаюсь.

— Чем? На борца не похож. — Она обошла меня по дуге, как обходят на площадке чужого нападающего.

— Карате.

— Это что?

— Японское. Как бокс, только бьют ещё и ногами.

Валя подумала, присела возле моих коленей, потрогала вставший член.

— Какой большой… Первый раз такой вижу.

Я погладил ее по щеке, взял за руку.

— Иди ко мне. Обещаю, не пожалеешь!

После бурного секса, где Валя оказалась сверху и кончила почти мгновенно, мы просто сидели возле бортика бассейна, смотрели на робота под именем Лаврентий Павлович, который, доведя до изнеможения Люду, пристроился уже к Нюре. И болтали. Тихонько, почти шепотом.

— Кит. А та картина….

— Мадонна?

— Да. Она откуда у него?

Я погладил девушку по бедру, подмигнул все еще красной Тамаре. Она сидела на противоположном бортике, болтала ногами в воде.

— Из Германии, — сказал я. — Из Дрездена. Немцы её сами спрятали в шахте, когда их стали бомбить. Там сыро было, могла погибнуть. Наши нашли и вывезли.

— Ну да, — сказала Валя. — Это он рассказал. Я не про то.

— А про что?

— Я про то, что такие вещи в музее должны висеть. — Она смотрела на воду. — Я в Эрмитаже была, нас возили после игры в Ленинграде. Там залы, стены, служители сидят на стульях. И люди ходят. Много людей, целый день. Из Пскова, из Калинина приезжали, я слышала.

— И?

— А она у него дома, — сказала Валя. — Как так?

Я помолчал.

Ответить честно я не мог. Честный ответ был: потому что может, и всё.

— Формально объяснение есть, — сказал я. — Её же не просто нашли, её достали из сырой шахты. Такие вещи потом годами реставрируют. Холст растягивают заново, укрепляют красочный слой, снимают старый лак. Это долго, годы. И пока с ней работают, показывать нельзя — в зале свет, люди, перепады температуры. Небось официально она сейчас числится в запаснике, на реставрации, и никаких залов ей пока не положено.

Валя посмотрела на меня зелёными глазами.

— То есть он её просто взял.

— Мог и взял.

— Ага, — покивала Валя, глядя, как Берия шлепает по попке Нюру. — Вот так и надо жить. Бери, что хочешь

— Нет, не получится.

— Почему?

— Плохо кончается.

Дальше все было по стандартному банному ритуалу.

Парная — обычная русская, с полками в два яруса, с шайками, с квасом на камни. Берия хлестал себя веником и требовал, чтобы хлестали его. Девушки визжали от шлепков и жара, потом с криками лезли под холодный душ и нырком в бассейн. Никаких специальных бочек с холодной водой, купелей не было в помине, но они и не требовались.

Потом ели. За тем самым столом у стены, в халатах и полотенцах, красные, распаренные, без всякого церемониала. Мясо, зелень, чача, вино, смех. Люда сидела рядом с Берией и уже не стеснялась. Ела прямо руками, как и он. Нюра рассказывала, как в прошлом году в Тбилиси их кормили устроители турнира так, что на игру еле вышли, и Берия хохотал, разбавлял стол анекдотами. Тамадой он оказался отличным, тосты сыпались один за другим. Причем про каждого он мог сходу сказать что-то особенное, а не просто стандартную здравницу.

Было хорошо, по-настоящему хорошо.

Часов около девяти сверху спустился охранник. Пожилой, седой, в черном костюме. Словно гробовщик. Он подошёл к Берии сзади и что-то сказал на ухо, коротко, слов на десять.

И все, Лаврентий Павлович, радушный кавказец, исчез.

То есть физически он остался на месте, в халате, с виноградиной в пальцах. Но человек, который полминуты назад хохотал над званным тбилисским обедом, куда-то делся. Он поставил бокал, отложил виноград и хлопнул в ладоши — два раза, резко.

— Так, дамы. Наверху есть комнаты, вас проводят. Отдыхайте. Завтра вас развезут по домам. Сегодня уже поздно.

Девушки молча встали и пошли одеваться.

Молча, без вопросов, без единого «а что случилось», «хорошо же сидим…» — так собираются по свистку тренера, когда перерыв кончился. Полминуты — и на скамейках только мокрые полотенца. «Вбрасывание, подача…». Охранник ждал у лестницы, придерживая дверь.

Валя шла последней. У самой двери обернулась, нашла меня глазами и подмигнула. Так, со значением. Мол, если ночью надумаешь, заглядывай…

Хлопнула дверь. Стало слышно, как капает где-то в парной.

— А ты сиди, — сказал мне Берия, не оборачиваясь. Он кого-то ждал и ждать пришлось недолго.

Первым пришел огромный мужик, натуральный «медведь». Лохматый, с покатыми плечами борца и с животом поверх ремня, широкое лицо, мясистые губы, маленькие быстрые глаза под тяжёлыми веками. В штатском, но без галстука.

Он уже протянул руку для пожатия и уже открыл рот сказать что-то весёлое.

И увидел меня.

Секунду он соображал. Потом лицо у него стало такое, будто ему в бане показали змею.

— Лаврентий, — сказал он громко. — Так это же тот американец, который с цэрэушниками вась-вась! Мне его фотографию показывали!

— С какими цэрэушниками? — Берия повернулся к вошедшему.

— С теми самыми. — «медведь» пожал руку Лаврентию Павловичу, опустился на стул. — Приехали в делегации, двое журналистов. Один по бумагам какая-то служба новостей, второй «Нью-Йорк Таймс». Шустрят по городу, дважды отрывались от наружки. Как и этот вот, Кристофер Миллер, с ними — Он ткнул стаканом в мою сторону.

Он смотрел на меня и ждал, что я задёргаюсь.

Я потянулся к бутылке, налил себе вина. Отпил. Мингрельское, то самое, чёрное.

— Я сюда не просто так приехал — пожал плечами, закусил сыром сулугуни — сразу раскрыл все карты Лаврентию Павловичу. А вы…

— Кобулов — произнес «медведь», без спросу наливая себе вино

— Это мой заместитель в МВД — Берия съел виноградину, сплюнул косточки в кулак.

Кобулов перевёл вопросительный взгляд на хозяина. Мол, «что тут черт возьми, происходит⁈».

— Это эмиссар, — сказал Берия. — От Даллесов. Обоих.

Заместитель крякнул, начал накладывать себе в тарелку шашлык. Стул под ним отчётливо скрипнул.

— Ага, — сказал он. — Хорошо. Я тогда послушаю пока.

Но разговора не случилось. Почти сразу за Кобуловым, в баню спустились ещё двое.

Первый — пожилой, лет пятидесяти пяти, интеллигентного вида, в костюме и при галстуке, с расчёсанными на пробор редеющими волосами. Он единственный из всех, кто оглядел наши посиделки с некоторым неодобрением: мокрый пол, полотенца, стол с грязными тарелками, голые пятки хозяина. Такое лицо бывает у человека, который сам такого не одобряет, но пришёл, потому что вызвали.

Второй — совершенно другой породы. Лет за сорок, сухой, среднего роста, ничем не примечательный, с обычным лицом, какое через минуту не вспомнишь. Двигался мягко. И, спускаясь по лестнице, успел осмотреть всё помещение целиком — двери, стол, меня — за то время, пока ставил ногу на последнюю ступеньку. Я сразу все понял. Это боевик. Придется схлестнуться — не факт, что вывезу.

— Всеволод Николаевич Меркулов, — представил Берия первого. — Министр госконтроля. Раньше занимал моё место. Пишет пьесы, между прочим, их даже ставят!

Меркулов поморщился. Эта ремарка была явно не по делу.

— Павел Анатольевич Судоплатов. Начальник Девятого отдела. Чем занимается — не спрашивай, всё равно не скажет. А я и сам деталей не знаю.

Берия фальшиво засмеялся. Все то он знал!

Вот это номер… Кто же не знает Судоплатова?!? Руководил операцией по ликвидации Троцкого, лично грохнул одного из главных украинских националистов Коновальца. А сколько немцев он и его люди покрошили…

— Не скажу, — согласился Судоплатов и сел так, чтобы видеть лестницу.

— А это Кристофер Миллер. Американский издатель, у него восемнадцать газет и телевидение. Приехал с делегацией. — Берия налил себе чачи. — Я так понимаю, все его издательское дело — это прикрытие. Работает на Даллесов. Прислан ко мне лично.

Меркулов очень медленно повернул голову.

— Лаврентий Павлович…

— Сядь, Всеволод. Ешь. Все вопросы потом.

И знаете, что было самое поразительное?

Они сели и стали есть.

Все трое. Молча, без единого вопроса. Меркулов положил себе зелени и куриного шашлыка, налил вина на два пальца. Судоплатов взял хачапури и салат, жевал, не поднимая глаз. Кобулов уже вовсе рубил шашлык так, что челюсть хрустела.

Дисциплина. Сказано сесть — сели. Сказано, что за столом американский шпион, — значит, так надо, и не наше дело спрашивать, вот мы зеленушки покушаем с бараниной.

Я сидел в халате с чужого плеча, пил вино и думал, что вот сейчас, в этом подвале собралась вся команда Берии. Может и есть кто еще в активе, но уже «пехота».

И я знал про каждого из них то, чего не знали они сами.

Через два месяца, когда возьмут Берию, их всех тоже пустят под нож. Кобулова возьмут через два дня после Лаврентия. Меркулова расстреляют вслед за боссом. И только вот этот, сухой и незаметный, Судоплатов — единственный выкрутится. Изобразит помешательство, отсидит пятнадцать лет и умрёт стариком, пережив тут всех. Да еще даст интервью журналистам, расскажет, как жили при Сталине.

Берия дожевал, вытер руки полотенцем и отодвинул тарелку.

— Ну ладно, — сказал он. — Теперь слушайте.

И заговорил.

— Тут у Никиты на даче был обед. Помянули Хозяина. Из гостей — Николай Александрович и Анастас.

Меркулов поставил бокал, наклонился правым ухом. Да он глуховатый!

— Разговор был такой. Что амнистию Берия делает сам и всю славу берёт себе. Что Берия под собой держит милицию, госбезопасность, погранвойска и бомбу и что такого в стране не было ни разу. Что вопросы госбезопасности надо решать коллегиально, в Президиуме. — Он выдержал паузу. — Слово «коллегиально» на плёнке звучит четыре раза. Я считал.

— На какой плёнке? — тихо спросил Меркулов.

— Не перебивай.

Он налил себе чачи, но не выпил.

— Потом Булганин пожаловался, что я его на коллегии отчитал как мальчишку. Все это, конечно, пьяные разговоры, пока….

Кобулов перестал жевать.

— Пока Николай не спросил про бумаги Хозяина. — Берия смотрел в стакан, опять не выпил. — Никита ему объяснил, что я в ту ночь вошёл первым и вышел с папкой. Что все видели и все промолчали. И что теперь я один знаю, что там про кого написано. Про него, про Георгия, про ленинградское дело, про украинские расстрельные списки — кто подписывал, кто визировал, кто ходатайствовал.

Кобулов без чокания махнул стакан, занюхал зеленью. Мощный мужик.

Удивительно! Но никто ничего не спросил. Правда, или нет про бумаги Сталина…

Тишина. Только вода капала в парной.

— Потом заговорил Анастас, — сказал Берия. — За весь вечер один раз, три слова: мол там был ещё один список. Кем нас менять. Завещание Хозяина.

И пошёл курить.

Берия наконец выпил. Поставил стакан на стол, покрутил его туда-сюда.

— А в конце, между прочим, между разговором про дачу и про ремонт, Никита говорит: до лета надо с ним определяться. То есть со мной. И Николай отвечает: согласен. Я, говорит, поговорю с генералами. А Никита ему: только по одному, не торопись. И тот: не дурак, понимаю, список сначала с тобой согласую.

Берия поднял голову.

— Вы поняли, блядь, что это значит? Список генералов! Они его уже составляют. Пока мы тут с вами хинкали едим и в бассейне плещемся, эти два мудака сидят и решают, кто из маршалов меня будет брать. И третий рядом сидит, курит и молчит, а он, между прочим, самый умный из всех троих. Тридцать лет молчит и всех пережил.

Кобулов сказал что-то по-грузински, коротко. Явно тоже мат.

— Вот именно, — сказал Берия по-русски. — Вот именно, Богдан.

Меркулов сидел прямой, как палка.

— Лаврентий Павлович. Откуда запись? Решили же на Президиуме не слушать.

— Объект стоит на балансе, — ответил Берия, пожав плечами. — Оборудован при Хозяине, с обслуживания его никто не снимал. Серго включил и он продолжил писать всех, кто кого слышит. Меня бы писал точно так же, если бы я туда пришёл обедать. Я кстати, там у Хруща два раза был. Вкусно кормят.

— Откуда сведения насчет заговора? — прямо спросил Судоплатов. Не в бровь, а в глаз — Серго же не просто так туда поехал…

Берия молчал секунды три.

Потом кивнул в мою сторону.

— Вот его благодарите, — сказал он. — Точнее — не его, а тех, кто его прислал. Они первые узнали и мне сообщили. Про Никиту, весь расклад…

Тут Берия впервые обозлился — А вы сидите, ушами хлопаете! Дождетесь…

И вот тут все трое посмотрели на меня одновременно.

Кобулов — с недоверием пополам с обидой.

Меркулов — с гневом.

А Судоплатов — с интересом.

Спокойным, ровным, профессиональным интересом. Как смотрят на нужный прибор.

— Что нам теперь делать? — Павел Анатольевич задал первым самый правильный вопрос.

Меркулов кивнул в мою сторону.

— При нём?

— При нём, — сказал Берия. — Он и так всё знает. Он мне это принёс, а не я ему. И не вы мне!

Меркулов пожевал губами и промолчал. Судя по лицу, он с этим не согласился ни на грамм, но спорить не стал.

Первым, разумеется, влез Кобулов.

— А что тут думать, Лаврентий? — Он отодвинул тарелку. — Взять их. Всех троих, ночью, тихо. Нужные люди есть, все сделаем шито-крыто.

— За что взять?

— Найдём за что. — Кобулов пожал плечами. — Ты меня знаешь, я найду. Завтра подпишут нужные признания. Английские шпионы. Хочешь японские…

Берия смотрел на него молча, и молчание это тянулось секунд пять.

— Дурак ты, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что ты сейчас предложил? Взять членов Президиума. По какому обвинению? Что они у себя дома, за столом, разговаривали? Так это не преступление, это, извини, называется вечер пятницы. У нас в стране 188 миллионов человек за столом что-нибудь говорят про власть.

— Так и мы их не за разговоры…

— А за что? Ты им шпионаж пришьёшь? Хрущёву? — Берия хлопнул ладонью по столу. — Богдан. Меня сожрут в тот же день. Не за то, что я их взял, а за то, что взял без решения Президиума. Понимаешь разницу? Сегодня я беру Хрущёва, завтра каждый из них просыпается и думает: а я следующий? Даже Молотов и Маленков, которые мне должны. И к вечеру они меня и разорвут на британский флаг.

Кобулов насупился, налил себе ещё.

— Всеволод. Ты что скажешь?

Меркулов промокнул губы салфеткой. Он единственный за этим столом сидел одетый, при галстуке, и от этого выглядел как ревизор среди артели.

— Надо разрабатывать дальше, собирать материал. А как соберется, брать, а на Президиум выносить доказательства. Пленки, письма, что у них там еще будет…

Все посмотрели на Судоплатов, тот на меня. Вздохнул, пожал плечами.

— Неудачно поели грибочков.

Вот теперь всех проняло. Вроде и опытные люди, прошли огонь и воду, чуть сами с мингрельским делом под пресс не угодили, а до конца не верили. А вот Судоплатов сказал всего три слова и сразу как в прорубь окунули.

— Сделаем чисто, машина на мосту перевернулась, в воду упала. Или еще что-нибудь.

— Кристофер, иди наверх — Берия внимательно на меня посмотрел, ткнул пальцем в потолок — Там свободные спальни, выбирай любую. Или можешь к девушкам постучаться.

Кобулов с Меркуловым заулыбались, Судоплатов остался невозмутимым.

Понятно. Послушать каких отравленных конфеток съест Хрущев не получится. Не хотят они иметь свидетеля в таком деле.

— Спокойной ночи — попрощался я, вытер рот салфеткой, встал.

Меркулов посмотрел на меня с нескрываемым облегчением. Судоплатов не посмотрел вообще. Последнее, что я услышал с лестницы, был голос Кобулова — «не доверяю я ему…». Специально в спину сказал, гад такой.

Провожал меня все тот же пожилой охранник, он же указал спальню, которую выбрала Валя. «Зеленоглазая такая? Вот сюда пожалуйста!».

Дверь оказалась незапертой, и на кровати, поджав ноги, сидела Валентина. В халате, с распущенными волосами, и явно не ложилась, ждала.

Я повернул ключ в замке, и это было единственное безусловно правильное решение за весь вечер. Нас никто теперь не побеспокоит.

— На тебе лица нет! — сказала Валя, помогая мне раздеться. Я улегся в кровать, закинул руки за голову

— Сложный день

— Он у всех сложный. Почему нас так внезапно услали наверх?

— Жена Берии приехала

— Дурак! — Валя шлепнула меня по плечу

— Тебе лучше не знать, секретные вопросы.

— Ясно. Ты мне понравился. Помочь тебе расслабиться?

Девушка села рядом, начала меня ласкать. Целовала плечи, грудь, спускаясь все ниже.

Мой член наливался все больше, немного пульсируя. Она повернулась ко мне шикарной попкой, произнесла, оглянувшись:

— Я еще этого никогда не делала… Но слышала от Сони как надо.

— Это от той с квартирой?

— Ага

— Тогда я спокоен.

Сначала Валя облизала головку, потом начала водить язычком по возбужденному стволу. Ее губы были мягкими, ласковыми. Похоже она и сама получала удовольствие от процесса.

Потом она начала двигаться быстрее и ритмичней. Держала ритм. Останавливаясь на секунды перевести дыхание, при этом ласково посасывая головку, и после возвращалась к фрикциям. Это было блаженство. Сам того не желая, я внезапно забрался на самый верх блаженства и бурно кончил прямо Вале в рот. Это было неожиданно для нее, она даже поперхнулась.

Ночь оказалась длинной.

Стеснительность у Валентины кончилась как только я вошел в спальню, а любопытство, наоборот, только разошлось — ей всё было интересно, всё в новинку.

Спортивная выносливость, я вам скажу, вещь недооценённая. Я смог еще два раза! Последний был выматывающий, но если девушка просит не останавливаться, то что ты будешь делать⁇

Наконец, Валя кончила, тут же заснула. И я следом.

И снилась мне Китти. Беременная, с большим животом. Смотрела на меня осуждающе, поглаживала себя возле пупка. И в глазах у нее было одно осуждение и ничего больше.

Проснулся я, как обычно, раньше всех. Разбитым, с чувством вины. Кобелирую тут по Союзу, а дома дела ждут…

Шесть с чем-то утра, в доме тихо, за окном серое апрельское небо. Валя спала, подложив руки под щеку. Как мило… Я оделся, спустился по мраморной лестнице мимо спящей горничной на стуле и вышел через боковую дверь во внутренний двор.

Он был хорош: угловой, отгороженный от Малой Никитской оградой и сторожкой, с садом, с гравийными дорожками, с чёрным ходом, которым меня в первый раз и провели. Пахло мокрой землёй и почками. Весна идет, весне дорога! Место идеальное.

Я разулся, встал на дорожке и начал разминаться.

Из окошка сторожки на меня уставился охранник — здоровенный, в костюме, с кружкой в руке. Наблюдал он с тем выражением, с каким смотрят на человека, который посреди двора вдруг начал разговаривать с деревом.

А я пошёл по катам.

Сначала медленно, разогревая: стойки, блоки, удары. Потом быстрее. Дыхание стало ровное, и минут через десять я забыл про сон, и про плёнку, и про грибочки… Махи, развороты, удары в прыжке.

Краем глаза я заметил, как в окне второго этажа появилось заспанное лицо. Пенсне отсутствовало, и без него хозяин дома выглядел лет на десять старше. Отекший какой-то весь, невыспавшийся.

Через минуту Берия вышел на крыльцо. В халате, в шлёпанцах, тоже с кружкой.

Я не остановился. Доделал кату до конца, потом сел на дорожку на шпагат, растянулся, посидел с минуту, дыша, и только тогда подошёл к крыльцу.

Берия был в состоянии искреннего изумления — редкое зрелище.

Засыпал меня вопросами. Что это такое? Кто из японцев учил? Сколько стоили уроки…

Он расспрашивал минут пять, с той же жадностью, с какой вчера расспрашивал про телевизоры и рассрочку. Особенного его заинтересовало тамэсивари — разбивание твёрдых предметов незащищёнными частями тела. Пришлось пообещать показать, как ломается доска ребром ладони. А пока доски не было, продемонстрировал основные стойки и удары. Прямые, боковые, с разворота… И даже в прыжке. Это было не сложно, я был размятый, на пике формы.

А потом Берия допил кружку, поставил её на перила и позвал охранника из сторожки.

Тот вышел — крупный, на голову выше меня, шире в плечах, с приплюснутым переломанным носом и тем особым спокойствием на лице, которое бывает у людей, много раз получавших по голове и переставших этого бояться.

— Андрей, ты же у нас боксер? В «Динамо» вроде занимался?

— Занимался, товарищ министр. Первый тяжелый вес, призер Москвы за позапрошлый год.

— Ну вот — Берия мне подмигнул — Сейчас и проверим это твое карате. Давай, устройте пробный бой на пару минут. По моему сигналу.

Андрей воспринял приказ как само собой разумеющейся: снял пиджак, наплечную кобуру с пистолетом, аккуратно уложил всё на ступеньку, закатал рукава. Спросил только, как драться, по каким правилам.

— В пах не бьем, в глаза не тыкаем — распорядился Лаврентий Павлович — Остальное все можно.

И, посмотрев на меня, добавил:

— Победишь его — проси что хочешь. Всё, что в моих силах. Я тебе и так должен, а будет вдвойне.

Я оценивал противника, пока он закатывал рукава.

Тяжелее меня килограммов на двадцать, руки длинные, кулаки набитые. Когда Андрей встал в стойку и сделал пару замахов, я понял, что тут ловить нечего. Ноги, движения, все было грамотное, правильное. Если он достанет меня хоть раз на средней или ближней дистанции — всё закончится, и закончится быстро. Ему нужно одно попадание, мне — полдюжины.

Значит, никакой средней. Только длинная.

В окнах второго этажа появились девушки. Трое, в халатиках, растрепанные. В правом стояла испуганная Валя. Рядом с Нюрой я увидел Судоплатова — одетый, при галстуке, будто и не ложился, — и лицо у него было впервые за всё знакомство удивлённое.

Мы сошлись.

Андрей пошёл вперёд сразу, как ходят боксёры, — сокращая, отрезая, загоняя к ограде. Я ушёл влево и достал его лоу-киком по бедру. Он даже не понял, что случилось: удар по ноге в его картине мира не был ударом.

Второй лоу. Третий. Мае-гери в живот на подходе — чтобы не дать сократить дистанцию и тормознуть.

Он полез, я отступил по кругу. Он полез снова — я снова отработал по ногам, хорошо попал по опорной, Андрей аж рыкнул от боли. Так и кружили. Я резко сокращал дистанцию, бил двойками, отскакивал, на его походы вперед выдавал с ног. Андрей начал прихрамывать и злиться, а злой боксёр перестаёт быть боксёром: пошли размашистые, пошло раскрытие, пошла попытка достать меня одним попадаем.

