— Не понимаю, почему в «Врата моря» принимают всяких дворняг, — заявила Кримсон, демонстративно не глядя в мою сторону. Шрам, ее ручной леопард, презрительно повел ухом.

Скверно, когда день начинается с Кримсон! И на нас смотрят восемнадцать учеников группы «Эфир», дожидающихся ланисту, так что спускать наезд на тормозах нельзя. Не такой меня воспитали уручий табор и разборки на оптовых базах!

— От кошки драной слышу, — фыркнула я, поглаживая гребни на спине Ахада. — Так боишься, что я опять одной левой уложу тебя в спарринге?

Кримсон Квин, Алая Королева и будущая чемпионка Арены — в своих фантазиях — с царственной медлительностью повернулась ко мне:

— Да что бы ты понимала в боевых искусствах, шавка… Ты даже простейший щит поставить не можешь!

И без предупреждения активировала эфирный хлыст. Удар обязательно сбил бы меня с ног и заставил бы корчиться на полу, хватая ртом воздух — если бы я его смиренно дожидалась! Кримсон хоть и сильна, но предсказуема, как головная боль с похмелья. Хлыст только всколыхнул свисающие с креплений канаты, а я уже скользнула влево и пнула соперницу ребром стопы под колено, на два пальца ниже чашечки. Нога подогнулась, Алая Королева вытаращила глаза и нелепо взмахнула руками — но все-таки удержала равновесие.

Леопард у ног хозяйки припал к полу, спружинился — но не прыгнул. Ахад тоже только глухо рычал. Если бы наши питомцы атаковали без команды — нас обеих бы уже не было во «Вратах моря».

Кримсон восстановила расплывшийся было хлыст и резко обернулась ко мне, намереваясь ударить снова, но я уже ускорила мышцы эфиром — как каждый день на тренировках — и перекатом ушла с траектории, заходя Алой Королеве за спину. Защита мне и правда не дается — предпочитаю нападать. Старый-добрый поджопник и не таких учил хорошим манерам!

— Шухер! — громким шепотом возгласил Юсуф, он же будущий гладиатор Глаз Бури. — Ланиста!

Мой друг-аэромант предпочитал проводить увольнительные в городе, а не на кухне, поэтому никогда не ленился прощупывать окружающее пространство воздушными потоками, чтобы вовремя засечь приближение учителя. Разумеется, только когда мы делали что-то неподобающее — то есть… всякий раз, когда оставались без пригляда.

Я с сожалением опустила уже занесенную для пинка ногу и встроилась в быстро формирующуюся шеренгу учеников. Ахад тоже занял свое место в углу для питомцев. Девятнадцать пар глаз напряженно уставились на открывающуюся дверь… и только я — себе под ноги.

Ученики никогда не обращаются к ланисте по имени, только «мастер» или «учитель». Когда надо обозначить конкретного мастера, говорят «ланиста эфира» или «ланиста стали». Так проще, не правда ли? Новые роли — новые отношения? Да только вот моргота с два! Для меня он — навсегда тот Илюха, с которым мы подожгли трибуны бойцовой ямы, и вывозили рабынь из бункера, и ночи напролет взахлеб беседовали в монастырской гостинице, разделенные «татариновым», доверяя друг другу то, чего не говорили больше никому.

Илюха старается обращаться со мной точно так же, как с остальными девятнадцатью учениками группы «Эфир». Если честно, даже… слишком сильно старается. Как знать, может, когда я закончу обучение, мы снова сможем… Но пока прошло всего полтора месяца из двенадцати.

А, снявши голову, по волосам не плачут! Мы сами так решили, никто не принуждал! Я придала лицу бодрое выражение, подняла глаза — и наткнулась на раздраженный взгляд.

— Кто устроил драку? Шаг вперед!

Выпендрежница Кримсон нашумела в эфире своей плетью, мои-то приемчики никаких следов не оставляют! Это я думала, уже шагая вперед. Учителя не обманывают! Не глядя в сторону Алой Королевы, я знала, что она сделала то же самое.

— Понятно, — вздохнул ланиста. — А я-то гадал, отчего на спаррингах вы обе как сонные мухи? Оказывается, весь боевой задор уходит в бабьи склоки. Вот только место им — то есть вам — на базаре, а не на песке Арены! Обе вместо очередного увольнения отправляетесь в хозяйственную службу, пусть займут вас чем-нибудь полезным. Вернуться в строй. Всем — бег с удержанием на ладони эфирного импульса, пять кругов! Трое, пришедших последними, получат по часу хозяйственных работ. Как и те, кто не сохранит импульс. Начали!

Я сконцентрировалась, создавая на ладони эфирный огонек, и побежала вместе со всеми. В этом упражнении имела значение не сила импульса, а его стабильность. За полтора месяца, прошедших с начала занятий, я освоила эту практику — а поначалу уже на середине первого круга позорно теряла свой огонек! Привыкла, что магия — это «искра, буря, безумие», а не монотонное равномерное усилие…

Занятно, что Илюха… то есть мастер никогда не использовал упражнения или учебную нагрузку как наказание — возможность стать сильнее будущие гладиаторы должны воспринимать как привилегию. А к хозяйственным работам я уже привыкла, мне всего одно увольнение за полтора месяца выпало, хотя по расписанию нам полагался свободный день каждую неделю. Впрочем, не я одна постоянно огребала взыскания — административный персонал уже и не знал, чем занимать наказанных. Наверное, опять придется мести до отвращения чистый внутренний двор или красить едва подсохшие от прошлой покраски стены. Илюха в той прошлой жизни, где мы были на «ты», со смехом рассказывал, что это нормально — в начале года ланисты всегда зверствуют, чтобы настроить учеников на серьезный лад.

Рядом со мной бежал золотоволосый эльдар-пиромант. Он получил пафосное гладиаторское имя Солярис, но соученики называли его не иначе как Перегрев. Готова спорить, он потеряет импульс первым — кажется, эльдар ни разу не завершил это упражнение. А вот сзади доносился тихий нутряной гул, и я знала, не оборачиваясь — там смуглая изящная Плеть, эльфийка из американских уманьяр, маг-аудиал. Эта точно пройдет дистанцию до конца, не помню, чтобы она срывалась. Впереди меня бежал Юсуф, удерживая перед собой воздушный вихрь. Слева сбивчиво дышал Апрель, тонкий-звонкий иллюзионист — над его ладонью трепыхалась яркая бабочка.

На третьем кругу меня стала обгонять Кримсон, и я невольно залюбовалась ее свободными уверенными движениями. На что я не фанат Алой Королевы, но стоит признать: имя, подходящее для чемпионки, ей дали не от балды. Забавно, что она называет дворнягой и шавкой меня, хотя я-то как раз какая-никакая аристократка — пусть и бастард, пусть и лишена прав состояния в связи с изгнанием. Но сама Кримсон — чистой воды, как говорят авалонцы, селф-мейд, она родилась в одном из нищих цинковых поселков Глубинной Африки. Даже природные данные у нее не ахти для Арены — короткие ноги, широкая кость, плоское грубоватое лицо. Однако приемную комиссию впечатлили, во-первых, прирученный белый леопард, во-вторых — магия крови второй ступени. В Государстве Российском магия крови карается смертной казнью, а вот в Магрибе смотрят на вещи куда шире. По слухам, это единственный профиль, по которому инициацию даже у цивильного безо всякой предрасположенности можно спровоцировать искусственно — и я только смутно догадываюсь, сколько крови для этого требуется пролить.

В общем, Кримсон все двадцать три года своей жизни очень упорно шла к успеху… Эфирный огонек над ее ладонью мерцал глубоким багровым. Алая Королева бросила на меня торжествующий взгляд, но напасть или кинуть подлянку под пристальным взглядом учителя не решилась. Я закатила глаза и позволила ей вырваться вперед. Если честно, надоели уже эти глупые игры в соперничество. Ничего они не дают, кроме упоительных часов хозяйственных работ.

Первым потерял импульс Апрель — крылья иллюзорной бабочки дрогнули, и она упорхнула с его ладони. Вторым, к моему огорчению, Юсуф — как и многие маги с боевым опытом, он был склонен к резким выплескам эфира, а не к равномерному расходованию, и перестройка навыка давалась ему так же тяжело, как и мне. А вот Солярис-Перегрев сегодня пронес свой огонь до конца, хотя замедлился и все равно огреб хозработы, потому что пришел в последней тройке.

Вторая половина разминки была посвящена усилению мышц эфиром. Получалось до сих пор не у всех. Мне еще месяц назад казалось, что я никогда не освою эту технику, но со временем рефлексы перестроились, и понемногу начало получаться.

Я молотила грушу и слушала комментарии учителя:

— Апрель, это не удары, а брачный танец мотылька. Представьте на месте груши того, кого ненавидите… например, меня. Если ненависти ко мне у вас недостаточно, еще пара нарядов на кухню поднимут ее до нужного уровня. Плеть, вы двигаетесь красиво… чересчур красиво. Добавьте в удар веса и жесткости. Глаз Бури, вы сейчас надуваете мышцы воздухом, а не плотным потоком эфира. Солярис, вам понятно значение слова «равномерно»? Ах, вы это не контролируете? Разочарованной даме сердца станете объяснять, что вы там не контролируете. А сейчас возьмите себя в руки.

Досталось, как водится, и мне:

— Борзая, вы держите эфир, как гранату с выдернутой чекой. А нужно — как продолжение руки. Больше плавности. Синхронизируйте движения мышц и эфира с дыханием.

— Я поняла, мастер.

Наконец ланиста отпустил группу на завтрак. «Сталь» закончила разминку раньше, Тарик уже занял наш стол в левом углу и протянул мне пятерню — я ударила ладонью по его могучей лапище, как обычно, едва сохранив равновесие. Потом проверила миску Ахада — надо отдать должное, на мясе для питомцев гладиаторов школа не экономила — и отправилась наполнять свою тарелку.

На общих столах было свободно выставлено все — каши, баранина, курица, яйца, лепешки, свежие и вяленые фрукты. Однако ланисты отправляли каждому ученику на планшет инструкции по питанию, и казалось, что руководствуются они при этом исключительно садизмом. Например, сладкоежкам запрещали даже смотреть в сторону меда и фиников, а тех, кто, как я, предпочитал мясо, заставляли каждое утро поглощать целую миску пшенной каши.

— Как разминка? — спросила я Тарика.

— Отлично-ять! Коготь, ска, мордой вниз меня уложил какими-то своими горными приемчиками! Я только моргнул — и уже лежу, а этот филосо́ф сверху и лыбится во всю морду! А вот и он, ска, легок на помине!

Покрытый татуировками снага с золотым кольцом в носу уже проталкивался к нашему столу, держа в обеих руках наполненные тарелки. Как и я, он предпочитал мясо, но ланиста группы «Сталь» велел ему налегать на лепешки и сыр. Рядом с уруком снага казался мелким и хилым, но я знала, что внешность обманчива.

— Ты, друг мой, атаковал с похвальной энергией, — пояснил Коготь. — Я был весьма впечатлен твоим напором, поэтому сперва убрал с траектории твоего движения себя, дабы не стать препятствием на пути столь славного наступления. А после самую малость скорректировал твою траекторию.

Коготь был сыном вождя одного из горных племен. Во внешнем облике он старательно сохранял культурную идентичность: традиционная накидка из некрашеной шерсти поверх формы, ритуальные шрамы на предплечьях, костяные амулеты в волосах. На самом деле Коготь успел окончить Магрибский университет и защитить кандидатскую диссертацию по философии. Я не поняла половину слов в ее названии, хотя Коготь специально для меня перевел его на русский — он свободно владел всеми мировыми языками. Кажется, там было что-то о влиянии дискурсов, созданных искусственными интеллектами, на разные культурные парадигмы. Впрочем, все это никак не помешало Когтю взять сценический образ «необузданный варвар».

Ребята и девчонки с тарелками, оживленно болтая, подсаживались к нам, места за соседними столами быстро заканчивались. Почти так же интенсивно заполнялся правый край столовой, и там центром притяжения была Кримсон. Возле нее восседала Скиннер, что переводится как «свежевательница» — суровая охотница из Германии, одна из троих женщин в группе «Сталь». С другой стороны сверкал очами Инадзума — «вспышка молнии», электромаг из Японии. Вокруг них суетился Перегрев, выискивая местечко поближе к центру группы.

Такое разделение наметилось уже в первые дни, причем проходило оно не по специализациям, маги и воины активно перемешивались между собой. Сначала мне казалось, что вокруг Алой Королевы собираются ее фанаты, но потом я поняла, что дело не только и не столько в притяжении этой личности. Кримсон чрезвычайно серьезно относилась к карьере гладиатора, видела это практически смыслом жизни, и к ней тянулись ученики с такой же мотивацией. Они упорно отрабатывали даже самые скучные упражнения, и все их беседы крутились вокруг будущих испытаний — как будто ничего важнее на свете не было. Любого, кто на правой половине столовой пытался рассказать не связанную с учебой историю или, упаси Илюватар, пошутить, тут же обливали ледяным презрением.

А мы с Тариком и Юсуфом как были, так и остались беспечными ездоками. Для меня вообще было бы странно после всего, что я натворила, серьезно относиться ко всем этим школьным рейтингам. К нам тянулись те, кто воспринимал Арену просто как еще одно приключение, а заодно как способ подзаработать.Такие ребята и девчонки вечерами собирались в каком-нибудь из пустующих классов, чтобы вволю посмеяться и позубоскалить вместо бесконечных повторений приемов или медитаций.

Вот и сейчас на правой половине столовой обсуждали первое испытание, какой-то там Лабиринт Теней… кстати, до него что, уже три дня осталось? Ну надо же, как время летит! По идее это было важно — будущим гладиаторам не ставили оценок за успехи, достигнутые на занятиях, рейтинг составлялся по итогам прохождения пяти испытаний. Подразумевалось, что мы тут не дети, поэтому имеет значение не прилежание, а только достигнутый и проявленный результат.

А на нашей половине столовой вовсю громыхал Тарик:

— Пристала ко мне эта фря — покатай мол да покатай. Ну, мне не жалко. Сели, поехали. Она и спрашивает: «А почему у тебя байк без магической, ска, защиты?» Тут нас подрезают, я ухожу в занос. Фря визжит. Ладно, спокойно дальше едем, под две сотни — а она все визжит. Ну, остановились. Я оборачиваюсь: «Видишь? Я сам — лучшая магическая защита».

— И что фря? — вежливо спросила Плеть.

Тарик почесал репу:

— Слезла и дальше пешком пошла.

Тут правая половина зала поднялась и потянулась к выходу — значит, пора на следующее занятие. Я глянула в ученический планшет с расписанием и страдальчески сморщилась. Нас ждет мастер Халида… Магическая защита, всуе помянутая сейчас Тариком — самый актуальный для меня и самый же ненавидимый предмет.

Потому что по защите я последняя в группе. И не сказать же, что я бездарна — например, с магической атакой, которую ведет та же Халида, вообще не возникает никаких проблем. Этой дисциплиной я тоже никогда раньше не занималась, но все стала схватывать с первого же урока. Там мастер Халида, проанализировав мои способности, велела мне никогда больше не швыряться сырым эфиром, а формировать эфирные импульсы разной интенсивности — по площадям они работали как что-то вроде взрывной волны, а точечно били не хуже пули, выпущенной из травматического пистолета.

Теперь, через полтора месяца, я могу импульсами хоть свалить противника с ног, хоть выбить из рук оружие, хоть контузить. И, главное, продолжаю расти! Мастер Халида — превосходный преподаватель. Не ее вина, что защита мне не дается, мои щиты остаются такими же кривыми и хилыми, как были. Да у многих пустоцветов барьеры стабильнее и крепче, чем у меня, мага второго порядка!

По пути я отделилась от группы, чтобы отвести Ахада в спальный отсек — на практикумы по магии с питомцами нельзя. Подавила соблазн прогулять занятие, валяясь на койке и болтая с горгоном — он, кстати, превосходный собеседник, то есть слушатель, но все понимает же. Чертовски не хотелось в очередной раз позориться, ловя телом половину снарядов из тренажера — да еще под злорадными взглядами Кримсон и ее прихлебателей! Снаряды, конечно, пластиковые, и мастер Халида для меня ставит минимальную мощность — но все равно это обидно и неприятно.

Может, все-таки не идти? Ланиста не нянька, чтоб отслеживать, посещают ли ученики занятия у специалистов, а самим специалистам без разницы. Явишься — будут учить, не явишься — твои проблемы.

Мои проблемы, да… Я призвала на помощь все свое фирменное упрямство, проверила воду в миске Ахада, чмокнула его в макушку и побежала на занятие.

Школа «Врата моря» изнутри — это лабиринт стерильных серо-голубых коридоров, в которых звукопоглощающие панели пожирают любой шум. Здесь нет ни парадных портретов чемпионов, ни мраморной лепнины, ни воодушевляющих изречений на стенах — только бесконечные двери учебных классов, которые выглядят примерно так же, как в любом преуспевающем колледже. Но это если не знать, что сами классы способны за час превратиться из ямы с зыбучим песком в иллюзорный лабиринт с механическими турелями. Никогда не знаешь, что окажется за очередной дверью… Впрочем, класс, где проходили занятия по защите, не менялся.

Естественно, группа уже была в сборе, но я все же не опоздала. И тут же обнаружила неприятный сюрприз: Илюха, то есть ланиста, сидел на стуле в углу аудитории, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Поза не педагога, а наблюдателя. И все равно скверно, что он сейчас увидит мой позор… под этим требовательным и недовольным взглядом я точно облажаюсь по полной!

Мастер Халида вышла вперед, ученики повскакивали со стульев и дружно поклонились. Преподавательница прикладной магии была невысокой энергичной женщиной, на которой традиционное фомиткое платье сидело удивительно ладно. Мне никак не удавалось определить ее возраст: лицо без морщин, крепкая фигура, уверенные движения — но взгляд при том очень взрослый, чтоб не сказать большего. Такая безвозрастность встречается у эльфов, но Халида-то человек… Должно быть, некоторые магические практики могут дать похожий эффект.

— Становимся на разминку! — объявила Халида. — Вдох — эфир в центр ладоней. Выдох — распределяем по всей длине рук. Не напрягаем плечи! Кримсон, у вас опять зажата шея. Уберите блок.

Я втайне порадовалась, что первое замечание прилетело не мне, а этой зазнайке! И тут же ощутила неловкость — похоже, школьная жизнь делает меня инфантильной.

После разминки Халида запустила тренировочный автомат и вызвала первую пятерку учеников к «расстрельной стене». Машина случайным образом выпускала пластиковые снаряды, которые надо было ловить на щит в течение пяти минут. Травм снаряды не наносили — хотя мы на всякий случай надевали защитные очки — зато были густо обвалены в меловой пыли, чтоб оставлять следы на телах и одежде.

Мастер Халида каждому давала обратную связь:

— Глаз Бури, не задерживайте дыхание перед ударом. Дышите ровно. Солярис, вы перекачали щит. Слишком плотный барьер становится хрупким, как стекло. Ослабьте, пусть пружинит. Борзая, опять вы выплеснули резерв рывком! Мы же долго тренировали плавность! Кримсон, великолепный баланс… вам пора переходить на следующий уровень.

Ну да, Халида же не ланиста с профессионально кислой физиономией, она может иногда кого-то и похвалить. Но, разумеется, не меня — и это справедливо. Я, как обычно, продержала щит полминуты из пяти и оставшееся время пыталась уворачиваться от шаров, но все равно теперь стояла вымазанная мелом с головы до ног. Не знаю, что было хуже — презрительная гримаса Кримсон, сочувственный взгляд Юсуфа или холодное, безразличное лицо Илюхи… ланисты.

Последнее, пожалуй. Хуже этого вообще не могло быть ничего.

Мы с Халидой разбирали мою проблему с защитой на частном занятии. Она была связана с обстоятельствами инициации второго порядка — я тогда первым делом интуитивно поставила щит, куда вплеснула бешеный объем эфира, на порядок больше, чем мой нынешний устоявшийся резерв. Инициационный всплеск — страшное дело: в этот момент маг получает колоссальное могущество, которое очень слабо контролирует. А теперь я не могу преодолеть шаблон, закрепившийся в экстремальной ситуации, и расходовать эфир равномерно. Щит выходил крепкий, способный сдержать даже автоматную очередь — но резерва хватало от силы на минуту. А бои на Арене идут в среднем по полчаса… К сожалению, понимание проблемы никак не помогало ее решить.

Ученики стряхивали с одежды мел, готовясь к следующему подходу. Все, кроме горделиво выпрямившейся Кримсон — на ее черной форме и такой же черной коже не осело ни единой белой крошки. Однако мастер Халида объявила нечто неожиданное:

— Кримсон Квин сегодня показала, что она переросла меловик. Вы готовы стать первой, кто будет противостоять профессиональному щитобою? Должна предупредить — он стреляет пулями, хоть и резиновыми.

Да уж, Халида — не ланиста, он-то просто приказывает, никого ни о чем не спрашивая. Естественно, Кримсон согласилась быть первой! Ну кто бы, ска, сомневался.

Под руководством Халиды мы вынесли из подсобки новый тренажер. Это был массивный агрегат на тяжелой станине с блоком из шести коротких стволов. При тестовом запуске он провернулся с сухим механическим стрекотом, а затем стал выплевывать очередями плотные резиновые пули. Даже в самом медленном режиме при попадании они оставляли на коже впечатляющие синяки, а еще запросто могли выбить глаз или раздробить сустав. Кримсон уже облачалась в защиту, закрывающую лицо, живот, локти и колени. Но даже через нее попадания должны быть чувствительны.

Кримсон застегнула маску и встала лицом к щитобою, выставив раскрытую ладонь. Шесть стволов смотрели ей в грудь, но она даже бровью не повела.

— У него три режима скорости, сегодня мы освоим первые два, — сказала Халида, положив руку на рычаг. — Вы готовы?

— Всегда, — ответила Кримсон и подняла щит, отливающий багрянцем.

Щитобой взвыл. Тяжелые резиновые пули застучали по барьеру, расплющиваясь и падая к ногам Алой Королевы.

Халида переключила скорость на вторую. Стволы завращались, разбрасывая пули веером. Кримсон смещала щит влево и вправо, двигаясь экономно и точно. Одна пуля чиркнула по наколеннику и ушла в сторону.

На последней минуте автомат выбросил десяток пуль в одну точку. Щит дрогнул, и очередная пуля пробила защиту, ударив в плечо. Кримсон пошатнулась, но устояла и тут же сомкнула барьер — плотный, без единого зазора. Она опустилась на колено, выставив щит под углом, и последний шквал резины срикошетил в потолок.

Автомат смолк. Кримсон поднялась, посмотрела на нас с легкой улыбкой, стряхнула с плеча несуществующую пылинку.

— Два пропущенных за две минуты на второй скорости, — объявила Халида. — Блестящий результат, Кримсон! Надеюсь, уже к концу полугодия вся группа вас догонит, без защиты на песке делать нечего. Теперь все вы увидели, к чему следует стремиться. Так, давайте снова зарядим меловики…

И тут Илья, до сих пор наблюдавший за занятием из угла, подошел к Халиде и принялся что-то ей говорить вполголоса. Преподавательница повернула голову и бросила тревожный взгляд на меня — я непроизвольно отступила к стене. Затем она отрицательно качнула головой, но ланиста продолжал настаивать.

— Тогда ты проведешь это сам, — Халида чуть повысила голос, — под свою ответственность.

— Разумеется, — кивнул ланиста. — Благодарю, мастер Халида.

Илья посмотрел прямо на меня — я отчего-то вспомнила Соло с ее маской, на лице учителя было сейчас такое же выражение. Он подошел к пульту и встал на место, которое только что занимала преподавательница.

— Русская Борзая, — бесстрастно сказал он. — Ваши результаты не соответствуют вашим способностям. Вы выходите под щитобой сегодня, сейчас. Пять минут, третья скорость. Ну, что встали? Надевайте защиту.

Кримсон за моей спиной то ли фыркнула, то ли поперхнулась. Юсуф тихо выдохнул что-то неразборчивое. Я поклонилась коротко, с почтительной сдержанностью, как принято во «Вратах моря»:

— Да, учитель.

В защите — маска, жилет, наколенники — тело ощущалось неуклюжим, словно чужим. Даже не увернешься… хотя уворачиваться бесполезно, пули, пусть и резиновые — не те большие пластиковые дуры, которые выпускает меловик. Эфир внутри меня дрожал, но не собирался — как вода, которую пытаешься удержать в ладонях, а она утекает сквозь пальцы.

Ланиста не стал спрашивать, готова ли я. Уверена — видел, что катастрофически не готова.

— Начали, — сказал он и опустил рычаг.

Первая пуля ударила в плечо. Вторая пуля хлестнула по бедру, третья — по ребрам.

— Дыши! — Халида вопреки принятому во «Вратах моря» обычаю обратилась ко мне на ты. — Выдохни, возьми под контроль поток!

Я выдохнула. Эфирная пленка замерцала передо мной — и рассыпалась, когда следующая очередь впечаталась в жилет. Я пошатнулась, но устояла.

— Вторая скорость, — сказал ланиста.

Пули полетели чаще. Я вскинула руку — щит вспыхнул и тут же погас. Резина впечаталась в наколенник, в бок, в плечо — я перестала считать.

— Просто позволите себя расстрелять, Борзая? — в голосе учителя звучала скорее усталость, чем издевка. — Вам нравится боль? Мне отчего-то казалось, что вы собирались стать гладиатором, а не работницей заведения для извращенцев…

Я хотела только одного — закрыться от его взгляда, от его голоса, от его равнодушия… от знания, что все, случившееся между нами в пустыне, навсегда теперь останется в пустыне. Это ранило сильнее, чем пули!

— Терпите, Русская Борзая, — сказал ланиста. — Кому-то же надо в этой жизни быть жертвой. Третья скорость.

Да какого черта! Я оттолкнулась от пола, ушла в прыжок со скручиванием, завертелась сама и закрутила эфир вокруг себя, он стал вдруг тугим и упругим — и податливым. Странно, почему я раньше никогда не ощущала его таким податливым? Пули стучали по барьеру, словно капли дождя, отскакивали, расплющивались, падали — а я стояла в сердце бури, чувствуя себя сильной, спокойной и неуязвимой.

Никто не прикрывал мне спину — и никто не должен был, я превосходно защищала себя сама.

Стало даже слегка обидно, когда пули иссякли, и щитобой с щелчком выключился. Я стянула с лица измятую маску, бросила на пол.

— Великолепный результат, — выдохнула Халида. — Попаданий, конечно, много…

— Слишком много, — кивнул ланиста. — Даже считать нет смысла. Зачет по защите не сдан. Повторим через неделю. Надеюсь, все увидели, что бывает, если работать без отдачи, не в полную силу. Жду от вас результата, а не глупых отговорок. Борзая, в медблок. На сегодня вы освобождены от занятий. Мастер Халида, еще раз примите мою благодарность за то, что любезно позволили вмешаться в ваш урок.

Ланиста окинул группу недовольным, как всегда, взглядом и пошел к выходу.

— Я ее провожу, — подхватился Юсуф, и никто ему не запретил.

Уже в дверях я обернулась от ощущения пристального взгляда на своей спине. Кримсон смотрела на меня без гнева или зависти, как можно было ожидать. В ее взгляде был интерес — словно она что-то для себя взвешивала.

Тело должно было взорваться болью от пропущенных пуль — но боль отчего-то не спешила, наверное, я все еще не отошла от бешеного объема пропущенного через себя эфира. Юсуф взял меня под руку и повел — я механически переставляла ноги. Голова, однако, работала ясно.

Я отлично понимала, что Илья сделал это ради меня, чтобы я через стресс преодолела какой-то внутренний блок и получила контроль над своей силой. Такая как бы инициация в миниатюре, для отдельного навыка. Что защита — вещь критически важная и на Арене, и в испытаниях… да и в целом, мы ведь не только учитель и ученица «Врат моря», но и работники Тайного приказа Государства Российского, а это значит, что наши жизни могут оказаться в опасности в любую минуту. Все это чрезвычайно разумно, оправданно и не сказать, что так уж жестоко. Подумаешь, несколько синяков — на Арену работают медики высочайшей квалификации, способные быстро исцелить куда более серьезные травмы. Да и мне доводилось пройти через кое-что похуже.

Но вот что забавно: я ведь не думала обо всем этом, когда исполняла приказ учителя. И если бы автомат стрелял свинцовыми пулями, я вышла бы под них точно так же.

Одновременно я поняла еще кое-что: и после конца обучения, и потом, когда пройдет год, десять лет, да хоть все сто, даже если я стану хоть королевой Магриба и заодно Арагона — между мной и Илюхой по-старому ничего уже не будет.

И это, на самом-то деле, к лучшему.

Я мерно бежала по набережной, подставляя лицо морскому ветру и поглядывая на спортивный браслет — скорость движения и пульс должны оставаться в диапазоне, настроенном ланистой. Ахад не любил бегать монотонно, он разгонялся, уносился вперед, потом снова мчал ко мне и напрыгивал, едва не сшибая с ног. Не снижая собственного темпа, я трепала его между ушами.

Ахаду, конечно, скучно в школе. Трижды в неделю у нас занятия с мастером-бестиарием, но остальное время он просто наблюдает, как я учусь, или терпеливо ждет во внутреннем дворике. Поэтому хотя ланиста освободил меня на остаток дня от занятий, да и медики рекомендовали остаться в постели, пропускать нашу вечернюю пробежку я не стала. Пока мои выходные полностью поглощались отработкой взысканий, пробежка оставалась единственной возможностью выбраться на часок за пределы школы, не нарушая правил.

Учеба во «Вратах моря» была напряженной, учеников держали в тонусе. Шесть дней в неделю мы занимались с ланистой трижды: разминка, спарринги и общие со «Сталью» физические упражнения — маги приходили на них в негатор-кольцах. Практикумы по эфирной атаке и защите, медитации для увеличения резерва, основы фехтования — это только общий курс, а еще были индивидуальные тренировки, у меня — отработка совместных действий с Ахадом и стрельба. Все это было несколько утомительно, но, следует признать, за полтора месяца в одной только магии я продвинулась дальше, чем за все прошедшие со второй инициации полтора года. Со второго семестра в расписание должны были добавиться курсы актерского мастерства и работа с образом. Тоже, если вдуматься, не лишние для агента Тайного приказа навыки. Обычно под вечер я едва доползала до койки, но в целом мне все нравилось.

Не знаю пока, что и как у меня сложится с Ареной, но это образование само по себе стоит того, чтобы потратить год. Тем более что платить за него не приходится — «Врата моря» взимают плату только за вступительный экзамен, а прошедшие отбор ученики живут на всем готовом. От школы мы получаем все нужное, вплоть до услуг цирюльников и средств личной гигиены. Однако, полагаю, главная статья расходов — гонорары педагогов, все они специалисты высочайшего уровня. Получается, сотни желающих стать гладиаторами оплатили обучение для десятков счастливчиков, которых «Врата моря» сочли перспективными.

Солнце клонилось к лазурной глади океана, и я сдвинула на затылок темные очки. Мне нравилась эта ровная набережная с выделенной упругой беговой дорожкой. Волны бились о гранитные стены фомитской церкви святого Иосифа — казалось, храм парит над водой, словно корабль. Верующие собирались к вечерней службе — одетые в белое мужчины к одному входу, а закутанные в черное женщины — к другому, такие уж у фомитов порядки. Я перешла на шаг и хлопнула себя по бедру, призывая Ахада к ноге, чтобы могучий горгон не переполошил богомольцев.

За храмом я разогналась было, но пришлось притормозить — впереди на набережной что-то происходило, маячили черные фигуры полицейских. До меня донеслось визгливое «да мы просто, ска, гуляли» и «права не имеете, ять». «Марш-марш отсюда, освободите общественное пространство», гудел в ответ служитель закона.

Я приблизилась и увидела, что происходит: полицейские пытались выдворить с набережной семейство гоблинов. Глава семейства — сухой, жилистый, с длинными ушами, прижатыми к черепу от едва сдерживаемой ярости — стоял впереди, заслоняя домочадцев. Одет он был в жилет изумрудно-зеленого сукна, новенький, но застегнутый с ошибкой на две пуговицы. Жена — невысокая, округлая — прижимала к груди верещащего младенца. Двое детей, мальчик и девочка, уже успели чем-то устряпать светлые костюмчики, а шнурки на ботинках болтались незавязанные.

— Вы нарушаете общественный порядок, — нехотя объяснял дородный полицейский. — Освободите набережную, иначе придется пройти в отделение и заплатить штраф…

— И за что это я должен платить штраф, позвольте спросить? — глава семейства боевито упер локти в бока.

— За несоблюдение… нарушение… несоответствие… — полицейский вяло попытался обосновать свое решение, потом не выдержал и рявкнул: — А ну сейчас же брысь отсюда, гобла паршивая! Тут приличная публика гуляет, а не всякая шваль!

— Я этого так не оставлю! — глава семейства пытался сохранить остатки достоинства. — Придете еще в аптеку к моему шурину за самолучшим настоем от геморроя! Марта, дети, нам все равно уже пора домой! Бабуля, небось, оладьев напекла.

Пытаясь сохранить видимость достоинства, гоблинское семейство удалилось в сторону от набережной, провожаемое тяжелыми взглядами полицейских. Я вздохнула и прибавила скорость, наверстывая опоздание от графика. Ахад, фыркая, трусил рядом.

Похожие сцены я наблюдала и раньше — отчего-то в Магрибе не любят гоблинов. Так же у нас в России за маргиналов держат снага-хай, не расстающихся с бырлом и куревом и работающих только в случае крайней необходимости, да так, что приносят куда больше проблем, чем пользы. В европейских странах за отщепенцев держат кхазадов, а здесь почему-то гоблины выступают в той же роли.

Видимо, так уж разумные устроены — чтобы чувствовать себя первым сортом, кого-то надо держать за второй. И хотя «второй сорт» везде свой, набор претензий всегда одинаков: они-де ленивые, грязные, хитрые. Живут кланами, чужаков не пускают. Работать не хотят, только воруют и попрошайничают. Хотя казалось бы, ларчик просто открывается: когда кому-то не дают нормально работать, снимать жилье и учить детей, он перестает мыться и начинает пить. И тогда про него говорят: «Смотрите, он грязный и пьет. Чего еще от таких ожидать!» И как бы ни просрал свою жизнь сам говорящий, на этом убогом фоне он выглядит не так уж и плохо…

А, ладно, не моя печаль! Мне надо сосредоточиться на учебе и, как только поступит задание от Тайного приказа, исполнить его — от этого зависит будущее моей семьи, оставшейся в холодной России, да и мое собственное среди этих пальм. Однажды я выслужу помилование и смогу вернуться домой. Правда, как Тургенев со мной свяжется? Телефон-то мой заперт в камере хранения до увольнительной, которой с Илюхиной манерой поддерживать дисциплину у меня не будет, наверное, никогда. А, ладно, Тургенев не дитя малое, а начальник управления Тайного приказа. Разберется как-нибудь.

Спортивный браслет пискнул, напоминая о необходимости сделать перерыв. Я довольно усмехнулась: возле торговой палатки, где следовало останавливаться, я оказалась минута в минуту. Смуглый усатый хозяин приветливо улыбнулся и привычным жестом поставил на стойку уже приготовленный коктейль. Ахад шустро направился к своей миске — туда каждый вечер наливали свежую воду.

Я взяла коктейль и отошла к парапету, чтобы в законные семь минут перерыва полюбоваться на закат. На темнеющих волнах покачивалась широкая полоса расплавленного золота, и алый шар солнца уже до середины погрузился за горизонт. Коктейль был на кокосовом молоке, со странным пряным привкусом. Я не знала, что туда добавлено — именно в этом месте я каждый раз останавливалась и пила то, что мне здесь наливали, потому что так сказал ланиста. Во «Вратах моря» распоряжения ланисты не обсуждаются, даже вопросы не приветствуются. Будь в этой роли кто-то другой, я могла бы заподозрить, что меня подпаивают допингом — а это одна из немногих причин, по которой из «Врат моря» реально можно вылететь. Но Илюха так со мной не поступит… ни с кем, наверное, не поступит.

Я с поклоном вернула владельцу палатки пустой стакан, подозвала Ахада и побежала назад, во «Врата моря».

В крохотном внутреннем дворе крыла, где жили ученики с питомцами, я увидела Кримсон. Она неспешно вычесывала щеткой шерсть своего леопарда. Мы с Ахадом уже почти прошли мимо, когда Алая Королева изволила обратиться ко мне.

— Русская Борзая. Ты хороша.

— Ага, я ничего такая, — ответила я, не замедляя шаг. — Себе нравлюсь, по крайней мере. А если кому-то не нравлюсь, он всегда может выйти на лестницу и немного поплакать.

— С кем ты идешь в Лабиринт Теней?

Я остановилась среди дворика и часто заморгала:

— В смысле, с кем? Разве не вся группа «Эфир» туда идет? Это уже дней через пять, да?

Лицо Кримсон приняло сложное выражение:

— Через три дня. Ты не интересовалась, как проходят испытания? Что ты тогда вообще забыла во «Вратах моря»?

Захотелось сказать этой непомерно серьезной девице, что испытаниями я считаю вещи другого плана. Одолеть самого могущественного мага Севера, или восстановить обваливающуюся экономику губернии, или навести опричников на крупнейшую работорговую базу Африки — вот это, я понимаю, испытания. А тут — какие-то игры! Было бы из-за чего сыр-бор городить.

Вот только объяснять все это школьной стерве я не собираюсь!

— Я здесь, знаешь ли, учусь, — я мило улыбнулась.

— Но зачем? — Кримсон сверлила меня глазами. — Ты ведь знаешь, что звезды Арены на будущий сезон выбираются по результатам испытаний!

— Да, что-то такое слышала.

Это действительно так, но для меня не особенно важно. Тайный приказ не ставил мне задачи кровь из носа войти в семерку лидеров. Мне самой это тоже, в общем-то, не уперлось.

— Лабиринт Теней — испытание для троек, — отчеканила Кримсон. — Партнеров можно выбрать самому.

— А, ну тогда я с Юсуфом и с Тариком пойду… То есть с Глазом Бури и Громобоем.

— Ты не сможешь пойти с Громобоем, это испытание только для группы «Эфир». А Глаз Бури — пустоцвет, слабый, расхлябанный, теряющий фокус. Я беру Инадзуму. Он быстр, решителен и бьет точно в цель. Нашему альянсу нужен третий. Ты — единственный, кроме меня, маг второго порядка. Если мы объединимся, нас не обойдет никто. Мы разделим места на вершине рейтинга.

— Ой, и как мы, по-твоему, их разделим? Дай-ка угадаю! Ты займешь первое, а мне с барского плеча уступишь второе? А Инадзуму, так и быть, поставим на третье?

— Впереди у нас пять испытаний. Сильные возвысятся, слабые падут.

— … а нормальные просто пойдут ужинать. Кстати, пора в столовую. Серьезно, Кримсон, спасибо за предложение, я польщена и все такое. Но… я не отношусь ко всей этой гонке за рейтингом так серьезно, как ты, понимаешь? И мы с Глазом Бури уже сработанные, да и скучать не будем. Удачи вам с Инадзумой в поисках… достойного вас партнера. Ахад, ты готов? Ужин ждет!

Я ожидала, что в день первого испытания ланиста будет к нам снисходителен на разминке. Наивная ненецкая девушка! Кажется, учитель гонял нас даже суровее, чем обычно. В столовую я вошла на подгибающихся ногах, с привычным уже ощущением звона во всем теле.

И по меню тоже никаких послаблений не вышло. Дико хотелось мяса — и вот же оно, на столах! — но инструкция на планшете велела взять осточертевшую пшенную кашу.

Обстановка в столовой царила напряженная. Часть учеников группы «Эфир» уже разбилась на тройки и теперь сидела, угрюмо озираясь, другие бестолково метались между столиками. Я уселась, как обычно, к Юсуфу и Тарику.

— Да этот ваш, ска, лабиринт — шляпа какая-то! — громогласно вещал урук. — Меня б туда — я бы там все стены посносил врот. За пять минут отстрелялись бы и пошли бы на набережную пиво пить! Слабаки вы, маги-ять!

У группы «Сталь» первое испытание было запланировано через три дня. Они знали только, что оно называется «мясорубка», и слегка нервничали, что всячески пытались скрыть, подначивая нас.

— Где уж нам уж! Нету силушки молодецкой сносить стены, — притворно вздохнула я и постучала себя по голове. — Придется поработать межушным ганглием!

— Чем-чем? — не понял Тарик.

— Мозгом, — пояснил Юсуф. — Он у тебя в бестолковке… в теории. Знаешь, если кому-нибудь башку пробить, такое белое наружу вываливается.

Такое Тарик определенно видел, и, судя по озадаченному лицу, впервые в жизни задумался, что мозг не появляется в момент пробития головы, как пена на волнах, а находится внутри все остальное время.

— Интересно, ять, зачем этот, как его, ганглий, там нужен? — задумался Тарик.

— Да ни за чем особо… — я волевым усилием отправила в рот ложку пресной каши. — Он типа упаковочной ваты. Заполняет пространство, чтоб мысли не гремели о стенки черепа.

— К вам можно? — раздался мелодичный голос Плети у меня за плечом.

Изящная американская эльфийка всегда двигалась так, что я замечала ее, только когда она оказывалась прямо передо мной — или когда заговаривала.

— Можно, конечно, — рассеянно ответила я. — За столик, в смысле? Или в Лабиринт? А, не важно, и так и так можно. Юсуф, ты не против?

— Буду чрезвычайно рад такой приятной компании, — сдержанно ответил Юсуф.

Мне показалось, или нежная кожа его щек подернулась легким румянцем? Ого-ого, Глаз Бури, будущая гроза Арены, неровно дышит к вечно невозмутимой уманьяр! Но и я ей рада — у Плети легкий характер, она не станет психовать и мозги мне делать.

— И я чрезвычайно рада, — спокойно ответила девушка, подсела к нам и принялась уминать лепешку, покрытую, к моей зависти, здоровенным куском мяса.

Я заметила, как сидящий за соседним столиком Апрель глянул на нас и тут же отвел глаза. Черт, неловко вышло, он тоже славный паренек! И его иллюзии не так бесполезны, как может показаться, в спаррингах он так заморачивает противников, что они перестают соображать, где верх, а где низ. Если бы Апрель не мял сиську, а просто взял и подошел, как Плеть! Но что поделать, разбиться надо именно на тройки.

Я осмотрела правую половину зала. Рядом с Кримсон, как и ожидалось, метал по сторонам грозные взгляды Инадзума. А вот Перегрев, к моему удивлению, сидел отдельно, один, насупленный и сгорбившийся. Батюшки светы, сутулый эльф! Вот что конкуренция с разумными делает. Место слева от Кримсон занимал Штиль — высокий светловолосый скандинав с прямым спокойным взглядом, геомант с весьма существенным для пустоцвета резервом и приличной техникой владения эфиром. Да уж, Алая Королева умеет подбирать свиту…

Юсуф перехватил мой взгляд и тихо спросил:

— Переживаешь?

— Да больно надо! — вскинулась я. — Лабиринта хватит на всех. Испытаний, я уверена, тоже.

Ахад прикончил свое мясо и выжидающе посмотрел на меня, толстый хвост нетерпеливо стучал о пол. Я бросила недоеденную кашу, обхватила горгона за шею, принялась чесать и тискать:

— Прости, дружочек, но ты остаешься в школе. Я спрашивала — с питомцами в Лабиринт нельзя. Ты у меня — оружие победы, так что взять тебя было бы нечестно по отношению к остальным! Куратор сказал, на следующее испытание можно будет, оно командное, там нас с тобой кем-нибудь уравновесят.

Я ожидала, что ученикам разрешат взять свой транспорт или подгонят автобус, однако к Лабиринту нас отправили порталом. Похоже, «Врата моря» на испытаниях экономить не собирались.

Портал выплюнул нас в пустыню, и мы увидели Лабиринт Теней. Я присвистнула — над этой громадой явно поработал не один маг, да не один день! Лабиринт был не стационарной постройкой, а колоссальным наваждением, однако не иллюзорным, а вполне материальным. Сколько хватало взгляда, раскинулись черные стены. Я отделилась от группы, подбежала к ним, потрогала упругую поверхность — она ритмично колыхалась, словно внутри Лабиринта билось огромное сердце.

Ребятки выглядели напряженными. Апрель нервно перебирал пальцами, создавая и гася иллюзорных бабочек. Перегрев принял горделивую позу, его длинные золотистые волосы развевались на ветру — вот только никакого ветра тут не было, это он что, для красоты перепад давления создал? Еще бы героическую музыку из колонки включил фоном… А вот Кримсон стояла с видом человека, который вышел на утреннюю разминку, и весь Лабиринт — ее личный тренажерный зал. Инадзума за ее плечом сверкал очами из-под красной повязки с иероглифами. Штиль, высокий и спокойный, методично разминал длинные пальцы, и камешки под его ногами едва заметно вибрировали.

Ни один из ланист с нами в портал не отправился, зато вперед вышел старший куратор Салим. Это был тот самый скучного вида усатый дядька, который возглавлял приемную комиссию. По идее, он теперь занимался личными вопросами учеников, в обычном университете его должность называлась бы как-то вроде «проректор по воспитательной работе». По счастью, он никак нас не воспитывал, но в случае возникновения каких-либо проблем я скорее обратилась бы к духу Моргота, чем к куратору Салиму. Не нравился мне этот дядечка, было в нем что-то мутное.

— Ученики! У вас пять часов, — голос куратора прозвучал буднично, почти равнодушно. — В Лабиринте скрыто пять маяков. Вы должны разыскать столько из них, сколько сможете, и коснуться каждого своими спортивными браслетами. Достаточно, чтобы маяк взял один из тройки — баллы засчитаются всем. Снятие браслета — дисквалификация. Время пошло!

Я ожидала, что куратор добавит какое-нибудь напутствие вроде «проявите себя достойно» или «пусть победят сильнейшие», но он воздержался от громких слов. Кажется, здесь их приберегали для публики, а бойцы Арены сами должны знать, что и зачем делают — иначе нафига мы вообще здесь? И еще, кстати, куратор ничего не сказал о правилах. Можно ли пытаться уничтожить или передвинуть маяки, чтобы они не достались другим тройкам? Можно ли драться, чтобы вывести соперников из строя?

Глупые вопросы. Мы будущие гладиаторы, а не хор мальчиков-зайчиков.

— Не будем сиську мять, — я улыбнулась своим. — Погнали!

Мы переглянулись и рванули в колыхающийся сумрак. За нашими спинами слышались шаги и сопение других троек. Я прибавила шагу — не люблю шататься толпой, даже в детстве в музеях всегда старалась отстать от экскурсионной группы.

Широкий коридор раздвоился.

— Будем всегда сворачивать налево, — решила я.

— Почему — налево? — спросил Юсуф.

— А потому что почему бы и нет! В нормальном лабиринте это сработало бы, мы бы обошли его целиком. Этот, правда, магический и все время меняется, так что просто сэкономим энергию, отказавшись от принятия не влияющих ни на что решений.

Эк я умею завернуть, когда в ударе!

С четверть часа мы плутали по коридорам. Однажды пришлось переходить яму по веревочному мостику, потом — перепрыгивать зыбкий участок пола по плиткам. Мы справились без магии, решили поберечь эфир.

Наконец перед нами распахнулся просторный зал, над аркой прохода было написано «испытание восприятия». В глубине на небольшом возвышении горел маяк — белая башенка высотой около метра, с алым огоньком на навершии.

Я почесала репу:

— Что, вот так просто? Надо подойти и коснуться его браслетом? Какая-то здесь подстава…

Я прощупала помещение эфиром, но никаких скрытых механизмов не обнаружила — только зря резерв распечатала! Юсуф покидал камешки, которыми предусмотрительно набил карманы — ничего особенного с ними не случилось. Я просто шагнула вперед.

Все, что я видела перед собой, изменилось в мановение ока. Стены дрогнули и поплыли, пол под ногами пошел волнами: плиты приподнимались и опускались, образуя причудливые ступени там, где только что была ровная поверхность. А главное — маяк, смирно стоявший в глубине зала, вдруг оказался совершенно в другом месте! Нет, в двух местах… твою ж Галадриэль, уже в трех.

— Это иллюзии! — раздался голос Плети… и нет, не из-за моей спины, где она только что была. Плеть стояла теперь на приподнятой над полом площадке, откуда спускалась странно вывернутая лестница, уходящая в стену.

Кстати и сама Плеть вместо обычной формы ученицы «Врат моря» носила теперь аутентичную одежду американских уманьяр из светлой замши, расшитой яркими бусинами. Ей это очень шло, но было чрезвычайно некстати.

— Иллюзии воздействуют на зрение и пространственное восприятие, — подтвердил Юсуф, который находился теперь в глубине зала. Он остался в школьной форме, зато изо лба у него торчали симпатичные рожки, а из, хм, пониже спины торчал длинный гибкий хвост.

— Но не на звук, — ответила Плеть, и я поняла, о чем она. Хотя я видела ее на той площадке, голос доносился из точки рядом со мной. Я по памяти повела рукой и дотронулась до плеча девушки — на ощупь на ней была такая же одежда, как и на мне, никакая не замша.

Так, а что это за лохматое чудовище в дальнем левом углу плотоядно ухмыляется и таращит горящие зенки? Ничего я так не выгляжу, у меня аккуратный и собранный вид!

— Морготовы иллюзии… — протянула я. — Значит, пойдем с закрытыми глазами. Плеть, поведешь?

Уманьяр не ответила, но на полминуты помещение наполнил низкий, глубокий гул — не то пение, не то стон.

— Звуки отражаются от настоящих предметов, — пояснила Плеть уже обычным своим голосом. — А иллюзии эха не дают. Я могу распознать структуры на слух.

— Можешь найти маяк, в смысле, где он по-настоящему?

— Наверное…

— Тогда давайте все закроем глаза. Все, что мы здесь видим, только сбивает нас с толку. Идем.

Мы сомкнули веки, положили руки на плечи друг другу и двинулись цепочкой. Плеть снова затянула свою песню-стон. Это был сущий балаган. Даже с закрытыми глазами перед внутренним взором мелькали образы: провалы, оскаленные морды, тянущиеся из стен жадные руки. Иллюзии лезли в разум, минуя зрение. Дважды я спотыкалась. Один раз Плеть остановилась так резко, что я влетела лбом в спину Юсуфа.

— Осторожнее, — заныл он. — Я, конечно, аэромант, но это не значит, что я сделан из воздуха.

— Извини, задумалась о вечном, — буркнула я.

— Тише… — перебила Плеть. — Здесь. Правее.

Скоро я наткнулась на плотное препятствие — настоящую стену. Плеть выдохнула:

— Открывайте глаза.

Перед нами на верхушке белой башенки пульсировал шар света. Я коснулась его браслетом. Раздался короткий писк.

— Первый! — объявила я. — Все живые? Плеть, найдешь выход тем же методом?

Десять минут спустя мы снова стояли в коридоре, стены которого слегка пульсировали и на ощупь были неприятно теплыми, но по крайней мере ощущались там же, где и выглядели.

— Глаз Бури, а почему тебя нам показали с хвостом? — спросила Плеть со сдержанным любопытством.

Юсуф аж подпрыгнул на месте:

— Да откуда мне знать, почему с хвостом! Ничего я не хотел никакого хвоста! Дурацкие иллюзии!

— А напрасно, — Плеть приподняла бровь. — Интересный был хвост…

— Снимите комнату, вы двое! — прикрикнула я. — Там и будете обсуждать, хм, хвосты и все в таком роде… А сейчас у нас впереди еще четыре маяка.

Следующий зал, «испытание ритма», напоминал нутро гигантских часов: десятки шестеренок в стенах и потолке, подвижные плиты пола, маятники на цепях, столбы с бешено вращающимися лопастями. В дальнем конце, за чередой препятствий, на возвышении пульсировал маяк. Рядом с ним почему-то были закреплены песочные часы, песок в них полностью просыпался вниз.

— Слава Илюватару, — обрадовалась я. — Техника — это по моей части.

Я прищурилась, пробежалась взглядом и одновременно эфиром по механизмам, выхватывая узлы: цепная передача, натяжитель, распределительный вал под потолком. Я отмечала вращение шестеренок, щелчки фиксаторов, люфты в сочленениях.

— Так, нашла главный распределительный вал. Если его на пару секунд застопорить, маятники и плиты замрут. Но эфира требуется выше крыши, так что пауза будет короткой. План: я иду одна и в середине зала глушу вал. Плеть, можешь уловить ритм?

— Да, это же как оркестр.

— Отлично, будешь меня направлять. Юсуф — страхуешь воздухом.

Плеть защелкала пальцами, улавливая ритм, в котором работали механизмы.

Я прыгнула на первую плиту. Она ушла из-под ног, но я успела перескочить на устойчивую опору справа. Приземлилась, перекатилась, пропустила маятник над головой. Плеть, продолжая щелкать пальцами, отдавала команды: «Жди. Жди. Вниз!» Я присела — второе ядро просвистело над макушкой.

Перед столбом с бешено вращающимися лопастями я замерла, потом прокричала:

— Юсуф, вдарь воздухом по лопастям! Задержи эту хрень на полтакта!

Ураганный шквал ударил по лопастям, замедлив столб ровно настолько, чтобы я проскользнула. Плиты под ногами проваливались, но я уверенно перемещалась от опоры к опоре — механизмы воспринимались как продолжение моего собственного тела.

Минуту спустя я взяла второй маяк. Так, обратно тем же путем? Эфира как раз хватит — но он же и потом наверняка понадобится, впереди еще три маяка… а зачем тут эти песочные часы? Я протянула руку и перевернула их.

В ту же секунду механизмы замерли. Песка хватит на полминуты… Но столько мне даже и не понадобилось. Секунд через пятнадцать я стояла рядом с друзьями, почесывая репу:

— Смотрите-ка, это испытание можно было пройти как магией и ловкостью, так и… межушным ганглием. Чтоб перевернуть часы, хватило бы одного порыва ветра или звуковой волны. Ну да ладно, зато хоть размялась… Жаль, ланиста не видел, он был бы доволен моей серией перекатов.

— Ланиста никогда не бывает доволен, — заметила Плеть. — Такова уж его природа. А не пора ли нам попить? Я слышу воду за двумя поворотами.

— Что, будем пересекать поток?

— Вряд ли, там совсем немного воды.

За двумя поворотами действительно обнаружился всего лишь питьевой фонтанчик. Возле него топтались Апрель и два его сокомандника — девица-телекинетик и парень с даром к гидромантии. Гидромант носил гордое гладиаторское имя Водоворот, но соученики прозвали его Большой Шланг.

— Ну, как успехи, бойцы? — спросила я, напившись воды из фонтанчика. — Уже, небось, все пять маяков взяли?

— Ни одного, — печально ответил Апрель. — Удача нам не благоволит.

— Хах, внимания этой мадам добиваются с боем! Ладно, тут рядом комната с механикой, навроде внутренностей часов. Она элементарно проходится: надо песочные часы возле маяка перевернуть. Ну все, удачи, нам пора дальше!

Когда мы отошли от фонтанчика, Плеть хмуро спросила:

— Борзая, а зачем ты им подсказала?

— В смысле, зачем? — удивилась я. — Чтобы они взяли маяк, конечно!

— А нам зачем нужно, чтобы они взяли маяк?

Я перевела взгляд на Юсуфа, но он неожиданно поддержал не меня, а эльфийку:

— Гайка, в самом деле, это же состязание. Побеждает тот, кто взял больше маяков, чем другие!

— Да ну вас! Это же игра…

— Это наше будущее на Арене, — тихо сказала Плеть, и Юсуф кивнул.

Я не нашлась с ответом. Припомнила зато, что на втором испытании разделение на команды будет случайным, а на третьем, вроде бы, каждый сам за себя… Может, зря я с самого начала отношусь к соученикам как к добрым друзьям и приятелям?

Третий маяк мы искали больше часа. Раз за разом одолевали одни и те же небольшие препятствия, возвращаясь на уже пройденные перекрестки. Чертили на песке планы, но это не помогало — похоже, лабиринт был динамической конструкцией. В противном случае мы куда чаще сталкивались бы с другими группами, а к маякам выстраивались бы очереди — а так он просто развел всех по разным направлениям. Впрочем, во время блужданий мы дважды встречали другие тройки, но расходились с ними молча, никто ни с кем не заговаривал. Может, они уже взяли по четыре маяка, а то и все пять, и мы безнадежно отстали в гонке?

Злые и вымотанные, мы вышли наконец к третьему заданию — «испытание разума». Здесь не было сложных заградительных конструкций и хитроумных ловушек — просто тяжеленная железная решетка и стоящий за ней маяк. Я протянула руку с браслетом между прутьями и всем телом вжалась в ограждение — до заветной башенки не хватило какой-то половины метра! Зато понятно стало, зачем введен запрет на снятие браслета. Чтобы решить задачу, требуется оказаться по ту сторону решетки.

Я прощупала эфиром подъемный механизм — он оказался примитивным, но очень уж тяжелым. Мой дар техномага тут почти бесполезен — банально не хватит грубой силы. Поднять решетку еще тяжелее… Видимо, не обманула табличка, требуется разум! А это не ко мне.

Юсуф с Плетью уже нашли в стене рядом какую-то панель. Она оказалась каменной плитой с тремя рядами вращающихся дисков — по шесть в каждом. На дисках темнели вырезанные символы: волна, спираль, треугольник, круг, квадрат и точка.

— Это головоломка, — объяснил Юсуф. — Я решал такие в детстве.

— В смысле, задание не на магию, силу или ловкость? — удивилась я. — Они что, как бы намекают, что гладиатору нужны еще и мозги?

— Ага, и желательно в голове, а не живописно разбросанными по окрестностям, — отозвалась Плеть. — Смотри, если спираль передвинуть сюда, она совпадает с волной…

— А во втором ряду на том же месте — треугольник, — подхватил Юсуф.

