Начало четырнадцатого столетия омрачилось ожесточенным конфликтом между Англией и Шотландией. Граница, разделявшая их, стала зоной, вычерненной огнем. Война началась в 1296 году, когда Эдуард I вторгся в Шотландию, желая утвердить там английскую королевскую власть. Прежде они традиционно сосуществовали в мире – открытая граница, общие интересы. Но ближе к концу XIII века в Шотландии возник вакуум власти.

Беды начались с одного ненастного вечера 1286 года, когда лояльный английской короне шотландский король Александр III выехал верхом из Эдинбургского замка. Посреди бури он упал с коня и свернул себе шею, скатившись по склону глубокого оврага. Шотландия осталась без короля. Эдуарда пригласили арбитром в возникшей тяжбе о престолонаследии. Фактически его попросили определить, кто из претендентов станет следующим шотландским монархом. Эдуард свою задачу выполнил. Трон Шотландии занял Джон (Иоанн) Баллиоль – он показал себя бесхребетным правителем, позволившим Эдуарду дергать за ниточки власти. Вскоре Иоанну надоело быть вассалом английского правителя, и в 1295 году он дал Эдуарду решительный отпор – заключил союз с Францией, издавна враждовавшей с англичанами. Известный свирепым нравом Эдуард впал в ярость, но также и усмотрел здесь повод усилить власть над Баллиолем. В 1296 году его войско вошло в Шотландию, и он тут же заявил, что силой установил свое правление над страной и ее народом.

Эдуарду уже доводилось выступать в роли успешного завоевателя. В Уэльсе он подавил бунты мятежных аристократов и укрепил его, окружив кольцом грозных гарнизонов. До тех пор страной управляли принцы Уэльские, хоть они и считались вассалами английской короны, но после завоевания Уэльса власть полностью перешла в руки Эдуарда, который теперь получил возможность назначить принцем Уэльским своего сына и тезку. В XIII веке была колонизирована и бо́льшая часть Ирландии – Эдуард, тогда еще принц, получил ее как часть своего надела. Если он установит в Шотландии власть по примеру Уэльса – возможно, даже обеспечив сыну право на шотландское престолонаследие через брачный союз, – в Вестминстере его коронуют уже как главного правителя, чья власть простирается по всей территории Британских островов. Однако Шотландия не сдалась, невзирая на то, что Эдуард взял власть, захватывая ее города один за другим, начиная с Берика.

Важный оборонный пункт на самой английско-шотландской границе – замок Берик – с зубчатыми стенами, идущими вверх по склону крутого холма, нависал прямо над рекой Туид, чьи воды бурлили у его подножья. Этот гарнизон и порт, город и королевский замок был виден на многие мили. Порой его называли «Иерусалим», поскольку он подвергался осаде чуть ли не с той же регулярностью, что и город на Святой земле: и англичане, и шотландцы желали обладать самой мощной на севере крепостью. Эдуард захватил Берик всего через несколько месяцев после начала первой войны за независимость Шотландии – суровая битва унесла жизни всех стойких защитников. К началу XIV века Эдуард превратил его в тюрьму, где томились наиболее важные шотландские узники, включая женщин.

К самым высоким башням привесили клетку, открытую суровым стихиям, «надежно сколоченную… из прочных деревянных решеток и настила, скрепленных железом». В ней – в наказание за измену – держали Изабеллу, графиню Каррик и Бьюкен. Согласно указу Эдуарда, «поскольку меч она не поднимала, то и смерть примет не от меча… но она, однако же, провела преступную коронацию» и потому подлежит заточению «в небольшой, крепко сбитой клетке из камня и железа в виде короны, и пусть же подвесят ее в Берике под открытым небом, дабы являла она собой – и в жизни, и после смерти – поучительное зрелище для всех, кто ее видит, и олицетворяла вечный позор»¹.

Преступление графини состояло в том, что в 1306 году она возложила корону на голову Роберта Брюса, представителя одной из самых могущественных шотландских семей, владевшей землями по обе стороны границы. Прежде Брюс хранил верность Эдуарду, но после того, как Иоанна принудили отречься от престола, заточив в Тауэре, Шотландии потребовался новый монарх, способный возглавить сопротивление страны вторжению англичан. Притязание на шотландскую корону жило у Брюса в крови: его дед был в числе претендентов на трон, когда Эдуард вынес решение в пользу Баллиоля. Роберт дождался своего часа и в расположенном близ Перта Скунском замке, где коронуют всех шотландских монархов, был, по традиции, возведен на трон Изабеллой Бьюкен из клана Макдафф. Принадлежа к клану по праву рождения, она обладала для этого достаточным аристократическим статусом. Решительно водрузив корону на голову Брюса, Изабелла сделала его королем Шотландии, а себя – изменницей в глазах Эдуарда. Тот в ответ решил, что не остановится ни перед чем ради мести и наказания за предательство.

Роберт Брюс унаследовал страну, живущую под гнетом англичан, и его сопротивление грозному английскому королю – который тем временем набивал гарнизоны по всей Шотландии своими войсками – было изначально обречено. За ним повсюду охотились Эдуардовы шпионы и солдаты, но ему удавалось скрываться от преследователей. Отчаявшись разыскать Роберта, люди короля принялись за его родных и близких.

При кровавом налете на замок Килдрамми в 1306 году семью Брюса схватили. Его сестер, Мэри и Кристину, а также дочь Марджори отправили в Берик, где их держали в плену вместе с Изабеллой и супругой Брюса, королевой Елизаветой де Бург. Остальные обитатели замка, включая Нила, брата Роберта, погибли, а в самом замке вспыхнул пожар.

Изабелле и Мэри (которую перевезли в замок Роксбург, поместив там на всеобщее обозрение в такой же клетке) была уготована роль назидательного зрелища. То есть мужчин безжалостно перебили, бросив останки на съедение птицам, а женщин подвергли мучительному заточению. Другого брата Роберта, Томаса Брюса, доставили в Карлайл, одну из главных английских северных крепостей, где сначала «проволокли по земле, привязав к хвостам лошадей», потом «повесили и впоследствии обезглавили»². Под конец одного особо леденящего душу дня головами шести мятежников украсили трое ворот Карлайла. По словам йоркширского летописца Питера Лэнгтофта, английский король-воитель учинил в Шотландии «кровопролитие, какого глаза мои прежде не видывали»³. Вот что ожидало вас, случись вам выступить против Эдуарда I.

Изабелла так и оставалась заточенной в подвешенной над Бериком железной клетке «с сидящими тут же вместе с нею неусыпными охранниками, не имея ни малейшей возможности вызволиться», а Эдуард тем временем в конце лета 1306 года повел войско на север⁴. Король планировал примкнуть там к своим солдатам, которые, под предводительством его старшего сына принца Уэльского Эдварда, пленили семейство Брюса и теперь охотились в Шотландии за теми, кого сочли изменниками. Дабы сеять, по всей видимости, среди преследуемых страх, войско принца скакало под знаменем с драконом – с «королевским штандартом, который именовали “драконом”, шли они на смертоносный суд, на битву»⁵. Во главе шотландских воинов стояли знатные особы, обладатели земель и титулов по обе стороны границы, но Эдуард приказал своим солдатам «предавать смерти всех врагов и мятежников»⁶. Никакой снисходительности, невзирая на звания.

В отличие от своего знамени, символа ужаса и неотвратимой участи, сам шестидесятисемилетний монарх более не внушал прежнего страха. Некогда прозванный «Длинноногим», рослый, мускулистый, статный король стал стареть, недомогать, его одолевали усиливающиеся боли в суставах. Он накачивал себя гранатовым вином, розовой водой, травяными зельями, но ноги, обтянутые тугими кожаными чулками все равно отказывались ходить, и его порой перемещали на носилках⁷. Недуги Эдуарда делали продвижение на север тягостным, убийственно медленным процессом. В какой-то момент король со свитой вынуждены были сделать привал в монастыре Ланеркост, августинском здании, построенном большей частью из камней Адрианова вала[7]. Изводящие Эдварда боли не давали ему идти дальше, и привал продлился многие месяцы. Застекленные окна особым образом укрепили, дабы помешать ледяным ветрам мучить кости престарелого короля⁸.

К концу 1306 года мятеж подавили, хотя сам Роберт Брюс продолжал скрываться. Шотландским аристократам учинили настоящую бойню, их проволокли по улицам Ньюкасла – причем не сделав исключения ни для священников, ни для женщин, презрев и сан, и рыцарские нормы. Выживших лишили имущества и бросили в темницу – лишь бы утвердить агрессивную политику Эдуарда по усмирению Шотландии. Но король оставался непоколебим в своем главном намерении – прежде чем покинуть сей мир, поймать Брюса вместе с уцелевшими соратниками. Собравшись с силами, он выдвинулся из монастыря, провел совещание в Карлайле и в начале июля 1307 года продолжил поход на Шотландию. Его обоз плелся среди скалистых холмов Камберленда, то и дело оглашая окрестные долины лязгом стали. Это были поистине титанические усилия, но они не увенчались успехом: Эдуард так и не добрался до Шотландии. Перестав скрываться, Роберт Брюс начал собирать людей по всему белопесчаному побережью Шотландских островов, и Эдуард был вынужден свернуть с северной дороги, двинуться на запад – в древний, построенный при Адриане, город-форт Берг-бай-Сэндс. Этот шаг – увести армию с дороги на север – не имел никакого смысла, но Эдуард, вероятнее всего, предчувствовал скорую кончину.

Берг-бай-Сэндс был местом легендарным в прямом смысле слова. Тамошнюю римскую крепость Абаллаву называли «Авалоном», да и поэтесса XII века Мария Французская в своей поэме «Ланваль» намекнула, будто Авалон расположен именно в Камбрии⁹. Люди XIV века запросто могли думать, что Берг-бай-Сэндс и есть тот самый Авалон, где Артур, согласно преданиям, испустил последний вздох. А вовсе не Гластонбери, где Эдуард эксгумировал и перезахоронил останки, считавшиеся Артуровыми. Вполне возможно, что для него, примерявшего на себя роль Артура, это была своего рода подстраховка, и он сам выбрал, где ему провести последние часы жизни – в «Авалоне».

Утром 6 июля по шатру изможденного дизентерией, умирающего от старости Эдуарда колотил проливной дождь. В какой-то момент задыхающийся король пошевелился, и слуга счел возможным приподнять его на простынях, дабы тот сел и попробовал принять пищу. Но завершилось тем, что грозный «молот шотландцев» Эдуард I тут же и скончался у него на руках.

Описывая позднее одержимость Эдуарда покорением Шотландии, хронист Жан Фруассар[8] рассказал, как тот призвал своего сына принца Уэльского и заставил поклясться, что «сразу после его кончины он прикажет варить его тело в котле, пока плоть не отделится от костей, и велит предать плоть земле, а кости – сохранить. И всякий раз, когда шотландцы будут поднимать против него мятеж, он должен будет скликать и собирать своих воинов и возить с собой в поход отцовские кости»[9]¹⁰. Повествование Фруассара основано на традиции изображать Эдуарда королем, которого боялись. Но кости его никто никогда не варил. Фруассар просто привел пожелания короля, дабы дать представление о его репутации грозного монарха. Как и предшественники Эдуарда из династии Плантагенетов, он обрел последний приют в Вестминстерском аббатстве, мавзолее своих предков, чьим святым покровителем считается его основатель Эдуард Исповедник[10]. Отблеск наследия короля запечатлен в лаконичной надписи на плите его гробницы из пурбекского мрамора: «Эдуард Первый, молот шотландцев. Храни верность»¹¹.

Порядок наследования был ясен: корона и ответственность за королевство переходят к единственному оставшемуся в живых сыну принцу Уэльскому Эдварду Карнарвонскому, получившему имя в честь отца, но, по мнению современников, совершенно на него не похожему. Эдуард I мнил себя легендарным королем Артуром, объединившим бриттов, а Эдуард II поступал ровно наоборот.

Обаятельный и харизматичный Эдуард II представлял полную противоположность своему грозному отцу. Когда он взошел на трон, многие наверняка вздохнули с облегчением. По словам современника, это был «видный, статный мужчина»¹². Внешне – совершенный король, но ему не хватало некоторых важных качеств, необходимых для контроля над королевством – острого ума, политической силы и популярности. Увлечения его были незамысловатыми, а друзья – простецкими. Он любил охоту, рыбалку, греблю, физический труд, а государственные дела держал на втором плане. О нем говорили, что он всегда принесет кружку эля жаждущему, не чурался дружбы с рабочими, проявлял интерес к строительству¹³. Рассказывают, что однажды он едва не утонул «в компании простолюдинов», когда его лодка перевернулась на болотистых озерах Кембриджшира¹⁴.

Он был старшим сыном Эдуарда I и Элеоноры Кастильской, а в числе его полноправных родственников значились лишь старшие сестры Джоанна, Маргарита, Элеонора, Мария и Елизавета. После того как королева в 1290 году трагически погибла, его отец женился на французской принцессе Маргарите, сорока годами моложе его, и у них родилось двое сыновей, Томас и Эдмунд. Но эти мальчики были намного моложе юного Эдварда и не могли обеспечить того, чего ему всегда не хватало и к чему он стремился – братского общения. В последние годы правления отца принц начал завязывать тесные отношения с другими придворными, в первую очередь – с юным оруженосцем по имени Пирс Гавестон, которого определили в королевский дом, еще когда принц был мальчиком. «Красивый, проворный, сообразительный, с любознательным складом ума и неплохо обученный военному делу» – так описал Пирса один хронист. Сама судьба предназначала Гавестона Эдварду в друзья или даже в наставники, ведь тот привил ему интерес к вещам, которыми наслаждался отец, но которые самого принца никогда не увлекали: военной науке, рыцарским турнирам и празднествам¹⁵. Их отношения крепли, и Гавестон вскоре сделался любимым другом Эдварда. Однако вскоре он принялся нарушать границы дворянской иерархии.

В 1307 году – когда Эдуард I то ли еще планировал свой последний поход на Шотландию, то ли уже выдвинулся – принц обратился к королевскому казначею с просьбой передать его другу расположенное на севере Франции графство Понтьё. Обаятельный и убедительный Гавестон с легкостью манипулировал принцем, но не королем, грозным, закаленным в битвах воякой. Отношения Эдуарда с сыном никогда не отличались безмятежностью, но эта дерзкая просьба стала последней каплей. В одной из хроник описано, как старый король впал в ярость, узнав о намерении принца Уэльского передать землю в дар Гавестону – он схватил сына, выдрал у него клок волос и злобно прошипел: «Ты, ублюдок! Разбазариваешь земли, не сделав ничего, чтобы их получить!»¹⁶ Гавестону дали два месяца на сборы и отправили в изгнание, которое, вероятно, стало не меньшим наказанием для самого́ принца. Эдуард I явно рассматривал эти отношения как серьезную угрозу: умирающий король якобы заявил, что Гавестону ни при каких условиях не должно быть позволено вернуться и воссоединиться с принцем¹⁷. Однако вполне вероятно, что эта сцена на смертном одре – лишь выдумка в пользу позднейших версий о романе между юношами – дескать, принц Эдвард связал себя с Гавестоном, подняв того «превыше остальных смертных»¹⁸.

В средневековых источниках сведения о якобы гомосексуальных отношениях редко включают ясные доказательства того, что действующие лица сознательно себя так идентифицировали, да и самого термина тогда еще не существовало¹⁹. Люди из окружения Эдварда рассказывали, что он относился к Гавестону с «любовью» и «нежностью», а примерно на третий год пребывания того в доме принца его уже называли socius – «товарищем» или «спутником», но это не было редкостью для молодых мужчин тех лет, особенно военных²⁰. Позднее, опираясь на те свидетельства, их отношения стали изображать в романтическом ключе, однако прямых подтверждений нет. Природа связи между Пирсом Гавестоном и Эдуардом II остается интригующе неясной. Для современников это могло выглядеть «нетрадиционным», поскольку их близость не вписывалась в общепринятые рамки стандартной сексуальности. Другое толкование их привязанности состоит в том, что принц и Гавестон, возможно, ритуально побратались²¹.

Ритуальное братство широко практиковалось в военной и рыцарской культуре. Установленный обряд скреплял двух мужчин почти священными узами. Так двое воинов, не связанные кровным родством, становились «братьями». В этом акте сочетались утверждение мужской силы и одновременно – проявление человеческой привязанности. Такое братство выражало близость скорее гомосоциальную, а не гомосексуальную – то есть связь не плотскую, а товарищескую.

Первая приходящая на ум параллель – описанные в Ветхом Завете отношения между Давидом и Ионафаном, где Давид предстает грозным воином, которому Ионафан в знак привязанности дарит оружие и доспехи. В художественных миниатюрах XIV века Давид и Ионафан нередко изображались целующимися²². Авторы этих картинок, возможно, скорее стремились отразить практику средневекового ритуального братства – ведь в этом смысле люди мало отличались от сегодняшних: им нравилось видеть свое отражение в образах и повествованиях.

Товарищеская привязанность мужчин друг к другу фигурировала не только на страницах Священного Писания. Она появлялась и в рыцарских романах того времени – взять хотя бы Роланда и Оливье из французского эпоса «Песнь о Роланде», – и в античных текстах – например, в сюжете об Ахилле и Патрокле. Но наиболее известной, пожалуй, была история Ланселота и Галеота из артурианской прозы. Принц Эдвард наверняка вырос на преданиях об Артуре и его рыцарях – ведь ему предстояло сменить на троне отца, и от него ожидали, что он тоже станет фигурой, подобной легендарному королю. История Ланселота и Галеота перекликается с традицией ритуального братства своей воинской природой, но в ней также присутствует глубоко человеческое начало. Ланселот принимает дружбу Галеота, однако именно Галеот жертвует ради него своей властью, свободой, а в итоге – и самой жизнью. На его надгробии написано: «Здесь лежит Галеот, сын Прекрасной Гигантши, отдавший жизнь ради любви к Ланселоту»²³. После смерти Ланселота Владычица Озера повелела похоронить их рядом – в знак вечной верности. Подобные «братские захоронения» стали в ту эпоху хоть и не слишком заметной, но все же бытующей нормой среди воинов – она отражала глубокую близость, совершенно не обязательно сексуальную.

Истории о братских узах – и библейские, и литературные – несомненно были частью культурного воспитания и Эдварда, и Гавестона. Оба имели военный опыт – они вместе участвовали в шотландских походах. Известно, что в юности Эдвард буквально боготворил Гавестона. Для него самого их связь, вероятнее всего, основывалась на дружбе и братстве: в письменных источниках – от личных записей до официальных парламентских протоколов – он нередко называл Гавестона «братом». То же самое относилось и к Гавестону, хотя он явно осознавал блестящие перспективы, открываемые перед ним.

Ритуальное братство восхвалялось, но при этом и осуждалось, и в обществе бытовали опасения по поводу слишком тесной мужской дружбы. Однако реальной эта проблема становилась лишь тогда, когда подобные отношения превращались в политический фактор – как в случае с Гавестоном, чье могущество возросло именно благодаря близости с Эдуардом. Тогда-то их поведение и стали называть «чрезмерным». В самом конце правления Эдуарда на него обрушились обвинения в содомии – например, в обличительной тираде епископа Херефордского, которая, на самом деле, была лишь политическим оружием с целью обвинить короля в склонности к фаворитизму. Но главный источник позднейших слухов о гомосексуальной связи между Эдуардом и Гавестоном – это интерпретация их отношений в пьесе Кристофера Марло «Эдуард II», написанной много столетий спустя и внушавшей зрителю мысль, что мужчины были любовниками. На самом деле представляется уместным рассматривать их связь как ритуальное братство и принять ее во всей сложности.

Важность Гавестона для принца стала очевидной сразу после вступления на престол. Тело его отца еще не успело остыть, а новоиспеченный король уже вернул фаворита из изгнания. На севере Англии, где Эдуард II занимался вопросами перехода власти, пока останки отца бальзамировали и готовили к погребению, он даровал Гавестону титул и земли²⁴. Гавестон получил титул графа Корнуолла перед собранием лордов, среди которых присутствовали его будущие неприятели. Эдуарду, еще не освоившемуся в роли короля, пришлось воспользоваться печатью отца²⁵. Гавестон таким образом вознесся в высшие слои знати.

Его положение укрепилось еще сильнее, когда он той же осенью вступил в брак с Маргаритой де Клер, племянницей короля, дочерью знаменитого своими богатствами графа Глостера и Джоанны Акрской, сестры Эдуарда. Еще не прошла официальная коронация Эдуарда, а Пирс Гавестон уже стал фактически членом королевской семьи – равным по рангу кузену короля Томасу Ланкастеру. В хартии, дарующей Гавестону новый титул, пергамент украшали изящные изображения корнуоллских галок – черных птичек с оранжевыми клювами. Но главная особенность заключалась в том, что вверху документа между гербами Гавестона и его супруги располагался королевский герб – орел с распростертыми крыльями, нежно обнимающий гербы четы. Смысл предельно ясен: любимая семья короля.

Этот беспрецедентный взлет Гавестона побудил летописца из собора Святого Павла написать, что «в стране правят два короля: один по имени, другой по сути»²⁶. А по словам современника, автора Vita Edwardi Secundi («Жизнеописания Эдуарда Второго»), Гавестон и смотрелся почти как «второй король»²⁷.

Даже если у Эдуарда и были особые отношения с Гавестоном, он, один из самых завидных женихов Европы, все равно нуждался в официальном браке. Несмотря на постепенную отмену распоряжений своего отца относительно Гавестона, он все же уважал брачный договор, который Эдуард I с таким трудом заключил по ту сторону Ла-Манша. Долгие месяцы Эдуард I вел бесконечные переговоры, дабы найти своему сыну подходящую партию. Брак с Изабеллой Французской, старшей дочерью короля Франции Филиппа IV и королевы Иоанны Наваррской, имел первостепенное значение – связать две страны политически и династически, закрепить столь необходимый мир после долгих лет на грани войны – после борьбы за некогда принадлежавшие Англии владения в Аквитании – крупном, богатом регионе на юго-западе Франции, прежде принадлежавшем Элеоноре Аквитанской и, через нее, ее супругу Генриху II Плантагенету.

Аквитания оставалась английской территорией в вассальном подчинении французской короне, тогда как прочие английские земли во Франции, постепенно приобретенные Генрихом, были утрачены в пользу французов из-за роковых ошибок короля Иоанна. Навязчивая идея вернуть эти земли передавалась от одного Плантагенета к другому, и вместе с ней переходило бремя обязательств, тяжкое, как сама корона.

Изабелле уже исполнилось двенадцать – возраст, который тогда считался подходящим для замужества, – и воинственно настроенный Филипп IV, уже почти готовый к заключению брачного соглашения, предложил вернуть Эдуарду II Гасконь – но при одном условии – английский король будет регулярно являться в Париж и публично приносить Филиппу оммаж[11]. Признание вассальной зависимости от французского монарха виделось унизительным. Сам же Филипп считал свое предложение щедрым, он был уверен, что королю Англии следует принять его без колебаний. Пространства для маневра у Эдуарда почти не оставалось, и в конце января 1308 года он отправился во Францию, в Булонь, где и состоялась церемония. Месяц спустя, уже в Дувре, супруги были коронованы.

Перед отплытием во Францию, где ему предстояло познакомиться с Изабеллой и вступить с ней в брак, Эдуард провел Рождество в Кенте наедине с Гавестоном и возвел того в сан custos regni – «хранителя королевства на время отсутствия короля»²⁸. То есть Гавестон становился временным правителем Англии. «Дело поистине изумительное, – писал автор Vita. – Недавний изгнанник, отверженный Англией, ныне сделан ее правителем и хранителем»²⁹. Когда в начале февраля Эдуард и Изабелла сошли на берег в Дувре, атмосфера была пропитана напряженностью.

Главной головной болью едва ли не всех Плантагенетов была знать – лорды, которые порой своим могуществом не уступали королю и которые столетиями владели обширными угодьями – причем не только в Англии, но также в Ирландии, Уэльсе и даже в Шотландии и на севере Франции. Их вассалы, люди, жившие на этих землях и платившие ренту, в годы войны становились солдатами, а в мирное время возделывали поля, поддерживая хозяйство и наполняя господский стол. Без знати государство не могло бы существовать – ведь для стабильного управления требовалась ее лояльность – ну или хотя бы страх перед королем. А если король вдруг одарил своей привязанностью, милостью и щедростью одного-единственного человека – тем более простолюдина – это, пожалуй, было самым верным способом разгневать и оттолкнуть от себя могущественных персон. Ведь подобная ситуация подрывала устоявшуюся иерархию власти. После молниеносного возвышения Пирса Гавестона многие вельможи уже и без того насторожились. Но мало того: когда Эдуард вновь с ним сошелся, то, как говорили, он обнял друга прямо перед собранием багроволицых лордов, не скрывая привязанности. Однако самым тяжким оскорблением это стало даже не для них, а для потрясенной новоиспеченной королевы.

Коронация близилась, а в отношении короля и его фаворита нарастал глухой ропот недовольства. Над Вестминстером сгущались тучи, неся с собой знамение – правление Эдуарда II обещало быть грозным и бурным.

Коронация всегда была самым священным и значимым рубежом в жизни любого английского монарха. Не просто религиозный обряд, насыщенный символами и сакральными ритуалами, но и важнейший политический акт: новый государь заявлял королевству, кто он и каким образом намерен править. На церемонию стекались жители Лондона и соседних графств, лорды и леди королевства, богатейшие купцы, графы, бароны, епископы и архиепископы, вся элита страны.

Подготовка к торжеству в Вестминстере не обошлась без проблем. Вложив львиную долю казны в войну с Шотландией, Эдуард I оставил сыну дворец в весьма плачевном состоянии. Расположенный всего в паре шагов от Вестминстерского аббатства, дворцовый комплекс являл собой сеть башен, хозяйственных построек и дворов, окруженных стеной и рекой. С XI века он служил главной резиденцией монархов, соперничая с аббатством в великолепии. Здесь проводились официальные церемонии, заседания парламента. Однако в 1298 году пожар уничтожил немалую часть Вестминстера, пощадив лишь Главный зал и королевские покои.

Когда Эдуард I отправился на север, забросив все дела ради шотландской войны, он оставил дворец на произвол стихии. Ветер гулял среди голых стен, оконные стекла трескались, выпадали, все гнило, по лабиринту залов и покоев распространялся смрад¹. Такой дворец – особенно в день коронации – был недостоин короля, а тем более – его новой королевы. Уже через месяц после смерти отца Эдуард II вплотную занялся восстановлением Вестминстера, он лично отдавал распоряжения мастерам. Руководителем работ назначили Ричарда Уитэмского, который отвечал за реставрацию и управлял армией рабочих – они тесали и укладывали камень и мрамор, обрабатывали древесину, ковали железо, красили стены, вставляли стекла. Семь тысяч плиток доставили из Ист-Смитфилда, для приготовления раствора семь барж песка пришли по Темзе². Рабочих – причем квалифицированных – было столько, что требовалось трубить в рог, дабы созвать их всех на работу утром, а вечером – распустить по домам³.

По мере приближения февральской коронации росли опасения, что реставраторы не управятся в срок. Ради продления рабочего дня во дворец доставили сотни свечей, и мастера продолжали трудиться при их дрожащем свете. Тем не менее стало ясно: к февралю дворец завершить не удастся. Очевидно, требовалось некое временное сооружение – колоссальное помещение, готовое принять толпы народа. Его начали возводить вдоль речной стены дворца – почти пятьсот футов в длину – из сплавляемых в Лондон дубов⁴. В Вестминстер-Холле столы для гостей коронации установили в каждом свободном уголке. Смонтировали сорок печей, проложили свинцовые трубы для фонтана, «день и ночь источающего красное и белое вино». В самом Вестминстерском аббатстве возвели помост такой высоты, что «вооруженные всадники могли проехать под ним, не пригибаясь». Там стояли два трона – для короля и его супруги Изабеллы Французской⁵.

Имидж – превыше всего, и это прекрасно понимал Эдуард I. Хоть он и не дожил до коронации сына, но все же стремился отразить свое наследие в символике церемоний. Во время первого шотландского похода он захватил Скунский камень, главный символ местной монархии, известный также как камень Судьбы. На нем восседали шотландские короли в момент коронации. По легенде, этот камень принадлежал библейскому Иакову, который использовал его как подголовник. Со временем реликвия оказалась у шотландцев и стала важной частью их мифологии и фольклора. В 1296 году, оставив Шотландию, охваченную пожарами, Эдуард приказал доставить камень Судьбы в Вестминстер и изготовить новый трон, достаточно широкий, чтобы камень помещался под сиденьем. Дубовое кресло с позолоченными подлокотниками в виде леопардов расписали птицами и листвой, а на спинке изобразили короля, попирающего льва. Трон поставят «в Вестминстерском аббатстве рядом с гробницей святого Эдуарда». Таким образом камень Судьбы оказался помещен в сакральное пространство английской короны⁶. В описи, составленной незадолго до смерти Эдуарда, этот трон упоминался – «заказанный королем, дабы монархи Англии и Шотландии восседали на нем в день своей коронации в память вечную»⁷. Смысл был ясен: Эдуард II – первый король, коронованный в Англии, сидя при этом на шотландском камне Судьбы – символически станет первым королем Англии и Шотландии.

Вся эта строительная спешка в Вестминстере обернулась недоделками. В день коронации дворец был переполнен до предела, а леса еще не успели снять. Людей собралось столько, что Эдуарду и Изабелле пришлось покинуть дворец через задний выход – протиснуться сквозь толпу не представлялось возможным. От Вестминстера они шли по шерстяному ковру, усыпанному живыми цветами, под вышитым балдахином, который несли лорды Пяти портов – Сэндвича, Дувра, Хита, Нью-Ромни и Гастингса. Ключевое место в церемонии занимали знатные вельможи, они несли коронационные регалии, наглядное подтверждение их собственной родовитости, а также иерархии власти, на пике которой по-прежнему восседал король. Тридцатилетний Хамфри де Богун, четвертый граф Херефорд, представитель одного из самых почитаемых родов Валлийской марки[12] и ветеран шотландской войны, нес королевский скипетр. Куртану, Меч милосердия[13], доверили кузену короля Томасу, графу Ланкастеру. Коронационные одежды были в руках Хью Диспенсера Младшего (сына Хью Диспенсера Старшего, верного дипломата на службе Эдуарда I) и Роджера Мортимера, барона Вигмора, лорда, весьма влиятельного по обе стороны границы. Эти роли считались почетными, но все же меркли на фоне главной фигуры – Пирса Гавестона. Ведь именно ему поручили нести священную корону святого Эдуарда – ту самую, что возложат на чело короля и которая, по преданию, принадлежала Эдуарду Исповеднику. Летописец из собора Святого Павла язвительно замечал, что Гавестон был одет словно «бог Марс»⁸ – весь в пурпуре и жемчугах. Но куда большую тревогу вызвали гобелены над тронами королевской четы. На них красовались гербы Эдуарда II, а рядом – вместо герба новой королевы – располагалась геральдика Пирса Гавестона, что выглядело вызывающе неуместным.

Создавалось ощущение, что речь идет о совместной коронации Эдуарда II и Гавестона. Как бы то ни было, значимость фаворита демонстративно и официально подчеркивал сам король, невзирая на всю сакральность ритуала коронации. Это означало, что Гавестон неприкосновенен, защищен королевской благосклонностью и особым статусом. Как результат – «всеобщее негодование и ненависть, ибо он посягнул на привилегии, которые по праву принадлежали исключительно знати»⁹. Одного из гостей на церемонии, родственника Изабеллы – возможно, речь идет о ее брате, – гобелены настолько оскорбили, что он угрожал убить Гавестона прямо на месте[14]¹⁰.

Несмотря на гул недовольства и общее замешательство из-за участия Гавестона, коронация ознаменовала начало новой эпохи, наметила серьезные сдвиги в устоявшемся порядке. Эдуард II принес присягу на французском языке, дабы она была понятнее собравшимся, тогда как прежде ее произносили на латыни. Более того, он изменил сам текст клятвы, пообещав соблюдать «законы и надлежащие обычаи, которые утвердит народ королевства»¹¹. Эти слова недвусмысленно отсылали к Великой хартии вольностей, скрепленной печатью короля Иоанна в 1215 году. Ее основополагающий принцип заключался в том, что власть монарха не является абсолютной – короли и королевы подчиняются закону наравне с остальными. Она переиздавалась последующими монархами, включая Эдуарда I, подписавшего свою версию в 1297 году. Его сын стремился показать себя королем, правящим в интересах народа, сделав церемонию менее элитарной и повысив значение хартии как опоры справедливого правления, противовеса тирании. Его присяга была выдержана в том же духе, она обещала политическое согласие и монархическую власть, развивающуюся вместе с королевством, а не вопреки ему. На церемонии он посулил политическую гармонию, однако политика уже была разобщена, и вскоре стало ясно: принятые Эдуардом решения не столько отражают долг перед короной и страной, сколько служат его отношениям с Пирсом Гавестоном.

Из-за неудачных решений Эдуарда королевство вскоре затрещало по швам. Уже спустя несколько недель после коронации стабильность державы оказалась под угрозой – начался раздор среди влиятельной знати. А ведь на их поддержке и держалась его власть, именно они управляли землями и народом. Конфликты в этих кругах могли разрушить вековые связи, расколоть семьи и подвергнуть опасности границы и береговые линии. Немалой частью разногласия вращались вокруг фигуры Гавестона. Как отмечали современники, «почти все графы и бароны Англии восстали против Пирса Гавестона и связали себя клятвой не опускать руки, пока тот не покинет страну и не откажется от титула графа Корнуолла»¹². Главная претензия состояла в том, что Гавестон – постоянно подле короля. Согласно средневековой иерархии, король – на вершине, а следом – аристократия по рангам. Любой, нарушавший этот порядок, считался угрозой – ведь возникала неясность в вопросе о том, кто именно принимает решения – сам король или особо приближенный к нему соратник?

Несмотря на давление баронов на Эдуарда, требовавших восстановить привычную структуру власти при дворе, вскоре стало понятно, что король не собирается сдаваться без борьбы. Уже в марте 1308 года он начал приготовления к войне, не жалея времени и средств, которые тратились на укрепление королевских замков по всей стране, а Гавестона назначил комендантом некоторых важнейших крепостей, и вместе с ним – одного из немногих хранивших ему верность лордов, Хью Диспенсера («Диспенсера Старшего»). Старый граф, конечно, проявил стойкость в смутное время восхождения Эдуарда на престол, но его мотивы вызывали сомнения: поговаривали, будто он заботится лишь о собственном кошельке¹³.

Король усилил оборонительные сооружения Тауэра, но все же решил укрыться в Виндзорском замке. В апреле к нему присоединился и Гавестон, успевший собрать собственные отряды. Первым делом Эдуард занялся укреплением «домов, башни, стен и мостов замка», а также оград, готовясь к осаде¹⁴. Все города и веси, затаив дыхание, ожидали начала неминуемого мятежа. Собравшись в замке Понтефракт, разгневанные лорды сформулировали свои претензии к Эдуарду по поводу Гавестона. Они составили официальное воззвание, дабы представить его королю на заседании парламента, намеченному на конец месяца. Великая хартия вольностей уже создала юридический прецедент: после ее принятия короли более не могли творить все, что им заблагорассудится, и бароны надеялись, что их петиция сможет мирно решить проблему фаворитизма.

На апрельское парламентское заседание в Вестминстерском аббатстве, посвященное «положению короля и состоянию дел в его королевстве», прибыли десять графов, сорок семь баронов, тридцать шесть королевских судей и прочих чиновников¹⁵. К ним присоединились архиепископ Йоркский, пятнадцать епископов, двенадцать аббатов и два приора. Обстановка была накалена. Графы – включая Ланкастера, Глостера, Линкольна, Уорика, Суррея, Херефорда, Арундела, Пембрука и Оксфорда – въезжали в Вестминстер со своими вооруженными отрядами, поскольку опасались враждебных действий других участников. Они, однако, утверждали, что прибыли во всеоружии исключительно для самозащиты – на случай если король попытается их арестовать. Все обошлось без обнажения мечей. Тем не менее Эдуард предпочел воздержаться от личного присутствия и все это время бродил по залам Вестминстерского дворца в ожидании донесений¹⁶.

Участникам заседания представили документ из Понтефракта. В трех статьях утверждалось, что для осуждения Пирса Гавестона у графов имелись все юридические основания: тот превысил свои полномочия и посягнул на власть Короны, посеяв раздор между королем и подданными. Сами же они действуют в защиту Короны и имеют полное право требовать изгнания «человека, грабящего народ, изменника сюзерену и королевству». Далее речь шла о том, что «подданные считают его персоной, уже осужденной и отвергнутой, и умоляют короля – который в силу своей коронационной клятвы обязан соблюдать одобренные ими законы – принять и исполнить волю своего народа»¹⁷. Роберт Уинчелси, архиепископ Кентерберийский, заявил, что Гавестона отлучат от церкви, если тот не прекратит оказывать влияние на короля, и Эдуарду истолковал угрозу однозначно: если Пирс Гавестон не будет изгнан, все сочтут, что король нарушил клятву, данную при коронации.

Эдуард получил документ еще в стенах замка, но, как и следовало ожидать, отверг требования заявителей. Он наотрез отказался изгонять человека, которого не просто любил, но считал «названным братом»¹⁸. Однако давление усиливалось – причем английские бароны теперь стали не единственным его источником.

Филипп IV, тесть Эдуарда, возмущенный поведением Гавестона на коронации, предупредил зятя, что если фаворита не заставят «покинуть страну», то он станет считать личным «смертельным врагом» любого, кто выступает в поддержку графа¹⁹. Хоть французский король и заслужил за свою стать прозвище «Красивый», милостивым он отнюдь не был. В 1314 году, например, Филипп приказал содрать живьем кожу с двух французских дворян-рыцарей за любовные интрижки с его невестками. Получи он шанс, Гавестона, унизившего Изабеллу на коронации, ждала бы, вероятно, похожая участь.

Загнанный в угол Эдуард II решил уступить и отправил «брата» в изгнание. В июне 1308 года Гавестон отплыл в Ирландию, сопровождаемый немалым штатом прислуги, способной обеспечить привычный комфорт²⁰. Он жил почти как монарх, но все же ощущал себя в плену на чужбине, и Эдуард предпринял попытку его вернуть.

В марте 1309 года ледяной ветер наполнял паруса английского корабля, переправлявшего через Ла-Манш королевскую делегацию с важной миссией. Конечной точкой маршрута был Авиньон, прованский анклав, который с 1309 года стал резиденцией католической церкви – новый папа Климент V отказался переезжать в Рим и перенес Святой престол в Прованс. Делегатам предстояло от имени Эдуарда уговорить папу отменить изгнание Пирса Гавестона. Король к тому времени уже успел провести переговоры с высшей европейской знатью, но было ясно, что вернуть друга не получится без одобрения тестя. Так что по пути к папе в Авиньон послы должны были посетить французского короля, дабы заручиться его благосклонностью.

После изгнания Гавестона Эдуард попытался восстановить отношения с богатейшими домами. Щедрый по своей натуре, он осыпал их дарами и почестями, принимал к рассмотрению предложения о реформах²¹. Но недоверие лишь росло. Лорды, добившиеся изгнания Гавестона, понимали: рано или поздно Эдуард все равно попытается его вернуть.

В начале апреля 1309 года они собрались на турнире в Данстейбле. Главной темой обсуждения стало предстоящее заседание парламента, куда король, вероятно, обратится с запросом о возвращении фаворита. Однако высшая английская знать ни при каких условиях идти на это не хотела – даже если Эдуард согласится выполнить часть их требований.

Но вскоре у Эдуарда появился повод для надежды – вести из Авиньона. Климент V отнесся к его положению с сочувствием и издал буллу, аннулировавшую угрозу отлучения от церкви для Гавестона на том основании, что архиепископ Кентерберийский, выдвигая обвинения против неугодного графа, нарушил ряд церковных процедур. Влияние папы было не меньшим, чем власть короля, а порой и превосходило его – с поддержкой Климента V баланс сил в Англии резко сместился в пользу Эдуарда, и однажды летним днем высшее духовенство страны собралось, чтобы услышать зачитанную вслух буллу. Многие остались недовольны, но им пришлось принять волю понтифика. Ликующий Эдуард отправился в Честер, где встретил прибывшего из Ирландии Гавестона, – «радостно… чествуя его как брата».

Наслаждаясь недолгим периодом затишья, граф повсюду ездил вместе с королем, «ведя с ним беседы и вволю восполняя отсутствие столь желанной эмоциональной близости»²². Однако знать за время ссылки Гавестона отнюдь не стала менее спесивой и самоуверенной. Тем более тот – как отмечал летописец – и сам придумывал язвительные и весьма оскорбительные прозвища для аристократов. Глостер в его устах сделался «сыном шлюхи», Уорик – «арденским черным псом», шестидесятилетний граф Линкольн – «толстобрюхим», а Ланкастер – «мужланом», то есть, в сущности, «простолюдином». Насмехался Гавестон не только над графами. Даже собственного камердинера Ричарда он в расчетных книгах называл «Бледной немочью», вероятно, из-за нездорового цвета лица[15]²³. Все это лишь отягощало и без того внушительный перечень претензий. В итоге Ланкастер, Уорик, Арундел, Линкольн и Оксфорд отвергли просьбу Эдуарда о встрече в Йорке. Они не посчитали возможным пребывать в одной комнате с фаворитом короля.

Как и не бывало ни краткой ссылки Гавестона, ни последовавших событий. Король, его фаворит и английские аристократы вновь оказались в том же неразрешенном, тягостном противостоянии, что и в день коронации. Это приведет к кровавому столкновению, определит тона красок, которыми будут рисоваться последующие годы правления Эдуарда, – мрачные тона отмщения.

Поговаривали, что «истинный враг» таится «в королевской опочивальне»¹. Высшая знать Англии решительно выступила против монарха. Парламентские собрания планировалось открыть в апреле 1310 года, и графы категорично заявили, что Пирс Гавестон не имеет права на них присутствовать. А если он все же появится, они придут с оружием. Противостояние длилось почти три недели, и король, в итоге, уступил, приказав Гавестону держаться пока подальше от Вестминстера – видимо, скорее, ради безопасности друга, чем из уважения к требованиям аристократов.

Когда заседание после всех этих распрей, наконец, открылось, графы незамедлительно заявили королю о своих претензиях. Первый удар нанес Ланкастер, кузен Эдуарда: он предъявил прошение от имени ведущих фамилий королевства. Король, мол, «опозорил страну, принимая неподобающие и злонамеренные советы» (явный намек на Гавестона), истощил казну, лишив королевство сил защищаться от шотландцев, которые принялись совершать набеги на приграничные земли, и стал неспособен «поддерживать свое хозяйство». Дабы подчеркнуть нанесенный ущерб, авторы петиции особо указали, что король нарушил Великую хартию вольностей. Но у них, мол, есть свое решение: документ из одиннадцати пунктов, призванных реформировать королевство, которое, по их мнению, управлялось вразрез с принципами Хартии. В конце месяца графы и бароны вновь собрались в Вестминстере и вновь предъявили свои требования королю. Загнанный в угол Эдуард пытался сохранять нейтралитет.

Гнев, обрушившийся на Эдуарда за его неумелое правление, был во многом оправдан. Стоило ему взойти на престол, как заклятый враг его отца Роберт Брюс принялся совершать ожесточенные рейды на северные области Англии и нападать на английские гарнизоны в Шотландии. В результате английское влияние – то, чему Эдуард I посвятил последние годы правления – оказалось под угрозой. Графы кипели от ярости. Однако истинной причиной смуты было не отсутствие решительных действий, а плачевная финансовая ситуация в стране. Лорды винили короля в разбазаривании средств Короны на щедрые дары родственникам и друзьям ради поощрения откровенного фаворитизма. Они сочли Гавестона главным источником бед и потребовали реформ.

Накал страстей грозил вылиться в масштабный мятеж, и Эдуард понимал, что ему не удержать ситуацию под контролем. Под давлением аристократии он согласился на реформы. Постановили сформировать совет «ордайнеров» – двадцать один лорд из числа «могущественных и рассудительных людей королевства» – и поручили его членам надзор за действиями короля и контроль над ключевыми аспектами управления. Прежде Эдуард уклонялся от подобных перемен, но теперь у него не осталось иного выхода.

Процесс «решения определенных вопросов» путем улучшения существующих законов начался – с участием Томаса Ланкастера – в феврале 1311 года. К концу мая разработчики должны были представить королю новый, усовершенствованный свод правил². Итоговый документ включал сорок одну статью, призванную реформировать государственное управление, которое, по мнению составителей, нарушало Великую хартию. Эти статьи назвали «ордонансами», они фактически дополняли текст Хартии. Подписи под ордонансами поставили десять епископов, восемь графов и тринадцать баронов. Эти статьи охватывали широкий спектр вопросов. Королю отныне запрещалось раздавать помилования или жаловать земли без согласия баронов³, от него требовалось проводить заседания парламента дважды в год. Он теперь не мог скреплять своей малой печатью указы, если те противоречили общему праву, – то есть фактически лишался возможности обходить законы.

Но главной целью ордонансов было устранить Гавестона от власти. В документе утверждалось, что он «явный враг короля и народа», что он «давал нашему государю дурные советы… отдаляя его сердце от подданных». Что он должен быть решительно «отвергнут и отстранен»⁴. Поначалу Эдуард пытался сопротивляться и заявил: «Все прочие ордонансы будут приняты, как вы того требуете, и останутся в силе навеки. Но прекратите преследовать моего брата Пирса и позвольте ему сохранить титул графа Корнуолла». Однако неумолимые ордайнеры твердо постановили: с согласия короля или без него Пирс Гавестон будет изгнан – «иначе им обоим придется принять меры для защиты своей жизни»⁵.

Пусть ордонансы и связывали Эдуарда необходимостью действовать «по правилам», они все же давали королю шанс проявить благоразумие и вести себя соответствующе. Но Эдуард не стремился к власти ради самой власти – его тянуло к людям. Эмоциональная неспособность править в одиночку, без доверенного советника подле себя, с самого начала расшатывала престол. Король не мог преодолеть одержимость Гавестоном и страх его потерять. Эту проблему нельзя было разобрать на кусочки и собрать заново – части головоломки попросту не сходились. Знать хотела лидера, а Эдуард сам нуждался в человеке, который станет лидером для него самого. И как бы Ланкастер ни вооружался документами, призванными усмирить короля, факт оставался фактом: истинная самостоятельность – не для Эдуарда.

В конце 1311 года Гавестон в третий раз отправился в изгнание, но продлилось оно лишь несколько недель. Уже в начале января Эдуард переменил позицию, отверг ордонансы и вернул его ко двору. Нам трудно объяснить этот внезапный шаг – то ли король сам убедил себя не поддаваться давлению, то ли прислушался к чьим-то советам. Как бы то ни было, решение оказалось опрометчивым. Между Эдуардом и знатью возник серьезнейший разлад – особенно это касалось его кузена графа Томаса Ланкастера.

Ланкастер был самым напористым из четырех графов, навязавших королю ордонансы. Возникшая в 1311 году пропасть между ним и Эдуардом продолжала шириться. Эдуард был щедр и приветлив, тогда как Ланкастер неизменно проявлял высокомерие, враждебность, непреклонность и догматичность. Он понимал, что в глазах людей он едва ли сможет являть собой пример лояльности королю, и потому предпочитал не появляться лишний раз при вестминстерском дворе, отсиживаясь в своих северных замках. Но будучи прямым потомком Плантагенетов и французских Капетингов, он сохранял огромное влияние.

В отношениях с Эдуардом происхождение Ланкастера само по себе значило не так уж и много, но выросшие к 1311 году состояние и власть превратили графа в весьма опасного противника. Тем летом умер его тесть Генри де Ласи, третий граф Линкольн, оставив дочери Алисе два графства. Таким образом, в руках Ланкастера сосредоточилось больше богатств, чем у любого другого английского аристократа, ведь его владения теперь включали пять графств – в том числе Ланкастер, Дерби и Лестер. Отталкивать такого человека было неразумно, но Эдуард именно к этому в итоге и пришел.

Тем временем множились слухи о Пирсе Гавестоне и его перемещениях. Достоверно известно, что после Рождества он каким-то образом оказался на севере. Сопровождаемый королевским рыцарем, Гавестон прибыл в начале января 1312 года в Йорк. Сперва он укрылся в доме казначея Йоркского собора, но вскоре отправился в замок Нерсборо, где воссоединился с королем, своим «братом». Вместе они принялись за составление плана, который позволил бы защитить Гавестона от злобных врагов и одновременно сохранить Эдуарду корону. Затея оказалась тщетной.

Стоило сойти снегу, английские бароны начали охоту. Дабы не сеять в королевстве панику, по всей стране стали устраивать турниры – уловка, позволившая собрать войска без лишних подозрений. Узнав о нарушении ордонансов, графы Уорик, Ланкастер, Пембрук, Арундел и Херефорд встретились с архиепископом Кентерберийским Робертом Уинчелси – тем самым, кто грозил Гавестону отлучением за отказ соблюдать условия ссылки. Автор «Жизнеописания Эдуарда Второго» отмечает, что «о принятых там решениях стало известно лишь позже», и приводит подробный рассказ о событиях⁶.

План созрел. Требовалось передвигаться осторожно и соблюдать спокойствие, дабы не всполошить народ и не вызвать подозрений у короля. Ланкастер лично отправился на север выяснить, где скрывается Гавестон, и в Ньюкасле он узнал, что король и его фаворит тоже собирают вооруженные отряды.

Гавестон же обрел приют в Скарборо, прибрежном замке, удобном для получения припасов и обеспечивавшем путь к бегству по морю⁷. Если дать ему уйти оттуда, его будет уже не поймать. Тем временем архиепископ привел в исполнение давно висевшую над Гавестоном угрозу отлучения от церкви. Теперь он считался не просто беглецом, но и лишенным благодати Божией. 14 мая 1312 года Эдуард вернулся в Нерсборо вместе с беременной супругой Изабеллой, которую ради спасения Гавестона протащил за собой через весь север Йоркшира. Покидая Скарборо, Эдуард видел своего друга в последний раз.

Между тем Эмер де Валенс, граф Пембрук, и Ги де Бошан, граф Уорик, которым поручили арестовать фаворита, окружали окрестности замка. Они действовали стремительно, и внезапность атаки позволила им взять Скарборо. В итоге Гавестон вынужден был сдаться Пембруку, но потребовал, чтобы его дело заслушали в парламенте. Приняв, как предписывали законы рыцарства, условия капитуляции, Пембрук отправился на юг со своим пленником, рассчитывая вступить в официальные переговоры с Эдуардом о его освобождении.

Вечером 9 июня 1312 года Пембрук прибыл с пленным в тихую деревушку Деддингтон в Оксфордшире, «приятное место с обилием жилого пространства для временной остановки»⁸. Граф выбрал именно Деддингтон, поскольку его жена на тот момент находилась в соседнем Бамптоне. Он оставил Гавестона под легкой охраной и отправился переночевать к супруге. Знал ли он заранее, что произойдет – неизвестно, но если он действительно рассчитывал переговорить с королем и вернуть ему Гавестона живым и невредимым, его решение было наивным.

Едва Пембрук удалился, граф Уорик, «которого Пирс называл “черным псом”», ворвался во двор дома Касл-Хаус, где оставили Гавестона с парой стражников⁹. «Вставай, предатель, ты схвачен!» – крикнул он в окно спальни. Ошарашенный спросонья Гавестон торопливо оделся, забыв даже про «рыцарский пояс»[16], и его в цепях вывели из покоев. По дороге в графство Уорик «Пирса сопровождали трубные раскаты, выкрики и дикие вопли толпы», словно он был «вором и изменником». Ему оставалось лишь ожидать вердикта графов¹⁰.

Через несколько дней прибыли остальные, в том числе Ланкастер. Поговаривали, будто Пембрук – в ужасе от того, что Гавестона увели прямо из-под его носа – «со слезами» умолял графа Глостера «воздать за нанесенную ему обиду»¹¹. Но мольбы ничего не изменили. Графья решили, что Гавестон должен умереть после показательного суда. Его обвинили в измене – в том, что он искусил короля нарушить ордонансы. Однако казнь должна была быть «почетной» – преступника предстояло обезглавить, «как подобает дворянину и гражданину Рима»¹².

В качестве жеста вежливости приговоренному дали время «позаботиться о душе́» и подготовиться к смерти. 19 июня его вывели из темницы, и он предстал перед Томасом Ланкастером. В отчаянии Гавестон рухнул ниц и вскричал: «Благородный граф, смилуйся надо мной!» «Во имя Бога, уведите его», – холодно бросил Ланкастер¹³. Гавестона отвезли на Блэклоу-Хилл, холм на землях Ланкастера, где двум валлийским палачам щедро заплатили за исполнение приговора. На вершине холма один из них пронзил Гавестона мечом, а другой – обезглавил.

Тело не оставили гнить на холме. Доминиканцы позаботились о нем – собрали останки, аккуратно пришили голову, после чего перевезли в Оксфорд. Не зная, что делать с телом отлученного графа, они оставили его на попечение оксфордских доминиканцев, а Эдуард пусть сам решает, как почтить память своего возлюбленного друга и «брата». Достойно похоронить Гавестона можно было лишь спустя два года, после того, как с него снимут церковное клеймо, а до этого останки пребывали в своеобразном лимбе. Разлагающееся тело забальзамировали и накрыли – по приказу Эдуарда и супруги покойного Маргариты де Клер – золотой парчой¹⁴. Горе Эдуарда переплеталось с яростью. Пирса Гавестона убили – жестоко, несправедливо, безрассудно. И в какой-то миг король ясно дал понять, что решение принято – «уничтожить всех убийц Пирса»¹⁵.

Те, кто участвовал в поимке и казни, прекрасно отдавали себе отчет о возможных последствиях. Вскоре после описанных событий Генри Перси, северный лорд и хранитель шотландских границ, в письме Хамфри де Богуну, графу Херефорду, напомнил, что им необходимо держаться вместе, пусть даже и в страхе. Говоря о Томасе Ланкастере – ведь именно на его руках, в конечном итоге, была кровь Гавестона, – он написал: «Мы обязаны защищать его, спасать, поддерживать, возмещать любой ущерб, который может настичь его; жить и умереть, помогая ему, держать его сторону в этом противостоянии»¹⁶. Лорды желали, чтобы виновным в смерти Гавестона считался не какой-то один человек, а чтобы его казнь выглядела триумфом всей знати перед лицом тирании.

Скорбь Эдуарда вскоре озарилась лучом радости. 13 ноября 1312 года шестнадцатилетняя королева Изабелла родила здорового сына, также названного Эдвардом. У короля появился наследник. Драгоценного младенца крестили в капелле Святого Эдуарда в Виндзорском замке, и празднества были поистине грандиозными: в Лондоне, например, гильдия рыбников устроила пышное представление в честь Изабеллы и ее благополучного разрешения принцем.

Зима сменилась весной, но никаких подвижек в отношениях короля с графами так и не наблюдалось. Эдуард оставался при мнении, что смерть Гавестона – не более чем обычное хладнокровное убийство.

Так и не урегулировав пока конфликт, он сосредоточился на королевских обязанностях, включая дела за Ла-Маншем: их с Изабеллой пригласили в Амьен на церемонию посвящения в рыцари сыновей ее отца Филиппа IV – мероприятие, которое отнюдь не было простой формальностью, а великим торжеством, беспрецедентным по масштабам и великолепию. Началось празднование с того, что Эдуарда и Изабеллу, въехавших в Париж накануне Пятидесятницы, «с восторгом встретил весь вышедший им навстречу город»¹⁷.

Для их брака поездка оказалась благотворной. Вдали от тупика, в котором застряли переговоры с графами, и без стоявшего между супругами Гавестона отношения Эдуарда и Изабеллы заметно потеплели. Казалось, супруги настолько увлеклись друг другом, что позабыли о королевских обязанностях. Прошел слух, будто Эдуард даже однажды опоздал на встречу с французским королем, задержавшись в постели с Изабеллой. Но конец поездки омрачила беда. В июле в покоях Эдуарда вспыхнул пожар, и пламя мгновенно охватило мягкую обстановку. Бо́льшая часть их вещей успела сгореть, и супруги в полунагом виде бросились во двор. Эдуард, по слухам, буквально вытащил Изабеллу из огня, но пламя оказалось столь яростным, что она все равно успела получить серьезные ожоги. Раны на ее руках заживали несколько месяцев. Одо, аптекарь королевы, лечил ее кардамоном, фиалкой, мелегетским перцем, тамариндом и розовой водой¹⁸.

По возвращении домой настало время решить вопрос о смерти Гавестона, и 15 октября – после долгих месяцев вражды и разногласий – король и графы наконец помирились. На заседании парламента его участники согласовали договоренности и на следующий день объявили о помиловании, освобождающем Ланкастера «вместе с его сторонниками, последователями и сообщниками» от ответственности за преступления против короля, к которым Эдуард относил не только убийство Гавестона, но также вторжения в города или замки, либо их осаду, а также действия с оружием в руках»¹⁹. При этом Гавестон не был официально провозглашен изменником – то есть мир заключили на условиях короля.

«Графы приблизились к государю и приветствовали его, преклонив, как подобает, колени. Он принял их благосклонно, поднял каждого, одного за другим, и облобызал, полностью освободив от всех обвинений»²⁰. Вопрос был улажен, и Эдуард утихомирил свое негодование – особенно по отношению к кузену Ланкастеру. Настала пора заняться насущнейшей угрозой для королевства – шотландцами.

Летом 1313 года шотландская армия осадила замок Стерлинг, один из последних английских оплотов. Эта мощная крепость, возведенная на крутом утесе над рекой Форт, имела ключевое значение для Роберта Брюса – ведь лишь овладев Стерлингом, он мог вернуть реальную власть местной аристократии и утвердиться в качестве короля Шотландии.

Эдуарда II c момента восшествия на престол всецело поглощали внутренние политические распри, у него не оставалось сил на то, чтобы принять на себя отцовскую роль «молота шотландцев». Все бремя обороны легло на утомленных военачальников, стоявших гарнизонами как в Шотландии, так и по английскую сторону границы, – именно им приходилось отражать нараставшую угрозу шотландского сопротивления.

Растерянность Эдуарда позволила Роберту Брюсу собраться с силами и предпринять ряд дерзких нападений на пограничные города. Вместе с тем он пытался вести переговоры, призывая английского короля жить в мире с Шотландией и признать Брюса ее государем. В октябре 1310 года Брюс направил Эдуарду послание: «Со всем благочестием умоляю Ваше величество прекратить – памятуя о Боге и общественной нравственности – наше преследование и притеснение народа нашего королевства, дабы положить конец разорению, пролитию крови соседей»¹. Это письмо, однако, содержало в себе не только мольбу, но и предупреждение.

Роберт Брюс славился как человек рисковый, блестящий военный стратег, но главным его качеством было умение держать нос по ветру. Летом 1311 года, когда Эдуард отвлекся от внешних дел, люди Брюса вторглись в Англию, разоряя города и поджигая селения по всей Камбрии. И это – лишь один из множества примеров того, как Брюс «прощупывал» английскую оборону, неся огонь и меч в английские общины, лишая их ресурсов и проверяя на прочность. Не встретив значительного отпора, он вернулся и атаковал Корбридж, Дарем, Нортумберленд и Данбар, а также закаленную в сражениях твердыню – высившийся над рекой Туид замок Норем. В 1312 году жители Дарема, доведенные до отчаяния разрушительной волной набегов, вступили в прямые переговоры с Робертом Брюсом и предложили «две тысячи фунтов за перемирие» на следующий год. В итоге стороны пришли к соглашению, по которому шотландцам предоставлялся «свободный проход и беспрепятственное возвращение через земли епископства всякий раз, когда они пожелают совершить набег на Англию»². Подобные договоренности балансировали на грани государственной измены, но заключались они не от хорошей жизни: людьми овладевало нарастающее чувство страха и безысходности. Целые города, а порой и отдельные горожане, делали попытки взывать к королю, умоляя о помощи.

Эти вопли страждущих доходили до Эдуарда в виде петиций. И озвучивались они, вероятнее всего, устами канцлера перед лордами, которые, позевывая, фланировали по каменным плитам Вестминстер-Холла. В 1310 году, после особо жестокого шотландского набега на йоркширское аббатство Болтон в долине реки Уорф, тамошний приор обратился к Эдуарду с просьбой возвратить монастырю его «движимое имущество» вместе с духом «королевской хартии», которого они теперь лишены³. Некоторые стремились взять дело в свои руки. Бернард ле Полетер, купец из Карлайла, устал постоянно защищать город и испрашивал у короля разрешения отправиться с четырьмя людьми в Шотландию, дабы вернуть «скот и прочие захваченные товары»⁴. Другие же с горечью описывали, как война безвозвратно разрушила все, чем они владели – как, например, вдова Маргарет де Жиронд, чьи «земли были разорены, замки разрушены, а собственность утрачена»⁵. Возможно, уют Вестминстера мешал королю и его приближенным в полной мере прочувствовать бедственное положение несчастных северян. Но они прекрасно понимали, что цель Брюса – испытать мощь Англии, ведь он продвигался все дальше вглубь страны, – дальше, чем любой из его шотландских предшественников.

Разграбление англичан в пограничных областях не было главной целью Роберта Брюса. Своей основной задачей он считал полное устранение английского присутствия в Шотландии, обретение страной суверенитета. После завоеваний Эдуарда I англичане удерживали Шотландию сетью гарнизонов, контролировавших прилегающие земли. Эти замки также служили опорными пунктами для двигающихся с юга на север английских армий. Устранить их можно было лишь одним способом – выжечь.

В период с 1309 по 1313 год Брюс систематически осаждал и уничтожал английские за́мки. Тамошние солдаты оказывались брошенными на произвол судьбы посреди незнакомого, сурового шотландского ландшафта. Поначалу Брюс буквально пронесся через Лотиан, шотландские низменности к югу от Эдинбурга, и уже к марту 1313 года подготовил ресурсы для захвата стратегически важного замка Перт – а вместе с ним и Роксбурга, Дамфриса, Банфа, Данди, Эра, Лох-Дуна, Далсуинтона, Бьюттла, Керлаверока. Под английским контролем оставались лишь две значимые крепости – Ботвелл и Стерлинг, причем последняя считалась ключом к северу Шотландии, который взять было попросту необходимо, и Брюс поручил эту судьбоносную задачу своему брату Эдварду, опытному и закаленному воину. Тот разбил лагерь у стен замка и предался тягостной рутине – ожиданию дня, когда у жителей Стерлинга иссякнут припасы.

Осада Стерлинга сделала поход Эдуарда в Шотландию неизбежным. Военную мощь Брюса уже нельзя было игнорировать, а давление, которое он оказывал на границу, стало попросту невыносимым для тех, кто с таким трудом ее защищал. Масштабный военный поход помог бы Эдуарду не только остановить Брюса, но и вернуть утраченную после казни Гавестона поддержку знати, напомнить о том, как его отец сплачивал людей силой меча. Но Эдуард опоздал. Брюс к тому времени уже начал разваливать сеть английской власти, навязанную Шотландии пером и клинком. В октябре 1313 года Брюс поклялся, что всякий, кто будет ему противостоять, лишится своих имений. На протяжении столетий знатные семьи – и английские, и шотландские – владели землями по обе стороны границы. Родословные затрагивали оба королевских дома, трансграничные сообщества сосуществовали поколениями. Брюс же нацелился разрушить все эти устоявшиеся социальные структуры, упразднить общины, лишить большинство знати наследственного права. Новый порядок принуждал семьи принять ту или иную сторону – а ведь для некоторых это означало вооруженный конфликт между братом и кузеном. Жестко очерченная граница уничтожала человеческие связи и формы общественной жизни, которые прежде ее определяли.

Стремясь предотвратить пограничный раскол, который означал бы изгнание из Шотландии всех сторонников английской короны, Эдуард решил освободить Стерлинг. 19 мая он сосредоточил своих лучших воинов в Берике-на-Туиде. В английских графствах набрали пятнадцатитысячную рать – в основном пехотинцев, – а другую часть призвали в Уэльсе[17]. Среди этих людей были ветераны победы 1298 года при Фолкирке над шотландскими мятежниками под предводительством Уильяма Уоллеса – они считались искуснейшими бойцами королевства. Эдуард приложил исключительные усилия, дабы обеспечить себе наилучших солдат. Он, например, выкупил из плена сэра Жиля д’Аржантана, прославленного нормандского рыцаря, захваченного византийским императором во время крестового похода в составе рыцарей Родоса. И велел ему ехать подле себя в качестве личного телохранителя.

К июню 1314 года огромная английская армия созрела для выступления. Под лучами летнего солнца колонна длиной в двадцать миль во главе с Эдуардом II выдвинулась из Берика-на-Туиде на север. У этой армии, как говорили современники, «доставало сил, чтобы покрыть всю Шотландию целиком… и все присутствующие сходились во мнении, что на нашей памяти из Англии никогда еще не выходило столь крупного войска»⁶. Убежденный в грядущей победе, Эдуард вел своих солдат так, будто те шли не на войну, а в паломничество.

Нортумбрийский рыцарь Томас Грей, член свиты видного вельможи и военачальника Генри де Бомона, стал одним из немногих свидетелей той кампании, чьи воспоминания дошли до наших дней. Спустя годы сын Грея перенес рассказ отца на пергамент⁷. Ниже пересказано описание, которое – наряду с архивными документами и хрониками, созданными по обе стороны конфликта – позволяет нам восстановить события, развернувшиеся после того, как Эдуард II подвел армию к замку Стерлинг.

Во второй половине дня 23 июня войско остановилось в нескольких милях от замка, а передовой отряд, в рядах которого скакал знатный рыцарь Генри де Богун, двинулся дальше, дабы оценить местность. Разглядывая поле будущей битвы, он приметил в Нью-Парке, густом лесу, раскинувшемся по долине внизу, людские силуэты. Перед ними держал речь человек на небольшой серой лошади, на шлеме у него блестел золотой обруч, знак королевского достоинства. Брюс виделся де Богуну простой мишенью. Казалось, всего пара мгновений, и он покроет себя славой. Он опустил копье и ринулся в атаку. Услышав звяканье доспехов и грохот копыт, Брюс развернулся и поскакал навстречу рыцарю. В момент сближения он резко уклонился в сторону, поднялся в стременах и обрушил топор на голову де Богуна, сокрушив единственным жестким ударом и шлем, и череп. И конь поволок по траве труп именитого английского рыцаря.