Я пропустил один вскользь, по плечу, понял, что если достанет в голову, «кино закончится». Надо обострять.

Тогда я сделал единственное, чего он от меня уже не ждал, — крутанувшись, вошел на ближнюю. С подлым ударом локтем с разворота. Такого он не ждал. И в боксе такого приёма нет, этому не учат. Попал я хорошо, в челюсть. В ее нижнюю часть, там где подбородок.

Андрей сразу сел на гравий. Потом лёг.

Из дома высыпали ещё двое охранников, вопросительно посмотрели на шефа. Берия зачмокал от удовольствия, велел поднять Андрея, отнести умыться и кого-то поставить на его пост.

— Ах, хорош! Такого боксера уложил… Молодец!

Я поднял глаза к окнам.

Судоплатова уже не было. А девушки махали руками, все разом, и Валя прижимала ладони ко рту, забыв, что халат распахнулся и она показывает всему двору сиськи.

Волновалась! Приятно.

— С вас должок, Лаврентий Павлович, — сказал я и подмигнул министру. Тот развел руками:

— Мое слово булат!

Пока я мылся, дом опустел.

Горничная, что забрала мокрое полотенце, сообщила, что девушек развезли — автобус ушёл в начале восьмого. Я поднялся в нашу комнату: кровать заправлена, окно открыто, чтобы проветрилось. На столе записка. Номер телефона общаги, приписка «Позвони!». Сохраним. Я убрал записку в карман, пошел вниз.

Команды Берии тоже не было. Ни машин во дворе, ни голосов. Пепельницы вымыты, стол в столовой накрыт заново — на двоих. Чего тут только не было… Горячий лаваш под полотенцем, овечий сыр, зелень пучками, мацони в глиняной миске, крутые яйца, зелёный лук, редиска, ткемали, свежее масло. И яичница с помидорами и зеленью, которую принесли прямо на сковороде

Завтракали вдвоем и первое что сделал Берия — полез лавашом собрать желтки. Красавчик…

— Есть надо немедленно, пока шипит — причмокнул Лаврентий Павлович. Какой гедонист…

Кофе он не любил, пил чай, крепкий, из стакана в подстаканнике, и клал в него малиновое варенье прямо ложкой.

Аппетит у человека, который явно лег за полночь и судя по виду спал плохо, был отменный.

Я подождал, пока он доест яичницу, и спросил, что в итоге решили?

Берия дожевал, вытер руки, поднял на меня глаза поверх пенсне и сказал, что погода сегодня хорошая, обещали до двенадцати градусов.

Я попробовал ещё раз, зайдя с другой стороны:

— Нужно мне еще что-то знать, перед тем, как я поеду в посольство?

— Нет.

Потом начал рассказывать, что мацони надо есть с солью, а не так, как я это делаю. Рассказал и про другие блюда кавказской кухни.

Больше я не пытался лезть. Не хочет рассказывать, не надо.

Наконец он отодвинул стакан с чаем:

— Езжай сейчас в посольство. Посылай свои телеграммы — про Корею, про делегацию. Всё, как договорились вчера.

— В Вашингтоне час ночи

— Ничего… Пока зашифруют-расшифруют, наступит утро, глядишь к нашему вечеру что уже и ответят.

— Что мне делать, когда придет ответ?

Берия написал на салфетке номер, придвинул мне по скатерти.

— Это телефон моей приёмной на Лубянке. Скажешь секретарю, кто ты. Если ответ будет до конца дня — звони сразу, в любое время, хоть в 12 ночи, я допоздна работа…

— А если не будет?

— Тогда завтра все-равно увидимся — сказал Берия, зевнул — Идем, машина уже ждет.

Он проводил меня до крыльца — в халате, с недопитым стаканом в руке, ничуть не заботясь тем, как это выглядит. На прощание хлопнул по плечу, довольно крепко:

— А локтем ты его хорошо…. Я до сих пор вспоминаю. Необычный прием, первый раз видел такое.

Во дворе, у нижней ступеньки, стояла чёрная «Победа».

Те же двое. Белёсый с квадратной челюстью придержал заднюю дверь, второй, молчаливый, сидел за рулём и смотрел прямо перед собой.

Я сел. Дверь захлопнулась мягко.

Гравий хрустнул, машина развернулась по двору, мимо клумбы, где утром махал ногами, мимо сторожки, в которой сидел уже другой охранник — не Андрей, — и вырулила в открывшиеся ворота, во Вспольный переулок.

За оградой была обычная Москва. Дворники, лужи, очередь у булочной, женщина с бидоном.

Никто из них понятия не имел, что происходит за зелёным забором, мимо которого они ходят каждый день.

Морпех на входе кивнул и подвинул журнал регистраций посещений. Я опять вписал как цель Мартина, расписался и пошёл наверх.

Только вот Манхоффа еще не было. Рано.

Зато у окна в коридоре стоял и курил Ллойд Гаррет — в сером костюме, с папкой под мышкой.

— Доброе утро, мистер Миллер.

— Доброе. Вы разве не в аэропорту?

— Делегация уехала час назад. — Он посмотрел на часы. — Мэлони и Кронкайт передавали привет. Тэлбот не передавал.

— А вы?

— А я остаюсь, — тяжело вздохнул Гаррет. — Для связи с вами. Так что прошу ко мне, мне тут временно выделили кабинет.

— А ваш напарник?

— Этого вам знать не надо.

— Понял.

Мы прошли в соседнюю комнату, обставленную очень скромно. Пустой книжный шкаф, стол, пара стульев, телефон.

— Рассказывайте. Где вы были, что видели? — Гаррет докурил папиросу, поискал где ее затушить. Пепельницы не было. Тогда црушник просто выкинул бычок в форточку.

— Вот происходят пожары — неодобрительно произнес я

— Так что с Берией? — проигнорировал мое неодобрение Гаррет

— Был сегодня у него. Сначала на даче, потом в гостях в особняке. Ужинали.

— В том самом? На Никитском?

— Да

Гаррет помолчал.

— Рассказывайте.

Я рассказал. Не всё — про плёнку, про папку Сталина и про то, чем закончился разговор в бане, я не сказал ни слова. Но главное выложил: Лаврентий Павлович хочет мира в Корее, обмен пленными — двадцатые числа апреля. По Германии он готов разговаривать, но пока только прощупывает. И предложение: советская делегация на политические переговоры, Женева или Вена, во главе предварительно — маршал Жуков.

— Жуков, — повторил Гаррет — Это серьезно!

— Он лично знает президента. Они вместе принимали капитуляцию.

— Я в курсе, кто с кем принимал капитуляцию. — Он покачал головой. — Мистер Миллер, это не полетит. По трём причинам.

— Слушаю.

— Первая. Жуков в Вене — это не переговоры, это подарок. Он там будет фотографироваться с нашими генералами, и полмира прочтёт это как то, что мы с русскими на равных.

— А мы не на равных?

— Мы не хотим, чтобы это было в газетах. — Он поднял палец. — Вторая. От чьего имени говорит Берия? Он не глава правительства и не министр иностранных дел. У него нет полномочий. Любая договорённость с ним — договорённость с человеком, а не с правительством.

— А третья?

— Третья самая простая, — сказал Гаррет. — Мы не знаем, сколько он проживёт. Его очень многие ненавидят в этой стране.

— Именно поэтому и надо торопиться. Окно возможностей может закрыться.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Передам, — сказал он наконец. — Слово в слово, ничего не убирая. Но иллюзий не стройте, я давно изучаю СССР, тут прямые дороги не работают. Ладно, я к шифровальщикам.

Гаррет выпустил меня из кабинета, запер его. Ушел.

А я отправился к Манхоффу. Должен же он уже появится на работе?

Мартин уже сидел у себя, в рубашке с закатанными рукавами, посреди распотрошённой диппочты. Пахло типографской краской.

— О, — сказал он. — Живой. А мне сказали, тебя вчера увезли люди Берии.

— Увезли и привезли.

— Твои газеты. — Он свалил пачку на угол стола. — Разбирай.

К удивлению, сверху почки лежал комикс. С запиской от Эстер, что в холдинг входит отдельное издательство для подростков и детей, которое из своего небольшого размера «потерялось» при аудите. Сейчас до него дошли руки. Надо принять какое-то решение, «пожалуйста, посмотри их сигнальный экземпляр нового комикса». Дальше шло название издательства, кто выпускает и сколько все это приносит. Деньги были маленькие, авторов комиксов я, разумеется, не знал. Может потом они станут культовыми людьми в отрасли, но явно не сейчас. Я удивился всей этой теме, но отложил его на потом. Сейчас важны были только ежедневные газеты и общенациональные журналы. Именно они задают повестку.

Нужный анонс про похороны стоял на третьей полосе «Экзаминера» — крупно, с врезкой: цветные кадры из Москвы, эксклюзив, какого не было ни у кого. Скоро в газетах холдинга и на HTV! Ни одного снимка с гробом пока не опубликовано, только обещание и общие планы. Правильно, так и надо. Поманили!

— Видел? — спросил Мартин.

— Видел.

— И как думаешь, тут это как воспримут?

— Смотря как подадим.

— То есть?

— Мартин, у них тут два варианта. — Я отложил газету. — Либо американцы издеваются над умершим вождем либо американцы сняли всенародное горе и показали своей стране, что русские тоже люди. Одни и те же кадры. Разница в подписи.

— И какая будет подпись?

— Вторая.

Он хмыкнул.

— Ты хоть понимаешь, что тебе никто не поверит? Ни там, ни здесь.

— Поверят через месяц, когда тиражи и перепечатки посчитают. Мне надо послать телеграммы.

Мартин дал посольский бланк, я начал его заполнять.

Первая — Мардж.

ГОТОВЬТЕСЬ К ОТКРЫТИЮ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА HTV В МОСКВЕ ТЧК ВЕДУ ПЕРЕГОВОРЫ НА ВЫСОКОМ УРОВНЕ ТЧК БУДЕТ ПЕРВЫЙ КОРПУНКТ ЗАПАДНОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ В СССР ТЧК ПОДБЕРИТЕ ЛЮДЕЙ ЗАРАНЕЕ ТЧК НУЖЕН ОПЕРАТОР И РЕДАКТОР С РУССКИМ ЯЗЫКОМ. ТЧК. АВТОРИТЕТНЫЙ ТЧК МИЛЛЕР

Вторая — Эстер.

ХОДЯТ СЛУХИ О НАЧАЛЕ МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ ПО КОРЕЕ НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ ТЧК СОБРАТЬ МНЕНИЯ ЭКСПЕРТОВ ПОЛИТОЛОГОВ ОТСТАВНЫХ ДИПЛОМАТОВ ТЧК КТО ЧТО ПОЛУЧИТ ЧЕМ ЭТО МОЖЕТ КОНЧИТЬСЯ ТЧК СТАВИТЬ В БЛИЖАЙШИЕ НОМЕРА ВСЕХ ИЗДАНИЙ ТЧК ДАТЬ В ЭФИР ТЧК МИЛЛЕР

Пора было выполнять просьбу товарища в пенсне. «Это я кончил войну» — ага. Что ж, вес мы вам накачаем. Но получится ли выжить в июне? Вот в чем вопрос….

Протянул бланки Мартину.

Он прочёл. Потом прочёл ещё раз.

— Кит.

— Что?

— Ты соображаешь, что делаешь? — Он снял очки. — Первая — это заявка на то, чего никто никогда не разрешал. Вторая ещё лучше: ты запускаешь по всей Америке разговор о переговорах, которых нет. Никто ничего не согласовывал. Ни одна нота никуда не ушла.

— Слухи же. Так и написано.

— Так это и есть самое опасное! — Он развёл руками. — Госдеп прочтёт это утром за кофе и захочет знать, откуда у Миллера слухи о переговорах, о которых не знает Госдеп.

— Пусть захотят. Им сообщат уже сегодня. Прямо в Белом доме.

Я был уверен, что ЦРУ работает в связке с Госдепом у и них налажен обмен информации.

— Ты очень рискуешь.

— Знаю.

— Ладно, я зашифрую и пошлю. Но имей в виду…

— Да, да, я уже все понял. Сильно рискую. Как насчет сегодня вечером взять девчонок и сходить в Коктейль-Холл?

Манхофф схватился за голову:

— Ты серьезно⁈

— Ага. Жду тебя в 9 на Горького внутри.

Он покачал головой и пошёл к шифровальщикам..

А я остался сидеть, смотреть на пачку своих газет и думать, что Мартин прав ровно наполовину.

Риск есть. Из Вашингтона может прилететь за то, что я бегу впереди паровоза. Но 4-я власть в Штатах — реальная власть. У СМИ много возможностей повлиять на ситуацию. Через пару дней в двадцати газетах и в вечернем эфире HTV пойдут разговоры о том, что Корея кончается. Обыватель начнёт спрашивать, читатель начнёт писать в редакцию, конгрессмены начнут отвечать на письма. И когда в двадцатых числах апреля через линию действительно понесут носилки с пленными — все вспомнят, что читали об этом в Херст Корп!.

Даллесы и Айк окажутся между двух огней. С одной стороны — их собственная разведка с моим донесением. С другой — страна, которая уже привыкла к мысли, что война заканчивается.

Одну бумажку можно положить под сукно. Общественное мнение под сукно не кладут. Ведь впереди выборы в Конгресс…

Так что давайте, господа. Соглашайтесь на Вену.

Ольгу я встретил перед входом Националя. Она стояла возле театральной тумбы, читала афиши.

Тот же плащ. Косынка скомкана в руке. Коса заплетена наспех. И лица нет — то есть буквально: белое, не накрашенная. Голубые глаза грустные.

Увидев меня, она бросилась навстречу. Плащ распахнулся, под ним оказалось простое голубенькое платье с рюшечками.

— Привет. Ты давно ждёшь?

— С девяти.

Сейчас уже десять…

— Что случилось?

— По мне назначили персональное дело.

Она сказала это ровно, как зачитывают объявление с доски. И тут же добавила: бюро в понедельник, в повестке «о поведении студентки третьего курса Снегирёвой О. П.», формулировку видела сама, потому что вывесили в коридоре.

Я молчал, потому что сказать было нечего.

Вчера я обещал ей, что всё улажу. Потом была машина, хинкали, плёнка, волейбол, баня, Валя и драка с боксёром. И так и не рискнул назвать Берии ее фамилию. Теперь придется.

— Я всё решу.

— Ты уже говорил.

— Оля! Я! Решу!

Она посмотрела на меня и промолчала.

— Ты завтракала?

— Что?

— Сегодня ела?

Она задумалась, будто вопрос был трудный.

— Нет.

— Пошли — я потянул ее в Националь, швейцар мигом открыл дверь.

Метрдотель возник рядом стоило нам сделать пару шагов по ресторану. Это точно знаменитый советский сервис? Он провел нас к столу у окна, с видом на Кремль, отодвинул стул, взмахнул салфеткой. Тут же появился официант с тарелкой и вторым прибором. Ольгу это привело в ужас, она попыталась сесть сама и была вежливо, но неумолимо усажена.

Я заказал всё подряд: яичницу, тосты, кашу, кофе, пирожные…

Ела она послушно и молча. Первую половину — механически. Потом порозовели щёки, и на безе она даже сказала, что такого не пробовала.

Но тягостное выражение лица все-равно оставалось.

— Так, — сказал я и полез в портфель. — Хватит. Сейчас я тебя развеселю.

— Чем?

Я выложил на скатерть комикс.

Тонкий, в глянцевой обложке, кричащей всеми цветами сразу. Человек в синем трико со звездой на груди, в шлеме с крылышками, с круглым щитом.

Ольга уставилась на обложку.

— Что это?

— Комикс. Рисованная история с картинками и пузырями, в которых слова. У нас их читают мальчишки. Запоем. Пришёл утром с диппочтой, вместе с газетами.

— И это твоё?

— Издательство «Атлас» входит в мой холдинг. — Я подвинул журнал к ней. — Вот этот, в трико, — Капитан Америка. Во время войны он бил Гитлера. Каждый месяц. Иногда дважды.

Она осторожно тронула обложку пальцем.

— А сейчас?

— А сейчас Гитлера нет, а героя надо чем-то занять. — Я встал и подал ей руку. — Пойдём ко мне в номер, мне переодеться надо, по дороге расскажу.

Читать начали в вестибюле, на ходу.

Точнее, читал я, а Ольга шла рядом, заглядывая через локоть, и держалась за мой рукав, чтобы не врезаться в пальмы.

— Значит, так. Теперь он бьёт коммунистов.

— Кого?

— Вас.

Она подняла голову.

— Меня?

— Тебя лично пока нет. Пока обобщённо.

Сюжет, если верить первым страницам, был такой.

Капитан Америка тайно высаживается в Сибири. Зимой. В своём трико, потому что переодеваться герою нельзя — читатель не узнает.

— Он же замёрзнет!

— Оля, этот вопрос авторы не рассматривали.

Мы вошли в лифт, я нажал кнопку, кабина дёрнулась и поползла вверх. И дальше читали уже там, под гудение мотора.

В Сибири, объяснил я, советский генерал по фамилии Чехов строит гигантский бомбовый реактор для создания супероружия против Соединённых Штатов.

— Чехов?

— Ага.

— А что такое бомбовый реактор?

— Без понятия. Но американские подростки, что все это читают, такие вопросы не задают.

— Давай дальше! — в Ольге проснулась журналистка — Мне уже интересно

— Капитан проникает на базу через — тут я процитировал дословно, потому что пересказать это своими словами невозможно, — подземное окно!

Ольга переспросила. Я повторил и показал картинку.

На картинке действительно было окно. В земле.

Она молча смотрела на него, пока лифт не распахнул двери.

Дочитывали комикс мы уже в номере:

— Генерала на базе нет, куда-то отлучился. Реактор охраняет рота сибирских полковников.

— Кого?

— Полковников. Целая рота.

— Рота полковников?

— Сибирских, — уточнил я. — Сосредоточься! Это важно.

— Но кем тогда они командуют?

— Судя по картинке, друг другом.

Я помог Оле с плащом, усадил за стол, рядом с собой. Перелистнул комикс.

— Короче, капитан их всех побеждает — на развороте полковники разлетаются веером, у одного с головы слетает папаха, — а дальше начинается лучшее. Он не взрывает реактор!

— А что?

— Переделывает. В водочный.

— Ты шутишь! Не может быть такого… Дай мне номер.

Шевеля губами прочитала реплику капитана Америка.

— Из секретной советской базы — продолжал потешаться я — Начинает бить фонтан водки. Прямо в сибирское небо. Кстати, посмотри! Нарисовано, между прочим, старательно: брызги, блики, всё как надо… Скажу выписать премию художнику.

— Он, наверное, с ума сошел, когда знакомился со сценарием

— Обычно там автор он же художник. Экономия!

— Смотри! Водку пьют не только коммунисты, но и медведи!

— Капитан же в Сибири. Понимать надо….

Ольга опять не поверила глазам. Перечитала.

— После чего — подошел я к финалу — вся Сибирь затевает массовую драку. Все со всеми: солдаты с полковниками, полковники с медведями, медведи между собой. А Капитан Америка под шумок улетает домой.

— Он умеет летать⁈

— Оля! Это последнее, что меня в этой истории смущает.

Ольга пролистнула обратно к водочному фонтану.

А потом начала смеяться.

Сначала тихо. Потом всерьёз. Потом уже согнувшись, держась одной рукой за спинку стула. Ожила… Вот что делает простой американский комикс с советскими девушками. Я невзначай положил руку ей на колено, провел руку вверх по чулку.

— Кит, ты сейчас серьезно⁈

— Более чем — покивал я, расстегивая на девушке замок пояска на платье.

Сначала Оля слегка посопротивлялась. Так сказать, проявила комсомольскую принципиальность. Раз, другой оттолкнула мои руки, потом произнесла сакраментальное «давай не сейчас». Но я усилил напор, поцеловал шею, потом ушко. Поплыла! Снимаю платье, стаскиваю бюстгальтер вниз. И вот я добрался до ее бюста. Белая кожа почти обжигает мне пальцы своей нежностью — ее грудь так мягка и чувствительна. Я касаюсь ореола соска, он шершав и приятен на ощупь.

— Кит… давай не сегодня

— Почему?

Нет ответа.

Целую сам сосок. Потом другой. Оля выдает первый «ах». Новая попытка оттолкнуть меня. Совсем слабая. Которая только подает сигнал «усилить напор». Я оставляю соски в покое и иду вниз, к заветному месту между ног. Походу раздевая девушку. И это непростая задача. Крючки, пуговицы…

Черные завитки в паху вблизи ещё волнительнее, чем ранее. Я чуть касаюсь их, перебираю, наслаждаюсь их упругой мягкостью. Они так интимны в этом месте! Медленно веду пальцами по треугольнику вниз, к складочкам. И это работает… Оля совсем сдается, позволяет перенести ее и разложить на кровати.

Чуть касаюсь правой складочки — она удивительно нежная и совсем мягкая. Бросаю быстрый взгляд. Оля плывет на волнах наслаждения. Глаза закрыты, губа прикушена…

Двумя пальцами я отвожу розовую складочку, начинаю ласкать клитор. И почти тут же Снегирёва содрогается, сжимая ноги. Оргазм? Не похоже….

— Кит, что ты делаешь⁈ Ой, да, да, тут, пожалуйста, не останавливайся…

Понятно, продолжим.

Потом, после секса, еще раз рассматривали комикс. Оля все не верила, что в США такое печатают.

— Молодежь читает — пожимал плечами я — Чего ты от них хочешь? Советская пресса изображает капиталиста все Дядей Сэмом

— А разве они не такие? Жирные, заплывшие…

— Нет! Акулы капитализма. Поджарые, энергичные…

Я убрал комикс обратно в портфель, а вместо него достал журнал Ловеласа.

Тот самый декабрьский номер с Монро. Умри, лучше не будет.

— Кто это?

Снигирева выхватила номер из моих рук.

— Звезда Голливуда. Мэрилин Монро.

— Ой… Какой стыд!

Раскрасневшаяся Оля рассматривала фотографии на красном бархате.

Звезда на белом фоне, полулёжа, вполоборота, одна нога согнута. Из одежды — простыня, и то условно. Свет мягкий, сбоку, ни одной резкой тени, и лицо не вызывающее, а скорее сонное, будто её только что разбудили и она сама не поняла, где камера.

— В Америке такое нормально?!?

— Пока нет. Пришлось посудиться.

Ольга помолчала.

— У нас другая страна, — сказала она.

— Знаю.

Я встал, достал из чемодана «Лейку», проверил плёнку.

Оля открыв рот посмотрела на аппарат, потом на меня.

— Ты серьезно?!?

— Хочу тебя снять.

— Как её?!? Монро⁇

— Не как её. Как тебя. — Я подвинул стул к окну, где свет был лучше. — Оля, женская красота неподвластна цензуре и морали. Есть в Риме такая часовня. Сикстинская капелла. Там на алтарной стене великий художник Микеланджело написал «Страшный суд» — самая большая картина в мире на тот момент, триста фигур. Восемь лет работы.

— Я знаю. У нас были репродукции на истории искусств.

— Ты видела не то, что он написал.

Ольга подняла брови.

— Он написал их голыми. Всех. И праведников, и грешников, и святых, мужчин и женщин. Потому что на Страшный суд, по его мысли, человек является таким, каким его сделал бог, а не таким, каким его одел портной. И как только фреску открыли, начался ад.

Первым, рассказал я, возмутился папский церемониймейстер, некий Бьяджо да Чезена. Заявил, что такое место годится для бани и таверны, но не для папской капеллы.

— И что сделал Микеланджело?