Я зевнула и уселась на пол, облокотившись о стену. Похоже, эти двое отлично управятся без меня. Я решила потратить время на быструю медитацию, чтоб максимально восстановить резерв. Интуиция подсказывала, что в следующих испытаниях он понадобится полностью.

Четверть часа спустя ребята собрали головоломку. Решетка, скрипя и лязгая, начала подниматься. Она не доползла еще до середины, когда Юсуф проскочил под ней и подбежал к маяку.

Мой браслет тоже пискнул, засчитывая третье задание. Неизвестно, как дела у остальных групп, но можно надеяться, что даже этот результат уже означает, что мы не будем позорно болтаться в самом хвосте рейтинга.

В любом случае надо найти два оставшихся маяка. Жаль, времени осталось немного — чуть больше часа.

Четвертое испытание мы нашли быстро. Коридор вывел нас в вытянутый зал, до отказа забитый гимнастическими снарядами. С первого взгляда стало ясно, что это задание на физическую силу и ловкость, а для тупых еще и подписано — «испытание тела». От входа под потолком тянулся рукоход — длинная горизонтальная лестница. Потом один за другим шли три балансира — бревна на цепях, раскачивающиеся в разных плоскостях. Дальше просматривались наклоненная шведская стенка. В глубине зала виднелось знакомое уже мерцание маяка. Обойти снаряды по полу не представлялось возможным — под ними разверзалась глубокая яма. Она была затянута страховочной сеткой, так что падение не грозило серьезными травмами, однако выбраться было бы проблематично. Кажется, никто в нашей группе не владел левитацией в достаточной мере.

Сами по себе упражнения особой проблемы не представляли — ланиста нам спуска не давал, и теперь любой в нашей группе прошел бы эту полосу препятствий играючи. Проблема заключалась совершенно в другом.

На площадке возле входа, с которой начинался рукоход, стоял, скрестив на груди могучие руки, Штиль. Геомант смотрел на нас исподлобья, мокрые от пота светлые волосы прилипли к вискам. Возле него тяжело дышал Инадзума — явно только что со снарядов. И, вишенкой на торте, точно между ними упруго приземлилась Алая Королева.

— Вы опоздали, — заявила она. — Этот маяк наш. Валите отсюда, пока целы, жалкие шавки!

Опять эти детские разборки! Вот уж чем меньше всего хочется заниматься. Мы же даже не пересекаемся на снарядах, то есть совсем ничем тройке Кримсон не мешаем.

— Что-то не припоминаю, кисонька, чтобы тебя назначали владычицей Лабиринта Теней, — сказала я. — Я что-нибудь пропустила? Нет? Тогда зачем нам всем терять время? Идите к следующему маяку, а мы без ваших указаний разберемся, что нам делать!

Может, эта тройка уже взяла все пять маяков, потому никуда не торопится? И долго нам тут придется с ними препираться?

Однако препираться не пришлось — Алая Королева напала первой, без предупреждения. Ее эфирный хлыст вонзился в мое тело — то есть вонзился бы, если б я не ушла перекатом. Ответила импульсом, целясь ей в ноги. Кримсон перепрыгнула, приземлилась на край площадки и тут же контратаковала. Мы кружили вдоль ямы, обмениваясь ударами: хлыст — щит, импульс — уклонение, снова хлыст.

Плеть протяжно закричала, выпуская звуковую волну — кажется, в Инадзуму, который отвечал молниями. Краем глаза я видела, как Штиль тянет ладонями землю, а Юсуф пытается помешать ему, сбивая с ног порывами ветра. Так мы можем потерять много времени, маги-гладиаторы заточены под долгие зрелищные поединки — но мы-то спешим! Надо как-то сломать шаблон. Техники для работы по моему профилю здесь нет… зато есть я сама.

Вместо очередной атаки на Кримсон я подпрыгнула, уцепилась за рукоход, раскачалась — и обеими ногами ударила Инадзуму в грудь. Электромаг глупо взмахнул руками и рухнул спиной вперед в яму, разбрызгивая вокруг себя россыпь искр. Я, правда, потеряла щит — хлыст Кримсон чувствительно задел бедро. Я заорала:

— Плеть! Бери маяк! Мы их отвлечем!

Плеть — самая ловкая из нас, а вот маг и боец не особенно сильный. Она уцепилась за рукоход — легкая, быстрая, точная. Кримсон попыталась метнуть ей вслед хлыст, но я остановила удар своим щитом, приняла его на полсекунды и тут же сбросила.

Мы остались двое на двое, причем противники отошли от края ямы. Понадеявшись, что Юсуф сможет придержать Кримсон, я бешеной рысью напрыгнула на Штиля. Геомант не удержался на ногах, мы оба рухнули на землю.

Он был сильнее и тяжелее, но я быстрее и злее. Его ладонь впечаталась мне в плечо, прижимая к полу, но я вывернулась, ударила локтем ему в бок. Он крякнул, хватка ослабла, я перекатилась и попыталась вскочить — не вышло! Земля вдруг пошла волнами и обхватила запястья, как живая. Я дернулась — оковы держали. Теперь Штиль прижимал меня к полу, его лицо оказалось совсем близко к моему — дыхание не было несвежим или что-то такое, наоборот, пахло солью и йодом, как наше северное море.

Штиль улыбнулся и поднес ладонь к моему горлу. Не сдавил, не коснулся даже — просто обозначил.

— Сдаешься?

— Да…

По правилам спарринга он победил.

Вот только мы не на спарринге!

Штиль с неожиданной для его массы легкостью вскочил на ноги и повел ладонью, освобождая меня от земляных оков. Протянул руку, чтобы помочь встать. Я приняла руку и поднялась, сканируя геоманта эфиром… Люди часто забывают, что их тела, система из костей, мышц и связок — механизмы. Нет, ломать я ничего не стала, просто нащупала уязвимую точку в колене — и со всей силы ударила в нее ногой. Штиль потерял равновесие, я толкнула его, и он полетел в яму вслед за японцем.

Прости, парень, но мы не в тренировочном зале, а вне его я не умею драться не всерьез. Кримсон, должно быть, тоже — удар ее хлыста мог бы смять в кашу мои внутренние органы, если бы Юсуф не отвел его резким порывом ветра. Я заметила на ладонях Королевы ярко-алое — в дело пошла кровь, источник силы сангвиомага. Кримсон обернулась к аэроманту и мощной волной отшвырнула его к стене — тем самым подставившись под мой удар. Я без затей вломила с ноги, отправляя Королеву в яму, к ее подданным.

Я подбежала к Юсуфу, который так и сидел, привалившись к стене:

— Ты как?

— Кримсон здорово меня приложила, — ответил бледный магрибинец. — Кости, кажется, целы, но ушиб…

— Ничего, — я глянула на браслет. — Двадцать пять минут до конца Лабиринта. Медики тебя сегодня же на ноги поставят.

— В том-то и дело, — Юсуф поморщился. — Двадцать пять минут… а мы взяли три маяка. Четыре, если Плеть не сорвется. И до пятого я не дойду… А ты дойдешь.

— Глупости не говори! Не могу я тебя оставить.

— Но ты должна, Гайка! — Юсуф попытался встать и тут же рухнул обратно, вскрикнув от боли. — Ничего тут со мной не будет! Эти не выберутся из ямы, а хоть бы и выбрались… ничего они мне не сделают. Мы должны использовать все шансы! Ты можешь успеть.

Я хотела было ответить, что бросать раненого товарища нельзя, а Лабиринт — всего лишь игра. Но вспомнила хлыст Кримсон — совершенно не тренировочный, он реально разодрал бы мне тело, если бы я пропустила удар. Да и мое собственное «сдаюсь», сказанное честному парню Штилю…

— Меня отец не хотел на Арену отпускать, — пробормотал Юсуф. — Он и так ненавидит меня за то, что я пустоцвет в свои двадцать три… И я поклялся ему, что стану чемпионом. Хоть так он сможет мной гордиться…

Похоже, это уже нихрена не игра. Для Юсуфа — точно нет. Не нужно ему мое дружеское участие, ему нужен маяк.

— Ну держись тут, Принцесса, — сказала я и побежала по коридору, провожаемая воплем «Не смей так меня называть!»

Я бежала мерно, экономя дыхание. Бедро, обожженное хлыстом Кримсон, горело, да и спарринг с тяжеловесом Штилем оставил на память пару синяков. Опустошенный в бою резерв наполнялся издевательски медленно. Если сейчас придется работать эфиром, выжимать его я буду буквально из себя.

Однако табличка над пятым залом гласила «испытание воли». Хм, меня горячим шашлыком будут искушать что ли? От одной мысли о мясе желудок похотливо заурчал. Передо мной было три проема — видимо, участникам тройки предлагалось входить по одному в каждый.

Пискнул мой браслет — Плеть взяла четвертый маяк. Но ей придется еще пройти тот же трек обратно… нет смысла дожидаться эльфийку, у нас осталось всего семнадцать минут.

Была-не была, отправлюсь на испытание, что бы это ни значило, воли одна, без ансамбля. Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и вошла в арку прохода, среднюю из трех.

Там раскинулась кирпично-красная пустыня Глубинной Африки — это мог быть любой пейзаж из тех, которые пару месяцев назад успели мне осточертеть. В отдалении мерцал маяк. Перед ним было всего одно препятствие, и оно совершенно не выглядело опасным или грозным. Возле небольшого костра были расстелены памятные мне спальники. На них сидел молодой мужчина, горстью засыпающий заварку в котелок. Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся, кивнув на спальник рядом с собой.

Ланиста.

Нет, не так. Илюха Ерохин. Парень, с которым мы рассекали по прериям, подожгли бойцовую яму, вывозили из бункера изувеченных женщин. Сражались плечом к плечу, разговаривали ночи напролет и всего один раз поцеловались на пыльной обочине.

Я подошла и села рядом с ним.

— Вот, Лапсанг Сушонг заварил, — сказал Илюха таким тоном, словно я просто отходила от костра всего на пару минут. — Тебе разбавить или покрепче?

— Покрепче.

Песок под спальником был теплым, почти горячим — даже иллюзорное солнце Глубинной Африки пекло невыносимо. Ветерок относил дым от костра в бескрайнюю кирпично-красную равнину. Чужеродным был только маяк, но я на него не смотрела. Я смотрела на Илюху.

Он разлил чай по жестяным кружкам — мятым, с царапинами, каждую из которых я помнила. Одну протянул мне. Я взяла, обжигая пальцы. Здесь все казалось настоящим, даже слишком.

— Значит, испытание воли, — сказала я, глядя в кружку. — И ты — мое искушение? Я должна потратить время испытания, не желая с тобой расставаться?

— Что-то вроде того, — он отхлебнул чай. — Знаешь, мне самому претит выступать в такой роли.

Я глянула на часы. До конца Лабиринта оставалось тринадцать минут. Понятно, что это не настоящий Илюха, а просто проекция, вытащенная из моей памяти. Но несколько минут ничего не решат.

Я чертовски соскучилась по нему — хоть и вижу его каждый день по несколько раз. Но не таким, как теперь.

— Ты же сам говорил мне, что на Арене роли выбираем не мы. Это нормально, Илюха. Скажи, ты любил меня?

— Почему в прошедшем времени? — Илюха говорил таким тоном, словно я спрашивала, не барахлят ли тормоза на «Бизоне». — Я всегда буду тебя любить.

— И… что это значит?

— Смотри, зачем нам вообще нужны другие люди? Чтобы видеть себя их глазами. По-научному — самоактуализироваться об них, — хотя реальный Илюха так вряд ли стал бы изъясняться, звучало это довольно естественно. — Мы сами не можем увидеть и понять себя, понимаешь? Я хотел, чтобы ты видела меня… нет, не обязательно крутым, сильным и сексуальным. Этого мне и так хватало. Но ты пошла дальше, ты увидела во мне… благородного человека. Того, кто способен на поступок. Героя, быть может. Того, кем я сам хотел быть.

— Ну да, ну да, — я отпила глоток слегка остывшего чая. — А кого ты видел во мне?

— Женщину, прежде всего. Совсем юную, такое как бы концентрированное неразвернувшееся будущее. Ты могла стать моей женой и матерью моих детей. Могла изменить мир. Могла каким-то образом сочетать это… и многое другое.

— У нас с тобой есть еще будущее?

— Ты же знаешь ответ.

Я опустила взгляд в кружку. Чай почти кончился. На дне темнели чаинки.

— Знаю. Но мне нужно услышать это от тебя.

— Каждый жизненный выбор убивает то будущее, от которого мы отказываемся. На одной из развилок мы отказались друг от друга. Это необратимо, Гайка. Мы оба уже удалились от этой развилки.

— Но я все еще скучаю по тебе.

— Я тоже по тебе скучаю. С этим мы будем жить.

Я подняла руку, чтобы посмотреть на часы, и меня прошиб пот. Раз все здесь — иллюзия, то и цифры на браслете могут искажаться! А ведь я могла просто поцеловать его вместо всех этих пустопорожних стенаний о пролитом молоке! Теперь поздно. Я поднялась на ноги. Маяк все еще мерцал.

Понятно, почему трое проходят это испытание по отдельности, но одновременно. Каждый будет надеяться, что кто-то из его товарищей найдет в себе силы расстаться с тем, кого любил и потерял, чтобы взять чертов маяк.

Но я-то знаю, что одна здесь.

— Мне пора идти.

Илюха тоже встал. Ну да, иллюзия должна мешать мне достигнуть маяка. Интересно, как они это провернут? Настоящий Илюха всегда только поддерживал меня в том, что я считала правильным.

Голос фантома стал печальным и проникновенным:

— Гайка, ты ведь не хочешь никуда отсюда уходить.

— Так надо.

— Нет. На этот раз я не позволю тебе сделать то, о чем ты будешь жалеть. Ты ведь этого и хотела — чтоб я тебе не позволил. Чтобы велел тебе уйти из «Врат моря», принял это решение за тебя. Ты хотела этого, Гая, а я подвел тебя. Любая женщина в глубине души хочет быть слабой, и чтобы кто-то сильный за нее отвечал. Теперь я исправлю свою ошибку и никуда тебя не отпущу.

Я присвистнула и сказала в сторону:

— Вы там совсем берега попутали? Вот это вообще не похоже на Илюху! Он никогда бы не стал навязываться.

— Не бойся, Гая, — сказал тот, кто выглядел как мужчина, которого я любила. — Доверься мне. Можешь сопротивляться, если хочешь. Но я сильнее, ты это знаешь. Я не позволю тебе уйти.

В его руках из ниоткуда возник меч — та же модель, которую мы использовали на тренировках, только с клинком из стали. Передо мной из песка торчал такой же.

— Серьезно? Я что, должна драться со своим учителем? Вы в своем уме вообще?

Тот, кто все еще выглядел как Илюха, печально улыбнулся и шагнул вперед. Нет, ну это ни в какие ворота не лезет! Он чемпион Арены, а я только начала курс фехтования, пока базовую технику отрабатываю.

Хотя… чего я завелась так? Это же мое подсознание, здесь все берется из моей головы!

— Да пошли вы! — выпалила я и представила себе, что на песке у моих ног лежат пистолеты. Подхватила их и выстрелила с двух рук в упор.

По счастью, спецэффектов с истекающим кровью телом сюда не подгрузили, морок просто развеялся. Я размашисто пошла к маяку, по пути пнув котелок, чтобы остатки чая залили угли костерка. Показала небу средний палец:

— Думали, я разрыдаюсь, да? Проникнусь величием жертвы, принесенной ради вашей сраной Арены? Купите себе губозакатывательную машинку! И наймите нормальных психологов.

Потом мне пришло в голову, что если бы Илюха не занимал так мои мысли, вместо него тут был бы отец. Настроение вконец испортилось. Я активировала маяк — браслет показывал две минуты до завершения испытания — и принялась перетягивать шнурки на ветробегах.

Никакого торжественного объявления итогов испытания не было, рейтинги просто подгрузились нам на планшеты. Все пять маяков взяла только моя тройка, так что теперь мы лидировали. У Кримсон и ее парней набралось четыре маяка, у остальных — по три или даже два. Кто-то слишком много времени потратил на испытание, которое не смог пройти, кто-то, наоборот, не приложил достаточно усилий в надежде, что следующее задание окажется проще. Почти все справились со спортивными снарядами и с головоломкой, а вот иллюзии и часовой механизм многим оказались не по зубам. Побывал ли кто-то кроме меня на испытании воли, я так и не поняла; если да, то о таком предпочитали молчать.

Больше всего в Лабиринте меня впечатлила его стоимость. Какую же порву эфира надо вкачать в эдакую дуру, сколько затратить часов работы опытных магов! Я покопалась немного в Сети и поняла, что расходы Арены на это мероприятие не были из ряда вон выходящими: Магриб просто был очень богат на магов, их доля в населении была куда выше, чем у меня на родине. Я припомнила, что в детстве читала сказки, в которых слово «магрибинец» означало почти то же самое, что «колдун», и обычно намекало на владение темными искусствами. Маги стекались в это преуспевающее королевство из всех уголков нищей Африки, тем более что законы и обычаи давали им куда больше воли, чем, например, у нас в России. Пожалуй, Государь поступил мудро, сосредоточив магов в юридиках, где они замкнулись на бесконечные разборки, избавив основную часть населения от своего присутствия. В них, то есть в нас, хорошего немного, на самом-то деле. Превосходство над окружающими пробуждает в разумных худшее.

Через два дня группа «Сталь» прошла свою Мясорубку. Баллы им считали по такой же системе, как нам, и рейтинг сделался общим. Мы с Юсуфом и Плетью остались на первых местах, а в затылок нам теперь дышала тройка из Тарика, Когтя и паренька по имени Кастет. Кримсон и ее ребята занимали теперь позиции с шестой по девятую, так что разделение столовой на правую и левую половины усугубилось, и обстановка на занятиях стала еще более напряженной.

Кое-что из случившегося в Лабиринте меня беспокоило. Нет, не то, что я выстрелила в иллюзорного Илюху — оригинал об этом едва ли узнал. Ланиста гонял тройку чемпионов еще беспощаднее, чем прежде — мы должны были постоянно подтверждать, что занимаем свои места в рейтинге по праву. Неправильным мне казалось не это, а то, что я атаковала Штиля после того, как признала поражение в спарринге. Конечно, никакие правила в Лабиринте не действовали… но все же зазорно было так явно уподобляться Алой Королеве, готовой вывернуться наизнанку ради победы в школьных состязаниях.

Я подловила момент, когда Штиль занимался один на открытой спортивной площадке, и подошла к нему.

— Можно тебя отвлечь на пару минут?

Геомант не выказал ни малейшего раздражения:

— Да, разумеется, никаких проблем.

Мы присели на скамеечку.

— Послушай, я… я хотела… хочу принести извинения. Сдаться, а потом атаковать — это было подло. Я этим не горжусь. Ты дрался честно, а я… некрасиво вышло.

— Я тоже виноват, — признался Штиль. — Вообще не надо было на вас нападать. Кримсон сделала это, не спросив совета у нас, и я… бездумно последовал за ней. Наверное, зря. Глупое было решение, на самом-то деле. Если бы мы вас пропустили, сами спокойно взяли бы пятый маяк. Но для Алой Королевы важнее оказалось помешать тебе, чем даже победить самой. Я этого не одобрял, но в моменте не поддержать свою тройку тоже было неправильно. Я уже сказал Кримсон, что никогда не войду больше в ее команду.

— Да, я понимаю… Своих бросать нельзя, даже когда они не правы. Но это не отменяет того, что я поступила с тобой низко.

— Извинения приняты. А ты храбрая, Борзая. Ошибаются все, но не у всех хватает яиц признать ошибку.

Мы немного помолчали. В принципе, все нужное было сказано, но Штиль остался сидеть на скамеечке, да и я никуда особо не спешила.

— Знаешь, я же с детства хоккеем занимаюсь, — сказал вдруг Штиль. — Привык разделять спорт и отношения с людьми.

— Что, у вас в Скандинавии все такие нордически выдержанные? Победы переживают без высокомерия, а поражения — без досады?

— Нет, конечно, ты что! — Штиль по-мальчишески улыбнулся. — У нас такие же люди, как и везде. Разумеется, после матчей неизбежны ссоры… особенно после проигранных. Причем обижаются обычно не на противника, а на сокомандников, кто защиту провафлил или шайбу в свои же ворота привел. И до травли доходило пару раз. Но знаешь, как наш тренер говорил? Все эти победы, поражения, чемпионаты, кубки, сезоны — они пройдут. А люди, которые с тобой в этом — они останутся. А главное — ты сам у себя останешься со всей фигней, которую наворотил, пока рвался к победе.

— Мудрый у тебя был тренер! Я тоже так вижу, что рейтинги эти все, испытания, лабиринты — оно же игрушечное. Только мы в этом всем настоящие. Штиль… а как тебя на самом деле зовут?

— Расмус.

— А я — Гайя, можно просто Гайка.

— Рад знакомству, Гайка.

Никаких правил, запрещающих сообщать настоящие имена, во «Вратах моря» не было. Я видела, что Плеть зовет моего приятеля не Глазом Бури, а Юсуфом, а он ее — Тали. Да и для публики полные имена гладиаторов не были секретом. На днях я случайно узнала, что один из критериев отбора претендентов — полное отсутствие в Сети непристойных фотографий; если гладиатор становится известным, их бы немедленно раскопали. А как продавать образ того, кого каждый может увидеть в самом расхристанном виде? Хорошо, что мне еще в детстве объяснили, как часто одна пикантная фоточка, отправленная самому что ни на есть преданному поклоннику, разрушала женщинам будущее.

— Иногда я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты слишком взрослая для всей этой возни, — сказал Штиль… Расмус. — Нет, не в смысле возраста, многие тут и постарше! Просто… как будто вся эта возня в песочнице для тебя слишком мелкая.

Я покосилась на геоманта с подозрением. Вообще-то здесь никому нельзя доверять, каждый второй наверняка работает на какую-нибудь разведку или спецслужбу. С другой стороны… Тайные агенты что, не люди что ли? Уж чья бы корова мычала. И не представляют мои душевные переживания никакой государственной тайны, они вообще-то и даром никому не нужны.

— Ну, я видела некоторое дерьмо, — призналась я. — Убийство стало таким простым, таким естественным способом решения проблем… И однажды я обнаружила, что стою в крови врагов, окунаю в нее пальцы и провожу ими по своему лицу…

— Хреново, наверное, это было!

— Да нет, не было, в том все и дело. Это было… хорошо, понимаешь? То есть вокруг творилось сплошное паскудство, и покрыть себя кровью врагов ощущалось единственно правильной реакцией. Тогда меня все устраивало, но потом стало ясно, что пора как-то… притормозить с необузданным насилием этим всем. Вот, как раз школа эта подвернулась, Арена опять же — благородный спорт. Что может пойти не так…

— Пока еще ничего толком не решилось, — сказал Штиль. — Гайка, хочешь пойти со мной на свидание?

Я чуть не подпрыгнула на заднице:

— В каком смысле — свидание?

— В обычном, — улыбнулся Штиль. — Погуляем по городу, зайдем куда-нибудь, узнаем друг друга получше. Вот, с горгоном твоим пообщаюсь. Ты что, никогда не была на свиданиях?

Это он ухлестывает за мной, что ли? Фу, ну и вкусы у этого хоккеиста! С другой стороны… почему бы и нет? У меня что, парень есть, что ли? Пора как-то переставать циклиться на Илюхе.

Да и все равно с моим количеством взысканий никакие прогулки по городу мне не светят с обозримом будущем. Только пробежки с Ахадом, но они регламентированы поминутно.

— Конечно, я бывала на свиданиях сто миллионов раз! Вот только все ближайшие увольнительные я буду проводить в хозчасти.

— Я тоже, ланиста никому спуску не дает… Однако есть место, куда нам не просто можно, а мы прямо-таки обязаны там бывать. Ты уже посещала Арену в этом месяце?

— Хм, нет… и в прошлом тоже. Действительно, куратор уже два раза напоминал. Надо как-то впихнуть это в расписание.

Будущие гладиаторы должны были минимум раз в месяц посещать представления на Арене — набираться опыта от старших товарищей. Но я несколько увлеклась учебой и пренебрегала этой обязанностью, что выглядело уже попросту непрофессионально.

— Давай подадим заявку на пятницу, — предложил Штиль. — Как раз маги выступают, наш профиль. Лунная Тень против Грозового Фронта!

Я прямо посмотрела на своего собеседника. Приятный парень — открытое лицо, большие сильные руки, мощное сложение. И это даже не настоящее свидание, так, выполнение внеклассной образовательной программы.

— Заметано. Подам заявку на пятницу.

Песчаная гиена выбежала из ворот — шерсть ее была выжжена солнцем добела, вдоль хребта топорщился гребень из костяных пластин, пасть разверзлась в хищном оскале. Гладиатор ждал ее в центре Арены, выставив перед собой копье. Он носил только набедренную повязку и единственный наруч на левом предплечье, демонстрируя публике великолепный рельеф тела.

— Его зовут Черный Смех, — сообщил мне Штиль. — Да, неважно идут его дела…

— Почему? — не поняла я. — Эта гиена что, настолько страшный противник для обученного бойца?

— Наоборот. Песчаные гиены просты в отлове и дешевы в содержании. Появляются на песке пару раз в неделю и давно приелись публике. Да и то, что Смех выходит почти голым — плохой знак.

— Ему что, сценический костюм не стали шить?

— Ну что ты, Гайка, у него, как и всякого из наших, с полдюжины тех сценических костюмов. Но есть же любители и на обнаженку. Раз гладиатора выпускают почти голым, значит, уже не надеются дорого продать его образ.

Я оглядела трибуны. Чуть ли не половина кресел оставалась свободными, хотя я знала, что билеты раскуплены, нам со Штилем с трудом нашли пару мест на галерке. За представлением следили немногие зрители, остальные клубились в проходах, оживленно беседовали между собой или по телефонам, покупали закуски и напитки — Арена предлагала все, от гамбургеров и колы до устриц и изысканных марочных вин. Штиль еще до начала представления взял нам лимонад и орешки.

Гиена кружила по песку, распахивая черно-розовую влажную глотку, и человек поворачивался вместе с ней. Монстр сделал ложный выпад, дернулся вправо, взметнув песок, и прыгнул слева, целя в бедро; гладиатор развернулся на месте, пропуская гиену мимо, и ударил древком копья — не на поражение, иначе бой вышел бы слишком коротким. С трибун донеслись жидкие аплодисменты и разрозненные выкрики.

— Он тянет время, — сказала я. — Дает публике рассмотреть себя.

— Да, — кивнул Штиль. — Только публике плевать. Слышишь, в третьем ряду обсуждают вчерашний бой. А те, у парапета, делают ставки на следующий.

Хотя гладиатор был красив и превосходно двигался, мне не нравился этот бой. С почти такой же пустынной гиеной сражалась Айше в бойцовой яме — в жалкой кровавой пародии на благородное искусство Арены… хотя суть та же. Конечно, воин, прошедший «Врата моря» — не чета турецкой домохозяйке, и здесь всегда дежурят медики, способные вытащить раненого хоть с порога того света, а еще в монстров вшивают дистанционно управляемые капсулы с ядом мгновенного действия, так что сожрать бойца гиене не позволят. Гладиаторы редко гибнут или необратимо увечатся на Арене.

И все же не будь такой возможности — не было бы и Арены.

Гиена снова набросилась на бойца. Костяной гребень встопорщился, когти вспороли песок. Черный Смех встретил ее копьем, но монстр успел крутануться в воздухе, и наконечник лишь распорол шкуру на боку. Трибуны ответили коротким воплем — кровь на песке, первая за вечер, всегда вызывает реакцию.

Гиена наконец решилась на отчаянный бросок и прыгнула человеку в лицо, целя когтями в глаза. Черный Смех ушел вбок, присел и одним движением вогнал копье снизу вверх, под челюсть, пробивая череп. Зверь дернулся в воздухе и рухнул на песок уже мертвым.

Гладиатор выдернул копье и поднял его над головой, приветствуя трибуны. С предплечья стекала кровь — гиена все-таки задела его когтями в последнем броске. Мышцы перекатывались под кожей, мокрой от пота, и он действительно был превосходно сложен, словно статуя языческого бога — но трибуны ответили лишь рассеянным хлопаньем, и то не везде. Черный Смех, однако, сияюще улыбнулся и ушел с горделиво поднятой головой.

— Он закончил «Врата моря» последним в рейтинге, да? — тихо спросила я.

— Ну что ты, где-нибудь в середине, хоть и не в Десятке. Последние в рейтинге выступают только днем. В основном для провинциалов, которые копят на поездку в Касабланку годами и хотят получить от Арены все. Благо билеты на дневные бои гораздо дешевле, чем на основные, вечерние.

Мы сидели на верхнем ярусе, в жестких пластиковых креслах — длинные ноги Расмуса упирались в спинки нижнего ряда. Ахад устроился в проходе. Его гребни чуть подрагивали — он чувствовал вибрацию трибун, слышал гул тысяч глоток, и ему было некомфортно, но одновременно и интересно. Любопытство в нем обычно пересиливало робость. Вряд ли у бедняги Черного Смеха был сегодня более увлеченный зритель.

Сама Арена оказалась именно такой, какой я видела ее на тысячах фотографий: огромная чаша под открытым небом, окруженная ярусами из белого камня. Никаких экранов, голографических проекций, усилителей — только живой звук, только песок, впитывающий кровь, только магические барьеры, мерцающие по краям, чтобы шальной импульс не улетел на трибуны.

Зрители быстро прибывали, теперь уже было занято три четверти мест.

— Сейчас выйдут чемпионы?

— Нет, сейчас еще разогрев, — пояснил Штиль. — Вот теперь выйдут бойцы из Десятки.

Раздался сигнал, и на песок шагнули двое.

Первого объявили как Смерча — аэроманта с востока. Он был стройный, высокий, с длинными забранными в хвост волосами. Носил легкую броню, двигался упруго и пружинисто, и руки его оставались свободными.

Второй — Гнев Земли, геомант из Европы. Его броня была тяжелее — пластины на груди и плечах, шлем с узкой прорезью для глаз. В руках — щит из обсидиана и короткое копье, по лезвию которого пробегали молнии.

Они вышли в центр, повернулись к трибунам, вскинули руки. Им похлопали, кто-то даже расщедрился на приветственный выкрик.

Прозвучал гонг. Смерч ударил первым — воздух вокруг его рук сгустился, превращаясь в режущие серпы. Он метнул один, потом второй, заставляя Гнева уйти в глухую защиту. Воздушные лезвия вонзились в обсидиановый щит, высекая искры. По трибунам пробежал рокот — это было красиво.

Я напряженно наблюдала за движениями обоих магов, с умилением распознавая ту базу, которую мне сейчас ставили. Но клянусь Основами, сколько же они всего на нее наворачивали! Как филигранно управляли и эфирными потоками, и собственными телами! Не верилось, что еще каких-то десять месяцев занятий — и я смогу сравняться с ними в мастерстве! Сейчас мне казалось, что и десяти лет не хватит…

Гнев ударил древком копья в песок, и тот вздыбился, пошел волнами. Смерч подпрыгнул, используя поток воздуха, чтобы зависнуть на пару секунд, и метнул третий серп. Геомант пошатнулся, но устоял, перехватил копье и метнул его, как дротик, усилив эфиром. Аэромант едва успел отклонить снаряд воздушной стеной и снова пошел в атаку…

— Как они хороши! — выдохнула я.

— Очень хороши, — согласился Штиль. — Смерч работает с воздухом невероятно чисто. А Гнев Земли — посмотри, как он держит структуру щита. Ни одного зазора!

Смерч провел серию быстрых ударов, заставляя противника отступать. Геомант споткнулся, упал на колено — и тут же взметнул перед собой каменную стену, закрываясь. Смерч разбил стену воздушным тараном. Песок взметнулся облаком, и в этом облаке Гнев Земли нанес удар — метнул копье от земли, с колена. Копье пробило воздушный щит, чиркнуло по ребрам Смерча, и тот рухнул, зажимая бок.

Раздалась трель — у тучного мужчины в ряду перед нами зазвонил телефон. Он принял вызов и заорал:

— Слушаю! Как это — не подвезли тару? Лети на склад к этим ублюдками и доходчиво объясни, что если упаковку не доставят сегодня же, я сдеру с них кожу и заверну товар в нее!

Песок на Арене оседал. Гнев земли торжествующе вскинул руки. Многие зрители отвлеклись от своих дел, поаплодировали и покричали. Ахад присоединился к ним заливистым лаем. Служители унесли с песка истекающего кровью Смерча. Я запустила руку в пакет с орешками, который Расмус держал на коленях.

Трибуны быстро заполнялись. Все, кто болтался в проходах, расселись по местам, и сделалось тесно. Толстяк перед нами выключил звук на телефоне и тут же включил фонарик. Зрители поднимали над головами светящиеся мобильники, создавая живое море огней. Я без комментариев Расмуса догадалась — ждут чемпионов из Семерки, элиты гладиаторского мира.

Снова грянули трубы, и публика взревела. Трибуны взорвались, едва началось объявление первого имени — Грозовой Фронт. Я почувствовала, как вибрирует под ногами камень.

На песок вышел невысокий дядька с тяжелым взглядом. Его броня представляла собой сложную систему эфирных накопителей. В руках он держал цепь, пульсирующую электричеством.

Публика ревела. Люди вскакивали с мест, выкрикивали его имя, размахивали флагами с изображением молнии. Фронт поднял цепь, и по ней пробежал ослепительно-белый разряд. Трибуны ответили восторженным воплем.

Я подумала, что громче уже быть просто не может, но тут объявили второе имя — Лунная Тень. И я поняла, что первого чемпиона встретили еще относительно сдержанно…

На песок вышла женщина. Высокая, с царственной осанкой, она ступала по песку босиком, и длинные распущенные волосы словно бы излучали серебристое мерцание. На ней было платье настолько простого покроя, что я сразу поняла — оно стоит бешеных денег. Самое удивительное — ни доспехов, ни оружия при ней не было.

Лунная Тень остановилась в центре Арены и очень медленно развела руки в стороны. Песок у ее ног побелел от инея. Она подняла лицо к трибунам — и улыбнулась. Мне показалось, что улыбается она лично мне.

Публика сошла с ума. Люди кричали имя Лунной Тени, срывая голоса, тянули к ней руки, бросали на песок белые цветы. Многие вскакивали с мест, едва не падая вперед, и разрывали воздух воплями на дюжинах разных языков.

Раздался гонг. Грозовой Фронт атаковал. Его цепь ожила, заметалась в воздухе, рассыпая молнии. Каждый удар оставлял на песке оплавленные полосы. Лунная Тень уклонялась плавно, почти лениво, перетекая с места на место, и цепь проходила на волосок от ее лица, плеча или бедра. Зрители то самозабвенно кричали, то дружно задерживали дыхание.

Грозовой Фронт взревел, его накопители вспыхнули. Он ударил цепью не в Тень — в песок перед ней. Разряд ушел в землю, и вся Арена превратилась в электрическую сеть. Сверкающие молнии прошили песок. Кажется, еще мог — и они сожгут хрупкую фигурку женщины…

Но Лунная Тень подпрыгнула — легко, как танцовщица — и на секунду зависла в воздухе. А потом впервые всерьез использовала магию. Она собрала влагу, растворенную в воздухе, в лед, и перед ней возник мост — изящная хрустальная арка. Тень приземлилась на нее босыми ногами и легко побежала над электрическим адом, разверзшимся внизу.

Тысячи зрителей ахнули, как один человек.

Грозовой Фронт ударил вверх. Тень спрыгнула с ледяного моста за миг до того, как молния разбила его в крошку. Она упала, перекатилась — и оказалась прямо перед противником.

Ее кулак, покрытый инеем, вошел ему в солнечное сплетение.

Фронт сложился пополам, накопители мигнули и погасли. Он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

Лунная Тень смотрела уже не на него — на трибуны. Неспешно обвела их взглядом и вдруг заглянула мне не в глаза даже — в душу. Меня пронзило пониманием, что эта женщина, которую я вижу впервые в жизни, бесконечно любит меня, и это значит, что все будет хорошо, невзгоды и трудности скоро останутся позади — ведь я сильна и великолепна и добьюсь всего, чего заслуживаю. Не знаю, в какой момент я обнаружила, что стою на ногах и ору, срывая голос, вместе со всеми, обнимаюсь сначала с Расмусом, потом с толстым дядькой из переднего ряда, потом с еще какими-то незнакомцами, смеюсь и плачу одновременно, как и они все, охваченная общим торжеством.

Это безусловно была магия, но не то искусство управления эфиром, которое обретают через инициации и развивают тренировками — что-то более древнее, неподвластное никаким негаторам, но определяющее саму природу разумных. Постепенно оно из меня выветривалось, я обессиленно опустилась на пластиковое кресло и обхватила руками уставшего заходиться в восторге Ахада. Впервые я увидела, как глаза горгона заслезились. Ну надо же, мой друг, родившийся в аномалии, тоже подвластен магии Арены…

Я смотрела, как Лунная Тень уходит с песка под несмолкающий рев трибун, и думала о Кримсон. Вот, значит, к чему стремится Алая Королева… к чему стремятся все ученики.

— Однажды и мы с тобой выйдем на песок, — прошептала я Ахаду. — Понимаю, тебе скучно, когда я на уроках. Но ты же видишь теперь, для чего это все?

Ахад радостно тявкнул и застучал хвостом.

— Нет, ну ты видел, видел? — я так возбужденно жестикулировала, что случайно заехала Расмусу по груди. — Точно тебе говорю, этот Грозовой Фронт — пустоцвет. Хотя аккумуляторами пользуется как Глорфиндейлушка. Лунная Тень, конечно, второй порядок… и, кажется, оба мага с разогрева — тоже. Смерч точно, насчет Гнева Земли не уверена…

Нам не терпелось обменяться впечатлениями об увиденном вчера, потому мы сразу после завтрака уселись на подоконнике в общем холле, благо до следующего занятия оставалась еще четверть часа.

— Они ни в чем не уступают чемпионам, — подтвердил Расмус, которого я все чаще теперь называла настоящим именем. — Может, даже сильнее в каких-то аспектах. Но все же понимают, что чемпионов не может быть много.

— Да, это было… весьма наглядно. И Ахаду понравилось. Правда, дружок, тебе понравилось?

Ахад благосклонно шевельнул ухом и пнул Расмуса головой в бедро. Викинг стоически улыбнулся… наверняка синяк останется. Дружелюбие Ахада было рассчитано исключительно тех, кто крепок духом и телом.

— Ну раз все прошло хорошо, мы могли бы продолжить осваивать Касабланку, — предложил Расмус. — Как вы с Ахадом насчет прогулки по городу? Мне вышла увольнительная на среду, на всю вторую половину дня.

— Да ты везунчик, Расмус! Нет, мне в ближайшие недели свобода не светит. Недостаточно выложилась на фехтовании и на балансире облажалась, так что отхватила по полной. Буду красить траву и подметать плац ломом, в лучших традициях… А потом, в среду у меня стрельба. Ненавижу пропускать стрельбу!

— А зачем тебе вообще стрельба? Ты же и так лучшая на курсе в этом деле.

— Всегда есть куда расти! Тут потрясающий трехмерный тир с круговой зоной обстрела. На максимальных уровнях я от силы половину целей выбиваю, даже из своих пистолетов. Хотя, конечно, далеко не факт, что это пригодится…

Расмус кивнул. Оба мы знали, что на Арене огнестрел разрешен только в боях с особо опасными хтоническими монстрами, а они стоили дорого и доставались лишь чемпионам. Аутсайдеры довольствовались мелочью вроде гиен и самым простым оружием. Так что обучение стрельбе было как бы такой ставкой на максимальный успех, и если не попасть в Семерку, оно окажется пустой тратой времени. Сейчас, правда, в общем рейтинге я числилась в первой тройке — но впереди еще четыре испытания, и второе уже через неделю…

— Ты выглядишь как человек, которому всегда пригодится стрельба, — подмигнул Расмус. — Не на Арене, так после нее…

— После Арены… — я обхватила колени руками и уставилась в потолок. — Странно думать, что это всего на один год. Неужели год назад эта потрясающая Лунная Тень так же бегала между аудиториями и огребала от ланисты, как мы теперь…

— А уже через год такая влюбленная в нее публика позабудет Лунную Тень, — подхватил Расмус. — Будет так же сходить с ума по кому-то новому… кому-то из нас?

— Действительно, это странно… Ты не знаешь, почему на Арене выступают всего один сезон?

Тут в нашу беседу вмешался холодный голос ланисты:

— Из-за роста стоимости медицинских расходов.

Мы с Расмусом оба вздрогнули и оцепенели, словно учитель застукал нас за чем-то неподобающим. Хотя ничего такого мы не делали, просто болтали возле аудитории, и до занятия оставалось целых пять минут! Но я отчего-то густо покраснела, Расмус смешался, и даже Ахад поджал уши.

— Гладиаторы регулярно получают ранения и травмы, — бесстрастно продолжил объяснять ланиста. — Их быстро ставят на ноги, но со временем недолеченные внутренние повреждения накапливаются, и ресурс организма истощается. Загнанных лошадей пристреливают, а отработавших свое гладиаторов заменяют новыми, — ланиста жестко прищурился. — Надеюсь, я вас вдохновил выкладываться на тренировках с полной отдачей.

«Ну да, потому-то ради шанса второй сезон блистать на Арене ты отказался от любимой девушки», хотелось сказать мне, но я, естественно, промолчала. Слегка сбитые с толку, мы с Расмусом отправились на занятие, но мне сложно было сосредоточиться на упражнениях — хотя, по счастью, здесь преподавал не Илья. Но случившееся у подоконника смутило меня, и я не могла понять, почему — хотя вроде бы ничего постыдного или запретного я не делала, просто болтала с соучеником. Мы с Ильей не пара, не должны и не можем ею быть. Отчего же у меня такое чувство, будто он застукал меня за изменой?

Отмучившись занятие, я взяла планшет, чтобы узнать, что у меня дальше. Система сообщила, что в расписание было внесено изменение. Я машинально ткнула в проверку обновления. Оно касались среды: мои учебные занятия были сдвинуты, вместо них на всей второй половине дня красовалась зеленая плашка увольнительной.

Илюха отпустил меня погулять в то же время, когда свободен Штиль! Это не может быть совпадением. Кажется, бывший дает понять, что мне пора перестать сохнуть по нему и, как выражаются авалонцы, двигаться дальше. Вероятно, это означает, что сам Илюха уже двинулся дальше… Неудивительно, он чертовски привлекателен, весьма небеден, а теперь еще работает в таком непростом месте… как он там говорил — вершина профессиональной карьеры. Это даже не считая того, что он был чемпионом Арены. Наверняка дамы и девицы ему проходу не дают. Что дурного в том, что свободный молодой мужчина с кем-то встречается или, как знать, даже уже живет? Пережитые в пустынях Глубинной Африки приключения должны уже остаться в далеком прошлом…

Так что пойду-ка я погулять с Расмусом, он славный парень, интересный, и с Ахадом хорошо ладит.

В конце концов, одна прогулка, даже если назвать ее свиданием, никого ни к чему не обязывает.

Как и каждый вечер, я бежала по набережной Касабланки. Ахад, устав играть и баловаться, мерно трусил рядом.

Вечерняя Касабланка полнилась жизнью. Колокольный звон созывал верующих на молитву, а рядом сверкали огнями увеселительные заведения, предлагая развлечения: гурманские блюда со всего света, экзотические шоу, телесные радости на любой, даже самый причудливый, вкус — Касабланка отличалась редкостной свободой нравов. Повсюду я видела уже привычную рекламу гладиаторов Арены — при одном взгляде на фотографию Лунной Тени, величественной, словно богиня, в груди потеплело. Забавно, раньше мне казалось, что гладиаторов на афишах много, а теперь я понимала, что на виду в основном Семерка, более всех — первые трое. Гладиаторы Десятки мелькали на плакатах с групповыми фотографиями, а дневные бойцы по существу оставались невидимыми.

Интересно, сохранится ли дружеская атмосфера в нашей столовой после завтрашнего испытания? На него уже нельзя выйти плечом к плечу с друзьями, разделение на команды будет случайным. Кого из тех, с кем мы только сегодня смеялись и шутили, мне придется выбить в нижнюю часть рейтинга, чтобы не вылететь туда самой? Все ли смогут так же флегматично, как Штиль, признать, что это всего лишь спорт? Да и, раз уж на то пошло, сохранит ли душевное равновесие сам Штиль?

Хотя я бегала здесь каждый вечер, разглядывать прохожих никогда не надоедало. Кажется, что повидала уже все местные типажи — но почти каждая пробежка чем-то удивляла. Старый фомит в белом балахоне до пят нес под мышкой клетку с перепелкой, и птица квохтала ровно в такт его шагам. Снага с золотым кольцом в носу и в распахнутой рубахе сидел прямо на парапете, свесив босые ноги к воде, и бренчал на чем-то среднем между гитарой и тыквой. Девчонка с разноцветными дредлоками жонглировала пятью горящими шарами — мне сперва показалось, что она пиромант, но нет, просто уличная артистка.

Здесь мы гуляли вчера, на нашей с Расмусом не то приятельской встрече, не то свидании. До прояснения этого вопроса как-то не дошло — никто из нас не торопил события. Мы травили байки, смеялись, бегали наперегонки — победил Ахад — и ели жареную кефаль, которую выловили из моря прямо при нас. Было очень мило, хоть и не совсем так, как если бы мы отправились гулять с Юсуфом и Тариком. С Расмусом мы не пихались локтями и не орали «слы-ышь, ты, ублюдок». Он рассказывал мне про свой родной городок во фьордах, а я на всякий случай болтала на всякие нейтральные темы, не слишком вдаваясь в кровавые подробности биографии. Расмус, впрочем, и не настаивал.

Сам он упомянул, что в замятню — так теперь называли время, когда Государь блистал отсутствием — работал на одного русского магната. Тогда многие небогатые европейские маги, особенно с боевыми профилями, получили отличную возможность обогатиться — магнаты, торопясь урвать что плохо лежало, платили щедро. Я подумала, что это же чистая случайность, что Расмус не стал одним из наемников Мезенцева… среди них были и совсем молодые ребята. Тогда бы мы повстречались при совершенно других обстоятельствах. Ну, раз этого не произошло, то чего теперь руки заламывать.

Я добежала до сквера с фонтаном, окруженного стройными пальмами. Гоблин-торговец расхваливал прохожим вяленых осьминогов, развешанных на веревке, как гирлянда, и для убедительности то и дело откусывал щупальце сам. А вот и спешащие к нему полицейские… ну естественно. Набережная — пространство как бы общественное, но на самом деле для тех, кому от мамы с папой досталась правильная расовая принадлежность.

Мое внимание привлекла наклеенная поверх рекламной афиши листовка с ярко-красным пятном. Я скользнула по ней взглядом, вдумалась в текст, остановилась и вернулась, чтобы изучить внимательно.

С листовки на меня смотрел очаровательный пухлощекий младенец, явно человеческой расы. Лицо у малыша было испуганное, вид беззащитный. Через весь лист шли кроваво-красные брызги. Текст гласил «Маги крови приносят в жертву ваших детей. Вместе защитим тех, кто нам дорог!»

Я нахмурилась и перечитала текст еще раз. Он был чрезвычайно неконкретным — какие маги крови, чьих детей принесли или намерены принести в жертву, «вместе» — это с кем, как именно защищать? Однако распахнутые от ужаса детские глаза били на эмоции, и от этого за версту несло какой-то провокацией.

Ко мне подошел молодой полицейский, по такому случаю оставив в покое гоблина.

— Не на что тут смотреть, мэм, — пробурчал он, сорвал листовку, смял и спрятал в карман кителя. — Чуть отвернешься — и сразу эта дрянь повсюду…

— Кто это расклеивает? Для чего?

— Неравнодушная общественность, — с отвращением выговорил страж порядка и удалился.

Мой спортивный браслет гневно пискнул — я вышла из графика. Твою ж Галадриэль, меня даже в рабстве так не контролировали! А тут я вроде сама под это подписалась…

Я рванула с места, чтобы вовремя успеть к палатке, где меня ждал обязательный коктейль. На бегу пыталась припомнить, что удалось выяснить о магии крови в Магрибе. В России-то даже информация о ней под запретом, но здесь, где она легальна, соседство с сангвиомагом Кримсон живо мотивировало меня навести справки.

Законы королевства Магриб, как и все законы цивилизованных стран, карали за убийства, членовредительство и насильственное изъятие биологических материалов. В теории, магия крови не предполагала обязательного убийства разумных, можно было довольствоваться кровью животных или возмездными услугами добровольных доноров. Но на самом деле все понимали, что на пути к могуществу маги не останавливаются не перед чем. В Магрибе это работало по принципу «не пойман — не вор». Местная полиция только гоблинов гонять горазда была, и что там вытворяли маги крови на самом деле, никто толком не контролировал.

Вообще-то кровь — штука невероятно мощная. Имея навык, из нее можно извлечь столько эфира, что далеко не всякий маг способен с ним управиться. Запросто можно впасть в измененное состояние сознания, похожее на то, которым накрывает юных магов на инициациях. В общем, как обычно, большая сила ведет к большим же разрушениям.

Но это же не моя головная боль! Я здесь не борец за все хорошее против всего плохого, а просто будущий работник сферы шоу-бизнеса! Можно ведь мне на пару лет взять перерыв в подвигах, спокойно поучиться и повыступать на Арене?

У палатки я остановилась минута в минуту, однако улыбчивый продавец не спешил поставить на стойку мой коктейль. Вместо этого он отступил в глубину шатра, сделав мне знак следовать за ним. Когда я вошла, он протянул телефон. На экране мерцала иконка активного звонка.

— Да-да? — растерянно сказала я в трубку.

— Гая, есть для тебя задание, — раздался деловитый голос Тургенева. — Послезавтра в Магриб прибывает сотрудник одной из наших служб для проведения расследования международного преступления. Сотрудник опричной жандармерии, светлейший князь Лев Данилович Долгоруков. Твоя задача — его сопровождать. Встретишь князя послезавтра в восемь утра в холле гостиницы «Гранд Сахель».

— Эмм, здравствуйте, Роман Дмитриевич, — выдавила я.

— И тебе не хворать, — хмуро отозвался начальник. — Задание понятно?

— Да нихрена не понятно! Во-первых, у меня учеба…

— Получишь освобождение от занятий.

Я открыла рот, чтоб пожаловаться на строгость ланисты, но сообразила, что мой ланиста тоже работает на Тайный приказ, почему, собственно, и стал возможен этот звонок. Забавно, хотя от любовной связи нам пришлось отказаться, агентурная связь, тоже нарушающая дух и букву правил школы, никуда не делась. Родина, детка — это тебе не шпили-вили, от ее безжалостной любви не спрятаться, не скрыться.

— А что значит — «сопровождать»? Что конкретно делать-то надо?

Трубка тяжело вздохнула:

— Я как руководитель региональной службы обязан организовать особо важному сотруднику сопровождение из числа местной агентуры. А ты все равно ничем особо важным не занята. И так пришлось на сутки перенести визит, потому что у вас завтра какие-то дурацкие состязания. Но послезавтра будь добра явиться куда сказано и обеспечить что потребуется.

— Да ну что я ему обеспечу-то, этому светлейшему князю? — заныла я. — Языки я знаю только те же, что и все, кто учился в школе. Города почти не видела, торчу во «Вратах моря» целыми днями. В местных делах ни в зуб ногой. В охрану, разве что? Но неужто нашему сотруднику нужен телохранитель?

— Гая, вот сразу видно, что ты никогда не служила в бюрократизированной структуре, — процедил Тургенев. — Понимаю, ты рвешься освобождать рабов и карать злодеев в пылающей пустыне на ежедневной основе. А мне пришла разнарядка на обеспечение сопровождения должностного лица при проведении международных розыскных мероприятий. Я обеспечиваю. Потратишь дня два-три из своей учебы — оплаченной, между прочим, Государством. Хотя наш светлейший Левушка — личность своеобразная, конечно, намучаешься ты с ним… Но премия за мной не заржавеет. Все, хорош занимать правительственную линию…

Вызов завершился. Я вернула телефон владельцу и залпом выпила протянутый им коктейль.

— Слы-ышь, ублюдок, а ну положь взад! Это моя лепешка, я ее принесла! — орала я на Тарика.

— Гайка-ять, да сходи ты за новой лепешкой, если тебе приспело врот! — отбивался Тарик с набитым ртом.

— Женщина — душа дома, где хозяйка разломила хлеб — там и начало мира, — цветисто изрек Юсуф.

— Ой, какая у нас мудрая Принцесса, — хмыкнула я. Ахад одобрительно тявкнул.

— Не смей так меня называть!

— А как тебя, ска, называть? — осведомился Тарик. — Как тут окрестили штоль? Как там бишь? Буря в стакане? Глаз средь жо…

Юсуф запустил в Тарика смятой салфеткой. Урук картинно застонал и осел на жалобно скрипнувшем стуле:

— О-о-о, ять, я умираю! Коварный магрибинец убил меня врот! Гаечка, будь другом, отомсти за меня…

На нас оглядывались — в утро перед состязанием все были напряженные. Вопреки обыкновению, за наш столик никто не подсел — Коготь, Плеть и Штиль просто поздоровались, проходя мимо.

— Давайте договоримся на берегу, парни, — я положила руку на голову Ахада. — В какие бы команды нас сегодня ни разнесло, мы будем драться в полную силу, без мерихлюндий дурацких этих всех — хочу ли я, цветок ли я… Кто сможет, тот и победит. Это спорт. А потом мы будем так же сидеть за этим столом и фраппировать общественность своими идиотскими выходками.

— Есес-сна, — пробурчал Тарик с набитым ртом. — Мы ж гладиаторы врот, не хрен собачий. Нам весь сезон друг друга мутузить без поддавков. Если, конечно, бой не договорняк.

— Ты никогда не должен такого говорить, — серьезно сказал Юсуф. — Про договорняки. На Арене такое исключено. Этому институту много веков, он превыше всего ценит доверие публики. Да, у боев есть драматургия, мы скоро будем ее изучать. Да, навыки соперников уравновешиваются оружием и эфирными накопителями. Да, гладиатора могут выпустить на песок в плохой форме, чтобы снизить его шансы. Но эти шансы, они должны быть всегда! Публика нутром чует такие вещи. Даже если чемпион выходит против последнего в рейтинге — у всех должны оставаться шансы на победу.

— Так чемпионы, ска, против обрыганов никогда не выходят же, — философски заметил Тарик. — Пойдемте, что ли, вроде зовут уже. Интересно, сейчас опять портал будет?

Однако в этот раз не было никакого портала. Мы буднично прошли на малую арену, где тренировались каждый день. Она была уменьшенной копией настоящей Арены, даже с трибунами — конечно, с местами от силы на сотню зрителей, а не на три тысячи. Но покрывал ее точно такой же песок.

На малой арене не было следов каких-то масштабных приготовлений, только на песке появилось два больших круга — красный и синий. Они были разнесены метров на шестьдесят, то есть не прижимались к краям площадки. Если бы мы собирались играть в лапту, примерно на этом уровне находились бы линии дома.

Эх, в лапту-то я бы всех этих глупых иностранцев обыграла!

Как и в прошлый раз, вперед вышел куратор Салим. Ланист на малой арене не было — я уже поняла, что они вообще не наблюдают за испытаниями. Их работа в том, чтобы подготовить учеников, причем уделять внимание всем поровну, а уж кто как себя проявит — не их сфера ответственности. Ну естественно, у ланист тоже должны быть выходные, а то торчат тут по шесть дней в неделю с утра до ночи…

Все имеют право немного пожить, как говорится, для себя.

— Группе «Сталь» разобрать тренировочное оружие, — приказал куратор.

Мы такого распоряжения не получили. Пожалуй, это равновесно — у нас же есть магия. На Арену маги часто выходят с оружием, но там-то оно у всех боевое, а не учебное, и бойцы из «Стали» владеют им куда профессиональнее.

— Правила простые, — объявил куратор. — Каждая команда начинает в своем круге. Повязки закрепляются на левом предплечье. Побеждает команда, которая первой займет оба круга — внутри обоих кругов будут только ее бойцы и не будет ни одного бойца другой команды. За состязанием следят медики, они же мониторят ваше состояние по данным браслетов. Как только ваш браслет загорается красным, вы срываете повязку и покидаете состязание. Подходите к трибунам, а если не сможете самостоятельно, вас эвакуируют. Все члены победившей команды получат равные баллы, независимо от личного вклада. Проигравшие не получат ничего.

Куратор Салим вышел в центр малой арены, держа в одной руке планшет, а в другой — охапку красных и синих повязок.

— Первый названный идет в синие, второй — в красные.

Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как Ахад прижимается теплым боком к моему бедру.

— Русская Борзая — в синие.

Я выдохнула и шагнула к куратору, взяла повязку, затянула ее на левом предплечье, встала в центр синего круга. Ахад спружинился рядом со мной.

— Кримсон Квин — в красные.

Алая Королева приняла красную повязку, закрепила на руке. Шрам скользнул за ней.

— Штиль — в синие. Громобой — в красные.

Твою ж Галадриэль, как я буду без Тарика! Нет… против Тарика.

— Инадзума — в синие. Солярис — в красные.

Эх, вот без агрессивного самурая я бы замечательно обошлась! Хотя боец он неплохой. Всяко получше, чем красавчик Перегрев, так что нам тут относительно повезло.

— Глаз Бури — в синие. Плеть — в красные.

От сердца чуть отлегло — Юсуф хоть и пытался казаться крутым, я всегда чувствовала его ранимость. Не уверена, что мы сможем сохранить нормальные отношения после того, как выйдем друг против друга. Но то, что девушка, которая ему нравится, в другой команде, уже достаточно плохо.

— Скиннер — в синие. Коготь — в красные.

Хреново, Коготь кажется таким… взрослым. А грубоватая, но при том себе на уме Скиннер никогда мне не нравилась. Хотя боец она вроде неплохой — в группу «Сталь» девушки за красивые глаза не попадают.

Куратор распределил остальных учеников. Я отметила, что Апрель попал в красные.