Шотландцев воодушевила эта небольшая, но знаковая победа, а вот в измученном усталостью английском лагере известие произвело противоположный эффект – настроение резко помрачнело. На рассвете дня летнего солнцестояния войско Эдуарда оказалось совершенно не готово к бою. Тем более что король уже и без того пребывал в состоянии конфликта со своим войском. Его племянник граф Глостер настойчиво призывал дядю к терпению – мол, солдатам нужен отдых. Но возбужденный предвкушением битвы Эдуард рвался в бой и воспринял слова Глостера как неуместное назидание. Он «презрел совет графа и взбеленился», усомнившись в его верности. Племянник в гневе удалился и стал готовиться к сражению вопреки здравому смыслу, к которому сам же призывал. «Сегодня… все поймут, что я не предатель и не лжец», – воскликнул он, по словам очевидцев⁸.

Королю следовало прислушаться к увещеваниям Глостера. В рядах бойцов, изможденных стремительным маршем к Стерлингу, гнетущая атмосфера ощущалась почти физически, особенно если учесть подорванный боевой дух после гибели одного из военачальников. Не успевшая разобраться в особенностях ландшафта английская армия оказалась в крайне невыгодном положении, и тут даже неважно, какова была ее численность. Позади простирались низинные болота, а по флангам протекали две мелкие речушки, Баннок-Берн и Пелстрим-Берн. 24 июня утренний туман постепенно рассеялся. Английское войско еще до рассвета переправилось через одну из речек с запада и выстроилось для сражения. Тем временем Роберт Брюс за ночь вывел своих людей пешим порядком из леса Нью-Парк, решив дать англичанам первыми занять позицию. Шотландцы спустились вниз по склону, дабы сзади их прикрывала густая лесная полоса. Здесь они построились в три шилтрона[18], сомкнув щиты перед собой и над головами. Эта «плотно сомкнутая изгородь» представляла собой грозную оборону, «не пронзаемую мечом», – своего рода еж из острой, как лезвие, стали⁹.

Английскую конницу возглавлял Гилберт де Клер, граф Глостер, тот самый племянник короля. Кони несли облаченных в доспехи рыцарей с двенадцатифутовыми копьями, секирами, булавами, мечами. Шотландцы вышли на битву без кавалерии. Англичанам они могли показаться легкой добычей, и Эдуард, окидывая взором строй противника, вероятно именно так и подумал. Увидев коленопреклоненных шотландцев, он поначалу решил, что они готовы сдаться. «Нет, милорд. Они преклонили колени перед Богом», – поправил его сэр Ингрэм де Умфравиль¹⁰.

Забили барабаны, и вперед выступили лучники, открывая сражение. Именно они служили самым грозным оружием Эдуарда, и именно они нанесли шотландскому войску наибольший урон. Затем настал черед авангарда. Глостер, все еще выбитый из колеи недавней ссорой с Эдуардом, забыл надеть свой сюрко[19]. Кавалерия приготовилась к наступлению, собираясь обрушить всю мощь галопирующих коней на шотландские копья, но выбранная диспозиция лишила ее эффективности. В узком пространстве между двух речек конница попала в ловушку – лошади теснились, мешая друг другу, стоило рыцарям двинуться в атаку. Вместо прорыва они были вынуждены отступать под натиском тарана шотландских шилтронов. Те немногие, кому удалось продвинуться, оказывались в смертельной западне. Рыцарей сбрасывали из седла на землю, где их встречали секиры. Началась резня. Граф Глостер пытался разорвать строй шилтронов, чтобы дать коннице пространство для маневра, но его не опознали по гербовым знакам. Он мог бы стать ценным пленником и источником богатого выкупа, однако в пылу сражения был заколот шотландскими копьями.

Сдавленная и загнанная, английская конница превратилась в окровавленную преграду для собственной пехоты. Продвигаясь вперед, пешие воины лишь усиливали хаос. Искусные английские лучники поспешили к северной стороне поля боя, откуда могли обрушить на шотландский фланг град из тысяч стрел. Но это оказалось напрасным – Брюс бросил вперед легкую конницу, и та, с легкостью прорвавшись к лучникам, попросту их изрубила. Битва при Баннокберне была проиграна.

Эдуарда насилу увели с поля боя и переправили через речку Пелстрим в безопасное место, а ее воды вскоре обагрила кровь английских солдат. «О Баннокберне англичане толковали еще долгие годы», – писал автор «Хроник Ланеркоста»[20]. Пока английские воины и наемники гибли, Эдуард и его ближайшие сторонники, «подобно жалким неудачникам», бежали к замку Данбар, «оставив всех прочих на произвол судьбы», ибо «деревенские жители округи, прежде притворявшиеся мирными, теперь повсюду истребляли наших людей». Англичане отступали с такой поспешностью и ужасом, что бросили весь обоз¹¹. Король, едва переведя дух в Данбаре, сел на первый же корабль и отплыл в Берик.

Летописцев потряс исход битвы. Некоторые назвали его нравственным возмездием – карой, ниспосланной Эдуарду II за разграбление монастырей на пути к Стерлингу. Другие возлагали вину на распущенность солдат, которые накануне битвы, уверенные в скорой победе, предавались пьянству и не готовились к сражению. Третьи указывали на отсутствие крупных лордов, прежде всего Томаса Ланкастера, отказавшегося участвовать в битве, сочтя ее нарушением ордонансов. Однако в одном сходились все: Баннокберн стал величайшей на тот момент военной катастрофой в истории английской армии. При Эдуарде она так и не смогла оправиться от этого удара.

Преследуя собственные цели, победоносный король шотландцев намеревался заставить всю свою знать присягнуть ему на верность под угрозой лишиться земель, богатств и титулов. Это навеки определило бы характер отношений между Англией и Шотландией. Последствия битвы при Баннокберне – политические дилеммы, мятеж, гражданская война – ощущались на протяжении всего XIV века. Победа вдохновила Роберта Брюса и его сторонников, укрепила их уверенность, дала импульс к расширению влияния за пределами Шотландии – король проявлял живой интерес к Ирландии и северу Англии. И все же битва сама по себе ничего не принесла. Брюс желал независимости, а Эдуард отказывался принять его условия. В этом тупике противостояния монархов страдал прежде всего простой народ.

Для шотландской независимости значение Баннокберна было невелико, а вот Ирландию, жившую под английской властью с XII века, победа шотландцев вдохновила. Доннелл О’Нил, король Тирона, высоко оценил успехи Брюса и даже предложил его брату Эдварду корону Ирландии, надеясь с помощью шотландцев изгнать англичан и добиться национальной независимости тем же путем, каким шел Роберт. В результате на Британских островах началась перегруппировка сил.

Для Эдуарда II проигрыш стал личной трагедией, горьким уроком военного поражения. Ведь это именно он безрассудно выбрал неподходящую местность, игнорируя советы полководцев. Король сделался уязвим как никогда ранее, а Англия столкнулась с кризисом безопасности. Граница нестабильна, английская власть в Шотландии утрачена, а Эдуард лишился опоры в лице северной знати – людей, на чью силу и войска он рассчитывал. Баланс резко склонился в пользу Томаса Ланкастера. Неспособность Эдуарда повторить военные успехи отца вновь обнажила и углубила разлом между ним и кузеном, и король был вынужден подчиниться и передать бразды правления более талантливому в политике Ланкастеру. А тут еще гибель богатейшего аристократа Гилберта де Клера, создавшая вакуум власти в и без того плохо управляемых родовых владениях у англо-валлийской границы. Сочетание неудач, ошибочных решений, конфликт амбиций и идеалов – все это определило судьбу Англии в первой половине XIV века.

В Книге Откровения говорится о свитке за семью печатями в правой руке Бога. Когда четыре из этих печатей были сломаны, четыре всадника спустились с небес в мир смертных. Вороной конь олицетворял Голод, белый – Завоевателя, красный – Раздор, а бледный – Смерть. Все четверо – Голод, Завоеватель, Раздор и Смерть – предвестники Апокалипсиса. Мир, куда они приходят, обречен на гибель.

После Баннокберна Англия погрузилась в пучину отчаяния и разрухи. Вороной конь Голода пронесся по городам и весям – опустошались зернохранилища, вымирал скот, нищали села. Белый конь Завоевателя с коронованным всадником, натягивавшим лук, явился в виде шотландских набегов на северные районы. Красный конь Раздора воплотился в образ алой розы, символа дома Ланкастеров, когда Эдуард II и его кузен начали увязать в гражданской войне. И все это вместе несло в себе Смерть.

В начале XIV века Англия существовала более-менее благополучно. Благодаря череде обильных урожаев, продовольствия хватало, население росло. Но теперь все выглядело так, будто павших и искалеченных оплакивают сами небеса – они разверзлись, и в последующие три года север Европы жил под непрерывными ливнями, современники сравнивали их со Всемирным потопом. Свежезасеянные поля размывало водой, мосты рушились, скот погибал под напором разлившихся рек. Цены на ячмень, овес, горох и бобы подскочили, а стоимость пшеницы и соли выросла восьмикратно. Беднейшие слои страдали от истощения, тогда как более состоятельные по-прежнему могли себе позволить дорожавший с каждым днем хлеб. Рынок продовольствия пришел в полный упадок, и это затянувшееся бедствие вошло в историю под названием «Великий голод».

Нехватка пищи в сочетании с непрерывными дождями – а переувлажненная почва служила идеальной средой для смертоносных бактерий – привела к мору среди домашнего скота. Мало того, что в Англии свирепствовал голод, там начался падеж коров, молодых бычков и волов. Во время кормления животных совершались религиозные обряды и церемонии – в надежде на милость природы. Пастбища превращались в болота, и крестьяне выбивались из сил, таща свои телеги по вязкой грязи. Настала пора страданий, «каких не видывал наш век»: солдаты гарнизона в Берике собирали кости павших лошадей, люди варили древесную кору, ели собак, кошек и прочее «нечистое», включая, может быть, и крыс, а по некоторым, особенно мрачным свидетельствам, доходило и до людоедства¹. Многие полагали, что происходящее предвещает близкий конец света. А вдруг это гнев Всевышнего, возмущенного людскими грехами? Архиепископ Кентерберийский распорядился провести крестный ход в каждой приходской церкви, дабы очистить общины от «порочности их обитателей». Священнослужители босиком брели по раскисшим улицам английских городов, а по их лицам хлестал дождь. Молитва, пост и благотворительность считались средствами снискать милость Господа. Однако дождь все лил и лил.

В феврале 1315 года «графы и все бароны собрались в Лондоне обсудить положение короля и королевства». Король был не в силах остановить дожди или заставить поля плодоносить, но требовалось хоть какое-то решение. Мерой, предложенной этим парламентом, стало установление твердых цен на продовольствие: «на быков, свиней и овец, на домашнюю птицу, кур и голубей, а также на прочие расхожие продукты». Зерно и другие пищевые товары закупались за морем, при этом купцам предоставлялись охранные грамоты, дабы обеспечить их безопасность во время странствий в поисках припасов для голодающей страны. Однако ощутимого эффекта те меры не принесли. Великий голод в сочетании с падежом скота вынудил земледельцев использовать для пахоты лошадей вместо волов. Пострадала даже королевская семья – монарх лишился половины своего стада овец на ферме в Клипстоуне, в Шервудском лесу².

К тому же у знати возникла еще одна насущная проблема – шотландские набеги, заметно участившиеся после Баннокберна. Под удар попали Нортумберленд, Камберленд, Дарем, Тисайд и даже некоторые районы Йоркшира, а Эдуард при этом никак не мог им помочь. Отчаявшись найти решение, правительство в Вестминстере фактически отрезало север от остальной Англии, сведя его защиту к минимуму. Эту проблему предпочли пока игнорировать. Север превратился в приграничную территорию – беззаконную, опустошенную и крайне опасную. Шотландские отряды во главе с Эдуардом Брюсом и Джеймсом Дугласом («Черным Дугласом») спускались в долины и оттуда совершали свои нападения. Согласно одному из источников, в ноябре 1314 года шотландцы «выжгли весь Нортумберленд, лишь замки не тронули»³. Некоторые могли купить безопасность, заплатив комендантам северных гарнизонов за защиту, но большинство не имело для этого средств. Разорив Нортумберленд, шотландцы вторглись в йоркширский Ричмонд, где угоняли скот и захватывали рабов «без всякого сопротивления». Многие северяне «ушли на юг или скрывались в лесах, кроме тех, кто нашел убежище в замках»⁴. После недели разорительных рейдов шотландцы достигли Уэстморленда, где ворвались в замок Эпплби в самый разгар судебного заседания под крики перепуганных жителей.

Постепенно покупка безопасности стала единственным способом выжить, и плата за неприкосновенность сделалась обыденной практикой. Роберт Брюс прекрасно понимал, что богатые города с кафедральными соборами, такие как Дарем, способны и готовы раскошелиться, и в результате рейды – или получение дани за отказ от них – превратились в источник огромных доходов для финансирования его военных действий. Набеги мятежного Уильяма Уоллеса в конце XIII века могли длиться неделями, а Брюс приказал своим людям действовать быстро – стремительно врываться в северные графства и сразу возвращаться в Шотландию. Такой подход позволял избежать проблем со снабжением, не ставить гарнизоны и не таскать с собой награбленное. Дарем неоднократно продлевал соглашения с шотландцами, выкупая свою защиту. Алник и Бамборо последовали его примеру, приобретая неприкосновенность ценой разорительных выплат. Совокупные сделки с северными городами и общинами принесли казне Брюса более двадцати тысяч фунтов. Не встречая сопротивления со стороны Вестминстера, он фактически стал королем Севера.

В английских текстах того времени шотландские налетчики изображаются безбожными кровожадными варварами, беспощадными убийцами. В действительности эти свидетельства носили отчетливо пристрастный характер. Не все они были написаны очевидцами, большинство их авторов стремились к изложению в духе шокирующих сенсаций. Размышляя о шотландском набеге 1297 года под предводительством Уильяма Уоллеса, монах из аббатства Сент-Олбанс – отнюдь не приграничного – утверждал, что «согнав английских мужчин и женщин, подлые шотландцы связывали их вместе и бичевали, пока те не падали. Они выхватывали младенцев из колыбелей, отнимали их от груди матерей, вспарывали им животы, сжигали заживо детей в церквях и школах»⁵. Жестокости действительно имели место, но подобные рассказы об ужасах нередко были призваны разжечь ненависть, запугать людей, отвратить их от мыслей о поддержке Брюса.

Сохранившиеся документы показывают, что деньги были для шотландцев не единственной целью. Голод затронул обе стороны границы, запасы продовольствия истощились и здесь⁶. Налетчики похищали зерно, а овец и крупный рогатый скот уводили с полей и гнали в сторону Шотландии, по пути вытаптывая посевы. Забирали и предметы домашнего обихода: посуду, белье, утварь, одежду и, если находили, железо. Во время набега на ланкаширский Фернесс шотландцы, как сообщалось, «пришли в восторг от обилия найденного там железа». Этот металл особенно ценили, поскольку он требовался для производства оружия и доспехов.

Баннокберн значительно усилил власть Брюса – а вместе с ней и его позиции на переговорах. Север Англии оказался у него в руках, а в числе пленников было немало английских аристократов, включая влиятельного графа Херефорда. Однако для него имели значение не только политические расчеты, но и личные отношения, особенно с теми, кого он любил. Ведь в плену у Эдуарда оставался самый ценный залог – его семья: жена, дочь и сестра.

Их-то и обменяли на графа Херефорда в Михайлов день[21] 1314 года, через два месяца после сражения. Они провели в плену восемь лет. Источники умалчивают о подробностях этого воссоединения; известно лишь, что Брюс принял их не то в Сент-Андрусе, не то в Арброте, где оставался для решения административных вопросов, намереваясь изгнать сторонников Англии из их шотландских замков. Встреча разлученной войной семьи наверняка воспринималась Брюсом как важная личная победа. Возможно, он задержался в Арброте именно для того, чтобы побыть рядом с женщинами после стольких лет разлуки.

Обмен пленными был, конечно, политическим шагом, но речь шла и о судьбе самих заключенных с обеих сторон. Эдуарда с графом Херефордом связывали узы чести, и он не мог оставить его в руках врага. Брюс же попросту стремился воссоединиться с семьей. Однако это никак не улучшило положение жителей приграничных земель. В Вестминстер хлынул новый поток жалоб и петиций. В одном из прошений, которые там зачитывались вслух, «жители Южного Тиндейла» сетовали на то, что другие графства переходят на сторону шотландцев⁷. «Кроме того, сир, – обращался оратор к королю, – они взывают о помощи против мужчин из упомянутых графств Камберленд и Уэстморленд – те явились ночью и забрали в свои земли их жен, движимое имущество и прочие вещи». Просители умоляли прекратить «подобные злодеяния» и «восстановить справедливость, если на то будет воля нашего государя»⁸. Люди из Киркби-Лонсдейла жаловались, что «обнищали из-за нашествия врага» и теперь не в состоянии возместить потери от прежних шотландских вторжений⁹. По словам настоятельницы йоркширского монастыря Гайзберн, ее церковь «сожгли, разграбили и разрушили», а жители городка Ньюкасл-апон-Тайн испрашивали финансовой поддержки для защиты города, поскольку «окрестные земли разорены войной, а купцам и ремесленникам попросту не на что жить»¹⁰.

Уязвимость приграничного населения ярче всего проявляется в свидетельствах женщин, овдовевших после Баннокберна. Кристина де Водерингтон просила о помощи, ведь ее земли были «сожжены и разорены шотландцами, а имущество похищено, и она осталась с тремя малолетними детьми без средств к существованию»¹¹. И хотя подобных жалоб было множество, Эдуард не считал их первоочередными для обсуждения на парламентских заседаниях – он был полностью поглощен назревающим политическим конфликтом. В случае победы король смог бы освободиться от ордонансов, сковывавших его власть. Но после сокрушительного разгрома инициатива перешла к Томасу Ланкастеру. Поражение короля на поле боя обернулась выгодой для главного соперника.

Поход на север был предпринят без санкции парламента, ответственность за ту войну целиком лежала на Эдуарде. Ланкастер отказался от участия, заявив, что ввод войска в Шотландию без парламентского согласия нарушает ордонансы. Когда же деморализованный и разбитый Эдуард вернулся, самодовольный Ланкастер с удовлетворением констатировал справедливость своих доводов – король, мол, действовал опрометчиво и без согласия лордов и в результате утратил лучших воинов английской армии. Поначалу кузены пытались сосуществовать перед лицом общей угрозы, однако конфликт никуда не делся, и они пришли к молчаливому согласию избегать друг друга. Ланкастер бо́льшую часть времени проводил на севере, предпочитая пронизывающий ветер Понтефракта прохладному обществу Эдуарда в Вестминстере.

Боевой дух был подорван, страна уже голодала, а север Англии оказался во власти налетчиков Брюса. В марте 1315 года парламент был распущен на Пасху, и измученные лорды разъехались по своим замкам, ворча о положении дел в королевстве и бесконечных распрях короля с его кузеном. Едва стужа шотландской зимы отступила и на деревьях появились первые почки, самопровозглашенный король Шотландии выдвинул новый план – захватить мощную английскую крепость Карлайл.

По словам летописцев, «шотландцы ненавидели Карлайл всей душой, они его боялись, ибо замок постоянно преграждал путь во время набегов и не раз мешал отступлению»¹². Расположенный на западной границе между Англией и Шотландией, он – как и Бервик – имел ключевое значение для обеих сторон. В ходе шотландской войны за независимость эти два крупных гарнизона стали подлинными центрами силы: тот, кто владел любым из них, контролировал соответствующую часть границы.

Замок встроили в возведенную в XII веке круговую стену, охватывавшую весь Карлайл, что делало его внушительной оборонительной твердыней. Как и в большинстве укрепленных городов того времени, попасть внутрь можно было лишь через ряд ворот с массивными подъемными решетками. В Карлайле было три таких прохода, и шотландцы обрушили всю свою мощь на каждый из них. В июле 1315 года городские стены окутал дым – в адском пламени, разожженном Брюсом, сгорали деревянные дома.

Оборону Карлайла поручили Эндрю Харкли, закаленному в боях военачальнику, хорошо знакомому с приграничной войной против шотландцев. Брюс ожидал упорного сопротивления, и поэтому приволок требушет, устройство для метания камней по стенам, но результат его применения оказался скромным – один убитый английский солдат. К тому же единственный требушет не мог сравниться с арсеналом защитников. Английские орудия у внутренних стен забрасывали противника камнями в количестве, восьмикратно превышавшем возможности шотландцев. Но Брюс отступать не собирался и привез к Карлайлу «башнеобразную осадную конструкцию… значительно превышавшую по высоте городские стены». В иных условиях это могло бы изменить ход событий, но проливные дожди превратили почву вокруг Карлайла в трясину. Когда шотландцы попытались подкатить это громоздкое сооружение к стенам, оно увязло в грязи, и Брюсу пришлось его бросить.

В последней попытке прорваться внутрь отважный – но во многом безрассудный – Джеймс Дуглас предпринял дерзкую атаку на менее защищенный участок стены. «Там они приставили высокие лестницы, а лучники, которых у них было великое множество, осыпали стрелами стены, не позволяя высунуть голову ни единому человеку». Однако даже Дугласу не удалось покорить Карлайл – «сопротивление было огромным, его людей сбрасывали вниз вместе с их лестницами». После десятидневной осады Роберт Брюс отвел армию в Шотландию, «оставив все свои военные приспособления» в раскисшей земле¹³.

Для Эдуарда это была пусть и небольшая, но победа. Она вновь вселила в людей утраченную надежду и, что особенно важно, дала краткую передышку от набегов. Брюс же, потерпев неудачу, переключился на Ирландию, где его брат Эдвард к тому времени уже высадился с войском на северо-восточном побережье. С приходом весны он стал готовиться к формированию союза с ирландскими соседями – гэльским блоком, с помощью которого рассчитывал продолжить давление на английского короля.

Дабы спасти то, ради чего трудились его отец и вся династия Плантагенетов, Эдуарду следовало примириться с Ланкастером – вступить в союз с кузеном, а не бороться против него. Но беда состояла в том, что он с самого начала правления пребывал в конфликте с вестминстерскими лордами. В результате возник раскол, подорвавший устойчивость власти по всему королевству. Границы оставались небезопасными, люди умирали от голода без всякой помощи от властей, а Роберт Брюс тем временем искал союзников в Ирландии. Через десять лет правления Эдуард осознал суровую истину: для слаженной работы государственного механизма монарх и аристократия должны быть едины. От этого зависело выживание королевства. Однако ситуация зашла в тупик. Непримиримость Ланкастера вместе с неуверенностью Эдуарда, склонного полагаться исключительно на узкий круг приближенных, делали восстановление страны практически невозможным. Ланкастер сковывал короля, настаивая на соблюдении ордонансов, а Эдуард вновь окружил себя людьми, в чьих советах и поддержке он нуждался, но которым остальное правительство – да и фактически все королевство – не доверяло. В число новых фаворитов вошли Хью Диспенсер Старший и Хью Диспенсер Младший. Они не останавливались ни перед чем, лишь бы укрепить свое положение и завоевать расположение короля.

Вестминстер-Холл, грандиозное сооружение из пурбекского мрамора, камня, сланца и дерева, строительство которого завершилось в 1097 году, был возведен по приказу Вильгельма II, сына Вильгельма Завоевателя. Вильгельм не мог налюбоваться своим Великим чертогом, пространством, где ему предстояло властвовать с подобающим величием. По преданию, когда один из придворных осмелился заметить, что помещение «слишком просторно», Вильгельм в ответ усмехнулся, заявив, что это – «лишь спальня по сравнению с тем, что он замышлял». Конструкция имела самонесущую кровлю, каменные стены толщиной около двух метров и обходную галерею по всем четырем сторонам. Украшенный королевскими табардами[22] и гобеленами, Вестминстер-Холл выглядел подлинным собором королевской власти.

В мае 1317 года Эдуард II устроил там пышный пир по случаю Пятидесятницы. Этот переходящий[23] в христианском календаре праздник знаменует сошествие Святого Духа на апостолов. Для средневекового монарха Пятидесятница была днем пышных пиршеств – угощений, вина и танцев. Столы украшали павлины и сахарные скульптуры, менестрели играли для потчуемых гостей. Короля сопровождал новый круг приближенных, включая Диспенсеров – Хью Старшего и Хью Младшего. Рядом с Младшим сидели два честолюбивых, красивых рыцаря – Хью Одли и Роджер Дамори. Однако в теплой атмосфере праздника внезапно повеяло холодом, когда вдруг явилась нежданная гостья. Тяжелые двери распахнулись, и в зал въехала всадница в маске и костюме. Король решил, вероятно, что это – часть торжества, и не выказал тревоги, когда она подъехала к его столу. Наклонившись с седла, она передала ему письмо, а затем развернула коня и покинула зал. По приказу короля письмо зачитали вслух. К его немалому удивлению, содержание оказалось резко обличительным: автора возмущало пренебрежение со стороны монарха важнейшими людьми королевства. Эдуард также обвинялся в пристрастности, в возвышении тех, «кто не перенес с нами тягость дня и зной»[24], – прозрачный намек на молодых блистательных фаворитов¹.

Даму схватили прежде, чем она успела скрыться. Она призналась, что за доставку письма ей заплатил один из рыцарей Эдуарда. Сам рыцарь в панике повинился – он, мол, не ожидал, что текст зачитают при всех. Вероятно, письмо задумывалось как предостережение, а не прямая угроза, однако и его содержание, и способ передачи бросили зловещую тень на авторитет монарха и привлекли внимание к распрям и развращенности при дворе. Хрупкое состояние внутренних дел в королевстве продолжало отвлекать Эдуарда от куда более серьезной проблемы – от Роберта Брюса и его ирландских планов.

В начале XIV века англичане контролировали большую часть юга и востока Ирландии: там английские лорды владели землями и замками под эгидой Эдуарда. Эти англо-ирландские аристократы происходили из знатных родов, начавших колонизацию острова в XII–XIII веках, однако север и запад Ирландии оставались вне их власти. Там правили старые гэльские династии, нередко враждовавшие как между собой, так и с англичанами. Ольстер, чьим центром был замок Каррикфергус, еще с XII века оставался одной из наиболее спорных земель. Владения гэльского лорда Доннелла О’Нила, короля Тирона, примыкали к Ольстеру, находившемуся под контролем англо-ирландского лорда Ричарда де Бурга. Конфликты между ними вспыхивали регулярно. Поскольку и О’Нил, и Брюс испытывали общую враждебность к английскому владычеству, союз двух гэльских лидеров выглядел вполне естественным. Так или иначе они надеялись, что своего рода «панкельтское» единство позволит братьям Брюсам освободить Ирландию от английского правления². Роберт в письме, датированном примерно 1315 годом, обращался «к ирландским королям, к прелатам и духовенству и ко всем жителям Ирландии», называя их «друзьями». Шотландский король ссылался на общее происхождение, язык и культуру и, что особенно примечательно, употребил выражение «наш народ»³.

Весной 1315 года Эдуард Брюс привел с собой из Шотландии группу закаленных войной ветеранов – первого графа Морея Томаса Рэндольфа, Джона де Суля и Филипа Моубрея, шотландского дворянина, который ранее служил англичанам в качестве хранителя замка Стерлинг, но после разгрома при Баннокберне переметнулся на сторону Брюсов. Уже через десять дней Эдуард заручился поддержкой самых могущественных лордов Ирландии, и в обмен на помощь в изгнании английской знати его провозгласили «верховным королем», правителем, стоя́щим над королями отдельных провинций. Этот титул, глубоко укорененный в ирландской мифологии, не использовался с XII века.

Дерзкая по замыслу ирландская кампания поначалу развивалась успешно. В сентябре 1315 года Эдуард Брюс разгромил войско Ричарда де Бурга, а в декабре – одержал победу при Келлсе над Роджером Мортимером, бароном Вигмором. Мортимера, английского лорда с обширными владениями в Центральной Ирландии, уже через год назначат наместником для подавления оппозиции, однако в тот момент его поражение послужило тревожным сигналом. Но и Брюс тоже столкнулся с проблемами – удерживать армию становилось все труднее. К 1317 году голод распространился на Ирландию, нанеся тяжелый урон шотландским войскам. Солдаты страдали от истощения и болезней, а английские гарнизоны тем временем получили передышку для восстановления сил. Когда дожди, наконец, прекратились и поля вновь начали плодоносить, армия Брюса насытилась свежим хлебом и перешла к активным действиям. Осенью 1318 года она в последний раз вышла из Ольстера – дать англичанам решающее сражение.

Эдмунд Батлер – граф Каррик и юстициарий (главный наместник) Ирландии – вместе с архиепископом Армы возглавили огромное англо-ирландское войско против уступавшей по численности гэльской коалиции Эдуарда Брюса. Сражение, известное как битва на Фогхартских холмах, произошло 14 октября 1318 года близ Дандолка в графстве Лаут. Рвавшийся в бой Брюс не стал ждать подкрепления и выступил, несмотря на превосходство противника. В результате «почти все эти [воины] были перебиты… за исключением тех, кто спасся бегством». Расстояние между наступающими шотландскими колоннами было столь велико, что «с первой было покончено прежде, чем подошла вторая», а колонну самого Эдуарда Брюса «разбили, как и две предыдущие». Сам Брюс «погиб в тот же миг». Желая преподать наглядный урок за попытку оспорить английскую власть в Ирландии, англичане «обезглавили его после смерти, а тело разделили на четыре части и разослали в четыре главных ирландских города»⁴. Голову отправили в дар Эдуарду II.

Через два дня после четвертования Эдуарда Брюса английский король впервые за два года созвал парламент в Йорке. В борьбе с ирландским восстанием Эдуарду II сопутствовала удача, но он и сам показал себя стратегом. Когда Брюс набирал силу и одерживал победы, ему воспрепятствовал голод, что дало королю время собрать войска, направить Мортимера в Ирландию, и это – в итоге – помогло Эдмунду Батлеру разгромить противника при Фогхарте. Благодаря притоку значительных сил, Эдуард II при содействии Мортимера немало укрепил английское военное присутствие в Ирландии, предотвращая новые мятежи.

Однако радость от победы в Ирландии резко контрастировала с текущим внутренним кризисом в Англии. В январе 1316 года Томаса Ланкастера назначили главой королевского совета, но не прошло и четырех месяцев, как он отказался от поста, критикуя нежелание Эдуарда соблюдать ордонансы и появление новых фаворитов при дворе. Уход Ланкастера спровоцировал очередной виток внутренних дрязг и безрезультатных переговоров. Отношения между кузенами сделались еще хуже, когда Ланкастер отказался пропустить через свои владения вооруженных людей, направлявшихся к королю. В ответ Эдуард провел войска мимо замка Понтефракт, «приказав людям обнажить мечи, сделать вид, словно они собираются осадить город»⁵. Конфликт приобрел совсем личный характер в апреле 1317 года, когда один из ближайших соратников короля, Джон де Уорен, граф Суррей, «похитил» жену Ланкастера Элис де Ласи из поместья в дорсетском Кэнфорде. Вполне вероятно, что Элис, несчастная в браке с неверным супругом, действовала по собственной воле⁶. Тем не менее оскорбление, нанесенное чести и власти Ланкастера, тот воспринял болезненно и – справедливо или нет – предположил, что похищение санкционировал сам король.

Тупик в противостоянии кузенов был наконец преодолен в августе 1318 года, когда Эдуард и Ланкастер в сопровождении свит встретились в ноттингемширской деревушке под названием Лик. Там они обменялись «поцелуем мира» – ритуальным жестом примирения – и подписали так называемый Ликский договор, призванный урегулировать разногласия. Документ предусматривал создание постоянного королевского совета из восьми епископов и четырех графов, включая Ланкастера, представлять которого будет баннерет[25] из его дома. Совет формировался сроком на год, но для заседаний был разделен на четыре трехмесячные смены – два епископа, один граф и один барон в каждой⁷.

Дабы умиротворить Ланкастера, король вновь подтвердил приверженность ордонансам, что означало очередную перестройку системы управления. Для поддержания баланса королевские сторонники получили важные посты: например, Бартоломью Бадлсмера, хранителя кентского замка Лидс, назначили стюардом королевского дома. Это было благоразумное решение, поскольку Бадлсмер считался относительно нейтральной фигурой, лояльной и Эдуарду, и Ланкастеру. Менее дипломатичным и, вероятно, навязанным самим королем стало назначение Хью Диспенсера Младшего камергером, а эта должность делала его наиболее приближенным к королю человеком. Также решили, что три оставшихся фаворита – Уильям Монтегю (впоследствии ставший графом Солсбери), Роджер Дамори и Хью Одли – должны покинуть двор. Ликский договор был жизненно важен для страны. Единство королевства находилось под серьезной угрозой, ведь в апреле 1318 года, еще до гибели брата, Роберт Брюс захватил Берик-апон-Туид, главную жемчужину Севера.

Пока Эдуард Брюс находился в Ирландии, Роберт по-прежнему вел наступление на Англию. Поскольку признаков скорого мира не наблюдалось, вмешалась Церковь: в мае 1317 года папская курия в Авиньоне объявила перемирие между «Эдуардом, королем Англии, и Робертом Брюсом, самоназванным королем Шотландии», предупредив, что «всякий, кто нарушит означенное перемирие, будет отлучен от Церкви»⁸. Роберт Брюс проигнорировал это предостережение и продолжил разорительные набеги на север Англии, захватив, в итоге, Берик. Демонстративное пренебрежение папским распоряжением привело к изданию в июне 1318 года буллы об «отлучении Роберта Брюса и его сторонников». По сведениям из папских регистров, Брюс попросту порвал уведомление об отлучении на клочки⁹.

В июне 1318 года Эдуард II решил, наконец, действовать и призвал Ланкастера выступить вместе и отвоевать замок. Несмотря на серьезность ситуации, военные действия начались лишь на следующий год, когда король, живший на тот момент в Йорке, приступил к формированию армии и провел 22 июля 1319 года сбор войск в Ньюкасле¹⁰.

Также он вел переписку с гасконскими торговцами вином, оговаривая, что «вино и прочие припасы для содержания его подданных, отправляющихся в экспедицию, должны быть доставлены в изобилии»¹¹. В соответствии с военными обычаями Эдуард предложил Роберту Брюсу мир. Шотландский король ответил, что ему «нет дела до мира с королем Англии»¹². Так началась борьба за Берик. В конце июля армия численностью около десяти тысяч человек – включая рыцарей, легкую конницу (хобеларов), пехоту и лучников – выступила из Ньюкасла к Берику «под звуки труб»¹³. По морю к городу направились военные корабли.

7 сентября англичане разбили лагерь, и ночь прошла «в веселье и великой радости, под музыку, в презрении к шотландским врагам, находившимся в городе»¹⁴. Осада началась на следующий день. Англичане атаковали шотландские укрепления, но столкнулись с ожесточенным сопротивлением: шотландцы «орали на наших людей, изрыгали гнусные оскорбления, взбирались на городские стены и обороняли их». Они уничтожили одну из осадных машин, после чего Эдуард распорядился, чтобы «все осадные орудия из замка Йорк» были «как можно скорее погружены на суда и отправлены к нему», а также запросил «сто землекопов из Холдернесса»¹⁵. Осадные машины подвели к стенам, а на парапетах тем временем шла ожесточенная рукопашная. Корабли в гавани «наносили куда более яростные удары, чем прежде», и после недели непрерывного обстрела укреплений Берика победа казалась близкой.

Однако 14 сентября королю сообщили ошеломляющую новость, и он немедленно прекратил осаду. Дело в том, что шотландцы под предводительством Джеймса Дугласа («Черного Дугласа») тайно двинулись на юг и приблизились к Йорку, куда король в преддверии войны перевез казну – и не только казну, но и королеву Изабеллу. Итогом стала очередная кровавая бойня.

Йорк, важнейший стратегический и административный центр севера Англии, служил важным пунктом набора войск для кампании Эдуарда, которая, в результате, оказалась без лучших бойцов. Шотландцы рассчитали удар тонко – ведь Изабеллу оставили в Йорке ради ее безопасности, и сумей Дуглас захватить королеву, Эдуард был бы вынужден признать поражение.

К счастью, английский шпион предупредил архиепископа Йоркского о маневре шотландцев. Изабеллу переправили в Нортгемптон и в спешке решили, что часть городской стены будут оборонять клирики Йоркского собора, тогда как в замке разместится небольшой гарнизон опытных воинов. Архиепископ при поддержке епископа Или собрал войско, состоявшее из мэра Йорка Николаса Флеминга, оставшихся трудоспособных горожан, крестьян, клириков и канцелярских клерков, «не обученных военному делу». Ни рыцарей, ни лучников, ни закаленных солдат¹⁶. Этот небольшой, но отважный отряд выдвинулся к реке Суэйл у Майтона, в пятнадцати милях от Йорка, где, по их мнению, встали шотландцы.

Те же, зная о наступлении архиепископа, подготовили для местного ополчения ловушку и терпеливо ждали. Дуглас хотел посеять панику и для этой цели устроил дымовую завесу – подожженные его людьми тюки сена наполнили воздух едким дымом. Началась сумятица. Шотландцы выстроились «по своему обыкновению в один шилтрон и затем разом издали оглушительный крик, дабы устрашить англичан, которые тотчас же обратились в бегство»¹⁷. Отчаявшиеся английские клирики, писцы и крестьяне кинулись врассыпную, а шотландцы из шилтрона «вскочили на коней и атаковали бегущих, не щадя ни духовных, ни мирян». Мэра зарубили, а остальные, пытаясь спастись, бросились в Суэйл и утонули в его мутных водах. Архиепископ и канцлер уцелели и, вернувшись в Йорк, заперли ворота, в ужасе ожидая осады, которая так и не последовала, поскольку шотландское войско развернулось на север. Шотландцы прозвали сражение «Майтонским капитулом», имея в виду гибель великого множества священнослужителей, а капитул – это собрание духовенства¹⁸.

Осаду Берика сняли, и вскоре поползли слухи, будто за шотландским набегом на Йорк стоит граф Ланкастер. Мол, он предательски вступил в сговор с шотландцами и несет ответственность как за попытку захвата королевы, так и за бойню при Майтоне: «воистину Давид не избежал бы руки царя Саула, не имей он друзей при дворе». Утверждали, что Джеймс Дуглас, возвращаясь в Шотландию, беспрепятственно проследовал через земли Ланкастера, и что «граф [Ланкастер] получил от Роберта Брюса сорок тысяч фунтов за тайную помощь»¹⁹. Хью Диспенсер Младший пересказал эти слухи в письме шерифу Гламоргана Джону Инджу. Диспенсер жаловался, что «шотландцы вторглись в эту землю Англии по наущению и при содействии графа Ланкастера»²⁰. Это было серьезное обвинение в государственной измене, и Ланкастер воспринял его как личное оскорбление, хотя нельзя исключить, что его и впрямь почти поймали с поличным. Ведь он был в числе крупнейших вельмож севера, но при этом его замки не подвергались нападениям шотландских отрядов, а сам он ни разу не принял участия в сопротивлении их разорительным рейдам в других местах. Также не исключено, что Ланкастер нуждался в союзниках против Эдуарда на случай, если их конфликт перерастет в войну. Однако маловероятно, чтобы он одобрил похищение королевы, ведь это неизбежно вызвало бы гнев грозного короля Франции. Прямых доказательств измены Ланкастера не существует, но тайный союз с Брюсом не выходит за рамки возможного – тем более некое соглашение (а может, и не одно) – как нам вскоре станет известно – между ними действительно существовало.

Неудивительно, что после стольких лет ожесточенных споров и вынужденных компромиссов Эдуард не питал иллюзий по поводу верности Ланкастера короне. Потеряв Гавестона, король окончательно утратил доверие к кузену, видя в нем лишь тяжкую обузу, мешавшую осуществлению королевской власти. Эдуард не был тираном. Он стремился действовать в соответствии со своей коронационной клятвой – править справедливо и достойно, но жертвовать ради этого личными связями тоже не желал. В отличие от прежних Плантагенетов, он не считал иерархию власти делом первостепенной важности, а вместо этого предпочитал коллегиальное правление с теми, кому доверял. Однако подобный подход отталкивал некоторых представителей знати, включая Ланкастера, которые опасались, что фавориты обретут чрезмерную силу и будут править от имени короля, а не служить ему опорой. Разногласия между Эдуардом и его кузеном вновь описали прежний круг – от надежд на примирение к очередному тупику. Король не сделал ни шага в защиту Ланкастера, и тот в глубоком негодовании покинул осажденный город²¹.

Берик окончательно показал, что Ланкастер и король не могут и не станут действовать совместно. Эдуард даже заставил кузена поклясться на Евангелии, что тот не состоит в сговоре с Робертом Брюсом²².

Тем не менее осада имела и положительный эффект – временное мирное соглашение с шотландцами. Двухлетнее перемирие получило одобрение парламента на заседании в Йорке в 1320 году. Но даже здесь не обошлось без разногласий. Ланкастер отказался присутствовать, заявив, что парламент проводится in cameris – «втайне»; он продолжал негодовать по поводу обличений после Берика. А без Ланкастера и его людей Эдуард чувствовал себя скованным – неспособным ни восстановить власть в Шотландии, ни обезопасить северную границу. Несмотря на масштабность и высокую цену кампании, она не принесла желаемых результатов. Эдуарда, в итоге, переиграли, а Брюс лишь укрепил свои позиции в Берике.

Однако главной проблемой для Эдуарда станут не Шотландия, не Брюс и не северная граница, а рубеж между Англией и Уэльсом, Валлийская марка, пограничные земли, веками принадлежавшие дому де Клеров, и этот конфликт приведет к кровавому завершению соперничества между королем, Ланкастером и знатью, затянутой в водоворот событий.

Валлийская марка представляла собой пограничную, полунезависимую от короны зону под контролем лордов Марки, глав старинных родов, еще с XI века игравших ключевую роль в регионе. Семейства де Клеров, Мортимеров и де Богунов взяли на себя миссию – обеспечить безопасность границы между Англией и Уэльсом, возведя систему укреплений и, при необходимости, защитить землю с оружием в руках. Здесь не действовал королевский судебный приказ[26], что наделяло местных лордов значительной властью и свободой действий. Среди всех знатных родов, владевших этими землями со времен нормандского завоевания, наиболее могущественными были де Клеры. Сама их фамилия указывала на особый престиж рода, ведь он напрямую восходил к одному из первых крупных нормандских землевладельцев – Ричарду Фиц-Гилберту, рыцарю, сражавшемуся при Гастингсе[27].

В 1290 году де Клеры сблизились с Плантагенетами через брак между двенадцатилетней Джоанной Акрской, дочерью Эдуарда I и Элеоноры Кастильской, и Гилбертом де Клером, тридцатью годами старше ее. В тринадцатилетнем возрасте, пережив немыслимую для ребенка травму зачатия и родов, Джоанна произвела на свет единственного выжившего сына, которого также нарекли Гилбертом, и он стал главным наследником огромного состояния де Клеров. Затем у нее родились дочери Элеонора, Маргарита и Елизавета. В 1295 году старый граф умер.

По традиции графский титул переходил от отца к сыну. Последним графом Глостером стал племянник Эдуарда II, отважный и безрассудный Гилберт де Клер – младший, который погиб при Баннокберне. Его окровавленное тело доставили с поля боя, и теперь судьба наследства де Клеров зависела от плода в чреве графини Глостерской, молодой вдовы Гилберта по имени Мод де Бург.

Мод была дочерью Ричарда де Бурга, графа Ольстера, опытного политика, который умело разыгрывал брачные партии и выгодно устроил судьбы своих дочерей Елизаветы и Мод. Елизавету выдали за Роберта Брюса – еще до мятежа против Эдуарда, – а Мод стала женой юного Гилберта. По трагической иронии судьбы муж Мод пал в бою с супругом ее сестры.

Когда в июне 1314 года Гилберт погиб, все взоры устремились на Мод – носит ли она под сердцем нового наследника де Клеров? Ведь сын получил бы огромное состояние. Однако ее положение в период с 1314 по 1317 год озадачивало. Графиня утверждала, что беременна, а наследство де Клеров тем временем оставалось в подвешенном состоянии – без законного хозяина. Мод так и не родила.

В январе 1316 года Хью Диспенсер на заседании парламента в Линкольне поднял вопрос о состоянии Мод, указав на его неправдоподобность, – мол, «прошло столько времени, и, если упомянутая графиня действительно беременна, известные нам сведения о деторождении не позволяют утверждать, что она зачала от названного графа». Провели некое обследование – возможно, медицинское, – и его выводы оказались однозначными. Мод «зачала от вышеупомянутого графа, своего покойного супруга, и с момента смерти сего графа ощущала живого мальчика в своем чреве в надлежащее время и день, о чем немедленно уведомила господина короля, госпожу королеву и прочих вельмож, и, более того, об этом широко известно почти во всем королевстве, особенно в местах, где она в то время жила»¹.

Несмотря на биологическую невозможность затянувшейся на два года беременности, Мод де Клер, по-видимому, сумела убедить дознавателей и общественность – «особенно в местах, где она в то время жила», то есть людей, видевших ее лично, – что действительно ждет ребенка. Должно быть, Мод сама верила в свою беременность, и уж совсем маловероятно, чтобы она не обращалась к лекарю. Что же могло вызвать состояние, продлившееся около двадцати месяцев, когда Мод выглядела беременной? По ее словам, она почувствовала «шевеление плода», первое ощущение будущей матери – словно бабочка в животе. Возможно, Мод де Клер страдала редким, но вполне реальным психическим расстройством под названием псевдоциез, «ложная беременность»[28], когда у женщины наблюдается множество симптомов, включая тошноту, вздутие живота и даже мнимые схватки.

Сам термин ввел еще Гиппократ примерно в 300 году до н. э., но первые задокументированные в Европе случаи наблюдались лишь в XVI веке. Не исключено, что у Мод де Бург проявлялись симптомы другого заболевания – например, опухоли яичников или желудка, которые также могли вызвать прекращение менструаций и увеличение живота, но для этого она была слишком молода. Несомненно одно – Мод испытывала колоссальное давление из-за необходимости родить сына, дабы обеспечить не только глостерское наследство, но и собственную безопасность. Возможно, весь этот груз – ожидания, надежды, слепой оптимизм, растерянность – и вызвал у нее симптомы псевдоциеза.

Для иной беззащитной вдовы пережитое Мод после смерти Гилберта обернулось бы тяжким испытанием и позором. Минул год, а ребенок по-прежнему не родился – стало ясно, что она не беременна. А Хью Диспенсеру не терпелось заполнить образовавшийся вакуум власти.

Земли де Клеров были разделены между тремя сестрами Гилберта, племянницами короля – Элеонорой, Маргаритой и Елизаветой. Эти женщины стали самыми богатыми и желанными наследницами в королевстве. С согласия – или же по настоянию – Эдуарда две из сестер вышли замуж за его приближенных, а старшая, Элеонора, уже и без того состояла в браке с королевским фаворитом Хью Диспенсером Младшим.

Женщины вроде сестер де Клер служили для короля ценным политическим ресурсом. С их помощью он мог укрепить пошатнувшиеся союзы или заключить новые, уладить старые распри или усилить власть, повысить престиж знатных родов. Но в вопросе выбора супругов сами они практически ничего не решали. В 1317 году Маргариту, вдову Пирса Гавестона, выдали за Хью Одли, а Елизавету – за Роджера Дамори.

Самой бурной брачной историей отличилась Елизавета – в свой двадцать один год она успела побывать замужем уже трижды. Первым был Джон де Бург, сын графа Ольстера и брат Мод де Клер. От него у Елизаветы родился сын Джон, но его убили в мелкой стычке в 1313 году – то есть за год до гибели ее брата при Баннокберне. Вдова осталась в Ирландии, где познакомилась и, как утверждают, обручилась с Теобальдом де Верденом. По возвращении в Англию Теобальда обвинили в «похищении» Елизаветы из Бристольского замка и вступлении с нею в брак². Юридическая проблема заключалась не в отсутствии ее согласия, а в том, что он не испросил разрешения короля, что граничило с государственной изменой. Теобальд, вероятно понимая, что жениться на племяннице короля ему запретят, все же рискнул. Он погиб в 1316 году, пока споры о законности брака еще длились, но Елизавета уже была беременна. Когда ребенок появился на свет, она вновь стала официально свободной для нового замужества.

Эдуард не стал ждать. 21 марта 1317 года Елизавета де Клер родила дочь, нареченную Изабеллой. Уже через шесть недель король настоял на ее браке с Роджером Дамори. На третье супружеское ложе она легла всего через шесть недель после родов. Младенца – как было принято – передали кормилице и содержали отдельно.

История замужества Маргариты, сестры Елизаветы, тоже оказалась не вполне простой. Дочь Джоанну она родила от своего мужа Пирса Гавестона всего за пять месяцев до его казни на Блэклоу-Хилл. Сочетание с очередным фаворитом ее дяди сулило, вероятнее всего, новые проблемы.

Брак Элеоноры де Клер с Хью Диспенсером был первым в ее жизни, но опять же не обошелся без трагедий. В 1320 году умер ее новорожденный сын. Возможно, он появился на свет уже мертвым. Одной из жестоких реалий XIV века была высокая детская смертность: до половины младенцев не проживали и года³. Утрату оплакивали всей семьей. Эдуард послал скорбящей чете отрез золотой парчи и шелк для покрытия крошечного гроба⁴.

Подобный жест никого не удивил. Эдуард, конечно, испытывал к Хью братские чувства, но из всех его племянниц именно Элеонора была любимицей. Это даже породило слухи об интимном характере их отношений. Король оплачивал ее расходы, одарил семью землями в Шотландии, преподнес брошь с шестью изумрудами⁵, клетку с щеглами⁶, покупал сахар – лишь бы для племянницы готовили сладости. Королева Изабелла тоже проводила время с Элеонорой, брала с собой «в разные места во время путешествий по Англии, порой с тремя повозками, порой – с двумя». Когда Хью забрал для своей надобности Элеонориных лошадей, Изабелла предоставила ей других⁷. Ни одна из знатных дам в окружении короля – за исключением самой Изабеллы и вдовствующей королевы Маргариты Французской – не удостаивалась подобного внимания⁸. Более того, из записей в расходной книге мы видим, что в 1319 году Эдуард заказал для себя и Элеоноры снадобье от неведомой хвори⁹.

Прямое обвинение в любовной связи между королем и племянницей восходит к летописи из Эно[29]. В ней говорится, что в декабре 1325 года Элеонора родила ребенка (одного из девяти за годы брака) во дворце Шин[30], и король вознес благодарственные молитвы за благополучные роды¹⁰. Намекали, хоть и косвенно, что отцом был сам король. Однако, несмотря на подозрительную близость отношений, нет доказательств, что они выходили за рамки дружбы.

Некоторые авторы – особенно в XVI и XVII веках – выдвигали альтернативную версию: мол, Эдуард состоял в интимной связи не с Элеонорой, а с самим Хью Диспенсером. Но этому тоже нет никаких подтверждений. Наиболее вероятно, что Эдуард, Хью и Элеонора проводили время вместе как доверенные друзья и собеседники. Супруги давали королю то, в чем он более всего нуждался – любовь и одобрение. Выросший при столь грозном отце Эдуард II, которого нередко называют слабым правителем, был, скорее всего, довольно чувствительным человеком. В любом случае Хью Диспенсер и его супруга пользовались в то время чрезмерной благосклонностью короля. Эдуард своего друга ничем не ограничивал и никак не контролировал.

Мод де Бург умерла в 1320 году почти нищей. Ее земли и состояние прибрал к рукам Хью, получив дополнительный контроль над родовыми землями графства Глостер – ведь он теперь владел Тьюксбери в Глостершире, а также землями и имуществом в других частях Англии¹¹. В Валлийской марке Диспенсер теперь сделался могущественнее любого другого барона. Он стал лордом Гламоргана, графства, включавшего Кардифф и внушительный замок Кайрфилли. Но Хью жаждал большего.

В 1320 году жемчужиной Валлийской марки считался полуостров Гауэр и его административный центр Суонси, часть старинной нормандской территории, обширный и плодородный край на побережье, пусть и не лежащий непосредственно на англо-валлийской границе. Помимо притязаний на титул графа Глостера, ранее принадлежавший его шурину, Диспенсер «посвятил все силы и мысли расширению своего господства на соседние земли»¹². К счастью для него, Гауэр выставили на продажу. Владельцем был престарелый, но коварный Уильям де Браоз. Поскольку земля и титул обычно передавались по наследству, естественным преемником считался его зять Джон Моубрей. Однако с появлением потенциального покупателя в лице Диспенсера де Браоз фактически выставил Гауэр на аукцион. К торгам подключились и другие лорды Марки – Роджер Мортимер, барон Вигмор, Роджер Мортимер из Чирка, а также Хамфри де Богун, граф Херефорд.

Будучи приближенным к королю влиятельным вельможей, Диспенсер был уверен, что Гауэр достанется ему. Но он не учел интересов старых семейств Марки, опасавшихся, что его чрезмерное усиление поставит под угрозу их собственные владения. В итоге лордом Гауэра назначили Джона Моубрея – вероятно, при поддержке остальных приграничных лордов.

Полагая, что Моубрей со сторонниками обвели его вокруг пальца, разгневанный Диспенсер обратился к Эдуарду. Несмотря на привязанность к другу, король оставался связан законом, да и алчность Хью была очевидна. Над Эдуардом висел меч в виде Ланкастера и ордонансов, и ему приходилось остерегаться обвинений в превышении власти и тирании. Эдуарда можно, конечно, называть недальновидным и податливым, но в хитроумии ему тоже не откажешь. Вместе с Хью они тайком выработали план. Король нашел повод для вмешательства – ведь де Браоз продал важную территорию, а необходимую для этого королевскую лицензию не получил. Заманив де Браоза в административно-юридическую ловушку, Эдуард добился изъятия Гауэра в пользу короны.

В октябре 1320 года на заседаниях парламента царила тоска и скука. За месяц его работы успели рассмотреть сто сорок с лишним прошений. Облаченный в парадные одежды, величественно восседавший король продемонстрировал невиданную тщательность. По словам очевидца, Эдуард «к изумлению присутствующих, был само благоразумие, отвечал на прошения бедных, проявлял в судебных делах и милосердие, и строгость»¹³. Возможно, тому способствовало отсутствие графа Ланкастера, но усердие в скучной рутине, скорее, объяснялось тем, что Эдуард готовился объявить новость, которая – и он прекрасно это осознавал – вызовет всеобщий гнев. В конце заседания король с дрожью в голосе заявил, что Гауэр, изъятый короной из-за незаконной сделки, передается непосредственно Хью Диспенсеру Младшему¹⁴. Последовал взрыв негодования. Лорды Валлийской марки увидели в возвышении Диспенсера угрозу своей многовековой власти в регионе, а Ланкастер счел это очередным проявлением фаворитизма и прямым попранием ордонансов. Обе стороны настроились против Эдуарда и Хью – возмутились как вестминстерские лорды, так и все землевладельцы на валлийской границе.

Диспенсер был не только коварен и лукав, но и склонен к насилию. Во время парламентских заседаний в Линкольне он прямо в соборе набросился на рыцаря сэра Джона Росса, «избив его кулаками до крови»¹⁵. В одном источнике его заклеймили «чудовищем», а в другом назвали «человеком крайне алчным… который всевозможными средствами и уловками добивался того, чтобы единолично владеть землями и доходами [графства Глостер]»¹⁶. О нем также говорили, что он «исполнен зла и беззакония и… на своем посту проявил жадность и корыстолюбие»¹⁷. Эти описания кажутся карикатурными, но в письме к шерифу Гламоргана Джону Инджу сам Диспенсер подтверждает их правдивость. Он приказывает Инджу быть начеку против возможных заговорщиков, дабы «мы могли разбогатеть и достигнуть своих целей»¹⁸. Употребление «мы» показательно: Диспенсер использует высокий слог, принятый среди людей высокого ранга – прежде всего при дворе.

В роли королевского фаворита Хью Диспенсер резко отличался от Пирса Гавестона. Тот был весьма заносчив, но добродушен, тогда как Хью – скорее расчетлив. Им двигала страсть к наживе, в то время как Гавестон действовал безрассудно, полагая, что близость к королю его защитит. Что их объединяло – так это отсутствие малейших сомнений во вседозволенности. После скандального октябрьского заседания в парламенте Диспенсер вынудил Маргариту де Клер и Хью Одли отказаться от собственности в обмен на куда менее ценные владения на юго-востоке. Эта конфискация разорила их обоих, вынудив полагаться на поддержку родственников и друзей. Маргарита была вдовой Гавестона и племянницей короля, а Одли некогда входил в число приближенных Эдуарда, но король отвернулся от них, явно поддерживая ненасытный аппетит Диспенсера к захвату земель.

К концу 1320 года Диспенсер стал владельцем замка и города Дрислвин, а также Кантрев-Маура, важнейшего оплота валлийских князей, и установил контроль над Ланди, небольшим, но стратегически значимым островом в Бристольском заливе. С наступлением зимней тьмы Эдуард даже оплатил свечи для освещения новых владений Хью¹⁹. Неудивительно, что валлийские бароны почувствовали угрозу – ведь власть Диспенсера превосходила их совокупное влияние. И в мае 1321 года они на него напали, разоряя все его приграничные владения. 1 августа мятежные лорды вошли в Лондон, угрожая сжечь город и низложить короля, если тот не отправит Диспенсеров в вечное изгнание. Автор «Жизнеописания Эдуарда Второго» показывает, насколько пронзительной была тревога среди тех, кто оказался в водовороте событий. Граф Пембрук умоляет короля: «Подумай об опасности, которая тебе грозит; ни брат, ни сестра не должны быть тебе дороже самого себя. Не губи же свое королевство ради кого бы то ни было»²⁰. Эдуард уступил – но не по настоянию графа, а по просьбе королевы Изабеллы. Неся в чреве будущую младшую дочь Джоанну, она предстала перед королем и, опустившись на колени, умоляла спасти королевство и изгнать Диспенсеров. Эдуард удовлетворил ее просьбу не сразу, а прежде согласился выслушать жалобы лордов пограничных земель.

Среди выступивших на заседании парламента в 1321 году были Роджер Мортимер и его дядя, а также Хамфри де Богун, граф Херефорд, Джон Моубрей и бывшие фавориты Роджер Дамори и Хью Одли, наряду с другими землевладельцами из Валлийской марки.

О Диспенсерах они высказывались в весьма оскорбительном тоне. Те, мол, «обесчестили короля», «разрушили королевство», «замышляли лишить пэров земли любви нашего государя» и, что особенно важно, «задумали единолично управлять королевством»²¹. По залу разносились крики о «заговорах», «кознях», «злодеяниях», «лжи». Все это тревожно напоминало события, предшествовавшие падению Гавестона – от короля потребовали, чтобы оба Диспенсера были «навсегда лишены наследства как расхитители короны и враги короля и его народа… и навеки изгнаны из Англии с правом возвращения исключительно с совместного согласия короля, прелатов, графов и баронов». Иными словами, король никогда не смог бы вернуть своих фаворитов.

В соответствии с ордонансами и ради сохранения мира – да и своей короны – Эдуард был вынужден вновь согласиться на изгнание любимцев. Диспенсер Старший отправился во Францию, а Младший стал моряком в Пяти портах[31], где «превратился в морское чудовище, подстерегающее купцов»²². Однако Эдуард чувствовал разочарование и горечь. В гневе и жажде мести он решил, что настал момент нанести ответный удар по знати, сковывавшей его власть. Он задумал нанести удар по их самому слабому месту, проявив недюжинную смекалку и хитрость.

Бартоломью Бадлсмер считался человеком надежным. Он представлял короля на переговорах с шотландцами, служил хранителем замка Лидс, был весьма деятельным придворным и пользовался расположением монарха. В знак признательности за многолетние труды Эдуард II пожаловал ему идиллический, свежеукрепленный замок Лидс. Живописная крепость, окруженная рвом с водой и превосходными охотничьими угодьями, откуда вели удобные дороги как до Лондона, так и до Дувра, некогда была любимым владением матери короля Элеоноры Кастильской. Щедрый подарок для королевского стюарда – хотя сам Бадлсмер по-прежнему оставался на периферии узкого круга придворной элиты. Преданный слуга, он со стороны наблюдал, как Эдуард осыпает фаворитов роскошными дарами. Правда, ему – подобно Диспенсеру, Одли и Дамори – сопутствовала удача в браке: его жена происходила из боковой ветви могущественного рода, приходясь кузиной трем сестрам де Клер.

И все же Бадлсмер оставался недоволен своей участью. Он с раздражением следил за тем, как Хью Диспенсер Младший поднимается к вершинам придворной иерархии, и полагал, что замок Лидс – недостаточная плата. Эдуард же Бадлсмеру всячески доверял и в мае направил его с поручением на север, в йоркширский Шерберн, где Томас Ланкастер провел тайное собрание лордов Марки. Миссия Бадлсмера состояла в том, чтобы убедить северных землевладельцев – да и самого Ланкастера – не присоединяться к лордам-предателям. Однако Эдуард не разглядел, что Бадлсмер и сам исполнен обиды, зависти и жажды признания. В Шерберне некие обстоятельства – или некие люди – склонили его на сторону противников короля и Хью Диспенсера. Для человека, который столь тщательно и терпеливо завоевывал королевское доверие, это решение было крайне опрометчивым. Расплачиваться за него придется ему и всей его семье.

Потрясенный изменой Эдуард решил смастерить ловушку, которая захлопнется осенью. Он собирался решить сразу две задачи – наказать Бадлсмера за неверность и дать сигнал баронам, примкнувшим к Ланкастеру. Его планы выльются в первую крупную военную кампанию против непокорной знати. Для успеха замысла Эдуарду потребовалась помощь супруги, королевы Изабеллы.

Дорога из Лондона в Кентербери – к святилищу Томаса Бекета – была одним из самых оживленных путей средневековой Англии. В начале октября 1321 года Изабелла решила нанести туда визит, но поехала она через Лидский замок – то есть совершала явный крюк. Возможно, ей понадобилась остановка для отдыха или кто-то из ее свиты занемог. Однако наиболее вероятно, что Изабелла направилась в Лидс намеренно – либо для допроса леди Маргарет Бадлсмер, находившейся там без мужа (тот укрывался в Оксфордшире вместе с баронами Марки), либо ради провокации. Тем временем Бартоломью узнал, что Эдуард раскрыл его измену¹. Он написал жене, наказав никого не впускать и приготовиться к обороне.

В сопровождении вооруженного эскорта Изабелла подъехала к замку, заранее уведомив о своем прибытии и рассчитывая на гостеприимство. Однако леди Бадлсмер, верная воле супруга, ответила королеве прямым отказом. Тогда Изабелла велела своим людям войти силой. В ответ леди Бадлсмер распорядилась открыть стрельбу из луков. К тому моменту люди Изабеллы уже находились у стен, а сама она отдавала приказы из безопасного места. Пали шестеро ее воинов – то есть миссия выполнена². Не пустив королеву на ночлег и пролив кровь ее солдат, Бадлсмеры окончательно утвердились в статусе изменников.

Из Лондона Эдуард разослал приказ «всем людям Кента». Он повелевал им собраться у Лидса, дабы «осадить замок… который удерживают против королевы Изабеллы люди из дома Бартоломью де Баделесмера [sic] и другие по его воле; и явиться им с конями, оружием и ополчением графства за королевское жалованье»³. Аналогичные послания были отправлены и в прочие южные графства – Эссекс, Хемпшир, Суссекс и Сюррей. Примечательно, что призыв касался и тех баронов, с которыми Бадлсмер вступил в союз. Одним ударом Эдуард намеревался восстановить свой авторитет и покарать бывшего стюарда. Ситуация сложилась несколько нелепая – ведь для осады одного замка, обороняемого небольшим гарнизоном, вовсе не требовалось целой армии. Однако стоит отметить, что леди Бадлсмер была исполнена решимости оказать максимально ожесточенное сопротивление.

Осада Лидса более походила на светское мероприятие, чем на военную операцию. Присутствовали все крупные южные лорды и верные королю вельможи. Прибывший в Кент Эдуард распорядился прислать ему вина и шестерых охотничьих собак – по-видимому, рассчитывая развлечься во время осады⁴. Он взял с собой девятилетнего сына, будущего Эдуарда III, дабы тот стал свидетелем демонстрации отцовской власти, поскольку победа представлялась легкой.

Бароны Марки формально состояли в союзе с Бадлсмером, и их первым побуждением было прийти на помощь. Граф Херефорд и Мортимеры двинулись в сторону Кента, но архиепископ Кентерберийский и граф Пембрук, которые отчаянно стремились сохранить мир и найти приемлемое решение, остановили их у Кингстона-на-Темзе и отговорили от столкновения. Примечательно, что именно Томас Ланкастер, символ сопротивления Эдуарду, посоветовал баронам предоставить Бадлсмера его судьбе⁵. Ланкастер ясно видел замысел короля: баронам предстояло сражаться либо под королевским знаменем, либо против монарха – неподготовленными и плохо вооруженными для встречи с его армией. Они приняли суровое, но благоразумное решение: замок Лидс – не то, ради чего стоит погибнуть.

Без поддержки знати Лидс вскоре пал. Леди Бадлсмер вместе с детьми пощадили, но поместили под стражу – сначала в Дуврском замке, а затем в Тауэре. Защитникам повезло куда меньше. Вопреки обычной рыцарской практике, Эдуард после сдачи крепости приказал их повесить, выпотрошить и четвертовать. В тот день тринадцать воинов «вздернули за тяжкое преступление», а их земли и имущество конфисковал король⁶. Замок Лидс изъяли, а Бартоломью Бадлсмера объявили изменником. Все это должно было послужить устрашающим примером для всех потенциальных мятежников. Ланкастер, Бадлсмер и бароны на время притихли – но ненадолго. В честь победы Эдуард вновь призвал ко двору обоих Диспенсеров, как и в случае с Пирсом Гавестоном незадолго до его убийства. История могла повториться, но на сей раз Эдуард не собирался сдаваться без боя и явно был уверен, что сможет победить.

Примерно в то же время архиепископ Кентерберийский выступил с тревожной проповедью в соборе Святого Павла, где отметил охватившую королевство напряженность. Он заявил, что страна – «под угрозой гражданской войны и краха»⁷. Хью Диспенсеру обеспечили безопасное возвращение, вручив охранные грамоты – «недавний приговор лордов об изгнании и лишении наследства содержит ошибки и подлежит отмене». Те же гарантии распространялись и на его отца⁸. Хоть Эдуард и победил в сражении с Бадлсмерами, но он понимал, что ему предстоит война с Ланкастером и прочими аристократами, которым не терпелось его свергнуть. Убежденный в несправедливости изгнания Диспенсеров, король был готов идти ради этого на войну. Он покинул Лондон с оставшимися верными ему соратниками, включая графов Пембрука, Суррея и Арундела, и направился в Сайренсестер, где ему предстояло провести тревожное Рождество, пока армия готовится к бою.