— Написал его в аду. С ослиными ушами и обвитого змеёй. Судьёй грешников, Миносом. Он к тому моменту уже дописывал нижнюю часть, места хватило.

Ольга фыркнула.

— А Папа?

— Папа, к его чести, ответил, что его власть на ад не распространяется, так что вытащить оттуда церемониймейстера он не может. Но после смерти папы и Микеланджело, собор католиков постановил: прикрыть.

— Серьезно?

— Да. Причём знаешь, кого заставили прикрыть все? Его собственного ученика. Даниэле да Вольтерра, человека, который Микеланджело боготворил. Ему объяснили просто: или ты пририсуешь драпировки, или фреску смоют целиком. Он выбрал драпировки. Старался, между прочим, — писал по сухой штукатурке, поверх, чтобы можно было когда-нибудь снять.

— И что с ним стало?

— С ним ничего. А вот в историю он вошёл с прозвищем. Браггеттоне. Штанописец.

Ольга помолчала.

— Ужасно

— Человек написал за свою жизнь много всего, а помнят его за то, что он рисовал фиговые листья на чужом шедевре.

Я подошел к окну. Если снять Ольгу на балконе, где я делал каты, на фоне Кремля, это будет бомба. Но нет…

— И вот что я тебе скажу. Штанописцы никогда не переводятся. При Кромвеле в Англии закрывали театры, потому что там мужчины переодевались женщинами. При королеве Виктории драпировали ножки у роялей — я не шучу — обшивали чехлами, потому что слово «ножка» неприлично. В Америке двадцать лет действует кодекс, по которому в кино замужние супруги должны спать в разных кроватях и обязательно одной ногой на полу.

— Как одной ногой на полу?

— Аге. Есть специальный пункт в законе. Я тебе могу его наизусть процитировать, у меня юристы написали об этом в судебных бумагах.

Ольга засмеялась.

— Ты шутишь!

— Нет. И вот я издаю журнал, — сказал я. — И каждый месяц кто-нибудь мне объясняет, что я порнограф. Пасторы пишут в газеты, домохозяйки шлют письма, сенатор один требовал расследования. А мой ответ всегда один: господа, посмотрите на фреску в вашей главной церкви. Её писал верующий человек, который каждое воскресенье ходил к мессе, причащался. И он считал, что человеческое тело — это не срам, а лучшее, что Богу удалось создать.

Оля надолго задумалась, даже завернулась в одеяло.

Потом села на кровати, раскрылась.

— У нас в учебнике по истории искусств есть репродукции, а есть страницы, которые выдирают.

— Кто выдирает?

— Не знаю. Приходишь в читальный зал, берёшь книгу — а там страниц нет. И все делают вид, что так и было. У нас есть Советская энциклопедия. И раз в год редакция рассылает письма подписчикам — вырезать ту или иную страницу.

— Вот поэтому, — сказал я, — я и не иду на компромиссы. Всё равно потом окажешься штанописцем. Сниматься будешь?

— Буду!

— Тогда одевайся

— Серьезно⁈

— Да. Начнем с самого начала.

Дождавшись, когда Снегирева оделась, я поднял руку. — Слушай меня внимательно. Негативы остаются у меня, обещаю не публиковать их без твоего согласия.

— Зачем тебе тогда все это?

Я подумал, как объяснить, и решил объяснить честно.

— Затем, что ты очень красивая, это поймут лет через двадцать, тридцать. Не сразу.

Первый кадр я сделал, когда она застегивала платье.

Просто повернул стул к окну и попросил смотреть на улицу. Она смотрела, напряжённая как струна, — и я снял. Щёлк.

— Как получилось?

— Молчи.

— Я была не готова!

— Оля, в этом весь смысл.

Второй кадр, третий, четвёртый. Она у окна, свет на профиле…. Постепенно плечи опустились. На шестом или седьмом кадре она уже сама повернула голову — потому что ей стало любопытно, а не потому что я попросил.

Можно начинать раздевать ее обратно. Попросил снять чулки.

— Зачем?

— Просто сделай, что я прошу.

Она отвернулась к стене и стянула их, скатывая в валик, как делают, когда вдруг стесняются. Села обратно, натянула подол на колени. Щёлк.

Босые ступни на паркете, узкие, с высоким подъёмом, и следы от резинок на бёдрах, которые она тут же попыталась прикрыть ладонью.

Я снял и ладонь.

— Это ужасно! Мне очень стыдно!

— Камера тебя любит!

Через полчаса она уже смеялась.

Потому что я болтал не переставая — про Берни, который снимает девушек в бассейне и однажды уронил в него камеру, про то, что модели засыпают под софитами, про то, как одна девушка чихнула и испортила восемь кадров подряд. Ольга слушала, отвечала, забывала про руки. А человек, который забыл про руки, наполовину раздет.

Платье она сняла сама.

Я даже не успел попросить — просто повернулся к столу перезарядить, а когда обернулся, оно висело на спинке стула, а она стояла посреди комнаты в белье и положила руки на груди.

Свет из окна лёг на неё сбоку, серый, мягкий, апрельский, и это был тот самый свет, за который в студии платят деньги и ставят четыре софита. Плечи. Ключицы. Длинная спина. Коса через плечо.

Щёлк. Щёлк.

— Руки убери от груди.

Она убрала. Через секунду вернула обратно.

— Не могу.

— Хорошо. Тогда положи их на подоконник и смотри на улицу.

Так было проще — не смотреть в объектив. Она стояла лицом к окну, я снимал спину, лопатки, линию бедра, свет по позвоночнику. Она начала что-то говорить про то, что у них в общежитии окно выходит на трамвайное кольцо и по утрам он гремит, не дает спать. Говорила, чтобы не молчать. Я поддакивал и снимал.

Потом она замолчала.

И, не оборачиваясь, спустила бретельку с плеча.

Щёлк.

Вторую.

Бюстгальтер упал на пол, она переступила через него и осталась стоять как стояла — спиной, ладонями на подоконнике, головой почти касаясь стекла.

Я снимал и думал одну совершенно дурацкую мысль.

Что Берни отдал бы правую руку за эту плёнку. Не за наготу — ее у нас на складе уже тысячи метров. Вот за эту естественную красоту, смущение и стыд. Тут в каждом кадре история, которую мы, увы, опубликуем не скоро…

— Кит.

— Что?

— Повернуться?

— Только если сама хочешь.

Она постояла ещё секунду.

И повернулась.

Стояла у окна, вся в этом свете, прикрыв одной рукой грудь — не от меня, а от себя самой, — и смотрела прямо в объектив. Голубые глаза, подбородок чуть вверх. Тот самый взгляд, каким она в первый день на Ленинских горах спросила, правда ли, что я американец.

Я сделал два кадра.

Потом опустил камеру.

— Всё?

— Всё, — сказал я. — Считай, ты попала в историю.

День прошёл так, как проходят лучшие дни: незаметно.

Мы валялись в номере, болтали обо всём подряд, спустились пообедать, вернулись, позанимались любовью, поспали. Она рассказывала про Ярославль, про отца-путейца, про то, как поступала и как её чуть не срезали на сочинении. Я рассказывал про Калифорнию и врал ровно столько, сколько нужно.

Телефон молчал.

Я поглядывал на него периодически. Мартин обещал позвонить сразу, как придёт ответ из посольства. Ответа не было. Значит, Вашингтон либо думает, либо не решил, что вся эта движуха ему вообще не нужна.

К восьми я решил, что сидеть и смотреть на аппарат — занятие для дураков.

— Оля, пойдем, выпьем по коктейлю.

Швейцар из Коктейль-Холла мгновенно узнал меня и открыл дверь без разговоров, чем произвел на Ольгу впечатление большее, чем весь сегодняший комикс и съемка нюдсов.

Внутри было тихо. Не то что вчера: ни стиляг, ни толпы у стойки, ни воплей. С балкона второго этажа играл небольшой оркестр — что-то медленное, блюзовое, с сурдиной на трубе. Половина столиков пустая. Публика солидная: десяток иностранцев, компания в костюмах, несколько женщин, пришедших вдвоём и втроём, — по одежде и по манере держаться сразу видно, что посольские.

Мартин уже сидел за столиком у окна и махнул нам рукой.

Мы взяли по коктейлю, поговорили ни о чём. Потом Мартин увидел у стойки высокую блондинку в тёмно-зелёном, допил свой стакан для храбрости и пошёл. Ей богу, мы его отговаривали! Я даже попросил Олю, сходить, позвонить Сауле в общагу. Может приедет… Но нет, Снигирева не хотела подставлять подругу. Одного персонального дела достаточно.

Вернулся Мартин через четыре минуты.

Сел, придвинул стул, посмотрел в пустой стакан.

— Шведка, машинистка из посольства. Отшила. Кит, что я делаю неправильно⁈

Я щелкнул пальцами, заказал подошедшему официанту еще по коктейлю. «Горе» Мартина надо было залить.

— Шведка хорошо говорит по-английски, — сказал он. — Спрашиваю, откуда родом, — отвечает из Стокгольма. Предлагаю пересесть к нам — говорит, что ждёт подругу. Подруги нет.

— Бывает.

— Кит. — Он поднял глаза. — Скажи мне честно. Как понять, что взлетит? Я не про эту. Вообще. Я в этой стране два года, я разговаривал с сотней женщин, и я до сих пор не понимаю, когда мне рады, а когда меня терпят.

Ольга сделала вид, что очень занята своим коктейлем. Но явно грела уши.

Я откусил от кусочка апельсина, которым был украшен коктейль, прожевал его.

— Хорошо. Слушай. Тут пять вещей, и все пять не говорятся словами. Я про язык тела.

— У тела есть язык⁈

— Ага, запоминай. Первое. Расстояние.

— В смысле?

— Вокруг каждого человека есть невидимая зона. Полметра примерно. Если в неё влезает чужой, тело реагирует само, раньше головы: полшага назад, поворот вполоборота, сумочка на колени, стакан перед грудью. Барьер.

Мартин нахмурился.

— И что?

— А то, что если ты человеку интересен, эта зона отключается. Не сдвигается — исчезает. Девушка сама подсядет ближе, сама наклонится, когда шумно, не отодвинется, если плечи соприкоснутся — в этот момент Оля заулыбалась, подвинулась ко мне ближе. Мартин заметил это и рассмеялся.

— Проверяется за секунду: подойди чуть ближе, чем принято, и смотри не на лицо, а на ноги. Ноги честнее лица.

— Я кстати, заметила, что твоя шведка, — сказала Снигирева, согласно кивая — держала стакан на уровне ключиц всё время разговора. Я отсюда видела.

Мартин беззвучно матюгнулся.

— Ладно, давай дальше. А ты Ольга, показывай.

— Ха-ха-ха — засмеялся я — Не все получится показать тут. Кое-что вообще интимное.

— Ты меня заинтриговал.

— Второе. Прикосновения по поводу.

— Какие поводы?

— Любые. Ты пошутил — она тронула тебя за предплечье. Поправила тебе воротник. Смахнула с плеча то, чего там не было. Передала спички, когда ты закуриваешь и на секунду задержала пальцы дольше, чем нужно, чтобы передать их. Ключевое слово — «дольше». Она этого не замечает, она думает, что это случайно.

— А если это правда случайно?

— Один раз — случайно. Три раза за вечер и все три с тобой одним — это не случайность, это система. Смотри не на отдельный жест, а на то, повторяется ли он.

— Дальше.

— Третье, и это самое надёжное. Куда она смотрит.

— В глаза?

— В том-то и дело, что не только. — Я повернул лицо Оли к себе, заметил, как расширились ее зрачки. — Смотри. В обычном разговоре взгляд ходит по верху лица: глаз, глаз, переносица, лоб. А когда человек тебе интересен, маршрут меняется. Глаз, глаз — рот. Видишь⁉ И обратно. Быстро, на долю секунды, она сама не знает, что делает.

Оля буквально впилась в меня взглядом и ее глаза сделали ровно то, о чем я рассказал Манхоффу.

— Рот, — выдохнул Мартин.

— Тут все одинаково и для смелых, и для стеснительных, разница только в подаче. Смелая посмотрит открыто и задержится. Робкая будет вообще отводить глаза, но всё равно уронит взгляд на твои губы, особенно когда ты замолчишь.

Я подумал, что лет через десять кто-нибудь напишет об этом диссертацию, придумает термин, нарисует схему и получит кафедру. А пока это знают только бармены и фотографы.

— Четвёртое. Она начнёт тебя повторять.

— Как это?

— Зеркалить. Ты откинулся на спинку — через полминуты откинулась она. Ты взял бокал — потянулась к своему. Ты стал говорить тише — она понизила голос. Это не вежливость, это происходит само. Человек подстраивается под того, с кем ему хорошо.

— Проверить это можно?

— Легко. Посреди разговора смени положение рук. Скрестив на груди. Потом возьми стакан. Если ей интересно — она за тобой повторит в течение минуты-двух, не заметив этого.

Мартин полез в карман, достал блокнот и, честное слово, начал записывать.

— Убери.

— Почему?

— Потому что если ты будешь сидеть с блокнотом, ни один из пяти признаков ты не увидишь никогда. Тут нужна тренировка.

Он убрал.

— И пятое?

— Пятое — про то, как женщина сообщает, что она женщина, не сообщая ничего. Она найдёт предлог обратить твоё внимание на себя. Спросит, идёт ли ей это платье. Спросит, какие туфли лучше. Позовёт посмотреть новую причёску. Формально это просьба о совете. Фактически ей не нужен совет, ей нужно, чтобы ты на неё посмотрел и оценил. Причём просят об этом того, чью оценку хотят получить, а не того, кто разбирается.

— То есть если женщина спрашивает у меня про платье…

— То она спрашивает не про платье.

Мартин долго молчал.

— А сколько признаков надо, чтобы поверить?

— Три, — сказал я. — Один — мало. Два — может быть тоже. Три и повторяются — можно укладывать в постель.

— Кит, фу как грубо! — возмутилась Оля

— И запомни главное, Мартин — я проигнорировал Снегиреву, подмигнул Манхоффу — Слова — самое ненадёжное, что есть. Женщина может сказать, что вы просто друзья, и говорить это совершенно искренне, а тело в это время сообщает обратное. Тело не умеет врать, оно этому не обучено.

Мартин уставился в свой стакан с видом человека, которому только что показали устройство мира и он не понял, стало ему легче или хуже.

— Я, кажется, за два года не заметил ничего.

— Заметил бы — сидел бы не с нами.

Оля покачала головой:

— Кит, какую ерунду ты выдаешь!

— Аргументируй

— Я с этой шведкой в зеленом в дамской комнате пересеклась. Она мыла руки и рядом уже была ее подруга. Называла ее Милли. Тоже блондинка, правда крашеная. Она потом ушла из Коктейль-холла

— И что?

— А то. Я случайно подслушала их разговор. Милли предупреждала подругу насчет местных мужчин. Мол, тут работают парни из МВД, занимаются вербовками. Красавчики, все говорят свободно на английском, отлично одеты. Заводят знакомство, потом влюбляют в себя девушку и заставляют ее шпионить. Таскать секретные документы из посольства и прочее.

— Ничего себе!

Оля повернулась к Мартину:

— Она вас не отшивала. Она себя берегла.

Манхофф открыл рот и закрыл.

— А вообще в Москве, — сказала Ольга, — женщина отодвигается не потому, что ты ей не нравишься. А потому что рядом люди и они смотрят. Если это иностранец, а это сразу видно, могут сообщить «куда следует».

Она отпила из бокала.

— Вот так, Мартин — я развел руками — Вся моя психология насмарку.

Дипломат засмеялся, мы тоже.

Проводив Олю до метро — она отказалась ночевать в гостинице и уехала в общагу — я вернулся в номер. А там разрывался телефон.

— Мистер Миллер?

Гаррет.

— Слушаю.

— Немедленно жду вас в посольстве.

— Сейчас девять вечера.

— Я знаю, который час, — сказал Гаррет и положил трубку.

Морпех на входе был другой, ночной, и с ним пришлось объясняться. Потом спустился Гаррет, кивнул ему, забрал меня и повёл не наверх, а вниз, по лестнице, в подвальный этаж.

Ту комнату мне уже показывал Болен, в первый мой визит. Помещение внутри помещения: защищенная комната, обшитая изнутри свинцом, без окон, с одной дверью и одной лампой под потолком. Внутри стол, четыре стула и больше ничего.

Гаррет закрыл дверь и подождал, пока щёлкнет замок.

— Есть ответ из Вашингтона, — сказал он.

Я посмотрел на часы. Половина десятого вечера в Москве — значит, в Штатах полвторого дня. Разгар рабочего дня.

— Ну?

Гаррет положил на стол листок бумаги, сложенный пополам.

— Вена, — сказал он. — Они согласны.

Я выдохнул.

— На уровне госсекретаря, — продолжил он. — Для начала. Мистер Даллес готов лично встретиться, если предварительные позиции будут хотя бы минимально согласованы. Далее не исключено участие президента.

— Так это же отличные новости!

— Не совсем.

Он развернул листок. Там было 4 фамилии.

— Вашингтон хочет понять две вещи. Первое — каковы реальные возможности вашего собеседника. Может он что-то сделать или только говорить. И второе — есть ли у него добрая воля.

— И как они предлагают это проверить?

— Есть список.

Гаррет подвинул листок ко мне

— Сэр Вивиан Холт. Британский посланник в Сеуле. С ним работали двое сотрудников миссии — Оуэн и Вичер, шифровальщики. Все трое захвачены северянами летом пятидесятого, вывезены на север, а оттуда, по нашим данным, переправлены сюда. Сейчас они на Лубянке.

— Британцы.

— Британцы, — подтвердил Гаррет. — И их правительство спрашивает про них у нас каждый месяц, а нам нечего ответить. Условие такое: в течение недели их выпускают. Не объявляют, не публикуют — просто вывозят и передают. Дальше мы разберёмся сами.

Я пожал плечами.

— Не вижу проблем. Считайте, что это часть обмена пленными по Корее, который и так почти согласован. Думаю, он пойдёт на это без разговоров — три человека, никакого шума, и сразу видно, что он может решать.

— Это ещё не всё, — сказал Гаррет.

ЦРУшник ткнул пальцем в последнюю фамилию.

— Мистер Даллес хочет вернуть Валленберга.

Я моргнул.

— Кого?

— Рауль Валленберг. Шведский дипломат. Работал в Будапеште в сорок четвёртом, выдавал охранные паспорта, вытащил из-под немцев несколько тысяч евреев. В январе сорок пятого, когда в Будапешт вошли советские войска, его задержал СМЕРШ и вывез в Союз. Шведы восемь лет спрашивают, что с ним. Москва отвечает, что такого человека не было.

— А он был.

— По нашим данным он не только был, но и жив. Сидит во Владимирской тюрьме.

Да… А вот с этим будет проблема!

Валленберг. То имя, которое всплыло у меня в голове в первую же ночь, когда меня везли в машине по пустой Москве, — тогда как символ, как страшилка, как всё, что может случиться с иностранцем в этой стране. А теперь оно стояло в листочке в виде пункта переговоров.

— Объясните мне одну вещь. Зачем СМЕРШу было похищать шведского дипломата? Швеция нейтральная страна.

Гаррет сцепил пальцы.

— По двум причинам. Первая: Абакумов считал, что Валленберг знает про сепаратные переговоры.

— Какие переговоры?

— Русские думали. — Он сказал это очень чётко. — Что немцы весной сорок пятого пытались договориться с западными союзниками за спиной Москвы. Что был канал через нейтралов. Что переговоры шли в Швейцарии. Сталин был в этом убеждён и хотел доказательств, планировалась публикация — разоблачительные материалы, показания, всё с именами. Валленберг с его связями казался идеальным свидетелем.

— И он знал?

— Кристофер. — Гаррет посмотрел мне прямо в глаза. — Не было никаких сепаратных переговоров!

Ага… Я сидел с каменным лицом и думал, что в моё время про эти самые несуществующие переговоры снимут двенадцать серий «Семнадцати мгновений весны», и полстраны будет знать их лучше, чем собственную родословную. Берн, генерал Вольф, весна сорок пятого. И американского участника там сыграет актёр с трубкой и в круглых очках, и звать его будут ровно так же, как человека, который сейчас ждёт от меня ответа про Вену.

Так что нет, мистер Гаррет. Были. И ваш шеф на них сидел лично.

Но вслух я сказал:

— Понял. Не было.

— Вторая причина проще, — сказал он, будто и не заметив. — Деньги.

— Какие деньги?

— Валленберги — это банк. Один из крупнейших в Швеции, с представительством в Швейцарии. Абакумов был уверен, что человек из такой семьи спасал евреев не просто по доброте душевной. Что за охранные паспорта платили. Что капиталы будапештских семей — золото, бумаги, драгоценности — оседали в ячейках. И что Валленберг знает номера, коды и фамилии.

— И он рассчитывал это забрать.

— В первую очередь золото, — сказал Гаррет.

Я откинулся на спинку.

— И как? Забрал?

Гаррет помолчал.

— Восемь лет, — сказал он наконец. — Сначала СМЕРШ, потом МГБ, потом МВД. За восемь лет человека выпотрошили досуха. Если он что-то знал — оно давно у них.

— То есть он им больше не нужен.

— Он им бесполезен, — сказал Гаррет — Так и передайте. Три британца в течение недели. И Валленберг. Тогда Вена.

Я смотрел на листок и думал, что это не жест доброй воли.

Это попытка нагнуть Берию. Британцы ладно, их отдадут легко, пленники войны, все дела. Но Валленберг… Это серьезно. Выдать его значит вслух сказать, что все эти годы советские дипломаты врали, что не знают, где он. Скандал на весь мир.

И Берии придется на Президиуме объяснить всем этим Хрущевым и Маленковым, ради чего он это делает. Нет, на такое он не пойдет.

В приемной посла я попросил у секретаря возможность воспользоваться телефоном. Впору уже свой собственный кабинет просить в дипмиссии. И надо было видеть глаза секретаря, когда он понял, что я позвонил на Лубянку.

Я посмотрел на часы: без десяти одиннадцать. Нормальный человек в это время спит. Но нормальные люди в Москве днём отсыпаются, а работать начинают, когда стемнеет, — расписание Сталина никто не отменял.

— Приёмная.

Голос был свежий, будто три часа дня.

— Это Кристофер Миллер. Товарищ министр просил позвонить. Есть новая информация для него.

Короткая пауза. Меня явно нашли в каком-то списке.

— Товарищ Берия на месте. Подходите. Пропуск будет заказан. Подъезд не с площади, а с Фуркасовского переулка. Скажете на входе фамилию.

Гаррет перехватил меня на выходе и проводил до вестибюля.

— Кристофер…

— Что?

— Если через два часа вас не будет или вы не свяжетесь — я разбужу посла, чтобы он звонил в министерство иностранных дел. Поднимем скандал.

— А что если вам в министерстве ответят такого человека не знаем? — я определил себя на одну доску с Валленбергом. И этот простой вопрос поставил Гаррета в тупик. Если вы не можете 8 лет вынуть из Владимирской тюрьмы шведского дипломата, который кстати, в отличии от меня имел иммунитет, то какого-то Кристофера Миллера товарищи с Лубянки съедят и не заметят. Не было такого, «вывсеврете». Логика то простая и очевидная…

— Возьмем контрзаложника — пожал плечами Гаррет

Ага, все-таки есть у них стратегия.

— И потом обменяете?

— Обязательно. Тебя не бросят!

— И на какого?

— Зачем этот вопрос?

— Хочу по контрзаложнику понять свой уровень

— Какого-нибудь коммуниста из Армторга в Нью-Йорке. Не надейся, Вышинского ради тебя не арестуют.

