Copyright © 1994 by Walter Mosley

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Они стояли под ярким уличным фонарем в переулке за баром Джона. Огромный и сильный Бруно Ингрем, по прозвищу Большая Рука, обладавший способностью нагонять страх на окружающих, даже когда просто стоял на месте. Отливавший серебром костюм на мужчине пониже ростом был хорошо подогнан по фигуре. Я знал, костюм – импортный, из Италии. Укрывшись за дверью, я слушал их болтовню. Они меня не видели.

– Доджер проиграл, – говорил Крыса, тот, что поменьше ростом. Я отчетливо слышал его голос. – Ты мне должен двадцать пять центов.

С улицы донесся еще один голос, судя по всему, какого-то парня, поторапливающего свою спутницу:

– Ну, пойдем же, Сью.

– Да, Альфред, – ответила женщина и что-то добавила, но я не расслышал.

Потом загудел бас Бруно.

– Пошел прочь с моих глаз, мать твою так-то.

Я насторожился, и меня охватил первобытный страх.

– Накось – выкуси.

Мне хотелось крикнуть, что он сказал это просто так, но я не мог выдавить из себя ни звука. Крыса с размаха врезал Бруно в грудь и, за счет этого оттолкнувшись, отлетел назад и выхватил свой длинноствольный пистолет 41-го калибра.

Высокомерная усмешка Бруно сменилась наивным изумлением восьмилетнего юнца: он что-то сделал не так? Толчок от первого выстрела отбросил его на четыре шага назад, огромные ручищи метнулись вперед, как у лунатика из мультфильма. Ему хотелось упасть, прижаться к земле и таким образом избежать пуль, но Крыса продолжал нажимать на курок снова и снова, пока Бруно не уткнулся спиной в дверь мясной лавки.

Страшный вопль заставил меня ринуться внутрь дома и захлопнуть за собой дверь.

Я вздрогнул и проснулся почти в полной темноте, не понимая, где нахожусь. Матрас показался мне непривычно мягким. Я потянулся за часами, но ночного столика рядом не оказалось, и чуть не свалился на пол. Потом вспомнил: в доме было невыносимо душно, а мои ребята, Джезус и Физер, забрали единственный исправный вентилятор к себе в комнату, и когда я проснулся в два часа утра весь мокрый от пота, то решил искать спасения на затянутом сеткой крыльце.

Я сел, пытаясь отогнать от себя кошмар. С тех пор, как погиб Бруно, прошло почти пять лет, но ту кровавую сцену я видел во сне, по крайней мере, раз в месяц, а в последнее время и чаще. Никогда не забуду, как мой лучший друг пригвоздил его к двери мясной лавки.

Я пытался думать о чем-нибудь более приятном. О нашем новом молодом президенте ирландского происхождения и о Мартине Лютере Кинге. О том, как меняется мир и черный в Америке впервые за сотни лет получил возможность стать просто человеком, вне зависимости от цвета кожи. Но этот самый мир почти ежедневно будоражат подземные ядерные взрывы и угроза войны.

На другом конце города умирал мой друг Мартин Смит. Он был для меня главным наставником в жизни. Я понимал, что надо проведать его и попрощаться, но все откладывал и откладывал.

И, ко всему прочему, задул этот горячий сентябрьский ветер, мешающий спать. Жара становилась нестерпимой, вконец изнурив меня.

Я мечтал обрести силы, а обрел лишь уверенность в том, что жизнь обходит меня стороной, оставляя мне и мне подобным либо самим умирать, либо убивать других в темных переулках.

Полоска утренней зари осветила верхушки домов на другой стороне улицы. Возможно, грядущий день окажется для некоторых более благоприятным, но не для всех. Бруно лежал в могиле уже почти пять лет, а Крыса томился за убийство в тюрьме штата в Чино. Я тоже оказался в некоем подобии тюрьмы, заточенный в осознании моей вины, в собственной памяти.

Кто-то окликнул меня:

– Мистер Роулинз?

Моя рука автоматически потянулась к пистолету в ящике ночного столика. Но я находился не у себя в спальне, а сидел в темноте на террасе, совсем голый, не прикрывшись даже простыней. Я схватил керамическую пепельницу, которую смастерил для меня в летнем лагере Джесус.

– Кто это? – спросил я как можно более спокойно. Судя по силуэту, обозначившемуся на дверной сетке, это был мужчина – примерно пяти футов и шести дюймов или шести футов и пяти дюймов. Подняв с пола простыню, я прикрылся спереди.

– Сол Линкс, мистер Роулинз. – Белый человек, подумал я. – С вами можно переговорить?

– О чем? – Я сжал комок засохшей глины с такой силой, что он треснул у меня в руке.

– Знаю, что сейчас очень рано, – продолжал белый человек. – Но мне необходимо поговорить с вами. Вашу фамилию мне назвали вчера вечером, но было уже поздно наведываться к вам. Я решил прийти сюда, чтобы удостовериться в правильности адреса и дождаться на улице утра, но, подойдя к дому, услышал, что вы разговариваете во сне. И тогда окликнул вас.

– В таком случае почему бы вам сейчас не убраться отсюда к черту и не позвонить мне, когда наступит утро? – Моя рука, державшая пепельницу, напряглась до такой степени, что если бы я швырнул ею в нежданного визитера, то она непременно, прорвав сетку, достигла бы цели. Дотронься он до запора на двери, превратился бы в труп.

Но он не стал рисковать.

– А пришел я, чтобы предложить вам работу. Но за нее надо приниматься уже сегодня, прямо с утра. Не могли бы вы включить какой-нибудь свет?

Мне не хотелось показываться ему без одежды. Словно все это происходило во сне и мне угрожала опасность, если кто-нибудь увидит меня в чем мать родила. Я предпочитал оставаться невидимым, хотя давно понял, что негоже прятаться в своем собственном доме, надо смело встречать любого незваного гостя. Я обмотался простыней, как африканец, и подошел к выключателю возле двери, чтобы зажечь лампочку на крыльце. Однако тусклый свет все равно не позволял как следует разглядеть стоявшего на улице мистера Линкса.

– Можно мне войти? – спросил тот.

– Ладно, входите.

Это был невысокий мужчина, единственная достопримечательность которого – огромный бесформенный нос. Если бы вы забыли фамилию этого человека, то достаточно было бы сказать: «Знаете, этакий малый с рубильником». На нем был светло-коричневый хлопчатобумажный костюм со слабо завязанным коричневым галстуком, белая рубашка, подчеркивавшая бледность лица, на голове – коричневая кепка. Зеленые глаза блестели.

Сол Линкс улыбнулся и вздернул голову, но я не пожал протянутую мне руку. Он смотрел на пепельницу.

– Вам это не понадобится. Не порицаю вас за то, что спите не в доме, а на крыльце. В летнее время в Бронксе, в бытность мою ребенком, я больше времени проводил на пожарной лестнице, чем в квартире.

– Какое у вас дело ко мне, приятель? – У меня не хватало терпения слушать его болтовню.

– Я уже сказал. У меня есть для вас работа. Пропала женщина, и мой клиент хочет поскорее ее найти.

Ночная тьма на Женези-авеню постепенно рассеивалась. Уже можно было различить кроны больших деревьев на другой стороне улицы и аккуратные небольшие лужайки моих соседей.

– Не могли бы мы присесть?

– Выкладывайте, что хотите сказать, приятель, а потом убирайтесь. – В доме находились мои дети, и я не хотел, чтобы этот незнакомец здесь рассиживался.

Сол Линкс улыбнулся, и его улыбка была сродни той, которой служащий похоронного бюро одаривает каждого своего клиента-покойника.

– Вы слышали когда-нибудь о женщине по имени Элизабет Иди?

Это имя мрачным отзвуком всплыло в моем сознании. Под стать этой влажной сентябрьской жаре и моим снам.

– Она из Хьюстона, но прожила в Лос-Анджелесе почти двадцать пять лет. Думаю, из вашего прежнего микрорайона. У меня имеется только эта фотография. – Линкс протянул мне старую любительскую поблекшую от времени фотографию. Снимок не портретный, скорее моментальное фото. Молодая женщина на крыльце небольшого дома. В момент съемки она улыбалась, неуклюже облокотившись о дверную притолоку. Высокая, с широкой костью, очень черная, что отчетливо просматривалось даже на блеклой фотографии. Рот полуоткрыт, она словно флиртовала с фотографом. Это создавало впечатление интимности, а такое удается заснять не каждому фотографу-любителю. Однако не было в этой интимности теплоты. Черная Бетти не принадлежала к числу уютных, домашних женщин, она была сродни большой акуле. Она несла гибель мужчинам.

Если бы ваш приятель стал ухаживать за Бетти, то вам оставалось бы только посочувствовать ему, заведомо обреченному на несчастье. Было в ней что-то такое, от чего мужчины бесились. И она щедро одаривала их своими прелестями. Достаточно какому-нибудь мужчине угостить ее ужином или выпивкой, и она охотно отдастся ему, готовая провести с ним понедельник, вторник, среду и четверг. Словом, сутки напролет. Хотя при этом не из тех, кто сидит дома, а потому с наступлением пятницы, когда карманы дружка пустели, Бетти исчезала. Все просто: после заката Бетти и Марлон (она считала его почти что братом) окунались в ночную жизнь. И если денег не было у одного мужчины, они находились у другого, и тот охотно платил за удовольствие.

В те времена не так много цветных мужчин могли позволить себе долго наслаждаться Бетти. Часто по ночам вчерашние ухажеры нападали на сегодняшних ее поклонников. Три раза в неделю из-за Бетти возникали кровавые потасовки, но если это как-то и затрагивало ее, то она никогда не подавала вида.

Когда-то я – двенадцатилетний неотесанный подросток – видел, как она фланирует по деревянным тротуарам Пятого района Хьюстона. Потрясная женщина, таких я прежде никогда не видел. В черных кружевах, перчатках и мехах. И от нее исходил такой волшебный аромат, что я забывал, где нахожусь. Происходило это перед баром «Корчеран», на улице Бленфорд. Уверен, что у меня, наверное, раздувались ноздри, когда я, опешив, уставился на нее.

А она спросила:

– Куда ты смотришь, мальчик?

– На вас, мадам.

– Я тебе нравлюсь?

Я сглотнул.

– Угу, да, мэм. Вы, пожалуй, самая красивая на свете.

– Пожалуй?

Я был сокрушен, раздавлен. Мне следовало сказать «самая красивая». Она и была самая красивая. Я разом лишился шанса еще хоть однажды удостоиться ее внимания.

– Пошли, дорогуша, – позвал ее спутник.

Бетти его не послушала. Подошла и поцеловала меня. Прямо в губы. Даже высунула язычок, но я не успел вовремя приоткрыть рот. Когда она отошла, я упал на землю, потому что думал, что она обнимет меня. Но она этого не сделала.

Все мужчины, находившиеся поблизости, смеялись надо мной. А Бетти не смеялась. Ее растрогала моя реакция на поцелуй. Я готов был пасть перед ней на колени. Выпрыгнуть из окна за этот поцелуй.

До меня донесся голос Линкса:

– Вы знаете ее, мистер Роулинз?

Пока я рассматривал фотографию, наступил рассвет. Мимо проехала машина, из которой на мою и соседнюю лужайки бросили газеты. Почти сразу из своего дома выскочила тощая белая женщина, чтобы забрать газету. Миссис Горн страдала бессонницей и, похоже, давно ждала момента, чтобы дорваться, наконец, до новостей.

– Я ее не помню, – ответил я.

– Нуууу, – протянул он и сделал порядочную паузу, будто колебался, стоит ли мне верить. – В общем-то, это не имеет значения. Вы славитесь умением отыскивать людей в цветном квартале. Поэтому мы и обратились к вам.

– Кто это «мы»?

– Я единственный, с кем вам придется иметь дело.

– Что она натворила?

– Насколько мне известно, ничего. Почти все время, что находилась здесь, она работала у одной женщины. Но что-то случилось. Мисс Иди исчезла, а ее хозяйка хочет, чтобы она вернулась. – Сол Линкс улыбнулся и любовно погладил нос. – Она не оставила своего нового адреса, а в телефонном справочнике не значится имя Элизабет Иди.

– У кого она работала?

– Не могу этого сказать.

– Угу. – И сколько вы готовы заплатить за то, чтобы ее найти?

– Двести долларов прямо сейчас и еще двести, когда вы ее найдете. – Он потыкал в меня своим крошечным пальчиком. – Но все надо провернуть оперативно. Насколько я понимаю, оплачивающая расходы женщина желает как можно скорее отыскать мисс Иди.

– Ну, и насколько же вы понимаете?

– Видите ли, с женщиной я практически не знаком. Она вышла на меня через своего адвоката. – Он достал из кармана брюк небольшую пачку купюр, протянул их мне и пояснил: – Вот задаток двести долларов.

Это было больше суммы, оставшейся у меня на счете в банке. Когда-то я купался в доходах от сдачи в аренду принадлежащих мне квартир, приобретенных на шальные деньги, которые свалились на меня в 1948 году. С тех пор я здорово поиздержался, ввязавшись в операции с недвижимостью. Практически разорился. У меня даже не было собственного дома. Приходилось снимать жилье. Три раза в неделю мы ели на обед бобы с рисом.

Я поставил на стол пепельницу и взял банкноты, слегка отсыревшие у него в брюках.

– Могу попробовать, – неопределенно пробормотал я. – Но прежде мне необходимо самому переговорить с адвокатом. Как, вы сказали, его зовут?

– Мы вернемся к этому вопросу, когда вы найдете Иди. Но я сообщу ему о вашем желании встретиться с ним. – Линксу было абсолютно наплевать на мои пожелания. – Как ему с вами связаться?

Я назвал номер своего телефона. Мистер Линкс относился к числу тех людей, которые не делают записей.

– Как вы нашли меня, мистер Линкс? Моего адреса нет в справочниках.

– Вы знаменитый человек, мистер Роулинз.

И он достал из бокового кармана потрескавшийся кожаный бумажник, а из него – замусоленную, в пятнах, визитную карточку, тоже отсыревшую. На ней значился номер телефона и адрес на Венис-Бич. Как ни странно, ни имени, ни фамилии указано не было.

– Это – Л-и-н-к-с. Позвоните мне, когда что-нибудь обнаружите. Не мешкая.

– Откуда вы знаете, что я не присвою себе эти деньги, а потом скажу, что вы их мне задолжали?

Сол Линкс посмотрел на меня в упор, благодушная улыбка слетела с его лица.

– Я могу ошибаться, но готов поклясться, что вы – человек слова, мистер Роулинз. К тому же есть возможность заработать еще двести долларов.

– Ну, может быть, и так. А как вы думаете, я смогу отыскать некую женщину среди населения в два с половиной миллиона человек? Вы должны хоть что-нибудь рассказать мне о ней.

Я уже знал, как займусь поисками Бетти, но мне было интересно, что известно о ней этому белому человеку. Он догадался о моей уловке. На его губах заиграла улыбка – некое подобие уважения.

– Простите, мистер Роулинз, мне известно только одно: у нее водятся друзья в негритянской среде. Может быть, кто-нибудь из ваших знакомых опознает ее по фотографии.

Я бы вернул ему деньги, но меня осенила догадка. По поводу того, как он меня разыскал. И непреодолимое желание увидеть Бетти теперь, когда я стал зрелым мужчиной.

– Мы звякнем вам, – пообещал я.

Линкс прикоснулся ко лбу в шутливо-приятельском приветствии.

– Но не забудьте. Жду результатов как можно скорее.

Он улыбнулся и вышел. Я смотрел, как он садится в удивительно маленький автомобиль ржаво-коричневого цвета. Какой-то иностранной марки. Я так и не понял, какой именно. Когда он отъехал, миссис Горн вышла из дома. По-моему, из любопытства. Увидев, что я стою на улице чуть ли не голый, она побледнела еще больше. Не знаю уж, чего она там себе надумала. Я улыбнулся и окликнул ее, но она поспешно убралась в свой дом.

Я подобрал свою газету и просмотрел заголовки. Россия только что произвела ядерный взрыв. Третий в этом месяце.

Несмотря на раннее утро, в доме было жарко, и у меня от обезвоживания слегка кружилась голова. Я знал о существовании этого захудалого сыщика, но он представлялся мне не вполне реальным, как сны об убийстве Бруно.

Детишки еще спали в комнате Джезуса. Я набросил халат и погрузился в чтение «Гекльберри Финна», которого приобрел в книжном магазине Санта-Моники. Некоторые либеральные библиотеки, да и школьная система, стремились запретить эту книжку из-за ее расового содержания. Либерально настроенные белые и черные пытались вытравить расизм из памяти народов мира. Я приветствовал это, хотя мне книга запомнилась не только проявлениями расизма, описанными в ней. Достаточно вспомнить сцены на реке, там Джим и Гек предстают истинными друзьями. Я и сам мог бы оказаться одним из них.

До того, как обрел дом в Хьюстоне, я был беспризорником, катавшимся зайцем на поездах. Ни матери, ни отца. Просто кое-какая одежда, чтобы скрыть наготу, и на десять центов меньше, чем требовалось, чтобы выжить.

Усевшись возле окна, я читал при мягком утреннем свете, окунувшись в атмосферу мошенников, преступников и невежественных людей. Мистер Клеменс знал, что все люди невежественны, и не боялся заявить об этом.

Прочитав сто страниц, я не охладел к книге, просто решил позавтракать. Обычная пища – овсяная каша, яичница с ветчиной. Плюс кофе для меня. Я знал, что ароматы из кухни разбудят Джезуса, а он, в свою очередь, разбудит Физер, которая спала на маленькой кроватке в изножье его кровати. Пока готовится завтрак, они успеют умыться и одеться.

Такой ритм мне нравился даже больше, чем хорошая музыка. Я с удовольствием потратил бы всю жизнь, наблюдая, как растут дети. Хотя между нами не было кровного родства, я любил их до боли.

Похоже, я приобретал детей в процессе работы, оказывая людям «услуги». Отобрал Джезуса у проститутки, ему тогда не было и трех лет. Настиг убийцу белой матери Физер. Убийцей оказался дед Физер, прикончивший дочь за то, что та родила черного ребенка.

– Привет, папа! – крикнула Физер.

Она обрадовалась, увидев меня, бросилась ко мне, уткнувшись носом в мое колено, и заплакала. Я взял ее на руки. Джезус проскользнул в комнату тихо и незаметно, как туман. Для пятнадцати лет он был мал ростом, худенький, но вполне уверенный в себе. Стал звездой в беге на длинные дистанции в средней школе Гамильтона. Мне он просто молча улыбнулся.

За тринадцать лет, что я его знаю, Джезус практически ни разу ничего не сказал мне. Иногда писал записки. Обычно они касались денег на те или иные его нужды или мероприятия в школе, на которых мне следовало присутствовать. Доктора говорили, что он здоров и способен говорить, если захочет. Оставалось только ждать.

Джезус занялся завтраком, а я нашептывал что-то Физер, прижимая ее к себе.

– Мне больно, – пискнула она.

– Что ты хочешь на завтрак, ореховую пасту или салями?

У нее была светло-коричневая, лоснящаяся кожа. Она уперлась животиком мне в грудь. По ее лицу я понял, что она выбирает: заплакать или бежать к столу.

– Пусти меня, пусти меня, – затараторила она, выскальзывая из моих рук. Едва она вскарабкалась на свое место, сооруженное из стопки телефонных справочников, Джезус положил перед ней ломоть хлеба, намазанный клубничным джемом. – Я видела сон, – сообщила Физер и отсутствующим взглядом уставилась в пространство. Ее янтарные глазки и курчавые золотистые волосы сияли в солнечном свете, лившемся через окно кухни. – Я видела сон, мне приснилось, – продолжала она, – вчера вечером у нас в доме был страшный человек.

– Что за человек?

Она вытянула ручонки и вытаращила глаза, чтобы объяснить что-то, неведомое ей.

– Я его не видела. Я его просто слышала.

– Какой же у него был голос?

– Как у крокодила из книжки про Питера Пэна.

– Похожий на часы?

Джезус постучал костяшками пальцев по столу, подражая врагу капитана Крюка. Физер рассмеялась так весело, что уронила намазанный ломоть хлеба на пол.

– Смотри, что ты наделала! – воскликнул я. И тут же пожалел об этом. На лице Физер отразился ужас, брызнули слезы. Джезус напрягся, как перед забегом. Возможно, когда он бегал, то думал о том, чтобы удрать от злых людей.

Физер плакала негромко, подвывая. Так звучит противовоздушная сирена вначале. Я взял ее на руки, обнял.

– Прости, сладкая, но эта проклятая жара порой просто сводит меня с ума, хотя и не стоит ей поддаваться.

Ее подбородок по-прежнему вздрагивал. Джезус намазал еще один ломоть хлеба, вытер джем с пола. Я посадил Физер на ее место.

– Папе ударило в голову, – пропищала Физер и прыснула со смеху.

Пока дети надевали ботинки, я приготовил им с собой в школу бутерброды.

– Сегодня с утра у меня дела, Джуйс.

Так прозвали Джезуса ребята в школе. Потому что никому, кроме мексиканцев, не нравилось, когда кого-либо называли именем Господа – Иисус.

– Я хочу, чтобы ты сегодня отвел Физер в школу.

– Н-е-е-е-т, – заныла Физер. Ей нравилось кататься со мной на машине.

Джезус кивнул, и мне подумалось: вот сейчас он скажет «да». Но я знал, что это всего лишь мое благое пожелание.

Надежда – самая распространенная форма мечтаний.

Я потрепал сына по волосам и направился к себе в комнату, чтобы одеться для работы.

Дом был все таким же. Огромные окна по обе стороны парадной двери. На верхней ступеньке лениво сидела старая собака. Когда я приезжал к Оделлу последний раз, эта собака была еще щенком. Вдоль забора посадили бугенвиллеи, лужайка заросла сорняками. Оделл Джонс не любил подрезать траву, поэтому та пребывала в запущенном состоянии. Среди сорняков высились танжеловые[1]деревья с наливающимися плодами. Фасад дома украшало большое каменное крыльцо с деревянными колоннами.

Внутренняя дверь была открыта, наружная, сетчатая, – закрыта. Я увидел затылок Оделла, сидевшего в кресле спиной к двери.

– Привет, Оделл. Это я, Изи.

Поначалу Оделл даже не пошевельнулся. Однако секунд этак через тридцать перевернул страницу газеты и продолжал читать.

– Изи, – раздался голос у меня за спиной.

Мод, жена Оделла, оказывается, возилась где-то в саду, и ее не было видно. Теперь она стояла передо мной. На голове у нее был розовый козырек, в руке – грязный садовый совок. На губах играла улыбка, в глазах застыло беспокойство.

– Привет, Мод. Я как раз стучался.

– Оделл дома, но в последнее время стал плохо слышать, – солгала она. Мы оба знали, что он вполне мог услышать меня. Дело в том, что много лет назад, после того, как однажды оказал мне услугу, он перестал со мной дружить.

Мне хотелось связаться с кем-то через преподобного Тауна, священника первой Африканской баптистской церкви. Оделл познакомил меня с ним, вскоре тот найден мертвым со спущенными ниже колен штанами, с ним рядом лежал труп одной из его прихожанок. Оделл тогда обвинил меня, и я не стал с ним спорить. Ситуация казалась очень сложной, и я не мог отрицать, что отчасти повинен в случившемся.

– Чем я могу быть полезен тебе, Изи?

– Почему вы направили ко мне домой этого типа?

– Какого типа?

– Перестань, Модрия. Зачем играть со мной в прятки?

У жены Оделла были широкие бедра и очень узкие плечики. Когда она пожимала этими плечиками, становилась похожа на перекормленную розовоглазую лягушку.

– Не знаю, о чем ты говоришь, Изи.

– Тогда я буду продолжать стучать вот в эту дверь до тех пор, пока Оделл не объяснится. – И я вознамерился сделать это, но, несмотря на крупную комплекцию, Мод довольно резво подскочила к двери.

– Оставь его сейчас в покое, Изи. Ты же знаешь, как он переживает из-за размолвки с тобой. – Она взяла меня за руку и потянула вниз по лестнице.

– Ему никто не мешает общаться со мной.

– Не знаю, что там у вас произошло. Оделл не посвящает меня в это. Я говорила ему, что бы между вами ни случилось, друзья так не поступают, а вы ведь друзья.

Я тогда перестал общаться со старым другом. Во всяком случае, не разговаривал до сегодняшнего утра.

– Если он не хочет говорить со мной, зачем кого-то посылать ко мне?

– Повторяю, Изи, мы никого к тебе не посылали.

– Нет, посылали. – Я произнес это достаточно громко, чтобы меня было слышно в доме.

Я достал фотографию, которую вручил мне Линкс.

– Этот снимок сделан на парадном крыльце Эльбы Томас, а Эльба в то время была девушкой Оделла. И мы с тобой оба знаем, что Бетти – двоюродная сестра Оделла.

Мод сложила ладони в безмолвной мольбе. Оделл подошел к сетчатой двери. Он вел себя так, словно меня здесь и нет вовсе.

– Модрия, ступай в дом и приготовь мне завтрак.

Судя по тому, что в четверг утром Оделл сидит дома в халате, я сообразил, что, видимо, он вышел на пенсию. Он пошел обратно в дом. Мод хотела последовать за ним, но я схватил ее за руку.

– Поговори со мной, Мод. Или я буду торчать тут весь день.

– Я практически ничего не знаю, – отнекивалась она, но я продолжал держать ее за руку, и она добавила: – Этот человек, мистер Линкс, явился вчера вечером и сказал, что разыскивает Элизабет.

– Значит, она все-таки живет здесь?

Мод кивнула.

– Марлон схватил туберкулез, и врачи сказали, что ему будет полезен климат Калифорнии. Они приехали сюда еще до войны, еще до нас. Но мы практически их не видели. Она работала у этой богатой белой женщины и даже не сказала Оделлу, кто эта женщина и где живет. Если бы примерно две недели назад к нам не заехал Марлон, мы бы посчитали, что ее уже нет в живых.

– Зачем приезжал Марлон?

– Сказать, что скоро уедет отсюда. А если Бетти спросит о нем, мы должны говорить, что он уехал неожиданно, но с ним все в порядке и он свяжется с ней.

– Почему он сам не мог сказать ей этого?

– Не знаю. – Невежество было добродетелью, которую Мод впитала с молоком матери.

– Что еще сообщил Марлон?

– Ничего. Мы просто пили лимонад и болтали. Сказал, что, как и Оделл, вышел на пенсию.

– Вышел на пенсию? От каких дел?

– Он не уточнил.

– Что хотел Линкс?

– Он сказал, что Бетти бросила работу, а хозяйка хочет ее вернуть. Еще сказал, что заплатит пятьдесят долларов за любую информацию о ней. Оделл дал ему этот снимок, но сказал, что мы не знаем, где она находится. Тогда Линкс заявил, что это очень скверно, и она, возможно, потеряет права на пенсию от богатой семьи. Дескать, годы берут свое, ей это выйдет боком. Ха! Об этом мог и не говорить. Пятьдесят долларов нам самим пригодятся. Вот тут-то мы и вспомнили о тебе, Изи. Я сказала, что ты знаешь Бетти с детских лет и, возможно, сумеешь найти ее. Ведь ты, по-моему, иногда занимаешься такими делами. Оделл снабдил его твоим адресом, отыскав его на рождественских открытках, которые ты присылал. Приятно вспомнить, как ты относился к нам, Изи. Знаешь, Оделл часто смотрит твои открытки.

Несколько секунд мы молчали, вспоминая прежнюю дружбу.

– Мистер Линкс добавил, что не скажет, где он раздобыл твой адрес, и горячо нас поблагодарил.

Мод высоко ценила правила хорошего тона.

– Почему Линкс решил обратиться к вам?

– Бетти сообщила наш адрес хозяевам, у которых она работала, так, на всякий случай.

– Куда Марлон направился от вас?

– Не знаю. – Мод опять напомнила лягушку. – Он здорово нервничал и дергался. Хотел, чтобы Оделл ссудил ему немного денег, он как раз вышел на пенсию. Оделл не болен, но какой-то слабый. Если бы я не подрабатывала уборкой домов, мы были бы не в состоянии платить налоги за этот дом.

– Значит, по-твоему, Марлон нездоров?

– Да, но не в такой степени, как Мартин.

Напоминание о Мартине укололо меня. Я держался в стороне от него отчасти потому, что они с Оделлом были хорошими друзьями. Видеть, как Оделл игнорирует меня, и знать, что Мартин умирает, стало для меня слишком тяжелым испытанием.

– Я слышал об этом. Как сейчас у него дела?

– Он кашляет сухим кашлем, у него болит спина, и он не спит уже девять недель. Доктор говорит, это рак, но ведь доктора часто ошибаются.

– После поисков Бетти загляну к нему. Ты не знаешь, как мне его найти?

– Нет, родимый. – Она оглядывалась на дверь дома.

– У него есть кличка, верно? – Я щелкнул пальцами, стараясь припомнить.

Впервые Мод дружески улыбнулась мне:

– Блуто. Его, бывало, называли Блуто.

– Это из мультика о Попи?

– Ага. Именно так его и звали. Марлон получил это прозвище за то, что носил старые ботинки из крокодиловой кожи, которые получил от белого парня за какую-то работу.

Он выиграл их в пари, но белый парень так рассвирепел из-за этого, что выкрасил их в синий цвет перед тем, как отдать Марлону. – Она рассмеялась. – Знаешь, это были сорокадолларовые башмаки, но Марлон все равно носил их. Вот его и прозвали Синие Мыски.

Мы оба рассмеялись. Она изогнула руку, за которую я ее держал, и коснулась пальцами моей руки.

– Изи, постарайся, чтобы с Элизабет ничего не случилось. Оделл ничего не скажет, но я знаю, он хочет, чтобы ты разыскал ее.

– А что с ней может случиться?

Мод тупо уставилась на меня. Я увидел Оделла, молча стоявшего в дверях.

О Марлоне Иди я знал одно: он любил азартные игры. Ставил на лошадей, на цифры или карты – ему было все равно. Поэтому я отправился на его поиски туда, где заключались пари.

Недалеко от улицы Флоренс находились большой продовольственный магазин «Сейфвей» и аптека-закусочная «Трифти». Их парковочные площадки примыкали друг к другу. В десять часов утра народу там было немного. Двое подростков-служащих катили тележки для продуктов от грузовика, который собирал их во всей округе. Водитель развалился за рулем, раскинув отекшие от пива ноги, небрежно свесив голову в открытое окно дверцы.

– Да, – говорил он старательным паренькам, – перед этим желтым домом на Шестьдесят второй улице скопилось сразу пять тележек. Не берусь сказать, сколько их может оказаться за домом. Я посоветовал мистеру Моулу навести с этим какой-то порядок, иначе там окажутся все его тележки.

На водителе были серые хлопчатобумажные брюки и трикотажная водолазка в цвет, что-то вроде рабочей формы. Раньше я никогда его не видел. Он вполне походил на пенсионера.

В 1961 году пенсионер мог работать «неполную неделю», а фактически все сорок часов и оплачивать расход по своему же социальному страхованию.

– Я подумал, что, может быть, вы, ребята, проявите инициативу и съездите туда вместе со мной, – продолжал он. – Едрен корень! Мы наберем еще тележек, и мистер Моул отблагодарит нас.

– Три из них принадлежат Вону, – отозвался один из пареньков, светлокожий, высокий и широкоплечий, похожий на футболиста. – Нам надо отвезти их назад.

– Назад? – Старый водитель покачал головой. Его дряблые черные щеки слегка посветлели от седой щетины. – Дерьмо собачье! Обратно я не повезу. Пусть сами собирают свои тележки. Это дерьмо! Я и десятицентовика не истрачу, чтобы кому-то звонить по поводу их тележек.

– Забудь об этом, Ди-Джей, – сказал другой паренек по имени Спайдер. Такой же чернокожий, как и водитель, только из породы не медведей, а кошек. Уверен, что его отец расстроился бы, увидев, что сын курит. Да, мистер Хоуг в случае чего мог бы наброситься на него, даже с пистолетом, лишь бы его парень вырос порядочным человеком.

Но мистер Хоуг сидел в тюрьме штата за то, что застрелил любовника своей жены Сэма Фикса, который, поговаривают, и был настоящим отцом Спайдера.

– Изи! – воскликнул Спайдер, – как поживаете?

Молодой человек приветственно махнул рукой и ухмыльнулся, неторопливо подходя ко мне. Водитель грузовика встрепенулся и поспешно завел мотор. Ведь, как знать, я мог оказаться знакомым хозяина. Другой паренек направился к магазину.

– Эй, Спайдер!

Несмотря на то что парень уже покурил, я вытряхнул из своей пачки сигарету. Он не отказался.

– Что-нибудь случилось?

– Ты все еще записываешь номера для Вилли?

Спайдер заложил мою сигарету себе за ухо и вынул небольшой блокнот из кармана рубашки.

– Нет, не надо, – остановил я его и оглянулся. Спайдеру всего семнадцать лет. Он не боится угодить в тюрьму. – Мне интересно, знаешь ли ты одного человека.

– Кого?

– Мужчину, пожилого, лет пятидесяти. Зовут Марлон Иди, но мы звали его Блуто.

Услышав кличку, Спайдер вновь усмехнулся:

– Как в мультике?

– Ты его знаешь?

– Нет, Изи. И никто из героев мультиков не покупал у меня номера.

Широкоплечий напарник Спайдера вышел из магазина в сопровождении высокого белого мужчины в ярко-голубом костюме. Возможно, администратор магазина.

– Пока, Спайдер, – сказал я. – Бывай.

Он пожал мне руку.

– Все будет в ажуре.

Будь Спайдер моим сыном, я бы смахнул с его губ и сигарету, и ухмылку, заставил его стоять ровно, не кривляться, как гангстер или сутенер. Но у меня не было права воспитывать его. Спайдер – естественное порождение квартала, в котором мы жили. Он сам себя воспитывал, и с этим мне следовало считаться.

Квартира Джексона Блю находилась на втором этаже дома номер 88. Это длинное двухэтажное строение со стенами из сухой штукатурки было настолько хрупким, что не составляло труда проделать в нем брешь с помощью оловянной ложки. Я миновал всего один лестничный марш, отыскал его дверь и громко постучал. Не спрашивайте меня, почему громко. Думаю, просто от злости.

Джексон Блю обладал блестящим умом и мог бы стать гением, не будь он чрезмерно трусливым и хвастливым. Если бы он смог запихать свою душу в сосуд, тут же продал бы ее за один только ужин, а то и вовсе за пятнадцать минут близости с потаскухой.

Бог, наверное, напился или спятил в ту ночь, когда лепил Джексона. Тощий, в отрепьях, боящийся собственной тени, он один из многих моих друзей никогда не покинет меня. Собственно, у него и нет никого, кроме меня.

Я продолжал стучаться, когда дверь внезапно открылась.

– Что ты, сука, разгрохался, мать твою разэтак?

Тот же Бог, который слепил Джексона Блю, взял за образец крокодила, когда лепил человека, представшего сейчас передо мной. Одного со мной роста, он стоял в трусах и хлопчатобумажных носках, набычившись, в боксерской позе, ссутулив плечи. Мышцы сжатых в кулаки рук не отличались силой, а грубая, дряблая кожа на груди морщинилась при малейшем движении корпуса.

– Джексон Блю дома? – спросил я довольно грубо. Улица научила меня еще одному: дашь слабину – получишь пинка.

– Кто его спрашивает?

Его глаза приобрели болотистый оттенок, я даже на расстоянии почувствовал гнилостное дыхание этого троглодита.

За спиной открывшего мне типа показался Джексон.

– А, Изи? Знакомься, это Ортиз.

– Пожалуй, можно считать, что мы уже познакомились.

– Заходи.

Малыш Джексон отодвинул крокодила в сторону. К моему удивлению, тот покорно отступил на несколько дюймов, что позволило мне войти в темную комнату, не уронив собственного достоинства.

Комната насквозь пропиталась запахом кофе, остатками еды и потом двух мужчин, которых целый месяц продержали в тюремной камере. Оба были почти голые, если не считать просторных бесформенных брюк. Ортиз внимательно смотрел на меня, а я пытался сделать вид, будто мне это безразлично.

На самом деле совсем не безразлично. Потому что, переступив порог этого холостяцкого логова, я подверг свою жизнь смертельной опасности. Складывалось впечатление, что у нового приятеля Джексона открытая форма чахотки и, сгорая сам, он хочет увлечь с собой в могилу других.

– Что тебя привело ко мне, Изи? – Джексон непринужденно улыбнулся, сел, но мне не предложил. Ортиз захлопнул дверь и плюхнулся на стул.

Я слышал, что Джексон когда-то занимался букмекерством на скачках. Потом угодил в тюрьму за продажу краденых аккумуляторов. Выйдя на свободу, он тут же занялся лошадьми. Это меня удивило, потому что в данной сфере собственные главари и в конкурентах не нуждаются.

– Давненько не виделись, Блю, – начал я.

– Мужик, что тебе надо, мать твою, – вмешался Ортиз, вдруг встрепенувшись, и быстро сунул руку в карман.

– Успокойся, – проговорил Джексон писклявым, жалостливым голоском. – Изи – мой друг. Он в порядке.

Джексон ухмыльнулся, что в данном случае намекало на его главенство, которого жаждут все трусы. Пробегав всю жизнь, поджав хвост, они горят желанием продемонстрировать силу при первом же удобном случае.

– Я думал, ты по-прежнему занимаешься букмекерством, – продолжал я. – Похоже, ошибся.

– Почему это ты вдруг засомневался?

– Ну, ты же сейчас дома, верно? А тебе почему-то никто не звонит.

Ортиз счел наш разговор достаточно смешным, кашлянул и вынул руку из кармана. Я понял, что практически не дышал.

– Звонят, да еще как, Изи, – похвастался Джексон. – Звонят!

Я оглядел насквозь провонявшую комнату. Мой взгляд остановился на телевизионной подставке в центре кофейного столика и бронзовой пепельнице, доверху заполненной окурками. Рядом стояла картонная коробочка с засохшими луковыми колечками, обсыпанными пеплом. Все это не вязалось с бриллиантовым кольцом на пальце Джексона и норковой шубкой, валявшейся на полу возле дивана.

– Совсем не похоже на роскошный пентхаус, Джексон.

– Нельзя позволять им догадаться, чем ты занимаешься, Изи. Этому я научился от тебя, братишка. Но у нас все, что нужно. У нас с этим полный порядок.

– С чем «с этим»?

Джексон направился было к двери, однако не дошел до нее. Приятель схватил его за руку.

– Что ты делаешь?! – заорал крокодил.

Джексон отмахнулся от него жестом смелого человека, приговаривая:

– Все в порядке, дружище. Изи – свой.

Он лишь вошел в другую комнату и тут же возвратился с деревянной коробкой темно-бордового цвета, примерно футом в длину и ширину и тремя четвертями в глубину. На одной из длинных сторон коробки имелась небольшая дверца с замком. Внутри находилось некое устройство, заменявшее телефонную трубку, соединенное с пучком тоненьких голубых и красных электрических проводов, батарейка и японский, новейший конструкции, транзисторный магнитофончик. Вся эта конструкция имела вполне солидный вид и никак не походила на самоделку. Вся жизнь Джексона шла через пень-колоду, кувырком, но если он за что-нибудь брался, то делал это превосходно.

– Что это такое?

– Забудь об этом! – вмешался Ортиз.

Я подумал, если бы мы с ним когда-нибудь оказались наедине в комнате, один из нас вскоре стал бы трупом.

Джексон оставил слова приятеля без внимания и пояснил:

– Это – букмекерский ящик, Изи. Ортизу, до того, как загудеть в тюрьму, довелось работать в телефонной компании. Он снабдил меня некоторыми номерами. Один из них я присвоил себе, а коробочку укрепил на телефонном столбе. Моим клиентам известен этот номер, и они звонят мне. Ортизу остается только залезать на столб и доставать магнитофонную пленку.

– А если коробку обнаружат? Или она растрескается?

– Не растрескается. Я крепко сколотил ее, по швам проложил резину.

Джексон такой затейник, вполне мог бы оказаться первым человеком, убитым на Луне.

– Ортиз собирает информацию, а я веду бухгалтерию. У нас двенадцать сотен постоянных клиентов и такая куча денег, которой подавился бы даже мул. А какие кошечки сюда приходят – закачаешься! – Джексон воздел руки кверху, словно поражаясь собственному рассказу. – Я приобрел себе новенький красный «кадди», он стоит внизу, у входа.

– Джексон, это может не понравиться белым ребятам.

– А как они узнают обо мне?

– Подслушают.

Джексон метнул быстрый взгляд на Ортиза. По его лицу пробежала усмешка, и я вдруг все понял. Джексон никогда не мог создать ничего долговечного, не мог удержаться на одном месте, постоянно менял работу и никогда подолгу не дружил с девушкой. И вот он встречается с этим психом, вместе они придумывают, как загребать по тысяче долларов в неделю, ничего не делая! Когда полиция или белые бандиты узнают об этом, они схватят Ортиза и, может быть, даже прикончат его. Ортизу нравится «малыш Джексон». Возможно, Джексон – первый, кто не пытался его надуть. Надуть? Дьявольщина! Джексон зарабатывал денег больше, чем Ортиз мог сосчитать. За мистера Блю он жизнь отдаст и никогда от него не откажется, а потом нырнет в какую-нибудь другую щель, не оставив даже двух даймов, чтобы положить на закрывшиеся очи своего друга.

Мне захотелось немедленно уйти. Я вскочил так резко, что напугал Ортиза. Он опять поспешно сунул руку в карман.

– Полегче, братишка. Просто мне пора уходить. Я зашел узнать кое-что об одном азартном игроке. – Сказав это, я тотчас же спохватился, а не постигнет ли Бетти та же судьба, что и этого опустившегося глупца.

– О ком именно? – заинтересовался Джексон.

– Его зовут Марлон Иди, кличка Блуто. Блуто, – повторил я, чтобы убедиться, что мне это не мерещится.

Джексон насторожился:

– Зачем он тебе понадобится?

– Не юли со мной, Джексон. Отвечай, знаешь его или не знаешь. Скажешь мне или нет. Так что давай решай, мне надо топать дальше.

Ортиз начинал действовать мне на нервы, он весь напрягся, готовый в любую секунду выхватить пистолет. Джексон испугался – сработал инстинкт самосохранения. Ему не нравится, когда я начинаю злиться.

– Никогда не слышал о нем, – заявил он, – но мог бы попытаться узнать.

– Хорошо, – согласился я. – Возможно, именно так тебе и следует поступить.

По внешнему виду некоторых домов можно безошибочно сказать, что их обитателей привело в Лос-Анджелес желание воплотить мечты в реальность. Но дом – не место для мечтаний. Дома надо вести себя по образу и подобию отца и матери. Дом – это когда всем заведомо известно, чего от тебя следует ждать, и если ты, хотя бы чуть-чуть, нарушишь привычные нормы поведения, тебя поднимут на смех. Загонят в щель, где ты и останешься. Гнить. А через некоторое время либо свыкнешься, либо вылезешь.

Существует много способов вылезти из щели. Можно жениться, напиться, подкатиться к чужой жене. Можно взять дробовик и проглотить его вместо бутерброда в полночь.

Но можно переехать в Калифорнию.

В Калифорнии не станут смеяться ни над тобой, ни над кем-либо другим. В Калифорнии триста и более дней в году светит солнце. В Калифорнии можно работать до потери сознания. А когда придешь в себя, тебя будет ждать новая работа.

В Калифорнии можно раскрасить свой дом во все цвета радуги, а на парадной двери нарисовать смеющуюся рожицу. Прямо в своем дворике вы можете держать кроликов, разводить кур, ставить гранитные статуи животных, чтобы дети могли карабкаться на них. Можно, как это сделала Джорджетта Харрис, повесить на своей калитке объявление: «Звериные ясли для малюток». Никому до этого нет дела. Никто не спросит, где вы обучались воспитанию зверюшек. Вам поверят на слово. А если вдруг нагрянут представители власти и потребуют документы, вы просто поселитесь за милю от прежнего места, вывесите то же объявление и будете собирать зверюшек, как ворона собирает стеклышки.

Джорджетта сидела на крылечке и улыбалась, глядя на ребятишек. Рядом с ней на изящном черном столике стоял телефонный аппарат, который она вынесла из дома на удлиненном проводе.

Маленькие черные девочки и мальчики, не меньше дюжины в общей сложности, бегали по пыльному дворику, где расположился надувной бассейн, в который битком набилось шестеро визжавших от восторга ребятишек. Дети всегда бурно радуются жизни, пока не познают ее в полной мере.

Когда я вошел, шумное веселье мгновенно стихло. Дети застыли на месте и уставились на меня. У двоих были в кровь содраны коленки. Дети – вполне здоровые и жизнерадостные – с нетерпением ожидали, когда можно будет вернуться к играм. Готов биться об заклад, что потом они будут с огромным удовольствием вспоминать дни, проведенные во дворике миссис Харрис, где бегали с маленькими зверьками до того, как охотники пойдут по их следу.

– Изи! – воскликнула Джорджетта.

Я поприветствовал ее, но она вряд ли услышала меня. Дети восприняли ее обращение ко мне как разрешение снова ходить на голове и к оглушительному шуму, который даже мертвых разбудит.

Я поднялся на крылечко и поклонился. Второго стула там не оказалось, поэтому я просто прислонился к столбу.

– Тебе что-нибудь нужно, дорогой?

В общем-то, я не очень хорошо знал Джоржетту. Когда-то мы жили в одном микрорайоне, недалеко от Ваттса. Но я переселился с Джезусом и Физер в Западный Лос-Анджелес.

Я решил сменить место жительства вскоре после того, как от меня ушла жена. В прежнем доме поселился мой старый приятель Примо с семьей. А своих ребятишек я увез в незнакомое место, где меня никто не знал и не задавал болезненных вопросов о жене и родной дочери. Где никто бы не усомнился в законности моей опеки над Джезусом и Физер. Наша семья зиждилась на взаимном согласии любить друг друга, быть нужными друг другу, а это совсем не тот союз, который может получить признание в суде.

Поэтому я уехал из Ваттса. Сначала купил дом в негритянском квартале, где селились семьи среднего достатка. Но позже денежные затруднения вынудили меня продать дом и снять квартиру на Женези.

Джорджетта жила на Маккинли между Восьмидесятой и Восемьдесят первой улицами. Она с детских лет, еще в Миннесоте, мечтала о частном детском садике.

Чтобы получить соответствующую лицензию, требовался диплом о специальном образовании, поэтому она поехала в Лос-Анджелес. Сыновья моего знакомого посещали садик Джорджетты, а я время от времени приглашал одного из них поиграть с Физер.

Мечта Джорджетты сбылась, но, как это часто случается, мечта сама по себе не способна возместить неизбежные расходы.

Большой черный телефонный аппарат брякнул, и Джорджетта быстро схватила трубку.

– Звереныши, – сказала она и, прикрыв рукой трубку, крикнула: – Лео, вылезай из этой грязи, мальчишка! О чем это вы? – спросила она в трубку. Потом что-то записала в блокноте и, опустив трубку на рычаг, обратилась ко мне: – Да, Изи?

Я оторопел. Ошалел от дикого крика и визга. Между тем женщина-букмекер продолжала сидеть с безмятежным видом. Все это выглядело так нелепо, что я забыл, зачем пришел.

– Мм… Ваши дела идут… э-э-э… неплохо?

– И что? – Джорджетта гадала, что мне нужно.

– Я, мм… э-э-э… – Я осекся, рассмеялся и сел на ступеньку, словно один из ее питомцев. – Прости, Джорджетта. Я поднялся сегодня в пять и уже обегал весь город. Побывал у тех, кто отнюдь не жаждал видеть меня. Встречался со скверными людьми и азартными игроками. – Я вспомнил наконец, зачем пришел. – И очень удивился, увидев этих прелестных ребятишек. Это так не вяжется с вашим прошлым занятием.

Джорджетта улыбнулась. Ей доставляло удовольствие, когда кто-нибудь заводил речь о ее детях. На некоторых атмосфера Калифорнии действует благотворно.

– Я разыскиваю парня по кличке Блуто.

Солнечные лучи слепили мне глаза, потому что в микрорайоне Джорджетты практически отсутствовали деревья.

Она покачала головой. Меня это не удивило. Неужели Марлон перестал наконец швырять деньги направо и налево?

– А как его настоящее имя?

– Марлон. Марлон Иди.

– О-о-о! Ты имеешь в виду Эда Салливана.

– Вы его знаете?

– Конечно, я знаю Марлона. Мы никогда не называли его Блуто. С ним произошел какой-то несчастный случай, в результате чего повредился шейный позвонок. Кажется, он говорил, что его так отделал какой-то коп. Сначала его прозвали Без-Шеи, а потом, когда начались эти спектакли, стали называть Эд Салливан. И он действительно походит на него. Да, детка, он делает у меня ставки начиная с 1946 года. М-м-м, хм. Марлон просадил денег больше, чем любой другой несчастный в этих краях. – Джорджетта посмотрела на детей, будто именно они заключают пари. Как знать? Возможно, когда они вырастут, тоже станут звонить своей старой няне, чтобы поставить пару долларов на какую-нибудь клячу.

– Вы знаете его сестру?

– Бетти? – Джорджетта задумалась. – Единственное, что я знаю, для него эта женщина – свет в окошке. Заведите с ним разговор о сестре, и он будет вам рассказывать о ней несколько дней кряду.

– Вы знаете ее?

– Ага. Марлон рассказывал, что она работает в каком-то богатом доме, в каньоне. И живет у них.

– Не знаете, где можно его найти?

– Нет, детка. Некоторое время он был вольнонаемным в доках военно-морского флота в Сан-Диего, но потом заболел, что-то с легкими, и не смог больше работать. Он переехал в пустыню, куда именно, не знаю.

Между тем в голове воспитательницы забрезжила какая-то мысль. Я ждал, когда она сформируется окончательно.

– Да! Да, совершенно верно, – сказала она наконец и окликнула какую-то девчушку: – Линда! Оставь в покое Дарлин! Она же сказала тебе, что не хочет играть! – Джорджетта пристально посмотрела на маленькую Линду, стоявшую, расставив ноги, над поверженной подружкой.

Когда девочка отошла, Джорджетта, не спуская с нее строгого взгляда, вернулась к нашему разговору:

– Относительно недавно в течение некоторого времени Марлон делал большие ставки у Терри Тайлера. Ребенком Терри ходил ко мне в группу.

– Это боксер Терри Т.?

– М-м-м… Он самый.

– Не знаете ли вы, где можно найти Терри?

– Нет. Ох, я не хожу на соревнования по боксу. А его родители преставились, оба. Вы знаете, Марлон был для Терри вроде крестного отца. Он, бывало, всегда брал его с собой и часто забирал его у меня в конце дня.

Мне не хотелось уходить. Если бы Джорджетта предложила стакан молока и хрустящий крекер, я бы устроился где-нибудь в ее гостиной и вздремнул.

Но я не ребенок, и мне уже не полагается ни сладкого печенья, ни сладостных грез.

– Будьте здоровы, – пожелал я ей, заставив себя встать.

Маленький мальчик в комбинезоне, без рубашки, не отрываясь смотрел на меня. Совсем маленький. Я казался ему гигантом и наслаждался его благоговейным восторгом, осознавая, что в том, взрослом мире, в который мне предстоит снова окунуться, сразу утрачу величие и могущество.

Я катил по улице Манчестер к Ла-Синеге, потом вверх по Ла-Синеге к бульвару Венеция. Доехав до улицы Робертсона, повернул на север. Проехал мимо средней школы, где учился Джезус, и небольшого филиала лос-анджелесской публичной библиотеки.

Библиотека пустовала, по рабочим дням редко кто заходил туда. Библиотекаршу – миловидную женщину – звали мисс Этта. Прежде она жила на виноградниках к северу от Лос-Анджелеса, но во время Второй мировой войны ее семья оказалась в концентрационном лагере. Родители там и умерли. Она приехала после войны и стала работать в библиотеке. Однажды я помог ей избавиться от назойливого внимания некоего незнакомца по имени Чарльз Эмори.

В тот день я заехал в библиотеку за Джезусом, заметил, что она расстроена, и поинтересовался, что случилось. Она сказала, что к ней пристает мужчина. Возможно, она и не стала бы мне ничего рассказывать, но именно в тот момент Эмори находился в библиотеке, и ей показалось, что он опасен не только для нее, но и для Джезуса.

Как правило, Эмори появлялся, когда в библиотеке не было посетителей, и начинал вкрадчивым голосом повествовать о том, как расправлялся с японскими женщинами и детьми во время войны.

– Почему вы не обратитесь в полицию? – удивился я.

– О, нет! – воскликнула она. – Я никогда не связываюсь с полицией.

Возможно, именно поэтому я и решил помочь ей.

Несколько дней кряду я болтался возле библиотеки, дожидаясь, когда Эмори появится снова. Это был низкорослый плотный белый мужчина в новых спортивных джинсах, с высоко подвернутыми обшлагами и в белой рубашке. С лицом нерешительного, но подлого человека.

Я выследил, где он живет. Недалеко от «Нэшенал». Когда я убедился, что небольшой домик на бульваре Венеция действительно принадлежит ему, позвонил знакомому по имени Аламо Веир – белому сухопарому человеку преклонного возраста. Он был, что называется, тертый калач, который когда-то, когда я сидел в тюрьме по ложному обвинению, спас мне жизнь. За это я изредка давал ему возможность подзаработать.