К январю 1322 года, когда Диспенсеры вернулись к королевскому двору, страна стояла на пороге откровенного мятежа. Граф Херефорд, Хью Одли, Роджер Дамори, Джон Моубрей, Роджер Мортимер, Бартоломью Бадлсмер и прочие знатные персоны перешли черту, за которой не оставалось пути назад – из недовольных оппозиционеров они превратились в бунтарей, исполненных решимости осуществить давно замысленные реформы и привлечь Диспенсера к ответу. Для Бадлсмера пути к отступлению вовсе не существовало – ведь Эдуард воспринял его измену как личное предательство, он превратился в человека, за чью голову назначена награда, тогда как его семья уже находилась в плену.

Роджер Дамори, муж Елизаветы де Клер и бывший фаворит, захватил Вустер. Вслед за этим он взял два королевских замка – в Глостере и Бриджнорте. Другие мятежные бароны двигались вдоль реки Северн, сжигая мосты, дабы лишить королевское войско переправы. Ланкастер пока наблюдал со стороны, не желая связывать себя обязательствами. Некоторые бароны Марки также проявляли осторожность, и прежде всего – Роджер Мортимер, барон Вигмор. Потомок одного из древнейших родов Пограничья, прославленный военачальник, высокий и статный Мортимер служил королю в Ирландии против Эдуарда Брюса. Он был одним из самых могущественных людей на Валлийской марке и до этого времени оставался верен Эдуарду II. Как и многие другие, он винил в конфликте не короля, а Хью Диспенсера, и потому, когда ему протянули оливковую ветвь примирения, он благоразумно ее принял.

Морозным январским днем Мортимер вместе со своим дядей Роджером из Чирка, который не менее верно служил королю в должности юстициария Уэльса, прибыли в Шрусбери. Там они встретились с представителями короля графами Пембруком, Ричмондом, Сурреем и Арунделом. Что именно им пообещали, остается неизвестным, но вероятнее всего, речь шла о помиловании. Во всяком случае оба Роджера сдались Эдуарду. Если им и посулили пощаду, это оказалось обманом. Проявив доселе неизвестную, мстительную и жесткую сторону своей натуры, Эдуард приказал заключить обоих в Тауэр. Мортимеры томились в холодных камерах, лишенные всякой определенности. Сыновей барона Вигмора бросили в тюрьму вместе с сыновьями графа Херефорда, а через несколько месяцев его жену и дочерей разлучили и отправили в далекие от родного дома монастыри. Эдуард становился все более противоречивым и непредсказуемым, и никто не мог предугадать дальнейшую судьбу его пленников. Их заключение положило конец всякой надежде на мирный исход, и ни один мятежный барон более не решился бы принять предложение о примирении. Поэтому Хамфри де Богун, граф Херефорд, Бадлсмер, Роджер Дамори и Хью Одли – да и все остальные лорды Марки, питавшие вражду к Диспенсеру – остались непреклонны. В поисках могущественного союзника они бежали на север, дабы соединить свои силы с Ланкастером.

А тот выжидал, целенаправленно готовясь к войне. Он укреплял свою главную опору, Понтефракт, заранее превращая замок в надежную крепость на случай осады. Стены снабдили боевыми зубцами, что позволяло обороняющимся обстреливать нападавших из лука, обрушивать на них камни и лить раскаленное масло с галерей вдоль укреплений. Сам же Ланкастер, по-видимому, занимался практическими вопросами – пополнял арсенал стрелами, луками, мечами и секирами, накапливал запасы продовольствия и чистой воды. Из позднейших петиций королю видно, что ради этих приготовлений Ланкастер не гнушался разорением местного населения. Женщина по имени Констанс Холлидей жаловалась, например, что граф лишил ее всего имущества, оставив ее саму вместе с пятнадцатью детьми умирать от голода⁹. Эти обращения, разумеется, были адресованы вполне определенной аудитории. Жалобщики искали королевской милости, и, отсылая обвинения против мятежного Ланкастера, они повышали свои шансы ее получить. В условиях надвигающейся гражданской войны нейтралитет был невозможен – даже для тех, кто политикой никогда не интересовался. Каждому приходилось искать собственный способ выжить.

Для Ланкастера этот способ состоял в заключении самого опасного и вероломного союза – на случай, если дело дойдет до открытого конфликта. Еще за несколько месяцев до описанных событий он вступил в тайные переговоры с Робертом Брюсом, отправляя письма за подписью «Король Артур». Ланкастер обещал шотландцам не оказывать сопротивления, если те вторгнутся на север Англии, при условии, что они придут ему на помощь против Эдуарда. Слово он сдержал. В январе 1322 года – как раз когда истек срок перемирия после осады Берика-на-Туиде – шотландские отряды пересекли границу и без всякого сопротивления дошли до Ричмонда, городка в Норт-Йоркшире.

Сговор с шотландцами оказался не только тщетным, но и роковым¹⁰. В марте мятежное войско подступило к Бертону в Стаффордшире и попыталось перекрыть путь королевской армии, предав огню мост, но силы короля сломили сопротивление, и бунтовщики обратилась в бегство. Ланкастер, который также двинулся на юг, дабы примкнуть к воюющим на Тренте, запаниковал и вместе с беглецами вернулся в Понтефракт, бросив Роджера Дамори смертельно раненным после стычки с людьми Эдуарда. Дело даже не в том, что Ланкастер и его союзники взялись за оружие, но они развернули собственные знамена, а это означало одно – «война против короля»¹¹. Прямой акт измены и начало конца.

Союзников Ланкастера из Марки охватили страх и растерянность. Одни решили сдаться на милость короля, другие обдумывали возможность бегства в Нортумберленд. Вересковые просторы казались заманчивым убежищем для непокорных лордов, но у них ничего не вышло.

Шотландцы сдержали обещание и оставались на севере, пока Ланкастер вел туда свое войско. По-видимому, план заключался в совместном ударе по королевской армии, как это было при Баннокберне. Однако Ланкастер не учел присутствие английских сил по ту сторону границы, в Шотландии.

Видавший виды и закаленный в боях отряд численностью около четырех тысяч человек под командованием Эндрю Харкли двигался на юг верхом, то и дело спотыкаясь на ухабах вересковых пустошей Северного Йоркшира. Харкли зорко наблюдал за местностью. Он знал, что мятежникам, как и его собственному войску, придется пересечь мост у Боробриджа, переправу через реку Юр, если они захотят выйти к Нортумберленду. Но этот узкий мост мог выдержать лишь пару человек и лошадей одновременно. Харкли оставалось лишь выжидать.

Неизвестно, осознавал ли Ланкастер обреченность своего предприятия, но он все же принял бой. В сражении, вошедшем в историю как битва при Боробридже 16 марта 1322 года, Ланкастер и Херефорд решили разделить силы: Херефорд должен был вести свою колонну через мост, а Ланкастер – переправиться вброд через Юр. Вероятно, предполагалось, что Херефорд отвлечет Харкли лобовой атакой, а Ланкастер ударит с тыла.

Когда Херефорд повел отряд по мосту, Харкли приказал своим воинам отсечь их, а лучники тем временем осыпали стрелами тех, кто пытался переправиться через бурный поток. В одном из источников, где описывается гибель Херефорда, говорится, что якобы укрывшийся под мостом воин в нужный момент метнул копье вверх, оно угодило между ног графа и убило его самым мучительным и позорным образом. Картина гротескная, почти фарсовая, но крайне маловероятно, что все произошло именно так. Согласно более надежным свидетельствам, Херефорд был смертельно ранен в другое место – возможно, тем же копейщиком – и умер в мучениях¹².

Ланкастер пережил союзника ненадолго. Когда его людей встретил град стрел, он, спешившись, бежал, был захвачен Харкли и доставлен в замок Йорк. После недельного заключения графа перевезли в его собственный замок Понтефракт. На следующий день Ланкастер предстал перед королем и Диспенсером. Оба с довольным видом взирали на некогда грозного графа, а ныне – униженного пленника. Эдуард десять лет искал возмездия за убийство Гавестона и теперь – вероятно, с удовлетворением – вынес своему кузену смертный приговор.

Итак, Ланкастера приговорили к смерти. Изначально ему полагалась казнь предателя – повешение, потрошение и четвертование. Однако в итоге Эдуард уступил мольбам королевы Изабеллы – Ланкастеру дозволили умереть «по-рыцарски», от удара меча. Это было не милосердие, а скорее соблюдение формы, ибо именно обезглавливание считалось наиболее почетной участью для знатного изменника¹³. Как и в случае с Пирсом Гавестоном, приговор привели в исполнение немедленно. В мрачной перекличке с Блэклоу-Хиллом Ланкастера вывели за стены замка и, «усадив на жалкую вьючную скотинку», повели к Капитолию, небольшому холму рядом с Понтефрактом. Там его заставили преклонить колени. Всего три удара меча, и казнь совершена¹⁴. Настенная роспись в приходской церкви Саут-Ньюингтона в Оксфордшире сохранила этот момент для потомков: Ланкастер стоит на коленях в молитве, а палач за его спиной уже занес руку для последнего удара. Шея графа наполовину рассечена, на ней видны две кровавые раны – зримый отклик на свидетельство современника, писавшего, что он «склонил голову, словно в молитве, и палач отсек ее двумя или тремя ударами»¹⁵.

И кровавый ужас этой смерти, и красный плащ, в который был облачен осужденный, – вся сцена пронизана образами алой розы – герба дома Ланкастеров, принятого ими в XIII веке¹⁶. Впервые в истории Плантагенетов величайшего лорда страны, человека королевских кровей, казнили за предательство. Жестокая гибель Ланкастера стала прологом к настоящей охоте на ведьм – мятежников и членов их семей преследовали, допрашивали и карали. Самые тягостные и пронзительные свидетельства, дошедшие до нас, – голоса женщин, чья участь оказалась особенно страшной. В основном это были знатные дамы, оставшиеся без защиты после того, как люди короля арестовали или убили их мужей. Страх и наказания, обрушившиеся на благородных дам, наиболее выразительно описаны Елизаветой де Клер, племянницей Эдуарда и вдовой Роджера Дамори.

Через пару дней после поражения при Боробридже ее арестовали и вместе с детьми отправили в аббатство Баркинг, по сути – в тюрьму, хоть и называлось это место иначе¹⁷. Хью Диспенсер вместе с ее дядей-королем принудили Елизавету отказаться от самой ценной части наследства, включая любимый Аск и замок Карлеон, которые она вынужденно обменяла на куда менее значимый Гауэр. Боробридж не только укрепил власть Эдуарда II, но и позволил Диспенсеру завладеть всем глостерским наследством, захватив земли Елизаветы и Маргариты де Клер.

По прямому приказу дяди Елизавете запретили вступать в новый брак без его дозволения и лишили всякой связи с друзьями и советниками, чьи жизни зависели от ее покровительства. Стоило ей лишь замешкаться с подписью под актами отчуждения имущества, как нескольких ее приближенных бросили в темницу – наказали не за их проступки, а за ее медлительность¹⁸. Позднее, в 1326 году, Елизавета составила тайный документ, проливающий свет на ее страдания после Боробриджа. Она назвала его «протестом» против деяний Диспенсеров, но, что важнее, между строк проступают обвинения против Эдуарда в злоупотреблении королевской властью. На двух страницах, скрытых в Liber Niger de Wigmore, картулярии владений Мортимеров, Елизавета оставила пронзительное свидетельство, многократно употребив слово gree, означающее «воля»¹⁹. Через весь текст проходят мотивы согласия, выбора, свободы воли – и вместе с ними ярость, убежденность в том, что ее решение имело цену и вес²⁰. Mon corps et de mes terres – «мое тело и мои земли», – пишет она. Для Елизаветы лишение владений было насилием столь же телесным, как и принудительное заключение. И ее тело, и ее земли более ей не принадлежали.

В петициях других вдов Боробриджа – Алины де Моубрей, а также жены Ланкастера Элис де Ласи – звучит похожий мотив: юридические процедуры использовались для лишения женщин Валлийской марки законного наследства, земли и имущества²¹. Элис вынудили «признать обязательство» почти на двадцать тысяч фунтов, фактически отказаться от всего, а в случае неповиновения Диспенсер грозил ей костром²². Маргариту де Клер, жену Хью Одли, отправили в приорат Семпрингем в Линкольншире, где она прожила весь остаток правления Эдуарда II²³.

На своей коронации Эдуард II клялся защищать именно таких уязвимых женщин, но, позволив Диспенсеру цинично обогащаться за их счет, он эту клятву нарушил.

Будущее сестер де Клер было мрачным или, в лучшем случае, неопределенным. Елизавета потеряла третьего мужа в пылу сражения, а супруга Маргариты взяли в плен при Боробридже. Лишь Элеонора временно оказалась в выигрыше, благодаря победе короля и Диспенсера. Они с мужем обрели богатство и влияние, в то время как Маргарита и Елизавета были обречены на безнадежную борьбу за законное наследство. Еще вчера окруженные королевской щедростью и уважением, сегодня – жены изменников, они приняли на себя тяжесть возмездия.

Бартоломью Бадлсмера протащили через Кентербери на волокуше, после чего вздернули, голову же отсекли и выставили напоказ. Англия была усеяна головами врагов короля, а тюрьмы – заполнены членами их семей. Среди множества голосов, эхом разносившихся по темным коридорам и камерам, звучали вопли леди Бадлсмер и ее детей. Разорение и угроза топора палача сделались постоянными спутниками эпохи.

Казнь Ланкастера, королевского кузена, обозначила резкий перелом в королевской политике, в самой ткани правления Плантагенетов, в характере самого Эдуарда. Ни статус, ни даже королевская кровь более не служили защитой. Каждого могли обвинить в измене или объявить врагом, никто не был в безопасности. Некогда щедрый и мягкосердечный король стал подозрительным и непривычно суровым, настороженно выискивающим признаки обмана или зарождающегося мятежа. Стремление Ланкастера контролировать каждое решение Эдуарда и даже круг его общения подтолкнуло короля в объятия коварных Диспенсеров, куда более опасных для всей структуры королевской власти, чем все прежние фавориты. Ордонансы дали результат, прямо противоположный замыслу. Согласись Ланкастер на переговоры десятью годами ранее, он, вероятно, избежал бы столь безобразного конца, а Диспенсеры не получили бы шанса на стремительный взлет. Ланкастер и мятежные лорды недооценили Эдуарда, который в решающий момент доказал, что умеет действовать гибко и решительно, и напомнил знати, что именно корона является высшей силой в королевстве, способной по своей воле возвышать и низвергать. Те, кто считал себя неуязвимыми, вскоре узнали, что судьба приготовила для них иные, порой неожиданные планы.

Эдуард II одержал верх. Ланкастер мертв, ордонансы более не служат уздой королевской власти, и монарх волен собирать при дворе и в совете кого пожелает. И все же, хотя враги Эдуарда его недооценили, ни он сам, ни Диспенсер Младший не заметили, как среди его приближенных зреет внутреннее недовольство. Не сумели разглядеть «мягкую силу», воплощенную в фигуре королевы.

Как и большинство других королев средневековой Англии, Изабелла играла роль одновременно советницы и ходатая при супруге. Она присутствовала на заседаниях совета и сопровождала Эдуарда в поездках по королевству – в 1319 году шотландцы в Йорке едва не захватили ее в плен. Она заступалась за представителей знати, добиваясь для них королевской помощи, и помогла во время осады Лидса заманить в ловушку леди Бадлсмер. Именно Изабелла была одним из архитекторов восстановления королевской власти мужа. К тому времени она уже родила четверых детей – в том числе предполагаемого наследника престола Эдварда, а также Джона Элтема, Элеонору и Джоанну. В свои двадцать семь Изабелла исполняла возложенные на нее обязанности весьма уверенно и с редким изяществом.

Казнь Ланкастера – как и жестокая расправа над его сторонниками – открыла миру новое, зловещее лицо Эдуарда. Изабелла, как и многие другие, понимала, что за этой метаморфозой стоит королевский фаворит. Однако после 1322 года ее советы перестали быть востребованными. Гниющие, исклеванные птицами головы мятежников, выставленные на Лондонском мосту под тревожными взглядами прохожих, стали зримым символом автократического курса, которым Эдуард, направляемый Хью Диспенсером, повел королевство. Мятеж, переросший в непродолжительную гражданскую войну, словно содрал последний защитный слой с его и без того хрупкого ощущения безопасности. Королем овладели подозрительность и страх, он стал безжалостно преследовать каждого, кто осмеливался действовать вопреки его воле. Изабелла наблюдала, как угасают здравый смысл и человечность мужа, уступая место злобе и произволу, а верховенство закона сменяется откровенной жестокостью. Одним из первых верных слуг, попавшим под удар, стал Эндрю Харкли.

На него была возложена оборона севера, и Харкли упорно противостоял непрерывным волнам шотландских вторжений под предводительством Брюса, чья власть в Шотландии неуклонно крепла. В итоге он трезво рассудил, что безопасность северных рубежей можно обеспечить лишь переговорами. Он приложил немало усилий, но приграничные земли все равно превратились в пустошь, а тамошние жители либо бежали, либо перебивались тем немногим, что оставалось после шотландских набегов. Харкли пришел в отчаяние. В Лохмабене, в начале января 1323 года, он согласился признать Брюса королем Шотландии. Узнав об этом, Эдуард приказал арестовать его и предать суду без слушаний. Харкли обвинили в государственной измене, повесили, выпотрошили и четвертовали – как и тех, кого он сам разгромил при Боробридже. Его голову водрузили на Лондонском мосту, а части тела – на стенах Карлайла, Ньюкасла, Бристоля и Шрусбери.

Казнь Харкли, с одной стороны, служила предостережением всякому, кто осмелится посягнуть на королевский авторитет, а с другой – была откровенной демонстрацией власти. По стране вовсю ходили слухи об угрозах и заговорах, и страх Эдуарда за собственную жизнь стал столь силен, что он носил под одеждой кольчугу¹. Один из предполагаемых заговоров был связан с некромантом, ученым магистром по имени Джон Ноттингемский. Его якобы наняли для убийства короля и обоих Диспенсеров с помощью восковых фигур, которым втыкали ножи в область сердца. Обвинения в использовании черной магии против аристократов звучали крайне редко, но, если подобное происходило, объекты колдовства испытывали подлинный ужас. В XIV веке люди видели в некромантах безбожников, вступивших в союз с дьяволом и обладавших силой бесшумных убийц. Поддавшийся паранойе Диспенсер Младший в панике обратился к папе Иоанну XXII, заявляя, что стал жертвой «тайных и магических деяний». Папа, однако, не проявил особого сочувствия и ответил из Авиньона советом «обратиться к Богу всем сердцем и как следует исповедаться»².

Но короля куда более страшила даже не черная магия, а тень Роджера Мортимера, одного из лордов Марки, которому по некоему чудесному стечению обстоятельств удалось выбраться из Тауэра. Он укрылся во Франции, где его радушно принял недавно коронованный Карл IV, младший брат королевы Изабеллы. Появление Мортимера при французском дворе стало явным вызовом Эдуарду, охотившемуся за его головой. К августу 1324 года отношения между Англией и Францией, столь прекрасно налаженные браком Эдуарда и Изабеллы, вновь начали трещать по швам.

Всем сюзеренам, владевшим землями во Франции, неукоснительный обычай предписывал приносить оммаж (вассальную присягу верности) новому королю при его восшествии на престол, а затем повторять ритуал в последующие годы. Эдуард был королем Англии, принцем Уэльским и лордом Ирландии, а в собственном представлении – и Шотландии. Однако его аквитанские земли находились в ленном держании у французской короны. Феодальное право однозначно признавало, что в этом качестве Эдуард является вассалом короля Франции. Следовательно, он обязан совершить публичный акт оммажа – формальное свидетельство своей благодарности и покорности. Ни один английский король не испытывал восторга при исполнении подобного ритуала.

Тем не менее до поры до времени Эдуарду удавалось подавлять уязвленную гордость. Теперь же, в июле 1324 года, он не явился во Францию. Что-то удержало его в Англии, скорее всего, мучительная паранойя, искусно подпитываемая увещеваниями Диспенсера Младшего.

Стремившийся утвердить свою королевскую власть Карл IV пришел в ярость. Уже к августу 1324 года он приступил к конфискации Аквитании, герцогства, ставшего в XII веке собственностью Англии после брака Элеоноры Аквитанской и Генриха II, но находившегося в феодальной зависимости от французской короны. Этот шаг означал окончательное устранение английских законов и обычаев с французской земли.

Тщеславная решимость Карла IV укрепляла его авторитет при дворе, однако он не предвидел, что подобный вызов может спровоцировать резкую реакцию Эдуарда и поставить под угрозу безопасность его собственной сестры в Англии. Прежнее поведение английского короля не оставляло сомнений в том, как именно он ответит, и эту цену предстояло заплатить Изабелле, подобно вдовам Боробриджа.

Не прошло и двух недель, как Эдуард лишил королеву всех ее земельных владений, включая герцогство Корнуолл, а также личного имущества. Он приказал арестовать всех французов из ее свиты и – проявив совсем уже мелочную жестокость – всех французских подданных, проживавших в Англии. В виде компенсации Изабелле и немногим оставшимся при ней дамам назначили денежный паек. Сумма была отнюдь не ничтожной, однако утрата земель означала лишение куда более значимого – самостоятельности. Земля приносила доход от тех, кто платил ренту и трудился на ней, но теперь королева оказалась в полной зависимости от воли мужа. Эдуард утверждал, будто изъятие корнуолльских владений Изабеллы отвечает интересам государства, ссылаясь на опасения, что «в отдаленных частях королевства и на приморских землях… флот кораблей может без труда пристать к берегу, создавая угрозу королю и державе». Поэтому, мол, будет лучше, если ее земли в Сомерсете, Дорсете и Девоне «останутся в руках короля для их лучшей сохранности»³. Самым тяжким ударом стало то, что у Изабеллы отняли троих младших детей и передали их под опеку Элеоноры Диспенсер. Конфискация собственности в 1324 году и упрямый отказ Эдуарда принести оммаж ее брату перечеркнули все усилия Изабеллы как королевы и породили глубокую, неутолимую обиду – причем не столько на мужа, сколько на Диспенсера, чья подозрительность и паранойя, казалось, окончательно ослепила короля.

В марте 1325 года Изабелле предоставился шанс освободиться от уз, которыми сковали ее Эдуард с Диспенсером, – она отправилась во Францию с дипломатической миссией. Проницательная королева сразу разглядела открывающиеся перед ней возможности, однако Эдуард видел в ней главную надежду на улучшение отношений с французским двором и позаботился о том, чтобы она находилась под постоянным надзором. Некогда щедрый и обходительный монарх позволил Хью Диспенсеру внедрить в свиту королевы осведомителей.

Изабелла отплыла из Дувра, лелея большие надежды на успех. Сам папа римский направил ей послание, сравнивая ее миссию с «шествием ангела мира»⁴. Она высадилась в Виссане, неподалеку от Булони, и по суше проследовала в Пуасси, важный королевский город на берегу Сены к северо-западу от Парижа. Там ее встретили три английских посланника и брат, король Карл IV, который, несмотря на изначально теплый и обнадеживающий прием, в ходе переговоров проявил непреклонную жесткость. Лишь когда Изабелле удалось поговорить с ним наедине, без присутствия английских дипломатов и папских легатов, она добилась краткого перемирия, которое продлилось лишь с апреля по июнь. Однако Карл выставил весьма суровые условия.

Он потребовал, чтобы Эдуард отказался от всех своих земель в Аквитании, их возврат был возможен лишь при условии, что он лично прибудет ко французскому двору и принесет оммаж. Дипломатические успехи Изабеллы отмечены в дополнении к соглашению, где Карл написал, что готов принять оммаж Эдуарда «из любви к своей сестре, королеве Англии». Позднее Эдуард пожалуется папе, что не ожидал подобной непреклонности от родного брата королевы⁵. Кроме того, английский король должен был возместить Франции расходы, понесенные в ходе кампании по конфискации аквитанских земель. А вот присутствие английского войска на территории во Франции – и Аквитания не исключение – запрещалось, если только англичане не наберут его из местного населения.

В этот период Изабелла, по-видимому, продолжала играть привычную для нее роль примирительницы. В письме Эдуарду весной 1325 года она предстает как исполненная сознанием долга королева и любящая супруга, постоянно обращается к нему «милый моему сердцу»⁶. Возможно, эта гордая женщина, сознававшая собственное королевское достоинство, прибегала к притворству, и нежность ее слов – скорее привычка и политический расчет, а не искреннее чувство, поскольку провоцировать мужа, не будучи уверенной в собственной безопасности, не имело смысла.

Ее усилия найти приемлемое решение для Англии и Франции оказались тщетными. Эдуард и его совет не могли принять условия Карла. После отправки новых переговорщиков с целью добиться более мягкого компромисса король был вынужден признать, что ему уже этим летом придется-таки ехать во Францию для оммажа. Но этого не случилось. В августе 1325 года он добрался лишь до аббатства Лэнгдон близ Дувра, откуда написал Карлу, ссылаясь на внезапное недомогание. Был ли он действительно болен – неизвестно. Но его нежелалание унижаться перед зятем сомнений не вызывает. Ходили и слухи о заговоре, якобы организованном Роджером Мортимером – поговаривали, будто Хью Диспенсер не хотел, «чтобы король следовал советам пересечь Ла-Манш из-за неминуемой опасности»⁷. Эдуард согласился направить во Францию вместо себя сына и наследника принца Эдварда. Дабы придавать компромиссу легитимность, он в Дувре пожаловал юноше титул герцога Аквитанского, тем самым наделив его правом принести вассальную присягу от имени короны. Земли могли быть возвращены без ущерба для безопасности и самолюбия короля, решение казалось безупречным. Но Эдуард не учел одного: оказавшись вдали от мужа и рядом с сыном, Изабелла приобретала колоссальную силу.

К моменту, когда в сентябре 1325 года двенадцатилетний принц Эдвард совершил церемониальный акт оммажа за английские владения – Аквитанию и Понтьё, – Изабелла находилась во Франции уже шесть месяцев. После завершения формальностей и возвращения герцогства под английский контроль предполагалось, что королева вместе с сыном вернутся в Англию. Эдуард прекратил выплачивать ей содержание, фактически принуждая к возвращению⁸. В письме королевскому казначею Уолтеру де Стэплдону Изабелла не скрывает гнева и, по-видимому, угрожает ему, заявляя, что «мы обещали уберечь вас от неприятностей и обеспечить безопасность». Примечательно, что она прямо указывает на истинного кукловода при дворе: «Мы ясно видим, что вы действуете в согласии с упомянутым Хью и более послушны ему»⁹. К концу года Изабелла решила не возвращаться в Англию. Во Франции она выглядела фигурой властной и более не желала покоряться принуждению¹⁰.

Летописцы, барды и драматурги последующих веков изображали брак Изабеллы и Эдуарда несчастливым с самого начала, однако в действительности разрыв произошел в считаные месяцы. В безопасных стенах французского двора она обрела новое понимание своего положения. Поддержку ей оказывала французская королева, ее золовка; они вместе ездили в Фонтенбло, загородную резиденцию французских королей, принадлежавшую им уже двести лет, и не раз трапезничали вместе¹¹. Но удерживал Изабеллу во Франции отнюдь не только комфорт.

Осенью 1325 года Изабелла выступила с заявлением при парижском дворе: «Я полагаю, что брак есть единение мужчины и женщины, сохраняющее нераздельность жизненного пути, и что между мной и моим супругом встал один человек, стремящийся разрушить этот союз. Я заявляю, что не вернусь, пока этот незваный гость не будет устранен, и, сняв брачные наряды, облачусь в траур, пока не отмщу этому фарисею»¹². Обвинение почти несомненно было обращено к Хью Диспенсеру, которого она впоследствии прямо назвала зачинщиком конфискации ее английских земель и имущества¹³. Решение остаться во Франции было задумано как мощный акт протеста. Изабелла не нарушила обещания и начала сознательно формировать образ «вдовы», появляясь на публике в траурных одеждах. Этот образ «скорбящей дамы» возымел желаемый эффект: «из-за мук, которые она терпела ради сохранения мира, простой народ глубоко ей сочувствовал»¹⁴.

Так началась кампания, в ходе которой Изабелла стремилась найти поддержку, представляя себя отвергнутой королевой, желающей восстановить супружеский союз. Подчеркивая, что Эдуард ставит верность Диспенсеру выше брака, освященного Господом, она указывала не только на вред, нанесенный ее личным отношениям, но и на ущерб, причиненный клятве короля перед королевством – клятве, опять же, перед Господом. В начале февраля 1326 года она направила откровенное письмо архиепископу Кентерберийскому Уолтеру Рейнольдсу, который по приказу Эдуарда уговаривал ее вернуться. Рейнольдс уверял, что Диспенсер отнюдь не враждебен и не желает ей зла. Изабеллу же не тронули его слова, и она ответила прямо: «Нет никакой возможности вернуться к обществу нашего упомянутого господина, не подвергнув себя смертельной опасности, большей, чем мы можем выразить словами»¹⁵. Она была не столько разгневана, сколько напугана. Изгнание королевы из собственного двора – ситуация сама по себе необычная, но страх, лишавший возможности вернуться, свидетельствовал о том, насколько ослабло ее влияние в Англии, насколько парализована она была тем, что Диспенсер разрушил ее связь с королем.

Через несколько дней после вмешательства архиепископа люди по всей стране собрались выслушать новые прокламации Эдуарда. 8 февраля он командировал посланца к шерифу Нортгемптона с приказом объявить, чтобы все люди оружные, знать и пехота готовились защищать королевство от «врагов короля»¹⁶.

Послания отправили и в Дувр, где с Ла-Манша дул пронизывающий ветер. В письме Ральфу Бассету, исполнявшему обязанности коменданта Дувра и хранителя Пяти портов, король ясно указал, кто именно считается врагами: «Королева следует советам Мортимера, заклятого неприятеля короля и мятежника»¹⁷.

Изабелла встречалась с Роджером Мортимером и ранее, в том числе при дворе Эдуарда. Она даже участвовала – вместе с Элеонорой Диспенсер – в защите его жены Джоанны, когда ту заключили под стражу после Боробриджа. Когда же в декабре 1325 года Изабелла и Мортимер вновь встретились во Франции, за этим не стояло никаких заговоров или скрытых мотивов. Так или иначе, была ли встреча случайной или заранее спланированной, но она изменила дальнейший ход действий королевы.

Мортимер прибыл ко французскому двору через голландское графство Эно, сопровождая правительницу этого графства Жанну на похороны ее отца Карла Валуа. В этих мрачных обстоятельствах отстраненность между ними вскоре сменилась близостью. Союз Мортимера и Изабеллы, вероятно, вырос из ненависти к Хью Диспенсеру и стремления освободить королевство от его влияния. Спаянные общей обидой, они сблизились, и между ними завязался роман. Для помазанной королевы это был дерзкий шаг, говорящий о свободе, которую она ощутила вдали от оков английского двора, и о том, что она действительно стала считать себя вдовой. Изабелла славилась красотой и уверенной манерой, выработанной годами придворной жизни, что не могло не привлечь такого мужчину, как Мортимер – прославленного воина, статного и красивого, обладавшего умом и обаянием. В конце концов – разве не он однажды бежал из Тауэра через дымоход?

В дело вмешался даже папа римский, опасаясь за священный союз Изабеллы и Эдуарда. Этот брак удерживал равновесие между двумя королевствами, и нельзя было допустить, чтобы из-за действий единственного человека баланс рухнул. Папские наставления Диспенсеру гласили, что именно «его участие в управлении Англией королева считает причиной, по которой она не может без угрозы жизни вернуться к мужу»¹⁸. Папа предложил ему удалиться и найти способ развеять ее страхи. Но вмешательство оказалось безрезультатным, и Эдуард впал в отчаяние.

К марту 1326 года Изабелла жила во Франции уже целый год. Осознание того, что ситуация вышла из-под его контроля, приводило короля в ярость. В беспокойной поспешности он диктовал одно за другим письма то к сыну, то к шурину, французскому королю – письма, исполненные нажима и скрытых угроз. Центральным мотивом послания, адресованного тринадцатилетнему принцу, был брак. Брачный контракт для него еще не был согласован, но, как и всякий королевский союз в эпоху Средневековья, предстоящая женитьба будет решением не личным, а политическим. Королевские особы женились ради земель, верности и власти. Избранная для принца невеста принесет с собой собственный политический вес, а возможно – и военную поддержку. Этот брак не только даст принцу будущую королеву, но и определит, кто из противоборствующих сторон приобретет могущественного союзника – иными словами, будет ли этот союз устроен Изабеллой или Эдуардом?

Короля терзала мысль о том, что сына могут вовлечь в династический союз без его санкции. В своем письме он напоминал принцу о договоренности «в Дувре» – вероятно, перед отплытием во Францию, – когда юный Эдвард поклялся не вступать в брак без согласия отца. За напоминанием следовало суровое предупреждение: если обещание будет нарушено, он «навлечет на себя великий позор, нанесет тяжкий ущерб Богу и людям, а также вызовет гнев и негодования короля»¹⁹. В тот же день Эдуард обратился с письмом к Карлу IV. В этом послании, пронизанном мизогинией, он утверждал, что Изабелла не может по-настоящему любить короля «так, как подобает жене любить своего господина»²⁰. Он выставлял себя невиновным, уверяя, что «при короле она никогда не терпела от него или кого бы то ни было другого зла или унижения, да и король не допустил бы подобного». Ни слова ни о насильственном лишении земель и доходов, ни о разгоне ее двора, ни о том, что у нее отняли личного врача и младших детей. Более того, он попытался внушить Карлу мысль о «великой и особой дружбе» между Изабеллой и Диспенсером, а затем призвал его руководствоваться «разумом, доброй верой и братской привязанностью, не внимая своенравным капризам женщины»²¹.

Карл, судя по всему, поддерживал сестру. Он проявлял осторожность, не спеша предлагать ей солдат и оружие, однако оказывал финансовую помощь и позволял ей самостоятельно принимать решения относительно своего будущего. Он писал Эдуарду: «Королева прибыла сюда по собственной воле и может столь же свободно вернуться, если пожелает. Но если предпочтет остаться в этих краях, то она – моя сестра, и я не стану изгонять ее»²². Кроме того, Карл, по-видимому, предпочел закрыть глаза на происходящее между Изабеллой и Мортимером.

Их отношения нередко романтизируют. Эдуард, несомненно, подозревал, что эта связь носила интимный характер. В письме к королю Франции он без обиняков писал – мол, Изабелла «постоянно находится в его обществе, как в доме, так и вне его», недвусмысленно намекая на поведение, свойственное супружеской паре²³. Адюльтер в глазах короля был несомненной изменой, а в глазах Церкви – тяжким грехом. Однако даже для Эдуарда это зло представлялось меньшим из возможных. Ведь речь шла не просто о безрассудном любовном увлечении, а о потенциальном политическом союзе, который мог оказаться по-настоящему опасным.

Мортимер, опытный военачальник и признанный лидер, был для Изабеллы очевидным и ценным союзником – ведь вместе, имея при себе наследника престола, они занимали исключительно сильную позицию. Пара приступила к выработке стратегии возвращения в Англию, намереваясь низложить Диспенсеров. На этот раз они собирались вернуться с войском.

Колесо Фортуны повернулось в пользу королевы. Власть сладка, и Изабелла уже успела распробовать ее вкус.

Приближение Михайлова дня по обычаю означало завершение жатвы – зерно убирали в закрома на зиму, из винограда давили вино. Земледельцы могли оставить плуг и, если того требовали обстоятельства, взяться за секиру или меч. Канун этого праздника считался временем свершений. Так, 28 сентября 1066 года Вильгельм Завоеватель вторгся в Англию и утвердил новый порядок, положив начало нормандскому владычеству.

В сентябре 1326 года Изабелла Французская намеревалась совершить нечто подобное. Выйдя из гавани голландского Дордрехта, флот из ста сорока кораблей за два дня пересек море, неся на борту оружие, лошадей, воинов – как наемных, так и тех, кого объединяла общая ненависть к Хью Диспенсеру.

Эдуард и Хью готовились к обороне королевства еще с весны. Сигнальные огни вдоль побережья привели в готовность, укрепляли замки – прежде всего на северной границе, в Алнике, Нореме и Уорке. Были отданы распоряжения удалить из прибрежных монастырей всех «чужеземных монахов, уроженцев Франции» и переселить их в иные места, «вдали от береговой линии», – опасаясь, по-видимому, их возможного сговора с французским десантом. В июле Эдуард приказал жителям аквитанской Байонны «досаждать и вредить всем подданным короля Франции» и спустя два месяца повторил свое повеление¹. Эти исполненные тревоги приказы ясно показывают, что подлинную угрозу король разглядеть не смог.

Вильгельм I, граф Эно, был одновременно рассудительным политиком и закаленным воином. Вся его жизнь прошла в битвах – шаг за шагом он отвоевывал те немалые части Нижних земель[33], которыми предстояло править его потомкам. Он, как никто другой, понимал, что сила рождается из численности войск и что сближение с будущими правителями Англии сулит ему очевидную выгоду. Мысль обратиться к нему за поддержкой, по всей вероятности, принадлежала Роджеру Мортимеру. Он и Вильгельм были хорошо знакомы и вскоре достигли соглашения: Филиппа, дочь графа, в обмен на сто сорок кораблей и отряд из семисот опытных наемников обручится с принцем Эдвардом. Наемники из Эно вместе с группой озлобленных, изгнанных из английской армии солдат составили войско Изабеллы – правда, сравнительно небольшое, около тысячи человек. Но чтобы бросить вызов Эдуарду и Диспенсеру, ей предстояло заручиться поддержкой и внутри самой Англии.

24 сентября люди королевы высадились в Уолтоне, графство Суффолк, в устье реки Оруэлл. Она намеревалась положить конец политическим распрям, терзавшим страну почти десятилетие, и там ее встретили с распростертыми объятиями. Граф Кент, младший сводный брат Эдуарда II, уже собрал своих людей под знамена Изабеллы. Слишком долго они терпели угрозы Диспенсера. В их глазах Англия жила под режимом тирана. Однако вставшие на сторону Изабеллы, утешаясь тем, что при ней находился принц Эдвард, все же опасались выступить непосредственно против короля, памятуя о судьбе своих предшественников при Боробридже. Изабелла была смела, но отнюдь не безрассудна, она настойчиво подчеркивала, что наступление направлено не на супруга, а на Диспенсера, – хотя ее истинные намерения могли быть иными. Это дало желаемый эффект: враг – Диспенсер. Верные королю воины могли сплотиться вокруг Изабеллы, не опасаясь обвинения в государственной измене.

Весть о замыслах королевы разнеслась стремительно, и Эдуард запаниковал. Вероятнее всего, Изабелла двинется с войском на Лондон, и потому, дабы избежать плена, король вместе с Хью бежал из столицы в Глостер, где они могли собраться с силами и попытаться сформировать армию. Тем временем Изабелла быстро приобретала сторонников по всей стране. Облаченная в черные одежды, она сохраняла облик вдовы, являя собой образ скорбный и вместе с тем исполненный власти. Поведение Изабеллы, несомненно, привлекало внимание, но одновременно вызывало разногласия. Как отмечал один из источников, «в Англии ходили противоречивые слухи о королеве: одни утверждали, будто она предала короля и королевство, другие же – что она действует ради мира и общего блага и ради избавления короля от дурных советников»². Настроения разделились: одни питали надежду, другие же испытывали подозрительность. Ведь Изабелла действовала вне тогдашних представлений, да и союз с Мортимером вызывал недоверие.

Изабелла не могла не сознавать, на какой риск идет – обвиненных в прелюбодеянии женщин могли привлечь к церковному суду, подвергнуть публичной порке или даже – в отдельных случаях – сжечь на костре. Внебрачные связи Церковь осуждала с предельной строгостью. Однако та справедливость и та мораль, которые проповедовали христианские богословы и которые были закреплены в каноническом праве, исходили также из представления о женщине как о «собственности» мужчины, за которую он несет ответственность. В случаях неверности жены наказанию – как правило, в виде штрафа – чаще подвергали мужчину, нежели женщину, поскольку именно мужчин считали существами разумными и, следовательно, обязанными контролировать свой брак. Если союз терпел крах, вина возлагалась на супруга³. В определенном смысле так вела себя и Изабелла. Она не скрывала Роджера Мортимера от любопытных взоров, но представляла себя жертвой действий мужа и Диспенсера. Возможно, она сознательно допускала публичное признание своей связи с Мортимером, желая тем самым подчеркнуть несостоятельность короля.

По мере продвижения ее войска через Ипсуич и Бери-Сент-Эдмундс к нему примыкало все больше людей. Роджер Мортимер гордо шествовал во главе – некогда беглец, теперь вождь. Изабеллу приветствовали как освободительницу, пришедшую избавить королевство от тирании. Она также заручилась поддержкой епископов Или, Дарема и Херефорда. В Кембридже они устроили ей торжественную встречу, тем самым освятив ее вторжение от имени всей Церкви. Однако этот энтузиазм – возможно, вполне искренний – не стоит преувеличивать. Страну измотали политические распри, слабость власти, коррупция – люди были готовы поддержать любого, кто обещал перемены.

К октябрю Изабелла впрямую нацелилась на Лондон. Она отправила вперед себя гонца. 9 октября, в день святого Дионисия, улицы вокруг рынка в Чипсайде гудели от возбуждения. Еще до рассвета к каменному кресту в самом сердце приходской общины – месту, где зачитывались прокламации и проходили городские церемонии, – прикрепили письмо. К утру там собралась толпа. Копии письма с подвесными печатями самой королевы и ее сына, принца Эдварда, разошлись по всему городу. В этих посланиях жителей Лондона призывали «уничтожить сэра Хью Диспенсера и прочих врагов ради общего блага». Изабелла напрямую обращалась к народу, призывая присоединиться к ней и низвергнуть продажную, самодовольную клику при короле. В версии письма, приведенной в «Анонимальской хронике»[34], Изабелла заявляла: «Если названный Хью Диспенсер, наш враг, окажется в вашей власти, то вы должны немедля схватить его и держать в надежной охране, пока мы не объявим нашу волю… если вы так поступите, знайте, что мы будем вашими вечными должниками»⁴.

Лондон, горнило королевской власти, был также административным и финансовым центром страны. Эдуард понимал, что потеря Лондона будет означать полный проигрыш. Пока прокламация Изабеллы распространялась по кварталам бурлящего города, король пытался вернуть утраченные нити влияния, обещая огромную по тем временам сумму – тысячу фунтов – тому, кто принесет ему голову Мортимера. Однако подкуп не сработал.

В Лондоне дух общинности и сотрудничества издавна сосуществовал – хоть и с трудом – с преступностью и насилием. Когда Изабелла призвала к восстанию против Хью Диспенсера, лондонцы поднялись в поддержку королевы. Толпа собралась у Гилдхолла[35], где из соседнего дома вытащили «диспенсерского шпиона» по имени Джон ле Маршалл, якобы замешанного в придворных интригах и передававшего шефу разные секреты. Без всякого суда его «отвели в Чипсайд, раздели, заставили признаться и обезглавили». Подобная участь постигла и епископа Эксетерского, и бывшего казначея Уолтера Стэплдона, который в свое время задерживал выплаты Изабелле, пока та жила во Франции. Последнего настигли у собора Святого Павла, «со всех сторон окружили, схватили и быстро стащили с коня»⁵. Его волокли от Святого Павла к Чипсайду, жестоко избивая, пока один из нападавших не совершил чудовищный по своей жестокости акт – отсек хлебным ножом голову от уже обмякшего тела. Голову Стэплдона затем преподнесли Изабелле в дар⁶. Как это нередко бывало в Средние века, жертвами жестокого насилия становились те, кто находился на периферии власти – верные слуги крупных политических структур, превращенные мятежниками в козлов отпущения за тех, кто сверху дергал за ниточки. Одним поворотом колеса судьбы советники, приближенные или номинальные фигуры, верные одному режиму и враждебные другому, могли в одночасье оказаться либо победителями, либо обреченными на мрачный конец.

Королева овладела столицей. За поразительно короткое время они вместе с сыном Эдвардом, столь же решительно желавшим устранения Диспенсера, совершили немыслимое. Присягу верности королеве и ее сыну принесли все – епископы, аббаты, приоры, графы, бароны и иные землевладельцы⁷. В жесте, исполненном символического смысла, комендант лондонского Тауэра Джон де Уэстон передал ключи от крепости сторонникам Изабеллы. Заключенных, томившихся в Тауэре за верность проигравшему – Ланкастеру, – немедленно освободили. На следующий день в соборе Святого Павла вновь установили некогда сорванную по приказу Хью мемориальную доску в честь Ланкастера с надписью, восхвалявшей его ордонансы⁸. Как показали события в Лондоне, народ в целом поддерживал стремление королевы свергнуть Диспенсера. Однако люди прекрасно знали и о роли самого короля в возвышении фаворита. Ордонансы Ланкастера преследовали Эдуарда на каждом шагу, напоминая о том, что он нарушил принесенную подданным коронационную клятву – поддерживал любимцев во вред всеобщему благу и оставлял бесчинства Диспенсеров безнаказанными. В очередной раз поставив единицы приближенных выше множества подданных, Эдуард невольно способствовал распаду традиционных политических основ королевства. Его положение сделалось шатким.

Лондон был жизненно важен для дела Изабеллы: она уже успела взять Вестминстер и заручиться поддержкой Сити. Однако победа над столицей теряла бы смысл без захвата Хью Диспенсера. Униженные Эдуард и Хью намеревались пробиться в Уэльс – туда, где Диспенсер силой и угрозами заполучил богатства, земли и титулы и где несчастный король, будучи как-никак принцем Уэльским, надеялся собрать сторонников. Они понимали, что без значительной помощи восстановить пошатнувшийся авторитет будет непросто. В конечном итоге от этого зависела их жизнь. А на Хью вообще началась настоящая охота, и единственным его щитом оставался король.

Изабелла наступала им на пятки. К 18 октября она достигла Бристоля, но не смогла последовать за Эдуардом по морю⁹. Король вместе с Хью отплыли на лодке из Чепстоу и добрались до острова Ланди в Бристольском заливе. Один из современников предположил, что Эдуард намеревался затем отправиться в Ирландию, дабы возродить кельтский союз, который сам же разгромил при Фогхарте, и сформировать ирландско-шотландские силы при поддержке Роберта Брюса¹⁰. Как бы то ни было, планы охваченного паникой короля сорвала погода: в Бристольском заливе дул сильный ветер, из-за чего королю пришлось высадиться в Кардиффе и искать убежища в замке Кайрфилли.

Диспенсеру Младшему по-прежнему удавалось ускользать от Изабеллы, но та вместе с Мортимером захватила его отца, главную мишень. Ведь он не только извлек выгоду из возвышения сына, но и сыграл в этом процессе важную роль. А теперь оборонял Бристольский замок, осажденный людьми Изабеллы. Сопротивлялся он мужественно, но твердыня пала через восемь дней. Скованного цепями Диспенсера Старшего привели к Мортимеру и прочим высшим судьям. На показательном процессе, призванном повторить суд над Ланкастером, ему объявили, что, поскольку он собственноручно ввел закон, лишающий осужденных права говорить в свою защиту, то и сам будет лишен этой привилегии¹¹. В присутствии Роджера Мортимера, Генри Ланкастера (младшего брата казненного Томаса), а также графов Норфолка и Кента Диспенсера Старшего приговорили к смерти. Первая крупная казнь в войне Изабеллы состоялась в Бристоле. Диспенсера Старшего повесили, выпотрошили и обезглавили. Голову насадили на копье и отправили в Уинчестер, столицу его графства. Тело же бросили на съедение псам.

Примерно в это же время принц Эдвард распорядился о созыве парламента в Бристоле, повелев лордам и представителям Церкви собраться на заседание в декабре. Созыв парламента обычно являлся исключительной прерогативой короля, однако Эдуард, как известно, покинул Англию и Изабелла получила возможность наделить этой властью сына. Вряд ли она уже тогда намеревалась низложить мужа в пользу Эдварда, но ее решимость выследить, арестовать и казнить Диспенсера не вызывала сомнений. Собрание прелатов – вероятно, по инициативе канцлера – заключило: «вследствие того, что названный король покинул свое королевство вместе с Хью ле Диспенсером Младшим… и страна осталась без правителя… упомянутый герцог и хранитель должен править и управлять королевством от имени и по праву короля, его отсутствующего отца»¹².

Эдуард оставался беззаветно верен своему другу, с поразительным упорством стремясь уберечь его от всякой опасности. В то же время король ясно сознавал, что больше не позволит унижать и контролировать себя любым подобием ланкастерских административных оков. Он либо наивно недооценивал вероятность того, что бегство вместе с Диспенсером может стоить ему короны, либо в панике принимал импульсивные решения, надеясь с помощью валлийских и ирландских подданных вернуть утраченную власть. В Кайрфилли Эдуард с Диспенсером задержались ненадолго – красноречивое свидетельство того, насколько трудно им было собрать оружие и сторонников в Уэльсе. От короля начали отворачиваться даже собственные слуги. В начале ноября друзья двинулись в сторону Нита, однако где-то на дороге Эдуарда настиг отряд валлийцев под предводительством Генри, графа Ланкастера – по-видимому, они были заранее осведомлены о местонахождении короля и его фаворита. Бегущий монарх, должно быть, представлял жалкое зрелище. Промокший под проливным дождем, он судорожно сжимал в руках Великую печать – знак, равноценный подписи государя и почти единственный оставшийся символ его прежней власти. Диспенсера обнаружили неподалеку в лесу, где он скрывался вместе с Робертом Болдоком, последним сохранившим верность членом правительства Эдуарда. Павшую духом троицу передали Генри и доставили в место со зловещим названием «Пант-и-брад», что на валлийском означает «Долина предательства», а потом перевезли в Монмут, где у Эдуарда конфисковали Великую печать¹³.

Великая печать служила не просто канцелярским инструментом, а являла собой зримое воплощение монаршей воли. Сам акт ее передачи символизировал переход верховной власти в другие руки. Хотя печать передали Изабелле, она не собиралась – да и не могла при наличии сына в подходящем для коронации возрасте – править в качестве полноправной королевы. На протяжении всего похода она всячески подчеркивала, что наследник – ее сын. Но тринадцатилетний Эдвард был все же слишком юн, чтобы управлять без влияния опытных советников, которых назначал парламент. Эдуард II формально оставался королем, но без реальных полномочий. Лишенный атрибутов королевского достоинства и поддержки собственного правительства, он стал политически беспомощен, а Изабелла, по существу, сделалась регентом. Первым делом ей предстояло разобраться с Хью Диспенсером Младшим.

Эдуард и Диспенсер расстались на морозе в валлийских горах, и вновь они не встретятся. Для Эдуарда это стало мучительным повторением травмы, пережитой после гибели Гавестона. Он знал, что Хью обречен. Диспенсера с Болдоком доставили в Херефорд. Болдока передали местному епископу и заключили в тюрьму. Диспенсера же подвергли ритуальному унижению. Его привязали к норовистой лошади и провели через города и деревни по дороге в Херефорд, где в него бросали гнилье и даже экскременты. По прибытии его заключили в темницу, и он немедленно объявил голодовку. Вероятно, Хью предпочитал самоубийство казни перед лицом Изабеллы и Мортимера. Их замысел состоял в том, чтобы превратить смерть Диспенсера в публичное зрелище – казнить его как изменника в Лондоне, на глазах у многотысячной толпы. Узнав о голодовке, Изабелла опасалась, что не успеет свершить правосудие. 24 ноября в спешке собрали тот же состав судей, которые ранее приговорили Диспенсера Старшего. Хью Младший – как и его отец – был вынужден хранить молчание, пока зачитывался длинный перечень обвинений, включая насилие и незаконное присвоение земель, «вопреки Великой хартии вольностей и ордонансам». Особое место в обвинительном акте занимал вред, причиненный женщинам. Суду представили случай леди Барет, одной из вдов Боробриджа: «поскольку вы попросту тиран, ваши негодяи избили и, не имея совести, переломали ей руки и ноги, вопреки рыцарскому уставу, закону и разуму». Диспенсеру также вменили в вину гибель Томаса Ланкастера, которого он «предал мученической смерти». Его обвиняли в узурпации королевской власти, особенно в том, что касалось королевы: «И затем ты, Хью, твой отец и Роберт Болдок изгнали госпожу нашу королеву с земель, дарованных и назначенных ей нашим государем королем, и отправили в путь унизительным образом, против достоинства ее величия и положения, подстрекая и ежедневно провоцируя, будучи вероломным предателем, раздор между нашим государем королем и ею, пользуясь захваченной тобою королевской властью»¹⁴.

Документ, где перечислялись его злодеяния, стал наглядным свидетельством той коррупции, лжи и алчности, которые при правлении Эдуарда сделались обыденностью. Он также обнажал опасности, подстерегавшие страну, где правит слабый король, чья зависимость от коварных и корыстных людей превращала его самого в угрозу для государства. Устранение Гавестона в свое время создало вакуум власти, который с пугающей легкостью заполнил Хью Диспенсер.

Постановили, что этот «изменник, тиран и отступник» должен быть выпотрошен, а внутренности его – сожжены. 24 ноября Хью повесили в Херефорде. Перед ревущей толпой предстал худой, бледный, сломленный Диспенсер в «венке из жгучей крапивы», подобии короны – призванном символизировать посягательство на королевскую власть. На тунике красовался перевернутый герб его семейства – знак измены, – а также начертаны латинские слова из 51-го псалма: «Что похваляешься злодейством своим, сильный? Беззаконие творишь всяк день»¹⁵. С обмякшего, объятого ужасом Диспенсера сорвали тунику, после этого его вздернули, потом сняли, вскрыли, вырвали внутренности и бросили их в разведенную под виселицей печь. Половой член отсекли и тоже отправили в огонь – символическое уничтожение его рода. И под конец – обезглавили.

4 декабря голову Диспенсера «пронесли в Лондоне через Чипсайд под звуки труб, а затем насадили на кол на Лондонском мосту»¹⁵. Этот заключительный акт Изабелла считала необходимым, поскольку, вопреки замыслу, казнь состоялась не в Лондоне. То есть в столице требовалось ярко продемонстрировать конец власти Диспенсера над королем. Вскоре после этого всех жителей Лондона обязали принести присягу верности Изабелле и ее сыну. Ради поддержания порядка горожанам в те дни запретили носить оружие. Пока голова Хью с пустыми глазницами гнила на Чипсайде, Изабелла праздновала Рождество со своими сыновьями – Эдвардом и Джоном Элтемом. Короля же она распорядилась перевезти в замок Кенилуорт в Уорикшире, где он провел Рождество в тревожном ожидании собственной участи и в скорби по погибшему Диспенсеру. Решение о будущем Эдуарда, а также о судьбе его брака с Изабеллой было выработано за неделю – между Рождеством и Новым годом. Продолжение союза представлялось невозможным, поскольку это означало бы восстановление королевской власти Эдуарда, а значит, оставило бы Изабеллу беззащитной перед местью после совершенного ею переворота. В подобной чрезвычайной ситуации отношение короля к Изабелле – лишение ее земель и откровенное покровительство Диспенсеру – сочли «разумными основаниями» для развода. Хотя брак формально не аннулировали, было очевидно, что Изабелла и Эдуард уже не смогут вернуться к прежним отношениям.

В отсутствие отца естественным выбором для открытия первого парламентского заседания года стал принц Эдвард. В Вестминстер «прибыли двадцать четыре человека из Северного Уэльса» для обсуждения будущего правления короля Эдуарда II¹⁶. Самого Эдуарда тоже пригласили, но в этом случае он оказался бы лишь пленником на собственном троне. Осознавая это, он отказался. Что делать с королем? Единственным прецедентом, на который мог опереться парламент, – Иоанн, едва не низложенный, но, к счастью, скончавшийся прежде, чем его удалось принудить к отречению. Эдуард более не мог править: его возвращение к власти означало бы гражданскую войну – слишком многие из знати и простого люда помогали Изабелле в походе против Диспенсера. Единственным выходом оставалось отречение от престола в пользу сына, четырнадцатилетнего принца Эдварда. Формально Эдуард согласился уйти сам, однако насколько добровольным было это решение – остается неизвестным. Отречение официально и окончательно провозгласили 24 января 1327 года. Превратившийся в изгнанника Эдуард II никогда более не вернулся в Лондон. Где-то между январем и мартом его стали именовать «отцом короля», и сын подарил ему две бочки вина – подарок скромный, но, возможно, со смыслом.

Где-то в апреле 1327 года его перевезли из Кенилуорта в глостерширский замок Беркли. В то время ходили слухи о жестоком обращении с Эдуардом: рассказывали, будто его унизительно усадили «на кротовую кочку, куда цирюльник принес таз с холодной водой из рва», и насильно побрили. Еще ходила молва, что Эдуарду не давали спать и держали в комнате рядом с ямой, наполненной разлагающимися тушами¹⁷. Однако роскошь, которой он пользовался в заключении, наводит на иные выводы. В его распоряжении находился целый хозяйственный штат, включая кухню с поваром, а также личного слугу. Согласно отчетам, ему выделяли скот для забоя, каплунов (кастрированных петухов), сыр, дорогие пряности, вино и воск – по-видимому, для свечей и запечатывания писем¹⁸. В одной из хроник того времени говорится, что в заточении Эдуарда сильнее всего тяготило отсутствие семьи¹⁹.

В другом источнике бывший король описывается «подавленным», отдающим корону «с рыданиями и вздохами»²⁰. Этот рассказ явно пристрастен в пользу Эдуарда, однако приписываемая ему скорбь находит отражение и в англо-нормандской поэме «Плач Эдуарда II». Там бывший король разбит, сожалеет о неудачах, его терзает страх²¹. Вторя хроникам, поэма показывает Эдуарда, скорбящего об утрате семьи, особенно Изабеллы: «Боже! Как любил я эту красавицу; но ныне искра истинной любви угасла, и радость моя померкла». В раскаянии его печаль становится всепоглощающей: «Теперь без промедления / воистину настало время умереть». Он горюет о том, что «утратил всякую земную славу безвозвратно»²².

Причитания и стоны бывшего короля разносились по каменным залам замка Беркли. Однако само его существование делало новый режим Изабеллы и Мортимера крайне непрочным. Королевская власть Эдуарда III не могла считаться полностью легитимной, пока его отец шагает по холодным коридорам Беркли. Пусть он и пребывал в заточении, но все же отбрасывал тревожную тень на Вестминстер, и все настойчивее звучал шепот о том, что от этой тени пора избавиться.

В средневековой Англии король, взошедший на престол в слишком раннем возрасте, оказывался в опасном положении – молодость считалась слабостью и неизбежно влекла за собой установление регентства со стороны могущественных и зачастую честолюбивых аристократов, а такая форма правления сама по себе чревата конфликтами. Дабы избежать споров о легитимности юного монарха – а порой и войны, – требовалось как можно скорее возложить на него корону. Именно поэтому в феврале 1327 года, всего через пару недель после низложения Эдуарда II, в Вестминстерском аббатстве провели коронацию Эдуарда III. За пышной церемонией последовал изысканный пир в Вестминстер-Холле. Четырнадцатилетний король, облаченный в мантию «чистого белого меха», подбитую горностаем, восседал на подушках из венецианской парчи под роскошным балдахином – золотое полотно, драпированное золотым шелком¹. С высоты помоста пурпурно-алых тонов, служившего возвышением для королевского стола, он взирал на переполненный зал, откуда доносился гул голосов: собравшиеся лорды делились друг с другом надеждами, что это торжество положит конец десятилетиям смуты. Коронация и последовавший за ней пир обошлись весьма недешево. Это было самое дорогое мероприятие за все время правления нового короля, послужившее наглядным свидетельством незаурядного дара Изабеллы тратить деньги.

Но прежде чем открыть торжества, следовало восстановить справедливость и залечить раны. При Эдуарде II страна раскололась. По всему королевству отпрыски знатных родов понесли наказания, обвиненные в измене, некоторых запытали до смерти. Под топором палача пал кузен самого короля. Парламент, собравшийся в январе 1327 года, начинал работу, уповая на то, что юный монарх сумеет исцелить разбитую на части страну. Одним из решений было – канонизировать Томаса Ланкастера, вокруг которого после его гибели в 1322 году сложился своего рода культ, и тем самым узаконить скорбь его сторонников и освятить ордонансы. Все надеялись, что Эдуард III будет верен присяге и станет следовать принципам правления Плантагенетов, закрепленным в ордонансах и в Хартии вольностей. Ждали, что он станет королем для всего народа, а не только для узкого круга фаворитов. В подтверждение этих намерений были отменены приговоры за измену, вынесенные Ланкастеру и другим мятежным лордам, в том числе и Роджеру Мортимеру, а также его умершему в заточении дяде Роджеру Мортимеру из Чирка. Помилования стали частью политического примирения после войны, однако главной причиной посмертного прощения и возвышения Ланкастера было стремление заручиться верностью и поддержкой его брата Генри, нового графа Ланкастера. Генри обладал той же властью и феодальным весом, что и казненный брат. Юный король весьма нуждался в его содействии.

Он начал осторожно взращивать ростки своего пока еще хрупкого правления, выстраивая образ надежды при деятельном руководстве Мортимера и своей матери. Но что делать с отцом? Летом 1327 года Эдуард II при помощи какой-то местной шайки бежал из замка Беркли. Бывшего короля быстро поймали, но вскоре вскрылись новые заговоры, сулившие его вызволение. Перед Изабеллой и Мортимером встала проблема, которая создаст прецедент для будущей судьбы низложенных монархов, ведь Эдуард III рисковал не удержаться на троне, пока Эдуард II оставался в живых. Обезопасить его вступление на престол можно было, лишь устранив отца.

22 сентября 1327 года рыцарь из Сомерсета по имени Томас Герни, состоявший на службе у Роджера Мортимера, запечатал важное послание, засунул его в кожаный поясной кошель и вскочил на коня. Ему поручили доставить весть – причем с предельной поспешностью. За одну ночь Герни домчался до Ноттингема – к юному королю и его матери, но те уже направились в Линкольн на заседание парламента. Линкольна он достиг уже ночью, собор был погружен во тьму. Герни и его конь выбились из сил – ведь всего за сутки они проскакали сто пятьдесят шесть миль. 23 сентября Эдуарда III разбудили, сообщив, что батюшка его скончался².

Письма хранителя замка Беркли, указывают, что Эдуард II умер 21 сентября 1327 года, находясь там в заключении³. Согласно официальной записи, смерть наступила в результате «фатального происшествия», несчастного случая. Однако в это не верится⁴. Истина же состояла в том, что Эдуарда никак нельзя было оставить в живых. По наиболее распространенному преданию, в покои, где он почивал, ворвались какие-то люди и убили его раскаленной добела кочергой. Бывшего короля придавили «тяжелым столом, возложенным ему на чрево», после чего кочергу вонзили ему в задний проход, выжигая внутренности изнутри⁵. Источником этого рассказа служит хроника Brut, составленная примерно через двадцать лет после смерти Эдуарда, и именно она породила многочисленные популярные пересказы. Однако почти наверняка эта история вымышлена и следует распространенной в средневековых летописях практике заимствования эффектных сюжетов из других повествований ради устрашения и назидания⁶. Смерть через ректальное проникновение была устойчивым мотивом хроник: достаточно вспомнить злополучного викинга при Стамфорд-Бридже в 1066 году, пронзенного англосаксонским копьем между ног, или короля Эдмунда Железнобокого, которому враги вонзили копье сзади, когда он отошел «справить естественную нужду».

Миф о смерти Эдуарда II неразрывно связан со слухами о его гомосексуальности. Сначала – предполагаемая связь с Гавестоном, затем – с Диспенсером. Новое обвинение прозвучало во время проповеди Адама Орлетона, епископа Херефордского, произнесенной примерно в дни вторжения Изабеллы, где он заклеймил Эдуарда как «тирана и содомита»⁷. К этому также следует относиться с известной долей скепсиса, поскольку привлечение влиятельных союзников для подобных обвинений помогло Изабелле усилить политическую кампанию.

Вся операция была столь тайной, что установить точный ход событий сегодня невозможно. Участвовала ли в заговоре Изабелла? Да и знала ли о нем? Отсутствие достоверных сведений породило версию, будто Эдуарда не убили, а вместо него погребли другое тело, тогда как истинный король сумел бежать. Бывший монарх якобы вырвался из Беркли и укрылся в замке Корф, где ему помог тамошний смотритель лорд Томас, а затем перебрался в Ирландию. Источником этой гипотезы стало письмо, попавшее в руки короля Эдуарда III примерно в 1337 году. Дата написания отсутствовала, а принадлежало оно перу генуэзского священника Мануэле Фьески, старшего секретаря папы Иоанна XXII⁸.

Версия, конечно, соблазнительная, но в целом выглядит надуманной. Наиболее вероятный – и общепринятый – сценарий состоял в том, что Эдуарда убили по приказу Роджера Мортимера люди, среди которых был и Томас Герни⁹. Вероятно, его задушили, дабы не оставить на теле видимых следов¹⁰. Внешний облик «естественной» смерти имел значение, поскольку Эдуард – пусть даже он считался низложенным монархом – все равно имел право на торжественные похороны, где тело будет выставлено на всеобщее обозрение.

Труп Эдуарда забальзамировали, а его сердце, заключенное в серебряный сосуд, отправили Изабелле – возможно, по ее собственной просьбе. Что она чувствовала, держа этот сосуд в руках? Был ли он высшим, осязаемым символом абсолютной власти и победы? Или же Изабелла скорбела по отцу ее детей, по человеку, которого она привыкла почитать и уважать? Сжимая в ладонях его безжизненное сердце, задавалась ли она вопросами о судьбе, власти и предательстве?

Погребальные приготовления прошли без пышности, подобающей королю. Гроб, покрытый золотой тканью с вышитым гербом Англии, доставили в глостерское аббатство Святого Петра, где короля предстояло упокоить в изысканной гробнице из алебастра и мрамора. Позолоченный катафалк, украшенный четырьмя золотыми львами с королевскими гербами по бокам, вез не только тело, но и деревянную статую покойного, облаченную в королевские одежды и увенчанную медной короной. Это был первый случай использования погребальной эффигии[36], призванной демонстрировать облик монарха, а не само тело, лежащее во гробе. Обычно королевские похороны и погребение проходили в Вестминстерском аббатстве, в небесных чертогах Эдуарда Исповедника. При жизни Эдуард II, вероятно, предполагал, что будет покоиться рядом с отцом в Вестминстерском аббатстве и что его надгробие украсит краткая, но выразительная эпитафия, которая расскажет о нем всякому скорбящему или же просто праздному прохожему. Да, мол, пусть я и не «Молот», но зато всегда оставался «справедливым» и «любящим» другом своего народа. Однако Эдуард не обладал достойными гордости воинскими доблестями и в итоге впал в безвестность, запомнившись, прежде всего, своими слабостями.