— Пять минут до начала испытания, — объявил куратор. — Начинайте по сигналу гонга.

— Синий цвет — дурной знак, — заявил Инадзума. — Герои и командиры всегда носят красное, остальные цвета — для рядовых воинов.

— А ну потрынди мне тут! — прикрикнула я. — Рожа твоя косорылая — дурной знак. Так, нам надо разделиться на защитников и атакующих…

В группу атаки вошли я, Юсуф, Скиннер и еще по два мага и воина. Инадзума рвался с нами, но ему я не доверяла — он казался слишком неуравновешенным. Командовать обороной остался Штиль — его умение возмущать землю могло создать надежную преграду, вот только работало не особенно быстро.

Я потрепала Ахада по загривку.

— Справишься со Шрамом, дружочек?

Горгон с энтузиазмом гавкнул. Со Шрамом они постоянно сражались на занятиях под руководством бестиария и сейчас, с очевидностью, свяжут друг друга боем. Пожалуй, иначе любой из питомцев мог бы быстро закончить испытание, просто раскидав игроков другой команды.

В красном круге Кримсон инструктировала свою группу — кажется, никто не ставил под сомнение ее право командовать. Шрам тенью стелился у ног хозяйки. Плеть стояла у нее за плечом, тонкая, собранная — как будто так и надо. Золотистые волосы Перегрева красиво мерцали. Коготь слушал Кримсон и сосредоточенно кивал — но, кажется, пару раз все же ей возразил.

Ударил гонг. Кримсон немедленно ринулась в атаку, и большая часть команды последовала за ней. Я успела понять, что в красном круге остались Тарик, Коготь и Апрель. Миг — и каждая из фигур красной команды разделилась. Арену наполнило множество копий. Ну понятно, Апрель со своими иллюзиями…

— Юсуф, сдуй эту пакость! — рявкнула я, бросаясь вперед.

Воздух взвыл. Юсуф раскинул руки, и ураганный порыв ударил по красному кругу, срывая иллюзорные фигуры, как шелуху. Десятки фантомов мигнули и исчезли. Апрель покачнулся, но тут же создал новую волну мороков.

Скиннер уже неслась к Когтю. Их оружие столкнулось — топор против копья — и они выскочили за пределы круга, продолжая рубиться. Ребята из моей группы схватились с подоспевшими красными.

Горгон прыгнул в круг, целясь в белого леопарда. Шрам встретил его рыком. Два зверя сцепились, вздымая песок. Я слышала их возню, но смотрела только вперед. Уронила по дороге одного фехтовальщика и одну пиромантку из красных, но главной целью были не они. Я должна взять на себя Тарика, он — урук, боевая машина, сильнейший боец в группе «Сталь».

Старый приятель не дожидался меня, он теснил сразу двоих синих из «Стали», одного уже снес — браслет вспыхнул красным. Я отпихнула второго — пусть ищет противника по себе — и ударила Тарика эфирным импульсом.

Эта груда пропитанных тестостероном мышц даже не дрогнула.

— О, Гайка, красава! Соскучилась, ять, по мне?

— Не то слово! — я снова ударила, целя в грудь.

Он пошатнулся, но устоял, и тут же его меч рассек… воздух там, где я была полсекунды назад. Я ушла перекатом, вскочила, влепила импульс противнику в ногу. Тарик крякнул, почти упал на одно колено, но тут же выпрямился и захохотал:

— Слабо, ять! Во, гля как надо!

Он обрушил меч сверху. Я отпрыгнула в сторону, и меч врезался в песок, взметнув фонтан. Мы вошли в ритм: я била импульсами — он даже не морщился, он махал мечом — я уклонялась. Оба держались в красном круге. Иллюзии Апреля пытались сбить меня с толку, но я чувствовала противника нутром.

Где-то на заднем плане звучал голос куратора, который объявлял выбывших игроков. Обе команды быстро таяли, для многих испытание не продлилось и минуты. Таращиться вокруг было некогда — Тарик такой ошибки мне не спустил бы — но, кажется, наша защита не пала. Штиля не объявили, а пока он держит тыл, я спокойна. Но не звучало и имя Кримсон…

— Сдавайся, Гайка! — гоготал Тарик. — Я т-тя на фарш размажу!

— Слышь, ублюдок, губу закатай! — я подпрыгнула, уходя от бокового удара, приземлилась ему за спину и со всей силы толкнула импульсной волной.

Тарик пошатнулся, сделал шаг, другой… и уперся ногой в самый край круга. Песок осыпался с черты, но урук устоял.

— Не-е-ет, ять! — он развернулся, прыгнул ко мне, попытался схватить за плечо.

Я увернулась, прокатилась по песку и вскочила, отплевываясь — все еще на красном!

Краем глаза я заметила, что Скиннер и Коготь до сих пор рубятся, а Юсуф бьет воздушным потоком сразу двух противников. Ахад и Шрам катались клубком уже возле трибун. Куратор объявил выбывание Апреля, Плети и Инадзумы.

А потом эфир дрогнул. От синего круга покатилась багровая волна, и воздух словно бы превратился в битое стекло. Это проняло даже ребят из «Стали». Все приостановили свои бои, обернулись и на секунду замерли, будто невидимый режиссер скомандовал «стоп-кадр».

Кримсон стояла в сиянии ярко-алого — густом, горячем, почти осязаемом. По рукам стекала кровь, и сразу было ясно, что не ее. Чужая жизнь наполнила сангвиомага невиданной силой, пальцы подрагивали от переполняющей ауру мощи.

Впервые я увидела магию крови, работающую в полную силу.

Кримсон неспешно замахнулась хлыстом — он стал густо красным, почти черным — и одним ударом снесла с синего круга всех, своих и чужих. Штиль рухнул на песок, орошая синее алым.

— Ну нахер! — отчетливо сказал Тарик.

Куратор быстро стал перечислять выбывших. Но я и так видела, что свой круг мы потеряли — туда заскочил Перегрев. Всего красных осталось пятеро, а синих двое — Юсуф и я.

Мы проиграли.

Но по-настоящему скверно было не это. Алая Королева медленно шла к нам, ее глаза полыхали глубоким багровым, и я нутром почуяла, что она не в себе.

Сангвиомаги теряют над собой контроль, хлебнув крови.

Юсуф подскочил ко мне, на красное — противники больше не атаковали его, они сами впали в ступор. Я подняла круговой щит на нас обоих. Кримсон ударила по нему — барьер сдержал натиск, но хлыст разветвился, обвил ограждение и принялся сдавливать. Юсуф вложил всю силу в шквал, пытаясь сбить Кримсон с ног, вывести из равновесия, отвести ее оружие — но с тем же успехом он мог бы дуть на скалу. Мои импульсы были бы ничуть не полезнее. Я, сжав зубы, держала щит и все отчетливее понимала, что силы неравны, что хлыст разветвился на щупальца, налитые немыслимой мощью, что напившаяся чужой крови дрянь не остановится…

— Не стоило тебе отвергать мою дружбу, девочка, — улыбаясь, сказала Кримсон. — Большая ошибка, огромная…

Она уже не помнила, что это всего лишь состязание учеников. Впрочем, куратор не вмешивался. Все знают, что несчастные случаи во «Вратах моря» не редкость.

— Сдаться! Предложи им сдаться! — орал Коготь, но Алая Королева игнорировала этот глас рассудка.

Я кричала от напряжения, всю себя вкладывая в щит, а он трещал под несоразмерным натиском, истончался — и наконец лопнул. Алое щупальце потянулось к моему незащищенному горлу… и тут что-то тяжелое ударило сбоку, сбило с ног, отбросило и придавило сверху.

Я забилась, пытаясь вырваться и понимая, что поздно — я упала на белый песок малой арены, то есть вылетела из красного круга. Надо мной нависала морда Тарика, рассеченная кровавой полосой — выбивая меня, он сам угодил под хлыст Алой Королевы.

— Тише, тише, ять, — хрипло шептал он. — Эта бешеная тварь могла вас прикончить. Да не трепыхайся ты, ска… Коготь должен Юсуфа из круга выдернуть, и все. Баста, карапузики, кончились танцы…

Я громко выматерилась, но мою ругань оборвал звон гонга.

— Второе испытание окончено! — объявил куратор Салим. — Победила команда красных. Общие баллы будут пересчитаны в течение часа. А сейчас все, кого отпустят медики, свободны.

Тарик наконец выпустил меня. Я села на песке, неуверенно пошевелила ногами и руками — вроде все работало в общих чертах. Кримсон, уже почти спокойная, подозвала Шрама. Ахад подбежал ко мне — потрепанный, взъерошенный, но целый. Кровавую вакханалию он пропустил. Я быстро ощупала горгона — он не был ранен.

Того же нельзя было сказать об остальных. Даже оставшиеся на песке красные истекали кровью — хлыст Королевы прошелся и по ним. Перегрев и вовсе зажимал рассеченную руку — похоже, разрезанную, где-то же Кримсон надо было взять первую кровь.

Медики деловито суетились на трибунах. Штиль, которого уносили на носилках, слабо мне улыбнулся. Я нашла глазами Когтя — он всегда казался мне самым здравомыслящим среди нас — и спросила:

— Все… живые?

— Сегодня — да, — серьезно ответил снага. — Но кто знает, как оно обернется дальше.

Теперь в таблице рейтинга лидировала Плеть — в обоих испытаниях она вошла в группы, набравшие максимум баллов. Тарик и Коготь делили второе место, Кримсон заняла третье, мы с Юсуфом — четвертое. Второе испытание давало много баллов, на нем красная команда наверстала упущенное на первом. Видимо, так и будет в дальнейшем — каждое следующее испытание окажется весомее, чем предыдущее. чтобы у каждого до самого конца оставался хотя бы призрачный шанс прорваться наверх. Разумеется, так сделано не из заботы о самооценке учеников, а чтобы атмосфера конкуренции царила до талого. Я слышала, что следующее испытание будет с индивидуальным зачетом, так что никакого больше разделения мест между учениками.

На другой день в моем расписании красовалась увольнительная — Илюха соблюдал обязательства перед Тайным приказам. Отставанием от группы мне это не грозило, после вчерашнего две трети учеников остались в лазарете. Что ж, ранения и травмы — часть работы гладиатора. Если бы не весьма своевременное вмешательство Тарика, светлейшему князю Долгорукову пришлось бы покорять Касабланку в гордом одиночестве — я бы давила матрац на больничной койке, и это в лучшем случае…

Кримсон в самом деле горела жаждой убийства? И почему кураторы не остановили ее? Они действительно хотят видеть чемпионом Арены неконтролируемого сангвиомага? С другой стороны, а отчего бы им этого не хотеть? Пресыщенной зрелищами публике такое может понравиться, трибуны-то защищены надежно, а что до гладиаторов… силой в эту профессию никого не тащат. И никто не обещал, что Арена — безопасное пространство.

На самом деле все это не те вопросы, которые должны меня волновать. Правильный вопрос — не «что нашло на Алую Королеву?», а «что нашло на меня?» Я-то вроде не теряла головы от переизбытка эфира, но отчего-то, уже осознав поражение своей команды и явственно видя перед собой смертельную опасность, осталась защищать пятно красной краски на песке. Отступление в тот момент казалось немыслимым… мне это даже не пришло в голову. Хорошо, Тарик оказался хладнокровнее… Хотя если черный урук мыслит более трезво, чем ты, это нехороший звоночек.

Я подловила парней возле малой арены, когда немногие оставшиеся на ногах ученики собирались на разминку.

— Тарик, ты… — я замялась. — В общем, спасибо тебе. Ты, может быть, спас мне жизнь.

— Да лан тебе, Гайка! Я так охренел, что только стоял столбом. Это Коготь придумал вас из круга выбивать, пока… не дошло до греха.

— И тебе спасибо, Коготь. Я не знаю, почему сама не сообразила, что только так тогда и можно было.

— Ты была вовлечена в состязание, — серьезно ответил Коготь. — В такие минуты даже самый здравый ум сужает поле зрения до размеров круга. Такова природа боя, Борзая. Но в тот момент вы с Алой Королевой были похожи куда сильнее, чем тебе хотелось бы думать. Разница между вами в том, что ты способна трезво осмыслить горячку боя, пусть уже и по его завершению, и не жертвовать всем ради победы в школьной игре. Кримсон — едва ли… О, Глаз Бури, как ты?..

Однако Юсуф быстрым шагом прошел на малую арену мимо нас, не остановившись, чтобы поздороваться, даже не кивнув на ходу. А ведь до тренировки еще десять минут!

— Ты чо морду от нас воротишь, Принцесса⁈ — заорал Тарик, однако Юсуф не ответил своим «не смей так меня называть». Даже не обернулся.

— Глаз Бури до сей поры остался вовлеченным в состязание, которое уже закончилось, — покачал головой Коготь. — Та же судьба настигнет многих из нас — или уже настигла. Шухер, ланиста на подходе! Идемте же скорее на песок, дабы не схлопотать взыскание.

Не знаю, воспитание в скрытом от мира диком племени или высшее философское образование тому виной, но в речи Когтя высокопарные слова иногда причудливо мешались с уличным сленгом.

Ребята двинули на арену, и я едва по инерции не пошла с ними, но вспомнила про выходной и задание Тайного приказа. Илюха прошагал мимо, не удостоив меня даже взглядом. Это было привычно — после разговора в первый день мы не перебросились наедине ни единым словом, он только разносил меня на занятиях, как и всех остальных учеников. Но сегодня в его игнорировании мне померещилось что-то особенно презрительное и гневное. Должно быть, я сильно подвела и разочаровала его тем, что не обеспечила своей команде победы.

Ну да ладно, разбитое сердце разбитым сердцем, а как там говорит Тургенев? От Родины с ее беспощадной любовью не спрятаться, не скрыться. Я подозвала Ахада, и мы отправились на склад забирать мою одежду и пистолеты — благо о таких унылых бюрократических формальностях, как разрешение на ношение оружия, в благословенном Магрибе слыхом не слыхивали. Через пять минут из зеркала на меня смотрела не ученица «Врат моря», а деваха типажа «оторви да брось» — драные джинсовые шорты, белая майка и рубашка в красную клетку, завязанная на пузе по случаю жары, а главное — пара великолепных пистолетов на поясе. Последним штрихом я распустила по плечам лохмы, которые в школе собирала в аккуратный, насколько уж получалось, узел. Учеба — штука нужная, и внешний облик — часть необходимой дисциплины, но как же мне не хватает иногда простой радости быть собой!

Я ожидала от гостиницы «Гранд Сахель» разнузданной восточной роскоши, на которую так падки туристы… Вообще-то специально для них ее и придумали, местные в быту куда сдержаннее. Однако тут царила выспренная колониальная атмосфера. Пальмы в кадках были настоящими, но настолько ухоженными, что казались пластмассовыми. Над стойкой ресепшн красовалось чучело льва с оскаленной пастью. На доске за спиной портье висели массивные медные ключи с кисточками, никаких тебе электронных карт.

Портье — магрибинец в европейской ливрее с золотыми пуговицами — сдержанно поклонился мне. Ни моя экстравагантная одежда, ни пистолеты на поясе, ни горгон, с любопытством принюхивающийся к обстановке, никаких вопросов у него не вызвали. Наверное, это потому, что я человек и белая, то есть иностранка. То, что со стороны местных воспринимается как проявление бедности и опасности, для белых — всего лишь милые маленькие причуды.

Я плюхнулась в кожаное кресло и развернула бумажную газету — такие я видела последний раз в земщине. Ознакомилась с результатами, что бы это ни значило, биржевых торгов и прочитала статью о прискорбно слабом культурном развитии американских колоний. Официант подал мне освежающий коктейль, украшенный магнолиями — причем сначала алкогольный, но я вежливо попросила заменить. Маленькая стрелка на напольных часах с маятником ползла к девяти, однако светлейший князь так и не соизволил осчастливить сие скромное лобби своим великолепным присутствием. Я уже стала прикидывать, когда будет прилично звонить Тургеневу и вопрошать, какого хрена я тут протираю кресло в ущерб тренировочной программе, когда светлейший все-таки явил миру свое лицо — породистое, хоть и несколько помятое.

Опричник оказался довольно молод и даже, в теории, хорош собой, но все портила мина — поставь рядом не то что молоко, а хоть бы и водку — тут же скиснет, вопреки законам химии. Ядреным ароматом перегара повеяло аж из середины лобби.

— Эй, человек! — Долгоруков щелкнул пальцами. — Подай-ка мне… поправить здоровье!

Понятливый официант метнулся к бару и мигом вернулся со здоровенной кружкой пенистого пива. Долгоруков осушил ее в два молодецких глотка и уселся в кресло напротив меня. Ахад скривил морду и отвернулся, а я вот такой роскоши не могла себе позволить — принадлежность к дипломатическому поприщу обязывала, пришлось придать роже выражение вежливой готовности к диалогу.

— Так ты, значицца, и есть мое сопровождение? — светлейший князь смачно рыгнул. — Прах меня дери, как же обмельчал Приказ тайных дел… Ну, доложи эту, как, ее местную обстановку.

— Касабланка — крупнейший портовый город королевства Магриб, — я старательно припомнила пролистанную на днях статью из сетевого путеводителя. — Население свыше четырех миллионов, точные цифры разнятся из-за обилия нелегальных мигрантов из Глубинной Африки. Климат субтропический, жаркий, с муссонными ветрами. Уровень преступности ниже, чем в среднем по региону, но карманные кражи в туристических кварталах — обычное дело. За общественный порядок отвечает муниципальная полиция, известная, — я помедлила, вспомнив гоблина с осьминогами, — в основном своей доблестной борьбой с несанкционированной торговлей.

Кажется, если бы я зачитала главу из Наставлений Митрандира, это произвело бы такой же эффект — то есть никакого. Внимание Долгорукова было поглощено второй кружкой пенного пива, шустро поданной официантом.

— Вот и славно, — откомментировал он скорее пиво, чем мой доклад. — Значицца так. Моя миссия — расследование дела о краже артефакта, известного как Клеймо Палача, совершенного, по предварительным сведениям, магрибинским магом крови. Надо установить личность преступника, добиться его примерного наказания и вернуть похищенную ценность в казну Государства Российского.

Я оживилась — магия крови с недавних пор входила в сферу того, что меня волнует. Листовки эти еще… Не знаю, правда, такая ли ценная штуковина это Клеймо Палача. Едва ли — тогда на ее поиски отправили бы кого-нибудь более вменяемого, чем Долгоруков. Но задача сама по себе не выглядит бессмысленной!

— А что конкретно случилась? Что за артефакт, как произошла кража?

— Какая-то древняя шняга, повышающая коэффициент полезного действия при перегонке крови в эфир, — Долгоруков неопределенно повел рукой. — Вывезена из этих пердей в колониальную эпоху. Была выкуплена Государством и доставлена в один засекреченный научный институт. Недавно произошла утечка, кто-то из яйцеголовых от большого ума похвастался Клеймом Палача на международной конференции. Это все — не наша головная боль. Наша — магрибский сангвиомаг, который проник на территорию института, втеревшись в доверие к техническому персоналу… проще говоря, заморочив голову лаборантке. Выкрал артефакт, который, разумеется, хранился с нарушением всех требований техники безопасности, и ушел порталом, поставленный ценой крови троих сотрудников института. Кровь была изъята добровольно, то есть по согласию… потому что всякий согласится отделаться малой кровью, когда на шее затягивается удавка. Летальных жертв не было, пострадавшие отделались парой дней на больничной койке. Видимо, таким образом преступник надеялся избежать международного преследования… напрасно, конечно. Лицо от камер он прятал, а вот в эфире наследил по полной программе, мы сможем опознать его по отпечатку.

Я скептически разглядывала светлейшего князя. Может, у преступника есть все шансы уйти от возмездия, раз на его поимку выслали эдакого гения сыска. Не похоже, что это Клеймо Палача — такой уж ценный артефакт, а три принужденных к донорству лаборанта — немыслимый урон для Государства. С другой стороны, Долгоруков изложил события довольно внятно, что не всякий смог бы под его-то градусом… должно быть, сказываются годы практики.

— Нам надо собрать информацию о магах крови в Магрибе, — предложила я. — В теории, они подчиняются общим законам и не имеют права использовать кровь разумных, за исключением донорской. Но о них ходят зловещие слухи, даже листовки расклеивает какая-то… неравнодушная, что бы это ни значило, общественность. Мы может найти ту общественность, понять, что ей поперек шерсти, каких, по их мнению, конкретно детей приносят в жертву какие конкретно маги крови. Еще есть гипотеза, что у сангвиомагов случаются конкретные такие проблемы с самоконтролем, — я вспомнила сияющие багровым глаза Кримсон, и меня передернуло. — Надо опросить свидетелей, составить полную картину, разыскать вора, выдвинуть обвинение…

— Да не, обойдемся без всей этой суеты, — Долгоруков махнул рукой, сверкнув роскошными перстнями. — Есть же этот, как его… Хаким ибн Аббас. Глава гильдии сангвиомагов Магриба.

— Нам надо взять его в оперативную разработку?

Не то чтобы я действительно знала, что такое «оперативная разработка», но звучало это солидно. И вряд ли я в этом — или вообще в чем бы то ни было — смогу оказаться хуже, чем Долгоруков.

Светлейший князь посмотрел на меня утомленно:

— Да он сам все нам расскажет в наилучшем виде… Даже в этой дыре никто не желает портить отношения с Государством Российским. Должен был автомобиль за нами прислать. Идем.

Как-то я… иначе представляла себе расследование. Однако командовала парадом тут не я. Мы вышли из кондиционированного лобби на уличную жару и тут же разместились в кондиционированном же лимузине. Пространства внутри было вдоволь, так что Ахад свободно улегся на мягкий ковер, покрывающий пол.

Дом Хакима ибн Аббаса располагался в центре Касабланки, однако был просторным, словно пригородный. За высоким забором изящной ковки раскинулся пышный сад. Сам особняк был обставлен на европейский манер, в стиле хайтек — стекло, бетон, строгие линии — и о том, что мы на Востоке, напоминали лишь незначительные детали вроде мозаичного панно над входом.

Хаким ибн Аббас встречал нас возле машины — сам распахнул дверцу и даже попытался подать мне руку, но короткий рык Ахада быстро заставил его передумать. Хозяин оказался представительным мужчиной средних лет с короткой острой бородкой, одетый в дорогой костюм в стиле casual. Пятна седины в черных волосах ничуть его не портили, скорее придавали солидности.

— Господин Долгоруков, госпожа Пинегина, — Хаким ибн Аббас говорил по-русски очень чисто, с едва заметным акцентом. — Рад приветствовать вас в своем скромном владении. Прошу проследовать к столу и слегка освежиться с дороги.

Хотя дорога от отеля заняла десять минут в кондиционированном салоне, идея освежиться Долгорукову явно понравилась.

Мы прошли в гостиную. Никаких ковров и благовоний — только глубокие кожаные кресла и изящно сервированный стол: шампанское в ведерке со льдом, водка в запотевшем графине и с полдюжины видов рыбной икры. Кажется, хозяин приготовил угощение на русский манер. Я поморщилась — только медведя с балалайкой и ансамбля песни и пляски «Калинушка» не хватало.

Долгоруков, однако, прием явно оценил и принялся налегать на шампанское, которое сноровисто разлил лакей в черном фраке. Я едва пригубила свой бокал — ланиста съел бы меня живьем за малейшие следы употребления алкоголя — и заметила, что хозяин сделал то же самое.

— Ну-с, так что насчет нашего дела? — спросил светлейший князь, проглотив ложку черной икры. — Признаете ли вы, что убийцей и вором является один из ваших кровавых магов?

— Об этой прискорбной истории я впервые узнал третьего дня от русского посланника, — Хаким поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — И моя гильдия немедленно приступила к поискам негодяя.

— Разве это не один из ваших? — холодно спросил Долгоруков.

— Если под «нашими» вы разумеете членов гильдии сангвиомагов Магриба, то уверяю вас: все они — уважаемые законопослушные граждане. Каждый неустанно трудится на благо общины и никоим образом не может быть замешан в таких возмутительных делах, как приношение разумных в жертву или воровство. Однако с прискорбием должен признать, что гильдия объединяет не всех. Мы стараемся держать под контролем всех причастных к магии крови, но, увы, не способны отвечать за все сангвиомагические посвящения, которые происходят на территории Африки.

— Иными словами, — усмехнулся Долгоруков, — вы сообщаете мне, что вы — не вы, и кобыла не ваша, то есть все произошедшее находится вне вашей сферы ответственности?

— О, отнюдь! — Хаким всплеснул руками. — Разумеется, мы готовы оказать Государству Российскому все возможное содействие в поиске преступника. Должен без ложной скромности признать, что возможности нашей гильдии велики. Я задействовал все ресурсы, все связи. Могу уверить вас: преступник будет обнаружен, пойман, обезврежен, осужден и передан российским властям для исполнения справедливого приговора.

— За исполнением дело не встанет, — сказал Долгоруков, глядя, как лакей наполняет его бокал уже из второй бутылки. — И еще мне нужен украденный артефакт.

— Будьте уверены, все ваши законные и справедливые требования будут удовлетворены в самом полном объеме и в самые сжатые сроки. — Хозяин любезно поклонился. — Пока же рад приветствовать вас в Касабланке и в моей скромной обители. Если вам будет угодно, я буду счастлив предоставить гостевые покои.

— Благодарю, но мне достаточно комфортно в отеле.

К моему удивлению, хотя Долгоруков отдавал должное превосходному галльскому шампанскому, голос его оставался достаточно трезвым.

— В таком случае, возможно, дорогие гости желают что-то узнать? Я всецело к вашим услугам.

Мне надоело изображать мебель.

— Да, я вот как раз хочу кое-что узнать.

— Разумеется, Гая Васильевна, буду счастлив ответить на любые ваши вопросы.

Я вдруг поняла, что с момента пересечения российской границы ко мне никто ни разу не обратился по отчеству. В документах, под которыми я сейчас жила, значились другие данные. Значит, этот жук многое обо мне знает. Что ж, и я не прочь кое-что узнать о делишках магов крови.

— Расскажите, на каких принципах держится ваша гильдия.

— На принципах непричинения вреда и несения обществу максимальной пользы, — с готовностью ответил Хаким ибн Аббас. — Да, о магах крови ходят зловещие слухи, к моему глубочайшему прискорбию, не беспочвенные. Нам известны мрачные дикарские практики, с которыми мы неустанно боремся. Одно никто из членов нашей гильдии никогда не заберет у разумного ни единой капли крови без его добровольного и осознанного согласия. Это распространяется только на здоровых, совершеннолетних лиц, и донорство не должно наносить им ни малейшего ущерба. Вам наверняка известно, Гая Васильевна, что донорство крови в медицинских целях практикуется во всем мире.

— В медицинских целях, — подчеркнула я. — Для спасения жизни и здоровья других разумных. А не для увеличения чьего-нибудь могущества.

— Уверяю вас, могущество сангвиомагов также служит сохранению жизни и здоровья других, — с готовностью заверил хозяин. — Например, я являюсь владельцем клиники «Сангвис», куда съезжаются страждущие со всего мира. Боюсь показаться хвастуном, однако должен отметить, что мы беремся за исцеление таких заболеваний, от которых нет средств в иных медицинских школах. Мы поднимаем с одра болезни тех, кого другие врачи приговорили к паллиативному лечению. Особенное внимание мы уделяем педиатрии: клиника «Сангвис» бесплатно принимает более сотни детей с тяжелыми диагнозами ежегодно, и лечение оказывается успешным в девяноста восьми процентах случаев. Также мы производим регенеративные сыворотки и препараты для ускоренного заживления ран, которые спасают жизни разумных по всему миру. Все это — сфера деятельности моей гильдии, как и многое другое…

— Например, карьеры гладиаторов Арены, — вклинилась я в этот гладкий монолог.

— О, я понимаю вашу обеспокоенность, Гая Васильевна. — Хаким сочувственно кивнул. — Полагаю, вы говорите о Мариам Траоре, уроженке Азании, известной вам под сценическим псевдонимом Алая Королева.

— О ней самой, — нехотя признала я.

— Да будет вам известно, что эта особа не является членом нашей гильдии. Тем не менее, как и все сангвиомаги Касабланки, известные нам, она находится под нашим наблюдением. И у нас нет никакой информации о том, что она когда-либо нарушала законы Магриба. По крайней мере, на территории Магриба. То, что происходит в джунглях Азании, увы, находится вне нашего контроля.

— То есть вам нормально, что магия крови будет применяться на Арене?

— Этот вопрос целиком и полностью находится в ведении руководства Арены. Мы не смеем вмешиваться в деятельность этого древнего и почтенного предприятия. Тем не менее, если руководство Арены запросит у нас любую информацию или помощь касательно этой особы и ее действий, мы незамедлительно предоставим все, что только в наших силах.

Я досадливо поморщилась. Формально этот скользкий тип совершенно прав. Гильдия сангвиомагов никак не может отвечать за деятельность девушки, которая туда даже не входит. И действительно, все, что произошло на вчерашнем испытании, случилось с полного ведома руководства Арены. Возможно, даже было частью его плана.

— То есть вы снимаете с себя ответственность за то, что творят маги крови, не входящие в вашу гильдию, — подытожила я. — Однако сама ваша деятельность легитимизирует и популяризирует темное искусство, которое большая часть цивилизованного мира считает запретным.

— О, я понимаю ваше предубеждение, — с готовностью согласился Хаким. — Тем более что вы родились и выросли в стране, которая запрещает сангвиопрактики. Однако задумайтесь вот о чем, Гая Васильевна: на Тверди известно множество видов могущества. Любая сила, попав в неверные руки, способна принести неисчислимое зло. Например, династия могущественных менталистов, правящая огромной страной, могла бы превратить ее в сущий ад на земле. Но Основы милостивы, и Грозные ведут Государство Российское к стабильности, процветанию и неуклонному исполнению справедливых законов. То же в некоторой степени относится и к вашему дару, Гая Васильевна. Задумайтесь: в мире, полном атомных электростанций, сколько катастроф, жертв и разрушений мог бы произвести техномаг, если бы сердце его обратилось ко злу? Могущество само по себе не является преступлением — лишь потенциалом.

— Да-да, только у техномагов потеря рассудка не является обычным профессиональным риском… в отличие от сангвиомагов.

Хаким поднял бокал с игристым вином, посмотрел сквозь него на свет:

— Злоупотребление алкоголем нередко ведет к помрачению рассудка. Значит ли это, что его надлежит запретить, дабы не вводить разумных в соблазн?

— Однако сами вы, я смотрю, не пьете.

— Равно как и вы, Гая Васильевна. Разумеется, вы правы — могущество, дарованное кровью, способно помрачать сознание. Один из смыслов существования моей гильдии — не допускать, чтобы с ее членами произошло нечто в таком роде. Мы тщательно следим за собой и друг за другом, дабы наша сила служила исключительно общему благу.

— А вот те, кто расклеивает по городу листовки, явно думают иначе, — перебила я. — Они убеждены, что принесение разумных, даже младенцев, в жертву — неотъемлемая часть сангвиомагических практик.

— Увы, это весьма распространенное заблуждение. — Хозяин сокрушенно покачал головой. — Я мог бы списать его на суеверия и свойственное разумным невежество. Однако, признаю, причина куда прозаичнее. Против гильдии сангвиомагов общественность настраивает гильдия стихийных магов, которая не вполне способна конкурировать с нами в некоторых сферах — таких, как медицина и биоинженерия.

— То есть вы утверждаете, что сангвиомаги никаких младенцевв и вообще разумных в жертву не приносили?

— Увы, все, что творится под солнцем, известно одному лишь Богу, — Хаким скорбно развел руками. — Разумные смертны, и детей сия чаша не минует. Не всегда нам удается узнать всю правду об обстоятельствах, сопутствующих гибели. Но я могу поручиться, что члены моей гильдии в жертвоприношениях не замешаны, напротив, стали бы всячески пресекать подобное, как только получили бы информацию…

Я поняла, что от этого скользкого типа ничего конкретного не добиться. Значит, надо поговорить с тем, кто в курсе, что стояло за появлением листовок.

— Всюду одно и то же — интриги и козни, — вклинился Долгоруков, о котором я уже практически успела позабыть. — Впрочем, довольно философических бесед. Верно ли я понял, что ваша гильдия берет поиски преступника на себя?

— О, совершенно верно. Едва я узнал о столь возмутительном факте, как немедленно бросил на эту задачу все свободные ресурсы нашей гильдии. Так что в самом скором времени…

— Вот и славно, — прервал его Долгоруков. — Известите меня, как только будут новости. А сейчас меня зовут неотложные дела.

Он допил очередной бокал шампанского и с шумом поставил его на стол.

Мы направились к выходу под многословные уверения хозяина, что он завсегда готов на любую помощь, содействие, совет и гостеприимство, а по просьбе сотрудников органов Государства Российского готов хоть луну с неба достать. Возле автомобиля он наособицу обратился ко мне:

— Жаль, что прежде не было повода выразить восхищение вашим выбором жизненного пути, Гая Васильевна. Уверен, вас ждет головокружительная карьера на Арене. Сердца зрителей будут принадлежать вам по праву. Большая честь для меня, что вы посетили мой дом, и буду счастлив, если в любое время вы повторите визит. Что бы вам ни было нужно, я полностью к вашим услугам.

Я пожала плечами. Сейчас, учитывая проделки Кримсон, у меня не было ни малейшей уверенности, что моя карьера на Арене окажется такой уж головокружительной — да и вообще состоится. Интересно, что будет, если я потребую от Хакима унять свою чересчур бурную коллегу? Но втягивать в дела «Врат моря» посторонних было неприятно, да еще таким образом: я окажусь в долгу у этого мутного типа. Нет уж, буду управляться своими силами.

От предложения отвезти меня, куда я только пожелаю, я тоже отказалась и просто вернулась с Долгоруковым в его отель. Кажется, Тайный приказ определил меня в няньки к этому великовозрастному дитяти.

— Ну вот, дело сделано, — с удивившей меня радостью заявил Долгоруков.

— Ты так уверен, что этот мутный тип действительно найдет для нас преступника? — настороженно спросила я.

Хотя они с Тургеневым были одного возраста, чуть за тридцать — может, тоже учились вместе — к начальнику я неизменно обращалась на «вы». У нас бывали разногласия, но в целом этот человек заслуживал уважения. Чего я не могла сказать о том, кто стоял передо мной сейчас.

— А куда этому Хакиму деваться? — светлейший князь пожал плечами. — Никто не может себе позволить портить отношения с Государством Российским. Особенно учитывая, как у нас относятся к его роду деятельности. Хаким должен быть благодарен, что с ним вообще беседуют в гостиной его дома, а не в дознавательском подвальчике, оборудованном дыбой.

Настала моя очередь пожимать плечами. Государство Российское, конечно, велико и могущественно, но вряд ли настолько, чтобы арестовывать и допрашивать с пристрастием высокопоставленного гражданина другой страны, да еще на территории той страны. Тем более из-за кражи артефакта, который — я уже начинала догадываться — имел, может, и высокую ценность, но никак не чрезвычайную. Иначе это дело едва ли поручили бы Долгорукову. Его начальство, конечно, можно понять: князь — это вам не окурок в писсуаре, его надо держать чем-то занятым. Вот ему и дали поручение в заштатной, по мировым меркам, стране, где он не слишком-то опозорит державу.

А я — приговоренная преступница, мне положено наказание, вот оно и прибыло в лице Долгорукова.

— Мы должны выяснить, что в действительности стоит за слухами о человеческих жертвоприношениях, — упрямо сказала я.

— К чему? К нашему делу это отношения не имеет.

Я не собираюсь так легко сдаваться и оставлять дело на мутного Халида, но ясно, что князь Долгоруков мне тут не помощник. Ну и хрен бы с ним. У меня и свои связи имеются — например, у Юсуфа явно есть родня в высоких сферах… Он, правда, дуется на меня из-за поражения команды. Но ведь расследование преступлений магов крови — вопрос серьезный, не вся эта школьная ерунда.

— Однако настало время отдохнуть, — с энтузиазмом изрек светлейший князь и выразительно посмотрел на мои голые коленки. — Как ты насчет немного развлечься?

Я скривилась, Ахад тихо зарычал. Видимо, последние мозги светлейший князь еще не пропил, потому что уловил намек на лету и тут же переформулировал свой запрос:

— Ну, то есть, как местный агент, посоветуй мне, где здесь можно хорошо провести время.

— Хорошо провести время? — уточнила я самым нейтральным тоном.

— Я имею в виду, где разыскать женщин? — он воззрился на меня как на несмышленого ребенка.

Я задумалась.

— Как я уже сообщала, население Касабланки составляет около четырех миллионов разумных. По статистике, примерно половина из них — женщины. Следовательно, разыскать женщин можно… примерно везде.

— Ты совсем тупая или прикидываешься⁈ — вспылил Долгоруков. — Я имею в виду женщин, способных скрасить мне время в этой унылой командировке. Не безвозмездно, разумеется. С тем, кто меня радует, я бываю чрезвычайно щедр.

— Так ты собираешься платить женщинам за любовь? — я подавила зевок. Все-таки рано встала, нарушила режим тренировок и полдня занимаюсь какой-то ерундой. — Разве любовь женщины — не то, чего мужчина добивается, демонстрируя лучшие свои качества?

— Дура ты, Гая, как-тебя-там, Васильевна, — разочарованно протянул Долгоруков. — Продается и покупается все. А то, на чем не висит ценника, обходится особенно дорого. Думаешь, в этом твоем цирке, на Арене, по-другому? Ладно, надоела ты мне. Вали уже на свою Арену, грубая и бесполезная женщина. Я тебя вызову, когда появятся новости по делу.

Ночь прошла бурно, хотя не совсем в том смысле, который хотелось бы вкладывать в эти слова. Ахад, возбужденный избытком новых впечатлений, долго не мог успокоиться. Мой питомец никогда не бывал в таких роскошных местах, как отель «Гранд Сахель» и дом главы гильдии сангвиомагов, а тут еще и на лимузине покататься довелось! Ахад набрасывался на любого, кому не посчастливилось попасть в поле его зрения, и, бешено кружась и тявкая, изливал переполняющие его эмоции. Когда я наконец нечеловеческими усилиями затащила горгона в нашу спартанскую комнатку, он твердо вознамерился ночевать под моей койкой. То, что она была ощутимо меньше его туши, горгона ни капельки не смущало. То есть после очередной серии обреченных на провал попыток он отступал на свою подстилку, но для того только, чтобы возобновить атаку на вожделенное пространство под койкой, как только мне удавалось заснуть.

В бессчетный раз проснувшись оттого, что матрас подо мной заходил ходуном, словно началось землетрясение, я попыталась воззвать к разуму хтонического чудовища:

— Ахад, миленький, Эру Илюватаром тебя заклинаю, или какие там боги у вас в почете в Стеклянном аду — дай поспать! Ты-то можешь на общих тренировках дремать, а с меня ланиста голову снимет… уже через четыре часа!

Ахад вертелся волчком и бил по полу хвостом, счастливый, что ему уделяют внимание. Я со вздохом уселась на пол рядом с ним:

— Ну что ты вытворяешь, радость моя? И не делай вид, будто не понимаешь, что я говорю. Я же вижу, что ты распознаешь слова на всех языках, известных мне, и еще на нескольких неизвестных. Даже не знаю, где ты разыскал в Стеклянном аду лингвистическую школу для малолетних чудовищ.

Малолетнее чудовище с энтузиазмом подпрыгнуло, вызвав небольшое полотрясение. Я прижала его к себе и расцеловала в морду.

— Послушай, дружочек, я же никогда не спрашиваю, кто ты или что ты на самом деле. И почему тебе нравится притворяться любопытным шаловливым щенком… или действительно становиться им на время… тоже не спрашиваю. У всех свои секреты, это нормально. Я знаю, что воспитывать тебя глупо. Мне просто нравится с тобой… совместно существовать. Но прошу тебя, угомонись уже, хтоническая ты псина! Дай поспать! Завтра, чувствую, ланиста будет особенно не в духе…

Ахад неожиданно внял мне и успокоился. Утренняя разминка показала, что насчет ланисты я ни капельки не ошиблась.

— Теперь, когда вы наконец-то все отлежались и вышли на тренировку, я дам вам обратную связь по прохождению второго испытания, — ланиста презрительно выплевывал каждое слово. — По счастью, правила школы избавили меня от необходимости присутствовать при этом убожестве, но я внимательно отсмотрел все записи. Должен сказать, что каждый из вас нашел свой собственный неповторимый способ опозорить «Врата моря» и лично меня как вашего учителя. Глаз Бури, шаг вперед!

Бледный Юсуф вышел из строя.

— Разве такую технику расходования эфира мы отрабатывали? Что это были за убогие рывки вместо плавного равномерного потока? Вы боевую магию применяли или публичную истерику закатывали? Апрель! Почему даже не попробовали выставить защиту? Отчего стояли столбом вместо того, чтобы постоянно перемещаться, уклоняясь от атак? Плеть! Другие хотя бы попытались, а вы не сделали для своей команды вообще ничего, бездарно прятались по тылам! Это самое недостойное первое место, пусть и временное, в истории «Врат моря». Русская Борзая! Отчего вы с тем уруком не сняли комнату? Вы сосредоточились на бое с одним, пусть и довольно сильным, противником, безобразно его затянули и полностью провалили тактическое управление командой! Штиль, почему вы ограничились двумя базовыми защитными приемами? Куда девалось ваше умение ориентироваться в обстановке и оперативно на нее реагировать? Инадзума! Что у вас случилось с прицельностью?.. Может, вас кто-то ослепил, а в логах боя этого не осталось? Нет? Вы просто с перепугу метали молнии куда попало?

В общем, на орехи досталось всем — обидно, но справедливо. Действительно, в стрессовой ситуации половина отточенных на тренировках навыков провалилась куда-то в подвалы сознания. Однако мне было интересно, как ланиста оценит действия Кримсон. До нее он дошел в конце, и разнос касался только слабости натиска в самом начале боя. Про эпичное наступление в конце ланиста ничего не сказал. Хвалить учеников было не в его обыкновениях, значит, его молчание можно считать одобрением.

То есть руководство школы устраивает боевое применение магии крови. Ладно, буду с этим жить.

Все занятие ланиста гонял нас по базовым техникам даже еще более беспощадно, чем обычно, а в конце сообщил:

— Помните, я говорил — «На Арене вы не подниметесь до уровня своих ожиданий, вы упадете до уровня своей подготовки»? Забудьте. Я трагически ошибался. Никто из вас в условиях, приближенных к реальному поединку, не выдал даже той базы, которую я в вас вколотил! Скоро начнутся занятия по сценическим техникам, но если вы запустите основы, они окажутся совершенно бесполезны. Тем не менее первое из них пройдет сегодня, прямо сейчас… перерыв вы не заслужили. Мастер, передаю вам эту убогую пародию на боевых магов Арены.

Ланиста коротко поклонился — не нам, разумеется, а женщине, которая уже некоторое время стояла на трибунах, никем не замеченная. Она расслабленно улыбнулась и вышла на песок. Выглядела она совершенно обыденно — джинсы и скромная блузка, собранные в узел светлые волосы, приятное, но неяркое лицо… Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в ней Лунную Тень, звезду Арены, которая смотрела с каждого второго плаката в городе. Так вот, значит, как выглядят чемпионы вне сценического образа.

— Давно ли я сама стояла на песке малой арены? — Лунная Тень живо и открыто улыбнулась. — Ваш мастер еще довольно бережен к вам, мой ланиста разносил учеников за провалы в технике куда суровее. Рада, что именно мне выпала честь провести первое занятие по сценической технике для будущих звезд Арены… тех, кто будет сиять, когда обо мне уже позабудут. Начнем с самого простого — с выхода.

Она отошла к краю арены.

— Выход на песок начинается до того, как вы делаете первый шаг. Зритель вас еще не видит, но вы должны быть готовы. Плечи вниз. Лопатки к позвоночнику. Вес на обе ноги. Но главное — взгляд. Вы пока смотрите на песок, но ваш взгляд уже на трибунах.

Она сделала паузу.

— А теперь представьте: там, за барьером, сидит человек, ради которого вы сегодня вышли. Тот, кому нужны ваша сила, ваша ярость, ваша любовь. Представили? Теперь медленно, очень медленно, повернитесь к нему. Поймайте его взгляд.

Преподавательница посмотрела на трибуны, и ее лицо осветилось, словно она увидела того, кого любила больше жизни. Хотя вообще-то там были только Ахад и Шрам. Леопард только лениво повел ухом, а вот мой горгон вскочил и радостно завилял хвостом, омерзительно бодрый после ночного расколбаса.

— Станете ли вы при выходе улыбаться, это будет решаться для каждого индивидуально, — сказала Лунная Тень. — Некоторые образы подкупают именно своей мрачностью или бесстрастностью, другие — жизнерадостностью и легкостью. Но послание, которое мы невербально отправляем зрителям, всегда одно: «Я вижу тебя. Я здесь ради тебя». И только теперь — шаг.

Она сделала шаг, и хотя я не почувствовала колебания эфира, кажется, воздух вокруг нее дрогнул.

— Попробуйте.

Мы разошлись по песку. Я встала спиной к пустым учебным трибунам и попыталась представить того самого зрителя. Кого я люблю? Кому хочу подарить свою силу? Нет-нет, Илюхе я бы, будь моя воля, башку открутила за все, что он тут вытворяет… может, откручу еще, курс обучения закончится же когда-нибудь. Думать о тех, кого я потеряла или кто слишком далеко от меня, оказалось грустно — точно не то настроение, которым стоит заряжать Арену.

Себя я люблю, вот кого — и плевать мне, как это звучит. Я представила на трибунах маленькую растрепанную Гайку и обернулась к ней.

— Хорошо, — голос наставницы прозвучал рядом. — Только плечи подводят, они все еще напряжены. Зритель почувствует, что ты зажимаешься. Твое тело должно быть свободным.

Я выдохнула. Плечи опустились.

— Вот. Теперь иди вперед.

Я шагнула — и что-то изменилось. Песок под ногами остался песком, но я вдруг ощутила пространство иначе — как будто оно расширилось, впустило в себя тысячи глаз, и все они смотрели на меня. Я жизнерадостно ухмыльнулась, представляя себе, будто приветствую каждого из воображаемых зрителей.

Лунная Тень тем временем ходила между учениками. Кому-то поправляла осанку, кому-то — угол поворота головы, кому-то просто клала руку на спину, помогая сбросить зажим.

— Зритель не наблюдает за вашими промахами специально, но интуитивно считывает все, — преподавательница говорила негромко, но ее голос наполнял пространство. — Нервные движения пальцев, бегающий взгляд, скованная шея — он увидит это раньше, чем вы совершите первый маневр. Если зрителю не интересны вы, не будет интересен и бой.

Она остановилась перед Юсуфом, который старательно строил важную мину. Удивительно, как этот живой и обаятельный паренек даже перед воображаемыми зрителями превратился в бревно.

— Глаз Бури. Ты стараешься выглядеть сильным, крутым, бесстрастным. Это для тебя неорганично, так ты себя не продашь. Зритель ценит подлинные эмоции. Покажи свою уязвимость, свою неуверенность, свою искренность.

Юсуф прикрыл глаза. Вдохнул, выдохнул — и воздух вокруг него потеплел, я это почувствовала кожей.

А Лунная Тень уже подошла к Плети, которая стояла с прямой спиной и странно застывшим лицом.

— Маг звука, так? И уманьяр. Ты выросла в колониях и привыкла быть незаметной. Тебе кажется, что так ты будешь в безопасности. Но песке нет безопасности, зритель платит именно за то, чтобы ты рисковала, пока он смотрит на тебя через барьер. Хорошая новость в том, что мы продаем ему иллюзию опасности, реальный риск не так уже велик. Лопатки сведи. Представь, что к позвоночнику привязана тонкая нить, и кто-то тянет ее вверх. Макушка к небу. Плечи сами уходят вниз. Чувствуешь? Это твоя ось, твой стержень. Теперь распахни глаза — будто ты только что увидела что-то прекрасное и хочешь впустить это в себя. Зритель считывает расширенные глаза как интерес, как тепло, как восторг. Вот, молодец, совсем другое дело…

Наставница явно готовилась к уроку, изучая наши профили. Ко мне она вернулась, когда я уже в десятый раз повторяла выход.

— Русская Борзая, техномаг… Ты привыкла все контролировать. Но зритель не механизм. Им нельзя управлять, его можно только полюбить. Попробуй выйти, думая не о том, как ты выглядишь, а о том, что ты хочешь подарить зрителям. Какое послание хочешь им передать.

Я закрыла глаза. Представила море лиц на трибунах и проговорила внутри себя: «Я здесь ради вас. Я пришла, чтобы драться перед вами. Чтобы вы увидели, как можно быть сильной, как можно стоять до талого. Даже когда весь мир твердит, что ты должна быть благоразумной, не лезть на рожон, принять чужие правила — ты выходишь и дерешься за себя. Всегда — за себя».

Я открыла глаза, шагнула вперед и обвела взглядом пустые ученические трибуны

— Хорошо, — сказала Лунная Тень. — Запомни это настроение. Оно станет основой твоего образа. Пистолеты, горгон, пастуший стиль — это все атрибуты, они могут быть у каждого. А вот это послание, оно только твое, оно — ты и есть.

Лунная Тень отошла в центр круга. Мы снова и снова отрабатывали выход: плечи вниз, лопатки вместе, взгляд в трибуны. Спотыкались, зажимались, натыкались друг на друга — но продолжали. Наставница никого не торопила. Она подходила, поправляла, шептала что-то на ухо — и отступала, давая попробовать снова. Критиковала она мягко, а хвалила щедро — полная противоположность ланисте, и хотелось прыгнуть выше головы, только чтобы порадовать эту чудесную женщину.

— Когда вы выходите на песок, вы даете зрителю заряд энергии, — сказала Лунная Тень в конце занятия. — Показываете то, ради чего стоит жить. Помните — именно за это публика готова платить щедро.

Она помолчала, обвела нас взглядом — каждого по очереди — и улыбнулась.

— И знаете что? У каждого из вас есть, что отдавать. Иначе Арена бы в вас не вкладывалась.

Я подловила Юсуфа вечером того же дня, после начала ужина, когда коридоры жилого крыла уже опустели. Он вышел из душевой с переброшенным через шею полотенцем и направлялся к своей казарме, глядя под ноги. Увидев меня, замер на полушаге. Ахад, растянувшийся поперек прохода, поднял голову и настороженно повел ушами.

— Привет, Принцесса.

Юсуф дернул краешком рта:

— Дай пройти.

— Не-а, не дам. — Я привалилась к дверному косяку и сложила руки на груди. — Нам надо поговорить.

— О чем? — он вскинул голову. — О том, как ты взяла на себя командование синими — не то чтобы кто-то тебя об этом просил — а потом блистательно его провалила? О том, как я из-за тебя вылетел с первого места в рейтинге?

Я промолчала, и это сработало вернее, чем самые страстные уговоры открыть душу.

— Для тебя это все игрушки, Гаечка? — Юсуф шагнул ближе, капля с его мокрых волос упала на мою кожу. — А ты когда-нибудь вообще думаешь о том, что чувствуют другие? Понимаешь, что я потерял? Я был в тройке лидеров. Я впервые в жизни был… лучшим в чем-то, хотя бы в числе лучших. Мой отец… — он осекся, сглотнул. — Мой отец впервые за двадцать три года прислал мне сообщение в «Эхо». Я сперва даже не понял, от кого это… Он написал: «Горжусь тобой. Так держать». Понимаешь? Впервые в жизни он написал мне. И даже не напомнил, что я позорный пустоцвет.

Юсуф замолчал, тяжело дыша. Полотенце соскользнуло с плеча на пол, но он этого даже не заметил.

— А теперь я на четвертом месте. Четвертый, Гайка, а если учесть разделение — пятый или шестой, за шаг до вылета из семерки. Потому что ты не контролировала поле! Вы с Тариком наслаждались друг другом, пока Кримсон разносила наш тыл. Ты понимаешь это?

Я посчитала про себя до пяти и ответила ровным, почти скучающим голосом:

— Закончил?

Он моргнул.

— Да зачем я вообще тут перед тобой распинаюсь… Ты не поймешь. Тебе вообще наплевать!

— Да, ты прав, мне наплевать, — я усмехнулась. — На все эти школьные игры и рейтинги мне наплевать с высокой колокольни. Важно другое. Ты должен помочь мне.

— Что я тебе должен⁈

— Жизнь, Юсуф.

Он замер. Я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки и тут же разжимаются.

— Ты забыл Стеклянный ад, зыбучие пески, «Рысь», которая вывезла двоих?

Юсуф смотрел в пол. Ахад шумно зевнул, всем видом показывая, что драма затянулась.

— Чего тебе надо? — глухо спросил Юсуф.

Я секунду поколебалась. Во «Вратах моря» не было прямого запрета на обсуждение того, что происходит снаружи — но все же все мы день за днем все глубже погружались в этот закрытый мирок. Называли друг друга гладиаторскими именами, обсуждали только занятия, состязания и рейтинги… Мне казалось, что я собираюсь нарушить некие негласные, но четко действующие правила.

А, ладно, в первый раз что ли!

— У твоей семьи повсюду связи. Мне нужно конфиденциально переговорить с представителем муниципальной полиции. С кем-то высокопоставленным, кто в курсе городских дел.

— Зачем тебе полиция?

— Это мое дело. А за тобой долг.

Юсуф тяжко вздохнул:

— Я свяжусь с дядей… неважно, с кем, это мое дело. Результат сообщу. А сейчас можно мне уже пойти поужинать?

— Да ради Основ…

Я отступила, освобождая проход.

Ахад недовольно тявкнул, давая понять, что не стоило разводить всю эту драму на голодный желудок.

Юсуф по-прежнему глядел на меня волком, однако, как и обещал, устроил встречу с полковником муниципальной полиции Нассером аль-Идрисси — кажется, тот приходился отцу Юсуфа другом, должником или дальней родней, на востоке иногда сложно понять тонкости взаимоотношений. Оставалось только получить увольнительную. Я уже с отвращением прикидывала, что придется ловить Илью после занятий и отпрашиваться. Конечно, если я скажу, что так нужно для дела, он не откажет, но все равно мне не хотелось нарушать нашу негласную договоренность об отчуждении.

Однако после второго испытания взыскания резко пошли на спад. В прошлой жизни, где мы с Илюхой были на «ты», он объяснял мне, как это работает: в первые месяцы ланисты зверствуют и не дают ученикам спуска, чтобы полностью погрузить их в тренировки. Но на долгой дистанции такая тактика себя не оправдывает — даже самым сильным молодым организмам время от времени нужен отдых. Потому, хотя ланиста нисколько не пытался быть с нами мягче и самой значимой похвалой от него оставалось что-то вроде «уже лучше, чем было раньше, но работы впереди еще непочатый край», взысканий он накладывал куда меньше. Куратор по хозяйственной части был наконец избавлен от потока учеников, являющихся на отработку. Мы перестали бесконечно красить одни и те же заборы, и у каждого теперь в личных графиках красовались увольнительные.

Моя, как и в прошлый раз, совпала с увольнительной Штиля, но я решила посвятить ее другим делам. Отношения с Расмусом оставались ровными: мы болтали о том о сем каждый день, нередко он садился в столовой за наш столик — благо Юсуф теперь нашим обществом брезговал, то есть его место было свободно. Однако шагов к дальнейшему сближению никто не делал. Наверное, если бы любой из нас проявил инициативу, второй поддержал бы ее, но торопить события не хотелось. Мы со Штилем так и зависли на стадии то ли довольно близкого приятельства, то ли едва начавшегося романа.

Полковник аль-Идрисси назначил встречу в старом городе, в кофейне с крохотными круглыми столиками. Я все утро возилась с Ахадом, и мы пропустили завтрак. Надеялась поесть в городе, однако фомит-официант счел вопрос о еде оскорбительным. Пришлось мне довольствоваться крохотной чашечкой крепкого кофе, а Ахаду — миской воды.

Полковник явился на встречу в безупречно сидящем гражданском костюме. У него были широкое скуластое лицо и внимательные глаза цвета крепкого чая. Волосы и короткая борода с проседью — что называется, «соль и перец».

— Рискуя показаться невежливым, должен сказать, что, к сожалению, меня ждут неотложные дела, — произнес полковник. — Потому хотел бы сразу услышать ваши вопросы.

Это меня скорее обрадовало. Не хотелось тратить время, а главное — внимание на витиеватую восточную вежливость, на которую оказался так щедр Хаким ибн Аббас, глава гильдии сангвиомагов.

— Да, я тоже хотела бы сразу перейти к делу, — сказала я. — Меня интересует информация о легальном статусе магии крови в Магрибе, предполагаемых преступлениях, совершенных магами крови, и реакции на них общественности.

Полковник поднес ко рту чашечку кофе, отпил и посмотрел прямо на меня.

— Хоть я и обещал ответить на интересующие вас вопросы, это касается весьма чувствительной информации. Я должен знать, чем вызван ваш интерес.

Я была готова к такому повороту и не собиралась обманывать высокое должностное лицо, а просто подобрала заранее ту часть правды, которую готова была ему сообщить:

— Как вы, разумеется, знаете, я прохожу обучение во «Вратах моря» и столкнулась там с крайне неприятной ситуацией, связанной с применением против меня магии крови. Я родилась и выросла в Государстве Российском, где сангвиомагические практики находятся под строжайшим запретом, потому не могу понять, насколько происходящее нарушает закон и обычаи Магриба. Я ищу совета у знающего человека. Дело в том, что меня крайне беспокоит поведение и способности одной из учениц, которая является практикующим магом крови. Ее зовут Мариам Траоре, сценический псевдоним — Кримсон Квин. Да, я знаю, что происходящее на Арене — исключительно дело Арены, но у меня есть основания опасаться козней, в том числе вне выступлений.

— Я понимаю вашу обеспокоенность, — скучно ответил полковник. — Однако, как вам, вероятно, уже известно, маги крови имеют в Магрибе такой же правовой статус, как и все прочие лица. Пока они не совершают преступлений против других разумных либо общественного порядка, органам власти нечего им предъявить.