— Того самого⁈ Главного прокурора Сталина?

— Да, сейчас полпредом в ООН сидит в Штатах.

Площадь Дзержинского ночью была пустая и мокрая.

Ни одной машины, даже постовых не наблюдается. Памятника Дзержниского нет, я почему-то ждал, что будет, и только потом сообразил, что рано, что железного человека сюда поставят лет через пять.

Здание занимало целый квартал и было двуликим.

Слева — старое, дореволюционное, тяжёлое, с рустом и балкончиками, надстроенное сверху ещё двумя этажами. Справа — новая, гладкая пристройка. Между ними шёл шов, который никто не потрудился скрыть: было видно, где кончился один дом и начался другой. Верхний край крыши был обнесён высокой глухой стеной, и я долго не мог понять, зачем она там.

Потом понял и перестал смотреть наверх.

Со стороны Фуркасовского стоял другой корпус — серый, каменный, без единого украшения, углы закруглённые, окна ровными рядами. Вот тут никаких иллюзий уже не оставалось. Это здание не притворялось конторой. Внутренняя тюрьма.

Охранник на входе сверил фамилию по списку, вызвал кого-то по телефону. Через минуту вниз спустился лейтенант — молодой, аккуратный, с бумажкой в руке.

— Мистер Миллер? Вы говорите по-русски? Отлично, пойдёмте.

Мы шли долго.

Лифт. Коридор с ковровой дорожкой, гасящей шаги. Ещё коридор. Двери, двери, двери, все одинаковые, все с номерами и без табличек. За некоторыми стучали машинки — в одиннадцать вечера чекисты впахивали.

Один раз лейтенант остановился у поворота, поднял руку и постоял, пока в поперечном коридоре не стихли шаги. Только потом пошёл дальше.

Приёмная была большая, с двумя окнами, наглухо задёрнутыми. Секретарь — не барышня, а мужчина лет сорока в форме — поднялся навстречу. На его столе стояли четыре телефона, и один из них, белый, без диска. Вертушка?

— Одну минуту.

Он заглянул в кабинет, вернулся, придержал дверь.

— Проходите!

Кабинет был длинный.

Письменный стол в дальнем конце, у окна, книжные шкафы. Второй стол, для совещаний, приставлен к первому буквой Т и накрыт зелёным сукном. Стулья вдоль него, штук двенадцать. Слева карта Союза во всю стену, справа сейф в углу, тяжёлый, крашенный в серое. Портрет над столом — не тот, к которому я успел привыкнуть за неделю, а Ленин. Тоже, наверное, о чём-то говорило.

Люстра не горела. Горела настольная лампа под зелёным стеклом и ещё один источник света, синеватый и мигающий, в углу.

Телевизор.

Приличный ящик на низкой тумбе, полированный, с круглыми ручками и матерчатой решёткой динамика внизу. Экран небольшой, но без линзы — значит, новый.

Берия сидел не за столом, а в кресле, боком, развернувшись к экрану. Пиджак висел на спинке. Пенсне он держал в руке, протирая тряпочкой.

На экране пела женщина.

Оперная, в длинном платье, перед микрофоном на подставке, за ней виднелся край оркестра. Звук шёл жестяной, с потрескиванием, и изображение раз в несколько секунд подрагивало и уползало вверх.

— Садись, — сказал Берия, не оборачиваясь. — Концерт сейчас кончится.

Я сел.

Женщина допела. Раскланялась. Появилась заставка, потом диктор что-то сказал, чего я не разобрал, потом экран посерел, и по нему пошла рябь с ровным шипением.

Берия смотрел на рябь ещё секунд пять.

Потом надел пенсне, встал, выключил ящик и повернулся ко мне.

— Хорошо поёт, — сказал он. — Только показывают мало. Два часа в вечер, и всё. Я им говорил: делайте больше. Отвечают — плёнки нет, аппаратуры нет, людей нет. Одни проблемы.

— У нас в стране работает уже пятьдесят с лишним станций.

— Знаю. Ты вчера рассказывал. — Он сел за стол, придвинул к себе блокнот. — Рассказывай.

Я начал излагать все, что слышал от Гаррета.

Вена — согласны. Уровень госсекретаря для начала. Если позиции сойдутся хотя бы приблизительно, не исключено участие президента.

Берия слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более довольным. На словах про президента он тихо стукнул ладонью по сукну.

— Дальше.

— Дальше условия.

— Разумеется, — сказал он. — Давай.

— Сэр Вивиан Холт. Британский посланник в Сеуле. С ним двое сотрудников миссии, Оуэн и Вичер. Захвачены в пятидесятом, вывезены на север, оттуда в Союз. По их данным находятся в Москве.

Берия записал три фамилии, не переспросив ни одной.

— В течение недели. Без объявлений, без публикаций — просто вывезти и передать.

— Это можно, — согласился Лаврентий Павлович.

— Точно?

— Их давно надо было отдать, просто некому было принять решение.

Он снял трубку одного из телефонов.

— Богдан. Поднимись ко мне.

Кобулов пришёл через четыре минуты и был мрачен.

Не сонный — именно насупленный, с тем выражением, с каким приходят к начальству люди, знающие заранее, о чём пойдёт речь. В руке он держал папку. Толстую, картонную, с завязками.

Меня он поприветствовал кивком, без слов.

— Дальше что? — спросил Берия.

Я взял паузу на полсекунды.

— Дальше Валленберг.

Кобулов остановился на середине комнаты.

— Рауль Валленберг, — сказал я. — Шведский дипломат, вывезен из Будапешта в январе сорок пятого. По данным ЦРУ жив и находится во Владимирской тюрьме. Мистер Даллес хочет его получить целым и невредимым.

Стало тихо. Слышно было, как в углу тикают большие напольные часы.

— Нет у нас Валленберга, — сказал Кобулов, пристраиваясь рядом за столом — И никогда не было.

— То есть?

— Погиб он. Еще в сорок пятом.

Я посмотрел на Берию.

Лаврентий Павлович молчал, дав Кобулову солировать.

— Где погиб?

— В Венгрии. На него напали по дороге. Там в сорок пятом и в сорок шестом ещё немецкие недобитки по лесам сидели, целые отряды. Обстреляли машину. Есть акт, есть могила под Будапештом, всё оформлено как положено.

Я кивнул и ничего больше спрашивать не стал.

Потому что тут было два варианта, и оба мне не нравились. Либо человек действительно умер восемь лет назад, и тогда весь пункт с требованиями бессмысленный. Либо он сидит там, где сказал Гаррет, и мне сейчас в глаза врут двое, и врут не сговариваясь, по отработанному сценарию.

— Передам, — пожал плечами я. — Моё дело маленькое.

Шведы, честно говоря, были последними, за кого я собирался переживать сегодня ночью.

— Это всё? — спросил я. — Тогда я поеду в посольство, там ждут ответа.

— Нет, не всё, — сказал Берия. — У нас тоже есть условия. Богдан, покажи ему.

Кобулов положил папку на зелёное сукно и развязал тесёмки.

Фотографии.

Не десять и не двадцать — я потом прикинул, там было под сотню. Все одного сорта: съёмка скрытая, с руки или из машины, зерно крупное, кадры печатали быстро и без изысков.

Мужчины. В основном средних лет, в пальто, в шляпах, некоторые в рабочих куртках. Один выходит из подъезда. Двое за столиком в кафе, у окна. Трое на остановке. Кто-то у газетного киоска, кто-то на перроне.

Я перебирал их и минуты через полторы понял, где это снято.

Вывеска на углу. Немецкие буквы. Потом трамвай с номером и надписью. Потом узнаваемая, ободранная, но целая колоннада на заднем плане.

Берлин. Восточный! Я недавно катался по этим улицам, когда пересаживался с одного самолета на другой.

— Узнали? — сказал Кобулов.

— Узнал.

— Хорошо, — Он выложил ещё одну пачку, поменьше. — Вот это уже интереснее. Ящики в подвале дома в Панкове. Тут — гараж в Кёпенике, под ямой. Стрелковое, гранаты, взрывчатка, радиостанции. Тайники закладывались с прошлого лета, регулярно.

— Кем?

Закладки были отсняты крупно.

— А вы у себя спросите, кем, — скривился Кобулов.

Берия молчал и следил за моим лицом.

— За последние четыре месяца, — продолжал Кобулов, — в советской зоне выявлено больше сорока человек, работающих на американскую и британскую разведку. Часть — на крупных заводах. Часть — в профсоюзах. Часть — среди железнодорожников. Вербуют не шпионов, организаторов. Тех, кто в нужный день выведет цех на улицу.

— И вы считаете, что готовится восстание…

— Мы это знаем, — сказал Кобулов.

Он захлопнул папку.

— Условие такое, — сказал Берия. — Англичан я отдам. Но передашь и второе: агентура из советской зоны отзывается, тайники ликвидируются, операция сворачивается. Если этого не будет — не будет и Вены. Потому что нельзя одной рукой договариваться о мире, а другой закладывать в подвалы гранаты.

— И на когда все планируется? — кивнул я на папку.

Кобулов рыкнул.

— А вы поспрашивайте своё начальство! Глядишь, расскажут. Вы же у нас теперь целый эмиссар.

Я не ответил.

Потому что вспомнил.

В начале лета. Начнут строители на Сталиналлее из-за повышения норм выработки, за один день это разольётся по всей зоне на сотни городов, и остановят это только танками. И причина вовсе не ЦРУ, хотя эти тоже постарались и бензинчика плеснули, а ускоренное строительство социализма.

— Это все ваши условия? — спросил я.

— Пока да, — сказал Берия.

— «Пока» — плохое слово для переговоров.

— Хорошее, — возразил он. — Честное. — Он побарабанил пальцами. — И вот что ещё передай. С китайцами предварительная договорённость есть. Мао готов к обмену пленными и заморозке войны.

— А корейцы?

Берия посмотрел на меня, тяжело вздохнул.

Кобулов коротко хохотнул.

— Их никто спрашивать не собирается, — сказал Берия. — Доведём решение, и всё.

Завтрак я проспал. На утреннюю тренировку тоже встать не вышло.

Вернулся я в номер, после всей этой челночной недодипломатии, аж четвёртом часу ночи. Поэтому имел право на лево. В конце концов, поесть можно заказать и в номер, поди не откажут…

Как проснулся, лежал, разбирая по кускам то, что было после Кобулова.

Тот ушёл, забрав свою папку с берлинскими фотографиями. Секретарь принёс поднос — кофе в маленьких чашках, конфеты, печенье в вазочке, — и Берия подобрел.

Стал расспрашивать про Америку. Не про политику и не про газеты, а снова про жизнь. Сколько стоит дом в Калифорнии и сколько платят за него в месяц. Правда ли, что в школу дети ездят на автобусе и автобус бесплатный. Сколько получает шофёр, сколько машинистка, сколько врач. Есть ли у меня прислуга и сколько ей платят. Как устроена больница, если у человека нет денег. Что бывает с работником, которого уволили, и на что он живёт, пока ищет новое место.

Я отвечал подробно и без вранья, потому что врать было незачем, а слушал он с той профессиональной цепкостью, с какой торговый агент изучает чужой прейскурант.

Потом спросил про семью.

Честно рассказал про сложные отношения с родителями, про то, как разорился и обанкротился отец. Начал пить.

— Вот он звериный оскал капитализма! — резюмировал Лаврентий Павлович

— Оскал, — согласился я. — Только у него есть обратная сторона, как у двуликого Януса. И второе лицо обращено к человеку.

— Ну-ну.

— Мой отец разорился не потому, что его съел капитализм. Он разорился потому, что торговал так же, как его отец, и считал, что покупатель обязан прийти к нему сам. У него был магазин. Хороший магазин, приличный товар. Но дальше витрины он не думал.

— А надо было?

— Надо было напечатать каталог, — сказал я. — Разослать по почте по соседним городкам, где канцелярских магазина нет вовсе. Поставить телефон и посадить двух девушек принимать заказы. Договориться с почтой о доставке. И всё, вместо одного квартала у него была бы половина штата.

Берия подпёр щёку.

— И такие ушлые есть?

— Есть. Одна фирма в Чикаго начинала с продажи часов по каталогу, а теперь у неё каталог толщиной в кирпич, и по нему заказывают всё: от рубашек до готового дома в разобранном виде. Дом, Лаврентий Павлович. Привозят вагоном, с инструкцией и пронумерованными досками.

— Врёшь.

— Не вру. Я могу вам такой каталог прислать, если пропустят.

Он хмыкнул — Мне пропустят, присылай. Или скажи занести в посольство в Вашингтоне, передадут диппочтой. Интересная тема.

— Так вот, — продолжил я. — Оскал в том, что если ты не продумал все — ты банкрот. Никто тебя не спасёт, никто не подставит плечо, разорился — иди в наёмные работники. Мой отец так и кончил, приказчиком в чужой лавке.

— Жестоко.

— Жестоко. А другая сторона в том, что тот, кто все продумал и продолжает продумывать каждый день, за пять лет становится богаче человека, торговавшего пятьдесят лет.

Берия отставил чашку.

— И это, по-твоему, хорошо?

— Это, по-моему, работает. — Я подумал, как объяснить проще. — У вас есть Госплан. Умные люди сидят и считают, сколько стране нужно ботинок. Считают год, потом утверждают, потом заводы делают. И если они ошиблись, вся страна пять лет ходит в том, в чём ошиблись.

— Допустим…

— А у нас никто ничего не считает. У нас двести тысяч дураков одновременно пробуют двести тысяч глупостей. Сто девяносто девять тысяч разоряются, и никому их не жалко. А тысяча угадывает, и вот у них покупает весь мир. Это не умнее вашего Госплана. Это просто быстрее, потому что перебор идёт весь сразу, а не по очереди.

— Дорого перебираете, — заметил Берия.

— Дорого, — согласился я. — Разорившимися. Только у вас перебор тоже не бесплатный.

Он посмотрел на меня поверх пенсне и промолчал.

— И вот что важно, — сказал я. — Дело даже не в товарах. Дело в том, что человек, который однажды придумал каталог, потом придумает телефон в каждый дом, потом рассрочку, потом супермаркет с тележкой. Одно тянет другое. Придумывать становится привычкой. Прогресс сильно ускоряется.

— А у нас?

— А у вас, — сказал я, — придумывать опасно. Потому что если ты придумал и вышло — тебя похвалят один раз, орден дадут и можно почивать на лаврах. А если придумал и не вышло — спросят, почему отклонился от утверждённого плана, давай-ка собирай вещички, отработаешь вину на стройках социализма. Вот и вся арифметика. При такой арифметике умный человек ничего не придумывает и живёт долго.

Берия долго молчал, катая по скатерти виноградину.

— Так и есть, — сказал он наконец, и это меня, честно говоря, удивило больше всего за вечер — Без пинка сверху у нас ничего не движется. Исключения бывают, но редкие.

Он налил себе ещё чаю, тяжело вздохнул.

Тут-то я и решился. Вроде бы Берия подобрел, настроился на философский лад. Пора!

Сказал, что у меня есть личная просьба и что она маленькая. Что в университете, на факультете журналистики, есть студентка. Что мы познакомились там же, на Ленинских горах, когда делегация была на экскурсии. И что теперь у неё персональное дело, в понедельник бюро, и её могут отчислить.

Берия слушал, помешивая кофе. Потом хмыкнув, спросил, как фамилия.

— Снегирёва Ольга, — сказал я — Второй курс. Из Ярославля.

Он поставил чашку, придвинул к себе телефон — не белый, обычный, — и снял с полки толстый справочник в коленкоре. Полистал, нашёл страницу, провёл пальцем.

И набрал номер сам, без секретаря.

Домашний! В половине первого ночи…

— Иван Георгиевич? Берия. Разбудил? Нет, отлично — зажав рукой трубку, тихо пояснил мне — Ректор университета.

— У меня к вам один вопрос, короткий. Что у вас там со Снегирёвой?

Пауза. В трубке что-то забормотали.

— Так вот: персональное дело прекратить. Сегодня же. Никакого бюро, никакой характеристики, чтоб и бумаги этой не было.

Опять какие-то объяснения.

— Да, я знаю, что это комсомольцы и могу позвонить и им тоже. Но лучше вы. Можно ли на меня ссылаться? Нужно!

Бормотание, уже быстрее.

— Потому что она задействована в важной операции министерства внутренних дел. А больше вам знать не надо.

И тут он посмотрел на меня и подмигнул.

Пауза. Бормотание.

— Вот и хорошо. И людей своих предупредите, чтобы больше эту фамилию нигде не произносили. Спокойной ночи.

Он положил трубку и закрыл справочник.

— Один должок отдал — сказал Берия — Второй за мной.

А потом велел ехать в посольство и передавать всё, что услышал.

Гаррету я все пересказал, уже откровенно зевая. Британцы — на этой неделе, считайте согласованно. Валленберг — погиб в сорок пятом в Венгрии, обстреляли машину, есть акт и могила под Будапештом. Встречное условие: агентура ЦРУ из советской зоны Германии отзывается, тайники ликвидируются, операция сворачивается, иначе Вены не будет. Плюс — с Мао предварительная договоренность есть, а Кима спрашивать никто не собирается. Все на мази, дело в берлинской операции.

Гаррет не сказал ни слова. Только когда я пересказывал про агентуру, поиграл желваками. Да, неприятная история, слили операцию, кому-то серьезно прилетит по шапке. ЦРУшник тщательно меня расспросил все детали беседы, я даже описал ему пару лиц со снимков Кобулова, благо на зрительную память не жалуюсь.

— Гнилая история — резюмировал Гаррет — Полетят головы

— С нас взятки гладки — пожал плечами я — Еще и наградят.

ЦРУшник достал из кармана Паркер, придвинул к себе лист и начал набрасывать телеграмму прямо при мне. На одном листе не уложился, взял другой.

Потом отложил перо, вздохнул.

— Свободны, — сказал он. — На сегодня всё.

— И это всё, что вы скажете?

— А что вы, Кристофер, хотите услышать? — Он собрал бумаги, выровнял листки. — Дальше это уходит на уровень Госдепа, посла… Он, кстати, недоволен.

— Чем?

— Тем, что серьёзные переговоры идут через частное лицо в обход дипломатической миссии, аккредитованной в этой стране, — сказал Гаррет, не меняя интонации. — Он профессионал старой школы, двадцать лет учился делать ровно то, что за два дня сделали вы, и он полагает, что так не бывает. И, между нами, он прав.

Спорить я с этим не хотел, да и наживать себе еще одного врага тоже.

— Значит, я совсем свободен?

— Совсем. — И тут он усмехнулся впервые за вечер. — Тем более что вас, оказывается, ждёт насыщенная культурная жизнь.

— В смысле?

— Советский МИД прислал программу пребывания в стране. Ознакомитесь у консула завтра, сегодня его уже нет. Я вам, Миллер, просто завидую, честное слово!

— Почему?

— Мартин рассказал о ваших приключениях. Кабриолет, девушки, Коктейль-Холл, пикники…

— И вы доложили все в Вашингтон?

— Это моя обязанность.

— И как там отреагировали?

— Как в анекдоте про Сталина.

— Каком?

— По легенде, дяде Джо доложили о романе маршала Рокоссовского и актрисы Валентины Серовой, спросили, что теперь с этим делать. Сталин ответил: «Что будем, что будем… завидовать будем!». Кстати, докладывал ваш друг, Берия.

— Он мне не друг!

— Хорошо, что вы это понимаете. Идите в гостиницу, отдыхайте.

В дверь номера негромко постучали.

Я решил, что это горничная, и сказал по-русски, чтобы заходили, быстро накинул на себя рубашку, надел штаны.

А в дверях стояла Вера Мыскина.

И я, честное слово, на секунду все забыл. Гаррет, Берия, Кобулов….

Она была без пальто, в тёмно-синем костюме — жакет и юбка, — и в этот раз не в том мешковатом, служебном, а в другом, по фигуре. Белая блузка с воротничком. Внизу светлые чулки, туфли на высоком каблуке. И волосы не в пучке. Она их, видимо, всё-таки собирала утром, но что-то пошло не так, и теперь половина держалась, а половина падала на плечо, и было видно, что цвет у них не тот скучно-русый, каким казался под лампами в вестибюле отеля, а тёплый, с рыжиной.

Папка в руках. И большой румянец во все лицо. Вера просто пылала.

Красивая. Господи, до чего же она красивая!

— Мистер Миллер, — сказала она по-английски. — Доброе утро. Я принесла вам новую программу пребывания.

Я молчал.

Она сделала полшага в комнату, остановилась. Переложила папку из правой руки в левую. Потом свободной рукой быстро тронула волосы у виска и попыталась заправить упавшую прядь за ухо. Вот она эротика и настоящий язык женского тела, о котором я не рассказал Манхоффу.

Прядь не заправилась, по шее у неё пошли красные пятна.

— Почему вы так на меня уставились?

— Любуюсь! — по-русски ответил я.

— Ужасно хочу есть, — сказал я. — Идём!

— Мистер Миллер, у меня программа пребывания с собой, вы должны…

— Хватит выкать! Просто Кит. Программу почитаем за столом.

Она пыталась возражать всю дорогу до лифта и весь спуск, но я был голоден, так что шансов у неё не было.

Завтрак в «Национале» ещё сервировали. Метрдотель повёл нас к тому же столу у окна, за которым я недавно кормил Ольгу, и я на секунду почувствовал себя свиньёй. Секунда прошла, жизнь прекрасна!

Заказал я много.

Яичницу с ветчиной, блины со сметаной, зернистую икру, сёмгу, сырники, гречневую кашу, простоквашу, ватрушки, масло, белый хлеб и кофе. Официант записывал с каменным лицом, потому что иностранцами и их выходкам тут не удивляются, люди опытные, поди половина погоны носит.

— Мне только чай, — сказала Вера.

— Два прибора, — сказал я официанту.

— Мистер Миллер!

— Вера! Ты сегодня завтракала?

Пауза.

— Бутерброд съела

— Это не завтрак, а путь к гастриту и язве.

Она сдалась и села прямее.

— И ещё бутылку шампанского, — добавил я. — Видел у вас на баре французское. За наличные, отдельно от программы.

Официант посмотрел на часы над буфетом. Было двадцать минут одиннадцатого.

— С ума сошел? — тихо сказала Вера, когда он ушёл. Ага, все-таки на ты перешла! И это только начало… — С утра пить?

— У меня повод.

— Какой?

Я откинулся на стуле.

— Большая журналистская удача. И тебе она тоже в струю — ты же стучишь своим кураторам? Вот и расскажешь, это бомба!

Вот тут её накрыло.

Она не ответила ничего. Просто пошла пятнами — шея, потом скулы, — и уставилась в скатерть, и стала поправлять салфетку, которая в складывании не нуждалась.

Я подождал.

— Вера. Я не в упрёк, понимаю, как все устроено.

— Я обязана…

— Знаю.

— Нас обязали сообщать. Это не то, что ты думаешь. Это… — Она подняла глаза, и в них было отчаяние человека, которому было реально стыдно. — Это информирование о существенных обстоятельствах. У нас у всех так. У переводчиков, у гидов, у горничных. Это не донос. В классическом смысле… По собственной воле, ради какой-то выгоды.

— Разумеется, не донос, — согласился я. — Это информирование. Я не осуждаю, я понимаю, как всё устроено, у нас, между прочим, тоже пишут отчёты, только называются они иначе и платят за них побольше.

Она моргнула.

— Так вот. — Я подался вперёд. — Сообщи, что у меня есть фотографии похорон товарища Сталина.

— У всех есть фотографии похорон.