К тому же похороны в Вестминстере грозили привлечь чрезмерное внимание к темным обстоятельствам его смерти и спровоцировать новые потрясения. Глостерский собор представлялся удобным компромиссом – ведь именно там короновали его несовершеннолетнего в то время деда Генриха III, а в Вестминстере повторную коронацию провели уже позднее. Связь между этими событиями была, конечно, натянутой, но, по сути, погребение Эдуарда и без того представляло собой череду компромиссов. Этим объясняется и скудость сведений о церемонии – летописцы не сочли ее событием, достойным подробного описания. Известно лишь, что 20 декабря 1327 года тело Эдуарда предали земле с подобающими королю почестями в присутствии облаченной в траурные одежды Изабеллы и нового короля Эдуарда III, который тихо преклонил колени перед гробницей отца. В голове пятнадцатилетнего юноши, вероятно, роились мысли и страхи. У него уже, скорее всего, сложилось представление о том, что значит править. Он внимательно следил за событиями и делал выводы. Видел, какую силу дают харизма и популярность, и, наблюдая падение отца, понял, что подлинная власть зиждется на единстве. Осознавал, что ему предстоит восстанавливать королевство, разорванное гражданской войной, слабым правлением и самодовольством. Но на этом пути стояли препятствия – его мать, ее любовник и режим, который они начинали выстраивать.

Изабелла ценила власть превыше всего. В бытность королевой она выступала советницей супруга, и тот ценил ее мнение. Однако за последние два года фокус сместился. Теперь она не служила, а руководила, и отказаться от ощущения собственной силы, авторитета, подчиниться сыну-подростку было бы нелегко. Поначалу шаги Изабеллы носили сугубо практический характер – она стремилась обеспечить личную безопасность. Когда Эдуард II лишил ее самостоятельных доходов, она утратила всякую надежду на устойчивое положение вне брака. В день коронации Эдуарда III она вернула себе все, что было отнято. Ей не только возвратили прежние владения в Корнуолле и других графствах – она получила втрое больше.

Отныне Изабелле принадлежали Лэнгли, а также замки Лидс и Бристоль. Это было не столько проявлением сыновней привязанности юного короля, сколько следствием парализующего давления, которое Изабелла и Роджер Мортимер оказывали на Эдуарда. Он правил лишь номинально. Ярче всего ситуация проявилась в стремительном возвышении Мортимера, который наслаждался своим новым положением рядом с Изабеллой – как ее возлюбленный и главный советник. Формально не будучи графом, он вскоре начал именовать себя таковым. Когда его троих сыновей посвящали в рыцари во время коронации Эдуарда, они стояли облаченные в золотую парчу и меха, что подобает лишь наследникам графского титула. Вслед за этим Мортимер приобрел обширные владения на валлийской границе, те самые земли, на которые прежде зарился Диспенсер. В октябре 1328 года его возвели в достоинство графа Марки.

Богатый и могущественный Мортимер, однако, понимал, что следует соблюдать осмотрительность. Постигая скрытые механизмы управления, он предпочитал держаться в тени, дабы избежать обвинений в преступлениях, за которые низвергли его предшественника. Они с Изабеллой наслаждались по-королевски роскошной жизнью, но для этого решили переместить двор – не конкретное место, а, скорее, сообщество легких на подъем людей – в центральные графства, где располагались замки Мортимера, прежде всего его родовое гнездо – херефордширский Вигмор. Перемещения двора по стране, от замка к замку, в зависимости от времени года, охотничьих выездов или торжеств, были обычной практикой, и пара чувствовала себя куда вольнее, держась вдали от пристальных взглядов Вестминстера.

При своем дворе они делали все, что им заблагорассудится. Изабелла обожала слушать истории, устраивать зрелища и тратить деньги – в том числе на исторические костюмы, которые она заказывала, чтобы в сценах из артуровской эпохи играть роль Гвиневеры, а Мортимер изображал Ланселота. В 1328 году он организовал в Вигморе турниры, а Изабелла с упоением предавалась своей страсти к артуровским романам, сочиняя игры и спектакли. Подобные придворные забавы, романтический антураж и элементы театра демонстрировали, насколько глубоко идеалы рыцарства вплелись в культуру знати. Интересы Изабеллы, несомненно, оказали сильное влияние на сына – уже в пятнадцать лет он начал использовать легенды об Артуре в личных политических играх. Живя вместе с матерью и Мортимером в Вигморе, Эдуард создал вымышленное братство, основанное на артуровских мифах. Он назвал его «Обществом Крэддока»¹¹. Вдохновившись популярным в то время преданием, бытовавшим на валлийской границе, Эдуард распорядился сшить для своих соратников зеленые накидки и дал обществу имя в честь «плаща Крэддока», волшебного одеяния, которое, по легенде, доставили ко двору Артура. Считалось, что, если этот плащ надеть на неверную жену, он сжимается. В рыцарских романах Гвиневера состояла в любовной связи с Ланселотом, и в этой истории Крэддок преподносит плащ королю и королеве. Перед потрясенным Артуром и всей знатью Гвиневера примеряет подарок, который тут же выдает ее измену. Опозоренная, она в смятении покидает зал: «И, вся вспыхнув алым румянцем, бежит она в покои свои»¹².

Учитывая, что роль Гвиневеры исполняла сама Изабелла, это обращение к местному мифу могло быть тонким выпадом Эдуарда против матери из-за ее связи с Мортимером, одновременно вписывающимся в придворные игры, которые сама же Изабелла и поощряла. Если так, то это можно считать тонким политическим жестом, свидетельством того, что Эдуард отнюдь не считал себя покорной марионеткой. Все это время он отчаянно пытался вырваться из-под контроля Изабеллы и Мортимера. Те наслаждались свободой, а Эдуард был ее напрочь лишен. Мортимер сопровождал короля повсюду, а если не мог присутствовать рядом лично, этим занимались его люди. Принужденный к покорности, подавляемый и опекаемый, словно младенец, Эдуард III оставался бессильным.

Несмотря на весь свой ум, Изабелла не сумела понять, что безопасность королевства зависит от ее способности ослабить хватку, умерить властность. Вместо этого она повторила ошибку мужа, позволив честолюбивому и хищному человеку использовать ее положение ради приумножения собственного богатства и статуса. Раскол в отношениях между Изабеллой, Мортимером и задыхавшемся под их опекой сыном был неизбежен – и трещины начали проступать уже совсем скоро.

В 1328 году, после долгих лет непрерывной борьбы, Роберт Брюс уже лежал на смертном одре. Его сыну Дэвиду – будущему шотландскому правителю Давиду II – было всего четыре года, а грозный король чувствовал необходимость обеспечить сохранность всего завоеванного ценою жизней, крови и упорства. Столкновения между английскими и шотландскими воинами не прекращались с самого начала войны, с 1296 года. Хотя на протяжении десятилетий заключались перемирия, лишь в 1328 году перспектива прочного мира стала казаться реальной. Немощный Брюс стремился как можно скорее прийти к соглашению с Англией теперь, когда бразды правления оказались в руках Изабеллы и Мортимера – ведь их, в отличие от упрямца Эдуарда II, наверняка можно склонить к переговорам. И он не ошибался. Изабелла с Мортимером тоже стремились прекратить разорительную войну, истощавшую и без того почти пустую казну. В марте 1328 года Эдуард III формально признал независимость Шотландии, однако сделал это без энтузиазма. Четыре месяца спустя, в июле, по настоянию Мортимера, семилетнюю принцессу Джоанну, дочь Изабеллы, выдали замуж за Дэвида Брюса – ради укрепления мира.

Эти события – после десятилетий непрерывной борьбы, стали поистине беспрецедентным поворотом в англо-шотландских отношениях. Но вместе с тем именно они ознаменовали первый случай, когда Эдуард открыто выступил против матери и ее любовника. Он чувствовал, что его принудили к соглашению, которое с самого начала казалось ему непрочным и позорящим память предков – прежде всего деда, Эдуарда I, воина, чьему примеру он стремился подражать.

И юный король был не одинок в своем неприятии. Знать, лишившаяся земель в пользу Брюса, называла договор turpis pax, «постыдным миром», а Генри Ланкастер считал его пятном на английском владычестве. Ведь мир, в итоге, был навязан лишь настойчивым, грубым давлением Изабеллы и Мортимера. В знак протеста Эдуард отказался присутствовать на свадьбе сестры и Дэвида Брюса¹³.

Напряженность между королем и его матерью усилилась из-за Скунского камня, символа шотландской королевской власти, который по-прежнему лежал под коронационным креслом в Вестминстерском аббатстве. По условиям мира Изабелла обещала вернуть камень на его законное место. Эдуард III направил распоряжение лондонским шерифам «принять Коронационный камень у аббата Вестминстерского и доставить его королеве-матери в любую часть Северной Англии, где бы она ни находилась»¹⁴. Тон приказа был по-мальчишески капризным, ибо Эдуард не намеревался допустить, чтобы Камень покинул свое место под его троном. Поэтому он вступил в тайный сговор с аббатом, дабы тот не позволил вывезти святыню. Еще более значимым оказалось давление со стороны горожан. Лондонцев настолько возмутила сама мысль о возвращении камня в Шотландию, что даже поползли слухи о готовящемся мятеже. Опасаясь нараставшей воинственности сына, Изабелла и Мортимер были вынуждены отступить. Тем не менее этот конфликт грозил подорвать все, чего они добивались. Эдуард пытался утвердить собственный авторитет, и спор вокруг «постыдного мира» обнажил глубокие трещины в управлении королевством. До этого момента Изабелле и Мортимеру удавалось избегать внимания знати, но разногласия по шотландскому вопросу вывели их самопровозглашенное регентство на первый план. Среди тех, кто некогда поддержал Изабеллу и теперь начал задаваться вопросом о том, как именно управляется королевство, был Генри Ланкастер.

Унаследовав земли своего брата, Генри вместе с ними получил и должность стюарда Англии. Этот титул делал его хранителем королевства и наделял правом управлять им в случае, если Эдуард будет признан недееспособным или окажется за пределами страны. До поры до времени Генри молча наблюдал за спектаклем Изабеллы и Мортимера, оставаясь за кулисами. Зрелище вызывало у него серьезное беспокойство, но поначалу он не желал втягиваться в мелочную придворную борьбу – возможно, памятуя об ошибках, погубивших брата. Однако к осени 1328 года новый граф Ланкастер уже не мог спокойно смотреть на то, как безудержные траты Изабеллы разоряют казну и как они с Мортимером правят страной, особенно после заключенного ими мира с Брюсом. Но более всего Генри возмущала полная зависимость юного Эдуарда от их власти.

В письме к королю и правительству он четко изложил свои требования – чтобы королева содержала себя лишь за счет собственного вдовьего удела; чтобы Эдуарду позволили жить самостоятельно и обеспечили его средствами для содержания двора; и наконец, чтобы королевство управлялось более эффективно. Изабелле и Мортимеру стоило прислушаться к его пожеланиям, поскольку они в значительной мере отражали настроение остальных членов правительства, которые все чаще задавались вопросом о контроле матери и ее любовника над сыном-королем.

Почему Изабелла так боялась предоставить Эдуарду бо́льшую самостоятельность, остается не вполне ясным, но наслаждение властью, которую она могла осуществлять от своего имени, очевидно. Не исключено и то, что она опасалась, как бы молодой и впечатлительный Эдуард, оказавшись без присмотра, не стал жертвой чужого влияния, подобно своему отцу, окружившему себя корыстными фаворитами. Между тем в ноябре 1328 года Эдуарду исполнялось шестнадцать, он вступал в пору зрелости, и Изабелле с Мортимером было все труднее оправдывать свои попытки удержать власть.

С точки зрения Ланкастера, а также дядей короля, Эдмунда, графа Кента, и Томаса, графа Норфолка, положение к 1329 году сделалось невыносимым. Они вынужденно наблюдали за унижением лишенного реальной власти Эдуарда. Англией правил король Мортимер, а не король Эдуард III. В уже привычной ситуации знать сплотилась и начала готовиться к войне, дабы защитить своего государя.

Ланкастер и королевские дядья стали первой по-настоящему серьезной угрозой, с которой столкнулись Изабелла и Мортимер. Их единственным щитом оставался сам король, связанный их надзором, словно малолетний ребенок. Однако обстоятельства сложились в их пользу. Ланкастер сделал первый шаг и двинулся на Лондон. Подойдя к окраинам города в январе, он узнал, что дяди короля отказались его поддерживать, предпочтя нейтралитет. Ланкастер попал в ловушку. Тем не менее он направился в Бедфорд, навстречу королевскому войску. Обе стороны были готовы к сражению – Эдуард, Мортимер, сам Ланкастер и даже Изабелла облачились в новые доспехи. И все же в тот день мечей никто не обнажил. Возможно, обе стороны еще слишком живо помнили о кровавом Боробридже. В итоге тем морозным январским утром Ланкастер преклонил колени перед Эдуардом на раскисшей земле, моля о прощении. Так он спас свою жизнь, земли и титул и – тогда еще не ведая – обеспечил многообещающее будущее своему сыну Генри.

Кратковременный вызов их власти ослабил позиции Изабеллы и Мортимера, они встревожились и попытались ужесточить контроль над Эдуардом, но это лишь усилило его недовольство. Он начал перешептываться в укромных местах со своими товарищами, рыцарями из Общества Крэддока. Вместе они планировали высвободить короля из-под власти Изабеллы и Роджера Мортимера.

Церковная пропаганда в XIV веке была оружием необычайной силы. Религиозная вера народа порой сама по себе могла привести в движение Колесо Фортуны. Распространившиеся в 1330 году слухи о поразительных чудесах, якобы творящихся у глостерской гробницы Эдуарда II, привели в итоге к падению трехлетнего режима Изабеллы и Мортимера. По мере того как множились рассказы о чудесным образом исцелившихся у подножия его мраморного надгробия, образ Эдуарда II в коллективной памяти начал меняться – тиран превратился в политического мученика. Он словно восстал из могилы, дабы покарать Изабеллу и Мортимера, которые тем временем скатывались в собственную параноидальную тиранию.

Подобно Эдуарду II в последние годы его правления, Изабелла и Мортимер делались все мнительнее. Их двор редел, они сжимали кольцо контроля вокруг Эдуарда III и подозревали измену во всех и каждом.

В конце 1329 года по стране поползли невнятные слухи от некоего таинственного источника – якобы Эдуард II каким-то образом после Беркли остался жив и ныне содержится под строгим надзором в дорсетском замке Корф. Доказательств не существовало, но поверили этому люди весьма влиятельные – прежде всего Уильям Мелтон, архиепископ Йоркский, и Эдмунд, граф Кент, младший брат покойного короля.

В январе 1330 года архиепископ Йоркский взялся за перо из-за вопроса, который считал неотложным. «Нашему дорогому слуге Саймону Суонленду», – начинал он письмо, сразу предупреждая адресата о рисках, связанных с выполнением его просьбы¹. Мелтон сообщал Суонленду, уважаемому лондонскому торговцу тканями и олдермену[37], что располагает надежными сведениями, будто «Эдуард Карнарвонский» жив, здравствует и жаждет вызволения. Далее архиепископ просил закупить целый перечень вещей – шапки из белого меха, шесть пар туфель, пояса и большие покрывала для постелей. По замыслу Мелтона, Суонленд передаст все это в йоркширское поместье Кавуд брату Уильяму де Клиффу – кстати, именно он по поручению архиепископа доставил письмо адресату. Наконец, Суонленду надлежало отправиться на север и раздобыть золото «для короля» – очевидно, дабы помочь тому бежать.

У Мелтона не было причин ни вымогать у Суонленда деньги, ни обманом склонять его к поставке роскошных одежд, поскольку они состояли в родстве и многолетних финансовых отношениях. К тому же архиепископ был отнюдь не беден и наряжался со всем подобающим великолепием. Попади это письмо в руки сторонников Изабеллы и Мортимера, самому Мелтону грозила бы смертельная опасность. А значит, он пребывал в полной убежденности, что бывший король жив. И не он один: Эдмунд, граф Кент, с яростным упорством уверял, будто видел старшего брата собственными глазами.

Двадцативосьмилетний Эдмунд, как рассказывают, отправился в Рим, дабы добиться от папы Иоанна XXII канонизации покойного Томаса Ланкастера. Из затеи ничего не вышло, но на обратном пути он повстречался с доминиканскими монахами, клятвенно заверившими, что Эдуард содержится в замке Корф под неусыпным надзором сэра Томаса Герни².

Когда Эдмунд прибыл в Корф, ему заявили, что Изабелла с Мортимером строго запретили любые визиты к пленнику. Однако один из современников утверждает, будто графу удалось заметить Эдуарда, «царственно восседающего за ужином»³. Возможно, Эдмунд действительно видел похожего на брата человека, вкушающего трапезу, но это никак не мог быть Эдуард, давно уже мертвый. И все же Эдмунд, уверенный в истинности увиденного, примерно в феврале 1330 года тайно переправил «брату» письмо, заверяя его, что готовится план освобождения. В послании звучали обнадеживающие строки: «ты вскоре покинешь темницу и избавишься от нынешнего недуга», а также – «ты вновь взойдешь на престол, как прежде». Это письмо почти сразу перехватили и вложили прямо в руки Мортимера.

Не исключено, что архиепископ и граф слишком легко поверили независимым друг от друга источникам. Или же они угодили в тщательно расставленную ловушку Изабеллы и Мортимера. Меры, принятые против Эдмунда, и оперативность их осуществления склоняют ко второй версии. Если Изабелла и Мортимер действительно выискивали предателей, то мысли и обещания, выраженные в письме Эдмунда, вполне служили изобличающими доказательствами.

Разоблачение вызвало бурю негодования. Эдмунда арестовали, и он предстал перед Мортимером, который назначил себя на роль обвинителя. Графа уличили в государственной измене – в заговоре с целью вернуть бывшего короля на трон. Побледнев от ужаса, тот не нашел слов для защиты – оставалось лишь признаться и заявить, что он был соблазнен дьяволом. Но эта отчаянная отговорка не помогла.

Никто не хотел поднимать руку на сына Эдуарда I. Дрожа от холода в тонкой рубахе, Эдмунд ждал у ворот Уинчестера, пока не найдется человек, согласный совершить беспощадное дело – лишить жизни принца. День медленно угасал, сумерки сгущались, часы тянулись мучительно долго. Наконец отыскался один осужденный убийца – единственный, кто согласился казнить особу королевских кровей в обмен на собственную жизнь. Отсеченную голову Эдмунда подняли над толпой как голову изменника. Его жену Маргариту на девятом месяце беременности вместе с детьми заключили под стражу и лишили всего имущества. Архиепископ же сумел избежать наказания, поклявшись в неизменной преданности королеве.

В отчаянном стремлении удержать власть и влияние Изабелла и Мортимер дошли до той же исступленной жестокости, которая отличала предшествующее правление. Двор окутал туман подозрительности и страха. В портах рыскали шпионы, зорко высматривая иноземных врагов или возможных союзников бывшего короля и казненного графа. С юного Эдуарда не спускали глаз, соглядатаи затесались даже в его домашнюю свиту, удушая короля и его юную супругу королеву Филиппу Геннегау, беременную первенцем, будущим Эдвардом Вудстоком. Именно в этом состояла величайшая ошибка Изабеллы и Мортимера. Время шло, Колесо Фортуны вновь пришло в движение. Эдуард креп и набирался уверенности. К сентябрю 1330 года, почти восемнадцатилетний, уже ставший отцом, он исполнился решимости доказать, что умеет быть – и будет – настоящим королем, замыслив собственный переворот.

Эдуард начал плести заговор против матери и Мортимера еще в 1329 году, направив Уильяма Монтегю, придворного рыцаря и своего близкого друга, в папский Авиньон, дабы просить аудиенции у Иоанна XXII. Монтегю сообщил понтифику, что король фактически правит под внешним давлением, и просил поддержки в борьбе. Папа согласился помочь и предложил условный знак, который позволил бы отличать подлинную волю короля от писем, продиктованных матерью и ее фаворитом: в посланиях Эдуард будет теперь собственноручно писать обращение Pater Sancte, «Святой Отец», и тогда Иоанн поймет, что слова исходят именно от него. О соглашении между королем и папой знали лишь четверо – сам Эдуард, папа, Монтегю и Ричард Бери, лорд-хранитель Малой печати. Однако к сентябрю 1330 года Мортимер почуял неладное.

Осенью двор переместился в Ноттингемский замок, где и обосновались Изабелла с Мортимером. Под величественной крепостью на скалистом утесе скрывалась сеть пещер и потайных ходов, известных горожанам, но неведомых королевскому окружению. 18 октября Мортимер созвал совещание, куда пригласил короля и его приближенных рыцарей, в том числе Монтегю. В камине потрескивал огонь, но атмосфера в зале царила напряженная. Мортимер чувствовал, что Эдуард вынашивает некие замыслы, но какие именно, он не знал. Угрожающим тоном он обвинил Эдуарда в сокрытии тайн от матери и от него самого, а затем принялся поочередно допрашивать друзей короля. Когда черед дошел до Монтегю, юный рыцарь с жаром отверг всякие намеки на то, что король будто бы способен пойти против своего долга. Мортимер жаждал разоблачений, но, в отсутствие доказательств, ему пришлось отпустить собравшихся с миром.

Эдуард понимал, насколько опасен Мортимер – ослепленный подозрительностью, загнанный в угол растущей ненавистью знати по всей стране. Он уже казнил графа Кента, принца королевской крови, и – хотя подтверждений тому не существовало – Эдуард не сомневался, что именно Мортимер стоял за убийством его отца в Беркли. Недооценивать его не следовало. Но и Эдуард был не лыком шит: молодой король готовился совершить самый дерзкий шаг в своей жизни.

С наступлением сумерек 19 октября 1330 года Изабелла с Мортимером организовали узкий доверительный совет с участием ближайших советников. Пока те грелись у камина в королевских покоях, у подножия замковых стен безмолвно собралась группа молодых людей. Нащупывая путь по холодным каменным ступеням, поднимаясь через лабиринт кромешно-черных подземных ходов под крепостью, они добрались до двери наверху, где их ожидал король. И пока королева со своим фаворитом вели совет, Эдуард незаметно впустил около двадцати своих соратников в освещенное свечами чрево твердыни.

Обнажив мечи, они поспешили к покоям, где шло совещание. Из-за дубовой двери доносились приглушенные голоса. Ворвавшиеся внутрь заговорщики мгновенно набросились на Изабеллу, Мортимера и их гостей. «Предатели ни за грош!» – воскликнул кто-то в ужасе и, выхватив нож, бросился на нападавших. Но нанести удар он не успел – рыцарь по имени Джон Невилл сбил его с ног и пронзил «прямо через середину тела»⁴. Бой ожесточился. Изабеллу тут же грубо оттеснили в сторону, стараясь уберечь, тогда как Мортимера схватили. Тот отчаянно вырывался, и, если верить хроникам, Изабелла в отчаянии взмолилась: «Милый сын, пощади благородного Мортимера!»⁵ Но Эдуард под вопли матери велел увести его прочь⁶. Разгоряченный, ослепленный приливом адреналина король хотел повесить Мортимера немедленно. Однако граф Ланкастер призвал к сдержанности – мол, необходим суд. Так фаворит королевы вновь оказался узником Тауэра. Его камеру запечатали наглухо, дабы лишить всякой возможности вновь бежать от судьбы.

Суд обвинил Мортимера, главным образом, в том, что он узурпировал регентскую власть, посягнул на королевские прерогативы и держал двор – а значит, и самого короля – в жестких тисках своей воли. Как женщина, но прежде всего как мать короля и принцесса Франции, Изабелла обладала правовым иммунитетом и не предстала перед судом, несмотря на активное и равноправное участие в бурных событиях трехлетнего регентства. Развязка была предсказуема, как и в предыдущие два десятилетия политических расправ – Мортимера ждала казнь. В стремительном обороте Колеса Фортуны он рухнул с ослепительной высоты, в одночасье лишившись всех притязаний на власть и королевское величие. Когда его вывели к виселице в Тайберне перед затаившей дыхание толпой, на нем была та самая черная туника, которую он надевал на похороны Эдуарда II. Его публично раздели догола, а на бледную шею накинули петлю. В последние мгновения жизни Мортимер признал свою вину в казни графа Кента, а ведь именно та казнь стала последней чертой, подтолкнувшей молодого короля к решительному разрыву. Затем его вздернули – бесславная смерть, достойная заурядного вора.

Судьба Изабеллы сложилась иначе. После переворота ее под неусыпной охраной содержали в пределах замка Беркхамстед, где она располагала временем для обдумывания своего будущего в качестве вдовствующей королевы. Несомненно, она скорбела об утрате Мортимера и союза, основанного на единстве и взаимном уважении. Но прежде всего Изабелла была человеком, умеющим выживать.

Королевство нуждалось в правителе масштаба Эдуарда III, способном восстановить стабильность после почти трех десятилетий гражданских смут. Годы междоусобной борьбы обернулись катастрофическими потерями среди знати – кровопролитием, не знавшим равных со времен нормандского завоевания. Но ради чего? Власть, которой наслаждались Эдуард II и Диспенсер в пору своего господства, сопровождалась постоянным страхом и огромным недоверием – ведь король даже носил под одеждой доспехи. То же самое можно сказать и об Изабелле с Мортимером. Чего достиг их режим? Если не считать жестоких расправ с врагами – самой чудовищной из которых, вероятно, стало убийство бывшего короля, – почти ничего. То, как они обошлись с другим принцем крови, Эдмундом Кентом, младшим сводным братом Эдуарда II, стало свидетельством окончательного упадка авторитета знатных домов, которые помогали создавать государство и управлять им, а вместе с тем – и крушения самой нравственности. Не осознавая того, запуганные Изабелла и Мортимер стали архитекторами своего падения. Когда Мортимер стоял, дрожа от холода, на эшафоте – так же как некогда стоял на его месте граф Кент, он осознал, что причастен к этой жестокости. Там, где прежде, на вершине Колеса Фортуны, он бездумно вершил суд, теперь, с новым оборотом Колеса, он сам оказался раздавлен собственной же рукой.

Падение короля и возвышение Изабеллы с Мортимером – поразительный пример необходимости традиционных структур власти в XIV веке. Стоило иерархии пошатнуться, как власть вырывали силой. Но, оказавшись в чужих руках, она тут же рождала панический страх ее утраты, затмевая остатки совести. Низложив короля, Изабелла и Мортимер создали вакуум власти, но заполнили его отнюдь не порядком, а паранойей и беспощадностью. В жажде господства и страхе падения они породили собственную тиранию.

Изабелла понимала, что проиграла, но ей было суждено дожить до ослепительного расцвета своего сына. Эдуарда воспитали по ее образу, и его правление – теперь уже свободное от оков регентства – озарило его, словно новый рассвет, сокрушив Колесо Фортуны и открыв эпоху единства, рыцарства и завоеваний.

Эдуард III был прирожденным политическим вождем. Его modus operandi заключался не в накоплении власти, а в ее разделении. Он обладал редким даром – вызывать искреннюю преданность знати, ценя ее и превращая в братство соратников по оружию. Тем самым он укреплял не только собственную власть, но и саму ткань королевства. Для аристократии, истерзанной годами войн, утратой земель и близких, эпоха Эдуарда стала светом в конце долгого и мрачного тоннеля. Наделенный безошибочным чутьем в вопросах саморекламы, король тут же обзавелся личным гербом: солнечные лучи, прорывающиеся сквозь облака и вихри ветра, словно небесное знамение. Сокрытое солнце взошло – этот образ возвещал о новом рассвете, которым станет его правление.

Высокий, стройный и атлетически сложенный, словно созданный для активного образа жизни, Эдуард обладал дерзкой харизмой, излучал энергию и уверенность в своих силах на королевском троне. Любимый друзьями, он воспринимался как Arthur redivivus – «Артур Возрожденный», образ, уходящий корнями в популярные «Пророчества Мерлина». Не случайно именно в годы его восшествия на престол получила распространение одна из новых версий Мерлиновых пророчеств: «Последние шесть королей Англии», или «Последние шесть королей после Иоанна». Артур, образ идеального государя в этой мифологии, воплощен в «вепре Корнуолла», вожде, освободившем бриттов от саксонских захватчиков и положившем начало артурианским легендам. Эдуард I выступал в образе дракона, Эдуард II – покорного козлика, а затем, по пророчеству, «выйдет из Виндзора Вепрь с исполненной разума головой и львиным сердцем» и «оскалит свои клыки у врат Парижа». Современники предположили, что Эдуард III и есть тот самый «вепрь»¹.

Подобная «пророческая» пропаганда играла свою полезную роль, однако перед Эдуардом стояла задача почти непосильной сложности. Он стремился вдохнуть в королевство новую жизнь, вернуть утраченный авторитет в Шотландии и вновь утвердить Англию в числе ведущих политических держав христианского мира – такой, какой она была при самых могущественных его предках из Плантагенетов.

Естественная популярность играла ему на руку. В отличие от отца, тяготевшего к коварным фаворитам, харизматичный Эдуард окружил себя верными молодыми рыцарями, разделявшими его ценности и интересы. Свержение Мортимера почти мгновенно изменило атмосферу при английском дворе – на смену ледяной, сулящей угрозу подозрительности пришло исполненное духом молодости, но в то же время мужественное ликование.

К концу 1330 года Эдуард III не только утвердил свою власть, но и достиг восемнадцатилетия, а также стал отцом наследника, нового принца из рода Плантагенетов. Сын Эдвард родился тем летом в оксфордширском Вудстоке, любимой загородной резиденции короля и королевы Филиппы Геннегау. Тихое, утопающее в зелени, спокойное место – оно казалось настолько безопасным, что именно его выбрали для устройства королевской детской. Назвали новорожденного принца, возможно, в память об Эдуарде Исповеднике, покровителе Англии, или, может, в честь деда. Мортимер мертв, мать – под неусыпным надзором в Беркхамстеде, и Эдуард решил отпраздновать событие как подобает.

Рождественские торжества в Гилдфорде послужили Эдуарду идеальным поводом развернуть пышное зрелище и одарить верных рыцарей и молодых придворных возможностью предаться излюбленному развлечению – турнирам. Состязания на копьях проходили под открытым небом, на специально возведенных огражденных ристалищах, тогда как в большом зале замка, под председательством юного короля и королевы, придворные соревновались в играх для закрытых помещений. Рыцарские турниры всегда занимали важное место в жизни средневекового двора, но при Эдуарде III их значение сделалось поистине исключительным. Будучи школой военного мастерства, они служили сразу двум целям – развивали физические навыки и формировали чувство товарищества, дисциплины и сплоченности. Участники даже имели шанс обогатиться, захватив коня, которого потом можно было вернуть за выкуп, однако прежде всего турнир давал возможность блеснуть рыцарской доблестью перед восхищенной публикой.

Первые месяцы самостоятельного правления Эдуарда прошли на фоне целой череды подобных зрелищ. Их неявный смысл заключался в исцелении. Король унаследовал государство, разорванное противоречиями. Придворная знать и основная часть парламента были расколоты, и казалось, надежды на восстановление уже нет. Ни одна из старинных семей не избежала той или иной утраты и травмы. Чтобы залечить эти раны, Эдуарду надлежало стать символом надежды, светочем королевской власти.

В декабре 1330 года Эдуард отправился с королевой в паломничество в Гластонбери, место, считавшееся усыпальницей короля Артура, чьи останки перенесли по воле деда. Огромная гробница из черного мрамора, покоящаяся на спинах четырех припавших к земле львов у алтарной части аббатства, которое ныне сверкало роскошью, благодаря драгоценным реликвиям, – все это наверняка произвело на Эдуарда огромное впечатление. Но тем не менее, несмотря на популярность артуровского культа при дворе, Эдуард ясно понимал опасность слишком тесного отождествления себя с легендарным королем. Мортимер, ранее примерявший на себя образ Артура, тем самым навлек на себя упреки. С самого детства Эдуарду довелось быть свидетелем раскола в правительстве, гражданской войны, убийств членов королевской семьи, и он знал, насколько важна поддержка аристократии. Эдуарду нравилось пестовать дух Артура Возрожденного турнирами и спектаклями, но он старался не перегибать палку.

В ранних придворных представлениях и на первых турнирах Эдуард предпочитал образ не самого Артура, а сэра Лионеля, одного из рыцарей Круглого стола. Тем самым он сознательно ставил себя на одну доску с современниками, выстраивая братство не только прочное, но и устремленное к идеалу. Подобная стратегия оказалась не напрасной. Эдуард избегал явного фаворитизма и вовлекал знать в атмосферу радости, соперничества и общего дела. Турниры инсценировали в некотором роде военные действия – здесь рыцари оттачивали военные навыки, ковалось боевое единство. Все это вскоре сыграет важную роль в первой военной кампании Эдуарда – против извечного врага, шотландцев.

Мир с Шотландией, обеспеченный Изабеллой и Мортимером, на севере королевства по-прежнему считали «постыдным». После трех десятилетий набегов Нортумберленд, Камберленд и даже отчасти Йоркшир жили в атмосфере разорения и подавленности. В хрониках и балладах из тех краев, истосковавшихся по освобождению после многолетних страданий, неизменно проступали образы и отголоски артуровских легенд. По обе стороны границы в рукописных строках и в шепоте устной речи распространялись пророчества: Артур возродился и, как некогда освободил бриттов, освободит и север. Все взоры были устремлены на Эдуарда. Как он поступит? Когда начнет действовать? В 1332 году судьба сама протянула ему руку и дала шанс восстановить английскую власть.

В тот год Джеймс Дуглас отправился в личный крестовый поход в Святую землю, желая исполнить последнюю волю Роберта Брюса – предать его сердце погребению у иерусалимского храма Гроба Господня. Но ни Дуглас, ни сердце Брюса так и не достигли Святого города. По пути Дуглас принял приглашение Альфонсо XI, короля Кастилии и Леона, примкнуть к борьбе с маврами на юге Испании. Он пал в схватке вдали от Шотландии и Иерусалима, неся на груди серебряный ларец с сердцем своего короля. Наследником Роберта Брюса стал шестилетний Давид II, слишком юный для правления. Лишившись Джеймса Дугласа, одного из столпов сопротивления, Шотландия впервые за несколько десятилетий оказалась в крайне уязвимом положении. В конце лета 1332 года, под покровом ночи, английские отряды во главе с Эдвардом Баллиолем переправились через реку Эрн к юго-западу от Перта. Сын опозоренного короля Шотландии Иоанна Баллиоля, Эдвард, имел собственные притязания на трон. Созданная при молчаливом согласии Эдуарда III его армия, которую прозвали «лишенцами», состояла из представителей старых родов, изгнанных из Шотландии Брюсом в 1314 году.

Шотландцев возглавлял Дональд, граф Мар, впопыхах назначенный хранителем королевства. В августе 1332 года две враждующие армии сошлись в битве при Дапплин-Муре. «Лишенцы» многократно уступали в силе шотландской пехоте, но удача в тот день склонилась на их сторону. Цепь роковых ошибок, допущенных графом Маром, передала инициативу противнику. Английские лучники осыпали стрелами шотландцев, которых безрассудно бросили в лобовую атаку. Тела павших громоздились одно на другое, подминая живых, наступление обернулось свалкой – в тот день больше шотландцев задохнулось под тяжестью собственных мертвецов, чем пало от вражеских клинков. Победа была полной, и Эдварда Баллиоля короновали в Скуне. Однако граф Мар не смирился с поражением. Столкновения между сторонниками дома Брюса и «лишенцами» вспыхивали непрерывно, пока не было заключено зимнее перемирие. Рождество Баллиоль праздновал в Аннане, но посреди ночи его разбудил грохот – в замок ломились люди Мара. Объятый отчаянием Баллиоль в одной ночной рубашке ринулся в ночь – на юг за королевской поддержкой.

Январское заседание парламента созвали в Йорке, и там первым делом запретили «всякие игры» вблизи замка, – видимо, имелись в виду доносящиеся извне звуки народных гуляний². Дело не терпело отлагательств, поскольку события к северу от границы требовали от короля решительных действий. Все надеялись, что «лишенцев» восстановят в правах, а «постыдный мир» отменят, но проблема заключалась вот в чем: со времен Эдуарда I ни одна английская армия не одерживала победы в Шотландии. Для победы юному Эдуарду требовались советники и опытные военачальники. Архиепископ Йоркский, епископ Нориджский, сэр Генри Перси, сэр Уильям Клинтон, сэр Уильям Денум и сэр Уильям Шершилл – «люди предприимчивые и воинственные, жаждущие восстановить пошатнувшийся престиж»³ – сформировали импровизированный совет по делам Шотландии, и всю государственную администрацию перевели из Вестминстера в Йорк. Раз в кои-то веки король обратил взор на северные земли, оставленные без внимания при Эдуарде II. Возвращение английских территорий и утверждение верховной власти над Шотландией Эдуард III намеревался начать с самого важного – и самого спорного гарнизонного города на англо-шотландской границе – Берика-на-Туиде.

Выбор пал на Берик не случайно. После успехов Баллиоля – невозможных без негласного одобрения английского короля – он принес Эдуарду III оммаж и разослал грамоты, в которых излагал, чем готов заплатить за поддержку. Решили, что король получит земли к югу от реки Форт – то есть немалую часть Шотландии, – а также замок, город и округ Берик⁴. Приведя управление в порядок, Эдуард собрал войско и в начале апреля 1333 года во главе многочисленной армии выступил в поход – к Дарему.

Прежде чем двинуться в Нортумберленд, король направил тамошнему епископу письмо, где – сгустив, вероятно, краски – заявил, что «всех свободных мужчин Дарема… в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет… следует вооружить и мобилизовать… к означенному дню, ибо до короля дошел слух, что шотландцы намерены в скором времени вторгнуться в королевство»⁵. Тот же приказ разослали по Йоркширу, Дерби, Ноттингему и Ланкаширу. К воротам Дарема Эдуард подошел с огромной ратью, там стоял и стар и млад, кто-то – в доспехах, если позволяли средства, а кто-то – и без. Но и это была лишь часть войска. Тысячи солдат готовились выступить с севера – из Валлийской марки, Глостершира, Шропшира, Лестершира, Уорикшира вместе с закаленными в боях и исполненными решимости мужчинами из Нортумберленда, Камберленда, Дарема и Уэстморленда. Дополненная искусными стрелками из длинных луков – самого смертоносного оружия Англии тех времен, – а также конными лучниками, эта армия представляла собой грозную силу.

В середине мая 1333 года Эдуард III прибыл в Берик, предварительно обеспечив безопасность вновь забеременевшей королевы Филиппы и поселив ее в нортумберлендском замке Бамборо. Осада Берика шла уже полным ходом – люди Баллиоля окружили город. Их шатры стояли прямо в грязи, защищенные двумя рвами – первый опоясывал сам лагерь, второй же полностью перекрывал подвоз припасов в город⁶. Успехи осады во многом объяснялись привлечением на службу фламандского купца и пирата по имени Джон Крабб. Ранее верный шотландцам, Крабб сражался в 1319 году против англичан при Берике, но его взяли в плен. Эдуард сразу понял, что будет глупо держать в темнице или казнить человека, знающего в городе и крепости каждый закоулок. Король поручил Краббу разработать способ прорыва обороны и приказал изготовить две огромные осадные башни из дубовой древесины, добытой в йоркширском Коуике. Для этого пришлось повалить сорок деревьев, а двадцать четыре вола доставили древесину в тамошнее поместье, где и началось строительство. Команда плотников соорудила два исполинских механизма для сокрушительных ударов по каменным стенам. Из Халла к Берику на трех кораблях отправили боеприпасы – около семисот каменных ядер, изготовленных и подогнанных под размер бригадой из сорока каменотесов.

Когда эти глыбы полетели в крепостные стены, Берик заволокло дымным маревом. Все это сопровождалось обстрелом из пушек. Вскоре церковь, большой зал и городская башня превратились в груды развалин. Державшие город шотландцы ответили попыткой уничтожить английскую флотилию, которая во время прилива стояла вплотную к стенам. Они пропитали смолой связки сухого хвороста, подожгли их и забросили на палубы кораблей. Но замысел обернулся против них. Переменчивый июньский ветер перекинул пламя на деревянные укрепления, охватив часть самого Берика. Англичане предложили выбор – либо двухнедельное перемирие, в течение которого шотландские войска покинут город, либо капитуляция после боев. В залог соблюдения условий перемирия Эдуарду в качестве заложника был передан Томас Сетон, сын городского наместника, сэра Александра Сетона.

Осада принесла свои плоды – горожане изнурены, а сам Берик рассыпается под нескончаемым градом камня и огня. Но король начинал терять терпение – как и его люди. Содержать огромную армию, способную радикально изменить расстановку сил в Шотландии, было задачей почти непосильной. Солдатам наскучила монотонность осады, дисциплина слабела, и, пока шли обстрелы города, многие попросту дезертировали. В ожидании летнего удара шотландцев Эдуард в начале июня направил в Йорк раздраженное письмо канцлеру, признаваясь, что остался «совершенно один» и отчаянно нуждается в подкреплении⁷. Вероятно, он уже предчувствовал, что для освобождения Берика выдвинулось новое шотландское войско.

11 июля, в последний день перемирия, шотландская армия под предводительством Арчибальда Дугласа двинулась к Туидмуту и приблизилась к позициям англичан. Основные силы – около двадцати тысяч солдат – не подошли вплотную к Берику, однако вперед выслали конницу числом около двухсот всадников. Дуглас уведомил Эдуарда, что это – лишь резервный отряд, и потребовал снять осаду, иначе он направит на Англию всю мощь своей армии. Эдуард, играя ва-банк, не двинулся с места – мол, как хотите, так и поступайте. Дерзкое решение, если вспомнить, что в Нортумберленде его ожидала беременная королева. С точки зрения Эдуарда, условия перемирия были нарушены – шотландцы Берик не покинули, да и город не капитулировал. Тогда он выдвинул новый ультиматум – либо сдача, либо казнь заложников. Перед дымящимися городскими стенами, почерневшими от смолы и пожаров, воздвигли высокую виселицу. Лорда и леди Сетон заставили смотреть, как публично вешают единственного оставшегося в живых сына – второй их сын Уильям погиб при попытке атаковать английские корабли. Эдуард пригрозил, что та же участь постигнет всех заложников, если Берик не перейдет в его руки. По словам шотландского летописца Эндрю Уинтона, леди Сетон утешала мужа, что их сын, мол, погиб с честью. Однако едва ли она была столь стойкой и патриотичной, как это изображается в хрониках – разве может мать пережить подобное с таким спокойствием?

Защитники Берика решили, что у них вряд ли хватит сил противостоять угрозе, и вскоре пошли на переговоры. Стороны заключили новое перемирие: если к 19 июля шотландцы не одержат победу в открытом сражении, город сдастся. Защитники знали, что войско Дугласа почти вдвое превосходит силы Эдуарда, и, памятуя о Баннокберне, возможно, надеялись на повторение триумфа. Однако, в отличие от отца, Эдуард был тонким, расчетливым стратегом и добивался он именно битвы. Он ее и получил – на близлежащем холме Халидон.

Утром 19 июля 1333 года английские разведчики заметили, как к северной вершине крутого хребта, который здесь называли Ведьмин лес, приближается крупное войско. Оставив половину своих сил продолжать осаду Берика, Эдуард приказал другой половине выступить навстречу шотландцам. Англичане выстроились на гребне холма тремя шеренгами, а по флангам, подобно крыльям птицы, расположились лучники. Центральную дивизию возглавил сам Эдуард, левым и правым крылом командовали граф Норфолк и Баллиоль. Эдуард не стал бросать в бой традиционную линию конницы, а вместо этого велел своим рыцарям спешиться⁸. Англичане встали на холме напротив шотландцев, те тоже спешились и заняли позицию на вершине Ведьминого леса. Их разделял овраг, землю в котором дожди превратили в густую грязь. Позиция англичан была выгодной – по крайней мере, при условии, что разъяренные шотландцы сами ринутся в атаку. Эдуарду требовалась сильная позиция, поскольку войско противника почти втрое превосходило числом англичан. Не намеренный ретироваться, король выступил с воодушевляющей речью. Он верхом «разъезжал среди войска, ободряя своих людей и великодушно обещая им щедрую награду»⁹.

Вскоре шотландцы заметили Эдварда Баллиоля, стоявшего на левом фланге английской линии. Решив сокрушить человека, которого они считали не только угрозой, но и самозванцем, основная масса войска ринулась влево – прямо под смертоносный град стрел. Проявив тактический гений, Эдуард расположил лучников так, чтобы они били не в лоб, а с двух сторон, дабы враг оказался под перекрестным обстрелом. Двинувшиеся на Баллиоля шотландцы «были столь тяжко изранены и ослеплены тучами английских стрел… что сделались беспомощны и вскоре начали отворачиваться от летящих стрел и падать»¹⁰. Увидев, как их войско обращается в бегство, уцелевшие шотландцы кинулись назад, к своим лошадям, но английские рыцари во главе с королем устремились за ними, добивая их на скаку. «Многие шотландцы пали замертво, их знамена изрублены в клочья, а немало добрых стальных алебард купалось в их крови»¹¹. После победы при Халидон-Хилле Эдуард вернул Англии господство – по крайней мере к югу от Эдинбурга, – а Эдвард Баллиоль временно утвердился на шотландском троне, подчиняясь королю Англии как сюзерену.

В годы правления Эдуарда прочный мир с Шотландией так и не был достигнут, поскольку мятежные армии то и дело продолжали воскрешать призрак Роберта Брюса и бороться за независимость. Добившись тем не менее передышки на границе и посадив на шотландский трон лояльного Англии короля, Эдуард III одержал победу в Шотландии – первую подобного масштаба после 1298 года, со времен битвы при Фолкерке.

Всего за одну кампанию Эдуард III разрушил многолетнюю выверенную политику Брюса, и английские лорды возвратили свои древние владения, политическое влияние, личную власть. Берик вновь оказался в английских руках; его жителей измотали бесконечные осады, а их дома стояли опаленные огнем и прокопченные дымом. Эдуард считал, что Шотландия усмирена – по крайней мере на какое-то время, – но не питал иллюзий. Он понимал, что враги таятся не только за пограничными территориями Англии, но и по ту сторону Ла-Манша. Когда Эдуарду III пришлось задуматься об отношениях с Францией, которая вынудила его отца играть унизительную подчиненную роль в феодальной системе, он увидел блестящую возможность проявить себя как король и завоеватель. Подобно Артуру, он мог стать спасителем королевства.

Эдуард III в короне и полном латном доспехе, поверх которого наброшен сюрко с четверочастным гербом, совмещающем геральдические символы Англии и Франции, изображен на троне, с тяжелым мечом на плече. Перед ним преклонил колено его сын принц Эдвард, также облаченный в сюрко с гербом, где французские fleurs-de-lis соседствуют с английскими леопардами[38]. Это – предполагаемый портрет Эдуарда III, призванный подчеркнуть его образ как короля-рыцаря – вооруженного, могущественного и царственного. Размещенный в одной из рукописей, он выражает представление Эдуарда о королевском правлении, заключенное внутри небольшого, богато украшенного инициала «E» – Edward¹. В этом образе Эдуард изображен в период, когда он решил идти к воплощению своей главной, амбициозной мечты, оформившейся к 1337 году. Он хотел создать сплоченное королевство, во главе которого стоял бы корпус воинов-рыцарей – благочестивых, верных и доблестных, отобранных из лучших представителей английской знати. С их помощью Эдуард намеревался осуществить то, на что до него не осмеливался ни один король Англии, – завоевание Франции.

Дядя Эдуарда и последний представитель династии Капетингов, король Франции Карл IV, умер в 1328 году, не дожив и до тридцати четырех лет и не оставив наследника мужского пола. Французское королевство оказалось ввергнуто в острый династический кризис, и Эдуард III, в принципе, мог войти в число претендентов на престол – по линии матери, сестры покойного короля. Между ним и заманчивой перспективой объединить под своей властью Англию и Францию стояло, однако, древнее юридическое препятствие – восходивший к VI веку закон запрещал наследование короны по материнской линии. То есть трон мог переходить исключительно по мужскому родству. В результате корона перешла двоюродному брату Карла, Филиппу Валуа, чье восшествие на французский престол положило начало новой династии. Эдуард, пусть и с неохотой, но признал нового короля, однако обязанность принести оммаж счел унизительной и даже пропустил установленный срок церемонии вассального преклонения в 1330 году. Вслед за этим Эдуард стал все глубже вникать в тонкости феодального устройства Гаскони, английского владения на юго-западе Франции, отвергая правовые нормы, превращавшие английских королей в вассалов французской короны². Размышляя о наследии своих предков – Плантагенетов, Эдуард пришел к убеждению, что прежние короли Франции вмешивались в дела Англии столь настойчиво, что причинили «ущерб и бесчестие» «нации английской»³. Под этим он, по всей видимости, подразумевал французский сюзеренитет над английскими землями, утвердившийся после того, как король Иоанн Безземельный в начале XIII века утратил континентальные владения. Эдуард более не намеревался преклонять колено перед французским монархом – тем более перед тем, кого считал незаконным правителем. Он хотел полной суверенной власти над Гасконью.

Стремясь отвлечь упрямого короля Англии от навязчивых идей по поводу Гаскони и сгладить нарастающее напряжение, Филипп VI в начале 1330-х годов предложил Эдуарду совместно отправиться в крестовый поход в Святую землю. Это была мудрая идея. Эдуард хранил семейные реликвии – шлем Саладина, султана Египта и Сирии, одного из главных противников христиан в Третьем крестовом походе, а также нож, орудие покушения на Эдуарда I в Акре[39]. Поход по следам легендарных предков не мог не казаться заманчивой перспективой. Дипломаты непрерывно курсировали через Ла-Манш, а оба двора гудели разговорами о великом флоте, предназначенном для похода в Утремер – так называли четыре крестоносных государства в Леванте, возникшие после Первого крестового похода. Однако в марте 1336 года всё отменили: расходы оказались чрезмерными, на востоке Османская империя стремительно набирала силу, а Эдуард все настойчивее пытался использовать желание Филиппа видеть его крестоносцем как разменную монету в переговорах о признании английского суверенитета над Гасконью.

Филипп не собирался отказываться от своих прав феодального сюзерена, а Эдуард не желал отправляться в крестовый поход на чужих условиях. Ситуацию осложняло и то, что Франция традиционно поддерживала династию Брюсов в Шотландии. Следовательно, восстановив Эдуарда Баллиоля на шотландском троне, Эдуард III косвенно нанес удар по французским интересам. Когда отношения между Англией и Францией испортились окончательно, Филипп направил тот самый флот, который готовил для похода в Святую землю, не на восток, а на север – в сторону Шотландии.

Французское вмешательство в дела Шотландии грозило свести на нет все достижения Эдуарда. Военная помощь Шотландии со стороны Филиппа для Англии означала прямую угрозу вторжения. Предвидя возможный удар, Эдуард направил восемь тысяч пехотинцев патрулировать побережье.

На первом в 1337 году заседании парламента, собравшемся в марте, духовенство и знать выразили серьезнейшую озабоченность перспективой войны. В ходе той сессии Эдуард учредил сразу шесть графских титулов. Земли, отошедшие к короне в бурные годы между падением Диспенсеров и казнью Мортимера, он поделил между своими самыми близкими и преданными сторонниками⁴. Это не выглядело как фаворитизм – напротив, шаг был сугубо прагматичным. Эдуард прекрасно понимал, что укрепление союза между короной и аристократией неизбежно усилит королевство и позволит ему выстоять в условиях грядущего военного конфликта. Долгожданный момент настал в мае 1337 года, когда Филипп конфисковал Гасконь. Этот акт дал английскому королю формальный повод объявить начало войны, которую позднее назовут Столетней.

Война за престолонаследие продлилась на протяжении пяти правлений королей. В череде конфликтов за торговые пути и территории в нее оказались втянуты и другие европейские регионы – прежде всего Фландрия и Иберийский полуостров. Несмотря на перемирия и договоры, война продолжалась вплоть до середины XV века, и даже после ее формального завершения в 1453 году угроза возобновления боевых действий сохранялась и в XVI столетии. Все началось с, казалось бы, незначительного эпизода – но Англия и Франция стояли на грани открытого конфликта, и этого оказалось достаточно. Эдуард спровоцировал Филиппа, отказавшись выдать его политического противника Робера д’Артуа, которого укрывал при английском дворе на протяжении двух лет. Д’Артуа, зять Филиппа, подделал завещание покойного отца и, не явившись по королевскому вызову, бежал из Франции в Англию. Он опасался, что возвращение может обернуться для него тюрьмой или даже казнью.

В ответ Филипп объявил о конфискации Гаскони, заявив, что Эдуард нарушил свои обязательства. Это и послужило Эдуарду поводом, чтобы – в сентябре 1337 года – открыто заявить о своем праве на французский престол по материнской линии. Тогда-то он и решил подкрепить свои претензии наглядно. В новом гербе три леопарда с английского четверочастного геральдического щита соединились с французскими fleurs-de-lis: леопард и лилия рядом – как символ королевской власти Эдуарда. Этот герб изображался повсеместно по всему королевству – на знаменах и штандартах, в рукописях и административных документах, на хартиях и официальных грамотах. Создание визуального образа власти было не менее важным для ведения войны, чем сталь клинков и пролитая кровь. Первые три года конфликта Эдуард провел, убеждая парламент в том, что война жизненно необходима для защиты Англии, а также совершая поездки по Нижним землям – от Антверпена до Гента – в поисках союзников и финансовой поддержки.

К 1340 году ему удалось склонить на свою сторону богатого фламандского государственного деятеля Якоба ван Артевелде, сколотившего состояние на торговле английской шерстью, и тот признал Эдуарда законным королем Франции. Провозглашение состоялось морозным утром на городской площади Гента перед огромной толпой горожан. Амбиции Эдуарда разделяла и его семья. Королева Филиппа, даже на поздних сроках беременности, стойко переносила тяжелые, изнурительные переезды по Нижним странам, сопровождая супруга. За два года она дважды родила за границей – сначала Лайонела, появившегося на свет в Антверпене в 1338 году, а затем в Генте, в 1340 году, незадолго до первой крупной победы Эдуарда в этой войне, – Джона Гонта.

В конце июня 1340 года король вывел в Ла-Манш флот численностью около ста пятидесяти кораблей – преимущественно рыболовных судов и коггов[40], которые использовались как в торговых целях, так и для боевых действий. Французский флот из примерно двухсот кораблей перекрыл доступ к порту Слёйс, расположенному в бухте между Зеландией и Западной Фландрией. Дабы получить выход к порту – для торговли и связи с союзниками, – Эдуарду пришлось прорывать блокаду. Когда флоты сошлись, английские лучники начали методично выбивать французов одного за другим, в то время как солдаты перепрыгивали на вражеские корабли, атакуя противника мечами, секирами и даже камнями. Как и при Халидон-Хилле, решающую роль сыграли стрелы: «дождь железных болтов из арбалетов и стрел из луков унес жизни тысяч воинов»⁵. Морские сражения Средневековья отличались особой жестокостью и чрезвычайно высоким уровнем смертности. Те, кто не мог спастись бегством, чаще всего погибали в морской пучине. Битва при Слёйсе стала катастрофой для французских сил. Раздувшиеся тела, выброшенные на фландрийское побережье, – зловещие знаки начала новой эпохи ужаса для Франции, символ того, что Ла-Манш отныне стал английским.

К 1343 году мастер Королевского монетного двора в Лондоне был поглощен чеканкой новой серии золотых монет, призванных увековечить победу при Слёйсе и получивших название «нобль». Нагрев и ковка, обтачивание и обрезка. Из расплавленного золота отливали идеальные круги. На аверсе сверкал традиционный лилиевидный крест, обрамленный четырьмя коронами и надписью Edwardus, а на реверсе изображался король на борту своего корабля с обнаженным мечом в руке. Предполагалось, что эти золотые нобли наполнят кошели лучших и знатнейших представителей английского общества.

В 1340-е годы ошеломляющие военные успехи Эдуарда нашли отражение – посредством серии турниров – в театральном действе при королевском дворе. Турниры позволяли юношам демонстрировать свое мастерство перед восхищенной публикой, превращая бой в величественное, почти притягательное зрелище и демонстрируя рыцарскую доблесть в действии. Это была чистой воды пропаганда, выставлявшая войну во Франции в привлекательном свете. Но она работала – участвовать хотели все. «К королю приходили юные сыновья некоторых баронов, – отмечал один богемский летописец, – и говорили – скорее в шутку, нежели всерьез: “Государь, дабы прославить твое имя через турниры и ристалища, повели устроить круглый стол, как при дворе короля Артура – и слава о нем сохранится во веки веков”»⁶. Замысел состоял в том, чтобы воспроизвести вымышленный двор Камелота. Политические амбиции Эдуарда звучали в унисон с артуровскими легендами, глубоко укоренившимися в народном сознании. Это обстоятельство – вместе с перспективой обрести славу и рыцарское величие – делало турниры Эдуарда невероятно привлекательными. Самым впечатляющим стал турнир, проведенный в 1344 году в Виндзорском замке.

Служивший с XII века королевской резиденцией, Виндзор высился на крутом меловом утесе с видом на лес и болота, на Темзу и Лондон. Именно здесь, под густым зимним туманом, в январе 1344 года Эдуард решил устроить турнир.

Приглашения получили «дамы юга Англии и жены лондонских горожан»⁷. Король желал видеть не только высшую знать, но и богатейших представителей растущего купеческого сословия. Программа трехдневного турнира включала в основном джостру, или поединки на копьях, а также меле – рукопашный командный бой. Меле представляло собой «безопасное» сражение в сомкнутом строю, где допускалось любое, но обязательно притупленное, оружие. В полном доспехе рыцари сходились пешими, размахивая секирами, мечами и булавами, ныряя, уклоняясь и лавируя. Поединок на копьях был не менее суров. Два закованных в броню рыцаря на конях вставали друг против друга, у каждого – шестифутовое копье с трехзубчатой металлической коронкой. По взмаху флага они пускали коней в полный галоп, опускали копье и целились в лицо противника или – что считалось более великодушным – в его щит⁸. Очки присуждались за точность удара и зрелищность: в идеале копье должно было не просто ломаться, а разлететься на тысячи щепок.

Для Эдуарда поединки служили одновременно способом отметить личные заслуги аристократов и подчеркнуть престиж товарищества и единства в бою. С XI века турниры были неотъемлемой частью жизни знатных родов, и рыцари путешествовали по всей Северной Европе, участвуя в них, оттачивая военное мастерство и приумножая собственную славу. Кроме того, турниры тесно вплетались в артурианский культ.

Однажды в XIII веке молодой рыцарь Ульрих фон Лихтенштейн из Штирии (ныне Южная Австрия) отправился из Венеции в Богемию, по пути участвуя в турнирах. Выходец из политически влиятельного рода, он с юности воспитывался как воин. Позднее Ульрих создал эпическую автобиографическую поэму Frauendienst («Служение дамам») – смесь романтического вымысла и фактов. В ней он хвалился невероятными успехами – за пять недель сломал более трехсот копий и вступал в поединки до восьми раз в день. Однако важно отметить, что среди воспоминаний о своей славе он упоминал участие в одном из «круглых столов»:

Ульрихов «Круглый стол» был скорее метафорой, нежели реальностью. Рыцари выстраивались в обороняющуюся группу, которую и называли «круглым столом», против «приходящих», то есть атакующих. Эти турниры «круглого стола», где рыцарская литература переплеталась с мужественностью, спортом и войной, набирали популярность, достигнув пика в XIV веке при Эдуарде и его рыцарях. Но для Эдуарда эта связь с артурианством выходила далеко за пределы спортивного действа, она стала частью самой ткани его двора и была официально утверждена именно на виндзорском турнире.

В четверг утром, под конец виндзорских торжеств, король, как сообщают летописцы, «повелел облачить себя в самые царственные и праздничные одежды». Он надел регалии, включая корону, и бархатную мантию, сшитую специально для этого случая. Церемония, состоявшаяся по окончании мессы в часовне Виндзорского замка, напоминала чуть ли не коронацию. Король вышел из часовни в сопровождении Генриха, графа Дерби, и Уильяма Монтегю, графа Солсбери, которые несли свои церемониальные жезлы. Сам король держал королевский скипетр. За ним, как подобало, следовала королева, и вскоре все присутствующие в часовне, заинтригованные происходящим, устремились к «месту, назначенному для собрания». Там королю поднесли Библию, и, твердо возложив руку на ее пергаментный переплет, он поклялся, что если «будет располагать необходимыми средствами», то учредит Круглый стол «тем же образом и в том же порядке, каким его некогда установил Артур, бывший король Англии». Пообещав включить в это братство около трехсот рыцарей, Эдуард скрепил свою клятву звуками труб и барабанов, после чего гости «поспешили к пиру, где их ожидали богатство яств, разнообразие блюд и изобилие напитков – к их безмерному удовольствию»¹⁰.

Эдуард продумал и срежиссировал этот сценарий весьма искусно. Он предусмотрительно разослал приглашения не только знати, но и набиравшим вес состоятельным купеческим семьям, в чьих деньгах нуждался для поддержки и финансирования войны. Возрождение Круглого стола в Виндзорском замке, в свою очередь, укрепляло репутацию Эдуарда как Arthur Redivivus, Артура Возрожденного – это был призыв к оружию с посулами великих наград. Взывая к образу Артура, его рыцарей и Круглого стола, Эдуард создавал сакральный, преданный королю военный орден. Люди стремились занять место за королевским Круглым столом, что способствовало зарождению нового и набирающего силу чувства патриотизма и сопричастности к королевству во главе с Эдуардом III[41]¹¹. Представление было рассчитано политически безупречно. Деньги у короля подходили к концу, а для армии требовались люди. Одно дело – внушить знати и состоятельным сословиям, что война необходима, но убедить мирян – в основном тех, кто обслуживал порты или возделывал землю – отложить косы и взяться за мечи – административная задача куда более сложная. Король должен был не только предложить жалование, но и заставить их поверить, что они сражаются не как феодальные вассалы, а ради защиты своей страны.

В 1345 году Эдуард решил, что настало время провести новую перепись. Королевские чиновники разъехались по стране, останавливаясь во всех городах и весях для подсчета землевладельцев, уделяя особое внимание трудоспособным и крепким мужчинам. В поисках столь необходимых средств для войны Эдуард обратился к Церкви и налогоплательщикам. Духовенству пришлось расстаться с частью своих богатств, а с городов взымали поборы, причем оценку производили в каждом случае отдельно. Логика короля была проста: война – дело общее.

«Военные» налоги помогли, но в чем Эдуард нуждался по-настоящему – это в людях. В начале 1346 года он и его правительство приняли радикальное решение. Вышел указ, что подданные должны сражаться не на английской земле, а во Франции, защищая права короля так, как если бы Франция тоже являлась его владением и нуждалась в защите¹². Всех трудоспособных мужчин призывали на войну, назначив жалование, а те, кто, по той или иной причине, не мог служить, были обязаны уплатить штраф, компенсирующий их отсутствие. Эдуард даже пошел в обход закона, вербуя тех, кто совершил «проступки» – по сути, любые преступления, – заявив, что «ныне они отправляются служить королю в его нынешнем походе, и он не может сейчас отказаться от их службы»¹³.

В деле набора войск средневековые короли зависели от своей знати. К 1346 году двор Эдуарда III насчитывал около ста человек, разделенных на две категории – дворцовых баннеретов и простых дворцовых рыцарей¹⁴. Баннереты занимали более высокий социальный статус, получали увеличенное жалованье и имели право вести за собой людей в бой – причем под собственным знаменем с изображением родового герба, что подчеркивало их положение, отчетливо выделяя их среди рыцарей королевского дома. Простые же рыцари не только играли важную роль в пирах и турнирах Эдуарда, участвуя в прославлении Артура и рыцарства, но выполняли и иную, не менее ответственную функцию. Именно их рассылали по всему королевству для набора воинов, а для того, чтобы обеспечить явку солдат в нужное место и в установленный срок и проследить за наличием у них надлежащего вооружения, назначались особые должностные лица, «смотрители сбора».

К весне 1346 года английское правительство готовило крупнейшее вторжение столетия. Складами служили королевские резиденции, однако главным арсеналом оставался лондонский Тауэр, военный оплот столицы. В его оружейных залах штабелями лежали тысячи стрел, рядом – колчаны для них.

Обеспечение продовольствием многотысячного войска было не менее важной частью подготовки, припасы свозились даже из Йоркшира. Правительство Эдуарда издавало одно воззвание за другим, напоминая жителям королевства об их долге защищать родину, и накапливало огромные объемы оружия и продовольствия, включая зерно.

Не может не удивлять, как Эдуарду, благодаря личной харизме и тщательно выстроенной пропаганде, удалось убедить все королевство вместе с его управленческим аппаратом финансировать войну и идти сражаться за своего короля и свою страну, искренне веря, что тем самым они защищают самих себя. Это стало плодом мощной политической риторики, утверждавшей идеи единства и общности и усиленной романами об Артуре и его рыцарях. Участникам войны Эдуард обещал великие свершения – рыцарскую честь, славу, победу.

В конце июня он вывел флот из Портсмута. Корабли были переполнены людьми, лошадьми и несметным числом стрел¹⁵. Вскоре вдалеке показалось побережье Нормандии. Устремив взгляд на узкую полоску суши вдали, Эдуард готовился начать самое знаменитое нападение на Францию за всю историю Средневековья.

11 июля 1346 года военные корабли Эдуарда бросили якоря на нормандском побережье у Сен-Ва-ла-Уг. Люди прыгали с бортов в бурные серые воды Ла-Манша, приступая к титанической задаче разгрузки судов, набитых тяжелым военным снаряжением. Лошади, отбрыкиваясь, плыли к спасительным отмелям. Малые лодки сновали между кораблями и берегом, где постепенно сосредотачивались солдаты Эдуарда. Патрулировавшие побережье французские разведчики сразу заметили на горизонте паруса англичан. Получив весть о неминуемом вторжении, маршал Южной Нормандии и капитан морской границы Робер Бертран успел лишь собрать слабый и заведомо обреченный отряд из местных жителей¹. Когда первые английские суда подошли к берегу, французы, скрывавшиеся за дюнами, предприняли краткую атаку, но были почти мгновенно рассеяны градом английских стрел. Остатки отряда Бертрана обратились в бегство. Пятьсот человек не могли противостоять четырнадцати тысячам воинов, хлынувшим на берег с английских кораблей.