Я досконально изучил Лос-Анджелес, чувствовал себя здесь как рыба в воде, что же касается квартала чернокожих, то его словно бы перенесли из южного Техаса или Луизианы. Когда мне приходилось работать среди белых, Аламо был просто незаменим, полоумный и, конечно, преступник. Он бы и ненавидел негров, но ему довелось участвовать в Первой мировой войне. Он понял, что все эти белые генералы и политики в равной степени не щадили и белых простаков, и чернокожих.

И был прав.

Я попросил Аламо основательно проверить Эмори, а сам все свободное время околачивался возле библиотеки.

Сначала решил припугнуть Эмори. Но потом передумал, потому что подобные вещи порой оборачиваются против тебя самого. И через неделю мы придумали лучший способ.

Эмори отслужил в армии и теперь занимался тем, что продавал краденое оружие. Держал у себя в гараже ружья М-1 и ручные гранаты.

Аламо завел с ним знакомство, пригласил в бар и тут же заказал ему партию ружей по семьдесят пять долларов за штуку. Я звякнул одному мужику в Вашингтоне, хотя и недолюбливал его. Он тотчас же вручил мне через своих агентов в Лос-Анджелесе две с половиной тысячи долларов, за что получил от меня адрес Эмори.

Я подготовил все необходимые сведения, и старший сотрудник ФБР Кракстон организовал ночной налет на этот дом.

Накануне я сказал мисс Этте, что она может не беспокоиться, больше никто не будет ей досаждать, а наутро зашел в библиотеку и показал ей сообщение в утреннем выпуске газеты «Экзаминер».

– Это о вашем типе.

С тех пор в библиотеке у меня появился друг. Любая информация вплоть до мельчайших подробностей всегда была к моим услугам. Мисс Этта полюбила меня, но совсем не так, как это принято у американцев. Если бы я упал и сломал себе шею, миниатюрная мисс Этта стала бы кормить меня с ложечки в собственном доме, даже если бы это продолжалось полсотни лет.

– Есть ли у мистера Иди телефон? – спросила мисс Этта.

– Возможно. Хотя сомнительно. Марлон – прижимистый малый. Даже платя за квартиру, он считал, что швыряет деньги на ветер.

– Ну, а что касается рода его занятий? Где он работал?

– Я толком не знаю, – отозвался я. – Слышал, одно время был вольнонаемным в доках военно-морского флота в Сан-Диего. Но ушел оттуда из-за болезни легких.

– Присядьте. Почитайте пока что-нибудь.

Мне хотелось чем-нибудь помочь ей, но она и слышать об этом не желала. Поэтому я сел за стол и, положив голову на руки, закрыл глаза.

Так я просидел довольно долго, в конце концов даже задремал. Мне снова привиделся Бруно, лежащий в дешевом гробу, с невинным и даже добродушным выражением на восковом лице. И лицо, и сложенные на груди руки вызывали в памяти муляжи фруктов. Я стоял позади его сестер – а у него их пятеро, – одетых во все черное и оплакивающих единственного брата. Они совершенно обезумели от горя, того и гляди, упадут.

Мне было невмоготу видеть их горе.

Я слышал этот женский плач и во сне. Складывалось ощущение, будто меня опускают в могилу. Я постепенно погружался во тьму. Плач сменился громким криком. Я вдруг осознал, что кричу сам «Не опускайте меня вместе с ним! Подождите!»

– Мистер Роулинз! Мистер Роулинз!

Я открыл глаза и увидел перед собой мисс Этту, протягивающую мне клочок бумаги.

– Нашла. – Она улыбалась.

Улыбнулся и я, потому что она пробудила меня от кошмарного сна.

– Он живет в местечке Мекка, – сообщила она.

– Где?

– В местечке Мекка. Это возле национального монумента Дерево Джошуа. Не знаю, живет ли он в самом городке. Не думаю. Его индекс РФД.

– Как вам удалось разыскать?

– Я позвонила в военно-морскую часть в Сан-Диего, сказала, что наши письма к нему возвращаются за отсутствием адресата, а нам нужно связаться с ним. Мне сказали, что, если он уволился по болезни, мне следует обратиться в Вашингтон или в их страховую компанию «Пэтриот траст» в Сан-Диего. Я знаю, что Вашингтон можно запрашивать только по почте. Поэтому переговорила по телефону с любезной дамой из «Пэтриот».

– Гм. – Я, подобно почтенному господину, многозначительно кивнул. – Благодарю, мисс Этта.

У меня возникло страстное желание расцеловать эту маленькую женщину. Она, кажется, даже чуточку подалась в мою сторону. Но поцелуи в наших отношениях не подразумевались. Я пожал ей руку, отсалютовал по-военному и зашагал прочь.

В то время в Южной Калифорнии еще оставалось место под солнцем. Пустыню давно уже заселили уроженцы Калифорнии. Женщины и мужчины приезжали из пустыни на грузовичках, останавливались возле закусочных, где за пять центов можно было пить сколько угодно кофе, или отправлялись в редкие оазисы, куда по трубам подавалась вода для полива финиковых пальм и сочных цветущих кактусов. Железнодорожные пути пролегали вдоль узкого шоссе, поезда летели с такой скоростью, будто выстреливали из ружья, появлялись и исчезали одинаково быстро.

Цивилизация тогда едва коснулась этих мест. Можно было ехать часами, не встретив никого и ничего на своем пути. Воздух был чист и прозрачен, питьевую воду можно было отыскать разве что в захваченных с собой сосудах. Все три я заново наполнил на единственной заправочной станции в Мекке.

Почтовая служащая не знала, где живет Марлон, но сообщила, что он получает корреспонденцию в универмаге, примерно в сорока милях отсюда.

– Однажды он обмолвился, – добавила щекастая белая женщина, – что живет в обычной мазанке. А мазанки находятся преимущественно в северной части. Если прямо по дороге, то у перекрестка и будет тот самый универмаг, куда поступает его корреспонденция до востребования. Ручаюсь, там знают, где живет мистер Иди. А если и не знают, вы можете задержаться там пару деньков, рано или поздно он непременно появится.

Она не шутила.

По обе стороны дороги, насколько хватало глаз, простиралась пустынная местность, сменявшаяся голыми холмами. Я опустил стекла на обеих дверцах машины и вылакал весь свой запас воды, не проехав и половины пути. По радио сообщили, что температура воздуха превысила сорок градусов. Мои светло-зеленые брюки стали темно-зелеными от пота. Пустыня сродни отъявленному преступнику, заточенному в тюрьме Сан-Квентин. Она – безрассудный убийца, лишенный малейших признаков милосердия.

И в то же время пустыня прекрасна. При беглом взгляде на нее этого не поймешь. Она проявляется в оттенках цвета. Желтый, темно-желтый и серый, подобно ясному, безоблачному небу спустя минуту после захода солнца. Фауна представлена преимущественно мелкими насекомыми с жесткими крыльями. У них, как правило, длинные лапки, благодаря которым туловище насекомого меньше страдает от пышущей жары, раскаленной земли, или огромные ярко-красные челюсти, чтобы не затеряться в этом гигантском для них мире. Раз в четыре или пять лет здесь идут дожди, и тогда образуется множество лужиц. Горбатые ракообразные креветки, достигшие пика эволюции еще до появления динозавров, вылупляются в грязи из твердых, как камень, яичек. Они случаются друг с другом и сразу погибают. Через неделю после этого пустыня расцвечивается яркими красками, но, чтобы разглядеть их буйство, надо пригнуться к самой земле. Это разноцветные, окрашенные в яркие тона тонкие былинки, сухие на вид и жесткие на ощупь – пустыня немедленно высасывает из них влагу, подобно тому, как некое безумное божество высасывает души из детей, лишая их жизни.

Одолев тридцать семь миль, я добрался до универмага. Потемневшие от дождя деревянные стены магазина покосились, будто провисли внутрь под некогда ровной железной крышей, которая прогнулась и теперь походила на волну, готовую скатиться на фасад.

Единственная вывеска – круглый рекламный щит с надписью: «Кока-кола», красные буквы которого выцвели на солнце, став розовыми. Таких бензоколонок, как та, что примостилась у самого входа в универмаг, теперь нигде уже не увидишь, разве что в фильмах тридцатых годов.

Я вылез из машины, полагая, что из магазина выбежит встретить меня кто-нибудь из продавцов.

Не тут-то было.

А вокруг ни деревца, ни навеса от солнца. Я уж было решил, что внутри-то магазина непременно имеется кондиционер. Или вентилятор, ну, или, на худой конец, автомат с колой.

Я остановился у входа, засомневавшись, а магазин ли это вообще. Рекламный щит и бензоколонка очень старые. И никаких иных признаков того, что торговая точка функционирует. Возможно, магазин превратился в обычный жилой дом.

Я огляделся по сторонам. До самого горизонта простиралась безлюдная пустынная равнина. Тогда я постучал в дверь, сбитую из нескольких слоев досок, из-за чего мой стук вряд ли услышали за дверью. Он был подобен звуку торопливого поцелуя в темной прихожей при расставании поздним вечером.

– Входите, – услышал я полусонный голос.

Войдя, я увидел мужчину, полулежащего в кресле с откидной подставкой для ног. В углу несуразной комнаты, судя по всему гостиной, весело урчал холодильник. Неровные стены опоясывали ряды полок с выставленными на них бутылками, банками и прочими продуктами в фабричной упаковке. Возможно, конечно, это магазин, а возможно, и жилье непритязательного человека. Но как бы то ни было, полулежащий в кресле мужчина здесь явно хозяин. Одетый в боксерские шорты и водолазку, он поначалу показался мне высоким. Однако, как потом оказалось, это было заблуждением. Когда я переступил порог комнаты, он уже встал и направился к некоему странному сооружению у стены, похожему на подиум. Он остановился с другой стороны подиума, и стало ясно, что это стойка.

Я замер на месте, уверенный в том, что там он хранит пистолет или что-нибудь похлеще, и не хотел давать ему повод прибегнуть к оружию.

– День добрый, – поприветствовал я его слишком радостным для такой жары тоном.

Он даже улыбнулся, а, взглянув ему в глаза, похожие на яйца малиновки, я испугался куда больше, чем от перспективы быть убитым.

– Чем могу служить?

– Всего лишь дюжину банок колы, – просительным тоном напуганного маленького бродяги пробормотал я. – И как добраться по нужному мне адресу.

– Отпускаются три банки в одни руки, – объяснил он и кивнул в сторону небольшого морозильника.

Я подошел к морозильнику, поднял крышку и, хотя нервничал, с удовольствием ощутил хлынувший на меня холодок, немного потянул, вынимая банки с колой, лежавшие между бутербродами с ветчиной и початой бутылкой старого джина, закупоренного пробкой.

– Куда путь держишь, сынок?

Он, судя по акценту, явно южанин. Кроме того, это его выдавала вольность, с которой он отнесся к моему возрасту. Но не стоит забывать, что оказался я неизвестно где. Черная точка на белом фоне. Даже если быстро улизнуть от выстрела, нет смысла убивать белого человека за то, что тот унизил меня. Раньше мне приходилось убивать белых людей, но это совсем другое дело.

Он тем не менее был мне противен. Противен сам воздух этой комнаты, пропитанный запахом его пота.

– К Марлону Иди, – процедил я сквозь зубы.

– Черномазому? – Кривая ухмылка превратила его вытянутую физиономию в подобие зловещего полумесяца.

Я уже слишком давно не бывал на юге. Ненависть к этому человеку, видимо, поднялась из глубин души, где мы с детских лет учились ее прятать.

Жиденькая бороденка и усы, похожие на колючки шиповника, лишь дополняли издевательскую ухмылку.

– Ах, не пойми меня превратно, сынок. Здесь все так его называют. Ему это нравится. Меня, например, прозвали Тупоголовым. Согласись, наверное, приятнее носить кличку Черномазый, чем Тупоголовый.

Всему виной жара. Я попросту тупел от нее.

Если двинуться на него, он успеет меня застрелить. Но я действовал импульсивно. Бросился на него, опрокинув стойку, вырвал у него из рук обрез двухствольного дробовика. Он упал навзничь, ударившись спиной о доску с висящими на ней дрелями, отвертками и молотками. Тупоголовый попытался встать, но я прижал его грудь башмаком и давил до тех пор, пока он не перестал сопротивляться.

– Какого черта?!

– Лежи смирно, братан. – Я будто разговаривал с кем-то из моих соплеменников. – И говори, где я могу найти мистера Марлона Иди.

– Ты в замазке, парень, – пригрозил Тупоголовый.

Несмотря на то что сейчас хозяином положения был я, в душу мою закрался страх.

Я направил дуло обреза в его сторону и выстрелил, продырявив пол рядом с его головой. Лицо Тупоголового сделалось мертвенно-бледным. Он вскрикнул и попытался одним махом вскочить на ноги, зажимая уши руками. Я повернул ружье дулом назад и саданул его тяжелым прикладом по челюсти. К счастью, он оказался сообразительным, снова бросился на пол и затих. Если бы он опять попытался подняться, я бы огрел его еще раз.

– Лежать!

Тупоголовый съежился. Изо рта у него сочилась кровь и слюна, из носа выступила слизь, из глаз градом покатились слезы. Это не доставило удовольствия. Беда ущемленных в правах людей заключается в том, что у них не хватает духу дать отпор, на который они способны. Я так круто обошелся с этим белым человеком потому, что испугался его. Если бы он еще раз назвал меня парнишкой или черномазым, я, пожалуй, начал бы ему поддакивать. Кстати, этот человек одержал надо мной верх, хотя и не догадывался об этом. Я перешел на южный диалект.

– Скажи, где можно найти Марлона Иди, и я оставлю тебя в покое.

Но он продолжал дрожать и кивать головой, не в силах вымолвить ни слова.

Я достал из морозильника бутылку с джином и протянул ему.

– Выпей.

Хотя он опрокинул ее надо ртом, большая часть содержимого расплескалась по лицу.

– Глотни еще раз.

Второй раз получилось лучше. Он, наверное, решил про себя, что пьет последний раз в жизни, немного приободрился и подтер сопли.

– Скажи, где я могу найти Марлона Иди.

– У дороги, которая ведет к нему, нет названия, – прохныкал он. – Третья налево, примерно в шести милях, в обратном направлении от дороги, по которой ты ехал сюда.

– Дай мне патроны для этой штуковины, – приказал я и заметил, что в его глазах застыл страх. – Возьму их с собой.

Он провел меня в небольшую комнату за поваленной стойкой – чулан с полкой, служившей кухней. На полке тостер, плита на две конфорки и тонкий ломтик белого хлеба, съежившийся и засохший от жары. За тостером стояла почти полная коробка патронов. Он протянул ее мне.

– Почему ты нацелил на меня оружие, глупец? – Я трясся от злости на человека, который чуть не вынудил меня убить, и так взбеленился, что почел за лучшее убрать палец с курка. – Ты наставляешь ружье на каждого, кто заходит в твой магазин?

– Я решил, что ты хочешь меня ограбить.

– Ограбить тебя? Что тут грабить?

В отчаянии я махнул стволом над его головой. Тупоголовый мгновенно присел. Я вывел его наружу, подталкивая сзади, чтобы он не смог запомнить номер моей машины. Заставил его встать на колени, когда отвинчивал задний номерной знак. За его магазином был припаркован старый «студебеккер»-универсал, выкрашенный в желтый, как такси, цвет. Ключ находился в замке зажигания. Я вынул его, снял головку распределителя и рулевую баранку и заставил Тупоголового положить все это в мой багажник. Вернувшись в дом, прихватил еще и телефонный аппарат.

– Ты не можешь оставить меня здесь без машины и телефона, – причитал он.

– Я поеду туда, где, по твоим словам, находится дом Марлона, и, если это действительно так, оставлю все это барахло у третьего поворота. А теперь садись и не двигайся с места, пока я не отъеду.

Мы оба были счастливы от того, что мне не пришлось его убивать.

Как только магазин исчез из вида в зеркале заднего обзора, я подумал: «А что, если кто-то из его друзей или клиентов повстречается с ним, когда он направится к этому повороту? Что, если он припрятал пистолет в этом месте и устроит мне засаду?».

Я отгонял от себя эти опасения. Конечно, определенный риск существует, но тут уж ничего не поделаешь. У меня обрез и пятнадцать патронов, и, если придется, я готов вступить в смертельную схватку.

Бедняки готовы к смерти в любую минуту. Нам постоянно кажется, что кто-то хочет нас прикончить. Вот почему я нисколько не сомневался, что белый человек при виде входящего к нему негра немедленно хватается за пистолет. Так уж заведено в Америке.

Дорога за третьим поворотом простиралась на много миль. С обеих сторон ее обступали заросли кактусов, которые, казалось, так и норовили ужалить прохожего своими колючками. Кое-где на обочинах попадались кучи камней, достигавшие порой двадцати пяти футов в высоту. Их появление в пустыне не поддавалось объяснению. Вряд ли их нагромоздили люди. Просто нагромождение камней, которые, благодаря отбрасываемой ими тени, способны облегчить странствие по этой дороге.

Впрочем, меня сюда тоже никто не гнал.

Лачуга, представлявшая собой каркас, обтянутый сеткой для курятников, стояла на толстой цементной плите. Чтобы в нее войти, стоило лишь подняться на одну ступеньку. На двери красовалась бронзовая ручка от кухонного шкафа. Сначала я попробовал стучать, но дверная обивка поглощала звук. До окна же было не дотянуться, так что, в конце концов, я грохнул кулаком по стене и крикнул:

– Марлон! Марлон Иди!

Никто не отозвался. И вообще, вокруг царила мертвая тишина. В жаркое послеобеденное время в пустыне вся жизнь замирает, так что можно услышать, как в ушах стучит кровь. Струйки пота стекали по груди и ногам. Сердце щемило, кружилась голова. Кроме того, возможно, где-то у меня за спиной находится полоумный белый человек, идущий по моему следу.

Я вошел в лачугу Марлона, кляня себя за глупость. Это было небольшое, но опрятное и уютное жилище. Ничего экстравагантного. Некрашеный дощатый пол вымыт добела и без единой пылинки, что в пустыне, где песок проникает в самые узкие щели, выглядит совсем уж невероятно.

Вместо стульев – деревянные ящики, кровать – матрас, лежащий прямо на полу. На картонной коробке возле кровати – будильник. Тринадцать минут одиннадцатого. Утра или вечера – неизвестно.

И фотография Бетти в позолоченной овальной рамке. Судя по всему, недавний снимок, на котором она запечатлена в нарядном платье в цветочек, в студийном кресле у фотографа. Я вынул ее из рамки, спрятал в карман и продолжил осмотр.

Водопровода в доме не было. Раковиной служил большой медный таз. Вода в нем простояла никак не менее двух дней, поскольку в ней успела утонуть добрая дюжина сверчков и других насекомых.

На противоположной от кровати стороне комнаты находился единственный предмет, достойный называться мебелью. Комод из кедра, фанерованный мореным дубом, а на нем – настоящее зеркало высотой в четыре фута. Рядом с комодом привинчена вешалка с одеждой Марлона. Может быть, он и переживал тяжелые времена, но одевался по-прежнему вполне прилично. Я обнаружил не менее дюжины костюмов разных цветов и оттенков. Габардиновые, шерстяные, блестящие синтетические и шелковые. И только два хлопчатобумажных костюма, предназначенные для жаркого климата. На крючках, вбитых прямо в толь, висели семь шляп.

В ящиках комода я обнаружил шелковые шейные платки, шелковые майки и даже шелковые трусы. В небольшой шкатулке для ювелирных изделий – рубиновые запонки, золотое кольцо с пятью бриллиантовыми камешками, серебряный зажим для денежных купюр с пачкой двухдолларовых бумажек (у каждой банкноты оторван уголок, чтобы отвратить неудачу) и набор массивных пряжек для ремня, без которых не обходится ни один настоящий техасец.

В других ящиках я обнаружил свитера и носки, пачку журналов с поблекшими черно-белыми фотографиями с полностью раздетыми черными манекенщицами. На самом дне ящика я нашел кипу писем от Бетти. Мне сделалось нехорошо от жары в этом доме. Возможно, Марлон уехал именно из-за этого. Здесь кому угодно чересчур жарко.

Возле картонной коробки валялись потертые рабочие брюки. Такие обычно носят дома. Сначала я подумал, что Марлон бросил их, когда переодевался перед уходом. Однако в заднем кармане брюк оказался его бумажник. Немного наличных. Всего восемь долларов и три пятидесятицентовика в отделении для мелочи. Правда, там еще лежал чек на пять тысяч долларов на его имя. Такую вещь не бросишь где попало.

Выйдя, я решил осмотреть лачугу с другой стороны.

И обнаружил будку из белой жести, а когда открыл дверь, откуда выскочила стая мышей, я ощутил отвратительный запах застоявшихся человеческих испражнений. Сиденье туалета заменяла алюминиевая воронка, расплющенная по бокам, чтобы можно было садиться.

Я не испытал желания воспользоваться этим туалетом. Не только из-за отвратительной вони из отверстия, но и из-за загаженного стульчака. Впрочем, и пол был заляпан черными пятнами, высохшими под лучами яркого солнца, поскольку крыши в туалете не было. В углу за стульчаком виднелся жирный шлепок темной массы, в котором проглядывало что-то белое.

У меня подкосились ноги, и я невольно наклонился вперед. Если бы кто-нибудь увидел меня в этот момент, я бы оправдывался тем, что решил детально рассмотреть этот белый предмет. А в действительности я вдруг осознал, в какую неприятную историю влип.

Перочинным ножом я выковырнул зуб из запекшейся крови – коренной зуб, целехонький, с острыми корнями – и положил его на носовой платок. Зуб был настолько безупречен, что мог бы сойти за искусственный, а дантист мог бы использовать его в качестве образца. Но кто бы стал бросать искусственный зуб в туалете? И откуда кровь?

Как оказалось, на повороте меня никто не подкарауливал. Я остановился, чтобы, как обещал, положить на обочине дороги детали от автомобиля и телефонный аппарат Тупоголового. Оставил при себе лишь обрез и некоторые личные вещи Марлона – личные письма, кошелек и журнал с потускневшими фотографиями голых негритянок.

Домой я возвратился довольно поздно. Почти в семь часов. Солнце клонилось к закату, и дома вдоль улицы отбрасывали длинные тени. Я вырулил на подъездную дорожку, но не успел проехать лужайку, как навстречу выскочил человек. Я ударил по тормозам и выругался.

Это был высокий белый мужчина с длинными черными волосами, основательно тронутыми сединой, и густыми черными усами под стать густым, нависшим над глазами бровям. Демобилизованный офицер военно-воздушных сил Роджер, Счастливчик Горн.

Четырнадцать лет Горн управлял гарнизонной лавкой на военной авиабазе в Нортоне. А до этого на протяжении почти всей Второй мировой войны доставлял по воздуху снаряжение партизанам в тылы противника.

Счастливчик был выходцем из Калифорнии. Он и его жена Эйприл полюбили друг друга, еще учась в средней школе в Санта-Барбаре, а поженились за неделю до Черной пятницы и начала Великой депрессии.

У Счастливчика были глубоко посаженные, темные и тусклые глаза. Непроницаемые, как у религиозного фанатика. Я никогда не слышал, чтобы он злословил в чей-либо адрес. По воскресеньям мы нередко вместе посещали церковь на Олимпийском бульваре. Эйприл не реже раза в неделю пекла печенье для Физер и Джезуса, и для них всегда была открыта дверь ее дома, она врачевала их сбитые коленки, поила лимонадом, позволяла передохнуть у себя дома. Когда я уезжал, Горны – добропорядочные люди – присматривали за моими ребятишками. Мне и в голову не приходило задумываться над тем, какой у них цвет кожи.

– Не возвращайся домой, Изи, – бросил он мне в открытое окно машины.

– Почему это?

– Пойдем ко мне на задний дворик. Я кое-что тебе покажу.

Мне никуда не хотелось идти, но мы – друзья и соседи. Поэтому пришлось идти за ссутулившимся бывшим летчиком по длинной подъездной дорожке в его задний дворик. Он то и дело оглядывался и подносил палец к губам, призывая меня молчать.

Мы не возводили забора между своими участками, просто посадили деревья и кустарники. Все малейшие просветы в этом живом ограждении закрывали буйно разросшиеся папоротники и жимолость. Свою сторону зеленой изгороди я подрезал. Мне нравилось, когда на участке много солнца. А Счастливчик позволил деревьям затенить подъездную дорожку, создавалось впечатление, будто вы идете по тропе в джунглях или по темному тоннелю.

На заднем дворике у зеленой изгороди нас поджидала ужасно взволнованная миссис Горн. Она буквально не находила себе места и, едва завидев меня, приложила палец к губам, чтобы я не изрек, по обыкновению, свое громогласное: «Ну, что скажем?»

Счастливчик с торжествующим видом отстранил худенькую жену в сторону и, осторожно раздвинув листья папоротника, молча предложил мне заглянуть в образовавшееся отверстие.

Несмотря на усталость, я улыбнулся при виде собственного дворика, представлявшего собой открытую лужайку, окруженную зеленой изгородью, подчеркивающей красоту роскошных красных и желтых роз. С моей точки зрения, дворик был просто великолепен, но не это заставило меня улыбнуться. Во дворике находились Джезус и Физер. Оба в купальниках, лежали на большом картонном ящике, который приспособили под лежак для загара. Из шланга рядом вырывались брызги воды. Всегда, когда я задерживался, Физер опасалась, что больше не увидит меня, и Джуйс придумывал что-нибудь такое, что могло бы ее отвлечь.

Джуйс лежит, закинув руки за голову и зажмурив глаза. Физер – в той же позе, в темных очках в ярко-белой оправе, которые мы купили ей в Диснейленде.

Глядя на них, я решил отныне стать более внимательным отцом. Зачем я ввязался в драку в пустыне с незнакомым белым человеком? Кроме меня ведь у них нет никого на свете, а я транжирю время на ненужные и к тому же опасные дела, бросая моих замечательных детей и наш домашний рай.

Я уж было собрался идти домой, обнять моих ребятишек. «Позвоню мистеру Л-и-н-к-с-у, – думал я, – верну ему задаток, займусь поисками постоянной работы, которая позволит мне вести нормальный образ жизни».

Но я не успел осуществить это намерение. Счастливчик жестом остановил меня, побуждая остаться на месте.

– А солнце очень высоко, Джуйс? – спросила Физер и, так как мальчик ничего ей не ответил, толкнула его в бок. – А?

– Не знаю. По-моему, высоко. Уверен, ты не хочешь свалиться со своего места.

– Ну нет! – Физер так резко мотнула головой, что маленькие очки съехали ей на нос. Она была так очаровательна в этот момент, что я не заметил самого главного.

Джезус заговорил.

Джезус пощекотал Физер под мышкой. Она взвизгнула и принялась брыкаться, восклицая:

– Перестань! Прекрати!

– А, попалась! – весело хохотал Джезус. – Попалась!

Я впервые прослезился от счастья. Шатаясь, отошел от изгороди. Счастливчик подхватил меня под руки, очевидно опасаясь, что я могу упасть. Возможно, и упал бы. Я мог не устоять на ногах, потому что в тот момент не верил законам природы.

– Он заговорил, – шепнула мне на ухо Эйприл.

Я готов был слушать эту фразу и тысячу раз.

Я поспешил домой и занялся ужином. Очень хотелось попросить Джезуса сказать что-нибудь, но я заставил себя сдержаться. Примерно через десять минут в дом влетела Физер, крича:

– Папа! Джуйс, папа вернулся!

Она вскарабкалась ко мне на колено, обняла меня и улыбнулась с такой любовью, на которую способны только дети. Я погладил ее по светлым, орехового цвета волосам и на мгновение вспомнил о дочери, которая живет где-то в штате Миссисипи. О дочери, которую я потерял.

Эдну, нашу единственную дочь, моя жена Регина увезла с собой в штат Миссисипи. Иногда я думал о том, что папой Эдна называет Дюпре Бушарда, который когда-то был моим другом. Если я слишком задумываюсь на эту тему, начинаю понимать, почему некоторые мужчины говорят, что их вынудили совершить убийство.

Вслед за Физер появился Джезус. Он взглянул на меня, и мое сердце замерло в ожидании. Он подошел к нам и обнял меня. Заглянул мне в глаза и так же молча улыбнулся, как, впрочем, всегда на протяжении многих лет.

– Подожди! – крикнул я и быстро повернулся к плите, словно там что-то подгорало. Возможно, стоило позволить ему увидеть мои слезы. Только люди, прошедшие мою жизненную школу, не плачут.

Я приготовил на ужин гамбургеры и салат из авокадо с помидорами, луком и чесноком. Ребятишки съели все до последней крошки и попросили добавки.

Физер подробно рассказала мне, как прошел день в школе. Как она разозлилась на какого-то маленького мальчика, который ее не любит, и как им показывали картинки с изображением больших лохматых слонов, а потом они сами их лепили.

Джезус кивал, улыбался, пожимал плечами в ответ на мои вопросы. Он занял первое место в соревнованиях по бегу между школами Гамильтон и Дорси.

До того, как он занялся бегом, у меня было много долгих и напряженных бесед с заместителем директора школы. Другие ребята поднимали его на смех, потому что он молчаливый низкорослый мексиканец. Но, несмотря на свой рост, Джезус не ведал страха, никогда не сдавался, не боялся быть покалеченным, как не боялся вступить в единоборство сразу с несколькими мальчишками.

Его хотели перевести в специальную исправительную среднюю школу, но я запретил. Я бы скорее согласился держать его дома, чем позволил бы превратить его в какого-нибудь малолетнего преступника.

А потом тренер Марк выпустил его однажды на дистанцию в одну милю. И с разговорами о переводе в исправительную школу было покончено. В школе Гамильтон появилась «звезда», и ребятишки оставили его в покое – об этом позаботились.

Он стал моим сыном. Сыном по моему собственному желанию. Да, между нами нет кровного родства. Но он захотел жить со мной, а я пожелал жить с ним. Многие ли отцы и сыновья могут сказать то же самое?

Тем не менее меня уязвило то, что он не стал говорить со мной.

Джезус уже лег в кровать, устал после соревнований на длинной дистанции.

– Физер!

– Что?

Мы с ней сидели на диване в закутке с телевизором, смотрели передачи Доби Гиллис. Ей нравился Мейнард Г. Кребс, а мне нравилось наблюдать за уловками отца-скареды – владельца лавки, который твердо усвоил одну истину: как бы сильно ни желал человек обрести что-то в этом мире, обязательно найдется некто, желающий это у него отнять.

– Почему Джуйс не захотел говорить со мной? – спросил я.

– Папа, он разговаривает с тобой, просто не произносит слова вслух.

– Но почему?

– Потому что.

В это время на сцене появился Мейнард. Кто-то произнес слово «работа», и у него случился приступ истерии. Чтобы спросить ее опять, мне пришлось ждать рекламной заставки.

– Так почему, Физер?

– Что?

– Почему Джуйс не говорит со мной?

– Потому что ему не нравится говорить с тобой, папа, – просто и ясно объяснила она. – Но все в порядке, потому что он тоже любит тебя.

– Мне грустно оттого, что он не хочет ничего сказать мне вслух. – В глубине души я понимал, что не вправе ожидать от моей маленькой дочки рассудительности взрослого человека. Но так хочется, чтобы Джезус говорил со мной. С ним плохо обращались в младенческом возрасте, и мне хотелось, чтобы он забыл об этом, а я, наконец, услышал его голос.

Физер обхватила ручонкой мой большой палец, заставив меня взглянуть на нее.

– Папа, все в порядке. Просто он не может сделать этого сейчас.

С ее уст словно слетели мои собственные слова. Она соскочила на пол и обвила мою шею своими ручонками так, как это обычно делал я, когда она была чем-то расстроена и плакала.

– Пора спать, – объявил я, главным образом, для того, чтобы все помнили о заведенном в доме порядке.

На кофейном столике лежала старая фотография и более поздний снимок, расписание автобусов, испачканный в крови зуб и чек на пять тысяч долларов, выписанный Сарой Кларис Кейн из Беверли-Хиллз. Дата на чеке указывала на то, что он выписан две с половиной недели назад.

Я не обязан что-либо предпринимать. У меня нет ни перед кем никаких обязательств. Меня никто не обвинял ни в каком преступлении.

Вот тут я и вспомнил о Мартине Смите. Его похожую на арахис голову, огромные ручищи с толстыми пальцами. Если бы не Мартин и Оделл, я бы погиб еще ребенком. С грязной холодной улицы они привели меня к себе домой, накормили и обогрели.

Я знал, что должен навестить Мартина до того, как он умрет. Обязан был это сделать.

Поэтому я решил отправиться к Мартину сразу же, как только разберусь с предметами, лежащими на моем столике.

Я проснулся в холодном поту. Бруно полулежал с открытыми глазами, прислонившись к двери мясной лавки. Он просил меня о помощи, а я ничем не мог ему помочь. Не мог покинуть укрытие за дверью. Он прерывисто дышал и произносил мое имя. Его смерть, как ни одна другая, произвела на меня неизгладимое впечатление. И тем не менее я не мог приблизиться к нему, а значит, и столкнуться с Крысой. Не мог.

Я высадил Физер возле школы на Бернсайде и поехал дальше. Сон не шел у меня из головы, да и предстоящая работа тоже не радовала, поэтому я решил заняться кое-какими собственными делами. А если удастся достать некоторую сумму денег, не придется искать человека, которому принадлежит найденный мною зуб.

Недалеко от Креншоу и Санта-Барбары я увидел здание из бетонных блоков с огромным рекламным щитом на крыше двенадцати футов высоты, сорока футов ширины и, по-видимому, предназначенный для более крупного сооружения. На желтом фоне красными буквами было написано: «Недвижимость эсквайер инкорпоретед».

Офис фирмы размещался в одной-единственной комнате с голым бетонным полом. Вся меблировка состояла из четырех металлических столбов, расставленных симметрично – по одному у середины каждой стены. Рени Стюарт сидела напротив двери. Ее сестра Кловис Макдональд – в дальнем конце комнаты.

– Что вам угодно? – спросила Рени так, словно никогда в жизни не видела меня.

Ее золотистые волосы были уложены локонами, кожа совершенно черная, а губы и нос, как ни странно, совсем как у белых. Худенькая Рени выглядела несчастной. Ее красные ногти имели неопрятный вид, темно-синее платье настолько прозрачное, что, если смотреть издали, можно было подумать, что она голая.

– Я хочу поговорить с Кловис.

Кловис прекрасно все слышала, но Рени вдруг вскочила.

– Я узнаю, свободна ли она.

Зад у Рени был абсолютно плоский, но она так им вертела, будто и впрямь было чем похвастать. Вихляющей походкой она подошла к столу Кловис и уперлась в него обеими руками так, словно, того и гляди, рухнет ниц от изнеможения.

– К тебе посетитель, – донеслось до моих ушей. И она жестом указала на меня.

Потом вернулась к своему столу, села и небрежно взглянула на меня снизу вверх.

– Можете пройти. – С этими словами она сняла трубку и стала набирать номер.

Кловис не поднялась поздороваться со мной. Даже не протянула руку.

– Здравствуйте, мистер Роулинз.

– Здравствуйте, Кло, – в свою очередь, поприветствовал я. – Вы планируете поставить здесь перегородку?

– Что?

– По крайней мере, Рени ведет себя так, будто не видит вас. Я решил, что вы заранее отрабатываете способ общения, когда все будет разделено перегородками.

Кловис не присуще чувство юмора – суровая жизнь не располагает к веселью. Невысокая полная женщина, с кожей цвета начищенной до блеска бронзы, уставилась на меня, как боксер, который только что нанес противнику удар в челюсть и ждет, когда тот рухнет к его ногам. Ее густые, как у мужчин, брови сходились на переносице, будто она зла на весь мир.

– Чем могу быть вам полезна, мистер Роулинз?

– Я пришел узнать, когда мы сможем переехать на Фридом-Плаза? Вы знаете, что у меня негусто с деньгами.

Кловис уставилась на меня так, словно я – не член этого инвестиционного консорциума, а бездомный бродяга.

Она приехала из Далласа, штат Техас, и после насильственной смерти Джерри Редда по кличке Зажимщик поселилась в Лос-Анджелесе. Мне никогда не доводилось бывать в этом штате. Похоже, Джерри пытался силой навязать свои симпатии к младшей сестре Кловис – Антуанетте. Однако Кловис убедила его отказаться от этой затеи с помощью двадцатидюймовой трубы, которую принесла с собой в сумке. Через три дня Джерри скончался, и, хотя судья квалифицировал ее действия как самозащиту, родня Редда жаждала смерти. Через двадцать пять минут после объявления решения судьи Кловис уже катила на автобусе в Лос-Анджелес. Это произошло в 1955 году.

Она приехала в Лос-Анджелес с шестьюдесятью пятью долларами в кармане, сняла комнату на Сто третьей улице и устроилась официанткой в закусочной без названия, которую облюбовали мы с Мофассом, моим жадным до денег агентом по недвижимости. Кловис всегда была подчеркнуто любезна с нами, но особенно лебезила перед Мофассом, ведь он был босс, во всяком случае, так она считала. Мне нравилось делать вид, что домовладелец – Мофасс, а я всего лишь состою у него на службе. Таким образом, я получал денежки, а жалобами досаждали ему. И люди относились ко мне по-доброму, потому что я им просто нравился. Никто не пытался меня умаслить, то ли дело Мофасс. Кловис, бывало, с таким усердием намазывала ему хлеб маслом.

У него уже тогда были проблемы со здоровьем, он разбух до целых двухсот тридцати фунтов и страдал одышкой. В конце концов ему пришлось-таки расстаться с сигаретами, хотя эмфизема уже опутала густой сетью его легкие. Даже тогда он дышал с присвистом, похожим на звуки, издаваемые дрессированными дельфинами в Тихоокеанском парке.

Однажды Мофасс пожаловался, что домашней едой может насладиться разве что у Кло. В то время он снимал комнату на Спрюс, в противоположной от Кло стороне города. Она заявила, что ей доставит удовольствие иногда привозить ему на дом еду собственного приготовления.

– Солидные люди вроде вас не должны питаться консервами, а только домашней едой. Прямо с пылу с жару, – пояснила она, наклонившись над столом так низко, что в щелку между грудей виднелся ее живот.

Частое дыхание Мофасса сделалось прерывистым, я подумал, что он сейчас отдаст концы. Не прошло и трех месяцев, как они стали жить вместе, а еще через полгода с небольшим на свет появилась фирма «Недвижимость эсквайер», и Кловис развернула активный бизнес в Южном Лос-Анджелесе.

Казалось, она создана для занятия недвижимостью. Она уговорила группу рабочих среднего достатка инвестировать свои деньги в жилые дома. Приобретенной собственностью управляли они с Мофассом. Потом она занялась сделками с более состоятельными белыми домовладельцами, внушая белым клиентам, что более выгодно разместить их инвестиции в черных кварталах, поскольку у нее там глубокие корни и тамошние жители полностью ей доверяют.

За три года «Фридом траст» – группа негритянских инвесторов, интересы котороых представляла фирма «Недвижимость эсквайер», – приобрела двенадцать зданий, а еще двадцать – независимые белые хозяева при посредничестве Кловис.

«Эсквайер» в какой-то степени все еще представляла и мои интересы, но Кловис это явно не доставляло удовольствия. Даже узнав, что собственность принадлежит мне, а не Мофассу, она продолжала относиться ко мне не иначе как к человеку, состоящему на службе у Мофасса.

– На Фридом-Плаза переезжать нельзя, – сообщила она.

– Простите, не понял.

– Нашу лицензию заморозили. Запретили там что-либо делать.

– А юристы на что?

Кловис скривила губы в кислой улыбке.

– Адвокат тут ничего сделать не сможет. У властей имеется постановление на этот счет. Мэрия решила построить на этом месте очистительную систему. – Говоря это, Кловис перебирала бумаги, всем своим видом желая дать понять, что слишком занята, чтобы тратить время на обсуждение уже решенных вопросов.

– Но ведь мы в свое время получили соответствующую лицензию, и отменять ее не имеют права. Не так ли?

«Фридом траст», когда Кловис затеяла его, показался мне делом стоящим. Все, к чему она прикасалась, превращалось в деньги. Я подкинул ей идею, вызвавшую у нее снисходительную улыбку.

Я владел солидной собственностью в Комптоне, и у меня была возможность приумножить ее. На средства «Фридом траста» Кловис купила облюбованный мною участок, а потом мы сообща разработали план строительства торгового центра под названием «Фридом-Плаза» с магазинами самообслуживания, хозтоваров и электроники. Кроме того, дюжину мелких лавок, принадлежащих чернокожим.

Мы подготовили техническую документацию, получили все необходимые разрешения. Я основательно влез в долги, чтобы оплатить свою долю проекта, ибо знал: чтобы заработать что-то, необходимо потратиться. Все казалось прекрасным до сегодняшнего утра. Дело продвигалось медленно, и это очень меня огорчало. Но мне и в голову не могло прийти, что лицензию аннулируют.

– Что будет с нашей собственностью, если они настоят на своем?

– Городские власти запретят наше строительство и возместят нам стоимость земли по ценам, существующим в данный момент.

– Но мы основательно потратились на разработку технической документации, налоги и поборы, – резонно заметил я. – Стоимость земли не покроет и половины израсходованных средств.

– Никто нас не заставлял рисковать, мистер Роулинз, – отрезала Кловис, словно речь шла о десятидолларовой ставке у Джорджетты. – Мы обязаны были раскошелиться на техническую документацию, на гонорар адвокату и административные расходы.

– Административные расходы? Вы считаете, что я должен платить вам за то, что по вашей вине пропали мои деньги?

– Вы владеете недвижимостью, мистер Роулинз. Если продадите парочку домов, сможете не только возместить долг фирме, но еще и останетесь с наличными.

– Что-о?! – Я подался вперед и в тот же момент услышал, как у меня за спиной отворилась дверь, а потом и тяжелую поступь нескольких мужчин. Мне не надо было оборачиваться, я и без того знал, что это были Тирон, Клавелл, Гровер и Фиттс – младшие братья Кловис. И догадался, что Рени звонила именно им. Они являлись на помощь по первому зову Кловис. Все четверо.

– Вы слышали, что я сказала, мистер Роулинз.

У меня зазвенело в ушах. Духота, царившая в комнате, обернулась ненавистью к ее обитателям.

– Я буду говорить об этом с Мофассом.

– Мофасс тут ни при чем, мистер Роулинз. Этой фирмой руковожу я. Со мной и будете разговаривать.

Я резко вскочил, опрокинув стул. Повернулся и, минуя четверку здоровых мужиков, направился к двери.

Горячий воздух Санта-Аны ударил мне в лицо, будто я наткнулся на стенку. Струйки пота стекали по ногам. Я подошел к багажнику своего «понтиака» 1956 года выпуска, где лежал обрез Тупоголового. Вогнал в стволы еще по два патрона. Двумя выстрелами можно ранить всех, кто находится в комнате. После этого они заговорят по-другому. Я решил прихватить с собой коробку с патронами на случай, если придется перезарядить ружье. Но когда доставал ее из-за запасного колеса, обнаружил завалившуюся туда пищащую резиновую куколку Физер, которую она искала две недели. Бедняжка даже плакала о ней по ночам, мол, куколке страшно одной, и никто ее не покормит. Я представил, как обрадуется моей находке Физер, и мгновенно забыл о своем гневе.

– Роулинз. – Самодовольный голос принадлежал Фиттсу. Он стоял у капота машины.

Я выглянул из-за открытой дверцы багажника и любезно отозвался:

– Да?

– Просто хочу предупредить – отстань от моей сестры. И это не простая угроза, мать твою.

Фиттс был молод и достаточно силен. Но как ни старался нагнать на себя зверский вид, в моих глазах выглядел всего лишь ребенком.

Я положил ружье на место и захлопнул багажник.

– Тебе нет нужды беспокоиться обо мне. Если и беспокоиться кому-то, так это мне.

Фиттс не нашелся с ответом.

Я обошел мужчину с лицом ребенка и сел на водительское место. Фиттс пристально смотрел на меня через открытое окно дверцы. Лицо его выражало смущение. Он проследил за тем, как я выезжаю. Тем временем вышли его братья. Вместе они напоминали стаю волков или собак.

Я просто устал, размышляя об этом парне. Он не имеет ни малейшего представления о том, что происходит в мире. Он молод и силен, у него есть братья, с которыми он может вот так просто целыми днями слоняться без дела. И у него есть сестра, которая заботится о нем.

Я бы мог прикончить его. Запросто. Однажды кто-нибудь его непременно пришьет. Как Крыса пришил Бруно.

Я готов был убить и Кловис, но для этого не было оснований. Сам виноват. Она не виновата. Я прикоснулся к дверному молотку белого человека, и меня схватили за руку, вот и все. В детстве меня учили никогда не садиться в чужие сани. Я, осел, не усвоил этого урока. Теперь приходится расплачиваться за собственную глупость.

В глубине души я сознавал, что в этом мире невозможно стать честным бизнесменом. Мой удел – работать, работать с утра до вечера. Именно так я и работаю с самого детства. Чего только не делал за свою жизнь! Подметал улицы, был садовником, посыльным в универмаге. Брался за любую черную работу. Мне хотелось добиться успеха любым способом. Даже насильственным.

К счастью, склонность к насилию во мне не укоренилась. Всякий раз, вспоминая об этом, так и вижу мысленным взором Бруно и Крысу. А я вновь удивляюсь тому, как легко к нам приходит смерть.

В Техасе и Луизиане стрельба, поножовщина, драки в порядке вещей. Там безоружный человек может задушить вас голыми руками. Женщины умирают при родах, мужчины тонут, вылавливая бревна или выполняя непозволительную для людей работу. На каждом шагу сифилис, пневмония и туберкулез.

А потом грянула Вторая мировая война. Люди гибли миллионами. И в собственных домах, и на пустынных заснеженных просторах. В Европе построили гигантские фабрики смерти. В Европе заставляли копать могилу самому себе перед тем, как пустить тебе пулю в затылок.

В отдельные дни, находясь в Европе, я видел больше мертвых, чем живых. В одном польском городе наткнулся на ров размером шесть на шесть, который был почти целиком заполнен трупами младенцев, не проживших на свете и года.

Но все это время я лелеял надежду. Надежду на то, что придет время, когда я обрету место, где смерть больше не будет преследовать меня. Я не думал, конечно, что люди когда-нибудь перестанут умирать. Смерть неизбежна. Но не такая бессмысленная смерть, когда люди гробят друг друга от скуки или из-за придуманных ими детских игр.

Когда погиб Бруно, я осознал, что всегда жил в обстановке насилия и безумия, сталкивался с этим на каждом шагу. Читал на невинном лице Фиттса и в болезненном взгляде Тупоголового. И даже ощущал в себе самом. Мой гнев искал выхода, и, чтобы сдержаться, я крепче сжимал кулаки.

Но он нарастал со страшной силой.

Дорога на север была монотонной и скучной. Бесконечные вереницы одноэтажных домов изредка перемежались зданиями учреждений и пальмовыми деревьями. Воздух пропитан густым туманом, почему все вокруг кажется подернутым серой дымкой, и только у самой кромки горизонт окрашен в янтарный цвет. Вдыхая глубоко, я чувствовал острую боль в легких. Мне предстояло позаботиться еще об одном, прежде чем я займусь делом Сола Линкса.

Для Лос-Анджелеса характерна разновидность местности и отсутствие каких-либо специфических особенностей. Здесь всем найдется место. Правда, полиция может арестовать вас за неосторожный переход улицы или за то, что вы утратили контроль над собой и в подпитии начали куражиться. Но если вам надо спрятаться от властей и законов, лучшего места, чем Лос-Анджелес, не найти. В планировке города никакой логики. А народу – тьма-тьмущая. Сезонные сельхозрабочие, девушки, мечтающие об артистической карьере, мексиканцы и страховые агенты – все устремлялись сюда в надежде вкусить вожделенных плодов денежного древа и через несколько лет вернуться домой богатым человеком. Но деньги ускользали у них между пальцев, а легкая жизнь тянула на дно.

В Лос-Анджелесе я подъехал к старой автобусной станции, припарковался на противоположной стороне улицы и заглушил мотор. В машине было жарко, хотя и терпимо.

«Солнце способно испепелить меня», – радостно подумал я и даже закурил сигарету, чтобы взбодриться.

Выкурив «Кэмел», я откинулся за рулем и на мгновение закрыл глаза.

Независимо от того, куда стремился увлечь меня мой разум, душа возвращалась назад, в проулок за баром Джона.

Бруно, свалившийся у двери мясной лавки, затих. Из груди продолжала сочиться кровь, в горле у него булькало. Из одной ноздри то надувался, то опадал кровавый пузырь. Кровь текла по проулку к моим босым ногам. Я не хотел выпачкать ноги, запятнать себя кровью убитого.

Потом опять появился Крыса. Он шагнул прямо в кровавую лужу и наклонился, чтобы лучше разглядеть Бруно. Мгновение прислушивался к прерывистому дыханию, потом вытащил из-за пояса пистолет и нацелил его в глаз Бруно. Таким же манером несколько лет назад он убил Джоппи Шега.

Прогремел выстрел, и я, вздрогнув, проснулся. На другой стороне улицы распахнулись стеклянные двери автовокзала, и оттуда вышел Раймонд Александер – Крыса, одетый точно так же, как в тот злополучный день, когда убил Бруно Ингрема, в тот же серебристый костюм и серые полуботинки. Та же темно-дымчатая рубашка и шляпа с узкими полями. На большинство людей тюрьма накладывает неизгладимый отпечаток, они выходят оттуда совсем другими. Но Крыса не из их числа. Он сохранил бы безукоризненный вкус и выглядел модно даже после пятидесятилетней отсидки.

Единственная перемена в его внешности, насколько я мог заметить на расстоянии, состояла в том, что теперь у него были тоненькие, словно нарисованные карандашом, усики. Однако иногда Крыса их сбривал.

– Эй! – Я помахал из окна машины.

В руках у него была потрепанная зеленая сумка. Почти пустая. В тюрьме не дают подарков, во всяком случае, таких, которые хотелось бы взять с собой.

Невероятно возбужденный, он вскочил на переднее сиденье.

– Изи, дай мне твой пистолет.

– Что?

– Пара мужиков в автобусе, мать их, стали задираться. Они насмехались надо мной, Изи.

Я мог бы образумить любого другого человека, даже самого отпетого убийцу. Я мог бы сказать, что на вокзале полно полицейских, и они снова засадят его в тюрьму. Но Крысу не образумишь. Он, как язычник, должен был отметить свое освобождение кровопусканием.

– Прости, старик, – сказал я, подумав об обрезе в моем багажнике. – Я с собой ничего не взял.

– Ты разгуливаешь без пушки?

– А зачем она мне нужна?

– Если тебе понадобится кого-то пришить, вот зачем.

Я умолк и стал заводить мотор.

Прежде чем я возобновил беседу, несколько минут мы ехали молча.

– Как идут дела, Раймонд? – спросил я для начала.

– А как ты думаешь? Они запихнули меня в камеру, как хряка с оравой других поросят. Заставили носить форменную одежду. Есть всякое дерьмо. И каждый сукин сын там считал, что может соваться ко мне, потому что я небольшого роста.

Я представил себе тяжелые последствия подобных заблуждений его сокамерников. Крыса был невелик ростом. Я мог бы схватить его и отбросить на несколько метров от себя. Но он – убийца. Если ему выпадал шанс выколоть вам глаз или перерезать сухожилие, он, не задумываясь, делал это.

Он рассказал мне однажды, что шериф на востоке штата Техас задержал его за бродяжничество.

– Ты слышал когда-нибудь такую чушь! – воскликнул Крыса. – Бродяжничество! Я объяснил ему, что ищу работу!

Но шериф скрутил ему руки за спиной, надел наручники и отвел в каталажку. Вечером, когда в участке никого не было, шериф пришел к нему в камеру.

– Он собирался прибить меня, – продолжал Крыса. – Сбивал с ног, поднимал и бил снова. Я понимал, что должен что-то придумать, поэтому, когда он саданул меня первый раз, я сделал вид, что потерял сознание. – Крыса закатил глаза, как при обмороке, и упал ничком прямо на улице.

Я подхватил его, желая поднять, но он укусил меня! Укусил как раз в большую мышцу плеча.

Крыса обвил руками мою шею и захихикал в самое ухо.

– Ха-ха-ха. То же самое я проделал с ним, старина. Он наклонился и слегка схватил меня. Но у меня выработан рефлекс. Я не стал кусать его за руку. Ни-ни. – Крыса показал свои здоровые зубы. – Я вонзил зубы ему в горло.

Он перегрыз горло шерифу и забрал у него ключи. Я мысленно представил себе, как он подходит к раковине и смывает кровь с лица и одежды. Об этом он мне ничего не рассказывал, но я знаю Крысу лучше, чем мог бы знать брата, которого у меня не было. Он был для меня больше чем друг – он был моим спасителем. А меня приходилось спасать не один раз.

И он был темной личностью, более темной просто невозможно себе представить.

– Я собираюсь кое-кого убить, Изи, – заявил он.

– Кого же?

– Пока не знаю. Но мне известно, что кто-то донес на меня копам, кто-то, кто был в баре у Джона, когда я пришил Бруно. Он поплатится за эту подлость.