— Цветные.

Вера открыла рот и закрыла.

Подошёл официант с шампанским. Хлопнула пробка, он разлил, поставил бутылку в ведёрко и удалился.

Девушка на автомате взяла бокал и выпила половину, глядя на меня квадратными глазами. Я почти уверен, что она не заметила, что пьёт.

— Цветные, — повторила она.

— Плёнка. И фотографии, отпечатанные с неё. Колонный зал, гроб, венки, лица людей в очереди на Трубной, Красная площадь, Мавзолей, трибуна. Всё в цвете.

— Этого не может быть. У нас цветную плёнку… её почти нет. Хроника вся чёрно-белая, я видела в кинотеатре.

— А у меня есть. — Я долил ей. — Копии негативов и позитивные отпечатки я могу передать. Так и сообщи. Кому надо — тот поймёт, сколько это стоит.

Вера поставила бокал и сцепила пальцы.

— Кристофер! Это очень все серьезно.

— Понимаю. Я даю тебе материал, за который орденок может упасть. А то и новое звание! Все, шучу, шучу — я увидел, как Вера снова пошла пятнами.

— Мне не нужен орден!

— Нужен, — сказал я. — Всем нужен. И тому, кто читает твои отчеты, тоже нужен.

Она молчала долго. Потом сказала совсем другим голосом, деловым:

— Это очень важно. Правда. Ты даже не представляешь насколько. Такие материалы пойдут не в газету, они пойдут в Музей Революции, там сейчас готовят экспозицию, я знаю точно, у меня подруга там работает в фондах. У них по этим дням почти ничего нет, кроме официальной съёмки. А цветного нет вообще.

— Вот и хорошо.

— Кто снимал?

Я взял блин, положил сверху ложку икры.

Назвать Мартина я не мог. Зачем палить Манхоффа? Я уеду, а он тут останется. Повесят ему наружку нон-стоп на хвост, ни с девочкой встретится, ни по Москве прогуляться. Еще и провокацию какую устроят, чтобы выслать побыстрее.

— Один человек из посольства, — сказал я. — Не спрашивай фамилию, не назову.

Вера кивнула. И, между прочим, не переспросила — что о ней говорило неплохо.

— Как он это сделал?

— Второй этаж посольства, окно на Моховую, штатив в глубине комнаты, чтобы снаружи не видно было объектива. Он там просидел двое суток. У него в кадре была вся очередь, от начала до поворота.

— Двое суток?

— С перерывами, конечно. Плёнка у него была любительская, шестнадцать миллиметров, к ней ещё телеобъектив, привезённый из Штатов. — Я отпил кофе. — Он потом мне сказал одну вещь, которую я запомнил. Что за эти двое суток он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в очереди улыбнулся, и ни разу — чтобы кто-нибудь ушёл.

Вера смотрела в окно.

— Я тоже стояла, — сказала она. — Восьмого. Шесть часов.

— Дошла? Гроб видела?

— Нет. Нас развернули на Пушкинской.

Она допила бокал.

Потом провела ладонью по лицу — коротко, как стирают что-то, — и стала другим человеком. Не просто красивой девушкой, профессионалом. Придвинула к себе папку.

— Ладно, я все передам. Вот программа.

Она была напечатана на двух листах папиросной бумаги, второй экземпляр под копирку, буквы синие и слепые. Гриф в углу, «Утверждаю», подпись, круглая печать. Моя фамилия напечатана с ошибкой: «Миллэр Кр.».

— Сегодня, — сказала Вера, — в четырнадцать ноль-ноль редакция газеты «Правда». Издательство, комбинат. Тебя проведут по цехам, покажут, как делается номер: наборный цех, стереотипный, ротация. Встреча с редакционной коллегией, возможны вопросы. Острые.

— С обеих сторон?

— В программе написано «беседа», но меня предупредили, что будут маститые журналисты. А они обычно, не стесняются.

Ага, крыть американский империализм и капитализм. А поди напиши что-нибудь критическое про советский строй… Ладно, пободаемся.

— Значит, с обеих.

— Вечером Большой театр. Девятнадцать тридцать, ложа. Балет «Ромео и Джульетта».

Я поставил чашку. Это просто отлично!

— Музыка Сергея Прокофьева, — прочла Вера с листа. — Постановка Леонида Лавровского. Партию Джульетты исполняет народная артистка СССР Галина Уланова.

Интересно можно будет потом заглянуть к ней в гримерку? Подарить цветов, поздравить.

— Кристофер? Ау!

— Слушаю.

— Я была на этом спектакле раньше. В составе официальной делегации немецких политиков. — И она вдруг заулыбалась, заговорила живо, без бумажки. — Занавес там не поднимается вверх, он расходится, он тяжёлый, шитый золотом. Зал красный с золотом, пять ярусов, и когда гасят люстру, она гаснет медленно, сверху вниз. Декорации к этому спектаклю делал Вильямс, там настоящая Верона, каменная. В первом акте есть танец рыцарей — ты его не забудешь, у меня от него до сих пор мурашки. А во втором сцена у балкона.

— С Улановой?

Вера подумала.

— Да, — сказала она, слегка смутившись. — Мое личное мнение, зря Галина Сергеевна согласилась на эту постановку. Ей сорок три года, и она выходит на сцену девочкой четырнадцати лет. Как ни гримируй, все-равно видно.

Я пожал плечами:

— Не думаю, что ее там спрашивали. Если ты прима, обязана в таких спектаклях участвовать.

Вера покивала, продолжила.

— После спектакля, выезд в Ленинград поездом. «Красная стрела», отправление, в двадцать три пятьдесят пять, прибытие в восемь двадцать пять.

Увы, Улановой вблизи мне не видать. После Ромео и Джульетты сразу на вокзал. Впрочем, Питер того стоит.

— А в Ленинграде что?

Она провела пальцем. — Эрмитаж, обзорная экскурсия, четыре часа. Затем крейсер «Аврора», встреча с воспитанниками Нахимовского училища. Размещение в гостинице «Астория». Вечером пешая прогулка по городу и набережным, мосты.

Она посмотрела в лист. — На следующий день: прогулка на катере по Неве, Петропавловская крепость, затем встреча с трудовым коллективом — предприятие уточняется. Торжественный ужин на предприятии. Отправление в Москву в двадцать три пятьдесят пять.

Да ну, эта нудятина с трудовыми коллективами… У меня и так Правда сегодня, лимит исчерпан.

— Вера, а где Петергоф? Или Царское Село?

Она вздохнула.

— Их нет.

— В смысле нет?

— В прямом. — Она отложила лист. — Немцы стояли в Петергофе два года. Большой дворец сгорел, там остались стены и всё. Кое-что отреставрировали, но не все еще. Царское Село… Екатерининский дворец разбит, Янтарной комнаты нет, её вывезли и она пропала. Реставрация вообще только начата, туда никого не водят, там строительные леса и мусор.

— И ничего не осталось?

— Парк остался, — подумав, сказала она.

— А Петергоф?

— Фонтаны починили, они работают. Их пустили ещё в сорок шестом. И Самсона вернули — старого немцы увезли и переплавили, наверное, а новый отлили заново по фотографиям. Я слышала от коллег, кто возил делегации.

Я взял карандаш из её папки и вычеркнул одну строчку.

— Меняем трудовой коллектив на Петергоф.

— Кристофер, я не могу…

— Вера. — Я положил карандаш. — Мне не нужен трудовой коллектив. Я знаю, что там будет все срежиссировано. А фонтаны, которые запустили через год после войны, в разрушенном дворце — вот это я хочу увидеть и вот про это я напишу так, что это прочтут восемнадцать миллионов человек.

— Ты сам напишешь⁈

— Ну или какой-то журналист Херст Корп. по моим заметкам. Еще и фотографии сделаю.

Она смотрела на вычеркнутую строчку.

— Восемнадцать миллионов?

— Совокупный тираж. Плюс телевидение.

— Я попробую всё устроить, — сказала Вера.

Она аккуратно сложила листы обратно в папку.

— Кристофер, мне нужно отлучиться. Пять минут.

— Конечно.

Звонить кураторам, подумал я и кивнул как можно доброжелательнее.

— Сообщи им заодно, что транспорт не нужен, мне в отеле выделили машину. Кабриолет. Поедем на нем.

Вера покачала головой. Она снова была красная — правда, на этот раз от шампанского.

— Стоит ли так…

— Стоит! — оборвал ее я — Жизнь одна и прожить ее надо, чтобы не было обидно за бесцельные дни

— Это из Островского? Там и окончание есть.

— Какое?

— Чтобы не жег позор за подленькое прошлое.

Она ушла быстро, забыв папку на стуле, и через два шага вернулась за ней. Внимательно посмотрела на меня, покачала головой.

Да… с подленьким прошлым уела. Как есть уела.

Я остался за столом с холодной яичницей и допил шампунь, потому что не пропадать же.

Из окна была видна площадь, кусок Манежа и стена с башнями Кремля за ней.

Я ведь ехал сюда с довольно дурацким чувством. Не то чтобы с ностальгией — ностальгировать по тому, чего не застал, могут только идиоты, — но с чем-то похожим. С ожиданием, что я увижу картинку из учебника, оживший фотоальбом: широкие улицы, люди в кепках, лозунги, всё чёрно-белое и уже случившееся. Что я буду ходить по этому, как ходят по музею: с интересом, но за верёвочкой.

Никакого музея тут не было.

Тут все было живое, дышащее, очень опасное. Здесь в кабинете на третьем этаже сидел человек, который сегодня ночью решал, ехать ли чьей-то машине с моста прямиком в воду, и решал не как злодей из книжки, а как хозяйственник, взвешивая риски. Тут за столом обсуждали, стоит ли обменять живого человека, которого восемь лет не существует, на возможность закончить войну в другом полушарии. Тут девушка двадцати лет чуть не вылетела из университета за то, что переспала с иностранцем, и спасли её не законы, а ночной звонок ректору.

Здесь не было статистов!

Вера вернулась через шесть минут. Я специально засекал.

Красные пятна с шеи сошли, волосы были переколоты заново и держались как надо, девушка припудрилась и подвела губки. Она села, поправила юбку и посмотрела на меня уже совершенно спокойно, разве что глаза блестели чуть сильнее обычного.

— Ну что? — спросил я. — Едем в «Правду»?

— Едем!

Машину мне снова выдали в гараже «Националя» — все тот же чёрный ЗИС-110Б, вымытый, заправленный.

Вера, увидев машину, остановилась.

— Кристофер. Это правительственный автомобиль!

— Знаю. Я на нем уже катался

— Я думала, это слухи…

— Нет, садись.

— Я не могу!

— Почему? — я взял девушку за руку, она под воздействием шампанского послушно подошла к пассажирской двери, чуть приоткрыла ротик. Ох, как меня тут скрутило! Это не волейболистка и не Оля… Недоступность манит и цепляет.

— Доложат

— Напишешь рапорт. Или что вы там подаете. В «целях недопущения провокаций…».

Вера прыснула.

— Короче, ты была вынуждена, понимаешь?

— Понимаю.

Мыскина села элегантно, сначала опустила попу, потом не раздвигая ноги, перенесла их внутрь. Я захлопнул дверь, нацепил солнцезащитные очки. Снаружи было яркое солнце.

Мотор завёлся с первого раза и загудел басом. Я опустил стекло, положил локоть на дверь и выехал на Горького.

Москва в апреле была чудо как красивой.

Небо промытое, высокое, с рваными облаками. Асфальт после поливалки блестел. На бульварах уже проклюнулась та первая зелень, которая ещё не листва, а изумрудный туман по веткам.

Народу на улицах было много, и весь он на нас оборачивался. Прямо поездка с Олей №2. Осталось только на радио найти джаз и… Увы, музыки не нашлось. Советские радиостанции вещали про стройки и надои.

— Направо на Стрельбищенский, — командовала Вера, придерживая волосы. — Потом прямо. Кристофер, тут сорок.

— Тут пусто.

— Тут сорок.

Я прибавил до шестидесяти, ЗИС задрожал. Вера тоже.

— Живи быстро, умри молодым

— Это совсем не советский лозунг!

Эх, приеду в Штаты — куплю себе мотик. Вот богом клянусь, стану байкером. Чтобы вот так лететь, а красотка сзади прижимается пятым размером…

Вера сидела, откинувшись, подставив лицо ветру, и минут через десять я заметил, что она перестала держать волосы. Просто отпустила, и всё, и пусть. Будь что будет.

Комбинат «Правда» на одноимённой улице оказался громадиной.

Серый, длинный, с ленточными окнами, с торцом-башней — не дворец, а завод, и завод немаленький. Я подкатил к главному подъезду, встал у самого крыльца и от души нажал на клаксон.

Три раза. Долгих.

Эффект превзошёл ожидания. Из дверей полезли: сначала двое в халатах, потом вахтёрша, потом какие-то девушки с бумагами, потом мужчины в пиджаках. За минуту на крыльце собралось человек сорок, спустя четверть часа, там было уже под полусотню сотрудников. И все смотрели на машину.

Вера схватила меня за рукав.

— Что ты делаешь⁈ Поскромнее нельзя?

— Нельзя.

— Кристофер!

— Вера. — Я заглушил мотор. — Приехал американец-миллионер. Ты правда думаешь, что тут про меня не знают?

Я вылез, обошёл машину, открыл ей дверь. И, повернувшись к крыльцу, широко улыбнулся и заговорил по-английски — громко, с калифорнийским придыханием, каким у нас разговаривают продавцы автомобилей:

— Хелло! Прекрасный день, друзья! Кристофер Миллер, «Хёрст Корпорейшн». Рад, безумно рад видеть вас всех!

И помахал рукой.

По крыльцу прошло движение. Кто-то помахал мне рукой, одна из девушек прыснула в ладонь.

Вера выпрямилась, застегнула жакет и стала переводить — ровным голосом, без всякого выражения, и на меня не смотрела. По скулам шли красные пятна, ей было неудобно. А мне отлично. От солнца, от шампанского, от замечательной прогулки по Москве.

Сверху по ступеням спускался человек.

Лет пятидесяти, крупный, лобастый, с гладко зачёсанными тёмными волосами и цепким взглядом, в хорошем костюме. Двигался он не торопясь, но толпа перед ним расступилась сама.

— Шепилов, — сказал он по-русски и протянул руку. — Дмитрий Трофимович. Главный редактор.

Вера перевела. Я пожал руку и ответил по-английски, что счастлив и все такое.

Шепилов посмотрел мимо меня на машину.

— Скажите, а откуда у вас правительственный автомобиль?

Вера перевела вопрос и внимательно посмотрела на меня.

— Скажи ему: дали в гостинице. Как почетному гостю. Кстати, живу в номере, где останавливался Ленин. Очень гостеприимно!

Она все перевела, Шепилов замер лицом. Вот прямо закаменел.

— В гостиницах такие не дают, — заметил главред.

— Скажи ему: я тоже удивился. Но это же «Националь»!

Вера перевела и это.

Шепилов подержал паузу, переварил все и сделал приглашающий жест.

— Прошу со мной. У нас тут много интересного.

Внутри пахло краской и какой-то химией, которую я не опознал.

Мы шли длинными коридорами, и Вера, отстав на полшага, наклонилась к моему уху и зашипела по-русски:

— Ты же свободно говоришь по-русски! Зачем этот цирк?

Я открыл рот ответить, но не успел.

Потому что Шепилов уже начал свою экскурсию.

Он рассказывал на ходу, оборачиваясь, и делал это хорошо, без бумажки, как человек, который водил тут не одну делегацию.

Комбинат построен в тридцатых. Занимает целый квартал. Только в главном корпусе работает больше пяти тысяч человек. Тираж газеты — шесть миллионов экземпляров ежедневно. Самый большой в мире.

Я переспросил через Веру, не ослышался ли.

Не ослышался.

— И самое главное вот что, — сказал Шепилов, останавливаясь у окна в цех. — Мы не развозим газету поездами. Мы развозим матрицы.

И объяснил.

Номер собирается здесь, в Москве. С готовых полос делают картонные матрицы. Матрицы грузят в самолёты и рассылают по стране — в Ленинград, Киев, Свердловск, Новосибирск, Ташкент, Хабаровск, всего в несколько десятков городов. Там с них отливают стереотипы и печатают на местных мощностях. В итоге в Хабаровске человек читает ту же полосу, что и в Москве, и читает её в тот же день.

Я слушал и считал. Да… Это было мощно.

У нас в Штатах такого нет ни у кого. У «Нью-Йорк Таймс» тираж пятьсот тысяч. У всех моих восемнадцати ежедневных, вместе взятых, до этих шести миллионов далеко.

И вот тут меня царапнуло.

Потому что вся эта чудовищная машина — пять тысяч человек, самолёты, матрицы, десятки городов — работала на то, чтобы каждое утро шесть миллионов человек прочли одно и то же. Слово в слово. От Бреста до Владивостока.

Технически это было великолепно. Но идеологически… Крушение Союза показало несостоятельность системы пропаганды.

Дальше повели по цехам.

Наборный: длинные ряды линотипов, грохот, горячий свинец, запах гари. Наборщики в фартуках, руки чёрные. Одна женщина набирала вслепую, не глядя на клавиатуру, и я застрял возле неё минуты на три. Достал фотоаппарат, взглядом спросил у Шепилова разрешения. Тот кивнул. Я ее щелкнул, потом тайком сфотографировал наклонившуюся Веру — она спрятавшись за линотип поправляла чулок. Ну думала, что укрылась, ан нет…

Дальше был стереотипный цех: матрицы, прессы, отливка полукруглых форм, пар.

Ротация: машины в два этажа высотой, бумажные рулоны в человеческий рост, бесконечное белое полотно, которое влетает в машину чистым, а вылетает готовой газетой, сфальцованной и посчитанной.

Я стоял и смотрел, и Шепилов это заметил.

— Нравится?

Повернувшись к Мыскиной, я произнес:

— Скажи ему: я ведущий американский издатель. Мне такое только снится.

Редколлегию собрали в кабинете на третьем этаже.

Длинный стол, зелёное сукно — я начинал думать, что сейчас в СССР всё зелёное сукно с одного склада, — графины с водой, стаканы, блокноты. Человек пятнадцать. Мужчины в пиджаках, при галстуках, две женщины, тоже строго одетые. Обе неодобрительно посмотрели на распущенные волосы Веры. Все пожилые, молодых нет вообще.

Шепилов сел во главе, меня посадил справа, Веру рядом.

— Мы подумали, — сказал он, — что скучно просто водить гостя по цехам. Мистер Миллер сам газетчик. Давайте поговорим по-нашему, по-редакционному. Товарищи, у вас есть вопросы к Кристоферу?

И вот тут я понял, что меня привезли не на экскурсию.

Первым поднялся лысый, с орденской планкой на лацкане.

— Мистер Миллер. В вашей стране сейчас, по данным вашей же статистики, около полутора миллионов безработных. У нас безработицы нет с тридцатого года. Как вы это объясняете?

Вера перевела. Я ответил через неё.

— Объясняю просто. У нас человека можно уволить, а у вас нельзя. Из этого вытекает всё остальное — и хорошее, и плохое. У вас никто не боится потерять место, поэтому никто и не старается его удержать. У нас боятся все, поэтому производительность вдвое выше. Что лучше — вопрос вкуса. Я вам на него отвечать не буду, я в вашей стране гость, пока только приглядываюсь.

Шепилов чуть улыбнулся, кивнул стенографистке, та начала записывать.

Встала усталая женщина в очках, с проседью в волосах.

— Расовая сегрегация. В южных штатах негры ездят в отдельных вагонах, учатся в отдельных школах, их линчуют, и убийц оправдывают. Как это уживается с вашими разговорами о свободе?

— Никак, — сказал я.

Пауза вышла отчётливая. Вера перевела и посмотрела на меня.

— Никак не уживается, — повторил я. — Это позор, и я это писал в своих изданиях, у нас вышел большой материал в Ловеласе про гетто. У меня в редакции работают чернокожие сотрудники, у меня в музыкальном лейбле играют чернокожие музыканты, и я публиковал материалы против сегрегации тогда, когда за это можно было очень крупно получить по голове. Так что тут вы меня не поймаете. Я согласен с вами полностью и говорю это громче вас.

По столу пошло движение, журналисты довольно переглянулись. Это был явно хороший материал, тут можно будет оттоптаться по Штатам.

— Корея, — сказал кто-то с середины. — Американская агрессия против корейского народа.

— Про Корею я вам скажу вот что. Война эта дурацкая и не нужна ни одной стороне, кроме тех, кто на ней зарабатывает. Через пару недель вас жду любопытные новости, которые вы обязательно будете освещать. Думаю, в Корее все идет к концу. Запомните этот разговор.

Шепилов поднял голову и посмотрел на меня внимательно.

— Хиросима, — сказал тот, что с планкой.

— Мне было четырнадцать лет, — пожал плечами я. — Меня не спросили. И, если хотите знать моё мнение, второй бомбы точно не требовалось. Да и насчет первой большие вопросы. Давайте я вас спрошу. Легче ли воевалось СССР с Японией после применения атомной бомбы?

Мне ответил сам Шепилов. Осторожно так:

— Думаю, это сократило длительность кампании в Маньчжурии на несколько недель и спасло тысячи жизней советских солдат

Снова женщина:

— А правда, что у вас в Америке журналист не может написать против хозяина газеты?

Вот это был хороший вопрос. Куда лучше предыдущих.

— Правда, — сказал я. — Не может. Точнее, может — один раз. Потом ищет другую работу.

— Значит, свободы печати у вас нет!

— У нас есть кое-что получше. У нас есть много разных хозяев. — Я развернулся к ней. — Я вам объясню разницу, а вы решайте сами. У вас главная правительственная газета одна, и одна правда. У нас газет тысячи, и каждая врёт в свою сторону. Хозяин «Чикаго Трибюн» ненавидит демократов, хозяин «Нью-Йорк Пост» ненавидит республиканцев, я в своих изданиях гоняю тех и других. Читатель берёт три газеты и складывает из трёх вранья одну правду. Некрасиво, зато работает.

— Сомнительная история — покачал головой Шепилов

— Допустим. А у вас таких сомнительных историй нет? В январе вы клянете в передовицах врачей-вредителей, а уже в апреле, ой, извините, обознались, вредителями были доносчики… Это ли качественная журналистская работа?

— Мы были заложниками плохой работы органов МВД! — резко ответил Шепилов. Куда свернул разговор главреду явно не понравилось. Ибо я бил не в бровь, а в глаз.

И вот тут кто-то — я даже не понял кто — обронил с другого конца стола:

— А сенатор Маккарти?

И это спасло ситуацию. Конфликта не случилось, я принялся рассказывать о ситуации в Конгрессе.

— Про сенатора Маккарти я расскажу вам подробно. Потому что пострадал от него лично.

За столом начали слушать очень внимательно.

— Двадцатого февраля этого года я сидел перед его подкомиссией в Сенате, в зале триста восемнадцать. Тема слушаний называлась так: расследование возможной коммунистической инфильтрации в американскую массовую печать. Меня вызвали свидетелем. По их правилам свидетель сегодня — обвиняемый завтра.

— За что вызвали?

— За то, о чём вы меня только что спрашивали. За статьи против сегрегации. За чернокожих на моих обложках и в моей студии. За то, что я печатал автора, которого сенатор публично называл коммунистическим пропагандистом. Всё это по их логике складывалось в одно слово: подозрительный.

Я налил себе воды.

— Рядом с ним сидит молодой юрист по фамилии Кон, и он опаснее самого сенатора, потому что сенатор кричит, а этот продумывает всю стратегию.