Около полудня король, облаченный в сюрко с новым четверочастным гербом, сошел на сушу и тут же рухнул лицом в мокрый песок. Его люди в ужасе бросились на помощь, но король, известный умением элегантно выходить из неловких ситуаций, тут же обратил падение в свою пользу. Рассмеявшись над собственной неуклюжестью, он объявил случившееся добрым знамением – Франция, мол, приветствует своего короля². Эдуард хорошо знал историю: Вильгельм Завоеватель так же упал, когда высадился в Англии, чтобы добыть себе корону. Вероятно, этот эпизод был очередной пропагандистской инсценировкой – попыткой внушить армии фаталистическую веру в неизбежность победы.

Оправившись, Эдуард поднялся на крутой песчаный холм, возвышавшийся над бескрайней полосой побережья. Там, демонстрируя в своей обычной манере рыцарский дух и театральность, он посвятил в рыцари своего первенца принца Уэльского, Эдварда Вудстока, впоследствии вошедшего в историю как «Черный принц».

Шестнадцатилетнего Эдварда, преклонившего колени перед отцом и тысячами воинов, провозгласили рыцарем королевства. Как старший сын короля, он был наследником престола, и отец желал видеть в преемнике собственное отражение – и воин, и вождь. Совершая обряд перед лицом всей английской армии, Эдуард делал сына образцом для подражания для прочих юношей, участвовавших в походе. Однако церемония преследовала и иную цель. Вступление в рыцарское звание не только подтверждало обязательства перед сообществом равных, но и служило средством для укрепления духа накануне сурового испытания – военного похода³.

На свежеиспеченного рыцаря сразу легла ответственность. Король поручил сыну командовать авангардом – именно его отряду предстояло вести армию через враждебную Францию. В случае опасности принц будет сражаться и вырываться из окружения самостоятельно. Однако его не собирались бросать на произвол судьбы. Для сопровождения и, при необходимости, защиты ему назначили двух опытных капитанов. Решили, что оставшиеся две дивизии поведут сам король и Томас Хатфилд, бывший лорд – хранитель печати, недавно возведенный в сан епископа Даремского. Но куда именно пойдет армия, пока оставалось неясным. В последующие дни Эдуард III выработал план, он задумал вынудить Филиппа VI принять генеральное сражение, а для этого – провести серию сокрушительных конных рейдов против мирного населения. Эти опустошительные рейды внушали ужас общинам по всей Франции и вошли в историю под названием «шевоше».

Эдуард III покинул побережье Ла-Уг в конце июля; впереди, во главе авангарда, ехал Черный принц. Армия сжигала и грабила все на своем пути, продвигаясь вглубь страны – через Кан в сторону Парижа. В таких деревнях, как, например, Валонь, жители не оказывали сопротивления, вымаливая жизнь, – их пощадили, но дома сожгли дотла. Под Каном же, богатым городом, имевшим ключевое значение для обороны нормандского взморья, англичане столкнулись с вооруженными горожанами, которых поддерживали генуэзские арбалетчики. Но даже укрепленный Кан не выдержал натиска англичан и пал за один день⁴.

К середине августа Эдуард довел армию до Пуасси – настолько близко к стенам столицы, что перепуганные парижане различали на горизонте дым английских костров. Вторжение во Францию началось удачно. В Париже царила паника: жители запасались камнями – швырять их в англичан, если те попытаются осадить город. Для восстановления порядка в охваченном хаосом городе понадобилось пятьсот солдат.

Филипп VI не сидел сложа руки, пока Эдуард предавал его страну огню, но все равно оказался плохо подготовлен. Отряды воинов удерживали мелкие гарнизоны по всей стране, а основные силы армии были заняты осадой гасконского города Эгийон. Чтобы как можно скорее собрать войско, Филипп прибег к единственной доступной стратегии – попытался замедлить продвижение англичан, надеясь тем самым предотвратить дальнейшее разорение. Пока английские солдаты проносились по селениям вокруг Парижа, превращая зеленые летние посевы в серый пепел, Филипп собрал своих людей в Сен-Дени к северу от столицы, под священным боевым штандартом Франции, Орифламмой.

Однако столкновение произошло не у стен Парижа, а гораздо севернее, ибо Эдуард III, при всей своей браваде, понимал: победа подчас зависит от подготовки путей к отступлению⁵. Чем ближе его армия подходила к воротам Парижа, тем глубже она погружалась во французскую территорию – то есть туда, где французы ближе к своим складам и где им легче найти подкрепление. Поэтому, когда ворота Парижа со скрипом распахнулись и войско Филиппа выдвинулось навстречу – облаченные для битвы конница и пехота, – Эдуард резко развернул армию и ринулся на север. Французы гнались за ним по пятам, причем численность их росла по мере того, как к ним присоединялись новые силы со всего королевства. У Филиппа было около двадцати шести тысяч воинов, включая генуэзских арбалетчиков. Стремясь зажать Эдуарда между Ле-Кротуа и Абвилем, он приказал разрушить все мосты, которыми могли воспользоваться англичане. Французская армия шла быстро и настойчиво, разрыв между противниками сокращался. Под Эреном французы даже смогли спокойно доесть горячий обед, от которого Эдуарду пришлось отказаться, спасаясь бегством.

Английская армия испытывала нехватку провианта и была до помрачения рассудка изнурена многонедельным маршем – более двухсот миль на стремительной скорости. Хотя численность войска оставалась значительной, солдаты серьезно ослабли – летний зной, тяжесть оружия и припасов делали свое дело. В конце августа Эдуард решил продолжить путь на север, в сторону безопасных Нижних земель, где его ждали союзники. Но на пути вставал огромный лес Креси. Провести крупную армию с нагруженными повозками сквозь лесные чащи было невозможно. Оставалось либо повернуть на запад, в коварную болотистую местность, где могли легко увязнуть повозки, лошади и даже люди, либо уйти на восток, попытаться проскользнуть мимо французов у Абвиля. Рискуя погубить армию и, скорее всего, попасть в плен, Эдуард все же избрал второй вариант и 26 августа 1346 года оказался зажат у леса Креси наступающей французской армией.

Англичане, стоявшие спиной к лесу, уже заняли оборонительную позицию, усиленную «большим вагенбургом[43], составленным из всех повозок и обозных телег»⁶. Они ждали. Земля задрожала, когда в поле зрения появились французы – «благородно восседающие на конях, в доспехах, с развевающимися на ветру знаменами». На гребне холма Эдуард передал первую дивизию принцу, назначив ему помощников в лице графа Нортгемптона и графа Уорика, а третью возглавил сам. Как и прежде, на Холидон-Хилле, он приказал всем сражаться пешими, дабы максимально использовать силу английского длинного лука.

Уступая французам числом, Эдуард применил еще один прием Холидон-Хилла, расположив плотные группы лучников на флангах войска – так, чтобы они стреляли внутрь, и для дополнительной защиты окружив их повозками. Кроме того, Эдуард вез с собой по Франции бочки с порохом. Под повозками было закреплено около сотни рибальд – ранних залповых орудий, стрелявших связками стрел, вроде арбалетных болтов, или дробью и призванных калечить и дезориентировать наступающего врага. Расставив людей, король приступил к подготовке своей армии к битве. Для большинства его солдат, привыкших лишь к кровавым стычкам и налетам, это будет первый опыт генерального сражения, и Эдуард наставлял их, говоря, что при звуке боевых труб «и трус делается храбрецом».

Французы разбились на три «баталии». Первая состояла из арбалетчиков и трехсот всадников под командованием Иоанна Богемского[44], короля Люксембурга, которого выделяли три страусиных пера, возвышавшихся над его шлемом. Прежде чем примкнуть к Филиппу в борьбе против Эдуарда, он сделал блистательную военную карьеру крестоносца. В свои пятьдесят, почти полностью ослепший, он все же занял место в авангарде – решение дерзкое, если не сказать безрассудное. Во второй баталии брат Филиппа, граф Алансонский, вел цвет французского рыцарства, тяжелую конницу. Третьей, состоявшей из остальной кавалерии и пехоты, командовал сам король, она располагалась с флангов, тогда как центр был занят первыми двумя⁷.

Около пяти часов вечера небеса разверзлись, и на поле боя обрушился ливень. Загремели барабаны – французы бросились в атаку. Генуэзские арбалетчики рванулись вперед, осыпая английский авангард болтами, но их почти сразу скосил град стрел из длинных луков, летевших с флангов. Поскольку бо́льшая часть английского войска состояла из лучников, небо почернело от стрел, вонзавшихся в наступающую французскую линию. Следом двинулась французская конница, земля задрожала под копытами сотен мчащихся коней. «Святой Георгий! За Англию!» – раздались боевые крики, когда принц Эдвард, закованный в латные доспехи, ворвался в схватку, ведя авангард за собой. Французские кони шарахались и обращались в бегство под огнем орудий и градом стрел. Уносящиеся лошади волокли по земле пронзенных рыцарей. В центре поля завязалась яростная сеча, принц рубил и колол, пробиваясь сквозь вязкое месиво из людей, лошадей и грязи. Эдуард наблюдал, как его жаждущий боя юный сын, задыхаясь от напряжения, отчаянно сжимает меч. По словам летописца Жана Фруассара, король отказался послать помощь, бросив: «Пусть мальчик заслужит свои шпоры»⁸. История эта может быть приукрашена, но принц действительно находился в самой гуще битвы. Хладнокровие короля дало трещину, когда его сына сбили с ног. Под натиском французской конницы принца могли раздавить падающие лошади и люди, если бы не мгновенная реакция его знаменосца Ричарда Фиц-Саймона, который поднял командира на ноги.

Поле боя было завалено мертвыми телами, а остатки французской кавалерии начали отступать. Филипп оказался зажат в самой гуще сражения. Знаменосец пал у него на глазах, и уцелевшие рыцари умоляли короля спасаться бегством. Король так и поступил, оставив Орифламму, заляпанную кровью и грязью, втоптанную в землю, как бесформенный лоскут. Прежде чем битва завершилась, французская сторона совершила последний акт доблести – самоубийственную атаку Иоанна Богемского. Согласно пышному панегирику Фруассара, слепой король воскликнул: «Проведите меня вперед, чтобы я мог хотя бы еще раз ударить мечом». Его люди, исполнив просьбу, связали поводья своих коней и ринулись в атаку с боевым кличем «Прага!», сердце Богемии. Англичане стащили Иоанна с коня и убили. На следующий день его верных воинов «нашли вокруг короля, и все их кони были связаны друг с другом». Они пали вместе со слепым королем Богемии.

Когда бой наконец стих и «сгустилась тьма, король приказал не преследовать врага, не грабить его и не тревожить мертвых… дабы утром их тела можно было легче опознать»⁹. Рассказывали, что на поле сражения опустился густой туман, окутывавший павших до первых лучей солнца. Эдуард отправил людей пересчитать погибших французских рыцарей, которых оказалось полторы тысячи. Тела пехотинцев, разбросанных по окрестным полям, считать не стали, но полагают, их было около четырех тысяч. Среди мертвых лежали французские принцы, в том числе брат Филиппа граф Алансонский. В соответствии с их статусом и законами рыцарства Эдуард распорядился похоронить их с тем же почетом и по тем же обычаям, что и своих собственных павших – около трехсот человек. Французскую знать предали земле на освященной почве близлежащего Монрёя. Остальные тела – чьих-то отцов, мужей, сыновей и друзей – бросили в общие ямы¹⁰.

Легенда гласит, что изможденный боем принц Уэльский, осматривая утром поле, заметил тело Иоанна Богемского. Впечатленный его доблестью, он снял с мертвого короля шлем и вынул из него страусиные перья – в память о победе при Креси и о мужестве противника. С того момента принц якобы принял девиз Иоанна Богемского: Ich dien – «Я служу». Правдива эта история или нет, но принц Уэльский на поле битвы заслужил свои шпоры.

В последующих рассказах о Креси факты нередко переплетались с вымыслом, дабы подчеркнуть рыцарский дух и славу победителей. Эдуард нанес французской знати сокрушительный удар, и его пропагандистская машина в последующие десятилетия делала все возможное, лишь бы приумножить масштаб этого триумфа – преувеличивала разницу в численности армий, воспевала доблесть и стойкость Черного принца. Истории о Креси распространялись в хрониках, стихах и балладах, пробуждая патриотизм, культ рыцарства и мужественности. Это была битва, сделавшая героями единицы ценой жизней многих.

Несмотря на то что битва при Креси стала одной из самых знаменитых в истории Столетней войны, самой Англии она не принесла значительных плодов. Да, французская армия потерпела единичное поражение, однако Филипп VI сумел спастись, укрывшись в Амьене. Эдуард мог либо попытаться низложить французского короля, либо продолжить разорительный марш по Франции и захватить область, расположенную ближе к английским берегам. Армия находилась в походе уже два месяца, питаясь хлебом, овсом или – если повезет – похлебкой из овощей и крупы. Эдуард исходил прежде всего из практических соображений: тащить измотанное войско с острой нехваткой припасов обратно к Парижу, дабы осадить центр французской королевской власти, было бы крайне безрассудно. Вместо этого королю и его людям предстояло выдержать тяготы затяжной осады Кале.

Кале был ближайшим французским портом к побережью Англии – в ясный день на горизонте даже виднелись вершины белых утесов Дувра. Тот, кто владел Кале, контролировал самый узкий участок Ла-Манша и извлекал выгоду из близости к Нижним землям. Кроме того, Кале в будущем мог стать идеальной отправной точкой для крупных кампаний во Франции – крепость, порт и надежная опорная база одновременно. Однако захват города – окруженного топкими болотами и хорошо укрепленного – обещал быть нелегкой задачей. Обведенные двойным рвом городские стены вздымались круто и грозно. Замок внутри этих стен имел собственный ров и дополнительные укрепления. К тому же у города был выход к морю и, следовательно, доступ к снабжению. Порт также находился под защитой собственной первоклассной оборонительной системы.

3 сентября Эдуард, едва прибыв к стенам Кале, написал пространное письмо северному барону Томасу Люси, где изложил ход своего похода, победу при Креси и текущее положение дел. Он вспоминал, что после сражения «мы оставались там всю ночь, постясь, без пищи и питья», и перечислял многочисленных «графов, баронов и иных знатных лордов», павших на поле брани. Король также заявлял: «Мы не намерены покинуть королевство Франции, покуда с Божьей помощью не завершим нашу войну»¹. Эдуард тесно связывал рыцарский дух с набожностью. В письме он говорит о самопожертвовании и покаянии через пост. Он равнялся на крестоносные ордена прошлого – таким как тамплиеры, – подражая их подвигам, благочестию и самоотречению. Однако всем этим установкам предстояла проверка на прочность, ибо под Кале Эдуард должен будет сделать выбор между рыцарством и тиранией.

В среду 13 сентября королевские посланники, только что вернувшиеся от ворот Кале, явились в Вестминстер на заседание парламента и объявили, что король останется там до тех пор, пока город не сдастся, а после этого «отправится за своим врагом, дабы разрешить конфликт, и не вернется в Англию, пока не завершит войну за морем»². Это было дерзкое обещание – Эдуард, видимо, недооценил, ни сколько времени может потребовать реализация его амбиций, ни сколько человеческих жизней она унесет.

Осмотрев все подступы к Кале, английское войско пришло к выводу: немедленный штурм невозможен, и нужно готовиться к долгой осаде. В близлежащем лесу вырубили деревья, дабы возвести новый город, нареченный Вильнёв-ла-Арди («Отважный Новый Город») – обширное деревянное поселение с роскошными домами для короля и его военачальников, а также со смотровой галереей, откуда можно будет наблюдать за осадой, словно за турниром³. Для рядовых воинов поспешно соорудили конюшни и убогие хижины из соломы и дерева, но при этом им обеспечили рынок и, по всей вероятности, места для увеселения, такие как трактир и бордель. Пока этот громадный деревянный комплекс стучал молотками и резцами, Генри Гросмонт, граф Дерби, продолжал разорять север Франции, разграбил Пуатье и разместил небольшие гарнизоны в городках и деревнях к юго-западу от Парижа. Эдуард готовился начать осаду Кале, одновременно англичане наносили удары в землях Гаскони. Филипп запаниковал, не зная, где набрать армию и на кого напасть⁴.

На протяжении всей осени в Вильнёв-ла-Арди из портов Сэндвич, Оруэлл и Плимут непрерывным потоком прибывали подкрепления, продовольствие и оружие. В ходе осады войско, находившееся в распоряжении Эдуарда, почти удвоилось⁵. Тем временем до Кале дошли вести о новой английской победе – на сей раз над шотландцами. Воспользовавшись отсутствием Эдуарда, Давид II перешел границу с самым многочисленным за последние десятилетия войском, надеясь ударить по северу Англии. Однако поход обернулся катастрофой. При Невиллс-Кроссе в графстве Дарем его армия потерпела полный разгром, а уцелевшие в беспорядке бежали. Сам Давид оказался на грани гибели – получив две стрелы в лицо, он был взят в плен и заточен в лондонский Тауэр, где и оставался узником Эдуарда до конца своих дней. Лишенный угрозы со стороны Шотландии, король смог целиком сосредоточиться на Кале. В начале 1347 года он обосновался в своем «Отважном Новом Городе», куда вскоре прибыли королева с двумя дочерьми, принцессами Изабеллой и Джоанной.

С наблюдательной галереи Эдуард следил за тем, как английские воины штурмуют Кале с рыбацких лодок. Требушеты метали каменные ядра, пушки били по каменным стенам, засыпая ров обломками. Подобный натиск должен был бы сломить город в считаные недели, но его поразительная неприступность сделала все средства осадной войны почти бесполезными. Месяцы тянулись однообразной чередой, англичане вновь и вновь пытались взобраться на стены и протащить осадные башни через топкие болота.

На смену суровой и неумолимой зиме с ледяными ветрами, налетавшими с Ла-Манша, пришло лето со своими неприятностями. В разгар зноя Кале словно запекался под солнцем. Почти год минул с момента прибытия англичан, и крепость Вильнёв-ла-Арди утратила запах свежего дерева, начала преть и разлагаться. Узкие улочки убогих кварталов наполнились кашлем, стонами и рвотой больных. В лагерь Эдуарда пришли эпидемии – дизентерия и малярия – плюс пищевые отравления. Болезни косили не только простых солдат. Сэр Хью Гастингс, служивший Эдуарду в Северной Франции в начале похода, заразился и умер от дизентерии за пару недель.

Пока одни гнили от болезней, другие чахли от скуки и задержек жалованья. Многие получили столь тяжелые ранения в бесконечных волнах штурмов, что королю пришлось выплачивать им компенсации. Так, лучник Джон Тони, «искалеченный на службе под Кале», получил пожизненное содержание⁶.

Солдаты, расквартированные в Вильнёв-ла-Арди, не испытывали недостатка в пище – в отличие от восьми тысяч жителей Кале, чьи запасы за год полностью истощились. Побережье патрулировали наемные пираты, не подпуская суда к гавани, а королевская армия контролировала все дороги. К лету 1347 года город умирал от голода. Отчаянное послание коменданта гарнизона Жана де Вьена к Филиппу VI, перехваченное английскими разведчиками, дает некоторое представление о жизни за стенами: «все съедено, – сетовал он, – собаки, кошки, лошади. Нам нечем больше поддерживать жизнь, разве что друг друга пожирать». В конце июля 1347 года Филипп VI предпринял жалкую попытку освободить Кале. Он подвел войско довольно близко к английскому лагерю – мог даже различать знамена. Однако, увидев перед собой громадную армию, поддержанную фламандцами, Филипп понял, что готов лишь к переговорам, но не к битве. Узнав же, что Эдуард даже не помышляет снять осаду, он «предал свои шатры огню» и отступил. Обреченных жителей Кале объял ужас.

Изможденный голодом город был беспомощен. Покинутые собственным королем жители не имели иного выхода, кроме как искать милости у английского короля. Сам же Эдуард был вне себя от ярости – осада тянулась уже больше года, его люди болели, боевой дух войска истощился. Он знал, что рано или поздно город все равно падет. Король повелел, чтобы шесть представителей Кале предстали перед ним «в одних рубахах, с петлями на шеях, неся ключи от города, и да будут они в моей власти, чтобы я поступил с ними, как пожелаю»⁷. Далее последовала одна из самых знаменитых сцен Столетней войны. По словам летописцев Джеффри Ле-Бейкера и Жана Лебеля, жители, «обезумевшие от голода», сорвали с башни знамя французского короля и швырнули его в ров, а затем «распахнули ворота, и их капитан Жан де Вьен верхом на маленькой кляче, с веревкой, обвитой вокруг шеи… явился к королю Англии»⁸. За ним пешком шли еще пятеро богатейших граждан Кале, с непокрытыми головами и босиком, также с петлями на шеях⁹. Сломленный де Вьен и его пятеро доблестных спутников вручили Эдуарду символический «меч войны» и ключи от города в знак капитуляции. Они абсолютно не пытались изображать себя героями, избрав вместо этого спасение невинных – мужчин, женщин и детей своего города. По свидетельству Жана Фруассара, беременная королева Филиппа была столь потрясена, что со слезами умоляла мужа о милосердии: «Ах, милостивый государь, с тех пор как я с великим риском пересекла море, дабы увидеть вас, я ни разу не обращалась к вам с просьбой; ныне же смиренно молю – ради любви вашей ко мне – пощадить этих шестерых»¹⁰. Повинуясь законам рыцарской чести, король исполнил просьбу королевы, и шеи делегатов Кале освободили от тяжелых петель. В памяти потомков их отважная капитуляция озарена ореолом трагического, отчаянного и глубоко человеческого героизма.

Однако Эдуард свою затянувшуюся осаду завершил в убеждении, что именно он вышел из нее героем. Ведь это он вновь привел своих людей к победе и поступил так, как предписывал рыцарский кодекс – пощадил граждан Кале. Законы осадной войны были просты: если город сдается, с его населением следует обходиться уважительно. Изголодавшимся горожанам выдали хлеб, дабы наполнить их опустевшие чрева, но остаться в собственных домах им не позволили. Захватив с собой все, что могли унести, изнуренные люди медленно потянулись прочь из города, прижимая к груди жалкие ломти хлеба, дарованные осаждавшими: та же рука, что накормила их, отняла у них все. Граждане Кале превратились в беженцев, вынужденных искать новую жизнь в деревнях и городах по всей остальной Франции. Вскоре город и замок заполнили англичане и верные королю гасконцы – возникла новая английская колония и торговый центр. Именно здесь Эдуарду и Англии предстояло извлекать новые богатства. Кале стал узловым пунктом шерстяной торговли между Англией и Фландрией. Более того, через этот город, финансовое сердце общеевропейской торговой сети Англии, теперь шли «олово, свинец, камвольные ткани и сукна английского производства»¹¹.

Эдуард совершил немыслимое. Он одолел Филиппа VI на французской земле и овладел самым стратегически важным городом и портом на французском побережье, который останется в руках Англии на протяжении следующих трех столетий. Однако корону он не получил и не смог провозгласить Гасконь суверенным государством. Эдуард развязал войну, которая так и осталась незавершенной. Возвращаясь в Англию впервые за год с лишним, он вынашивал грандиозный замысел – увековечить свои победы при Креси и Кале созданием новой элитарной рыцарской институции.

В 1347 году Эдуард отказался от планов трехлетней давности учредить светский орден Круглого стола и решил создать новую, более стройную, проникнутую рыцарским духом систему с эмблемой в виде синей подвязки, которую будут носить все члены ордена. Он стал известен как орден Подвязки, элитный круг королевских особ и рыцарей королевства. Братство – допускавшее, впрочем, и некоторых женщин – было призвано воплотить образ честного союза соратников, скрепленного боевыми узами, рыцарскими традициями и преданностью Богу и своему небесному покровителю, святому Георгию. Его центром стала новая Георгиевская часовня в Виндзоре, где каждому рыцарю Подвязки отвели собственную отдельную скамью. Это был эдвардианский вариант священного ордена, вдохновленный, быть может, тамплиерами XIII века и, без сомнения, артуровскими рыцарями Круглого стола. Эдуард верил, что возрождает великие деяния прошлого, духовно осененные подвигами святого Георгия – тоже воина и героя.

В агиографии Георгий почитается как величайший из святых воинов. Каппадокийский грек, ставший римским легионером, он принял мученическую смерть в IV веке н. э., отказавшись отречься от христианской веры. В Средние века его чтили не только в христианской Европе, но и в мусульманских странах – Сирии, Ливане и Палестине, – где ему приписывали исцеляющую силу. Избрав святого Георгия покровителем ордена Подвязки, Эдуард превратил его в икону войны и одновременно в традиционного христианского святого Англии. Через эту связь Георгий словно бы даровал отпущение грехов Эдуарду с его притязаниями на власть над Англией и Францией. Девиз ордена – Honi soit qui mal y pense («Да посрамлен будет тот, кто мыслит об этом дурно») – был призван оправдать войну Эдуарда. Король чествовал святого Георгия как героя, подобно тому, как видел героями самого себя и своих людей за их неустанные усилия в борьбе против страны, требовавшей от них вассального подчинения. Одной из главных задач ордена Подвязки считалось поощрение этого героизма.

Для первого состава рыцарей Подвязки Эдуард III отобрал своих ближайших соратников – тех, кто верно служил ему на протяжении всего его правления, от той мрачной ночи в подземных ходах под Ноттингемским замком до дней, проведенных в грязи под стенами Кале. В орден вошли Генри Дерби, ставший к тому времени графом Ланкастером, графы Уорик и Солсбери наряду с представителями более низких рыцарских рангов – знаменосцами и придворными, такими как Майлз Стэплтон и Джон Чандос, которые сражались рядом с Черным принцем при Креси.

Женщины играли важную роль в культе куртуазной любви и рыцарском мировоззрении, и Эдуард стремился включить их в свое новое рыцарское братство. Королеве Филиппе он пожаловал «корсет», тунику из красного бархата, расшитую орлами и золотыми деревьями. Хотя Филиппа Геннегау не держала меча на поле боя, ее значение в политической и рыцарской жизни Англии XIV века несомненно. Принцесса Изабелла, старшая дочь Эдуарда, получила одеяния, украшенные королевскими знаками и французскими геральдическими лилиями. В последующие годы за ней закрепилась официальная церемониальная роль, ставившая ее наравне с рыцарями Подвязки. Основанный на принципах воинского братства, героизма и благочестия, орден одновременно олицетворял семейную власть и единство¹². Он стал самым почитаемым рыцарским орденом в истории Англии и просуществовал несколько веков. С тех пор 23 апреля, в День святого Георгия, ежегодно отмечался праздник Подвязки.

С учреждением ордена Подвязки слава Эдуарда III достигла апогея. На всем своем пути – от явления в образе Артура Возрожденного до покорителя Кале – он казался неудержимым. Весной 1348 года английский двор ликовал. Во время пиров и танцев Эдуард и его рыцари облачались в причудливые и роскошные одежды – сам король представал в костюме фазана, другие наряжались лебедями, павлинами и даже драконами¹³. Но пока они поздравляли друг друга и возносили хвалы королю, на востоке уже поднималась куда более страшная угроза – такая, что превосходила любую земную армию. Это был враг, от которого ни один герой не мог защитить свой народ, безликий и враждебный захватчик, не признававший законов человеческого мира и не ведавший милосердия. И имя ему было Черная смерть.

«Вступление к этому труду покажется вам тягостным и грустным, ибо таким именно является начертанное в челе его печальное воспоминание о прошлой чумной смертности, скорбной для всех, кто ее видел или другим способом познал… я принимаюсь писать, как бы побужденный необходимостью»[46].

Эти слова, написанные в XIV веке, принадлежат Джованни Боккаччо и взяты из его сборника новелл «Декамерон», где группа мужчин и женщин ищет утешения в пересказе друг другу разных историй. Покинув охваченную эпидемией Флоренцию, они собираются вместе в деревне и пытаются выстроить новое будущее на руинах утраченного мира. Хотя это вымышленные персонажи, их опыт основан на реальных событиях. В 1346 году началась пандемия, которая охватила почти весь мир и достигла своего смертоносного апогея в 1348 году. Ее называли по-разному – «Великой смертью», просто «Смертью», «Великой чумой», «Мором», – но позднее она получила имя «Черная смерть». Это была человеческая трагедия невообразимого масштаба, охватившая весь континент от Черного моря до Средиземного и унесшая половину населения. В истории человечества не известно другой биологической катастрофы, равной ей по размаху.

Многие в страхе считали, что бедствие ниспослано Богом, однако истинная причина была куда более прозаичной – бактерия Yersinia pestis. Проникая в кровь – чаще всего через укус блохи или контакт с зараженными тканями, – она стремительно распространялась по телу, пока не убивала своего носителя. Чума имела три формы: бубонную, легочную и септическую. Две последние убивали стремительно – в течение одного-двух дней, поражая дыхательную систему или вызывая скопление бактерий в кровотоке, что приводило к заражению крови. Симптомы бубонной чумы развивались примерно за неделю и проявлялись в виде бубонов – раздувшихся от воспаления лимфатических узлов. Записи о вскрытиях, проведенных учеными в Авиньоне по приказу папы, свидетельствуют – медицинские исследования велись в спешке, чтобы как можно быстрее понять природу этого безмолвного убийцы: «Многие мертвые тела были рассечены и вскрыты, и установлено, что все, умирающие столь внезапно, имеют поражение легких и харкают кровью… [легочная чума]… внезапно появляются определенные нарывы под обеими мышками… [бубонная чума]… от которых люди умирают без промедления… и что люди обоих полов поражаются также в паху»¹.

Став свидетелем начала чумы во Флоренции, Боккаччо описывал бубоны как «опухоли, разраставшиеся до величины обыкновенного яблока или яйца, одни более, другие менее; народ называл их gavoccioli (чумными нарывами)»[47]. Эти нарывы чернели, а по рукам и бедрам расползались пятна мертвенно-синего цвета – «явное знамение неминуемой смерти». Некоторые выздоравливали, но, как правило, в течение трех дней после появления опухолей смерть была почти неизбежна.

Откуда пришла смертоносная бактерия – неизвестно, однако сирийский ученый тех лет Ибн аль-Варди утверждал, что все началось «в земле тьмы»². Где именно находится эта «земля тьмы», остается загадкой, ибо чума в итоге не пощадила – вместе со многими другими – и самого аль-Варди. Прежде чем болезнь поглотила его тело, он успел запечатлеть эту трагедию на пергаменте. Его труд «Очерк о моровой язве» – рассказ о том, как переживал чуму сирийский город Алеппо. Оплакивая жестокость болезни, он писал: «Она поклялась не покидать дома, не забрав с собой жильцов. Она искала их с лампой в руке». Он также описывал отчаянные попытки исцеления: «О, видели бы вы, как знатные люди Алеппо изучают медицинские книги. Они следуют предписаниям, питаясь сушеной и кислой пищей. Бубоны, отравляющие жизнь людей, смазывают армянской глиной… Они наполняют дома благовониями – камфарой, цветами, сандалом. Они носят кольца с рубинами и добавляют в повседневную еду лук, уксус и сардины». Он описывает исполненные му́ки приготовления жителей Алеппо к надвигающейся смерти:

К тому времени, как мор добрался до Флоренции, смертоносная бактерия уже успела пройти долгий и бессистемный путь, вспыхивая очагами по всему западному христианскому миру – от крошечных деревушек и поселков до крупных городов. Чума не знала различий. По словам византийского ученого XIV века Никифора Григоры, жившего в Константинополе, «бедствие поражало мужчин и женщин, богатых и бедных, старых и молодых. Говоря попросту, оно не щадило людей ни по возрасту, ни по достатку»⁴.

Невозможно с точностью проследить распространение Yersinia pestis, известно лишь, что бактерия появилась около 1345–1346 годов и стала особенно вирулентной к 1348 году. Переносилась, большей частью, грызунами, в частности сурками, обитавшими на территории современного Кыргызстана⁵. Традиционно эти крупные грызуны держались подальше от человеческих поселений, но в позднем Средневековье началась экспансия крупнейшей сухопутной державы в истории, Монгольской империи. В XIII веке, когда орды хлынули в горный массив Тянь-Шаня, сурки стали для них источником пищи, меха и кожи. Монголы постоянно контактировали с Yersinia pestis и переносили ее на тысячи километров. Однако мясо сурков было не единственным продовольствием кочевников. Они возили с собой мешки с просом, основной злаковой культурой Тянь-Шаня, дабы поддерживать силы при осадах таких городов, как Багдад в Персидской империи или Кафа, генуэзская колония на территории нынешнего Крыма. Эти мешки нередко кишели крысами и прочими грызунами, которые могли быть заражены⁶. Согласно другой версии, бактерию распространяли караваны верблюдов, доставившие Yersinia pestis из гор Тянь-Шаня в Поволжье, к крупному торговому центру Казань⁷.

Достоверно известно лишь то, что бактерия проникла в Европу из Поволжья – через мешки с товарами, которые купцы перевозили через Черное море в Средиземное. В 1347 году чума дошла до Генуи, а затем, к весне 1348 года, распространилась в Венецию, Флоренцию и Марсель. Монах-музыкант Людовик Санктус описывал, как в Авиньоне три галеры с зараженными моряками на борту попали в карантин у берегов Генуи, но потом им позволили бросить якорь в Марселе, где они заразили местных жителей⁸. Из Марселя мор перекинулся в Лангедок и Бордо, затем – в Париж, Бургундию и Нормандию. Но еще до того, как Черная смерть добралась до Англии, Эдуард III и его семья пережили личную трагедию – смерть принцессы Джоанны.

После успехов во Франции Эдуард стремился расширить сферу своего влияния и – понимая, что французы не отступают, а скорее перегруппировываются – найти новых союзников в Европе. Его взор обратился к Кастильской короне, сверхдержаве на Иберийском полуострове, занимавшей бо́льшую часть территории современной Испании. Кастилия была сердцем Иберии, обширным пространством, граничащим с Португалией и Галисией на западе, с Гранадой – на юге и Арагоном с Наваррой – на востоке. Несмотря на военные успехи во Франции, внутри своей страны Эдуард зашел в тупик в отношениях с парламентом из-за очередного налога, призванного финансировать войну и дипломатические замыслы короля. Альфонсо XI, король Кастилии, на тот момент оставался в стороне от англо-французского конфликта. Однако, если бы кому-то из соперников удалось склонить Кастилию на свою сторону, он получил бы доступ к одному из сильнейших военно-морских флотов христианского мира.

В первые месяцы 1348 года, когда Черная смерть расползалась по югу Европы, Эдуард пытался заключить брачный союз между своей дочерью Джоанной и Педро, сыном Альфонсо. О Джоанне, которая появилась на свет в Вудстоке примерно в 1333 году, отец писал: «Дражайшая дочь… отличающаяся, несмотря на юный возраст, серьезностью нрава и благородной грацией»; о ней также говорили, что она – «любимица своей матери»⁹.

Джоанне еще не исполнилось и четырнадцати, когда она начала готовиться к отъезду из Англии. Ее будущий брак играл прежде всего дипломатическую роль, для выполнения которой ей предстояло пересечь Ла-Манш, затем – Гасконь и перевалить через Пиренеи. Джоанну, успевшую объехать большую часть Северной Европы, когда ей еще и пяти не исполнилось, не страшили дальние утомительные путешествия. Но теперь на нее легло бремя больших надежд отца: все в ней должно было отражать богатство, мощь и утонченность английского двора, который Эдуард стремился представить космополитичным, процветающим и образованным.

В преддверии новой жизни Джоанны в Кастилии для нее собрали приданое – изысканный и тщательно продуманный набор вещей, аккуратно уложенных в сундуки¹⁰. Организацией приданого заведовал ее казначей Томас де Баддеби. Легкими росчерками пера по пергаменту он скрупулезно перечислял каждый драгоценный предмет. В приданое входили, например, облачения для личной часовни принцессы, в том числе богато расшитая ткань из Реймса и два гобелена, один – с изображениями попугаев, другой – с розами и полевыми цветами. Среди прочего значились черное платье с золотым шитьем, изображавшим лежащего льва внутри круга, «одеяние, усеянное по всему полю золотыми листьями». Для Джоанны была изготовлена и новая кровать в шелке и золоте с образами двух сражающихся драконов. Ей преподнесли шелковые занавеси для ложа, ванну, медную грелку и зеркало. Для верховой езды ее снабдили седлом из алого и пурпурного бархата, усыпанного жемчугом. В приданое входили также четыре седла и горностаевые мантии для фрейлин. Но самыми важными и символичными предметами среди всей этой роскоши были, разумеется, свадебные одеяния – длинная белая туника и шелковый плащ. Джоанну, вероятнее всего, одновременно страшил предстоящий брак и абсолютно очаровывали эти прекрасные наряды. Но надеть их ей было не суждено.

Все знали, что Альфонсо XI Кастильский ведет двойную жизнь – формально он состоял в безлюбовном, но обязательном браке с королевой Марией Португальской, и в то же время поддерживал страстную, но эмоционально напряженную связь с любовницей Элеонорой де Гусман. Поговаривали, будто Элеонора пытается сорвать брак между Педро и Джоанной, желая, вероятно, продвинуть интересы собственного сына от Альфонсо – Энрике Трастамары. В начале февраля Эдуард написал лорду-канцлеру Роберту Буршье, которому поручили сопровождать Джоанну в ее путешествии. Король просил его «обеспечить гарантии того, что если у инфанта Педро и королевской дочери [Джоанны] родится сын, то именно он после смерти короля займет трон Кастилии»¹¹. Эдуард хотел быть уверен, что Элеонора не сможет включить своего сына в линию престолонаследия. Обеспокоенный династической угрозой, с которой принцесса могла столкнуться в Кастилии, Эдуард и представить не мог, какая опасность подстерегает его дочь в пути. Джоанна отправилась из Вестминстера в Суррей вместе с родителями, где они поцеловались на прощание. Потом она поехала в Эксетер, где ее ждал у себя в гостях епископ Эксетерский, затем – в монастырь Бакфастли в Девоне. Далее путь лежал в Плимут, откуда отплывал корабль. С каждым шагом она приближалась к опасности, подстерегавшей ее на другой стороне.

31 марта 1348 года принцесса Джоанна со свитой прибыла в Бордо¹². При ней находилось по меньшей мере четыре фрейлины, а безопасность обеспечивал вооруженный отряд из пятидесяти человек, включая рыцарей и тридцать лучников¹³. Примерно в то же время в городах и селениях на юге Франции начали заболевать люди. Ни один из сохранившихся источников не дает точного описания, что именно произошло с Джоанной в Бордо, но ее последние недели можно восстановить в общих чертах.

Расположенный в устье Гаронны, Бордо был важнейшим портом Гаскони и весьма популярным местом для торговли и путешествий англичан. Принцесса оставалась в городе – вероятно, в замке – в течение следующих трех месяцев, по всей видимости, на карантине. В мае сопровождавшая принцессу охрана под командованием Стивена де Кусингтона, человека Генри Ланкастера, покинула Джоанну, оставив ее, как им казалось, в надежных стенах замка. Охранять принцессу было занятием довольно скучным, и воины, поспешив выполнить приказ сенешаля[48] Аквитании, отправились в Дордонь, где рассчитывали примкнуть к боевым действиям. В том же месяце лорд-канцлер Роберт Буршье, «с согласия самой дамы [Джоанны]», покинул Бордо, сделав крюк через Байонну для подтверждения окончательных договоренностей с послами Альфонсо, и лишь в конце июля вернулся в Англию[49]¹⁴. К этому моменту принцесса уже была мертва. В отчете о дорожных расходах Стивен де Кусингтон отметил, что прибыл из Франции 6 июля, «возвратившись из частей Гаскони в Англию после смерти означенной дамы в первый день июля 1348 года»¹⁵.

Невольно возникает вопрос: почему принцессу оставили со столь малым сопровождением, когда чума уже свирепствовала по всему Средиземноморью? Можно, конечно, допустить, что люди бежали, спасая собственные жизни, но все же представляется весьма маловероятным, что они сознательно бросили дочь короля умирать в одиночестве. Напрашивается единственный разумный вывод: люди попросту не понимали, что это за странная и смертоносная болезнь, откуда она взялась и насколько опасна для Джоанны.

Хотя мы не можем точно знать, как именно принцесса переживала чуму в Бордо, свидетельства из других регионов Франции дают некоторое представление о том, как там обстояли дела весной 1348 года. В Авиньоне, по некоторым данным, внутри городских стен пустовали семь тысяч домов, а «в Марселе все городские ворота, кроме двух задних калиток, были заперты» в попытке изолировать город. То же самое можно сказать «о любом другом городе и поселении Прованса»¹⁶. Поскольку жители Бордо либо умирали, либо бежали, либо прятались, наиболее вероятно, что принцесса Джоанна скончалась, заразившись во время карантина в замке – ибо даже крепостные стены не могли защитить от незваной гостьи по имени Черная смерть. После смерти принцессы уцелевшие члены свиты покинули Бордо. Возможно, они решили, что город более не безопасен, или, может, поняли, что без принцессы им в замке больше не рады. В конце июля они отъехали примерно на три мили от Бордо, в Лоремо, где оставались до 3 сентября. На этом рассказ о свите обрывается. Принцессу почтительно, но спешно погребли в самом сердце собора Сен-Андре в Бордо – в его главном нефе. Спустя годы младший брат Джоанны Джон Гонт которому на момент ее смерти было всего восемь лет, распорядился ежегодно проводить там поминальную службу[50]¹⁷. Память о Джоанне хранилась в мерцании свечей и негромких песнопениях священников.

15 сентября Эдуард III вновь написал Альфонсо XI, королеве Марии и Педро в Кастилию¹⁸. Из письма, вероятно составленного клерком под диктовку короля, мы понимаем, что весть о смерти Джоанны получена совсем недавно. Этот обрывок прошлого передает невыносимое и всеобъемлющее семейное горе: «И вот (с какой горечью в сердце мы вынуждены вам это сообщить!): губительная Смерть, которая не щадит ни молодых, ни старых, уравнивает богатых и бедных, к великой скорби нашей похитила у нас обоих дражайшую дочь (которую мы любили более всех, как того требовали ее добродетели). Ни один человек не удивился бы, узрев, как сильно мы сокрушены жалом этой горькой утраты, ибо и мы – люди… но… [Джоанна]… которую мы любили чистой любовью, отправилась вперед нас на небеса, дабы царствовать там среди хоров дев»¹⁹.

Даже величайшие из королей, завоеватели и герои не были застрахованы ни от Черной смерти, ни от мучительных горестей, которые она принесла. Джоанна умерла вдали от родных, лишенная утешительного семейного присутствия, но вскоре Эдуарду и всему его королевству самим предстояло столкнуться с моровым поветрием лицом к лицу. Чума уже пересекла Ла-Манш.

В северных портах Франции купцы и моряки загружали товары на борт, готовясь к недолгому переходу через пролив. Обычными пунктами назначения были Бристоль, Саутгемптон, Плимут и дорсетский Мелкомб. В хрониках нет единого мнения о том, где именно в Англии произошла первая вспышка чумы, однако все они указывают на юго-запад. Автор «Анонимальской хроники» отмечает, что заразу на английские берега занесли торговые корабли и что «она продержалась на юге, вокруг Бристоля, с августа и всю зиму… так что живые едва успевали хоронить мертвых»²⁰. Другой источник утверждает, что чума достигла Бристоля уже в июне 1348 года. Францисканские монахи из Кингс-Линна в Восточной Англии называют Дорсет одним из первых очагов заразы в «разгар лета» и приводят ценные подробности, которых нет в других свидетельствах. Согласно их сообщениям, «два корабля, один из них – бристольский, причалили в Мелкомбе… и на них были моряки из Гаскони, пораженные неслыханной заразой, которую называли чумой». В течение трех дней многие жители Мелкомба пали ее жертвами²¹. Вероятнее всего, болезнь проникла в Англию почти одновременно через несколько портов на южном побережье.

Придя в Англию, чума распространялась неравномерно в течение всего лета 1348 года. В одном из жутких свидетельств автор повествует, как в Уилтшире женщины умирали при родах, а епископы освящали все новые и новые участки земли из-за нехватки места на кладбищах²². В Лондоне «почти ежедневно хоронили по двести с лишним трупов», а в Сент-Олбансе, по словам монаха местного аббатства Томаса Уолсингема, «мертвых едва поспевали погребать»²³. Большинство английских свидетельств принадлежит монахам, наблюдавшим обезлюживание как внутри замкнутых монастырских общин, так и за их стенами. Одно из них, из аббатства Мо на востоке Йоркшира, повествует, как аббат Хью заказал новое распятие. Мастер, выполнявший эту важную работу, постился, питаясь лишь хлебом и водой, и трудился, глядя на обнаженную натуру, «стоящую перед ним»²⁴. Когда в аббатство пришла чума, Хью, как и многие другие, покрылся бубонами и через несколько дней умер. Его похоронили «перед распятием, которое он воздвиг». Эти свидетельства, если внимательно вчитаться, дают некоторое – пусть и фрагментарное – представление о переживаниях людей в годы Черной смерти, о том, какие мысли их одолевали. После смерти Хью выжившие тщательно выбирали место для его упокоения, и его не бросили в общую яму, заполненную трупами, но погребли перед зримым воплощением того, что он особенно чтил при жизни, – веры, запечатленной в деревянном распятии, которое он столь благочестиво заказал.

Те, кто успел подготовиться к смерти, официально оформляли завещания в лондонских судах²⁵. Как и сегодня, люди трепетно относились к благополучию близких и к судьбе своего имущества. В завещаниях лондонцев прослеживается устойчивая модель «благотворительных пожертвований». Так, Адам, сын лондонского торговца специями, пожелал, чтобы «обитый железом ларец» с «сорока фунтами стерлингов» поместили в церкви Святой Марии Ботхоу (вблизи нынешней Кэннон-стрит), где он хотел быть погребен. Деньги предназначались «для раздачи бедным прихожанам». Аналогичное пожертвование встречается в завещании Хью, лондонского перчаточника, который распорядился, чтобы его состояние «разделили между теми, кто, низвергнутый из достатка в нищету, стыдится добывать себе пропитание, прося милостыню»²⁶. В завещаниях, зарегистрированных в Суде Хастингса в 1349 году – в самый разгар чумы, – нередко встречаются просьбы о пожертвовании на возведение часовен и о «благочестивом употреблении» оставшегося имущества. Общины были тесно связаны с приходом, а живущие в них люди – не менее тесно связаны с соседями. Совместный труд, совместные праздники и общее богослужение делали эти общины по-родственному близкими, а потому их члены были эмоционально крайне заинтересованы в их сохранении. В завещаниях люди прежде всего заботились о спасении души, но не забывали и о благе общины.

Наряду с проявлениями сочувствия и заботы о живых и мертвых требовались и структурные меры, дабы замедлить распространение заразы, ибо люди быстро усвоили: чума сопровождает их передвижения. Эдуард и его правительство отменили заседания парламента и распорядились закрыть суды по всей стране. Король попросил духовенство совершать обряды во спасение королевства, а сам вскоре после Рождества покинул Вестминстер, чтобы вместе с семьей изолироваться в спокойном дворце Кингс-Лэнгли в Хартфордшире²⁷. Хоть Черная смерть и не делала различий между людьми, но богатство все же давало некоторую защиту: знать, владевшая замками и загородными резиденциями, могла переждать мор в относительном комфорте.

Однако большинство людей не обладало такой роскошью, как зеленые пейзажи за высокими стенами. Лишенные возможности бежать в поместья, они были вынуждены проявлять изобретательность – искать целебные средства или уповать на духовное исцеление. В домах жгли травы, дабы отогнать мор, а в летний зной ели предписанную холодную пищу для сбалансирования «гуморов», или основных телесных жидкостей – крови, желчи, черной желчи и флегмы. Именно через эту систему четырех гуморов люди в те времена осмысляли свое физическое и душевное здоровье: в идеале все четыре должны были находиться в равновесии. Лечением больных чаще всего занимались клирики, и, по словам отца Теофила, бенедиктинского священника из Милана, в случае близкой смерти применялись лекарства духовные: «Пусть он прежде соберет в себе как можно больше горького отвращения к совершенным грехам и столько же истинного раскаяния в сердце, и смешает их, как мазь, с водою слез. Затем пусть вырвет его искренней и откровенной исповедью, и очистится он от пагубного яда греха, а нарыв его пороков полностью рассосется и исчезнет»²⁸. Этот образный, плохо понятный нам язык, сочетающий телесное с духовным, весьма любопытен. В нем говорится о покаянии – о грехе, вине и прискорбии, – но при этом подано так, словно речь идет об очищении физическом.

Как акты покаяния, эти «лекарства» тесно смыкались с другими альтернативными формами духовного очищения, получившими в годы чумы широкое распространение в Англии и по всей Европе. В сентябре 1349 года, «около Михайлова дня», в Англию из Фландрии прибыли флагелланты. Обнаженные, если не считать узкой набедренной повязки и капюшона, с красными крестами, нарисованными на спине и груди, каждый нес в правой руке бич. Бич «состоял из трех ремней, оканчивающихся узлами, а сквозь середину узла продето нечто острое, вроде иглы, так что оно выступало с обеих сторон, и шли они друг за другом, побивая себя этими бичами по обнаженным, окровавленным телам». Трижды во время процессии мужчины падали ниц на землю, образуя своими телами крест, а один проходил, перешагивая через них и хлеща их спины собственным бичом. «Говорили, что подобное покаяние они совершают еженощно»²⁹. Подобное ритуальное самобичевание стало популярным по всей Европе, особенно в Италии, где флагеллантов называли Bianchi, «белые», по цвету скудного облачения. Гнев Божий стал одной из центральных тем европейской мысли, поскольку многие верили, что именно Он навел на человечество эту библейскую хворь. Различные ученые вместе с клириками пытались постичь причину Его кары.

Анонимное стихотворение той эпохи усматривало корень бедствия в человеческой безнравственности: «Мор убивает людей и зверей. Почему? Потому что пороки здесь властвуют безраздельно. Увы! Весь мир ныне во власти злобы. Где среди людей сыскать доброе сердце? Предали забвению распятого Христа, вот и гибнет народ, то – знак отмщения»³⁰.

Вина возлагалась и на непослушных детей со ссылками на Писание: «Ибо в Ветхом завете дети, восстававшие и не повиновавшиеся отцам и матерям своим, карались смертью»³¹. Даже гедонизм считался причиной бедствия, ибо «так они растрачивали и прожигали свои богатства и… растлевали свои тела, предаваясь распутству и непристойному разврату». Королевский двор считали средоточием пышных празднеств и потребления, и потому предметом упрека становилась даже одежда. Согласно одному источнику, «вся Англия ввергнута в безумие и исступление страстью к телесным украшениям… они носят также обувь с заостренными носами длиною с палец… скорее когти дьявола, нежели одеяние… ибо люди расточают дары Божии на гордыню, похоть и алчность… как не ожидать возмездия Господня»³². Не обладая медицинскими познаниями, способными объяснить происхождение и природу чумы, люди в отчаянии искали смысл в разрушении, возлагая вину на само человечество – даже на детей. Осуждение образа жизни, радости, наслаждений и даже обычных детских шалостей пронизано гневом, виной, страхом и стыдом – мощными человеческими эмоциями, переживаемыми наряду с неизбежным горем утраты. Трагедия состояла еще и в том, что, помимо ужаса самой чумы, ограниченность знаний толкала людей либо указывать обличающим перстом на других, либо налагать на самих себя еще большие страдания.

В 1349 году королевская канцелярия разослала епископам по всему королевству послание, где говорилось, что «Бог, оскорбленный их виною, умилостивляется покаянием в грехах и молитвами верных»³³. В год немыслимых потерь, боли и ужаса покаяние и благочестие оставались для многих едва ли не единственными средствами осмыслить происходящее.

Когда летом 1349 года Эдуард вышел из карантина и отправился в охотничий объезд своих западных владений, он воочию увидел, что сотворила чума с его народом. Дома заброшены, поля не вспаханы и не засеяны, урожаи погибли, скот бродит без присмотра. Невозможно знать наверняка, что чувствовал потрясенный король, но, скорее всего, его охватили паника перед задачей восстановления страны, пережившей такие утраты, и скорбь по всем, кто не выжил.

Примерно в то же время в Англию вернулось приданое принцессы Джоанны. Парча с золотом, седла, декорированные жемчугом, вышитый алый шелк, позолоченные ложки, канделябры, сундуки и плащи – все было возвращено Короне³⁴. Роскошные седла отправили обратно в королевскую оружейную палату, но некоторые вещи сочли столь личными, что ими могли владеть только родители Джоанны. Филиппе досталось прекрасное ложе принцессы. Эдуард получил миссал, богослужебную книгу, обтянутую пурпурным бархатом и украшенную четырьмя серебряными кистями. Эти уцелевшие фрагменты были осязаемой памятью о дочери, унесенной величайшей пандемией в истории человечества. Выжившие после первой волны Черной смерти несли с собой горе и память о любимых и ушедших, а вместе с ними – глубокую травму и обостренное ощущение собственной смертности.

Итальянский поэт и ученый-гуманист Франческо Петрарка пережил ужасы Черной смерти в Парме. Потрясенный всем увиденным за время эпидемии, он написал письмо своему брату Герардо, монаху монастыря Монрьё, стоявшего у подножия горного хребта Сент-Бом на юге Франции. Но и Герардо нес в душе собственное бремя ужаса и скорби – на его глазах умерли все тридцать пять его братьев во Христе. Удивительным образом Герардо оказался единственным уцелевшим, он так и жил в монастырской тиши среди живописных лесов в обществе своей собаки. В письме к нему Петрарка фиксирует важнейшее настроение того времени, выраженное вопросом – что теперь? Общее коллективное чувство скорби и обездоленности в наступившем новом мире, истерзанном смертью. Он пишет: «Что нам теперь делать, брат? Теперь, когда мы утратили почти все и не обрели покоя. Когда нам ждать его? И где искать? Время, как говорится, утекло сквозь пальцы. Наши прежние чаяния погребены вместе с друзьями… последние утраты невосполнимы, а нанесенная смертью рана, не поддается исцелению»¹.

По всему христианскому миру люди начинали осваиваться в новых условиях, не забывая воздавать память бесчисленным душам умерших. В 1352 году кембриджские каменотесы приступили к обработке камней, из которых построят колледж Корпус-Кристи (Тела Христова), учрежденный городской общиной как памятник унесенным чумой. Гильдия Корпус-Кристи возникла тремя годами ранее, в самый разгар эпидемии. Для погребения и поминовения покойных в охваченном смертью городе две приходские гильдии объединились, дабы основать новый колледж для ученых и священников. Идея состояла в том, что пережившие чуму наставники Корпус-Кристи возьмут на себя обязанность заботиться о духовном спасении усопших. Натруженными руками рабочие возводили из свежевытесанных камней колледж, проложив дорожку, по которой ученые будут ходить на протяжении веков. Задуманная служить постоянным напоминанием, она проходила мимо церкви Святого Бенедикта через общую могилу жертв чумы. Шагать по земле над мертвыми означало связывать духовный мир с материальным – молитвой, землей и камнем. Принятие смерти, сосуществование с нею и, в некотором смысле, почитание ее – все это вдохновило художников и писателей на создание эстетики, получившей название memento mori, «помни о смерти».

Идея сосуществования мертвых с живыми была отнюдь не нова. В Historia хронист XII века Вильгельм Ньюбургский описывает ревенантов – духов или мертвецов, восставших из могил и бродящих среди живых, – затем их рассекали «член за членом, обращая в пищу и топливо для костра»². Этот образ стал мощным религиозным символом, олицетворением греха и бренности человеческого тела. Считалось, что трупный смрад способен заражать чумой. Разлагающееся тело стало выразительным визуальным символом memento mori, напоминающим о неизбежном тлении после смерти. Danse macabre, «пляска смерти», – скелеты, танцующие вместе с живыми, – или транзи-гробница, где под умиротворенным надгробным изваянием покойного изображался истлевший, изъеденный червями труп – все это служило зримым и весьма выразительным напоминанием: помни о смерти. И хотя искусство memento mori позволяет заглянуть в мир человеческих чувств XIV и даже XV века, в письменных источниках почти не сохранилось прямых свидетельств личной скорби.

Но одно английское стихотворение, написанное неизвестным автором в конце XIV века, выделяется своей болью и тоской по утраченному дорогому человеку. Называется оно «Жемчужина» (Pearl)³.

Из этого фрагмента читатель узнаёт, что лирический герой потерял нечто бесконечно дорогое – среди трав и цветов прекрасного сада. Это «нечто», или «некто», одновременно является и предметом – физической жемчужиной, гордостью и радостью ювелира – лирического героя – и живым существом. По ходу стихотворения становится ясно, что Жемчужина – это не зерно жемчуга, а Перл, его дочь, умершая в двухлетнем возрасте и погребенная в этом зеленом саду. Охваченный «холодом скорби», он падает среди цветов и, «утонув в благоухании», погружается в сон. Далее поэма переходит в жанр видения. По ту сторону непреодолимой водной преграды он воссоединяется со своей Перл: «какая радость могла бы быть чище – видеть и слышать свое украшение?» Она уже не ребенок, а отроковица, почти подросток, и беседует с ним, как живая. Она утешает его, говоря, что пребывает в раю рядом с Христом. Она описывает красоту небес, их чертоги и неземную цитадель, побуждая его поразмыслить о собственном месте там и призывая быть с нею. Но стоило ему попытаться перейти воду, дабы воссоединиться с дочерью в раю, как он внезапно пробуждается – вновь в зеленом саду, где пережил утрату. За время, проведенное у врат рая – «в великолепии холмов и долов, лесов и вод, и пышных лугов», – герой, ставший теперь провидцем, осознаёт: то, что тлеет и гибнет на земле, преображается на небесах. Он преодолел грань между жизнью и смертью, коснулся края блаженной бесконечности. Но, подобно той непреодолимой реке, он заключен в свои берега, в оболочку земной жизни – до тех пор, пока не придет его час.

«Жемчужина», созданная как отклик на утрату ребенка, в то же время несет в себе надежду среди глубин скорби: за смертью и земным тлением телесной оболочки открывается блаженство – дивный рай, где усопшие свободны от оков материального тела. И это тоже своего рода memento mori. Такие строки, как «когда плоть наша обратится в тлен» или «твой хладный труп опустится под землю», напоминают читателю о неизбежности смерти, но одновременно утверждают: жизнь, прожитая в благочестии, обеспечит место на небесах – рядом с Перл.

Наряду с проникновенным изображением горя лирического героя в стихотворении присутствует и более зловещий, скрытый пласт – чума. Уже в первой строфе в описании внешнего вида жемчужины используется слово «запятнать». Черные пятна и темные разводы на безупречной поверхности наводят на мысль о причине утраты: «о черная земля, ты погубила мой жемчуг без единого пятна». Образы мора проходят через всю поэму, позволяя предположить, что Перл стала одной из юных жертв Черной смерти⁵.

Там, где царило безграничное горе, возникало и ощущение возрождения. В XIV веке жизнь воспринималась циклично, во многом подчиняясь временам года и сборам урожая. Осень – фаза умирания, зима – отсутствие жизни, весна – надежда на возрождение, лето – пора изобилия. Когда люди начали выходить из своих домов, подобно зеленым побегам, пробившимся сквозь холодную землю после мрака чумных лет, впереди забрезжил свет так называемого золотого века⁶.

Хотя почти половина населения вымерла, жизнь продолжалась – урожай требовал сбора, торговля шла своим чередом. 1340-е годы завершились трагедией, а 1350-е начались с процветания: выжившие после Черной смерти получили неожиданную возможность улучшить свое положение. При резком сокращении числа потребителей цены на пищу, напитки, одежду и предметы не первой необходимости упали, тогда как стоимость квалифицированного труда достигла пика. Рабочим платили больше из-за острой нехватки рук, и вслед за этим резко вырос спрос на предметы роскоши – специи, шелка, меха, воск. После чумы начался технологический бум. Люди устремились из деревень в города – центры торговли, ремесел и искусств. Из всех городов самым популярным был Лондон.

С ростом населения Лондон стал грязнее. Он стал тонуть в нечистотах, золе, объедках, крови и костях из мясницких лавок, а зловоние усиливало общую нагрузку на органы чувств горожан⁷. По лондонским улицам стлались запахи дыма, готовящейся пищи, ладана, отбросов и испражнений. Животные фыркали и лаяли. Телеги грохотали по булыжной мостовой, ввозя товары в обнесенный стеной город и вывозя отходы. Капли с крыш смешивались с дождевой водой и содержимым ночных горшков – и все это стекало в Темзу. Крики и лязг сливались с колокольным звоном. После Черной смерти к этому звуковому пейзажу добавился бой городских часов. Установленные напротив церквей, они стали символом нарождающегося индустриального мира. Во второй половине XIV века появилась новая профессия – часовщик, и многие мастера нашли работу в соборах по всей Англии⁸.

Из-за огромного числа умерших открылись новые возможности для обучения пивоварению, оружейному делу, каменной кладке и прочим ремеслам, а также для административной службы в качестве писарей. Юноши и девушки поступали в подмастерья. До чумы такое обучение обычно проводилось внутри семьи, а сейчас они осваивали новые навыки и вносили свой вклад в восстановление королевства. Активное перемещение людей по стране привело к распространению фамилий, указывающих на место происхождения – например, Томас Йорк (Томас из Йорка) – или на род занятий – Уолтер Смит (Уолтер-кузнец). Суконная промышленность и торговля железом процветали: люди стали чаще покупать ткань вместо того, чтобы тратить время и самостоятельно прясть шерсть и лен⁹. Использование энергии воды и ветра помогло людям насытиться: вместо ручных мельниц распространились ветряные и водяные – и если прежде хлеба могло не хватать, то теперь его производили в изобилии.

Люди стали больше работать, но и больше пить. Эль варили в огромных количествах. Среди всех социальных слоев Англии – от беднейших крестьян до знати – эль был важнейшей частью повседневного рациона, его употребляли за завтраком, обедом и ужином. Пивоварение традиционно было женским занятием. До 1348 года «пивоварихи» варили эль дома и продавали его там же, обслуживая главным образом свою общину. А после 1348 года эти умелые мастерицы перешли в специальные варочные дома, где массово производили эль для жаждущего населения¹⁰.

Поскольку мужское население сильно уменьшилось, женщины совмещали домашние обязанности с работой вне дома – причем не только в пивоварении, но и в традиционно «мужских» профессиях: торговца пряностями и вином, каменщика и даже оружейщика¹¹. Когда сезон сева или жатвы подходил к концу, сельские рабочие пускались в странствия и нанимались на другие места, порой за границей, преодолевая тысячи миль¹². Такие люди подрабатывали гуртовщиками, китобоями, шахтерами, наемными солдатами. Совмещая несколько профессий, они зарабатывали в дороге, перемещаясь группами, известными своей жестокостью и непредсказуемостью, обильным пьянством и поножовщиной ради забавы. Эта миграция увеличивала доходы, но вовсе не означала, что работники трудятся больше. Зачастую происходило обратное. Благодаря технологическим новшествам, у людей появлялось дополнительное время для отдыха – мужчины особенно любили футбол, борьбу и петушиные бои. Рацион улучшился – свежее мясо, рыба и качественный хлеб вошли в повседневное питание даже низших слоев общества.

Пожалуй, неудивительно, что очень скоро элита почувствовала угрозу со стороны внезапно возвысившихся социальных низов и попыталась восстановить допандемический порядок вещей¹³. «Рабочие, которые не имеют земли, чтобы жить ею, но только руки… Не нравился им ни эль в пенни, ни кусок ветчины, а хотелось только свежеизготовленного мяса или рыбы, изжаренных или испеченных»[51], – писал Уильям Ленгленд в своей поэме «Видение о Петре Пахаре». В этом аллегорическом исследовании английского общества после чумы в символических образах, Ленгленд сетует на то, что наемные работники привыкли к более изысканной пище и напиткам, и это породило серьезную экономическую проблему: «Рабочего можно нанимать только за высокую плату, иначе он станет браниться и оплакивать то время, когда сделался рабочим». Инфляция заработной платы сделалась невыносимой, и вмешательство государства не заставило себя ждать.

Вышел новый закон, призванный сдержать рост стоимости труда и поставить рабочую силу под контроль. Он получил название «Ордонанс о работниках» и был направлен против тех, кто «отказывается работать без чрезмерной оплаты»¹⁴. Под его действие подпадали «все трудоспособные мужчины моложе шестидесяти лет, не являющиеся торговцами или ремесленниками, а также те, кто не владеет землей и не возделывает ее». Под угрозой тюремного заключения их обязывали работать за те же ставки, которые выплачивались «до 1346 года». Такие же правила распространялись и на квалифицированных работников – «шорников, скорняков, портных, плотников и кузнецов».

В 1351 году ордонанс был утвержден в качестве статута[52]. Хотя извлечение выгоды из дефицита рабочей силы по-прежнему считалось уголовным преступлением, местные судьи с трудом добивались соблюдения закона из-за повторяющихся волн чумы. Требовалось все больше работников для замещения умерших, и в результате заработки продолжали расти. Вместе с ростом оплаты труда вновь начала разгоняться инфляция, поскольку популярные товары скупались дешево и перепродавались по ценам, во много раз превышающим первоначальные.

Умельцы активно подделывали некоторые предметы роскоши, включая драгоценности и золото, остававшиеся недоступными для простолюдинов, и рынок заполонили фальшивки. Это, в свою очередь, заставило аристократов еще ревнивее охранять свой социальный статус и те вещи, обладание которыми прежде считалось их прерогативой. Для полной, как полагали, защиты сословных границ издали так называемые законы о роскоши, ограничивавшие выставляемые напоказ излишества. Эти акты давали лордам контроль над внешним обликом низших слоев, служили инструментом ограничения работников, которые в результате эпидемии улучшили свое положение. Простолюдинам запрещалось носить определенные меха и ткани тех или иных цветов; регламентировалась даже длина обуви, а мода того времени тяготела к вытянутым носкам. Чем длиннее обувь, тем выше социальный статус ее владельца.

Ни эти меры, ни сопутствующие попытки контролировать цены на зерно или вино, ни ограничения оплаты труда каменщиков и мясников не могли вернуть изменившийся мир к прежнему состоянию, равно как и восстановить численность рабочей силы до уровня 1348 года. Многогранность послечумной эпохи не позволяет однозначно назвать ее «золотым веком»¹⁵. Те, кто прежде жил в крайней нищете, но уцелел во время величайшей в истории человечества эпидемиологической катастрофы, действительно получил больше возможностей, однако в целом эти люди продолжали существовать в относительной бедности и под постоянной угрозой новых вспышек болезни. И все же, после таких потерь почти исчезла крепостная зависимость, а выжившие смогли продвигаться по социальной лестнице, требуя лучшей платы и используя открывшиеся возможности. Те, кто мог теперь позволить себе качественную пищу, покупать ткань вместо того, чтобы производить ее самостоятельно, и строить жизнь в быстро растущих городах вроде Лондона, составили новую прослойку общества. Именно чума породила «средний класс» – людей, уверовавших, что жизнь может меняться в лучшую сторону.