— Я знаю букву закона. Но меня интересуют практики. Еще по опыту жизни в России я хорошо усвоила, что бывают правила и правила. Одни обязательны к соблюдению, другие существуют только на бумаге. А еще есть — несмотря на декларированное равенство всех перед законом — те, кого карают по всей строгости, и те, на чьи проделки смотрят сквозь пальцы. Меня беспокоят листовки, обвиняющие магов крови в человеческих жертвоприношениях. Кто их распространяет, на каком основании и с какой целью?

— Вам известно такое явление, как моральная паника? — осведомился полковник.

— В некоторой степени. Лучше, если вы поясните, что имеете в виду.

У меня не было времени учиться всем этим премудростям! Я чуть склонила голову, давая понять, что готова слушать.

— Моральная паника, — заговорил полковник, помешивая кофе крохотной ложечкой, — это социальный феномен, при котором общество начинает иррационально бояться некой угрозы, реальной или мнимой. Страх распространяется быстрее фактов. Достаточно пачки листовок с детским лицом, чтобы тысячи людей поверили, будто маги крови похищают младенцев. А когда люди верят, они требуют от властей решительных действий. Причем неважно, каких и против кого, главное — действий. И если власти медлят, разгоряченная толпа может взять ситуацию в свои руки. Обычно за разжиганием моральной паники стоят силы, которым она выгодна.

— То есть вы хотите мне сказать, что моральная паника вокруг сангвиомагии инспирируется искусственно, в рамках конкуренции за ресурсы и рынки сбыта? А на самом деле никакие дети в городе не пропадают?

— В Касабланке около пяти миллионов обитателей, — ответил полковник. — Каждый день происходит множество преступлений и несчастных случаев, и статистически неизбежно, что жертвами некоторых из них оказываются дети. Такой большой город не может избежать ежедневных исчезновений разумных, в том числе несовершеннолетних. Причины могут быть различны: от тяжких преступлений до простого побега из-под надзора, нередко спровоцированного дурным обращением в семье. Тем не менее любой случай исчезновения ребенка может оказаться топливом для разжигания костра моральной паники. Я могу вам сообщить, что к этому часу у полиции Касабланки нет свидетельств того, что в последние месяцы в городе или его окрестностях совершались ритуалы, связанные с магией крови — по крайней мере, с летальным исходом и вовлечением несовершеннолетних.

— Значит ли это, что маги крови не виновны в такого рода вещах?

— Нет, не значит. Преступники высокого класса виртуозно умеют заметать следы на всех уровнях. Боюсь, я сообщил вам все, что мог, — подытожил он. — Понимаю, это немного. Но могу обещать: как только у меня появится любая компрометирующая информация о вашей соученице Мариам Траоре либо о серьезных преступлениях, совершенных магами крови, я сообщу вам. Это, полагаю, закроет обязательства, которые я выполняю, согласившись на эту встречу.

Я поблагодарила полковника, и мы с Ахадом отправились гулять. От трех чашек крепкого кофе натощак ныл желудок, и я решила немного пошиковать. Деньги у меня были, Тайный приказ по собственной инициативе выплачивал мне что-то вроде стипендии. На банковскую карту, прилагавшуюся к поддельным документам гражданки Балканской Федерации, время от времени поступали суммы — пусть и небольшие, однако тратить их мне было решительно некогда и негде. Потому мы с Ахадом решили оттянуться по полной программе и зашли в ресторан на набережной, мимо которого бегали каждый вечер. Я заказала два самых больших говяжьих стейка: Ахаду — сырой, себе — средней прожарки. Подали заказ быстро. Стейк оказался великолепным: толстый, сочный, украшенный веточкой розмарина и крупной морской солью, похрустывающей на зубах. Я зажмурилась от удовольствия. В столовой «Врат моря» кормили сытно и разнообразно, но, разумеется, куда более простой пищей.

— Счастлив вас приветствовать, Гая Васильевна, — раздался рядом вкрадчивый голос.

Я подняла глаза и увидела главу гильдии магии крови собственной персоной, с его неизменной слащавой улыбкой.

— Как говорят у вас в России, приятного аппетита.

— И вам не хворать, — невпопад ответила я.

Нет уж, я не позволю этому слащавому дядьке испортить мне удовольствие от ресторанного блюда!

— Надеюсь, не будет слишком нескромно с моей стороны попросить разрешения присоединиться к вам за трапезой?

Подмывало ответить: «Да, вы знаете, это будет совершенно некстати». Однако я успела одернуть себя. Все-таки я не просто ученица «Врат моря» на отдыхе, а еще и сотрудник Тайного приказа, а этот неприятный дядька — наш главный контакт по делу о хищении артефакта. Разумеется, я не собиралась слепо доверять ему, как это делал Долгоруков, полностью перекладывая на него расследование. Но отказываться от разговора, тем более в безопасном общественном месте, было бы плохо для дела.

Поэтому я пожала плечами:

— Конечно, садитесь. Заказать вам что-нибудь?

— О, благодарю, вы очень любезны. Но в этом заведении и так превосходно знают мои вкусы. Позвольте выразить восхищение: вы выбрали превосходный ресторан, один из лучших в городе.

Я снова пожала плечами:

— Честно говоря, выбрала наугад.

— Хотя я все еще лелею надежду, что однажды вы посетите мое скромное обиталище — мой повар жарит мясо лучше всех в Магрибе.

— Мясо с кровью, да?

— Ах, вы весьма остроумны. Однако я отдаю себе отчет в том, что уже начинаю выглядеть навязчивым.

Я хмыкнула:

— Не без того.

Официант сноровисто поставил на столик серебряный чайник с мятным чаем и стеклянный стаканчик.

— Я всецело готов оказать помощь по любым вопросам, которые у вас могут возникнуть, Гая Васильевна, — продолжил рассыпаться в любезностях Хаким. — Вам нет никакой нужды использовать другие связи.

«Ну да, конечно. Ты хочешь, чтобы я получала информацию исключительно от тебя. Почему я не удивлена?» — подумала я. Вслух, впрочем, сказала другое:

— Я предпочитаю собирать информацию из разных источников. Как продвигается расследование, которое вы обещали господину Долгорукову?

— О, уверяю вас, мы делаем все, что в наших силах, и даже чуть больше. К сожалению, Касабланка — большой город, и только сам Бог способен контролировать все, что в нем происходит. Ни у полиции, ни у других властных структур, ни у нашей скромной гильдии не хватает ресурсов, чтобы справиться со всем.

— В самом деле? А вот те, кто расклеивает листовки, кажется, уже знают, кто именно виноват.

— Вы не поверите мне, Гая Васильевна, но это действительно происки конкурентов. Я не утверждаю, что никто из магов крови — разумеется, не входящих в нашу гильдию — никогда не оказывается ослеплен жаждой могущества настолько, чтобы совершить тяжкие преступления, не исключая и принесения в жертву невинных. Не буду отрицать: детская кровь действительно обладает невероятной силой. Но подумайте сами: даже животные не гадят там, где живут. Неужто я похож на предводителя безумцев? Мы действуем исключительно законными средствами и методами. Но если предположить на минуту, что это не так — неужто мы стали бы похищать детей в самом богатом и процветающем городе континента, когда в дне пути отсюда находится Глубинная Африка, где жизнь человека любого возраста стоит весьма недорого и нет ни закона, ни полиции, ни камер? Понимаю, вы не имеете оснований верить в нашу законопослушность и добродетельность, но поверьте хотя бы в простую рациональность: каждый из членов моей гильдии шел к богатству и уважению много лет и не стал бы рисковать ими так глупо.

Я задумалась. Похоже, сейчас Хаким был прав — либо мне недоставало какого-то очень существенного куска информации.

— Но если все это в действительности происки конкурентов, которые распространяют о вас злые и несправедливые слухи, — медленно проговорила я, — то отчего вы не отплатите им той же монетой?

Хаким неспешно отпил мятный чай из изогнутого стеклянного стаканчика.

— Когда я был молод и горяч, я стремился открыто и прямо мстить за любую нанесенную обиду. — Он бросил на меня быстрый взгляд, и я поняла, что ему известны многие детали моей биографии, в том числе те, которые я не слишком стремилась афишировать. — Однако с тех пор я многому научился, и сердце мое остыло. Отвечать на обиду местью — все равно что тушить пламя керосином: проблемы не решаются, а только уходят вглубь, как торфяной пожар, чтобы однажды вспыхнуть в неожиданном месте и с новой силой. Если я вступлю с гильдией стихийных магов в открытое противостояние, оно не приведет ни к чему, кроме лишних жертв, расходов и снижения всеобщего благосостояния.

— Так что же: вам плюют в лицо, а вы утираетесь?

— О, уверяю вас, это не так, — Хаким поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Моя гильдия нанесет удар в подходящее время, разумеется, строго в рамках закона и обычая. Ни о чем другом речи не идет. Однако я осмелился навязать вам свое общество в ваш редкий выходной день вовсе не для того, чтобы жаловаться на жизнь и обременять вас ничтожными проблемами делового мира Касабланки.

— Да? А зачем тогда? Если по расследованию вам сказать нечего.

— Пока нечего. Но я хотел бы предложить помощь в решении ваших собственных проблем.

Я нахмурилась:

— Это каких же?

— В нашу прошлую беседу вы упомянули, что вас беспокоит наличие во «Вратах моря» мага крови. Сожалею, если вам тогда показалось, что я не принял этого близко к сердцу. С тех пор я размышлял, что могу для вас сделать, и готов предложить решение.

«Не думаю, что размышления над этим вопросом действительно потребовали столько времени, — мелькнуло у меня. — Скорее этот скользкий тип просто не хотел оглашать свое предложение в присутствии Долгорукова».

— Я не просила у вас помощи, — тихо сказала я.

— О, разумеется, я никоим образом не имел этого в виду. Тем не менее, вся деятельность магов крови в Касабланке, включая тех, что не входят в гильдию, в некотором смысле — моя ответственность. И использование силы крови на Арене может быть несправедливым и несоразмерным преимуществом для одной из будущих гладиаторов. Не говоря уже о том, что оно дает возможности для воздействия на соучеников вне Арены.

Кажется, я начинала понимать, к чему он клонит, и мне это не нравилось.

— Никому не стоит вмешиваться в дела Арены, — медленно сказала я.

— О, разумеется! — Хаким всплеснул руками. — Я не имел этого в виду. Я хочу только предложить помощь лично вам. Видите ли, магия крови весьма могущественна, но есть средства, способные полностью ее заблокировать. Они не слишком широко известны, но для вас я готов пойти на все, в том числе открыть секреты, которые позволят вам нейтрализовать враждебно настроенную соперницу.

Я без особого аппетита дожевала остывший стейк. Может быть, дело было в том, что я утолила голод, а может — в обществе назойливого магрибинца, но последний кусок мяса показался уже совершенно не таким вкусным, как вначале.

Ну понятненько. Этот жук хочет навязать мне какое-то средство, которое, возможно, и ослабит Кримсон, но сделает меня ему обязанной. А вдобавок он сможет шантажировать меня тем, что я нарушила правила «Врат моря».

Но это даже обидно. Неужели я выгляжу как дурочка, которая из-за глупого школьного соперничества будет связывать себя серьезными долгами?

— Никто не должен вмешиваться в то, что происходит на Арене, — повторила я и резко поднялась из-за стола. — Официант, счет!

— Но, госпожа, счет уже оплачен, — поклонился официант.

— Я никому не разрешала оплачивать свой счет. Немедленно принесите мне чек, иначе я вызову полицию.

Побледневший официант метнулся к стойке и тут же вернулся с устройством для считывания карт.

— Вот так-то лучше, — сказала я, проводя картой по терминалу. — Что до чаевых — их не будет. Вы не должны были позволять кому-либо платить за меня без моего на то согласия.

Я повернулась к Хакиму:

— Благодарю за компанию. Жду от вас результатов расследования. Идем, Ахад, десерт съедим где-нибудь еще.

Я развернулась и вышла, не слушая цветистых извинений Хакима. В конце концов, я явно нужна ему больше, чем он мне. Пусть в следующий раз выбирает подобающие темы для беседы. Ахад, цокая когтями по мраморному полу, потрусил за мной — он тоже остался не в восторге от незваного гостя.

— Все, теперь можешь подойти к зеркалу.

Ну наконец-то! Я уже почти смирилась, что состарюсь прежде, чем услышу эти слова. Битых три часа меня вертели во все стороны, измеряли так, словно собирались заказывать мне наимоднейший гроб, прикалывали разные ткани булавками едва ли не к коже, а саму кожу в миллион слоев покрывали бесконечными кремами и красками. Кажется, даже перед свадьбой было как-то полегче. Весь этот комплекс пыточных процедур назывался «создание образа, первая стадия». И вроде бы этот праздник жизни был устроен в мою честь, но права голоса у меня было не больше, чем у молочного поросенка, которого запекают к Рождеству.

Но по крайней мере наконец мне разрешили посмотреть на результат. Получиться у команды стилистов могло что угодно — от бессмысленно красивой куклы до ярмарочного клоуна. Однако из ростового зеркала на меня смотрела… я сама. Такая, какой бывала обычно, когда мне не приходилось носить какую-либо особую одежду или форму: в своем разгильдяйском пастушьем стиле, с растрепанными волосами и простоватой загорелой физиономией.

Неужели вот ради этого стилисты выплясывала вокруг меня битых три часа?

С разных сторон раздавались привычные уже щелчки фотоаппаратов — весь процесс снимали три фотографа, и сейчас они расположились вокруг в причудливых, совершенно несуразных на вид позах, стараясь ничего не упустить. Я еще раз всмотрелась в отражение, уже внимательнее. Оно оказалось странным образом в большей степени мной, чем я сама — выразительнее, ярче и фактурнее. Одежда смотрелась просто, но в действительности отличалась от того, что я покупала в крестьянских магазинчиках Севера: другая текстура, другой фасон… другой уровень, хоть пока и подшита на живую нитку. Высокие ботинки, как и мои собственные, были надежными, функциональными и грубоватыми, но если раньше они просто были такими, то теперь то, как они выглядели, передавало эти качества. Вырезы в джинсах стали более стратегически продуманы, и, если всмотреться, было понятно, что каждая ниточка, каждая тень, каждая складка находится идеально на своем месте. То же и с волосами: их обычной разбросанности был придан особый живописный порядок. Косметика не была заметна сама по себе, но сделала черты лица выразительнее.

— Спасибо за вашу работу, — сказала я команде. — Это все еще я — но как будто я в превосходной степени.

Начальница группы стилистов ничего не ответила, но хмыкнула, явно довольная. Фотоаппараты застрекотали в три раза чаще.

— Тебе надо подписать договор на передачу Арене прав на результаты съемки, — произнес незаметно вошедший куратор Салим. Я даже не заметила, в какой момент он появился.

Я по диагонали просмотрела документ, вернее, его нотариально заверенный перевод на русский язык, «Врата моря» были чрезвычайно щепетильны в таких вопросах. Мы пока не стали полноценными гладиаторами, которые передают права на свои изображения Арене сразу на весь сезон, и на каждый чих подписывали бумаги отдельно. Однако, как и гладиаторам, нам полагалась десятая часть от всех денег, которые Арена выручит за наши фотографии.

— Но разве кому-то так уж интересны съемки первой примерки образа? — спросила я, размашисто ставя подпись.

— Разумеется, — ответил куратор. — У каждого гладиатора есть фотосессия первой итерации создания сценического образа. Эти кадры пользуются большим спросом среди поклонников. Особенно право на эксклюзив.

— И много за них можно выручить?

— А это, как и все прочее, зависит от твоей позиции в рейтинге, — куратор аккуратно укладывал бумаги в папку с моим именем. — Фотосессии звезд Семерки уходят с аукционов за тысячи дирхамов. У бойцов Десятки тоже бывают поклонники, нередко довольно состоятельные. Да и фотографии дневных гладиаторов обычно выкупают альманахи, хотя там уже совершенно другие расценки.

Я закончила подписывать документы и принялась осторожно, чтобы не смахнуть булавки, раздеваться. Куратор и двое из фотографов были мужского пола, но меня это нисколько не смущало: артистическое бесстыдство осваивается моментально. Для всех, кто так или иначе выступает перед публикой, смена костюма — не интимное действо, а рядовой рабочий момент.

Пока сценический образ дорабатывается, мне следует носить обычную форму ученицы «Врат моря». И третье испытание, до которого осталось два дня, я пройду еще в ней. А вот начиная со второго полугодия даже на тренировки надо будет приходить в полном костюме, чтобы к началу Сезона ощущать его своей второй кожей.

Я зашла за Ахадом. Среди разнообразно пахнущей косметики и суетливых фотографов ему стало некомфортно, и он предпочел дождаться в нашем внутреннем дворике. Наскоро приняла душ, смывая грим, кое-как вытерла влажные волосы, переоделась в чистую форму, и мы отправились на обед, опоздав на двадцать минут. По счастью, в столовой время никто не отмечал: если ты не успел поесть — твои проблемы.

Я взяла миску чечевичного супа, дозволенной режимом питания кусок тушеной говядины и тарелку сырых и пареных овощей. За нашим столом сидели только Тарик с Когтем. Я обратила внимание, что Юсуф устроился через несколько рядов от нас, рядом с Плетью, и они о чем-то жарко шепчутся. Тили-тили тесто, жених и невеста! Кримсон, как обычно, занимала свою левую половину, и вокруг нее толпились прежняя свита: Перегрев, Скиннер, Инадзума и еще с полдюжины ребят и девчонок, смотрящих ей в рот. Все они видели эфирную вспышку в финале второго испытания, но не похоже, чтобы это их каким-то образом насторожило. Скорее наоборот: столь сильный маг сделался центром притяжения. А ведь третье испытание — это серия поединков, никаких командных зачетов, и соперники выбираются жребием, так что против Кримсон может оказаться лицом к лицу любой из тех, кто сейчас преданно ловит каждое ее слово.

Тарик с Когтем обсуждали предстоящее испытание. Для «Стали» оно было отдельным, но строилось по тому же принципу: изначально пары для поединков определяются случайным образом, потом победители сражаются с победителями, а проигравшие — с проигравшими. После трех поражений ученик выбывает из состязания, а баллы начисляются только за победы. Парни неделю назад получили каждый свое персональное оружие и все еще были полны впечатлений. Я уже знала, что Тарику достался почти настоящий кард — хоть он и возмущался, что «нет, ска, это не кард, а хрень, баланс убит до рождения, и гарда не той формы». Когтю, как и положено дикарю, выдали огромный двуручный топор с ритуальной гравировкой по лезвию. Остальным раздали разного плана мечи — прямые на европейский манер или изогнутые на азиатский, кинжалы, пращи, арбалеты, а также доспехи и щиты всевозможных конфигураций. Самое экзотическое оружие досталось Скиннер: набор метательных сетей и ловушек, подходящих для ее охотничьей манеры боя.

— А как у вас будет определяться, кто победил? — спросила я.

— Очень просто, Гайка! — заржал Тарик. — Кто, ска, первый рухнул на песок и десять секунд не встал — тот проиграл. А другой, если хоть как-то стоит на своих двоих, — победил. Все запросто, без этих ваших магических хитростей. У вас мудрено как-то: и не видно же глазами, у кого сколько того эфира в резерве.

— Приборы это легко считывают, — пожала плечами я.

— А с каким оружием ты выйдешь на испытание? — поинтересовался Коготь.

— Не знаю, какое дадут. На тренировках я с разным занималась, но больше с легким копьем и рапирой. Хотела бы с пистолетами — но не со своими, конечно, а с травматами, которые резиновыми пулями стреляют. Чудовищно медленная, неудобная хрень.

Впрочем, для мага оружие — дело второстепенное, а главный вопрос в том, насколько урежут резерв. Мне как магу второго порядка против пустоцветов придется выходить с частичным негатором — иначе мое преимущество было бы несправедливым. Тем более что бой обычно идет до истощения резерва.

Без искусственных ограничений полноценно противостоять мне могла разве что Кримсон. Хотя ее-то никакое урезание резерва не сдерживало: стоит ей раздобыть на Арене кровь — и ее могущество возрастет многократно. Возможно, это нечестное преимущество у нее каким-то образом заблокируют. А может, и нет. В конце концов, не мне решать такие вопросы, так что незачем и париться.

Вообще, чем больше я понимала всю эту кухню, тем яснее становилось, что на Арене огромное значение имеет то, что на внутреннем сленге называлось авалонским словечком «сетап»: набор оружия, брони, ограничителей или, напротив, источников эфира, с которыми маг выходил на поединок. Это не было задано раз и навсегда и решалось для каждого боя отдельно. Еще на вероятность победы сильно влияло состояние гладиатора: насколько он в форме, оправился ли от последнего ранения. Все это руководству Арены было, безусловно, превосходно известно. Однако общее правило, в котором никому не позволялось усомниться, гласило: в любом бою есть вероятность победы любого из противников.

Я допила мятный чай, который всегда подавали к обеду, и посмотрела на расписание в планшете. Тут же ощутила странную смесь тревоги и приподнятости, потому что следующим значилось свободное занятие с ланистой. Свободное, разумеется, не для нас, а для него. Это означало, что формат — отработка техники, спарринги, физическая тренировка, магическая подготовка или нечто смешанное — остается на усмотрение мастера. Теперь, когда в расписании появились сценические предметы и часы на работу над образом, занятий с ланистой стало меньше, и, кажется, наш наставник твердо вознамерился терроризировать нас с повышенной интенсивностью.

Мои ожидания оправдались в полной мере, за ланистой не заржавело.

— Как вы, я надеюсь, помните, — начал он, когда мы построились на малой арене, — послезавтра у вас состоится третье состязание. Некоторые из друзей и попечителей Арены выразили желание прийти на него и увидеть вас воочию. К сожалению, я не смог объяснить этим уважаемым людям, что вы трагически не готовы. Потому придется, скрепя сердце, показывать им то, что есть. И чтобы вы не опозорили меня и школу окончательно, сегодня мы проведем спарринги в тех же сетапах, которые будут у вас на состязании. Кроме того, спарринги будут проходить под куполами, защищающими зрителей, чтобы вы имели возможность привыкнуть. Разбирайте ваше снаряжение.

Я, конечно, понимала, что ланиста несколько своеобразно расставляет акценты. В действительности за право посмотреть на будущих звезд, пока они еще носят тренировочную форму, фанаты Арены платят колоссальные деньги, из которых мы, между прочим, не получаем ничего. Но обижаться на это глупо. Обучение, жилье в центре Касабланки, часы работы превосходных преподавателей, снаряжение — все это влетает Арене в кругленькую сумму. Не говоря уже о том, что мы с Ахадом не дураки пожрать, так что даже наша еда — изрядная статья расходов.

Снаряжение для нас уже было разложено на трибунах. Над каждой стопкой стояла табличка с именем гладиатора. Я, к своей радости, получила те самые травматические пистолеты, с которыми успела освоиться на тренировках. В нагрузку к ним прилагался негатор — кольцо, урезающее резерв примерно до уровня пустоцвета. К нему я тоже успела адаптироваться, хотя на первых сессиях с ним мне казалось, что я практически превратилась в цивильную.

Ланиста собрал таблички, перетасовал их и вслепую определил первые четыре пары. Процедура оказалась похожей на ту, что ждет нас на самом испытании: жеребьевка, поединки, победители сражаются с победителями, проигравшие — с проигравшими. В этот раз фактором неожиданности пожертвовали в угоду интересам зрителей.

Я только надеялась, что жребий не сведет меня с Юсуфом. Сейчас мне не хотелось выходить против него, даже в самом что ни на есть тренировочном бою, не влияющем на рейтинг. Мудрый Коготь любил повторять, что состязания лишь укрепляют подлинную дружбу, а воин испытывает себя в честном противостоянии с равным — однако перспектива доказывать эту истину ранимому и мнительному Юсуфу меня не радовала.

В первой жеребьевке мое имя не вышло. Я устроилась на трибунах, наблюдая, как Плеть изящно отбивает атаки противника, а сама элегантно связывает его звуковой петлей. Жребий свел уманьяр с порывистым юным арагонцем, по профилю — гидромантом; он получил гладиаторское имя Водоворот, но соученики прозвали его Большой Шланг. Он обижался, и тогда ему предлагали переименоваться в Маленький Шланг; на это он не соглашался — не знаю, почему, нет никаких идей.

Ахад сидел рядом, положив тяжелую голову мне на колени, и ревниво следил за каждым движением на песке. Я машинально почесала его между ушами — там, где гребни переходили в короткую жесткую шерсть — и он на секунду прикрыл глаза от удовольствия.

— Знаю, дружок, тебе тоже хочется на песок. Но правила есть правила: ты выйдешь только против Шрама. Потому что только у Кримсон есть фамильяр, а против остальных ты — запрещенный прием. Или в боях «двое на одного», но сегодня их не будет. Так что придется потерпеть. Дождешься своего часа — обещаю.

Ахад укоризненно вздохнул и снова уставился на Арену. Хвост его недовольно постукивал по скамье.

К концу боя с Большим Шлангом юная уманьяр промокла насквозь, форма пикантно облегала изящную фигурку. Не ради ли этого эффекта гидромантов вообще берут на Арену? Честно говоря, по разрушительному потенциалу вода существенно уступает другим стихиям, зато зрелищность — на высоте.

Моим первым противником стал Инадзума. Молнии у него были довольно мощными, но все дело портила нескоординированность и поспешность. Он бил широко, красиво — и мимо. Я знала, что мастер Халида загружала потомка самураев двойными объемами медитаций, но, видимо, помогали они слабо. Пока он перезаряжался после очередного залпа, позабыв про защиту, я двумя точными импульсами сбила его с ног.

Во втором поединке жребий свел меня со Штилем. Мы улыбнулись и поклонились друг другу. Он принялся поднимать песок, закручивая его в причудливые вихри, а я привычными танцующими движениями уклонялась, одновременно отстреливаясь — но Расмус почти не уступал мне в защите, хотя две резиновые пули все же стукнули его в плечо. Трижды он смещал землю под моими ногами: сначала мне удавалось сохранять равновесие, но на третий раз я все-таки рухнула и покатилась по песку. Хотя у нас еще не начались занятия по сценической драматургии, с этим парнем мы уже чувствовали друг друга достаточно, чтобы вволю покрасоваться, получая от процесса неизменное удовольствие. Пожалуй, я несколько увлеклась всеми этими зрелищными фокусами, и мой урезанный резерв закончился первым. Бой засчитали как проигранный. Мы рассмеялись, обменялись крепким рукопожатием и уселись рядышком на трибунах дожидаться следующего вызова.

В третьем бою мне выпала девчонка-телекинетик с пафосным именем Живая Смерть. Поединок получился немного нудным: я долго отражала снаряды, которые она в меня посылала. Но я уже научилась ставить барьер достаточно экономно, и у противницы резерв опустел раньше. Так что из этого спарринга победительницей вышла я.

Две победы из трех — неплохо, это дает хорошие шансы в финале сойтись с Кримсон.

Между боями я сняла негатор-кольцо, восстанавливая резерв, и ждала, когда же меня вызовут. Я слегка нервничала, мне очень хотелось поставить эту выскочку на место. Вряд ли она решится использовать кровь в учебном спарринге — разве что собственную, потому что мою-то кровь я ей точно не дам, а под куполом больше никого не будет. Но и на собственной крови сангвиомаг здорово приподнимается, так что скучно нам не будет!

Однако судьба распорядилась иначе, и противницей Кримсон стала Плеть. Мне сразу не понравилось, что Тали выглядела уставшей, а Кримсон, как обычно, сияла совершенно непроницаемым лицом. Иногда оно напоминало мне маски, которые носили работорговцы в Мачоси: гладкая поверхность, за которой не угадать ни гнева, ни азарта, ни страха. Я подумала, что прошло уже почти полгода, а я ни разу не видела, чтобы Кримсон хоть раз улыбнулась.

Поначалу Плеть вела в счете, она дважды достала Кримсон звуковой волной — несильно, но достаточно, чтобы заставить противницу пошатнуться. Тали двигалась экономно и точно, уклонялась от хлыста, держала дистанцию.

А потом в воздухе вспыхнуло ярко-алое. Хлыст Кримсон, до этого бледный, налился багрянцем — Кримсон использовала кровь, пусть и свою. Дальнейшее заняло пару секунд: хлыст превратился в молниеносную змею и обвил гибкое тело Плети от лодыжек до плеч. Тали тонко вскрикнула, а потом ее выгнуло назад страшным, неестественным образом — словно злой ребенок ломал надоевшую куклу. Позвоночник прогнулся к коленям. Тали пронзительно закричала и рухнула на песок.

Я вдруг поняла, что стою и ору вместе со всеми, и Ахад отчаянно лает. Я быстро оглянулась на Илюху — он уже вызывал по рации медиков.

Врачи явились через минуту, бережно погрузили стонущую Тали на носилки и унесли. Песок на четверти Арены был обагрен алым. Кримсон с безразличным лицом залечила себе порез на предплечье — тот самый, которым добыла кровь для хлыста — и вернулась на трибуны. Словно палочку для суши сломала, а не разумного скрутила в бараний рог.

Я ожидала, что ланиста как-то накажет ее, примет меры, хотя бы просто выразит свое отношение. Но Илья молчал, его лицо ничего не выражало. Он выждал три минуты перерыва и вызвал следующих поединщиков.

Мы растерянно переглядывались. Ланиста прикрикнул:

— А ну не раскисать! Вы будущие гладиаторы или церковный хор на пикнике?

Пришлось вставать и тащиться на песок. Моим последним противником стал Апрель. Честно говоря, я выиграла только потому, что он был растерян еще сильнее, чем я. Бой вышел скомканным, и когда застилающие мне обзор иллюзии рассеялись, Апрель просто опустил руки.

Я ерзала на трибунах так, словно сидела не на деревянной скамье, а на ящике с гранатами. Ланиста еще что-то говорил, комментируя допущенные учениками ошибки, и это был первый раз, когда я его не слушала.

Едва занятие завершилось, Юсуф, я и еще несколько ребят со всех ног побежали в медицинское крыло. К пациентке нас не пропустили, но медсестра усталым голосом сообщила: тело Тали переломано в нескольких местах, есть смещение позвонков и средней тяжести травмы внутренних органов. Ничего такого, с чем медицинская бригада Арены не способна справиться. Состояние пациентки стабилизировано, процесс восстановления уже начался. Однако вернуться к занятиям ей разрешат не раньше чем через неделю.

— Через неделю, — тупо повторила я и посмотрела на Юсуфа. — Но ведь испытание уже послезавтра. Что теперь будет? Его перенесут?

— Ни в коем случае. Испытания не переносят никогда, ни в каких ситуациях. Даже если на него явится всего один ученик — такова судьба.

Значит, выходило, что Кримсон нарочно это сделала. Использовала собственную кровь, чтобы вывести из строя первую ученицу в рейтинге. Если ученик не является на состязание, он не получает ни одного балла — это все равно что проиграть во всех поединках. Такое неизбежно вытеснит Тали в нижнюю часть рейтинга.

Мы с Юсуфом уставились друг на друга.

— Мы должны найти способ остановить эту тварь, — сказала я. — Чего бы это ни стоило. Остановить.

На завтраке перед третьим испытанием обстановочка царила тревожная и давящая — словно все мы только что сдали какие-то очень неприятные анализы и теперь ожидали результатов. Только теперь сделалось ясно, что первые два соревнования были простыми и легкими — там можно было положиться на товарищей по команде. А теперь каждый за себя, придется сойтись в поединке с врагом или с другом — и неизвестно еще, что окажется хуже… Никто не смеялся и не болтал, каждый мрачно ковырялся в своей тарелке. Только Коготь попытался разрядить обстановку:

— Мой народ верит, что случай — это голос предков, — сын вождя отпил чай и задумчиво пожевал губами. — Но лично я, получив ученую степень, пришел к более прозаическому выводу: жребий — это напоминание о том, что твои заслуги, твой ранг и твое будущее весят ровно столько же, сколько бумажка с твоим именем. Иначе говоря, судьба — не собака, палкой не отобьешься.

Один Ахад позавтракал с аппетитом, его перспектива выйти на песок радовала. Я объясняла, что в этом формате он сможет участвовать только в одном бою, но не уверена, что он понял. Мы с горгоном живем вместе уже полгода, но я до сих пор не разобралась, как работает его голова. Иногда он ведет себя так, словно понимает эту жизнь получше большинства разумных, а иногда — как большая игривая собака. Умма аль-Гуль туманно намекала, что он может оказаться кем угодно, разумные далеко не все знают о тварях, населяющих аномалии… Но даже если Ахад в действительности является тем, кто решил сменить неведомую мне судьбу на легкую и веселую жизнь гладиатора — кто я такая, чтобы за это его осуждать?

Сейчас, правда, жизнь будущих гладиаторов не казалась ни веселой, ни легкой. Когда обе стрелки на часах подползли к девяти, группа «Эфир» с видимым облегчением отодвинула тарелки с бесполезно разворошенной едой и потянулась к малой арене. «Сталь» пошла по другому коридору, третье испытание для бойцов было назначено на завтра, а сегодня их ждала обычная тренировка. Тарик на прощание размашисто хлопнул меня по спине:

— Порви эту тварь, Алую, ска, Королеву, Гайка! На тебя все надежда, врот.

Я кисло улыбнулась в ответ. По всему выходило, что сегодня мой поединок с Кримсон неизбежен. Жребий, конечно, слеп, а вот те, кто его тянет, очень даже зрячие. Раз на испытание заявятся спонсоры, надо же предъявить им бой фамильяров, чье содержание влетает Арене в деньгу. И я совсем не так радовалась этому, как Ахад. С одной стороны, если не я, то кто… с другой — а что я смогу противопоставить катку магии крови? Причем не так страшно загреметь в медблок на соседнюю с Плетью койку, как страшно публично опозориться…

В целом мне нужна эта школа, я только здесь осознала свой настоящий потенциал боевого мага. Интенсивная программа, отличные преподаватели, довольно комфортные условия проживания… Вот только нарастающее напряжение вокруг испытаний начало неиллюзорно напрягать. Из-за этих глупых школьных соревнований Тали оказалась серьезно ранена, и славный паренек Юсуф держится отчужденно, да и другие явно не в своей тарелке.

Обычно пустующие трибуны малой арены сегодня были заполнены зрителями, из-за чего помещение вдруг показалось тесным и давящим. Традиционные фомитские джеллабы здесь соседствовали с пиджаками от знаменитых эльфийских портных, а четки из черного янтаря — с последними моделями планшетов. Поблескивали окуляры дополненной реальности, готовые вывести на видимый только пользователю голоэкран тактико-технические характеристики любого из нас раньше, чем мы успеем сделать первый шаг.

Будущим гладиаторам и кураторам «Врат моря» оставили свободным первый ряд. А вот ланиста, как и в прошлые разы, блистал отсутствием. Вряд ли ему вот прямо совершенно не интересно, как его ученики себя покажут. Наверное, являться на состязания ему запрещают правила школы. Интересно, с чем это может быть связано? Неужели страховка от того, что учитель попробует подыграть своим любимчикам?

Куратор Салим объявил правила — те же, что на тренировке: первый бой по жеребьевке, потом победители бьются с победителями, проигравшие — с проигравшими. Вылет после трех поражений. Бой ведется до полного истощения эфирного резерва одного из противников — его браслет загорается красным.

Мне повезло, не пришлось ждать у моря погоды, нервно крутя на пальце негатор-кольцо. Меня вызвали на песок первым же жребием, причем в противники достался Водоворот, более известный как Большой Шланг.

Я хмыкнула и проверила, легко ли каждый из пистолетов выходит из кобуры. В руках гидроманта поблескивал короткий трезубец с полым древком — через него он прогонял воду под давлением. Тактика Большого Шланга была проста и незатейлива: плотными струями сбивать противника с ног, не позволяя сконцентрироваться. Разрушительный потенциал воды невелик, зато зрелищность — на высоте.

Куратор артефактом открыл проходы в куполе, защищающем зрителей. Я повторяла себе, что волноваться не из-за чего, но только встав напротив Шланга, вспомнила наставления Лунной Тени о том, как следует выходить на песок. Ну и ладно, это же не выступление, а внутренний экзамен… Я попыталась хотя бы улыбнуться публике, но взгляд наткнулся на сидящую в первом ряду Кримсон — царственно невозмутимую, всем обликом излучающую непоколебимую уверенность в себе. Белый леопард возлежал у ее ног, лениво шевеля ухом — разительный контраст с Ахадом, который повизгивал от предвкушения и во все глазищи таращился на арену, от избытка чувств вывалив наружу язык.

Я заставила себя вспомнить, что все это не всерьез. Вот на заброшенном металлургическом заводе, и в усадьбе Мезенцева, и в здании авалонского благотворительного фонда — там было по-взрослому. Там я убивала разумных, потому что иначе они убили бы меня. А это всего лишь школьное состязание, ярмарка тщеславия, необязательная игра.

Ударил гонг.

Большой Шланг уже начал собирать вокруг себя водяные кольца. Трезубец в его руках гудел, вытягивая влагу из воздуха. Широкая водяная плеть хлестнула по песку, пытаясь сбить меня с ног. Я перекатилась, одновременно выхватывая травматические пистолеты, и с колена выпустила две пули. Противник легко уклонился, но его атака сбилась — струя опала, не долетев до меня.

Он тут же перехватил трезубец. Теперь из трех зубцов летели плотные водяные шары — мелкие, но быстрые, как автоматная очередь. Я уклонялась и отвечала импульсами, которые в основном поглощала вода. Мой удар попал Шлангу в плечо, но он даже не поморщился. Зато я заметила, что напор ощутимо ослаб — противник быстро тратил резерв.

Тогда гидромант сменил тактику — воткнул трезубец в песок, и вокруг вздулся колышущийся водяной купол. Я выстрелила — пули увязли в жидкости, потеряв скорость. Шланг спрятался в своем пузыре, как в аквариуме, и оттуда принялся выбрасывать длинные щупальца, пытаясь захлестнуть меня за ноги. Одно дотянулось — я рухнула на песок, но тут же перекатилась и выстрелила в основание купола. Вода задрожала, пошла рябью. Я выбросила эфирный импульс — купол лопнул, щедро окатив нас обоих. Водоворот пошатнулся и рухнул на одно колено, выставив перед собой трезубец, откуда била уже совсем вялая струя. Твою ж Галадриэль, как-то оно все… двусмысленно выходит. Ладно, авось хотя бы зрителям нравится. У меня оставалось четыре пули, но я решила не калечить парня и свалила его эфирным импульсом под колено. Шланг упал, его браслет загорелся красным.

— Победитель — Русская Борзая, — объявил куратор Салим.

Водоворот поднялся сам, и мне стало приятно, что я все-таки не Кримсон.

— Я не очень-то и старался, — пробормотал он. — Берег силы. Против тебя все равно шансов не было…

— Тебе виднее, — тактично ответила я. — Спасибо, это было… освежающе.

Мокрая форма облепила тело, не оставив во мне никакой, хм, загадки — кажется, «Врата моря» демонстрируют товар лицом, то есть не лицом, а… замнем для ясности. Салим открыл нам проход, и я рухнула на трибуну, прижавшись к теплому боку Ахада. Сняла негатор-кольцо для восстановления резерва. Один из младших кураторов забрал пистолеты для перезарядки и протянул мне бутылку с водой, хотя последнее определенно было лишним.

Если вдуматься, Большой Шланг повел себя разумно. Наш ланиста строит обучение так, что каждый постоянно чувствует себя ничтожеством, недостойным даже подавать гостям Арены ананасную воду. Но вообще-то даже с негатор-кольцом и этой убогой пародией на огнестрельное оружие я сильнее большинства своих соучеников. Такова объективная, ска, реальность.

Я попыталась разобраться, как прошли остальные бои, но тут объявили второй жребий, который свел меня со Штилем. Мы встретились взглядом и улыбнулись друг другу.

В руках Расмуса был короткий меч, на тренировках он использовал его как защиту от моих атак: сталь заземляла импульсы, отводила их в песок. С негатор-кольцом я была недостаточно сильна, чтобы пробивать в лоб его щиты.

Ударил гонг. Штиль начал с того, что воткнул меч в песок — и земля вокруг меня пошла волнами. Я пошатнулась, но устояла и выстрелила. Противник принял пули на щит и снова взбудоражил землю.

Мы чередовали атаки и защиты, как фигуры в танце. Щит Штиля поглощал мои выстрелы и импульсы, а земля в это время уходила у меня из-под ног. Он поднимал песчаные бури — я уклонялась и уворачивалась. Эфир переполнял мышцы, в воздухе повис крепкий запах свежего пота Расмуса — и моего, наверное, тоже. Один раз мне удалось попасть импульсом ему в бедро — он рухнул на одно колено, но сохранил равновесие. Тут же выставил меч, и мой следующий удар приняла сталь.

Мы кружили по песку около четверти часа — я краем глаза заметила, что остальные три пары уже завершили бои. Расмус дважды доставал меня земляными ловушками — я падала, но тут же вскакивала, не прекращая атак. Подумалось, что жребий, который свел нас на песке, был не таким уж слепым — кураторы знали, что мы с Расмусом чертовски хороши вместе и равны ловкостью и силой.

Эта досужая мысль обошлась мне дорого — я не успела отреагировать на неожиданную атаку. Вместо очередной каменной волны Штиль метнул меч в песок у моих ног и в ту же секунду ударил эфиром. Меч стал якорем — вокруг него земля вздыбилась и сжалась в каменный мешок, запирая мне ноги. Я вскинула пистолеты, но Расмус уже был рядом, молниеносно перехватил оба моих запястья, завел за спину, зафиксировал.

Наши мокрые от пота тела вжались друг в друга, его губы слегка коснулись моего уха — это не было неприятно, даже наоборот.

— I’ve got ya, — выдохнул он.

Я нежно улыбнулась и ударила его головой в основание шеи — туда, где нервы сходятся в узел. Годы изучения нейрофизиологии прошли не зря! Захват ослаб, я высвободилась и толкнула противника на песок. Поставила ногу на грудь и навела оба ствола. Черт, не стоит стрелять с такой дистанции, точно будут серьезные травмы, на щит у Расмуса эфира уже не хватит…

Однако стрелять не пришлось, браслет на запястье Штиля вспыхнул алым. Хм, вряд ли дело в истощении резерва… Видимо, куратор рассудил, что мыоба уже показали себя в лучшем виде.

— Победитель — Русская Борзая.

Я протянула руку, Расмус принял ее и поднялся.

— Ты в порядке? — тихо спросила я.

— Ага. Черт, как ты была хороша!

Я фыркнула, но внутри стало тепло.

— Спасибо. Ты тоже очень ничего, Расмус.

Мы сели на трибуне рядом с Ахадом. На следующий раунд нас не вызвали, так что появилась возможность передохнуть. Жаль, до душа добежать я не успевала, пришлось обойтись салфетками.

Во время передышки я наблюдала за боем Кримсон с Солярисом — сейчас мои симпатии были на его стороне, поэтому я даже мысленно не называла не в меру пылкого эльфа Перегревом. Он сжимал в руках огненный стек — длинный прут, который раскалялся добела, когда по нему пускали эфир. Тактика пироманта была проста: раскручивая стек, как пропеллер, он создавал вокруг себя огненный смерч. Это выглядело чертовски красиво. Солярис атаковал первым — пламя срывалось со стека кольцами, вихрями, россыпями искр. Пиромант выкладывался сразу, понимая, что в бою с Кримсон нельзя экономить силы. Я видела, как натянулась кожа на его фактурном лице.

Алая Королева выглядела расслабленной, почти небрежной — словно не сражалась на песке, а вышла на балкон своего особняка. Ни кровь, ни даже хлыст она не использовала. Несколько минут Кримсон уклонялась текучими танцующими движениями, грациозная и опасная, как дикая кошка, пропуская огненные снаряды в миллиметрах от лица. Отблески пламени эффектно падали на темную кожу. Я поняла, что она просто тянет время, красуясь перед зрителями. На седьмой минуте Алая Королева выхватила хлыст и одним точным ударом выбила оружие из рук противника. Стек отлетел в сторону, зашипел и почти сразу погас. Лишенный оружия, пиромант отступил и попытался создать огненный шар голыми руками, но Кримсон уже была рядом. Хлыст обвил его ноги, дернулся — и Солярис рухнул. Его браслет вспыхнул красным.

— Победа Алой Королевы.

Ну, кто бы сомневался. Эта стерва даже не вспотела!

Скоро меня вызвали на песок снова, на этот раз — против Инадзумы.

Причин нервничать не было: на вчерашней тренировке потомок самураев проявил себя посредственно. Молнии яркие, но неприцельные. Оружие — парные окинавские саи, короткие трезубцы — кажется, просто дань традиции. Не похоже, чтобы он особо уверенно ими владел.

Мы вышли на песок. Инадзума церемонно поклонился, я тоже мотнула головой. Ударил гонг.

Самурай начал так же, как вчера — с широкого замаха, эффектного, но вдребезги неэффективного. Молния попала в песок в полуметре от меня. Инадзума едва успел принять на щит мою пулю, и следующая его атака ушла совсем уж в молоко, мне даже отскакивать не пришлось. Я вела бой в своем темпе: два выстрела, уклонение, импульс. Противник отвечал невпопад, запаздывал, промахивался.

И зачем только Кримсон взяла этого недотепу в свою команду? Похоже, Алая Королева не так уж сильна в подборе подданных. Ладно, пора сворачивать этот балаган…

Первый саи вонзился в песок у моих ног. Второй — на полметра левее. Что еще за жест отчаяния? В следующий миг я поняла — и это было на миг позже, чем следовало. Молния ударила в первый саи, пробежала по клинку, перекинулась на второй — и песок между ними взорвался. Меня от души шарахнуло током, подбросило и швырнуло на землю. Мышцы свело судорогой, я не могла ни дышать, ни надавить на спуск. Весь эфир уходил на отчаянную попытку защититься от тока, и уходил стремительно… Браслет вспыхнул алым.

Мой браслет!

— Победитель — Инадзума.

Электричество тут же перестало терзать мое тело. Я с наслаждением вдохнула воздух. Самурай почтительно поклонился мне и протянул руку. Я едва не выматерилась ему в лицо, но успела сообразить, что бессильная злоба будет выглядеть куда более жалко, чем само поражение. Возьми себя в руки, дочь владетеля. Умение достойно проигрывать — часть работы гладиатора.

Я приняла руку и поднялась. Тело, на удивление, слушалось, будто и не корчилось бессильно на песке меньше минуты назад.

— Спасибо за этот бой, Русская Борзая, — торжественно сказал Инадзума. — Это была честь для меня.

— Поздравляю с победой. Крутая фишка с электросетью…

Я вернулась на трибуны. Ахад лизнул мою руку, я почесала его между ушами.

Выходит, хитропродуманный самурай вчера специально прикидывался ветошью, чтобы усыпить мою бдительность, а сам припрятал туза в рукаве. Будь я начеку — успела бы отскочить и закрыться. Ланиста, разумеется, знал про этот трюк, но не намекнул мне ни единым словом или жестом. Все правильно, у учителя нет и не может быть никаких любимчиков… Я для него такая же, как все остальные. Ладно, не стоит сейчас думать об этом, не время распускать нюни. Надо сосредоточиться, испытание еще не закончено.

Две победы, одно поражение. Выход в полуфинал теперь зависел от результатов других боев. Если найдутся ученики, которые не проиграли ни разу, для меня испытание закончится. Может, оно и к лучшему, я чертовски устала, и жрать охота.

Однако Расмус, быстро собравший слухи, сообщил, что без единого поражения отборочные бои прошла только Кримсон. Остальные хотя бы по разу, но проиграли — ведь к победе рвались все, и сетапы здорово уравновесили наши способности. Состоялся еще один раунд, и по его итогам куратор объявил участников полуфинала: Алая Королева, Глаз Бури, Апрель, Инадзума, Штиль, Русская Борзая. Но… как мы будем драться? По крайней мере я измотана так, что даже деткам в песочнице не смогу противостоять. И тут Салим сообщил, что завершающие бои состоятся вечером.

До вечера, конечно, время есть, но не факт, что я успею восстановиться. Ладно, хотя бы пожру от пуза…

— Русская Борзая, — раздался над ухом незнакомый женский голос.

Я подняла глаза. Передо мной стояли две женщины в темно-синей униформе с серебряной эмблемой Арены на груди. Та, что постарше, держала в руках планшет.

— Вы в полуфинале испытания. Прошу проследовать за нами.

— Это еще куда? — я настороженно прищурилась. Ахад тоже навострил уши.

— В покои перехода. Вам необходимо восстановиться перед вечерним выходом.

— То есть во внутренние помещения Арены? Я пойду, но только если мне можно взять с собой питомца.

— Разумеется, госпожа. Все, как вам будет угодно.

О, это любопытно! Хотя школа примыкала к служебным помещениям Арены, учеников туда не пускали, у меня до сих пор ни разу не было повода там побывать. Я пошла за провожатыми, заметив, что за другими полуфиналистами тоже явились служители.

Уши Ахада возбужденно торчали на макушке, я тоже против воли ощутила некоторое волнение. Сейчас я впервые попаду в тайные покои, куда допускают только настоящих гладиаторов.

Мы быстро миновали знакомые до последней щербинки коридоры школы, и служительница открыла дверь, ведущую в переход к смежному зданию.

В помещениях, где отдыхали между боями гладиаторы, мне бывать не приходилось. А ведь казалось бы, мы не были на Арене посторонними. Я, как и другие ученики, регулярно посещала выступления — это входило в программу. Смотрела и бои магов, и поединки воинов, и сражения с чудовищами. Дважды бывала и на дневных боях. Билеты туда стоили дешево, публика собиралась попроще: солдаты, мелкие клерки, портовые рабочие, однажды я приметила даже группку гоблинов, которых в Касабланке держали за низший сорт. Зрители дневных боев приносили с собой дешевое пиво в пластиковых бутылках, травили похабные анекдоты на дикой смеси всех языков мира, а после выступлений с энтузиазмом затевали собственные драки прямо в проходах.

Однако любопытно, что программа дневных боев отличалась от вечерней незначительно. Разве что монстры были попроще — те, кого сталкеры вылавливают в аномалиях пачками. Сами же дневные бойцы по технике и мощи почти не уступали чемпионам. У каждого был собственный образ и тщательно подобранный костюм. Получалось, что дневные зрители за свои недорогие билеты получают почти такое же качественное шоу, как и важные персоны на вечерних представлениях.

Разумеется, Арена могла бы сэкономить, вложившись только в подготовку чемпионов Семерки и следующей за ней Десятки. Но «Врата моря» одинаково обучали всех. Главным предназначением дневных бойцов было не столько выступать на боях для простого люда, сколько дышать чемпионам в спину, не позволяя словить звезду. Как бы ни бились зрители в экстазе, какие бы бешеные деньги ни платили за право сфотографироваться с чемпионом или пригласить его на свой праздник, каждый гладиатор знал: в любой день его могут заменить — и такое иногда случалось. Я следила за новостями и знала: в этом — Первом, как всегда — Сезоне одного из Семерки уже заменили бойцом из Десятки, а позже еще один маг вылетел из Десятки по неизвестным причинам, и в результате двое дневных получили место на вечерних представлениях. Правда, такое происходило редко. В основном ученические испытания, третье из которых мы проходили сейчас, определяли будущее каждого гладиатора.

На первый взгляд внутренние помещения Арены меня разочаровали. Я, наверное, навоображала себе невероятной роскоши или бьющего наповал хайтека. А это были обычные коридоры — отремонтированные качественнее, чем наша школа, но ничего сверхъестественного. Такая обстановка подошла бы офису средней руки компании. Повсюду деловито сновали служители в синей униформе. Мы миновали множество высоких деревянных дверей, и наконец моя спутница открыла одну из них, на вид ничем не примечательную.

Помещение за ней оказалось уютным и стильным. Стены были выкрашены в глубокий зеленый цвет, на котором отдыхали глаза. Тихо журчал декоративный фонтанчик, из динамика лилась расслабляющая мелодия. Мебель — изящная и одновременно удобная: кушетка, мягкие кресла, диван и массажный стол. За перегородкой обнаружились хамам и небольшой бассейн.

— Это покои перехода Лунной Тени, — объявила служительница. — Обычно сюда никого не допускают, но сегодня она разрешила вам отдыхать здесь. Сказала, что помнит, как сама впервые попала сюда после третьего испытания.

Я замерла, переваривая услышанное.

— Она так и сказала: «вам»? — переспросила я. — Лунная Тень имела в виду любого полуфиналиста или лично меня?

Служительница проигнорировала вопрос. Вместо этого она подала мне белковый коктейль в высоком бокале.

— Пожалуйста, выпейте перед хамамом.

В следующие три часа я была полностью свободна от необходимости принимать какие-либо решения. Все оказалось просчитано и распланировано по минутам: баня, бассейн, массаж, снова бассейн. Я сбилась со счета, сколько человек было задействовано в организации моего отдыха, но, по счастью, все они оказались женщинами — видимо, Арена высоко ценила комфорт гладиаторов, и психологический тоже. Потом мне предложили пушистый халат и проводили к накрытому столу. Ничего жирного или тяжелого: фрукты, орехи, фантастически вкусное куриное мясо на пару. Для Ахада тоже была приготовлена миска свежей баранины, и ему даже разрешили поплескаться в бассейне.

Служительницы предугадывали любые мои потребности и желания так, словно владели ментальной магией. Я понимала, что мне позволили на несколько часов приобщиться к жизни звезды Арены. Так сказать, показали приз, мотивируя выкладываться по полной.

Последний час ушел на подготовку: мне принесли новый комплект формы, уложили волосы, нанесли легкий макияж. На малую Арену я вышла куда более энергичной, чем утром — словно и не было трех выматывающих боев.

Зрителей на трибунах ощутимо прибавилось. Вокруг некоторых гостей сновали слуги, так что, видимо, на полуфинал собрались большие шишки. Полуфиналисты уже расселись на переднем ряду — все свежие и собранные. Остальных учеников пересадили куда-то за спины гостей, подальше от глаз.

Куратор Салим вышел вперед, на глазах у всех сложил в холщовый мешочек шесть табличек с нашими именами и объявил:

— Первый бой полуфинала: Русская Борзая и Глаз Бури!

Я не почувствовала удивления, Юсуф тоже не изменился в лице. Мы оба знали, что из полуфинала вылетают после первого же поражения. Я подумала, что среди зрителей, возможно, находится его отец — я давно догадалась, что он большая шишка в руководстве Арены.

Мы вышли на песок, и купол сомкнулся за нашими спинами. Полуфинал — всего четыре боя, проходят они не одновременно, а один за другим. Зрителям давали возможность насладиться каждым поединком, а не мельтешением восьми фигур.

Мы могли бы сказать что-то друг другу, но не стали. Какой смысл? Мы стали друзьями задолго до «Врат моря», вместе колесили по Стеклянному аду, но сейчас для Юсуфа имела значение только победа. Я слишком уважала его, чтобы поддаться и проиграть, а потом, мне нужно было дойти до финала, чтобы разделаться с попутавшей берега Алой Королевой. Поэтому мы не стали ничего друг другу говорить. Ну, что тут скажешь?

Глаз Бури атаковал сразу после гонга — пока отзвуки еще таяли под сводами. Он бил острым, как нож, ветром резко, жестко, решительно. Я отступала и защищалась. Щит, который на занятиях мастера Халиды выдерживал пули, гнулся под бешеным натиском урагана. Пули и импульсы были бесполезны — их просто снесло бы обратно в меня. Оставалось лишь ждать, когда Юсуф выдохнется. Но и мой резерв, ограниченный негатор-кольцом, из-за необходимости защищаться таял стремительно.

Я попыталась развернуть щит, чтобы он принимал ветер не в лоб, а по касательной. Юсуф заметил — он знал меня как облупленную — и тут же ударил с фланга. Я поразилась, как точно и филигранно он научился управлять воздушными потоками за эти полгода. Ледяная струя воздуха ударила под ребра, словно клинок, и я рухнула на песок. Откатилась, попыталась собраться для защиты, но меня снова отбросило. Поднятый ветром песок забился в глаза, в горло, через нос проник в дыхательные пути. Я закашлялась, потеряла концентрацию — и меня опять протащило через всю арену, словно пакет с мусором. Одежда порвалась в нескольких местах, ноги и руки покрылись глубокими ссадинами.

Но именно в этом хаосе, вдавленная в песок, я вдруг поняла: каждый порыв ветра Юсуфа рождает краткий миг затишья у самой земли — зону, куда основная сила удара не доходит. Я просчитала траекторию, и когда следующий шквал понесся на меня, не стала закрываться щитом. Я рухнула плашмя в то самое затишье, пропуская ветер над собой — и тут же, используя короткую передышку, прыгнула вперед, пустив по мышцам эфир. Через секунду я стояла вплотную к противнику.

В ближнем бою ветер был бесполезен. Началась драка — грубая, жесткая, отчаянная. Мы рухнули на песок, молотя друг друга. Я била прикладами пистолетов, локтями, коленями. Юсуф отвечал тем же. Мы катались по арене, оставляя на песке кровавые разводы. Он ударил меня головой в скулу, я в ответ вцепилась зубами ему в плечо. Никакой магии — только два тела, бьющиеся за победу. Наконец мне удалось, навалившись всем весом, прижать оба его запястья к песку. Я нависла над противником, тяжело дыша. Юсуф попытался сбить меня порывом, но его браслет мигнул и загорелся красным — резерв иссяк.

— Победитель — Русская Борзая!

Я скатилась с Юсуфа и легла рядом, глядя в вечернее небо. Мы оба хрипло дышали, не в силах пошевелиться. Потом он повернул голову и посмотрел на меня. Его лицо было разбито, губа рассечена.

— Ты… всегда… дерешься грязно, — прохрипел он.

Я усмехнулась разбитыми губами:

— Жизнь — грязная штука, Принцесса.

— Не смей… так…

— Ладно-ладно.