Пришлось рассказать всю подоплеку, за исключением моих переговоров в Белом доме. Это я оставил за кадром.

— Значит, вы против сенатора, — сказал человек с планкой удовлетворённо.

— Я против охоты на ведьм. Где бы она ни была!

— И, значит, вы признаёте, что в вашей стране преследуют за убеждения…

А я вдруг разозлился.

Не на него — на себя, потому что почувствовал, куда меня ведут, и понял, что дальше молчать не смогу.

— Да, у нас есть подлецы, дураки и охотники за ведьмами, у нас есть сегрегация, у нас есть безработица, и я про всё это пишу. Пишу, и мои газеты не закрывают. И когда я схлестнулся с самым опасным человеком в американской политике — я остался жив, свободен и при своём деле.

Пауза.

— А теперь спросите себя, — сказал я, — что было бы с редактором, который в этом здании написал разгромную передовицу про кого-нибудь из вашего Президиума.

Никто не ответил. Температура в кабинете редколлегии сразу упала ниже нуля. Заморозки! Лица злые, глаза — прямо как дуло пистолета. Даже Вера была недовольна. Ну все, теперь хана моим подкатам.

— Давайте закончим на позитивной ноте — тяжело вздохнул Шепилов — Везде есть свои трудности, противостояние двух систем — капиталистической и социалистической — никуда не пропадет, но история Второй мировой войны показывает, что США и Советский Союз могут сотрудничать ради общих целей.

С этим все дружно согласились.

Дальше главред побарабанил пальцами по столу и сказал:

— В целом, отличная фактура. Товарищи, это интервью может вызвать большой интерес. Как у нас, так и на Западе. Американский издатель, миллионер, обличает сегрегацию и рассказывает, как его травил сенатор Маккарти. — Он повернулся ко мне. — Мистер Миллер, мы дадим это в завтрашний номер. Полосу выделим.

Вера перевела, и я кивнул.

— Хорошо. Только согласуйте, пожалуйста, с товарищем Берией.

Тут то народ снова струхнул. Только ожили, на лицах появились улыбки, как минусовые заморозки вернулись обратно. Кто-то отодвинул стакан, и в наступившей тишине стук стекла по сукну прозвучал неприлично громко.

Шепилов не изменился в лице. Но зрачки у него дрогнули.

— Разумеется, — сказал он ровно. — Мы всё согласуем в установленном порядке.

— Буду признателен.

Он поднялся, и все поднялись следом.

Уже в коридоре Вера догнала меня, взяла под руку и притянула к себе.

— Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Зачем ты это сказал?!?

— Чтобы напечатали без правок.

— Да не будет этого!

Надо бы запретить им резать интервью, но плохой пиар лучше никакого.

— А цирк с машиной и «хелло»? — Мыскина не отставала. — Ты же свободно говоришь по-русски, ты мог всё это сказать сам, без меня, глядя им в глаза. Зачем тебе переводчик?

Я наклонился к её уху.

— Затем, — прошептал я по-русски, — что во-первых, ты мне нравишься, с тобой отлично работать.

Вера снова сильно покраснела

— Во-вторых, молодой парень со свободным русским подозрителен. Такого будут проверять, а не печатать. Запросят корпункт Правды в Нью-Йорке, будут гонять туда-сюда бумаги.

— А кто интересен?

— Молодой толстосум из-за океана. Который приехал на правительственном фаэтоне, кричит «хелло», не знает ни слова по-русски, сделал первый миллион в двадцать четыре и публично умыл сенатора Маккарти. Вот он интересен всем. Про него хочется читать.

Вера шла молча шагов десять.

— Ты страшный человек, — сказала она наконец.

— Ты еще не знаешь насколько…

К Большому я подкатил тем же манером, что и к Правде. Прямо к главному крыльцу, встал прямо у колонн, где стоять нельзя.

Публика на ступенях обернулась вся разом. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в крепдешине и с уложенными волосами, военные при орденах — и посреди этого сдержанного великолепия чёрный открытый фаэтон, из которого вылезает американец в костюме от нью-йоркского портного и с галстуком такой расцветки, за которую в этой стране можно схлопотать проработку на собрании.

Я обошёл машину и подал Вере руку.

Она вышла и застыла на секунду, потому что смотрели на неё. Выглядела она отлично, волосы собрала, но не в тот свой тугой узел, а свободнее.

— Кристофер, здесь нельзя парковаться.

— Я вижу знак.

— И что?

— Знак вижу, — повторил я подбежавшему орудовцу, кивнул на машину — Проследите?

— Да, да, конечно — засуетился милиционер, прочитав номера.

Вот что делает с людьми чёрный правительственный ЗИС.

Внутри Большой оказался лучше, чем я думал.

Я в прошлой жизни бывал тут дважды, оба раза после реставрации, и всё это помнил — но помнил вылизанным, музейным. А сейчас это был живой театр, пахнущий духами, мастикой, с потёртостями на подлокотниках, с очередью в буфет, с гардеробщиками, которые специальной щеткой проходятся по плечам плащей.

Красное с золотом. Пять ярусов, уходящих вверх кольцами. Люстра — громадная, в три этажа хрусталя. И потолок с музами, на который все задирают головы.

Вера была права: занавес не поднимался. Он висел тяжёлыми складками, шитый золотом, и было ясно, что раздвигаться он будет медленно и с достоинством.

Билетёрша посмотрела на наши билеты и сделала приветливое лицо.

— Это в центральную, — сказала она. — Прямо и наверх, вас проводят.

— Куда? — переспросила Вера.

— В центральную ложу.

Вера остановилась посреди фойе.

— Кристофер. Это правительственная ложа!

— Ну и хорошо. Машина у меня тоже правительственная.

— Ты не понимаешь. Это ложа… Она та самая, напротив сцены.

— Значит, хорошо видно будет.

Видно оказалось действительно отлично.

Ложа была большая, с креслами вместо стульев, с собственной прихожей за портьерой, где стоял столик. Мы вошли, я пропустил Веру вперёд, она села — и тут же весь партер под нами повернул головы.

Люди складывали программки, наклонялись друг к другу, поднимали бинокли. Один пожилой военный внизу даже встал, разглядывая нас.

Вера вжалась в кресло.

— Ой, мамочки. Тут же сам товарищ Сталин сидел!

— Рад за него.

— Надо было отказаться!

— Вера… Отказаться от правительственной ложи, которую тебе дали, — это, по-моему, куда заметнее, чем в неё сесть.

Она подумала, что ответить и не нашлась.

Портьера за спиной шевельнулась.

— Добрый вечер. Что желаете из буфета?

Официант. Свой, ложевый, в белой куртке, с полотенцем через локоть и с картонным меню в руках. Он подал меню мне, я передал Вере.

— Шампанское, — сказал я.

— Кристофер, сколько можно?

— И чёрную икру.

Вера повернулась ко мне, сделала квадратные глаза.

— Зернистую? — уточнил официант.

— Зернистую.

Он исчез и вернулся через три минуты с подносом.

«Советское шампанское» в ведёрке, два бокала на тонких ножках, и на блюде — икра. Не в вазочке, а горкой, в хрустальной чаше на льду, и рядом белый хлеб, масло, лимон, крошечные ложечки.

Вера смотрела на это блюдо и молчала.

— Ешь.

— Я…

— Что?

— Я никогда в жизни не пробовала чёрную икру, — призналась она.

Я сначала решил, что девушка шутит.

Потом посмотрел ей в лицо и понял, что нет.

Двадцать шесть лет, лучший институт, безупречный английский, работа с иностранными делегациями, три языка. Возит по Москве американских миллионеров, водит их в «Арагви» и в «Метрополь», где икру подают в каждом меню. И ни разу. Потому, что не положено!

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай. Масло на хлеб. Тонко, но обязательно, иначе будет солоно. Икру сверху ложечкой, не размазывай, а клади горкой. Лимон не надо — это для эстетов. А мы по рабоче-крестьянски…

Вера прыснула, потом сделала, все как я сказал. Откусила.

И зажмурилась.

— Ну?

— Странно, — сказала она через паузу. — Я думала, будет как селёдка. А оно… сладкое?

— Сливочное.

— Да. Сливочное. — Она открыла глаза. — Господи, до чего вкусно!

— Это ты еще устриц и лобстеров не пробовала.

Я разлил шампанское.

Она выпила первый бокал слишком быстро, съела второй бутерброд, потом третий, а после третьего вспомнила, что должна на меня сердиться.

— Кристофер!

— М?

— Зачем ты в Правде полез про дело врачей?

Я долил ей.

— В Библии сказано! Не суди и не судим будешь. Про негров кто начал первый?

— Ты понимаешь, что ты сделал? — Она поставила бокал. — Ты в кабинете редколлегии «Правды», при пятнадцати сотрудниках и стенографистке, сказал главному редактору, что его газета печатала ложь.

— Ну так не надо врать в газетах. Врачи оказались совсем не вредителями…

— Ты знаешь, что теперь будет? Тебе то ничего не будет. А стенографистка отнесёт расшифровку куда-надо, и её прочтут. И спросят: почему товарищ Шепилов не пресёк провокацию?

— А он пресек! Ты не волнуйся так, вон как раскраснелась…

Мыскина достала косметичку, посмотрелась в зеркальце. Начала припудриваться.

Свет начал гаснуть.

Люстра гасла сверху вниз, ярус за ярусом, гул в зале прекратился. Дирижёр возник из ямы, поклонился, и по залу прошли аплодисменты.

И занавес пошёл в стороны.

Первые такты меня взяли за горло.

Не оркестр, не декорации — сама музыка. Она была совершенно не балетная, слишком тяжёлая, слишком современная, с медью, наваливающейся сверху. Танец рыцарей — Вера не соврала, забыть его невозможно: тяжёлый чеканный шаг, от которого хочется аплодировать почти сразу.

С балетом было хуже.

Верона была настоящая, каменная, тяжёлая — Вильямс поработал на совесть. Кордебалет ходил как часы. И всё было очень красиво.

Только меня не цепляло.

Сидел и пытался понять, что не так, и понял на второй картине: не вижу лиц.

Я человек экрана. Вырос на крупном плане, отполировался на голливудском кино. А здесь передо мной за сорок метров ходили фигурки. Прекрасные, точные фигурки, и по тому, как замирал зал, я понимал, что там сейчас происходит что-то огромное.

Но происходило оно не со мной.

Потом Уланова вышла — и зал выдохнул.

Я честно смотрел в бинокль. И честно скажу: то, что она делает ногами, руками и головой, невозможно объяснить сорока тремя годами жизни. Она двигалась как подросток — не изображала подростка, а именно двигалась, с той нелепой торопливостью, которая бывает у девчонок, ещё не привыкших к собственному росту.

И всё равно я сидел и думал: ну да, здорово. Мастерство. Класс. Но все-равно изображать девочку и быть ею это немного разное.

А рядом со мной происходило другое.

Вера подалась вперёд, вцепившись в барьер обеими руками, и не двигалась. Совсем. Губы приоткрыты, глаза мокрые, и она даже не моргала, кажется, минуты по две.

Я смотрел то на сцену, то на неё.

И, знаете, на неё было интереснее.

Во второй картине я положил ладонь ей на колено.

Она вздрогнула всем телом, но головы не повернула.

Я повёл ладонь чуть выше, по шёлку чулка, к внутренней стороне бедра. Там, где заканчиваются чулки. И тело Веры отозвалось! Грудь заходила ходуном, губки приоткрылись.

— Что ты делаешь? — выдохнула она, не отрываясь от сцены и сжимая ноги.

Я не ответил. Еще раз прошелся вниз, вверх. Преодолевая сопротивление.

Руку она не убрала.

Так мы и досидели до конца акта: она — глядя на балкон Джульетты, я — глядя на неё, а моя ладонь — там, где ей быть не полагалось.

Занавес пошёл, зал загремел аплодисментами.

Вера отмерла, повернулась ко мне и я убрал руку сам.

— Пойдём, — сказала она. — Мне надо пройтись

— И не тебе одной

В антракте по Большому ходят кругами.

Буквально: публика поднимается в верхнее фойе и движется по кругу, парами, вдоль зеркал, туда и обратно, и это, судя по всему, ритуал, которому лет сто. Небось, еще царь так ходил со свитой. Мы влились в поток.

И нас разглядывали.

Мой костюм, мой галстук, мои ботинки. Платье Веры. Опять костюм. Женщины смотрели на неё, мужчины на меня, и по обрывкам, которые долетали, я понял, что версий уже три: дипломат, артист и делегация из народной демократии.

Мы допили шампанское, которое официант принёс за нами в фойе на подносе, и я собрался пошутить насчёт второй бутылки.

И тут увидел американского посла.

Чарльз Болен стоял у окна с бокалом воды, в тёмном костюме, и разговаривал с кем-то из иностранцев. В трёх шагах за ним скучал человек из охраны.

Вера напряглась.

— Это ваш…

— Наш. Подожди меня тут, ладно?

Я пошёл к нему первым.

Потому что тянуть было нельзя. Гаррет сказал: посол недоволен. А человек в его должности, который тобой недоволен, может устроить массу проблем.

— Господин посол.

Болен обернулся. Лицо у него было вежливое и ничего не выражало.

— Мистер Миллер.

— Могу я украсть у вас две минуты?

Он посмотрел на своего собеседника, извинился и отошёл со мной к простенку между двумя зеркалами. Охранник переместился, сохраняя дистанцию. Вера осталась стоять у колонны с пустым бокалом.

— Слушаю вас.

— Я хочу всё прояснить, — сказал я. — Чтобы между нами не было недопониманий. Я не собирался переходить вам дорогу. Я не дипломат и не претендую. Через несколько дней я уеду из Советского Союза, и всё это закончится.

Болен приподнял брови.

— А кто вам сказал, что вы перешли мне дорогу?

— Гаррет намекнул.

— А-а. — Посол отпил воды. — Гаррет.

Он помолчал секунды три.

— Мистер Миллер, я действительно сказал эту фразу. В своём кабинете, в узком кругу, про то, что серьёзные переговоры идут мимо аккредитованной миссии. Она была сказана в раздражении, и, полагаю, наш общий знакомый передал её вам с некоторым усилением.

— То есть вы не…

— Не берите в голову, — сказал Болен. — Польза от вашего посредничества оказалась велика. Настолько велика, что я, честно говоря, до сих пор все осмысливаю.

Я молчал.

— Дело по Корее сдвинулось очень резво. — Он говорил негромко и не глядя на меня, разглядывая проходящую публику. — Мао запросил у советского руководства личную встречу. Будут согласовывать позиции с Маленковым.

— В Москве?

— Этого я не знаю. И Вена подтверждена. Передовые группы вылетают в конце недели, готовить площадку. Пока техническая работа: помещения, связь, размещение, охрана. Но это делается только тогда, когда решение принято.

Я почувствовал, как невольно заулыбался. Берия работает.

— Я так это и распишу в Вашингтон, — сказал Болен. — Что мистер Миллер оказал неоценимое содействие в установлении контакта на уровне, недоступном для официальной миссии. В таких формулировках.

— Буду признателен.

— Братья Даллесы будут довольны. Оба. Что, между прочим, случается нечасто.

Я про себя потёр руки.

Потому что вот это и была настоящая цель всей недели. Не Вена и не Корея — вернее, и Вена, и Корея, но сверх того ещё и бумага с формулировкой, которая ляжет на два стола сразу. Теперь Даллесы и Ко должны выполнить мои требования. В первую очередь по аффидевиту Хьюза. Ну а там я еще что-нибудь попрошу.

— И вот что ещё, — сказал Болен. — Я смотрю, Лаврентий Павлович тоже вами доволен.

— В смысле?

Он повёл бокалом в сторону нашей ложи.

— Я не просил.

— Разумеется, не просили. Именно поэтому это и любопытно. — Болен усмехнулся уголком рта. — Я в этой стране не первый год и, признаться, не могу вспомнить, когда в последний раз американца сажали в правительственную ложу Большого театра. Разве что генерала Эйзенхауэра в сорок пятом, когда он приезжал сюда после Победы и стоял с Жуковым на параде физкультурников. Но тогда у нас была общая война.

— А теперь?

— А теперь, — сказал посол, — я не знаю, что у нас теперь.

Он допил воду и поставил стакан на подоконник.

— Кстати, как вам балет?

— Честно?

— Только честно, иначе неинтересно.

— Музыка потрясающая, — сказал я. — А танцы я не понял. Слишком далеко. Я всё время ловлю себя на том, что мне нужен крупный план.

Болен засмеялся — коротко, но по-настоящему.

— Вот! Вот именно. Я то же самое говорил жене в первый год. Она мне ответила, что я испорчен кинематографом и что для балета нужен не крупный план, а второй просмотр. — Он покачал головой. — Она оказалась права. Со второго раза меня забрало.

— Значит, надо сходить ещё раз.

— Сходите. Только не в правительственную ложу, — сказал Болен. — Оттуда, знаете ли, тоже плохо видно лица. Спуститесь в бельэтаж, к людям.

Прозвенел первый звонок.

Публика в фойе качнулась и потекла к дверям. Я оглянулся: Вера стояла на том же месте у колонны, держа пустой бокал обеими руками, и смотрела на нас.

— Ваша сопровождающая нервничает, — заметил посол.

— Она всегда нервничает.

— Мистер Миллер. — Болен застегнул пиджак. — Один совет, бесплатно и вне протокола.

— Слушаю.

— Эти девушки не виноваты в том, кем они работают.

И пошёл к своей ложе.

После спектакля, мы погрузились в машину, которую никто и не подумал куда-то деть от центрального входа — возле нее дежурил постовой — поехали домой к Мыскиной за вещами. Поздно вечером, нас ждала Красная стрела, чтобы везти в Питер.

Вера жила на Каляевской, минутах в десяти от театра и всю дорогу мы обсуждали балет. Кому что понравилось, что нет… Все-таки история у Шекспира тяжелая. Из-за двоих подростков погибло 6 человек, включая их самих.

Девушка топила за то, что это величайшая история любви, какую написал человек. Что весь смысл в том, что двое подростков за четыре дня успели прожить больше, чем их родители за сорок лет вражды. Что это трагедия старого мира, который душит живое, — феодальная спесь, родовая честь, кровная месть, весь этот хлам, доставшийся от предков, — Ромео с Джульеттой, конечно, погибли, но выиграли, потому что после их смерти враждующие дома помирились. Она даже про гуманизм Возрождения ввернула, и получилось у неё это гладко, по учебнику.

Я решил ее потроллить и сказал, что это вовсе не история любви. Если убрать музыку, свечи и пятьсот лет благоговения, останется вот что: тринадцатилетнюю девочку отец собирается выдать замуж за человека, которого она видела дважды. Не спрашивая. Потому что партия выгодная. И вся её любовь, весь бунт, вся отвага — это отчаянная попытка ребёнка не дать распорядиться собой как имуществом. Она не за Ромео бежит. Она бежит от отца.

И что трагедия тут не в том, что двое любили и умерли, а в том, что вокруг них не оказалось ни одного взрослого, который был бы нормальным родителем. А не вот это все с пыряловом шпагами…

Вера возразила, что я читаю пьесу сегодняшними глазами. Что в шестнадцатом веке в Италии так и жили, что девочек выдавали в четырнадцать, и никого это не удивляло, и мерить прошлое нынешней меркой — приём для ленивых.

Я согласился, что да, так жили. И между прочим Шекспир это тоже видел, — иначе зачем бы он вложил в первый акт спор о том, рано ей замуж или не рано?

Тогда Вера зашла с другой стороны и сказала, что дело вообще не в возрасте, а в выборе. Что впервые в европейской литературе двое выбрали сами, и в этом всё. С этого начинается отсчет романтической любви, как основы для брака. А не когда родаки там что-то порешали за спиной, давай, дуй замуж за старика. Даже вспомнила знаменитую картину «Неравный брак».

Вот тут я и выложил своё главное.

Что весь этот сюжет разваливается на одном месте, и место это — монах.

Взрослый образованный человек, единственный, к кому все ходят советоваться, узнаёт, что две семьи режут друг друга на улицах, а их дети тайно поженились. И что он делает? Он не идёт к их отцам. Не говорит вслух: вот вам весь расклад, разбирайтесь, давайте как-то решать вопросы. Он придумывает комбинацию. Порошок, мнимая смерть, склеп, письмо с гонцом. Всё тайно, всё в обход, всё через посредников.

А дальше происходит то, что всегда происходит с такими сложными комбинациями. Гонца задерживают в карантине. Письмо не доходит. И шесть человек мертвы, включая двоих подростков, из-за того, что один взрослый решил решить вопрос втихую вместо того, чтобы сказать правду при свидетелях.

Я сказал Вере, что это не пьеса про любовь. Это пьеса про то, что бывает, когда никто ничего не говорит прямо, а все крутят туда-сюда, ходы-выходы.

Она молчала минуты полторы.

Потом сказала, что я, наверное, всё-таки редактор, а не зритель, и что нормальные люди в театре плачут, а не ищут, кто виноват в срыве сроков доставки корреспонденции.

На этом наша дискуссия закончилась, мы приехали.

Дом был обычный, пятиэтажный, с аркой во двор и с бельевыми верёвками между тополями. Вера, явно стесняясь меня, попросила подождать в машине и убежала за вещами, бросив на бегу, что это на пять минут.

Пять минут превратились в двадцать, что меня не удивило. Уже и все жители успели подойти к ЗИСу, посмотреть на машину. Пару раз пришлось даже отгонять пацанву, которая все хотела что-нибудь отвернуть от решетки капота.

Закончив воевать, я откинул сиденье, включил приёмник и стал крутить ручку.

Ловилось немного. Что-то симфоническое, потом бодрый мужской голос про надои в Рязанской области, потом опять симфоническое. Наконец я поймал последние известия и уже собирался крутить дальше, когда диктор произнёс фразу, от которой я напрягся.

Сообщение ТАСС. О предстоящей встрече руководителей Советского Союза и Китайской Народной Республики. Товарищ Мао Цзэдун 10-го апреля прибудет для переговоров с Председателем Совета Министров товарищем Маленковым.

И место.

Иркутск.

Я выключил приёмник и посидел в темноте.

Час назад посол Соединённых Штатов в верхнем фойе Большого театра сообщил мне это как закрытую информацию, полученную во второй половине дня по своим каналам. А теперь то же самое читают по радио на всю страну между надоями и симфонией.

Значит, решение принято окончательно и его уже не отыграть.

Работает Лаврентий Павлович. Быстро работает.

Вера выскочила из подъезда с маленьким фибровым чемоданчиком и в другом пальто.

— Извини! Не могла найти…

— Садись. Вопросик есть.

— Какой?

— Услышал по радио, что Мао едет в Иркутск. Почему туда?

Она устроила чемодан в ногах, ответила:

— А, слышала, что он самолетов боится. Аэрофобия. — Она захлопнула дверь. — Он и в сорок девятом сюда поездом ехал, десять суток, через всю Сибирь. И в пятидесятом обратно поездом. Летать отказывается наотрез, говорит — не полечу, и всё.

— И поэтому гора идёт к Магомету.

— Кто?

— Неважно. То есть Маленков полетит в Иркутск, потому что Мао не полетит в Москву?

— Наверное на полпути договорились, чтобы всем было удобно, — рассудительно сказала Вера. — Мао три дня поездом, наши четыре часа самолётом. Так всем удобнее.

Я тронулся и подумал, что удобнее всего в этой истории будет тому, кто останется в Москве.

Пока председатель Совета Министров четыре дня катается по Сибири и жмёт руку китайскому руководителю, в столице никого нет. То есть кто-то есть. И этот кто-то будет очень занят.