К 1351 году первая волна мора – а за ней последуют многие другие – пошла на спад. В этом странном новом мире отсутствие людей ощущалось особенно остро: дома пустовали, недоеденная пища гнила, скот бродил без присмотра. Петрарка задался вопросом: «Что нам теперь делать?», и в дальнейшем тексте дал интересный анализ человеческой природы перед лицом катастрофы. Культ memento mori выразил эмоциональный отклик эпохи – пронизанный надеждой страх и мрачное принятие смерти. Новые возможности породили новые устремления на всех уровнях общества, что вело к миграциям и бурному росту технологических инноваций. Самое главное: люди освободились от оков фаталистической веры в то, что обстоятельства рождения неизбежно определяют всю их жизнь. Но эта свобода оказалась небезболезненной. Если прежде король и его правительство пытались защитить подданных от чумы, усиливая санитарные меры и ограничивая передвижение, то теперь они использовали свою власть против самих людей, стремясь затормозить социальный подъем. Монархия зависела от городских элит, предоставлявших колоссальные займы на ведение войны, но не могла принять их амбиций. Эта борьба за власть, а также сокращение дистанции между знатными родами и теми, кто во второй половине века стал богаче и влиятельнее, поколебали традиционную, прежде незыблемую иерархию. Напряженность витала в воздухе, и ее последствия будут ощущаться еще долгие годы.

Королева Филиппа Геннегау в последний раз перенесла роды в начале января 1355 года во дворце Вудсток. Спустя двадцать пять лет после рождения своего первенца Эдварда она произвела на свет самого младшего сына – Томаса.

Томас родился в большой семье: у него было три старшие сестры и четверо братьев – Эдвард (Черный принц), Лайонел (герцог Кларенс), Джон Гонт и Эдмунд Лэнгли – все они уже давно покинули королевский детский сад. Эдвард к тому времени успел прославиться как закаленный в боях герой битвы при Креси, Лайонел состоял в браке с Елизаветой де Бург, богатой наследницей графа Ольстера, а Джону Гонту предстояла женитьба на Бланке Ланкастерской, дочери Генри Ланкастера, недавно возведенного в герцогское достоинство. Сыновья составляли важную часть замысла Эдуарда о создании новой империи Плантагенетов. Томасу пока еще требовалась кормилица и забота в королевском детском саду Вудстока, а его старшие братья уже получили земли и титулы, ведя собственные взрослые хозяйства. Эти хозяйства представляли собой миниатюрные образы будущих королевских дворов – множество верных друзей, слуг и людей, которых они поведут за собой на войну.

Во второй половине XIV века важнейшим светским институтом – кроме правительства – считалось придворное хозяйство¹. Оно формировало жизнь Плантагенетов и определяло судьбы тех, кто им служил. Обитатели королевского дома жили вместе – они вместе ели, вместе умывались, носили одинаковую одежду и передвигались сообща. Хозяйство было живым, дышащим организмом – аморфным пространством и коллективным телом, призванным служить тем, кто стоит на вершине. Помимо сугубо практических функций эта система создавала имидж. Иерархичное по своей природе, придворное хозяйство предполагало, что наиболее уважаемые его члены служат главе двора напрямую – как главные должностные лица и фрейлины. Другие отвечали за повседневные дела, такие как управление кладовой и кухней, забота о запасах, погребах, специях. Ритм дня подчинялся молитвам и приемам пищи. Короли же традиционно проводили время за обычной и соколиной охотой, а также активно участвовали в работе королевского совета.

Блистательная роскошь королевского дворца навевала мысли о непрерывном наслаждении, но порой и удушала. Щедро украшенный гобеленами, шелками и драгоценной утварью, шумный, наполненный ароматами и непрерывным движением, он был задуман как подобие Камелота. Внутренние покои освещались множеством свечей, там царила благоухающая чистота. Дабы создать ощущение свежести, использовались травы и специи, а личная гигиена считалась признаком благородства. Люди, жившие и служившие при дворе, умывались по пробуждении, до и после каждой трапезы и перед отходом ко сну. Они регулярно принимали ванны – куда чаще простолюдинов – в деревянных чанах с горячей водой, надушенной розовым маслом и специями. Волосы расчесывали гребнями из слоновой кости, пользовались зубочистками. В обязанности дворцовой прислуги входила стирка – постельное белье и льняную одежду обычно мыли и сушили, а шерстяные и более плотные ткани вычесывали или выбивали. Нечистоты сливали из отхожих мест в выгребные ямы, а в некоторых самых богатых домах – включая королевский – имелась даже проточная вода, горячая и холодная. Королевский дом XIV века отнюдь не был грязным и примитивным, он сверкал, был полон слухов, интриг, секса, скандалов и представлял собой одно из самых захватывающих мест на свете.

Многие из тех, кто служил в домохозяйствах принцев, переживали стремительный и поразительный взлет. Самый знаменитый пример – Джеффри Чосер. Приблизительно в то же время, когда родился Томас Вудсток, Чосер покинул родительский дом в приходе Винтри в лондонском Сити и поступил на службу к Елизавете де Бург и Лайонелу Антверпенскому. Супругу было всего около двадцати, ей – семнадцать, и их дом дышал высокой модой и весельем[53]. Чосер служил пажом и выполнял разные мелкие задания – бегал с поручениями, прислуживал, занимался доставкой посланий, чисткой доспехов. В этой роли он познакомился и с лучшими сторонами придворной жизни – охотой, верховой ездой, играми в мяч, стрельбой из лука, танцами, чтением, а также с искусством рассказывать истории². Чосер путешествовал вместе с домом по всей стране. Весной 1357 года, когда Елизавета и Лайонел отправились в Лондон, Чосер, вероятно, стал свидетелем одного из самых волнующих событий эпохи – торжественного въезда в столицу Черного принца с выдающимся пленником, королем Франции.

В 1357 году один оксфордский ученый предсказал, что после череды мора, бурь и войн королевство Франция будет сокрушено, а король Англии воцарится над всеми³. Это пророчество в точности соответствовало замыслам Эдуарда, ибо 21 сентября 1356 года в битве при Пуатье англичане захватили в плен французского короля Иоанна II, сменившего в 1350 году Филиппа VI. Это стало величайшим достижением в жизни Черного принца, победой, которую английский двор будет праздновать еще три года. Впрочем, по свидетельству одного источника, пленение состоялось лишь по счастливой случайности⁴.

После того как изможденная английская армия, значительно уступавшая противнику числом, разгромила французов и обратила их в бегство, на поле боя – к немалому изумлению англичан – вдруг прибыл французский король с запоздалым подкреплением. Заметив, что Черный принц остался лишь с небольшим отрядом, Иоанн II направил удар именно туда. Но к своему ужасу увидел, как граф Уорик, только что разогнавший бегущих французов, вернулся и «яростно ударил по французскому войску с фланга»⁵. В сумятице боя Иоанн и его младший сын Филипп были захвачены в плен вместе с рядом других представителей французской знати. Совокупный выкуп за них разорил бы Францию и подорвал бы дух королевства.

Черный принц сперва доставил Иоанна II вместе с прочими пленниками в Бордо, а затем весной 1357 года, вскоре после традиционного праздника Подвязки, вернулся с ним в Англию. В мае они высадились в Плимуте, и оттуда началось грандиозное шествие к Лондону. Люди выносили напоказ «множество луков и стрел и всякого рода оружие», дабы продемонстрировать их французскому королю⁶. Послание было недвусмысленным: Англия – высшая сила. Когда к концу мая процессия достигла Лондона, толпы встретили ее ликованием. Люди толкались и напирали друг на друга, стремясь занять лучшее место, лишь бы увидеть, как Черный принц и его пленник въезжают в город. Настроение было праздничным. Вино – редкая роскошь для тех, кто обычно довольствовался элем – лилось рекой. Члены гильдий в полном парадном убранстве шествовали по улицам навстречу принцу и французскому королю, а потом сопровождали их под улюлюканье и свист толпы⁷. Девицы в окнах осыпали процессию серебряными и золотыми конфетти. Рассказывали, что Черный принц следовал позади Иоанна, въезжая в город на простой верховой лошади⁸. Французскому королю же – как того требовали рыцарские законы – предоставили куда более рослого белого коня. Празднества, последовавшие за битвой при Пуатье и пленением Иоанна, описал современник принца, герольд сэра Джона Чандоса в стихотворном «Жизнеописании Черного принца». Он повествует о придворных танцах, охоте, турнирах и пирах – «ровно как во времена короля Артура»⁹. Кульминацией стал грандиозный праздник Подвязки 1358 года – торжество победителей в честь священного воинского ордена Англии, основанного Эдуардом десятилетием ранее, еще до разразившейся чумы. Первый учредительный пир был омрачен страхом перед Черной смертью, но десятилетний юбилей проходил в атмосфере процветания.

Эдуард спланировал празднование грандиозных масштабов: «По королевскому указу, изданному в 1358 году от Рождества Христова, любому иноземному гостю на празднике святого Георгия, из какой бы страны он ни пожаловал, будет обеспечен безопасный въезд в Англию»¹⁰. Эти торжества в честь ордена Подвязки и святого Георгия должны были стать событием исключительным. До пленения Иоанна II праздник Подвязки носил в основном церемониальный характер и имел значение лишь в рамках придворной жизни. Теперь же, когда в стране гостит король Франции, с почетом размещенный в Савойском дворце на Стрэнде, мероприятие превратилось в политический спектакль, которым Англия хотела поразить французского монарха и одновременно заявить о себе всему христианскому миру. По Европе разослали герольдов с извещением о том, что рыцарские турниры пройдут около 23 апреля. На празднике присутствовали герцог Люксембургский и рыцари из Гаскони, а также королева Шотландии, младшая сестра Эдуарда. Ее супруг Давид II тоже пребывал в плену у английского монарха, и его привели вместе с Иоанном, дабы наглядно продемонстрировать Эдуардово превосходство. Прибыли все дети короля, включая Лайонела Антверпенского с супругой Елизаветой де Бург, а потому и Джеффри Чосеру выпала удача стать свидетелем одного из тех зрелищ, которые особенно ярко выделяли Эдуарда на фоне его предшественников на английском троне¹¹.

Для членов ордена Подвязки эти торжества стали еще и ослепительной возможностью продемонстрировать собственную славу. Они облачались в церемониальные бело-синие одеяния, окаймленные горностаем и украшенные подвязками¹². Говорили, что королева Филиппа надела синюю диадему – ведь синий был цветом ордена, – щедро отделанную ярким золотом. Эдуард также предстал в синем и золотом – сверкающие золотые соколы на мантии и синий пояс¹³.

Поскольку Виндзор подражал Камелоту, символические отсылки к Артуру стали неотъемлемой частью церемонии¹⁴. Музыкальное произведение, созданное в стенах часовни Святого Георгия, Sub Arturo plebs, – это размышление о божественной благодати, ниспосылаемой тем, кто живет под властью Артура¹⁵. Как и на разнообразных празднествах прежних времен, где в развлечениях старались показать связь двора Эдуарда с мистическим артуровским миром, важнейшей частью теперешнего турнира стали ролевые костюмированные игры, повествования и загадки. Особенно ярко это проявилось в серии писем, созданных в разгар торжеств и предназначенных для чтения вслух и инсценировки. Дошедшие до наших времен пять писем дают нам редкую возможность заглянуть в фантастический, гедонистический мир двора того времени¹⁶. Каждое письмо написано от имени воображаемой королевы – «Пантесилии, королевы Персии», «Юдифи, императрицы Египта и Аравии», «Ниолас, королевы Нубии», «Эмили, императрицы Европы и Иудеи» и, наконец, Филиппы, королевы Альбиона, то есть от имени реальной правительницы, самой королевы Англии. Каждая «королева» предлагала председательствующей на турнире даме достойного бойца. «Пантесилия», например, в качестве претендента рекомендует «охотника из наших окрестных лесов и пустынь, который мало что знает о чем-либо, кроме собак и охоты…». Выбрав для него соперника, королева повелевает «нанести ему шесть ударов копьем, сидя в низких седлах, в вашем присутствии, сей же день, тотчас после трапезы». Эти письма показывают, что женщины играли заметную роль в турнирах и в придворном рыцарском братстве. Пусть они и не участвовали непосредственно в поединках, но выступали организаторами, председательствующими фигурами и – что немаловажно – занимались этим с удовольствием. В этих вымышленных диалогах могущественные дамы беседуют так, словно они – правительницы экзотических держав. Распоряжаются мужчинами и их занятиями, флиртуют и поддразнивают. В «Юдифи» женщина доминирует в сексуальном смысле, налагая кокетливые «штрафы» на рыцаря-претендента в случае, если она останется недовольна результатом. Эти тексты в первую очередь раскрывают радость придворной жизни, наслаждение игрой в уникальном социальном пространстве, где фантазия свободно перетекает в реальность, – в пространстве, дающем возможность самовыражаться, менять свою идентичность. Для английских придворных не существовало более захватывающего времени, чем празднование Дня Подвязки.

«Когда английская знать стекалась в Виндзор, – восторженно писал хронист Генри Найтон, – блеск этого праздника был столь многообразен, что нам не под силу воздать ему должное». Роскошь Эдуардова двора бросалась в глаза, и резкий контраст между теми, кто обладает всем, и теми, кто не имеет ничего, был отражен в поэме «Победитель и Расточитель» (Wynnere and Wastoure). Неизвестный автор отмечал, что король обедает из золотой и серебряной посуды, но расплачивается в долг¹⁷. Как и многие поэмы той эпохи, Wynnere and Wastoure начинается с видения: рассказчик засыпает в лесу и во сне оказывается перед павильоном, ослепленный атрибутами ордена Подвязки:

В павильоне восседает король в пышных и дорогих одеяниях с символом ордена. Нет сомнений: это – Эдуард III. Сновидец узнаёт, что король пытается разрешить спор между двумя мужами, Уиннером (Победителем) и Уостуром (Расточителем), пришедшими на некое мероприятие вроде турнира. Вызванные к королю, они излагают свои доводы. Уиннер утверждает, что наилучший способ распоряжаться богатством – беречь его и не тратить на пустяки; Уостур же настаивает, что богатством следует наслаждаться и щедро распределять его в общине. Уиннер обвиняет Уостура в том, что тот живет не по средствам, нанося тем самым ущерб королевству¹⁹.

Поэма, несомненно, вдохновлена пиром ордена Подвязки 1358 года, но вместе с тем она подчеркивает недовольство нарождающегося класса зажиточных купцов расточительными привычками знати, зависевшей от займов у итальянских банкиров и богатых торговцев, а также растущими расходами на войну. В ней запечатлено настроение конца 1350-х годов – смесь ликования и легкомыслия – при неразрешенном конфликте с Францией. Да, Иоанн – в плену, но мирный договор по-прежнему не заключен, а Эдуард так и не приблизился к осуществлению своей мечты – взойти на французский престол. Поэма завершается намеком на грядущее, когда король наставляет Уиннера:

Пир ордена Подвязки был дерзкой демонстрацией могущества, местом, где английский двор мог воплотить свои самые изощренные фантазии. Однако в апреле 1358 года, пока Эдуард и его приближенные предавались празднествам, под поверхностью торжеств ощущалась тревожная нота неопределенности и интриг, связанных с его планами возобновить войну. Цена была огромна, и король оказался в долгах у кредиторов по всей Англии, а также в Нижних землях и Италии, и, если он окажется неспособным выплатить этот долг, финансовая ответственность ляжет на его подданных. Однако после пленения Иоанна всему королевству не терпелось увидеть, что же предпримет этот неудержимый монарх, если получит шанс и поддержку старших сыновей. Облаченный в золотую парчу с синими эмблемами подвязки, Эдуард купался в лучах триумфа. Но чтобы стать окончательным победителем и возложить на себя корону Франции, ему предстояло с удвоенной силой обрушиться на эту измученную страну. Король столкнулся с моральной дилеммой: если, взойдя на новый трон, он будет взирать с него на почерневшую землю, разоренную войной, которую сам же и развязал, – можно ли будет считать это победой?

Франция лежала в руинах. Едва отступила чума, как на французские берега высадились англичане и захватили короля. За этим последовали две недели яростных мятежей. В начале лета 1358 года север Франции и Париж охватило ожесточенное восстание, вошедшее в историю под названием Жакерия. Тысячи людей из беднейших и трудящихся слоев – изнуренные войной, униженные сословным неравенством, исполненные гнева против короны, не сумевшей защитить народ от ужасов войны – подняли бунт. Отряды английских наемников, оставшиеся во Франции после Креси, опустошали сельскую местность, проявляя невообразимую жестокость к бедноте. В ответ народная ярость обрушилась на зажиточных горожан и дворян. Семью захваченного крестьянами французского рыцаря убили прямо у него на глазах; затем предали смерти его самого, а замок сожгли дотла¹. Франция стояла на коленях, и Эдуарду этот момент показался наилучшим для финального удара. Король решил взять с собой трех старших сыновей – Черного принца, Лайонела Антверпенского и Джона Гонта. Цель была дерзкой – дойти до Реймса, духовной столицы французских королей, там короноваться, а затем овладеть Парижем, столицей политической. Предстояла самая крупная и амбициозная кампания его правления, вдохновленная прежними победами, подпитанная десятилетиями искусно культивируемой воинственной риторики и обеспеченная за счет крупных займов. Война велась во имя Англии, во имя Артура и святого Георгия, но прежде всего – во имя самого Эдуарда.

Пока он создавал собственный образ, насыщенный артурианской символикой, а покровителем нового ордена избрал святого Георгия, французская сторона утверждала свое величие иными средствами. Сыновья короля Иоанна II – Луи I Анжуйский, Жан, герцог Беррийский, Филипп, герцог Бургундский, Луи, герцог Бурбонский, и будущий король Карл V – вкладывали значительные средства в искусство. Одним из самых престижных его видов стали изысканные и причудливые шпалеры, их начали создавать во Франции во второй половине XIV века. Щедрый покровитель искусств Людовик I Анжуйский заказал крупнейшую из дошедших до нас иллюстраций к Откровению Иоанна Богослова – цикл сцен, вытканных на ряде огромных полотнищ. Этот magnum opus оказался столь гигантским, что Людовик не смог разместить его на стенах своей резиденции, замка Анже; гобелены приходилось сворачивать и хранить в кладовой². Выносили их лишь тогда, когда погода позволяла развесить полотна под открытым небом.

Масштаб цикла, повествующего об Апокалипсисе, требовал, чтобы зритель обходил его кругом. Сцены конца времен создавали эффект почти физического присутствия, погружения. Среди них – группа всадников в таких же доспехах, как у обычного английского воина. Один из них, в центре композиции, выделялся шлемом, украшенным фазаньим пером, характерным знаком английских и шотландских солдат в XIV веке³. В другой сцене дракон протягивает золотой скипетр, увенчанный французской лилией, гротескному и устрашающему морскому чудищу, которое поднимается из волн, чтобы вырвать его из рук⁴. Если это Апокалипсис, то он приходит вместе с англичанами. Всадники – демоническая конница, а морское чудище – монстр, ступающий на французский берег, дабы пожрать страну, скрежеща клыками. Самым недвусмысленным намеком на то, что речь идет о кампании террора, служило изображение всадников Апокалипсиса в образах Эдуарда III и его сыновей в момент их нападения на Францию.

Армия, переправившаяся через Ла-Манш в 1359 году, оказалась самой многочисленной за все правление Эдуарда. Да и, пожалуй, самой крупной, когда-либо покидавшей берега Англии на тот момент. Значительную часть из десяти тысяч воинов, набранных в Англии и Уэльсе, составляли добровольцы. Годы пропаганды, неугасимый интерес к легендам об Артуре и романтизация войны принесли свои плоды. Большинство были конными лучниками, обученными стрелять как из арбалета, так и из длинного английского лука, самого смертоносного оружия Столетней войны⁵.

В конце октября 1359 года солдаты хлынули в порт Кале. Город и гарнизон заполнили лошади, всевозможные припасы и тысячи наконечников стрел в бочках в ожидании, когда их погрузят на повозки, предназначенные для обоза Эдуарда. Наконец, тремя колоннами – во главе с Эдуардом, Черным принцем и Генри Ланкастером – войска выступили из Кале в направлении Реймса.

Герцог Ланкастер был одним из самых опытных полководцев Столетней войны, ближайшим другом и союзником Эдуарда. Кроме того, он приходился королю двоюродным братом, причем отношения между ними разительно отличались от вражды их предков. Ланкастер обладал несметным богатством, унаследовав обширные владения от отца и от своего дяди, казненного Томаса Ланкастера. Генри щедро и преданно вкладывал собственные средства во французские кампании Эдуарда и, несомненно, получил за это щедрую награду. Ранее в том же году Эдуард выдал своего третьего сына, Джона Гонта, за Бланку Ланкастерскую, дочь Генри, – брачная церемония состоялась в аббатстве Рединг. С этого момента Ланкастер был связан с королем не только кровью, но и узами брака. Его верность принесла ему и новый титул. Вскоре после учреждения ордена Подвязки Эдуард сделал Ланкастера одним из своих первых рыцарей и пожаловал ему титул герцога. Это был первый герцогский титул в Ланкастерской династии – честь исключительная и беспрецедентная.

Джон Гонт, еще молодой и недавно женившийся, жаждал военной славы, как у старшего брата. Черный принц передвигался вместе с Лайонелом, герцогом Кларенсом, и собственной свитой, куда входил и Чосер.

По одному из свидетельств, три колонны английской армии шли по Франции, «разоряя и опустошая землю», однако наиболее жестокие атаки начались, когда войска воссоединились в тридцати милях от Реймса⁶. Примерно 4 декабря 1359 года Эдуард достиг своей цели. Реймс, расположенный в провинции Шампань, веками служил местом коронации французских королей. По преданию, именно здесь в 496 году был крещен и коронован языческий вождь Хлодвиг. Белый голубь, образ Святого Духа, снизошел с небес, неся в когтях драгоценную ампулу со святым миром, и вложил ее в руки архиепископа Ремигия. С тех пор это дарованное Богом миро считалось знаком духовного превосходства французских королей над прочими владыками, что придавало стремлению Эдуарда быть коронованным в Реймсе по традиционному французскому обряду не только политический, но и сакральный смысл – его притязания обрели бы духовную легитимность.

Эдуард рассчитывал на мирное признание и торжественное венчание на престол, однако действия его армии в окрестностях Реймса были далеки от миролюбия. Томас Грей, северный барон и автор «Скалахроники»[54], служивший капитаном в колонне Черного принца, писал, что «город Кормиси взят приступом, замок покорен, а донжон[55] подкопан и обрушен людьми Принца». Дивизия Ланкастера вместе с Джоном Гонтом захватила Отри и Серне, укрепленные города на границе Лотарингии; Серне пал под покровом ночи, после чего английские солдаты предали его огню. Отряд самого короля совершил рейд «от Реймса почти до самого Парижа», где «они устроили засаду и послали разведчиков к городским воротам. Такой шум подняли они в предместьях, что горожане не осмелились выйти»⁷.

Разорительные набеги прокатились по сельской местности с расчетом подорвать дух населения и внушить мысль, что монархия Валуа не способна – или не желает – защитить своих подданных. Из писем о помиловании и налоговых ведомостей предстает картина страны, истерзанной локальными ударами⁸. Беженцы стекались в города в поисках защиты от английских солдат. Парижский летописец, монах-кармелит Жан де Венет как очевидец тех событий оставил пронзительное описание гибели своей родной деревни Венет близ Компьеня в Северной Франции: «Англичане разрушили, сожгли и разграбили множество мелких городков… жителей брали в плен или предавали смерти… Дома и церкви более не радовали глаз новыми крышами, но являли жалкое зрелище – разбросанные дымящиеся руины, какими их сделало пожирающее все на своем пути пламя»⁹.

Эдуард опустошил окрестности Реймса, но сломить дух защитников самого города ему не удалось. Сопротивление возглавил таинственный капитан Реймса Гоше де Шатийон, шампанский дворянин, достаточно проницательный, чтобы заранее подготовиться к долгой осаде¹⁰. Де Шатийон возвел мощную стену с башнями между кафедральным собором и Порт-де-Марс, Марсовыми воротами, памятником древней архитектуры. Вокруг города вырыли дополнительный пояс оборонительных рвов. Ближайшие окрестности выжгли, дабы лишить англичан укрытий, запасли оружие, организовали городскую стражу. Для финансирования обороны он обложил налогом как жителей Реймса, так и беженцев, стекавшихся в город из соседних селений. Подъемные мосты были разобраны, ворота – надежно заперты. Внутри города запасли множество цепей, чтобы в случае прорыва обороны возвести с их помощью дополнительную преграду и сдержать натиск английских войск¹¹.

Реймс не собирался капитулировать. Эдуарду пришлось расположиться в десяти милях от города, в бенедиктинском монастыре на вершине Монтань-де-Реймс. По опыту Кале двенадцатилетней давности он знал, что осада может тянуться бесконечно. Разница состояла в том, что время теперь было роскошью, которую Эдуард не мог себе позволить. Поначалу он действовал мягко. Приказал прекратить грабежи и вступил в переговоры о временном перемирии. Срок перемирия истек, но Реймс так и не сдался. Поэтому в конце декабря 1359 года Эдуард решил прибегнуть к силе. Его отряды устремились к городским стенам и организовали блокаду.

Жители Реймса, скорее всего, тоже помнили о судьбе Кале, когда английская осада в 1346 году довела город до голода. В Реймсе имелись запасы продовольствия и воды, однако угроза сохранялась: англичане могли взять город либо измором, либо ворваться внутрь, ускорив развязку – быструю, но кровавую. Законы войны того времени отчасти опирались на ветхозаветную книгу Второзакония: если город пал после сопротивления, защитники не имели права на пощаду – «Когда Господь, Бог твой, предаст его в руки твои, порази в нем весь мужеский пол острием меча» (20:13). Один из граждан Реймса выразил царивший в городе ужас в песне. Французский композитор и поэт Гийом де Машо в числе многих нес сторожевую службу – обходил высокие стены, наблюдая за английскими лагерями на горизонте¹². В свободное от караула время он сочинил мотет[56], вдохновленный библейской историей о Данииле во львином рву. Машо взывал к Богу о помощи:

Очевидно, что под леопардами и львами понимались англичане. И когда Эдуард не получил никаких уступок, он действительно «зарычал». Три дивизии обрушились на стены города, выпуская в Реймс тысячи и тысячи стрел. Защитники отвечали, сбрасывая на лучников камни. Дабы взобраться на стены, англичане сколачивали осадные башни из леса, вырубленного в окрестных чащах. Реймсцы поджигали древесину во рвах, не давая приблизить башни к стенам. Лишь дивизия Черного принца – вместе с Лайонелом Антверпенским и Джеффри Чосером – сумела продвинуться ближе к укреплениям¹⁴. Но исход был предрешен. Проведя семь недель под стенами Реймса, Эдуард признал неудачу и обратил взор на Париж¹⁵.

Армия тянулась сквозь снежную слякоть и грязь, пока в конце зимы 1360 года не достигла области Бос, плодородного, но уже покинутого большей частью жителей края к югу от Парижа. Люди уносили с собой все что могли и вместе с другими беженцами стекались на переполненные улицы столицы. Англичане вошли в опустевшие селения, поедая припасы и присваивая оставленные вещи¹⁶. Разграбив местность, войско двинулось к Парижу и стало лагерем в Шантелу, в двадцати милях от города. Потерпев неудачу под Реймсом, Эдуард стремился запугать дофина Франции Карла, старшего сына короля, дабы вынудить его к выгодному для себя соглашению – к уступке новых земель и признанию полного суверенитета Англии над Гасконью. Самый действенный способ добиться этого – сеять ужас.

В деревне Орли местных жителей загнали в приходскую церковь и перебили¹⁷. В Арпажоне, где французы превратили бенедиктинский монастырь в импровизированный гарнизон, священнослужители и беженцы, которых покинули защитники, сдались англичанам после нескольких дней жестокой осады. Но еще прежде чем отступить, те, кто должен был их защищать, обрушили на них ярость за капитуляцию и подожгли церковь, где люди искали убежища. Девятьсот человек сгорели заживо, а тех, кто пытался вырваться, настигали английские клинки¹⁸.

Не сумев выманить дофина на генеральное сражение, Эдуард оставил Париж. Он уходил с кровью и гарью на руках – не как Артур, спаситель бриттов, а, скорее, как всадник Апокалипсиса, возвращающийся в ад.

В мае 1360 года Эдуард все же получил часть желаемого – хоть и не французскую корону, но немалый кусок самой Франции. Это было закреплено Миром в Бретиньи, мирным договором между сторонами, завершившим первый этап Столетней войны. В обмен на отказ от притязаний на французский престол Эдуарду передавалась расширенная суверенная Аквитания, включавшая спорную Гасконь[57]¹⁹. Обширная территория, составлявшая около трети Франции, теперь не зависела от французской короны, а управлялась как отдельное герцогство. Титул «герцог Аквитанский» заменили на более высокий – «сеньор». Кроме того, ни один английский монарх отныне не обязан был приносить оммаж за эти земли. Полный выкуп за короля Иоанна II был установлен в колоссальную сумму – три миллиона экю[58]. Готовя возвращение соперника во Францию, Эдуард преподнес ему дар – длинное роскошное одеяние из синей ткани, весьма щедро отделанное беличьим мехом[59]²⁰. После подобающей церемонии Иоанн II – скорее всего, облаченный в подаренный наряд – в начале июля 1360 года отправился в Кале. Ему предстояла поездка по Франции для сбора средств на выкуп. В качестве залога исполнения обязательств в английском плену остались сорок французских вельмож. Среди них – герцоги Беррийский и Орлеанский, а также непостоянный и своенравный сын Иоанна, Луи, герцог Анжуйский, которого вырвали из уюта замка Анже и увезли в Кале в качестве заложника²¹.

В письме к французскому народу Иоанн объяснял свое решение прекратить борьбу. Он писал:

«Из-за упомянутых войн произошло множество кровопролитных сражений, люди перебиты, церкви разграблены, тела уничтожены и души погублены, невинные девы обесчещены, достойные жены и вдовы опозорены, города, поместья и строения сожжены, на дорогах и трактах – грабежи, насилия и засады. Правосудие пало… и поистине могло последовать еще большее [зло]… дабы положить конец войнам вкупе с бедствиями и скорбями, о которых сказано выше… мы соглашаемся утвердить и одобрить [сей мирный договор]»²².

В том же июле папа Иннокентий VI лично написал Эдуарду и Иоанну II, поздравляя их с доведением переговоров до, по его выражению, mutatis mutandis «мирного завершения» «с необходимыми изменениями»²³.

Позднее Джеффри Чосер, участвовавший в кампании Эдуарда во Франции, размышлял о пережитом – о том, свидетелем и соучастником каких ужасов он стал. В «Рассказе Рыцаря», открывающем «Кентерберийские рассказы», воин обличает бесчеловечность войны, повествуя о тысячах убитых, о тиране, добивающемся своего силой. В войне нет никакого рыцарского благородства – одна лишь жестокость. Предполагалось, что Мир в Бретиньи избавит Францию от английского разорения. Однако договор был полон противоречий и зависел от выполнения двух ключевых условий: французы передают расширенную Аквитанию и все обещанные территории, включая Кале, Понтьё и Гиень, англичане же оставляют север Франции. Передача Аквитании растянулась на годы, а англичане так и не выполнили свою часть соглашения. Тем не менее война между Англией и Францией – по крайней мере, на какое-то время – затихла.

Величайшая победа Эдуарда оказалась в некотором смысле и поражением. Прояви король больше настойчивости, – отмечал один из современников, – «капитаны и их люди без труда покорили бы королевство Франция к выгоде короля Англии и его наследников»²⁴. Эдуард годами устраивал турниры, украшал Виндзор французской символикой. Он представлялся королем Франции, уподоблял себя Артуру и святому Георгию – все это питало мечту о полной победе. Но в королевстве все чаще звучал вопрос: ради чего все это? В глазах тех, кто отдал Эдуарду сердца, силы и саму жизнь, Мир в Бретиньи выглядел полнейшим предательством.

По условиям мирного договора в Бретиньи Эдуард III обрел новые владения, по размеру сопоставимые с территорией, где в XII веке правили Генрих II и Элеонора Аквитанская, пока в 1204 году король Иоанн Безземельный не отдал свои земли французам, – и степенью авторитета Эдуард не уступал знаменитым предкам. Он теперь правил Англией, Уэльсом и Ирландией, сохранял верховные права в Шотландии и Аквитании, а также владел некоторыми французскими территориями, включая Кале. Английские пределы более не ограничивались островом и прилегающими землями, Англия превращалась в настоящую континентальную империю.

Однако Эдуард не мог править Аквитанией лично, как это делала в свое время Элеонора. Прежде всего он оставался королем Англии, и его присутствие требовалось там, где находилось правительство. Он приближался к пятидесятилетию, старел и все чаще предпочитал спокойную жизнь в Виндзоре или в Шинском дворце. Но если государь не мог отправиться в Аквитанию, значит, требовалась фигура королевской крови – любимая народом, но способная править твердой рукой и в духе короля. Аквитании нужен был Черный принц.

С его внушительным военным послужным списком принц Уэльский считался самым завидным женихом Европы. От будущего правителя Аквитании и наследника английского престола ожидали брака с европейской принцессой – такой союз сулил земли, богатство и политический альянс. Однако, объявив летом 1361 года о тайной помолвке со своей кузиной Джоанной Кентской, он нарушил давнюю традицию Плантагенетов. Впервые наследник английской короны собрался жениться на английской аристократке.

Джоанна приходилась дочерью дяде Эдуарда, Эдмунду, графу Кенту. Когда ее отца в 1330 году казнили, королева Филиппа взяла девочку под свое попечение и дала ей образование, соответствующее статусу. После смерти брата Джоанна в 1352 году унаследовала графство Кент и стала графиней. Придворные сплетни и скандалы были ей знакомы не понаслышке. В двенадцать лет она приглянулась королевскому рыцарю Томасу Холланду, почти пятнадцатью годами старше. В 1340 году Холланд склонил ее к тайному браку – без оглашения и без церковного благословения. Когда же рыцарь вернулся из прусского похода, он к своему немалому огорчению обнаружил, что жена обвенчана с другим – с Уильямом Монтегю, графом Солсбери. Накопив достаточно средств, Холланд, дабы вернуть жену, добился разбирательства в папской курии в Риме, и в итоге брак Джоанны с Монтегю признали недействительным¹. Наивная и все еще очень юная, она получила насмешливое прозвище «Кентская девственница» – жестокий намек на ее запутанную личную жизнь.

В декабре 1360 года Томас Холланд скоропостижно скончался в Нормандии, и через полгода после его смерти Джоанна вышла замуж за Черного принца. Хотя маловероятно, что Эдуард был в восторге от такого выбора сына, прямых свидетельств его несогласия не сохранилось. Их союз напоминал традиции французских династий – и Капетинги, и Валуа предпочитали заключать браки с представительницами местной знати, а не искать невест за пределами королевства². Англия только что одержала победу в первом этапе Столетней войны, и династический союз с иностранным двором ради политической стабильности уже не имел прежнего значения. К тому же в эпоху, когда плодовитость считалась важнейшим условием королевского брака, тот факт, что Джоанна уже родила пятерых детей, вероятно, воспринимался как благоприятный знак.

В XIV веке повторные браки вдов не были редкостью и не считались чем-то непристойным. Самая известная героиня Чосеровых «Кентерберийских рассказов», Алиса, «Батская ткачиха», выходила замуж пять раз, впервые – в двенадцать лет. Вдовы пользовались значительным уважением – ведь многие из них, как и Джоанна, обладали весьма крупным состоянием³. По английским законам повторный брак позволял женщине сохранять свои земли и титулы, одновременно повышая социальный статус, – именно так произошло и с Джоанной. В свои тридцать три она все еще считалась молодой, причем современники называли ее «прекраснейшей дамой Англии»⁴.

Единственным серьезным препятствием для этого брака была родственная связь супругов. Кровное родство – происхождение от общего предка – считалось важным юридическим обстоятельством, которое не получалось игнорировать даже в рамках средневекового канонического права. Для признания брака между кузенами требовалась особое папское разрешение. К счастью для Черного принца и Джоанны, подобный прецедент уже существовал: в 1359 году королевской семье пришлось получать аналогичное разрешение для брака Джона Гонта и Бланки Ланкастерской – они оба по мужской линии происходили от Генриха III. Однако Черный принц и Джоанна состояли в еще более близком родстве – их объединял общий прадед Эдуард I. Формальности растянулись почти на все лето, пока наконец в сентябре папа не издал буллу о диспенсации[60]⁵. В октябре 1361 года в лондонском Ламбетском дворце состоялось официальное венчание, которое провел архиепископ Кентерберийский Саймон Айслип, с последующими торжествами в Виндзорском замке.

Свадьба стала проблеском надежды в очередной полосе тяжких утрат. В 1361 году по Северной Европе прокатилась волна «Второй чумы», не менее жестокой, чем первая. Этот штамм – мутация первоначального – отличался особой смертоносностью для «молодых людей и детей»⁶. Он унес еще двух дочерей Эдуарда и Филиппы – Марию, графиню Бретанскую, и Маргариту, графиню Пембрукскую. Первой было шестнадцать, а второй – четырнадцать. Вероятно, та же болезнь унесла еще одного близкого и незаменимого для королевской семьи человека – Генри, герцога Ланкастера. На его погребении, в апреле, присутствовали Эдуард с Филиппой, их сыновья и невестки. Золотая ткань бережно покрывала гроб их дорогого друга и «благородного кузена»⁷.

Ланкастер олицетворял старую гвардию; именно он во многом обеспечил военные успехи короля во Франции и был тем союзником, на которого Эдуард неизменно полагался. Со смертью герцога его колоссальное состояние – около двенадцати тысяч фунтов ежегодного дохода – перешло к сыну короля Джону Гонту, новому герцогу Ланкастерскому, через его супругу Бланку, дочь покойного. Ему полагалось поделиться наследством с сестрой Бланки – Мод, графиней Голландии и Зеландии. Но та вскоре умерла вслед за отцом, и ланкастерское достояние целиком досталось Гонту. Для некоторых такая цепь совпадений выглядела подозрительно: «в простонародьи» ходили «слухи, будто ее отравили, дабы объединить наследство»⁸. На самом же деле Мод, по всей вероятности, стала очередной жертвой чумы.

Едва перешагнувшие двадцатилетний рубеж, новый герцог и герцогиня Ланкастерские превратились в самую богатую и могущественную молодую пару королевства. Но наибольшая ответственность легла на Черного принца. 19 июля он, в полном вооружении, преклонил колено перед Эдуардом и принес оммаж в качестве принца Аквитании, правящего княжеством самостоятельно, но признавая верховную власть короля. Черному принцу с Джоанной предстояло создать в Аквитании собственный двор.

Расширенная Аквитания представляла собой огромный массив земель на юго-западе Франции, граничивший с Испанией. Под властью принца находились территории от Пуатье на севере до Тулузы на юге. Между ними лежали важные города – Лимож, Ангулем и Перигё. Принц прибыл туда летом 1363 года, а до того обязанности наместника исполнял сэр Джон Чандос. Ему выпала непростая задача – проследить за передачей французских городов и деревень в соответствии с условиями Мира в Бретиньи⁹. Однако с начала войны положение во Франции усугублялось еще одной бедой – постоянными разорительными набегами частных вооруженных отрядов, «вольных компаний», которые казались бедствием хуже самой чумы.

Вольные компании представляли собой банды наемников – бретонцев, гасконцев, немцев и англичан, – оставшихся во Франции после официального ухода английских армий. Раздраженные задержками жалованья или его полным отсутствием, они жили повсеместным грабежом. Жан Фруассар с горечью писал, что разбоем и убийствами они «погубят благородное королевство Франции»¹⁰. Одна из таких групп, называвшая себя «Опоздавшие», по слухам, угрожала даже папскому престолу в Авиньоне: «Орды разбойников, опустошающие страну, – англичане и прочие, – и они владели множеством замков и крепостей, так что немногие осмеливались путешествовать по дорогам»¹¹. Капитан Опоздавших гордился их дурной славой и подписывал письма: «Друг Божий и враг миру». По мере роста численности и силы вольные компании начали занимать замки и гарнизоны по всей Франции. Даже «крестовый поход» против них, предпринятый папой из Авиньона, окончился неудачей, поскольку многие из вступивших в папское войско вскоре переходили на сторону наемников, сочтя это более выгодным¹².

Хотя формально они никому не подчинялись, но, как правило, щадили земли, принадлежавшие их собственным государям¹³. Поэтому английские и гасконские банды избегали нападений на территории, находившиеся под властью английской короны, в том числе на Аквитанию, зато другие – бретонцы, например – считали эти области законной добычей. В частности, бретонцы терроризировали Лимузен и Руэрг. Одна из первых задач, поставленных перед Джоном Чандосом в 1361 году, состояла в вытеснении их с этих территорий. Первые годы восстановления разоренной войной Аквитании были кровавыми и требовали твердости. К весне 1362 года вольные компании под предводительством отъявленного гасконского головореза Эли Мешена, прозванного «Пети́», покинули эти края и двинулись в Бургундию. Теперь они становились проблемой наместника Бургундии Жана де Танкарвиля. Путь для торжественного въезда Черного принца в его новое владение был расчищен.

Пока Джон Чандос пытался превратить Аквитанию в пригодное для жизни и мирное королевское владение, Черный принц набирал людей в своих английских землях – в Чешире и Корнуолле. Для солдат, желавших продвинуться по службе и улучшить свое положение, это была редкая возможность. Тем, кто нанимался лучниками, обещали деньги, земельные пожалования и перспективу занять мелкие должности в Аквитании. Преступникам, в обмен на службу принцу, предлагалось королевское помилование¹⁴. В июле 1363 года Черный принц прибыл в Аквитанию и в кафедральном соборе Сен-Андре в Бордо принял оммаж от местных сеньоров и сановников. Преклонив колени, они целовали Библию и приносили присягу верности принцу Аквитанскому. За этими церемониями, ставшими важной частью его вступления в новую роль, последовал продолжительный объезд владений. Принц с принцессой с большим интересом осматривали свои новые земли, посетили город Коньяк, впоследствии ставший административным центром их правления, и приглядывали себе различные резиденции. Особенно пришелся им по вкусу окруженный пышными ландшафтами замок в Ангулеме с его гармоничным многоугольным донжоном и высокой башней.

Помимо поездок по Аквитании принц формировал облик нового двора, обосновавшегося главным образом в Бордо. Они с принцессой хотели, чтобы двор стал зримым выражением их власти, проявляемой через щедрое гостеприимство, демонстративную роскошь и разнообразные проявления рыцарства. В Аквитании подобная пышность органично вписывалась в местную традицию¹⁵. Окситанскую культуру Южной Франции отличали любовь к празднествам и куртуазным романтическим отношениям. Дедом Элеоноры Аквитанской был герцог Вильгельм (Гийом) IX – «Герцог-трубадур», поэт и сочинитель песен. Именно из Аквитании разошлись по стране многие популярные трубадурские песни. Кроме того, здесь бытовала привычка тратить огромные суммы на атрибуты роскошной герцогской жизни. Такой стиль вполне соответствовал вкусам молодой четы. Джоанна сделалась законодательницей мод. Она ввела в обиход корсажи с боковыми разрезами, отороченные горностаем, носила переливчатые ткани ярких оттенков, шелковые пояса с эмалированными вставками, выписывала шелка из Алеппо и Александрии¹⁶. В ее волосах сверкали драгоценные камни и жемчуг, она вся сияла, утопая в блеске золота и украшений. Она носила облегающие шелковые платья с глубоким, вызывающим вырезом, окаймленным мехом. Бретонский сеньор Жан де Бомануар с негодованием замечал, что Джоанна «переняла обычаи не то у англичан, не то у вольных компаний» и что «подобные женщины внушают ему отвращение»¹⁷.

Правление в Аквитании открывало перед Черным принцем захватывающие перспективы. Он жил с прекрасной женой, которая весной 1364 года ожидала сына, вокруг него сплотился преданный круг английских и гасконских рыцарей, а французы тем временем были заняты сбором денег для выкупа Иоанна II, что позволяло принцу без особых помех укреплять свою власть. Однако два неожиданных события нарушили эту идиллию. Во-первых, сын короля Франции, герцог Анжуйский, содержавшийся в заложниках в Кале, бежал из плена. Это вынудило самого Иоанна, ради сохранения чести, исполнить свое рыцарское слово и вернуться в Англию, дабы довести дело выкупа до конца. Во-вторых, в апреле 1364 года веселый, но злосчастный Иоанн внезапно заболел и умер.

Он не был грозным противником, однако ему наследовал Карл V – монарх, не отличавшийся талантами к мечу, но зато обладавший выдающимся стратегическим умом. Отвечать за физическую мощь он доверил коннетаблю[61] Франции Бертрану Дюгеклену, прославившемуся в военном деле не меньше, чем Черный принц, который даже завидовал своему французскому сопернику. Дюгеклен, опытный полководец, намеревался при поддержке Карла окончательно избавиться от вольных компаний, направив их в Испанию под видом крестового похода против мавров Гранады, санкционированного авиньонским папством¹⁸.

В 1365 году орды наемников из различных вольных компаний двинулись по французской провинции в сторону Аквитании. Формально они намеревались пройти через Пиренеи в Испанию. Некоторых, возможно, и прельщали духовные выгоды крестового похода, но главным стимулом были деньги. Папской курии в Авиньоне и французской короне потребовалось собрать немалую сумму, чтобы заманить вольные компании на службу; будут ли они грабить и убивать по дороге через Испанию – этот вопрос мало волновал и французов, и Черного принца с его аквитанскими людьми. Пестрая, свирепая и почти неуправляемая толпа наемников постепенно перетекала через границу. Франция, наконец, избавилась от постоянного страха. Сэр Хью Калвли, опытный английский рыцарь из Чешира, который и сам некогда служил наемником, помогал Дюгеклену руководить исходом, перебрасывая людей через Наварру в Испанию¹⁹.

Наемники шли сражаться в Гранаде, но вместо этого оказались втянуты в конфликт, охвативший Кастилию, – войну, которая в итоге приведет на поле боя и Бертрана Дюгеклена, и Черного принца, войну между кастильским королем Педро I и его сводным братом Энрике Трастамарой.

Педро был крайне непопулярен. После смерти отца Альфонсо XI он расправился с его фавориткой Элеонорой де Гусман и ее детьми. Единственным, кто спасся, оказался сын Элеоноры Энрике Трастамара, бежавший ко двору Карла V. У французского короля имелись свои счеты с Педро. Тот женился на его кузине Бланке Бурбонской, но брак оказался без любви – Педро предпочитал свою любовницу Марию де Падилью, а Бланку держал взаперти. Она умерла в заключении при загадочных обстоятельствах – вероятно, ее убили по его приказу.

Неудивительно, что кастильского монарха прозвали Педро Жестоким. Когда Энрике обратился к Франции за поддержкой, Карл V охотно откликнулся. Вольные компании можно было направить против мавров, но они же могли помочь Энрике свергнуть ненавистного Педро. Когда наемники начали переправляться через Наварру, Педро охватила паника, и он попросил о помощи Эдуарда III.

Незадолго до отъезда Черного принца в Аквитанию в лондонском соборе Святого Павла был заключен союз между Англией и Кастилией. В договоре содержался пункт, теперь крайне полезный для Педро: в случае вторжения французов в Кастилию Англия обязалась отправить войска на помощь²⁰. Поскольку, предоставив наемников, Франция поддержала Энрике, это условие вступило в силу.

В начале 1366 года армия Энрике – французские отряды Дюгеклена, силы соседнего Арагона и наемники из вольных компаний – за пятьдесят дней овладела всей Кастилией²¹. Педро бежал вместе с дочерьми, Констанцией и Изабеллой, и несколькими сундуками, наскоро набитыми драгоценностями и золотом. Его путь лежал ко двору единственного союзника – Черного принца²².

Когда Педро сошел с большой каракки[62] в Байонне, он производил жалкое впечатление. Отчаявшийся король, лишенный трона, – отнюдь не тот человек, которого принц жаждал бы видеть в числе союзников. Однако вопрос касался и английских интересов, и чести, поскольку под властью Энрике, французской марионетки, Кастилия представляла угрозу. Ее флот считался лучшим в Европе и обладал влиянием в Средиземноморье и на восточных торговых путях. Впрочем, у Черного принца могли быть и личные мотивы. Летописец Жан Фруассар, находившийся при его дворе во время прибытия Педро, отмечал, что принц, несмотря на возражения совета, желал соблюсти союз, но при этом подтверждал, что Дюгеклен для него – личный соперник. Шептались, будто «принц затевает этот поход из гордости и самонадеянности, завидуя славе, которую Дюгеклен приобрел, возводя Энрике на престол»²³.

В словах Фруассара, вероятно, была доля истины. Репутация Черного принца зиждилась на воинской славе. Он запросто мог и не устоять перед соблазном одолеть французского полководца. Но проблема заключалась в расходах. Англичанам предстояло собрать армию и содержать ее в кредит. Педро будет должен возместить эти расходы, но лишь после возвращения на трон. Для принца, который начал править Аквитанией лишь недавно, предприятие сулило огромные риски, и он действовал с осторожностью.

План состоял в том, чтобы собрать войско в Аквитании и, перейдя Пиренеи, вторгнуться в Испанию через Наварру. У Англии существовали давние связи с этим королевством, однако теперь там правил Карл Наваррский, человек двуличный и склонный к интригам, на верность которого нельзя было положиться. Ранее он уже пропустил через свои земли вольные компании и французов, но не имел вкуса к авантюрам и всегда предпочитал перестраховываться. Его нередко считают одним из самых коварных правителей Средневековья – хотя, возможно, он попросту проявлял благоразумие.

Пограничные территории вроде Наварры имели в XIV веке стратегическое значение. Через них перемещались крупные армии, но они одновременно служили зонами интенсивного языкового и культурного обмена. Население Наварры составляли кастильцы, баски, арагонцы и собственно наваррцы. Здесь проживала уникальная религиозная община, где сосуществовали христиане, иудеи и мусульмане, занимаясь самыми разными видами деятельности²⁴. В 1290 году Эдуард I, желая присвоить имущество евреев, изгнал их из Англии, а в других частях Европы евреи хоть и оставались, но их продолжали преследовать. В Наварре же Карл позволял евреям владеть землей и недвижимостью. Он также обеспечивал защиту мусульманских подданных: в 1357 году три семьи, желавшие совершить хадж в Мекку, получили от него «королевскую охрану, защиту и сопровождение» как на пути туда, так и обратно²⁵.

Для кого-то Наварра служила тихой гаванью, но англичане и французы взирали на нее с раздражением, поскольку переменчивый Карл контролировал пиренейские перевалы, единственные сухопутные ворота в Испанию. После прибытия вольных компаний на его территории и так уже оказались тысячи вооруженных людей²⁶. Если от него хотят, чтобы он твердо занял чью-либо сторону и открыл доступ для новых сил, он готов – но не бесплатно. Карл обозначил цену: деньги и некоторые территории в Кастилии, включая замки вдоль ее восточной границы. Педро к тому времени был согласен на любые условия. Получив разрешение на проход через Наварру, Черный принц начал вербовку среди гасконцев и направил своего преданного соратника Джона Чандоса нанимать те немногие вольные компании, что еще оставались во Франции – в долине Соны и в Оверни.

Армия Черного принца пополнилась и теми его подданными, которые прежде служили под началом Дюгеклена при свержении Педро, и теперь возвращались из Испании во Францию. Кроме того, Джон Гонт, готовившийся присоединиться к брату, собрал отряд из примерно пятисот обученных лучников и отплыл из Англии в Бордо.

Черный принц, Джон Гонт и их войско – гасконцы, наемники и английские лучники – сосредоточились у подножия Пиренеев, готовясь к переходу через горный хребет. Они намеревались воспользоваться перевалом Ронсеваль, известным паломническим путем, ведущим к святому городу Сантьяго-де-Компостела. Этот путь был опасен. В горах орудовали банды, способные напасть на отставших солдат, бродили кровожадные волки. Однако главную угрозу представляла погода. Переход начался в феврале 1367 года, когда Пиренеи были покрыты снегом и льдом. Сильные ветры хлестали воинов, мороз обжигал лица и сковывал руки. Продвижение в этих условиях шло мучительно медленно, и армии потребовалось больше недели, чтобы, наконец, перебраться на ту сторону. Войско сделало привал в приграничной деревушке Наваррете, после чего двинулось вглубь Испании.

В конце февраля Энрике Трастамара получил откровенное письмо от Карла V. Французский король, опираясь на опыт отца и деда в столкновениях с англичанами, советовал изматывать противника – вынудить его бесконечно маневрировать, пока у солдат не кончатся силы и припасы. Однако Энрике пренебрег советом. Так на пыльной пустоши у города Нахера произошло одно из малоизвестных сражений Столетней войны.

На рассвете 3 апреля 1367 года Энрике – которого Чандос называл Бастардом, напоминая о его рождении – выстроил войско на склоне, спускавшемся к ручью Яльде. Вскоре вдалеке показался штандарт святого Георгия – знамя развевалось на ветру, а за ним, всего в нескольких сотнях ярдов, вырисовывалась масса английской армии.

Англичане прибыли верхом, но, как предписывала их тактика со времен кампаний 1330-х годов, спешились перед боем. В авангарде стоял Джон Гонт, которому еще не доводилось участвовать в генеральном сражении²⁷. Рядом с ним – свирепый Джон Чандос. Сам принц занял место во второй линии – возможно, желая предоставить младшему брату тот же шанс на воинскую славу, какой когда-то получил он сам при Креси. Перед началом боя он обратился к воинам: «Мы должны одолеть их копьем и мечом. Сделаем же так, чтобы покинуть это поле с честью!»²⁸

Когда ряды ответили кличем «Святой Георгий!», принц повернулся к Педро: «Сир, ныне узнаете, суждено ли вам вновь владеть Кастилией. Уповайте твердо на Бога»²⁹.

Авангард ринулся вперед, во весь опор устремившись на неприятеля. В описании сражения герольд Чандоса вспоминал, как пыль и песок взметнулись в воздухе, когда «стрелы летели гуще дождя»³⁰. Тысячи стрел пронзали ясное небо, перелетая через головы наступающих англичан и вонзаясь в испанские ряды, где воины прикрывались щитами. «Копья падали наземь, и тела валились одно на другое». Испанцы отвечали болтами арбалетов, которые глухо били по приближающимся англичанам, после чего сами пошли в атаку: «Каждый держал копье в руке, и натиск их был яростен… велик был грохот и чад. Не осталось ни знамени, ни вымпела, что не упали бы»³¹.

Лязгали мечи, и лилась кровь. Рассказ о том, как поскользнувшийся Чандос был на мгновение придавлен испанским воином «великого роста» по имени Мартин Фернандес, дает нам живое и ясное представление о жестокости битвы. Они сцепились на земле, нанося друг другу удары и пытаясь сорвать с лат противника то, что можно сорвать, и в какой-то момент Фернандес ранил Чандоса «через забрало». Тот, выхватив тонкий кинжал, нанес смертельный удар, вонзив клинок в бок противника. «Умерщвленный кастилец распростерся на земле, а Чандос вскочил на ноги, сжал меч обеими руками и вновь ринулся в гущу битвы»³².

Когда Черный принц повел вперед свою пехоту, кавалерия Энрике тоже ринулась в атаку, однако их кони, пораженные стрелами, падали, давя тех, кто находился рядом. Под градом английских стрел воины Энрике теряли надежду, и те, кто мог, бежали за реку Нахерилья. Кого-то затоптали в давке, другие утонули при переправе. Всего в битве при Нахере погибли около пяти тысяч человек, сражавшихся на стороне Энрике³³. Сам он спасся на коне одного из своих оруженосцев, а Дюгеклен сумел укрыться в безопасном месте и позднее вернулся во Францию. В тот день англичане взяли в плен множество французов и кастильцев. По свидетельству хрониста и очевидца Педро Лопеса де Айялы, король Педро I собственноручно убил пятерых кастильцев, в том числе камердинера Энрике, которому перерезал горло³⁴. Черный принц решительно воспротивился массовой расправе над остальными пленниками, заявив, что его люди «сражались за честь, и пленники – их добыча», тем самым напомнив кастильскому королю о смысле и важности рыцарских традиций на войне³⁵.

Победа при Нахере была безусловной. Педро вернул себе трон, а Черный принц одолел на поле боя своего военного соперника Дюгеклена, изрядно потешив самолюбие. Однако эта битва привела к финансовой катастрофе, поскольку Педро вскоре ясно дал понять, что не намерен платить – возмещать расходы, понесенные принцем на набор войска и снабжение. Разгневанный принц вернулся с армией в Гасконь³⁶. Следующие два года он пытался отомстить Педро за потраченные деньги, время и усилия, но так и не успел из-за Энрике Трастамары, который при поддержке французов вновь вторгся в Кастилию. Он захватил сводного брата в плен и убил его в поединке. Для принца это стало огромным ударом. Франция получила союзника на кастильской земле, а надежды вернуть потраченные средства исчезли окончательно. Дабы спасти шаткие финансы Аквитании и покрыть расходы на испанскую авантюру, правительству пришлось ввести фуаж, налог с каждого домашнего очага. Принц уже несколько раз прибегал к подобным сборам, но они были временными, а этот обещал закрепиться надолго.

Новый фуаж привел в ярость аквитанскую знать – прежде всего графов Арманьяка и Альбре, они негодовали, заявляя, что «во времена вассальной зависимости от короля Франции их никто подобными поборами не отягощал»³⁷. К тому же сам принц начал серьезно болеть, у него проявились первые признаки затяжной болезни желудка, которая со временем сведет его в могилу.

Разгневанные местные сеньоры тут же обратились за поддержкой к Карлу V, протестуя против разорительного фуажа, и отвернулись от Черного принца, предпочтя иметь в качестве сюзерена французского короля. В 1368 году Карлу повезло: недовольные гасконские вельможи «отправились во Францию изложить свои жалобы перед судом короля… утверждая, что находятся под его юрисдикцией и обязаны вернуться к нему как к своему законному сюзерену»³⁸. Карл обнаружил лазейку в мирном соглашении между Англией и Францией, которая позволяла ему действовать против Черного принца в Аквитании. Поскольку Эдуард не вывел все свои войска из Северной Франции, условия Мира в Бретиньи можно было признать утратившими силу. Это давало формальный повод возобновить войну против англичан. К концу года французские войска двинулись к границам Аквитании – «так в этой стране началось восстание против Принца»³⁹. «С самого Рождества, – писал один из его приближенных, – принц хворает, наши люди заперты в своих замках, нас со всех сторон окружает опасность. Нам отчаянно нужны деньги и люди. Если помощь не прибудет вскоре, французы нанесут нашему княжеству такой удар, от которого мы не оправимся»⁴⁰. Через год положение стало еще более отчаянным.

Вскоре после Рождества 1369 года Аквитанию сковал мороз. Мелкие реки и озера покрылись льдом, голые ветви посеребрил иней, дороги сделались скользкими и опасными. Джон Чандос готовил засаду на французский отряд, намереваясь перехватить налетчиков на мосту в Люссаке через реку Вьенну. Когда французы приблизились, рыцарь соскочил с коня, обнажил меч и заявил: «Я – Джон Чандос; взгляните на меня как следует; и, если будет на то воля Божья, мы ныне испытаем на деле ваши прославленные ратные подвиги». Чандос был охвачен боевым пылом, но одет не по погоде – в «широкой мантии». Запутавшись в ней, он поскользнулся на покрытой льдом дороге и рухнул наземь, где его в тот же миг пронзил копьем «под глазом, меж носом и лбом» оруженосец по имени Джеймс де Сен-Мартен⁴¹. Так бесславно пал один из самых выдающихся воинов своего времени. Даже французы жалели, что он погиб – «столь мудрый и изобретательный»⁴². Великим рыцарям нередко посвящали песнь, повествующую об их жизни и подвигах. В сочиненной герольдом Чандоса стихотворной «Жизни Черного принца» судьбы главного героя и его сеньора тесно переплетены, они предстают братьями по оружию.

Принца ожидало мрачное будущее – смерть Чандоса оказалась не последней утратой. В сентябре 1370 года в Бордо умер его старший сын и наследник, пятилетний Эдвард Ангулемский. Родители были сломлены горем⁴³. В череде несчастий смерть сына стала финальным ударом. На торжественной церемонии в Бордо Джон Гонт, назначенный новым герцогом Аквитанским, принял оммаж от местных баронов и остался там исправлять последствия двух лет хаоса и войны. В январе 1371 года Черный принц с принцессой Джоанной и их вторым сыном, трехлетним Ричардом, покинули Аквитанию и отплыли в Саутгемптон. Принц Аквитанский вернулся домой в паланкине – и более никогда не ступал на французскую землю⁴⁴.

По возвращении в Англию Черный принц застал страну, объятую трауром. В 1368 году умер Лайонел Антверпенский, второй из доживших до взрослых лет сыновей Эдуарда III и Филиппы. Он скончался в Италии вскоре после женитьбы на Виоланте Висконти, дочери могущественного герцога Павии и Милана. Ходили слухи, что его либо отравили, либо он пал жертвой неумеренности на свадебном пиру. На смертном одре Лайонел якобы просил, чтобы «его плоть и внутренности были погребены в Павии, близ гробницы Блаженного Августина», однако впоследствии его тело перевезли в Саффолк и предали земле рядом с первой супругой Елизаветой де Бург[63]¹. В начале 1369 года английскую знать созвали на заупокойную мессу по Лайонелу – король с супругой оплакивали утрату сына. В сентябре 1368 года умерла Бланка Ланкастерская после рождения дочери Изабеллы, которая тоже не выжила. Но самый тяжелый удар обрушился на Эдуарда год спустя, когда в Виндзоре скончалась королева Филиппа Геннегау.

Филиппа поддерживала Эдуарда всегда и во всем, была «в высшей степени благородной дамой и вернейшим другом англичан»². Через пять месяцев после ее смерти из Виндзора двинулась похоронная процессия. Вокруг гроба, который по Темзе доставили к собору Святого Павла, горели свечи, озаряя его мягким светом. Оттуда тело перевезли в Вестминстерское аббатство, к месту последнего упокоения королевы. Один из монахов Вестминстера произнес пылкую речь: «Пока королева цвела, она даровала англичанам благодать. Народ не знал нужды, а страна – бесхлебья… Но добродетель королевы приведет ее к высшим радостям [небесным]»³.

Они с Эдуардом, по всей видимости, были очень близки и жили в любви. Отсрочка похорон до января могла быть вызвана новой вспышкой чумы тем летом, или же, возможно, она отражала глубину скорби короля, его желание продлить земное присутствие возлюбленной супруги и предать ее земле в годовщину их венчания. Смерть королевы Филиппы означала конец долгого и счастливого брака, но вместе с тем предвещала политические потрясения. Без ее рассудительности и мудрых советов власть Эдуарда над королевством стала ослабевать.

В начале 1370-х годов заболел и он сам. Его недуг стал переломным моментом, началом заката. Болезнь сразила его внезапно зимой 1371–1372 годов в деревне Эверли близ Марлборо, и к нему срочно вызвали пятерых врачей из Оксфорда⁴. Джон Гонт, вернувшийся из Аквитании, где заключил двухлетнее перемирие с Карлом V, вместе со своей новой супругой Констанцией – дочерью и наследницей покойного кастильского короля Педро I – оказался фактически во главе управления, в неожиданной роли, к которой он не стремился. Вероятно, Эдуард перенес первый из серии инсультов[64]⁵. В последующие годы дряхлеющий король принял ряд роковых решений, породивших повсеместные злоупотребления, и государственные механизмы начали расшатываться. Сложился круг особо приближенных, которые пользовались постоянно расширяющимися привилегиями. В этот круг, например, входили Уильям Латимер, камергер королевского дома, и его зять Джон Невилл, королевский стюард и лорд нортумберлендского замка Рэби[65]. В 1372 году они получили в дар мантии ордена Подвязки, подбитые горностаем, – этой чести обычно удостаивались лишь принцы крови и титулованная знать⁶. Однако самым заметным объектом Эдуардовой щедрости стала Элис Перрерс, его любовница, или, как назвал ее летописец Томас Уолсингем, «несказанная блудница» при короле. Уолсингем именовал ее «бесстыдной и дерзкой распутницей… низкого происхождения» и утверждал, что «слепая фортуна вознесла эту женщину на такую высоту и сделала ее неподобающе близкой к королю»⁷. Элис служила при королеве, и в середине 1360-х годов между нею и королем завязался роман. После смерти Филиппы она сразу стала главной наследницей. Мать по меньшей мере троих внебрачных детей Эдуарда, она получила от него владения в Нортумберленде и на пограничье – Бранкстон, Лоуик, Кархэм и земли в Чевиотских холмах⁸. В 1373 году ей были переданы «некоторые драгоценности и вещи королевы», а в 1374 году король даже назвал в ее честь королевскую баржу – La Alice⁹. Очевидно, он был ослеплен страстью[66]¹⁰.

Образ Элис Перрерс у Уолсингема пропитан подозрениями и мизогинией. Для монаха она воплощала архетип грешницы – соблазнительницы, околдовавшей короля чарами плоти. И хотя часть обвинений монаха – который вряд ли даже был знаком с ней лично – могла иметь под собой почву, его критика как хрониста во многом рождалась из сословной предвзятости. После Черной смерти в Англии усилилось купеческое сословие, и Элис стала наглядным символом его возросшего влияния. В стране – и в первую очередь в Лондоне – формировалась олигархия торговцев, олицетворявших «новые деньги», что болезненно задевало старую аристократию и ревностных сторонников традиционного порядка.

Будучи придворными, многие из этих купцов наживались не только на королевской казне, но и на собственных тайных финансовых махинациях. Крупный экспортер Ричард Лайонс вместе с аристократом Уильямом Латимером скупали долги Короны по смехотворно низкой цене, одновременно ссужая королю собственные средства под непомерные проценты. Лайонс также устроил так, чтобы его товары проходили за рубеж через порты, минуя Кале, – и тем самым избегал пошлин, которые иначе обязан был бы платить. Оба имели связи с Элис Перрерс, которая, помимо щедрых земельных пожалований, получила от Эдуарда огромные суммы в золоте и серебре. Коррупция среди окружавших королевское ложе достигла апогея в 1376 году, когда впервые за три года собрался парламент.