В тот день после убийства Бруно Ингрема полицейские поджидали Раймонда у него дома. Вот почему сейчас на нем была та же самая одежда. Им было известно, кто убил, и они устроили засаду в его доме. У него обнаружили и пистолет убийцы. Ясно, что его подставили. Кстати, если бы он узнал, что я стоял в дверях и все видел, то, скорее всего, жертвой стал бы я.

– Кого же ты собираешься убивать, если не знаешь точно, кто это сделал? Ты же не знаешь, верно?

– Не знаю. Но я помню, кто был в баре. Ты и Джон, и трое других: Малкольм Ривз, Клинтон Дэвис и Мелвин Квик. – Он, словно в трансе, перечислил фамилии.

– Но каким образом ты узнаешь, кто именно это сделал?

– Если не узнаю, порешу всех троих. Так или иначе, я доберусь до того, кто это сделал.

Бывшая жена Крысы Этта-Маэ жила в городе Комптон в небольшом белом домике, окруженном лимонной рощицей. Этот одноэтажный домик стоял на высоком фундаменте, выложенном в форме шахматной доски зелеными сланцевыми плитами. Просторный неухоженный двор зарос высокой травой, над которой возвышалась верхушка проржавевшей горки, напоминавшей Этте о детских годах их сына Лемарка. Посередине двора росла дикая яблоня, покрывшаяся голубовато-белым грибком. Вокруг гибнущего дерева был разбит огород, на котором зрели баклажаны, ломкая фасоль и мясистые помидоры. Этта любила, чтобы в доме было красиво и уютно, но не гнушалась и черной работой. Еще подростком, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет, она ухаживала за прикованной к постели бабушкой так долго, что несчастная старушка возненавидела ее.

Этта-Маэ находилась во дворе, когда мы подъехали к ее одинокому домику.

Я всегда был рад случаю повидаться с ней. Роден наверняка пригласил бы ее позировать, если бы сам был негром и жил в южных штатах. Она была по-мужски крупная и сильная и в то же время женственная – необычайно женственная. Лицо ее, хотя и не красивое, было очаровательным. Ее внешность и осанку вполне можно назвать благородными.

Сейчас на ней было простое домашнее ситцевое платье.

– Изи, – приветливо сказала она, когда мы с Крысой подошли к забору, но я чувствовал, что все ее внимание сосредоточено на нем.

– Эй, Этта. Дом выглядит отлично. Ты что, покрасила его?

– Я начну возвращать тебе долг, как только получу закладные за дом, – сообщила она, обращаясь ко мне.

Я кивнул. Меня это мало волновало. Одна из причин моего банкротства заключалась в том, что я раздавал деньги друзьям, у которых их было меньше, чем у меня. Это своеобразная страховка для бедняка: давай, когда ты при бедняках, и надейся, что они этого не забудут и вернут тебе долг, когда сам окажешься в нужде.

– Эй, Этта! – опять окликнул ее Крыса. Его ухмылка походила на сдерживаемую улыбку.

– Что?

Если бы они только знали, что сейчас я готов провалиться сквозь землю. Крыса, распрямляя плечи, тщился казаться более стройным, расплывался в улыбке. И тут я впервые заметил, что Раймонд стареет. Это было заметно по паутине морщинок вокруг глаз, которые особенно отчетливо выделялись, когда он ухмылялся.

В отличие от него Этта не проявляла своих чувств. Но ее молчаливость и торжественность свидетельствовали лишь о том, что она всю жизнь думала только об этом человеке. Он глубоко запал ей в сердце. Крыса однажды поведал мне, что его привлекало в Этте. Как он тогда выразился: «Она – страстная женщина». Я видел сейчас, как в ней бурлит эта страсть.

Трудно представить, что произошло бы, если бы дверь дома вдруг не отворилась.

– Ламарк. – Этта не отрывала взгляда от Крысы.

Он хохотнул и воскликнул:

– Ламарк!

Я обернулся и увидел, как по лестнице спускается скромный юноша в зеленой фермерской одежде. Он унаследовал от матери широкую кость и цвет кожи. Юноша выглядел угрюмым, молча поклонился, когда подошел к нам. Но Раймонд, словно не замечая скованности Ламарка, порывисто обнял его за шею и громко произнес:

– Я скучал по тебе, сын. Тосковал.

Не выпуская парня из объятий, он повернул его лицом ко мне и объявил:

– Это мой сын.

И в этом нетрудно было убедиться, видя их рядом. В глазах Ламарка светилась нежность, свойственная детям. Крыса был лишен возможности видеть, как растет сын.

Этта дотронулась до моей руки:

– Останься на ужин, детка.

– Нет, Этта. У меня дела. Да и вообще, вам лучше побыть втроем.

Она не стала меня уговаривать. Я пожал руку Ламарку. Ему исполнилось двенадцать, и он хотел, чтобы с ним обращались как со взрослым.

Я уже почти подошел к своей машине, когда Крыса завопил:

– Изи!

И побежал ко мне. На его лице сияла широкая улыбка.

– Спасибо, старина. Знаешь, я ожесточился там. Там пытаются принизить нашего брата.

Я улыбнулся.

– Ничего, старина. Мы же друзья, верно?

– Да, конечно. – Серые тусклые глаза Крысы стали холодными, хотя он и продолжал улыбаться.

«У Джона» – гласила вывеска.

– Эй, привет, – бросил я.

– Изи.

Я знал Джона уже больше двадцати пяти лет, еще с Техаса от «говори потише» до законного владения баром в Лос-Анджелесе.

– Крысы нет.

– Да?

– Он разыскивает людей, которые были здесь в тот вечер. Думает, один из них указал на него. Тут находились трое.

– Мелвин, Квик, – начал было я, но он прервал меня:

– Я знаю, кто тут был, Изи.

– Ну, может быть, ты шепнешь им, чтобы залегли где-нибудь на время.

– Ага.

– А я тем временем попытаюсь утрясти все это.

– Лучше, если кто-то что-то предпримет. Я не хочу попасть в беду из-за Крысы.

Мы оба знали, что Крыса не успокоится просто потому, что те трое от него спрячутся.

На следующее утро я поехал в Беверли-Хиллз. По свободной от машин, великолепной автостраде Лома-Виста. Я не мог даже и вообразить себя таким богатым, чтобы жить в одном из особняков, мимо которых проезжал. Я хочу сказать, даже если бы я был белым и мне позволили поселиться здесь, все равно неоткуда было бы взять такую кучу денег. В этих домах комнат больше, чем требуется для самой большой семьи, а лужайки возле них такие огромные, что на них вполне можно пасти скот. По мере продвижения дома становились все громаднее, делая мою поездку похожей на путешествие в сказочную страну.

Когда я подъехал к воротам с надписью «Владения Беверли», навстречу мне вышел охранник в форме. Я остановил машину и опустил боковое стекло.

– Чем могу быть полезен? – спросил лысеющий охранник в очках для проформы. В его обязанности входило не пропускать в обиталище богачей тех, кому здесь не место. Это был «побелевший» негр, нанятый, чтобы отваживать всяких черномазых, и черных, и белых.

– Да, да, – произнес я медленно и спокойно. – Мне надо повидать женщину по имени… – Я замешкался, полез в бардачок, вынул оттуда клочок бумаги. – Посмотрим… да, вот, Сара Кларис Кейн. Живет в доме номер два на Медоу-брук-Серкл.

– Дайте-ка взглянуть. – «Побелевший» негр протянул руку за бумажкой, но я сунул ее обратно в бардачок.

– Простите, это сугубо конфиденциально. – Мне нравилось практиковать данный прием на белых.

– Не могу вас пропустить просто потому…

– Не имеете права меня задерживать, – прервал я его. – Это не частная дорога. Поэтому отойдите в сторону.

Я поддал газу и с шумом проехал мимо него. В зеркало заднего обзора я наблюдал, как постовой направился в свою будку. Мне было наплевать, кому он сообщит обо мне.

Особняк Кейнов предстал передо мной сквозь кованую железную ограду розового цвета и показался мне просто сказочным. Он стоял на холме, поросшем густой травой, среди которой кое-где виднелись фруктовые деревья. Особняк словно парил в воздухе, издали казалось, что его гигантские колонны сделаны из мрамора.

– Я к вашим услугам, – сообщил женский голос из электронного переговорного устройства.

– Я хотел бы видеть Сару Кларис Кейн.

– По какому делу?

– Мне надо переговорить с ней. – Женский голос никак не отреагировал на мои слова, и я добавил: – По поводу Марлона Иди.

– Что вы… – начал допытываться голос, но потом вдруг пригласил: – Въезжайте.

Створка ворот отъехала в сторону, и я подкатил к дому по длинной подъездной дорожке. С правой стороны особняка тянулась густая полоса вечнозеленых растений, призванных поглощать шум проходящего мимо транспорта. С левой стороны простиралась лужайка, сбегавшая вниз к выстроившимся в ряд скульптурам греческих богов, которых нельзя было увидеть с фасада.

Подъездная дорога вела к полукруглому фасаду дома и одновременно служила стоянкой.

Строение – домом это сооружение, честно говоря, назвать было нельзя – насчитывало три этажа. Парадный вход украшали мраморные колонны. Сквозь стеклянную стену снаружи виднелась длинная лестница, ведущая на верхние этажи. И холл, выложенный розовым мрамором.

Меня не удивило, что парадную дверь открыла негритянка. У нее была коричневая кожа, но светлого оттенка. Вокруг курносого носа – россыпь веснушек. И, что уж совсем не свойственно чернокожим, вздернутый нос. Я не придал значения ее надменному взгляду, потому что захотел получше ее узнать.

– Привет. – Я надеялся понравиться ей.

– Здравствуйте, – отозвалась симпатичная молодая женщина подчеркнуто равнодушным тоном. Судя по черному платью, это была горничная, но в ее ушах красовались большие яркие серьги, платье было сшито из дорогого ситца, а возможно, даже из шелка. Она могла быть служанкой, но чувствовала себя вполне уверенно.

– Могу ли я переговорить с леди?

– Мисс Кейн не располагает возможностью принимать кого-либо в данный момент. – Она говорила как белая женщина. Трудно поверить, что она всего-навсего служанка. – Если вы желаете что-то сообщить мисс Кейн, я непременно доведу ваше сообщение до ее сведения.

Я подался корпусом вперед и, мотнув головой, коротко сказал:

– Нет.

– Почему же «нет»? – возмутилась она.

– Вы пойдете и скажете леди, что если она желает переговорить со мной по поводу Марлона Иди и чека, который она выписала на его имя, то пусть, несмотря ни на что, спустится ко мне. Мне не обязательно садиться в ее роскошные кресла и вообще ничего от нее не надо. Я подожду здесь, когда она спустится ко мне.

– Вы разговаривали с… с… мистером Иди, – заинтересовалась она вместо того, чтобы поспешить выполнять поручение.

– Это как сказать, – неопределенно отозвался я.

– Как сказать что?

– Вы знаете его?

– Его сестра работала у нас. Недавно она ушла.

– У вас?

– Я имею в виду, здесь, в этом доме. – Она слегка заволновалась.

– Мы говорим о Бетти, правильно?

Глаза горничной просветлели.

– Вы знакомы с Элизабет?

– Могу ли я переговорить с леди?

Ноздри горничной раздувались, глаза расширились. Она явно была хорошенькой женщиной.

– Не могли бы вы ответить на мой вопрос?

– А вы можете?

Моя манера поведения вывела ее из равновесия. Видимо, никто и никогда ей ни в чем не отказывал. Я ей представлялся странным чудовищем. И она вознамерилась либо перерезать мне глотку, либо обуздать меня.

– Ждите здесь, – приказала она. И захлопнула дверь у меня перед носом.

Я прождал минут пять, припоминая тех, кто вот так же захлопывали двери у меня перед носом. Насчитал, по крайней мере, двадцать три человека, пару раз прыснул со смеху, прежде чем дверь наконец отворилась.

На этот раз передо мной предстала действительно белая женщина. Лет за тридцать, щуплая, светловолосая, начинающая седеть блондинка. У нее был такой вид, будто она поглощена воспоминаниями о чем-то далеком и прекрасном, хотя, возможно, и грустном. В целом она показалась мне похожей на романтических, не от мира сего, героинь из романов сестер Бронте.

– Слушаю вас, – произнесла она, обращаясь будто бы к кому-то у меня за спиной.

– Миссис Кейн. – Я заметил у нее на руке золотое кольцо.

– Да, я миссис. Миссис Хоукс.

Мне показалось, или она произнесла эту фамилию с неприязнью.

– Мадам, видимо, произошла какая-то ошибка. Я приехал поговорить с Сарой Кейн.

– Я вас слушаю.

– Это вы?

– Хоукс – моя фамилия по мужу.

К женщине подошел бледный молодой человек хрупкого для мужчины телосложения, с совершенно гладким подбородком.

Между ними явно прослеживалось внешнее сходство.

– Артур. – Дама похлопала по бедру.

Артур подошел ближе, остановившись чуть-чуть позади нее.

– Я мисс Кейн, – объяснила она. – Рональд Хоукс – отец Артура. – Потом, словно спохватившись, добавила: – Он с нами больше не живет.

– Тем не менее он остается моим отцом, – заявил Артур, обращаясь скорее к матери, нежели ко мне.

Постепенно взгляд Сары прояснился и остановился на мне.

– А кто вы, сэр?

– Роулинз, мадам. Давний приятель Марлона Иди.

– Так. – Она одарила меня холодной улыбкой. – Это был брат Элизабет, фактически, ее сводный брат.

– Был?

– Я сказала «был»? В сущности, я не знала его. Он то и дело приезжал к Элизабет. До тех пор, пока мой отец не положил этому конец. – Она опять брезгливо скривила губы.

– Бетти здесь? – спросил я.

– Нет.

Мне показалось, или она хотела сказать что-то еще, но передумала.

– А ваш отец дома?

– О господи, конечно нет. Он умер в субботу две недели назад. – В словах Сары Кейн не чувствовалось горя, она, естественно, не улыбалась, приняв подобающий вид.

На Артуре были белые полотняные брюки и красная рубашка с короткими рукавами. Ремень – плетеный из хлопчатобумажного шнура, на ногах – матерчатые полуботинки зеленого цвета. На его мамаше поверх черных брюк был надет богато вышитый оранжевый шелковый жакет свободного покроя в японском стиле. Она была босая, с ярко-красным педикюром.

Спину мне жгло горячее солнце, а из дома исходила прохлада, подобная ангельскому дуновению. Сатана тоже способен принимать обличье ангела.

Я пытался придумать, как сформулировать следующий вопрос, когда услышал властный, с южным акцентом, нараспев мужской голос:

– Что вам здесь надо, приятель?

И я увидел белого техасца. Высокого, плотного телосложения, в ковбойской шляпе, наждачного типа джинсах и голубой рубашке в клетку. За техасцем шла все та же горничная. Вся команда в сборе!

– Мистер Роулинз приехал переговорить со мной, Кэлвин, – объяснила мисс Кейн.

Я был ей признателен за такое объяснение, но тон здесь явно задавал ковбой.

– Роулинз, – представился я. – Изикиел Роулинз. Я здесь потому, что нашел одну вещь, которую мисс Кейн вручила моему другу.

– И что же это за вещь?

Все ждали моего ответа. Я предпочел бы беседовать с мадам наедине, но теперь это не представлялось возможным.

– Я разыскивал Бетти по просьбе моего друга, но не смог найти. Поэтому отправился к Марлону. Марлона тоже не оказалось дома. Я наведывался к нему еще пару раз и, по-прежнему не застав его, встревожился. Зашел к нему в дом, чтобы узнать, не оставил ли он записку, сообщающую о его местонахождении. Но обнаружил только вот это. – Я вынул чек на пять тысяч долларов. – Он выписан на имя Марлона. Я удивился. Как так, его самого нет, а чек почему-то дома. Я не могу себе представить, чтобы такой бедный человек, как он, забыл дома чек на столь внушительную сумму. – Я секунду помолчал. – Живой Марлон не бросил бы такую кучу денег.

– Он мертв?

– Так вроде бы думает эта дама.

– Я этого не говорила, – пропела она.

– И я не знаю, – продолжал я. – Но чек – единственное, что я там нашел. А Марлон словно сквозь землю провалился. – Я говорил с акцентом, с каким, по их мнению, и должен говорить. В этом случае они не заподозрят грозящую им опасность.

– Значит, вы не можете с уверенностью сказать, что он пропал, – резюмировал Кэлвин, и я сразу же догадался, что он адвокат, несмотря на ковбойскую одежду. – Возможно, он отправился куда-нибудь с девушкой.

Я мог с большей пользой употребить силы и время, нежели спорить с юристом, этим здоровенным мужчиной, напоминавшим демона из индийской мифологии, высеченного из громадной квадратной глыбы. Вид у него был устрашающий. Человека, способного на все. В руке он катал два небольших черных камня.

– Ма, тебе лучше уйти отсюда, – посоветовал Саре Кейн бледный юноша. – Мы сами сумеем разобраться с этим.

Сара улыбнулась сыну и кивнула:

– Спасибо, Артур.

– Мисс Кейн, – поспешно обратился я к ней, пока она не ушла.

– Да?

– Почему вы выдали Марлону пять тысяч долларов?

– Чек мой, – подтвердила она, – но я его не выписывала. А если бы и выписала, его все равно возвратили бы. Отец никогда не давал мне много денег. А теперь, когда он умер, имение находится под контролем юристов. – Она бросила злобный взгляд в сторону Кэлвина. – Пока они не разберутся с завещанием.

– Дайте-ка взглянуть на него, – попросил Кэлвин.

– Простите. – Я отдернул руку с чеком. – Кто вы такой?

– Меня зовут Кэлвин Ходж, приятель. Я адвокат семьи.

При этих словах Кэлвина Сара Кейн встрепенулась и хотела вроде бы запротестовать. Но его зловещая ухмылка заставила ее умолкнуть.

Я стоял в двух шагах от техасца. Исходивший от него отвратительный запах пота и дыхания заядлого курильщика трубочного табака окончательно доконали меня.

– Это вы наняли меня отыскать Элизабет Иди?

– Что? Кэлвин, неужели вы сделали это? Я думала, вы сказали…

– Я и не думал нанимать тебя, парень. А теперь дай-ка мне взглянуть на чек, принадлежащий мисс Кейн.

Она уставила в него палец, словно уличая в некоем преступлении.

– Вы наняли его, Кэлвин?

– Ерунда. Я и не слышал о нем до этой минуты.

– Нашли ли вы Элизабет?

– Нет, мадам. Только этот чек.

Я в упор смотрел на женщину, но тут между нами втиснулся Кэлвин Ходж.

– Дай мне этот чек, сынок.

– Я вроде бы похож на вашего родственника, – заметил я вместо того, чтобы врезать ему по роже.

– Мы можем все решить по-хорошему, – увещевал он. – Вы даете мне чек, и у вас не возникает проблем на обратном пути.

– Этот чек принадлежит Марлону. Возможно, я передал бы его вам, если бы вы признались, что наняли Сола Линкса.

Кэлвин Ходж покачал головой, глядя на меня. Позади него горничная и бледный юноша поддерживали Сару Кейн под руки. Складывалось впечатление, будто они чего-то боятся. Но я не понимал, от кого исходит угроза – от меня или от Кэлвина Ходжа.

– Мы еще увидимся, – угрожающе пообещал ковбой.

Я сделал большой шаг назад и только после этого повернулся к нему спиной.

Проехав двенадцать кварталов, я наконец почувствовал себя в безопасности и, когда опасность миновала, наконец стал размышлять. Линкса должен был нанять именно Кэлвин Ходж. «Меня нанял его адвокат», – сказал он мне.

Так ли это?

А если Ходж не адвокат, тогда солгал Линкс. Возможно, он вообще все врал.

Будь я моложе, принялся бы разгадывать эту загадку. Но в сорок один год я уже знал, что морочить себе голову чем бы то ни было не имеет смысла. Свои двести долларов я, несомненно, уже отработал.

Когда завыла сирена, я решил, что какому-то чересчур ревностному копу не понравилось, что по Беверли-Хиллз едет чернокожий. Я съехал на обочину дороги у Уилшайер и Догени. Черно-белая машина, круто повернув, остановилась прямо передо мной. Заскрипели тормоза еще двух машин, мчавшихся следом.

Шесть человек! Полицейские. В мгновение ока они окружили мою машину, пооткрывали все двери.

Меня стащили с водительского сиденья и бросили на асфальт. Послышались команды:

– Растяните его!

– Заберите ключи. Обыщите машину.

Они ощупали мои карманы, надели на меня наручники, защелкнули их за спиной.

– Эй, ребята, что я такого сделал?! – крикнул я.

За это мне прижали дубинкой голову к асфальту.

– Заткнись, – прошипел мне в ухо сердитый голос.

Боковым зрением я видел, как молодая белая женщина поспешно уводит ребенка, смотревшего на происходящее во все глаза. Испуганный ребенок о чем-то спрашивал мать, но она молча тянула его за руку прочь.

Я услышал, как открылся багажник моей машины, и с облегчением вздохнул от того, что у меня хватило благоразумия перед поездкой в Беверли-Хиллз переложить обрез в другое место. Обрезы в Калифорнии запрещены.

Они подхватили меня под мышки и втолкнули в одну из своих машин. По бокам на заднем сиденье устроились двое из них. Суровые копы с безупречно белыми лицами.

Припоминаю, тогда я подумал: «Человек без шрама не знает пощады. Он не знает, что такое боль».

Меня посадили в комнату для свиданий с решеткой. Там на полированном сосновом паркете стоял длинный буковый стол с буковыми скамейками. Через решетчатое окно открывался вид на бульвар Санта-Моника. По нему, как обычно, сновали машины. Никому из водителей не было ведомо, что меня без всяких на то оснований заключили в тюрьму. А если бы кто и узнал, все равно остался бы равнодушным к этому. А даже если и не остались равнодушными, не смогли бы помочь.

В комнате не было туалета. Зато стояла алюминиевая пепельница – тарелка с песком на высокой полой подставке. Я снял тарелку и помочился в подставку. Мне надо было освободить кишечник, но я решил подождать в надежде на великодушие стражника.

Ждать пришлось несколько часов.

Почти до полуночи никто ко мне не заглянул.

Сидя у окна, я на чем свет стоит клял себя за то, что ввязался в эту темную историю и оказался в каталажке, в то время как дома меня ждут дети.

Я наблюдал, как заходит солнце, а в окнах зажигаются огни. Пару раз принимался колотить в двери и орать, но никто не реагировал. Я понимал, что меня хотят запугать.

И это им удалось.

С заходом солнца я вспомнил о Крысе. Он провел почти пять лет в камере похуже этой. А я гонялся за призраками и воображаемыми преступниками, вместо того чтобы помешать Крысе убить несчастного человека, который выдал его полиции.

Я думал о том, что Джезус наконец-то заговорил. О Физер, которая наверняка плачет сейчас, потому что на дворе ночь, а я где-то запропастился.

С Марлоном явно что-то случилось. Возможно, он уже мертв. Бетти я не нашел и не имел ни малейшего представления, где ее искать. Я располагал лишь туманными сведениями, полученными от Сола Линкса, и чеком в пять тысяч долларов на имя Марлона. Впрочем, копы забрали у меня этот чек, как и все, что находилось при мне.

Я пребывал в полном неведении.

У меня в животе творилось что-то неладное, я уже не мог больше терпеть, когда наконец появились копы. Во рту сделалось сухо, бурчание в животе смолкло.

Их было трое. Невысокого роста человек в серых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими острые локти. Очки в золотой оправе. На нежной, молочного цвета коже отчетливо выделялись голубые жгуты вен. Другой – полицейский в черной форме, наверняка только что отутюженной. Он держал панаму под левой рукой, на манер военных. Должно быть, гладит ее каждое утро. Высокий, хорошо сложенный самоуверенный мужчина. Каштановые волосы и карие глаза не вполне гармонируют с бледной кожей.

Но мое внимание привлек последний из этой троицы. Ростом не меньше шести с половиной футов. Рыжеволосый и широкоплечий, он всем своим видом внушал страх, в чем я усматривал его сходство с Бруно Ингремом. Его темно-синие брюки могли быть от полицейской формы, однако белая рубашка из дорогой ткани с расстегнутым воротником никак не походила на форменную.

У него был деловой вид. Глаза быстро скользнули по мне, по комнате, снова по мне. На губах появилось некое подобие то ли дружеской усмешки, то ли презрительной ухмылки.

Если бы я увидел его идущим по улице мне навстречу, перешел бы на другую сторону.

– Стайлз, – представился верзила, тыча себя в грудь. – Начальник Стайлз.

Начальник.

В руках у коротышки в серых брюках был чемоданчик с магнитофоном. Он положил его на стол и воткнул в розетку электрический шнур.

Я мысленно прикинул свои шансы. Каким бы огромным ни был человек, сильный удар в пах заставит его скорчиться от боли. Коп в форме стоял в трех шагах от верзилы. А потом? Как знать? Возможно, свобода. Я успею схватить детей и удрать из штата до полуночи. Авиабилет до Нью-Йорка или на Гавайи стоит восемьдесят долларов. Двести сорок я смогу взять у Джона.

А как быть с коротышкой? Первым делом надо обезвредить начальника, потом полицейского. И только потом – того, с чемоданчиком. А что, если он поднимет крик?

Видимо, по тому, как я переводил взгляд с одного на другого, начальник Стайлз все понял и приказал:

– Садитесь, Роулинз. – Револьвер 54-го калибра, который он достал из кармана, выглядел в его огромной руке игрушечным. – Садитесь, – повторил он.

Я выдвинул из-под стола боковую скамейку и сел. Он присел на край стола справа от меня. Рядом положил револьвер.

Мне так сильно хотелось в туалет, что я едва сдерживался.

– Нам не нравится, когда задирают наших граждан, – заявил он.

– Понятно, сэр, – как можно почтительнее ответил я.

Он улыбнулся, довольный тем, что я проявил к нему подобающее уважение.

Я бы сделал, пожалуй, все, чего бы он ни пожелал, потому что оказался в его власти. Этот человек сцапал меня, и я не стыжусь признаться в этом. В его власти изувечить меня или засадить на неопределенный срок в тюрьму, даже убить. Я бы мог, конечно, взъерепениться и плюнуть ему в физиономию. Но кто бы тогда стал заботиться о моих ребятишках? Кто бы осмелился свидетельствовать против него?

– Хорошо, что вы осознаете свою вину. – Он опустил руку, тяжелую, как мешок с цементом. – Поэтому будьте с нами откровенны, дабы не усугублять еще более и без того достаточно серьезную ситуацию.

Я сдержал готовое сорваться с языка «Слушаюсь, сэр». Если бы я продемонстрировал чрезмерный страх, он повел бы себя жестоко. Нахрапистые люди всегда действуют именно так.

– Зачем вы явились в дом Кейнов?

– Я разыскиваю Элизабет Иди.

– Кто она такая?

– Это женщина, которую меня нанял найти Сол Линкс – по буквам Л-И-Н-К-С.

– Зачем ее надо искать?

– Он сказал, что она бросила работу, а дама, у которой она работала, хочет, чтобы она вернулась. Юрист Линкс занимается розыском пропавших людей и намерен позаботиться о том, чтобы Бетти имела право на получение пенсии.

– Вы ему не поверили?

– Не знаю, во что и… – начал было я.

Неожиданно начальник вскочил и нанес мне удар в грудь. Страшный апперкот.

Я отлетел в сторону, опрокинув скамейку. Кувырком долетел до стены и там рухнул на пол. Как раздавленное насекомое.

Поначалу я просто не мог перевести дух. Такое чувство, будто грудная клетка продавлена внутрь. Попытка вдохнуть причиняла такую невыносимую боль, что я испугался. А потом из груди вырвался шипящий звук, и в первый момент даже показалось, что это шипит рассвирепевший гусак, отгоняющий чужака от своих гусынь. Потом стало понятно, что эти звуки издаю я.

– Будет вам, Роулинз. – Стайлз схватил меня за плечо и вздернул на ноги.

Коротышка по-прежнему возился со своим магнитофоном. Полицейский в отутюженном костюме стоял по стойке смирно у двери. Никто из них не шелохнулся, чтобы помочь мне. Они бы и дальше могли хладнокровно наблюдать, даже если бы этому полоумному захотелось забить меня до смерти.

– Дайте-ка я помогу вам сесть на скамейку, – продолжал Стайлз.

Он плюхнул меня на свободную скамейку и опять примостился на краешке стола.

– Чем вы сейчас занимались в доме Кейнов?

– Линкс предложил мне… – Я закашлялся, отплевываясь.

Стайлзу пришлось ждать целую минуту. Но ему было чуждо милосердие, и едва я унял кашель, как он возобновил допрос.

– Линкс выдал мне аванс в двести долларов и обещал заплатить еще, если я отыщу Элизабет Иди. Я поверил ему. А зачем ему врать?

– Ну, не знаю, – заметил Стайлз и поднес руку к подбородку. Я закрыл руками голову и грудь – и ничуть не стыжусь этого.

– А что вы скажете об Альберте Кейне?

У меня все внутри оборвалось.

– А кто это?

– Это старик, – пояснил Стайлз. – Помер всего две недели назад.

– Ничего не знаю о нем. Линкс даже не упоминал о нем. Только сказал, что дама, в доме которой служила Бетти, желает, чтобы она вернулась. Я не думал, что нельзя искать служанку по просьбе хозяйки.

– Вам что-нибудь известно об Альберте Кейне?

– Абсолютно ничего.

– Но этот человек… этот… этот… – Он щелкнул пальцами, вспоминая фамилию.

– Линкс, – подсказал я.

Стайлз улыбнулся искренне и дружелюбно, а как известно, нет ничего страшнее улыбки прирожденных убийц. Похоже, он возликовал от моей покорности.

– Линкс, – повторил он, – велел вам поехать к Кейнам?

– Нет. Он просил найти Элизабет Иди. Во всяком случае, именно об этом он договаривался со мной.

– Но если известно, что богатая дама разыскивает ее, какой смысл обращаться к ней? – Он говорил как трехлетний младенец, не ведающий страха и удивляющийся, почему океан не может выйти из берегов и затопить землю.

– Линкс утверждал, что он не знает фамилию дамы. Сказал, что его нанял адвокат.

– Какой адвокат? – На лице Стайлза появилась зловещая улыбка.

– Не знаю. Он не сказал.

– Что же он говорил вам?

– Просто чтобы я нашел Бетти.

– Бетти? Вы знаете ее?

– Я ее знал. В бытность еще мальчишкой. Очень давно, в Техасе.

– Ах, вот почему вы поехали к Кейнам! Знали, что эта девушка работала там.

– Я не видел Бетти двадцать пять лет.

– Вы знаете, где эта Бетти может находиться? – Он пытался говорить как можно спокойней, но я почувствовал, что Бетти вызывает его живой интерес.

– Нет, сэр.

– Итак, если вы ничего не знаете о ней и не видели ее все эти годы, почему решили поехать к Кейнам?

– Чек, – прошептал я.

– Да, чек. Ну, и откуда взялся этот пресловутый чек на крупную сумму?

– Я нашел его в доме Марлона, там, на Хупере.

– Хупер, – беззвучно повторил Стайлз. Его лицо выражало недоумение.

Мысленно я перенесся в туалетную будку за домом, где, наклонившись, копался в засохшей крови Марлона. Стайлз видел, что я говорю неправду, но не станет разоблачать меня, когда полиция ведет магнитофонную запись. Именно в этот момент я понял, что моя жизнь висит на волоске.

Последовало длительное молчание. Я отсчитывал время по болезненным уколам в груди при каждом ударе сердца.

Наконец Стайлз нарушил молчание.

– Спасибо за сотрудничество, мистер Роулинз. Пойду проверю правдивость ваших показаний.

Начальник Стайлз улыбнулся и поднялся с места, собираясь идти, но опять повернулся, словно желая еще что-то спросить, однако просто развернулся и со всего маху саданул мне по челюсти. Во всяком случае, когда позже в этот вечер я очнулся в тюремной камере, ужасно ныл подбородок.

Впрочем, невероятно ныло все тело – грудь, рука и затылок. Большая шишка вспухла повыше диафрагмы, страшно болел бок. Видно, он саданул меня еще раз после того, как я потерял сознание. Только так можно объяснить эту боль и ссадины.

– Как вы?

– Ничего, – ответил я.

Возле моей койки стоял мужчина в темной рубашке и таких же брюках, подпоясанных ремнем в цвет. Он показался мне рослым бойскаутом, еще не получившим свой первый значок. Ситуация выглядела настолько забавной, что я рассмеялся. И поплатился за это.

– Ах, дерьмо собачье!

– Вам нужен доктор?

– Позову, если потребуется.

Бойскаут опустился на корточки, упершись руками в колени. Вблизи лицо белого человека показалось мне обеспокоенным.

– Я могу позвать доктора, – предложил он.

Его обеспокоенный вид нагнал на меня страху. Мне показалось, что его взгляд говорил о моей неминуемой смерти.

– Пожалуйста, – попросил я. – Просто нажмите пару раз кнопку звонка.

Он вышел из камеры, задвинув за собой дверь.

Рядом с моей койкой находился унитаз, я догадался об этом по запаху. У меня все еще продолжались позывы сходить в туалет, но я воздержался, опасаясь того, что, если сяду на стульчак, из меня выскочит половина отбитых внутренностей.

Тюрьма была обычная. Камеры по обеим сторонам коридора, цементные полы. Я находился один в камере. Остальные сокамерники, наверное, померли во время допроса, не иначе. И я опять рассмеялся, а пронзившая меня боль заставила меня вскочить.

Прутья решетки оказались холодными на ощупь. Я прислонился щеками к прохладной стали. До этого момента хотелось только одного – бросить это дело, рассказать все, как есть. Но теперь я решил, что кто-то должен поплатиться за мои страдания.

Возвратился бойскаут.

– Мистер Роулинз?

– Как вас зовут? – спросил я.

– Коннор. С вами все в порядке?

– Могу ли я позвонить, офицер Коннор?

Он улыбнулся.

– Да, да, конечно.

На несколько минут он удалился, потом возвратился с двумя молодыми полицейскими с дубинками в руках.

Телефонная будка находилась в закутке, сразу за вереницей камер. Прежде всего я позвонил домой. Я насчитал тридцать два гудка и понял, что детей нет дома. Тогда я набрал номер Горнов. Как я и думал, Физер и Джезус оказались у них. Я сказал Джезусу, что считал нужным, он ничего не ответил.

Трубку взяла Физер.

– Ты застрял в дорожной пробке, папа?

– Да, ягодка.

– Папа, у меня в волосиках красная вишенка. Получается очень красиво. Джуйс хотел ее съесть, но я не позволила, и он состроил мне смешную гримасу. – Физер засмеялась.

– Я люблю тебя, моя радость.

– Ага, папа. Тут мистер Горн хочет с тобой поговорить.

Я объяснил ему, что меня по ошибке арестовали, но я постараюсь как можно скорее вернуться домой. Думаю, он ничего не понял, и это неудивительно, потому что я и сам ничего не понимал. Главное, они присмотрят за ребятишками. А больше я ни о чем и не просил.

Потом я позвонил Крысе.

К телефону подошла Этта.

– Алло.

– Этта?

– Изи, что случилось, детка?

– Я загремел в тюрьму в Беверли-Хиллз. Крыса дома?

– С Раймондом что-то неладное, Изи.

– Он дома, Этта?

– Нет. Ушел, пытается найти кого-то, кто подставил его. Похоже, у него опять поехала крыша, Изи. Он раздражает Ламарка, боюсь, как бы он чего ни натворил.

– Я поищу его, когда…

– Поищешь?

– Но сначала я должен поговорить с Фэй Рабинович. У тебя есть ее домашний телефон?

– Где-то был. – Я услышал, как она шарит по ящикам и шелестит бумагой. И представил ее на кухне в загородном доме. Она надевает легкую ночную сорочку и повязывает голову платочком. – Вот он, детка. За что они запрятали тебя в тюрьму?

– Расскажу после, Этта.

– Ладно. Записывай.

Фэй – адвокат, живет в районе биржи «Эксминистер». Исключительно благодаря ей Крысе удалось избежать обвинения в убийстве второй степени. Она – член Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения США. Только бы она согласилась мне помочь!

Старший надзиратель Коннор оказался таким же отзывчивым, как бойскаут. Он сообщил, что начальник Стайлз (на самом деле он был в чине капитана, но все, даже вышестоящее начальство, обращались к нему только так) будет лишь завтра. Стайлз приказал никого не помещать в мою камеру. Более того, не разрешать другим заключенным разговаривать со мной. Поэтому меня и держат в одиночной камере. В том крыле, куда привозят задержанных за участие в несанкционированных демонстрациях и массовых нарушениях общественного порядка.

Коннор недолюбливает Стайлза, а потому не позволит заключенному умереть во время своего дежурства.

– Здесь помирали и раньше, – сообщил Коннор. – Но ни разу во время моего дежурства.

Впрочем, участие Коннора особой бодрости не добавляло. Конечно, он великодушен. Однако начальник Стайлз может слопать его не задумываясь, а меня швырнуть в Тихий океан.

Оставшись в одиночестве, я сбросил с койки матрас и вынул один из двенадцатидюймовых металлических прутьев, на которых крепились пружины. Он весил примерно с четверть фунта и, хотя не был острым, но противно свистел, когда я размахивал им в воздухе. Если начальник вздумает еще раз поднять на меня руку, я позабочусь о том, чтобы отплатить ему с лихвой.

Я готов был померяться с ним силой, но ведь он полоумный. Ненормальный. И все равно, что бы ни случилось, я не сдамся без боя, не позволю убить себя.

Примерно в полночь ко мне в камеру заглянул Коннор в сопровождении охранников.

– К вам пришли, Роулинз.

– Кто?

– Пошли. – Он отодвинул дверь камеры.

Я прятал прут под матрасом и сейчас, в присутствии полицейских, не мог его вытащить.

Коннор привел меня в небольшую комнату, где уже дожидалась Фэй Рабинович и респектабельного вида белый мужчина.

С Фэй я знаком. Она, несомненно, белая, но с очень смуглой, почти коричневой кожей. Худенькая, но решительная на вид, похожа на травинку, пробившуюся сквозь асфальт. Пронзительный взгляд, слегка раздувающиеся ноздри, будто она принюхивается к какому-то непривычному запаху. Фэй еще не исполнилось и тридцати лет, но ребенком она не была никогда.

Она вообще строга к людям. Мужчин попросту презирает, среди женщин признает только тех, кто занимается серьезным делом и придерживается твердых убеждений. Я познакомился с ней, когда Крысу арестовали по обвинению в убийстве Бруно. Она привела меня в свой кабинет и стала засыпать вопросами. Ей нужно было убедиться, что я не сробею при перекрестном допросе во время судебного заседания.

– Почему вы взялись за дело Раймонда? – поинтересовался я.

– Потому что закон – дышло.

В то время ей было всего двадцать четыре года – одна из самых молодых членов ассоциации адвокатов. Она не пользовалась косметикой, носила короткую стрижку без какой-либо завивки или укладки. Просто зачесывала волосы назад.

– Но вы же адвокат – часть правовой системы.

Фэй провела со мной репетицию перекрестного допроса и не собиралась дискутировать на темы, не относящиеся к делу Крысы.

Она посмотрела на свои часики. Это меня возмутило. Она пыталась помочь моему приятелю потому, что будто бы придерживалась либеральных взглядов, а от меня отмахнулась, как от назойливой мухи, обошлась со мной в полном соответствии с планами, существующими на плантациях.

– Стало быть, вы занимаетесь делом Раймонда потому, что он несчастный чернокожий и не может рассчитывать на справедливое решение судей? – Мне действительно хотелось это знать.

– Ваш приятель меня не интересует. Он убийца, и в более совершенном обществе его бы повесили. Но люди, которые правят нами, не имеют права отправлять на казнь кого бы то ни было. Их самих в первую очередь следовало бы отправить на виселицу.

Пришедший с ней седовласый мужчина в трехсотдолларовом темно-синем костюме, – как выяснилось, судья, – был старше нее. В петличке у него красовался белый цветок, из чего я заключил, что он только что побывал на каком-то общественном сборище.

– Вы говорили о нем? – спросил он Фэй.

Она кивнула мрачно, словно валькирия, предрекающая мою судьбу.

Седовласый мужчина повернулся к Коннору:

– Почему он хромает? Когда его привели сюда, он хромал?

– Не знаю, ваша честь. – При всей антипатии к Стайлзу Коннор не собирался его выдавать.

Судья обратился ко мне:

– Вы хромали?

– А меня отпустят? – спросил я, не обращаясь к кому-то конкретно.

– Нет даже протокола его задержания, ваша честь, – сообщила Фэй Рабинович.

– Это так? – Удивленный судья взглянул на Коннора.

– В мои обязанности входит только охрана заключенных, судья Меллон. Он уже находился в камере, когда я заступил на дежурство. Кто-то говорил, что он подрался с кем-то до того, как был доставлен в тюрьму.

Судья Меллон. Член Верховного суда штата. Откровенный враг расизма и борец за права бедных. Мне частенько доводилось читать о нем в газетах.

Судья немного помолчал.

– Ваша честь, не существует ни ордера на его арест, ни протокола допроса, – повторила Фэй. – Нет никаких оснований держать его под арестом.

– Ваша фамилия? – спросил судья Коннора.

– Коннор, сэр.

– Есть ли у вас документы на задержание этого человека?

– Кажется, нет, сэр.

– Вам известно, кто доставил этого человека сюда?

– Я заступил в шесть, сэр. Он уже находился в камере, – солгал Коннор.

Судья подождал еще несколько секунд, а потом распорядился:

– Отпустите его. А утром жду рапорт от вашего начальника.

По злому взгляду Коннора я понял, что он раскаивается в том, что позволил мне позвонить. Я надеялся, что в моих глазах он прочитает сожаление по поводу ожидающих его неприятностей.

– Вы должны подать на них в суд, – убеждала меня Фэй Рабинович, когда мы вышли из муниципалитета Беверли-Хиллз. – Единственный способ привлечь внимание к подобного рода безобразиям – обращение в суд.

– Возможно, я сделаю это чуть позже. В данный момент у меня и без того полно хлопот.

– Следующего арестованного они прикончат здесь. Потому что вам недосуг обратиться в суд.

– Послушайте, любезная, – проговорил я нежнейшим голосом, взяв ее за руку.

Она отдернула ее.

– Не распускайте руки.

– Ну, что ж. Ладно. Вон тот мужчина – отъявленный убийца. Но вы не остановите его повесткой в суд и даже привлечением к суду.

– Я не боюсь никаких мужчин, – заявила Фэй Рабинович, потирая руку, словно желала стереть следы моего прикосновения.

– Знаю, что не боитесь. Я в любом случае собирался позвонить вам, даже если бы меня не арестовали.

– Почему?

– Мне хочется выяснить, как это копам удалось выйти на Крысу.

– Зачем это вам?

– Затем, что если я быстро чего-нибудь не придумаю, Раймонду придется вновь обращаться к вам, но на сей раз даже вам не удастся ему помочь.

Она недоуменно посмотрела на меня. Не дружелюбно, но и без неприязни. Потому я продолжил:

– Мне надо выяснить, как копы додумались нагрянуть той ночью в его дом. Он считает, что его выдал кто-то из посетителей бара. Мне хочется доказать, что они тут ни при чем.

– Я не состою в штате прокурора. И никакой информацией не располагаю.

– Дело закрыто. Кто-нибудь из сотрудников этого отдела, несомненно, согласится с вами поговорить.

Она пренебрежительно взглянула на меня бесстрастным взглядом адвоката и женщины, которую совершенно не интересовали мужчины. Она вынула из сумочки небольшую записную книжку и позолоченный карандаш.

– Ваш номер телефона.

Я назвал.

– Позвоните мне через пару дней, если до тех пор не последует звонок от меня.

Когда Коннор вытряхнул из пакета мои вещи, я не обнаружил среди них чека, но ничего не сказал по этому поводу, опасался, что Фэй затеет разбирательство, а тем временем появится Стайлз.

А Стайлз явно намеревался меня прикончить. Во всяком случае, по моим прогнозам, дальнейшее развитие событий было именно таким.

Горны обрадовались моему возвращению. Они готовы были оставить Физер и Джезуса у себя до утра, но, увидев насупившиеся лица моих ребят, я понял, что им снились дурные сны, а потому поднял их с кровати и прямо в нижнем белье, укрывшихся одеялами, повел домой.

Мы выпили горячего шоколада с бутербродами и с джемом. Джезус и я. Физер сидела у меня на коленях и, плача, показывая мне ссадину на коленке трехдневной давности. Потом она крепко заснула.

– Джуйс, не волнуйся, – успокаивал я сына. – Все идет отлично.

Он поднял оба больших пальца.

Мы выехали в школу с опозданием. Физер никак не могла найти свою одежду, а Джезус на сей раз не поспешил ей на помощь. Однако в десять утра я высадил их возле школы и поехал по бульвару Эвелон к дыре, именуемой «Спортивным залом Херфорд».

Горячий воздух из открытого окна дверцы обжигал мне лицо. Ветер, упругий и знойный, напоминал о жаре, стоящей в это время на юге. А это заставило меня задуматься о Бетти. Я не впервые отважился утрясать ее проблемы.

После поцелуя, которым она наградила меня на улице, я постоянно подкарауливал ее. Бывало, подолгу околачивался у ночлежки, в которой обретался Марлон, потому что угадать, где будет ночевать Бетти, было невозможно. Марлон почти всегда возвращался в ночлежку. Бетти обычно приезжала к нему перед закатом солнца, усаживалась в зале на первом этаже, выпивая и смеясь с мужчинами, которые там жили. Стояло лето, и она носила свободные блузки, чтобы было легче проветривать груди. Я крутился у парадных ступенек вместе с собаками и их блохами и ждал, чтобы потом плестись за ней, куда бы она ни пошла. Я знал, что она меня видит, но она не подавала вида. Никогда до того дня, когда они с Марлоном шли по улицы Лерой. Они помедлили у парикмахерской, потом вошли в нее. Я слонялся возле парикмахерской, бросал камешки в лужи, гадая, куда мы пойдем дальше.

– Эй, мальчик!

Мое сердце екнуло так сильно, что я замер на месте и робко сказал:

– Да, мадам?

– Ш-ш-ш! Не кричи.

Я помчался к ней, готовый сказать, что она самая красивая женщина из всех виденных мною.

– Ты знаешь, где живет Данкан?

– Да, мадам, – утвердительно и опять очень громко ответил я.

– Потише, мальчик. Я не глухая. Пойди найди Адре Плая и скажи ему, что Бетти может встретиться с ним в двенадцать часов, если он подойдет к «Полетт». Запомнил?

Я кивнул, ничего не сказав, потому что волновался.

– Тогда все в порядке, – заключила Бетти. – Скажи ему, что я велела дать тебе пятицентовик.

Данкан жил в старой, совершенно обветшалой кузнице. Не думаю, что она принадлежала Данкану или он арендовал ее. Она просто оказалась бесхозной, вот он там и обосновался.

Помещение было отвратительным и совершенно пустым, если не считать нескольких стульев. Люди там либо стояли, либо сидели на полу, прислонившись к стене. Это было пристанище мужчин, и занимались они там только одним – пили. Вонь стояла несусветная, и звучала такая отборная брань, что меня затрясло, едва я переступил порог. Здесь пили, беседовали и блевали. Двое мужиков молотили кулаками третьего, а я споткнулся на лежавшего на полу человека, который то ли отдал концы, то ли спал.

– Чего тебе тут надо, малец? – спросил одноглазый бармен Данкан. Левый глаз ему выбили в драке на заре его порочной жизни. Веки втянулись в отверстие – когда-то глазное яблоко, и теперь на этом месте чернела щель. Кожа вокруг нее была иссечена шрамами, но он никогда не носил повязку, поскольку безобразная рана и бесцеремонная манера поведения отваживали многих нахальных посетителей.

– Мистер Адре Плай, м-м-мистер Адре Плай, – заикаясь, выговорил я его имя.

– Что?

Я не мог произнести больше ничего. Но этого и не требовалось, потому что из-за спины Данкана вышел высокий мужчина в добротном черном костюме, с повадками пантеры.

– Ты не меня ли ищешь?

– М-м-мистер Плай?

– Он самый, – шепнул он.

Казалось, шум вокруг нас начал утихать.

Адре взглянул через плечо, словно его смущало присутствие множества людей, схватил меня за руку и повел на улицу, больно сжимая мою руку. Я терпел, потому что был рад выбраться из этого ада.

Он отвел меня в сторонку и посадил на высокую приступку у двери, которая вела вроде бы в какую-то подсобку заведения Данкана.

– Зачем я тебе понадобился, мальчик? – Его хриплый шепот напугал меня больше, чем страшный глаз Данкана.

– Черная Бетти говорит, что может встретиться с вами у «Полетт» в двенадцать, если вы хотите. – Это все, что я успел выговорить до того, как от подступивших рыданий спазм сковал мне горло.

На лице Адре появилась зловещая улыбка. Он забыл про меня и вновь заспешил в заведение Данкана.

Я так испугался, что внутри меня все затряслось, но ведь на пять центов можно купить бутерброд – французскую булочку с сыром.

– Мистер Плай, Бетти сказала, чтобы вы дали мне пятицентовик!

Не успел я это сказать, как понял, что поступил опрометчиво.

Плай повернулся и с прищуром посмотрел на меня, вплотную приблизив ко мне свое сальное коричневое лицо.

– Ты что, парень, думаешь, я дурак?

Я лишился дара речи.

Одной рукой он схватил меня за грудки, другой нажал кнопку на рукоятке кинжала. Потом приподнял меня над приступкой.

– Ты думаешь, я дурак, – хрипло повторил он.

Оказавшиеся на улице завсегдатаи заведения Данкана обступили нас со всех сторон, безучастно наблюдая за происходящим. Я весь дрожал от страха. Он швырнул меня в грязную лужу, я тут же вскочил и опрометью помчался по улице, так что даже не услышал хохота, который наверняка раздался мне вслед.

Я мчался во весь дух до самого дома, где в то время жил. Это был небольшой шалаш, который я соорудил позади амбара, принадлежащего одной белой семье, но за пределами их участка. Я вполз в свое гнездышко на четвереньках и рухнул на постель из сена и в тот день поклялся, что больше никогда не подойду к Бетти.

И я сдержал свою клятву. Точнее, сдерживал в течение трех дней.

«Спортивный зал Херфорда» был заперт на висячий замок. Смех, да и только! Открыть такой замок не составляло труда. Даже без ключа. И впрямь, к Херфорду неоднократно залезали воры, но всякий раз убеждались, что красть там нечего. И с досады взламывали раздевалки для спортсменов, разбрасывая по полу все бумаги Клипа.

Папа Клип, владелец спортивного зала, устал от взломщиков и в конце концов завел злую собаку по кличке Шарлотта, которую унаследовал от бывшей тещи. На двери повесил напечатанное на машинке объявление: «Берегись, злая собака». Уходя домой, он даже перестал закрывать дверь на замок. Теперь, если бы кому-нибудь вздумалось наведаться туда с дурными намерениями, на скрипучей лестнице перед ним предстала бы разъяренная Шарлотта.

Клип говаривал:

– Шарлотта – собака почти такая же злая, как Шарлотта – ее бывшая хозяйка.

Не успев даже подняться на второй этаж, я ощутил специфические запахи зала: смесь лечебных мазей, мужского пота и псины. Запах настолько сильный, что по нему спокойно мог бы идти охотник.

В зале занимались примерно с дюжину мужчин, обнаженных до пояса, за исключением Клипа и его отца Рейнольдса. Клип был одет в старую малиновую водолазку и джинсы из грубой хлопчатобумажной ткани. Коротышка с кривыми ногами-колесом, он, казалось, двигался на шарнирах. Рейнольдс, которому было никак не меньше восьмидесяти лет, щеголял в кремовом костюме с пиджаком на трех пуговицах и ярким желто-красным аскотским галстуком.

– Эй, Папа! – крикнул я и тотчас пожалел об этом.

Послышалось глухое рычание, из коробки от холодильника, которая стояла в углу, выскочило зубастое чудище весом примерно в сто шестьдесят фунтов и бросилось на меня.

Я замер на месте. Собака уже нацелила раскрытую пасть на мое горло, но Папа успел крикнуть:

– Шарлотта!

Я ощутил воздушный вихрь, когда собака оказалась возле меня. С грозным рыком она обнюхивала мои ноги. Не знаю, где он отыскал такого урода – помесь сенбернара с английским догом. Даже стоя на четырех ногах, она доставала головой до моей груди. И рычала, широко раскрыв зубастую пасть.

– Шарлотта, фас! – Он грозил собаке свернутым в трубочку журналом.

К нам подошел Клип. Собака перестала рычать и, скуля, покорно поплелась в свою конуру.

– Эта чертова собака, в конце концов, обязательно кого-нибудь загрызет, – проворчал старик, подходя ко мне вслед за Клипом.

– Табличку, предупреждающую об опасности, я повесил на двери, – отозвался Клип. – Закон обязывает всех, кто держит сторожевых собак, вывешивать у входа соответствующие таблички.

Я хотел подсказать, куда ему стоит заткнуть свою табличку, но промолчал.

– Хотел бы я послушать, что ты станешь говорить какому-нибудь судье.