Он фыркнул и поморщился от боли в сломанном ребре.

Медики подхватили меня под руки и увели в соседнее помещение. Ахад, не спрашивая ни у кого разрешения, потащился за нами. Следующие полтора часа меня просвечивали — кости оказались целы — замазывали и держали под капельницей, так что остальных боев я не видела. Однако удалось донести до врачей, что если я останусь в неведении, это навредит моему эмоциональному состоянию, поэтому они прилежно сообщали мне результаты. Штиль против Кримсон — победила Кримсон. Апрель против Инадзумы — победил Инадзума. Инадзума против Кримсон — конец немного предсказуем, чего уж там.

Арена, конечно, каждому оставляет шанс, вопрос только в том, какой это шанс…

Врачи пошушукались между собой, и наконец пожилой доктор отделился от группы и приблизился к моей кушетке.

— Русская Борзая, мы обязаны вас предупредить, — начал он, сверяясь с планшетом. — У вас многочисленные ушибы мягких тканей, глубокие ссадины предплечий и голеней, трещина в четвертом ребре слева и подозрение на сотрясение мозга. Резерв восстановлен едва ли на семьдесят процентов. Мы обязаны дать вам медицинский отвод от участия в финальном бою.

Он помолчал, словно ожидая, что я ухвачусь за это щедрое предложение. Я промолчала.

— Если отвод будет подписан медицинской комиссией, штрафных санкций не воспоследует, — добавил он, будто это что-то меняло.

Я усмехнулась. Штрафа, допустим, не получу, но и баллов тоже. А впрочем, не в этом дурацком рейтинге дело.

— Вы не можете дать мне отвод. Я совершенно готова к бою.

— Воля ваша, — ответил доктор. Видимо, он давно привык к гладиаторам с их боевым безумием. — Подпишите вот здесь, что мы вас предупреждали.

Я взяла стило и черкнула на экране планшета подпись, не глядя.

— В таком случае я сообщу, что вы будете готовы к финальному бою через полчаса. Вам нужно провести их в покое, желательно помедитировать для полноценного восстановления резерва. Вы ведь знаете, что бой магов второго порядка идет без колец-негаторов?

— Благодарю, — кивнула я. — У меня есть над чем помедитировать.

Врач вышел, оставив меня в тишине и полумраке. Я откинулась на кушетке, расслабляя еще гудящие мышцы. Итак, я выхожу против Алой Королевы. Теперь уже не важно, как и до какой степени этот исход был срежиссирован. Важно, что мы наконец-то встретимся лицом к лицу.

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Все, что происходило с момента моего зачисления во «Врата моря» и до этого часа, было игрой. Иногда веселой и задорной, иногда жесткой и грубой, как последний бой с Юсуфом — но всегда игрой. Школьным соревнованием, возней щенков в манеже. Счастливое, если вдуматься, и беззаботное времяпрепровождение. Я словно перестала быть той девицей, которая сражалась с наемниками и работорговцами, а еще отрезала собственному мужу голову.

Кажется, пришло время снова ею стать.

Я не знаю, что в прошлом у Кримсон — или, как ее там, Мариам. И это ни капельки меня не волнует. Потому что я знаю, что в прошлом у меня. И знаю, что Кримсон изувечила девушку, которая никак ей не угрожала и не сделала ничего дурного. Это выходит за рамки школьной игры, и отвечу я тоже не по игровым правилам.

Убивать Мариам не стоит…. Моргот знает, как это скажется на моей гладиаторской карьере. Летальные исходы на песке случаются, но нежелательны — подготовка бойцов обходится недешево. Однако эта стерва должна получить жесткий урок. Это моя школа, черт побери, мне здесь учиться еще полгода! Я очень доходчиво до всех донесу, что ни от кого не потерплю такого свинства. И никакая морготова магия крови меня не остановит!

Я вышла на песок малой арены, и купол за моей спиной замкнулся. Ахад бежал рядом, напружиненный и сосредоточенный, против обыкновения не повизгивая и не подпрыгивая.

Кримсон уже ждала в центре. Белый леопард лежал у ее ног, но когда я приблизилась, Шрам поднялся и припал к песку. Его глаза, янтарные и холодные, следили за Ахадом. Горгон ответил низким утробным рыком.

Я всмотрелась в лицо соперницы… Моргот знает, что я рассчитывала там увидеть. Нервозность, жесткий оскал, злое торжество? Но Кримсон была чуть напряжена и собрана, как человек, которому предстоит важный этап ответственной работы. А потом она бросила быстрый взгляд на трибуны… на куратора Салима. Он едва заметно опустил веки — кажется, ответил утвердительно на некий понятный только им двоим вопрос.

Что, черт побери, здесь происходит?

Ударил гонг, провозглашая начало финального боя.

Ахад и Шрам сорвались с места одновременно. Два тела — серое и белое — столкнулись в воздухе и рухнули на песок, взметнув облако пыли. Но на этот раз они не замкнулись друг на друге. Шрам, выскользнув из-под горгона, тут же метнулся ко мне, целя когтями в лицо. Я ушла перекатом, и в ту же секунду Ахад врезался в леопарда сбоку, отбрасывая его к барьеру. Бой распался на четыре точки — и все непрерывно двигались.

Кримсон атаковала первой. Хлыст рассек воздух и хлестнул по песку там, где я только что стояла. Я ответила двумя выстрелами, она блокировала, и мы закружили по арене. Я стреляла — она уклонялась. Она била хлыстом — я уходила, отвечая импульсами. Как же хорошо драться без осточертевшего кольца-негатора!

Схватка зверей тем временем становилась все более яростной. Шрам, извернувшись, полоснул Ахада когтями по боку. Горгон взвыл, но не отступил, а вцепился леопарду в загривок. Они покатились по песку, оставляя за собой кровавый след. Я рванулась на помощь Ахаду, но противница обрушила на меня хлыст, и пришлось сосредоточиться на защите.

Мы могли бы заниматься этим вечность — но Кримсон пустила кровь. Замерла на мгновение и полоснула себя кинжалом по предплечью. Хлыст из бледного стал темно-красным, почти черным по краям. Багровая волна прокатилась по арене, и даже звери на секунду замерли.

Первый удар — прямой, на поражение, в грудь. Я ушла влево. Второй — широкий, подсекающий. Я перекатилась и выстрелила с двух рук. Третий — захлест, попытка обвить мои ноги. Я прыгнула, плеснув эфира в мышцы, и хлыст прошел подо мной.

Весело, конечно, но надо перехватывать инициативу — а как? Магия крови дает, кажется, бесконечную энергию… Ладно, буду держаться, сколько смогу!

А смогу недолго, мой-то резерв не подпитывается кровью.

И тут Ахад отшвырнул Шрама, как надоевшую игрушку, и напрыгнул на Кримсон. Леопард бросился защищать хозяйку, но горгон уже врезался в Алую Королеву всей своей немалой массой. Она упала на спину, но не растерялась — вскинула хлыст вверх. Шрам снова напал на горгона, они сцепились — но мне хватило того, что противница на секунду отвлеклась.

Я рванула вперед и с двух рук почти в упор расстреляла руку, держащую хлыст. В упор и резиновые пули ломают кости! Кримсон вскрикнула, хлыст развеялся. Не давая ей опомниться, я швырнула обширный импульс прямо ей в грудь — ребра должны уцелеть, но дышать стерва не сможет…

Я придавила шею противницы ногой. Это победа — и пока не объявлен конец боя, я могу все! Я вышла на песок, чтобы покарать эту тварь.

Но лицо Мариам… не ненависть, не злоба, не страх… я не могу разобрать, что в нем! Хотя поле боя мое, я чего-то не понимаю, а значит, не контролирую!

А, ладно. Измывательства над беспомощными никогда не были моей сильной стороной.

Я прицелилась и выстрелила Алой Королеве в лицо. Пули вошли в песок справа и слева от висков — я клянусь, она ощутила поднятый ими ветер.

— Ой, ну надо же, промахнулась, — я усмехнулась. — Сегодня тебе повезло, но если еще хоть раз…

Браслет Кримсон загорелся красным.

— Победитель — Русская Борзая!

Я бросилась к Ахаду — он уже бежал ко мне, виляя хвостом. Горгон припадал на одну лапу, через всю морду проходила царапина, бок кровоточил — но желтые глаза светились от счастья. Я обхватила горгона руками и расцеловала, пачкаясь в его крови.

— С первым боевым выходом на песок, дружище!

Ахад восторженно раскрыл пасть и еще интенсивнее завилял хвостом — хотя только что казалось, что это уже невозможно.

Хотя бы один из нас двоих был искренне рад победе.

Если честно, я уже раскатала губу, что снова займу первое место в общем рейтинге, но после испытания группы «Сталь» оказалась все же второй после Тарика, который прошел весь турнир без единого поражения. Кримсон стала третьей, Коготь — четвертым, за ними шли Инадзума, Скиннер и Апрель. Юсуф занял обидное восьмое место, Штиль — девятое, а Плеть теперь замыкала первую десятку.

Это было естественно и совершенно заслуженно. Мне доводилось воевать бок о бок с черными уруками, и я знала, что каждый из них — даже тот, кого племя держало за слабака — непревзойденная боевая машина. Их натиск можно сдержать разве что пулями, но полноценный огнестрел в боях между гладиаторами запрещен, а резиновые шарики для этих монстров едва ли опаснее мух. Способности магов относительно легко сбалансировать с помощью негатор-колец, а как это происходит у воинов? Не сомневаюсь, что Тарик даже с голыми руками управится с любым из соучеников. Значит ли это, что именно он станет первым чемпионом и возглавит Семерку?

Все это наводило на невеселые мысли. Вчера мы соревновались в поединках, и сами бои были вроде как честными — но значит ли это, что чемпионами Арены действительно станут самые сильные и искусные бойцы? Ведь гладиатор — это не только воин, но еще и артист. Публика может не слишком хорошо разбираться в боевых техниках, восхищается она в первую очередь яркостью образа. Плеть, безусловно, интересная девушка, но магия звука — не самая зрелищная штука. Она, быть может, хороша для разнообразия, но тянет ли на главный объект восхищения миллионов фанатов по всему миру? Не верю, что Арена пускает такие вопросы на самотек.

Плеть явно вывели из участия в третьем испытании намеренно, чтобы не позволить ей остаться первой в рейтинге. Это, конечно, было в интересах Кримсон — но ее ли одной? Тот взгляд, которым Алая Королева обменялась с куратором Салимом, и выражение сосредоточенности на ее лице, словно она исполняла какое-то непростое задание… Однако не значит ли это, что мне теперь стоит переживать и за Тарика? То, что урук превосходит соучеников как боец, еще не значит, что чемпионом сделают именно его. Уруки — они ну, вы понимаете, уруки. Они поражают воображение, но… не удивляют.

Стоило все это с кем-нибудь обсудить, и хуже всего, что я знала, с кем именно. Странное дело: безумно скучать по человеку, которого видишь каждый день, причем даже куда больше, чем хотелось бы. Пусть мы с Илюхой не состоялись как пара, но ведь я могла бы поговорить с ним как с другом, как с учителем, как с сослуживцем по делам Тайного приказа, в конце концов. Вот только в какое положение я его поставлю? Он ведь работает на Арену и запросто может быть в курсе всех этих интриг, но не иметь права раскрывать их мне. Он никогда и не обещал, что Арена — предприятие по-настоящему честное.

От всех этих мыслей я смогла заснуть только к рассвету и на утреннюю тренировку плелась, точно на казнь. Все тело ныло, руки и ноги едва слушались — сказывалось утомление, накопившееся за третье испытание. Сейчас, когда адреналин схлынул, каждая мышца отчаянно ныла, да и запоздалая слабость от перерасхода эфира накатывала волнами. С настроением дело обстояло ничуть не лучше. Я предпочла бы не видеть Илюху никогда, чем видеть в том качестве, в котором он сейчас.

Однако, когда я вместе с остальными учениками заползла на малую Арену, ланисты там не было. Вместо него нас ждал молодой куратор. Я припомнила, что его зовут Али.

— Что, удивлены? — улыбнулся Али. — Готовы были превозмогать? Но сегодня не нужно. Ланиста взял три дня отпуска по случаю Рождества. Остальные занятия тоже отменены. Можете считать, что у вас каникулы.

Мы неверяще переглядывались, словно нам сообщили, что с этого дня по школе надо ходить исключительно на руках. Три выходных подряд! За эти полгода каждому из нас формально полагалась одна увольнительная в неделю, но бо́льшая их часть ушла на отработку мелких провинностей. Три свободных дня — это же целая жизнь без бесконечных тренировок, без жесткого расписания и неизменно кислой морды ланисты!

— Хотя я могу предложить вам одно занятие, — куратор Али подмигнул. — Совершенно факультативное, только для желающих. Я успел сбегать на океан, волны сейчас — самое то. Кто хочет, идемте за мной на склад разбирать доски для серфинга.

Ученики радостно загалдели, и я вместе со всеми — сама не заметила, как это случилось. Только тут я поняла, насколько это все-таки были утомительные полгода.

— Но это еще не все! — куратор Али поднял вверх указательный палец и мальчишески улыбнулся. — Завтра вас ждет рождественский бал. Вы впервые увидите друг друга в сценических костюмах — они уже готовы.

По дороге к морю я думала о том, что совсем не заметила приближения Рождества в этом году. Кажется, в витринах появились разноцветные стеклянные шары, а возле церквей стояли наряженные пластиковые елки, но все это совершенно не проассоциировалось у меня с зимним праздником. А ведь дома мы всегда отмечали его, хоть и не были религиозны. Отец говорил, что во всех северных культурах существует праздник середины зимы: темные дни, почти неотличимые от ночей, погружают людей в уныние, разъедают их души, и потому в самое мрачное время года жизненно необходимы разноцветные огни, и украшения, и подарки — напоминание о свете и радости, которые люди дарят друг другу посреди холода и тьмы.

Я всегда делала подарки для отца и Рейки своими руками, а еще мы вместе украшали елку — не пластиковое убожище, конечно, а настоящую, пахнущую смолой и хвоей. Я думала тогда, что даже когда мы с Рейкой станем совсем взрослыми, а отец состарится, каждое Рождество мы будем наряжать елку вместе — много-много лет. Откуда мне было знать, как оно все сложится? Прошлое Рождество мы с Рейкой встречали у Саянских, с семьей моего жениха. Всего-то год прошел, а мне кажется иногда, что несколько жизней.

На пляже нас уже ждали длинные легкие доски. Куратор Али, сам опытный серфингист, показал основы: как лежать на доске, как грести, как вскакивать. Новички, я в их числе, стояли на песке, глупо моргая и иногда с важным видом пробуя воду ногой. А вот Тарик не стал жевать сопли, просто рухнул на доску животом и попытался загребать руками. Доска перевернулась, урук ушел под воду с оглушительным «Ять!», но тут же попытался залезть обратно. Юсуф же мигом стал с доской и волнами одним целым — он, выросший у океана, серфил сколько себя помнил. Он больше не дулся, как мышь на крупу, а всем новичкам показывал стойку.

Я долго глотала соленую воду и падала с проклятущей доски, стукаясь о нее лбом, но наконец, когда очередная волна подхватила меня, я каким-то чудом вскочила на ноги и понеслась к берегу, визжа от восторга и ужаса. Ахад, увидев это, с лаем бросился в воду, поплыл рядом, радостно повизгивая, а когда я все-таки рухнула в пену, ткнулся мокрым носом мне в лицо и попытался затащить обратно на доску. Мы провели на пляже весь день — мокрые, соленые, счастливые.

Следующим утром вместо обычной тренировочной рутины была примерка костюма. Теперь, когда в нем не осталось булавок, он оказался не только стильным, но и потрясающе удобным — почти как моя настоящая одежда. Наносить легкий макияж и укладывать волосы меня уже научили, так что подготовка к балу не стала особенно тягомотной.

— Кажется, впервые мы идем на малую арену не для того, чтобы мучиться и страдать, — сказала я Ахаду.

Он благосклонно шевельнул ухом.

Я так привыкла видеть своих соучеников в нашей обычной форме, что поначалу просто терялась: кто все эти яркие и удивительно красивые существа? Глаз Бури, чей костюм переливался оттенками грозового неба, с серебряными наручами в виде воздушных вихрей. Громобой в кожаном доспехе, который сидел на нем как влитой и делал его похожим на ожившую скалу. Коготь в накидке из грубой шерсти с костяными амулетами в волосах, которые при каждом шаге издавали тихий звон. Апрель, чей костюм был расшит крыльями бабочек, трепещущими при малейшем движении — он и правда выглядел как воплощение иллюзии. А эта грациозная девушка в мягкой замше, расшитой бусинами уманьяр? Неужто Плеть? Ей разрешили выйти из медблока! Юсуф уже был рядом с подругой, они негромко разговаривали. Тали поначалу улыбалась через силу, стараясь не выглядеть расстроенной, но через какое-то время стала смеяться.

Подошел Штиль. Его костюм был строгим, пепельно-серым, с вставками из черной кожи и вязью символов, выложенных серебряной нитью по воротнику. В руках он держал два бокала с пузырящейся голубой жидкостью.

— Это еще что? — с подозрением спросила я.

— Как что? Пунш. У вас в России совсем не варят пунш на Рождество?

— Мы в России пьем только водку на завтрак, обед и ужин, и то если удается отнять ее у медведей, — сурово ответила я и тут же рассмеялась.

Заиграла музыка — старый галльский вальс на три счета.

— Потанцуем? — улыбнулся Штиль.

Я почесала репу:

— Честно скажу, не сильна. Сеструху мою бы сюда, вот кто здорово знает все эти же пардон балезарм. А я такое не умею.

— А какое умеешь?

— Ну, так… подо что-нибудь бодрое, под орк-рок, например.

Действительно, весь мой танцевальный опыт сводился к сабантуям у костров в таборе, и там я прыгала в одиночестве, потому что парные танцы у уруков заканчиваются понятно чем, а я тогда была мелкая, да и вообще…

— Ты можешь пригласить кого-нибудь еще, — сказала я. — Если хочешь.

— Я бы хотел побыть с тобой. Если ты не против.

Я была не против. С чего мне быть против? У меня что, парень есть, что ли? Ребята и девчонки вокруг нас смеялись, пили пунш, танцевали кто как умел, любовались друг другом — и не скажешь, что только вчера мы были готовы сцепиться намертво, зубами выгрызая друг у друга место в рейтинге, которое определяло наше будущее на Арене: кому быть звездой, а кому — ограничиться дешевыми дневными представлениями, где публика хлещет пивас из пластиковых кег и лузгает семки. «Врата моря» — школа для взрослых, и никто не обещал, что нас будут развлекать. Но, видимо, Рождество — волшебное время: мы все вдруг вспомнили, что на самом деле еще очень молоды.

Кто-то из «Стали» начал травить байки про свое первое испытание, жестикулируя бокалом так, что едва не облил соседа. Двое гидромантов устроили шуточную дуэль, обстреливая друг друга крохотными водяными шариками. Апрель создал над танцполом стайку иллюзорных светлячков, и они кружили в такт музыке.

А потом мелодия изменилась — зазвучали тяжелые ритмичные басы.

— А это не похоже на твой орк-рок? — заметил Штиль.

Я принялась стучать пальцами по его руке, улавливая ритм:

— Не совсем, но сойдет.

— Тогда хватит уже стенку подпирать, идем!

Я почти не умела танцевать — тем более с парнем. Но Штиль только улыбнулся:

— Ничего сложного. Я буду вести, а ты слушайся моих движений.

Я остановилась, скрестив руки на груди:

— Подожди. А с чего это ты будешь вести, а я слушаться?

— Но ведь я занимался этими танцами, а ты нет, — выкрутился Штиль.

— А ну, раз так… тогда веди, Моргот с тобой.

Он взял меня за руку, и мы понеслись. Это было похоже на бой — только вместо ударов мы обменивались движениями, вместо уклонений — поворотами и поддержками. Я путалась в шагах, наступала Расмусу на ноги, один раз едва не уронила его, когда попыталась перехватить инициативу, но мы оба хохотали, как сумасшедшие. Его рука лежала на моей талии, моя — на его плече, и мы кружились, пока музыка не стихла, а мы, запыхавшиеся, не рухнули на скамейку.

Время отбоя прошло незамеченным. Ланиста так и не объявился, кураторы не делали замечаний, только подливали пунш да выносили из кухни закуски. И сегодня это была не здоровая еда спортсменов, а все то, в чем нас обычно сурово ограничивали: жирное мясо и рыба, жареная в масле картошка, мороженое, пирожки, шоколад. Мы танцевали, смеялись и дурачились, словно не будущие гладиаторы, а самые обычные студенты.

И только когда праздник миновал зенит и пошел на спад, я заметила то, на что, разумеется, должна была обратить внимание раньше: здесь были все, кроме Кримсон. И на пляж она вчера с нами не пошла… Почему Алая Королева проигнорировала общий праздник? Она ведь столько усилий приложила к тому, чтобы утвердить свою лидерскую позицию — отчего же оставила своих подданных веселиться без нее? Об этом, наверное, стоило задуматься всерьез, но сегодня мне совершенно этого не хотелось.

Последний день рождественских каникул оказался даже еще более восхитительным, чем первые два. Не надо было делать ничего — совсем ничего. Когда у меня такое было в последний раз? Уже и не припомню. Много жизней назад.

Я проспала завтрак в столовой — ну и ладно. Вместо этого переоделась в свою одежду, взяла пистолеты и телефон, и мы с Ахадом отправились бродить по городу просто так, без какой-либо цели. Позавтракали в кофейне на набережной, глядя, как волны, которые мы покоряли позавчера, бьются о каменный парапет. Пошатались по городским скверам, поразглядывали церкви и приземистые домики старого города. Я постоянно покупала уличную еду — не столько от голода, сколько чтобы все перепробовать. Ахад азартно гонялся за голубями, распугивая туристов и заставляя меня краснеть, а когда особо нахальная птица попыталась стащить у меня лепешку, горгон одним щелчком могучих челюстей восстановил справедливость, заодно пообедав. Я рассмеялась и стряхнула с себя россыпь перьев.

Я в Касабланке уже полгода, а пошататься по городу без дела довелось только в самый первый день, да вот наконец-то сейчас.

Я позвонила Рейке. Мы вволю поболтали, она расспрашивала про школу, я — про наши домашние дела. Я рассказывала о происходящем в самых общих чертах, избегая подробностей, которые могли бы напугать сестренку. Подозреваю, что в ее сообщениях о делах в губернии прослеживалась та же тенденция. Даже на небольшом экране смартфона Рейка выглядела усталой. Все-таки доставшийся ей край был не самым простым для управления: в Лешуконье издавна селились изгои, сектанты и все те, кто по любым причинам предпочитал оказаться подальше от государства. После пробуждения Государя легче не стало: полетели буйные головушки, я-то еще легко отделалась. А те, кто на смертную казнь нагулять не успел, но в чем-то все же запомоился, получили ссылку — и иногда к нам… как будто без них народец был слишком смирный да законопослушный. Так что проще у нас не стало.

— Хорошо, что Караш и его парни теперь со мной, — сказала Рейка. — Уруки на мотоциклах с кардами наперевес — лучший способ, а то и единственный, сохранить в этих краях какое-то подобие порядка.

— Да уж, институт благородных девиц к такому тебя не готовил.

— Ты даже не представляешь себе, Гайка, к чему способен подготовить институт благородных девиц. Впрочем, ты же и сама теперь в закрытом учебном заведении, так что должна понимать, какая стойкость и сила духа требуется, чтобы здесь выжить.

Я покивала. Наверное, сестренка права. Конечно, дух конкуренции среди будущих гладиаторов силен, но разве не то же относится к любому закрытому коллективу, состоящему из амбициозных молодых разумных? Мы хотя бы можем отвести душеньку в поединках.

— А как ты? Встретила кого-нибудь? — спросила Рейка.

Я вспомнила лицо Ильи, которое в последние полгода видела неизменно хмурым, недовольным и прямо-таки заранее глубоко разочарованным всеми результатами, которых я смогу достигнуть.

— Да… но нет, — вздохнула я. — Все сложно.

— Почему я не удивлена? — хмыкнула Рейка. — Когда у тебя с чем было просто? Ну, а со службой как? Есть надежда, что ты скоро вернешься домой? Здесь тебя не хватает.

Мое солнечное настроение несколько потускнело. Я понимала, о чем Рейка говорит. Дети человека, которого я убила, были еще совсем маленькие. Мезень сейчас находилась, по существу, под государевым управлением. Но однажды дети моего врага вырастут — и к этому моменту мне уже надо быть дома. И быть готовой. Не знаю, к чему. Ко всему.

Хорошо, что это все еще не скоро. И даже если бы я могла рассказывать сестре про службу, похвастаться было бы особо нечем: первая операция прошла успешно, но в последнее время из поручений у меня было только сопровождение идиотского Долгорукова в его не менее идиотской миссии. Кстати, как он там в своем отеле «Гранд Хухры-Мухры»? Оседлал, небось, синего коня и скачет себе, горюшка не знает.

— Пока нет новостей, — ответила я. — Но ты не переживай. Я обязательно выслужу помилование, вернусь домой и помогу тебе во всем.

Рейка благодарно улыбнулась. И, если честно, по тому, как она говорила, у меня не возникло ощущения, будто она не справляется. Да, ей тяжело, но у нее есть Караш. Может быть, Север будет жить дальше без меня, а я обрету в этих жарких краях новый дом.

Дом — это место, где я навожу порядок. Здесь работы непочатый край…

Я закончила разговор, и мы с Ахадом еще немного погуляли. Солнце клонилось к горизонту, наступило время нашей пробежки.

— А давай не будем бегать сегодня, — заныла я. — Ну, один единственный разочек. Выходной же!

Ахад посмотрел на меня одновременно презрительно и умоляюще. Ну да, это ведь меня каждый морготов день гоняли на тренировках как сидорову козу, а его здоровенному телу определенно не хватало движения. Мы как раз стояли возле собора святого Иосифа — того самого, от которого начинался наш ежевечерний маршрут.

Я горестно вздохнула и припустила трусцой. В родных ботинках бежать было куда менее удобно, чем в спортивной форме, но браслет на запястье уже радостно запищал, отмечая пульс и загоняя меня в привычный ритм. Ахад, довольно фыркнув, потрусил рядом.

Однако приятная рутина нашей прогулки была нарушена — просторную набережную перегородила небольшая, но плотная толпа. Оббегать ее по газону не хотелось, поэтому я приостановилась и вслушалась в многоголосый гам.

— Точно вам говорю, граждане, они хотели у меня сумку украсть! — надрывался какой-то красномордый толстяк, одетый по-европейски. — Совсем ошалели, мелкие твари!

Толпа поддержала его одобрительными возгласами:

— Кто вообще допускает эту гнусь в приличные места?

— Вся преступность в городе из-за этих паршивцев! И эта, как ее… антисантерия!

— Антисанитария! Куда смотрит полиция?

Полицейские, как обычно в фешенебельных прогулочных местах, были недалеко. Один из них курил, философски разглядывая гладь океана, а его напарница увлеченно читала что-то в своем планшете.

Я пригляделась: объектом столь пристального внимания собравшихся была пара гоблинов в некогда ярких, но давно выцветших спортивных костюмах. Один неразборчиво что-то верещал, а второй весь съежился, прикрывая голову руками. Кажется, это была девчонка.

— Никакой управы нет на эту зеленую мерзость! — вопила дама в дорогом розовом костюме.

— Так давайте сами с ними разберемся! — предложил спортивного вида здоровяк и сжал кулаки. Толпа одобрительно загудела.

Полицейские в полусотне метров продолжали самозабвенно ковырять в носу.

Мне это совсем перестало нравиться. Я положила руку на загривок Ахада, и мы неторопливо пошли вперед. Толпа неохотно расступилась.

— Что здесь произошло? — спросила я ровным голосом.

Неизвестно, что именно подействовало на собравшихся — то ли бесстрастное выражение моей мордашки, то ли пара пистолетов на поясе, то ли здоровенный горгон у бедра — но почти все предпочли вспомнить про ужасно важные дела где-нибудь подальше отсюда.

— Так вот, сумку мою… хотели украсть! — по инерции принялся оправдываться красномордый, пока собрание его сторонников стремительно таяло.

— Так вот она, ваша сумка, при вас, — заметила я. — Желаете ответить за клевету?

Гоблины, не будь дураки, оба сдриснули. Я заметила краем глаза, как парень тащит за руку девчонку. Гражданин еще сильнее покраснел, потом резко побелел и принялся бормотать что-то бессвязное. Дальше слушать я не стала — и так выбилась из графика. Пришлось прибавить шагу, чтобы вовремя оказаться возле палатки, где я обычно пила коктейль. Хоть и выходной день, а распорядок соблюдать нужно.

Однако, к моему удивлению, вместо привычного коктейля усатый хозяин кивнул мне на тент. Он выглядел куда менее расслабленным, чем обычно — почти нервным. Я вошла и взяла телефон, на котором уже горел вызов. Четыре минуты.

— Слушаю, — сказала я.

— Это так-то ты выходишь на связь по графику? — сказала трубка кислым голосом Долгорукова. — Уже битый час на звонке вишу. Бегай за тобой еще по всей Касабланке.

Я быстро вдохнула и медленно выдохнула. Отчего-то заныл зуб — а ведь вроде еще в первый месяц в школе его вылечили. Однако ссориться с человеком, к которому меня приставил Тайный приказ, сейчас мне было нужно меньше всего.

— Что случилось?

— Да этот, как его… глава гильдии магов крови сообщил, что новости есть по делу. Нашли наш артефакт. Завтра пойдем забирать.

— А преступника отыскали?

— Этого Хаким не говорил. Да чего гадать — на месте разберемся. Приходи в отель, да пораньше, часам к десяти утра.

Я хотела сказать, что завтра у меня первый учебный день нового семестра, однако смолчала. Это чьи угодно проблемы, только не Долгорукова и стоящего за ним Тайного приказа.

— Поняла. Буду.

Я сбросила вызов и безо всякого удовольствия выпила протянутый мне коктейль.

Отпрашиваться с занятий не пришлось — утром в моем расписании уже значился выходной. Однако времени до десяти оставалась еще прорва. Подъем во «Вратах моря» происходил в половине шестого утра, так что я решила все-таки сходить на утреннюю тренировку. Но ланиста выгнал меня с нее — то есть не то чтобы прицельно меня, он окинул класс взглядом и безразлично сказал:

— Если кому-то назначена увольнительная, то и отдыхайте. Нечего нарушать режим.

Илюха вообще обращался персонально ко мне, только когда это было совершенно необходимо. Ну и пожалуйста, не очень-то и хотелось.

В отель «Гранд Сахель» я решила поехать на «Рыси». Неохота было снова садиться в предоставленный Хакимом автомобиль, чтобы не одалживаться у него даже в таких мелочах. «Рысь», обычно безотказная, завелась с пятой попытки — девочка обиделась, что я столько времени ею пренебрегала. Зато Ахад был счастлив побегать на скорости. В этом он явно превосходил не только обычного человека, но и всех известных животных. Мои ограниченные телесные возможности вечно замедляли его, и сейчас он с огромным удовольствием мчался у колеса.

Разумеется, ни в десять, ни в четверть одиннадцатого светлейший князь спуститься в лобби не соизволил. Мне надоело протирать штанами дорогое кожаное кресло, и я спросила номер у портье. Тот, не задавая вопросов, сообщил. Мы с Ахадом поднялись на второй этаж по широкой лестнице, покрытой мягким ковром. Я постучала в массивную деревянную дверь — раз, другой. Сперва никакого ответа не было, потом внутри что-то зашелестело, дверь приоткрылась, но на пороге возник отнюдь не Долгорукий. В коридор выскользнула девица в сетчатых чулках под короткими шортиками и в топике, щедро открывавшем впечатляющий бюст.

— Что там внутри творится, какая обстановка? — спросила я.

Можно было просто зайти, но не слишком-то хотелось созерцать светлейшего князя в каком-нибудь непотребном виде. Нет, не то чтобы после года работы в анатомическом театре человеческое тело могло чем-то меня удивить, но все-таки я барышня. Даже дворянка, пусть и лишенная прав состояния.

— О, великолепный клиент, восхитительный! — прощебетала девица. — Вот бы все были такие.

Неожиданно. Я всегда полагала, что злоупотребление алкоголем не способствует шпили-вили. Не мое дело, конечно… Однако любопытство все же взяло верх над врожденной скромностью:

— А что такого было-то?

— О, этот чудесный русский принц! — радостно сообщила девица. — Он всю ночь дарил мне подарки, угощал шампанским и рассказывал про свою жизнь. Как его незаслуженно обижали, обходили по службе и совершенно не слушали все те разумные и правильные вещи, которые он неизменно говорил. Он такой мудрый, добрый и щедрый, этот принц! А все вокруг него так глупы и ничтожны…

Девица убежала, стуча каблучками и оставляя после себя легкий флер сладких духов и перегара. Я задумчиво проводила ее глазами. Интересно, часто ли на самом деле проституток используют в качестве психолога? Надо будет с кем-нибудь из них познакомиться и прояснить этот вопрос. Но определенно не сейчас.

Я снова постучала в оставшуюся приоткрытой дверь.

— Войти можно?

— Да заходи уже, — голосом умирающего лебедя отозвался светлейший князь. — Куда от тебя денешься, навязалась на мою голову…

Навязалась! Как будто это не он сам меня вчера вызвал. Подсознательно я ожидала увидеть залежи мусора, типичные для обиталища пьяницы. Однако номер, разумеется, недавно прибрали, и в нем было всего-то с десяток пустых бутылок — ну никак не больше дюжины. Ерунда, по княжеским меркам.

Долгоруков, к моему облегчению, носил халат. Он ретировался в спальню, и мы с Ахадом стоически настроились на длительное изучение коллекции пустых бутылок, но князь неожиданно проявил оперативность — видимо, приобретенные в казарме навыки не пропьешь. Минут через десять из спальни вышел довольно представительный, если не слишком пристально вглядываться в детали, мужчина в костюме цвета сливочного мороженого. Даже ядреный аромат перегара исчез как не бывало.

Хаким ибн Аббас уже ждал нас в холле — вот и как знал, когда именно мы с князем спустимся? Магрибинец слегка поклонился:

— Господин Долгоруков, госпожа Пинегина, — Хаким поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Рад, что вы смогли прибыть так скоро. Прошу проследовать за мной, автомобиль ждет.

— Погодите, — я подняла руку. — Куда едем?

— В Старый город. Есть там одна антикварная лавка. Ее хозяин, гоблин по имени Зарзур, укрывает среди всякого хлама то, что вы разыскиваете.

— И как вы об этом узнали? — нахмурилась я. — Ваши люди уже побывали там?

— Мои люди побывали везде, — мягко улыбнулся Хаким. — Таков был уговор с господином Долгоруким — не утомлять его суетой и розыскной рутиной. Я обещал найти артефакт — я его нашел. Прошу вас, проследуйте в автомобиль.

— Благодарю, но я на своих колесах.

— Барышни сделались так самостоятельны в наши дни, — благостно улыбнулся Хаким. — В таком случае следуйте за нами в Старый город.

Лавка располагалась в узком переулке, куда автомобиль Хакима даже не смог заехать. Пришлось им с князем тащиться пешком мимо обшарпанных стен, увешанных стремно перекрученными проводами — не надо быть техномагом, чтобы почувствовать исходящую от них угрозу короткого замыкания. Покосившаяся вывеска гласила: «Редкости и древности».

Когда мы вошли, в лавке уже хозяйничали двое в штатском. Они методично обыскивали помещение: простукивали стены, заглядывали за полки, перебирали груды пыльного хлама. Зарзур, жилистый пожилой гоблин с подрагивающими ушами, сидел в углу, сгорбившись, и выглядел так, словно его вот-вот казнят. Из-за занавески выглядывала молодая гоблинша, прижимая к юбке выводок зелененьких детишек. Кажется, это семейство я как-то повстречала на набережной, там еще стражи порядка были отнюдь не рады их присутствию.

— Мы почти закончили, господин, — один из людей Хакима выпрямился и показал на неприметную дверь в глубине лавки. — Подсобное помещение еще не проверяли.

— Приступайте, — кивнул Хаким.

Парни вошли в подсобку. Я посмотрела на трясущегося пожилого гоблина. Это что, и есть загадочный маг крови? Гоблины, как и все орки, к классической магии не способны, но кровь — особая статья… кажется, инициировать можно любого. Я прощупала эфиром ауру гоблина, а потом заодно и всей его жмущейся за занавеской родни. Естественно, все оказались цивильными до мозга костей — никакого тока эфира, ни малейшего намека на резерв.

Через четверть часа из подсобки раздался возглас. Человек в штатском вышел, держа в руках небольшую деревянную шкатулку, обитую потускневшей латунью. Он с поклоном поставил ее на прилавок перед Хакимом.

— Открывайте, господин Долгоруков, — Хаким сделал приглашающий жест.

Светлейший князь шагнул вперед и поднял крышку. Внутри, на выцветшем бархате, лежал металлический стержень длиной с ладонь, покрытый гравировкой. Символы, вырезанные на нем, слабо мерцали в полумраке лавки.

— Это Клеймо Палача, — сказал Долгоруков, достал из кармана белоснежный шелковый платок с монограммой и принялся вытирать пальцы.

Светлейший князь вообще не выглядел человеком, нашедшим драгоценную вещь, которую долго разыскивал — он с трудом подавлял зевоту. А вот Зарзур, увидев шкатулку, спал с лица, кожа из зеленой сделалась почти серой. Гоблин вскочил со стула и рухнул на колени.

— Господа! Госпожа! Клянусь прахом предков! Я никогда в жизни не видел этот предмет! Он не мой! Я не знаю, откуда он взялся!

— Это ваша лавка? — спросила я, отметив, что в отличие от гоблинов отечественного разлива, Зарзур изъясняется чисто, речь не засорена ругательствами.

— Лавка моя, госпожа! Но шкатулка не моя! Я не знаю, как она попала в подсобку!

— Подсобка запирается?

— Да… то есть нет… то есть запирается, но ключ всегда в замке, я никогда… я не думал… — он всхлипнул. — Мне это подбросили! Кто-то хочет меня погубить! Конкуренты! У меня есть враги, госпожа, много врагов…

— Тихо, — оборвал его Хаким и повернулся ко мне. — Госпожа Пинегина, полагаю, будет справедливо признать: этот гоблин не имеет отношения к преступлению. Артефакт ему действительно подбросили.

Я удивленно подняла бровь. Не ожидала, что все разрешится вот так… в лоб.

— Почему вы в этом так уверены?

— Этот гоблин владеет процветающим, по меркам Старого города, бизнесом, — Хаким чуть пожал плечами. — Из этого можно сделать вывод, что он не глуп — глупцы в деловом мире Касабланки не выживают. Если бы он украл или купил краденую вещь подобной ценности — не хранил бы ее в собственной подсобке, даже не потрудившись запереть дверь. Кто-то использовал эту лавку для своих целей.

Ну да, причем даже ребенку понятно, что Хаким ибн Аббас и есть этот «кто-то».

— Вот именно! — заверещал Зарзур. — Господин Хаким, да продлятся его дни, говорит истинную правду! Я стал жертвой, госпожа! Жертвой!

— Да заткнись ты уже, жертва, ять, — бросила я. Гоблин осекся.

— Значит, настоящий вор все еще на свободе, — медленно проговорил Долгоруков. — И кто он, вы, разумеется, не знаете?

— Я продолжаю поиски, — ответил Хаким. — Моя гильдия выполнит обязательства до конца, на это брошены все наши ресурсы. К сожалению, в Старом городе совсем нет камер — но повсюду глаза и уши. Мы самым тщательным образом проведем расследование. Того, кто украл артефакт, мы достанем хоть из-под земли. Не извольте сомневаться…

Гоблин опять принялся визгливо распинаться в собственной невиновности и сетовать на козни завистливых конкурентов. От запахов пыли и плесени у меня разболелась голова. Я опустила руку на загривок Ахада, и мы вышли на воздух. Долгоруков проследовал за нами и скоро уселся в автомобиль Хакима, который отвез его в гостиницу. Мы с Ахадом ехали за ним.

В лобби отеля нам пришлось еще битых десять минут выслушивать цветистые уверения магрибинца во всесторонней преданности, совершенном почтении и неукоснительной готовности всеми силами продолжать поиски. Я вяло думала, что по-хорошему надо бы схватить этого жучилу за грудки и хорошенько встряхнуть, чтобы вытрясти из него правду. Но здесь не мой дикий Север, никаких полномочий у меня нет, а вопрос, ска, дипломатический. Да и… не настолько меня волнует сложная судьба какого-то траченого молью артефакта. На лице Долгорукова отражалась брезгливая скука. Вот интересно, я-то учусь здесь, иногда отвлекаясь на эти идиотские поиски — а целому князю тут торчать не зазорно? Вряд ли ему нечем заняться на Родине… Может, он только выглядит беспутным пьяницей, а на самом деле вовлечен в какую-то по-настоящему важную миссию, в которую меня как неопытного агента не посвящают? Интересно, в Касабланке можно хотя бы в сортир сходить, не вляпавшись в какую-нибудь дурно пахнущую интригу?

Наконец липкий магрибинец заткнул фонтан своего красноречия и осчастливил нас тем, что откланялся.

— Выпить хочешь? — немедленно вопросил светлейший князь.

Я открыла рот, чтобы вежливо отказаться — у меня-де спорт, режим, ланиста заругает…

А, какого Моргота! Им всем, значит, можно интриги свои паршивые городить в три слоя — а мне нельзя пропустить по стаканчику с сослуживцем? В целях, так сказать, установления неформального контакта. А Илюха пусть обругается, может, хоть вспомнит, что я вообще существую… И что он сделает? Из школы меня исключит? Ха-ха три раза.

— А давай выпьем. Только я, это, в алкоголе всяком не разбираюсь почти. С чего посоветуешь начинать?

Долгорукий впервые воззрился на меня с искренним интересом:

— Послушай, ты же эта, Лешуконская невеста, да? Которая тьму народу положила на Севере. И что, никогда не пила?

Я с безразличным видом пожала плечами. Ну, прикладывалась к бутылке с бырлом пару раз, но так, для компании, пить-то невозможно эту дрянь. Еще при заброске на прошлую миссию несколько дней провела в барах, но алкоголь больше лила мимо. Да мало ли, чего я никогда в жизни не делала…

— Ты в надежных руках! — оживился князь. — Доверься профессионалу! Здесь недурной ресторан при отеле…

Мы прошли в пустующий ресторан и уселись за стол, накрытый накрахмаленной скатертью. Князь подозвал официанта и заказал две рюмки «Сахельской звезды» — местной анисовой водки, которую, по его словам, гнали монахи-фомиты где-то в предгорьях Атласа. Подали быстро, и князь тут же принялся за инструктаж.

— Значит, так. Первое правило: не пьем на голодный желудок. Ты завтракала?

— В семь утра.

— Не считается. — Князь пододвинул ко мне вазочку с соленым миндалем. — Закусывай, и обед нам закажу сейчас. Второе правило: первую рюмку не нюхаем и не смакуем. Выдохнула — выпила — закусила. Инструкция ясна, стажер?

— Более чем.

Я выдохнула, опрокинула рюмку и тут же закашлялась — водка обожгла горло и прокатилась теплой волной до желудка, а оттуда и по всему телу. На глазах выступили слезы. Я закинула в рот горсть миндаля.

— Молодец, — довольно кивнул Долгоруков. — Первая всегда так. Вторая пойдет легче.

Вторая, действительно, пошла легче. Ахад недовольно заворочался, и я заказала ему мяса. А нам с князем подали бульон, изящно сервированные закуски и какой-то сложносочиненный салат.

— Послушай, Лева, — после третьей рюмки разговор стал складываться сам собой. — А не кажется ли тебе, что это был какой-то погорелый театр? Ну, там, у гоблинов этих.

— Не кажется. Провинциальный театр и был, — с готовностью согласился князь. — Уверен, наш дорогой союзник Хаким сам подбросил артефакт к этим убогим.

— Но зачем?

— Тоже мне бином Ньютона! — князь усмехнулся. — Чтобы отвести подозрение от настоящих преступников, конечно!

— И-и-и… мы что, просто так возьмем и проглотим эту хрень? Почему не пнуть как следует этого скользкого типа, чтобы придать ему ускорения? Или просто не вытрясти из него, что там за мутные мутки мутятся? У тебя что, вообще никаких рычагов давления нет?

— Ну, во-первых, нет. Гильдии Касабланки — стратегический партнер Государства… И сангвиомагия здесь — древний и уважаемый институт. Хотя каждая собака знает, что сангвиомаг инициируется только через жертвоприношение разумного.

— И почему они все не несут ответственности за убийства?

— Переваливают вину на других. Само убийство совершает не инициируемый, для этого нужен другой сангвиомаг. Так что инициированный всегда может сделать вид, будто случайно мимо проходил.

— Хрень какая. Прижать бы всю эту погань!

— Полностью с тобой согласен! Но Магриб — не наш монастырь, мы сюда со своим уставом не лезем. И вообще, оно тебе надо — встревать в эти душные восточные интриги? Неужто заняться больше нечем? Эй, не налегай так на настойку, а то я слишком быстро потеряю в тебе интеллектуального собеседника! Вот, поешь сначала, как раз жаркое подали. Так, о чем бишь я? А, о Хакиме. С ним вот какой расклад: он знает, что обязан выдать нам и артефакт, и вора. В лепешку расшибиться, но выдать. Видишь, вещь он уже нашел, дело за человечком. Кого попало подсунуть не получится, у нас остался эфирный отпечаток, этот деятель наследил по всему институту. А какие там свои вопросы Хаким успеет параллельно порешать — не наша с тобой печаль.

— Понятненько… Ну ладно я, у меня школа — а тебе что, времени своей жизни не жалко на эти местные разборки?

Лев с видимым удовольствием закинул в рот маринованную в вине мидию:

— А на кой оно мне, это время? Здесь море, солнце и начальство не дергает, я вроде как на задании. А в остальном… нет разницы, где я стану спускать свою жизнь в унитаз, Гайка. Давай еще по рюмашке, теперь можно.

Я вяло подумала, что стоило бы удивиться такому приступу откровенности, но с каждой следующей рюмкой она делалась все более естественной. Ахаду надоело метать на меня укоризненные взгляды, он свернулся калачиком и задремал возле миски с обгрызенными костями. В какой-то момент я обнаружила, что взахлеб рассказываю князю про все те мутные дела, которые творятся в школе, а он сочувственно кивает — не из пустой вежливости, искренне.

— Эти твари всегда так делают, — отвечал на мои излияния Лев. — Говорят, что ты должен сжать зубы и терпеть, чтобы стать сильным. Что в тебе загорится пламя, которое выжжет пустую породу. Что ты сломаешься, чтобы собрать заново более совершенную версию себя. Но никто не скажет тебе, что это работает не для всех. Некоторые просто ломаются… Я же маг света, — князь невесело рассмеялся, — маг света второго порядка.

— И… и что? П-почему ты не несешь миру… свет?

— Потому что мир этого не заслуживает, — странно серьезно ответил князь и тут же пододвинул ко мне тарелку с креветками. — Гос-споди твою душу, что же ты не закусываешь…

Последнее, что я запомнила — мы сошлись на том, что инициация, особенно второго порядка — это травма, которая делает нас могущественными, но переломанными и чертовски хрупкими. Князь долго рассказывал про какой-то подвал, про зеленокожую девчонку, которая оказалась то ли угрозой, то ли нет, я толком не поняла, и еще про какого-то временщика, который пытался ее защитить, но вышло только хуже, хуже для всех… хотя в итоге никто не погиб, но все были обмануты и живут с тех пор в этой лжи. В общем, как-то у Левы все после инициации не задалось. Я слушала, и мне было его жалко, но не в каком-то уничижительном плане, по-хорошему так — как саму себя иногда бывает жалко.

— А вот ты там у себя на Севере прорву народа перебила, — сказал Лев, опрокидывая очередную рюмку. — Как чувствуешь себя с этим?

— Нормально, — я пожала плечами. — А чего они…

— Ты тоже застряла сознанием в моменте второй инициации, — непонятно сказал Лев Долгорукий. — Как и многие из нас, великих магов…

В общем, проснулась я на диванчике в гостиной того самого номера, в который стучалась утром. Башку словно бы набили битым стеклом. Ахад мирно сопел рядом на ковре, и это означало, что ничего плохого вчера со мной не случилось, кроме того, что я сама с собой сделала. Вот только… я подскочила, пальцы резко вспотели. Школа, утренняя тренировка, ланиста!

— Да позвонил я вчера твоему начальству, — князь в халате появился в дверях спальни. — Сказал, у нас с тобой очень важная и страшно секретная миссия нарисовалась…

— Миссия? — я потерла виски.

— Ну да. Будем приводить тебя в чувство, будущая звезда Арены… Значит, первым делом — вода. Потом — сладкий мятный чай и местный похмельный суп, я заказал уже. Называется харира — нут, помидоры, лимон, специи. Проверено поколениями магрибинских пьяниц. Потом душ, только обязательно контрастный. Халат в ванной возьмешь. Не тушуйся, все свои… А вот похмеляться, пожалуй, не буду тебя учить. Нечего тебе идти по моим стопам. Как знать, может, ты еще сделаешь в этой жизни что путное…

Предписанные светлейшим князем меры помогли, я стремительно возвращалась в мир живых.

— Вообще-то агенту полагается уметь пить, — поучал Долгорукий. — В смысле, не теряя головы, а не так, как вчера. Считай, что это было уроком, как не надо делать…

Я набралась окаянства и спросила:

— Слушай, а открой-ка мне государеву тайну. На кой я вообще тебе понадобилась?

«Ну, если не считать возможности сэкономить на проститутке на один вечер», хотела добавить я, но воздержалась. Звучало это так себе, если не знать, что князь приглашал жриц любви, чтобы им выговориться.

— Мне? Ты? — удивился князь. — Мне ты низачем не нужна. Это Ромка Тургенев по старой дружбе попросил — возьми, мол, неопытного агента под крыло, покажи, как тут дела делаются. Ты же здесь учишься? Вот и учись, пока я жив. Хотя бы тому, как не надо работать, жить, да и вообще… — Лев невесело усмехнулся. — Послужу тебе отрицательным примером. Хотя бы в этом я хорош, никто спорить не будет…

Мы с Ахадом вышли на песок малой арены, и гиена уже ждала нас. Хтоническая тварь припала к земле в дальнем конце круга — поджарая, серая, с костяным гребнем вдоль хребта и мутными белесыми глазами. Таких мелких монстров отлавливали в местных аномалиях пачками, и эта конкретная особь явно не отличалась ни умом, ни сообразительностью. Она тупо хотела убивать, чтобы жрать. Увидев нас, приоткрыла пасть, из которой на песок закапала густая слюна.

— Ну что, дружок, — прошептала я, положив руку на загривок горгону. — Помнишь задачу? Не убивать, не калечить. Вести бой десять минут, ни секундой меньше!

Ахад фыркнул. По его мнению, сразу броситься в драку было бы проще, быстрее и веселее. Я не могла с ним не согласиться, но ведь к выбору профессии меня никто не принуждал, да и горгон увязался за мной по доброй воле. А гладиатор должен уметь развлекать публику столько, чтобы она успела проникнуться!

Гиена рванула с места и понеслась на нас, разбрызгивая песок. Я ушла влево, Ахад вправо, и тварь проскочила пустое пространство, клацнув зубами в воздухе. Она тут же развернулась, но мы уже двигались. Я выпустила одиночный импульс в песок перед носом твари, заставив ее взвизгнуть и отскочить. Ахад зашел с фланга и утробно рыкнул.

Цепочка отработанных до автоматизма движений: выстрел, уклонение, перекат. Вместо привычной серии из трех импульсов — один, чтобы дать гиене время опомниться и снова броситься в атаку. Ахад, вместо того, чтоб сразу вцепиться в загривок, только обозначал атаку, заставляя тварь крутиться на месте.

Скоро гиена начала уставать. Ее броски стали разболтанными, дыхание — хриплым, с присвистом. Должно быть, я тоже потеряла концентрацию, и наконец тварь все-таки достала меня — полоснула когтями по предплечью, разорвав рукав формы и кожу под ним. Я выругалась сквозь зубы и отпрыгнула, а Ахад, увидев мою кровь, взревел так, что гиена вжалась в песок.

— Нет! — крикнула я. — Держать, не калечить!

Гиену следовало сохранить целой для следующей тренировки — нам и так постоянно напоминали, что наше обучение влетает Арене в изрядную сумму. Горгон недовольно заворчал, но послушался. Он схватил гиену за шкирку и прижал к земле. Тварь забилась, заскребла когтями по песку, но вырваться не могла.

Мы с Ахадом торжествующе уставились на трибуны: хтоническая гиена была обездвижена, но жива. Горгон, тяжело дыша, удерживал ее за загривок, а я стояла рядом, все еще чувствуя, как эфир пульсирует в мышцах.

Ланиста выключил секундомер и поджал губы. Лицо у него было такое, словно ему только что сообщили, что его жалованье урезали вдвое.

— Русская Борзая, вы четырнадцать секунд не добрали до норматива. Разве я недостаточно четко поставил задачу? Бой должен идти не менее десяти минут.

Я почесала репу. Твою ж Галадриэль! По моим внутренним часам мы позорились минут двадцать, не меньше. Мы затягивали, как могли, измучили и себя, и этого убогого монстра.

— Арена тратит деньги на хтонических чудовищ, чтобы зрители могли получить достойное представление, — продолжал гундеть Илюха, которого мне даже мысленно не следовало так называть. — Если вы не способны вести бой даже десять минут, вы не готовы выходить на песок. Следующий!

Мы с Ахадом поплелись на трибуны, провожаемые сочувствующими взглядами тех, кому еще только предстояло отрабатывать упражнение.

— Вечером на дополнительном занятии отсмотрим видеозапись, и я подробно разберу все допущенные вами ошибки, — бросил ланиста нам вслед.

Добил в спину, так сказать. Мало нам этих десяти минут позора — впереди еще позор на разборе!

Со второго семестра в расписании появились занятия, посвященные не эффективности, а эффектности боя. «Врата моря» расщедрились на приобретение нескольких хтонических монстров, которые стали для нас учебными тренажерами. Я подозревала, что нам выделили некондиционных чудовищ, которые даже для дневных выступлений не годились. Рогатые гиены с рахитичными лапами, недокормленные василиски без половины перьев, еще какие-то чешуйчатые твари, которые, вместо того чтобы нападать, пытались зарыться в песок и спрятаться. Не монстры, а бракованный зоопарк. Но убивать их во время занятий строго запрещалось — в отличие от нас, которые пришли сюда сами, за чудовищ приходилось платить сталкерам звонкой монетой.

В боях между учениками тоже стали учитываться такие параметры, как длительность и зрелищность. Все получили свою долю упреков в скорострельности — и я злорадно наблюдала, что парней это задевает куда сильнее, чем меня, Перегрев однажды даже почти расплакался. Штрафные баллы на занятиях начислялись теперь не только за поражение, но и за слишком быструю победу.

Кроме этого, добавились практикумы по сценическим техникам. Теперь нас учили подавать себя в паузах между атаками и держать внимание зрителя, даже когда просто восстанавливаешь дыхание. Появилась сценическая речь — в некоторых сценариях гладиатор должен что-то говорить перед боем, бросать вызов или обмениваться репликами с соперником. Нужно, чтобы голос звучал даже на последних рядах с дешевыми местами так, словно ты находишься рядом с каждым зрителем. Публика платит не только за бой, но и за историю. Пришлось учиться.

Таким образом количество учебных часов на отработку базовой техники и совершенствование боевых приемов неизбежно сократилось. И тем больше я ценила каждую минуту, которую можно было за ними провести. Конечно, поступив в эту школу, я дала согласие отработать на Арене год — Первый Сезон, как и всегда. Но жизнь на этом не закончится, мне надо взять от этого образования все возможное. За затянувшиеся рождественские каникулы я кое-что упустила. Так что как минимум пару часов в день, а иногда и больше, я проводила в зале, отрабатывая изученные ранее приемы и техники. В этом я не была одинока: если раньше большинство учеников довольствовались основными занятиями, то теперь почти все в дополнение к ним тренировались самостоятельно. Иногда даже в выходные дни, едва оставляя себе время на сон и еду.

И на то была причина. Близилось четвертое испытание — предпоследнее. И, как нам сообщили, оно проверяло не артистизм, не зрелищность и не умение говорить голосом, который слышно на галерке, а реальные боевые навыки.

Куратор Салим зашел в столовую, когда мы обедали, и объявил:

— Четвертое испытание будет общим для групп «Эфир» и «Сталь». Соревноваться будут пары: один маг и один воин. Распределение по жребию, так что договариваться с друзьями нет смысла. Испытание будет состоять из серии упражнений, каждое из которых можно выполнить только вдвоем.

Я переглянулась с Тариком, который сидел через ряд от меня. Он показал мне большой палец — мол, если судьба, то мы всем покажем кузькину мать. Я только хмыкнула. Веры в честность местной жеребьевки у меня не осталось. По структуре четвертое испытание напоминало первое — то, где мы проходили Лабиринт Теней: команды должны последовательно преодолевать препятствия, соревнуясь между собой в количестве пройденного. Но чуйка, которая редко меня подводила, зудела: будет подвох. Почему-то осталось четкое ощущение, что куратор сообщил нам не все.

Впрочем, на все подлянки, которые готовит школа, у ученика может быть только один ответ: готовиться еще усерднее. Ежедневные пробежки с Ахадом, которые раньше были частью тренировочной программы, теперь, на фоне прочего, воспринимались практически как отдых. Иногда я задерживалась в зале даже после отбоя, возвращаясь в свой спальный отсек за полночь. Это тоже стало частью рутины — падать на койку, чувствуя, как гудит каждая мышца, как ноет опустошенный эфирный резерв, и проваливаться в сон за секунду до того, как голова коснется подушки.