В поэме «Видение о Петре Пахаре» Уильям Ленгленд, дабы обличить нравственное падение и слабость власти, прибегает к аллегории. В одном из запоминающихся эпизодов поэмы крысы и мыши, которых изводит кот, собираются на совет. Кто-то из крыс предлагает привязать к его ошейнику колокольчик, но ни один грызун не осмеливается исполнить задуманное. Замысел оказывается бесплодным, и одна мышь заключает: лишь объединившись и действуя сообща, можно установить порядок и безопасность. Совет распадается, ничего не добившись. Вероятно, эта басенная сцена намекает на «Хороший парламент»¹¹, как назвали сессию 1376 года, благодаря его попыткам реформировать управление королевством.

В конце апреля парламент собрался в Расписанной палате Вестминстерского дворца. Члены обеих палат теснились в длинном и узком помещении, стены которого украшали сцены из Ветхого Завета¹². Яркие краски – алый, изумрудный, золото и охра – вспыхивали на небесно-голубом фоне¹³. Пол был выложен черно-желтой плиткой, а под балдахином возвышалась огромная кровать, стоявшая здесь еще со времен Генриха III¹⁴.

Когда канцлер сэр Джон Найвет огласил причины созыва, голоса стихли. «Первая и главная причина, – объявил он, – состоит в том, чтобы по доброму совету издать постановление о надлежащем управлении королевством Англия; вторая – установить меры для защиты и спасения границ того же королевства, на суше и на море, против врагов, которых, как вам ведомо, немало; третья – определить средства для продолжения войны»¹⁵. После этого лорды и общины разошлись для обсуждения. Лорды – высшая знать – остались в Расписанной палате, а общины – избранные рыцари графств, купцы и сельские дворяне – переместились в здание капитула Вестминстерского аббатства. Королю нездоровилось, он почувствовал сильный дискомфорт на многолюдном собрании и вскоре удалился. Черный принц был практически прикован недугом к постели. Единственным представителем Короны оставался Джон Гонт.

В Палате общин нарастал глухой ропот, и ее члены воспользовались парламентской трибуной, дабы выразить недовольство, вызванное, большей частью, требованием короля ввести новые налоги для войны во Франции, а также корыстные операции Латимера и Лайонса, наживавшихся на займах Короне. Предложения общин были дерзкими, но они отражали гнев простого народа. Депутаты стремились коренным образом преобразовать управление страной, изменить нравственный облик власти. Для начала они составили пространную петицию, надеясь склонить короля действовать в их интересах. Понадобился человек, способный четко и ясно изложить их требования. Выбор пал на рыцаря из Херефордшира Питера де ла Мара¹⁶.

В результате этого назначения де ла Мар фактически стал первым избранным спикером Палаты общин. В его задачи входило сделать авторитетное мнение общин центральным элементом парламентского процесса, не допустить введения нового налога и потребовать реформ. В присутствии Джона Гонта и лордов он выдвинул обвинения против Уильяма Латимера, Ричарда Лайонса и Элис Перрерс, а также лорда Невилла из Рэби и трех купцов, вовлеченных в их теневые сделки. В ответ на требование быть более конкретным он, спустя несколько дней, разложил обвинения по пунктам: «степл» – порт, через который проходят все ввозимые и вывозимые грузы – перенесен из Кале без согласия парламента; Латимер и Лайонс организовывают займы Короне под грабительские проценты, а долги ее скупают по сильно заниженной цене; Элис Перрерс разбазаривает имущество Короны¹⁷.

Джону Гонту пришлось выслушать все эти жалобы. Через две недели де ла Мар заявил, что общины не продолжат заседать, пока не будут отстранены от дел «порочные советники» короля¹⁸. В результате Ричарда Лайонса подвергли импичменту и обвинили «во многих случаях обмана, вымогательства и иных злодеяниях». Уильям Латимер тоже не избежал импичмента и получил обвинения «во многих случаях обмана, вымогательства, в злоупотреблениях и иных нарушениях». Элис Перрерс сочли виновной в «подкупе сторон и воздействии на них», а наказанием за это могло стать изгнание из королевства¹⁹. Против Элис процедуру импичмента применять не стали. Формально она не предстала перед судом пэров, однако ее заочно подвергли судебному запрету – лишили права вмешиваться в управление королевством²⁰. Что касается изгнания из страны, парламент такой властью не обладал, это право принадлежало только королю. Вероятно, в какой-то момент Эдуарда все-таки убедили изгнать ее – ради блага державы и его собственной репутации. Согласившись, он сохранял достоинство и то уважение, которое столь тщательно взращивал все годы своего правления²¹.

Образ Эдуарда преобразился: из рыцарственного государя – Артура Возрожденного – он превратился в дряхлого сластолюбца, ослепленного страстью к женщине гораздо моложе себя. Как метко выразился поэт Джон Гауэр примерно в 1376 году, «ни один король не внушит страха, если предпочтет сложить щит и вести битву в постели»²². Как бы то ни было, значительная часть обвинений против Элис Перрерс вписывалась в стереотипные рамки «проблемной женщины»[67]. Судя по сохранившимся источникам, Элис, лишенная права голоса и возможности защищаться на «Хорошем парламенте», долгое время изображалась корыстной и беспринципной. Своими действиями она тщательно – порой безжалостно – обеспечивала себе безопасную жизнь после того, как короля не станет. Со временем она превратилась в деловую женщину – ссужала деньги, приобретала земли, накапливала капитал. Несомненно, это была умная и практичная натура, ясно осознававшая и уязвимость положения королевской фаворитки, и те возможности, которые это положение открывало.

Ход «Хорошего парламента» прервало внезапное ухудшение здоровья Черного принца. В начале июня, когда он лежал в Вестминстерском дворце не в силах вернуться в Кеннингтон, свою обычную резиденцию, стало ясно, что он умирает. 7 июня принц призвал к себе секретарей, дабы продиктовать завещание. В нем он распорядился, чтобы его погребли в Кентерберийском соборе, а имущество передали принцессе Джоанне и сыну Ричарду. Особое внимание он уделил погребальной процессии и гробнице: если ему не суждено было героически умереть на поле брани, он хотел, чтобы его все же запомнили героем²³.

Все это время над страной витал вопрос о престолонаследии. Смерть Черного принца была неизбежна, король стремительно угасал, так что королевству предстояло вот-вот перейти в руки Ричарда – избалованного девятилетнего ребенка, неспособного править самостоятельно. Надзор за его восшествием на престол и первыми годами правления станет ответственностью Джона Гонта. В трогательной сцене у смертного одра Черный принц призвал к себе короля и своего брата герцога Ланкастера, «умоляя оказывать поддержку горячо любимым жене и сыну»²⁴. Оба поклялись на Святом Писании защищать ребенка и охранять его законные права. 8 июня принц скончался в Вестминстерском дворце в возрасте сорока пяти лет. Семейная скорбь описывалась как «плач и стенания, громкие рыдания и безутешное горе. Такой стоял шум»²⁵.

После его смерти хронисты наперебой сочиняли пышные панегирики. Его называли «вторым Гектором»: «вместе с ним умерли все надежды англичан… если он нападал на страну, он ее покорял, если осаждал город – всегда захватывал»²⁶. Для иных он был «источником отваги» и «цветом рыцарства во всем мире»²⁷. Принц обладал несомненным военным даром и, вероятно, продолжил бы дело отца с тем же пылом, что и в молодости, – а может, и превзошел бы его, подчинив Францию целиком. Преждевременная смерть принца, популярного и считавшегося справедливым правителя, положила конец без малого полувековой эпохе военной славы и спокойствия внутри страны, где с радостью жили Эдуард III и его сыновья.

Погруженный в безмерную скорбь по наследнику, Эдуард удалился в тихую загородную резиденцию в Хаверинге – оплакивать любимого старшего сына вдали от неизбежной суеты Вестминстера. Джон Гонт не мог позволить себе такой роскоши. Сокрушенный утратой, он вернулся в парламент исполнять долг старшего из оставшихся в живых сыновей короля²⁸.

Погребение и поминовение проходили в точном соответствии с завещанием покойного. Действо превратилось в траурный гимн величайшему герою Англии. Два боевых коня, украшенные его гербом, шествовали впереди гроба по пути в Кентербери. Мужчины в одеждах с эмблемами принца несли его доспехи и «боевое снаряжение», а также «черный вымпел из страусиных перьев»²⁹. При жизни принц приезжал в Кентербери к усыпальнице Томаса Бекета. Собор стал для него и для принцессы Джоанны – теперь осиротевшей вдовы – святым местом, в свое время супруги основали там две часовни в южном трансепте крипты[68]³⁰. Вразрез с погребальной традицией, согласно которой фигуру в доспехах обычно вырезали из алебастра или дерева, гробницу принца сделали из полого металла[69]³¹. Желая, чтобы его изобразили «в полном латном вооружении», принц, возможно, представлял свою гробницу второй кожей, физическим воплощением его доспехов, навеки соединенным с телом даже после смерти. Эффигия точно воспроизводила каждую пластину, каждое звено лат – как при жизни³². Принц хотел, чтобы на доспехах изобразили четверочастный герб Англии и Франции и чтобы голова покоилась на шлеме с королевским гребнем – леопардом или львом, а руки – сложены в молитве. Вокруг – его настоящие боевые доспехи, исцарапанные и вмятые годами сражений. Принца предали земле на раннесредневековый манер – словно павшего на поле брани. Но последнее – и, быть может, самое важное – его послание заключалось в ином: смерть приходит ко всем. Проведя более половины жизни в мире, где бродила чума, он велел начертать на надгробии эпитафию в духе memento mori: «Каков ты ныне – таков был я; каков я ныне – таким станешь ты. Пока я жил, о смерти и не помышлял, а теперь, ничтожен, лежу я глубоко в земле… Молю, проси Царя Небесного помиловать душу мою»³³.

Смерть Черного принца окончательно подорвала здоровье Эдуарда, пробудила в стране новый интерес к юному принцу Ричарду и возложила тяжкое бремя ответственности на Джона Гонта. 10 июля работа «Хорошего парламента» завершилась. Однако уже через несколько месяцев, в январе 1377 года, лорды и общины получили новые извещения – о созыве собрания, вошедшего в историю под названием «Плохой парламент». При покровительстве Джона Гонта Элис Перрерс вернулась ко двору – «подобно псу, возвращающемуся на блевотину свою», как язвительно заметил Томас Уолсингем, цитируя Книгу Притчей. Питера де ла Мара заключили в тюрьму, Уильяма Латимера восстановили в должностях. Шаг за шагом Джон Гонт разрушал плоды реформ «Хорошего парламента». Пренебрежение волей народа стало величайшей политической ошибкой в его карьере.

За годы несовершеннолетия Ричарда Гонт превратился во врага и лондонцев, и Церкви. В 1376 году его внимание привлекли проповеди и убеждения нового религиозного реформатора – Джона Уиклифа[70]. Гонт, по словам его клерикальных противников, искал способы ослабить церковную власть и заставить Церковь выделять больше средств на военные нужды – обвинения, по всей вероятности, небезосновательные. Революционные идеи Уиклифа впоследствии оказали решающее влияние на Реформацию³⁴. К тому же они пришлись ко времени: общественная атмосфера в Англии благоприятствовала обновлению, о чем свидетельствовала деятельность «Хорошего парламента». Если Ленгленд в «Видении о Петре Пахаре» лишь подвергал сомнению установленный порядок, Уиклиф пытался сформулировать самостоятельные заключения по поводу христианского вероучения. Это сделало его очередной мишенью для нападок Томаса Уолсингема, утверждавшего, что в сочинениях Уиклифа содержится «ядовитая филиппика против монахов и прочих имущих лиц из духовных орденов». Последователи Уиклифа, – добавлял он, – «из числа его сподвижников в Оксфорде и иных местах… [носят] длинные, до щиколоток, одежды темно-красного цвета в знак их особого совершенства»³⁵. На деле же эти ученики избрали для себя простое облачение из темной шерсти и ходили с пастушьим посохом, – но не как знак «совершенства» или морального превосходства, но как символ бедности, скромности и отказа от церковного богатства. Их называли «лоллардами». Они утверждали, что Церковь не должна обладать светскими землями и политической властью[71], что следует дозволить священникам вступать в брак, что исповедь – лишь средство утверждения клерикального контроля над мирянами³⁶. По их убеждению, в центре веры должен стоять Христос, а не поклонение реликвиям и не накопление богатств за счет паствы. Истинное благочестие выражается в милосердии к бедным, а богослужение должно опираться на знание Писания, а не на ритуал. Величайшим вкладом Уиклифа стало его участие в переводе Библии с латыни на родной язык, сделавшем Священное Писание доступным для широких масс³⁷.

Поддержка, оказанная Уиклифу Джоном Гонтом, поместила герцога в самую гущу церковных распрей. В феврале 1377 года Уиклифа вызвали в собор Святого Павла, дабы он предстал перед архиепископом Кентерберийским Саймоном Садбери и епископом Лондонским Уильямом Куртене по обвинению в ереси.

Уиклиф явился в сопровождении Джона Гонта и маршала Англии Генри Перси. Северный лорд и хранитель Шотландских марок, Перси был, по всей видимости, призван произвести устрашающее впечатление. Когда епископ Лондона отказался позволить Уиклифу сесть, разгорелся конфликт, и Гонт пригрозил вытащить епископа из собора за волосы³⁸. Лондонцы сочли это неуважением к своему пастырю и к собору, и вскоре в городе вспыхнуло краткое, но бурное восстание. Гонту пришлось искать убежища от разъяренной толпы в Кеннингтонском дворце под защитой Джоанны Кентской.

Почему архиепископ и епископ, в итоге, не довели обвинения до конца – неясно. Уиклиф продолжал проповедовать, что привело папу в ярость. В мае 1377 года тот направил серию булл Саймону Садбери, архиепископу Кентерберийскому, буквально изрыгая негодование: «Стыд и срам! [Английская церковь] проявила небрежение… епископы, поодиночке или совместно, обязаны установить, действительно ли Уиклиф проповедует эти идеи. Если да, они должны заключить его в темницу именем папской власти»³⁹. В тот же день в другом послании предписывалось, чтобы «богословы донесли эти обстоятельства до сведения короля Эдуарда III, его благородных сыновей и прочих вельмож Англии, показав им, какой позор навлекается на королевство»⁴⁰. После получения этих булл Уиклифа вызвали вновь, но и на сей раз ему удалось избежать тюрьмы и смерти – возможно, благодаря покровительству Джона Гонта.

Пока папские буллы, осуждавшие Джона Уинклифа, пересекали Ла-Манш, король Эдуард лежал при смерти⁴¹.

В сумеречные часы 21 июня он все-таки скончался. Томас Уолсингем рисует апокрифическую сцену: Элис Перрерс стягивает перстни с пальцев государя в тот миг, когда он испускает последний вздох⁴². После кончины Эдуарда Элис вышла замуж за Уильяма Виндзора, королевского наместника в Ирландии, – вероятно, по соглашению с Джоном Гонтом, который стремился обеспечить ее безопасность и удалить от двора[72]⁴³.

Смерть короля повергла королевство в состояние «глубокой скорби»⁴⁴. Хотя последние годы его правления резко отличались от прежних триумфов, стране выпало почти полвека стабильной власти. Весть о кончине следовало удержать в пределах Англии: «Немедля перекрыли все проходы, дабы никто не смог покинуть страну, ибо не желали, чтобы во Франции узнали о смерти короля прежде, чем решится вопрос об управлении королевством»⁴⁵. Вопрос о престолонаследии и порядке его осуществления требовал безотлагательных ответов, поскольку перемирие с Францией подходило к концу, а новый король был еще ребенком. Впервые с начала войны Англия оказалась уязвима, и французы, сочтя, что настал подходящий момент, могли воспользоваться ее слабостью.

После того как из тела Эдуарда извлекли внутренности, его забальзамировали и выставили в Шинском дворце. Палату задрапировали черными полотнищами⁴⁶. Прежде чем останки перенесли к месту окончательного упокоения, черты покойного тщательно изучили для изготовления погребального манекена. Тело сделали из дерева и соломы, а лицо отлили по гипсовой посмертной маске[73]. Глаза смотрят холодно, нос – длинный, прямой, величественный. Но рот рассказывает последнюю правду – перекошенный, с опущенными уголками, он не оставляет сомнений в том, что причиной смерти стала череда инсультов⁴⁷.

Описывая настроения в королевстве после смерти Эдуарда, хронист Генри Найтон оплакивает утрату «представителя цвета рыцарства сего мира, для которого сражаться значило царствовать, а состязаться – торжествовать»⁴⁸. Надпись на гробнице в Вестминстерском аббатстве рисует сходный образ: «Здесь покоится слава англичан… непобежденный леопард, могучий Маккавей в своих войнах… Он властвовал силою оружия, а ныне да станет небесным царем»⁴⁹. Эдуард III был государем, который вел за собой с мечом наголо, и народ любил его, однако к концу правления он оказался нравственно сломлен. Правитель, поникший на троне и устремивший мутный взор на своих рыцарей во время последнего пира Подвязки в апреле 1377 года, разительно отличался от короля, свергшего режим Мортимера и Изабеллы, взявшего Кале, вернувшего Шотландию и Аквитанию, создавшего крупнейшую английскую империю со времен Генриха II.

С угасанием Эдуарда угасала и эпоха рыцарства. Страсть к войне и жажда славы завоевателя остались в прошлом и хранились лишь в сердцах ветеранов кампаний 1350–1360-х годов. Ричард II взошел на престол десятилетним мальчиком, трепещущим в тени отцовского наследия. Пророчество Мерлина уподобляло Эдуарда III вепрю, сеющему ужас во Франции, но преемником он называл осла. Если Эдуард посвятил жизнь и царствование расширению английского влияния в христианском мире, то Ричарду, совершенно не готовому к власти, суждено было сделать прямо противоположное.

В разгар лета 1377 года у берегов Англии заметили пятьдесят кораблей, пересекающих Ла-Манш. Это были не рыбацкие лодки и не купеческие барки, а французский флот, несший с собой гибель и разорение. Они двигались к одному из важнейших центров английского судостроения, городу Рай, который на протяжении поколений снабжал военную машину Плантагенетов кораблями и моряками.

Французы не стали приставать к берегу. Сотни воинов высадились в стороне от пляжа и прямо по воде ринулись к городу – они взбирались на стены и проламывались через оборонительные сооружения. Для жителей Рая набеги были привычной частью прибрежной жизни, а французы нападали и прежде. Над городом загудел разноголосый перезвон тревожных колоколов, но пользы от него оказалось мало. Французы разграбили церковь и предали город огню. Уцелели лишь несколько каменных домов да стена с воротами и башней. Налетчики забрали даже колокол.

Незадолго до коронации Ричарда II истек срок временного перемирия между Англией и Францией, заключенного Джоном Гонтом. Нападение на Рай стало частью двухнедельного разорительного рейда по английскому побережью, который возглавлял адмирал Жан де Вьен. Французский флот ударил не только по Раю, но и по Роттингдину, Уэймуту, Дартмуту, Плимуту, Саутгемптону, Пулу и острову Уайт, где адмиралу удалось вытребовать у жителей шестьсот фунтов в качестве выкупа¹.

Горожане Рая обратились к новому королю с особым прошением: «Ввиду разрушения города» они умоляли выделить «некоторую сумму денег… дабы обнести город стенами и иными укреплениями для защиты в будущем»². Взамен они предложили построить королю несколько кораблей. Предложение было скромным, но необходимым. Английская мощь заметно ослабла.

Уязвимостью Англии в начале правления Ричарда стремились воспользоваться не только французы. В июне 1377 года на границе усилили давление шотландцы, пытаясь спровоцировать англичан на вооруженный конфликт. Попытка не увенчалась успехом, однако стало ясно, что и Франция, и Шотландия нанесут новый удар и лишь выжидают удобного момента.

В Средние века фигура ребенка на троне уже сама по себе делала королевство более подверженным войне, поскольку из-за отсутствия во главе страны взрослого правителя нарушалась привычная иерархия власти. После смерти короля Иоанна в 1216 году его сына, девятилетнего Генриха III, короновали столь поспешно, что он даже не успевал добраться до Вестминстера, и церемонию пришлось провести в Глостерском соборе. Хотя в случае с Ричардом серьезной угрозы его праву на престол не было, по Лондону поползли слухи, будто Джон Гонт готовит переворот, дабы возложить на себя корону. Однако не имелось никаких свидетельств тому, что он намеревается свергнуть племянника. Напротив, куда вероятнее, что он собирался твердо отстаивать порядок престолонаследия, как поклялся на смертном одре Черному принцу. Поначалу считалось, что старший из оставшихся в живых сыновей Эдуарда, Джон Гонт, станет опорой и символом надежды в первые, еще хрупкие годы правления Ричарда. Проблема заключалась в том, что ряд его прошлых действий сделали его крайне непопулярным в Лондоне и среди общин. Регентство Гонта грозило обернуться смутным временем. Учитывая угрозы на побережье и на границе, было крайне важно, чтобы он, преодолев гордыню, продемонстрировал преданность Ричарду и тем самым укрепил положение племянника как законного короля Англии. Едва ли существовал лучший предлог для этого, чем коронация.

Эта церемония всегда была насыщена религиозной и политической символикой. Покинув Тауэр, юный Ричард отправился в Вестминстер. Впереди шествовали представители общин, рыцари и лорды – все в белых одеяниях³. Прямо перед малолетним королем, одетым в белую мантию, ехали его дяди – Джон Гонт, Эдмунд Лэнгли и Томас Вудсток. В Чипсайде люди наводнили улицы, многие из них проделали долгий путь, чтобы стать свидетелями этого события, ведь такая возможность обычно выпадает лишь раз в жизни.

Сама официальная коронация состоялась на следующий день. Ричарда омыли и облачили в священные регалии, включая особые туфли, слишком большие для детской ноги. Затем его провели из Вестминстерского дворца в аббатство. Как и на предыдущих двух коронациях – Эдуарда II и Эдуарда III, – представители знати, в соответствии со своим рангом, играли в церемонии важнейшую роль. Джон Гонт позаботился о том, чтобы все время находиться на переднем плане, демонстрируя верность Ричарду и Короне.

Под балдахином из золотой парчи Ричарда внесли в Вестминстерское аббатство и усадили перед хором на кресло, приготовленное в свое время для коронации Эдуарда II. Под сиденьем по-прежнему находился Скунский камень, символ власти над Шотландией. Под пение, литургические возгласы и запах ладана Ричард II стал королем. Он «поклялся сохранить Церкви ее привилегии, держаться истинной веры, положить конец грабежам и злоупотреблениям среди всех сословий… обеспечить соблюдение действующих законов страны и справедливо судить между людьми»⁴. Народ подчинился новому государю, «громогласно возвестив» о своей поддержке и повиновении. По окончании службы мальчика, вероятно перегруженного как ощущением ответственности, так и самим торжеством, «подхватил на руки» его наставник Саймон Берли⁵. В суматохе одна из священных туфель соскользнула с ноги и пропала в толпе.

Коронация сопровождалась мощной пропагандой. И Джон Гонт, и советники при малолетнем короле понимали, что не смогут создать образ воцарения сильного и властного правителя, а потому обратили себе на пользу сам возраст Ричарда. Вся церемония была обрамлена мотивами невинности – обилие белых одежд, например, символизировало чистоту и добродетель юности. Всячески подчеркивалось, что Ричард – король по божественному установлению. Это ощущение высшего права, столь глубоко внушенное в день коронации, стало главным принципом его последующего правления.

Церемония послужила демонстрацией королевского величия, но в действительности королевство оставалось уязвимым. Монарх на троне – еще ребенок, страна изнурена издержками войн предыдущего правителя, а поколение, пережившее чуму, уже не чувствовало себя скованным нормами карательного феодализма и вступило в эпоху классовой структуры, где росло число торговцев и квалифицированных работников. Люди начали выходить за установленные рамки общественной иерархии. Хотя социальная мобильность по-прежнему оставалась ограниченной, пассивность, царившая в дочумную эпоху, ушла в прошлое. Главная проблема Ричарда, Гонта и членов правительства состояла в том, что они не сумели распознать грядущие перемены. Столкновение между народом и властью становилось неизбежным, и началось оно с налогов на оборону.

В 1379 году ввели подушную подать с базовой ставкой в размере четыре пенса с человека, установив при этом прогрессивную шкалу – ставка плавала в зависимости от личного достатка и статуса. На первый взгляд это казалось действенным и сравнительно справедливым способом сбора средств. Однако люди посостоятельнее начали искать способы уменьшить свои выплаты – например, скрывали от сборщиков наличие в доме женщин, поскольку каждая женщина старше шестнадцати лет обязана была вносить и свою долю⁶. Если собранные суммы оказывались значительно ниже расчетных, шерифы и казначейство понимали, что дело нечисто. Дабы Корона могла продолжать войну во Франции и защищать королевство, требовалась более эффективная система взимания налогов.

Одним ненастным ноябрьским днем 1380 года в нортгемптонском монастыре Святого Андрея открылось осеннее заседание парламента, где предстояло поднять вопрос о налогах. Повестки разослали лордам и представителям общин, однако буря, бушевавшая в центральных графствах, сделала передвижение по тем местам почти невозможным. Джон Гонт отсутствовал, хотя впоследствии в повышении налогов обвиняли именно его. Но в тот момент он находился на шотландской границе, куда его вызвали для заключения перемирия после особо дерзкого шотландского набега на Пенрит⁷. В отсутствие Гонта канцлер и архиепископ Кентерберийский Саймон Садбери объявил лордам и общинам, что для содержания королевства правительству требуется около ста шестидесяти тысяч фунтов – сумма, которую спикер Палаты общин назвал «возмутительной». После долгих дебатов между палатами общины согласились собрать сто тысяч, а остальное предполагалось взыскать с духовенства. Окончательное решение предусматривало «по три грота [12 пенсов] с каждого мирянина… как с мужчин, так и с женщин, независимо от статуса и положения, старше пятнадцати лет, за исключением непритворных нищих, с которых ничего не взыскивается»⁸. Этот третий за четыре года подушный налог втрое превышал сбор 1379 года и был попросту непосилен для бедняков, которым пришлось платить столько же, сколько и богатым.

Крестьянское (Великое) восстание – так потомки назовут события лета 1381 года – стало самым масштабным, жестоким и значительным мятежом средневековой Англии и к тому же – первым, направленным непосредственно против Короны. Его вызвала совокупность причин – агрессивное утверждение королевской власти, попрание прав, влияние советников на юного короля, приток иностранцев и, разумеется, непомерные налоги. «Спусковым крючком» стала именно подушная подать, введенная для финансирования обороны королевства, но обернувшаяся мятежом.

Случившееся назвали не «бунтом», а именно «восстанием», поскольку участвовал в нем весь народ, а не только вооруженные вилами земледельцы. Крестьяне составляли лишь часть коалиции, к ним примкнули солдаты, купцы, священнослужители, кожевники, кузнецы, кровельщики, ремесленники. Женщины и дети, молодые и старые. Люди по всей стране оказались в отчаянном положении, обложенные налогами сверх всякой меры ради войны, которая, казалось, никогда не закончится.

Сборщики вели себя беспощадно, и, по-видимому, к взрыву привели именно методы взимания подати, а не только ее размер. Современные источники утверждали, что «действия следователей чрезвычайно раздражали народ»⁹. Особую ненависть снискал сержант Джон Легг¹⁰. Его тиранические приемы включали проверку девственности для выявления молодых замужних женщин, уклонявшихся от уплаты: «он собирал перед собой мужчин и женщин и – страшно сказать – бесстыдно приподнимал юбки юных девиц, дабы установить, не развратились ли они соитием с мужчиной». Если он решал, что девушка ведет половую жизнь, то «принуждал ее друзей и родителей платить за нее налог, ибо многие предпочли бы заплатить, нежели видеть, как их дочерей бесчестят». В Кенте люди более не могли выносить «нестерпимых тягот, непрестанно на них возлагаемых», и начали искать выход.

В конце мая 1381 года эссекский сборщик Джон Бамптон прибыл в Брентвуд для расследования недоимок. Когда он потребовал уплаты, местные жители набросились на него и изгнали из деревни. Насилие стремительно набирало обороты: местных присяжных, обвиненных в содействии сбору подати и несправедливом наказании неплательщиков, схватили и обезглавили, а их головы насадили на копья и несколько дней носили по округе «в назидание другим»¹¹. 10 июня разграблению подвергся эссекский дом казначея сэра Роберта Хейлса: простолюдины «явились в поместье, съели припасы, выпили три бочки доброго вина и сравняли здание с землей»¹². В Кенте местные мятежники осадили Рочестерский замок, арестовали коменданта сэра Джона Ньютона и использовали его в качестве пленника-посланца. Примерно в то же время в этой смуте начали появляться лидеры: у кентцев выделился ремесленник Уот Тайлер, также известны радикальный священник Джон Болл и некто Джек Стро[75] – вероятно, собирательный образ, олицетворявший народные массы.

Сделав насилие образом действия, растущее войско повстанцев двинулось к Лондону. По пути они освобождали тюрьмы, вошли в Кентерберийский собор и «в один голос требовали [от монахов] избрать архиепископом Кентерберийским кого-нибудь из их братии вместо канцлера Саймона Садбери, ибо нынешний архиепископ – предатель и будет обезглавлен за свою несправедливость»¹³. Когда отряд численностью около шестидесяти тысяч человек достиг обнесенного стенами Лондона, он вселил в горожан страх и панику. В середине июня должен был отмечаться праздник Тела и Крови Христовых. По традиции он посвящался почитанию телесного присутствия Христа в Евхаристии. В этот день по улицам проходили торжественные процессии, служились мессы, по всему городу звонили колокола. Но в 1381 году Лондон был охвачен не ликованием, а тяжким кризисом. Праздник совпал с кульминацией восстания. Подробное описание тех трех дней содержится в «Анонимальской хронике», автор которой, вероятно, был очевидцем событий и, возможно, входил в свиту короля¹⁴.

12 июня, «перед часом вечерни», шестьдесят тысяч кентских мятежников собрались в Саутуорке. Одни ворвались в тюрьму Маршалси и освободили заключенных¹⁵. Другие устремились к Ламбетскому дворцу, резиденции архиепископа Кентерберийского, где принялись уничтожать официальные документы и предавать имущество огню. На следующий день они все вместе по Лондонскому мосту пересекли Темзу. Когда повстанцы приблизились к воротам, их встретил поднятый подъемный пролет, но горожане, находившиеся внутри, вынудили мэра опустить его. Волны людей хлынули в город, крича и распевая. Этот шум, должно быть, наводил ужас. Примкнув к неистовствующей толпе, местные жители тоже принялись грабить, поджигать и, нередко, убивать. Мятежники брали штурмом тюрьмы, выпуская узников, предавали огню лавки, рушили дома, обезглавливали чиновников. Нападали также на клерков и писарей, а в конторах Темпля бросали в костер книги – в знак недоверия к письменной культуре и к тому, как власть фиксирует информацию в документах¹⁶.

Под удар попали и иностранцы. Бордель на Лондонском мосту, которым управляли фламандки, из злобы разрушили, и еще группу фламандцев в тот же день убили за городской стеной¹⁷. На следующий день насилие против иммигрантских общин достигло беспримерного размаха. 14 июня автор «Анонимальской хроники» записал, как бунтовщики кричали: «“Кто поймает фламандца или иного чужеземца, пусть отсечет ему голову!”, так и поступали». Из церкви Святого Мартина в квартале Винтри, излюбленного места фламандских ткачей, тридцать пять человек были «вытащены наружу и обезглавлены на улице… и это продолжалось весь день и всю следующую ночь среди чудовищных криков и грохота». Жизни лишились около ста пятидесяти человек, и их тела лежали грудами на мостовых¹⁸.

Насилие такого масштаба потрясло саму ткань общины¹⁹. Джеффри Чосер, выросший в Винтри, позднее упомянул ту резню в «Рассказе монастырского капеллана» из «Кентерберийских рассказов»:

Когда мятежники достигли Лондона, король и его ближайшие советники укрылись в Тауэре. Четырнадцатилетний Ричард всматривался в горизонт. Многие знатные дома пылали, и, быть может, страшнее всего было видеть пламя над Савойским дворцом его дяди. Джон Гонт в это время находился в Берике на очередных переговорах с шотландскими лордами. Дворец передавался по ланкастерской линии в течение ста с лишним лет, воплощая могущество, богатство и древность рода Гонта. К вечеру 13 июня от него остались лишь обугленные руины.

Было решено, что Ричард встретится с повстанцами. 14 июня он в сопровождении небольшого отряда знати выехал верхом из Тауэра и направился к Майл-Энду. После его отъезда в Тауэр проникла группа мятежников – каким образом, остается загадкой. Возможно, им удалось взломать двери этой якобы неприступной крепости, поскольку в бумагах зафиксирована выплата за «починку и восстановление» поврежденного входа²⁰.

Ворвавшихся в крепость повстанцев вела женщина по имени Джоанна Феррор, которая впоследствии предстанет перед судом²¹. Архиепископа и казначея вытащили из крепости, повели на Тауэр-Хилл и там обезглавили, а их головы водрузили на пики и выставили на Лондонском мосту как головы изменников.

Вернувшись из Майл-Энда после безрезультатных переговоров, Ричард был потрясен известием об убийстве своих высших сановников. Оставшиеся советники настаивали на мире – нужно, мол, дать народу то, чего он требует, и положить конец насилию, раздирающему страну, ибо волнения вспыхивали и в Восточной Англии, и в Вустере, и в Честере, и в йоркширском Беверли. Местом для новой встречи выбрали Смитфилд, который в то время представлял собой открытое поле за пределами города, где обычно устраивали турниры, а по пятницам торговали лошадьми²². 15 июня здесь завершится Крестьянское восстание.

На Смитфилде собрались тысячи мятежников. Мэр Лондона Уильям Уолворт попросил, чтобы их «вождь» вышел вперед²³. Им оказался «Уот Тайлер из Мейдстона» – «верхом на маленькой лошадке» и с кинжалом в руке. Преклонив перед королем колено, Тайлер тут же с энтузиазмом изложил требования – он просил хартию, где будет сформулирован ряд законов – в том числе о том, что «ни один лорд, кроме самого короля, впредь не должен владеть землями, но все будет разделено между людьми». Он также требовал, чтобы церковные богатства «разделили между жителями прихода… чтобы в Англии более не было вилланов и крепостных… но чтобы все были свободны и равны»²⁴.

По меркам XIV века эти требования можно счесть крайне радикальными – возможно, это было попыткой создать своего рода Великую хартию вольностей, но для простого народа. Ричард согласился. Он хотел, чтобы мятежники разошлись, а сам он выиграл бы время, дабы уладить дело по-иному. Но внезапно вспыхнул конфликт. Изнывая от жажды в июньском зное, Тайлер попросил кувшин воды. Получив его, он «весьма грубо и по-хамски ополоснул рот перед лицом короля», а затем «отпил большой глоток эля»²⁵. Когда он развернулся уйти, один из королевских слуг в ярости назвал его «главным вором и разбойником во всем Кенте» – завязалась драка, в которую вмешался Уолворт. Тайлер ударил мэра кинжалом в доспех. В ответ тот тоже выхватил кинжал и «дважды или трижды пронзил Уота, нанеся смертельные ранения»²⁶. Учитывая, что возвращения Тайлера ожидали тысячи людей, его смерть грозила взрывом – гибелью королевской свиты и, возможно, самого короля. Автор «Анонимальской хроники» пишет, что Уолворт «что есть духу поскакал в город и велел смотрителям всех двадцати четырех районов объявить… чтобы каждый взял в руки оружие… и поспешил на помощь королю в Сент-Джонс-Филдс»²⁷. Вероятно, люди короля считали гражданскую войну неизбежной.

Ричард отреагировал сдержаннее. Он подъехал к мятежникам и велел им следовать за ним на Клеркенуэлл-Филдз – всего в нескольких сотнях ярдов к северу от Смитфилда. После демонстрации головы Уота Тайлера их окружили английские солдаты, «как овец в загоне». Король немедленно издал прокламацию, объявив помилование «нашим вассалам и подданным за все преступления, измены и проступки» и даровав им «полный мир»²⁸. Мятежники получили прощение, король и его люди – голову их вождя. Казалась бы, все просто – а главное, восстание завершено. Люди разошлись по домам, надеясь, что справедливость восторжествовала. На самом же деле вскоре начались массовые аресты.

Ричард мог выглядеть великодушным, но Лондон был охвачен пожарами, архиепископ и казначей погибли, а невинные люди стали жертвами грабежей и убийств. Требовалось восстановление порядка. Весь следующий год и даже позднее королевские суды едва справлялись с делами мятежников. Некоторым удалось скрыться, но многих схватили и предали суду. Например, некую Матильду Бремоболь с мужем и дочерью обвинили, кроме участия в беспорядках, в поджоге Савойского дворца и Клеркенуэллского монастыря²⁹. Джоанну Феррор, которая ворвалась в Тауэр и приказала казнить Садбери и Хейлса, тоже схватили – правда, ее участь неизвестна³⁰.

Мятежи вспыхивали и в других уголках королевства. В Норидже двое мужчин «явились в приорат Кэрроу и, жестоко угрожая жизни и здоровью настоятельницы, леди Маргарет де Энгис… потребовали, чтобы она выдала им свои хартии, грамоты и судебные свитки»³¹. Перепуганная Маргарет уступила, но впоследствии обратилась в суд, добиваясь возмездия. Епископ Нориджский, Генри Диспенсер, внук печально известного Хью Диспенсера Младшего, во время смуты вершил правосудие самостоятельно. Он производил столь грозное впечатление, что летописец Томас Уолсингем сравнивал его с «воинственным священником, подобным дикому вепрю, скрежещущему клыками… [он] бился там, где опасность была наибольшей, пронзая одного, сбивая с ног другого и раня третьего»³².

Неудивительно, что восстание разгорелось столь стремительно, но искренний, идеалистический порыв изменить мир к лучшему сопровождался вспышками ужасающего насилия, подпитанного фанатизмом и заблуждениями. И хотя мятеж не принес тех реформ, на которые надеялись его участники, он прокатился по стране взрывной волной, сильнее всего ударив по королевскому двору. Те, кто привык к роскоши и незыблемости своего положения, впервые осознали: их мир тоже может обратиться в пепел. Джон Гонт был столь глубоко потрясен гибелью Савойского дворца, что так и не решился его восстановить, но теперь он всякий раз, приезжая в Лондон, предпринимал меры предосторожности – даже надевал порой под одежду кирасу, опасаясь возможного нападения.

Но, пожалуй, сильнее всего восстание повлияло на самого Ричарда. Тот теплый июньский день навсегда врезался в его память, частью его самосознания стало мгновение, когда он уверенно и достойно показал себя правителем в полном смысле слова. В отсутствие уехавшего в Шотландию Гонта, окруженный перепуганными, суетящимися советниками, именно он, Ричард, проявил решимость лично выйти к мятежникам, говорить с ними и быть услышанным. Его понимание королевской власти опиралось прежде всего на веру в божественное право, а не на более приземленные добродетели вроде чувства долга или личной ответственности. Теперь, в четырнадцать лет, Ричард, по средневековым меркам, мог считать себя достаточно зрелым, чтобы управлять страной так, как сочтет нужным. К добру или к худу³³.

В середине правления Ричарда II Джеффри Чосер приступил к созданию «Трактата об астролябии» – своего рода средневекового наставления по чтению небесной карты и определению положения светил¹.

Астролябия, что в переводе с греческого означает «ловец звезд», представляла собой переносное устройство, напоминавшее солнечные часы, снабженное подвижными пластинами и круговой шкалой для вычисления астрономических координат. Она помещалась на ладони – «ты можешь повернуть ее хоть вверх, хоть вниз», как писал Чосер². Он понимал: если хочешь постичь устройство мира, нужно поднять взгляд к небу, а его «Трактат об астролябии» свидетельствует, что поэт прекрасно умел ориентироваться по звездам³.

Звездочетов XIV века зачаровывали созвездия, движение светил, и вскоре при дворах Европы изучение Вселенной вошло в моду. В 1380-е годы Ричард тоже не на шутку увлекся астрономией и оккультными науками.

Во второй половине XIV столетия многие представители высшей знати имели в своих домах астрологические книги, астролябии и хорарные квадранты – приборы для определения времени по солнцу. Джон Гонт приобретал трактаты по астрономии, а Джоанна Кентская заказала монаху Джону Сомеру «Календарий», предсказывавший солнечные затмения вплоть до XV века⁴. Особый интерес Ричарда к небесным наукам, вероятно, был пробужден матерью, но также и Чосером, чья служба на первом этапе Столетней войны привела его ко двору.

Звезды притягивали Ричарда не случайно. С детства ему внушали, что в день его рождения – в праздник Богоявления 6 января – светила благоприятно выстроились в ряд. Согласно Библии, в этот день волхвы пришли в Вифлеем поклониться Младенцу Христу и преподнести дары – золото, ладан и смирну. Эта дата и ее символика вплелись в ткань жизни и царствования Ричарда. Волхвы были, по сути, астрономами, ведомыми звездой к месту рождения Христа, но вместе с тем – царями, и Ричард на протяжении всего своего правления символически отождествлял себя с ними. Каждый год в день рождения он приносил в дар церкви золото, ладан и смирну, а праздник Богоявления стал при его дворе самым почитаемым святым днем⁵.

Ричард видел в себе не только короля, но и мага – знатока символов, астрологии, алхимии и, если верить менее благостным летописцам, даже темных сторон оккультизма⁶. Он владел астролябией и хорарными квадрантами, и его увлечение с годами лишь усиливалось.

Однако мысли его занимали не только звезды. В 1381 году после многолетних переговоров Ричард вступил, наконец, в брак с Анной Богемской, дочерью императора Священной Римской империи Карла IV. Этот брак укрепил союз между двумя важными европейскими государствами – Англией и Богемией.

Анна прибыла в Дувр в декабре 1381 года. Ее корабль едва успел пришвартоваться, а пятнадцатилетняя принцесса, хрупкая и миниатюрная, – сойти на берег, как вдруг «внезапно поднялось волнение, какого давно не видывали… суда, стоявшие в гавани… посталкивались друг с другом, а корабль, на котором только что плыла принцесса, ужасающе раскололся на множество частей»⁷. Для суеверных людей это выглядело зловещим предзнаменованием.

Ричард и Анна составляли странную, но, похоже, трогательную пару. Принцесса была робка и невелика ростом. Один вестминстерский хронист язвительно назвал Анну «крошечным кусочком мяса», намекая как на ее миниатюрность, так и на скромное приданое. Сам Ричард еще сохранял почти детскую внешность – золотистые кудри, округлое лицо, которое порой заливалось румянцем⁸.

Брак, по-видимому, перерос в исполненное любви супружество, хотя и обернулся финансовым кошмаром. Правительство вскоре осознало, что Анна обошлась королевству в целое состояние, поскольку ее брат, король Вацлав IV, не только не выплатил обещанное приданое полностью, но и занял у Ричарда огромную сумму. Король же, исполненный благосклонности к новому родственнику, щедро раздавал деньги и милости как шурину, так и богемским приближенным и слугам Анны.

В 1382 году коронация Анны дала Ричарду очередной повод продемонстрировать ей свою преданность. Он приготовил подарок – специально заказанную «Королевскую книгу», Liber Regalis, своего рода руководство по проведению коронаций. В ней Анна изображена в золоте и лазури, восседающей на троне напротив – и чуть ниже – Ричарда. Ее окружают епископы, утопающие в золотой парче. Длинные светлые волосы ниспадают по спине, одежды струятся свободными складками. Ричард и Анна слегка склоняются друг к другу, словно он поддерживает и направляет свою взволнованную королеву, пока на ее голову медленно опускается корона. В золотых, розовых и глубоких синих тонах Анна предстает почти в образе Девы Марии. Подобное идеализированное сравнение было привычным тропом в изображениях средневековых королев, которых нередко воспевали как матерей и заступниц. В грядущие годы, когда при дворе Ричарда начнут назревать волнения, Анна действительно сыграет активную роль в попытках сохранить мир и удержать супруга от роковых ошибок.

Ричард не желал иметь отношение к наследию воинственного деда Эдуарда III или примерять на себя образ отца. Он был эстетом, погруженным в свой внутренний мир, его куда больше интересовал собственный двор, чем европейская политика. И вот что примечательно – в 1380-е годы в нем стало проявляться настораживающее сходство с прадедом, особенно в чрезмерном приближении к себе фаворитов. Старые слуги Черного принца, опекавшие Ричарда в годы его малолетства, постепенно сходили со сцены. Самым заметным пополнением внутреннего круга стал Роберт де Вер, галантный граф Оксфорд, который, будучи старше Ричарда на пять лет, держал молодого короля крепкой хваткой, добиваясь для себя милостей и одновременно оттесняя его от влияния старших придворных. Их отношения начинали напоминать прежний союз Эдуарда II с Гавестоном, и летописец Томас Уолсингем позже предположил, что де Вер воспользовался «магическими чарами», дабы расположить к себе Ричарда и подчинить его своей воле⁹. Возвышение таких фигур, как де Вер, привело к борьбе за власть среди знати и нейтрализации крупных политических игроков, в том числе королевских дядьев. Напряжение достигло предела, и потому, когда на заседании парламента в Солсбери в 1384 году Ричард Фицалан, граф Арундел, дерзнул подвергнуть сомнению действия короля, тот, по словам современников, в ярости послал его к дьяволу. Но в тяжелой атмосфере того заседания начало складываться нечто куда более тревожное, чем единичная вспышка гнева.

Парламент весной 1384 года заседал в большой зале епископского дворца. Это была массивная резиденция с зубчатыми стенами и двором, окруженным четырьмя флигелями и рвом. Она располагалась неподалеку от Солсберийского собора и Старого Сарума – места, где стоял первый английский кафедральный собор, и с тех пор окутанного духом и преданиями раннего христианства. Ричард остановился во дворце и участвовал в камерной мессе, которую в покоях Роберта де Вера служил ирландский кармелит по имени Джон Латимер. Когда по окончании богослужения король поднялся, чтобы выйти, Латимер схватил его и взволнованно прошептал на ухо, что Джон Гонт, герцог Ланкастер, замышляет убийство государя. Почувствовал себя преданным, Ричард вспыхнул от ярости. «Не раздумывая, он повелел казнить означенного герцога». Но советники решительно воспротивились, заявив, что «несправедливо осуждать кого бы то ни было без суда». Первая вспышка гнева угасла, и король признал необходимость соблюсти приличия. Когда Латимера допросили подробнее, он заявил, будто о заговоре «полностью осведомлен» барон Зуш из Харрингуорта, глава одного из древнейших родов королевства. Охваченный паникой, сбитый с толку монах «притворился безумным… сорвал с себя ризу и обувь, выбросил их в окно и в целом вел себя так, как подобает умалишенному». Понаблюдав за этим зрелищем, Ричард приказал держать его под стражей до выяснения обстоятельств. Но чтобы заподозрить дядю в измене, доказательств ему и не требовалось. К обвинению, несмотря на всю его нелепость и беспочвенность, отнеслись с полной серьезностью.

Этот эпизод стал кульминацией нарастающего недоверия между королем и его тремя дядьями, причем положение усугублялось поведением де Вера, видевшего в Гонте, Эдмунде и Томасе преграду на пути к собственному возвышению. Не случайно Ричард присутствовал на мессе, проходившей именно в его покоях, а обвинение прозвучало во время заседания парламента, вдали от двора. Возможно, де Вер и впрямь что-то подозревал, или же перешептывания и слухи постепенно обретали статус «факта». Но показателен ответ Джона Гонта, когда его призвали к объяснениям. Он тяжело вздохнул, словно утомленный глупостью племянника, и сокрушенно произнес:

– О государь, зачем вы доверяете таким доносчикам? Разве я вам не дядя? Разве я не ваш защитник? Разве я не главный человек в королевстве после вас? Что может побудить меня предать вас или убить, когда от вашей смерти я ничего не выиграю?

В его усталом обращении к королю слышится искренность¹⁰. Ведь кто, если не он, почти десятилетие после смерти Черного принца охранял Ричарда и обеспечивал его восшествие на престол? Но беда состояла в том, что Гонт и Ричард были людьми слишком разного склада.

Джон Гонт был продуктом эпохи своего отца – верный рыцарским идеалам и преданный семье. В отличие от Ричарда, он неуклонно продолжал следовать отцовским амбициозным мечтам о расширении власти Плантагенетов. Женившись в 1371 году на Констанции, дочери Педро I, он лелеял замысел вторгнуться в Кастилию и захватить ее трон. Но прошло более десяти лет, а он по-прежнему потакал капризам избалованного и вспыльчивого племянника. Гордый и порой тщеславный, Гонт, однако, не был глупцом. Столкнувшись с новым обвинением, он поступил так, как привык – сыграл роль благородного рыцаря. Перед собравшимися лордами он громогласно вызвал на поединок любого, кто осмелится обвинить его в измене. Но этого оказалось недостаточно, чтобы рассеять подозрения. Страдающего подагрой лорда Зуша подняли с постели и привели на допрос. Он терпел не только физическую боль, но и унижение – его привели «без пояса и с непокрытой головой, словно вора или предателя», – однако в итоге отпустили: он искренне недоумевал по поводу обвинения, да и никаких реальных доказательств его причастности не существовало.

Латимера отдали на растерзание воинственному сводному брату короля, Джону Холланду, который подверг его чудовищным пыткам: «к детородным членам привязали тяжелый свинцовый груз, равно как и к обеим ногам, а под ступнями разожгли сильный огонь»¹¹. Затем веревка, затянутая на шее монаха, «сдавила ему горло и переломила позвоночник»¹². С Латимером обошлись невыразимо жестоко и несправедливо, но продиктовано это было отчасти страхом. Во время истязаний его держали в оковах – вроде бы мучители опасались, что он прибегнет к колдовству и обратит свои чары против них¹³.

Монаха замучили до смерти, объявив изменником за то, что он обвинил в измене другого. Его изувеченное тело протащили по улицам Солсбери на волокуше – публичное предупреждение всякому, кто замыслит предательство, – а затем похоронили у церкви Святого Мартина, древнего саксонского храма в центре города. Летописец Томас Уолсингем уверял, будто «плетеная решетка, на которой лежало тело монаха, внезапно зазеленела и покрылась листьями и цветами»¹⁴. Говорили также, что слепой, мимо которого прошла эта зловещая процессия, прозрел, а над кладбищем Святого Мартина после погребения вспыхнул яркий свет¹⁵. Легенды эти апокрифичны, но авторы хроник считали их предвестиями грядущих бедствий.

Те, кто искал знамения, обращали взоры к небу. В конце лета 1384 года над Англией разразилась буря. Гром грохотал в вышине, молнии «ужасали смертных». Когда раскаты стихли, последовало «солнечное затмение, продолжавшееся около часа». Ученые астрономы могли истолковать движение светил при помощи альманаха, небольшой книжечки, носимой на поясе и позволявшей предсказывать приливы и ход звезд. Но большинство людей, живших и трудившихся на земле, были неграмотны и не имели доступа к подобным знаниям. Для них потемнение неба означало приближение Страшного суда. Затмение, разумеется, предзнаменованием не считалось, однако настроение Ричарда становилось столь же мрачным и непредсказуемым, как небеса.

В конце ноября 1384 года в Вестминстере готовились к громкому поединку. Его назначили на середину парламентской сессии – обычно это становилось желанным развлечением для членов обеих палат, утомленных петициями со всех концов королевства и спорами о защите страны. Но на сей раз речь шла о жизни и смерти, о славе или измене. В редких, но отнюдь не беспрецедентных ситуациях поединок заменял собой суд, это был древний обычай, введенный в общее право еще во времена нормандского завоевания для разрешения споров при отсутствии свидетелей или признания. Поводом послужило обвинение в измене, выдвинутое неким Мартле де Вильнёвом из Наварры против Джона Уолша, королевского поставщика продовольствия и вина. Ходили слухи, будто Вильнёв на самом деле желал отомстить Уолшу, который якобы изнасиловал его жену. Король, его дяди и весь парламент отправились на арену для турниров, дабы стать свидетелями исхода.

Закованный в доспехи, сжимая в руке двухметровое копье, де Вильнёв пристально смотрел на противника с противоположного конца арены. Самые могущественные люди королевства наблюдали в молчании с убранного дорогими тканями помоста, пока кони в броне рыли копытами землю, готовые ринуться вперед. По сигналу оба всадника вонзили шпоры в их бока и с опущенными копьями устремились навстречу друг другу. Чтобы одолеть де Вильнёва, Джону Уолшу понадобилось лишь мгновение. Для Ричарда, парламента и самого Уолша справедливость восторжествовала, и праведник победил. Мартле де Вильнёва посмертно повесили, четвертовали и обезглавили, а Джона Уолша возвели в рыцарское достоинство и «обогатили многими дарами как от короля, так и от герцога [Ланкастерского]»¹⁶.

Этот поединок – при всей его жестокости, – казалось, на время примирил Ричарда с дядьями. Но на деле все обстояло иначе. После казни Латимера король пребывал в мрачном расположении духа и по-прежнему относился к Гонту с подозрением. Не исключено, что к 1385 году Ричард даже уже подумывал избавиться от назойливого родственника.

В феврале Гонт отправился к племяннику в Шин по реке, скрыв под одеждой кирасу. Всего несколькими неделями ранее Гонта предупредили, что его жизнь в опасности и что Ричард намерен арестовать его на заседании большого совета в линкольнширском Уолтеме¹⁷. Гонт уклонился от участия и поспешил в Понтефракт, где мог собраться с мыслями и обдумать дальнейшие шаги. Сам факт бегства говорит о многом. Ричард к тому времени уже слыл опасным, непредсказуемым и ненадежным, но Гонт не мог скрываться вечно. Он решил застать короля врасплох – явиться к нему внезапно и потребовать объяснений¹⁸. Он велел людям ждать у лодки и вошел во дворец один. Как и ожидалось, Ричард «клятвенно уверял, что впервые слышит о подобных умыслах», однако пропасть интересов, разделявшая его с дядьями, к тому времени сделалась как никогда глубокой. Дядья настаивали, чтобы король укреплял государство, сосредоточившись на войне с Францией, но для самолюбивого Ричарда, не признававшего авторитетов, все их увещевания оставались пустым звуком. Он был вспыльчив, часто срывался, и в числе мишеней для его гнева оказывался не один только Гонт. Вскоре после стычки с ним, например, Ричард вступил в конфликт с архиепископом Кентерберийским Уильямом Куртене, который фактически обвинил короля в глухоте к мнению своего совета. По свидетельствам современников, король впал в такую ярость, что потребовалось вмешательство его дяди Томаса Вудстока, иначе «он ударил бы архиепископа»¹⁹. Вместо этого Ричард «изверг поток бранных слов», и архиепископ в негодовании покинул зал.

Поведение короля довело советников до предела. В конце концов, ситуацию пришлось улаживать его матери. Принцесса Джоанна тяжело болела. Она настолько располнела, что передвигалась с трудом. Возможно, она страдала водянкой – тем же недугом, который унес жизнь Филиппы Геннегау. Но даже на закате жизни Джоанна сохраняла влияние на сына. После беседы с матерью Ричард вышел раскаявшимся. Он, должно быть, понимал, что лучший способ продемонстрировать готовность к сотрудничеству – умиротворить дядьев и поступить так, как поступали его дед и отец – отправиться на войну.

На протяжении правления Ричарда война с Францией продолжала вяло тянуться – и все более в ущерб Англии. В английских руках оставались лишь жалкие остатки – часть Гаскони, да еще Кале – малая доля державы, созданной Эдуардом III, за которую многие из старших государственных мужей при дворе Ричарда, в том числе его дяди, сражались собственными мечами. Если прежде французское побережье было уязвимо для английских ударов, то теперь прибрежные города самой Англии тревожно всматривались в горизонт, ожидая увидеть вражеские паруса. Французы прекрасно знали о нестабильности в Англии и, руководствуясь принципом «враг моего врага – мой друг», обратились к шотландцам. В 1380 году скончался французский король, и, когда на французский трон взошел юный Карл VI, это придало его стране решимости перенести войну на английскую землю.

В начале лета 1385 года опытный и дерзкий французский адмирал Жан де Вьен высадился в Шотландии и заключил союз с «ненавистниками мира и согласия»²⁰. Объединившись, они намеревались предать огню приграничные земли так, как это бывало лишь в самые тяжелые годы правления Эдуарда II. Ричард получил шанс предстать подлинным королем. Его дяди считали, что в кампании он сможет, наконец, доказать силу – явить себя государем с мечом в руке. В июле, по утверждениям летописцев (наверняка преувеличенным), сто тысяч человек пересекли шотландскую границу²¹. Разбив лагерь неподалеку от рубежа, Ричард под развевающимся королевским штандартом посвятил в рыцари более трехсот человек, положив начало походу. Он даровал своему дяде Эдмунду титул герцога Йорка, а Томасу – герцога Глостера – поступок, который несомненно пришелся бы по сердцу Джону Гонту. Однако благожелательное настроение омрачилось, когда Ричард сделал Роберта де Вера маркизом Дублином. Этот титул, сопоставимый с герцогским и введенный лишь при Эдуарде III, предназначался исключительно для членов королевского дома. То есть Ричард фактически приравнял де Вера к особам королевской крови²². Весть вызвала бурю негодования. Гнев лишь усилился, когда многочисленное английское войско так и не вступило в серьезное столкновение ни со шотландцами, ни с французами, несмотря на численное превосходство.

Более подвижный противник уклонялся от сражения, стремительно перемещаясь и растворяясь в безбрежности шотландского пейзажа. Французам при содействии шотландцев, чье знание местности сыграло важную роль, удалось нанести определенный урон приграничным землям, а английской армии оставалось лишь прятаться. Двинувшись к заливу Ферт-оф-Форт, англичане «предали огню и пеплу их [шотландские] леса и дома… уничтожили почти весь хлеб и сено»²³. Они жгли все на своем пути, включая аббатство Холируд близ Эдинбурга. Но решающим фактором стало то, что у них стремительно иссякали припасы. Утомленный бесконечным конфликтом с Шотландией и однообразной тяготой похода, Ричард мрачнел день ото дня. Гонт настаивал на продолжении наступления, советовал преследовать шотландские и французские силы, стоявшие за заливом, и сокрушить их одним ударом. Король же мыслил иначе. Лишившись провианта, он хотел повернуть назад, фактически отказавшись от кампании. Последовал жаркий спор между дядей и племянником под дождем, падавшим стеной со свинцовых небес. Ричард настоял на своем, и армия покинула Шотландию, так ничего и не добившись. Французы тоже вернулись домой, отказавшись от нападения из-за невозможности как координировать действия с шотландцами, так и самостоятельно ориентироваться в этой суровой стране. Предприятие оказалось напрасным для обеих сторон.

Летописцы насмехались над отступлением Ричарда, но его доводы были вполне резонны. Он понимал, что загнать расколотую и голодную армию на незнакомую вражескую территорию – значит навлечь бедствие. Гонт же при всех его дипломатических и политических талантах, как военачальник проявил себя слабо, и его неудачи в Аквитании служили тому доказательством. Отчаянный поход на Шотландию, попытка воскресить славу эдвардианских времен, был плохо продуман и еще хуже реализован, и прекратить его прежде, чем фарс обернется катастрофой, выглядело, вероятно, наилучшим решением.

Еще одним обстоятельством, побудившим Ричарда поспешить в Вестминстер, стала весть, полученная им во время марша, о том, что его любимая мать Джоанна Кентская 8 августа лишилась чувств и внезапно скончалась. Этот удар глубоко его потряс, ведь Джоанна была очень близким ему человеком, олицетворявшим ласку и смирение. В начале осени он вернулся домой в трауре. Разгневанный на капризного племянника, Гонт остался на севере Англии, но и для него смерть невестки, давней союзницы и друга, стала тяжелой утратой.

И все же в тот тяжелый год для Гонта забрезжил луч надежды. После почти десятилетия раздоров и напряженности в Англии ему, наконец, представилась возможность вернуть Кастилию, предъявив права на нее от имени своей жены Констанции, дочери Педро I. Пока англичане терпели неудачи в Шотландии, на Пиренейском полуострове разразилась крупная битва – португальцы нанесли сокрушительное поражение кастильской армии, погубив «почти весь цвет испанской знати». Ослабленная Кастилия становилась удобной мишенью. Гонт получил шанс отдалиться от Ричарда и одновременно послужить интересам Англии, взяв под контроль самую мощную военно-морскую силу Средиземноморья. К его удивлению, Ричард санкционировал поход, но одобрение его объяснялось не столько переживаниями по поводу текущих событий или верой в успех дяди, сколько желанием избавиться от его удушающего влияния.

Как только Джон Гонт отплыл из Плимута в Испанию, взяв с собой семью и значительное войско, Ричард почувствовал себя свободным. Он более никому не подчинялся – или, как сам когда-то выразился на одном парламентском заседании: «Король впредь будет действовать так, как сочтет нужным»²⁴. Его переполняли слепой оптимизм и немалое самомнение. На собрании парламента в 1386 году он провозгласил: «Подобно тому как небо становится ясным и светлым благодаря звездам, так и достоинство своим сиянием озаряет не только королевства, но и короны»²⁵. Однако королевство Англия светом отнюдь не сияло, а стояло на пороге трудных и мрачных времен. С уходом Гонта Ричард лишился той опоры, в которой отчаянно нуждался. Взрослея, он все более проникался сознанием собственной значимости и жаждой независимости. Гонт пытался – безуспешно и с нарастающим раздражением – склонить племянника к ответственности и к тому образу правления, каким прославился Эдуард III. И все же, как бы ни сталкивались их характеры, Гонт никогда не представлял для Ричарда реальной угрозы. Опасность, как и для многих монархов прошлых времен, исходила от знати.

Пока Ричарду грезилось блистательное будущее, Томас Уолсингем, вглядываясь в звезды, предрекал «величайшее потрясение»²⁶.

Летом 1386 года у берегов Кале английские моряки захватили два крупных французских корабля. Поднявшись на их палубы, они принялись выяснять, что за груз скрывается в чреве этих морских исполинов. На одном из судов обнаружили главного плотника французского короля, сопровождавшего свое творение – массивную деревянную оборонительную стену. Другое было нагружено «машинами, пушками, порохом и прочим вооружением»¹. Эти корабли направлялись в порт Слёйс, где почти полвека назад англичане одержали крупную победу в начале Столетней войны. Теперь же именно там Франция собирала армаду, призванную положить конец затянувшемуся противостоянию. Замышлялось крупнейшее в истории вторжение в Англию.

Королю Франции Карлу VI исполнилось семнадцать. Во-одушевленный юношеским пылом и поддержкой своих дядьев, он надеялся преуспеть там, где потерпели неудачу его предшественники. В отсутствие Джона Гонта, начавшего собственную кампанию в Кастилии, Англия оказалась под слабым управлением. Во главе же французского флота стоял сам адмирал Жан де Вьен, момент для удара казался идеальным².

Отсутствие Джона Гонта стало заметно почти сразу после его отплытия из Плимута. Когда по королевству поползли слухи о скором французском вторжении, людей охватила паника: «словно испуганные кролики и встревоженные мыши, [лондонцы] принялись тщательно выискивать укромные норы и возможные убежища… словно город вот-вот будет взят… они, подобно пьяным, метались между стенами… и, объятые ужасом, делали все, что привыкли делать в часы крайней нужды»³. Лорд-мэр Лондона Николас Брембр, которому до конца срока полномочий оставались считаные недели, взял ситуацию в свои руки и издал ряд распоряжений по укреплению города. Он запретил жителям покидать столицу ввиду «ожидаемого нападения» и отозвал путешественников, а также распорядился объединить запасы продовольствия⁴. По всей стране спешно возводились укрепления, на Темзе поставили заслон из беспорядочной флотилии купеческих и транспортных судов, жителям приморских городов велели «спасать и защищать» побережье «что есть мочи»⁵. Из знати наиболее деятельным оказался Генри Болингброк, сын Джона Гонта, собравший вокруг Лондона крупнейшее ополчение⁶. Главное впечатление от этой картины – всеобщая паника. Ричард и его правительство явно не владели положением. Срочно требовался парламент, способный принять радикальные решения.

Тревога в итоге оказалась напрасной. К великому разочарованию французов ужасная погода и встречный ветер не позволили армаде даже выйти в море. Они решили, что лучше отказаться от предприятия, чем потерять флот, который в щепки разнесут штормовые волны. Но смятение и разлад в Англии никуда не исчезли. Угроза обнажила беспрецедентный вакуум власти. Эдуард II тоже в свое время ослабел от междоусобиц и придворных интриг, однако Томас Ланкастер в критический момент сумел перехватить бразды правления. Эдуард III доказал, что опережающее нападение на врага способно сохранить мощь Англии и безопасность ее рубежей. В случае с Ричардом традиционную феодальную иерархию олицетворял Джон Гонт, но он отсутствовал. Король, неспособный видеть дальше Вестминстера и своего беспомощного окружения, оказался парализован собственной неопытностью. Прецедент вмешательства общин в управление страной был создан еще «Хорошим парламентом» в 1376 году. И теперь, когда стабильность королевства затрещала по швам, Ричард столкнулся с новой борьбой за власть – но не с Ланкастером или французским королем, а с собственным народом.

В октябре 1386 года в Вестминстере открылось заседание парламента. С речью выступил канцлер Майкл де ла Поль, отвечавший за управление правительством Ричарда. Хоть он и был фигурой весьма непопулярной, поскольку ранее уже испрашивал средства на оборону, но страна все же пребывала в критическом положении. Де ла Поль предстал перед лордами и общинами и потребовал сумму в пять раз больше прежней – крупнейший финансовый запрос за всю английскую историю. Он явно не учел настроения зала⁷. Обе палаты устали утверждать налоги, не приносящие ощутимой пользы королевству, а теперь у канцлера хватило дерзости просить еще. Сплоченные гневом, они «единодушно… с глубоким недовольством» постановили, что канцлер, не сумевший должным образом распорядиться средствами, должен быть подвергнут импичменту⁸.

«Хороший парламент» создал прецедент, показав полномочия общин в вопросах назначения и смещения королевских сановников. В то время Джон Гонт с тревогой наблюдал, как новые притязания подтачивают традиционную власть монарха. Спустя десятилетие Ричард воспринял подобное вмешательство уже как личное оскорбление. Вспыхнув яростью, он отказался присутствовать на дальнейших заседаниях, пока общины не исполнят его волю и не утвердят налог, запрошенный Майклом де ла Полем⁹. Общины отказались и направили к королю его дядю Томаса, герцога Глостера, поручив ему склонить племянника к уступке. Когда Глостер пригрозил, что в случае неповиновения Ричард будет свергнут, у того не осталось иного выбора, кроме как вернуться в зал заседаний с пылающими щеками и вздернутым подбородком.