До Клипа спортивный зал содержал Рейнольдс Карпентер. А теперь он просто торчал здесь, коротая время после выхода на пенсию.

– Привет, Клип, мистер Карпентер, – сказал я.

– Изи! Чем можем вам служить?

– Я ищу Терри Т. Он по-прежнему здесь работает?

– Если это можно назвать работой. – Клип с отвращением поморщился. – Хорошо, если раза три в неделю придет и попрыгает через скакалку, хотя и мнит себя готовым к выступлению на ринге. Дерьмо собачье! Пусть скажет спасибо, что я не выбрасываю его отсюда к чертям. Клянусь, если появится какой-нибудь перспективный боксер и ему понадобится раздевалка, я немедленно распрощаюсь с Терри.

– Он продолжает заниматься букмекерством?

– Да, – подтвердил Рейнольдс.

Рейнольдс сам был азартным игроком.

Очень часто, какое бы дело ни распутывал, я заглядывал к нему поболтать о том о сем. В этом мое отличие от полицейских и всех прочих людей, черных и белых, пытавшихся что-то выяснить в черной части Лос-Анджелеса. Здешние жители – обыкновенные граждане этого графства, и им нравится, когда к ним заходят поболтать.

Но в тот день у меня не было свободного времени, не терпелось разыскать Бетти. И Марлона, если он еще жив.

Хотелось скорее покончить с этим делом и вернуться к нормальной жизни, когда никакие сумасбродные животные, в том числе в человеческом обличье, не посмеют наброситься на меня и разорвать в клочья.

– Тогда пока, – бросил я отцу и сыну. – До скорого.

– Терри может появиться сегодня, – заметил Рейнольдс.

– Сегодня нет скачек. А как известно, он приходит в те дни, когда не занят на скачках.

– Ничего не хочу знать ни о скачках, ни об азартных играх. Я занимаюсь боксом, и только, – заявил Клип.

Но не существовало администратора, тренера или боксера, который не втянулся бы в азартные игры. В тот вечер Клип выставил Джоппи Шэга против Тима О’Лири-«убийцы». Джоппи не волновало звание чемпиона, для него главное – не уронить свое достоинство. Позже он рассказал мне, что они с Клипом заработали в тот вечер тридцать пять тысяч долларов. Он пустил свою долю на приобретение бара.

Я не осуждал Клипа. По крайней мере, Джоппи, работая с ним, приносил домой монету. А когда к ним присоединился и я, Джоппи плохо кончил.

– Когда он обычно приходит? – спросил я.

– Когда захочет. – Клип, не отрываясь, смотрел на отца, а тот разглядывал свои ногти.

Я ушел, оставив их в этой позе. Спортсмены практиковались на ударах, прямых и отвлекающих, делали приседания. Словом, готовились к драке на ринге, а не на улицах.

Неподалеку от «Спортивного зала Херфорда» находился небольшой продовольственный магазин. Несмотря на жару, я зашел туда, купил свежий номер «Экземинер Лос-Анджелес» и виноградного сока. Потом отправился на автобусную остановку и уселся на скамейку.

На мне были лишь легкие хлопчатобумажные брюки и рубашка с короткими рукавами, распахнутая на груди. Солнце стояло высоко, отчего небо казалось совершенно бесцветным. Жара была невыносимой, даже более беспощадной, чем начальник Стайлз.

Обычно летом старики появляются на улице после завтрака, когда в доме просто нечем дышать. При любой жаре они одеваются вроде Рейнольдса и отыскивают какое-нибудь местечко, где можно посидеть с соседями и поболтать. Женщины же отправляются в магазин за маргарином и зеленью.

Один старикан необычайно величественно хромал, шел с таким напыщенным видом, будто ему ведомо нечто, недоступное нам – молодым ослам. Скорее всего, пыжился от того, что так долго живет на свете. Каждый старик проводил в последний путь множество близких людей – братьев, сестер, детей, любовниц и жен. От смерти не спасет даже доктор. Повсюду бушует война, а она пожирает бедняков, как муравьед муравьев.

Проводив старика взглядом, я заметил идущего по улице Терри Т., приземистого и плотного, из разряда второго полусреднего веса. Я видел, как он дрался, правда, давно. У него кулаки как кувалды, он отчаянно молотит ими противника и все норовит ударить по голове. Туловище не трогает. А настоящий боксер не должен так поступать.

– Терри!

Он посмотрел в мою сторону и приветливо помахал рукой, хотя явно не узнал меня. У букмекеров много клиентов, и они всегда приветливы потому, что зарабатывают деньги, чаще всего, на улице.

Он пересек улицу и озадаченно уставился на меня. Нам доводилось встречаться и прежде – на вечеринках и прочих тусовках, но, в сущности, мы не были знакомы. Я знал его, потому что в начале своей боксерской карьеры он завоевал симпатии болельщиков, а я был среди них.

– Изи Роулинз. Как дела?

– Да так, понемножку. Вот, иду тренироваться. – Он кивнул в сторону спортивного зала и почти бессознательно поиграл мышцами, согнув руки в локтях. Как у любого профессионального боксера, голова у него была наклонена вниз.

Кожа у Терри была песочного цвета, что не редкость среди чернокожих. Некоторые мои соплеменники со светлым цветом кожи стремились ради будущего потомства найти партнера по браку с такой же или еще более светлой кожей. Иногда к партнеру предъявляются дополнительные требования – «хорошие» волосы или любые, только не карие, глаза.

Помимо цвета кожи было в Терри что-то такое, что отличало его от всех чернокожих. Необычные для негров зубы и размашистая походка. Он, в отличие от негров с их величавой поступью, ходил стремительно, как белый.

– Хотите заработать двадцать долларов?

Молодой человек улыбнулся, и моему взору предстали три серебряные коронки и два просвета в зубах.

– Я ищу Марлона Иди, – продолжал я.

Терри перестал ухмыляться и повернулся, бросив на ходу:

– Не видел его.

– Подожди, парень. – Я догнал Терри.

– В чем дело?

– Я слышал, вы принимали у него ставки.

– Чертовщина какая-то. Я толком-то и не знаю этого черномазого.

Он хотел было уйти, но я преградил ему путь – как-никак почти на целый фут выше его.

– Могу предложить и пятьдесят, – не унимался я.

– Уйди с дороги, приятель.

Я поднял руку, желая похлопать его по плечу, и, как оказалось, поступил весьма опрометчиво. Терри мгновенно выбросил вперед левую руку, защищая лицо от гипотетического удара, а правой шарахнул меня по голове.

Я смог вынести такой удар от боксера второго полусреднего веса, удержался на ногах и в следующую минуту попытался обхватить его медвежьей хваткой. Но Терри оказался проворнее. Он обрушил на меня полдюжины апперкотов, два из которых пришлись по тому же самому месту, куда метил начальник Стайлз. Я тут же повалился на землю, а Терри кинулся прочь. Было забавно наблюдать, как он убегает от поверженного им же человека. Я рассмеялся.

– Вы в порядке, миста?

На меня внимательно взирал тот самый осанистый старикан. В его взгляде не было беспокойства, лишь немного грусти. Слишком уж часто ему доводилось видеть покойников.

Я не воспользовался помощью старикана, не хочу никому и ничем быть обязанным.

Через пару минут я заставил себя встать.

– Как вы себя чувствуете? – снова осведомился старикан.

– Что вам надо?

– Вы в порядке?

– Да, да. В полном порядке.

– Эти чернокожие ребята постоянно дерутся вон в том заведении, – продолжал он. Не в силах идти, я не прерывал его. – Мне бы следовало напустить на них полицейских. Эти дураки постоянно дерутся, избивая друг друга до полусмерти. Парень, который побил вас, – один из них. Но он не знает. Нет, не знает.

– Чего он не знает?

– Что один чернокожий бьет другого чернокожего на потеху белым, которые смотрят и смеются, приговаривая: «Ну и идиоты! Избивают до полусмерти своих братьев».

По-моему, я ничего не ответил старику. Разве что разок кивнул в знак согласия. Хотя в душе понимал, что он абсолютно прав.

Контора Сола Линкса находилась возле пляжа Венеция-Бич в небольшом розовом бунгало между мексиканским винным погребком и пустой парковочной площадкой.

Я поехал туда, намереваясь выместить досаду на белом человеке и сказать, что я о нем думаю. Перед фасадом конторы пролегала растрескавшаяся бетонная дорожка, ведущая на пляж, к серой глади океана. А пляж Венеция пустовал даже летом. Здесь обретались только шайки мотоциклистов и бродяги. Словом, тогда это был пляж для бедной публики.

Я постучал в дверь, никто не отозвался, круглая ручка не поворачивалась. Парковочная площадка была обнесена забором из железобетонных блоков на расстоянии каких-нибудь пятнадцати дюймов от конторы. Я поцарапал себе локоть, пролезая в окно.

Контора была почти пустой. Вместо письменного стола – обыкновенный, рядом складной стул. Никаких шкафов или полок. В железном контейнере для мусора – коричневый бумажный мешок, судя по всему, здесь только что сделали уборку. Пол такой чистый – впору обед накрывать. Дубовая конторка с выдвижным ящичком и полочками сверху – единственная уместная в офисе мебель. Я обнаружил в ней бутылку красного вина и пистолет 38-го калибра. В выдвижном ящике лежала пачка писчей бумаги.

Мистер Линкс был охотником и даже имел лицензию на отстрел мелкого зверя в Калифорнии. Одно время он работал в компании «Крендалл индастриз», а потом вышел на пенсию. Судя по записям в бухгалтерской книге, его расходы превышали доходы. Каких-либо документов, содержащих упоминание об адвокате, Элизабет Иди или о Кейнах, не было и в помине.

Судя по атмосфере конторы, Линкс отнюдь не преуспел на новом поприще. Я присел на двухдолларовый стул и потер ушибленный бок. Не знаю, почему, но я совсем не удивился, когда Сол Линкс вдруг вошел в дверь.

Одет он был точно так же, как в первую нашу встречу, только на сей раз без галстука.

– Какого дьявола вы здесь делаете?

Пожалуй, стоило изодрать в кровь локоть, чтобы увидеть, как исказилось его бесстрастное лицо.

– Подумал, что стоит заехать и рассказать вам, как идут дела.

– Освободите мое место. Вы не имеете права там сидеть. – Он взглянул в сторону конторки.

Я поднялся, умудрившись не показать, какую при этом испытывал боль. Сол бочком направился к конторке.

– Что это с вами?

– Садитесь. – Я указал на стул.

Мгновение он пребывал в нерешительности. Возможно, размышлял, не схватить ли пистолет, прежде чем я изувечу его.

Потом заулыбался и сел на стул.

– Ну, и что вы мне можете рассказать?

– Я встретился с вашим приятелем. С Кэлвином Ходжем.

Сол с любопытством уставился на меня, помотал головой и поджал губы. Дескать, не знает такого.

– Я встретился с ним в особняке Кейнов. Мне пришлось проехать через ворота с надписью: «Владения Беверли».

– Не знаю, мистер Роулинз, зачем вы вдаетесь в эти картографические подробности. – Он всем своим видом демонстрировал уверенность в себе. – Хотите выпить?

– Спасибо, не пью.

Я улыбнулся и из заднего кармана брюк достал пистолет 38-го калибра. Вынул обойму, дабы убедиться, что он заряжен, – он был заряжен. Взвел курок и положил пистолет на стол ближе к себе. Но я стоял, а Сол сидел, и потому ему было удобнее завладеть оружием.

– Он выстрелит, если мы схватимся за него, – предупредил я.

Все-таки я в состоянии извлечь урок даже из общения с таким диким человеком, как Стайлз. Сол следил и за пистолетом, и за моей рукой. Над верхней губой у него выступила легкая испарина.

– Видите ли, в такие моменты, как этот, мы действительно равны. А теперь без дураков. – Я многозначительно воздел большой палец левой руки. Правую держал наготове на случай, если придется схватить пистолет. Правда, я сомневался, что придется. Сол Линкс достаточно осторожен. К тому же в конторе нет никаких компрометирующих его документов. И это поразительно, потому что даже на самого благочестивого, богобоязненного человека всегда найдется компромат. Так уж устроен человек.

– О чем это вы, Роулинз?

– Вас нанял Ходж?

Он взглянул на меня горящими зелеными глазами, приподняв здоровенную картофелину, служившую ему носом.

– Я отменяю нашу договоренность. Задаток можете оставить себе.

– Вы не хотите, чтобы я нашел Бетти?

– Буду признателен, если вы вернете принадлежащую мне вещь. – Он указал глазами на пистолет.

– Кто вас нанял, старина?

Сол напряг плечи, пытаясь дотянуться до пистолета.

– Не обязан отвечать на ваши вопросы. Я хорошо вам заплатил, а вы, судя по всему, ничего не сделали. Я не боюсь вас.

Я поверил ему. Мистер Линкс – крутой мужик, о чем свидетельствует, в частности, его бесформенный нос.

– Ладно. Я прекращаю поиски, потому что лично для меня они не представляют какого-либо интереса. Однако если полицейские обратятся ко мне по поводу Марлона, или Бетти, или кого-либо еще, с кем вступал в контакт в связи с вашим заданием, я сообщу им ваше имя и номер телефона.

Линкс не успел и глазом моргнуть, как я схватил со стола пистолет.

– Это я вам пришлю, – пообещал я. Разоружение доведенных до отчаяния белых входило у меня в привычку.

Он не двинулся с места, чтобы проводить меня до двери.

Выйдя на улицу, я понял, до чего же темно в конторе Сола. С парадной стороны окон не было, а самая яркая лампочка, видимо, не превышала шестидесяти ватт.

На улице напротив винного погребка стоял желтый бак для мусора, доверху набитый коричневыми пакетами со всякими отбросами, обертками от мороженого и пирожных, винными и пивными бутылками. Один самый крупный пакет почему-то привлек мое внимание.

Я вспомнил о чисто вымытых полах и пустом мусорном баке в конторе Сола. В пакете оказались остатки бутербродов, бутылка из-под содовой воды, различные бумаги, на некоторых значилось имя Сола Линкса.

Я положил пакет в машину. Сам не знаю зачем.

Думаю, некоторые привычки невозможно вытравить из себя, они умирают вместе с их хозяивами.

Пакет с мусором я разбирал дома вместе с детьми. Мы устроили из этого своеобразную игру. Выдвинули из-под раковины свой контейнер для мусора и приступили к делу. Физер поручили отыскивать всякие бумажки, которые могли мне пригодиться, остальное просто выбрасывали.

– Почему тебе хочется прочитать это? – интересовалась Физер.

– Потому что в этих клочках бумаги может заключаться тайна, и я хочу ее разгадать.

Джезус помогал сестре сортировать бумаги.

Там не оказалось практически ничего сколько-нибудь стоящего. Всего лишь несколько небольших листков бумаги с какими-то записями. На одном я обнаружил имя «Кэлвин Ходж» и адрес на бульваре Робертсон. Это здание мне было известно.

Итак, я знаю адрес Ходжа, но было бы неплохо установить, действительно ли их что-то связывает. На другом листе значилось имя «Элизабет Иди», а также инициалы Ф.Л. и адрес Оделла. Наконец, на одном листке я обнаружил имя «Рональд Хоукс» и рядом – вопросительный знак.

– Папа, я хочу есть, – заскулила Физер. – Что у нас будет на ужин?

– Маленькие девочки, – грозно проговорил я голосом Бориса Карлова из телевизионного сериала-ужастика. Я вытаращил глаза и изобразил на спине горб.

Физер, весело повизгивая, выбежала из кухни. Я, войдя в роль, устремился за ней, повторяя:

– Руки девочек, очень вкусно. М-м-м.

Мы носились по всему дому, ползая по полу, прячась и проползая под кроватью, расшвыривая стулья. Джезуса тоже захватил азарт игры. Физер была совершенно счастлива. Обежав весь дом, мы выскочили в задний дворик и, весело смеясь, продолжали играть, пока, наконец, совершенно уставшие, не поймали нашу малышку.

– Н-е-е-т! – вопила она во весь голос с неподдельным страхом, но я поднял ее, делая вид, что чудовище собирается вонзить зубы ей в животик.

Но кусать я не стал, а прорычал Джезусу:

– Эх! Надо поджарить. Запихни-ка ее в духовку!

Мы посадили брыкающуюся и визжащую во весь голос Физер на заднее сиденье машины и поехали в ресторанчик мамы Асьенды.

Этой ночью мне звонили три раза.

Первой позвонила женщина, чей голос не был мне знаком.

– Мистер Роулинз?

– Да.

– Меня зовут Гвендолин Барнс. Мы встречались на днях.

– Простите, не помню. Кто вы такая?

– Я открыла вам дверь в особняке Кейнов.

– Ах да. Белая девушка с густым загаром. – Не знаю, почему я так выразился. Думаю, потому, что злился на себя за то, что ввязался в эту историю. – Что вам угодно?

– Вас хочет видеть мисс Кейн.

– Как вы узнали мой номер?

– Его дал мисс Кейн мистер Ходж. Он неодобрительно отнесся к ее желанию позвонить вам, но она настояла. Вы приедете?

– Нет, спасибо. Меня лишили права появляться на Беверли-Хиллз. По крайней мере, на пять лет.

– Она не в Беверли-Хиллз, а на своей ферме, – сообщила Гвендолин. – Туда надо ехать по прибрежному шоссе почти до Окснарда, а там съехать на дорогу, ведущую в Леа. В конце дороги стоит телефонная будка. Оттуда вы сможете ей позвонить. – И она сообщила номер телефона, который я записал. – Там я могу вас встретить и показать дорогу к дому. Найти трудно, если не знаешь местности и кратчайшего пути.

– Спасибо за подробное объяснение, мисс Барнс, но думаю, мне это не понадобится. Видите ли, я больше не занимаюсь этим делом и разорвал отношения с человеком, нанявшим меня.

Я услышал приглушенные голоса, доносившиеся из трубки. Кто-то разговаривал рядом с мисс Барнс, а потом и вовсе началось нечто непонятное.

Я выждал минуту, затем сказал в трубку:

– Алло? Алло? Я не собираюсь ждать у аппарата, любезная, пока вы там наговоритесь.

– Секундочку, – буркнула она сердито. – Мисс Кейн заверяет вас, что здесь не будет никого, кроме нас с ней, и она готова заплатить вам шестьсот тридцать семь долларов за ваши труды.

«Наверное, это все, что она наскребла на дне своего кошелька», – подумал я.

– Не уверен, мисс Барнс, что смогу оказать вашей хозяйке какие-либо услуги.

– Пожалуйста, мистер Роулинз, – взмолилась она, будто я – ее знакомый и чем-то ей обязан.

– Вот что я вам скажу. Сейчас я иду спать, но не забуду о вашей просьбе. Позвоню вам завтра, скажем, часа в два, ну, тогда посмотрим. Идет?

– Спасибо. Большое вам спасибо.

– Благодарить не за что, пока я не позвоню вам.

Я нажал кнопку отключения на телефонном аппарате и задумался о женщинах. Мне женщины нравились. По крайней мере, нравилось в них что-то. Я любовался их походкой, мне был приятен их аромат и отношение к окружающему, в корне отличное от мужского. И еще, они всегда полны неожиданностей. Впрочем, я сыт по горло сюрпризами.

Я все еще держал трубку, когда телефон зазвонил снова.

– Да?

– Это Фэй Рабинович, – раздался четкий деловой голос. – Изикиел Роулинз дома?

– Я слушаю. Вы звоните довольно поздно, не так ли?

– Я только что вернулась с работы, и мне показалось, что вам будет небезынтересно скорее узнать, что я собираюсь вам сообщить. Но если поздно…

– Нет, нет. Говорите, я слушаю.

– Я сделала, что вы хотели, мистер Роулинз. Выяснила в прокуратуре, каким образом задержали преступника.

– И что?

– Почему это вас интересует?

– Я уже объяснял вам. Потому что я хочу каким-то образом убедить Раймонда в том, что никто из его друзей не выдавал его. Может быть, его схватили, что-то узнав по своим каналам, не знаю. Я пытаюсь оградить вашего клиента от неприятностей.

– Ну, что же. Собственно, все предельно просто. Его выдали. Анонимный телефонный звонок. Кто-то, скорее всего мужчина, возможно негр, позвонил еще даже до того, как стало известно о стрельбе, и сказал, цитирую: «Бруно Ингрема застрелил в проулке возле Хупера Раймонд Александер. Я позвонил, потому что считал это своим долгом». И все. Никаких иных данных у них нет. Но этого звонка наряду с оружием оказалось достаточно для его осуждения.

– Спасибо. Я подумаю, как лучше поступить.

– Гм, – донеслось до меня, и мы оба положили трубку.

– Эй, Раймонд. Как ты там? – спросил я, когда он ответил на мой звонок.

– Да, Изи.

– Все еще ищешь человека, который тебя подставил?

– Я наводил справки, но в городе не оказалось никого, кто был там в тот вечер. Похоже, их кто-то предупредил. – Он помолчал секунд пятнадцать. Достаточно долго, чтобы до меня вдруг дошло, что он подозревает именно меня, и я понял, что жизнь моя находится в большей опасности, чем в тюрьме у начальника Стайлза. – Но я предупредил Джона, что будет лучше, если поскорее обнаружится кто-то один, иначе поплатятся несколько человек.

Невозможно представить ничего ужаснее разборки между Крысой и Джоном.

– Я хочу, чтобы ты повременил, пока я кое в чем не разберусь.

– Что ты имеешь в виду?

– Пока что это только догадка. Я кое-что слышал и хочу разобраться в этом.

– Так. Валяй, Изи. Но я продолжу начатое дело. Может быть, мы что-то выясним, каждый своим способом.

Джезус стоял у кухонного стола, когда я заканчивал разговор с Крысой.

– Как себя чувствуешь, малыш?

Он улыбнулся и кивнул мне.

– Уже двенадцатый час ночи. Тебе пора в постель.

Джезус опять улыбнулся. Он постоянно мне улыбался. С того самого момента, когда я спас его от детской проституции. Он любил меня. Моя первая жена Регина сказала однажды, что, возможно, в глубине его души творится что-то неладное и когда-нибудь наружу вырвется черный гнев.

Может быть, и так. Но я не собирался обращаться с ним как с чудовищем просто потому, что некоторые считали его таковым.

– Ты когда-нибудь будешь разговаривать со мной, малыш? – спросил я, когда он уже выходил из комнаты.

Он на мгновение замедлил шаг, потом, не обернувшись, пошел дальше.

В час ночи я просматривал объявление с предложениями вакансий. Я вполне мог бы стать слесарем, электриком, механиком или продавцом. Вставал бы каждое утро в половине седьмого и в восемь уже тащился бы на работу. Говорил бы «да, сэр» и «нет, сэр» и получал бы регулярно зарплату. Со временем мог бы пойти на повышение за хорошую работу. И ежедневно в течение последующих двадцати пяти лет отправлялся бы в учреждение или заводской цех, а в один прекрасный день меня бы выбросили оттуда, и через год ни одна душа не вспомнила бы о моем существовании.

Тут опять зазвонил телефон.

– Алло?

Вместо ответа я услышал закатистый сырой кашель.

– Это Мофасс?

– Да, – подтвердил он наконец и снова закашлялся. – Мистер Роулинз.

– Как поживаете, старина?

– Ужасно простудился, – он опять покашлял, – в остальном все в порядке.

– Довольно поздно для звонка, не так ли?

– Мне необходимо поговорить, – объяснил он. До меня вдруг дошло, что Мофасс говорит шепотом. А он даже с эмфиземой говорил всегда громко и энергично.

– Так говорите.

– Не сейчас. Завтра. Заезжайте сюда после десяти.

– Хорошо. Мне тоже надо кое-что обсудить с вами.

Я сложил газету и сунул ее в мусорный контейнер. Возможно, мне и удастся найти работу через несколько дней. Но не сегодня.

Мофасс и Кловис владели большим домом на Питерс-Лейн, на Болдуин-Хиллз. Когда-то там же и мне принадлежал дом, правда, чуть меньше, но финансовые затруднения вынудили меня продать его и переехать в район, где квартиры сдаются внаем. Ровно в девять из дома вышли Гровер и Тайрон, сели в «форд-галакси», втиснутый на подъездной дорожке между «кадиллаком» и «фэлконом». И, оставляя глубокие борозды, прямо по газону съехали на проезжую часть улицы.

В течение следующего получаса из дома друг за другом вышли Клавелл, Рени, Антуанетта и Фиттс, сели в разные машины и покатили в разные стороны.

Клавелл проехал мимо моей машины, но я, уткнувшись в газету и потягивая кофе, вполне мог сойти за работягу, поджидающего приятеля.

Кловис вышла в девять сорок пять. Сказала что-то по переговорнику, видимо, Мофассу, затворила дверь, проверила, защелкнулся ли замок, и, не отходя от двери, огляделась по сторонам.

Возможно, учуяла меня. Вскоре она забралась в свой «кадди» и укатила.

Я дождался десяти часов и только тогда пошел выказывать мое почтение.

Я полагал, что дверь откроет Мофасс, но меня встретила Джуэлл, маленькая кузина Кловис, которую вместе с другими членами семьи привезли в Лос-Анджелес.

– Доброе утро, мистер Роулинз, – отчеканила она, словно тщательно отрепетированную реплику в школьном спектакле. Джуэлл было шестнадцать лет, и она училась в последнем классе средней школы.

– Мофасс дома?

– Ага. Ждет вас.

Она повела меня через весь этот большой неопрятный дом. Повсюду – на полу в гостиной, на перилах – была разбросана одежда, мужская и женская. Обеденный стол уставлен тарелками с остатками еды, на стульях – вскрытые картонные коробки.

Тяжелые шторы на окнах были задвинуты, и всюду включен свет. Под креслом в гостиной я заметил газету с копной состриженных волос.

– Какой же в доме беспорядок! – воскликнул я.

– Это еще что, заглянули бы вы на кухню, – подхватила Джуэлл. – И они хотят, чтобы я все это убирала. Говорят, пока не наведу порядок, они не разрешат мне ходить в школу. Разве эти волосы мои?

– Нет, мадам, – согласился я.

Это заставило ее улыбнуться. В дверях рабочего кабинета стоял Мофасс в темно-розовом халате, распахнутом до пупа, обнажавшим его огромный живот и когда-то мощную грудь.

– Мистер Роулинз.

Мы вошли в кабинет, служивший одновременно конторой. Здесь царил относительный порядок, стояла мебель красного дерева. Письменный стол, два невысоких шкафа для папок, два кресла в красных бархатных чехлах и небольшой диванчик, на котором расположились Мофасс и Джуэлл.

Эта девушка при ближайшем рассмотрении показалась мне скорее женщиной, нежели школьницей. На ней было платье из искусственного шелка, темного, но чуть-чуть светлее ее кожи. Волосы она распрямила горячими щипцами, а концы, по тогдашней моде, окрасила в золотистый цвет. Что до Мофасса, он был черный как смоль, с печальными, глубоко посаженными желтыми глазами. И, судя по учащенному дыханию, явно взволнован.

Джуэлл на мгновение стиснула руку Мофасса, потом сложила ручки ладонями внутрь и зажала их между колен.

– Что это все означает? – спросил я Мофасса.

– Что вы имеете в виду?

– Всю эту таинственность.

– Я слышал, что на днях вы ездили в Эсквайер.

Я промолчал.

Он помедлил, переводя дыхание.

– Я хочу вернуть мой бизнес.

– Вот как? И что же я должен для этого сделать?

– Я хотел бы где-то надежно пристроить Джуэлл и избавиться от семейной оравы Кловис.

– Что произошло между вами и Кловис?

– Она обкрадывает дядю Уилли, – не удержалась Джуэлл. – Завладела его банковским счетом и не хочет ни цента ему возвращать. Относится к нему как к какому-то полоумному старику.

– Она даже не выпускает меня из дома, мистер Роулинз. Я нездоров, но это не значит, что я слабоумный, верно?

– Конечно нет, – согласился я, задумавшись о том, что их ссора, возможно, мне на руку. Первое, что постигают на опыте черные и бедняки, что их удел – неприятности. Из этого и следует исходить.

– У меня осталась еще пара счетов в банке, которые она пока не присвоила. Она хочет, чтобы я оформил доверенность на ее имя. Но если я это сделаю, она сможет продать мою собственность и… – Мофасс немного помолчал. Все это походило на мелодраму, причинявшую ему боль. – У нее оказался муж, которого она держала на сильнодействующих препаратах в Далласе.

– Что?

Я сдерживался изо всех сил, чтобы не рассмеяться. Порой надеешься на то, что все изменится к лучшему, мужчины и женщины с годами изменятся и, как утверждают проповедники, станут добрыми, хотя, возможно, и упрямыми стариками. Но на деле ничего не меняется. А если что-то вдруг улучшается, то, уж будьте уверены, не успеете вы насладиться этими временными переменами, как все снова пойдет наперекосяк.

– Смешного тут ничего нет, старина, – прохрипел Мофасс. – Все летит под откос. – У него на глаза навернулись слезы.

– Она и сейчас копает под тебя. – Джуэлл опять стиснула руку Мофасса.

– Ну, и чего же вы ждете от меня?

– Найдите какое-нибудь надежное место для Джуэлл.

– Зачем же? Она ведь родственница Кловис.

– Верно, но Кловис знает о наших отношениях и может отправить девчонку обратно в Техас, превратив ее жизнь там в ад. Она думает, что Джуэлл поможет мне, если я вырвусь отсюда.

Мофассу было около шестидесяти, но он выглядел старше своих лет. Он – человек из прошлого, когда чернокожие были почти полностью изолированы от белых. Он носит старомодную одежду. Состоит в негритянском клубе, куда был закрыт доступ чернокожим беднякам. Большинство инвесторов Кловис составляют друзья Мофасса.

А Джуэлл – просто ребенок. Правда, если девушка-подросток оказывается в трудных жизненных обстоятельствах, она становится женщиной, еще не достигнув детородного возраста.

Я молча взирал на них. В доме стоял затхлый запах. «Пованивает гнилью», – говаривал мой благочестивый дед – колдун и странник.

– Джуэлл, – обратился я к девушке.

– А?

– Пойдите, приготовьте мне чаю, милейшая.

– Но мне очень хочется находиться здесь, с вами и дядей Уилли.

– Иди, иди, – велел Мофасс и потрепал ее по бедру.

Она, надув губки, согласилась.

– Вам с лимоном или молоком?

– Без всего.

Она направилась к двери, весьма красноречиво покачивая бедрами, о чем, несомненно, и не подозревала.

– А мне какая от этого выгода, Уильям? – обратился я к Мофассу, потому что вдруг разозлился на него.

– Сюда приходили планировщик графства Мейсон Ламон и люди из корпорации «Сейв-Ко». – Желтые глаза Мофасса, казалось, придавали желчи его словам. – Я слышал их разговор, хотя они думали, что я сплю наверху.

– Зачем они приходили, Уильям?

– Вы и сами знаете, Роулинз. Прекрасно знаете. Как только Кловис сунулась с заявлением, там начался переполох, вплоть до самого высокого начальства. – От возбуждения Мофасс повысил голос и тут же закашлялся ужасным сухим кашлем, будто в груди у него вращались, перемалывая внутренности, жернова.

Я наблюдал за ним, впрочем, без особого сочувствия. Из того, что он сообщил, стало ясно – на благоприятное решение вопроса, касающегося моей недвижимости, надеяться бесполезно. Да и верить никому нельзя.

– Ну и что? Они хотят инвестировать вместе с нами?

Мофасс медленно покачал головой, избегая моего взгляда. Возможно, опасался, что, если сообщит мне эти скверные новости, я обрушу весь свой гнев ему на голову.

Скорее всего, он прав.

– Они склонили Кловис к сотрудничеству. Она рассказала им все о вас и передала все документы на вашу собственность. Из их беседы стало ясно, что они замышляют постройку очистительной станции, которая, по их мнению, совершенно необходима. Плановик графства в кармане у Ламона, а Ламон снюхался с людьми в «Сейв-Ко».

– Ламон – это крупный бизнесмен, занимающийся операциями с недвижимостью?

Мофасс оттопырил толстые губы и кивнул:

– Поэтому я и позвонил вам, мистер Роулинз. Он заезжал к нам вчера вечером. Они с Кловис здорово посмеялись над тем, как она заставит вас раскошелиться на оплату ее усилий по организации вашего же ограбления.

– Но зачем? Зачем Кловис старается порадеть белому человеку? Ведь мы и сами могли бы построить Фридом-Плаза. И она стала бы нашей собственностью.

Мофасс опять покачал головой:

– У нее иное мнение на сей счет. Эти люди сказали, что, так или иначе, заберут землю. Строить там будет «Сейв-Ко», и они не потерпят никакой негритянской конкуренции. Еще они сказали, что могут поручить ей управление этой собственностью. Понятно? Я ей теперь не нужен, вот почему она и решила заграбастать мои деньги.

Где-то в большом доме засвистел чайник Джуэлл. Тонкий негромкий писк, что-то вроде моей жалобы на Мейсона Ламона и корпорацию «Сейв-Ко» – крупнейшую компанию магазинов самообслуживания в Южной Калифорнии.

– Зачем же мне звонить, Уильям? Если я не могу сладить с ними, то какой мне смысл помогать вам?

Мофасс ухмыльнулся. Мне хорошо знакома эта его ухмылка – значит, где-то можно поживиться, кого-то надуть и заработать на этом деньги.

– Может быть, белых людей вы, мистер Роулинз, и не одолеете. Этого я не знаю. Но Кловис представляет «Фридом траст» от имени компании «Недвижимость эсквайер». А эта компания принадлежит мне. Если вы поможете мне вернуть ее, получите, по крайней мере, часть выручки, на которую претендует Кловис. Хотя бы это.

В течение многих лет мы проводили подобные совещания в узком кругу. Многие годы я ловчил, двигал на первый план Мофасса, представлял его владельцем всей моей недвижимости, шел на это, потому что он пользовался неоспоримым авторитетом среди негритянского населения. Мне было далеко до него. Усвоенная в детстве логика никогда меня не подводила.

Если человек носит золотые цепочки, то рано или поздно его обязательно кто-нибудь стукнет по башке. Если он окажется богатым, бабы непременно затянут его к себе в кровать, а через девять месяцев потребуют алименты, а то и обратятся в суд. А если деньги завелись у женщины, мужчина будет колотить ее до тех пор, пока она не отдаст их ему.

Квартал, где я вырос, был для меня родным домом. Жившие там люди ничем не отличались от меня и заботились обо мне. Я знал, что жизнь тяжела, и если кто-то воровал что-то у меня, то только потому, что он голоден и другого способа добыть пропитание у него нет. А еще есть люди, которые норовят сбить тебя с ног, просто чтобы посмотреть, как ты брякнешься. И их не останавливает даже возможность самим пострадать при этом. Они будут злорадствовать по поводу твоих неудач, даже если ты поделишься с ними последним куском хлеба.

– Вы поможете мне вернуть то, что принадлежит мне по праву, а я возвращу вам все, что намеревалась забрать у вас Кловис, – предложил Мофасс.

– Да, конечно. Но на этот раз мы поменяемся ролями, Мофасс. Представлять «Эсквайер» буду теперь я. Вы передадите мне полномочия на ведение переговоров с этими людьми.

Он удивился:

– Вот как? А мне показалось, вы предпочитаете оставаться в тени, мистер Роулинз.

– Ну, думаю, пришла пора отбросить застенчивость. – Я подумал о моей бывшей жене Регине. Она ушла от меня, потому что я не был с ней откровенным и словом не обмолвился о моей собственности, о том, где я достаю деньги. Я не мог довериться ей целиком, и наша любовь умерла.

– Идет, мистер Роулинз. Вы поможете мне, а я позволю вам командовать парадом на Фридом-Плаза. Да и вообще, я не могу больше бегать по городу, как бывало, вы же знаете.

Я кивнул, и мы пожали друг другу руки.

– А что мы будем делать с девушкой?

– Что вы имеете в виду?

– Я не собираюсь помогать вам в организации узаконенного изнасилования.

– Мне не нравится, что вы говорите, мистер Роулинз. Джуэлл привязалась ко мне, потому что я хорошо отношусь к ней. А они все третируют ее, поэтому, видя их хамское отношение, она сочувствует мне.

– Сочувствие – единственное, что она испытывает к вам?

– Старина, что вы собираетесь делать?

Я толком ничего не понял. Возможно, он имеет в виду то, что нас формирует окружающий мир, и мы делаем то, что положено. Он оказался заточенным в собственном доме. И у него возникла проблема с Джуэлл.

– Если я пристрою девушку куда-нибудь, там она и останется. По крайней мере, до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать лет или пока она не пожелает вернуться в свою семью.

– Конечно, ей нужен дом.

– Это сопряжено с расходами, Уильям.

– Согласен, сколько бы это ни стоило.

– Оставьте меня на минуту одного. – И я кивком указал на дверь.

Когда Мофасс вышел, я снял трубку.

– Алло, Этта?

– Да, Изи?

– Я хочу, чтобы ты приютила у себя девушку. Несовершеннолетнюю, она нуждается в присмотре и некоторой помощи.

– Надолго?

– Не знаю.

– Не уверена, – нерешительно ответила Этта. – Прокормить подростка недешево, Изи.

– Есть человек, который согласен оплатить расходы по ее содержанию.

– Ну… А что, ей в самом деле требуется помощь?

– Думаю, да.

Этта прокашлялась, пробормотала что-то невнятное, потом вполне внятно:

– Ладно. Давай попробуем.

– Спасибо, Этта. Крыса дома?

– Да, хочешь поговорить с ним? Знаешь, мне не терпится выгнать его взашей.

– Он все еще беснуется?

– Только и знает, что чистит свой пистолет и бормочет про пять лет отсидки.

– Позови его к телефону, ладно?

Джуэлл принесла мне чай.

– Соберите свои вещички, дорогуша. Мы отправим вас на некоторое время в надежное место.

– С дядей Уилли?

– Нет, дорогуша. Пока одну. Вы поживете у моих друзей в Комптоне.

– Я хочу с…

– Идите наверх и собирайтесь, барышня. Не важно, чего вы хотите. Разве вы не знаете, что Уильям болен, а ваша семья пытается прижать его? Он не может одновременно заботиться о вас и опасаться их.

– Алло, – прозвучал в трубке голос Крысы.

– Привет, Раймонд.

Джуэлл отвернулась.

– Что случилось, Изи?

Я произнес магические слова:

– Мне нужна твоя помощь, старина.

– В чем?

– Ты помнишь Мофасса?

И я все ему рассказал, заострив внимание на афере, замышляемой Кловис.

– Помоги, ради меня, Мофассу Раймонду. Он в долгу не останется, и ты сможешь помочь Этте оплатить ее расходы.

А про себя подумал; «Я же тем временем позабочусь о том, чтобы ты не ухлопал невинных людей, включая меня».

– Гм, конечно, но сначала мне надо кое-что узнать у тебя.

– Что именно?

– Это ты предупредил парней?

– Каких парней? – Я надеялся, что мое удивление выглядит искренне.

– Не надо, мать твою, играть со мной в прятки, Изи. Ты знаешь, о чем я говорю.

– Я знаю этих людей. – Я перешел на диалект квартала, в котором мы когда-то жили. – Они не такие подлые и не такие дураки, чтобы выдавать тебя копам.

– Так, так. Вот ты просишь, чтобы я тебе помог, и в то же время вешаешь мне на уши лапшу.

– Я ищу человека, который подставил тебя, Рай. Поверь мне. Не станешь же ты убивать невинного.

Сейчас мы походили на детей, препирающихся из-за мяча.

– Мне наплевать, – отрезал он.

Опять я подумал о Гавайях. На какое-то мгновение стало любопытно, может ли человек изменить предначертанную ему судьбу.

Ответ я знал, но все равно было интересно.

– Раймонд, помоги мне с этим делом.

С Мофассом я дружу с тех пор, как приехал в Хьюстон в товарном вагоне – голодный, бездомный, восьми лет от роду. Все это время мы помогали друг другу выжить.

– Сколько, по-твоему, потребуется дней на эту работу с Мофассом?

– Всего несколько дней. Больше не потребуется.

– Мне понадобятся какие-то деньги. Ты же знаешь, у Этты не вытянешь и десятицентовика. Черт! Я уже подумывал о том, чтобы выйти отсюда и кого-нибудь ограбить.

– Возьми у Этты машину и приезжай. – Я назвал адрес. – Мофасс и девушка будут дома. Отвези Мофасса к Примо, пусть он его приютит на день-два, а потом доставишь девушку к Этте. Завтра привезешь Мофасса ко мне. Ему понадобится адвокат. – Я улыбнулся про себя. – Хороший адвокат.

Не понимаю, зачем я поехал в Окснард. Может быть, из-за Мофасса и от сознания того, что я опять на гребне волны. Или потому, что не хотелось слишком глубоко погружаться в проблемы Крысы. Не так-то легко их разрулить. Горький опыт подсказывал: если он решил кого-то убрать с дороги, смерть неотвратимо настигнет его жертву.

Когда я узнавал, что мужчина опасен, вел себя настороженно. Но женщина никогда не вызывала во мне страха. Я знал не менее дюжины женщин, убивших своих мужей, и тем не менее, если бы хоть одна из них стала мне угрожать, я бы весело рассмеялся и только.

Поэтому, когда Гвендолин Барнс позвонила мне, единственное, что я воспринял серьезно, – обещание заплатить шестьсот тридцать семь долларов. Теперь, когда я имею дело с Крысой и пообещал ему наличные, необходимо иметь в запасе некоторую сумму.

Поездка туда прошла нормально. Над темным океаном простиралось голубое небо. Впервые за несколько недель в окно машины врывался бодрящий, свежий ветерок. Чайки с печальным криком кружили над водой. Я чувствовал себя почти счастливым.

Подъездная дорожка к вилле Леа пролегала среди клубничных плантаций, постепенно вздымаясь на вершину скалы. В двери было отверстие, по форме напоминавшее телефонный аппарат. Я проехал мимо фасада, припарковал машину и закурил сигарету. Запах табака и прохладный ветерок с моря действовали на меня успокаивающе.

Скала нависала над морем так, что не было видно земли внизу. Океан катил волны, напоминавшие огромное неповоротливое животное.

Прохладный ветерок заставил меня улыбнуться. Я вылез из машины и подошел к самому краю обрыва. Оттуда открывалась величественная панорама. Какими же ничтожными казались мои нынешние неприятности рядом с такой всепоглощающей красотой!

Какой же я дурак, что занимаюсь проблемами других людей, вместо того чтобы наслаждаться красотой. Мне не оставалось ничего другого, как, либо любоваться океаном, либо отправляться домой и заниматься детьми. Я рассмеялся и призвал себя вспомнить об этом, когда кто-нибудь еще станет соблазнять меня деньгами.

Я собрался было сесть в машину и укатить домой, уже строя планы на завтра. Решил отвезти моих ребятишек на пляж Писмо. Устроим там пикник! Но вдруг услышал какой-то едва различимый, приятный звук. У меня за спиной возвышался каменистый склон. Средь высокой травы и сланцевых валунов петляла тропинка. С самого верха холма очень осторожно спускался одинокий велосипедист. Женщина, которая приветливо помахала мне рукой и крикнула:

– Мистер Роулинз?

С такого большого расстояния я, наверное, не разобрал бы ее слова, но свою фамилию расслышал отчетливо.

Гвендолин Барнс съехала с холма на своем велосипеде фирмы «Хиггинс» с тремя скоростями. Я наблюдал за ней все это время. Наконец она остановилась возле меня.

Гвендолин показалась мне еще более красивой в розово-белых клетчатых шортах и розовых теннисных туфлях. Ее носки и футболка были белого цвета, а на V-образном вырезе красовался розовый же бантик.

– Привет! – непринужденно крикнула она. – Я знала, что вы приедете, и ждала вас, так боялась опоздать, потому что пришлось помочь Саре с ванной. – Она сокрушенно вздохнула, и в этом вздохе излила всю любовь к своей хозяйке. – Иногда мне кажется, что она даже высморкаться не может без посторонней помощи.

– Вы всегда называете хозяйку по имени?

– Как вам сказать… Я не ощущаю никакого барьера между нами, словно бы нас различает только род деятельности. – Дружеская улыбка Гвендолин навеяла воспоминания о детстве, когда еще была жива моя мать.

– Держу пари, жалованье у вас тоже разное.

Теперь Гвендолин стояла передо мной, держась за руль.

– Вы меня подбросите?

– Скажите, куда?

– До фермы. До нее достаточно далеко, и дорога идет все время вверх. Можно положить велосипед в ваш ящик?

– В мой ящик?

– Ой, что я говорю! В багажник, конечно.

Складывая велосипед, чтобы поместить его в багажник, я понюхал у себя под мышками, опасаясь, что Гвендолин не выносит запаха пота. От меня, пусть и слабо, пахло мужчиной. Я мысленно возблагодарил порошок от пота «Джонсон и Джонсон».

Может быть, она согласится на поцелуй.

– Вам надо ехать по проселочной дороге, которая начинается за телефонной будкой. – Она указала на неширокую дорогу, огибавшую возвышенность.

Дорога, если ее можно так назвать, изрезанная глубокими колеями, проложенными во время зимних дождей, змеилась вверх по прибрежной горе. Порой казалось, что глубокая колея провалится и мы полетим в море или одну из долин, поросших девственным лесом.

Гвендолин задрала ноги в розовых кроссовках на приборную доску. Я старался сосредоточиться на дороге, чтобы не смотреть на эти длинные коричневые ноги. Машину бросало из стороны в сторону, изредка она цеплялась за что-то днищем. Я не тщеславный человек и не особенно бережно отношусь к своим вещам, но мне нравится, когда моя машина чистая и в порядке. А поездка по такой дороге может привести к утрате ее товарного вида.

По мере того как мы удалялись от взморья, жара усиливалась. В машину набивались мухи и москиты. Вдоль дороги бежал ручей. Влажный воздух с запахом гнили затруднял дыхание. Голоса птиц, гнездившихся в полусгнившем кустарнике, были глухими, как у людей, страдающих одышкой.

– Долго ли нам еще ехать?

– Примерно полторы мили. – Гвендолин указала на вершину холма. – Вот там начинается хорошая дорога, и оттуда уже рукой подать до виллы.

– Ничего не понимаю.

– Чего вы не понимаете?

– Зачем такой богатой женщине, как мисс Кейн, вилла у черта на куличках, куда невозможно добраться, не покорежив машину.

– Ах, вот оно что. – Гвендолин растягивала слова. – Мы могли бы поехать другой дорогой, мощеной. Правда, ехать придется дольше.

Я не возражал. Угораздило же меня довериться женщине. Черной женщине! А она явно задалась целью погубить меня.

Добравшись до мощеной дороги, я съехал на обочину и остановил машину.

– Почему мы остановились? – поинтересовалась Гвендолин.

– Я хочу поговорить с вами. Здесь.

– О чем?

Я уставился на нее в упор. В голове роились разные мысли. Хотелось узнать что-нибудь о Бетти и, возможно, о Марлоне. Выяснить, зачем мисс Кейн позвала меня до того, как начнет пудрить мне мозги (я так говорю потому, что в то время белый человек должен был предоставить мне свидетельства своей правдивости, чтобы я поверил ему). А еще мне хотелось больше узнать о Гвендолин. И почему она назвала багажник «ящиком».

– Где находится Бетти?

Гвендолин потупила взор, и, чтобы заглянуть ей в глаза, мне пришлось приподнять ее подбородок.

Мы оба напряженно дышали. Она пыталась отвести голову, но я не позволил.

– Не знаю.

Ладно, я готов поверить. Но что тут происходит? Бетти же всего-навсего служанка, прислуга. Непонятно, зачем нанимаются адвокаты и сыщики, тратятся сотни долларов, неужто только ради того, чтобы отыскать прислугу?

– Бетти… Мисс Иди стала частью этого дома. Наш дом был не таким, каким вы его себе представляете. Я хочу сказать, мы очень привыкли друг к другу. Бетти работает у Кейнов с довоенных лет.

– Почему полицейские интересуются отцом мисс Кейн?

– Я знаю только одно: мистер Кейн умер. Приезжала полиция, а на следующий день появился мистер Ходж. Но ничего не произошло. Просто полиция до сих пор что-то выясняет, а завещание застряло в суде.

– Что выясняет полиция?

– Не знаю. Приезжавший к нам сотрудник полиции сказал, что все касающееся его смерти выглядит вполне естественно, но необходимо провести вскрытие. Однако по причине занятости коронера или по иной причине пришлось обратиться к консультанту. Так или иначе, дело страшно затягивается.

Гвендолин снова попыталась отвести голову, я удерживал ее в прежнем положении. Она коснулась рукой моей руки. Это тоже не помогло, но она не отняла руку, а обхватила мой большой палец.

– А что вы можете сказать о муже Сары Кейн? О Хоуксе. Она по-прежнему замужем или нет?

– Нет, нет.

– Что «нет»? Не замужем?

– Да.

– Что вы хотите этим сказать, барышня?

Мне было приятно, что она своими ногтями впивается в мою руку.

– Она замужем, но они расстались. Она его ненавидит, но не может с ним развестись из-за Артура.

– Какое он имеет к этому отношение?

– Когда испортились отношения у них, я имею в виду, Сару и Рона, Артуру было всего десять лет. Он перестал есть и за короткое время похудел на пятнадцать фунтов. Доктора говорили, что ему грозит смерть. Целых два месяца он провел в больнице. Именно тогда Сара пообещала сохранить брак. И благодаря этому Артур выжил.

– Черт! А где же находится этот парень Хоукс?

– Нигде. Она не подпускает его к дому. Думаю, он иногда пишет Артуру письма, но сам здесь не показывается.

– Что произошло у Рона с Сарой?

– Он был ужасен. Точь-в-точь как мистер Кейн. И оба тянули ее, каждый в свою сторону, так что чуть не разорвали ее пополам. Но мистер Кейн оказался более напористым человеком и выжил Рона.

– Как ему это удалось? – Я почувствовал, как подбородок Гвендолин повернулся в сторону кончиков моих пальцев.

– Он заявил, чтобы тот проваливал, вот и все.

Я приподнял ее голову еще на четверть дюйма.

– Нет, не все.

– Не знаю. Правда. Рон попал в беду, и полиция его арестовала. Это случилось после того, как умерла мать Сары – Кассандра. Сара вернулась домой, а Рон больше не показывался.

Я наклонился к ней так, что мое лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. Чем больше она старалась изъясняться на манер белой женщины, тем более просторечным становился мой говор.

– Вы знаете, зачем я сюда приехал?

– Нет.

– Потому что позвонили мне вы. Если бы мне позвонила сама белая женщина, я, скорее всего, бросил бы трубку.

Гвендолин отмалчивалась, поэтому я взял ее руку, которая по-прежнему сжимала мой большой палец, поцеловал пальчики, не очень ловко, и заглянул ей в глаза.

– Поцелуйте меня, барышня.

Она выполнила мою просьбу, причем сделала это со знанием дела. Маленький сухой поцелуйчик в нижнюю губу.

– А теперь смотрите. – Я вдавил язык ей в рот. Сначала это ее шокировало, но потом она смягчилась, обняла меня за шею.

Ей недоставало практики, но сердце у нее было на месте.

После упражнений с губами я откинулся на спинку сиденья. Она еще раз поцеловала меня в губы, а потом, повернувшись лицом в мою сторону, подтянула колени к подбородку.

Я не знал, как расценить ее позу. Поощрение к следующему шагу или, наоборот, запрет?

– Вы хотите, чтобы мы продолжили путь?

Она отрицательно покачала головой, но вслух сказала:

– Нам надо ехать.

Мы довольно долго ехали по темному тоннелю из деревьев авокадо, давя валявшиеся на дороге сочные плоды и гигантские семена. Деревья были высажены ровными рядами, перпендикулярно дороге. Кое-где в этих длинных коридорах работали мужчины, женщины и дети в прозрачных белых одеждах. В основном мексиканцы, но также негры и японцы. У мужчин в руках были длинные тонкие шесты с железными банками на конце. Они поднимали их и снимали черные блестящие плоды, оказывавшиеся в банке. Набрав в железную банку несколько таких плодов, они опускали шесты, а женщины и дети опорожняли банки, укладывали фрукты в большие деревянные ящики, штабелями стоявшие вдоль дороги.

По одной из таких аллей двигалась большая арба на двух гигантских деревянных колесах, которую тащила тощая белая лошадь. Рослые мужчины, следовавшие за ней, грузили тяжелые ящики с фруктами.

Я остановил машину.

– Господи Иисусе.

– Что такое?

– Я будто уже не в Калифорнии, а где-то на юге, по дороге в ад.

– О чем это вы говорите? Это просто сад, часть фермы Кейнов.

После нашего невинного поцелуя я решил называть ее Гвен.

– Той самой фермы, куда мы едем?

– Что тут удивительного, мистер Роулинз? Мистер Кейн не переносил всю эту современную технику, которой теперь пользуются. Ему нравилось, что производимые на его ферме продукты отдают запахом человеческого пота. – В ее голосе не чувствовалось и намека на иронию.

– А что вы скажете вон о тех ребятишках? – Я указал на сумрачную аллею. – Не думаете ли вы, что они сейчас должны находиться в школе?

Гвен посмотрела на меня с жалостью.

– Они даже не говорят по-английски. Как же они могут ходить в школу?

– Откуда вы взялись, барышня? – Я не то чтобы рассердился на нее, просто хотел выплеснуть гнев. – Там же дети. А закон запрещает детский труд.