Я чувствовала, что необходимо брать от этой системы обучения все — потому что никто не знает, что ждет меня завтра. Поэтому каждый вечер, отработав основные занятия и отпахав дополнительную тренировку, я возвращалась в жилое крыло позже всех, едва волоча ноги.

Однажды, зайдя в наш внутренний дворик, я застала там Алую Королеву. Против обыкновения, в одиночестве — вокруг нее не клубились прихлебатели. Она вычесывала щеткой шерсть Шрама и трепала его за ухом, когда леопард начинал недовольно ворчать. Ахад хмуро покосился на них, но больше ничем своего недовольства не высказал. Шрам тоже только негромко фыркнул. Наши питомцы нередко сходились в спарринге на занятиях у бестиария, но вне уроков относились друг к другу почти нейтрально. Как знать — кажется, в этом, как и во многом другом, оба они были умнее своих хозяек.

— Кримсон, а почему ты не пришла на рождественский бал? — спросила я. — Неужто ожидала, что тебя ждет недостаточно теплый прием?

— Не твое дело, — огрызнулась Алая Королева, но скорее для порядка, без особой агрессии.

Она выглядела усталой. Эта стадия занятий всем давалась тяжело.

С одной стороны, не хотелось тратить ни минуты из шести часов, которые остались на сон. С другой — я чувствовала: вся эта ситуация какая-то непроясненная. Поэтому не пошла в свой отсек, а присела на забытый кем-то во внутреннем дворике пластиковый стул. Ахад уселся у моих ног.

— Я просто хочу понять, чего ты добиваешься.

— Того же, что и ты, — ответила Кримсон. — Того же, что и все. Только у меня, в отличие от всех, получится. Я стану первой в рейтинге и буду звездой Арены.

Она сказала это как-то совсем просто — без торжества, без предвкушения, без воодушевления. Словно сообщала, что возьмет на завтрак пшенную кашу и два отварных яйца.

— Это так, но и не так одновременно, — принялась настаивать я. — Ты о чем-то молчишь. Что-то еще происходит. У тебя ведь есть некая договоренность с кем-то?

Кримсон глянула на меня хмуро, но ничего не ответила. Ну вот и что мне с ней делать? Убить? Так вроде я не для этого в школу поступала. Искалечить, да еще перед испытанием, чтобы не успели на ноги поставить? Фу, как-то это… не хочу становиться как она.

Может, слова все-таки сработают, явят Основы божеское чудо?

— Тебя для чего-то используют, — продолжала настаивать я. — Ты задолжала кому-то в школе? За поступление? Или гильдии магов крови — за инициацию? Ведь для того, чтобы ты могла стать магом, кого-то должны были убить. Правда, Мариам?

— Это все совершенно тебя не касается, шавка, — выплюнула она. Кажется, только сейчас вспомнила, что должна относиться ко мне агрессивно, провоцировать и пытаться задеть.

— Неубедительно! Нам не обязательно быть врагами, — я улыбнулась. — Соперниками — да, мы все здесь соперники. Но причины твоей враждебности мне непонятны. Мне даже не кажется, что ты действительно меня ненавидишь. Ты на кого-то работаешь, выполняешь какую-то задачу. У тебя неприятности, проблемы? А может быть, это наши общие проблемы? Если ты расскажешь, что происходит, мы попробуем во всем разобраться. Ты ведь не по своей инициативе покалечила Тали. И тебе за это ничего не было. Что происходит, Мариам?

— Это все совершенно не твое дело, шавка, — устало повторила Кримсон. — Иди целуйся со своим горгоном, или со своим геомантом, мне без разницы. На четвертом испытании я тебя сделаю.

— У тебя, должно быть, паршивое прошлое, Мариам. Но поверь: я тоже не девочка из церковного хора. На моей совести много всего, но это не мешает мне сражаться на своей собственной стороне. Выступать за себя. Мы могли бы быть равными. А равные становятся сильнее, когда действуют вместе.

Мариам встала, погладила Шрама. Потом выпрямилась в полный рост, уперла руки в боки и произнесла — ясно, четко, всем своим видом выражая доминирование:

— Ты ничего не понимаешь, Русская Борзая. Ты — просто дворняга, которая случайно попала в элиту. Твоя победа на третьем испытании была ошибкой, недоразумением, которое больше не повторится. Я та, кто будет вести Семерку. Я та, чье имя будет взрывать трибуны. А ты — просто еще одна рядовая особь, которая будет отрабатывать номера на дневных боях, пока я буду блистать на основном шоу. Ты недостойна даже стоять со мной на одном песке. Так что засунь свои вопросы куда подальше. Ты мне не враг, ты мне даже не соперница. Ты — никто и останешься никем.

Я беззвучно поаплодировала:

— Зачет тебе по сценической речи… Хотя над интонациями я бы еще поработала, и текст, ну я не знаю, поживее как-то сделала. Что за пафос, «Ты недостойна»… «Сударыня, позвольте вам выйти вон». Знаешь, Мариам, — я потрепала Ахада по загривку, — настоящие королевы не повторяют по сто раз на дню, что они королевы. У них просто нет такой необходимости. А вот когда кто-то твердит про свое величие, едва прерываясь, чтобы сходить в сортир — с ним явно что-то не так. Хотя мне, если честно, насрать на тебя со всем твоим величием. Спокойной ночи.

Я развернулась и пошла к своему отсеку. Ахад потрусил за мной, напоследок фыркнув в сторону Шрама. Леопард, кажется, даже не заметил — он уже снова подставил хозяйке бок, требуя продолжения чесания.

На другой день во время нашей обычной пробежки по набережной ко мне подошел полицейский и вежливо взял под козырек.

— Доброго вечера, мэм. Я должен попросить вас пройти в участок для верификации действительности эфирной метки, связывающей вас с фамильяром.

Такое уже случалось пару раз — обычная процедура.

— Далеко участок? — хмуро спросила я. Не хотелось выбиваться из графика.

— О, нет, мэм, здесь два шага.

Ссориться с представителями власти менее всего входило в мои планы.

— Хорошо, только ненадолго. Я тороплюсь.

— Это быстрая процедура. Благодарю за сотрудничество, мэм.

Мы с Ахадом проследовали за полицейским, перешли улицу и вошли в районное отделение полиции.

— Прошу вас, мэм, в этот кабинет, — служитель закона показал на оббитую кожей дверь, однако сам внутрь не вошел.

Там меня ждал совершенно другой человек. Полковник аль-Идрисси — тот самый, с которым меня свел Юсуф. Он сидел за столом и вертел в пальцах старую армейскую зажигалку.

— Прошу вас, присаживайтесь, госпожа Пинегина, — сказал он. — Я не отниму у вас много времени, да и сам спешу. Однако я дал слово сообщать вам о новостях, связанных с применением магии крови в Касабланке. Скоро об этом будут знать все, но я имею обязательства известить вас лично.

Я опустилась на стул. Ахад настороженно замер у моих ног.

— Сегодня утром в Старом городе, в районе, прилегающем к гоблинским кварталам, был обнаружен труп несовершеннолетнего… мальчика-подростка, предположительно лет пятнадцати. Нелегального мигранта из Глубинной Африки. Предварительный осмотр показал наличие следов, характерных для ритуального вмешательства с использованием магии крови. А именно: обескровливание тела, специфические разрезы в области запястий и сонной артерии, а также наличие на месте происшествия символов, предположительно относящихся к сангвиомагическим практикам. В настоящее время ведется расследование, детали которого не подлежат разглашению. Однако я счел своим долгом уведомить вас лично.

— А что говорит гильдия магов крови?

— Отрицает причастность. Обещает всестороннее содействие властям и проведение расследования по своим каналам…

Я вспомнила маленькие лживые глазки Хакима ибн Аббаса.

— Ну да, понимаю, обещать они горазды… Есть у следствия какие-нибудь версии?

— В настоящее время отрабатываются все возможные версии, — сухо ответил полковник. — Более ничего не могу сообщить к этому часу.

— Благодарю, полковник, — сказала я, поднимаясь. — Если появятся еще новости — я буду признательна.

— Непременно, — он кивнул и снова зачем-то крутанул зажигалку. — Я помню свои обязательства. Мой род всегда платит свои долги.

Действительно, к обещаниям здесь относятся серьезно, это я уже поняла. Вряд ли полковнику нравится сообщать важные сведения сомнительной иностранке, но он отдает долг семье Юсуфа, а Юсуф возвращает долг мне.

Мы с Ахадом вышли из участка, перешли дорогу и продолжили пробежку по обычному маршруту, но мне никак не удавалось войти в привычный ритм.

И когда я увидела издалека наклеенную поверх глянцевой афиши листовку с ярко-алым пятном — уже знала, какой на ней будет текст и чье изображение.

На листке дрянной бумаги красовалась рожа гоблина — уродливого, носатого, с маленькими злыми глазками. На фоне красной кляксы красовалась надпись:

«Гоблины убивают ваших детей ради крови».

Полицейский патруль неспешно прошествовал мимо. Служитель закона окинул листовку взглядом, но делать ничего не стал.

По мере приближения четвертого испытания обстановка во «Вратах моря» делалась все более напряженной. Все понимали, что именно оно во многом определит окончательный рейтинг. Конечно, самым весомым окажется пятое, финальное испытание, но едва ли на нем последние станут первыми. Так что сейчас решалось многое.

Хотя куратор Салим больше ничего официально не объявлял, ходили слухи, что четвертое испытание будет игрой с предательством. Начинать его ученикам предстояло в парах, но баллы будут считаться для каждого отдельно. Одно дело — выйти против своего друга на открытую честную дуэль, и совсем другое — ждать, нанесет ли он тебе удар в спину. Хотелось, конечно, надеяться, что жребий сведет меня с Тариком, Когтем или с кем-то из тех ребят, с которыми мы замечательно общались, но, понимая, как работают «Врата моря», я особо на это не рассчитывала.

На этом фоне с каждым днем мне все больше радости доставляли наши ежедневные прогулки с Ахадом, позволяющие вырваться на час из душной атмосферы школы. Хотя и в городе было неспокойно, но уже по совершенно другим причинам.

Магия крови — штука древняя и страшная, про нее всегда ходили самые дикие слухи. То, о чем мне сообщил полковник аль-Идрисси, уже на другой день перестало быть секретом для кого бы то ни было. Погибший подросток был одним из множества беженцев-беспризорников, в Касабланке их тысячи, и никому нет до них ни малейшего дела — но ровно до того момента, пока кто-то из них не становится жертвой кровавого ритуала. Тут уже каждый обыватель представляет на его месте себя или, хуже того, собственное дитя.

Касабланка — большой портовый город, здесь хватает неблагополучных районов, где разумные ютятся в старых контейнерах. Там живут разного рода чужаки и беженцы из Глубинной Африки. Преступления, в том числе убийства, совершаются каждый божий день и остаются для обывателей строчками в новостях, а то и вовсе до них не доходят. Но кровавый ритуал — совершенно иное дело. Он наполняет иррациональным ужасом из-за своей непредсказуемости, случайности выбора жертвы и колоссального могущества, которое получает неведомый преступник.

Гоблинов в Касабланке не любили и раньше. У меня с трудом укладывалось в голове, как этих мелких и хлипких созданий можно проассоциировать с такой запредельной вещью, как магия крови. Однако для обывателя здесь не было никакой дилеммы, и плохое в его сознании легко объединилось с другим плохим. Листовки с гоблинской рожей и покрывающим ее пятном крови были теперь повсюду. Но волновало меня не это — особенно перед самым испытанием.

Вечер третьего дня перед испытанием выдался великолепным — не слишком жарким и почти безветренным. Океан был на редкость спокоен, и волны касались каменного парапета без привычной ярости, плавно и почти ласково. Туристы и местные чинно прогуливались по набережной. Я подумала, что давно уже не видела здесь никаких беспорядков. Наверное, потому, что гоблинов в фешенебельную часть города теперь не пускали, а может, они и сами не решались высунуться из своих тесных кварталов в Старом городе.

Безо всяких приключений мы с Ахадом добежали в обычном темпе до собора Святого Иосифа, развернулись и направились назад к школе. Как обычно, я остановилась возле палатки и приняла из рук хозяина коктейль в высоком стакане. Ахад привычно проследовал к своей миске с водой. Я отошла к парапету — знакомому уже до последней трещинки в камне — чтобы в свои законные семь минут перерыва полюбоваться закатом. Сегодня он обещал удасться на славу: солнце уже коснулось края моря, расцветив воду нежными красками, и между ними не было даже намека на дымку.

Едва я отпила глоток, что-то вокруг изменилось. Я скорее угадала, чем увидела приближение нескольких явно скоординированных фигур. Я резко повернулась спиной к морю, положила руки на пистолеты — но лица оказались хорошо знакомыми. На меня смотрели четверо школьных кураторов.

Неужели как-то спалилась моя связь с Тайным приказом?

Салим шагнул вперед.

— Русская Борзая, вы должны немедленно передать мне напиток, который находится сейчас у вас в руках.

С чего бы вдруг? Я же уже больше полугода пью этот коктейль каждый день, и никто не считал это неподобающим или странным. Это же распоряжение ланисты, ученики их выполняют без обсуждения.

— А что будет, если я не сделаю этого?

— В случае неповиновения вы будете отчислены из «Врат моря» с этой самой минуты.

— На каком основании?

— Мы не терпим употребления допинга и обязаны обследовать учеников при малейшем подозрении.

Это была правда. Еще в первом семестре одного парня отчислили из группы «Сталь» за прием химических стимуляторов. Но я же ничего подобного не делала! И Илюха просто не мог так со мной поступить. Он ни с кем не мог так поступить! Поэтому опасаться мне нечего.

Я протянула стакан куратору. Он шагнул ко мне — и тут что-то невидимое ударило меня по кисти, резко отшвырнув руку назад, к морю. От неожиданности я вскрикнула, пальцы разжались, и стеклянный стакан упал за парапет, на камни. В следующую секунду его смыло набежавшей волной. Я ощутила явное колебание эфира — телекинез. Но кто? Да кто угодно — телекинетиков полно и во «Вратах моря», и среди населения Касабланки.

— Вы все видели, — обратился Салим к другим кураторам. — Ученица отказалась отдавать напиток, который употребляла, а вместо этого выкинула его в море, сделав невозможным проведение надлежащего анализа.

Я растерянно смотрела на свою кисть. Свела пальцы в кулак, разжала — кажется, кости целы, телекинетик сработал аккуратно.

— Я не выкидывала стакан. Его кто-то выбил из моей руки заклинанием. Прямо сейчас!

Я панически оглядела набережную. В радиусе сотни метров от меня — примерно на такой дистанции работает телекинез — находилось несколько десятков разумных. Магом мог оказаться любой из них, и, скорее всего, он уже скрылся, или уж точно скроется раньше, чем я успею отсканировать ауры присутствующих.

— Я зафиксирую, что вы объяснили это именно так, — кивнул куратор Салим.

Ясненько. Никто из кураторов не был магом — на эти должности брали цивильных, так что колебания эфира отследить они не могли, даже если бы захотели.

— Вас кто-то ввел в заблуждение, — сказала я. — Я не употребляла допинг. Я не избавлялась от стакана.

— Я объявляю внутреннее расследования, — торжественно произнес куратор Салим. — Русская Борзая, отказ участвовать в нем и добровольно сотрудничать с теми, кто будет его проводить, ведет к автоматическому отчислению из «Врат моря».

Мы с Ахадом переглянулись. Горгон тихо зарычал — он чувствовал лажу не хуже меня. Ну уж нет. Не затем мы столько времени топтали песок, чтобы сейчас от всего отказаться, тем более когда четвертое испытание на носу.

— Разумеется, я буду сотрудничать, — сказала я. — Что мне сделать? Я согласна на любые исследования моего тела, потому что скрывать мне нечего.

— Давно ли вы употребляете напиток, который готовят для вас в этом заведении?

— С первых дней учебы.

— Вы знаете его состав?

— Полагаю, это кокосовое молоко. Мне хорошо известен этот вкус.

— Только кокосовое молоко? Или в него что-то добавляют, вам это известно?

Твою ж Галадриэль! Илюха мне никогда этого не говорил. Мы вообще ни разу не беседовали в эти полгода ни о чем, кроме строго учебных вопросов, и то при всей группе.

— Мне ничего не известно ни о каких добавках.

— По чьей рекомендации вы приобретаете напиток именно в этом месте?

Я судорожно соображала, что лучше сказать. Если само обвинение еще могло быть результатом какой-то нелепой случайности, то вмешательство телекинетика — явно нет. Шансы на то, что кто-то просто шутки ради именно в этот момент решил выбить из моей руки стакан, стремились к нулю. Значит, все это — часть какого-то плана.

Куратор Салим замешан, наверняка. И могу ли я сказать ему, что весь мой режим, включая употребление напитка из этой палатки, полностью организовал мой ланиста? Ведь он сделал это как сотрудник Тайного приказа, чтобы у меня оставался канал связи с начальством. Черт, как все запутано. Но своих выдавать нельзя. Илюха, кем бы он ни был, — свой. В конце концов, что мне могут сделать? Как максимум — исключат из школы. Для меня это не будет концом жизни. А вот если Илюха потеряет место ланисты… нет, этого я не допущу.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказала я.

— Я фиксирую отказ от добровольного сотрудничества, — бесстрастно произнес куратор. — Русская Борзая, проследуйте за нами в помещение школы для продолжения внутреннего расследования.

Однако он обратился ко мне по гладиаторскому имени — значит, я еще официально не отчислена. Но определенно до этого дойдет, если я не буду выполнять его требования, формально — обоснованные и справедливые. Я положила руку на гребни Ахада, и под конвоем кураторов мы вернулись в школу. Такой неприятной эта дорога не была для меня никогда.

— Вы должны проследовать в медблок и оставаться в медицинском изоляторе до тех пор, пока вопрос об употреблении вами допинга не будет решен, — сказал куратор Салим. — Разумеется, мы не станем запирать дверь. Мы не силы правопорядка и не имеем права никого задерживать, тем более что не обвиняем вас в уголовном преступлении — только в нарушении устава школы. Однако если будет зафиксировано, что вы покинули медицинский изолятор, это будет однозначно истрактовано как признание вины и приведет к отчислению.

Я не нашла никакого основания для протеста. До чего же гладко все прошло! Эта сцена, все эти реплики — явно было заготовлено заранее, как и весьма своевременное, но совершенно при этом недоказуемое вмешательство телекинетика.

Нас с Ахадом оставили в небольшой палате на одну койку с автоматической системой доставки еды и отдельным санузлом. Я уже бывала здесь дважды — после травмы колена на тренировке и когда у меня поднялась температура. По счастью, тогда инфекция прошла за два дня. Теперь же я была полностью здорова — если не считать небольшого ушиба кисти правой руки. Но, кажется, на этот раз положение было намного более серьезным.

— Похоже, влипли мы с тобой, дружище, — сказала я Ахаду.

Горгон фыркнул и улегся на полу, положив морду на лапы.

Однако кое в чем нам повезло. До испытания еще целых два дня — за это время медики успеют провести анализы. Иначе, конечно, дело бы пахло жареным. Пропустить испытание означает упасть в лучшем случае в середину рейтинга, а то и в нижнюю треть. А значит — не видать нам с Ахадом не только Семерки, но даже и Десятки. Но мы ничего дурного не делали. Сейчас врачи и кураторы во всем разберутся.

Ахад посмотрел на меня скептически, но ничего не сказал. Впрочем, он вообще не умел говорить — однако взгляд его был красноречивее слов.

Медики явились довольно быстро, и от следующих двух часов у меня осталось ощущение, что меня разобрали на анализы практически целиком. Просвечивали знакомыми и незнакомыми мне аппаратами. Битый час заставляли выполнять упражнения, замеряя скорость реакции, режим дыхания и работу мышц. Ну и, разумеется, множество раз изъяли из моего тела образцы наполняющих его жидкостей. Ахад нервничал — он рычал каждый раз, когда ко мне приближались с очередной иглой, и успокаивался, только когда я клала руку ему на голову. Я старалась относиться к происходящему философски. В конце концов, Арена имеет право контролировать состояние своих бойцов, чтобы не допускать нечестных побед из-за применения препаратов. Но почему заподозрили именно меня? И именно за два дня до испытания?

Я очень надеялась, что придет Илюха и как-то разрешит эту ситуацию. В конце концов, это ведь он впутал меня во всю эту историю с палаткой и коктейлями. Он мог бы взять на себя ответственность — если не как друг и сослуживец по Тайному приказу, то, черт побери, хотя бы как мой учитель. Но после того, как врачи оставили меня в покое, никто больше не приходил. Нам с Ахадом доставили ужин на больничном лифте, чуть позже он же привез смену белья из прачечной — но больше ничего не произошло.

Я с ненавистью таращилась на дверь. В каком-то смысле было бы легче, будь она заперта — тогда я могла бы сломать замок, чтобы освободиться и разобраться в ситуации. Но дверь оставалась даже не захлопнутой плотно. Я могла в любую минуту выйти в коридор медицинского отсека, а потом — за ворота школы. Ничто меня здесь не удерживало, кроме стремления продолжить гладиаторскую карьеру. Месяцы упорных занятий, первое место в своей группе, второе в общем рейтинге — как же жаль было бы все это потерять!

Ночь я провела почти без сна на больничной койке. Вообще-то это была нормальная кровать с ортопедическим матрасом, застеленная чистым и даже, кажется, новым бельем — но ощущения были такие, словно ее усыпали колючим песком из аномалии «Стеклянный ад». Задремать удалось только под утро. Странно, но снился мне Илюха — не тот ланиста, которого я видела каждый день на занятиях, и не тот парень, с которым мы наматывали на колеса километры дорог Глубинной Африки. Нет, мне снился фантом, с которым я говорила на испытании воли — только теперь пистолеты были не у меня, а у него. Это он стрелял в мою кисть, сжимающую стакан, а потом — с двух рук, в середину груди и в лицо. А ведь прежде я была так уверена, что знаю душу своего мужчины… Ни в чем больше не была уверена, не знала, что будет завтра — в него одного я только и верила. Неужели я ошиблась в единственном человеке, которому доверяю и которого, несмотря ни на что, до сих пор люблю?

В обычное время прибыл завтрак, но я не смогла впихнуть в себя ни крошки. Даже Ахад — вот уж кто никогда не страдал от отсутствия аппетита — нехотя пожевал свой кусок мяса, но доедать не стал. От пропущенных тренировок ныли мышцы. Я попыталась выполнить на пятачке возле кровати простейшее упражнение с использованием только собственного веса, но постоянно сбивалась с дыхания и ритма.

Куратор Салим заявился около десяти утра.

— Русская Борзая, я обязан известить вас, что анализы, полученные в результате медицинского исследования, отправлены в Рабат, в Центральный институт клинической медицины Магриба.

— Почему? Здесь же есть собственная медицинская лаборатория!

— Она не специализирована на обнаружение специфических химических веществ, характерных для допинга. Здесь не может быть проведен весь необходимый комплекс исследований.

— Почему спортивная школа не работает с типичными для спортсменов проблемами? И когда теперь ждать результатов?

— Результаты анализов из Центрального института клинической медицины ожидаются через три дня.

— Какого Моргота⁈ Испытание же через два!

— Сожалею, но «Врата моря» не могут допустить к испытанию ученика, находящегося под подозрением в употреблении допинга. Это зафиксировано в уставе школы, глава четырнадцатая, пункт седьмой.

— Да насрать мне, какой пункт! Нет никакого допинга, и вы отлично это знаете! Или я должна быть вам благодарна, что вы исключаете меня из испытания таким образом, а не калечите, как Плеть? Что происходит, куратор Салим? Вы выводите в чемпионы своих любимчиков, устраняя конкурентов?

— Русская Борзая, дерзость сейчас может только ухудшить ваше положение, — ответил куратор Салим ледяным голосом.

Тут в палату без стука вошел куратор Али и что-то зашептал Салиму на ухо.

— Мы не можем его допустить, тем более сюда, — ответил куратор, но из коридора снова донесся какой-то шум, и в дверях возник Хаким ибн Аббас собственной персоной. В своем превосходном европейском костюме, с неизменной вежливой улыбкой на круглом лице. В крохотном изоляторе немедленно сделалось тесно. Ахад поднял голову и настороженно повел ушами.

— Я прошу простить столь неожиданное и непрошеное вторжение, — Хаким поклонился сперва куратору Салиму, потом мне. — Однако смею надеяться, что обстоятельства, в которых мы оказались, оправдывают столь вопиющее нарушение как распорядка «Врат моря», так и правил вежливости.

— Что вам здесь нужно? — холодно спросил куратор Салим. Али уже выскользнул за дверь, и я ему очень завидовала в этот момент.

— Мне сделалось известно о досадном подозрении, которое пало на госпожу Пинегину, выступающую под псевдонимом Русская Борзая. Как один из ведущих спонсоров Арены и член попечительского совета «Врат моря», я, разумеется, не могу оставаться в стороне. Я всемерно уважаю и поддерживаю устав школы, который строго запрещает ученикам употреблять любые средства, дающие им нечестное преимущество перед остальными. Однако имею все основания полагать, что в данном случае обвинение — всего лишь чрезвычайно досадное недоразумение…

Он сделал паузу. Я выждала.

— Я охотно оставил бы расследование развиваться обычным порядком, если бы не близость испытания, которое определяет состав чемпионов на следующий сезон. Я просто не могу позволить столь талантливому и яркому будущему гладиатору, как госпожа Пинегина, пропустить испытание из-за несправедливого обвинения. Поэтому готов предложить помощь своей гильдии в том, чтобы установить истину как можно скорее.

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил Салим.

Я чувствовала, что у меня просто нет возможности вставить реплику в этот диалог. Я словно наблюдала из зрительного зала пьесу, в которой для меня не было прописано роли.

— Как вам, безусловно, известно, моя гильдия располагает превосходной медицинской лабораторией, — Хаким ибн Аббас поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Не будет преувеличением сказать, что мы ничуть не уступаем Центральному институту клинической медицины в Рабате. Мы располагаем специалистами и оборудованием, необходимым для проведения анализов, и готовы сделать это в кратчайшие сроки — в течение двенадцати часов с момента обследования. Если наша лаборатория не найдет следов запрещенных веществ и обвинение с госпожи Пинегиной будет снято, она сможет принять участие в испытании, как и подобает ученице «Врат моря».

Куратор Салим изобразил глубокую задумчивость. Получалось несколько ненатурально. Мда, для сотрудника школы, которая готовит артистов, ему бы следовало получше владеть актерским ремеслом.

— Разумеется, мы полностью доверяем гильдии сангвиомагов, — веско сказал куратор. — И благодарны за предложение помощи, подоспевшее в столь подходящий момент.

— Как говорят у нас в Магрибе, — Хаким склонил голову, — чашу радости с тобой разделит любой, но чашу горя осушит до дна лишь истинный друг

— Несомненно, — ответил куратор. — И что требуется для того, чтобы анализ мог быть произведен в вашей лаборатории?

— О, всего пара небольших формальностей, — Хаким тонко улыбнулся. — Во-первых, разумеется, согласие попечительского совета «Врат моря»— но с этим, я уверен, никакой заминки не возникнет. Ну и… так как мы не являемся государственным учреждением, нужно еще согласие самой госпожи Пинегиной на проведение обследования.

Оба воззрились на меня.

Я с серьезным видом покивала, а потом плюхнулась задницей на больничную койку и расхохоталась. Я смеялась долго, самозабвенно, так, что на глазах выступили слезы. Ахад встревоженно тявкнул и ткнулся носом мне в колено, но я только отмахнулась — мол, все в порядке, дружок, просто цирк приехал.

— Ох, да что ж вы делаете-то… — говорить я смогла только несколько минут спустя. — Всего ничего, да? Только мое согласие. Только мое согласие принять помощь, оказанную другом в столь тяжкую, можно даже сказать, отчаянную минуту!

Куратор Салим смотрел на меня с ледяной яростью, а Хаким продолжал сдержанно улыбаться, словно моя реакция его слегка забавляла.

Я не выдержала и расхохоталась снова.

— Это так трогательно! — сказала я наконец. — Друг, протягивающий руку помощи в минуту, когда мое будущее под угрозой и, кажется, уже не осталось никакой надежды! Гос-споди твою душу, мне даже обидно, что вы держите содержимое моей черепушки за хлебушек. Вы понимаете, что такое отношение меня практически оскорбляет?

— Сожалею, что вы так это восприняли, Гая Васильевна. Я не имел в виду нанести вам обиду, а лишь хочу предложить…

— Да-да, просто чрезвычайно своевременную помощь, я уже поняла. А теперь скажите: что я вам буду за это должна?

Хаким с обиженным видом всплеснул руками, унизанными золотыми перстнями, и отступил на шаг, едва не сбив стойку для капельницы.

— Гая Васильевна, помилуйте, как говорят у вас в России! Мне чрезвычайно жаль, что вам пришла в голову такая мысль. Разумеется, вы ничего не будете должны ни гильдии сангвиомагов, ни лично мне. Это просто предложение помощи, совершенно бескорыстное, могу вас заверить…

— Я вас умоляю, — я утерла все еще слезящиеся от смеха глаза. — Что вытворяете, а? Я же больше не могу ржать! Пожалуйста, не надо больше оскорблять меня тем, что, держа за конченую дуру, вы рассчитываете: я соглашусь на вашу помощь, а потом, удивительным образом, ваша лаборатория найдет в моей крови те самые запрещенные вещества. Но, разумеется, сугубо из дружеского участия, вы никому об этом не скажете — а я просто буду обязана вам по гроб жизни и решу наш милый маленький вопрос так, как это удобно вам. Не правда ли?

Хаким ибн Аббас воззрился на меня с выражением совершенной, искренней, всепоглощающей скорби:

— Вам когда-нибудь говорили, Гая Васильевна, что вы совершенно не умеете ценить людей, которые искренне, от всего сердца желают вам добра?

— Полагаю, ничего подобного мне не говорили, — ответила я светским тоном, стараясь по возможности не икать. — Понимаете ли, обычно я убиваю людей, которые эдак желают мне добра, раньше, чем они получают возможность высказать нечто в таком роде. Таковы усвоенные мною привычки, ничего с этим не поделаешь.

Хаким сокрушенно покачал головой:

— Как быстро вянет цветок благодарности в руках, не знавших дружбы. Поистине, нет печали горше, чем видеть, как отвергают искреннюю помощь те, кто более всего в ней нуждается.

— Я вас больше не задерживаю, — сказала я.

Хаким ибн Аббас снова поклонился — не только куратору Салиму, но и мне — и наконец-то освободил изолятор от своего присутствия.

Куратор Салим направился было за ним, но я окликнула его:

— А вот вы подождите. Вам я кое-что хочу сказать. Как ученица «Врат моря», уважающая устав и свято чтущая распоряжения наставников, я останусь в изоляторе до получения результатов анализов. Однако я совершенно уверена, что они прибудут из Рабата до начала испытания.

— Я же уже объяснял, что это невозможно, — заговорил было Салим, но я перебила его:

— А я уверена, что это абсолютно возможно. Потому что иначе руководство Арены узнает о вашем сговоре с гильдией сангвиомагов и о том, что вы ставите палки в колеса перспективному гладиатору.

Ахад, почувствовав мой тон, поднялся с пола и встал рядом, не сводя глаз с куратора.

— Куратор Салим, — продолжила я, — я не заношусь перед другими учениками из духа товарищества, но это не значит, что я не знаю себе цену. Я маг второго порядка, у меня есть горгон, у меня есть собственная история и привлекательный для публики стиль. Я превосхожу своих соучеников как боец, и вы это отлично знаете. Поэтому не держите меня за дуру. Мне известно, что вы не решитесь исключить меня из испытания под таким надуманным предлогом. Никакого допинга нет, и вы знаете это ничуть не хуже, чем я. Поэтому хватит ломать комедию. Результаты анализов придут завтра и покажут, что я чиста, как лабораторный спирт. Иначе я пойду к руководству школы, и результаты нашей беседы вам не понравятся. У меня все. Можете идти.

Салим посмотрел на меня долгим, ничего не выражающим взглядом, развернулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Ахад фыркнул и снова улегся на пол. Я потрепала его по загривку и откинулась на жидкую больничную подушку.

Результаты анализов пришли утром дня четвертого испытания. Разумеется, они показали, что я совершенно чиста. Не думаю, что кто-то всерьез ожидал, что окажется по-другому. Если бы куратор Салим действительно думал, что в коктейле допинг — не стал бы проворачивать все так, чтобы стакан выбили из моей руки.

Кажется, эта история должна была заставить меня понервничать, но план не сработал. Я твердо знала, что никакого допинга нет, поэтому переживать не из-за чего. С другой стороны, если руководство Арены не хочет видеть меня чемпионом, значит, я могу вывернуться наизнанку, но не стану чемпионом. В конце концов, ежу же понятно, что все эти состязания с их правилами существуют затем, чтобы ученики не расслаблялись и выкладывались по полной программе, а что до выбора чемпионов — тут будет так, как решит руководство. Арена предприятие частное, апеллировать не к кому. Как будет, так и будет.

Сутки полудобровольного заключения я провела, общаясь с Ахадом. При обычном графике занятий у меня на это оставалось не так уж много времени, а тут мы наговорились всласть. Горгон был отличным понимающим собеседником — в смысле, слушателем. В изоляторе учебный планшет поймал сеть, и я попыталась поставить Ахаду аудиокнигу, но он категорически не одобрил и потребовал, чтобы я читала сама. Видимо, ему нравились не столько сами по себе книги, сколько совместное времяпрепровождение со мной. Я попробовала почитать ему последнюю статью Пепеляевых-Гориновичей, однако теория магии, пусть даже от величайших педагогов нашей эпохи, горгона ни капельки не заинтересовала. Он протестующе мотал головой и демонстративно зевал. Так я и не узнала о новейших исследованиях магической инициации на эмоциях позитивного спектра.

Зато Ахаду пришлись по душе «Байки о Бабае» — сочинение некоего гоблина Кузи. Горгону понравился безбашенный, энергичный, неунывающий урук и его приключения. Я и сама не знала, что у этого вождя народа урук-хай, наделенного княжеским титулом, была такая бурная, полная разудалых похождений молодость. Так что в итоге мы с Ахадом неплохо провели время в своем полудобровольном заточении.

Позавтракали еще в изоляторе, а потом куратор Салим сообщил, что я могу проследовать на испытание. К сожалению, без Ахада — на это мероприятие питомцы не допускались. Пришлось отвести его в наш жилой отсек, где он растянулся на солнышке и немедленно задремал. А я побежала на малую арену, где уже собрались остальные ученики.

Атмосфера, как я и ожидала, была нервозной. Правила еще не объявили, но все смотрели друг на друга неприязненно, словно уже ожидали удара в спину. Даже Тарик по обыкновению не размахивал руками и не развлекал всех упоительными историями из байкерской юности, а хмуро стоял у стены, зыркая исподлобья. Один Илюватар знает, какие мысли варились сейчас в его уручьей башке. Штиль сдержанно кивнул мне, но подходить не стал. Юсуф и Плеть стояли в отдалении ото всех, нежно держась за руки, и негромко беседовали. Тем не менее, завидев меня, Юсуф оторвался от своей пассии, подошел и негромко сказал:

— Есть новости от полковника аль-Идрисси. То, о чем он тебе говорил, повторилось. То же место, сходные обстоятельства. Еще он просил передать, что градус моральной паники повышается.

— Спасибо, — рассеянно ответила я. — Однако господин полковник весьма серьезно относится к взятым на себя обязательствам…

Юсуф воззрился на меня с удивлением:

— А как же иначе? Не знаю, как там у вас в России, а здесь, в Магрибе, не отдавать долг — это… немыслимо. Это все равно как вычеркнуть себя из списка живых собственными руками.

Он вернулся к своей возлюбленной, а я попыталась осмыслить услышанное. Значит, снова был проведен ритуал магии крови с человеческой жертвой. Что это значит для меня? Может статься, что и ничего. Тайный приказ в лице светлейшего князя Долгорукова преследует в Магрибе не магов крови вообще, а конкретного преступника. В любом случае, сейчас это не главная моя проблема. Сейчас мне предстоит испытание, на котором надо постараться набрать максимум баллов.

Когда на трибуну вышел куратор Салим, держа в руках мешочек с табличками для жребия, по рядам учеников пронесся вздох облегчения — лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Воодушевляющих напутственных речей, по обыкновению, никто говорить не стал. Куратор принялся доставать таблички, называя пары. Принцип подбора сделался понятен сразу: в пары поставили тех, кто менее всего выносил друг друга.

Кримсон оказалась в паре с Тариком — в этом определенно была логика: оба находились на самом верху рейтинга. Но я сильно сомневалась, что им удастся выполнить вместе хотя бы одно задание, не вцепившись друг другу в глотки. В напарники Юсуфу достался Кастет — скользкий молодой магрибинец из трущоб, тщедушного телосложения, однако фантастически ловко управляющийся с парой кривых кинжалов. Кастет был из тех, кто клубился вокруг Кримсон, так что ничего хорошего от этого союза ожидать не стоило. А вот Плеть и Коготь попали в одну пару. Я дружила с ними обоими, потому полагала, что эти ребята между собой поладят.

И наконец, в пару мне поставили Скиннер — одну из трех девушек в группе «Сталь». Я поморщилась. Скиннер никогда мне не нравилась: она была старше большинства учеников, около тридцатника, плотная, светловолосая, с неприятным цепким взглядом. Она располагала арсеналом сетей и ловушек, считавшихся ее оружием, и, несмотря на десятки совместных тренировок, я так толком и не поняла до конца, как вся эта амуниция работает. Скиннер тоже не проявила особого восторга от нашего принудительного объединения, но хотя бы кивнула без явной враждебности и встала рядом, скрестив перед грудью могучие руки.

Куратор Салим объявил правила. Нас ждали пять заданий, каждое из которых можно пройти только парой — причем именно с тем партнером, который определен изначально. В каждой зоне испытания находится маяк, и задание считается выполненным только после того, как его активируют двумя браслетами — каждый из которых в этот момент должен находиться на руке соответствующего ученика. За каждое выполненное задание каждый из пары получает по десять баллов.

Куратор сделал драматическую паузу. Даже самые недогадливые понимали, что это еще не все. Не может быть так просто.

— В случае, если ученик снимает браслет с руки своего напарника, он получает дополнительные двадцать пять баллов. У того, кто теряет свой браслет, двадцать пять баллов из результата вычитаются. Если хотя бы один из пары потерял браслет, дальнейшее прохождение заданий для этой пары невозможно. Испытание может быть закончено с отрицательным результатом, который будет вычтен из баллов, полученных на предыдущих испытаниях.

По трибунам прокатилась волна тревожного рокота. Напарники, многие из которых успели встать рядом, сейчас резко отодвинулись друг от друга. Каждый машинально прижал свою левую руку с браслетом к корпусу. Мы со Скиннер, как и все прочие, обменялись настороженными взглядами.

— Если к моменту завершения испытания оба напарника сохранят свои браслеты, ни разу их не сняв, каждый в паре получит по двадцать дополнительных баллов. Назначения для каждой пары будут отображаться на табло. — Салим щелкнул пальцами, и над трибунами малой Арены появился голографический экран, пока пустой. — Если после появления надписи пара не приступила к испытанию в течение десяти минут, испытание считается не пройденным. Это все правила четвертого испытания. Никто из персонала «Врат моря» не будет вмешиваться в его ход. Объявляю четвертое испытание начавшимся.

Куратор Салим развернулся и покинул малую Арену, как обычно, не предложив задать вопросы. Так уж тут заведено, кто что успел понять — тот исходя из этого и будет действовать. Я отметила, что наш ланиста, как и в прошлые разы, не появился. Вообще никто из служащих, кроме куратора Салима, во всей этой процедуре участия не принимал. Кажется, сегодня ученики предоставлены сами себе.

Я быстро произвела в уме подсчеты. Выходило, что самая выигрышная тактика — атаковать напарника и пытаться снять с него браслет после прохождения всех пяти испытаний. Сотрудничество до конца испытания давало на пять баллов меньше, чем успешное предательство. Я никогда не была особенно сильна в теории игр, но легко угадала в происходящем классическую дилемму заключенных: выгоднее всего атаковать напарника в тот момент, когда он не ожидает нападения. Однако и честное сотрудничество до конца приносит выгоду, но только при условии, что партнеры могут доверять друг другу. А пары подобраны таким образом, чтобы максимально это затруднить. Если же оба партнера сорвут друг с друга браслеты, то оба останутся только с теми баллами, которые получили за пройденные задания, а это не очень много.

Я с завистью глянула на Плеть. Вот если бы моим напарником стал Коготь, я бы спокойно доверила ему прикрывать мне спину, зная, что он не предаст меня ради пяти дополнительных баллов. В хмурой, себе на уме Скиннер я совершенно не была так уверена. Оставалось надеяться, что охотница хотя бы умеет считать и поймет, что, предав меня до прохождения заданий, она потеряет больше, чем приобретет.

Я внимательно посмотрела на Скиннер — в ее маленькие, глубоко посаженные глаза. С такими людьми никогда нельзя быть ни в чем уверенной. Но у меня возникло ощущение, что она что-то считает про себя. Я поняла: здесь призывы к товариществу будут пустым сотрясением воздуха, а вот рациональные аргументы могут сработать.

— Ну, подумай своей головой, Скиннер. Я на втором месте в общем рейтинге, следовательно, у меня нет ни малейшей необходимости топить других — нужно только сохранить имеющуюся позицию. С другой стороны, я маг второго порядка, а здесь мы без негатор-колец. Противостоять на равных мне может разве что Алая Королева, но, даже если вы с ней о чем-то сговорились, она будет в первую очередь занята своим напарником, а не помощью тебе. А у тебя против меня шансов мало, даже если ты нападешь внезапно. На первом испытании Кримсон с сильной командой попыталась меня остановить, но в результате только сама пропустила испытание воли. Сотрудничать со мной до конца — в твоих лучших интересах. Так ты получишь максимум баллов на этом испытании.

Скиннер медленно кивнула:

— Я пришла к тем же выводам. Это разумно и справедливо.

У меня немного отлегло от сердца. Подругами мы, конечно, не станем. Доверять охотнице было бы глупо, но есть основания полагать, что наши интересы будут совпадать в течение всего испытания. По крайней мере, Скиннер не настолько глупа, чтобы нападать на меня в самом начале, лишившись возможности набрать баллы на заданиях. Я догадывалась, что в каждой паре сейчас происходит похожий разговор. Хуже всех, разумеется, поладили Тарик и Кримсон: она что-то презрительно процедила сквозь зубы, а он в ответ заорал: «Да заткнись ты, ска! Не кипяти мне межушный ганглий, ять!» Я заметила, как Юсуф и Тали отвернулись на секунду от своих партнеров, чтобы обменяться тревожными взглядами.

По счастью, долго мариноваться в этой гнетущей атмосфере нам не пришлось. На голографическом табло высветились имена и назначения для первых семи пар, и мы со Скиннер попали в их число. Нам предписывалось идти в третий тренировочный зал. Похоже, все испытания пройдут на территории школы — видимо, «Врата моря» истратили весь бюджет на спецэффекты еще в первом испытании, на портал и туманный лабиринт.

По знакомым до боли коридорам мы со Скиннер проследовали к указанному залу. Дверь открылась после того, как мы обе поднесли браслеты к электронному замку. Зал был перегорожен стальными тросами, натянутыми в несколько рядов под разным углом — часть под напряжением, часть нет.

Я слышала ток в проводах, чувствовала, где есть напряжение, а где безопасно. Но пройти сама я не могла — тросы перекрещивались слишком густо, и даже моей гибкости не хватило бы. Скиннер, прищурившись, оценила обстановку.

— Я могу проложить тропу, если ты будешь моими глазами.

Она достала сеть и принялась за работу. Слушая мои указания — «Вот этот под током, обойди. Вот этот безопасен, оттяни» — она использовала свои приспособления и шаг за шагом раздвигала тросы, создавая узкий извилистый лаз. В этой связке — я указываю путь, она расчищает его — мы добрались до маяка и одновременно приложили браслеты. Экранчики загорелись зеленым, на каждом появилось «+10». Скиннер вытерла пот со лба и хмыкнула:

— Обратно идти проще. Тропа уже проложена.

У дверей мы встретили двоих кураторов, которые зашли в комнату — видимо, чтобы вернуть помещение в исходное состояние. Мы проследовали на малую арену. Наших имен на мониторе пока не было, и мы пристроились на трибуне ждать. Скиннер отошла к столу, на котором были выставлены бутылочки с водой. Взяла две, одну себе, другую для меня.

— Спасибо, — сказала я, открывая бутылочку. — Совсем забыла, что постоянно нужно пить.

— Надо поддерживать тело в гидратированном состоянии, — ответила Скиннер

Я так и не поняла, это такой специфический юмор или моя напарница говорит на полном серьезе.

Пока мы натянуто пытались завязать светскую беседу, в зале что-то произошло. Я пропустила момент начала кипиша и не поняла, кто из десятка учеников на кого напал первым, но, оглянувшись, увидела, что в воздухе трещит эфир, а четверо ребят обнажили оружие и встали спиной к спине. Среди них была Плеть, метнувшая на меня растерянный взгляд. Кажется, она тоже не понимала, что происходит.

Я послала легкий эфирный импульс через весь зал.

— А ну прекратить!

Все уставились на меня.

— Вы с ума посходили⁈ — заорала я. — Совсем голову потеряли с этими крысиными бегами? Ну, подумайте вы своими тупыми бошками: какой смысл предавать напарника после первого же задания? Вы упустите больше баллов, чем получите, сняв чужой браслет! Работайте вместе, хотя бы до тех пор, пока это выгодно! Если кто-то еще на кого-то нападет — я не буду разбираться, импульсами оглушу обоих и за компанию всех, кто будет рядом. Вы знаете, что я могу.

Стало потише. Надеюсь, мои угрозы сработали. Сама не знаю, зачем я сейчас выступала. Ну, сложили бы эти олухи друг друга раньше времени — мне-то что за печаль? С другой стороны, могла пострадать Тали. Других моих друзей сейчас на арене не было — они разошлись по заданиям. А с симпатичной уманьяр у меня сложились теплые отношения: ее и так уже несправедливо вывели из третьего испытания, не хватало ей только остаться без баллов за четвертое.

Тут на табло высветились новые имена, среди них — наши со Скиннер. Следующие два задания мы прошли достаточно легко, потому что активно помогали друг другу. Скиннер оказалась толковой, уравновешенной и, несмотря на мощную комплекцию, чрезвычайно ловкой. В одном зале мы преодолевали систему растяжек, где ее сеть вновь оказалась весьма полезна; в другом — пришлось перебираться над ямой по скверно натянутому канату, и я страховала напарницу своим щитом, а потом она вытянула меня веревками. Я даже на минуту пожалела, что мы не друзья и я не имею оснований ей доверять.

В коридорах и на Арене, в перерывах мы встречали других учеников. Большинство из них смотрели на напарников настороженно, однако явных попыток нападения я больше не видела. Я стала надеяться, что все здесь дружат с арифметикой и понимают: предавать напарника невыгодно до завершения пятого испытания, в крайнем случае — четвертого, но никак не раньше. А может быть, во многих парах совместное выполнение заданий зародит доверие, и испытание закончится без массового предательства. В конце концов, гладиатору нет необходимости быть подлым — это ведь не часть профессии.

Однако меня настораживало, что сами задания оказались несколько легче тех, с которыми мы сталкивались в первом испытании. Ведь, по идее, должно быть наоборот — мы усердно тренировались много месяцев и стали сильнее. Из того, что я слышала, серьезных затруднений с прохождением не возникло ни у одной пары. Это намекало: главная цель этого испытания — отнюдь не совместный труд.

Пройдя три задания, мы вернулись на малую арену и ждали, глядя на экран, однако наши имена там не появлялись уже с четверть часа, как и имена других участников. Должно быть, персонал сейчас приводил в готовность комнаты. Постепенно почти все ученики школы подтянулись на малую арену, ожидая вызова на следующее задание. Атмосфера казалась мне уже менее напряженной, чем вначале. Должно быть, совместные испытания сблизили напарников, изначально друг к другу не расположенных. Даже Тарик и Кримсон больше не ругались, хоть и смотрели друг на друга волком.

Разумеется, я, как и многие, избегала поворачиваться к напарнице спиной, но атаковать ее первой отнюдь не собиралась. С каждой проведенной вместе минутой я все сильнее надеялась, что наша дилемма заключенных разрешится без предательства и мы обе получим разумную выгоду.

Наконец, на малую арену вошла последняя пара — Юсуф и Кастет. Плеть, до этого момента хихикавшая над очередной сентенцией Когтя, немедленно обернулась к своему парню и поспешила ему навстречу. Я увидела, как хмурое лицо Юсуфа, явно не очень-то довольного своим напарником, просветлело и расцвело улыбкой. Он шагнул навстречу девушке, слегка расставив руки. Меня кольнула легкая зависть. Может, и мне пора уже оставить прошлое в прошлом и следующую увольнительную провести с Расмусом… и не только гулять по улицам?

Юсуф и Тали встретились в центре малой Арены — удивительно красивые и гармоничные, словно фарфоровые пастушок и пастушка, которые жили в старых напольных часах у нас в Пинеге. Их пальцы соприкоснулись.

А потом Плеть закричала.

Нет. Она ударила звуком. Волна резанула по ушам всех, но направлена была на Юсуфа. Он, не ждавший такого, согнулся пополам, осел на пол, забился в судороге. Тогда Плеть ударила его по затылку рукоятью своего кинжала.

Дальнейшее заняло считанные секунды. Вся арена пришла в движение. Не успев ничего сообразить, я отскочила от Скиннер — и вовремя. Ее сеть упала туда, где я только что стояла. Я поставила щит, отражая ее маневр, и с криком, которого не ожидала от себя, ударила импульсом, отбрасывая напарницу назад. Она оскалилась, изготовилась к новой атаке, но я была быстрее, сильнее и злее. Выхватила пистолеты и расстреляла ее в упор, в грудь. Да, резиновые пули с такой дистанции ломают ребра. Так ей и надо! Пусть похрипит…

Какого Моргота она… они творят, что вообще происходит? Прошло же только три испытания из пяти! Для предательства рано!

Я быстро огляделась. Кругом кипел бой. Кажется, звуковой удар Плети был сигналом к началу скоординированной атаки. Ведь… для получения баллов браслет должен снять именно напарник, но правила не оговаривали, кто именно выведет этого напарника из строя. Каждый ждал нападения только от партнера, но не от других учеников.

В суматохе я не могла понять, кому из друзей первому броситься на помощь. Увидела, как Коготь захрипел — его лапа царапала песок, и браслета на ней уже не было. Как Штиль с двух рук взметнул песок, сбивая с ног шустрого Инадзуму — но тот откатился, вскочил и атаковал Апреля… Кастет отбежал от поверженного Юсуфа и бросился под ноги Тарику, который кардом отражал удары хлыста Кримсон. С другой стороны на помощь своей королеве мчался Инадзума, отбрасывая сорванный с кого-то браслет.

Банда Кримсон решила атаковать после третьего задания. Как я не поняла раньше? Они не такие, как я и мои друзья, они мыслят иначе! Для них естественно набрать меньше баллов самим, зато по максимуму лишить этих баллов других. Подняться, не став сильнее, а ослабив соперников! Поэтому для предательства никогда не рано.

Я уничтожу эту тварь!

Первым порывом было броситься к Кримсон, ударить импульсом, отвести щитом хлыст, перейти поскорее в рукопашную. Но я заставила себя сосредоточиться на ее ауре, осознавая ее тело как механизм. Время сценических игр прошло, настало время жестких действий — как тогда, в гараже Пинеги. Вывернуть суставы, сломать кости, нарушить ток крови, порвать тонкие ткани сердца.

Время убивать.

Я поняла направление удара, собрала эфир… и тут воздух вокруг меня вскипел, пол ушел из-под ног, само пространство свернулось и перекрутилось, словно мокрое льняное полотенце в руках решительной домохозяйки. Песок, обломки трибун, тела — все было поднято в воздух немыслимой силы ураганом.

Эфирное возмущение подобной мощи может быть вызвано только одним — инициацией второго порядка.

Еще немного, и обезумевший ветер просто размажет нас всех, не разбирая, кто, когда, кого и почему предал.

Малая арена была переполнена немыслимой концентрацией эфира. Даже дюжина магов второго порядка при всем желании не вызвала бы такого мощного возмущения.

Ураган поднял весь песок, покрывавший Арену, обломки оружия, куски дерева от первого ряда трибун — от него почти ничего не осталось. Шквалы ветра задевали верхние ярусы, расшвыривая учеников, вдавливая тела в доски. Я слышала крики — наверное, ломались кости.

Не знаю, сколько раз меня перекрутило в воздухе прежде, чем вдавило в скамью. Я попыталась приподняться, и меня тут же впечатало обратно. Возмущение шло из центра арены, а там находился Юсуф — скрученный звуковым ударом, преданный девушкой, которую любил. Да, так маги чаще всего и инициируются, простите нас, Пепеляевы-Гориновичи, но боль случается чаще и действует сильнее, чем эмоции позитивного спектра…

Теперь вызванный Юсуфом ураган придавливал меня к земле, не давая подняться — как тогда, в Пинеге, в гараже, где инициировалась вторым порядком я сама. Я словно снова очутилась там: ощутила холод бетонного пола, унизительную беспомощность «серой немочи», последние слова отца: «Только отпустите моих девочек». Тогда, пусть и на минуту позже, чем следовало, отчаяние переплеснуло через край, и я на короткое время обрела силу, какую маг получает лишь раз в жизни. В минуту предельного эмоционального напряжения свежеинициированный становится практически всемогущим, но и сам превращается в живое воплощение того порыва, который привел к инициации. Я тогда хотела любой ценой убить своих врагов. И убила их.

Как говорил Долгоруков — пьянчуга, не вполне еще утративший остроту ума — какая-то часть каждого великого мага застряла в моменте его инициации.

На меня вдруг обрушилось понимание, поразившее куда сильнее, чем предательство Плети, чем удар в спину от Скиннер, чем вызванный Юсуфом ураган. Считается, что магия — удел избранных, что мы — высший сорт разумных. Но это неправда, мы точно такие же, как и все остальные. Просто на долю каждого из нас однажды выпало испытание, через которое невозможно пройти, не изменившись. Мы познали горе, и страх, и отчаяние за пределами того, что способен вынести человек — и это необратимо сломало нас, но одновременно наполнило немыслимым могуществом. Мы становимся великими магами не из-за того, что лучше, сильнее или талантливее, чем все прочие, а потому только, что переживаем такое, что пережить невозможно. И какая-то часть нас застывает в моменте инициации навсегда.

После всего, что я делала, обо мне говорили, что я психопатка, лишенная человеческих чувств. Но ведь до инициации я такой не была… Значит ли это, что все мы, полные маги, обречены на вечное проживание горя и зла, которое побудило нас инициироваться, и у нас нет надежды однажды испытать любовь, дружбу, сострадание?

— Гайка, ты цела?

Голос Расмуса прорезал грохот бури. Он смог подползти ко мне, прикрываясь каменным щитом. Этот парень обладает редкостным самообладанием и контролем над резервом… Я попробовала пошевелиться:

— Вроде да…

— Тогда уходим! Если ползти, можно пробраться под шквалом. Я поставлю щит, прикрою тебя.

Голос флегматичного Штиля был непривычно взволнованным. Мне стало стыдно. Ведь из нас двоих маг второго порядка — я, а сейчас именно он, не раздумывая, пытается меня спасти, рискуя собой. Это то, что делают друзья.

И мой друг Юсуф сейчас там, в центре арены, наедине с собственным безумием.

— Нет, — услышала я собственный голос. — Не надо уходить. Мне нужно туда, Расмус. На арену. Помоги мне. Дай опору.

Я поставила щит, и буря играючи смела его — как я сама в момент инициации с легкостью пробивала щиты опытных магов там, в гараже. Но я не зря занималась у мастера Халиды все эти месяцы. А сейчас рядом Расмус — он великолепен в защите.

— Дай мне опору, — повторила я.

Он понял. Вытянул руки вперед и вбросил весь свой эфир в создание основы щита, питающегося от земли. На нее уже я нарастила собственный барьер, активировав весь резерв. Я вкладывала силу методично, без рывков, без эмоций, как сотни раз на тренировках. Защиты хватило на меня одну, но я и должна была идти одна.

Я поднялась в полный рост. Барьер прогнулся, но выдержал. Теперь предстояло преодолеть сопротивление встречного ветра.

— Заземляй меня! — крикнула я Расмусу, и он снова понял.

Теперь земля помогала каждому моему шагу. Я почувствовала ток эфира от каменных ступеней малой арены, направила эфир в мышцы, как учил наш ланиста, укрепляя себя, превращаясь в гибкую сталь. Закричала от напряжения и шагнула вперед, к сердцу урагана.

Следующий шаг дался ничуть не легче — взбесившийся воздух стал плотнее камня. Преодолевая сопротивление, я двинулась дальше. Когда я ступила на малую арену, силы почти оставили меня. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, резерв был на исходе. Ничего не удавалось рассмотреть из-за поднявшегося в воздух песка. Я поняла: как только мой барьер дрогнет, эта взвесь мгновенно вонзится в мое тело и разорвет его на части, словно тысячи крохотных пуль.

Может, я еще сумею отступить, сохранить себя, спастись. Но я уже была не во «Вратах моря», не в Касабланке, не в Африке, а за многие тысячи верст отсюда — там, в гараже, где инициировалась вторым порядком девочка, и никто к ней не пришел, никто не сказал, что не обязательно превращаться в чудовище, что возможен еще какой-то другой путь. Я шла к Юсуфу так, как хотела бы прийти к самой себе.

Барьер снова наполнился эфиром. Я двинулась вперед, разрезая стихию собой, словно ножом.

Иронично, Юсуф так мечтал об инициации второго порядка, но знай он, как она произойдет — предпочел бы, чтобы ее не было никогда. Каждый из нас, великих волшебников, выбрал бы дожить пустоцветом, если бы имел такой выбор.