В ходе сессии, вошедшей в историю под названием «Замечательный парламент», лорды и общины выступили единым фронтом в попытке исцелить королевство, разъедаемое неэффективным управлением и фаворитизмом. Майкла де ла Поля отстранили от должности, а четырнадцать лордов составили особую «комиссию» сроком на год¹⁰. Девятнадцатилетний Ричард ясно осознал, что его реальная власть вновь стала столь же ограниченной, как в детстве. Вместе со свитой, включая новоиспеченного герцога Ирландии, самодовольного и тщеславного Роберта де Вера, он покинул столицу и отправился в Мидлендс обдумывать дальнейшие шаги.

В 1386–1387 годах положение в королевстве улучшилось. В марте 1387 года Ричард Фицалан, граф Арундел, назначенный адмиралом Англии, успешно атаковал французский флот, захватив свыше ста французских кораблей и несколько тысяч бочек вина¹¹. Это была скромная по сравнению с крупными сражениями Эдуарда III, но крайне необходимая победа, хотя сам король отнесся к новости без энтузиазма. Отстраненный от Вестминстера, Ричард путешествовал по стране с Робертом де Вером и опальным Майклом де ла Полем, выискивая очаги поддержки на случай открытого конфликта. Параллельно, следуя советам преданных друзей, он искал юридические лазейки, дабы подорвать решения «Замечательного парламента». Пока король готовил ответный удар по растущему кругу недовольных лордов, Роберт де Вер нашел новый способ оскорбить его дядьев.

Де Вер уже десять лет состоял в несчастливом браке с Филиппой де Куси, дочерью принцессы Изабеллы – тетки Ричарда, старшей дочери Эдуарда III и Филиппы Геннегау. За десятилетие союз так и не дал наследников. При поддержке короля он обратился к папе с просьбой о признании брака недействительным. Такая поспешность частично объяснялась тем, что он сблизился с Агнессой Лансекроной, фрейлиной королевы Анны Богемской, на которой и женился, даже не успев еще получить папское одобрение. Женитьба не только вызвала скандал, но и нанесла глубокое оскорбление королевскому дому – ведь де Вер бросил внучку Эдуарда III ради «как говорили, дочери шорника – несомненно не знатной, да к тому же уродливой»¹². Ходили слухи, будто де Вер представил в Рим ложные доказательства, но возмущение вызвало не столько то, как он добился развода, а то, что ему вообще хватило дерзости подать подобное прошение¹³.

В отсутствие Джона Гонта старую эдвардианскую гвардию представлял Томас, герцог Глостер. Унижение племянницы он воспринял особенно болезненно. Однако настоящей точкой невозврата стали события лета 1387 года.

В августе шесть судей из Королевской скамьи и Суда общих тяжб прибыли в Шрусбери на встречу с королем. Ричарда сопровождали королева Анна, Роберт де Вер, его бывший наставник и теперь ближайший советник Саймон Берли, Майкл де ла Поль, бывший лорд-мэр Лондона Николас Брембр и архиепископ Йоркский Александр Невилл. Король стремился выяснить, насколько законны ограничения его власти – или, точнее, можно ли признать их незаконными. Главный судья Королевской скамьи, суровый и властный Роберт Трезильян, предложил судьям ответить на десять вопросов, однако исход был предрешен. Под угрозой смертной казни их принудили единогласно постановить, что «король должен обладать контролем… во всех прочих вопросах, касающихся парламента, до окончания заседаний, а если кто-либо поступает вопреки воле короля, воображая, будто заседает в парламенте, он должен быть наказан как изменник»¹⁴.

Ричард получил желанные ответы и теперь мог, опираясь на «законность», оспорить решения, принятые против него в «Замечательном парламенте». Выворачивая право в свою пользу, он обретал возможность обвинить врагов в государственной измене. Но путь этот не сулил легкой победы. Пока король накапливал законодательные аргументы, его противники – и противники Роберта де Вера – тоже готовились к борьбе. Картина начинала пугающе напоминать недавнее прошлое: монарх, прикрывающий своего фаворита, и двор, погрязший в коррупции, измене, коварстве и убийствах.

17 ноября 1387 года Ричард торжественно восседал на троне в Вестминстер-Холле. Перед ним, преклонив колени и опустив глаза, стояли трое мужчин, ожидая ответа на свое прошение¹⁵. Король мрачно взирал на лордов-апеллянтов – на дядю Томаса Вудстока, герцога Глостера, Ричарда Фицалана, графа Арундела, и Томаса де Бошана, графа Уорика. Они явились к нему с требованием удалить из его окружения вероломных советников, прежде всего Роберта де Вера.

Глостер чувствовал себя оскорбленным унижением племянницы, Филиппы де Куси, но его также раздражал стремительный рост богатства и могущества де Вера, который оказался вознесен до того же социального статуса, что и сам герцог. Графы Арундел и Уорик тоже ощущали угрозу своим интересам со стороны королевского любимца. Дополнительным камнем преткновения оставалась война с Францией. Все трое настаивали на продолжении конфликта, дабы удержать английские владения по ту сторону Ла-Манша и тем самым обезопасить английское побережье. Ричард же – по совету Майкла де ла Поля и Саймона Берли – стремился к переговорам и мирному завершению войны. Он не собирался вторгаться во Францию или демонстрировать военную мощь по примеру деда. В результате Англия оставалась ослабленной и жила под постоянной угрозой вторжения. Еще на заседаниях «Замечательного парламента» трое лордов ясно обозначили свои претензии и тем самым дали понять королю, что могут стать угрозой его власти. Год спустя они предприняли последнюю попытку добиться разрешения конфликта, предъявив соответствующую апелляцию.

В порыве, казалось бы, примирительного настроения Ричард предложил апеллянтам вынести официальное обвинение на суд парламента в новом году¹⁶. Лорды поблагодарили короля и вернулись к своим войскам. Но едва они удалились, как Ричард уведомил друзей о нависшей опасности. Майкл де ла Поль бежал в Кале, переодевшись – «сбрил волосы и бороду и облачился во фламандского торговца птицей»¹⁷. Даже прихватил корзину с курами для правдоподобия. Роберт де Вер не стал прибегать к столь тщательной маскировке. По слухам, он облачился в воинское одеяние «с колчаном стрел» и поспешил на север, в Честер, к коменданту Томасу Молинью. По прибытии он передал ему письмо чрезвычайной важности – королевскую комиссию с приказом «собрать людей и со всеми предосторожностями сопроводить королевского сродника и ближайшего друга к присутствию государя, не щадя ни сил, ни средств»¹⁸. Это был прямой призыв к оружию. Де Веру и Молинью предстояло собрать армию в Честере, городе, который на протяжении всей жизни Ричарда оставался непоколебимо верен ему одному.

Спустя считаные недели Роберт де Вер вывел из ворот Честера от четырех тысяч до пяти тысяч человек – частную армию, соблазненную щедрым жалованьем. Он осторожно пробирался по таившим в себе опасность дорогам, требуя от людей тишины. Гражданская война уже витала в воздухе, и многие охотно подняли бы оружие против него, представься случай. Спеша к Лондону, де Вер, возможно, вспоминал судьбу Пирса Гавестона, обезглавленного много лет назад на Блэклоу-Хилл.

Когда де Вер достиг Оксфордшира, апеллянты не только уже знали о его передвижениях, но и успели привлечь новых союзников. Томас Моубрей, зять графа Арундела и бывший друг детства Ричарда, был недоволен возвышением де Вера при дворе. Потерпев поражение в борьбе за внимание короля, Моубрей затаил обиду. В декабре 1387 года он примкнул к апеллянтам, когда те выдвинулись для перехвата армии де Вера прежде, чем та соединится с королем. Важным подспорьем стало также вступление Генри Болингброка, сына Джона Гонта, в союз с его дядей, герцогом Глостером. На решение Генри пойти против своевольного фаворита наверняка повлияла память о заговоре против отца в начале 1380-х годов. Тем не менее, помимо нанесенного дому Гонтов оскорбления, явных причин для такого шага не было, ведь Генри до тех пор оставался фигурой второстепенной, действовал по воле Гонта и избегал активного участия в политике. Его внезапная решимость, как и у других, вероятнее всего, объяснялась тревожным возвышением Роберта де Вера. Генри, по всей видимости, понимал, что де Вер – человек с опасно высокими амбициями, и остановить его можно лишь силой.

Двадцатилетний Генри Болингброк оказался союзником решающей важности. То, что Джон Гонт доверял ему охрану всего герцогства Ланкастерского, уже говорит само за себя, но дело не только в этом. Генри был искусным воином и обладал боевым духом, которого недоставало Ричарду. Высокий, статный, с резкими плантагенетскими чертами, как у отца, он пользовался широкой популярностью. Плюс еще одно обстоятельство, отличавшее его от короля, – Болингброк уже успел стать отцом. Решение Генри примкнуть к апеллянтам изменило ход его жизни. С 1387 года его судьба неразрывно переплелась с судьбой Ричарда.

Пока Роберт де Вер через Оксфордшир продвигался к Лондону, войско апеллянтов пыталось навязать ему бой. Последовала череда стычек, завершившаяся небольшим сражением. 20 декабря 1387 года де Вер повел армию сквозь густой туман к Рэдкотскому мосту неподалеку от Чиппинг-Нортона – ключевой переправе для всякого, кто направлялся в Лондон. Зная об этом, Генри Болингброк разместил своих людей у подножия моста¹⁹.

Рэдкотский мост представлял собой массивное каменное сооружение, по которому даже конница могла пересечь бурлящую внизу Темзу. Когда де Вер приблизился, туман застилал ему обзор, и тут из серой мглы внезапно выступил Болингброк с многочисленным войском. Де Вер тотчас развернул королевское знамя, приказал трубачам подать сигнал и приготовил людей к бою. Однако люди Болингброка уже действовали – они разобрали покрытие моста и сдвинули каменные блоки, сделав переправу непроходимой. Де Вер оказался в ловушке. «Нас обманули!» – воскликнул он в панике. Видя нежелание своих воинов вступать в бой, он «соскочил с коня, на котором ехал, и пересел на другого скакуна, надеясь спастись от врагов вдоль берега Темзы». Но его уже поджидал герцог Глостер. Де Вер попал в западню: с одной стороны – Болингброк, с другой – Глостер. Решив, что лучше утонуть, чем попасть в плен, он решился на отчаянный шаг и воспользовался туманом. На мгновение исчезнув из виду, он «сбросил перчатки, меч и прочее вооружение… и прыгнул в Темзу». Вопреки всему, Роберт де Вер сумел переплыть ледяную реку и скрыться.

Он избежал участи прежних королевских фаворитов и выжил. Чего нельзя сказать о его армии. Многие «утонули в болотах». Летописец Томас Уолсингем подробно описывает трагический конец коменданта Честера Томаса Молинью²⁰. Безмерно устав отбиваться мечом от противника, Молинью бросился в реку, преследуемый рыцарем Томасом Мортимером, внебрачным сыном Роджера Мортимера, второго графа Марки. Мортимер крикнул коменданту, чтобы тот выходил, иначе его накроет град стрел. «Если выйду, – умолял Молинью, – пощадишь ли ты мою жизнь?» – «Я ничего не обещаю, – ответил Мортимер, – но ты либо выбирайся сюда, либо погибнешь». Промокший и обессиленный, комендант сдался. Но пощады не последовало – Мортимер заколол его, не успел тот даже выбраться на берег.

Апеллянты одержали победу. Де Вер спасся, но больше не вернулся, бежав во Фландрию, где позднее погиб на охоте. Ослабленный Ричард теперь вынужден был подчиниться воле как лордов, так и общин. За «Замечательным парламентом» последовал другой – созванный в феврале 1388 года и вошедший в историю как «Безжалостный парламент». Он стал скорее судилищем, нежели законодательной сессией – приговоры выносились тем, кто, по убеждению победителей, слишком долго развращал молодого короля.

Ричард взошел на престол ребенком, и его юношеская внешность, отсутствие наследника и импульсивность словно заточили его в состоянии вечной незрелости. Разве можно было возложить вину за просчеты на «короля-мальчика», слишком молодого, чтобы править, и слишком неопытного, чтобы осознавать собственные ошибки. Ответственность должны были нести другие. Как ранее и предлагал Ричард, апеллянты в феврале 1388 года явились в парламент с петицией, излагающей их обвинения²¹. После битвы у Рэдкотского моста король отсиживался в Тауэре, где и провел все рождественские празднества. На Богоявление он даже не стал отмечать день рождения²². Когда 3 февраля в Вестминстере собрался парламент, Ричарду оставалось лишь сидеть там и слушать.

В первый день заседаний пятеро апеллянтов-победителей в золотых одеяниях – Томас Глостер, Генри Болингброк, Томас Моубрей, а также графы Уорик и Арундел – с подчеркнутым достоинством прошагали в Белую палату Вестминстерского дворца. Когда они вошли, сцепив руки, в зал, Ричард беспокойно заерзал на троне. Как и прежде, главную роль играли Глостер, Уорик и Арундел – клирик солсберийской епархии Томас Фэвент даже назвал их indivisa trinitas, «неразделимой троицей»²³. Глостер пожелал прояснить свою позицию до начала разбирательства. Преклонив перед королем колени, он заявил, что ему известно о слухах, будто «означенный герцог намеревался низложить означенного государя, дабы взойти на престол самому»²⁴. Противостояние фаворитам короля, – поспешил подчеркнуть Глостер, – не означает притязаний на корону. Ричард в ответ продемонстрировал – возможно, ранее отрепетировав эту сцену в Тауэре, – что принимает слова дяди и, казалось бы, снимает с него любую вину, он не считает «означенного герцога виновным в чем бы то ни было и прощает его». Вскоре станет ясно, что в действительности он думал совсем иначе.

Заседание открыл новый канцлер Томас Арундел, епископ Или и брат графа Арундела. Соблюдя обычную процедуру, он перешел к сути – к вопросу о судьбе круга советников Ричарда, которых апеллянты обвиняли в государственной измене. Бежавших Майкла де ла Поля и Роберта де Вера заочно признали изменниками и приговорили к казни. Зачитывание всех тридцати девяти пунктов обвинения заняло два часа. В них фигурировали не только беглецы, но и архиепископ Йоркский Александр Невилл, бывший лорд-мэр Лондона Николас Брембр и главный судья Королевской скамьи Роберт Трезильян. Их обвиняли в том, что они манипулировали «неискушенным» королем «нежного возраста», набивали собственные карманы, пока королевство погружалось в финансовый кризис, давали пагубные советы относительно войны с Францией и отчуждали государя как от подданных, так и от членов собственного правительства²⁵. Главным виновником сочли Роберта де Вера, но в его отсутствие расплачиваться пришлось другим.

Архиепископский сан спас Невиллу жизнь, однако он лишился всех своих церковных доходов и подобающих положению привилегий. Брембра и Трезильяна приговорили к смерти как изменников²⁶. Судья Трезильян, впрочем, где-то скрывался. Оставался лишь Брембр, который не желал сдаваться без борьбы. Когда его доставили из Тауэра в Белую палату, он заявил о своей невиновности и потребовал доказательства в поединке, то есть судебного боя. Брембр желал либо оправдаться, либо пасть от меча, но не умереть позорной смертью изменника. В этой чести ему отказали. Когда Ричард попытался вступиться за своего сторонника, все пятеро апеллянтов сняли перчатки и бросили их на пол – символический жест готовности к бою.

Проблема заключалась в том, что комитет из двенадцати вельмож во главе с рассудительным Эдмундом Лэнгли – старшим после Джона Гонта дядей Ричарда – не нашел достаточных юридических оснований для казни Брембра. Парламент желал соблюсти видимость законности, как бы ни раздражало это апеллянтов. Однако в разгар споров заседание было прервано: обнаружили убежище Роберта Трезильяна. Судья Трезильян на протяжении своей карьеры не раз выносил смертные приговоры, и теперь, в феврале 1388 года, настал его черед принять ту же мрачную участь. Герцог Глостер лично возглавил отряд стражи, и они спустились в недра Вестминстерского аббатства, где прятался судья, рассчитывая на право церковного убежища. Под громкие протесты аббата его выволокли из тайника. «В одеянии отшельника» он представлял жалкое и неопрятное зрелище²⁷. В тот же день Трезильяна привязали к деревянной волокуше и протащили от Тауэра до места казни в деревне Тайберн, где его раздели догола и повесили.

Несмотря на твердые аргументы в защиту Брембра, он не избежал той же участи. Доказать его личное участие в измене было трудно, поэтому решили, что гораздо легче будет установить факт сокрытия информации о совершаемом преступлении²⁸. Брембра, как и Трезильяна, протащили по улицам к Тайберну и там повесили.

Парламент мучительно заседал долгие четыре месяца. За это время под обвинение попали и другие члены королевского дома, якобы манипулировавшие ради собственной выгоды юным монархом до достижения им совершеннолетия. В качестве объекта для примерного наказания выбрали сэра Саймона Берли, друга и бывшего наставника Ричарда, который порой заменял ему отца. Берли получал щедрые пожалования и дары, он организовал брак Ричарда с Анной Богемской и занимал пост хранителя Пяти портов – должность, делавшая его удобной мишенью для критики в условиях постоянной угрозы вторжения. Поскольку преданность Берли королю не вызывала сомнений, выдвинутые против него обвинения свидетельствовали, что жажда мести у апеллянтов зашла слишком далеко. Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский, в этом вопросе твердо противостоял своему брату герцогу Глостеру, настаивая, что Берли служил Ричарду из любви и верности, а не из корысти.

В конце апреля напряженность достигла апогея прямо в парламенте, когда Глостер пригрозил доказать вину Берли «с мечом в руке», после чего герцог Йоркский – обычно самый спокойный и уравновешенный из братьев – «побледнел от гнева» и назвал брата лжецом. Два принца дома Плантагенетов метали друг в друга через весь зал яростные взгляды, словно готовясь броситься в схватку. Как говорят, их остановил Ричард²⁹.

Против казни Берли выступили Генри Болингброк с Томасом Моубреем, да и королева Анна тоже пыталась вмешаться, пав на колени перед тремя главными апеллянтами и умоляя о пощаде. Несмотря на ее «смиренную коленопреклоненную мольбу», сэра Саймона Берли в начале мая приговорили к смерти³⁰. Со связанными за спиной руками его провели «по королевскому тракту через самое сердце Лондона к Тауэр-Хилл», где «на ровном месте ему отсекли голову»³¹. В день коронации Саймон Берли держал десятилетнего короля на руках и отнес спящего, утомленного торжествами мальчика в постель. Теперь Ричард, бессильный на момент казни, не забыл эту расправу и не простил.

В мае, спустя год после смерти Берли, Ричард созвал свой совет и объявил – холодно и размеренно: «Мы провели несколько лет под вашим наставлением и руководством… ныне же, по милости Божьей, мы достигли совершеннолетия и уже вступили в двадцать второй год жизни. Посему желаем обрести свободу управлять и распоряжаться нашей особой и нашим наследием… назначать и утверждать на должности наших служителей и министров и столь же свободно отрешать тех, кто ныне состоит при службе»³². Без всякого гнева и видимого торжества он удалил из совета своего дядю, герцога Глостера, а также графов Уорика и Арундела. «Неразделимая троица» была бескровно заменена людьми, назначенными королем. Томас Моубрей, ища прощения, пал перед Ричардом ниц, в то время как Генри Болингброк предпочел отстраниться. Любопытно, что Ричард не покарал ни того ни другого. Вероятно, он опасался реакции Джона Гонта, а кроме того, оценил покаянный жест Моубрея.

Наиболее символично Ричард продемонстрировал вновь обретенную власть, призвав к себе канцлера Томаса Арундела, который теперь стал архиепископом Йоркским, и потребовав передать ему Большую государственную печать. Король бережно завернул драгоценный символ верховной власти в складки своих одежд. Затем, немного подумав, он вручил ее епископу Винчестерскому Уильяму Уикему³³.

Несмотря на сокрушительное поражение и гибель всех ближайших соратников, Ричарду удалось – причем мирным путем – вернуть себе власть. Передавая печать Уикему, он выбирал не столько искусного канцлера, сколько собственное правительство – назначенное им самим, а не навязанное. Двадцатидвухлетнего Ричарда по-прежнему считали некомпетентным и наивным ребенком, которого лелеяли вплоть до зрелости, подрезая крылья ради его же безопасности. Образ мальчика-короля в просторных белых одеждах не по размеру преследовал его неотступно. Ему не позволяли – или, может быть, он сам себе не позволял – повзрослеть.

Вступая в 1390-е годы, разрываемый противоречием между внутренним самоощущением и тем образом, который навязывали ему окружающие, Ричард не жалел времени и средств на то, чтобы убедить подданных: он – тот, кем себя считает – то есть монарх на передовом рубеже европейского художественного и литературного возрождения, которое позднее назовут Ренессансом.

В конце XIV века из Италии по всей Европе распространилось новое культурное течение – оно ознаменовало расцвет литературы, искусств и архитектуры, вдохновленный классическими науками и античностью. Англия находилась на периферии этих процессов, однако ее собственная культура уже двигалась в том же направлении, и Ричард стремился стать лидером и здесь.

В начале 1390-х годов королю подарили его портрет, впоследствии известный как «Уилтонский диптих», по названию поместья Уилтон-Хаус в Солсбери, где он хранился до 1929 года. На этом переносном двустворчатом изображении Ричард предстает с румяными щеками, широко раскрытыми глазами и золотистыми кудрями – тем самым «мальчиком», которым он так не хотел быть.

Ни автор, ни заказчик диптиха нам неизвестны, однако очевидно, что его с исключительным мастерством выполнил художник, прошедший, возможно, обучение в Италии во время расцвета Ренессанса. Судя по щедрому использованию яркого золота и насыщенного лазурита, средств на работу не жалели. Ричард помещен в центр композиции, он стоит на коленях перед Девой Марией, сложив руки в молитве. За его спиной – три небесных покровителя Англии: Эдмунд Мученик со стрелой, Эдуард Исповедник с перстнем и Иоанн Креститель с агнцем. Ричард представлен как высший защитник Англии – один из ангелов, облаченный в ультрамарин, склоняется вперед, дабы вручить ему стяг святого Георгия. Ангелы, словно составляя личное небесное воинство короля, носят его эмблему, белого оленя, которой также украшены плащ Ричарда и оборотная сторона диптиха. В трогательном, исполненном тонкой символики намеке на Анну Богемскую олень на обороте панели покоится на лугу среди розмарина – травы, считавшейся ее эмблемой. В переплетении священного и личного символизма Ричард носит на шее ожерелье с элементами в форме цветков ракитника. Латинское название этого растения, planta genista, дало имя династии Плантагенетов. То есть в жесте, обращенном к предкам, Ричард воскрешает в памяти образ его предшественников на троне.

В диптихе ярко запечатлен нрав Ричарда и характер его правления на пороге последнего десятилетия жизни. Это камерное изображение молодого человека, погруженного в ощущение богоизбранности и высокой значимости. Ему можно придать нарциссический смысл – Ричард, созерцающий свое «Я» подобно Нарциссу, разглядывающему отражение в воде, но можно увидеть и визуальный жест, призванный внушить Ричарду чувство собственного достоинства и понимание его королевского предназначения. Пусть совет и правительство порой не могут или не хотят поддержать короля, но зато помогают ангелы, украшенные его эмблемой. В этом прочтении Уилтонский диптих – своего рода плач по монарху, которому более всего недоставало уверенности, столь необходимой для правления¹.

Ричард и в самом деле не был уверен в себе. Он жил в тени славы отца и деда, с которыми его постоянно сравнивали. Возможно, его нежелание вести войну как раз и объяснялось страхом потерпеть поражение там, где они одерживали победы. Единственной сферой, где он мог проявить подлинную индивидуальность и самостоятельность, было поощрение искусств. Поэтому начало 1390-х годов ознаменовалось в Англии необычайным расцветом культуры. Через живопись, архитектуру и литературу Ричард – куда сознательнее, чем предшественники – продвигал собственный стиль королевского правления².

Около 1390 года была создана одна из самых знаменитых аллитерационных поэм эпохи, «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь», очередное свидетельство неослабевающего интереса англичан к артуровским легендам. Изначально поэму исполняли нараспев перед внимающей публикой – вероятно, на Рождество, при свете камина, среди свечей, плюща и падуба, украшавших зал. Это история о таинственном Зеленом рыцаре, явившемся в Камелот во время рождественского пира и бросившем вызов смелому и беспокойному сэру Гавейну, племяннику Артура, сидящему за Круглым столом. Артуровский двор в поэме изображен исполненным юности и умиротворения – в духе, скорее, Ричарда, чем его воинственных предков³.

В это же время ученый и поэт Джон Гауэр, автор Vox Clamantis, по заказу Ричарда сочинил свое эпическое произведение Confessio Amantis. Это любовная поэма, в которой пожилой, страдающий от безответной любви мужчина исповедуется Капеллану Венеры. Поэма оставалась популярной в течение нескольких веков и переписывалась более чем в сорока рукописях⁴. В ранних версиях эпилог содержал посвящения как Ричарду, так и Джеффри Чосеру. Гауэр и Чосер были знакомы, и, возможно, в пьянящей атмосфере Ричардова двора они общались и даже вдохновляли друг друга. Именно в начале 1390-х годов Чосер приступил к своей самой знаменитой работе – «Кентерберийским рассказам»⁵.

Действие «Рассказов» начинается в трактире «Табард» в Саутуарке, самой неприглядной части лондонских окраин, где Чосер собирает пеструю компанию паломников, которые затем вошли в число известнейших персонажей английской литературы. Саутуарк с его пивными, постоялыми дворами и борделями резко контрастировал с изысканностью и возвышенностью королевского двора. Образы чосеровских паломников ярко проиллюстрировали многообразие Лондона и его обитателей – распутство, воровство, пьянство и ксенофобия шли рука об руку с чувством общности. Ричард опирался на поддержку этих лондонцев. Торговые займы десятилетиями подпитывали королевский двор, и городская община обладала властью большей, чем королевская семья готова была признать. И все же Ричард не был «народным королем». Его скорее заботил собственный имидж и амбициозные представления о королевской власти.

В октябре 1390 года Ричард устроил самое, пожалуй, грандиозное зрелище позднесредневековой Европы – пышный турнир в Смитфилде, где лучшим из лучших европейских рыцарей предстояло продемонстрировать свое искусство.

10 октября состоялась тщательно продуманная процессия от Тауэра к Смитфилду, куда королева прибыла заранее и вместе «со своими дамами и фрейлинами разместилась в богато украшенных покоях»⁶. В шествии участвовали «шестьдесят боевых коней в убранстве для турниров под управлением оруженосцев, следом за ними – шестьдесят знатных, в высшей степени элегантно одетых дам на верховых лошадях, и каждая вела на серебряной цепи своего вооруженного для поединка рыцаря… так они двигались по улицам Лондона в сопровождении множества менестрелей и трубачей». Горожане выстроились вдоль улиц, чтобы увидеть это ослепительное зрелище – сразу столько дам и рыцарей. Но если предыдущие королевские парады – въезд в Лондон короля Франции Иоанна II, например, или коронация Ричарда – радовали глаз, то на сей раз великолепие рождало в душах не восхищение, а горечь. После неурожая и новой волны чумы народ голодал. В источниках сообщается, что «нехватка продовольствия тяжело сказалась на людях, особенно на простолюдинах и бедняках, ибо на дорогах и в домах можно было видеть младенцев и детей, плачущих от голода и просящих хлеба, а их матери не могли дать им ни крошки»⁷. Пока Ричард, всецело поглощенный собственным величием, предавался турнирам, щедрым пиршествам и демонстрации себя в качестве «человека Ренессанса», он, похоже, совсем позабыл о своем народе.

В Лондоне мэр и олдермены предприняли ряд шагов для предотвращения массовых голодных смертей – нуждающимся, например, товары продавались по фиксированным ценам. Эта мера позволила горожанам пережить тяжелое время до нового урожая, но королевству обошлась она дорого. Вынужденные спасать город торговцы уже не желали кредитовать корону с прежней щедростью, и казна начала пустеть⁸.

Прошения Ричарда о займах – к отдельным купцам и к городским властям – раз за разом отклонялись, и он стал воспринимать это как проявление нелояльности и неприязни лично к себе. Одно из разбирательств в Канцлерском суде в декабре 1391 года подтверждало его подозрения: жители Лондона настолько недовольны королем, что позволяют себе изменническую критику в его адрес. Некий Уильям Милденхэйл обвинялся в недонесении на покойного отца, который якобы говорил, будто «король не способен управлять никаким королевством и лучше бы сидеть ему не на троне, а в своем нужнике»⁹. Еще одним ударом по авторитету монарха стал конфликт в январе 1392 года вокруг юридических прав Лондона. Мэр Джон Хенд заявил, что арестовать лондонца люди короля отныне могут лишь с его разрешения. Ричард в ответ потребовал, чтобы мэр ежедневно в течение недели отчитывался перед ним и его советом, под угрозой штрафа в тысячу фунтов. Учитывая, что Хенд представлял жителей Лондона, король пытался то ли принудить их к покорности, то ли выжать из столицы деньги. В атмосфере крайнего напряжения достаточно было искры. В феврале на Флит-стрит вспыхнул бунт из-за единственной буханки. «Пекарь нес корзину с “конскими хлебами” [большими дешевыми караваями], когда вдруг йомен епископа Солсберийского [также служивший у епископа казначеем]… выхватил из корзины пекаря буханку “конского хлеба”… и проломил пекарю голову»¹⁰. Затем он укрылся во дворце епископа, заперев ворота. На улице собралась разгневанная толпа с угрозами сжечь дворец.

Ричард воспринял это как прямое оскорбление короны. Он решил лишить Лондон статуса коммерческой столицы и перенес Суд общих тяжб в Йорк. Следом отправилась Канцелярия. Ричард вызвал руководителей города в Ноттингемский дворец, где обвинил их в «грубых ошибках управления», а также в том, что они допустили беспорядки и раздор. Мэр, олдермены и шерифы столицы лишились должностей, а на город был наложен штраф в сто тысяч фунтов – ровно такую сумму король пытался получить изначально. Всего за два месяца Ричард лишил Лондона привилегий и восстановил верховенство короны. Единственным способом для лондонцев вернуть хоть часть самоуправления оставалось униженное покаяние. Путь к сердцу Ричарда лежал через его самолюбие.

Перенос Канцелярии и суда в Йорк сделал его в собственных глазах могучим властителем, но он видел, что с финансовой точки зрения было бы куда разумнее оставить оба учреждения в Лондоне. И едва почувствовав, что баланс власти вновь склоняется в его пользу, Ричард вернул все на прежние места. В благодарность лондонцы устроили торжество, зная, какое удовольствие королю доставляют подобные зрелища. Ведущие олдермены и представители городских цехов и гильдий выехали ему навстречу и сопроводили до Лондонского моста, а там к нему подвели «молочно-белого коня, оседланного и взнузданного, в попонах из белой золототканой материи с алым узором… королеве даровали белорожденную верховую лошадь… и по улицам Лондона заструилось белое и красное вино… воздвигли высокие подмостки, где сонм ангелов исполнял разные мелодии и песнопения… а один ангел с помощью некоего устройства спустился с высоты и возложил на голову короля венец из золота, драгоценных камней и жемчуга, а другой – на голову королевы»¹¹. В Вестминстере супругам преподнесли еще ряд щедрых даров и обратились с мольбой о «милости, владычестве и особой благосклонности» короля. Все это напоминало повторную коронацию – именно таков и был замысел. Несмотря на протесты Ричарда и его попытки взять происходящее под контроль, образ чистой, непорочной юности в белых одеждах не покидал его. Да и сам он, похоже, не хотел от него избавляться.

Окруженный обожанием и почтением, Ричард достиг вершины своего королевского могущества. В начале 1390-х годов он умерил свой нрав и поборол внутреннюю неуверенность. Это стало возможным благодаря череде сравнительно малых, но ощутимых побед – покровительству искусствам, щедрым расходам на саморекламу, возвращению реальной власти в свои руки. Однако нарциссическая склонность Ричарда вновь и вновь давала о себе знать всякий раз, когда события складывались не по его воле.

В июне 1394 года в Шине от нераспознанной болезни скоропостижно скончалась королева Анна Богемская, всего двадцати семи лет от роду. Возможно, она стала жертвой очередной волны чумы, прокатившейся тем летом¹². Супруги так и не завели детей, но не потому, что не пытались. Судя по аптекарским счетам за последний год жизни, Анну беспокоила ее способность к деторождению. В числе предписаний значилась trifera magna – снадобье для зачатия, содержавшее опий и различные травы и рекомендованное в «Тротуле», сборнике трактатов о женском здоровье, составленном, вероятно, женщиной[77]¹³.

Анну предстояло похоронить в Вестминстерском аббатстве, в гробнице, заказанной с расчетом на то, что впоследствии она примет и останки Ричарда. Это была первая в своем роде усыпальница для королевской четы: бронзовые фигуры покоились рука об руку в знак неразрывной, вечной любви. Как и следовало ожидать, образы, которые Ричард велел высечь на надгробии, были насыщены символикой. У Анны – длинные распущенные волосы, в руке она держит ветви ракитника, planta genista, также присутствуют переплетенные литеры A и R и личная эмблема короля – белый олень с цепью. Надпись на ее гробнице гласила:

«В мире сем была она супругой Ричарда Второго. Преданная Христу, прославилась она добрыми делами. С готовностью одаряла бедных, умиротворяла распри и облегчала страдания беременных. Прекрасна телом и нежна лицом. Утешала вдов и врачевала хворых».

В том, как Ричард увековечил память жены, видна внимательная и преданная сторона его натуры. Если его и тяготило отсутствие наследника, он не стал открыто винить Анну. Она служила ему верно и достойно, заступалась перед ним за других, смягчала его решения. Она умела остудить его пыл, утешить и поддержать – так же как когда-то его мать. Без Анны Ричард лишился сдерживающего начала. Без нее он стал опасен.

До смерти супруги Ричард проявлял себя более-менее здравомыслящим правителем. Страна на тот момент пребывала в мире, смута апеллянтов казалась погребенной и забытой. Однако на похоронах Анны в Вестминстерском аббатстве в его душевном состоянии начали проглядывать трещины. Граф Арундел – неизменный источник раздражения – прибыл на церемонию с опозданием. Он отсутствовал при торжественном перенесении тела королевы из собора Святого Павла в Вестминстер. А когда позднее он попытался покинуть службу раньше времени, король пришел в неистовую ярость. Очевидец вспоминал, как «он схватил посох одного из слуг и с такой силой ударил им [Арундела] по голове, что тот пал наземь, и кровь его обильно залила каменные плиты»¹⁴. Если бы Ричарда не остановили, он убил бы графа на месте. В последующий год его поведение стало еще более неадекватным.

Огонь и дым пожирали стены, окна и деревянные панели. Жар и отблески пламени плясали на лицах застывших прохожих. Черное облако копоти было видно с возвышенных мест по всему Лондону. Шин горел. Дворец погибал не в случайном пожаре, а по приказу короля. Ричард распорядился «сровнять Шин с землею», повелев при этом «сохранить и складировать стекло, черепицу, камень и древесину»¹⁵. Вероятно, король, который в то время занимался перестройкой своих владений, планировал использовать материалы в будущем. Но Шин был и их с Анной домом, который они создавали вместе и где он чувствовал себя счастливым – не исключено, что в своей скорби он не мог оставить жизнь дворцу, наполненному ее присутствием.

За разорением Шина последовала неестественная увлеченность останками старого друга Роберта де Вера. После того как осенью 1395 года де Вер погиб, охотясь на кабанов, его тело по приказу Ричарда забальзамировали и перевезли в Англию из Лёвена, города в нынешней Бельгии. Пышная заупокойная служба состоялась в монастыре Колн в Эссексе в присутствии самого короля, архиепископа Кентерберийского и матери покойного. Похороны получились «пышными», но поведение Ричарда внушало беспокойство. На глазах у собравшихся он приподнял крышку кипарисового гроба, дабы взглянуть на бальзамированное тело, «коснуться его пальцев» и «публично явить ту же привязанность к мертвому, которую он прежде дарил живому»¹⁶.

Судя по всему, 1395 год стал для Ричарда временем раздумий о жизни, смерти и памяти. Он уничтожил Шин и позаботился о достойном погребении друга. Но более всего его занимала собственная посмертная репутация – то, как будут помнить его самого и предшествовавших ему Плантагенетов. Он вновь обратился к папе – не в первый раз и не в последний – с просьбой канонизировать своего прадеда Эдуарда II. Во Флоренцию отправились королевские эмиссары Питер Мерк и Джеймс Мональд, с поручением передать понтифику «золотую чашу и золотое кольцо с рубином, а также “Книгу чудес Эдуарда, некогда короля Англии, чье тело покоится в городе Глостере”»¹⁷. Одержимость Ричарда канонизацией предка имела несколько целей. С одной стороны, он видел в Эдуарде II свое отражение – монарха, чуждого воинственным идеалам предшественников, короля, который через дружбу познал и любовь, и утрату. С другой – он стремился узаконить и освятить память Эдуарда в противовес Томасу Ланкастеру, человеку, бросившему вызов королю при жизни и впоследствии почитавшемуся едва ли не святым. Ведь Ричард и сам ощущал угрозу со стороны ланкастерской ветви – прежде всего своего дяди Джона Гонта.

Потерпев неудачу в попытке овладеть Кастилией, тот вернулся из Испании разочарованным, но богатым. Он никогда не обладал полководческими талантами отца и брата, и на пыльных кастильских равнинах ему оставалось лишь бессильно наблюдать, как гибнут его люди. Соперник Гонта король Хуан I предложил ему отказаться от притязаний в обмен на щедрую компенсацию и брак дочери Гонта Екатерины с наследником кастильского престола. Почти не имея выбора, он принял условия и вернулся в Англию другим человеком – уставшим от войны, жаждущим мира и не имеющим душевных сил для общения с чрезвычайно неуравновешенным Ричардом. Гонту надоела неутихающая вражда между королем и апеллянтами¹⁸. В последние годы жизни он видел свою задачу в защите семьи и обеспечении ее наследственных прав. В 1396 году, после смерти супруги Констанции Кастильской, Гонт женился на своей давней возлюбленной Кэтрин Суинфорд. Ричард проявил удивительную благосклонность, позволив узаконить их четверых детей и присвоить им фамилию Бофорт¹⁹. Нельзя исключать, что король совершил этот шаг из великодушия, но скорее всего, это все же был расчетливый жест, призванный удержать вельможу на своей стороне.

На службе у Ричарда Гонт употребил весь свой дипломатический дар для заключения прочного мира с Францией. В 1389 году он входил в состав делегации, отправленной в Лёлингем близ Кале для обсуждения условий перемирия. Окончательно оно было закреплено в ноябре 1396 года на встрече Ричарда II и Карла VI в Ардре, также неподалеку от Кале.

К началу 1390-х годов Франция уже утратила уверенность, которой обладала еще десять лет назад. В знойный день 1392 года, проезжая через Ле-Ман, Карл VI внезапно впал в безумие и убил нескольких человек из собственной свиты²⁰. Это, похоже, был первый приступ его тяжелого и затяжного душевного расстройства – вероятно, параноидной шизофрении. Позднее, как известно, он станет утверждать, будто сделан из стекла. К 1395 году война перестала приносить выгоду обеим сторонам²¹. Для Англии перемирие означало фактическое признание ее суверенитета над Гасконью и Кале – последними владениями, за которые цеплялись представители Ричарда во Франции. Оно давало долгожданную передышку прибрежным общинам Англии, изнуренным постоянной угрозой высадки французов, и устраняло шотландскую опасность, стабилизировав северную границу. Лишенные французской поддержки, шотландцы будут вынуждены принять новый порядок и прекратить крупные набеги и приграничные провокации. Для дома Валуа выгода состояла в том, что англичане прекратят притязания на новые земли во Франции, а народ сможет жить без страха очередного вторжения. Однако для обеих сторон главным побудительным мотивом к миру служили финансы. Война истощала казну, требовала повышения налогов и нередко провоцировала мятежи.

Перемирие было скреплено брачным союзом – первым англо-французским браком с 1308 года, когда обвенчались Эдуард II и Изабелла Французская. Карл VI предложил овдовевшему Ричарду руку своей дочери Изабеллы Валуа, которой тогда оставалась неделя до семилетия. До консумации брака – еще почти десятилетие, и потому согласие Ричарда вызывает недоумение. По-видимому, это было краткосрочное политическое решение, продиктованное искренним желанием избавиться от извечной войны, а не продуманная династическая стратегия, поскольку о скором наследнике речи идти не могло. Стороны выразили надежду, что «многочисленные масштабные и повсеместные злодеяния, бесчинства и кровопролития, вызванные войной, прекратятся… что между их королевствами и подданными утвердятся дружба и образцовое сотрудничество»²². Что может яснее продемонстрировать это единство, чем свадьба? Приданое Изабеллы тоже служило для Ричарда не последним стимулом. Восемьсот тысяч франков существенно пополняли королевскую казну и частично компенсировали Англии то, чего она так в свое время и не получила – оговоренный выкуп за Иоанна II, плененного при Пуатье. Завершилась война, длившаяся почти без перерывов шестьдесят лет – или, по крайней мере, так казалось. Ричард покидал Францию с Изабеллой Валуа. И с чувством облегчения.

В последнее десятилетие своего правления Ричард заказал еще один портрет, который назовут «Вестминстерским». Он разительно отличался от детского образа в «Уилтонском диптихе». На этом редчайшем для XIV века изображении монарха он восседает на коронационном троне, увенчанный короной, со скипетром в руках. Он окружен сиянием золота, на нем зеленая туника с литерами R, поверх – пурпурная мантия с горностаевым мехом на плечах. «Диптих» был личным, камерным произведением, а этот образ – торжественно публичен. Ричард здесь гораздо старше. Борода слегка раздвоена, и он восседает на троне во всем величии. Он желал, чтобы его воспринимали именно таким – возвышенным и могущественным. В 1390-е годы он даже начал изменять связанный с королевской властью язык в соответствии со своим представлением о ней. Если прежде к королю обычно обращались «милорд», то Ричард впервые в английской истории потребовал именовать себя «ваше величество» или «ваше высочество». Вестминстерский портрет, вероятно, запечатлел Ричарда на вершине могущества. К концу 1390-х годов он усмирил лондонцев, завершил войну с Францией и накопил значительное состояние. Он справился с внутренними и внешними трудностями. Он оплакал и предал земле жену и лучшего друга. И все же одна глубокая трещина в его самолюбии продолжала не давать покоя – жажда личной мести лордам-апеллянтам.

Однажды ранним вечером в разгар лета 1397 года граф Уорик спустился по Темзе на лодке к Колдхарбору, где король ждал его к столу. Он был не единственным, кого Ричард желал видеть за ужином. В числе приглашенных также значились граф Арундел с герцогом Глостером. Однако явился лишь Уорик. Арундел сослался на уважительную причину, а Глостер сообщил, что ему нездоровится. Во время трапезы всё казалось благополучным. Король пребывал в добром расположении духа, и Уорик ничего не заподозрил. Ричард вот уже десять лет таил злобу на апеллянтов, и в тот вечер, наблюдая, как Уорик ест его еду и пьет его вино, он знал, что час возмездия – не за горами. Едва граф закончил ужин, его арестовали, посадили в другую лодку и отправили вниз по реке в Тауэр – туда, где ожидали приговора изменники¹.

Избавившись от Уорика, Ричард направился в Плеши́, эссекскую резиденцию герцога Глостера. Ночью домочадцев разбудили удары в ворота и крики с требованиями впустить короля и его вооруженную стражу. Потный и бледный, Глостер встретил племянника полуодетым, он не успел взять ни доспехи, ни меч. «В ночной тиши он [Ричард] собственноручно арестовал Томаса, герцога Глостера… не внимая скорби, слезам и мольбам, с которыми герцогиня, его супруга, и весь дом просили его о пощаде»². Дабы не дать другим дядьям поднять мятеж ради освобождения Глостера, Ричард распорядился отправить ненавистного родственника в Дувр, а оттуда, через Ла-Манш, – в Кале. Там Глостер содержался под бдительным надзором Томаса Моубрея, прежнего соратника, который в течение последнего десятилетия старательно пытался вернуть себе королевское благоволение. Затем король послал архиепископа Йоркского, Томаса Арундела, к его брату графу Арунделу, убедить того сдаться. Хотя граф и заявлял о своей осведомленности относительно «обмана и коварных замыслов короля», он понимал, что выбора у него нет³. Когда вооруженный отряд приблизился к его дому в Райгите, он добровольно пошел под арест. Его сразу переправили в замок Карисбрук на острове Уайт. Подозревая архиепископа Йоркского в ненадежности, Ричард изгнал его из королевства – вероятно, чтобы тот не вмешивался в предстоящий суд над арестованными апеллянтами.

В считаные дни король начал разрушать всю ту систему влияния и связей, которую каждый из этих вельмож выстраивал годами – как при дворе, так и в своих владениях. 15 июля, «под страхом утраты жизни и членов», Ричард издал приказ арестовать личные свиты герцога Глостера и графов Арундела и Уорика⁴. В их домохозяйствах и службах не осталось никого, кто мог бы организовать поддержку. Тщательно продуманный переворот Ричарда пока шел по плану.

В сентябре парламент собрался в огромном шатре, просторном временном помещении, предназначенном вместить обе палаты на время перестройки Вестминстер-Холла – самого амбициозного строительного проекта при правлении Ричарда. Каменщики и плотники трудились над созданием новой «готической» крыши под руководством Генри Йевеля, самого востребованного архитектора королевства, прославленного своими надгробиями для членов королевской семьи. Под грохот молотков и крики рабочих канцлер, епископ Эксетерский, открыл заседание, перекрикивая строительный шум. «Да будет один король для всех!» – провозгласил он, обозначая тем самым тему своей речи. Это звучало предупреждением о том, что всякий осмелившийся пойти против Ричарда будет наказан за измену. В Палате общин царило напряженное беспокойство. Сам король восседал на временном троне, вознесенном на помост, что позволяло ему величественно взирать сверху на собравшихся и «вершить суд… с бо́льшим блеском и торжественностью, чем любой из предыдущих королей»⁵. Но нервозной атмосферу делало не столько поведение Ричарда, сколько присутствие тысяч чеширских лучников, окруживших Вестминстер. У каждого за спиной висел колчан, полный стрел, а на груди красовался белый олень, личная эмблема короля. Это были люди Ричарда, преданные ему одному и готовые исполнить любой его приказ. Говорили даже, что они обращались к нему с шутливой фамильярностью, называя придуманным прозвищем⁶. Из-за вооруженной стражи вокруг Вестминстера и того факта, что три главных апеллянта – в руках короля, этот парламент вошел в историю как «Парламент возмездия»⁷.

Главным вопросом повестки стал суд над апеллянтами, которых Ричард держал под стражей с июля. Уже через несколько недель после их заключения группа вельмож явилась к королю на совет в Ноттингемском замке. Они намеревались подать своего рода встречную апелляцию против «неразделимой троицы» «Безжалостного парламента». Этот документ получил название «Апелляция о государственной измене» и был направлен против Глостера, Арундела и Уорика. В нем утверждалось, что эти трое – изменники короны, ибо угрожали Ричарду низложением. Подписавшие эту апелляцию лорды – графы Ратленд, Кент, Хантингдон, Ноттингем, Сомерсет и Солсбери, а также Томас Диспенсер и королевский камергер Уильям Скроуп – стремились, вероятно, продемонстрировать безусловную преданность и тем обезопасить себя.

Примечательно, что в списке обвиняемых отсутствовали имена Томаса Моубрея и Генри Болингброка. Моубрей вновь обрел королевское благоволение, а Генри предусмотрительно держался в стороне, стараясь не попадаться лишний раз на глаза королю, и, следуя совету отца, хранил показную преданность. Но после того, как трем самым непримиримым апеллянтам предъявили обвинения в государственной измене, Моубрей и Болингброк в душе испытывали страх. Граф Арундел, доставленный в суд из заключения в замке Карисбрук, предстал перед парламентом – по свидетельству очевидца – в красном капюшоне и с решительным выражением лица. Ему предстояло держать ответ⁸. На этом месте он оказался благодаря собственной вспыльчивости и склонности к поспешным решениям, однако защищался он с завидным рвением.

Председательствовал на процессе Джон Гонт в качестве лорда-стюарда королевского двора – роль неловкая в его положении, ведь в числе обвиняемых – его собственный брат, а сын едва избежал ареста. Несмотря на тревогу за семью, к Арунделу Гонт симпатии не питал, его всегда раздражали грубые манеры графа. Арундел напомнил, что за участие в событиях 1387 года он получил помилование. «Это помилование отменено, изменник», – ответил Гонт. Его поддержал Джон Буши, спикер Палаты общин и верный сторонник короля, напомнив, что помилование отменили лорды и король, а его Палата тоже присоединилась к решению.

– Где же эти верные общины? – яростно бросил Арундел. – Я знаю тебя и твою шайку, знаю, как вы сюда попали – не ради того, чтобы служить верой и правдой, а чтобы пролить мою кровь. По-настоящему верных общин королевства здесь нет… А вы всегда были лживы.

Позднее вскочил Генри Болингброк и – по сути, в собственную защиту – заявил, что граф пытался захватить короля. Арундел вспыхнул:

– Ты, Генри, граф Дерби, лжешь мне в лицо! Я никогда не говорил ни тебе, ни кому-либо другому о моем государе ничего, кроме того, что служило бы его благу и чести.

Кипя гневом и мстительностью, вмешался Ричард, напомнив Арунделу о Саймоне Берли. О том самом Берли, которого они с Анной тщетно пытались спасти. О Берли, отправленном на виселицу, невзирая на их заступничество. Ричарду было достаточно одного этого эпизода.

– Выносите приговор, – потребовал король от Гонта.

Арундела осудили как изменника. От позорной казни через повешение, потрошение и четвертование его спасло лишь знатное происхождение, но лишиться головы он должен был немедленно. Его отвели на Тауэр-Хилл – где принял смерть Берли – и без особых церемоний казнили.

В тот же день парламенту сообщили, что герцог Глостер не сможет явиться на суд. После его доставки в Кале под надзором Томаса Моубрея «там, в той самой темнице, он и умер»[78]. Позднее выяснилось, что Глостера убили в подвале одного из тамошних постоялых дворов. Ричарду сыграло на руку то, что герцог оставил письменное признание, адресованное судье Уильяму Рикхиллу из королевского Суда общих тяжб: «Я поступил дурно… Вероломством и жестокостью я оскорбил моего государя и, как уже говорил, действовал против него… и за это отвечу перед Богом в Судный день»⁹. Смерть не избавила Глостера от посмертного обвинения в измене – приговора, который Джону Гонту пришлось вынести младшему брату. Рыцарские идеалы чести, братства и верности, под знаком которых прошли молодые годы Гонта, остались в далеком прошлом.

После гибели Арундела и Глостера внимание парламента обратилось на графа Уорика, чьи мысли сосредоточились на спасении головы. Если Арундел шел на эшафот с вызовом, то Уорик предстал перед Гонтом забитым и напуганным. «Глупо, жалко и малодушно» разрыдавшись, он возложил вину на Глостера и Арундела, заявив, что «доверился мудрости герцога и графа»¹⁰. Он хныкал и слезно молил о пощаде. Главными врагами Ричарда были Арундел с Глостером, и, одержав над ними верх, король удовлетворился раскаянием Уорика. Он проявил милость и сохранил графу жизнь, но лишил его земель и титула и сослал на остров Мэн до конца дней.

Когда парламент завершился, Ричард повел себя, как подобает влиятельному правителю. Он щедро наградил тех, кто помог ему сокрушить политических противников. Двое оставшихся апеллянтов также удостоились возвышения. Генри Болингброк был возведен из графов Дерби в герцоги Херефорды, а Томас Моубрей стал герцогом Норфолком.

Ричард был не чужд обыкновению даровать милость, пожалование или прощение, а затем отменять свои же решения. После Крестьянского восстания он выдал повстанцам манумиссии, юридические грамоты об освобождении их от феодальной кабалы, но вскоре обрушил на них кровавую расправу, аннулировав эти грамоты. В 1387 году он помиловал трех апеллянтов, а спустя десятилетие наказал их. Поэтому никого не удивило, когда в 1398 году король ополчился на Моубрея и Болингброка. Но именно это и стало началом его конца.

Крах Арундела, Глостера и Уорика Ричард организовал своими руками, но когда дело дошло до Генри Болингброка и Томаса Моубрея, ему оставалось лишь наблюдать со стороны, как они оба топят друг друга и самих себя. Новоиспеченного герцога Норфолка настиг призрак убитого герцога Глостера, когда по двору поползли слухи, будто убийца – именно он и теперь его, мол, ждет наказание. Измученный тревогой и страхом, Моубрей в поисках союзника обратился, естественно, к своему бывшему соратнику-апеллянту Генри Болингброку. В декабре 1397 года он перехватил Генри на дороге близ Брентфорда.

– Нам скоро конец… из-за того, что случилось у Рэдкотского моста, – выпалил Моубрей, подъехав к Генри верхом. Он утверждал, что до него дошли слухи, будто король собирается схватить их обоих, а также убить Гонта и одного из его сыновей, Джона Бофорта. Все это якобы было частью замысла Ричарда отомстить за «решение суда по поводу Томаса Ланкастера» – его посмертное почитание на грани канонизации. Предполагалось, что король рассчитывает присвоить наследие Ланкастеров.

Генри колебался, и, как и следовало ожидать, отправился прямиком к отцу. Вокруг царила атмосфера подозрений и интриг, трудно было понять, кто достоин доверия, а кто – нет. Гонт, памятуя о прежних проявлениях королевской непредсказуемости, посоветовал поведать о слухах самому Ричарду. В прошлом подобная тактика – выведение темных замыслов на свет – заставляла того отступать и каяться. Но на сей раз, когда Генри пересказал королю разговор с Моубреем, Ричард заявил, что впервые слышит о подобных намерениях. Либо слухи были ложью, либо король вел тончайшую игру, позволяя Моубрею и Болингброку ополчиться друг на друга из-за пустых сплетен.

В январе 1398 года обоих вызвали к королю для объяснений. Генри изложил свою версию – в духе «насколько я припоминаю». Моубрей пришел в ярость, ведь в момент, когда он и без того страшился за свою судьбу, Генри фактически бросил его на растерзание волкам¹¹. Болингброк же теперь считал, что Моубрей и в самом деле причастен к убийству его дяди в Кале, и подозревал, что тот пытается втянуть его в собственные политические интриги. Ричард понаблюдал, как двое мужчин у его ног осыпают друг друга обвинениями, и заключил, что единственный способ разрешить дело – судебный поединок.

В понедельник, 16 сентября, два последних апеллянта вошли на арену в Ковентри, готовые к турниру на копьях, а при необходимости – к поединку с применением любого оружия. К исходу дня либо Генри Болингброку, герцогу Херефорду, либо Томасу Моубрею, герцогу Норфолку, предстояло погибнуть. Бой обещал стать леденящим кровь, самым захватывающим зрелищем того времени в присутствии всей знати королевства во главе с самим правителем. Ослабленный возрастом и переживаниями, Джон Гонт не чувствовал себя в силах смотреть на происходящее и решил не приезжать.

Зрители стекались отовсюду – из Шотландии, Германии, Франции, – заполняя специально возведенные трибуны. Им предстояло узреть схватку двух крупнейших английских аристократов, один из которых был сыном и наследником богатейшего человека в королевстве. Фаворитом считался Болингброк. Прославленный турнирный боец, он выигрывал состязание за состязанием, а всего пару лет назад сражался бок о бок с Тевтонским орденом в Великом княжестве Литовском. В новейших латах, присланных в дар миланским герцогом Джаном Галеаццо Висконти, он производил блестящее впечатление.

Но и Моубрей не был новичок. Он служил Ричарду в Ирландии и теперь вышел на арену в аккуратно подогнанных немецких доспехах, готовый к бою. Около девяти утра Болингброк выступил вперед и обратился к затаившей дыхание толпе: «Я, Генри Ланкастер, герцог Херефорд… пришел исполнить свой долг в поединке с Томасом Моубреем, герцогом Норфолком, лжецом, предавшим Бога, короля, его королевство и лично меня»¹². Он поднял щит с крестом святого Георгия, опустил забрало и занял место, украшенное алыми цветами, символом Ланкастеров. После замера копий секундантам велели снять с лошадиных ног путы. Болингброк опустил копье и пришпорил коня.

Ричард со своей высоты взирал, как два рыцаря направляют друг на друга копья, один из них – его кузен, другой – старый товарищ. И вдруг, в тот самый миг, когда Генри ринулся вперед, король вскочил и громко вскрикнул. Подобное вмешательство было делом неслыханным, толпа изумленно ахнула. Ричард приказал обоим вернуться на исходные позиции, после чего удалился на два часа, дабы принять решение. Вернувшись, он велел спикеру Палаты общин Джону Буши огласить его вердикт. Оба противника – в высшей степени достойные рыцари, и ни один из них не должен быть обесчещен смертельным проигрышем на турнире. Вместо этого король избрал изгнание. По трибунам прокатился разочарованный гул. Генри Болингброк изгонялся из королевства на десять лет; Томас Моубрей – навсегда. Ричард подтвердил, что это решение – окончательное.

Возможно, короля тронуло благородство, проявленное соперниками. Но не менее вероятно и то, что Ричард, самый неуверенный в себе из английских монархов, наслаждался ощущением верховной власти – правом решать, кому жить, а кому умереть. Еще более насущным мотивом мог быть страх – ведь если Болингброк погибнет героем, он станет новым ланкастерским мучеником и навеки возвысится в памяти людей как человек, превосходящий по величию самого Ричарда. Да и его победа создала бы ту же проблему. Изгнание казалось единственным способом унизить и отодвинуть своего врага и соперника.

Моубрею ничего не оставалось, кроме как покорно принять ссылку. Король даже предложил ему отправиться в крестовый поход. Генри получил пять недель на сборы. Почти все это время он провел с отцом, опасаясь, что видит его в последний раз. Гонт советовал отправиться в Иберию, поскольку родная сестра Генри, Филиппа, была замужем за королем Португалии Жуаном I, а сводная сестра Екатерина – за королем Кастилии. Также рассматривался Париж, где у Гонта оставались связи и союзники, и Генри, в итоге, выбрал именно этот вариант.

В феврале 1399 года, всего через несколько месяцев после отъезда сына, Джон Гонт умер от неизвестной болезни. Он был изнурен и подавлен, наблюдая, как его некогда сплоченная семья распадается в распрях. Позднейшие хронисты считали, что Гонта поразило венерическое заболевание – следствие многочисленных внебрачных связей. Томас Гаскойн, автор Liber de Veritatibus, даже утверждал, будто герцог умер от «окаменения детородных органов вследствие плотского соития». По слухам, изможденный недугом Гонт якобы показал Ричарду свой гниющий пенис, наставляя племянника никогда не предаваться прелюбодеянию, – история в духе черного юмора, но, скорее всего, вымышленная.

Тело Джона Гонта оставалось выставленным в гробу для прощания необычайно долго, сорок дней, – вероятно, в знак покаяния за земные грехи, в первую очередь за прелюбодеяния, – и лишь после этого его погребли в лондонском соборе Святого Павла рядом с первой супругой Бланкой Ланкастерской. За неделю до погребения Гонта Ричард завладел герцогством Ланкастерским и одновременно заменил десятилетнее изгнание Генри на пожизненное. Генри узнал эту новость в Париже из письма одного из приближенных короля, Уильяма Бэгота, обеспокоенного нарастающей тиранией Ричарда. Связываясь с изгнанником, Бэгот рисковал собственной жизнью, но его послание было недвусмысленным – герцогу следовало «проявить мужскую силу». Иными словами – вернуть то, что принадлежало ему по праву¹³.

Свергнуть короля непросто. Для этого требуется не только поддержка большинства подданных королевства, но и способность переступить через собственную совесть. Королевская власть дарована Богом, и Ричард жил и царствовал в соответствии с этим божественным правом. Это право нельзя просто отнять, если нет прямого наследника, готового принять бремя короны. Однако Ричард злоупотребил своей властью и тем самым утратил доверие народа – людей, которых при коронации поклялся защищать. Когда Генри Ланкастер пересек Северное море и высадился в йоркширской деревеньке Равенсперн, он возвращался в Англию, заручившись многочисленными обещаниями поддержки – прежде всего от тех, кто хранил верность дому Ланкастеров.

Влияние этого дома росло и крепло на протяжении всего XIV столетия. Томас Ланкастер в свое время приобретал состояние, земли и людей. Непреклонное стремление к праведности превратило его в культовую фигуру. Его брат Генри сделал Лестер своей опорной базой, осторожно и последовательно упрочивая лояльность жителей всех ланкастерских владений. Сын Томаса, тоже Генри, ставший первым герцогом Ланкастером, пользовался не меньшей любовью. Он помог свергнуть режим Мортимера и принес семье новые богатства и славу. Когда Джон Гонт, Плантагенет по крови, женился на Бланке Ланкастерской, два великих дома соединились, Генри Болингброк стал живым воплощением этого союза.

К июлю 1399 года Генри уже располагал несколькими тысячами воинов, включая ланкастерских вассалов – как землевладельцев, так и простых работников – преданных людей, жаждущих свергнуть непредсказуемого и опасного короля. Кроме того, людьми и оружием помогли лорды Роос, Уиллоуби и Грейсток. Города Йорк и Халл предоставили финансовую поддержку, а ланкастерские замки на севере обеспечили безопасный тыл.

Продвигаясь на юг, Генри приумножал силы и к концу июля достиг замка Беркли, тюрьмы последнего низложенного короля Эдуарда II. Там он встретился со своим дядей Эдмундом, герцогом Йорком, столкнувшимся с необходимостью выбора между двумя племянниками. Рассудительный и осторожный дипломат, Эдмунд решил не останавливать Генри. Он не присоединился к нему открыто, но и отговаривать не стал.

К концу лета за Генри уже стояла едва ли не вся страна, он даже захватил Честер, один из самых преданных Ричарду городов¹⁴. Когда казалось, что вся Англия устремилась к Генри, словно сплотившись вокруг мессии, Ричард находился в Ирландии, куда отправился разобраться с мятежами. По пути домой он обнаружил, что фактически сделался беглецом. Помимо чеширских лучников – личной гвардии, по сути, игравшей роль королевских головорезов, – у него почти не осталось людей. Среди поредевшей свиты был француз Жан Кретон, камердинер Карла VI, сопровождавший Ричарда в Ирландию. Позднее он напишет рифмованную хронику La Prinse et Mort du Roy Richart d’Angleterre («Пленение и смерть Ричарда II»), повествующую о событиях тех дней, разительно напоминавших то, что происходило с Эдуардом II в 1326 году¹⁵. Как и его предок, Ричард бежал в Уэльс. В августе 1399 года он вместе с группой сторонников укрылся за укрепленными стенами замка Конвей, где его, в итоге, и схватили. Существуют разные версии этой истории. По одной из них, Ричард в Конвее сам предложил отречься от престола. Кретон же настаивает, что его обманом заставили сдаться, пообещав сохранить корону¹⁶. Как бы то ни было, в сентябре 1399 года Ричард оказался в Тауэре – столь подавленный, что его не узнала даже собственная собака.

Адам из Аска писал, что в заточении Ричард впал в меланхолию: «Боже мой, что за странная и переменчивая земля… она погубила стольких королей, стольких правителей, стольких великих людей…»¹⁷ Словно во сне, он перебирал в памяти всех своих предшественников – королей Плантагенетов, чьи статуи украшали Вестминстер-Холл. Сидя в былые дни на троне, он взирал на них – возможно, гадая, попадет ли и его имя в перечень великих государей.

Пока Ричард размышлял о своей участи и посмертной славе, другие искали объяснение происходящему в привычных легендах. Для автора французской хроники Traïson et Mort сбылось пророчество Мерлина о том, что «короля предаст» кто-то из близких «после того как он процарствует двадцать два года»¹⁸. Генри в некотором смысле действительно предал Ричарда, но едва ли у него был иной выбор. Либо он лишался всего, либо сражался за справедливость и принимал последствия. Вряд ли Генри изначально замышлял захватить трон. В нем, как и в его отце, жило чувство долга, верность королю. Скорее всего, он понимал, что обязан действовать, если хочет вернуть свое наследие, и, быть может, надеялся, что Ричард раскается и им удастся прийти к соглашению, как это некогда сделали Томас Ланкастер и Эдуард II, когда заключили договор об ордонансах. Но здесь мирного исхода для двоюродных братьев не существовало, и Генри вынужденно пошел на шаг, который, несомненно, предпринял бы и его предок в 1322 году, одержи он победу при Боробридже. Ему предстояло свергнуть короля.

Они встретились лицом к лицу в покоях Ричарда в Тауэре. Столкнувшийся с суровой реальностью Ричард проявил свойственную ему раздражительную капризность. Он крепко прижимал к себе корону, последний талисман своей власти, явно не желая отдавать ее Генри. Наконец, скрепя сердце, он «возложил ее на землю»¹⁹.

Подробности передачи власти описаны в официальном документе, известном как «Протокол и процесс». Согласно этому проланкастерскому, по определению, тексту, Ричард смиренно согласился на отречение, что, судя по всему, весьма сомнительно. В «Протоколе» перечислены причины его свержения – тридцать три формальных обвинения²⁰. Короля упрекали в «дурном управлении», в том, что он «без нужды» возложил на народ «тяжкие и непосильные тяготы», «принуждал судей королевства принимать решения, угрожая расправой». В документе утверждалось, что Ричард ответствен за гибель герцога Глостера, который был «тайно удавлен и варварски, жестоко умерщвлен». Отдельный раздел обвинения касался того, как деспотично он использовал силу собственной частной армии. Его чеширские лучники обвинялись в том, что «избивали и калечили, грабили народ, отказывались платить за провиант, насиловали и поругали как замужних, так и незамужних женщин». Когда в парламенте поставили вопрос, следует ли низложить короля Ричарда II, все единодушно воскликнули: «Да, да, да!»²¹

Формальное притязание Генри на корону было занесено в хартию, выпущенную в Тауэре в начале октября. Это ознаменовало начало новой эпохи. Впервые в истории подобное заявление прозвучало и попало в документы не на церковной латыни и не на придворном французском, а на национальном языке. Тем самым утверждалась новая идентичность англичан как нации с собственными обычаями и языком. Генри хотел, чтобы этот текст понял любой житель Англии конца XIV века:

Состоявшаяся в понедельник, 13 октября 1399 года, коронация Генриха IV была организована как дань уважения его предкам, она пришлась на праздник Перенесения мощей Эдуарда Исповедника, святого, наиболее тесно связанного с английской монархией. Но хотя в жилах Генриха IV текла кровь Плантагенетов, он стал первым королем из дома Ланкастеров. С его восшествием на трон долгая история непрерывного правления династии Плантагенетов подошла к концу.