– Они просто помогают своим родителям. Им за это ничего не платят.

Я отвернулся и стал смотреть вперед, на дорогу.

И правильно сделал, потому что, если бы сразу рванул машину с места, могло бы случиться непоправимое.

На прекрасной черной хорошо ухоженной кобыле восседал мужчина. Несомненно, ее отлично кормят и используют для ежедневных прогулок. Сбоку на ее морде виднелось белое пятно. Судя по всему, вспенившаяся слюна. Не иначе как неслась лошадка во весь опор. Белое пятно гармонировало с ослепительно-белым кожаным седлом.

На седоке были голубые джинсы, голубая рубашка и темная ковбойская шляпа, сдвинутая на затылок.

– Привет, Руди! – крикнула Гвен, выскочила из машины и подбежала к всаднику, чтобы потрепать лошадь по морде. – Салют, Красавица, – обратилась она к кобыле.

– Гвенди, где ты пропадала? – спросил Руди и покосился в сторону машины, чтобы лучше разглядеть меня. Я решил вылезти, чтобы дать ему такую возможность.

– Это Изи Роулинз, Руди, – представила меня Гвен. – Он приехал по делу Бетти.

– Приятно познакомиться.

Руди – молодой человек, мексиканец и ковбой – кивнул и уставился на меня. Я готов был держать пари, что он тоже обменивался поцелуйчиками с Гвен где-нибудь в тени деревьев авокадо и слышал, как ее голос заворковал, произнося мое имя. По тому, как он смотрел на меня, я понял, что приобрел в этом мире еще одного врага.

– Нам надо ехать, – обратился я к Гвен.

Она озадаченно посмотрела на нас обоих и забралась в машину. Я включил мотор. Руди остался посреди дороги. Кобыла немного задергалась. Он удерживал ее на месте.

Я рванул машину немного вперед. От этого рывка Красавица подняла передние копыта. Руди пришпорил ей бока и сильно натянул поводья. Она вернулась на свое место.

– Руди! – крикнула Гвен из окна машины. – Подай назад! Дай проехать!

Как раз в этот момент меня за левым ухом укусил комар. Я зарычал и включил заднюю передачу, не добавляя газу. Машина рванулась назад, разбрызгивая песок и камешки на ноги кобылы. Та отпрянула в сторону и поскакала по одной из аллей. Шагах в двадцати от дороги Руди удалось ее остановить, но он не успел повернуть ее, прежде чем я переключился на переднюю передачу и наддал газу, обдав его облаком пыли.

– Что это на него нашло, – удивилась Гвен, стараясь разглядеть Руди сквозь заднее стекло.

Примерно через милю плантации авокадо сменились лимонными. И здесь рабочие-мигранты собирали плоды, лазая по деревьям под палящими лучами солнца за нищенскую почасовую плату.

Еще через пятнадцать минут машина выехала на дорогу с твердым покрытием.

Дом Кейнов выглядел очень мило. Светлое здание перламутрового цвета в окружении желтых роз. Точнее, золотистых.

Я припарковался на подъездной дорожке, пораженный красотой и уединением, что можно приобрести за деньги. Дорога вилась полукругом через сад и снова вывела нас к океану.

Гвен не разрешила помогать ей доставать велосипед из багажника, а поднатужилась и сделала это сама. При этом она вполне могла поцарапать машину или содрать краску, но я промолчал.

Почему-то я думал, что она поведет меня в дом через заднюю дверь, но мы вошли через парадную. Гвен шла впереди, указывая дорогу, потом толкнула коленом дверь, та растворилась.

– Я приехала с мистером Роулинзом, – объявила она, когда мы вошли. И жестом велела мне идти через арку с левой стороны. А сама пошла в другую сторону, растворив двери в большую комнату. Там я увидел Артура Хоукса в желтой рубашке свободного покроя, серых шортах-бермудах и соломенных сандалиях. Он вскинул голову, я мельком взглянул на него, пока двери не закрылись. Потом они качнулись еще раз, и я еще раз мельком увидел Артура. Он по-прежнему смотрел в мою сторону.

Я остался один в холле. Стены здесь были увешаны картинами с изображением океана. Океан в лучах заходящего солнца. Океан при свете луны. Злополучный фрегат в пучине бушующих волн.

Я все еще ощущал во рту вкус солоноватых губ Гвен. За стенами дома ревел океан. Все это, вместе взятое, действовало на меня возбуждающе. И поцелуй, и царящая здесь роскошь, и рокот волн. Все будило желание в моем сердце.

И я тут же забыл о зароке не забывать о простых житейских радостях.

Сара Кейн восседала на огромном розовом диване в комнате за сводчатой дверью. Рядом на столике стояла бутылка джина «Джилби». Возле нее валялись скомканные денежные купюры. Наверное, она выгребла их со дна своей сумочки.

– Хотите сигарету? – предложила она, поднимаясь мне навстречу. – Простите, у меня только «Лаки». – Она протянула мне пачку «Лаки страйк». – Садитесь, мистер Роулинз.

Рядом с диваном стояло кресло такого же розового цвета.

– Хотите выпить? – Ее рука слегка дрожала, когда потянулась к бутылке.

– Спасибо, не хочу.

– Вам не нравится крепкий алкоголь? У нас есть вино.

– Нет, дело не в этом. Мне нравится и крепкое спиртное, и вино, но сейчас вы лучше расскажите мне все по порядку.

Напротив дивана находилось большое окно, обращенное в сторону Тихого океана. В комнате было светло, и я смог как следует рассмотреть мисс Кейн. Она потупила взгляд, не от усталости, от грусти, накопившейся за много тоскливых лет. Чтобы казаться приветливой, она улыбнулась, но улыбка поблекла в потускневшем взгляде. Мне хотелось добавить что-то по поводу детей, работающих на плантациях, но грусть в ее глазах остановила меня.

– У вас великолепный дом.

– О! Он вам нравится?

– А вам разве нет?

Сара Кейн посмотрела в пол.

– Это дом моего отца, мистер Роулинз. Здесь все дышит им. Запах конского навоза пробуждает воспоминания о доме. Конский навоз и пот людей, собирающих фрукты лишь для того, чтобы Альберт Кейн мог сказать, что он управляет фермой.

– Но его уже нет в живых.

Сара Кейн дрожащей рукой налила себе половину невысокого, но широкого стакана.

– Что? – переспросила она так, словно я заговорил вдруг шепотом или на непонятном ей языке.

– Он же умер. И вы не обязаны ее сохранять. Можете расстаться с ней.

Она посмотрела на меня с такой же жалостью, какую я чуть раньше прочел в глазах Гвен.

– Нет, мистер Роулинз. Это один из редких видов собственности, которая записана на мое имя. Это не земля, а деревья. Мне принадлежат только деревья. Все поместье повязано в судах, и поэтому я лишь зарабатываю деньги от продажи урожая фруктов. Этот ублюдок хохочет надо мной из могилы.

– Не знаю. Его нет в живых, и вы можете теперь, по крайней мере, не принимать это близко к сердцу.

Она не слушала меня.

– Однажды он столкнулся с человеком, который сказал «нет» моему отцу. Выдалась необычная осень, дождливая и холодная. Этот человек, не помню его имени, заявил отцу, что ни он, ни его люди не станут работать, пока погода не прояснится. Что урожай не стоит того, чтобы зарабатывать пневмонию. И он был прав. Уже больше ста лет наша семья владела золотыми приисками, нефтяными скважинами и скотоводческими ранчо, размерами превышающими территорию некоторых штатов. Зачем ему понадобились еще несколько лимонов в кошельке? – Она напомнила мне Физер, когда та рассказывала свои сны.

– Не знаю, мадам. Но я не затем проделал такой большой путь, чтобы обсуждать ваши семейные проблемы.

– Он вызвал вооруженных людей из Ожая, они схватили этого человека, кажется, его звали Оскар, да, Оскар. – Ее голос зазвучал более резко. – Они куда-то увезли Оскара для беседы, а через некоторое время отец возвратился и сообщил другим рабочим, что Оскар похитил деньги и бежал. Никто ему, конечно, не поверил, но за его спиной стояли вооруженные люди, и беднягам ничего не оставалось, как выйти на работу. Вот так он поступал с теми, кто становился ему поперек дороги. Он мог вытрясти душу и заявить, что вы сами же и виноваты в этом.

– Да, – автоматически вставил я. – Знаю.

– Что? Что вы сказали?

– Я сказал, что приехал не затем, чтобы обсуждать ваши семейные проблемы. Гвендолин сообщила, что вы хотите нанять меня для какой-то работы.

– О, простите, – спохватилась она. – Да. Да, конечно. Простите.

Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к шуму волн.

– Мистер Ходж ужасный человек, нечистоплотный. – Она походила на обиженную маленькую девочку. – И я прилагаю все усилия, чтобы он появлялся в моем доме только в случаях самой крайней необходимости. Он был адвокатом моего отца. И мне приходится терпеть его, пока не утрясется вопрос о завещании.

– Ну, именно этот нечистоплотный человек и нанял меня, – подчеркнул я. – Зачем ему понадобилась Бетти?

В это время в комнату вошла Гвендолин, успевшая переодеться в темно-бордовое платье ниже колен. Она подошла к Саре со спины и положила руки на ее хрупкие плечи. Они напоминали провинившихся детей, понимающих, что взрослые догадываются об их тайных помыслах.

– Элизабет была очень близка с отцом. Когда он умер, она ушла от нас. Я бы хотела, чтобы она вернулась.

– Да, конечно, вы хотите ее вернуть, но на меня кто-то напустил полицию. Я чуть не угодил в тюрьму.

– Вас арестовали?

– Да, и меня развлекал человек по фамилии Стайлз.

– Норман Стайлз. – От ее голоса повеяло галактическим холодом.

– У нас не дошло до обмена именами.

Белая женщина провела рукой по лицу, сродни тому, как отирает пот поденщица после грязной работы.

– Я заплачу вам двадцать тысяч долларов наличными, – пообещала Сара, – как только завещание будет признано официально.

– Простите.

– Вы не расслышали? Я сказала, что заплачу вам.

– Да, да, да. Это я расслышал. Но не уловил, за что.

– Чтобы найти Элизабет и связать нас с ней. Мистер Ходж сказал, что отказался от ваших услуг. Добавил, что найдет Элизабет другим путем. Зато я не вижу причин отказываться от ваших услуг. Если сможете отыскать ее, действуйте. Похоже, вы кое-что знаете о ее семье и друзьях.

– Не примите это за оскорбление, леди, но ваши деньги погубили Марлона. – Я взял еще одну сигарету.

– Его нет в живых?

– Трупа его я не видел, но держу пари, что в живых его нет. Он убит, и его труп сохнет где-нибудь в пустыне.

Гвендолин заплакала. Сара обняла девушку. Объятие, полное любви и заботы. Я затосковал по моим детям.

– Иди присядь, милая, – прошептала Сара рыдающей девушке.

Горничная с трудом дошла до кресла.

– Мистер Роулинз!

– Слушаю вас, мисс Кейн?

– Сэр, у вас имеется выбор.

– Выбор всегда имеется, мадам. Даже если погибаешь, то и тогда остается какой-то выбор.

– Может быть, это и так, но, в конце концов, мы все помираем, и в этом случае выбора у нас нет.

Это утверждение я оспаривать не стал.

– Не знаю, почему вы все время говорите о чеке. Лично я никакого чека Марлону не выписывала. – Она, подобно уставшей птице, опустила голову. – Но… Бетти в беде. И вы уже подключились к ее поискам.

– Простите меня, мисс Кейн, но я ни к чему не подключался. Единственное, почему я здесь…

– Да, да, да, да, – прервала она, не давая мне закончить фразу. – Я знаю, что вы не причастны к тому, что… что произошло. Но кто-то может подумать иначе. В конце концов, речь идет о некоторых весьма важных персонах.

– Значит, вы хотите сказать, что люди, подобные нам с Бетти, вряд ли могут надеяться на справедливое отношение, когда имеют дело с такими людьми, как вы и ваш отец?

– Я просто говорю, что готова помочь, если вы пожелаете.

– Быть вашим чернокожим, – вставил я.

Сара отшатнулась, как если бы я ударил ее.

– Нет! Нет! Я ничего подобного не имела в виду. Я никогда… никогда так…

– Нет, и вы тоже так поступали. Да, поступали. Вы предлагаете мне огромную сумму. За эти деньги большинству людей пришлось бы основательно попотеть, а потом даете понять, что, в сущности, я ничтожный человек и должен знать свое место. – Я указал туда, где простирались фруктовые плантации. – Но все это для меня не имеет никакого значения. Я уезжаю. Мне не нужны ваши деньги. И я не хочу на вас работать. Вот и все.

– Но, мистер Роулинз…

– Нет.

Я направился к выходу, с трудом сдерживаясь, чтобы не припустить бегом. Я был напуган, до смерти напуган этой белой женщиной, предложившей мне помощь и деньги. Очутившись на улице, я глубоко вдохнул. Это помогло расслабиться. А мне просто необходимо было слегка расслабиться после того, как я отказался от двадцати тысяч долларов.

– Мистер Роулинз! – Гвендолин сгребла смятые денежные купюры и бросилась вслед за мной на крыльцо.

– Что вам угодно?

– Нам нужна ваша помощь. – И она протянула мне деньги. Как охапку цветов.

– Конечно, вам нужна помощь. Но, дорогуша, на дворе 1961 год. Не стоит работать на женщину, которая называет тебя черномазым.

– Она вас так не называла. Ни сегодня, ни прежде.

– Может быть, не произносила самого слова, но когда белая женщина начинает объяснять, какая она важная птица и в какой беде можете оказаться вы, это равносильно тому, что вас обозвали чернокожим. – Я говорил как маньяк. Складывалось ощущение, что вот сейчас он выскочит из меня и кого-нибудь задушит. – И если она сказала такое мне, значит, говорила это и вам.

– Она просто поясняла свою мысль, Она хотела сказать, что у вас, как у негра, могут возникнуть неприятности, и вы окажетесь в безвыходном положении. – И это Гвен объясняла мне – большому специалисту по повадкам белых!

– Начнем с того, что я и вы – негры. Кроме того, она пугала меня тем, что я не смогу возразить ей в суде. Как она скажет, так и будет, а она может сказать что угодно, если я вновь не надену на себя цепи и не стану плясать под ее дудку.

Почему-то спор о расовых проблемах на берегу моря казался неуместным. Гвендолин была на грани очередного срыва. Мои руки непроизвольно обвились вокруг нее.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Пожалуйста, помогите нам.

– Нам? Вы-то какое имеете к этому отношение? Чем обязаны этой женщине?

Она высвободилась из объятий и взглянула на меня.

– Сара заботилась обо мне с юных лет.

– Объясните, с какой стати.

– Она знала мою мать, но мама умерла. Сара и Бетти – единственные родные мне люди. А теперь Бетти напугана, и ей нужна помощь. – Гвендолин бросила деньги и сказала: – Возьмите их.

Из ее груди вырвались отчаянные рыдания.

Несколько минут я стоял с глупым видом, вне себя от гнева, и по поводу этих денег, и по поводу бесцеремонности, с которой действуют белые, полагая, что могут запросто купить любого. Однако здравый смысл побудил меня подобрать деньги, пока ветер не сдует их в море.

Гвен стояла насупившись, дрожа всем телом. Когда я собрал купюры, на ее лице засияла улыбка.

– Вы поможете?

– Возможно. Но, видите ли, я не очень себе представляю, как вам помочь. Я хочу сказать, мне неизвестно, где находится Бетти, и я не знаю никого, к кому можно было бы обратиться. Здесь что-то не так.

– Что вы имеете в виду?

– Непонятно, почему она вдруг так неожиданно пропала?

– Не знаю.

– Не можете ли вы сообщить мне хоть что-нибудь, способное помочь мне найти ее?

– У нее есть ухажер, – с готовностью сообщила Гвен.

– Так, так. Кто же это?

– Его зовут Феликс. Феликс Лэндри.

– Вы говорили об этом Ходжу?

– Да, говорила.

– Что еще вы ему говорили?

– Что Оделл Джонс доводится ей кузеном.

– Говорили вы ему о Марлоне?

Глаза Гвен сузились.

– Н… нет.

– Почему же?

– Я… честно говоря, не знаю.

– Ну, должно же быть хоть какое-то объяснение.

– Он действительно погиб, мистер Роулинз? – Она коснулась моей руки.

– Да, погиб наверняка. Пока не могу доказать это, но знаю, что дело обстоит именно так.

– Он, бывало, приезжал и гостил у Бетти, когда я была еще девочкой, показывал нам фокусы на картах, смешил нас.

– Нас?

– У него был маленький племянник Терри, который приезжал играть со мной. Но он был сорванец, и они потом перестали приезжать.

– Давно ли вы здесь живете?

– С тех пор, как помню себя.

– Вы знаете, кем была ваша мать?

– У меня нет матери, – решительно заявила она, как ребенок, который хочет избавиться от кошмаров.

Гвен вошла в дом, не произнеся больше ни слова.

Как приятно остаться одному!

Возле машины меня дожидался Артур.

– Мистер Роулинз. – Он не протянул руки, не улыбнулся мне.

– Слушаю вас.

– Чего от вас хотела моя мама?

– Почему бы вам самому не расспросить ее?

Бледный юноша попытался быть серьезным. Нахмурил брови, поднял плечи. Он походил на петушка, который гневно смотрит на уличную собаку.

– Вы не знаете, во что встреваете. Это чисто семейные дела.

– Простите. – Я хотел пройти мимо него, но не успел, он развернулся и ловко врезал мне правой по носу.

Я схватил мальчишку за грудки и приподнял в воздух.

– Тпру! – прокричал он, видимо по ошибке принимая меня за коня.

У меня чесались руки, так хотелось вмазать ему, но я сдержался. Он пошатнулся и чуть не упал, я слегка подтолкнул его, и он с размаху шлепнулся задницей на землю.

Тогда я одной рукой схватил его за шиворот рубашки, другой открыл дверцу машины и, запихивая его в салон, приказал:

– Залезай!

Он молча повиновался, даже не пошевелился, когда я повернул ключ зажигания.

– Эта дорога ведет вниз к шоссе?

Артур смотрел отсутствующим взглядом прямо перед собой.

Я поехал по мощеной дороге в противоположную сторону от той, откуда приехал.

Следующие нескольких минут мы провели в нарочитом молчании. Я преодолел расстояние до глухого деревянного забора, выкрашенного в бледно-лиловый цвет, а выехав за его пределы, остановил машину.

– Итак, куда вы хотите поехать? – спросил я.

– Машину ведете вы, – ответил он капризным тоном, словно девица, повздорившая с кавалером.

– Мне надоело получать дерьмо от вашего брата. – Внизу уже виднелась автострада тихоокеанского побережья.

– Если это так, почему бы вам не оставить нас в покое? В любом случае ваша помощь никому не нужна.

– Твоей матери моя помощь нужна. Она хочет, чтобы я разыскал Элизабет Иди.

Артур с силой упер кулаки в лоб и просидел так некоторое время, потом топнул ногами. В тот момент я испытал к нему неподдельную, искреннюю нежность.

– В чем дело, сынок?

– Оставьте нас в покое, мистер Роулинз. И не разыскивайте тетю Бетти. Если вы станете и дальше раскручивать это дело, все просто развалится.

Тетя Бетти. Порыв нежности прошел, и я влепил ему пощечину.

– Скажите, почему Ходж искал вашего отца?

– Что?

– Я нашел имя Рона Хоукса на листе бумаги среди мусора Сола Линкса. Сол Линкс – сыщик, которого Ходж и твоя мать наняли, чтобы найти Бетти.

При упоминании имени отца Артур резко выпрямился. Возможно, таким образом проявились эмоции. Вполне возможно.

Мы посидели еще немного. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь приглушенным шумом волн и урчанием в животе у Артура.

– Расскажите мне об этом, – наконец попросил я любезно. Этот мальчишка для меня значит не больше, чем стрекоза, пришпиленная к картону серебряной булавкой.

Артур обернулся ко мне. Я видел, что в глубине его глаз скрыта истина, и был к ней очень близок. Подобрался почти вплотную. Но слишком близко наклонился к нему, и ощущение истины рассеялось, растворилось в расщелинах и складках его подсознания. Он взглянул на меня так, словно просил разрешения выйти.

– Я выйду здесь.

Было бы проще, если бы я походил на Стайлза, знал болезненные точки, нажав на которые можно было заставить Артура лезть на стену от боли. Я смог бы вырвать у него признание. Его белая мама могла запугивать меня, но она не знает, какая угроза таится во мне, представления не имеет о сокрушающей силе моих рук.

Но я не Стайлз.

Артур вылез из машины и поплелся обратно по дороге, по которой мы спустились. Я тоже вылез из машины и собирался окликнуть молодого человека. И может быть, подбросить его до дома. Если собрать их всех вместе, возможно, удастся прояснить важные вопросы.

Внезапно я заметил, как вниз по склону скачет черная лошадь. Времени для принятия решения – остаться на месте, сразиться с ковбоем или уехать – немного, не более сорока секунд.

Я сел за руль и подождал, пока Руди поравняется со мной. Потом нажал на газ и помчался зигзагами вниз по дороге, улюлюкая и хохоча, постепенно все больше и больше отрываясь от него и думая о том, как буду живописать происходящее своим друзьям.

По возвращении домой я позвонил Примо.

– Алло, – послышался в трубке голос Примо.

– Вы встретили моего посланника, мистер Гарсиас?

– Он здесь, Изи. Как у вас дела, друг мой?

– Если меня не убьют, возможно, мне удастся разбогатеть.

Примо рассмеялся.

– Давайте я поговорю с ним.

Мофасс немного покашлял, потом прохрипел:

– Мистер Роулинз?

– Уильям.

– Хочу поблагодарить вас за заботу о Джуэлл, мистер Роулинз. Вы знаете, Кловис допекла бы эту девушку.

– Не знаю, дружище. Этта Джуэлл – крепкий орешек.

– Да, она такая. – В голосе Мофасса послышались нотки отцовской гордости.

– Уильям, мне хотелось бы, чтобы вы кое-что сделали для меня.

– Что именно?

– Вам понадобится адвокат, чтобы помочь избавиться от Кловис.

– На кой шут мне дурацкий адвокат! Дерьмо собачье. Я просто поеду и скажу жильцам, что я вернулся и сам буду собирать арендную плату, подписывать договоры. Этот чертов адвокат, мать его, сопрет твои деньги и на тебя же подаст в суд. – Только разговор об адвокатах мог заставить Мофасса ругаться.

– Я оплачу расходы, Мо. Вы спросите этого человека, как вам вернуть ваш дом и в судебном порядке лишить Кловис права распоряжаться вашей собственностью. Хороший адвокат припугнет ее уголовной ответственностью.

– Зачем мне адвокат, когда у меня есть мистер Александер? Никто не может тягаться с мистером Александером.

– Подумайте, старина, подумайте. Свора Кловис не знает Раймонда. А к тому времени, когда узнает, он уже успеет уложить троих из них.

– Ну и что? Мне наплевать, даже если он переколотит их всех!

– Ладно. Будь по-вашему, Мофасс, но знайте: если Раймонд, работая на вас, пришьет кого-то, вам тоже придется отвечать.

Пока Мофасс молчал, было слышно, как меньшой Примо с визгом носится по дому. У Примо и Флауэр двенадцать своих детей и трое приемных. Старшей дочери исполнилось двадцать пять, и у нее уже шестеро своих ребятишек, младшему всего два года.

– Кто этот адвокат? – спросил Мофасс.

– Фамилия Ходж. Кэлвин Ходж. Его контора на Робертсон-стрит. – Я назвал адрес, найденный в мусорной корзине Сола Линкса. – Изложите ему свою проблему. Послушайте, что он скажет.

– Можно ли ему доверять?

– Нет, никоим образом.

– Тогда за каким дьяволом я потащусь к нему?

– Вы поедете к нему, потому что я вам советую это сделать. А теперь слушайте. Моего имени ему не называйте. Просто попросите помочь вам. А после встречи с ним позвоните мне и дословно перескажите содержание разговора. Слово в слово. Да не проморгайте что-нибудь, Уильям. Мне надо знать, есть ли у него сейф и оборудована ли цепочкой дверь. Узнайте, на каком этаже находится его контора и все прочее.

– Не знаю, Роулинз, мне это что-то не нравится.

– Вы хотите вернуть вашу собственность? И знаете, что я отнюдь не обязан вытаскивать вас из беды. Вам давно известно, что она все это время надувала меня, а вы помалкивали, пока не пронюхали про этого ее мужа.

– Старина, я болен. Я нуждался в ней. Что мне оставалось делать?

– Теперь вы можете сделать то, о чем я вас прошу.

– Конечно, конечно, мистер Роулинз. Все, что попросите.

– Утром придет Раймонд. Объясните ему, что к чему, и возьмите с собой к Ходжу. Дайте ему немного денег, если он пожелает.

– Не знаю. Я хочу сказать, мне не нужны неприятности.

– Завтра я вам позвоню, чтобы узнать о результатах.

Я повесил трубку, потом позвонил Крысе.

– А теперь запомни, Раймонд, – напутствовал я его, – не надо никаких неприятностей.

– Иногда неприятности сами находят тебя, Изи.

– Послушай, Рай. Мне надо узнать, где находится контора этого человека. Он знает меня, поэтому не позволяй Мофассу называть мое имя.

– Сколько это займет времени, Изи?

– Дня два. Может, три.

– Ладно. Договорились. Я согласен. Даю тебе три дня. Ты меня понимаешь?

У себя в гараже я хранил телефонные справочники Лос-Анджелеса за последние восемь лет. Ни в одном из них не значилось имени Феликса Лэндри. Я позвонил в библиотеку мисс Этте, чтобы она поискала в справочниках других графств. Она искала, но мистера Лэндри, если это его подлинная фамилия, там тоже не оказалось.

Ортиз открыл дверь квартиры Джексона Блю и сердито уставился на меня. В детстве я мог бы схлопотать пощечину за такую сердитую мину. Ни один взрослый не потерпел бы подобного нахальства, даже со стороны беспризорника.

– Джексон дома? – спросил я.

– Что вам надо?

– От вас, братец, ничего. Мне нужен Джексон. На минуту.

Когда-нибудь мы точно сцепимся с ним.

Порой кажется, что вы знаете человека так, словно всю жизнь занимались с ним одним и тем же делом. Я знал, что собой представляет Ортиз, какой пропитан злобой. Он жил в атмосфере бешенства, возможно, из-за собственного безумия не мог даже переспать с женщиной. Этот гнев был результатом глубокого отчаяния, в котором он пребывал постоянно. Мне с детства знакомо такое состояние. И эта своеобразная общность могла спровоцировать вспышку, подобную электрической искре. Если бы он был женщиной, наша встреча закончилась бы на полу рядом с кроватью. А если бы нам пришлось остаться наедине минут пять, один из нас оказался бы трупом.

– Изи? – Джексон был при полном параде. В шерстяном костюме в черно-желтую клетку и зеленой фетровой шляпе с полями слишком широкими для его худосочного лица.

– Можно тебя на минутку, Джексон?

– Конечно, Изи, заходи.

Я постарался обойти стороной Ортиза.

– Я знал, что ты зайдешь еще раз, Изи.

– Да? Каким образом ты догадался об этом?

Джексон усмехнулся – более простодушного лица просто невозможно себе представить.

– Не знаю, дружище. Возможно, потому, что моя машинка для печатания денег – лучшая в мире. – Он постучал по телефонному аппарату, стоявшему на диване рядом с ним. – Такого никто не видел.

Откуда-то из-за спины на меня пахнуло кислым дыханием Ортиза.

– Нет, приятель. Я хочу сказать, что это хорошая машинка, но мне не улыбается перспектива столкнуться с гангстерами.

– Что же тебе в таком случае нужно?

– Мне надо найти Терри Т., боксера.

– Попытайся поискать его у Харфорда.

– Мне нужен его домашний адрес.

Джексон знал, где живет Терри, я понял это по его уклончивому взгляду. Но он не собирался сообщать это мне, во всяком случае, немедленно. Если он и располагает какой-либо полезной информацией, мне придется заплатить за нее.

– Я должен бежать по делам, – заявил он. – Ты на машине?

– А как же твой красный «кадди»?

– Верно, но я хочу убить двух зайцев сразу. Так ты на машине?

– Ага. Но послушай, Джексон, я тороплюсь.

– Это не займет много времени. Мне надо собрать деньги.

– Ладно. Но сделаем несколько остановок.

– Ясное дело. – Джексон улыбнулся и поправил провисшие поля шляпы. – Да, пару-тройку.

– Когда ты вернешься? – спросил Ортиз тоном ворчливой супруги.

– Вернусь, приятель. Не беспокойся, Изи поможет мне вдвое сократить время.

Мы проехали почти целый квартал, прежде чем я задал ему вопрос:

– Что с этим малым? Он будто жаждет смерти.

– Ортиз – крутой мужик. Поэтому если думаешь, что ты из крепкого десятка, то он хочет поставить тебя на место.

– Это ему не сулит ничего другого, кроме неприятностей, Джексон. Такого сорта парень обязательно влипнет в историю.

– Да, но знаешь, я смогу этим даже воспользоваться. Ортиз только и делает, что угрожает. Зато меня никто не боится, даже голуби.

Я не мог не рассмеяться, услышав это, представил, как Джексон гонится за голубем, а тот лишь помахивает крылышком, убегая от него.

Мы остановились возле парикмахерской Эрнста, которая теперь размещалась на бульваре Санта-Барбара. Здесь по-прежнему играли на деньги в задних комнатах и целый день работал телеканал, транслирующий оперную музыку. Заведение Эрнста было весьма заметным в этом микрорайоне. Потом мы поехали в магазин подержанной мебели под названием «Натэ».

Перед третьей поездкой – в похоронное бюро «Джунипер» – я спросил:

– Ну, и где же мне найти Терри?

– Я слышал, что его в последнее время нет в городе. Он даже у себя дома не появлялся.

– Где же он тогда, если не в городе?

– В пустыне. Ты же знаешь, вокруг Лос-Анджелеса сплошная пустыня.

– В какой именно пустыне?

– Не знаю, дружище. Просто в пустыне.

Пару дней назад я видел его возле спортивного зала Харфорда. Он должен бывать здесь хотя бы изредка.

– М-да. – Джексон поскреб широкую черную скулу и выглянул в окно машины. – Вот здесь.

– Что здесь?

– Заведение Джунипера.

Я откинулся на сиденье, ожидая, пока Джексон сходит и получит свои деньги. Он завел сборщиков, а те охватили всех людей, игравших на скачках. Сборщик держал у себя деньги пару дней и брал процент во время передачи Джексону накопившейся суммы. Или Ортизу. Каждую неделю-две он менял сборщиков, тем самым сбивая со следа полицию. Сборщиков он обычно выбирал из работающих мужчин и женщин, таких как парикмахер Эрнст, брал любого, кто хотел подработать.

Я вспотел, сидя в машине и думая о том, какие такие дела у Терри с Марлоном вынудили того отправиться в пустыню. И тут я услышал возбужденный голос Джексона, доносившийся из похоронного бюро.

– Мне до лампочки, что вы говорите, приятель. У меня ясно записано – вы должны мне четыре пятьдесят, а не два семьдесят пять. – Джексон пятился из двери задом. Я подумывал о пистолете 38-го калибра у меня в кармане, но не полез за ним.

Огромный живот Ролло Джонса выталкивал из помещения моего трусливого низкорослого приятеля.

– Вы называете меня лжецом? Мать твою так-перетак! – Каждое ругательство Ролло сопровождал толчком живота. – Вам меня не запугать.

– Изи, – пискнул Джексон.

Я вылез из машины и подошел к ним. Ролло застыл на месте, глядя на меня. Я поднял руки, показывая тем самым, что ничего не знаю. Не понятно, как Ролло истолковал мой жест, но выталкивать Джексона перестал, достал из кармана пачку денег, отсчитал несколько купюр и спокойно обменялся с Джексоном парой слов.

Рядом не было ни души. Лишь машины проносились мимо.

Когда мы отъезжали от заведения Джунипера, Джексон хлопнул меня по плечу.

– Все в порядке, – и побарабанил пальцами по приборному щитку. – Все в порядке!

– Что там произошло, дружище?

– Сорвал двести долларов.

– Это столько он тебе задолжал?

– Ха, нет. Столько мне проиграл Ортиз, а еще спорил, что я не смогу получить должок. Утверждал, что я слишком мягок, а мягкотелые могут добиться только одного – их кто-нибудь поимеет. Вот так, мать его. Двести долларов! – Джексон помахал купюрами у меня перед носом.

Через ветровую отдушину меня обдувала упругая струя горячего воздуха, отчего затруднялось дыхание. Я съехал на обочину и опустил голову на рулевое колесо.

– Что с тобой, Изи?

– Ах, нет, нет, Джексон, что случилось с тобой?

– Со мной все в порядке, старина. – Он не мог скрыть самодовольную ухмылку.

– Ты получил какую-нибудь степень в Ассоциации содействия цветным?

– Нужно мне это дерьмо! Мать их, они хотели заставить меня выучить какой-нибудь язык. Да-да, старина. Но я хожу по земле. Разговариваю на том языке, на котором говорят все окружающие меня.

– Но ты сможешь кое-чего добиться, Джексон. Ты ловкий.

– Ну, что ты, Изи. Ничего я не смогу.

– Почему же так? Наверняка сможешь.

– Нет, дружище. Я слишком долго числился негром. – Он будто гордился этим.

– Думаешь, Мартин Лютер Кинг устраивает шествия на юге, рискует жизнью, чтобы ты погряз в азартных играх и вел себя как черномазый?

– Я к нему не имею никакого отношения, Изи. И ты знаешь, что я проживу свою жизнь только одним известным мне манером.

– Но, Джексон, не можем же мы сновать по улицам и делать ставки на жизнь друг друга. Мы должны стать людьми. Мы должны вступаться за своих.

Джексон снял шляпу. По его лицу катились капли пота. Это был один из тех немногих моментов, когда я посмотрел ему прямо в глаза, а он остался серьезным.

– У Терри есть потайное лежбище на Двадцать второй улице. В заброшенном доме. Он только что поселился там. Это рядом со станцией Ренко и магазином «Веселое спиртное». Дом розового цвета с голубыми цветочками на некрашеном заборе. – Он бесстрастно изложил мне все это, вышел из машины и зашагал по улице.

Когда он удалился примерно на полквартала, у меня возникло желание остановить его, еще раз поговорить. Я открыл дверцу и уже было опустил одну ногу на асфальт, как вдруг почувствовал слабость. У меня даже не хватило сил окликнуть его.

Я довольно долго сидел, опустив голову, весь потный. Даже не было сил поудобнее усесться.

Я не мог не думать о Джексоне. Жизнь для него – не более чем игра, ставкой в которой служит человеческая жизнь. Все деньги, которые он зарабатывал с помощью придуманного приема, – дерьмо на палочке. Даже на похоронах своего друга он непристойно болтал о том, какой тяжелой была жизнь усопшего. Потом старался «утешить» вдову или оставленную любовницу. За всю жизнь не проронил ни единой слезы, не высказал ни единого сожаления, не положил ни доллара в банк или камня в фундамент.

Если бы я ему сказал, что это все может для него плохо кончиться, он бы мне ответил просто: «Хороших концов не бывает, братишка».

А если бы я заглянул к себе в душу, то понял бы, что он прав.

Я никогда не состоял в дружеских отношениях с департаментом полиции Лос-Анджелеса. Мы поддерживали нормальную связь, потому что они изредка нуждались в моей помощи. Кроме того, я – дурак – постоянно высовываюсь, когда кто-нибудь в моем микрорайоне попадает в беду.

Но истина в том, что я вожу знакомство с некоторыми полицейскими, а завуалированная угроза со стороны мисс Кейн заставила меня позаботиться о некоторой защите.

– Отделение полиции на Семьдесят седьмой улице, – отчеканил женский голос в ответ на мой вызов.

– Я хотел бы поговорить с сыщиком Льюисом.

– Кто спрашивает?

– Изи Роулинз.

– Э-эмм. Подождите минутку, пожалуйста.

Раздался какой-то треск, и прошло, наверное, не более пяти секунд, в трубке послышался голос Арно Льюиса – сыщика-негра из отделения на Семьдесят седьмой улице, местного жителя.

– Роулинз? Где вы находитесь?

Стало ясно, что надо мной нависла серьезная угроза, коль скоро он задал такой вопрос.

– В будке телефона-автомата, – беззаботно ответил я. – У меня возникли неприятности, и я бы хотел спросить вас кое о чем.

– Почему бы вам не подъехать сюда?

– А почему бы нам не переговорить по телефону? Вы ведь знаете, что у меня всегда неотложные дела.

– В общем-то, я не могу говорить по телефону о делах, связанных с полицией.

– Кто сказал, что я хочу поговорить о делах, связанных с полицией?

– Почему бы мне позже не заехать к вам домой? Мы могли бы поговорить после работы, – предложил он, игнорируя мой вопрос.

– Ладно, договорились. У вас есть мой адрес?

Я знал, что у него нет моего адреса. Его знали только мои ближайшие друзья, а они никогда не сообщат его полицейскому. В телефонном справочнике я не значился, а моим официальным и почтовым адресом считался дом, где сейчас жил Примо: Сто шестнадцатая улица. Примо и Флауэр хранили мою корреспонденцию.

– Нет.

– Хотите сказать, его нет в вашей картотеке?

– Нет, хочу сказать… Возможно, он там и значился. Но почему бы вам прямо сейчас не назвать его мне, чтобы не обращаться к картотеке?

Я назвал ему адрес Кловис. Я представил, как к ней в дом явится полдюжины полицейских с моим именем на устах, что ж, возможно, она забудет о Крысе и Мофассе.

– Когда вы возвращаетесь домой?

Я представил себе этого высокого парня, похожего на Пойндекстера, в очках с толстыми стеклами, которые он то и дело поправляет, и мог бы побиться об заклад, что в этот момент он снял очки, целиком сконцентрировавшись на мысли о том, как он меня накроет.

– Примерно в шесть, чтобы не опоздать к ужину.

– Ну, не исключено, что я перекушу у вас.

– Да, конечно. Приезжайте.

Я поехал на Двадцать вторую улицу. В конце квартала за станцией Ренко, магазином «Веселое спиртное» и повалившимся забором, увитым жесткими лозами с голубыми цветами, виднелся небольшой ветхий домик. Дворик сплошь зарос сорняками.

Парадное крыльцо было усеяно мусором – обертки от жвачек, листья, мелкие камешки, песок. Тут же стояла бочка, видимо служившая стулом, а на ней – несколько небольших зеленых зонтиков.

Я постучался. Я всегда стучусь. В доме никого не оказалось. А дверь была не заперта.

В доме, как и во дворе, царило запустение. Полы из грубо отесанных досок, которые какой-то ленивый осел покрыл лаком, предварительно не отциклевав. Разнородная мебель, явно со свалки. Диван повернут сиденьем к стене, два стула вверх ножками. Занавески наглухо задернуты, отчего внутри стоял полумрак. И было невыносимо жарко. Удушающе жарко.

На кухне на полу я обнаружил труп Терри с простреленной головой. В тех же черных джинсах и водолазке, которые были на нем, когда он сцепился со мной. Он лежал на спине, головой в сторону. Мозги полукругом разбрызгались на полу. Кровь запеклась черными пятнами на плечах и груди. Глаза и рот широко открыты. Он выглядел так, словно пытался напоследок вдохнуть полной грудью. На груди – нитка с четками. Их явно кто-то туда положил. Я опустился на колени, чтобы рассмотреть их поближе. Они были влажными – не от крови, а от воды.

Неожиданно я пожалел о нашей стычке. Возможно, если бы не пытался его приструнить, он, глядишь, и рассказал бы мне что-нибудь, и остался в живых.

И тут я услышал тяжелое шарканье ног за спиной и, прежде чем вскочить, не говоря уж о том, чтобы повернуться, почувствовал пронзительную боль в спине. Я исторг вопль и крутанулся, сжав кулак. Тот врезался во что-то твердое и мясистое, но не успел я развернуться, как меня настиг удар по голове, боль молниеносно распространилась по всему телу. Мне слышался далекий звук гонга и шум гигантской волны, обрушившейся на берег.

Я бежал в толпе чернокожих. Нас преследовали собаки и воронье, за которыми неслись разъяренные белые мужчины и белые женщины – голые безволосые белые люди. Рядом с ними скакали лошади с острыми как бритва подковами, дул обжигающий ветер. Мы старались спастись, но при этом толкались, сбивая с ног чернокожих соплеменников. На упавших набрасывались псы, между ног которых висели голодные крысы.

Я бежал изо всех сил, так, что порвал ботинки и разбил ноги в кровь. Потом я поскользнулся и упал. Раздался знакомый голос: «Тебя подвела собственная кровь».

Глаза раскрылись еще до того, как я пришел в себя. Через них искала выход агония. Я сел и потрогал голову. Она была мокрая. Мокрая от крови и мозгов Терри Т. Рядом валялась большая сковородка с ручкой. Если бы бросок оказался более метким, я бы, как и Терри, погиб.

Ну нет, это уж слишком!

Послышался тихий стон, переросший в завывание. А-а-а-а-а! Это мои собственные вопли. Я понимал, что надо молчать, но ничего не мог поделать. Я весь в крови. В крови!

Когда я, сотрясаемый рыданиями, попытался встать, острая боль пронзила плечо. Она глубоко проникла в меня, и я все понял: кто-то вонзил мне в плечо кинжал. Я попытался дотянуться до рукоятки, но не смог.

Меня спас именно страх смерти в образе этого ножа.

Я поднялся и кое-как поплелся в гостиную. Я что-то искал, не зная толком, что именно. Прошел в следующую дверь и оказался в спальне Терри. Там стояла односпальная койка с тонким белым матрасом в голубую полоску. На полу валялась запятнанная подушка без наволочки и шерстяное одеяло.

Оказывается, я искал одеяло.

Я осторожно накинул его себе на плечо так, чтобы не давить на рукоятку кинжала. Но даже легкое прикосновение вырвало из груди громкий вопль от нестерпимой боли. Чтобы не упасть, я должен был ухватиться за комод. На нем лежала фотография в рамке. Несмотря на ужасную боль и страх смерти, я заметил, что рамка эта такая же, как у Марлона. С фотографией Бетти. Я смотрел на нее, но ничего не мог разобрать, сконцентрировать внимание на запечатленных там лицах.

И я забрал фотографию. И, насколько смог, выпрямился. Вышел к машине, стараясь выглядеть как можно беспечнее, хотя был закутан в одеяло в тридцатиградусную жару.

Правда, теперь жара не имела значения.

Я забрался на водительское сиденье и слегка прислонился к спинке. От этого кинжал вошел еще глубже, а боль заставила меня вскочить.

Рука не слушалась. Только с третьего раза удалось повернуть ключ зажигания.

Мне пришлось готовиться к повороту, когда до перекрестка оставалось еще полквартала. А в каждом квартале меня подстерегала своя ловушка. В одном месте я не заметил двух ребятишек, игравших на улице, и чуть на них не наехал. Пришлось резко тормознуть, отчего я дернулся вперед, а потом назад к спинке сиденья. Вызванная этим боль в плече оказалась такой ослепляющей, что я вынужден был на некоторое время остановить машину и отдышаться на рулевом колесе.

Не знаю, зачем Терри понадобилось шерстяное одеяло в летнюю жару. У меня начиналось головокружение, но я боялся сбросить его с себя, понимая, что если сделаю еще что-нибудь не так, мне крышка.

Полицейская патрульная машина следовала за мной по бульвару Пико на протяжении двух миль. Не понимаю, почему патрули не остановили меня. Я ехал со скоростью примерно двадцать пять миль в час, привалившись к рулевому колесу в каком-то любовном объятии.

Но в районе Ла Бреа полицейские оторвались от меня. Возможно, получили по рации сообщение о настоящем преступлении. Не знаю. Но примерно в это же время я понял, что истекаю кровью и, вероятно, кровотечение слишком сильное. Я сунул руку под одеяло, она вся была в крови. В моей крови.

Нога нажимала на газ неровно. Поэтому машина то ускоряла ход, то снижала. К тому времени, когда я добрался до моего квартала, в ушах звенело вовсю. Я свернул на подъездную дорожку и стал сдавать задом к гаражу, но почему-то вдруг повернул ее налево. Не знаю, почему. Поворота там нет, я повернул самопроизвольно, будто, возвращаясь домой, каждый раз поступал именно так.

Из дома выбежал Джезус, услышавший удар в боковую стену.

– Пойди скажи Физер, чтобы шла в свою комнату, – велел я ему, жестом отсылая в дом. – Иди. И принеси мне мой зеленый пиджак.

Одному Господу известно, зачем мне понадобился зеленый пиджак.

Чтобы вылезти из машины, пришлось передвинуться по переднему сиденью в другую сторону. Я с трудом выбрался. В это время возвратился Джезус с пиджаком. И замер на месте, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Закутанный в одеяло, проковылял мимо него. Прошел в комнату с телевизором. За мной шел молчаливый мальчик.

– Принеси из ванной мазь, спирт, бинты и пластырь.

Я медленно опустился на край дивана, а Джезус побежал за перевязочным материалом.

– Папа? – В дверях стояла Физер. Одной рукой терла свой нос, другой оправляла подол голубого платья. Она не подбежала ко мне, потому что мое лицо было выпачкано кровью Терри.

– Иди в свою комнату, малышка, – приказал я ей хриплым мрачным голосом.

Она кинулась прочь, не веря собственным глазам. Перед ней был не отец, а чудовище, забравшееся в их дом.

Тем временем вернулся Джезус, неся все, что я велел.

Я поднялся и скинул одеяло.

– Джуйс, не хочу тебя расстраивать, но попрошу мне помочь.

Он внимательно слушал меня.

– Сейчас я повернусь к тебе спиной. Идет?

Он кивнул.

Я медленно повернулся лицом к стене, где был приклеен экземпляр Прокламации об эмансипации с золоченой полоской по краям, купленный в магазине «Вулворт». Мне пришло на ум, что вывесить ее в доме равносильно тому, как если бы отсидевший срок заключенный прилепит к стене документ о своем освобождении.

– О господи, папа.

Приглушенный возглас Джезуса заставил меня забыть о себе. Забыть даже о кинжале в спине и улыбнуться. Мой сын вслух назвал меня папой. А я его спросил:

– Это нож?

– Это щипцы для льда, – ответил он четко на прекрасном английском языке.

– Ладно, сын, – сказал я, опускаясь на колени. – Ухватись за эти щипцы обеими руками и осторожно выдерни их. Боль может оказаться такой, что я на минуту потеряю сознание, но это ничего. Возьми бинт, зажми им рану и держи до тех пор, пока не убедишься, что кровотечение остановлено. Понятно?

– Да, папа.

Потом он проделал все это – быстро и ловко, без колебаний.

– О-ох!

Я стонал. Перед глазами вспыхнуло яркое желтоватое зарево, и не только перед глазами, но и в голове. Тело словно засасывало куда-то вверх, и я отчетливо понял, что значит умереть. Но умирать я не собирался, во всяком случае, не раньше, чем найду Элизабет Иди и убийцу Терри Т.

Желтое свечение, а с ним и мое сознание погасло. Я запомнил лишь призывный голос Физер и желание сказать ей: «Да, ягодка?», но не смог выговорить этих слов. Самое печальное ощущение, которое я когда-либо испытывал.

Придя в себя, я поначалу опасался открывать глаза, лежал и прислушивался к тому, что происходит вокруг. На кухне капает из крана, от сильного ветра, дующего со стороны Санта-Аны, постукивает стекло в окне. Я чувствовал на лице дуновение не очень горячего воздуха и прикосновение чего-то мягкого, а когда, наконец, открыл глаза, увидел, что Джезус влажной тряпочкой отирает кровь с моего лица. Тряпочку он смачивал в подогретой воде. Я лежал на диване, он сидел рядом, Физер на полу возле моих ног играла со своей куклой Роксаной.

– А теперь будь хорошей девочкой, Рокси, – помнится, говорила она. – Иначе не увидишь никаких сюрпризов.

Под левым глазом Джезуса темнел синяк. Я хотел было осмотреть его, но мальчик отпрянул.

– Что случилось?

– Когда кровь остановилась, я смазал рану спиртом, а ты будто подпрыгнул. – Он словно хотел спросить, действительно ли я подпрыгнул от боли, или это что-то другое, ненормальное.

– Прости, наверное, меня пронзила страшная боль.

– Да, – согласился он. – То место было довольно красным.

Я глубоко вздохнул и заметил, что ветерок дул от вентилятора, который Джезус поставил на полу так, чтобы струя воздуха обдувала нас всех.

Мои ноги были укрыты зеленым пиджаком.

Я опять потерял сознание. А когда очнулся, Джезус по-прежнему находился возле меня. Физер ела мороженое из мисочки и прижимала к себе куклу.

– Ягодка, – позвал я ее.

– Угу, – отозвалась она, но не взглянула на меня.

– Хотела бы ты поехать к дяде Примо?

– Да!

Физер поняла мои слова буквально, сразу же отставила мисочку, встала, беря куклу за руку, и уже приготовилась ехать. Это, впрочем, и понятно. Неприятности, обрушившиеся на моих детей, для любой девочки оказались бы чрезмерными.

Да и для меня чрезмерными.

– Джуйс?

– Д-да, папа?

– Позвони Примо и спроси, не возьмет ли он тебя и Физер к себе на пару дней.

Когда Джезус заговорил с Примо, меня ожидал еще один сюрприз. Он разговаривал по-испански! Впрочем, стоило ли удивляться? Ведь он жил в семье Примо с того момента, как я спас его, и до пяти лет.

– Он согласен. – На лице Джезуса расцвела счастливая улыбка. – Он сказал, что свободного места нет ни в доме, ни в гараже, но я, Джулио и Хуан-Баптист можем спать в гнезде, сооруженном на дереве авокадо.

Только дети способны радоваться даже в минуты отчаяния.

– Поедете с Физер на автобусе, ладно?

– Ага. – Он говорил так, будто никогда не испытывал никаких затруднений с речью.

Физер радовалась, пока не вышла за дверь, а пройдя несколько шагов по дворику, разревелась и побежала обратно в дом. Джезус перехватил ее и поднял на руки. Я провожал их взглядом, пока они шли по улице. Физер обвивала ручонками шею Джезуса и через плечо посматривала на наш дом.

На полке в кухне стояла бутылка виски «Сигрэм» – подарок от Счастливчика Горна, который я не успел отдать кому-нибудь из пьющих друзей.

Я водрузил бутылку на кофейный столик, рядом поставил телефонный аппарат. К этому времени полицейский Льюис уже знал, что я не приду в дом Кловис. А ей не известен мой настоящий адрес. Однако Льюис – хороший полицейский и, несомненно, довольно быстро сумеет его выяснить.

Первым делом я позвонил в гостиницу в центре города. Но там не оказалось нужного мне человека.

Потом я позвонил Этте.

– Алло?

– Привет, Этта. Ребята добрались благополучно?

– Ну и девицу ты прислал ко мне, Изи! У Ламарка глаза чуть не вылезли на лоб.

– Она простая девушка.

– Та еще девушка, уже знает, где у нее женские прелести. – Этта всегда говорила, что думает – одно из тысячи качеств, за которые я любил ее.

– Ты справишься с этим?

– Да, черт побери. Я узнала о своих женских прелестях так давно, что, возможно, подошло время забыть о них.

Я знал, что она бесится из-за Крысы. Если бы это происходило пятью годами раньше, то я бы, возможно, сглупил и опять начал за ней увиваться.

– Спасибо, что приютила ее, Этта. Мофасс порадуется, что она у тебя.

Наконец позвонил Примо. Джезус и Физер еще не доехали, но Мофасс и Крыса были уже там.

– Да, сэр, мистер Роулинз, – прохрипел Мофасс. – На двери у него три замка. Ящики для папок снабжены замками с цифровым кодом, и повсюду, даже на окнах, установлена сигнализация. Он – хороший адвокат. Сказал, что все принадлежит мне, и мы сможем высосать из Кловис все. Дать им всем пинка из дома и прикрыть «Эсквайер». Он говорит, что я смогу забрать и ее деньги тоже, а ей не удастся доказать, что она заработала их, при этом не вкладывая мои средства. Черт побери, этот адвокат и впрямь умеет проворачивать делишки. Уже завтра он направит необходимые бумаги во все банки, и ей заблокируют доступ к моим деньгам.

У Крысы сложилось иное впечатление об этом человеке:

– Да-а-а-а, крепкий орешек, Изи. Едва переступив порог, он мгновенно сообразил, с кем имеет дело. Оглядел меня с ног до головы и подался всем корпусом вперед, чтобы в случае опасности оперативно выхватить пистолет. Он носит пистолет на поясе.

Мало что может сравниться с бутылкой виски сочного янтарного цвета. Виски – живое существо, способное на те же эмоции, что и вы. В нем таится любовь, и заразительный смех, и братство, объединяющее целые нации. Виски становится вашим другом, когда рядом никого нет, и утешением, объятия которого крепче, чем у большинства любовниц.

Я думал обо всем этом, глядя на закупоренную бутылку. И точно знал, что это правда.

Но виски не может найти выход из трудного положения, в котором оказался я. Поэтому запихнул продукцию мистера Сигрэма в картонку и поставил на прежнее место.