Чужое отчаяние, подпитанное воспоминаниями о собственном, придало мне сил, которым больше неоткуда было взяться. Я вывалилась в центр арены и рухнула на землю. Здесь царили тишина и покой. За бешеным кружением поднятого в воздух песка проступало безмятежное голубое небо. Юсуф сидел в центре, обхватив колени руками, опустив лицо. Мой барьер рассеялся, но здесь он был и не нужен. Я подошла к парню, села рядом, обхватила его плечи рукой.

Юсуф не удивился моему присутствию. Он находился сейчас в состоянии, в котором не удивляются ничему.

— Как Тали могла так со мной поступить? Что я ей сделал, чем обидел ее, чем такое заслужил? Что со мной не так?

— Все с тобой так, — ответила я. — Это решение Тали, ее вина, не твоя. Она предала тебя. Это невероятно больно, для тебя сейчас все так, словно рухнул весь мир. Но мир не рухнул, Юсуф. Я вот здесь, рядом.

— Я не могу… не могу теперь… я не справлюсь… — прошептал Юсуф. — Как с этим жить, Гайка?

— Эх, самой бы знать… Просто… дерьмо случается. Наверное, стоит быть все-таки чуть меньшим дерьмом, чтобы не раствориться в нем с концами. Я не знаю, получится ли у нас, но знаю, что попытаться стоит.

На самом деле слова сами по себе сейчас бесполезны. Я обхватила Юсуфа за плечи еще сильнее, чтобы быть рядом с ним в том, через что он проходил. Я знаю, каково это — потерять самое важное. Знаю, что тут нельзя утешить, нельзя ничего исправить. Можно только побыть рядом… как была со мной Рейка. Быть может, только это и не дало мне окончательно превратиться в чудовище, одержимую одной только жаждой убийства.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — шептала я Юсуфу. — Ты проходишь через ад. Но ты не один. Я здесь, с тобой, рядом. И этот ад, он однажды закончится. Ты сейчас не видишь выхода, не веришь, что этот выход вообще есть. Это естественно… каждый великий маг это проходил. Главное — ты только не останавливайся, продолжай идти, не оставайся в аду.

Юсуф посмотрел на меня, его красивое лицо нелепо исказилось, и он разрыдался. Я прижала его к себе, как заблудившегося ребенка. Неважно, что он старше меня. Перед лицом подлости и предательства все мы — дети, брошенные родителями. Мальчик-пустоцвет, ранимый и хрупкий, умирает сейчас у меня на руках. Вместо него приходит в мир маг второго порядка.

Ветер вокруг нас резко стих, как и не было. Песок и обломки рухнули на арену, на скамьи, в проходы.

Обычно элегантный в каждом жесте, Юсуф шмыгнул носом и вытер глаза грязным рукавом.

— Кстати, — сказала я. — Ты теперь маг второго порядка. Вот это и есть дорога к могуществу. Прости, Юсуф.

— Жизнь — грязная штука, — Юсуф слабо улыбнулся. — Спасибо, что… пришла ко мне.

Я еще сильнее сжала его плечи. Мы немного посидели молча среди обломков. Я знала, что Юсуфа сейчас накроет откатом, и хотя во мне уже не осталось эфира, чтобы ему помочь, хотела просто поддержать его, когда он упадет — как меня поддержала Рейка в свое время.

Действительно, глаза Юсуфа закатились, он стал оседать. Я подхватила его голову, чтобы он не ударился о землю. Теперь надо подняться, посмотреть, кому нужна помощь… Но меня вдруг с силой отбросило назад. Я дернулась, но не смогла пошевелиться. Что еще за дрянь? Какого Моргота… меня опутывает сеть?

Надо мной мелькнуло перекошенное лицо Скиннер. Она схватила мою левую руку. Я не сразу поняла, что она делает, а потом до меня дошло: она снимает браслет.

Мне захотелось расхохотаться в голос, хотя сил не осталось даже на это. Здесь ведь только что произошло настоящее чудо — яростное и страшное. Неужели дурацкое школьное испытание все еще продолжается? Кто-то до сих пор трясется за эти глупые баллы?

Да, рейтинг Арены — путь к силе и славе… Но ведь сила и слава — это другое, не эти все игрушки, это… я не могла сформулировать, мысли путались. Я попыталась высвободиться, но резерв был пуст, а мышцы после пережитого напряжения стали вялыми, словно сделанными из слежавшейся ваты.

Скиннер пнула мое тело ногой, переворачивая лицом вниз. Потом что-то обрушилось на затылок, и стало темно.

Океан лизал босые ноги, но вода вовсе не казалась холодной. Мы с Расмусом шли по краю прибоя, держась за руки. До города с его огнями было миль двадцать, и звезды висели над нами огромные и яркие — такие, что пространство казалось устроенным совсем не так, как нам рассказывали. Словно на самом деле весь мир накрыт огромным дуршлагом, а за ним полыхает немыслимо яркое пламя, и его свет пробивается к нам через отверстия.

Ахад сперва нареза́л круги вокруг нас и, отфыркиваясь от соленой пены, носился по кромке прибоя, но давно уже убежал куда-то вперед.

— Он не заблудится, твой горгон? — спросил Расмус.

— Не заблудится. И он не «мой горгон». Никогда не думала о наших отношениях как о принадлежности.

— Да, я заметил. Ахад — не животное. Или не в большей степени животное, чем мы.

— Все верно. Я не знаю, кто он или что он на самом деле. Иногда Ахад ведет себя как щенок, но во многом он поразумнее большинства тех, кого мы называем разумными.

Вот и сейчас Ахаду хватило такта оставить меня наедине с мужчиной, с которым… что-то давно уже назревало.

А созревший плод надо рвать и есть, пока он не сгнил.

Конечно, последнего я вслух говорить не стала. Довольно того, что у нас обоих выходной, и мы проводим его вместе. Это я предложила уехать подальше от города. У Расмуса не было мотоцикла, но дружище Тарик одолжил по такому случаю свой «Волкодав» — тот самый, на котором он рассекал со мной по Стеклянному аду. Уруки вообще-то не слишком умны, но все, связанное с потребностями тела, чувствуют нутром. Обычно байкеры ненавидят отдавать кому-то свои машины, но тут Тарик просто понял, что так надо.

К нашему удивлению, все, что произошло на четвертом испытании, было засчитано в строгом соответствии с формальными правилами — как будто и не случилось инициации мага второго порядка, из-за которой малая арена до сих пор на ремонте, а многие ученики едва не погибли. Для «Врат моря» имели значение только набранные баллы. Поэтому теперь первое место с большим отрывом занимала Кримсон. За ней шли члены ее банды: Инадзума, Скиннер, Кастет… и Плеть. Каждый из них срывал браслеты не только со своего напарника, но и со всех, до кого удалось добраться в суматохе, вызванной ураганом. Поэтому многие, как и я, остались без браслетов. Штиль свой браслет сохранил и теперь занимал шестое место. За ним шли Тарик, я и Коготь — четвертое испытание принесло каждому из нас всего по пять баллов. Юсуф откатился на десятое место, хотя вряд ли это теперь было для него так важно, как прежде.

Впрочем, все эти школьные испытания и рейтинги сейчас вообще не казались чем-то очень уж важным. Убивать кого-то, даже Кримсон, перехотелось. В конце концов, она и ее прихвостни никого не пытались убить, они хотели только победить в состязании. И я найду способ сделать так, чтоб именно это им не удалось. Пусть льют кровь на песок днем, на радость портовым грузчикам с неизменным пивасом. Но прямо сейчас было важно не это.

После испытания половина учеников загремела в медблок, так что занятия начались с опозданием на два дня. Однако проходили они, на удивление, примерно так же, как раньше. Илюха ни словом, ни жестом не выразил своего отношения ко всему произошедшему. Как и раньше, он обращал на меня ничуть не больше внимания, чем на любого из прочих учеников. Но сейчас, этим вечером, когда я сжимала руку Расмуса и слышала его неровное дыхание совсем рядом, это тоже уже не имело никакого значения.

Этот мужчина был рядом со мной там, на разрушающих трибунах. Другого — не было. Не лучше ли взять от жизни то, что она дает?

Мы отошли от края воды и плюхнулись на мягкий сухой песок. Расмус достал из сумки бутылку с содовой и свежие лепешки. Из-за близости моря, неба и запаха пота напряженного мужчины эта простая еда казалась необыкновенно вкусной. Несмотря на это, доедать мы не стали. Я потянулась к Расмусу и поцеловала его.

Его губы были мягкими и теплым. Наши пальцы переплелись и сжались до легкой боли. Не размыкая губ, мы опустились на песок, перекатились по нему, точно в драке, но медленнее раз в сто. Мне хотелось, чтобы Расмус был сверху, и он уловил мое желание. Мне нравилось чувствовать его спокойную надежную тяжесть — она заземляла, как тогда, во время шторма. Наши руки жадно исследовали тела друг друга, торопливо сдирая ненужную теперь одежду. Мое дыхание участилось, кровь прилила к коже. Касаться Расмуса было невыразимо приятно, и мне нравилось, как его тело живо отзывалось на мои неумелые ласки. Еще чуть-чуть — и мы станем близки настолько, насколько вообще возможна близость между людьми.

Наконец на нас совсем не осталось одежды. Мы оба были на взводе, в полной готовности, и это невозможно было скрыть — да никто и не пытался. И все-таки на последний шаг решиться я не могла. Расмус каким-то образом угадывал это и не слишком торопил события. Он долго целовал мое ухо, заставляя тихо стонать от удовольствия, а потом прошептал:

— Если ты сейчас не готова — мы можем просто…

— Нет, я готова, — быстро ответила я. — Все хорошо. Еще немного, и я буду готова. Поцелуй меня в шею еще раз. Вот так.

Он улыбнулся и выполнил мою просьбу. Я снова застонала, выгнулась от удовольствия. Как же мне не хватало сильного мужского тела рядом, этих прикосновений, смелых до одури, сладкого тумана, заполняющего сознание… Мне чертовски нравится этот парень: он надежен, словно земля — стихия, которая его вдохновляет. Он пришел мне на помощь там, на разрушающихся трибунах, и до этого всегда был рядом — спокойный, уверенный, с этой своей открытой улыбкой. А мне уже двадцать один год. Сколько можно хранить невинность непонятно для чего и для кого? Мое тело жаждет близости с другим телом, оно созрело и полностью готово.

Ну, давай, мысленно прикрикнула я на себя. Хватит жаться и жевать сопли! Открой себя для нового опыта. Не держись за то, что ушло навсегда, наслаждайся тем, что жизнь дает здесь и сейчас. Отпусти себя — и все надлежащие биологические механизмы запустятся сами, открывая дорогу к естественной радости. Ведь тело — инструмент продолжения рода, стремление к передаче генов заложено матерью-природой. А про квадратик презерватива в кармане моих шортов — Расмус наверняка тоже запасся — эта древняя дура ничего не знает.

Давай, сделай это! Просто сделай это и стань наконец женщиной. Ты ведь не боишься с оружием в руках выходить против людей и чудовищ — а многие из людей пострашнее чудовищ! Так почему боишься такой простой, такой естественной вещи, как близость с мужчиной?

И хватит лежать бревном! Я перехватила инициативу, мягко перевернула Расмуса на спину — он охотно поддался моему натиску — и принялась целовать его лицо, шею, грудь. Его вкус на моих губах смешался с песком, но песок ничуть не мешал.

Мешал вкус — другой, не тот.

Захотелось взвыть от отчаяния. Почему я до сих пор помню вкус поцелуя другого мужчины? Зачем? Ведь он сам отступил. Он отказался от меня. Он выбрал свой собственный путь. Он оставил меня одну. Почему же я до сих пор, как последняя дура…

Я почувствовала, как Расмус мягко отстраняется, и испугалась, что мои мысли каким-то образом оттолкнули его. Но причина оказалась в нем самом.

— Прости, — сказал он. — Прости, я не могу. Ты классная, мне с тобой очень хорошо. Правда, Гайка. Ты необыкновенная, яркая, ты просто заражаешь все вокруг своей сумасшедшей энергией…

— Но это все, что идет перед «но», — перебила я, стараясь скрыть облегчение в голосе, потому что сама собиралась сказать что-то в таком духе. — Ничего страшного, правда. Но может, ты все-таки объяснишь, что случилось? Я что-то… не так сделала?

— Ты все замечательно делала. Проблема не в тебе. — Он сел на песке и опустил голову на руку, упертую в колено. — Проблема на самом деле не в тебе. Просто там, на севере, у меня дома… осталась одна девушка. Ее зовут Солли.

Расмус замолчал, подбирая слова.

— Не подумай ничего такого, Гайка. Мы с Солли долго обсуждали это, когда я решил поступать во «Врата моря», а она — в Университет Мальме. Я не изменяю ей. Мы договорились, что, раз нас ждут годы разлуки, мы будем свободны и попробуем встречаться с другими людьми. Солли сама это предложила, правда.

Я вдруг поняла, что со стороны океана дует достаточно холодный ветер. Потянулась к рубашке, набросила ее на плечи.

— Ты вот вроде умный, Расмус, а дурак, — грустно сказала я. — Конечно, она сама это предложила. А ты так и не понял, почему.

Расмус пожал плечами:

— Я понял, что она не хочет себя связывать. Мы встречались со школы, выросли вместе… наверное, Солли решила, что заслуживает лучшего, чем я.

Я стукнула его кулаком в плечо — не больно, но обидно.

— Хватит быть дураком! Она сказала это, чтобы тебя не связывать. Чтобы ты вернулся к ней, потому что сам так выберешь, а не по обязательству. Без принуждения. А ты дурак, что не понял. Она отпустила тебя, чтобы ты вернулся.

Расмус долго молчал.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Я знаю, что когда кто-то настолько близок и дорог, это надо ценить больше всего остального в этой жизни. Потому что если это потерять, оно не повторится уже никогда.

— Ты сможешь меня простить? — спросил Расмус. — Я… неверно понимал собственные чувства.

— Да, смогу. Ты даже не представляешь себе, насколько смогу. Собственно, уже простила. Да и прощать-то нечего. Пойду-ка окунусь в море, и тебе советую — немного холодной воды нам сейчас не повредит.

— В нашем распоряжении целый океан холодной воды, — усмехнулся Расмус.

Я побежала к прибою, чувствуя странную смесь разочарования и облегчения. Потому что если бы Расмус сейчас не заговорил о своей первой любви, что-то в таком же роде пришлось бы объяснять мне.

— Ты не понимаешь, у меня были причины это сделать! — горячилась Тали.

Хотя теперь она не заслуживала того, чтобы я даже мысленно называла по настоящему имени. Это привилегия для друзей.

Честно говоря, срать я хотела на Плеть и ее причины, но она подловила меня на выходе из женского душа. Разговаривать с ней мне не хотелось, а хотелось зарядить в табло и пойти по своим делам. Однако это не слишком сподручно делать, когда одной рукой придерживаешь на груди полотенце, а в другой сжимаешь мокрый пластиковый пакет с мыльными принадлежностями. Да и вообще, драка в душе — до такого опускаться не хотелось. У нас же тут элитное, ска, учебное заведение, а не какая-нибудь колония для малолетних преступников, затерянная в болотах Васюганья.

— Ты не понимаешь, насколько для меня важно войти в Семерку! — тараторила Плеть, пользуясь моментом. — Я ведь из Америки, из авалонской колонии. Уманьяр на грани выживания: мы голодаем, наши дети умирают от болезней. Ты представляешь себе, как редко у эльфов появляются дети?

— Это все ужас, до чего возвышенно… — Я зевнула. — Но я уже говорила тебе: мне насрать. Даже ради всех голодающих детей мира нельзя бить в спину человека, который тебе доверяет.

— Но ведь Юсуф получил свою вторую инициацию! Разве это не то, чего он хотел?

— Уже неважно, что он получил и чего хотел. Важно, что сделала ты. И это достаточная причина, чтобы вычеркнуть тебя из списка живых. Даже если тебе так до усрачки нужны эти деньги. Думаешь, Юсуф не помог бы твоему племени?

— Его семья никогда бы ему не позволила!

— Теперь это не важно. Пока мы были друзьями, ты могла попросить о помощи — и твои проблемы стали бы моими. А сейчас меня не волнуют никакие твои мотивы. Разве что… так, любопытно просто. Как ты могла спеться с Кримсон после того, как она тебя изувечила?

— Потому что сотрудничество с ней — единственный способ подняться в рейтинге, — прошептала Плеть. — Ты не такая, поэтому не понимаешь! Кримсон сильная, она знает, как все работает, у нее все схвачено. Для тебя все это — глупые игрушки! А Алая Королева все здесь контролирует! Она меня ранила тогда, чтобы я перестала быть первой. Но потом сказала, что разрешит мне быть в Семерке, если я сделаю, как она хочет. Здесь же все происходит, как хочет Кримсон!

До этой минуты я думала, что терять себя, следуя за сильным лидером — это наше, человеческое. Ну, орочье еще. От эльфийки не ожидала, конечно. Занятное этнографическое наблюдение.

— Поздравляю, ты поднялась в рейтинге. Не бойся, я не Кримсон, калечить тебя не буду до пятого испытания. Там уже не взыщи — ты заслужила. А теперь брысь с дороги. У меня семь минут, чтобы переодеться к занятиям. Наслаждайся своим высоким местом в рейтинге, пока можешь.

Банда Кримсон дорого заплатила за свой взлет. Правая половина столовой, где прежде активно клубились ученики, теперь неизменно пустовала — только они впятером сидели за своим столом, а остальные избегали любого контакта с ними. Я видела, как один парень брезгливо отодвинул тарелку, которой случайно коснулся Инадзума. На спаррингах в пару с кем-то из прихвостней Кримсон вставали только тогда, когда преподаватель прямо это приказывал. Если же предлагалось выбирать партнеров самостоятельно, все их игнорировали.

Перегрев, который теперь норовил пристроиться к нам за столик, предлагал устроить им темную, и некоторые горячие головы его поддержали, но я их осадила. Смысла в этом не было никакого: школа — не лучшее место для убийств, а медицинский блок может исправить практически любое увечье, причем довольно оперативно. Совершать насилие только для того, чтобы отвести душеньку, всегда казалось мне недостойным и мелким. Насилие должно решать вопросы, желательно — раз и навсегда. А впереди нас ждало пятое испытание, которое должно было расставить точки над «i» и над другими произвольными буквами. Главное, чтобы оно не оказалось командным, как предыдущее. Это, пожалуй, единственное, что могло бы нам помешать.

Перегрев, он же Солярис, прежде восторженно смотревший Алой Королеве в рот, теперь уверенно встроился в нашу компанию. Первое время он меня изрядно подбешивал, но все изменилось после того, как я случайно узнала его возраст. Как и мне, ему стукнул двадцать один год, но, как говорится, есть нюанс: у эльдаров эмоциональная зрелость наступает существенно позже, и его двадцать один — все равно что человеческие тринадцать-четырнадцать. Он просто поступил в школу гладиаторов, благо по законам королевства Магриб мог считаться совершеннолетним. Да и выглядел как довольно субтильный, но все-таки взрослый юноша. В действительности же он был почти ребенок — и это объясняло в его поведении примерно все. С этого момента я стала относиться к нему существенно теплее и только умилялась его пафосным позам и напыщенным глупостям, которые он время от времени выдавал.

Я наскоро переоделась и пошла на занятия к мастеру Халиде. Сегодня — магические атаки. Меня не вызвали в первой пятерке, и я просто наблюдала за ребятами. Приятно было видеть, как далеко мы все ушли от того, с чего начинали. Тогда мы неуверенно мялись в зоне огня, выплескивая эфир рывками — импульсы гасли, не долетев до цели, а о серийных атаках никто даже не мечтал. Теперь же Солярис, выставив вперед руку, один за другим метал в мишень ослепительные огненные шары — уверенно и четко. Юсуф, инициированный вторым порядком, управлялся с воздухом с невероятной, почти пугающей мощью. Инадзума бил короткими точными молниями, не тратя ни капли лишнего эфира. А Плеть наполняла зал глубоким, вибрирующим гулом, от которого у меня каждый раз начинало неприятно сосать под ложечкой.

Моя очередь практиковаться наступила только в третьей пятерке. Я встала, привычно активируя резерв, и тут в аудиторию вошел куратор Салим.

— Прошу прощения, мастер Халида, — сказал он. — Я не займу много времени вашего урока. Мне нужно сделать объявление.

Те, кто уже готовился выйти к мишеням, послушно уселись на места. Часов для общих собраний в расписании «Врат моря» предусмотрено не было, и при необходимости кураторы просто приходили на занятия, чтобы сообщить новости.

— Как вы знаете, у вас остался месяц до пятого, финального испытания, которое определит рейтинг учеников окончательно, — скучным голосом произнес куратор Салим. — По традиции оно состоится ночью. Никаких негаторов, оружие учебное, но выбирать его вы будете сами. Правила предельно просты: на каждом из вас, как и на четвертом испытании, будет браслет. Любой, кто снимет браслет с другого ученика, получит плюс двадцать пять баллов. Не сохранивший свой браслет столько же потеряет и не сможет далее участвовать в испытании.

Куратор замолчал. Я ожидала еще какой-то информации, но ее не проследовало.

— Это все правила? — спросила я.

— Да, это все правила.

Куратор Салим еще раз поклонился мастеру Халиде — «Прошу прощения за то, что прервал ваш урок», — и вышел из аудитории, не удостоив нас лишним взглядом. Меня снова вызвали к мишеням, но, честно говоря, я оказалась не на высоте. Что-то в концепции пятого испытания меня смутило. Такие простые, грубые не правила даже, а просто условия победы… Неужели пятое испытание должно быть тупой волчьей ямой, схваткой пауков в банке, все против всех? И победит тот, кто предаст союзников раньше, чем они предадут его? На таких условиях это будет соревнование даже не в силе и не в доблести, и уж тем более не в умении красиво вести бой, а в способности подчинять себе других — и предавать.

И, как обычно, куратор не добавил никакого идейного посыла. Даже хотя бы «пусть победит сильнейший» или чего-то в таком духе. Почему так происходит? Как будто гладиаторов готовят просто как боевые машины, и никто даже не пытается каким-то образом воодушевить их, наполнить воинским духом. Почему школа, вкладывающая в физическое развитие будущих звезд Арены столько средств, ни малейших усилий не прикладывает к их воспитанию?

Наверное, если я пойму причину этого, то найду и решение.

— Шестьдесят четыре из ста, — сказал Расмус, глядя на лог, выведенный тренажером после завершения учебной атаки. — Слабовато.

— Ну, прогресс есть, — дипломатично ответила я. — Еще пару месяцев назад ты и пятидесяти не выбивал в этом режиме.

Расмус криво усмехнулся — мол, что есть, то есть. Атака была слабым местом геоманта. В защите он иногда превосходил даже меня, а вот нападение давалось ему куда хуже, хотя он упорно оттачивал технику.

Сейчас мы были в тренажерном зале вдвоем — мастер Халида давно уже разрешила ученикам запускать тренажеры самостоятельно. То есть втроем, если считать Ахада, который по обыкновению дремал в уголке: тренировки на автоматах ни капельки его не интересовали, за прошедший год он видел уже сотни таких.

— Я вчера долго разговаривал с Солли, — признался Расмус. — В «Эхосфере». Мы решили, что она приедет летом, как только сдаст сессию. Может быть… — он смущенно улыбнулся, — посмотрит мои первые бои на Арене. Ну и вообще.

— Ну, здорово. — Я хлопнула Расмуса по плечу. — Надеюсь, у тебя будет что ей показать.

— Даже не знаю. — Он расстроенно кивнул на монитор с итогами выполнения упражнения. — Результаты не особо впечатляющие, прямо скажем.

— Да нормально. Зато ты ставишь такие щиты, которые даже я не могу пробить в лоб. Сейчас ты в Семерке, и вряд ли это изменится после пятого испытания. Так что в любом случае ты станешь звездой Арены.

— Ладно, твоя очередь. Покажи класс, Русская Борзая!

Я запрограммировала тренировочный автомат на максимальную сложность — другая мне уже пару месяцев была неинтересна — и встала в центре площадки, ожидая, пока поднимутся щиты с мишенями. Максимальная сложность предполагала около двадцати мишеней, каждая из которых двигалась в своем темпе и по своей траектории. На поражение всех целей отводилось тридцать секунд. Механический голос объявил: «На позицию. Готовность. Старт».

Первые секунды ушли на разгон. Я крутанулась на месте, выбрасывая эфирные импульсы веером — четыре мишени погасли разом. Следующие двигались быстрее, петляли, меняли высоту. Я ушла в перекат, с колена сбила две слева, вскочила, подпрыгнула и в воздухе выпустила еще пяток импульсов. Думать и просчитывать траектории в таком темпе было невозможно. Оставалось просто чувствовать, где окажется цель в следующий миг. Когда механический голос объявил «Стоп», в ушах еще звенело от напряжения.

— Девяносто два балла из ста, — объявил Расмус, когда я сошла с тренировочной площадки.

— Ах, Моргот! Выходит, я все-таки упустила несколько мишеней.

Выполнить это упражнение на сто процентов мне до сих пор ни разу не удалось. Никому на моей памяти не удавалось, впрочем.

— Брось, ты великолепна. У тебя лучшие результаты в группе «Эфир», и не только по атаке.

— Да ладно! В защите ты и еще пара человек меня обходят. Да и атаках Юсуф уже дышит мне в спину — вот освоит свой резерв второго порядка и будет делать меня как школьницу. По эфирному усилению я третья в группе, по фехтованию — четвертая, по общефизической подготовке вообще в хвосте первой пятерки, а в общем рейтинге с воинами и в десятку еле вхожу. По стрельбе, конечно, первая, но тут особо гордиться нечем, я же модификант. Так что в целом… нормальные результаты, но ничего выдающегося.

— Ой, да не прибедняйся, — хмыкнул Расмус. — По совокупности показателей ты лучшая в группе. Это элементарно считается.

Я усмехнулась. Вообще-то это было справедливо. Если бы Расмус говорил что-то в таком духе пару недель назад, я приняла бы это за своего рода ухаживания. Однако сейчас дело явно было не в этом. Я опасалась, что после того эпизода на пляже наши отношения станут натянутыми, но получилось наоборот. Последняя оставшаяся между нами недоговоренность рухнула. Нараставшее весь этот год сексуальное напряжение улетучилось без следа, и нам стало по-настоящему легко и просто друг с другом.

Каждая девчонка мечтает, чтобы у нее был братик — за исключением, наверное, тех, у кого действительно есть братья.

— Нет, правда, ты чертовски хороша, Гайка, — серьезно сказал Расмус.

— Ой, да хорош уже! — я рассмеялась. — Зачем ты мне льстишь?

— Я не льстю… не льщу… не говорю неправды. Я фиксирую объективную реальность.

— С какой целью?

— С такой, что никто не знает, что покажет пятое испытание. Но оно идет без негаторов, и я не вижу ни одной причины, по которой ты не должна стать чемпионом. У тебя превосходные результаты по всем боевым дисциплинам, очень неплохие — по сценическим. Ты яркая и обаятельная, и у тебя есть горгон.

Ахад, заслышав, что говорят о нем, что-то пробурчал сквозь сон и пару раз стукнул об пол хвостом.

— Так или иначе, у тебя есть все, чтобы стать чемпионом. Конечно, тебе этого никто не говорит — чтобы не снизить твою мотивацию, чтобы ты не загордилась. Но я даже не представляю себе, чего тебе для этого не хватает.

— Наверное, чего-то не хватает, — я пожала плечами. — Слушай, мне кажется какой-то дикой вся эта тема с пятым испытанием. Никаких правил, никаких регламентов — просто охота за скальпами, то есть за браслетами. Дело даже не в том, что мне это не нравится — мало ли что мне не нравится. Но волчья яма кажется чем-то недостойным будущих гладиаторов. Это история не про бой, в котором побеждает сильнейший, а про объединение в группы, где надо просто правильно выбрать момент для предательства. А я думаю, что Арена — это о другом.

— Ты хочешь сказать, что пятое испытание кажется тебе не соответствующим статусу гладиатора?

— Не соответствующим… вообще ничему!

— Давай зайдем с другой стороны, — предложил Расмус. — Как ты думаешь, «Врата моря» — хорошая школа?

— О нет, — я тряхнула волосами. — Это, конечно, отвратительное, чудовищное, невыносимое место. Здесь учеников ежедневно унижают, заставляют выворачиваться наизнанку, бесконечно стравливают друг с другом по всяким идиотским правилам и постоянно манипулируют. Не думаю, что в этих стенах кто-нибудь произносил слово «этика»… должно быть, оно сейчас в первый раз тут звучит за сотни лет. Это все так. Но ведь если посмотреть на результат… — я задумчиво покосилась на тренажер, еще не пересобранный после выполненного мной упражнения. — До поступления я вообще не умела формировать импульсы, просто пылялась сырым эфиром. Теперь об этом и вспомнить стыдно… Еще полгода назад я едва проходила этот тренажер на третьей сложности, а теперь беру высшую, седьмую — не со стопроцентным результатом, конечно, но близко к тому. И у других учеников, даже у самых слабых, тоже налицо прогресс. Нельзя не признать: «Врата моря» определенно работают. Это чертовски хорошая школа.

— И? Что же тебя смущает?

— Меня смущает… отсутствие внятной концепции обучения. Из нас делают превосходных бойцов, это правда. Но как будто у гладиатора, кроме навыков, должен быть еще какой-то стержень — кодекс, честь, что-то в таком духе. А здесь ничему этому не учат. И в итоге подленькая Кримсон лидирует в рейтинге. Причем сама механика испытаний, сами правила этому способствуют.

— В некоторой степени, — заметил Расмус. — Но на четвертом испытании предательство в случае успеха давало всего на пять баллов больше, чем сотрудничество. Это не ультимативное навязывание определенной стратегии. Каждому из нас давали выбор.

— Выбор, — повторила я. — Да, выбор был. Знаешь что? На самом деле выбор есть и сейчас. В пятом испытании нет правил — но только до тех пор, пока мы не введем их. Сами.

Я подошла к тренажеру, принялась заменять отстрелянные мишени, как делала уже сотни раз.

— Ты пить не забываешь? — спросил Расмус.

— Забываю, конечно!

Я направилась к кулеру и наполнила бутылочку свежей водой. Ахад приподнял голову, но, убедившись, что мы никуда не уходим, снова принялся дремать.

— Вы с ним по-прежнему бегаете каждый день?

— Конечно. Распорядок, ять! Не спорить же с ланистой. Хотя, если честно, выходить в город становится с каждым разом все неприятнее. Какая-то там нездоровая обстановка вокруг ритуалов магии крови и — почему-то — гоблинов. Я вообще не могу этого понять. Ну где магия крови и где гоблины? Как вот это все у людей в головах сочетается?

— Они нашли козла отпущения, — пояснил Расмус. — Знаешь, против магов крови выступать страшно, опасно и бесполезно. Вот народный гнев и обрушивается на тех, кого давно уже недолюбливали.

Он немного помолчал, подбирая слова — наедине мы разговаривали только на русском.

— Мне дед рассказывал. У нас сейчас свободный фьорд, а сто лет назад он был частным владением, мы жили под лендерманном. Ну, это вроде ваших магнатов. Старый лендерманн всегда был довольно… — Расмус замялся, — … крутого нрава, и с годами его характер лучше не становился. Запросто мог налоги так задрать, что с хлеба на квас перебиваться приходилось, или заявиться прямо на свадьбу и забрать невесту к себе на ложе, или овины с хлебом пожечь — причем даже не в наказание за что-то, а просто так, из пьяной удали. Поднять голос на лендерманна никто не смел — при нем крепкая дружина и куча магов. Но недалеко от фьорда было поселение кхазадов. Этот народец в наших краях, как, впрочем, и везде, весьма зажиточный, и при этом они в меньшинстве, силы никакой за ними нет. В общем, когда конунг особо допекал поселян, они шли громить кхазадов.

— В смысле, громить?

Расмус, кажется, сам был не рад, что поднял эту тему:

— Ну, в дома вламывались. Грабили, но больше даже так, разоряли на кураже. Могли девку снасильничать, если не успела спрятаться. Прибить или даже убить кого, если начинал зарываться. Красного петуха пустить могли. В общем, честно, Гайка, гордиться тут нечем совершенно. Но такова история. Когда люди чувствуют себя беспомощными, они вымещают свой гнев на ком-то еще более беспомощном.

— Ну вы даете, блин, дикие скандинавы, потомки викингов! У нас в России хватало, да и хватает, конечно, всякого непотребства, но такой мерзости не бывало отродясь. Государь бы такого не потерпел! Сам-то он скор на расправу, но чтобы позволить подданным курощать и низводить друг друга — хрен там плавал! Снага-хай, конечно, в народе недолюбливают, но чтобы громить? Да они сами кого хочешь разгромят!

— Ну, а у нас такая вот история. — Расмус вздохнул. — Я к тому, что в Магрибе хоть и небоскребы, и хай-тек, и аттракционы всякие для туристов, а нравы-то дикие. Вот, наверное, как у нас тогда. Потому не завидую я тем гоблинам. Впрочем, это все — не наша головная боль.

Тут я была согласна. Перед будущими гладиаторами стояли собственные проблемы. Как говаривали когда-то те же кхазады — «Ни один плуг не остановится, когда кто-то умирает».

Я закончила приводить в исходное состояние тренажер. Расмус предложил:

— Еще по одному кругу?

— Какое там… пойду контракт зубрить.

— Понимаемо, — усмехнулся Расмус.

В последний месяц обучения в программу добавился первый и единственный теоретический курс — обязательное изучение гладиаторского контракта. Занял он, надо сказать, неожиданно много часов, благо и сам контракт был не маленький — объёмом со средней руки роман. Арена, однако, очень ответственно относилась к тому, чтобы все понимали, на что подписываются. Поэтому каждый получил экземпляр контракта, переведённый на его родной язык, а потом ещё должен был сдавать зачёт на знание и понимание своего будущего. Любопытно, что контракт оказался общим для всех: никакие исключения и индивидуальные условия не допускались.

Когда-то давно Арена была религиозным учреждением, а гладиаторы — чем-то средним между рабами и аватарами богов. С тех пор, разумеется, многое изменилось. Та древняя религия давно отошла в область фольклора, интересного лишь узким специалистам. А ещё выяснилось, что свободные разумные за деньги и статус готовы драться куда более страстно, чем рабы за миску похлёбки и из страха перед кнутом. К тому же лет сто назад рабовладение в Магрибе стало официально запрещено, хотя вряд ли именно это являлось основной причиной.

Тем не менее какие-то следы древних традиций в контракте сохранились. Например, он заключался ровно на один год и был нерасторжим для обеих сторон: даже смерть гладиатора не отлучала его от Арены до конца срока — просто в таком случае все положенные выплаты получали указанные им наследники. Также нерасторжима была связь гладиатора и песка: каждый обязан был выходить на бой не реже одного, но и не чаще трёх раз в неделю. Причём для Арены обязательство выпускать гладиатора на песок было столь же ненарушимо. Единственной причиной отстранения от боёв могли стать медицинские ограничения, и гладиатор имел право оспорить вердикт врачей Арены у независимых специалистов.

Хотя контракт был одинаков для всех, в каждый момент времени гладиатор состоял в одной из трёх лиг: в Семёрке, в Десятке или в числе дневных бойцов. Принадлежность к лиге на старте Сезона определялась по итогам обучения, но в процессе могла меняться. Чётко прописывалось, что гладиатор переходит на одну лигу вниз после трёх подряд проигранных поединков с другими членами своей лиги. Бои с монстрами и групповые выступления поединками не считались, однако не могли составлять более половины всех выходов на песок. А вот право гладиатора на повышение контрактом не оговаривалось и оставалось на усмотрение Арены.

Особо важным считалось, что гладиатор не имеет права владеть деньгами. Всё имущество, наличествующее до заключения контракта, помещалось на депозит, к которому нельзя было прикасаться в течение года. Все потребности обеспечивала Арена, причём прописаны они были вплоть до последних труселей, и ещё предполагалось заполнить целый лист индивидуальными пожеланиями. Впрочем, я привыкла обходиться малым, потому оставила его пустым. Этот запрет тоже имел некое сакральное значение. Впрочем, копаться в его истоках мне было глубоко недосуг.

Оговаривались, однако, и совершенно практические вещи — вроде необходимости отрабатывать рекламные контракты, наличие которых тоже гарантировала Арена. Впрочем, она не имела права требовать работы на публику более шести часов в неделю. Сюда же входило посещение мероприятий, где присутствие гладиатора было оплачено.

В остальном время гладиатора принадлежало ему самому. Его, по контрасту с нашим нынешним режимом тренировок, оставалось достаточно много. Жизнь гладиатора по сравнению с жизнью ученика казалась привольной и легкой. Наверное, так оно и должно быть — тяжело в учении, легко в бою. Пережить бы только оставшиеся недели учебы…

Тяжко вздохнув, я потащилась в свою комнату, где меня ждал проштудированный едва ли до середины том контракта.

— Сдвигайте стулья в кружок, — сказала я, когда ребята заканчивали ужинать. — Нам надо кое-что обсудить.

Ничего вроде общей гостиной во «Вратах моря» не было. Конечно, мы могли бы собраться в любом из тренировочных залов или даже на малой арене — после ужина общих занятий в расписании не было. Но я решила, что столовая воспринимается как более уютное пространство, принадлежащее нам. Тем более что Кримсон и ее четверка уже поели и ушли. Работники кухни, убиравшие остатки еды, косились на нас недовольно, однако возражать не стали.

Ребята — и наши, и группа «Сталь» — сдвинули стулья вокруг меня без возражений. Никто не стал качать права и спрашивать, с чего это он обязан тратить личное время на какое-то непонятное собрание. До решающего пятого испытания оставалось уже всего две недели, и, кажется, не у меня одной порядок его прохождения вызывал вопросы-вопросики.

Все расселись неровным кругом и уставились на меня вопросительно. Я почувствовала, что немного нервничаю, и спросила нарочито небрежным тоном:

— Ну что? Какие планы у нас на пятое испытание?

— Да какие там могут быть планы-ять, — скривился Тарик. — Правил нет ни хрена. Кто раньше других браслеты друг с друга посрывает, тот и победил врот. Вот и весь, ска, план.

По гримаскам на лицах собравшихся я поняла, что это никому особо не нравится.

— Правил у пятого испытания действительно нет, — согласилась я. — Но это не значит, что мы не можем их установить. Если договоримся.

— А кто следить-то будет, чтобы правила соблюдались? — хмуро спросил Юсуф. — Кураторы? Делать им больше нечего… Каждый попытается урвать, что сможет…

— Верно, — кивнула я. — Понимаю, каждый хочет получить как можно больше баллов для себя, а не соблюдать какие-то ограничения, которые в какой-то момент могут оказаться для него не слишком выгодны. Но подумайте вот о чем. Хотим мы того или нет, после пятого испытания все только начнется. Впереди сезон на Арене, и он будет таким, каким его сделаем мы. Задайте каждый себе вопрос: чего вы хотите от этого года? Интриг, склок и закулисной возни? Хотите каждую минуту ожидать, что вам в ботинки подсыплют битое стекло, а в суп — слабительное? Или вы пришли на Арену, чтобы соревноваться с равными вам открыто и честно? Подумайте. Это будет не самый простой год в нашей жизни, но, быть может, самый славный. Как мы хотим его провести, каким его сделаем? Думаю, это во многом определится через две недели.

— Если мы примем правила, которые будут соблюдать все, — задумчиво проговорил Коготь, — это изменит сам смысл испытания. Мы перестанем быть боевыми псами, которых стравливают друг с другом. Мы станем теми, кто ведет бой с уважением к противнику. Это достойный путь.

— А как же Алая, ять, Королева? — мрачно спросил Тарик, кивая на дверь. — Япошка этот еще, Скиннер, Кастет… Плеть?

— Их будущее я тоже предлагаю обсудить, — сказала я. — Эти пятеро срывали браслеты на четвертом испытании. И далеко не только у своих напарников, а у всех, до кого дотянулись, не получая баллов для себя, но лишая их других. Пусть это и входило в правила. Но инициация второго порядка в них уж точно не входила.

— Я уже принес свои извинения лично каждому, кто пострадал во время моей инициации, — вклинился Юсуф. — Готов еще раз попросить прощения у всех. Маги знают это, а воинам придется поверить мне на слово: во время инициации маг не способен сознательно контролировать свою силу.

— Да ладно, ладно, врот, — пробурчал Тарик. — Кто старое помянет — глаз вон. Хотя ты изрядно там напылил, Принцесса. Хорошо, что у вашего брата инициация эта только дважды за жизнь, ска, выходит.

— Надеюсь, этот вопрос закрыт? — я обвела всех глазами.

Никто не возражал.

— Ни у кого нет претензий к Глазу Бури из-за травм, полученных во время его инициации. Это не было сознательным причинением урона. А вот срывание браслетов — было. Поэтому я предлагаю исключить Кримсон и ее четверку из числа тех, кто договаривается о правилах пятого испытания. Они уже доказали, что не способны участвовать в общей стратегии, а заботятся исключительно о собственных интересах в ущерб всем остальным.

Ребята загалдели все разом. Мои руки машинально потянулись к поясу, где я обычно носила пистолеты, хотя в школе вне занятий это не разрешалось. Обычно я добивалась своего с позиции силы, угрожая прямо или косвенно. Но сейчас это не годилось. Как знать, быть может, я смогла бы навязать свои правила ультимативно, пригрозив, что на испытании сорву браслет с каждого, кто попробует их нарушить. Но даже без негатор-кольца несколько противников сразу вполне могли меня одолеть. А главное — не этого я хотела на самом деле. Мне не нужно было гнать гладиаторов к счастливому будущему из-под палки. Я хотела, чтобы ребята и девчонки сейчас сами пришли к решению.

— А ну-ка, говорим по очереди! — я возвысила голос. — Иначе мы тут до утра просидим, перебивая друг друга, и так ни к чему не придем. Поднимаем руку, как в классе. Коготь, тебе слово.

— Я лишь замечу, — снага огладил ритуальный шрам на предплечье, — что доверие, единожды разрушенное, не восстанавливается угрозами. Оно восстанавливается только временем и поступками. У пятерки Кримсон нет времени. И поступков, свидетельствующих об исправлении, тоже. Следовательно, исключение их из договора — не месть, а разумная предосторожность.

— Поддерживаю, — кивнул Апрель, скрестив руки на груди. — Они снова попытаются всех переиграть. Нафиг с пляжа…

Я обвела глазами ребят и девчонок. Вступаться за Кримсон и ее приспешников никто не стал.

— Значит, решили, — резюмировала я. — Кримсон, Инадзуму, Скиннер, Плеть и Кастета мы выводим из испытания, как только оно начнется. Против двух магов второго порядка, которые действуют слаженно, Алая Королева не выстоит. Остальных разберите между собой. Здесь нам нужен не честный бой, а выведение из испытания тех, кто уже доказал, что не способен играть по честным правилам.

— Чтобы вывести участника из испытания, с него нужно снять браслет, — заметил Штиль. — А это дает дополнительные баллы тому, кто это сделает, а не всем. Как будем решать этот вопрос?

— Жребием, — ответила я. — Это так себе решение, но лучшего у нас нет. Мы не можем разделить эти баллы поровну на всех. Поэтому против пятерки выступят все, а баллы за их нейтрализацию достанутся тем, кому повезет. Или у кого-то есть лучшее предложение?

Все загудели. Многие возмущались, однако идей получше ни у кого не нашлось. Я перестала вносить предложения и отступила на позицию модератора, следя за тем, чтобы все высказывались по очереди, не перебивая друг друга. На самом деле я уже понимала, каким будет оптимальное решение, но мне нужно было, чтобы оно не было навязано моей инициативой. Через полчаса дискуссии ребята пришли к нему сами. Оно и правда лежало на поверхности.

Сошлись на том, что пятое испытание после устранения Кримсон и ее приспешников должно пройти как серия поединков. Против этого никто не возражал. Спорили, будут ли пары формироваться жребием или согласно рейтингу, который был у нас сейчас. Я предложила голосование — и с небольшим перевесом выбрали второй вариант. Это было разумно: так у слабых бойцов оставалось возможность сойтись с такими же слабыми, что давало им больше шансов получить баллы, чем поединок с чемпионом — например, с магом второго порядка. Впрочем, мы с Юсуфом дали слово, что в боях с пустоцветами будем надевать негатор-кольца, чтобы уравнять шансы. А Тарик, превосходивший других воинов, отказался от оружия — и с голыми руками урук оставался достаточно грозным противником.

Обсуждение подошло к концу, и я внятно и четко проговаривала итоги, чтобы убедиться, что все понимают наш замысел одинаково. В этот момент я ощутила на спине чей-то взгляд и обернулась. В дверях столовой стоял куратор Салим. Я подобралась. Интересно, что он сейчас будет делать? Отчитает меня при всех за самоуправство? Заявит, что мы не имели права договариваться о регламенте испытания между собой? Однако в прошлый раз Кримсон и ее ребяткам никто не помешал вступить в сговор, а сейчас мы делали то же самое, но открыто.

Я с вызовом посмотрела куратору Салиму в глаза. На самом деле сейчас я выполнила его работу. Это же его ответственность — создание регламента испытаний, чтобы они проходили открыто и честно и каждый мог получить баллы соответственно реально достигнутому успеху.

Лицо Салима по обыкновению выражало одну лишь усталую раздраженную скуку, как у пассажира, который долго ждет рейсовый автобус на зассанной остановке. Он обвел нас безразличным взглядом, развернулся и вышел из столовой, так ничего и не сказав.

— Ты уверен, что нам надо сегодня идти гулять? — уныло спросила я у Ахада. — До начала испытания осталось шесть часов. Сегодня, правда, не выходной, но занятий нет. Давай останемся в школе, отдохнем перед решающим рывком. Тем более что в городе как-то… немного нервно.

Ахад, однако, не желал внимать моим увещеваниям: сейчас он вел себя, как собака, которой обещали прогулку и не выводят — вертелся волчком, требовательно стучал хвостом и гневно потявкивал. Я со вздохом принялась натягивать ботинки. Ссориться с питомцем перед решающим испытанием — последнее дело. Да и в чем-то горгон прав, чего зря штаны просиживать в комнате? За оставшиеся до испытания часы я уже ничему не научусь, буду только напрасно себя накручивать. Лучше, право же, пробежаться по набережной — развеяться немного.

Вопреки моим опасениям, центр города выглядел довольно мирно. Разве что листовки, обвиняющие гоблинов в кровавой магии, покрывали собой уже практически все глянцевые афиши — но за последние недели к этому я успела привыкнуть. Самих гоблинов тоже было не видать, что неудивительно, учитывая обстановку. По набережной прогуливались нарядные горожане и туристы, с площадки доносился детский смех, из ресторанов — негромкая музыка. Я припустила трусцой по выделенной для бегунов дорожке, покрытой мягко пружинящей резиной. За год я успела запомнить каждый камень в парапете, каждый фасад, каждый ларек и даже рожи всех продавцов.

Закат, правда, сегодня обещал быть довольно скромным зрелищем: солнце садилось в густую мутную дымку. Значит, и завтра погода будет так себе. Зато завтра все испытания наконец останутся позади, и я узнаю свое окончательное место в рейтинге Арены. Если удастся выкинуть из состязания банду Кримсон — а я уверена, что удастся — значит, я попаду в Семерку, а то и в первую тройку. Пожалуй, самые опасные соперники — Юсуф, Тарик, Коготь и Штиль, и против каждого из них у меня неплохие шансы. Но главное, на что я надеюсь — что сегодняшние поединки, чем бы они ни закончились, не смогут разрушить нашу дружбу, это важнее позиции в рейтинге. Хотя войти на Арену чемпионом хочется до усрачки, чего уж там.

Я так погрузилась во все эти мысли, что даже не заметила, как ко мне подошел полицейский и сказал с привычной уже вежливостью:

— Госпожа Пинегина, возникла необходимость в срочной проверке документов.

Да уж, конспирация на высоте — какая к Морготу проверка документов, если он знает мою фамилию? «Ничто не выдавало Йамеса Вондиона»… Но я поняла, о чем речь. Мы с Ахадом привычно уже перешли улицу и, не спрашивая дороги, вошли в полицейское отделение, в кабинет полковника аль-Идрисси. Все это, конечно, в такой день было чудовищно некстати, но я знала, что полковник, вопреки принятым здесь обычаям, не станет тратить мое время на цветистое пустословие. И он не обманул моих ожиданий:

— Госпожа Пинегина, есть новости по делу, которым вы интересовались, — сухо сказал он, едва предложив мне сесть. — Вчера в полночь в Старом городе был проведен третий за последние месяцы ритуал магии крови. Однако на этот раз преступника удалось задержать.

— Вы арестовали мага крови?

Это было странно. Даже если действовал подготовленный боевой отряд, а не те увальни, которые топтались среди туристов на набережной, все равно могущество мага крови как будто достаточно велико для того, чтобы не позволить силам правопорядка себя задержать.

— Преступник не оказал сопротивления и изъявил желание немедленно чистосердечно признаться в содеянном. Сейчас он дает показания в Диване юстиции, это тут неподалеку.

— Да, я знаю, где это здание. А кто он вообще, этот преступник?

— Преступник оказался Фаруком ибн Аббасом, братом небезызвестного вам Хакима ибн Аббаса.

Я подобрала отпавшую челюсть:

— И что, брат главы гильдии сангвиомагов — кровавый маньяк? Или… в чем была цель этих ритуалов?

— Цель проведения ритуалов установит следствие. Однако по косвенным признакам можно сделать вывод, что целью была инициация магов крови.

— И где эти свежеинициированные маги? Кто они?

— Такими данными к этому часу мы не располагаем. Однако едва ли они имеют первостепенное значение. Сами инициированные никого не убивали.

Я закусила губу. В этом же, очевидно, есть какое-то второе дно. Ну с чего бы брату главы гильдии сангвиомагов — он, кстати, сам в этой гильдии состоит? — проводить ритуалы, чтобы инициировать каких-то посторонних людей? В чем его мотив?

— Фарук ибн Аббас был исключен из гильдии более года назад, — добавил полковник, заметив мой взгляд. — Мотив будет выяснен следствием. Однако дам вам добрый совет, госпожа Пинегина, вернее, поделюсь с вами некоторым опытом: в дела гильдии сангвиомагов лучше не вмешиваться без крайней необходимости. Да и при ее наличии… немногие из тех, кто пытался это сделать, остались… без критически важных изменений. У нас есть преступник, его причастность к ритуалам будет проверена независимыми экспертами — ритуалы оставляют четкие эфирные следы. Он, безусловно, понесет наказание. Я говорю о смертной казни, ничто иное здесь невозможно. А кто за этим стоял и из каких соображений были проведены ритуалы для инициации неких конкретных лиц — это уже дела гильдии сангвиомагов.

— Дела сангвиомагов, значит. А назревающие беспорядки в городе — это чьи дела? Вы понимаете, что население обвиняет во всем гоблинов, кто-то явно людей накручивает? Вы что-то собираетесь с этим делать?

— Я уже сообщал вам про моральную панику, — нахмурился полковник аль-Идрисси.

— Я ужасно рада, что вы знаете такое ученое название этого явления. А защищать граждан Магриба вы собираетесь?

— Большинство гоблинов, живущих в Старом городе, не имеют магрибского подданства. В лучшем случае — вид на жительство, а многие вовсе нелегалы.

— Какое это имеет отношение к делу⁈ Вы собираетесь предотвращать беспорядки? И не надо отделываться от меня стандартными фразами — полиция-де выполняет свои обязанности и все такое.

— Вы многого от меня хотите, госпожа Пинегина, — полковник едва заметно улыбнулся краешком рта. — Действительно, я мог бы ответить вам обтекаемыми фразами, но вы же завтра прочитаете новости, а я не хочу, чтобы у вас остались дурные впечатления от нашего сотрудничества. Гоблины Старого города — криминальный элемент, рассадник мелкой преступности, контрабанды и антисанитарии. Их защита — не приоритетное направление работы для королевской полиции Магриба.

— А разгневанные люди нуждаются в разрядке, поэтому пусть лучше покуражатся над никому не нужными, безответными гоблинами, чем возвысят голос против реальных виновников кровавых ритуалов, — перебила я.

— Вы все совершенно верно поняли, госпожа Пинегина, — спокойно ответил полковник аль-Идрисси.

Я вдруг осознала, что этот импозантный мужчина был, конечно, чрезвычайно корректен, даже любезен со мной. Но не потому, что он в действительности таков, а потому, что я — человек, белая, и за мной стоит спецслужба Государства Российского, с которой никому на всей Тверди портить отношения не хочется. Не говоря уже о том, что знатный молодой магрибинец — мой должник. Наконец, я — привлекательная молодая женщина. Любезность полковника связана исключительно со всеми этими факторами. А вот будь я нищей, безродной, из какой-нибудь презираемой расы — полковник… произвел на меня совершенно другое впечатление.

— Я вижу по вашему лицу, госпожа Пинегина, что вы многое желаете мне сообщить, — отметил полковник. — Однако, при всем уважении к вам, это будет лишь пустым сотрясением воздуха. У нас здесь свои порядки и свой способ решать проблемы. Что до меня — я выполнил свои обязательства и более ничего вам не должен. Желаю удачи на сегодняшнем состязании. Горд, что свел знакомство со звездой Арены еще до ее восхождения.

Действительно, я поняла, что здесь требовать нечего — мои полномочия, полученные по договору с Юсуфом, закончены. Я вскочила из-за стола, с трудом удержавшись от того, чтобы показать полковнику средний палец. Этот жест хорош, когда хочешь подчеркнуть свою доминирующую позицию, а сейчас у меня ее не было. Потому я просто выскочила за дверь, не тратя слова на прощание, и мы с Ахадом, прибавив темпа, побежали по набережной.

Я заметила, что поверх старых листовок появились новые, совсем свежие, еще более яркие. Они уже содержали не абстрактное обвинение, а конкретный призыв: «Пролитая кровь обязывает. Мы это прекратим. Защити своих детей» — и дата. Твою ж Галадриэль! Сегодняшняя. Нет, разумеется, это не было сколько-нибудь завуалированной нападкой на гильдию сангвиомагов, потому что поверх красного пятна был пропечатан силуэт мерзкого уродливого гоблина.

В ярости я чуть было не промчалась мимо своей палатки, но все же притормозила. Это ведь не только отдых по спортивному расписанию, но и какой-никакой канал оперативной связи. И действительно, владелец бровями указал мне на занавес, и, едва я вошла, протянул телефон с уже активным вызовом.

— Где тебя черти носят⁈ — заорала трубка голосом Долгорукова. — Ноги в руки и дуй к Дивану юстиции, тебя там встретят!

— Что случилось? — смогла я наконец вклиниться в его гневную речь.

— То, ради чего я торчу в этой дыре, наконец случилось! Нам передадут преступника для проведения казни.

Я вернула трубку хозяину палатки. Хотя день был теплый, ледяной ветер с океана вдруг пронизал до костей. Казнь… Вот уж не моя фишечка — казни. Надеюсь, исполнение доведется проводить не мне. Долгоруков же говорил, что я просто болтаюсь при нем в позиции стажера. А еще успеть бы к началу последнего испытания — до него осталось четыре часа. Ладно, как-нибудь обернусь. В конце концов, и присутствие при завершении дела, и испытание в школе гладиаторов — моя работа агента Тайного приказа Государства Российского.

Диван Юстиции располагался в помпезном колониальном здании с массивными ионическими колоннами. Кроме названия, ничто здесь не напоминало о Востоке — вся обстановка была подчеркнуто европейской, настолько, что это выглядело даже утрированно. Привратник в изумрудно-зеленой ливрее, обшитой кружевами, подобострастно распахнул передо мной массивную дубовую дверь. Однако с Ахадом внутрь было нельзя, и пришлось договариваться с горгоном, чтобы он подождал меня снаружи, в сквере. Против этого охрана ничего не имела.

Меня несколько раз вежливо спросили, есть ли при мне телефон и другие записывающие устройства, и попросили сдать их на хранение. Пистолеты просветили рентгеном и тут же с поклоном вернули. Видимо, охрану волновали не возможные убийства в зале суда, а спрятанные диктофоны. Правосудие в королевстве Магриб было делом глубоко небезопасным во всех отношениях, однако строго конфиденциальным — в законах прописывалось такое понятие, как судебная тайна.

Я ожидала, что меня встретит какой-нибудь мелкий клерк, но, к моему изумлению, дожидался меня Хаким ибн Аббас собственной безупречно одетой персоной.

— Гая Васильевна, я здесь, чтобы проводить в зал суда, — произнес он с легким, но почтительным поклоном. — Однако спешить некуда. Не желаете ли сперва выпить чаю?

Я растерянно поморгала.

— Не-а, не желаю я ничего, по крайней мере от вас. Но, Хаким… это ведь вашего брата сейчас судят за тяжкое преступление. Вы действительно вместо того, чтобы наблюдать за процессом, собираетесь гонять со мной чаи?

— Понимаю, это выглядит как бессердечие. — Хаким сокрушенно покачал головой. — Но, видите ли, с Фаруком мы никогда не были особенно близки, а в последний год и вовсе потеряли связь. Фарук — паршивая овца, позор нашего семейства, и я не имею ни малейшего желания лицезреть его дольше, чем это абсолютно необходимо. Тем более что мне уже пришлось общаться с ним всю ночь, исполняя долг главы гильдии сангвиомагов.

— Общаться? Вы разговаривали?

— В основном нет. Я был занят тем, что готовил его к смертной казни.

— Готовили? Это еще что значит?

— О, Гая Васильевна, вы пока многого не знаете о магрибских магах крови. Убить сангвиомага совсем не так просто. Члены нашей гильдии — а мой брат был исключен всего год назад — обладают множеством слоев защиты от разного рода нападений, последняя из которых — «мертвая рука»: если кто-то пробьется через остальные барьеры и все-таки убьет сангвиомага, сам неминуемо умрет в течение следующих двадцати четырех часов. Разумеется, я не мог допустить, чтобы с исполнителем приговора произошло нечто в таком роде, потому конклав гильдии работал над аурой Фарука всю ночь. Теперь он так же уязвим, как любой смертный. Исполнитель казни ничем не рискует.