Машину я оставил у «Националя», сдал ключи и попросил консьержа на стойке вызвать такси. Оно прибыло почти мгновенно. Я еще раз подумал, как замечательно, что советский сервис, точнее отсутствие оного, меня вообще не касается. Будь я обычным постояльцем, сколько бы ехало такси? Да и вообще появилось бы оно у входа?

До Ленинградского доехали за пятнадцать минут по пустым улицам. Вокзал в половине двенадцатого ночи не спал: свет под сводами, носильщики с тележками, стояла очередь у бака с кипятком, женщины с корзинами, военные, дети, спящие на узлах.

А у первой платформы стоял он.

«Красная стрела» оказалась синей.

Я даже приостановился. Состав был выкрашен в глубокий синий, с тонкой красной полосой по борту и золотыми буквами на табличке. Вагоны длинные, чистые, окна светятся тёплым. У каждого стоит проводница в форме и белых перчатках.

— Почему синий? — спросил я, подхватывая чемоданчик девушки.

— А какой?

— Она же «Красная стрела».

— Так стрела красная, — сказала Вера. — А вагоны синие. Это же не одно и то же.

Против этого возразить было нечего.

Проводница второго вагона проверила билеты, посмотрела на нас, потом ещё раз в билеты.

— Второе купе. Проходите

Мы зашли, повертели головами. Ковры, красивые светильники… СВ оказался лучше, чем я ожидал.

Не купе, а маленькая гостиная: два дивана, обитые бордовым плюшем, между ними столик под белой скатертью с настольной лампой под абажуром. Полированное дерево на стенах, зеркало, латунные крючки, ковёр на полу. В углу графин с водой и два стакана в подстаканниках. Занавески на окне — с кистями.

Вера вошла следом, поставила чемодан и застыла.

Потом медленно повернулась ко мне.

— Кристофер.

— М?

— У нас купе. Одно.

— Я вижу.

— Одно на двоих!

— Вера, это спальный вагон. Тут все купе на двоих.

Она посмотрела на билеты, потом на меня, и на скулах у неё проступило то самое.

— Это ошибка. Я пойду к проводнице.

— И что скажешь?

— Скажу, что произошла ошибка!

— И она спросит: какая? — Я сел на диван и с удовольствием на него откинулся. — Вас двое? Двое. Купе двухместное? Двухместное. Товарищ переводчица, вы сопровождающая? Сопровождающая. Так сопровождайте.

Вера открыла рот.

— И потом, — добавил я, — тебе же будет удобнее писать отчёт. Объект всю ночь находился в поле зрения, ни на минуту не отлучался. Полный контроль.

Она фыркнула.

— Перестань!

— А что? Я бы на месте твоего начальства такое только приветствовал. Экономия средств и повышение качества наблюдения.

— Кристофер!

— Могу расписаться в журнале регистрации путешествующих иностранцев. Заверить все.

И тут она засмеялась. По-настоящему, в голос, зажимая рот ладонью, и смеялась секунд десять.

— Ты невыносим, — сказала она, вытирая глаза. — Ты просто невыносим.

— Мне это говорят с десяти лет.

— И правильно говорят. — Она подняла чемодан на диван и щёлкнула замками. — Выйди, пожалуйста. Мне надо переодеться.

— Я могу отвернуться.

— Кристофер!

— Все, выхожу.

В коридоре было тихо и пахло углём из титана.

Я встал у окна. По платформе бежал опаздывающий, за ним носильщик с двумя чемоданами. Проводница смотрела на часы. Где-то в голове состава ударил колокол и звук пошёл вдоль вагонов.

Потом коротко свистнуло, дёрнуло, и перрон поплыл назад.

Без пяти двенадцать, все тютелька в тютельку, секунда в секунду.

Свет фонарей потянулся мимо, вокзальные своды кончились, пошли пути, стрелки, красные и зелёные огни, тёмные составы на соседних путях. Вагон качнуло на выходной стрелке. Колёса набирали ритм.

Дверь соседнего купе отъехала, и в коридор вышел человек.

Невысокий, худой, лет за сорок, в мешковатом костюме, который на нём висел, как на пугале. Круглые очки в тонкой оправе, волосы зачёсаны назад, но одна прядь падает на лоб. Он держал в руке пачку папирос и коробок и, кажется, не сразу решил, куда идти.

Встал у окна через одно от меня. Закурил.

Я посмотрел на него ещё раз.

Что-то знакомое, но не могу понять, что.

Мужчина поймал мой взгляд и тут же отвернулся к окну, ссутулившись.

— Хороший поезд, — сказал я по-английски.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня, поправил очки указательным пальцем — быстрым, дёрганым движением, которое повторил тут же ещё раз.

— Да, — ответил он по-английски. — Да-да. Очень хороший поезд. Вэри.

Пауза.

— Вы иностранец, — сказал он. — Англичанин?

— Американец. Кристофер Миллер. Издатель.

Я подошел ближе, мужчина подал мне руку. Она узкая, холодная.

— Шостакович, — сказал он. — Дмитрий Дмитриевич.

И сразу, не давая мне ответить, добавил:

— Композитор.

Ого! Какая встреча…

— Я говорю по-русски.

— Отлично! Потому, что мой английский весьма плох.

Дальше он говорил быстро, отрывисто, повторяясь, и всё время смотрел не на меня, а в окно или на свою папиросу.

Спросил, откуда я. Я сказал: Калифорния. Он сказал: Калифорния, да, да, я был в Америке, в сорок девятом, в Нью-Йорке, был, — и замолчал так резко, что стало ясно: про сорок девятый год говорить не надо.

Я и не стал.

— Едете в Ленинград?

— Домой еду. То есть не домой. Я живу в Москве. — Он затянулся. — Но в Ленинград еду домой. Это сложно объяснить. Я там родился, к родственникам еду.

Мы помолчали. За окном пошли последние пригородные огни и началась темнота с редкими фонарями переездов.

— А вы, простите, по какому делу?

— По журналистскому. Смотрю страну. Сегодня был в «Правде», а вечером в Большом.

— В Большом? — Он оживился. — Что давали?

— «Ромео и Джульетту».

Он опустил папиросу, сильно изменился в лице.

— Что-то не так?

— Нет, нет, гениальный балет, потрясающая партитура. Просто…

Шостакович замялся.

— Вы знаете, кто написал музыку?

— Прокофьев. Он же недавно, кажется, умер?

Композитор кивнул, тяжело вздохнул:

— Все слушают его гениальную музыку. Аплодируют. А человека, который её написал, месяц назад похоронили без цветов. Невозможно было достать.

Он молчал долго.

Потом сказал совсем другим голосом — тише и без всякой отрывистости:

— Девять венков.

— Что?

— На похоронах Сергея Сергеевича было девять венков. Девять. Я считал. — Он смотрел в чёрное окно. — И тридцать человек. Из Союза композиторов не пришёл почти никто, потому что все были заняты. Понимаете? Заняты.

Похороны Сталина?

— Понимаю.

— И некролог. — Он поправил очки. — Некролог вышел на шестнадцатой странице. То есть он вышел, конечно, вышел, никто не запрещал. Просто на шестнадцатой!

Он затушил папиросу о пепельницу под окном и тут же достал следующую.

— В Америке про это знают?

— Про смерть знают. Про девять венков — вряд ли.

— И не надо, — быстро сказал он. — Не надо, не пишите. Это я вам просто так. По-человечески.

— Не буду.

Он закурил и заговорил снова, уже опять быстро, будто заметая предыдущие полминуты. Переключился.

— А вы футбол любите?

Я моргнул.

— Умеренно.

— А я очень. Очень! — Он оживился так, что стало неловко. — Я, между прочим, дипломированный судья. Курсы окончил, удостоверение имею. Правда, ни разу не судил, но удостоверение имею.

— И за кого болеете?

— «Зенит», — сказал он с вызовом. — Ленинградский «Зенит».

— А как они?

Шостакович махнул рукой.

— Плохо. Ужасно. Даже позорно. Сезон только начинается, а я уже расстроен. — Он вздохнул. — Но я болею. Знаете, есть вещи, в которых можно кричать что думаешь, и ничего тебе за это не будет. Их немного.

Он произнёс это буднично, глядя на свою папиросу, и я не стал ничего отвечать.

За спиной у меня отъехала дверь.

— Кристофер, я готова… ой.

Вера вышла в коридор в коротком халатике поверх ночной сорочки, увидела, что я не один, и попыталась запахнуться плотнее.

Шостакович тут же ссутулился, кивнул нам обоим сразу и заторопился.

— Простите. Простите, пожалуйста. Не буду мешать. Доброй ночи.

И скрылся в своём купе, а дверь за ним стукнула.

Вера смотрела ему вслед. Лицо у неё было такое, будто она увидела привидение.

— Кристофер, — прошептала она. — Ты знаешь, кто это?

— Знаю.

— Откуда⁈

Я взял её под локоть и повёл в купе.

— Он сам представился.

В купе Вера не только себе уже застелила постель — аккуратно, углами внутрь, но и мне тоже. Села на своём диване, подтянув колени под халат.

Я закрыл дверь. Щёлкнул замок.

— Это правда Шостакович? — спросила Вера.

— Правда.

— Господи. — Она прижала ладонь к щеке. — Я его в консерватории видела в сорок восьмом, издали. У нас потом на курсе объясняли, почему его музыка формалистическая, а я сидела и думала, что ничего не понимаю.

— И как, поняла потом?

— Нет.

Поезд качнуло на стрелке. Лампа под абажуром мигнула и загорелась ровно. И тут в дверь постучали.

Это была проводница и она принесла чай — два стакана в подстаканниках, сахар кусками на блюдце, сушек горкой. Посмотрела на два аккуратно застеленных дивана, ничего не сказала и вышла.

Вера дождалась, пока мы останемся вдвоем, сказала:

— Она напишет

— Кто?

— Проводница. В этом поезде проводницы пишут. Обязательно. — Она размешала сахар.

— И что напишет?

— Что сопровождающая ехала с объектом в одном купе. Потом еще и простыни на предмет пятен осмотрит.

Я сел напротив, взял свой стакан. Чай был крепкий и обжигающий.

— Вера. Хочешь, я сейчас пойду и попрошусь в другое?

Она подняла глаза.

— И что это изменит?

— Ничего, — согласился я. — Но ты сможешь написать, что настояла. Проявила партийную принципиальность и высокие моральные качества советской женщины. Не поддалась напору капиталиста-миллионера.

Она посмотрела на меня долго, потом отвернулась к тёмному окну.

— Не надо, — сказала она. — Сиди.

Разговорились мы через полчаса, когда чай кончился, а поезд вышел на прямую и пошёл ровно, без поворотов.

Вера спросила про Калифорнию, я ответил, что могу рассказывать только сидя рядом, тихо и на ушко. Сработало. Мне дали разрешение пересесть. Ушко сразу покраснело. Начал я — про Лос-Анджелес, про то, как меня отчислили из универа, как я работал курьером, про океан, про Ларри, про то, как покупал первую машину. Наврал ровно там, где надо, и не наврал там, где не надо.

Она слушала, подперев щёку.

Потом спросила, был ли я женат.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А почему?

Я подумал, как ответить, и решил ответить честно, потому что она бы почувствовала.

— Потому что у меня всё время дела. И потому что я сволочь, а сволочи женятся поздно.

Вера засмеялась.

— А ты? — спросил я.

И она перестала смеяться.

Долго крутила пустой подстаканник в пальцах. Потом поставила его на столик, отодвинула и сказала:

— Я была замужем.

Я молчал.

— Полтора года. — Она смотрела не на меня. — Его звали Аркадий. Аркадий Мыскин, я его фамилию и ношу до сих пор, свою девичью не вернула, было некогда, а потом стало всё равно.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. В том-то и дело.

Она подтянула колени выше. Я положил на них руку, Вера покраснела. Шампанское, что мы пили в театре еще давало о себе знать, я думал смогу ли заскочить в этот «уходящий поезд»…

— Мы познакомились в институте, на четвёртом курсе. Он был с германского отделения, старше на два года, высокий, красивый, всё знал. Играл на аккордеоне. Мы поженились через полгода, я была влюблена так, что не спала сутками.

— И?

— И его распределили. Куда-то — я до сих пор точно не знаю куда, что-то по линии… короче, я не могу об этом рассказывать. Да он и не рассказывал, а спрашивать было нельзя. Сначала уехал на месяц. Потом на три.

Она опустила коленки, я чутка продвинулся под ночнушкой.

— А когда возвращался, был чужой. Не злой, не пьяный, не грубый — просто чужой. Как будто вместо него приезжал очень вежливый человек, который знает, где у нас чашки и куда класть грязное белье.

— И вы разошлись.

— Мы даже не ссорились. — Она пожала плечом. — Он однажды приехал, сел за стол и сказал: Верочка, давай не будем врать друг другу. Я согласилась. Через месяц подали заявление.

— Давно?

— Три года

Я присвистнул про себя. Три года — это много.

— И с тех пор?

Вера посмотрела на меня и слегка улыбнулась. Невесело.

— А с тех пор, Кристофер, у меня работа.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Она откинулась к стенке, попыталась убрать мою руку, но не смогла. Смирилась — Ты не понимаешь, что это за работа. Я сопровождаю иностранцев. Ты знаешь, что это значит для замужества? Это значит, что за меня никто не пойдёт. Ни один человек с приличной анкетой не женится на женщине, которая ездит по стране с американцами и пишет об этом отчёты. Ему просто объяснят, что не надо.

— А неприличный?

— А неприличный мне не нужен. — Она усмехнулась. — Вот и вся арифметика, как ты вчера сказал.

— Могла бы найти кого-то в МИДе…

— В нашем отделе бабье царство, никого нет. Пара женатиков и все.

За окном пролетел переезд — три вспышки красного и звонок, оборвавшийся сразу.

— Был один, — сказала она вдруг. — В пятьдесят первом. Инженер, из Ленинграда, между прочим. Хороший. Ходили полгода, он мне цветы носил, представляешь, зимой, откуда-то доставал.

— И что?

— И ничего. — Вера смотрела в стакан. — Он взял и уехал по распределению в Куйбышев. Сказал, что напишет. Не написал.

Прям проклятие какое-то… Мужики у нее пропадают через командировки и распределения.

— Дурак.

— Не дурак, — сказала она. — Умный. Ему тоже объяснили.

Одну руку я продолжил двигать по колену, задирая подол, второй, убрал ей за ухо ту самую прядь, которая не желала держаться с самого утра.

Она замерла. Кожа под пальцами была горячая, ее всю потряхивало. Она даже губу закусила. Поцеловать? Или рано? А, была не была. Я наклонился вперед, поцеловал. Коротко, но с языком. Потом сам разорвал контакт.

Провёл пальцами по волосам, от виска назад, и вынул одну шпильку. Потом вторую. Она следила за моей рукой, не двигаясь, и дышала так, что было слышно.

Волосы упали ей на плечи. Я еще раз поцеловал. Теперь глубоко, положив руку на шею. И она ответила!

Тут уже я мешкать не стал, продвинул правую руку по ее ноге до заветной цели, нащупал краешек трусиков. Подлез туда пальцами.

— Кит, подожди, я…

Тут главное не ослаблять напор. Иначе может уболтать сама себя. Я закрыл рот новым поцелуем, мой палец проник в горячую промежность, попал внутрь. Вера попыталась сжать ноги, но это только усугубило все, я нащупал клитор, стал его поглаживать.

— О, боженьки!

Зрачки у девушки стали огромными, румянец заполнил щеки и шею. Вот так атеистки-коммунистки становятся верующими.

Теперь она была моя, главное не останавливаться, гладить, целовать…

И я уже не торопился.

Развязал пояс халата и не снял, а просто раскрыл — под ним была простая ночная сорочка с узкими бретелями. Я провёл ладонью по плечу, спустил халат до локтей, потом вниз отправилась и комбинашка. Открылась крупная грудь, а-ля груша. С большими сосками и ареолами вокруг. Ими то я сразу и занялся. Это был второй удачный ход. Рука Веры тут же полезла к моим брюкам. Девушка умела расстегнула пуговицу, ширинку, потрогала напрягшийся член. Даже поводила туда-сюда ладонью. Точно была замужем!

Сама легла на кровать. Мне осталось только сдернуть с нее трусы, раздеться. Я даже не торопился, знал, что она уже никуда не денется. И не будет этого бабского «я не такая, я жду трамвая…». Задрал ей ноги и согнув их в коленях, начал водить членом по киске не проникая, однако глубже. Наконец Вера не выдержала. Застонав, снова ухватив член засунула его в себя, одновременно выгнувшись навстречу…

И это было нечто! Немного освоившись и поняв ритм, Вера сама начала меня целовать, гладить, направляя мои толчки так, как ей было нужно. Спустя минуту или две она бурно кончила, отвернувшись и закусив подушку зубами, чтобы не застонать. А я остановился, не зная, что делать. Продолжить в этой позе или поменять? В купе было тесно, особенно не развернешься на односпальной кровати. Но Вера умудрилась. Придя в себя, она вывернулась из под меня, окончательно скинула халат и ночнушку. Потом глядя на торчащий член, спросила:

— Как ты хочешь? У вас в Америке…

— Да причем тут Америка? — засмеялся я, разворачивая ее к себе спиной и наслаждаясь видом круглой, упругой попки — Все как везде.

— Тогда чего ты ждешь? — Вера погладила себя по ягодице. Серьезно? Это точно она сжимала пять минут назад ноги? Вот что воздержание с женщинами делает! Стоит только пробудить этот вулкан и понеслась…

Разбудила нас проводница — постучала и сообщила через дверь, что через сорок минут Ленинград и чтобы сдавали бельё.

Мы посмотрели друг на друга.

Вид у нас был соответствующий. У меня рубашка нашлась под столиком, у Веры волосы — не причёска, а сплошное поле битвы, и две шпильки из четырёх пропали навсегда. Она ползала по ковру на коленях, шарила под диваном и шипела, что без шпилек её не выпустят из вагона.

— Кристофер, помоги искать!

— Ищу.

— Ты не ищешь, ты смотришь на мою попку!

Это было чистой правдой.

— Я ищу и смотрю.

Одну шпильку я потом нашёл в складке одеяла, вторую — уже в Ленинграде, вечером, в кармане собственного пиджака, и до сих пор не понимаю, как она туда попала.

Кое-как собрались.

Вера соорудила на голове что-то похожее на человеческую причёску, застегнулась под горло, надела своё служебное лицо — и оно у неё держалось секунд двадцать, пока я не сказал:

— Значит, о боженьки мой⁈ Это твоя постельная молитва?

Она пошла пятнами до самых ушей и отвернулась к окну.

В коридоре мы столкнулись с Дмитрием Дмитриевичем.

Он стоял у окна с папиросой, в том же мешковатом костюме, и, увидев нас, снял очки, протёр их и надел обратно.

— Доброе утро, — сказал он, глядя куда-то между нами и стеной. — Доброе утро. Замечательная погода. То есть я не смотрел ещё, но, вероятно, замечательная. Простите.

И отвернулся к окну.

Стенка между купе, как я и подозревал, была сантиметра три-четыре, не больше. Значит, он все слышал.

Вера сделалась совершенно бордовой и всю оставшуюся дорогу до перрона молчала.

Ленинград встретил нас холодом.

После московского тепла тут было градусов на пять меньше и ветер с воды, который дул поперёк перрона и лез под пальто. Вокзал оказался копией Ленинградского в Москве — те же башенка с часами, те же арки.

И на перроне нас ждали.

Мужчина лет сорока пяти в габардиновом плаще и шляпе, с портфелем, которым он явно не пользовался, а держал для солидности. Он вычислил нас за десять шагов, и лицо у него сделалось такое, будто он увидел начальство, которое давно ждал и всё равно не готов.

— Мистер Миллер? Кристофер? — Он затряс мою руку обеими своими. — Кулагин. Пётр Игнатьевич. Обком партии, отдел пропаганды.

Вера начала переводить, я её остановил.

— Он понимает по-русски, — сказала она.

— Да? — Кулагин обрадовался так, будто ему сняли гору с плеч. — Ну и слава богу. То есть очень хорошо. Очень! Машина у подъезда вокзала, пойдёмте, пойдёмте.

Обкомовец попытался забрать у меня чемодан Веры, но я не дал. Так и нес весь вокзал.

Машина оказалась «ЗИМом».

Чёрный, длинный, вполне приличный. После правительственного фаэтона — понижение на класс, и Кулагин, кажется, чувствовал это лично.

— Вы не подумайте, — сказал он, когда мы сели. — Мы бы вам «ЗИС» подали, но у нас их… в общем, всего один. Возит первого секретаря обкома. Он сейчас на заводе, в Кронштадте.

— Переживу

— Точно? — Он обернулся с переднего сиденья. — Вы, если что, скажите. Я найду. Я всё найду, вы только скажите.

Вот тут я и понял, что человек напуган.

Не смущён, не суетлив по должности — именно напуган. У него дрожали пальцы, когда он доставал папку, и он два раза за минуту вытер лоб платком, хотя в машине было холодно.

— Пётр Игнатьевич.

— Да?

— Что случилось?

Он замялся.

— Ничего не случилось. Всё в порядке. Просто… — Он оглянулся на водителя и понизил голос, что при трёх метрах салона было бессмысленно. — Просто нам вчера вечером позвонили. Из Москвы.

— Из МИДа?

— Если бы, — сказал Кулагин.

И посмотрел на меня.

— Из министерства внутренних дел, — выговорил он. — В двадцать три сорок. Дежурному по обкому. И попросили обеспечить.

— Что обеспечить?

— Всё, — сказал он с отчаянием. — Вот прямо так и было сказано: всё, что потребуется товарищу Миллеру. И чтобы без формализма.

Я мысленно вздохнул.

Спасибо, Лаврентий Павлович. Вы, конечно, хотели как лучше.

Потому что теперь этот человек будет три дня ходить за мной с портфелем и трястись. И трястись он будет не зря — я в общих чертах представлял, что тут случилось с обкомом три года назад. Ленинградское дело выкосило партийную верхушку города подчистую: первого секретаря, председателя горисполкома, десятки людей ниже, и не сняли их, а расстреляли. А тех, кто остался, перетасовали и перевезли из других областей.

И вот такому человеку в двадцать три сорок звонят из того самого ведомства и говорят: обеспечьте.

Он не понимает, что это. Он понимает только, что это оттуда.

— Пётр Игнатьевич, — сказал я. — Расслабьтесь. Я тут по культурной программе.

— Разумеется! Конечно! — Он закивал. — Все будет на высшем уровне!

Питер в окне автомобиля производил странное впечатление. Пустынный, никаких толп туристов, немного сосредоточенных горожан, чутка общественного транспорта. И подавляющая архитектура Невского.

Возле уха продолжал бубнить Игнатьевич:

— … сегодня Эрмитаж, четыре часа, экскурсовод из научных сотрудников, лучший. Потом «Аврора», нахимовцы, они уже подготовлены. Только просили без острых вопросов, как в Правде. Все-таки подростки. Гостиница «Астория», номер люкс, лучший, окна на площадь.

— А завтра?

Он открыл папку.

— Завтра было предприятие. Но нам передали из Москвы, что вы просили заменить на Петергоф.

— Просил.

Кулагин помолчал.

— Мистер Миллер, — сказал он осторожно. — Я, конечно, отвезу. Куда скажете, туда и отвезу, у меня распоряжение. Но я обязан вас предупредить.

— Предупреждайте.

— Фонтаны не работают.

Я повернулся к нему.

— То есть как не работают? Мне сказали, их пустили в сорок шестом.