Рана от щипцов для льда перестала кровоточить. Но все равно мне бы следовало сходить к доктору или хотя бы лечь в кровать. А я вместо этого как можно тщательнее помылся и надел чистую одежду.

Отогнав машину, я уставился на стену, где зияла дыра, сквозь которую в дом мог забраться воришка небольшого роста. Но мои ребятишки находились в безопасности у Примо. В доме оставалась лишь бутылка виски да Прокламация об эмансипации, обведенная позолоченным кантом. Воришка мог забрать любую из этих вещей.

Я поехал в небольшую гостиницу квартирного типа «Пайпер» на Гранд-стрит в центре Лос-Анджелеса. «Пайпер» – отель для белых бедняков. Здесь находили приют выходцы из сельской местности и преступники, а чернокожему запросто могли перерезать глотку только за то, что он посмел войти.

В вестибюле слонялись убогие мужчины, курившие сигареты и негромко переговаривавшиеся между собой. Войдя в отель, я увидел, как по лестнице спускалась проститутка в атласном малиновом платье и порванных коричневых чулках. Она скривила лицо, презрительно усмехнулась по поводу моего присутствия и взвизгнула типично по-бруклински:

– Эй, Джон!

Толстый мужчина, спускавшийся следом, уставился на нее и спросил:

– Шо?

Однако вопрос отпал сам собой, когда он узрел меня. Я прошел к конторке портье – сухопарому мужчине с серыми глазами. Мой слух улавливал малейший звук у меня за спиной: скрип отодвигаемого стула, позвякивание монет в чьем-то кармане.

Служащий меня в упор не замечал.

– Проживает ли у вас Аламо Вейр?

Портье не ответил. Даже его бесцветные глаза игнорировали мое присутствие.

– Чего тебе надо, парень? – спросил толстяк, остановившись возле меня. Его костюм-двойка был слишком яркого голубого цвета, а потому вряд ли чистошерстяной. Пестрая рубашка от многочисленных стирок утратила презентабельный вид.

Я мог бы пристукнуть его. Мне даже хотелось сделать это. Я ненавидел его. Ненавидел его толстые, красные, обрюзгшие щеки, которые он только что побрил. Мне был противен запах одеколона, которым он обрызгал свое немытое тело, ненавистны даже черные щелочки, заменявшие ему глаза.

– Да вот, ищу Аламо, бедолага, – объяснил я.

Мне пришлось это сделать. Я не ходил на демонстрации, не распевал песен о свободе, не платил членских взносов в Ассоциацию христиан южных штатов или Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Не поклонялся никаким божествам. И хотя меня не снимали для телевидения, и Джон Кеннеди никогда не слышал моего имени, я должен был постоять за правду. Потому что здесь, в этом вестибюле, тоже вершилась история. Впрочем, без протокола.

Толстощекий сунул правую руку в наружный карман.

– Кто это такой?

– Послушай, братец, я пришел сюда, чтобы встретиться с Аламо. – Я тоже запустил руку в карман. – Здесь жарко. Держу пари, у вас в кармане нож. А у меня тридцать восьмой калибр. Вы, конечно, можете отколоть какой-нибудь номер, и ваши ребята вас поддержат. Но выстрел в брюхо сразит такого толстяка, как вы, наповал. – Я нацелился в его толстый живот. – Это-то нам понятно.

Все это я изрек с необычайной легкостью и так быстро, будто за меня говорил кто-то другой.

– Изи?

Я повернулся и увидел Аламо Вейра, который выходил из небольшого холла. Все в вестибюле вскочили с мест и показывали на меня.

Аламо был небольшого роста и выглядел старше своих лет. Его кожа сморщилась и высохла, при ходьбе он слегка хромал. По его словам, ногу он повредил в драке с какими-то итальянскими гангстерами в тюрьме Сан-Квентин. Прибил их пахана, а его за это покалечили. Не знаю, правдива ли эта история. Аламо – сумасшедший преступник, который врет и убивает. Трудно, говоря о нем, понять, где правда, а где ложь. Я оглядел фойе.

– Аламо! Ну и дела! Ты обитаешь в очень приветливом местечке.

– Проваливай отсюда, толстяк, – приказал Аламо мужчине в ярко-голубом костюме. – Пошли, Изи, подышим свежим воздухом.

Когда я проходил сквозь толпу в вестибюле, у меня застучало сердце. Любой из них мог вонзить в меня кинжал. Оставалось рассчитывать только на почтение к Аламо.

Когда мы вышли на улицу, он предложил:

– Пойдем в заведение Долорес, – и повел меня через улицу к тележке с горячими сосисками.

Я купил ему четыре сосиски с острой приправой и наструганными сладкими огурчиками и чашку черного кофе.

– Кофе вкуснее острой приправы из перца, – подмигнул он.

У бетонной балки, отгораживавшей соседнюю парковочную площадку, стояла каменная скамейка, заменяющая ему кабинет.

– В чем проблема, Изи? – поинтересовался он между второй и третьей сосиской.

– Не знаешь ли ты, как можно пробраться в помещение, когда кто-то препятствует, не дает войти?

Он кивнул.

– Бывало, я проникал в дома на Беверли-Хиллз со взломом. Там установлены все эти премудрые системы безопасности. Я грабил спальни, когда их хозяева спокойно спали там, потом ужинал внизу, играл с их сторожевыми собаками. Иногда, когда у меня всего бывало навалом, делал это просто ради удовольствия. Ну, например, пробрался в дом и унес только электролампочки, все до единой.

Однажды баба проснулась и пошла вниз. Ну, ты же знаешь, у меня всегда финка наготове. – Я знал, поскольку провел с Аламо два дня в тюрьме. – Так вот, я собирался искромсать ее, но потом, даже не знаю почему, я прикинулся и заплакал. Заплакал! Вот прямо разревелся, причитая, что мне стыдно, что я голодный. И просил простить меня. И знаешь, она подошла ко мне и обняла! – Аламо заржал так мерзко, что ему позавидовал бы сам сатана. – Я так здорово отработал эту бабу в постели, что она до сих пор звонит мне иногда. Ее муж какой-то там международный банкир. Я говорил ей, что могу устроить автомобильную аварию, и она сможет пользоваться моим твердым, как сталь, членом двадцать четыре часа в сутки. Знаешь, однажды я убил мужика в его машине, даже не зная его.

Я его прервал. Аламо необходимо прерывать, иначе он не остановится.

– Ты сможешь пробраться в помещение со сложными замками, оборудованное сигнализацией?

– Смогу.

– Это на углу улиц Робертсон и Пико. Прямо возле тележки с горячими сосисками.

– С острой приправой из перца?

Я кивнул и назвал фамилию и точный адрес хозяина.

– Когда это надо сделать?

– Как можно быстрее.

– Позвоню тебе завтра или через день.

– Несколько дней меня не будет дома. Не могу ли я через кого-нибудь связаться с тобой?

– В гостинице – нет. Мною интересовались двое парней, поэтому в гостинице обо мне ничего не говорят, но ты можешь позвонить в бар Ремо на Первой улице. Они мне передадут. Я их предупрежу, мы сможем условиться и сходить туда вместе.

– Но не говори им, чем ты занимаешься.

– Не беспокойся, Изи. Я не девственница.

Уж это-то точно.

– Ну, – подытожил я, – мне пора двигаться дальше.

Аламо тронул меня за руку.

– Изи, не слишком сердись на них.

– На кого?

– На тех ребят, которые толком не знают, что да как. Они и понятия не имеют, что такое настоящий белый человек, думают, что все как на экранах ТВ или на страницах журнала «Лук». Они и не подозревают, что именно белые отрезают им яйца.

Мне нравился Аламо. Он сумасшедший, но судит обо всем куда яснее, чем другие.

– Я не испытываю к ним ненависти, Аламо. Я их боюсь. Боюсь, что они задушат меня только за то, что я существую на свете.

– В этом ты дьявольски прав.

Очередную остановку я сделал у Оделла. Парадная дверь дома оказалась распахнутой настежь. Я чуть не уехал оттуда сразу же. Еще один труп сразил бы меня прямо на месте.

Из парадной двери вышли двое мужчин в рыжевато-коричневой форме, подошли к фургончику «Дайамонд Айс», развозящему лед, взвалили на плечи по пятидесятифунтовому мешку и пошли к дому. Тут я увидел Мод, придерживающую дверь.

– Положите их на кухонный стол, – попросила она.

Они вошли. Мод проводила их взглядом, оглянулась и увидела меня.

Выйдя, мужчины направились к фургончику, достали еще два мешка со льдом, прошмыгнули мимо меня и Мод. Мы неотрывно смотрели друг на друга. Парни сделали еще две ходки. Мы с Мод не проронили ни слова. В руке она сжимала свернутую пачку денег.

Один из них, молодой парень крепкого сложения, пошел к фургону, а его напарник, коротышка с редкими седыми волосами, остановился передо мной и сообщил:

– Это стоит двенадцать пятьдесят.

– Получите, пожалуйста. – Мод протянула ему свернутые бумажки.

Он насчитал тринадцать долларов и взглянул на нее. Она кивнула, поблагодарила и отдала ему квитанцию. Коротышка пошел к грузовичку, и они уехали.

– Устраиваете прием?

– Сломался холодильник, – шепнула она. – Мы впихнули туда почти двести фунтов говядины, которую только что купили на распродаже.

– Мне надо повидать Оделла, любезнейшая.

– Его нет дома.

– А где же он, Мод? Мне действительно надо переговорить с ним.

Мод придерживала наружную сетчатую дверь как защитный барьер. Я и не рассчитывал, что она скажет, где он находится, но готов был дожидаться его, не сходя с места, прямо у двери. На этот раз Оделл не сможет уклониться от разговора со мной.

Возможно, Мод поняла это по интонации моего голоса.

– Он у Мартина, – сообщила она. – Каждый день ходит пообщаться с ним.

Перспектива идти к Мартину чуть не удержала меня от поисков Оделла.

Мартин жил в симпатичном квартале Куин-Лейн. Здесь в основном обитала чернокожая интеллигенция. Банковские сотрудники, адвокаты, врачи. Мартин обрел здесь жилье до того, как артрит положил конец его жизнедеятельности. Он был отменным краснодеревщиком и с помощью всего лишь перочинного ножа мастерил прекрасную мебель, которую и во дворце не всегда увидишь.

Мальчишками мы нередко ходили к нему в мастерскую, он учил нас уму-разуму:

– Обзаводитесь собственными инструментами, – наставлял нас он. – Свои инструменты и свой дом. В этом случае у вас ничего не отнимут. Жить надо на заработанные средства и никогда ничего не просить у других. Собственными руками вы можете обеспечить все свои потребности. – Он поднимал стамеску или пачку только что выточенных квадратных деревянных гвоздей. – Только так можно выйти в люди. Короче говоря, человек – это его труд. Вы думаете, быть мужчиной – значит водить шуры-муры с женщинами. Нет, это не так. Женщина просто дополняет мужчину, но он сам по себе должен что-то значить, если хочет быть с ней. Черт! А если ей нужна только большая елда, пусть заводит себе жеребца.

Мартин постоянно смешил нас, внушал нам уважение к труду и к себе самим. Подойдя к его парадной двери, я понял, что именно он пробудил во мне желание приобретать собственность и любовь к предметам, сделанным своими руками.

Дверь открыла Пэй Уильямс, его бывшая жена. В молодости она была красавицей, так, по крайней мере, казалось со стороны. Когда прелесть юности начала увядать, проявилась ее истинная сущность. Кожа на лице обвисла, лицо приняло выражение недовольства и презрения.

Она отворила дверь, и из дома пахнуло приторным запахом лекарств и болезни. Бедняки вынуждены мириться с этим запахом, потому что не в состоянии оплачивать пребывание в больнице.

– Изи.

– Пэй. Не знал, что вы вернулись.

– Я и не возвращалась. Я вышла замуж за Уиллиса Мэрфи и живу в Сиэтле. Но мы приехали сюда, когда узнали, что Мартин болен. Вы же знаете, наши мальчики служат в армии где-то в Германии и не могут приехать.

– Вы правильно сделали, Пэй. – Я гадал, что заставило эту угрюмую эгоистичную женщину проделать столь длинный путь и оказаться рядом с человеком, которого она бросила, когда ему отказали руки.

– Что вам нужно, Изи?

– Оделл здесь?

Она даже не ответила, просто повернулась и вошла в дом.

В этот вечер с океана дул свежий ветерок. Волны, наверное, пригнали массу водорослей, поэтому, если глубже вдохнуть и задержать дыхание, ощущался запах соленой морской воды. Гранитные фонарные столбы шеренгой выстроились вдоль улицы, небольшие клубы тумана поднимались с пропитанных водой лужаек. На мгновение я замер, вспомнив, как мерз в юности. Холод донимал меня с детских лет. Когда-то я спрашивал себя, не спятил ли я, что хохочу без причины, оказавшись где-нибудь возле заводи.

К сетчатой двери подошел Оделл, положил руку на задвижку, но не для того, чтобы не впустить меня.

– Что тебе нужно, Изи?

– Хочу показать тебе кое-что, Оделл.

– Что?

– Тебе придется выйти к черномазым, если хочешь увидеть это кое-что.

Некоторое время он в упор смотрел на меня. Всегда становится как-то не по себе, если вас меряет тяжелым взглядом худосочный мальчишка. Однако когда так смотрит здоровяк, можно не сомневаться, что он собирается вам вмазать. Правда, у человека тщедушного может оказаться пистолет, своего рода компенсация.

Оделл вышел.

– Ну?

Я поднял водолазку, сорвал повязку, наложенную Джезусом, повернулся к Оделлу спиной, чтобы он посмотрел.

– Что, черт возьми, с тобой случилось?

– Меня проткнули.

– Каким образом?

По его голосу стало понятно, что он и так уже знает.

– Когда искал твоего кузена. Когда искал Бетти. За это меня решили убить, Оделл. Меня избили, мне угрожали. Полиция следует за мной по пятам, а теперь вот меня еще и проткнули. И все из-за того, что ты послал ко мне этого человека. Ты винишь меня в смерти преподобного Тауна, но и сам ты не лучше. Эти щипцы могли угодить мне в сердце.

– Присядь здесь, Изи.

Оделл помог мне сесть на ступеньку. После всего, что со мной проделали, я по-прежнему чувствовал слабость, положил голову на колени и закрыл глаза.

Оделл пошел в дом, где ненадолго задремал, но вскоре очнулся от перебранки.

– Не хочу, чтобы он сидел на моем крыльце! – услышал я голос Пэй.

– Крыльцо не твое, – возразил Оделл, понизив голос, тем самым давая понять, что громко говорить не следует.

Потом дверь отворилась, и я почувствовал, что мою рану смазали прохладной мазью.

– Изи, тебе надо показаться доктору с этой раной.

– Посещение доктора, Оделл, может закончиться тюрьмой.

Он наложил на рану повязку и опустил рубашку. Такой материнской заботы я не помню с семилетнего возраста.

– Рана чистая. Думаю, попали в мягкую ткань. – Оделл сел на порожек рядом со мной. – Если не попала инфекция и если щипцы не были ржавыми, тогда все в порядке. Но надо промывать рану, менять повязки.

– А как в отношении Бетти?

– Прости, Изи. Я не собирался втягивать тебя в эту историю, просто подумал, вдруг ты сможешь найти для них Бетти, но, оказалось, я тогда еще не знал всего.

– Чего «всего»?

– Не могу тебе сказать.

– На карту поставлена моя жизнь, Оделл.

– Знаю и сожалею об этом, но тут происходят всякие события, о которых ты не знаешь.

– Ты имеешь в виду Марлона?

Оделл слегка напрягся, но промолчал.

– Оделл, старина, я попал в передрягу.

– Изи Роулинз, – послышался голос, словно из могилы.

Мы с Оделлом поднялись, как по команде, и увидели у двери бедного старика Мартина в белой рубашке, черных брюках и тупоносых коричневых полуботинках. Воротник был чересчур велик для его цыплячьей шеи. Брюки тоже болтались, грозя соскользнуть на пол, их пришлось запахнуть и стянуть на поясе ремнем. Стоять он мог, лишь опираясь на костыли. У него тряслись руки. Он посмотрел на меня, хотя ему было трудно держать голову, он то и дело наклонял ее, чтобы передохнуть.

Мы с Оделлом подвели Мартина к перилам крыльца. Привалившись к ним, он жестом попросил нас отойти.

– Я целую вечность не видел тебя, Изи. Не на свадьбе ли Джасмин мы встречались последний раз? Думаю, ты был хорошим пареньком, Изи. Очень ловкий и ба-альшой шалун.

Я засмеялся. А что мне еще оставалось? У Мартина рак. Значит, он скоро помрет.

– Марти, как тебе удалось вытащить сюда Пэй с мужем? – удивился я. – Насколько помню, она говорила, что одного твоего вида не переносит.

Мартин улыбнулся, обнажив прекрасно сохранившиеся зубы. Это был настоящий оскал черепа.

– Сообщил им о моей страховке. – Он говорил неторопливо, делая ударение на каждом слоге.

– О какой страховке?

– Две с половиной тысячи долларов, которые получит Пэй после моей смерти.

– Неужели?

– Нет. Это я им так сказал. И знаешь, они примчались, едва узнали о моей болезни. Пэй каждое утро первым делом бежит ко мне в комнату и смотрит, не отдал ли я уже концы, а потом, когда я открываю глаза, шарахается прочь. – Мартин смеялся, хотя и знал, что умирает.

Оделл схватил руку своего старого друга. Свободную руку Мартин протянул мне. У меня было такое чувство, будто его холодная клешня вытягивает из меня жизненное тепло.

– Тебе, наверное, тяжело, – заметил я.

– Знаешь, что тяжелее всего, Изи? – Его голос звучал глухо, словно в горле застряла вата.

– Что?

– Я не в силах даже поднять пистолет, не в силах спустить курок. И Оделл не хочет сделать это для меня. Понимаю, он не может, потому что его посадят за это в тюрьму. И Пэй не сделает этого из опасения потерять страховку.

– Может быть, они не хотят, чтобы ты умер, Марти?

– И они называют это жизнью?

– Мартин! – В дверях появилась Пэй. – В твоем состоянии тебе нельзя выходить на улицу. Оделл, уж тебе-то стыдно не знать, что его нельзя выпускать.

Она вышла на крыльцо и засуетилась возле Мартина. Он позволил ей командовать. Казалось, ему даже импонирует это. Мартин прожил много лет в одиночестве, и, хотя он словом никогда не обмолвился о том, что Пэй бросила его, думаю, этим своим поступком она разбила ему сердце.

А вот теперь она ревниво оберегает его. Корыстная любовь все-таки лучше, чем вообще никакой любви.

Мы с Оделлом спустились к своим машинам.

– Оделл, я хотел бы знать, что происходит.

Оделлу, должно быть, перевалило за шестьдесят. Я был моложе его, но уже чувствовал груз прожитых лет. Он обернулся и взглянул на меня глазами невинно обиженного ребенка.

– Прости, Изи. Когда вся эта кутерьма закончится, ты сам убедишься, что у меня не было выбора.

Сев в машину, он завел мотор, оставив меня наблюдать, как он удаляется прочь.

Я не знал, куда идти. Боялся, что полиция выяснит, где я живу. Не мог остановиться у Джона: все знали, что мы с ним друзья. Я не мог поехать к Этте, потому что, если Крыса находится там и если напьется, как обычно по вечерам, он может застрелить меня, ведь я не преподнес ему на тарелочке с голубой каемочкой людей, которых он жаждал убить.

Я ехал наугад в центр города, пытаясь разобраться в том, что произошло. От нечего делать вытащил из бардачка фотографию, найденную в спальне Терри Т., и поставил ее на приборную панель, чтобы, не торопясь, разглядеть ее. А вдруг это ключ к разгадке?

Собственно, это был еще один снимок Бетти, более поздний. Она стояла на лужайке перед небольшим блочным домом с плоской крышей под руку с щеголеватым мужчиной. Тот, кто фотографировал, должен был находиться посреди улицы, по обе стороны которой стояли другие дома. За ними возвышалась опорная башня высоковольтной линии с болтающимся на ней серым флагом, превратившимся в лохмотья. Мужчина и женщина на фоне дома. Она откинула голову и махала фотографу рукой.

Судя по всему, женщина не первой молодости, но даже этот небольшой любительский снимок заставил мое сердце екнуть.

На светофоре вспыхнул красный свет, я остановился, и до меня донесся громкий женский голос:

– Эй, миста! Миста!

На женщине была черная блузка с глубоким вырезом на груди и черная же юбка в обтяжку. Черные волосы свисали на смуглое лицо.

– Хотите подружку? – спросила она, высунувшись в открытое окно машины чуть не до талии.

Возможно, от невероятной усталости мне показалось, что я уловил в ее глазах порядочность.

– Сколько за целую ночь?

Она нахмурилась, потом улыбнулась:

– Семьдесят пять долларов.

У нее было лицо мексиканской девушки-подростка, но выдавали глаза. Ей явно около тридцати, а может быть, и за тридцать.

– У тебя есть комната?

– За комнату двадцать два дополнительно.

– Тогда садись.

Она ухмыльнулась и живо юркнула в машину, вне себя от волнения, словно настоящая молодая девушка, радостная и довольная тем, что приглянулась мне. Однако едва машина тронулась, лицо ее сделалось серьезным. Она то и дело поглядывала по сторонам, опасаясь полицейских или сутенера. С ней я почувствовал себя в безопасности, словно с вооруженным напарником, и мог, наконец, вздремнуть.

– Если хотите поехать в «Эль Лобо», – сказала она на отличном мексикано-испанском наречии, – то еще плюс двенадцать долларов, кондиционер там стоит прямо в комнате, к тому же шумит так, что голосов не слышно.

Когда мы добрались туда, цена возросла еще на двадцать долларов: ночной дежурный потребовал чаевые.

– Я ведь, мистер, как-никак рискую, принимая парочки разного цвета кожи.

– Разного цвета? Помилуйте, она же не белокожая женщина.

Он пожал плечами и посмотрел на меня так, будто я заговорил с ним по-немецки.

Перед тем как войти в номер, я вручил ей четыре двадцатидолларовые купюры. Она мне дала сдачу – четыре бумажки по одному доллару и четыре монеты по двадцать пять центов.

Комната оказалась небольшой, добрую треть ее занимал кондиционер, нагнетавший в комнату прохладный воздух. Установка издавала два вида звуков: простое гудение мотора и звук раскачивающейся цепи, ударяющей о металлическую стенку. В моем воображении возник образ маленького раба, который пытается сбросить цепи и выбраться на свободу.

Я включил свет, когда девушка (или женщина) принялась раздеваться. Сначала стянула с себя блузку. Груди у нее были небольшие, но с коричневыми сосками хорошей формы. Потом она стянула юбку и отшвырнула ее вместе с черной туфелькой.

Волосы между ног были черные и густые, но из-за пота лишенные блеска. Хотя вполне логично, что у потаскухи потеет ее сокровенное место.

– Тебе это нравится? – спросила она.

Мой член мгновенно встал. После всех передряг я возбудился по первому же зову безымянной проститутки. Такая скоропалительная готовность показалась мне просто смехотворной, и да, я рассмеялся.

– Что смешного? – удивилась она, вскарабкавшись на кровать. Улеглась на спину, подтянула колени и раздвинула ноги. Она проделала все это, чтобы немного охладиться, но если бы я захотел посмотреть – пожалуйста.

– Я просто подумал, что твоя барыня в последнее время изрядно потрудилась…

– Я чистая. Я после этого подмываюсь.

Я просто влюбился в нее.

– Послушай, сладкая, ты – красавица. Я предпочитаю быть в данный момент с тобой, чем с какой-либо другой девушкой. Но мне кое-что нужно.

– Что?

Она сразу насторожилась. А что, если мне придет в голову приковать ее к кровати наручниками или связать веревкой и в таком положении заставить заниматься сексом?

Я снял рубашку и повернулся к ней спиной.

– Не можешь ли ты промыть мне рану?

Повязка, которую наложил мне Оделл, ослабла.

– Ох, мамочки! – воскликнула она, приступая к делу. – Что с вами стряслось?

– Случайно поранил, работая в саду.

Она принесла из ванной полотенце и стакан теплой воды, заставила меня лечь на живот и течение следующего часа омывала мою рану. Густая щетка волос двигалась взад и вперед вдоль моей спины.

Кармела Бонитас приехала из небольшого городка на юге Мексики. Ее отец, работящий, хороший человек, однажды бесследно исчез. Отправился на поиски поденной работы, да так и не вернулся.

Когда она рассказала про своего отца, мне стало жаль ее. Мой отец тоже пропал. А когда пропадает бедняк, до этого никому нет дела. Если бедняк свалится за борт корабля в бушующее море, капитан даже не замедлит хода, чтобы организовать поиски. Зачем ему лишние хлопоты?

Мать Кармелы привезла дочь в Энсенаду, а потом с матерью что-то случилось, то ли померла, то ли тоже пропала.

Кармеле было девять лет, когда ее переправили через границу в бочке из-под соли на грузовике, доставлявшем провизию.

– Он пообещал отвезти меня бесплатно, а потом изнасиловал на складе, на куче соли, – рассказывала она. Спустя столько лет у нее еще сохранялась привычка по-детски надувать губы. – Я услаждала моряков в Сан-Диего, пока не окончилась война, а потом приехала сюда с солдатом, который женился на мне. Его звали Боб Риделл.

У Кармелы родились сын и дочь. Дети жили у одной женщины в небольшом калифорнийском городке Плэсид. Та ухаживала за ними, а Кармела посылала туда деньги по почте и навещала детей на Пасху, Рождество и в День национального праздника 4 июля.

В какой-то момент я сел и обвил ее сзади ногами и руками. Она уперлась руками в мои колени и ритмично надавливала на меня задом. Ее густая черная шевелюра пропахла табаком.

– А что же с твоим мужем?

– Не знаю. Мы зарегистрировали брак. Но вскоре он начал пить, и тогда становился сумасшедшим. Знаете, пытался избить меня. Я старалась быть хорошей женой, но он всегда был каким-то ненормальным.

– Поэтому ты ушла от него?

Она быстро отодвинулась и села напротив меня.

– Наша дверь всегда оставалась настежь раскрытой, и однажды вечером, когда он хлестал меня по физиономии, один парень, Фердинанд, живший в соседней квартире на нашем этаже, попытался урезонить его, но Боб избил его, порвал на нем одежду и вышвырнул на улицу.

– Да ну?

– Фердинанд так психанул, что на следующий вечер ворвался к нам в квартиру и застрелил Боба.

– Черт побери!

– Когда прибыла полиция, я сказала им, что это сделал негр. – Она произнесла это слово так, будто речь шла об испанце. – Бобби не должен был так поступать с Фердинандом. Он поступил неправильно.

– Хочешь сделать мне больно? – шепнула мне на ухо Кармела.

Я уже стал засыпать после многочасовой беседы, но все же рассказал ей о моих ребятишках и неприятностях. Она слушала, прижимаясь ко мне. Никогда в жизни я не тратил сто долларов с такой пользой.

– Что?

– Ты можешь воспользоваться моим задним отверстием, если хочешь.

– Зачем мне это?

Я смутился оттого, что мой голос слегка задрожал.

– Затем, что ты сумасшедший, но не такой, как Бобби. Ты не можешь делать это грубо. Я не против. Мужчинам нравится причинять женщинам боль. Но если ты уже попробовал это, а он приятный человек и старается не очень мучить тебя, тогда можно.

Кармела поцеловала меня так, что я понял: она знает все, что мне хочется. Даже то, чего я сам пока не знаю.

– Я разрешаю тебе.

Я ощутил каменную упругость в нижней части тела. Никогда со времен юношества, когда был слишком глуп, чтобы ценить свою силу, я не испытывал такого напора.

– Ах нет. – Я удерживал ее за спину.

– Почему же нет?

– Сколько сейчас времени?

– На кой леший мне сдалось это время, мать твою!

Я подошел к окну. На улице царила все та же серая мгла, которую я видел из-за плеча Сола Линкса.

– Держу пари, сейчас примерно шесть утра. Если мы выедем прямо сейчас, доберемся до Плэсида к восьми. А если ты позвонишь женщине, которая присматривает за твоими детьми, они будут тебя ждать.

Я никогда не смог бы заставить проститутку улыбнуться в кровати – не большой специалист по этой части. А Кармела в тот момент улыбнулась мне.

Отправляясь с Кармелой и ее детьми на прогулку в парк, миссис Эскобар разрешила мне воспользоваться ее телефоном. Я позвонил в ресторан Ремо, там никто не ответил. Тогда я прикорнул на полу в ее столовой. Через некоторое время до меня донесся топот детских ног и стук палок.

Трудно даже себе представить, как спокойно я почувствовал себя тогда. Это было спокойствие бездомного человека без имени, о котором никто ничего не знал. Давно я так сладко не спал на полу из досок. Топот и шум детской игры, живая болтовня по-испански наполнили мои сновидения. Я оказался в положении ребенка, который еще не научился говорить и понимать речь взрослых, но ему уже знакомы проявления родительской любви и ласки.

Когда я задремал, мне пригрезился красный транспарант «ТОРГОВЫЙ СКЛАД ПИЛОМАТЕРИАЛОВ». Я вспомнил о складе пиломатериалов, который мне хотелось открыть на Фридом-Плаза. А потом увидел торговцев. Парадная дверь была заколочена, знамя, болтавшееся на электрическом столбе, было изодрано в клочья.

Кармела с детьми и я пообедали сразу после полудня. Мы ели жареную свинину с картошкой и острой приправой из перца и чеснока. С собой в дорогу мы захватили клубничный пирог и воспоминания о радостных детях, которым я понравился, потому что привез к ним маму в неурочное время, словно по волшебству.

Мы обменялись номерами телефонов и расцеловались на прощание. Я высадил ее на перекрестке в Голливуде.

– Надеюсь увидеться с тобой снова.

– Позвони мне.

– Я хочу сказать, что на сей раз был не в лучшей форме, но постараюсь вскоре наверстать упущенное.

Ее взгляд выражал множество разноречивых чувств, но рулетка ее эмоций остановилась на грустной улыбке.

– Может быть, – шепнула она.

Проехав два квартала, я припарковался у телефонной будки и позвонил в «Ремо». Кто-то ответил, что Аламо пока к ним не звонил. Было всего два часа дня, и я решил отправиться дальше, погрузившись в свои мечты.

Не успел я вернуться к своей машине, как мимо проехал «форд-галакси», держа путь на восток. За рулем сидел тучный белый мужчина, разговаривавший со своей черноволосой спутницей так громко, что я расслышал слова, обращенные к ней. Женщина сидела ко мне спиной, прильнув к толстяку. Одна ее рука лежала у толстяка на плече, другой она, похоже, шарила в брюках.

Не уверен, что это была Кармела.

Я ехал по улице Авалон, пока не достиг пустующего участка земли. Здесь когда-то находился склад пиломатериалов, а теперь не было ничего, кроме засохшей грязи, кузнечиков и сорняков. За участком высилась опорная башня высоковольтной линии, до меня доносился гул бегущего по проводам тока высокого напряжения.

Неподалеку болтались ошметки торгового флага. Я вынул фотографию Бетти и посмотрел на пальмы, которые росли по бокам стальной конструкции.

Следующие два часа я колесил по улицам, идущим параллельно Авалон вблизи опоры. Я осмотрел все улицы на протяжении двадцати кварталов и уже хотел было отказаться от своей затеи. Да, в душе я уже сдался, как вдруг поехал по Слосон-авеню, решил дать себе еще один шанс.

Маленькое бунгало находилось всего в двух кварталах от опорной башни. Поначалу я даже не заметил этот домик, потому что кто-то обнес его вместе с лужайкой невысоким штакетником, выкрашенным в белый цвет, а темно-серый дом стал теперь ярко-бирюзовым.

На человеке, открывшем дверь, были свободные желтые брюки и яркая рубашка из полосатой льняной ткани, гармонировавшая по цвету с брюками. Волосы, напомаженные, длинные, гладкие спереди и волнистые на затылке, слегка серебрились на висках.

– Что вам угодно?

– Извините, мистер, – сказал я, обращаясь к нему. Я бы мог бы привести дюжину причин моего появления здесь, назваться давнишним любовником, страховым агентом, жителем соседнего квартала, приятелем Марлона, явившимся с новостями о нем.

Мужчина, в котором я не узнал человека с фотографии, выжидающе взирал на меня.

– Мое имя Изикиел Роулинз, – представился я. – Я разыскиваю Элизабет Иди.

Человек в дверях наморщил лоб.

– Ее здесь нет, – заявил он звучным, как у оперного певца, баритоном.

– Я и не думал, что она здесь, но не могли бы мы побеседовать несколько минут?

Мой взгляд скользнул мимо него внутрь дома.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Изикиел Роулинз. А вас?

– Вы являетесь ко мне в дом и даже не знаете моего имени?

– Простите за беспокойство, мистер. Дело в том, что я разыскиваю Бетти по просьбе одного лица, да и сам встревожен не на шутку.

Он явно не хотел пускать меня в дом, но понимал, что от меня так просто не отделаться. Я почувствовал, что при упоминании имени Бетти он загорелся желанием узнать, почему я ее разыскиваю.

– Заходите, – пригласил он наконец и распахнул сетчатую дверь.

– Благодарю вас, мистер…

– Лэндри. Меня зовут Феликс Лэндри.

Мне понравился домик Лэндри – настоящее жилище мужчины. Солидная мебель темного дуба. Открытые окна, не затемненные всякими занавесочками, не заставленные безделушками. В гостиной – два коричневых кресла и диван кремового цвета без подушечек. Напротив дивана – декоративный камин с вмонтированным в него газовым нагревателем. В углу – шкафчик орехового дерева с радиоприемником и телевизором. Вместо ковра на полу одеяло из штата Нью-Мексико, на стенах – аляповатые масляные картины топорной работы, скопированные с цветных фотографий будничных сценок.

– Не желаете закусить? Могу предложить ветчины и орехового пирога.

– Нет, спасибо. Давайте просто побеседуем.

– Слушаю вас.

Мы продолжали стоять. Но ничего похожего на холодное противостояние с Ортизом не было. Просто два человека, испытывающие неловкость и смущение по поводу предстоящего разговора.

– Разрешите сесть? – спросил я. И потом, когда мы расположились в креслах, продолжал: – Я здесь действительно по той самой причине, которую назвал, мистер Лэндри. Разыскиваю Бетти.

– Я вам уже объяснил, мистер Роулинз, Бетти здесь нет. Иногда она заходит, но предсказать, когда это случится, невозможно.

– Когда вы ее видели в последний раз?

– Точно не помню. С месяц назад.

– Была ли она чем-либо расстроена?

– Нет, нисколько. Я хочу сказать, не больше, чем обычно, когда она не в духе, приезжая оттуда. – Он кивнул в сторону Беверли-Хиллз.

У меня неожиданно кольнуло плечо, и я поморщился.

– Вы говорите об особняке Сары Кейн?

– Что все это значит, мистер Роулинз? Мы с вами даже незнакомы, а вы задаете мне весьма странные вопросы.

– Я подрядился найти Бетти по поручению Сары Кейн.

– Найти? Но она ведь живет у них.

– Нет, уже не живет. Она ушла от них. И везде, куда я обращаюсь, меня встречают в штыки.

Было непонятно, знает ли что-нибудь Феликс. Суровое выражение его лица не означало враждебности. Но у меня сложилось впечатление, что он хочет о чем-то меня спросить, хотя и сомневается, стоит ли спрашивать.

– Ничем не могу помочь вам, приятель. Я полагал, что она по-прежнему живет у них.

Я пытался завоевать его расположение.

– Нравилось ли ей работать у Кейнов?

– Мы практически не говорили об этом. Она приезжала сюда сменить обстановку, понимаете?

– Сменить обстановку? Ей там приходилось нелегко?

– Мужчины всегда докучали Бетти. Крутятся вокруг нее, набиваются в любовники. – Феликс презрительно фыркнул. – Не пытаются ее понять, для них главное – добиться своего. Отнять именно то, что делает ее такой привлекательной.

– Что именно?

– Свободу, – ответил он таким тоном, словно я осел, если не понимаю этого.

– А вы не хотите отнять у нее свободу?

– Нет. Я люблю ее такой, какая она есть.

– Поэтому вы с ней просто дружите?

– С Бетти лучше всего быть именно в дружеских отношениях. Быть другом – значит любить ее и понимать. Быть другом – значит отдавать себе отчет в том, что она не является вашей собственностью, вы состоите в исключительно дружеских отношениях.

– Не считал ли ее своей собственностью Альберт Кейн?

– Именно так оно и было. – Горькие слезы навернулись на глаза этого странного мистера Лэндри.

– Теперь этому положен конец, – отозвался я с присущей мне иронией. – Его нет в живых. Уже больше двух недель.

Феликс с трудом проглотил подступивший к горлу ком и вытаращил на меня глаза.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Он стремительно вскочил и прошелся по комнате. На его лице заиграла улыбка с заметной примесью страха. Потом он сел в кресло, немного посидел и снова вскочил. Достал из кармана желтый носовой платок и сплюнул в него.

– Вы говорите, умер? Этот старик Кейн?

Я кивнул.

Феликс сильно скрутил носовой платок, словно желая выдавить из него свой плевок.

– А Бетти ушла до этого или после?

– Точно не знаю.

Феликс рассмеялся и стал похож на собаку из мультиков «Уорнер Бразерс». Он залился безудержным смехом, будто я только что отмочил какую-то забавную шутку.

– Будь он проклят! – воскликнул Феликс, весело тряхнув головой. – Будь он проклят!

Он стоял, согнувшись как старик, мял платок и хохотал. Жуткое зрелище. Жутко видеть, сколько в человеке накопилось ненависти. Жутко, потому что меня подмывало рассмеяться вместе с ним. Я прикусил язык, чтобы оставаться невозмутимым.

Через несколько минут Феликс взял себя в руки и облизал губы. Сел на диван рядом со мной, сжал колени, положил на них руки, как бы демонстрируя, что он контролирует себя.

– Ну, и чем могу быть вам полезен? – Он явно давал понять, что я оказал ему огромную услугу.

– Есть ли у вас какие-нибудь соображения по поводу того, где можно отыскать Бетти?

Он покачал головой, продолжая улыбаться.

– Нет. Да если бы я и знал, все равно не сказал бы, потому что, если бы захотела, Бетти и сама вернулась бы. Но я скажу ей, что ее разыскивают. Если она даст о себе знать.

– Почему вы так ненавидите Кейнов, мистер Лэндри?

– Они тут ни при чем, только его одного.

– Почему?

– Потому что он овладел Бетти и сломал ее. Сломал ее, потому что он такой сильный. Он держал ее на привязи несколько лет, но даже после того, как он заболел, она не знала, как уйти оттуда.

– Что он сделал с ней?

– Об этом мы никогда не говорили. Я только ждал, когда у нее выдастся выходной день и он разрешит ей уйти. Я по этому случаю жарил цыплят, мы включали музыку Фэтса Уоллера и танцевали в этой комнате. Я отодвигал мебель к стене, а ковер мы буквально протерли до дыр.

– Она оставалась у вас?

– А куда еще ей было идти? Она никому не хотела прислуживать. Ей нужен был человек, способный позаботиться о ней. И таким человеком был я. – Он похлопал по мягкому сиденью дивана. – Я спал здесь, а ей отдавал свою постель. Знаете, я отлично сплю только тогда, когда сам ложусь на этом диване, а свою кровать уступаю Бетти, ибо в моей спальне ей ничто не угрожает.

Я хотел спросить, что могло ей угрожать, но знал, что не получу откровенных ответов. Ему просто нравилось говорить про Бетти. Я живо представил, как он выходит и пускается в обход своего маленького бунгало, громко разговаривая с ней, словно она рядом. Интересуется ее мнением по поводу соуса из персиков или тем, какая музыкальная группа ей больше нравится.

Феликс вывел меня из задумчивости о его воображаемом поведении.

– Не знаю, где сейчас Бетти, мистер Роулинз, но непременно передам ей то, что вы сказали.

Я проехал через все графство Лос-Анджелес, весь путь до Риверсайда. Заехал так далеко, что к тому времени, когда стало садиться солнце, автострады сменились проселочными дорогами. Съехал с дороги на пустующее поле и с милю проехал до ручья, где мы с Джезусом иногда ставили сети на местную рыбу. Рядом с ручьем росли лавровые деревья и плакучие ивы. В это время года ручей пересыхал.

Я въехал под иву и выключил свет. Громко стрекотали цикады, луна выглядела узенькой полоской. Теплый воздух был напоен горьковатым запахом лавровых листьев.

Я думал о Феликсе и его отчаянной платонической любви, а также о Кармеле и ее предложении сделать ей больно.

Однако о чем бы ни думал, мысленно я постоянно возвращался к Бетти.

Через три дня после того, как Андре Плай швырнул меня в грязь, я снова напал на след Бетти. Я шел, отстав на полквартала от нее, Марлона и еще какого-то мужчины, который был в тот вечер с ними. Иногда в течение целого вечера мне не удавалось увидеть ее вблизи. А в один из следующих вечеров Бетти вдруг окликала меня: «Мальчик, подойди сюда» – и поручала купить сигарет или фляжку. Из-за этой женщины я впервые начал заправлять рубашку в штаны.

Но мне запомнилась другая ночь, похожая на ту, в Риверсайде. Бетти шла с грубым мужчиной по имени Руфус Джордж – рыжим мулатом с огромными мышцами и веснушками на желтоватом лице. Они оставили Марлона играть в кости на улице, а сами спустились к многоквартирным домам в конце Пятого района, устроились на деревянном ящике и стали пить из бутылки, которую я им принес. С противоположной стороны улицы я наблюдал, как они передавали бутылку из рук в руки и целовались. У Руфуса был такой длинный язык, что, казалось, он задушит Бетти. Наконец, она поднялась и, пошатываясь, заковыляла в мою сторону.

– Подойди сюда, – сказала она хриплым голосом.

Я пошел за ней через улицу, мимо деревянного ящика, на котором они сидели, в проулок между двумя большими домами. Руфус тем временем расстилал одеяло прямо на земле.

Когда он повернулся к нам, Бетти с усмешкой воскликнула:

– Руфус!

Я проследил за ее взглядом и увидел необрезанную штуковину Руфуса, вывалившуюся из брюк. Красновато-коричневая в полустоячем состоянии, она мне показалась похожей на хобот слона в тот момент, когда это огромное животное готовится трубить.

– Ты, голубок, покарауль тут нас, – шепнула мне Бетти и пошла к Руфусу.

Он обнял ее, а ее руки скользнули под его руками. Руфус весь сиял, глядя на меня.

– Зорко следи, чтобы кто-нибудь не застал нас здесь, – приказал он. – И не смей смотреть на нас.

Потом я часто думал, что именно в тот вечер впервые познал секс.

Я старался отворачиваться, но Бетти постоянно вскрикивала, и я вынужден был оборачиваться, чтобы убедиться, что все в порядке. Поначалу я думал, что они борются. Потом увидел, как Руфус притрагивается к Бетти, а она трется об него, словно кошка, которая хочет, чтобы ее погладили. Они разгорячились от страсти, и меня это напугало, однако я был не в силах оторвать от них глаз. Пришлось одновременно наблюдать за их ласками и за улицей.

Они, наверное, занимались этим не меньше часа, наконец, Руфус поднялся с Бетти. «О!» – простонала она и потянулась к нему, но он уже был вне пределов досягаемости. Руфус повернулся ко мне, не потрудившись спрятать свой слоновый хобот. Улыбаясь, он выписывал мощной струей зигзаги на плоском камне, а улыбался, возможно, потому, что думал, будто я испытываю благоговейный трепет при виде его штуковины. Но он не догадывался, что в действительности я смотрел на Бетти, лежавшую за ним. Она засунула руки между бедер и каталась из стороны в сторону. По ее телу – с ног до головы – то и дело пробегала дрожь.

Каждая жилка в моем теле взвинтилась как струна.

– Мальчик, я не хочу, чтобы ты ненавидел меня, – говорила она мне чуть позже в кафе «Клык пантеры». Я угостил ее сосисками с обдирным хлебом и приправой из овощей за двадцать пять центов, которые дал мне Руфус за то, что я сидел на страже.

Сам Руфус распрощался с Бетти, едва застегнув молнию на брюках.

– Куда ты идешь? – Бетти приподнялась на колени.

– Мне надо домой, любезная, – он был вполне удовлетворен.

– А как же я?

Но Руфус не ответил, бросил мне двадцатипятицентовую монету и зашагал прочь по улице, залитой лунным светом. У меня не укладывалось в голове: как можно быть таким глупым, чтобы оставить Бетти.

– Я не могу вас ненавидеть. Вы мне ужасно нравитесь.

Бетти улыбнулась и взяла меня за руку так, как проделывала это со своими хахалями.

– Конечно, мне не стоило заниматься этим с Руфусом, но знаешь, иногда девушка вдруг находит в мужчине нечто такое, чего в нем на самом деле нет. Ты понимаешь, о чем я, а, голубок?

– Угу. – Ну, разве мог я что-нибудь возразить ей?

– Ты славный малыш, Изи. И ты сделал доброе дело для Бетти. Понимаешь, мужчина, которому совершенно безразлична девушка, с которой он занимается тем, чем мы занимались с Руфусом, может тем не менее доставить ей удовольствие. Но потом, когда сделает свое дело, он вспоминает, что девушка ему совсем не нравится, а поэтому быстро натягивает штаны и бросает ее, как бумажку в туалете.

Бетти очень больно сжала мне руку, но я терпел и желал только одного – оказаться на месте мужчины, с Бетти, в том самом укромном местечке. Я бы оставался с ней, пока не взойдет солнце, пока не созреет хлопок, пока реки не потекут вверх по холмам.

Вот и теперь желание помочь ей обуяло меня вновь. Впрочем, оно и не исчезало все минувшие годы.

Я отправился спать с мыслями о Руфусе. Несколько дней спустя вечером он вразвалку зашел в бар Корчерана в поисках Бетти и застал ее там в обществе Марлона и Андре Плая.

Андре основательно порезал Руфуса, и месяц спустя тот умер от заражения крови.

Бетти не плакала о нем, как не плакал и я.

Меня разбудили две вороны, вышагивавшие по капоту моей машины, покрытому тонким слоем росы. Я спал, сидя за рулем. Левое плечо задубело, и я мысленно помолился о том, чтобы не случилось заражения крови, как у Руфуса.

Вороны находились близко друг от друга, их хвосты соприкасались между собой. Смотрели они в разные стороны, как бы друг другу в спину.

Мне бы хотелось иметь товарища по оружию, на которого я смог бы положиться. В сущности, друзей, кроме Крысы, у меня и не было. А положиться на него означало «испытать удовольствие» от впившихся в кожу иголок дикобраза.

Когда я пошевелился, одна из ворон тут же улетела. Зато другая навострила клюв и стала внимательно меня осматривать. В ее тупом взгляде отразилась вся сущность животного, воспринимавшего меня как себе подобного, оценивающего мои возможности и классифицирующего меня как дурака.

Даже выйдя из машины, хлопнув дверцей, я не избавился от моего черного ангела. Ворона лишь слегка отпрыгнула в сторону, по-прежнему не сводя с меня глаз, не переставая удивляться отвратительной человеческой медлительности. Она каркнула своей трусливой подруге, когда я отливал на ствол дерева. Я чиркнул спичкой, закуривая, она разинула клюв и расправила крылья.

– На что ты смотришь? – спросил я ее через некоторое время.

В ответ она спрыгнула с капота и клюнула веточку.

Когда я снова сел за руль, то почувствовал запах, который, вероятно, учуяли и вороны: запах больного зверя, который так ослаб, что даже не мог почистить шкуру.

Я завел мотор, и вороны наконец улетели. Выезжая из-под ивы, я увидел, как они кружат над деревьями, и поехал в отель на улице Мейн, чтобы пополоскаться в бассейне. Потом принял душ и побрился. Снова позвонил в «Ремо», но было еще слишком рано, и там никого не оказалось. Мне надо было как-то убить время, но бездельничать не хотелось. Я был слишком взвинчен, чтобы читать газету, и не знал, где можно укрыться от жары. В голове роились всякие мысли, одна другой хуже.

Можно было поехать к Джону, обсудить с ним один из вариантов решения проблемы с Крысой. Но я чувствовал себя недостаточно окрепшим для этого и решил поехать на бульвар Уилшайер, 52, где располагалось калифорнийское отделение компании «Сейв-Ко». По крайней мере, она не представляла угрозы для жизни.

Компания «Сейв-Ко» помещалась в одном из новых зданий из зеленого цемента, с белой стальной окантовкой и голубыми окнами, похожими на заплесневевшие вафли.

Взглянув на указатель у входа, я выяснил, что контора Мейсона Ламона находится в этом здании. Он тоже тянулся за моими деньгами, но действовал сам по себе, отдельно от своих клиентов. Может быть, я смогу припугнуть его, и он отступится от моей собственности.

– Что вам угодно, сэр? – осведомился красивый белый молодой человек со светлыми волосами – сама любезность, сидевший за письменным столом перед кабинетом с табличкой: «Мейсон Ламон. Недвижимость».

– Вы – Ламон?

– Нет, сэр. Моя фамилия Карсон. Я помощник мистера Ламона.

– Свяжите меня с ним, пожалуйста. – Я не проникся к нему особой сердечностью.

– Как доложить о вас?

– Скажите ему просто: Фридом-Плаза.

– Что?

– Вы слышали, что я сказал. Доложите ему, что пришел человек по поводу Фридом-Плазы.

Карсон снял трубку и более или менее точно передал мои слова.

– Присаживайтесь, сэр. Мистер Ламон примет вас, когда сможет.

Я прошел мимо Карсона прямо к кабинету Ламона.

– Эй! – воскликнул Карсон, вскакивая с места.

Он оказался настоящим верзилой – добрых шесть футов, не меньше. Когда он подскочил ко мне, я лишь поднял палец и мягким, ласковым голосом сказал:

– Садитесь, белокурый красавец, или я раздроблю вам череп. И я не шучу.

Карсон отступил, и я вошел к Ламону.

Его кабинет больше походил на какое-то подсобное помещение. Хотя остальная часть здания была оборудована кондиционерами, здесь кондиционера не было. Окно было широко распахнуто, комнату заливали жгучие лучи солнца. Пол был застелен серыми линолеумовыми плитками, в которых просвечивали тонкие красные прожилки.

Рабочим местом мистеру Ламону служил простой металлический стол, покрашенный в темно-коричневый цвет. Другой мебели не было. Даже шкафа для бумаг. На столе стоял заляпанный краской черный телефонный аппарат. От него тянулся, змеясь по полу, длинный узловатый провод, уходивший в отверстие, пробитое в стене.

На единственном стуле, утопая в лучах безжалостного солнца Лос-Анджелеса, за столом громоздилось чучело гороховое, беседовавшее с кем-то по телефону. С лысиной, похожей на опрокинутую вверх дном миску, маленькие ушки и очки с крошечными стеклами, которые практически не закрывали его больших глаз. Седые усики свисали по бокам рта, зеленый костюм, словно из кожи молодых лягушек, казался таким же ярким и скользким.

– Простите, мне пора уходить, – хриплым шепотом проговорил он в трубку. Голос звучал так, словно доносится откуда-то издалека.

Ламон встал из-за стола.

– Я слушаю вас.

– Вы Ламон?

Он кивнул.

Я не ожидал увидеть столь нелепо одетого человека с устрашающей внешностью. А ведь казалось, все здесь предусмотрено для того, чтобы без труда выкинуть меня из комнаты.

– Моя фамилия Роулинз.

Он улыбнулся и кивнул.

– Слышал о вас, да, слышал.

– Но, возможно, вы слышали не все, что надо.

Дверь в комнату отворилась, вошли трое белых в сопровождении Карсона.

– Мистер Ламон! – крикнул он.

– Что происходит?

– Гм… ну… я вызвал охрану, когда он… потому что он…

– Ваша работа состоит в том, чтобы охранять дверь, Карсон, – громко отчеканил этот большой зеленый шар. – А теперь иди. Разыщи Мило и пришли его ко мне.

– Но как относительно… Но как…

– Я побеседую с мистером Роулинзом наедине.

Только один из охранников мог бы оказаться достойным противником мне. Второй – низкорослый и худощавый, третий – слишком толстый, с огромным животом и маленькими руками. Здоровый бородатый парень, даже будучи сильнее меня, не смог бы соперничать с пистолетом 38-го калибра Сола Линкса.

– Давай, действуй, как я сказал. – Ламон подкрепил свои слова жестом, означавшим, что им пора выметаться.

Охранники окинули меня суровым взглядом. Карсон стал выпроваживать их из кабинета. Их бесила бесцеремонность Мейсона, но свой гнев они желали выместить на мне.

В конце концов, не я платил им жалованье.

Когда они вышли, я обернулся к Ламону. Он опять сел за свой стул.

– Я знаю, что затеяли вы с Кловис, приятель, – начал я. Мне показалось или он затаил дыхание? – И я не позволю вам отобрать у меня то, что по праву принадлежит мне.

– Я не имею никакого отношения к властям, мистер Роулинз. Они хотят строить завод по очистке канализационных стоков. Ну а я-то тут при чем?

– Вам не удастся заморочить мне голову. Мне известен номер телефона Кло, и я выведу вас обоих на чистую воду.