— Вы так уверены, что вашего брата казнят? Суд же еще не закончился.

— Уверяю вас, суд в данном случае — пустая формальность. У нас есть все доказательства виновности: записи из российского научного института, о которых вам, безусловно, известно, а также эфирный отпечаток преступника. Экспертиза была проведена под контролем князя Долгорукова, так что он имел возможность убедиться, что вор, ворвавшийся в институт и укравший ценный артефакт, и мой недостойный брат Фарук ибн Аббас — это одно и то же лицо. Тем более что преступник не запирается и полностью признал свою вину. Полагаю, приговор будет оглашен в течение часа и приведен в исполнение в течение следующего. Мы здесь, знаете ли, не развращены европейскими нормами права и не признаем таких сущностей, как адвокаты и апелляции. Потому можете не волноваться — дело не затянется, вы успеете вовремя попасть на последнее испытание во «Вратах моря».

Я коротко тряхнула головой, укладывая в ней всю эту информацию. Меньше суток от задержания преступника до исполнения приговора… Магрибское правосудие поражало своей… скорострельностью.

— Подождите, не так быстро. Вы сказали — вашего брата казнят за проникновение в закрытое учреждение на территории России и кражу артефакта?

— Все верно. Это более чем достаточная причина для сурового возмездия.

— У вас всегда казнят за воровство?

— Мой брат не гоблинскую лавку обокрал, а покусился на имущество и безопасность служащих великого Государства Российского, поставив таким образом под угрозу международный статус Магриба. Подобное неизбежно влечет за собой смертную казнь. Иного исхода быть не может.

Не то чтобы во мне взыграл гуманизм — против смертной казни как таковой я ничего не имела в данном случае. Но предъявленное обвинение — это же только верхушка айсберга.

— То есть вашего брата казнят за то, что он накосячил в России. А как насчет трех кровавых ритуалов, которые прошли в Касабланке в последние месяцы?

— Вы, должно быть, плохо знакомы с особенностями правовой системы королевства Магриб. — Хаким любезно улыбнулся. — Позвольте, я вас просвещу. Постараюсь быть кратким, чтобы не отнимать ваше драгоценное время. У нас большее преступление поглощает меньшее. Если основание для смертной казни уже есть, нет никакой необходимости в предъявлении дальнейших обвинений.

— А как же интересы следствия? Разве оно не должно выяснить все деяния преступника, прежде чем его казнить, просто ради установления истины?

— Право же, Гая Васильевна, органы правопорядка королевства Магриб работают в тесной связке с ведущими гильдиями, и в данном случае в затягивании производства по делу не заинтересован никто.

— Так кто же провел эти ритуалы?

— О, это мог быть любой маг крови, не состоящий в гильдии. Возможно, и мой брат. Теперь, боюсь, — Хаким развел руками, — мы этого уже не узнаем. Что ж, некоторым тайнам суждено остаться в веках.

Я прищурилась:

— Вот поэтому вы меня ожидаете здесь, вместо того чтобы присутствовать на процессе? Убийства, то есть человеческие жертвоприношения не будут расследованы — более того, в них обвиняют непричастных, каких-то несчастных гоблинов? И вы хотите, чтобы я, то есть стоящее за мной Государство Российское, просто проглотило это и утерлось?

— При всем уважении, Гая Васильевна, эти убийства не имеют ни малейшего отношения ни к Государству Российскому, ни лично к вам.

— Ну, допустим. А что, если целью ритуалов была инициация новых магов крови? Я же могу просто узнать, кто из свежеинициированных был недавно принят в гильдию сангвиомагов или будет принят в самом ближайшем времени?

— Полагаю, вы не могли бы этого узнать, — Хаким поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Это глубоко закрытая информация и внутреннее дело гильдии. Однако, сугубо из дружеского расположения к вам — хоть вы его раз за разом упорно отвергаете — я готов сообщить вам это прямо сейчас. Между друзьями не должно быть секретов, не правда ли?

Я не стала соглашаться принять подарок — просто требовательно уставилась на Хакима. Он вздохнул и сообщил:

— Сейчас гильдия сангвиомагов Касабланки рассматривает троих новых кандидатов на вступление. Двое из них — мои сыновья, а третий — племянник.

— Племянник? Сын вашего брата, этого самого, которого сейчас судят?

— Сын за отца не в ответе. — Хаким развел руками. — Видите ли, Фарук не занимался воспитанием юноши, он вырос под моим присмотром, и я уверен, что по порочным стопам своего отца не пойдет. Увы, Фарук сделался одержим своим могуществом, ключ к которому видел в обладании Клеймом Палача. К сожалению, сангвиомаги склонны к помутнению рассудка. Но, уверяю вас, Фарук понесет суровую кару в самом скором времени. Вы лично будете при этом присутствовать.

Картинка в моей голове наконец сложилась. Я с трудом удержалась от того, чтобы расхохотаться Хакиму в лицо:

— То есть, получается, вы знали, кто преступник, с самого первого дня, пока распинались, как тщательно намерены вести поиски? Просто раз уж вам все равно предстояло выдать брата российскому правосудию, вы заодно порешали свои вопросики? Непонятно только, как вы уговорили обреченного на казнь совершать для вас ритуалы. А, ну да — одним из инициированных стал его сын. Отцовское сердце — не камень, даже у сангвиомага. А потом вашего брата все равно казнят за преступление, совершенное в России. Семь бед — один ответ. Полиция полностью вами куплена. И вот оппа! — у вас три новых мага крови, преступник казнен, а ваша гильдия и лично вы как бы не при делах… А народный гнев безопасно изливается на гоблинов — вот поэтому вы выбрали лавку этого Зарзура, чтобы подкинуть артефакт именно туда? Верно?

— Населению нужно прошуметься… А ваша гипотеза сделала бы честь любому сочинителю криминальных триллеров, — Хаким тонко улыбнулся. — Разумеется, подтверждать ее ни словом, ни жестом я не буду. Однако отрадно видеть, что я не ошибся, сделав ставку на вас.

— Ять, я не лошадь, чтобы вы делали на меня ставку! Послушайте, вы сочли себя всемогущим, но думаете, Государство Российское так это оставит?

— Государство Российское получает ровно то, чего требует, — спокойно сказал Хаким. — Украденный артефакт возвращен. Преступник найден и будет казнен сегодня же. Единственное, что могло бы показаться неудобством — это задержка здесь государева опричника господина Долгорукова, однако едва ли его начальство останется недовольно этим обстоятельством. Да и сам он не в обиде: ведь королевство Магриб взяло на себя все расходы по его пребыванию здесь и вдобавок щедро компенсировало ему потраченное время.

Получается, хитрожопый Хаким всюду подстелил соломки. Действительно, Долгорукова явно отправили по этому отнюдь не первостепенному делу, чтобы избавиться от него хоть на время под благовидным предлогом. И сам он здесь жил в свое удовольствие. Не знаю, насколько официально князь получил вознаграждение — в это я совсем не хотела лезть. Правда, кроме Долгорукова, есть еще я. Но я всего лишь стажер на побегушках, без каких-либо самостоятельных задач и полномочий… а потом, сегодня — финальное испытание, которое я никак не могу пропустить. Выходит, все это просто сойдет Хакиму ибн Аббасу и его гильдии с рук.

— Гая Васильевна, вы видите во мне врага, и совершенно напрасно. Я просто уверенно иду к своим целям — так же, как и вы.

— Ради своих целей я не приношу детей в жертву!

— Уверяю вас, жертвами стали отнюдь не дети. Да, обычно в ритуалах магии крови используют детей — их кровь сильнее, в ней больше нерастраченного будущего. Но, хотите верьте, хотите нет, но эту практику я считаю неприемлемой по этическим соображениям. Все жертвы были пусть и молоды, но уже успели повоевать в Глубинной Африке. Там мальчики берут в руки автоматы «татаринова» в двенадцать лет. Поверьте мне, на счету каждой из этих «жертв» больше смертей, чем было принесено всеми сангвиомагами Магриба за последнее столетие.

Я прищурилась:

— Вы так тщательно раскапывали биографии тех, кого принесли в жертву, чтобы добиться своих целей?

Хаким улыбнулся:

— Любопытно, что, если бы не глубокое почтение к вам, я мог бы адресовать вам тот же самый вопрос. Сколько людей погибло, чтобы вы получили власть на Севере, Гая Васильевна? И прежде чем нажать на спуск, вы тщательно исследовали биографию каждого из тех, кто перед вами стоял?

— Зато я никогда не натравливала толпу на непричастных!

— В самом деле? Что ж, вы еще совсем недолго в большой политике. В отличие от вас, я не буду выступать обличителем, — мягко улыбнулся Хаким. — Однако, хоть вы с упорством, достойным лучшего применения, раз за разом отвергаете мою дружбу, я сделал со своей стороны все, чтобы вы вошли в курс интересующего вас дела и не чувствовали, что вас используют вслепую. Надеюсь, однажды мне это зачтется. А теперь пришло время проследовать в зал суда. Близится оглашение приговора.

Уголовный суд королевства Магриб оказался на удивление камерным мероприятием. В небольшом, на своей манер даже уютном зале находилось всего-то пара десятков разумных, большая часть из которых — разного рода служащие, делопроизводители и охрана. Я тихо скользнула на свободный стул рядом с Долгоруковым.

— Тебя только за смертью посылать, — буркнул светлейший князь, впрочем, скорее мрачно, чем сердито. Думаю, он не сильно расстроился бы, если бы я вообще не пришла. Выглядел он сегодня представительным и совершенно трезвым.

Подсудимый сидел за решеткой, наручников с него не сняли. Он действительно был слегка похож лицом на брата — только моложе, более худой и совсем не такой импозантный. За происходящим он не следил, даже не смотрел на выступающих. У него было лицо человека, который давно осознал и принял свою судьбу.

Впрочем, процесс не вызывал особого интереса не только у обвиняемого, но и у всех остальных. Тщедушный человечек в фомитской джеллабе, который, как я не сразу поняла, был представителем государственного обвинения, быстро и монотонно зачитывал какой-то текст на устаревшем галльском, густо пересыпанном малопонятными мне юридическими терминами. Тучный пожилой судья в четырехугольной шапочке на арагонский манер рассеянно кивал, рисуя что-то на лежащих перед ним листах — возможно, сочинял любовную записку грудастой секретарше. Это напоминало богослужение в храме, где все, от священника до последнего нищего на паперти, давным-давно утратили веру.

— Что происходит? — шепотом спросила я Долгорукова.

— Все идет по плану, — негромко ответил он. — Идентификацию по эфирному отпечатку провели при мне. Это действительно тот самый человек, который вломился в институт и украл артефакт. Я уже отослал артефакт назад, мне подтвердили его подлинность. Сейчас суд огласит обвинительный приговор и передаст преступника российским властям — то есть мне.

— Ты вывезешь его в Россию?

— Вот еще. — Долгоруков небрежно повел плечом. — В России, знаешь ли, его немедленно должны будут казнить уже за сам факт того, что он маг крови, а это породит новый виток бюрократической волокиты, на этот раз отечественного разлива. К чему обременять налогоплательщиков бессмысленными процессуальными действиями? Я приведу приговор в исполнение здесь.

— Что, прямо в зале суда⁈

— Ну нет, конечно. У них тут должны быть оборудованные помещения.

— Ты понимаешь, что этого человека казнят не за то, что он сделал на самом деле? То есть за это тоже — но главная его вина не в краже. Это он провел три ритуала магии крови, и Хаким прекрасно об этом знал с самого начала! Ты это понимаешь?

— Понимаю, — рассеянно ответил Долгоруков. — Но подумай сама: тебе-то что за печаль? Я занимаюсь преступлениями, совершенными на территории Государства Российского и направленными против него. Выполнение работы криминальной полиции всего мира в сферу моей ответственности не входит.

— Да, но они же перевалили вину за эти ритуалы на гоблинов! Будут погромы, пострадают непричастные, могут даже погибнуть!

— Разумные на Тверди гибнут каждый день, — пожал плечами Долгоруков. — Более того, каждую минуту. Вот сейчас, пока здесь идет эта тошнотворная процедура, сколько народу погибло? С чего это должно меня волновать?

— С того, что тебя и Государство в твоем лице используют в местных разборках! Это же плевок в лицо — ты оставишь это просто так?

— Ой, да прекрати! — Долгоруков недовольно поморщился. — Все всегда используют всех в своих интересах. Что ж теперь, священную войну объявлять по каждому случаю? Ну все, наконец-то приговор. Дьявольщина, придется вставать. Хотя эта пародия на суд ни малейшего уважения не заслуживает.

По команде секретаря поднялись все, даже обвиняемый — хотя вот уж кому, казалось бы, терять было нечего. Приговор был составлен явно заранее, на том же устаревшем галльском, так что понимала я с пятого на десятое. Но смысл сводился к тому, что Фарук ибн Аббас совершил на территории России незаконное проникновение в закрытое государственное учреждение, нанес увечья нескольким сотрудникам института и похитил артефакт, известный как Клеймо Палача, являющийся собственностью Государства Российского и представляющий историческую ценность. О магии крови и ритуалах, проведенных в Касабланке, в приговоре не было ни слова. Способ совершения казни тоже указан не был — просто уточнялось, что преступник передается полномочным представителям российских властей.

Долгоруков о чем-то коротко переговорил с начальником охраны, и тот пригласил всех проследовать за ним. Конвоиры вывели заключенного из зала. Когда он проходил мимо, я поежилась, уловив мощнейшее негатор-поле: хотя нас разделяла пара десятков шагов, даже мне, давно привыкшей к негатор-кольцам, стало не по себе — словно кто-то прошел по моей могиле. Да уж, не хотелось бы оказаться внутри поля, под воздействием такого негатора…

Мы сформировали процессию и двинулись по коридорам. Хаким ибн Аббас шел рядом с судьей, Долгоруков шагал позади всех. Я подумала, что меня лично на самом деле никто туда не звал, и я могу спокойно развернуться, уйти, забрать из камеры хранения свой телефон, взять Ахада и вернуться во «Врата моря». У меня останется еще час, чтобы выпить чая перед испытанием. А там я уже погружусь в свои студенческие заботы и быстро забуду всю эту неприятную историю. Вроде как обязательства присутствовать при казни у меня не было, я вообще не находилась здесь в каком-то официальном статусе.

И все-таки я поплелась следом за Долгоруковым.

Я вообще не просила, чтобы меня вовлекали в эту мутную историю, где карающая мощь Государства Российского использована для того, чтобы спрятать в ее тени мутные дела местных сангвиомагов. Но Долгоруков скоро уедет, и представителем Государства — пусть и неофициальным — останусь я. Надо, пожалуй, знать, как тут что. Ну и бросить Льва сейчас выглядело бы в некотором роде малодушием — еще дало бы повод кому-нибудь однажды сказать: «От присутствия на казни она отказалась… ну, вы знаете, эти женщины так слабы и чувствительны».

Процессия миновала богато отделанные коридоры с высокими двустворчатыми дверями и свернула в проход самого служебного вида. Здесь уже не было ни ковров, ни деревянных панелей — только скучные казенные стены, покрашенные до высоты человеческого роста в цвет разваренного горохового пюре. Потом мы спустились по обшарпанной бетонной лестнице на несколько пролетов и оказались в подвале. Там нас встретили служащие довольно затрапезного вида — несколько человек в спецовках и один в нечистом белом халате. В их сопровождении мы углубились в коридор, напоминающий кишку, и наконец один из мужчин открыл тяжелую металлическую дверь, противно скрипнувшую. За ней было обширное, но низкое подвальное помещение. Никаких старинных сводов — все очень уныло, современно, затрапезно. Досадно, должно быть, умирать в таком убогом закутке.

Во взгляде Долгорукова не читалось ни малейшего энтузиазма.

— Нужна моя помощь? — спросила я, отчаянно надеясь на отрицательный ответ.

— Да чем ты тут можешь помочь? — устало махнул рукой князь. — Но спасибо, что предложила. Вот вроде служба у меня — не бей лежачего, а как доходит до таких моментов — хоть подавай в отставку.

Потом он по-хозяйски обратился к собравшимся, велев им отступить за спину, что все довольно охотно сделали. Обвиняемый остался один в дальнем конце подвала.

— Отключить негатор, — приказал Долгоруков.

Подавляющее магию поле немедленно исчезло. Я рефлекторно подобралась: руки возле пистолетов, эфирные импульсы на кончиках пальцев, тело готово к движению. Однако приговоренный не попытался защитить себя ни телесно, ни магией — даже не выставил барьер между собой и палачом, хотя наверняка мог.

— Желаете что-то сказать напоследок? — спросил его Долгоруков.

«Ну давай, облегчи душу, признайся в трех ритуальных убийствах, укажи настоящего виновного», — мысленно обратилась я к приговоренному, хотя уже понимала, что ничего подобного он не сделает. Так и произошло.

Игнорируя всех, Фарук ибн Аббас нашел глазами своего брата, стоявшего у дальней стены.

— Ты обещал, Хаким, — сказал он. — Позаботься о моем сыне. Ты обещал.

— Я поклялся кровью моих детей, — негромко, но твердо ответил Хаким. — Я стану оберегать племянника как собственного сына, открою перед ним все дороги в жизни, какие только в моих силах, и ни один волос не упадет с его головы.

Я поняла, что приговоренный больше ничего никому не скажет. И тогда Лев Долгоруков скучным казенным голосом, без всякого пафоса изрек формулу:

— Слово и дело государево.

Эта фраза не была заклинанием, но работала пострашнее любой магии — она превращала банальный акт насилия в служение высшим интересам Государства.

Долгоруков свел ладони. Между ними, в узком зазоре, родилась ослепительно-белая точка. Она быстро разрослась в шар, который становился все ярче, все плотнее, словно князь держал в руках маленькое солнце. Из ладоней вырвался поток чистейшего, невероятно концентрированного света. Он ударил преступника в середину груди, и в ту же секунду тело Фарука ибн Аббаса вспыхнуло — не загорелось, а засияло изнутри, словно стало на миг витражом, за которым полыхает неведомый огонь. Приговоренный рухнул на пол, не издав ни звука.

Когда все закончилось, мне показалось, что в подвале стало сумрачно, почти темно, хотя лампы под потолком горели по-прежнему. Тот из местных служащих, что носил белый халат, подошел к телу, приложил руку к шее, проверяя отсутствие пульса, потом попищал каким-то приборчиком и сообщил то, что и так не вызывало никаких сомнений:

— Он мертв.

— Как вы желаете распорядиться телом? — спросил один из служащих.

— Трупы Государству без надобности, — буркнул Долгоруков. — Можете передать для погребения родственникам. А если они откажутся — похороните за счет Государства Российского. О расходах сообщите через консульство Приказу большой казны, он все оплатит.

Прощание с Долгоруковым вышло скомканным. Он явно торопился к спасительному гостиничному бару, но звать меня с собой не стал — знал, оказывается, про мое последнее испытание, даже пожелал удачи.

— Мы больше не увидимся. Я завтра отбываю, — сказал он. — Хорошо бы мне велеть тебе ни во что не вмешиваться, но кто я такой, чтоб служить примером? Постарайся по возможности не стать таким, как я. Хотя с твоим-то характером… Тебя подвезти?

— Не надо, сама доберусь.

— Как знаешь.

Он резко развернулся и ушел к ожидавшему его большому черному автомобилю. Я проводила взглядом удаляющиеся габаритные огни — два красных пятна, растворившихся в сумраке. На улице совсем стемнело. Сегодня я пропустила закат, который в течение года созерцала почти каждый вечер.

Листовки висели уже даже на вычурных колоннах Дивана юстиции. Их стало больше, они сделались разнообразнее. Одна содержала не только образ врага, но и фигуру, противостоящую угрозе — силуэт мужчины в марлевой маске. Такие были популярны в эпидемию нового штамма гриппа, развернувшуюся в этих краях год назад, и наверняка у многих с тех времен остались запасы, да и купить маску по-прежнему можно было в любой аптеке. Другие листовки оказались текстовыми. «Гоблины — кровавые карлики предательства. Дадим им отпор», — гласила одна. И на каждой стояла дата. Сегодняшняя.

Дата последнего испытания учеников «Врат моря». Подведение итогов обучения, пропуск в сияющий мир Арены, путь к силе и славе.

Экзамен, который должен показать, что я достойна быть среди первых, а то и самой первой.

Я присела на край бордюра, обхватила Ахада руками и расцеловала прямо в морду. Потом поднялась и принялась говорить на ходу:

— А знаешь, наверняка все эти прекрасные мужчины правы, а я не права. Нет смысла ни во что вмешиваться. Пусть события развиваются своим чередом. Населению надо прошуметься. А у меня сегодня последнее, пятое испытание. Подведение итогов года учебы и определение финального места в рейтинге гладиаторов Первого сезона. Надо просто принять вещи такими, какие они есть, проглотить горькую пилюлю, согласиться, что все требует жертв, только сами жертвы ничего не требуют. Вот только знаешь что, милый? — Я подмигнула горгону. — Смирение с подлостью никогда не было моей сильной стороной.

Я посмотрела на часы. Испытание начиналось через сорок пять минут. От Дивана юстиции до школы было полчаса ходьбы — даже не самым быстрым шагом. Четверть часа, если бежать. Можно было легко, безо всяких проблем успеть, если отправиться прямо сейчас.

Тем более что гоблины мне никогда даже и не нравились.

Но все это я объясняла Ахаду уже по пути прочь от школы, в совершенно другую сторону. В сторону Старого города.

— Статус чемпиона, восхищение толпы, сила и слава… Жила я как-то без этого всего двадцать один год. Значит, и дальше проживу.

Мы быстро отдалялись от светлых и чистых центральных кварталов. Здесь уже не было туристов с фотоаппаратами, нарядных горожан, полицейских патрулей. Вдоль стен тянулись страшно скрученные провода, повсюду валялся мусор, из канализационных люков подозрительно несло дезинфекцией. Зато появились новые персонажи — группки людей в марлевых масках. Они пока просто собирались в закоулках и подворотнях, подбадривая себя выкриками и хохотом, передавая по кругу бутылку с дрянной местной водкой. Я видела, как к группкам пристраивались новые участники — крепкие молодые парни, мужчины в рабочих спецовках, даже несколько женщин. От них несло перегаром и адреналином. На нас с Ахадом они косились неприязненно, но залупаться не решались.

Узкие улочки гоблинского квартала, завешанные бельем, были странно тихими. Жители попрятались — только из-за приоткрытых ставен выглядывали испуганные желтые глаза.

Лавка Зарзура, в которой мы обнаружили Клеймо Палача, тоже была закрыта наглухо, но сквозь щели в ставнях проступал отблеск света. Я постучала в окно кулаком.

— Эй, откройте! Я одна, с горгоном. Гая Пинегина, мы приходили сюда с обыском.

Это подействовало. Видимо, то, что в прошлый раз я пришла вместе с представителями власти, создало вокруг меня ауру человека, приказы которого надлежит исполнять. Внутри закопошились, и Зарзур приоткрыл дверь. Мы с Ахадом пробрались внутрь — здесь по-прежнему было так же захламлено и душно.

— Какого хрена вы не убрались отсюда все? — спросила я с порога вместо «здрасьте».

— Семейство я отослал, — ответил гоблин, — а сам… эта лавка еще моему деду принадлежала, после него — отцу. Я свое добро на поток и разграбление не брошу.

— Ну и сгоришь, дурень, вместе со своим добром.

— Это только на моей памяти третий погром, — пожал плечами Зарзур. — Мы привычные.

— А соседи? Почему не бежали? Я видела детские силуэты в окнах.

— Так не всем есть куда бежать. И главное — на какие шиши.

Я обвела взглядом лавку, потом снова посмотрела на гоблина.

— На что вы рассчитываете? Как намерены спастись?

— Ну, кто в погребе отсидеться надеется, кто сбежать через лаз, прихватив детей в охапку. Как жареным запахнет, погромщики здесь соберутся, а в остальном городе будет поспокойнее.

— Для вас что, нормально, что вас бьют, разоряют и грабят?

Зарзур потупился и ничего не ответил.

— Ладно, имеет значение, что для меня это ненормально, — отрезала я. — Откуда они придут?

Он с готовностью загрузил на планшете карту района.

— Вот тут они пойдут, по Малой Горшечной.

Я оглядела план квартала.

— А через этот, этот и этот переулки?

— Так мы их завалили уже старьем всяким, там теперь только наш брат проскочит, а люди замаются разбирать.

Я прикрыла глаза. Не знаю, что бесило меня больше — тупая ярость погромщиков или такая же тупая покорность гоблинов. У них было время уйти куда угодно. Но большинству попросту некуда — в других районах города их отловят куда быстрее, а здесь хотя бы есть надежда спрятаться в укромных углах.

Я глянула на часы. Еще можно успеть к испытанию, если, например, быстро раздобыть мотоцикл или хотя бы велосипед.

За стенкой противно, пронзительно заверещал младенец. Я подняла глаза на старого гоблина:

— Я встречу их на Малой Горшечной. Если попытаются обойти и прорваться через баррикады — немедленно сообщайте мне.

Не знаю, правда, что я тогда сделаю. Планирование боевых операций никогда не было моей сильной стороной. Мне всегда были ближе уруки с их подходом: ввязаться в драку и размотать по окрестностям кишки — желательно чужие, но тут уж как пойдет.

Зарзур помолчал, потом осторожно спросил:

— Не сочти за непочтительность, лалла, но могу я поинтересоваться, зачем ты это делаешь? Имеешь какое-то отношение к народу гоблин-хай?

— Я ненавижу народ гоблин-хай, — зло сказала я. — Нет, не сам по себе, как народ, а именно за то, как вы себя ведете. За то, что вы такие ссыкливые, не даете отпор, даже не пытаетесь защититься, не объединяетесь. Каждый сам за себя, «моя хата с краю». Ненавижу, когда так делают.

— Почему же хочешь нам помочь?

Я вздохнула. Действительно, почему?

— Потому что меня впутали в историю, из-за которой развязался сегодняшний погром. А я ненавижу такое. Просто ненавижу. Так что исход этой истории касается уже моего собственного достоинства. — Я вдруг поняла, почему Зарзур задавал этот вопрос. — Да не ссы, не будете вы мне ничего должны. Нужны вы мне сто лет… Мое решение — мне и держать ответ. Властям так и скажете, если что.

Я двинулась на Малую Горшечную улицу — собственно, по ней я сюда и пришла. Других гостей пока было не видать — видимо, для куражу им надо было собраться в большую толпу. Я уселась на каменную ступеньку, вытянула ноги и принялась ждать. Ахад улегся рядом. Я немного помедитировала, как привыкла перед серией спаррингов — это помогало мобилизовать резерв. Размяла плечи, проверила, легко ли выходят из кобуры пистолеты — благо здесь при мне были мои родные, не эти убогие сценические травматы. Вообще-то стрелять на поражение я не собиралась, но мало ли, как оно обернется.

Наконец из переулка донесся топот, перебиваемый нестройными выкриками. Я поднялась и медленно двинулась навстречу разгоряченной толпе.

На уроках по сценической пластике среди прочих походок нам ставили и эту — тяжелую, расхлябанную, когда плечи гуляют, а вес переносится с замедлением. Будто тащишься куда-то нехотя, тебе отчаянно лень и совершенно наплевать, как ты выглядишь со стороны. Не знаю, честно говоря, в какой ситуации этот прием может пригодиться на Арене, зато сейчас он оказался как нельзя кстати.

Толпа вывалилась на улицу, заполняя ее от стены до стены. Впереди — несколько мужиков в марлевых масках, у одного в руке обрезок арматуры, у другого — бита с гвоздями, еще у двоих — бутылки с зажигательной смесью.

Я шла прямо на них. Ахад вразвалочку шагал рядом со мной.

Они заметили меня не сразу. А когда заметили — передние затормозили, задние наткнулись на их спины.

— Э, гля, баба какая-то!

— А чой-то за собака с ней? Большая больно!

— Чего встали-ять⁈

— Эй, чикуля, вали с дороги, покуда цела! И псину забери, затопчем же!

Я не ответила. Просто продолжала идти к ним — медленно, расхлябанно, загребая ногами пыль. Я пока даже не достала пистолеты. Преждевременная агрессия будет смотреться как проявление слабости.

— Ты чо, глухая⁈ — мужик с арматурой шагнул вперед и замахнулся.

Я поставила щит. Арматура ударила в невидимую преграду, и мужика отшвырнуло назад, на своих. Толпа взревела — кто-то от неожиданности, кто-то от ярости.

— Магичка! Кровавая, небось, магичка! Защищает своих приспешников! Бей ее!

Бутылка с зажигательной смесью полетела в мою сторону. Я перехватила ее импульсом в воздухе и отправила обратно. Бутылка разбилась о камень, полыхнуло пламя. Толпа шарахнулась в стороны, сбивая строй.

— Стоять, — сказала я вроде негромко, без усилия, но голос разнесся по переулку — вот где пригодились уроки сценической речи. — Дальше вы не пройдете.

— Да кто ты такая-ять⁈ — выкрикнул кто-то из толпы.

— А вам не насрать, кто я такая? Просто хочу надрать кому-нибудь задницу, а тут как раз вы — пьяное мясо в марлевых намордниках.

Я выпустила россыпь эфирных импульсов — через щит, как много раз делала на тренировках. Они нелетальные — я шла на Арену не затем, чтобы убивать в каждом бою, эдак гладиаторов не напасешься на Сезон. Но переломанные ребра, вывихнутые челюсти и размозженные носы в программу обучения «Врат моря» входили — для тех, кто плохо ставил щит или уворачивался.

Первые ряды смело́. Люди падали, хватаясь за лица, за ушибленные грудные клетки, за выбитые пальцы. Задние напирали, не понимая, что происходит, спотыкались об упавших, топтали их.

Я дважды выстрелила над головами, чтобы доходчиво донести свою мысль. Поняли, однако, не только лишь все.

— Бей эту суку! Вали ее!

— Уходим, братва!

— Да что ж вы по своим прете, ироды!

Несколько самых смелых — или самых пьяных — прорвались сквозь заслон. Один с арматурой, другой с ножом, третий с голыми руками, но сам размером почти с урука. Я подождала, пока они приблизятся, и когда здоровяк замахнулся, чтобы сгрести меня в охапку, сместилась влево и пробила ему колено ребром стопы. Он рухнул лицом в булыжник, как мешок картошки. Другому я вывернула кисть, перехватив нож, и от души наподдала ногой в корпус. Арматурщик попытался ударить сбоку, но Ахад запрыгнул ему на грудь, и мужик рухнул на спину, а горгон встал над ним, утробно рыча и роняя слюну.

Я думала, что буду выступать на Арене, и вот, Малая Горшечная улица стала моей ареной. Вечно-то в моей непутевой жизни все идет не по плану…

— Ахад, детка, ты проголодался? — спросила я нежным мелодичным голосом. — Можешь скушать его лицо, маску только сдери сначала.

Арматурщик принялся громко молиться каким-то давно забытым богам. Он не знал, что горгон, на его счастье, отлично выкупал иронию. А еще побрезговал бы жрать такую потасканную рожу.

Толпа в конце переулка все еще бурлила. Я пошла вперед, перешагивая через стонущих, сбивая с ног тех, кто пытался огрызаться, и укладывая их лицом в мостовую. Одному особо ретивому деятелю, который попытался метнуть в меня бутылку с зажигательной смесью, прострелила предплечье. Бутылка упала и разбилась у его ног, и он заорал, отпрыгивая от вспыхнувшего пламени.

— Тварь! Сука! — он катался по земле, сбивая огонь с одежды. — Ты мне руку изувечила!

— Могу и вторую прострелить, — любезно предложила я. — А то и правда несимметрично как-то, некрасивенько.

— Эта бешеная проломила мне череп! — орал другой, вытирая кровь с лица.

— В самом деле? А отчего мозги не вытекли? Нечему было вытекать, понимаю…

Третий вопил, нянча ногу с простреленным коленом.

— Ничего, до свадьбы заживет, — утешила его я. — Хотя какая свадьба, с твоей-то рожею… Это ж не дай Илюватар кому-то так оголодать.

Вспомнилось, что Илюха сказал мне после Мачоси: если я пройду обучение во «Вратах моря», никогда больше не позволю плохо организованной толпе себя повязать. Как он был прав…

Ахад тем временем гонял по переулку еще пачку погромщиков — они бежали, теряя каски, маски, арматуру и человеческое достоинство. Горгон догонял их, сшибал с ног и, захлебываясь счастливым лаем, катал по мостовой, словно кегли.

Наконец улица очистилась. Кто мог, тот ушел или уполз. Кто не мог — лежал и стонал вперемешку с обломками арматуры, осколками бутылок и растоптанными листовками.

— Ну как ты, дружок? — я потрепала Ахада по загривку.

Горгон чихнул, отряхнулся и вильнул хвостом. Надеюсь, он остался доволен нашей небольшой разминкой.

Я глянула на часы. Пятое испытание во «Вратах моря» шло почти час. А, снявши голову, по волосам не плачут! Меня наверняка уже отчислили. Не бывала звездой Арены — нечего и начинать. Да и превосходные навыки боевого мага у меня никто уже не отнимет… Вот только как я оправдаюсь перед Тургеневым за срыв операции по внедрению?

— А как мы все это объясним начальству? — спросила я у Ахада.

Ахад махнул головой и вильнул хвостом, словно говоря: «Как-нибудь отболтаемся, Бог не выдаст — свинья не съест». Я наклонилась, чтобы потрепать его между ушами, как вдруг что-то вылетело из темного переулка и глухо стукнуло о булыжник у моих ног.

Жестяная банка… И из нее с шипением повалил густой желтоватый дым.

Твою ж Галадриэль!

Вторая банка ударила о стену рядом со мной, третья упала слева. Едкий газ обжег горло, защипал глаза. Я закашлялась, вскидывая щит, но дым уже застилал все вокруг. Сквозь пелену увидела нападающих — в масках химзащиты, не обычных марлевых повязках… И эти не орали и не размахивали бестолково арматурой. Они действовали молча и целенаправленно.

— Ахад, ко мне! — прохрипела я, пытаясь перехватить очередную банку импульсом, но промахнулась. Горгон зарычал, но тут же заскулил — газ резал по его обонянию сильнее, чем по моему. Он попытался прыгнуть на ближайшего из нападавших, но его повело в сторону, и он рухнул на бок, тяжело дыша.

Я рванулась вперед, чтобы разорвать дистанцию, и тут грохнул выстрел. Пуля ударила в булыжник у моих ног, выбив крошку. Я инстинктивно пригнулась, выхватывая пистолеты. Выстрелила в ответ на звук — один из нападавших заорал. Но тут же грохнуло еще, пули зацокали по стенам.

Я подняла щит, но в густом дыму едва видела стреляющих. Газ разъедал глаза, сбивал концентрацию, щит дрожал и истончался. Я выстрелила еще дважды, целясь по звуку, и один из нападавших упал. Остальные продолжали палить, заходя с двух сторон. Мои глаза горели, словно в них налили кислоты.

— Ахад, лежать! — заорала я, скорее угадав, чем увидев, что горгон, пошатываясь, снова пытается встать. Поставленный вслепую щит прогибался под пулями. Я вскинула пистолеты, прислушалась — и тут раздался глухой звук удара. Стрелявший вскрикнул и рухнул как подкошенный. Потом второй — его буквально отшвырнуло назад, впечатав в стену.

Из темноты показался человек. Лицо было закрыто мокрым платком, но я знала этот силуэт, эту упругую походку, этот разворот плеч.

Ланиста.

Нет… Илюха.

— Гайка, ты тут как? — спросил Илюха веселым голосом, которого я ни разу не слышала от него последний год. — Ага, вижу. Отползите с Ахадом левее, там газ уже сдуло. А я воды принесу, надо глаза вам промыть. Как раз приметил разоренный магазинчик неподалеку…

Мы сидели на парапете набережной, болтая ногами и глядя на океан. Ахад спустился на узкий пляж и играл с прибоем — набегал на волну, погружал морду в соленую воду, отфыркивался и яростно лаял, когда волна накрывала его с головой, потом выбегал на песок, сердито отряхивался и начинал по новой. Это никогда ему не надоедало.

— Значит, ты снова спас мою дурацкую жизнь, — сказала я Илюхе. — Это который раз, третий? А я-то думала, ты решил завязать с этой привычкой.

— Ну, так уж и спас. — Он улыбнулся мягкой, чуть застенчивой улыбкой, которую я не видела уже год. — Ты бы и сама отлично себя спасла. Но раз уж я тебя разыскал, просто стоять в стороне и наблюдать было бы как-то глупо. Этим я занимался весь год и сыт по горло.

Как же сильно можно соскучиться по человеку, которого видишь каждый день!

— Мы теперь снова на «ты»?

— Ну, если ты не против… Твое обучение закончено, Гая.

— А, ну да. Меня, должно быть, уже отчислили из «Врат моря».

— Держи карман шире! Отчислить — после всех денег и усилий, которые вложены в подготовку? Обученными гладиаторами не разбрасываются. Но чудес не бывает: «Врата моря» всегда соблюдают букву правил. За неявку на испытание полагается большой штраф. Ты окажешься в самом низу рейтинга на Первый Сезон. Разве что… ты решишь не подписывать гладиаторский контракт, просто уйдешь сама.

— Нетушки, я не из тех, кто уходит сам. Дневная Арена — все еще Арена. И зрители — всегда зрители, даже если они распивают не изысканные вина, а пивас из пластиковых сисек. Вообще-то… тех, кто с пивасом, на пару порядков больше, чем тех, кто с вином. И им нечего терять, кроме своего пиваса. Еще неизвестно, за чьи сердца действительно стоит побороться на благо Государства. А есть же еще какая-то Ночная Арена… Что это вообще такое? О ней во «Вратах Моря» никогда не говорят.

— Это место, где не действуют никакие правила… причем никакие вообще. Вызов гладиатору может бросить любой, причем хорошо еще, если этот любой будет входить в число ныне живущих. И призы невероятные, не в денежных суммах, другие. Но жизнь — далеко не самое ценное из всего, что можно потерять на Ночной Арене. Больше ни о чем не спрашивай, говорить об этом нельзя. Я бы тебе, конечно, советовал держаться от этого подальше, но знаю, что ты не послушаешь. Ладно, сама разберешься. Ты всегда сама принимаешь решения.

Мы немного помолчали, глядя на море, отражающее нежные рассветные краски.

— Нам следует ожидать каких-то проблем с властями из-за этого кипиша? — Илюха небрежно кивнул назад, где остался усеянный телами Старый город.

— Дай подумаю… Вряд ли. Вроде я никого не убила. Власти отлично знают, что я не подданная королевства Магриб, которую можно судить в закрытой комнате и тут же кстати и расстрелять в подвальчике. А международное судебное разбирательство поднимает много неприятных вопросов. Представляешь, как европейские журналисты схватятся за горячую тему с дискриминацией!

— Чего-чего, а дискриминации в Африке хватает.

— Да, но тут не надо тащиться в глубь континента, где никто даже не знает про такие штуки, как Сеть или канализация. Можно готовить материал, не вылезая из комфортабельной Касабланки. Нет уж, не думаю, что властям все это нужно.

В кармане Ильи что-то завибрировало.

— Кстати, о властях — помяни черта… — сказал он, посмотрев на экран. — Тургенев звонит. Видимо, Ромке уже доложили, что ты не явилась на последнее испытание. Ничего, сейчас отболтаемся, благо не впервой.

Илюха принял вызов:

— Да, привет, Ром… Обижаешь. В курсе, конечно. Более того, это было мое прямое распоряжение… Да, ты правильно понял, я велел Пинегиной не являться на последнее испытание. Потому что знал, что ее там просто убьют!.. Ну, так уж сложилась местная конъюнктура. Был заговор против нее… Да при чем тут моя эмоциональная привязанность? Я о твоих интересах заботился, между прочим. От агента-гладиатора дневной Арены польза может выйти, а от трупа агента, будь он даже первым в рейтинге — никакой… Ой, слушай, ну как-нибудь отпишешься в рапортах. В первый раз, что ли? Не кипишуй. Я принял оптимальное решение из всех возможных. Ты же сам не любишь похоронки родственникам рассылать… Да, я еще сутки на связи. Потом все. Бывай.

Он нажал отбой. Я покачала головой:

— Думаешь, Тургенев поверит? Это же шито белыми нитками.

— Сам, наверное, не поверит. Ромка у нас башковитый. Но повод отболтаться от начальства я ему дал. Потом, может, при случае расскажешь ему все как есть, если захочешь. Он, конечно, изойдется праведным гневом и прочитает тебе нудную лекцию про стратегические приоритеты, но понять — поймет. Он у нас, в отличие от светлейшего князя Долгорукова, последнюю совесть еще не пропил. А пока просто вали все на меня. С меня взятки гладки.

— У тебя не будет неприятностей из-за этого?

— Из-за этого — не будет, — усмехнулся Илья. — Я, собственно, зачем тебя искал-то… Хотел сказать, что завтра утром уезжаю в Глубинную Африку. На год.

— Э, подожди… Разве ты не стал ланистой, чтобы вернуться на Арену?

— Конечно. Но не в этом сезоне. Сама подумай, как бы это выглядело: учитель, сражающийся с учениками. Нет, на песок я выйду через год. А пока у меня есть миссия в Глубинной Африке. Связи не будет, ни в каком виде. Я хотел попрощаться.

— Никаких прощаний! Я поеду с тобой, и плевать на Арену…

— Это исключено. И нет, не из-за Арены. В этой миссии я должен быть один, как ты, когда искала для нас Мачоси.

— Ты вернешься. — Я всеми силами изгоняла из голоса вопросительную интонацию. — Через год.

— Конечно, вернусь, — ответил Илюха с рассеянностью, которая мне совершенно не понравилась. — Вернусь через год, как запланировано.

Мы немного помолчали, глядя, как светлеет небо, отражаясь в воде. Наши руки лежали так близко, что я чувствовала тепло его пальцев своими, хоть мы и не решались прикоснуться друг к другу.

— Теперь ты можешь рассказать мне, что происходило в школе весь этот год? — спросила я, просто чтобы перестать молчать.

— Да, разумеется. Теперь в этом нет никакой тайны. На самом деле все было очень просто. Хотя мы — то есть персонал школы — прилагали все усилия к тому, чтобы ты не догадалась раньше времени.

— Я? Почему я?

— А потому, что тебя готовили в чемпионы Арены. На роль звезды номер один.

— С какого момента?

— О, еще со вступительного собеседования. Конечно, для тебя все выглядело так, будто ты едва прошла и комиссии совершенно не понравилась. Но, разумеется, они нарочно создавали у тебя такое впечатление. И потом всячески принижали твои достижения, чтобы у тебя был стимул развиваться и двигаться вперед. Нет ничего хуже для этого бизнеса, чем чемпион, словивший звезду, особенно раньше времени. Но в реальности то, что ты должна возглавить Семерку, ни у кого серьезных сомнений не вызывало. Ты хороший боец, а после обучения — просто превосходный. У тебя свежий, яркий образ. Ты энергична и обаятельна. Ну и горгон, разумеется. На самом деле тебя вывели бы в Семерку уже только из-за одного Ахада, даже если бы не было других факторов. Наконец, у тебя сильный и одновременно гибкий характер: ты не ломаешься, упорно идешь вперед, и при всей эмоциональности, без которой артисту не обойтись, очень устойчива. Разумеется, тебя видели номером один. Правда, с точки зрения Арены, у тебя было две проблемы. Но с ними последовательно работали.

— Что еще за проблемы?

— Первая — недостаток мотивации. В отличие от большинства, ты не слишком-то рьяно стремилась к карьере гладиатора, а видела ее скорее как средство преуспеть в своей агентурной работе.

— Они знали, что я — агент Государства?

— Конечно, Арена знает, что ты агент. Да тут каждый второй гладиатор работает на какую-нибудь спецслужбу, гильдию или клан, это нормально. Но в отличие от других учеников, которые любой ценой рвутся к верхним позициям, тебе пришлось искусственно создавать стимулы.

— Стимулы? — догадалась я. — Ты о Кримсон? А разве она не на гильдию сангвиомагов работает?

— Нет, что ты. Где девчонка из Азании — и где гильдия сангвиомагов Касабланки? Мариам с самого начала работала на руководство Арены, которое оплатило ей вступительное испытание. Из нее создавали противовес для тебя — раздражающий фактор, который заставит тебя, ну и других, конечно, активнее стремиться к вершине рейтинга. Потому и имя такое дали — «Алая Королева», как будто уже видели ее чемпионкой. В действительности никто не вывел бы в Семерку сангвиомага, к ним относятся… неоднозначно. Задачей Кримсон было раздражать других учеников, тебя в первую очередь, провоцировать на агрессию, побуждать двигаться вперед, чтобы ее обогнать. Ненависть — топливо конкуренции, знаешь ли.

— А все верили, что у Кримсон есть какой-то план…

— У нее и был план. Вот только включал он ее одну. За услуги Арена обещала Мариам место в Десятке. Она теперь получит его в любом случае, даже если на последнем испытании выйдет в минус. Гонорар гладиатора из Десятки — огромные деньги по меркам Азании, знаешь ли. А те, кто пошел за Алой Королевой… Это была еще одна ступень отбора. Публика слабаков не любит.

— Понятно. А… ты? Как ты себя во всем этом чувствовал?

Илюха пожал плечами:

— Ну, непросто было, конечно. Но дело в том, что я-то «Врата моря» уже проходил. Я знаю, что эта школа — она куда лучше, чем кажется, пока в ней учишься. Да, жестокая, несправедливая, давящая на больные точки учеников. Но, черт возьми, дьявольски эффективная — этого у нее не отнять. Мне непросто было держать морду кирпичом, глядя на тебя каждый день. Но я видел твои успехи, результаты, которых ты достигаешь, и понимал, что с твоим характером каждый из этих уроков однажды может спасти твою жизнь. — Он вздохнул. — Но ты даже не представляешь себе, как я скучал.

— Отчего же, — тихо сказала я. — Я представляю.

— Ну, дальше будет легче, — сказал Илюха. — По крайней мере, в этом плане точно легче. Я уеду, и весь следующий год мы не увидимся. А там — с глаз долой, из сердца вон. Ты навсегда останешься лучшим из всего, что случилось со мной, Гайка.

Я уже почти решилась схватить его за руку, прижаться к нему, сказать, что не должно быть так — но тут нас прервали.

По набережной, где вообще-то любой электротранспорт был категорически запрещен, несся мотоцикл. Он резко затормозил напротив нас. Мотоциклист, не снимая шлема, почтительно поклонился и протянул мне белоснежный конверт, который я машинально взяла. Двигатель взвыл, и курьер умчался, не дожидаясь моих вопросов.

Я приподняла бровь и достала из конверта лист превосходной плотной бумаги, на котором изящным каллиграфическим почерком на чистейшем русском языке было выведено:

"Те, кто способен пожертвовать собой, вызывают у других восхищение. Те, кто способен пожертвовать другими, умеют заставить подчиниться себе. Но подлинное величие — удел тех, кто в равной мере способен принести в жертву как других, так и себя. Только такие люди способны изменить мир и произвести — надеюсь, вы извините мне этот вульгарный авалонизм — подлинный импакт.

Гая Васильевна, мне известно, что в моих изъявлениях уважения и восхищения вы не заинтересованы. Однако у меня имеется и формальный повод отправить вам это послание. Устранение последствий беспорядков, которые произошли ночью в Старом городе, я, от лица своей гильдии, полностью беру на себя. Пострадавшие получат самую квалифицированную помощь, и у властей ни к кому не возникнет неприятных вопросов. Я делаю это исключительно в собственных интересах, и вы мне никоим образом ничем не обязаны. Я взял на себя смелость известить вас об этом только затем, чтобы вы знали — у вас нет никаких причин для беспокойства.

Желаю вам удачи на вашем пути, за которым мне остается лишь с восхищением наблюдать, лелея в глубине души надежду, что однажды мы все-таки станем друзьями. Вы не доверяете мне — и здесь вы совершенно правы. Но у нас куда больше общего, чем вам теперь видится.

С глубочайшим почтением,

Хаким ибн Аббас"

Внизу красовалась эффектная ярко-алая сургучная печать.

Я усмехнулась, смяла лист бумаги в комок, подбросила в воздух и разнесла точечным импульсом. Ветер подхватил обугленные обрывки и понес над океаном.

— Ничего интересного, — пояснила я Илюхе. — Очередные цветистые заверения в вечной дружбе от одного из местных деятелей.

— О, пора привыкать, — усмехнулся Илюха. — Обещания здесь на вес золота, а вот любезные слова ничего не стоят. Все эти могущественные маги будут сладко улыбаться тебе в лицо, а в рукаве прятать ядовитую змею, выбирая момент, когда напустить ее на тебя. Но ты к этому быстро привыкнешь, я уверен… — Илюха кивнул на планшет. — Последнее испытание завершилось.

— Как оно прошло?

— В общих чертах, по твоему плану, — ответил Илюха, — потому что ребята приняли как свой план. Видишь, ты преодолела вторую свою проблему: проявила себя как настоящий лидер.

— Для этого правила последнего испытания были такие невнятные? — догадалась я.

— Конечно. Цель была в том, чтобы вы установили правила сами. Вернее, чтобы нашелся тот, кто установит правила для всех, но так, чтобы все их приняли. Харизма лидера — это важно. Хоть на Арене гладиатор никем и не командует, публика инстинктивно чувствует такие вещи и восхищается теми, в ком есть способность вести за собой других. Да, все прошло по твоему плану. Команду, которая в четвертом испытании срывала с других браслеты, быстро вывели из игры, не позволив набрать баллы, а потом ученики организовали серию поединков.

— И кто в Семерке?

— В основном твои друзья. Громобой, Коготь, Штиль, Глаз Бури… В Десятке тоже много толковых ребят. И Кримсон туда вошла, как ей и обещали. А ее банда — в самом низу рейтинга…

Илюха осекся. Я улыбнулась:

— И я — на последнем месте.

— Да, к сожалению. Большой штраф наложили за неявку на испытание без уважительной причины.

— Ну и ладно, — сказала я. — Главное, ты не сердишься. Я боялась, что ты не поймешь.

— Да брось! Когда я оспаривал твое право делать то, что ты считаешь нужным?

— Ты даже не спросишь, почему я пошла предотвращать погром, а не на последнее испытание?

— Я знаю, что раз ты сделала так, значит, у тебя были причины — какие надо причины. Расскажешь, если захочешь.

— Наверное, просто не люблю, когда бьют беспомощных. И еще мне не понравилось, что представителей моей страны используют вслепую. А может… хотелось донести до всех этих надутых местных индюков, что я отказываюсь быть пешкой на их доске. Потому что Арена — это же просто спортивные выступления, сколько бы сыр-бора вокруг них ни городили. А настоящая игра идет не там…

— Да, ты верно все понимаешь. И всегда принимаешь собственные решения. То, куда я уезжаю… там как раз и решится многое, быть может, я найду ту самую точку опоры, с которой Государство сможет перевернуть ситуацию в Глубинной Африке. Жаль, не могу сейчас рассказать, никому не могу, но особенно — тебе…

— Чего это — особенно мне?

— Потому что именно у тебя эту информацию будут искать. Я знаю, что ты ничего никому не скажешь! Но, Гайка, это же в России у Грозных монополия на менталистику, а в этих диких краях каждый второй бродячий факир способен потрошить чужие мозги. Потому… мы не должны это обсуждать. О, определилось, кто номер первый! — Илюха глянул в планшет. — Твой приятель Штиль.

— Он не мой приятель! То есть… приятель, да, даже друг. Но не…

— Гайка, — Илюха посмотрел на меня мягко и печально. — Не оправдывайся, не надо. Ты была свободна весь этот год, и тем более — теперь…

— Но я не хочу быть свободной, — тихо ответила я. — От чего угодно — да, но только не от тебя.

Мы немного помолчали.

— Ты должен уехать завтра на рассвете, — я решила говорить прямо. Я все всегда делаю прямо и в лоб. — Значит, у нас еще сутки. Это же бездна времени. Мы можем…

Я хотела брякнуть что-нибудь смелое и дерзкое, но, как обычно в такие моменты, залилась краской и растерялась. В общем, Илюха понял. Хотя, честно говоря, тут любой бы понял.

Я услышала, как участилось его дыхание.

— Конечно, я думал об этом весь этот год, — тихо сказал Илюха. — Но ты понимаешь, что так разлука станет еще горше? Я не знаю, вернусь ли я и увидимся ли мы снова. У меня слишком опасная работа. А перед тобой — большое будущее. Не знаю, станет оно великим или нет, это от многого зависит, но я хотел бы, чтобы ты была счастлива. И кто я такой, чтобы этому мешать?

— Ты мужчина, которого я выбрала, — сказала я. — Увидимся мы снова или нет — это так, и так навсегда.

Илюха на пару секунд опустил веки, потом посмотрел мне прямо в глаза:

— Ну, раз навсегда — значит, навсегда.

Он взял мою руку, и его пальцы, всегда такие уверенные, сейчас чуть заметно дрожали.

— Гая Пинегина, ты согласна стать моей женой?

— Ну конечно, согласна. Что за вопрос?

— Тогда не будем терять время. — Он обернулся на другую сторону набережной. — Смотри, вон та маленькая церковь — она, кажется, российского патриархата. И двери открыты.

— С собаками в храм нельзя, — строго сказал старенький священник.

— Но это же не собака! — заныла я. — Просто горгон, такое хтоническое чудовище. Ахад совершенно безобидный и будет прилично себя вести, честно-честно.

— Ладно, пусть полежит вон там, в притворе, — сжалился батюшка. — Что у вас, молодые люди?

— Нам надо обвенчаться, — сказал Илья. — Сегодня, сейчас. Понимаю, что так не принято, но…

— Не то слово — «не принято»! — гневно вскинулся священник. — Запись на обряды производится за месяц! И венчание — дело серьезное, требуется пройти подготовку, как минимум — исповедь и причастие…

— Ну пожалуйста, — попросила я. — Это наш единственный шанс!

— У вас всегда единственный шанс, — встряла сухонькая старушка, стоящая возле свечного ящика. — Вечно вопросы жизни и смерти, с другими сюда не приходят. А у батюшки режим! Я овсянку запарила, она как раз подоспела. С батюшкиным желудком прием пищи пропускать нельзя!

Старушка неодобрительно разглядывала мои ноги в шортах, порванных в нескольких местах по дизайну, а потом еще в нескольких — в ночной потасовке.

— Я понимаю, что мы нарушаем правила и доставляем неудобства, — мягко сказал Илюха. — Но прошу вас проявить снисхождение к нашим обстоятельствам. Мы год не имели возможности воссоединиться, а завтра я должен надолго уехать — служба…

Старички переглянулись между собой.

— А помнишь, Вася, как тебе пришла та повестка?.. — спросила матушка.

— Да, и как мы тогда умоляли отца Павла нас обвенчать… Ладно, рабы Божии, ступайте к аналою. Ни колец, ни свидетелей, кроме хтонической горгоны?

Я пожала плечами. Вообще-то свадьба с пышным платьем, застольем и гостями в моей жизни уже была, но особого счастья новобрачному вся эта роскошь не принесла. Хочется надеяться, что второй брак окажется не столь скоротечным…

— Ну да Господь вам судья, — смягчился священник. — Любовь, она же как Бог, не спрашивает, удобно ли вам сейчас, а просто призывает к служению. Матушка, будь другом, пройди на клирос. Не серчай, тут любящие сердца просят о соединении, а овсянку можно и в микроволновке подогреть. Ну что, благословясь… Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Блаженны все любящие Господа и ходящие по путям Его…

Я вышла на балкон двадцать первого этажа башни «Анфа». Илюха впервые за прошедшие после венчания сутки задремал, и я постаралась его не будить — только послушала, как сопит Ахад в соседней комнате.

Касабланка лежала у моих ног. Над городом начал заниматься рассвет, улицы были почти пустынны. Арена, «Врата моря», Диван Юстиции, набережная — все смотрелось отсюда совсем маленьким, словно детские игрушки.

Я поднесла руку к животу, пытаясь прочувствовать, каково это — стать наконец женщиной в полном смысле. Честно говоря, секс переоценен — ну или мне так показалось. Я не была совсем уж новичком в этом деле, но прежде оставалось ощущение, что это все как бы понарошку, а стоит перейти к полному контакту — тут-то я и увижу небо в алмазах. Теперь ясно, что секс — это просто гормональный взрыв и взаимопроникновение тел. Оно не имеет особого значения само по себе, безотносительно содержания.

А содержание в нем было. Когда мы касались друг друга, это зажигало свет, и мы знали, что он будет гореть для нас до самого последнего часа, даже когда погаснут все другие огни. Когда его тело входило в мое, это было обещанием, что однажды мы создадим новую жизнь, вместе пройдем все круги рая и ада, чтобы выпустить в мир детей. Каждый из них будет немного им, немного мной, немного тенью наших предков — но более всего сам собой, тем, кого не было прежде и не стало бы без нас. Когда мы ласкали друг друга, уже почти обессиленные, но неспособные насытиться — это было предвестием долгих лет, наполненных прикосновениями, совместными трапезами, долгими беседами, смехом и радостью, а иногда — ссорами, охлаждением и волнами отчуждения, но это все обязательно должно смениться близостью, потому что так мы обещали сегодня друг другу. И однажды — сегодня или через много-много лет — одного из нас не станет, или мы оба сразу уйдем во тьму, но наша близость бросала вызов самой смерти. Пусть даже в этой битве никому из людей не победить — это не значит, что следует сдаться!

Так что прости, царь-батюшка, в одном я нарушу твой приказ. Не будет у меня пяти любовников, и даже одного любовника не будет, а будет только муж, единственный и навсегда. Так фишка легла!

Небо над городом быстро светлело. Скоро мой муж покинет Касабланку на бесконечно долгий год, а я вернусь во «Врата моря», чтобы в начале Первого Сезона выйти на песок — последней среди гладиаторов.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.