— Пустили, — согласился он. — И работают они с мая по октябрь. — Он развёл руками. — Это же самотёк, вода идёт из Ропшинских ключей по каналу, двадцать с лишним километров. На зиму всё перекрывают и спускают, иначе трубы порвёт. Сейчас апрель. Их запустят числа с двадцатого мая. Как еще погода будет…

Вера рядом со мной пожала плечами.

— Извини, — шепнула она. — Я думала их уже пустили.

— Ничего, поглядим Петергоф без фонтанов. Хотя конечно…

— И вот ещё что, — продолжал Кулагин. — Дворец там… в нем реставрация идет, мистер Миллер.

— Просто Кристофер.

— Хорошо. Так вот насчет Петергофа. Может поменяем на Павловск? Там немцы тоже все порушили, но уже почти все восстановлено.

Я задумался.

— А Самсон?

— Самсон стоит! — обкомовец оживился. — Его в сорок седьмом заново отлили, по фотографиям и по обмерам, шесть с половиной тонн бронзы. Везли из Ленинграда на грузовике, народ вдоль дороги стоял. Он есть. Только воды в нём сейчас нет.

— Я уже понял.

Посмотрел в окно.

Мы ехали по Невскому. Он был широкий, серый и очень красивый, и на фасадах еще были видны следы от штукатурки, которой заделывали выбоины от взрывов снарядов.

— А Царское Село?

— Тоже могу, — сказал Кулагин. — Только и там стройка. Леса, мусор, рабочие. Екатерининский дворец разбит, там сейчас консервируют, чтобы не осыпалось дальше, реставрация только запланирована на следующую пятилетку. Янтарной комнаты нет вообще, её вывезли немцы, и где она — никто не знает.

— Ищут?

— Ищут, — сказал он. — Восьмой год. Но все никак.

Помолчали.

— Поедем в Петергоф, — сказал я. — Хоть по парку погуляем..

Кулагин посмотрел на меня непонимающе.

— Пётр Игнатьевич, вы не думайте, что я чудак. Фонтаны у нас в Америке есть. А вот бронзовый Самсон, которого отлили заново через два года после войны в разорённой стране и повезли на грузовике, а люди стояли вдоль дороги, — вот этого у нас нет.

Он молчал секунды три.

Потом снял шляпу, зачем-то повертел её в руках и надел обратно.

— Понял, — сказал он.

«Астория» стояла на площади, лицом к собору.

Номер мне дали угловой, на третьем этаже, и он был не хуже сто ленинского седьмого в «Национале»: высокие потолки, лепнина, мебель карельской берёзы, ковёр во всю комнату, ванная в мраморе. И два окна.

Пока Кулагин объяснял Вере расписание, а коридорный разбирал багаж, я подошёл к тому, что смотрело на площадь.

И минут пять просто балдел от вида.

Прямо передо мной, через площадь, стоял Исаакиевский. Громадный, тёмно-серый, в утренней дымке, с колоннами в обхват в три человека и золотым куполом, который тут единственный давал цвет. Купол был закрашен — кажется во время блокады его мазали серой краской, чтобы не давал ориентир немецким артиллеристам, — и краску, судя по всему, ещё не всю сняли: золото проступало пятнами.

А посередине площади, между собором и мной, стоял всадник.

Николай Первый. Конь на двух точках опоры, вздыбленный, император в каске с плюмажем, парадный, прямой, с идеальной осанкой. Постамент в аллегорических фигурах. Странно, что его не убрали после революции…

Я стоял у окна и думал о нём.

Тридцать лет на троне. Начал с картечи по своим солдатам на Сенатской площади — отсюда, кстати, пять минут пешком. Завёл Третье отделение, то есть первую в этой стране политическую полицию в современном смысле. Держал цензуру такую, что Пушкина правил лично. Задушил Польшу. В сорок девятом послал армию в Венгрию — гасить революцию по просьбе чужого императора, и после этого его прозвали жандармом Европы….

А ещё при нём построили первую железную дорогу, эту самую, по которой я приехал. И этот собор достроили при нём же.

Обычный набор, если вдуматься. Порядок, дороги, соборы — и Третье отделение, чтобы никто не спутал, чей это порядок.

И вот тут мне стало по-настоящему неуютно.

А правильно ли я поменял ход истории в родной стране? Не станет ли Берия теперь таким Николаем-палкиным, новым жандармом Европы?

И сделал я это, потому что он пообещал закончить войну и потому что мне понравилось, как он ест хинкали. Гедонист и жизнелюб.

А что будет, если он выиграет?

Я знаю, что было при том, кто победил в этой схватке на самом деле. Знаю про доклад на съезде, про то, как выпустят и вернут людей, про то, как оттает страна и как полетит первый человек. Знаю и про другое — про танки в Будапеште, про расстрел рабочих в Новочеркасске, про ракеты на Кубе и про то, как мир будет висеть на волоске тринадцать суток. Хрущевский волюнтаризм, хорошее слово, кстати.

А про этого я не знаю ничего.

Я знаю только, что он умён, циничен и понимает про экономику больше всех в Президиуме. Что он готов договариваться с Западом. Что он выпускает людей из лагерей и запрещает бить арестованных. Но до этого, он много кого репрессировал…

И ещё я знаю, что позавчера ночью в бассейне на Качалова Судоплатов предложил решить вопрос с тремя членами Президиума при помощи грибочков, и никто за столом не удивился, не возмутился. И что я не услышал, чем это кончилось, потому что меня отправили наверх.

Человек с таким прошлым, дошедший до самого верха, — это и есть готовый жандарм. Только у Николая Первого было Третье отделение и жандармский корпус, а у этого будет госбезопасность, погранвойска, миллион человек под ружьём и атомная бомба.

Николай Павлович душил Европу конницей. Этот, если захочет, сможет — чем угодно. Одних танков наклепали десятки тысяч, стоят, ждут своего часа рвануть к Ла-Маншу.

Я стоял у окна в номере с видом на всадника и впервые за неделю подумал, что, может быть, я не спас никого. Может я так накосячил, что Карибского кризиса долго ждать не надо, начнут кидаться атомными бомбами уже в этом году. Какой-нибудь кризис в Берлине, Даллес не послушает Берию насчет отозвать агентуру и пошло- поехало.

— Кристофер! — позвала Вера из комнаты. — Пётр Игнатьевич спрашивает, завтракали ли мы? Я сказала, что нет.

— Ресторан Астории открыт — тут же встрял обкомовец — Если хотите, я составлю компанию.

Ну да, чтобы этот пузан отказался от икорки в Астории…

Завтракали в ресторане «Астории» — зал с колоннами, пальмы в кадках, скатерти в пол. Прямо московская Прага, только в Питере.

Подали то же, что везде: яичницу, сёмгу, икру, кофе. Разница была в Вере.

Она ела и не поднимала глаз. Каждый раз, когда я к ней обращался, отвечала на два тона тише обычного, была очень задумчивой. Кулагин, сидевший третьим, ничего не заметил и всё время пытался предложить нам добавки, не забывая и про себя. Наяривал икорку он так, что за ушами трещало.

Я под столом положил ладонь на колено Вере. Она вздрогнула, посмотрела на меня и наконец улыбнулась. Видимо вспомнила наши ночные развлечения. И наверняка подумала, что никакого будущего у нас нет — улыбка тоже была грустной.

Эрмитаж занял четыре часа и вымотал меня сильнее, чем баня у Берии.

Экскурсовод оказалась пожилая, маленькая, в очках на цепочке, и знала всё. Исаак родил Иакова — вот это все в режиме нон-стоп…

Она провела нас по Иорданской лестнице, через тронный зал, через галерею двенадцатого года, и говорила без пауз, а Вера переводила, хотя переводить было незачем. Но Мыскина сказала, что так со мной она совсем потеряет профессиональные навыки, так что потерпи.

Прохаживаясь по Эрмитажу, я обращал внимание не на картины.

Запомнил, что паркет местами заменён свежими досками — не в тон, светлыми пятнами. Что в некоторых залах пусто, и на стенах остались тёмные прямоугольники. Что окна кое-где до сих пор в фанере.

Спросил.

Экскурсовод сказала: коллекцию вывезли в сорок первом двумя эшелонами, в Свердловск. Вернули в сорок пятом. За блокаду в здание попало больше тридцати снарядов и авиабомб, и сотрудники жили тут же, в подвалах, и умирали тут же, и хоронить их возили на Пискарёвку.

И добавила, что рамы во время войны оставляли висеть пустыми. Специально. Чтобы вернуть картины на свои места.

Вот это я и запомнил.

К обеду распогодилось.

Ветер стих, небо разъяснилось, и над городом встало то самое питерское солнце — низкое, но яркое, от которого всё делается позолоченным по краям. Кулагина я отправил обедать, машину отпустил и сказал, что мы пройдёмся, пообедаем где-нибудь в городе. Обкомовец скептически на меня посмотрел. Видимо, с общепитом в Ленинграде было не очень.

И мы пошли по Невскому.

Сразу заметил вот что.

Ленинградцы ходили по левой стороне.

Я заметил это минут через десять: правая пустая, левая идут пешеходы, сразу не догнал, спросил у продавщицы мороженого.

Та объяснила буднично: в блокаду немцы били по Невскому с юга, и левая сторона была прикрыта домами, а правая простреливалась. На стенах ещё висят таблички, дальше пойдете — увидите.

Мы прошли квартал, и я эту табличку нашёл.

Синяя, с трафаретными буквами. Про то, что при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна.

Война кончилась восемь лет назад. Табличка висит. И город по ней до сих пор ходит.

Дальше было хорошо.

Мы дошли до Казанского с его колоннадой, потом до канала, наконец, до Дворцовой. Я все никак не мог привыкнуть к пустоте города. А потом начал ее ценить. Никаких тебе ряженых Петров и Екатерин, назойливых продавцов туров, бесконечных гомонящих китайцев… Лепота!

Потом вышли на набережную.

Нева ещё несла местами лёд — битый, с серыми полями, которые медленно шли к заливу и стукались об опоры мостов. Пахло водой и морем.

Вера ожила.

Она вертела головой, дёргала меня за рукав и показывала: смотри, вон Кунсткамера, а вон Ростральные колонны, их зажигают по праздникам, а вон Петропавловка, туда завтра. Волосы у неё опять выбились, и она перестала их поправлять. Пальто расстегнула. Разрумянилась.

— Ты была тут раньше?

— Один раз. С группой венгров. Мы ходили строем по маршруту.

— А теперь?

— А теперь я гуляю, — сказала она — Как бы я тут хотела жить!

— Хочешь договорюсь?

Я внимательно посмотрел на Мыскину, а та покачала головой.

— У меня дома больная мама

— Перевезем и маму. Чем она болеет?

— Сложный варикоз вен. Ноги.

— Давай я хотя бы насчет нее договорюсь.

— Кит, не волнуйся ты так! Ее лечит хороший врач. Лучший. Смотри, какое облачко! В форме зайца!

Мы съели еще по мороженому — она уверяла, что ленинградское лучше московского, и я, честно говоря, разницы не уловил, но спорить не стал.

На Аничковом мосту она заставила меня рассмотреть всех четырёх коней и рассказала, что немецкие снаряды в них попадали и следы оставили специально, не заделали.

— Ты ведь скоро уедешь и мы расстанемся навсегда? — внезапно спросила Вера, когда я фотографировал ее возле Храма На Крови. Тот был весь обшарпанный, покоцанный.

— Почему навсегда? — замешкался я, испортив кадр — Я приеду еще в Союз. Даю тебе слово.

— Точно? Не врешь? Ну ка… посмотри в глаза.

Я выдал самый честный взгляд из всех возможных.

— Верю!

— У тебя с твоим именем по-другому и нельзя!

«Аврора» стояла совсем не там, где я привык — у Петроградской набережной, напротив Нахимовского училища.

И она была меньше, чем я ожидал. Серый корабль с тремя трубами, довольно потрёпанный, с флагом на корме. К борту вёл трап.

Нахимовцы были построены на палубе.

Человек тридцать, от двенадцати до пятнадцати лет, в чёрных форменках с синими воротниками, в бескозырках с ленточками. Стояли ровно, замерев, и глазами ели меня так, что мне стало неловко. Накрутили их тут здорово…

Начальник училища — капитан первого ранга, сухой, с орденами — доложил, что воспитанники построены для встречи.

Я предложил вольно.

Дальше пошло по явно отработанной программе. Провели по кораблю: боевая рубка, машинное, кубрик, носовое орудие, из которого был дан сигнал к штурму Зимнего. Как говорится, один холостой выстрел с «Авроры» — и 70 лет последствий. Ладно, теперь то все будет точно по-другому. Бабочек в прошлом я раздавил прилично. Показали книгу почётных посетителей. Но расписаться не дали, похоже я не тянул на почтеного. Тут отношение было такое, же как и с обкомовцем. Позвонили, накрутили, а деталей сообщить позабыли или вовсе не захотели. Какой-то важный американец и все, разбирайтесь сами…

Мне рассказали про Цусиму, про семнадцатый год и про то, что в блокаду с крейсера сняли орудия и поставили на берегу, а сам он стоял в Ораниенбауме и его расстреливали немцы с воздуха, и он сидел на грунте с пробитым бортом.

Про это я не знал.

А потом я спросил у капитана, можно ли поговорить с ребятами.

Он разрешил, мальчишек распустили из строя, и они обступили нас полукругом — сначала стеснялись, потом осмелели. Особенно после того, как я сообщил, что приехал из Штатов.

Вопросы посыпались один за другим.

Правда ли, что в Америке у каждого автомобиль? Какая у меня модель? Сколько стоит моя машина? Пришлось на месте вспоминать курс, переводить в рубли. Впечатлил. Правда ли, что там небоскрёбы в сто этажей и видел ли я океан?

Один спросил, есть ли у нас авианосцы и сколько?

Другой, помладше, с оттопыренными ушами, поинтересоваться, страшно ли было воевать с немцами?

Я честно сказал, что я не воевал, потому что был еще маленький.

— А отец?

— Отец тоже не воевал.

Пацаны посмотрели на меня, как на дно — я сильно упал в их глазах.

Тогда я спросил у них сам.

— А вы почему сюда поступили учиться?

Ответы были разные. Хочу быть моряком. Отец был моряк. Брат в училище. У одного: направили.

А один — тот самый, с ушами — сказал:

— У меня папа на Балтике погиб. В сорок втором.

И замолчал.

Я посмотрел на них тридцать человек и вдруг сообразил очевидное.

Судя по тому, что рассказал мне капитан, училище открыли в сорок четвёртом. Открывали его для тех, у кого никого не осталось. Половина стоящих передо мной мальчишек — сироты, и не просто сироты, а блокадные и фронтовые.

И вот они стоят на палубе крейсера, в отглаженных форменках, и спрашивают меня, сколько стоит автомобиль в Калифорнии…

Я вынул Кодак и спросил у капитана первого ранга, можно ли сфотографироваться?

Он подумал и разрешил.

Я снял их всех вместе, у носового орудия. Потом отдельно — того, с ушами. Он выпрямился и сделал такое лицо, что я чуть не рассмеялся: подбородок вверх, глаза в объектив, руки по швам.

— Как тебя зовут?

— Нахимовец Гришин, товарищ американский журналист.

— А по имени?

— Колька, — сказал он и сразу застеснялся.

Я пообещал, что пришлю карточку в училище.

Капитан посмотрел на часы и сказал, что через двадцать минут обед и что если гости не побрезгуют, то милости просим.

Мы не побрезговали.

Столовая была в самом здании училища на берегу — длинный зал с высокими окнами, портретами адмиралов по стенам и лозунгом над раздачей про то, что советский моряк должен быть здоров и вынослив.

Столы на десять человек. Скатерти клеёнчатые, приборы разложены по линейке — я не преувеличиваю, там были одинаковые расстояния, и кто-то их явно выравнивал.

Воспитанники вошли строем и по команде.

Встали каждый у своего места, руки по швам. Дежурный доложил. Прозвучало «садись», и тридцать человек сели одновременно, с одним общим стуком скамеек.

Я поймал себя на том, что тоже чуть не встал по стойке. Дальше было «к приему пищи приступить!».

Кормили обильно.

Борщ — настоящий, густой, со сметаной, в котором ложка если и не стояла, то держалась под приличным углом. Макароны по-флотски: крупные, с фаршем, с луком, обжаренные. Хлеб чёрный и белый, нарезан заранее и разложен веером. Компот из сухофруктов в гранёных стаканах. И на каждом столе — тарелка с квашеной капустой, к которой никто, кроме меня, не притронулся. А я прям захотел пару баночек выпросить и увезти с собой в Штаты. Угостить гостей поместья под водочку. Можно даже устроить «Русский вечер»! Подумал и расстроился собственным мыслям. Тут парни-сироты пережившие блокаду и я с зайками под водочку…

Ел я с удовольствием и добавки попросить не постеснялся. Вера тоже на отсутствие аппетита не жаловалась. Нагулялась…

Дежурный по столу — мальчишка лет четырнадцати — разливал борщ половником, и делал он это так серьёзно и сосредоточенно, будто от точности налива зависела боеготовность Балтийского флота.

Я спросил у соседа справа, всегда ли так вкусно?

Тот подумал и ответил, что борщ по вторникам и пятницам, а в среду рассольник и он хуже. Сказано было тоном, не допускающим обсуждения.

Разговаривали за столом мало. Точнее вообще молчали.

Не потому, что стеснялись меня, — просто не полагалось.

Я повернулся к капитану.

— У вас за едой всегда так тихо?

— Столовая — не место для болтовни — сказал он, как отрезал.

И, спохватившись, добавил, что на гостей, разумеется, не распространяется.

Я решил воспользоваться этим исключением:

— Скажите, а сколько у вас воспитанников с боевым опытом?

Капитан поставил стакан и посмотрел на меня уже иначе.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Правильный. Обычно спрашивают про подвиги и героев. В первом наборе, в сорок четвёртом, таких было девять человек. — Он говорил, глядя в зал. — Двое юнг с Балтики. Трое сынов полка, армейских. Один с Ладоги, с трассы. Остальные — из партизанских отрядов, из Псковской и Новгородской областей.

— Дети из партизанских отрядов?

— Связные. — Он пожал плечами. — Мальчишке легче пройти через посты, чем взрослому.

— И они сейчас здесь?

— Все выпустились, служат… — Он помолчал. — А в нынешнем наборе никого. И это хорошо, товарищ Миллер. Это значит, что война совсем кончилась.

Я кивнул. Воронки заросли, а взорванные дворцы… их отремонтируют, станут еще лучше, чем были.

— У нас еще на Соловках была школа юнг. С сорок второго. — капитан крутил стакан, нахимовцы ели и грели уши. — Брали с пятнадцати лет, а шли и с четырнадцати, прибавляли себе год, кто как. Учили шесть месяцев: радисты, рулевые, мотористы. Потом на корабли, в основном на торпедные катеры. Их несколько тысяч прошло за войну.

— А потери?

Он посмотрел на меня.

— Значительные, — сказал он.

И не стал уточнять, а я не стал спрашивать.

— Вон тот, — капитан кивнул подбородком куда-то в середину зала, — второй от края, рыжий. Его отец служил на «Марате». Он в блокаду с матерью зимовал, мать умерла в феврале сорок второго. Его нашли в квартире через четыре дня.

Я посмотрел на рыжего.

Тот сосредоточенно доедал макароны и был совершенно обыкновенный. Уши торчали, вихор не лежал, жилистый.

— Он знает, что вы про него рассказываете?

— Знает. Тут все про всех знают. — Капитан отодвинул тарелку. — Вы поймите, товарищ Миллер, что это за место. Оно называется училище, устав, форма, подъём в семь, отбой в двадцать два. А начиналось оно как приют. И, между нами говоря, до сих пор им остаётся.

— В смысле?

— В прямом. У половины никого нет. Летом отпуск — они разъезжаются к тёткам и бабкам, а те, к кому ехать некуда, остаются здесь, и мы их возим на дачу под Зеленогорск. И ёлку им на Новый год ставим сами.

Дежурный уже подал команду закончить прием пищи и тут в дверь столовой вбежал молодой моряк.

Лейтенант, в очках, и лица на нём не было. Он пробежал между столами, не глядя ни на кого, наклонился к капитану и что-то сказал ему на ухо — коротко, слов десять.

Капитан не переспросил.

Он просто тоже изменился в лице. Стал старше лет на десять и посмотрел на меня — быстро, на долю секунды, и тут же отвёл глаза.

Что-то случилось!

Капитан кивнул лейтенанту.

— Включай.

Тот схватил табуретку от ближнего стола, поставил под репродуктор в углу — обычная чёрная тарелка на кронштейне — и дотянулся до регулятора.

И вывернул громкость до отказа.

Из тарелки пошла музыка.

Медленная, струнная, тяжёлая. Траурная. Капитан смотрел в пол.

Вера схватила меня за рукав, прошептала:

— Кристофер! Что-то случилось.

Она не договорила.

Музыка оборвалась.

И заговорил тот голос.

Я его знал, конечно. Его знал весь мир — тяжёлый, медленный, с этой невозможной паузой между словами, которую невозможно подделать. Левитан.

— Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза.

Пауза.

— Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров Союза Советских Социалистических Республик и Президиум Верховного Совета СССР с чувством глубокой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза о тяжёлой утрате, постигшей нашу Родину.

Пауза.

— Девятого апреля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года при заходе на посадку в районе города Иркутска потерпел катастрофу самолёт, на борту которого находилась партийно-правительственная делегация Союза Советских Социалистических Республик, направлявшаяся для переговоров с делегацией Китайской Народной Республики.

В зале кто-то ахнул — коротко, и тут же зажал себе рот.

— Трагически погибли:

Председатель Совета Министров Союза ССР, секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза товарищ Маленков Георгий Максимилианович.

Первый заместитель Председателя Совета Министров Союза ССР, Министр иностранных дел Союза ССР товарищ Молотов Вячеслав Михайлович.

Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза товарищ Хрущёв Никита Сергеевич.

Первый заместитель Председателя Совета Министров Союза ССР, Военный министр Союза ССР, Маршал Советского Союза товарищ Булганин Николай Александрович.

Я стоял и слушал, и мне казалось, что я оглох.

— Заместитель Министра иностранных дел Союза ССР товарищ Кузнецов Василий Васильевич.

Заведующий отделом Центрального Комитета КПСС товарищ Суханов Дмитрий Николаевич.

Ответственные работники аппарата Центрального Комитета КПСС и Министерства иностранных дел товарищи Ковалёв, Федоренко, Рощин.

Экипаж самолёта под командованием Героя Советского Союза полковника авиации Рублева.

Пауза.

— Партия и народ понесли тяжёлую утрату. Из жизни ушли выдающиеся деятели Коммунистической партии и Советского государства, верные сыны нашей партии, соратники и ученики Владимира Ильича Ленина, всю свою жизнь беззаветно отдавшие великому делу строительства коммунизма.

Пауза.

— Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Советское правительство заявляют, что в этот тяжёлый час партия и народ теснее, чем когда-либо, сплотят свои ряды. Никакие утраты не могут поколебать монолитного единства нашей партии и её ленинского руководства.

Пауза.

— Для организации похорон образована Правительственная комиссия. Председателем комиссии назначен министр внутренних дел товарищ Берия.

Ещё одна пауза, самая длинная.

— В связи с постигшей нашу страну тяжёлой утратой объявляется всенародный траур.

И опять пошла музыка.

В столовой не двигался никто.

Тридцать мальчишек в форменках застыли за столами как восковые фигуры.

Приехали… Берия разом разобрался со всей верхушкой. С охраной и экипажем самолета он убил человек двадцать! А то и больше. Вот тебе бабушка и Юрьев день!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.