Эта угроза не очень-то испугала Мейсона Ламона. Он снял очки и уставился на меня своими большими пустыми глазами.

– Если хотите тратить свое время впустую, мистер Роулинз, дело ваше. Я же занимаюсь бизнесом, вот и все. Когда я услышал, что некоторые вкладчики планируют строить торговый центр, тут же решил встретиться с ними.

Внезапно шарик оживился и, бурно жестикулируя, вскочил со стула.

– Я отыскал мисс Макдональд и установил с ней контакт. Я поступаю именно так. Ну, мне было неприятно узнать, что администрация графства отменила свое решение по поводу этой собственности. Я стараюсь делать деньги. Завод по очистке стоков не принесет мне ни цента.

– А если они еще раз изменят решение после того, как выкинут нас оттуда, тогда участок совершенно обесценится.

Ламон снова сел за стол, к нему вернулась прежняя безмятежность.

– Сэр, я не кудесник. Если возникнет благоприятная ситуация, я ею воспользуюсь. Это – бизнес. – Ламон не сдерживал улыбку, не мог мысленно не посмеяться над тем, как ловко облапошил нищего черномазого, который угрожает лишить его такой возможности.

– Так, понятно, – заметил я. – Кстати, я гадаю на кофейной гуще. И могу предсказать, что произойдет. Для начала сообщаю, что Кловис Макдональд вскоре лишится всех денег, которые получила от вас. Кроме того, предупреждаю: если я лишусь собственности, а на том самом месте, благодаря невероятному стечению обстоятельств, возведут не очистные сооружения, а торговый центр или большой универмаг, произойдет нечто ужасное. Смею вас заверить, что бы ни построили на том участке, если это не будет принадлежать мне, то, уж точно, и никому более. Если вы воспринимаете меня исключительно как черномазого, мне ничего не остается, как стать им. Иного выхода не существует.

Улыбка Мейсона Ламона поблекла. В холодных глазах, только что безразлично взиравших на меня, промелькнула тень беспокойства, даже тревоги. На абсолютно безоблачном небе над головой мистера Ламона, этой гигантской зелено-белой рептилии, впервые в жизни сгустились черные тучи.

– Да, – отозвался бармен из «Ремо». – Он сказал, что будет ждать вас в… в… – он запнулся, пытаясь прочитать записку, – в девять часов за тележкой с горячими сосисками, о которой вы ему рассказывали.

Было всего четверть первого. Жара превышала тридцать пять градусов. Ветер с востока обжигал щеки.

В такую жару невозможно сидеть в запаркованной машине, а податься до девяти вечера было некуда. Поэтому я пошел в бар «Викинг» для людей любого цвета кожи на улице Норманди. Просторное прохладное помещение утопало в полумраке, там постоянно звучали старые мелодии и можно было перекусить. Я заказал хорошо прожаренные рыбные палочки, жареную картошку по-французски и салат из капусты. И чуть было не заказал пива, но воздержался и ограничился водой со льдом.

На стойке бара лежала газета «Лос-Анджелес таймс».

Кеннеди обдумывал проблему возобновления подземных ядерных испытаний, а Хрущев грозил провести испытания в атмосфере. Радиационный фон на Аляске превысил три тысячи процентов, но в мире не нашлось ни одного негра, судьба которого могла бы послужить темой газетной статьи.

Я проторчал в баре до половины третьего. Потом позвонил Джону.

– Я пытался связаться с тобой, Изи, – отозвался он.

– Меня не было дома. А в чем дело?

– Думаю, тебе стоит заехать сюда сегодня часов в девять.

– Не могу, дружище. У меня важное дело, и я не знаю, когда освобожусь.

Молчание в трубке свидетельствовало о том, что Джон рассвирепел. Ему редко кто-нибудь отказывает.

– Могу заехать завтра утром, если меня не упрячут в тюрягу к тому времени, – предложил я, прерывая молчание.

– Тогда приезжай завтра в девять утра, – выпалил он и повесил трубку.

Оставшуюся часть дня я провел на пляже в Санта-Монике. Сидел, разувшись, на гостиничном полотенце. Море не успокоило меня, а купающиеся девушки не вызвали улыбку.

С утра пораньше я наведался в сухопутно-морской магазин на улице Пико. Купил себе черные брюки, темно-голубую рубашку и черные брезентовые ботинки.

Я припарковался в нескольких кварталах от улицы Робертсона на Ливонии и без минуты девять уже шагал по проулку. Я гордился своей пунктуальностью – напоминанием о моей службе в армии.

– Изи.

Из-за мусорного бака, подобно видению, возник Аламо в замызганных брюках и черной куртке. За спиной у него висел длинный английский рюкзак черного цвета. Встретились мы в трех кварталах от конторы Ходжа.

– Ты готов? – спросил он и осмотрел мои руки и ноги. – Хорошие башмаки. Вполне хорошие.

Он дал мне знак оставаться на месте, а сам двинулся вперед. Я подождал пару минут и пошел вслед за ним. Служебное здание Робертсон выходило на бульвар Робертсон на пересечении с улицей Пико. Мы с Аламо остановились позади него на небольшой парковке, принадлежащей продмагу «Капкейк», магазину стекла Рона Гордона и лавке канцпринадлежностей. Служебное здание примыкало к магазину стекла, образуя букву Г.

– Тсс. – Аламо вынул из рюкзака две пары желтых перчаток для мытья посуды, себе и мне. – Надевай.

Рядом с окном, примерно между вторым и первым этажами здания, где находилась контора Ходжа, к стене была приставлена лестница. Мне показалось, что треск стекла превосходил грохот пушечного выстрела. Аламо проворно юркнул в окно, я – за ним.

Поняв, что оказались на лестнице, ведущей вверх, мы отнесли стремянку на второй этаж. Аламо достал из рюкзака фонарик, но светил он очень слабо, видимо, садились батарейки.

Мы остановились у двери с табличкой: «Кэлвин П. Ходж, Эск».

– Этот тип?

– Он самый.

Аламо прошел к другому кабинету с табличкой: «Майна Гольдштейн. Изысканные ткани» и втиснул плоскогубцы с длинным носиком между замком и дверным косяком и изо всех сил разжал.

– Помоги.

Я схватился за одну ручку здоровой правой рукой и с силой потянул на себя. Примерно через тридцать секунд дерево вокруг замка подалось. Язычок замка отодвинулся, дверь распахнулась.

Еще один банальный кабинет. Только стол и шкаф для бумаг. На подоконнике – горшок с вьющимся двухцветным растением. Пока я импровизировал, прилаживая стул к дверной ручке, чтобы сюда ненароком не заглянули непрошеные гости, Аламо, не теряя времени, занялся стеной, примыкающей к соседнему кабинету. Из сумки он вынул два молотка скалолазов, один вручил мне.

– Приступим.

Целых полчаса мы потратили на то, чтобы пробить штукатурку, потом пролезли через пробитое треугольное отверстие и оказались в кабинете Ходжа. Нам даже не пришлось отключать сигнализацию и открывать хитроумные замки. Кабинет Ходжа был такой же, как у Майны Гольдштейн. Только здесь стоял большой дубовый письменный стол, а пол был застелен роскошным ковром. На стенах висела уйма всевозможных грамот, в которых были запечатлены его достижения, на застекленной полке красовались призы, завоеванные на охоте и в стрельбе. Сравнительно небольшая комната была буквально забита мебелью. Скорей всего, когда-то он арендовал в Уилшире просторное помещение, но времена изменились, и ему пришлось переехать сюда.

Мистер Ходж катился вниз.

С помощью молотков, пробойника с титановым наконечником и пары кусачек по металлу минут через тридцать мы вскрыли шкаф-сейф Ходжа. Бумаг в нем оказалось немного. Я обнаружил дело Альберта Кейна, довольно жиденькое, и стал искать дела на Сола Линкса и начальника Стайлза.

К сожалению, на Сола ничего не нашлось, только скромненькая подшивка на начальника.

Пока я просматривал папки, Аламо шуровал в других шкафах, складывая все, что ему казалось стоящим, в свой рюкзак, распихивая по карманам наличные деньги, попавшиеся под руку.

Я уже давно был готов уходить, когда раздался громкий треск.

– Ш-ш-ш, – прошипел Аламо.

Через дыру в стене мы заметили, что в кабинете Майны Гольдштейн мелькнул свет.

– Помоги мне. – Аламо ухватился за шкаф с папками.

Я сразу понял его намерения. Мы придвинули распотрошенный шкаф плотнее к стене. А я швырнул в окно пишущую машинку. Сразу зазвенели три сигнальных звонка. Кто-то крикнул:

– Полиция!

Аламо проскользнул в окно, я выскочил вслед за ним. И только когда повис на последнем железном пруте пожарной лестницы, я понял свою ошибку, поскольку ощутил в плече боль, которая заглушила сигнальный звон тревоги. Расцепив пальцы, я свалился на матерчатый верх тележки для продажи горячих сосисок. Брезент амортизировал мое падение на тротуар, благодаря чему я избежал перелома костей.

– Ну, как ты? – Аламо подхватил меня под мышки и помог подняться. Его захват отозвался ужасной болью, но мне не оставалось ничего иного, как просто кивнуть.

– В полквартале к северу от Пико, на Ливонии, – выпалил я.

Аламо тут же исчез, помчавшись к югу по бульвару Робертсон. Я побежал на восток, намереваясь отвлечь их. Но не успел добежать до середины улицы, как они бросились за мной.

– Стой, или буду стрелять!

Прямо как в кино. Я ни разу не оступился и с уверенностью мог бы сказать, что полицейский все еще на втором этаже служебного здания. Я прикинул, сможет ли он попасть в меня с такого расстояния. И продолжал бежать.

По мне было сделано, по крайней мере, восемь выстрелов. Пули изрешетили тротуар вокруг меня. А я продолжал бежать с удивительной легкостью, словно невидимка. Должно быть, пробежал семь кварталов. Первые четыре зигзагом подальше от своей машины, желая запутать след, сбить полицейских с толку, оторваться от них. И только потом сообразил, что они не знают, где стоит моя машина. Они просто гонятся за мной.

И я кинулся к машине. Через две минуты показался Аламо.

Я поехал по улице Олимпик в сторону Санта-Моники, полагая, что, таким образом, мы объедем стороной муниципальные учреждения, и полиция не сможет напасть на наш след.

– Черт, чуть не попались, – выругался Аламо, отчаянно сопя и стараясь отдышаться после изнурительного бега. – Мы ведь действительно чуть не угодили в их лапы.

У меня вспотели руки в резиновых перчатках.

– Поеду в Санта-Монику, – объявил я.

– Можешь сбросить меня возле дома моего друга на Такседо-Лейн. Лучше, если они ни шиша не обнаружат в машине, – заметил Аламо. – Когда будем делиться?

Он говорил об украденном.

– Меня интересуют только некоторые бумаги, чтобы избавиться от неприятностей. Больше ничего не надо. Не должен ли я тебе сколько-нибудь?

– Нет. Что ты! Но, может быть, мы сможем объединить усилия, Изи? Ты вполне подходишь для этого.

– Да уж, еще как подхожу. Чтобы вот так быть подстреленным на улице.

Я высадил Аламо за полквартала от дома его приятеля.

Меня со страшной силой тянуло домой, к моему креслу, к моей настольной лампе… Я не мог и помыслить о том, чтобы ночевать в гостинице или у кого-нибудь из друзей.

Ехать домой неосмотрительно, но я не мог поступить иначе. Я дважды объехал вокруг своего квартала, но не заметил никаких подозрительных машин, припаркованных перед моим домом или где-то поблизости. Правда, это еще ни о чем не говорит. Полицейские могли устроить засаду. Хотя засада – дорогостоящая операция. Для этого я должен представлять по-настоящему серьезную опасность, ибо только в этом случае расходы за сверхурочную работу оправданы. Наконец я свернул на подъездную дорожку и рискнул пробраться к входной двери.

В первой папке – «Норман Стайлз» – находился документ, свидетельствующий о возбуждении против него уголовного дела по обвинению в избиении и сексуальных домогательствах в отношении мистера и миссис Брэдли Розен, проживающих на Норт Стэнли. Правда, они в конечном итоге были сняты, и Стайлз потребовал выплаты жалованья за то время, пока он был отстранен от служебных обязанностей в полицейском департаменте Беверли-Хиллз.

В 1954 году его допрашивали по поводу заключенного по имени Джон До, который скончался в камере. Джон был пьяницей, вел себя необузданно и до, и после ареста. Он покончил с собой, повесившись на кожаном ремне.

Следователей интересовало, на каком основании арестанту разрешили взять в камеру ремень.

Также начальник Стайлз сотрудничал частным образом с мистером Ходжем. В двух случаях выступал в роли консультанта по безопасности во время встречи лиц, обозначенных только именами, без фамилий.

Последняя страничка досье Стайлза представляла собой рапорт полиции Беверли-Хиллз, гласивший: 14 июля 1939 года в особняке Альберта Кейна полицией задержан по обвинению в ночной краже со взломом Марлон Иди.

Досье Кейна было практически пустым. Лишь медицинское заключение, написанное по-испански и датированное 1940 годом, выданное Больницей сестер милосердия в городе Мехико. Мои познания в испанском языке не позволили понять название болезни, которую там лечили. Зато я прекрасно разобрал фамилию пациентки. Джейн Смит.

Кроме того, имелось официальное письмо некоего адвоката по имени Бертран Фреско с просьбой переслать ему все юридические документы, касающиеся Кейна, датированное 4 июня 1959 года. Полагаю, досье на Кейна такое тоненькое потому, что все остальные документы отправлены его новому адвокату.

Телефон зазвонил примерно около двух часов ночи. Скорее всего, кто-то ошибся номером. Хотя мог звонить и кто-нибудь из старых знакомых, кто напился и взгрустнул. Но, скорее всего, звонок сулит какую-нибудь неприятность. Еще один кирпичик для моей тюремной камеры.

Не хотелось поднимать трубку, но, возможно, это касается моих ребятишек или Джуэлл.

– Я слушаю.

– В чем дело, Изи? Я что-нибудь сделал тебе?

Я сразу же понял, что он запил.

– Оделл, старина. Сейчас у меня масса проблем. Если что-то хочешь мне сообщить, выкладывай.

– Конечно, я хочу кое-что тебе сказать. Еще бы. Мы дружим с детских лет, Изи. Я приютил тебя, когда тебе нечего было есть и негде спать. Бывало, я давал тебе денег, хотя у меня у самого практически ничего не было. И вот теперь ты отворачиваешься, плюешь на меня.

– О чем ты говоришь?!

– О преподобном Тауне.

– Оделл, знаю, что нам как-нибудь надо поговорить об этом, но только не сейчас.

Оделл не дал мне закончить фразу.

– Знаю! Знаю! Сначала убивают Марлона. Единственного брата Бетти, а ты знаешь, как сильно она любила его. А теперь ты убил ее сына.

– Ее сына?! О чем ты говоришь, старина?

– О Терри.

– О Терри, боксере?

– Это ее сын, жил в семье Тайлеров. Да, это ее сын. И ты убил его.

– Я не убивал Терри Тайлера.

– Как ты можешь утверждать такое, когда я знаю, что убил его ты.

Я некоторое время помолчал, ошарашенный обвинением. Не знал, виноват я в этом или нет. Возможно, я действительно убил Терри. Конечно, не своими руками, возможно, его убили из-за меня.

Я очнулся от раздумий.

– Кто тебе это сказал? Кто тебе сказал, что я убил Терри?

Оделл молчал.

– Оделл?

– Отстань от нас, Изи Роулинз. Не лезь в нашу жизнь. – Он положил трубку.

В три часа я был уже возле его дома, стучал в парадную дверь. Без толку грохал по ней пять минут. А когда я начал кричать, на крыльце загорелась лампочка и из дома вышла Мод в розовой ночной рубашке.

– Тебе известно, который сейчас час?

– Впусти меня, Модриа! – взвыл я истошным голосом.

В ее взгляде сквозил испуг, она отступила в сторону. Я вошел, каланчой возвышаясь над ней, осматривая чистенький, хорошо ухоженный дом.

– Я сказал тебе, отстань от нас, Изи. – Его голос раздался откуда-то сбоку.

– Оделл! – крикнула Мод.

Мой старый друг вышел на кухню, держа в руках двуствольный дробовик крупного калибра.

Я зажал уши, чтобы заставить их выслушать меня.

– Я не убивал Терри Тайлера, Оделл. Я вошел в дом…

– Оделл, положи ружье! – взвизгнула Модриа.

– …и нашел его там. Кто-то подкрался ко мне сзади и проткнул плечо, а потом огрел большой чугунной сковородкой.

Оделл бросил на меня пристальный мрачный взгляд, и было не понятно, что он задумал. «Продолжай говорить, не останавливайся», – подбадривал я себя.

– И я знаю две вещи. Первое – тот, кто проколол меня, не убивал Терри, и второе – кто бы ни напал на меня, связанные с ним люди сообщили тебе обо мне.

– Это была Бетти! – крикнула Мод. – А теперь, Оделл, опусти ружье!

– Бетти? – Я даже отвернулся от Оделла. – Так это Бетти воткнула в меня щипцы?

– Она пошла в тот дом, чтобы спросить Терри, где можно найти Марлона, и увидела, что произошло. Потом услышала, как кто-то крадется, решила, что это убийца, и пырнула его. Когда она рассказала нам об этом, Оделл решил, что это ты.

– Где он теперь? – спросил я Оделла.

– Мы не знаем, – ответила Мод за него. – О Терри она рассказала нам по телефону. Попросила, чтобы мы позаботились о его похоронах.

– А не рассказывала ли она вам о Марлоне?

Виноватые взгляды, которыми обменялись муж с женой, свидетельствовали об их всегдашней честности. Им не удалось скрыть истину.

– Где он?

Оба втянули головы. Оделл хотел опуститься в кресло, но промахнулся, стукнулся об стену и сполз на пол.

– О, дорогой мой, – запричитала Мод, став на колени и обхватив руками его голову.

Я некоторое время молча смотрел на моих старых друзей, не желая нарушить их потаенную скорбь. Им требовалось время, чтобы примириться с утратой. Мод плакала, а Оделл и рад был бы поплакать, да не мог.

– Где он? – повторил я.

– В бомбоубежище. – Голос Оделла звучал глуше, чем голос Мартина.

Один его глаз был широко раскрыт, другой представлял собой поблескивающую щель. Губа раздулась и загнулась вверх в месте рассечения. На лице – печать предсмертных мук. На нем была только тенниска. Одна рука вывернута и словно указывает на поникший член. Другая, вытянувшаяся вдоль тела, будто отталкивает не то любимую собаку, не то навязчивую мысль. Он лежал на трех джутовых мешках со льдом. Поверх его тела тоже лежали мешки со льдом.

– Лед, – пояснила Мод. – Чтобы не разлагался в тепле.

– Что с ним случилось?

– Его избили, Изи.

– Кто именно?

– Какие-то белые. Они требовали, чтобы он сказал, где находится Бетти, но он не знал. Они хотели убить его. Он прикинулся мертвым, а когда они ушли, угнал одну их машину и, напрягая последние силы, на последнем издыхании приехал к нам. – Голос Мод звучал так, будто она рассказывала что-то из мифологии.

– Где машина?

– Оделл отогнал ее за пару кварталов.

– Когда это произошло?

– Сразу после того, как ты приезжал к нам.

– Кто его избил?

– Он сказал, что полицейские, Изи. – В глазах Мод стоял тот ужас, который бедняки испытывают при упоминании о полиции.

– Доктора вызывали?

Мод покачала головой, к ее глазам подступили слезы.

– Он вскоре умер, Изи. Я достаточно повидала смертей, чтобы понять это. Мы не знали, что делать, поскольку в этом замешана полиция, и решили отнести его сюда.

Оделл у двери слушал наш с Мод разговор. Таким изможденным я прежде его не видел никогда.

– Мод, где Бетти?

– Не знаю. Она не захотела нам открыться.

– Ты сказала ей о случившемся?

– Нет, – всхлипнула Мод. – Она была ужасно расстроена, когда рассказывала нам о Терри, и мы подумали, что трагическая весть просто убьет ее.

– Что вы намерены делать с телом?

– Не знаю. Его необходимо похоронить. Предать земле, – заметил Оделл.

– Вы не сможете обратиться в похоронное бюро, если не сообщите об этом в полицию.

– Я не могу.

– Я могу выкопать могилу прямо здесь. И здесь же проведем погребальную церемонию.

– Посмотрим, – буркнул Оделл.

– Где Бетти? Почему она прячется?

– Ты похоронишь его, Изи? – спросила Мод, вместо ответа.

– Да, да, дорогая. Только подержи его в холоде еще пару деньков, пока я кое в чем не разберусь.

С восходом солнца я опять был на ногах. К утру меня вновь одолел страх перед полицией. Впрочем, полицейские такие же работяги, как и все остальные люди. Они могут проехать по улице ранним утром или в полночь, а если не особенно чем-то возбуждены, то ближе к утру отправятся домой поспать.

К шести часам я подъехал к моему старому дому на Сто шестнадцатой улице. Лужайку перед ним было не узнать. В прежние времена здесь посреди густой травы расцветали яркие клумбы. Но семья Примо не могла должным образом ухаживать за лужайкой при наличии такого количества ребятишек. Безжалостные ножки невинных детей вытоптали и цветы, и траву. Флауэр, жена Примо из Панамы, разбила большой огород, где детям играть не разрешалось. У нее было с дюжину кустов помидоров, грядки лука со стрелками для семян. Там, где я обычно сажал картошку, она выращивала бобы. Перед фасадом дома цвели девятифутовые гигантские подсолнухи. Ветви авокадо слегка подрезали, и оно сохранилось. Я увидел на дереве небольшую платформу, где спал Джезус.

Но вообще, дворик выглядел каким-то чужим, хотя и полным жизни.

Парадная дверь была распахнута настежь. Флауэр готовила начинку для тортильи. Пахло беконом, яйцами и картошкой, которые она раскладывала на лепешки. Физер нравилась стряпня Флауэр, о чем она не раз говорила. Обещала, когда вырастет, стать такой же толстой и черной, как Флауэр.

Примо ничего не делал, просто создавал компанию Флауэр. Он выглядел как с похмелья. Впрочем, по утрам он всегда выглядел именно так.

– Как дела, друг мой? – спросил он.

– Совсем хорошо никогда не бывает. Как поживают мои любезные?

– Ребятишки в порядке. Только Мофасс болен, – сокрушалась Флауэр. – Постоянно кашляет и плюет. – Она с отвращением поморщилась. – Как ты думаешь, не заразятся от него дети?

– Нет, у него не в порядке легкие вследствие курения этих чертовых сигар.

– Папа! – выскочила откуда-то Физер, а за ней и Джезус.

– Привет, па, – поздоровался он.

Флауэр и Примо сделали вид, будто их нисколько это не удивило. Словно бы Джезус не разговаривал первые пятнадцать лет своей жизни исключительно потому, что ему попросту нечего было сказать.

Я обнял моих деток. Физер спросила, когда я заберу их домой.

– В субботу у нас будет большой праздник, папа. Ты сможешь прийти?

– Конечно, ягодка. – Я на самом деле хотел этого.

В течение следующих полутора часов на кухню то и дело забегали дети. Эдди, одинаково владевший обеими руками и слывший в свои четырнадцать лет неотразимым красавцем, гордо продемонстрировал мне свою куртку из искусственной кожи и теннисные кеды. На Рафелете и Хелен были платья, сшитые дома, они уже красили губы и носили бронзовые колечки. Синди, любимица Примо, была совсем еще ребенком. Они с Физер сидели у него на коленях и по очереди целовали его огрубевшие руки.

Думаю, моя девочка намеренно пыталась возбудить во мне ревность.

Дети поглощали литры молока и кучи тортилий, за одно только утро уплели столько, сколько вся моя семья съедает за две недели.

– Уверен, что на рынке Вонс уже завели досье на твою семью, – сказал я Примо.

– Люблю наблюдать за ними, друг мой, – отозвался он и пощекотал девочек. – Очень люблю.

Мофасс встал в восемь часов.

– Так, так, мистер Роулинз. Мистер Ходж поработал на славу. Он составил массу бумаг, чтобы блокировать доступ Кловис к моим деньгам, сегодня направит соответствующие письма в банки и предписание о том, чтобы она очистила мой дом. Потом он собирается прикрыть контору на Креншоу. А если этого окажется недостаточно, мы добьемся предписания и о том, чтобы выселить из принадлежащих мне домов всех жильцов до единого, даже если среди них окажутся белые.

Мофасс выглядел прекрасно, словно помолодел на десять лет.

– Знаете, я даже сказал мистеру Александеру, что больше в нем не нуждаюсь.

– Что вы сделали?

– Я заплатил ему, – продолжал тот, оправдываясь. – Дал ему, сколько он просил. Вряд ли он заслужил двести долларов, но…

– Мофасс, сколько времени мы знаем друг друга?

– Много. Десять лет, даже больше.

– Тогда вам следовало бы знать, что для начала стоило посоветоваться со мной, прежде чем увольнять Крысу.

– А что тут такого? Зачем платить человеку, если я больше в нем не нуждаюсь?

Что я мог ответить на это? Все, что я когда-либо делал совместно с Мофассом, кончалось подобным образом. А когда дело касалось денег, он и вовсе становился глуповатым, попросту дурным.

Я покачал головой и пошел от него прочь. Попрощался с детьми и поехал в бар Джона «Таргетс».

Бар не открывался до полудня, но я застал бы его там, даже если не договаривался о встрече. Люди, подобные мне и Джону, не живут жизнью белых, которую показывают по телевизору. Мы не ходим в контору по утрам, а по вечерам не возвращаемся домой, чтобы попивать пиво, смотреть очередную серию «Свадебного путешествия».

У нас нет столь упорядоченного времяпрепровождения. Мы вышли из бедноты. Нам суждено было стать поварами, портными, водопроводчиками, электриками. А в случае надобности стать для себя и полицейскими, и адвокатами, потому что городская ратуша не для нас.

Наш рабочий день продолжался до тех пор, пока мы не завершали начатое дело или были не в состоянии больше работать. Но даже если мы добросовестно выполняем свою работу, нам могут не заплатить за нее и не предоставить отпуск в положенный срок. Это не значит ровным счетом ничего.

Я постучался с черного хода. Мне открыл Джон, одетый в рубашку с короткими рукавами и в фартук поверх брюк.

– Привет, Джон.

– Изи.

– В чем дело?

– Хочу, чтобы ты переговорил кое с кем, но сначала мне надо приготовить к обеду острую приправу из перца.

Я пошел вслед за ним в подсобное помещение. Когда-то здесь была просто кладовка для спиртного, теперь здесь стояла двухконфорочная плита и морозильник с дверцей наверху. В проходе, ведущем в бар, помещался кухонный стол. На нем высилась груда нарезанных лука и перца. Джон сгреб все это, бросил в большую сковороду с шипящим арахисовым маслом и принялся помешивать поджаривающиеся овощи.

Я стоял в проходе.

– Крыса заходил сюда?

– Да.

– Он ведет себя как глупец.

Джон прекратил помешивать овощи и обернулся ко мне.

– С тех пор, как ты позвонил мне, Изи, я держу по заряженному пистолету в каждой комнате. Только из-за тебя я не обратился к Джону Тигсу.

Джон Тигс – это когда вы платите, и кто-то погибает.

– Он расспрашивал о том вечере, когда его арестовали, и знает, что я предупредил всех присутствовавших здесь парней, а еще о том, что это ты сообщил мне об этом.

Наконец он подошел ко мне. Из глаз у него катились слезы. Разумеется, это от лука, а не от страха. Джон перестал бояться много лет назад.

Я хотел задать ему один вопрос, но, пока собирался, в заднюю дверь негромко постучали, да не просто так, а, видимо, как было условлено. Три удара, потом два, потом опять три.

Джон открыл, и в помещение быстро вошли трое мужчин, двое были в шляпах. Они огляделись по сторонам, стараясь не встречаться со мной глазами.

– Изи, – произнес самый здоровый из них. – Мэлвин Квик.

Я поздоровался за руку с ним и его двумя приятелями Клинтоном Дэвисом и Малкольмом Ривсом.

– Проходите в бар, – пригласил Джон, провел нас по проходу и стал спешно опускать жалюзи на окнах. Я молчал, невольно задаваясь вопросом, что бы подумал Крыса, находись он около бара и увидев, как вдруг опускаются жалюзи.

Бар Джона размещался в просторном помещении, пол и стены которого были выложены белыми и черными плитками на манер шикарных ресторанов Нового Орлеана. Стойка бара с высокими табуретами от фирмы «Блекстоун», а чуть поодаль – круглые, с пластиковым покрытием, столики для завсегдатаев. Когда-то здесь звучала музыка, но с годами тут стало тише, к полуночи хозяина уже тянуло в постель.

Джон продолжал стоять, а я и те трое сели.

– Эти ребята хотят поговорить с тобой, Изи, – пояснил он. – Не желает ли кто чего-нибудь выпить?

– Мне виски, – попросил косоглазый щуплый Малкольм.

– Мне ржаного виски, – присоединился к нему Клинтон Дэвис – красивый мужчина. У него были узкие, как стрелка, усики, кожа цвета кофе со сливками и черты лица почти как у белых.

Когда-то я знал женщину по имени Корри Дей, которая всегда злилась на себя за то, что всякий раз, когда ей звонил Клинтон, она отправлялась к нему домой. Когда я спрашивал, почему не откажет ему, она смотрела на меня как на ненормального: «Отказать мужчине с такой внешностью?!»

– Мы слышали о Раймонде. – Мэлвин старался не выдать овладевшего им беспокойства. Я невольно подумал о том, что своим телосложением он напоминает Бруно Ингрема, простого поденщика с физиономией величиной с тарелку.

– Да? Тогда почему же все вы – в Лос-Анджелесе – держитесь вместе?

– Мы побаиваемся Крысы, – признался Малкольм.

– Нет, ребята, ничего вы не боитесь. Вы бы удрали в Чикаго или в Мехико, если бы действительно побаивались его.

– Мы не можем удрать, Изи, – возразил Клинтон. – У нас же здесь родичи.

Джон принес выпивку, поставил стаканы на пробковые кружочки.

– Может быть, они у вас и есть, – отозвался я. – Но пусть Раймонд увидит, как вы улепетываете, позабыв о родичах.

Все они были напуганы до смерти. Я пытался не выдавать отвращения к ним. Мне известно чувство страха. И я лучше других знаю, на что способен Крыса. Но я вышел из таких мест, где страх чуть ли не равнозначен смерти. Это самоубийство, смертный грех.

– Чего же вы хотите, мальчики? – заинтересовался я.

Красавец Клинтон выступил от имени всех. Возможно, они посчитали, что он сможет очаровать меня.

– Ну, мы собрали триста долларов. И подумали, что, возможно, ты предложишь Раймонду отступного, а что останется – твое.

Для каждого из них триста долларов равнялись полугодовой оплате за жилье. Именно такую сумму Джон Тигс брал за свои «услуги». Они сказали, что все равно, так или иначе, потратят эти деньги. Убить Крысу не так-то легко, потому что они знали, что я дружу с ним. И хотя я не пользовался репутацией хладнокровного убийцы, они знали, какова может быть моя реакция на убийство Крысы.

– Значит, вы хотите заплатить мне за то, чтобы я избавил вас от участи Бруно?

Они не выразили согласия, но оно было ясно написано на их лицах.

– Сначала мне надо кое-что узнать.

– Что именно? – спросил Малкольм.

– Кто из вас сообщил о нем? Полиция позвонила мне домой, поэтому мне известно и какое поступило сообщение, и кто из вас звонил в полицию.

Мэлвин посмотрел на Малкольма, Клинтон пытливо оглядывал своих друзей.

На глазах Мэлвина выступили слезы.

– Мы не дураки, чтобы совершить такое, мистер Роулинз. Мы действительно были здесь. Ты помнишь. Мы находились здесь все трое. Джон вызвал скорую помощь, а медики позвонили в полицию.

Некоторые утверждают, что могут определить, когда человек лжет. Это глупые люди. Никогда нельзя верить тому, что тебе говорят. Не исключено, что один из этих троих проскользнул в телефонную будку и выдал Крысу. Но я не могу утверждать этого.

– Где ваши деньги? – спросил я.

Мэлвин протянул мне довольно толстую пачку в основном мелких банкнот.

– Двести восемьдесят семь долларов, – констатировал он.

– Мне послышалось, вы сказали «триста».

– Вот еще. – Джон нажал на кнопку кассы и передал мне еще одну купюру.

Принимая ее, я переступал какую-то черту в своей жизни. До этого момента я просто использовал мои таланты, чтобы обмениваться услугами с соседями и друзьями. Редко брал с них деньги, особенно с близких друзей типа Джона. Да, я переступал черту порядочности, которую считал одной из главных добродетелей.

Я вынул из пачки семь долларовых бумажек и отдал их Джону. Торжественное выражение его лица отражало значимость данной сделки.

Я покашлял, прочищая горло.

– Ладно! Теперь слушайте! Мне, мальчики, нужна неделя, а вы на это время должны затаиться. Не появляйтесь дома или на работе, не встречайтесь с подружками, и чтобы ноги вашей здесь не было. Не ездите в машинах, не заходите в магазины, где вас знают. Если есть возможность убраться из города – уезжайте. А лучше и вовсе из штата.

Крыса начнет стрелять, как только увидит вас. Он перебьет вас. Он не станет окликать вас по имени, не станет спрашивать, кто из вас сделал это. Вы не сможете поговорить с ним, договориться или убедить его в чем-то. Поэтому нахлобучивайте пониже на лоб свои шляпы и валите отсюда. Позвоните Джону через неделю. Он сообщит, все ли в порядке.

– Но я хотел бы… – начал Малкольм.

Я прервал его:

– Нечего разглагольствовать, братишка. Я сказал все, что тебе полагается знать. Не послушаешься – считай, что ты мертвец. Сделаешь, как я говорю, – появится некоторый шанс. А теперь дуйте отсюда.

Все трое взглянули на Джона, но не нашли у него сочувствия. И не потому, что эти типы были нам отвратительны. А потому, что мы столкнулись с серьезными трудностями и обезумели от страха.

Вскоре они ушли, поблагодарив меня и Джона, бормоча что-то невнятное и пожимая нам руки. Симпатичный Клинтон не хотел отпускать мою руку, глядя на меня с мольбой. Я отвел взгляд, было стыдно за него.

– Когда ты видел Раймонда в последний раз? – обратился я к Джону, когда они ушли.

– Два дня назад.

– И он их действительно разыскивает, да?

Джон кивнул.

– Тогда зачем ты пригласил их сюда, зная, что он станет искать их здесь?

– Это – мое заведение, Изи Роулинз. Кого хочу, того и приглашаю. И никто мне не запретит действовать по собственному разумению.

Джон исчез за дверьми, ведущими в кухню.

Я последовал за ним.

– Интересовался ли Раймонд девушкой по имени Сью?

Я подумал о молодых людях, которые недавно мне приснились.

Джон вынимал из морозильника розовый бумажный пакет с кусками мяса для тушения.

– Сью Фримен? Племянницей преподобного Роуэла?

– У нее есть ухажер по имени Альфред?

– Было дело. Но они порвали, и она вышла замуж за Теодора Микса.

– Ты видел ее в тот вечер, когда застрелили Бруно?

Джон посмотрел мне прямо в глаза.

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Думаю, они могли оказаться в проулке и видели, как Крыса убил Бруно. Возможно, они что-то знают.

Беседовать с Джоном лицом к лицу – занятие не из приятных. Он был несколько старше меня и походил на бизона. Крупный и сильный от природы человек. Его черное лицо напоминало суровый лик африканского идола, вырезанного из черного дерева.

– Почему ты об этом спрашиваешь, Изи? Как ты собираешься поступить со Сью?

– Доверься мне. Идет?

Джон не запротестовал, и я истолковал это как согласие.

– Итак, видел ли ты ее или Альфреда в тот вечер, когда застрелили Бруно?

Джон прошел на кухню и вывалил мясо на сковороду. Потом вернулся.

– Да, да. Видел их обоих. На улице. Они, как всегда, скандалили.

– В какое время?

– Это допрос? Ты сейчас выступаешь в роли полицейского?

– Это было примерно в то время, когда все произошло?

Еле заметный кивок Джона – как пуля, попавшая в мозг.

Полицейские ждали меня на улице у бара. Двое белых мужчин в форме стояли возле моей машины. Я хотел было броситься назад по проулку, но один из них заметил меня.

– Эй!

Шансы увернуться от их пуль были невелики, поэтому я решил сдаться на волю судьбе и пошел к ним.

– Привет стражам порядка.

Один из них был светловолосый и красивый, другой походил на рыбу. Его огромные уши торчали чуть ли не параллельно земле, а глаза напоминали стеклянные шары.

– Изикиел Роулинз? – спросил симпатичный.

– Да, а что?

От него исходил запах кедра, его лицо было выскоблено так чисто, что уши, лоб и щеки просто блестели, но не от пота.

Полицейский-рыба оказался настоящим магом по части наручников, мгновенно защелкивал их на задержанном.

– Садитесь в машину, – шепнул он.

Я повиновался, но когда занес ногу, чтобы сесть на заднее сиденье, он подтолкнул меня и захлопнул дверцу, едва я успел втянуть в салон вторую ногу.

– Извините, господа полицейские, – завопил я, когда меня везли по Центральной улице, – в чем меня обвиняют?

Я был настроен на игривый лад, возможно, от недосыпа, ну, или потому, что, подобно многим знакомым мне мужчинам, не стал пускать в ход кулаки против полицейских дубинок, пуль и ненависти.

Красивый полицейский обернулся и сообщил:

– В убийстве, – и вкрадчиво добавил: – И в тайном сговоре.

Остальную часть пути мы молчали.

В полицейском участке я предстал перед сыщиком Льюисом. Он сказал людям в форме, что теперь я в его распоряжении, и повел меня в свой кабинет. Раньше он принадлежал Квинтону Нейлору. Квинтон – чернокожий сыщик, служивший в участке до этого. Его отфутболили куда-то на повышение. Я давно уже потерял его из виду. Но имя Квинтона по-прежнему просвечивалось сквозь черные буквы на табличке: «Сыщик Арно Льюис». Льюис – высокий, худощавый мужчина. Его квадратная голова сидела на шее как на длинной палке.

Когда я оказался надежно изолированным от внешнего мира, он снял с меня наручники.

– Я арестован, – удивился я, когда мы с Льюисом остались одни.

Льюис снял очки в массивной черной оправе и стиснул пальцами надглазные дуги.

– Изикиел, тебе практически капут.

Вдруг я ощутил в груди нечто похожее на царапанье маленького зверька, старающегося выбраться наружу. Я постарался умерить дыхание, чтобы говорить нормально.

– Скажите, в чем дело?

– Садитесь.

– Не хочу садиться. Объясните, в чем дело.

Арно сел. Он стал хорошим полицейским, возможно, лучшим из всех, кого я встречал, исключительно благодаря бесстрашию. Его невозможно было запугать. Ему было наплевать, если я стоял, возвышаясь над ним в этой небольшой комнатке, потому что здесь его кабинет, его территория, а потому здесь он – хозяин.

– На вас поступило две жалобы, мистер Роулинз. – Льюис постучал по большой папке необычайно длинным костлявым пальцем. – Обе связаны с обвинениями в убийстве.

– Дерьмо собачье!

– Вторая поступила после того, как вы подшутили надо мной и над Кловис Макдональд. Да, кстати, Кловис утверждает, что вы похитили ее сожителя и ее племянницу. В общем, во второй жалобе говорится, что вы что-то вынюхивали о Терри Тайлере у «Спортивного зала Херфорда». Вчера утром его нашли убитым в заброшенном доме.

– Я разыскивал его, признаю, но не нашел. Что еще? – Я автоматически сел на стул напротив Льюиса.

– Капитан Стайлз из полицейского отделения Беверли-Хиллз заявил мне, что расследует одно убийство, а вы скрываете информацию, связанную с этим преступлением.

Меня удивило, что все чернокожие полицейские, стремящиеся продвинуться по службе, стараются научиться разговаривать как белые недоучки.

– Какого убийства?

– Убийства человека по имени Альберт Кейн.

– Разве его убили? – спросил я скорее себя, чем Льюиса.

– Капитан Стайлз говорит, что обстоятельства его смерти вызывают подозрения. Он полагает, что вы что-то знаете об этом.

– Я никогда не встречался с этим человеком. Уверен, даже в преисподней не знали, что его убили. Члены его семьи наняли меня разыскать их старую служанку.

– Кого именно?

– Элизабет Иди.

Льюис записал это имя.

– Он был букмекером, и я хотел сделать через него ставку. Вот и все.

– Но это не вяжется с сообщениями о том, что мужчина, по описанию похожий на вас, подрался с ним два дня назад возле «Спортивного зала Херфорда».

– Чепуха, начальник. Просто дурацкие шутки. Он показывал мне некоторые боксерские приемы.

– Изи, мы собираемся вас арестовать и, согласно просьбе, передать в полицейское отделение Беверли-Хиллз.

Льюис не испытывал неприязни ко мне, не собирался избивать или унижать меня без веских причин. И ему безразлично, вру я или нет. Все говорят неправду, когда их волокут в тюрьму. Он сам тоже начал бы изворачиваться, если бы схватили его.

– Арестовывать, конечно, надо, начальник. – Мое сердце стучало так громко, что я не сомневался: Арно слышит этот стук. – Но в данном случае вы допускаете ошибку.

– Какую ошибку?

– Когда Сол Линкс нанял меня…

– Кто?

Я рассказал ему о визите Линкса ко мне ранним утром.

– В общем, когда он меня нанял, я поехал в эту семью, чтобы поговорить о делах. Конечно, вначале я не знал, что это за семья, просто руководствовался кое-какими слухами, если вы понимаете, о чем я.

Льюис ничего не понимал из моих слов, но он терпеливый.

– Когда я покинул их особняк, этот мужик, Стайлз, схватил меня и отправил в тюрьму. И ни словом не обмолвился об убийстве Кейна, даже намеком. А теперь вдруг заявляет, что произошло убийство. Но дело не в этом. Да, возможно, его и убили, но он со мной поступил неправильно.

Больше всего в Льюисе мне импонировало то, что, когда он погружался в раздумья, это сразу становилось понятно. Его явно что-то тревожило, что-то, связанное со Стайлзом или тем, каким образом к нему поступила жалоба. Я видел это по его лицу.

– Уж не считаете ли вы, что Стайлз как-то замешан во всем этом?

– Не знаю, старина. Речь идет о нескольких гнусных типах. Мне известно, что двадцать лет назад, когда Стайлз был еще в звании сержанта, он арестовал Марлона Иди, сводного брата Элизабет Иди. Стайлз арестовал его, но протокол об аресте так и не составил.

Льюис вздрогнул и насторожился:

– Откуда вам это известно?

– Можете навести справки.

– Кому же я должен адресовать запрос, Изикиел?

– Не знаю, браток, не знаю. – Я уже готов был объяснить Льюису, почему на меня катят бочку, но решил повременить, умолчать о том, что мне удалось узнать из досье Ходжа.

– Если хотите, чтобы я помог вам, вы должны всячески посодействовать мне, – заявил Льюис. – Сами знаете, что никто ни здесь, ни в городском муниципалитете, не желает слышать о продажном полицейском. Вас скорее посадят на цепь или положат в сосновый ящик.

Льюис коренным образом отличался от Квинтона Нейлора. Нейлор – идеалист, верит в справедливость закона и в то, что полиция – его верный страж. Если полицейский нарушал закон, Квинтон начинал ненавидеть его. Льюис же знал, что закон – это оборотная сторона преступления, и эти два понятия едины и неразделимы. Преступники – это просто шайка подонков, живущих за счет честных и богатых людей. Полицейские тоже подонки, которым хозяева собственности платят за то, чтобы они держали в узде других подонков.

Его угроза – скорее предупреждение мне, чтобы не сболтнул лишнего, что может стоить мне жизни.

– Я не хочу никаких неприятностей со Стайлзом. – Говоря это, я почесал грудь в ссадинах. – Один раз я разговаривал с ним, с меня этого хватит. Но и в тюрьму садиться не хочу. Во всяком случае, из-за него.

Я находился на краю неглубокой могилы, которую выкопали за пределами графства. Углы комнаты погрузились во тьму. Льюис должен был бы просто упрятать меня в камеру, сделать соответствующий телефонный звонок и забыть обо мне навсегда.

– Знаете, Роулинз, мне не хочется неприятностей, – признался он. Свет, падавший на его очки, не позволял видеть выражение его глаз. – Когда в коррупции обвиняется полицейский, всем становится не по себе. Это крайне нежелательно.

– Отпустите меня, старина, – заявил я решительно.

– Что я буду с этого иметь?

– Когда спустя пятнадцать лет, выйдя на пенсию, вы, ложась спать, не ощутите моей крови на своих руках. Вот что. Вы сможете спать безмятежным сном.

– Я и сейчас сплю так же.

– С годами все меняется. Люди стареют. Клянусь вам, я ничего не сделал плохого. Мисс Иди – чернокожая женщина, и ее многие хотят разыскать. Но единственный человек, который не хочет причинить ей зла, – это я. Отпустите меня сейчас, и я на всю жизнь запомню это. Если отправите меня в камеру, Стайлз прикончит меня. Да, просто прикончит.

– Но что будет, если я отпущу вас, а завтра утром узнаю, что вы замешаны в преступлении? Да, замешаны, и никто не будет знать, где вас искать. Стайлз сообщит моему боссу, что предупреждал меня, а те два симпатичных белых парня, которые доставили вас сюда, подтвердят, что арестовали вас. Кто получит по заднице?

Самое устрашающее качество любого человека – логика. Человек, способный мыслить логически, сможет увидеть приближение смерти там, где муха углядит только свою тень. А от рассуждений Льюиса веяло смертью.

– В данном случае речь идет о моей заднице, мистер Льюис. У меня с этими людьми нет ничего общего. Они попросили найти знакомого мне человека. Этим я и занялся. – Мне еще о многом хотелось рассказать, но я не находил слов.

– Где вы живете, Роулинз?

Я понял, что это своего рода проверка, и четко отбарабанил мой настоящий адрес.

Льюис некоторое время смотрел на меня, потом кивнул, взял клочок бумажки и показал на меня порванным уголком.

– Это мы получили час назад. Ваш адрес.

– Значит, я могу уйти?

– Ладно, – согласился он. – Пока можете.

Я вскочил и вылетел за дверь так быстро, что он не успел и глазом моргнуть.

Телефонная будка имелась в самом полицейском участке, но я предпочел пройти три квартала и позвонить с улицы.

– Раймонд! – воскликнул я, услышав в трубке его голос.

– Да. Это Изи? – У него был сонный голос. Обычно Крыса спал до полудня.

– Старик, не высовывайся. Думаю, я нащупал того, кто подставил тебя. И он совсем не из тех, кто находился в тот день в баре.

– Тогда кто же это?

– Пока точно не знаю. Но наберись терпения. У меня появилась зацепка, я знаю, как его вычислить.

– Каким образом?

– Раймонд, ты должен мне доверять.

В трубке воцарилась тишина. Было слышно только наше дыхание и шум машин, изредка проезжавших по Центральной улице.

– Не играй со мной, мать твою, Изи.

– И не думаю, Рай.

– Я ведь все равно кого-нибудь пристукну. Вот те крест.

– Завтра все тебе объясню, обещаю.

Обратно в заведение Джона я поехал на автобусе.

Смотрел из окна, как мимо проплывает Центральная улица. Пешеходов здесь немного. В начале шестидесятых годов почти все работали. В автобусе находились в основном пожилые люди, молодые мамы и подростки, учившиеся во вторую смену. И в основном все они – чернокожие с добродушными лицами.

Женщины с такими загадочными глазами, что большинство мужчин просто не в состоянии их постичь. Женщины, подобные Бетти, которые пережили слишком много утрат, чтобы быть глупыми и добрыми. Были также и дети вроде Спайдера и Терри Т., такие черные, что впору зарыдать, услышав их смех, потому что за его переливами слышался звон цепей. Цепей, которые мы носили, не совершив преступлений. Цепей, которые мы носили так долго, что они вросли в наши кости. Мы и дальше будем их носить, но никто не увидит этого, даже мы сами.

Всю дорогу до дома я размышлял о свободе, которую мы, наконец, приобретаем. А как же все те долгие века в цепях? Куда с наступлением свободы исчезают цепи?

Я взял свою машину и поехал на склад пиломатериалов Бреннера. Купил заступ. Потом поехал к Оделлу. Тот сидел на стуле с прямой спинкой, положив руки на колени. Я спустился в подвальное помещение и кувалдой пробил отверстие в цементном полу. На это ушло почти три часа, больше, чем надо, потому что я ничего не мог делать левой рукой. Почти час ушел только на то, чтобы наловчиться размахивать кувалдой одной рукой и откалывать по кусочку цементный пол. Но дело подвигалось. Десять ударов – и отваливается кусок цементного пола.

Все это время Марлон смотрел на меня невидящими глазами из своего ледяного ложа.

Я очистил площадку от щебня. В полу образовалась дыра размером четыре на три фута. Глина под цементным полом оказалась почти такой же твердой. Ее не брал ни заступ, ни вилы Оделла с широкими зубьями.

Модриа принесла от соседей три шланга. Мы соединили их и протянули к дыре в подвале, слегка приоткрыли кран, и вода небольшой струйкой потекла на землю. Я долбил ее вилами. Давно я не чувствовал себя так хорошо. Мужчине полезно заниматься тяжелой работой. В это время он ни о чем не думает, ни о чем не беспокоится.

Я так умаялся, что начала покалывать онемевшая рука. Время двигалось к девяти вечера, а я все продолжал ковырять землю. Наконец можно было пустить в дело заступ.

К полуночи удалось выкопать яму глубиной в четыре фута. Модриа пошла отдохнуть. Оделл сидел на кухне рядом с дверью, ведущей в подвал, сложив руки на коленях ладонями вверх, его глаза – стеклянные бусинки – были прикованы к рукам. Он пытался разобраться в хитросплетении событий, которые не отвечали здравому смыслу.

Оделл был человеком верующим, посещал церковь, молился и радовался жизни. Вечную жизнь заслуживает человек, который стойко выдерживает тяжелые удары судьбы. Но с годами эти удары становятся все тяжелее. Иногда человеку хочется просто покориться року.

– Яма выкопана, – сообщил я ему. – Утром я привезу цемент и негашеную известь.

Я прошел в гостиную. Диван показался мне удобным, но я только взял с него подушку и улегся под столом на голом полу и на твердых досках почувствовал себя в безопасности.

Я проснулся и ощутил аромат кофе. У плиты стояла Мод.

– Будешь завтракать, дорогой?

Усевшись за кухонный стол, я решился задать ей мучивший меня вопрос:

– Как ты думаешь, куда бы могла податься Бетти, если бы находилась поблизости?

– Не знаю, Изи. Ты же знаешь, Бетти всегда тянуло к мужчинам. К тем, которым она нравилась, которые ее любили. Мужчины всегда были ее слабостью. – Судя по всему, Мод неодобрительно относится к кузине Оделла.

– Ты знаешь кого-нибудь из ее ухажеров?

– Кхе-кхе. Все последние годы мы практически не видели Бетти в здешних местах. Может быть, она даже завязала с мужчинами.

– А что ты можешь сказать о Феликсе Лэндри?

– А что тебя интересует?

– Ты его знаешь?

– Да, знаю. Он первый дьякон в церкви Христа на улице Норманди. Иногда мы ходим туда на богослужение.

– Лэндри живет возле Авалона?

– Нет, ему принадлежит небольшой домик непосредственно за церковью Христа. Но знаешь, у него может быть и другое жилье, ведь он еще работает на почте и занимается покупкой и продажей небольших домиков. Думаю, ты ошибаешься, полагая, что Бетти у него.

– Почему это?

– Потому что дьякон Лэндри не предается плотским забавам, – гордо объявила она. – Его не тянет к женщинам. И он не сорит деньгами. Он покупает домики и сдает их престарелым прихожанам. И знаешь, его домики сразу можно узнать: они окрашены в бирюзовый цвет и обнесены невысоким белым забором.

– Он сдает домики женщинам-прихожанкам?

– Думаю, да. Впрочем, я никогда не слышала, чтобы у него был домик возле Авалона. Возможно, он приобрел его совсем недавно.

– Ну, я поеду, привезу все, что нужно для погребения. Предупреди Оделла, что мне с ним надо будет съездить кое-куда, когда я вернусь.

Оделл ждал меня у ворот со связкой ключей. Высокий и мрачный, в будничных джинсах и зеленой гавайской рубахе.

– Куда мы поедем, Изи?

– Отвези меня к Феликсу Лэндри.

Оделл шарахнулся назад, скосив левый глаз так, что тот чуть не закрылся полностью. Я порадовался, что у него под рукой не оказалось дробовика.

– Оделл, думаю, он знает, где находится Бетти. И, скорее всего, в одном из его домиков.

– Это тебе не в игрушки играть, Изикиел.

– А я и не играю, Оделл.

Оделл сидел за рулем «десото» 1936 года выпуска. Когда-то он купил ее новенькой за наличные, содержал в прекрасном состоянии. Переднее сиденье из кожи под плюш напоминало отличный диван. Я вспомнил о моей первой поездке в машине Оделла. Тогда мне было шестнадцать лет, и меня распирало от гордости оттого, что меня видят в этом хромированном автомобиле обтекаемой формы. Даже взрослые мужчины поглядывали с завистью, когда мы проезжали по широким полосам Пятого района Хьюстона.

Люди смотрели на нас и на этот раз, показывали пальцами и смеялись, потому что теперь на дорогах машины выпуска 1936 года встречались крайне редко.

Мы спустились по улице Манчестер, поехали вверх по Нормандии, наконец, свернули на маленькую улочку Карпентер и остановились перед небольшим сборным домиком, окрашенным в бирюзовый цвет и обнесенным невысоким белым забором из штакетника.

И вот я опять стою у двери дома, порог которого никогда не переступал. В кармане у меня пистолет, при каждом вдохе чувствую острую боль в плече. В этот момент мне в голову пришла странная мысль о том, что я сам нарываюсь на смертельные неприятности. А иначе зачем шныряю здесь?

Все эти мысли разом улетучились, когда дверь отворила она. Постаревшая и пополневшая, но по-прежнему красавица. Ее левый глаз покраснел и распух от моего удара, но это нисколько не испортило ее красоты.

Она взглянула на меня с ненавистью, в ее голосе слышался металл.

– Что вам здесь надо?

– Бетти, – отозвался Оделл.

– Это сделал не я, – объяснял я ей. – Я искал Терри и нашел его мертвым. Но я не убивал его.

– Бетти? С тобой все в порядке, радость моя?

Эта фраза Оделла сломала ее. Она как-то вся обмякла, подалась назад и согнулась под тяжестью своего горя.

Убранство дома тоже оказалось мне знакомо. Похоже, все домики Феликса на одно лицо, как снаружи, так и изнутри. Кушетки разные, но застелены так же, как и в домике возле Авалона. И занавески на окнах одинаковые, и мексиканские одеяла на полу, а на стенах такие же грубо намалеванные картины.

– Оделл, как ты меня нашел?

– Это Изи вычислил. Правда, мы надеялись застать здесь Феликса.

– Изи? – Бетти взглянула на меня внимательнее.

– Он самый, мадам.

– Вы – тот самый мальчик, который постоянно бегал за мной? – На ее помятом лице появилось некое подобие улыбки. А потом тот самый оценивающий взгляд, который Бетти приберегала для секса – похотливый и в то же время сытый. Ей было наплевать на наши слова, на наши сердца.

Минуло чуть ли не тридцать лет, а она опять практически пленила меня.

Почти что.

– Марлон погиб и находится в подвале дома Оделла, – сообщил я, и очарование, навеянное инстинктом, схлынуло.

– Что? Марлон?

– Я не стал говорить тебе об этом по телефону, Бетти, – пояснил Оделл. – Ты ведь только что рассказала мне о Терри…

– Это правда?

– Мы собираемся похоронить его, – продолжал я, – но мне кажется, будет лучше, если ты скажешь ему последнее прости.

Мы обрушили на нее тяжелую весть. Под ее тяжестью согнулся бы любой человек. Но не Бетти. Она прислонилась к стене и стояла так некоторое время. Мы с Оделлом, так и не переступив порог, молча ждали. Потом она пошла в ванную. Через открытую дверь мы увидели, как она омывает лицо водой, наверное, очень холодной, потому что она вскрикнула, когда брызнула ею в лицо и на грудь, после чего вцепилась в раковину и зарыдала.

– Как это произошло? – спросила она, вернувшись к нам.

– Копы, – ответил я. – Они измолотили его. – Я хотел было сказать «чтобы добиться сведений о тебе», но решил воздержаться, чтобы не причинять ей еще больше страданий.

– Знаю, это тяжелый удар, радость моя, – заметил Оделл, – но Марлон сказал, что его так отделали копы. Мы не знали, как поступить, и он остался в нашем бомбоубежище. Нам надо что-то предпринять.

Мы долго молчали. Бетти тяжело опустилась на стул и невидящим взглядом уставилась на свои колени. За окном каркала ворона. Я уж было подумал, не увязалась ли она за мной с Риверсайда, чтобы от души похохотать над нами.

После долгого молчания Бетти протянула руку. Я позволил Оделлу помочь ей подняться и проводил ее в машину. Сам я сел на заднее сиденье. Сидеть там, ничего не чувствуя и ни о чем не думая, было легко.

Первые четыреста фунтов льда были доставлены к Оделлу на дом. Остальные он привез сам на своей машине и сложил в гараже.

Увидев замороженный труп Марлона, Бетти заплакала.

– Мари! О, мальчик мой! – Она была единственным человеком, которому Марлон позволял называть себя ласкательно «Мари».

Она опустилась возле него на колени и обняла его почти окоченевшее тело.

Мы стояли рядом, горестные, но все-таки довольные тем, что его сестра пришла с ним проститься. Он уходил в другой мир, провожаемый любовью семьи.

Больше часа продолжалась сцена прощания. Наконец Мод взяла Бетти за плечи и отвела в сторону.

Я приготовил густую смесь извести с водой и обмазал ею тело Марлона. На Юге, где прошло мое детство, на ферме часто хоронили людей самостоятельно. Я с раннего детства усвоил, как это делается.

Труп еще не совсем закоченел, и нам с Оделлом удалось завернуть его в простыню и опустить в могилу. Поверх покрывала я положил оставшуюся массу извести и засыпал яму землей. Потом насыпал над могилой цемент горкой, сделал в центре воронку и стал вливать в нее воду из шланга.

Пока я размешивал быстро твердеющий цемент, Оделл в торжественной позе встал у изголовья могилы.

– Господи, – произнес он, крепко сжав перед собой руки, – мы покоряемся твоей мудрости. Мы ведь всего лишь мужчины и женщины, пытающиеся отыскать свой путь во тьме. Мы внимаем твоим словам и слепо следуем им, потому что нет другой истины, кроме твоей, и нет другого закона, кроме твоего.

Если бы мы находились в церкви, то кто-нибудь непременно произнес бы: «Аминь».

– Господи, теперь ты забираешь к себе Марлона Иди. Он грешил, и он обрел спасение. Я верю в это, потому что эти слова изрек ты. Он притащился ко мне весь окровавленный и искалеченный, и он воззвал к тебе, Иисус. Он молился тебе и умер. Мы все умираем с твоим именем на устах и под сенью твоей тени молимся о том, чтобы ты просветил нас.

Бетти и Мод плакали. Я смотрел вниз, помешивая цемент.

– Прошу тебя, – продолжал Оделл, словно обращаясь к своему небесному брату, – пусть бремя Марлона облегчится твоим именем. Это приумножит твое величие и восславит твою любовь.

Используя также и больную руку, я принялся разравнивать лопатой раствор цемента над могилой, потом выровнял пол деревянным бруском. Получилось не идеально, но никто и не заметит, если, конечно, не заподозрит чего-то плохого. Некоторое время в доме будет запах тлена, но известь быстро разъест плоть.

Оделл, Мод и Бетти наблюдали за моей работой.

Когда я закончил, мы ушли, оставив Бетти одну в подвале, чтобы она могла в одиночестве еще раз проститься с ним. Мод готовила на кухне лимонад. Оделл уселся на диван в соседней комнате.

Я вышел на крыльцо, ощущая невероятную усталость, даже боялся закрыть глаза, дабы не заснуть стоя. Меня ожидает множество дел, которыми следует заняться.

Я курил уже четвертую сигарету, когда затянутая сеткой дверь отворилась. Я ждал, что вернется Мод с лимонадом. Но появилась Бетти. Ее глаза были такие красные, что казались совершенно пустыми.

– Неужели это действительно ты, Изи? – Она будто боялась в это поверить.

– Да, мадам.

Она икнула, немного поплакала, прерывисто дыша, словно запыхавшаяся собачка. Ее лицо вдруг покрылось тысячью тонких морщин, потом опять разгладилось, только глаза остались такими же невыразительными.

– Прости, что я ударила тебя и воткнула в тебя щипцы, – проговорила она надтреснутым голосом. – Я просто обезумела. И когда увидела тебя, то подумала…

Я коснулся пораненного плеча:

– Мне уже лучше.

Бетти опустилась на стул, стоявший на крыльце. Я прислонился к перилам и смотрел на нее.

– Ты тот самый Изикиел, о котором говорил Феликс?

– Да.

– Какое ко всему этому ты имеешь отношение, любезный?

– Меня наняла мисс Кейн.

Я думал, мои слова напугают Бетти или хотя бы заставят заговорить, но она лишь печально покачала головой. Даже не спросила, с какой целью наняла.

– Они хотят, чтобы вы вернулись и по-прежнему работали у них.

– С этой работой покончено.

– Что все это означает, Бетти?

Она приложила руку к груди, к сердцу.

После молитвы Оделла мои глаза обжигали невыплаканные слезы.

– У Марлона открылся туберкулез, – прошептала она. – Доктора сказали, что он умрет, поэтому мы приехали сюда. И мне надо было работать, иного выхода не было.

Две ярко-зеленые птички нырнули в кусты цветущего кустарника возле крыльца и на мгновение застыли, повернув маленькие головки в сторону Бетти.

– Вы устроились на работу к Альберту Кейну?

– Да, спустя некоторое время. В течение первого года я работала у них только днем. Потом стала горничной миссис Кейн. Я понравилась ей. – Бетти опять всплакнула. – Мне был отведен целый домик на задворках особняка, и, когда Марлон действительно расхворался, я взяла его к себе. Ведь в этом нет ничего плохого, верно?

– Мистер Кейн был очень важной персоной, – продолжала она. – Что он приказывал, то люди и делали. Так вот, когда я впервые оказалась у них, он как-то пришел и сказал, чтобы я почистила ему обувь. Я возразила, сославшись на занятость, и продолжала заниматься своими делами. Я видела, что очень нравлюсь ему. Никто не говорил «нет» мистеру Кейну, потому что у него подлый нрав, но мне было наплевать на это. – Бетти села поудобней и нахмурилась. – И вот однажды он подходит ко мне сзади, когда я стелила кровать. Ну, вы же знаете, что существуют любезные формы обращения…

Во взгляде Бетти сквозило высокомерие молодой женщины.

Я засмеялся.

– Ну, как бы там ни было, мне нравилась его жена, поэтому я отпихнула его. Он повалился на пол, а я вышла из комнаты и отправилась в домик, который они мне предоставили, и принялась укладывать свои вещи в чемодан, вы же знаете, я не позволяю относиться к себе неуважительно. Но он прибежал вслед за мной, стал извиняться и говорить, что пошутил. Но я-то знала, что это не шутка. Он упрашивал меня остаться, и я, наконец, согласилась, по крайней мере, на то время, пока миссис Кейн не найдет мне замену. Некоторое время после этого он вел себя нормально. Может быть, даже чересчур любезно и вежливо. Я думала, он старается загладить свою вину передо мной.

– И что же было потом?

– К этому времени Марлону стало лучше. Он снял себе квартиру в Сан-Диего. Устроился на работу на военно-морских верфях. Все шло отлично. Превосходно. В свободное время приезжал проведать меня. Но однажды примчался ко мне ужасно напуганный и попросил, чтобы я спрятала его. А где мне прятать мужчину? Потом заявляется полиция. Полицейский заходит прямо в мой домик в сопровождении миссис Кейн. Он врывается в комнату, отталкивает меня, бьет Марлона по лицу. Сломал Марлону шею.

– Что за полицейский?

– Не знаю, как его зовут, Изи. Просто здоровый рыжеволосый белый парень, который улыбается, вроде бы ты нравишься ему, а потом бьет тебя по голове.

– Ну, и что было потом?

– Полицейский увез Марлона с собой. Потом ко мне примчался мистер Кейн, узнавший о случившемся. Он просил меня не волноваться и куда-то помчался на своей машине. Примерно через час вернулся и привез Марлона.

– Почему полицейский стал охотиться за Марлоном?

– Поговаривали, будто Марлон забрался в соседний дом и похитил там какие-то золотые вещи. Полицейский решил, что вор укрывался в моем домике. Потом я узнала, что Марлона подговорил садовник. Сказал, что его не поймают.

– И это все? Они просто отпустили Марлона?

– На следующий вечер мистер Кейн пришел ко мне в комнату в стельку пьяный и стал размахивать бумажкой, которую дали ему в полиции. Сказал, что эта бумажка обошлась ему в триста долларов. Говорят, что коротышки – самые подлые люди, потому что им кажется, будто все смеются над ними. А он и был низкорослым, с короткими руками и ногами.

Он явился в китайском халате на голое тело, распахнутом на груди. – Бетти говорила ровным, совершенно бесстрастным голосом. – Он приказал мне осчастливить его, иначе Марлон отправится в тюрьму. Он поставил мне три пистона и ушел. А потом, немного позже, опять пришел и опять залез на меня.

– Вы не сопротивлялись?

Взгляд Бетти был достаточно красноречив, но она все-таки ответила:

– Как сопротивляться ему? Ударить, а потом смотреть, как Марлона увозят в тюрьму? Прибить его и самой оказаться за решеткой?

На крыльцо выполз большой колорадский жук. Его массивное туловище янтарного цвета с тигровыми полосками тяжело передвигалось по полу, короткие крылышки время от времени издавали жужжащий звук, словно свидетельствуя, что жук может летать.

– На следующий день он принес мне бриллиантовые серьги и стал извиняться. Я приняла их, потому что боялась, что он ударит меня, если я снова оттолкну его. Вот так обстояло дело. – Она посмотрела на меня. – Он говорил приятные вещи, а если ему не отвечали, бесился. Бывало, ударял меня во время полового акта, если я оставляла без внимания хоть одно его слово. Но я принимала от него подарки, и мы с Феликсом на вырученные за них деньги приобрели пять домов. – В голосе Бетти ощущался горьковато-сладкий привкус мести. – Я делала это ради Марлона. Ведь у него самого деньги не задерживались из-за этих чертовых лошадей.

– Вы познакомились с Феликсом через Оделла?

– Нет. Именно Феликс привез нас с Марлоном сюда из Техаса. Я знаю его с тех пор.

– Рассказывали ли вы Феликсу о Кейне?

– Нет, не хотелось, чтобы он знал об этом. Но он знал. Знал, потому что все видел по мне. Так продолжалось все время, любезный. – Бетти слегка качнулась. Движение ее тела напоминало ритм секса по принуждению. – Его жена Кассандра ненавидела меня, но помалкивала, потому что в противном случае он отдубасил бы ее и спустил с лестницы. Однажды он выбил ей передний зуб и отказался платить дантисту за работу, заявил, что у нее безобразное нутро, так пусть же такой станет и ее внешность. Он даже избивал юную Сару, если она осмеливалась ему противоречить. Эти ужасы продолжались долго. Большую часть времени он бегал полураздетым по дому и говорил всем, что любит только меня. Что я, находясь у них, просто свожу его с ума, и он ведет себя так из-за меня. От него у меня родилась двойня. Он отвез меня рожать в Мехико, где не требуется соблюдение формальностей. Они оставили Гвендолин в доме. – Бетти помедлила, видимо ощущая свою вину. – Сказали, что ее мама умерла, а они в память о ней взяли девочку к себе. Терри отослали, потому что Кейн не терпел в доме мужчин, даже новорожденных. Он заставил Сару, когда та вернулась к нему, отослать в пансион Артура.

– Почему же вы не могли сказать, что Гвен – ваша дочь?

– Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что у него в доме живет его цветной ребенок. Да и вообще, он никогда никому не сделал ничего хорошего. Но знал, что не может отправить Гвен куда-нибудь и лишить меня возможности видеться с ней. Поэтому он позволил нам… позволил нам… быть друзьями. – Бетти встряхнула головой. – Она всегда спрашивала меня, знала ли я ее маму. А я рассказывала ей всякие небылицы. – Ее переполняли чувства, и мы на некоторое время замолчали.

– А как с Терри? Знал ли он, что вы его мать?

– Да, знал. Ему рассказал Марлон. Он устроил Терри у Тайлера, и я посылала им все, что могла, даже навещала его иногда, когда Феликса не было дома. Но и словом не обмолвилась, что Гвен его сестра. Я старалась подружить их, но они были слишком разные. Гвен – нежная девочка, любила играть в чаепитие с королевой и чтобы Терри ей прислуживал.

Не могу сказать, что все услышанное удивило меня. Мысленно я уже все разложил по полочкам заранее. Я считал матерью Гвен Сару. Думал, она спуталась с каким-нибудь чернокожим назло мужу и отцу. А Терри… Ну, а Терри не было в живых, а потому вроде бы он мало что значил в этой истории. Тут с живыми разобраться бы!

Мы помолчали, потом я спросил:

– Вы сказали, что Сара откуда-то возвратилась. Откуда именно?

– Она убежала из дома с мужчиной как раз в то время, когда я забеременела. С Роном Хоуксом. Он работал садовником, а она оказалась дурочкой.

– Она вышла за него замуж?

– Не могу винить ее за это, Изи. Это произошло до того, как заболел мистер Кейн. Он бил эту девочку, устраивал ей разные подлости. А говорил о ней вообще непотребное. – Бетти опустила взгляд на большого жука.

– Он отец Артура?

– Вот почему он такой запутавшийся.

– В каком смысле – запутавшийся? – Вопрос, возможно, более всеобъемлющий, чем я предполагал. Покрасневшие глаза Бетти превратились в красные щелочки.

– Ничего плохого. Ничего такого. Он просто какой-то опустошенный. Пустой. В доме никто не интересовался Артуром. Его мамочка всегда болела, была слабенькой. Воспитывать детей не умела, поэтому фактически воспитывала его я. И Гвен. Я, бывало, позволяла ему бегать возле себя, когда занималась уборкой в доме или чем-то другим.

– А его отец?

– Не знаю. Он вляпался в какую-то неприятность и вынужден был уехать. Мистер Кейн возненавидел его с первого дня, едва узнал о его связи с Сарой.

– Ему это не понравилось, правда? – Я представил себе важного богача, который узнает, что дочь-миллионерша обнимается в мастерской с каким-то подонком. Я и сам когда-то работал садовником.

– Вышвырнул ее из дома под зад коленом. Я пыталась остановить его, но он не захотел слушать. Это просто убило Кассандру.

Бетти опять заплакала, содрогаясь всем телом. Я ждал, пока она успокоится, но она продолжала плакать. Тогда я обнял ее за плечи. Она обвила руками мою шею и простонала:

– О дитя! Дитя! – громко, без всякого стыда.

Мод подошла к двери, опасаясь, что шум может привлечь внимание посторонних, но, увидев Бетти в моих объятиях, сразу удалилась.

Бетти в моих объятиях.

Многие годы после ее поцелуя я мечтал об этом. И вот она рядом, горит страстью, жаждет любви. Но не моей любви. Не меня.

Я не отходил от нее, гладил по спине, по голове. Мы скользнули на пол, она подобрала под себя ноги так, чтобы я мог ее погладить. Не как любовницу, а как мать. Мать, чей ребенок пробудился от ужасного кошмара.

Мы долго оставались в этой позе, постепенно она успокоилась, склонила голову мне на плечо и даже задремала. Во сне ее лицо помолодело. И дерзкая девчонка, которая поцеловала меня ради забавы, опять возникла передо мной. Я испытывал возбуждение, а разум взывал к возвышенным чувствам. В тот момент я подумал, что, возможно, Оделл прав. И на нас действительно порой нисходит милосердие.

Я решил закурить сигарету, но чиркнувшая спичка разбудила Бетти.

– Ох! – Она оттолкнула меня и вскочила.

Будто все повторялось снова. Стоит расслабиться, и получишь удар по самому уязвимому месту. Поэтому некоторое время я молчал, попыхивая сигаретой, и наблюдал в вечерней жаре мерцание воздуха на здании Денкер.

После трех сигарет «Лаки» она опять заговорила.

– Он отправил Гвен учиться в Европу, а когда она находилась там, выдавала себя за горничную. Но я не позволяла ему дотронуться до нее. Я предупредила, что убью его, если он тронет мою девочку. – Слова угрозы она произнесла с особой страстью. Даже надломленная, она шла далеко не на все. Своего ребенка она не оставит.

– Почему вы оставались у него так долго, Бетти? Прошло столько времени, что он мог сделать Марлону?

– Я не могла уйти после смерти Касси. Надо было заботиться о Саре и ее ребенке. Гвен не поняла бы, если бы я взяла ее с собой. После смерти Касси он больше не приставал ко мне с сексом, а я чувствовала себя в долгу перед памятью этой женщины.

– Поэтому вы убили его? – Я наконец задал единственный вопрос, интересовавший меня.

– Никого я не убивала.

– Полицейский, который схватил Марлона, утверждает, что Альберта Кейна убили.

– Я ничего не знаю об этом. В последние годы Альберт стал совершенно немощным. Мне приходилось водить его в ванную и кормить с ложечки протертым горохом. После смерти Кассандры возвратилась Сара и во всем обвинила Альберта. Я не позволяла ей трогать его, не хотелось, чтобы из-за него и его пороков она сломала свою жизнь.

– Не Сара ли убила его?

– Я ничего не знаю ни о каких убийствах. И сама ничего плохого не сделала.

– Тогда почему вы скрылись, Бетти? Почему они вас разыскивают?

На это ей ответить было нелегко. Она спустилась на одну ступеньку и наступила на большого жука. Он с треском лопнул, словно раскололся орех.

– За что они убили Марлона, Бетти? – спросил я, но она повернулась и пошла в дом.

Бетти не нуждалась в моей помощи. Да и вообще, чем я мог помочь? Допустим, Марлона прикончили полицейские. И что? Ни один суд не станет рассматривать иск против них. Единственная форма мести – собственноличная правда. Но убивать полицейского я не собираюсь.

Не в состоянии помочь Бетти, я поменял шило на мыло – одну непосильную задачу на другую.

У Креншоу была небольшая улочка под названием Озме-Лейн – тупик, плотно застроенный домиками-коробочками. Домики могли бы выглядеть весьма привлекательно, если бы увеличить их размер раз в пять.

На двери красновато-коричневого домика со сказочным фасадом в виде замка черными печатными буквами было написано: «Мистер и миссис Теодор Микс с сыном». Я постучался в дверь розового цвета. Вскоре бронзовая дощечка откинулась внутрь. В щелке показался симпатичный миндалевидный глаз.

– Кто там?

– Мистер Холл, – ответил я.

– Что вам нужно?

Это была она. Ее голос огненным лучом врезался мне в память так же, как и последняя поза Бруно.

– Тед Микс здесь живет?

– А разве вы не видите табличку на двери?

– Мне надо поговорить с ним. – В действительности я мечтал, чтобы Теда не оказалось дома. Мне хотелось поговорить со Сью.

– Его нет дома.

– Тогда, может быть, вы поможете мне. Вы – Сью Фримен?

– Я – миссис Микс, и у меня нет времени выслушивать всякие там расхваливания товаров. Скоро возвращаются дети. Со своим отцом.

– Мадам, я ничего не предлагаю для продажи. Просто я получил письмо от моего друга. Этого парня мы прозвали Двухстопый из-за прирожденного увечья. Он сейчас в тюрьме, но скоро выйдет на свободу, и просил меня передать вашему мужу, что хочет поговорить с ним об их общем знакомом.

– О каком знакомом?

Сью не знала, что Теодор общается с преступниками.

– С мужчиной, которого зовут… – Я щелкнул два раза пальцами, чтобы показать, что с трудом припоминаю его имя. – Зовут Раймондом. – Я наблюдал, как смотревший на меня глаз увеличился вдвое. – Раймонд Александер.

– Что вам здесь нужно, миста?

– Ничего, мадам. Просто у Двустопого нет адреса Теда, а в тюрьме он не смог найти телефонного справочника, поэтому и попросил меня зайти к вам и узнать, желает ли Тед поговорить с ним. – Я улыбнулся самым любезным образом.

Сью по другую сторону двери пробила дрожь.

– Я не знаю этого человека.

– Какого человека?

– Которого вы упомянули.

– Какого именно?

– Никакого. Отправляйтесь к этому человеку и скажите ему, что Тед Микс не живет по этому адресу.

– Зачем же мне делать это, если Тед не знаком с моим приятелем?

Дверь отворилась. На Сью Фримен стоило посмотреть! Это была, если можно так выразиться, неряшливая красавица. Густо-коричневая кожа, полные сочные губы, сулящие сладостный поцелуй. В жалком домашнем халате и растоптанных шлепанцах. Она знала, что красива, и даже сейчас, в два часа дня, не потрудилась как следует одеться и привести себя в порядок.

– Проходите, – пригласила она.

Я прошел через прихожую, скорее похожую на чулан, в гостиную – чулан с окнами. Оглядевшись, подумал, что пришел в игрушечный домик пить чай к маленькой девочке.

– Чего вы хотите?

Ткань домашнего халата настолько истончилась от времени, что, казалось, она стоит передо мной совершенно голая. На миг у меня мелькнула мысль, что я мог бы завладеть всем, что находится в этой комнате, и женой Теда, и этим домиком за обещание, которое таилось в этих губках. Но ничего этого мне не было нужно.

– Двустопый также обмолвился о человеке по имени Альфред. Вы не знаете, где он живет?

Сью стояла, скрестив руки под грудью, но, заметив, что я любуюсь ее позой, заскромничала и подвинула их чуточку выше.

– Это сделал Альфред.

– О чем вы говорите, барышня?

Я не получал удовольствия от подобной беседы, но это легче, чем хоронить убитого или иметь дело с начальником Стайлзом. Легче, нежели быть убитым Крысой за то, что не позволял ему расправиться с тремя невинными людьми.

– Не важно, понимаете ли вы меня. Просто передайте вашему приятелю, что то, что он приписывает мне, сделал Альфред. Передайте ему, что это был Альфред. Так сказал Бродхок.

– Кто сказал?

– Это вас не касается, мистер. Просто скажите своему приятелю.

Я уселся поудобнее, закинув ногу на ногу.

– Минуточку подождите, любезная. Я не сдвинусь с места. Вам от меня не отвертеться. Если хотите использовать меня в качестве посыльного, придется заплатить мне за это.

– Заплатить вам?

Я кивнул.

– Сколько же вы хотите?

– Во-первых, вы должны сказать мне, во что я встреваю, и в зависимости от этого я назову вам сумму.

– Вы ничего не знаете?

– Я знаю имена и знаю, что дело это серьезное.

Сью облизнула губы и покосилась на дверь.

– Скоро вернется Тед, мистер Хол. Почему бы нам не встретиться завтра… где-нибудь в другом месте?

– Потому что завтра вы придумаете лживую историю. Потому что до завтра вы подошлете ко мне трех братьев, которые огреют меня по башке чем-нибудь тяжелым. Я сам позабочусь о Теодоре, если он вдруг придет.

Перед тем как продолжить, Сью еще раз покосилась на дверь.

– Мы с Альфредом гуляли – вроде бы. Он посещал церковь моего дяди. На самом деле я ему никогда не нравилась, но я – племянница священника, а его тянуло к церкви. Он сам хотел стать священником. Поэтому и гулял со мной.

– Ну и что? В этом нет ничего худого.

– Да, но мы всегда препирались. Он совершенно не приставал ко мне. Для него простой поцелуй – и то событие.

Я покачал головой и подумал, какой же он глупец. Сью восприняла мои слова как комплимент и не смогла сдержать улыбки.

– Я целую неделю уговаривала его пригласить меня на концерт Уокера в клуб Эйс. Ему не хотелось идти туда, где снуют распутные женщины и пьют. Он боялся этого. Поэтому долго колебался, стоит ли идти туда со мной, и в результате все равно захотел уйти после первого же отделения. Еще не было одиннадцати часов, а он уже начал ныть о воскресной школе, мол, не сможет смотреть в глаза детям, если не уйдет.

– Продолжайте. – Я подавил зевок, потому что действительно устал. Смертельно устал.

– Потом он решил пройти через этот проулок, а я заупрямилась. И тут мы услышали выстрелы. – Из ее глаз потекли слезы. – Альфред бросился посмотреть, в чем дело, хотя я пыталась его остановить. Он вернулся и сказал, что видел мистера Александера с пистолетом, он стоял над Бруно Ингремом.

Сью плакала. Я понимал ее. Ей тогда хотелось лишь хорошо провести время, вкусить сладкой жизни, а окружающий мир не пожелал оставить ее в покое.

– Я уговаривала его забыть об этом, говорила, что об этом позаботится Господь, а не он. Но он не послушал меня.

Не послушал. Приволок меня к телефонной будке и нашарил в моей сумочке монетку.

– Что он сказал? Что Альфред сказал полицейским?

– Он рассказал о мистере Александере и Бруно Ингреме.

– Дословно, что именно он сказал?

– Не знаю. Что-то о том, что Господь не позволит ему успокоиться. Да, что-то в этом роде.

Большего мне не требовалось. Но я не почувствовал облегчения. Сью сообщила мне то, что должен был знать мой приятель. Тем самым она сделала отметку на могиле Альфреда.

– Пятьдесят долларов, – назвал я цифру.

– Что?

– Пятьдесят долларов за то, чтобы передать это сообщение и не упоминать вашего имени.

Она обшарила все ящики и карманы в доме, высыпала всю мелочь из кувшинчика. Всего набралось тридцать четыре доллара и двадцать семь центов. Я взял деньги, пообещав зайти за остальными, но не зашел. Я взял у нее деньги, полагая, что это заронит в ней надежду на то, что я – честный плут и сдержу слово.

Как знать? Может, и сдержу.

Она даже дала мне адрес Бродхока. Он жил в небольшой хибарке на Девяносто шестой улице. На левой стороне лужайки, заросшей сорняками, он из камней с взморья, сухой травы и трех самодельных кукол соорудил композицию Рождества Христова, справа же водрузил крест высотой в десять футов, сколоченный из старых планок от забора. Крест покосился и теперь упирался в фасад дома.

Парадная дверь была заклеена вырезками из дешевого издания иллюстрированной Библии. Голгофа и жертвы распятия, Богородица у креста, Иоанн Креститель проводит крещение, Иона стоит на коленях возле моря.

Парадную дверь открыла почти беззубая старуха.

– Что вам угодно?

– Вы миссис Бродхок?

– Я – Эльма Джексон, мистер, – она улыбнулась, – Альфред Бродхок – мой племянник и действительно живет здесь с нами.

– Дома ли он?

– Нет, сэр. Альфред в церкви. Он ходит туда каждый день после обеда, чтобы вершить богоугодные дела. – Старуха показала на дворик. – Все это сделано руками Альфреда. Он хочет, чтобы Господь освещал каждую минуту жизни всех людей. Бобо не в восторге от этого и считает, что сцена яслей уместна в Рождество, а крест с распятием – на Пасху, а все, что налеплено посередине, Альфред должен убрать. Но Альфред говорит, что мы не должны забывать и про радость, и про горе.

– Бобо – дядя Альфреда?

– Не по кровному родству. На этом свете у него только один родной человек по крови – это я. Бобо – мой муж, мы в гражданском браке. Он работает на свалке в Редондо. Бобо может все разобрать на части, потом собрать лучше, чем раньше. Думаю, он настоящий гений по части машин. Вы хотите, чтобы я что-нибудь передала Альфреду, мистер?

– Нет, золотце. Скажите просто, что заходил мистер Холл. Я слышал о сотворенных им символах христианской веры и решил взглянуть на них. Скажите ему, что они выглядят великолепно.

Мне стало стыдно при виде благодарной улыбки Эльмы. Она поцеловала мне руку.

Возможно, они установят там же небольшую статую Иуды в память о моем визите.

Теперь я был более или менее свободен. Я выполнил свою задачу. Нашел Бетти и сообщил ей, что от нее хотят. Если она решит позвонить им, я потребую с них вознаграждение. А если нет, ну что ж, так или иначе, эта часть моей жизни, беготня по улицам закончилась. Бетти находится у друзей. Оделл и Модриа в данной ситуации тоже на высоте. Я решил затаиться и переждать, пока полиция разбирается с убийствами.

Марлон лежал в земле.

Крыса. Про Крысу мне ничего не известно. Но, по крайней мере, я знаю ответ на его вопрос. Мне известно, что люди, которых он подозревает, невиновны.

Должна же, наконец, восторжествовать истина!

Истина и свобода. Два великих понятия для бедняка, сына рабов и бывших рабов.

У меня заныла рука. Я чувствовал, что в кровь попала инфекция. Ясно одно – от судьбы не уйдешь. Она тянет назад и насмехается над истиной и свободой. Это всего лишь мелкие божки по сравнению с судьбой и смертью.

Но я еще жив. Умер Марлон. Не знаю почему, но я уверен, что его кончина каким-то образом связана с Альбертом Кейном. Омерзительно все, что связано с Кейном. Он был гадким человеком, вокруг него царило зловоние. Но меня это не касается.

У бордюра тротуара напротив моего дома я увидел Сола Линкса, прислонившегося к высокому рожковому дереву и глядевшего в землю. Я припарковался, он взглянул на меня и улыбнулся. На этот раз улыбка показалась мне искренней.

– Что вы здесь делаете, старина?

– Поменяться ролями – дело вполне естественное, мистер Роулинз. По крайней мере, вы обнаружили меня не в собственном доме. – От него исходил сильный запах джина.

– Однажды мы уже поменялись ролями, старина. Теперь я отправлюсь к себе домой, а вы залезете в эту коричневую дерьмовую тачку, на которой ездите, и делу конец.

– Мой пистолет у вас? – спросил он.

– Хотите получить его, – угрожающе бросил я.

– Они готовы убить вашу девочку, мистер Роулинз.

Я не хотел слышать про это, повернулся к нему спиной и направился в свой дом. Он увязался следом.

– Речь идет о завещании, – прошептал он.

Я резко повернулся, он поскользнулся на траве.

– Нечего валять дурака, старина, мать твою.

Мистер Линкс – олицетворение мягкости.

– Разрешите мне зайти. Всего пять минут, – попросил он, указывая на парадную дверь, его глаза поблескивали, как цикады.

– Тогда заходите. Покончим с этим поскорее.

Я испытал трепет, наливая этому низкорослому сыщику полный стакан виски.

– А вы разве не присоединитесь ко мне?

– Пока нет. Что вы хотите мне сообщить?

Он немного подался вперед.

– Через пару дней после вашего визита ко мне нагрянули полицейские. Они выспрашивали о Ходже и о парне, которого зовут Терри Тайлер, боксере, по их словам. Еще упомянули Элизабет Иди, поэтому я решил, что дело как-то связано с вами.

– Вы поняли это, когда они упомянули о Ходже, – заметил я.

– Нет. Для Ходжа я выполнял много поручений. Они могли касаться чего угодно.

– Так, ну и что? Что вы хотели сказать о завещании?

Линкс махом опорожнил стакан. Я поспешил налить ему второй. Он потер глаза и крепко вцепился в стакан. Я уж было подумал, что он раздавит его.

– Я уже потерял четыреста долларов на этом деле, мистер Роулинз.

Для Линкса такая сумма была баснословно большой. Он не относился к числу людей, владеющих собственностью или счетом в банке. Сол Линкс из тех, кто ездит на машине почти с пустым баком и моторным маслом ниже нормы.

– Я знаком с женщиной, которая сидит на картотеке в Сан-Диего, – поведал он. – А ее подруга занимается тем же в Беверли-Хиллз.

Я наблюдал, как виски исчезает в узенькую щель между тонкими розовыми губами, и представлял, как ему жжет горло.

Он огляделся по сторонам, словно проверяя, не прокрался ли кто-нибудь в дом, и только потом продолжил:

– Миссис Хоукс с помощью Ходжа наложила судебный запрет на завещание. Дело, связанное с завещанием, ведет адвокат по фамилии Фреско. Старый приятель Кейна. Все свое состояние Кейн завещал Элизабет Иди. Абсолютно все. Дом, рыцарские доспехи шестнадцатого столетия, ну, просто все. Похоже, Кейн перед смертью испытывал раскаяние. Он совершил много мерзостей в отношении мисс Иди и старался искупить вину.

– И поэтому они хотят прикончить ее, – констатировал я.

– Не только ее. Мне удалось узнать, что этот человек, этот Терри Тайлер, действительно сын Иди, а где-то в пустыне скрывался еще ее брат. Господи, горничная приходится дочерью Иди. Если погибнет Элизабет, они следующие в очереди.

– Никто не станет делать этого, – начал я, собираясь добавить: «Просто из-за денег». Но понял, что не прав.

– Терри Тайлера уже нет в живых. – Линкс протянул мне пустой стакан, чтобы я снова наполнил его.

Я не стал ничего говорить про Марлона.

– Значит, вы догадались, что Ходж знал о завещании, и просто защищает интересы семьи?

– Ходж – не специалист по недвижимости. Таким специалистом является деловой партнер Кейна. Я уже сказал, человек по имени Фреско. – Коренастый сыщик зажмурился и помотал головой – явный признак опьянения. – Но в данном случае речь идет, по меньшей мере, о пятидесяти миллионах. Ходж может заработать на этом столько, что ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Вот почему он поручил мне искать эту девушку.

– Женщину, – уточнил я.

– Что?

– Ей почти пятьдесят, дружище. Она женщина.

Линкс не мог взять в толк, о чем это я говорю, и недоуменно уставился на меня, но, так и не поняв, потянулся за бутылкой. А я убрал ее.

– Будем что-нибудь предпринимать?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, вы ведь приехали сюда не для того, чтобы рассказать мне об этом или просто посмотреть на меня. Должна же быть какая-то причина.

Линкс откинулся на спинку стула, озираясь по сторонам. Судя по всему, понял наконец, что хлебнул лишнего. Он поднес руки к лицу и сощурился.

– Я хочу, чтобы вы поддержали меня в этом.

– В чем именно?

Он опять прищурился и поморгал. Как и большинство пьяниц, он полагал, что, если хорошенько подумает, придумает что-нибудь путное.

– Похоже, это Сара Кейн. Ведь именно она лишается всего, потому и швыряет деньги направо и налево, а потом появляются покойники.

– А может быть, это ее сын? Он вроде бы вполне ладит с Ходжем, так что вполне может быть причастен.

– Да, – согласился Линкс. – Да. Это может быть один из них или они оба. Нам остается лишь поехать туда и встретиться с ними лицом к лицу. Попытаться разобраться в том, что в действительности происходит.

Я думал о Марлоне – он ведь говорил, что его избили полицейские.

– Почему вы сразу не обратились в полицию?

– А вы знакомы с полицейским, которому можно доверять? – ответил он вопросом на вопрос. Его искристые глаза горели дьявольским огнем. – Совершено два убийства…

– Два?

– Альберта Кейна тоже убили. Полицейские ясно дали понять это. А теперь вот Тайлер Иди. А когда дело касается таких огромных денег, мы с вами для них не более чем две козявки. Нет, прежде чем обращаться в полицию, я должен знать, чем это чревато для меня.

– Меня это совершенно не волнует. Это вы обратились ко мне. Мне лишь остается сообщить обо всем в полицию.

– А как вы объясните полиции, что разыскивали Терри Тайлера и схватились с ним незадолго до того, как его нашли мертвым? Вот так-то. Об этом мне рассказали полицейские.

Сол не улыбался и не хотел уязвить меня. Я оценил его деликатность, хотя и не воспринял это известие всерьез. Вряд ли полицейские придерутся ко мне. Но я беспокоился о Бетти. Нельзя позволить этим белым богачам укокошить ее.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Для начала поехать к ним, побеседовать с леди, а там будет видно. – Сол поднялся со стула, словно, по обычаю, присел перед дорогой.

Я остановил его.

– Подождите, старина. Мне заказана дорога туда.

– Почему?

– Из-за человека по фамилии Стайлз.

– Начальник Стайлз?

– Вы его знаете?

– Он не раз оказывал услуги Ходжу. Однажды, когда я влип в неприятную историю в Хиллз, он меня выручил. Когда мы прощались, он так стиснул мою руку, что сломал один палец. – Сол погладил правую кисть. – Что свело вас со Стайлзом?

– Его напустил на меня Ходж.

– О-о… – Тут Сола развезло окончательно, и он без всяких моих уговоров снова опустился на стул.

– Хотите кофе? – спросил я.

– Да.

Я вскипятил воду, поставил на стол банку растворимого кофе и чашки.

– С сахаром и молоком?

– Прямо как любезная хозяйка, – заметил он.

– Говорите, какой будете пить.

– Черный, с сахаром.

Сол выпил целых четыре чашки кофе, прежде чем он немного протрезвел.

Для поездки мы выбрали мою машину, потому что в задней части ее салона мне с моими ранениями куда как просторнее.

Я взял из корзины хлопчатобумажную простыню, чтобы накрыться ею, в случае если Сола по какой-либо причине остановят. Если лечь на пол возле сиденья и накрыться простыней, то не слишком бдительный полицейский может меня и не заметить.

– Вы давно занимаетесь этой работой? – Мне важно было хоть чем-нибудь занять себя, лишь бы не думать о том, на что я решился.

– Довольно давно. По крайней мере, я избавлен от необходимости отмечаться о приходе на работу и раскланиваться с начальством. И вообще, когда мне не нравился запах чего-то, я могу выбросить это что-то на помойку.

– Я ни на что не намекал, – заметил я примирительно.

– Согласен. Но вы же видите, что у меня практически ни гроша за душой. Я не совсем утратил гордость. На еду для семьи и квартплату мне хватает. А если что-то идет не так, что-нибудь придумаю. Я не отношусь к категории лиц с регулярной зарплатой.

– Вы женаты?

– Да. Познакомился с ней в Джорджии, когда служил в армии. Она работала в гарнизонной лавке. – Он смачно ухмыльнулся.

– Вы побывали на войне?

– Служил в военной полиции.

Солнечные лучи скользили взад и вперед по заднему сиденью. Я с удивлением подумал, что никогда прежде там не сидел. Обычно просил прочистить его пылесосом, когда мыл машину на станции, а сам даже не протирал его. Это часть моей жизни и моей собственности, но я никогда даже взглядом ее не одаривал.

– А вы? – спросил Сол.

– Что я?

– Вы женаты?

– Был когда-то. В прошлом году получил письмо из штата Миссисипи о расторжении брака.

– Скверно.

– Может быть. Ну или нет. – Я думал о Сью, Бетти и Мартине. Кто из них мог похвастаться хорошей жизнью, о которой сейчас толковал Сол Линкс?

Через некоторое время он сообщил:

– Впереди шлагбаум, подъезжаем.

Я соскользнул вниз и закрылся простыней. Машина остановилась.

– Частная собственность, – произнес голос, но я не мог с уверенностью сказать, что он принадлежит все тому же мужчине.

Послышался шелест бумажек, потом голос:

– Служба безопасности, да?

– Да, – ответил Сол. – Что-то произошло на улице Фишер. Может быть, вор проник в жалкую лачугу.

Сол и постовой рассмеялись. Потом повисло минутное молчание, и снова голос постового:

– Эй, в вашей компании нет вакансий?

– Для хорошего человека местечко всегда найдется. У вас есть визитная карточка?

– Гм, при себе нет.

– Карточку надо иметь при себе всегда, – назидательно изрек Сол. – В этом случае начальник знает, с кем имеет дело. Ну ничего, на этот раз обойдемся. К тому же я не босс. Напишите на бумажке свою фамилию, адрес и звание, на обратном пути я заберу ее у вас.

– Благодарю.

– Никаких проблем.

Когда мы остались достаточно далеко, я спросил, зачем мы поехали через шлагбаум, хотя могли и по боковым улицам.

– Затем, что здесь установлена засекреченная система наблюдения. Если она засекает незнакомую машину, патрульные звонят на пропускной пункт. А теперь здесь зафиксирован наш проезд, так что все в порядке.

Век живи – век учись!

– Да! Кто там? – спросила Гвендолин через переговорное устройство, вмонтированное в ворота ограды.

– Это Изи, Гвен. Не впустите ли вы меня?

Когда мы въехали в ворота поместья, я опять поднялся на сиденье, достал из кармана пистолет Сола 38-го калибра и протянул ему.

– Забирайте его, старина.

В другом кармане у меня находился таящий смерть пистолет 32-го калибра меньшего размера.

Перед домом была припаркована пожарная машина «сандербед» 1957 года выпуска.

– Ах! – воскликнула Гвен, увидев у дверей двоих мужчин.

– Нам надо поговорить, Гвен.

– Сара очень устала, мистер Роулинз. Не думаю, что благоразумно приводить сейчас незнакомых ей людей. – Она вышла, заслоняя нам вход.

– У нас важное дело, касающееся Бетти и вас.

Она не поняла смысла моих слов.

– Где находится Бетти?

– С ней все в порядке. – Я порадовался, когда она с облегчением вздохнула. – За ней присматривают Мод и Оделл. Но Терри погиб.

До этого момента Гвендолин представлялась мне юной девушкой. Но, увидев, с какой болью она восприняла весть о необузданном юноше, ее брате, о чем она даже не подозревала, я проникся уважением к ней как к вполне зрелой женщине. В тот момент я решил непременно приехать ее навестить, если останусь в живых. И еще, до того, как она кивнула мне в ответ, я представил, как она и Физер катаются на велосипеде по каменистой проселочной дороге у моря.

Она посторонилась, и мы вошли в дом.

И увидели Артура и Сару. Вид у обоих был усталый, под глазами – синяки.

– В чем дело? – спросила Сара. – Где Элизабет?

– В надежном месте, недоступном для вас, – заявил я.

– Что означают ваши слова?

– А то, что мы приехали сюда, чтобы все прояснить.

– О чем вы говорите? – удивился Артур.

– О том, – вмешался Сол, – что мы знаем обо всем, что произошло, и намереваемся сообщить об этом в полицию. Но вначале мы решили дать вам возможность объясниться.

– А вы кто такой? – Глаза Сары соломенного цвета метнулись в сторону Сола, они напомнили мне двух хрупких бабочек под дождем.

– Это Сол Линкс, мадам. Вы наняли меня через Кэлвина Ходжа до того, как я сообразил, что меня хотели использовать в качестве убийцы.

Сара отступила и схватила Артура за руку. Гвен двинулась к ним. Они – единственные известные ей члены семьи. Бедняжка не знала, что в действительности они приходятся ей родственниками. Сара и Гвен – сводные сестры.

– Пройдемте в гостиную, – предложила Сара.

Мы пошли по длинному залу, уставленному рыцарскими доспехами, предназначенными для низкорослых мужчин. Даже Сол значительно превосходил их ростом. Потом подошли к двери, по обеим сторонам которой возвышались две более высокие металлические фигуры, возможно, шести футов каждая.

– Что это? – спросил я, – гиганты?

– После чумы, – рассеянно пояснил Артур.

– Что вы имеете в виду?

– Дело в том, что когда-то европейцы были такими маленькими из-за привычного для них питания. Они потребляли недостаточно мяса, протеина. После чумы уцелело много коров, но осталось мало людей, поэтому люди стали крупнее, а самые здоровые из них обзавелись металлическими доспехами.

Я не знал, насколько это достоверные сведения, хотя объяснение казалось любопытным. Надо не забыть рассказать как-нибудь эту байку Джексону Блю, если, конечно, выживем.

– Входите, джентльмены. – Сара широким жестом пригласила нас в большой зал с потолком двадцати футов высотой. К нему крепилась люстра, украшенная хрустальными шарами такой величины, что через них можно было бы рассмотреть начало всех начал. Прозрачный хрусталь дополняли висюльки из красных и голубых бусинок. На полу раскинулся толстый ковер необычайной белизны. Стены облицованы желтовато-коричневым мрамором. Этот зал стоил больше, чем я смог бы заработать за всю свою жизнь. У дальней стены выстроились в ряд пятнадцатифутовые пальмы в кадках на колесиках, так что их легко можно было вывезти на балкон к солнцу.

Комнатные деревья смягчали и освежали воздух. Но нас с Линксом интересовало не это.

Мы сели на кожаный диван дымчатого цвета, а члены семьи расселись по креслам, покрытым волчьими шкурами с головами и когтистыми лапами.

– Итак, – провозгласила Сара.

– Нам известно, почему убили Терри Тайлера, – заявил я.

– Кто такой Терри Тайлер?

– Вы отлично знаете, кто он такой, – огрызнулся я.

– Это мальчик, который… который когда-то приходил играть с Гвен? – Сара была потрясена.

– Какое это имеет отношение к нам? – недоумевал Артур, заметив пристальный взгляд матери, обращенный к Гвендолин, прикусившей губу.

– Артур!

– Простите. – Юноша подошел к Гвен, даже обнял ее.

– Мне жаль этого парня, но я действительно не понимаю, почему вы думаете, что это имеет к нам какое-то отношение? – В глазах Сары снова была решимость. Они впились в меня.

– Дело не ограничивается им, – продолжал я. – Пропал также Марлон Иди, а Элизабет скрывается из опасения за свою жизнь. И виной всему – завещание вашего отца.

Наступила мертвая тишина. Артур перестал обнимать Гвен. Сара сидела неподвижно, лишь на ее шее в унисон с сердцем пульсировала вена.

– Это правда, миссис Хоукс, – поддержал меня Сол Линкс. – У нас есть все основания считать, что Элизабет Иди и ее ближайшие родственники – настоящие наследники вашего отца. Кто-то убил вашего отца, и только после этого обнаружилось его завещание. Мы понимаем это именно так.

– Если… Если это правда, значит, вы считаете виновницей меня?

– Вы убили Терри, – отчеканил я, – ее сына, а теперь на очереди ее дочь.

– Нет! – воскликнула Сара.

– Что? – Гвен не была ошарашена, просто смущена.

– Мы не сообщили в полицию, потому что нет доказательств, а когда нет доказательств, то нет и дела. Но… – Сол не находил нужных слов.

– Мы знаем, что вы убили Терри и Марлона и планируете прикончить Гвен и Бетти, пока не раскрылись ваши преступления. – Я психанул и уже готов был выхватить пистолет, но сдержался. – Знайте, мы этого не допустим!

– Моя мать Бетти? – Гвен покачала головой.

– Да. – Я бросился к ней. – Вы представляете угрозу для этих белых людей. Они вроде бы и любили вас, но превратились в извергов и косят ваших настоящих близких, словно пожухшую траву.

– Изи, – подскочил ко мне Сол. – Успокойтесь!

– Дикость какая-то. – Сара поднялась с кресла. – Неужели вы действительно думаете, что Артур или я можем вот так просто убивать людей?

– Уверен, что вы можете поручить это начальнику Стайлзу. Или Кэлвину Ходжу.

– Неужели это правда? О господи! – Гвен закрыла лицо руками и попятилась назад.

– Нет, дорогая! – крикнула Сара, но, когда приблизилась к ней, Гвен рухнула на пол.

– Ну вот! Теперь до нее начинает доходить. Да, теперь ей все ясно, – напыщенно твердил я. Глубоко скрытая во мне ненависть неожиданно и бурно выплеснулась наружу.

– Нет, – запротестовала Сара. – Все не так! Мы только пытались помочь Бетти.

– Тем не менее относительно завещания все правда, не так ли? Гвен – дочка Бетти, но вы никогда не говорили ей об этом. – Мне хотелось, чтобы Гвен все узнала.

– Мы только хотели выиграть время, чтобы поговорить с Бетти. – Сара заплакала. – Она скрылась, а отец расстался с жизнью.

– Вы подумали, что вашего отца убила мисс Иди? – спросил Сол.

– Она… она скрылась. А потом мы обнаружили его мертвым. – Сара обратилась к Гвен: – Вот почему Артур вызвал Стайлза. У моего отца и раньше были дела с начальником Стайлзом, и нам не хотелось, чтобы у Бетти возникли неприятности. Мы хотели избежать скандала. Не для того, чтобы причинить вред твоей матери, а для того, чтобы оградить ее от неприятностей. Я не имею никакого отношения к тому, что от тебя держали в тайне. Это зависело от Бетти и моего отца.

– Так кто убил Кейна? Бетти?

– Кто же мой отец? – недоумевала Гвен.

Ответа не последовало.

В этот момент раздался звонок, похожий на школьный, извещающий о перемене.

– Я узнаю, кто там. – Гвен вспомнила об обязанностях горничной и, пошатываясь, направилась в прихожую.

Никто не попытался ее остановить.

– Значит, так, – Сол размышлял вслух, – вы позвали Ходжа и Стайлза, чтобы они разобрались во всей этой… гм… мерзости. А они обнаружили, что вы остались ни с чем, и убийца – если действительно совершено убийство – унаследовал все состояние вашего отца. – Он кивнул с полным пониманием запутанности и сложности ситуации. – Если бы речь шла только о Бетти, как о единственной наследнице, тогда бы им надо было изловить лишь ее. Но существовали и другие члены семьи, и суд мог постановить, что наследниками являются именно они.

– Нет, – возразила Сара. – Нет! Все не так! Все совсем не так! Я бы пальцем не тронула Бетти. Она мне как мать.

– Но и в этом случае все логично, – отметил Сол. – Допустим, Ходж и Стайлз хотят получить свой кусок пирога, с их точки зрения, этого можно добиться, порешив всю семью Иди. Им не потребуются ваши ценные указания на этот счет.

– Кэлвин пришел ко мне только после смерти отца, – заявила Сара Кейн. – Он каким-то образом узнал о содержании завещания. Отец отказался от услуг Ходжа и нанял своего адвоката – старого делового партнера Бертрана Фреско. Кэлвин посоветовал нам разыскать Бетти и поговорить с ней. Именно это я и намеревалась сделать.

– Конечно, конечно. Мы вам верим. – Сол тронул мою руку, словно таким образом великодушно принял и меня в свою компанию. – Они знали, что эта родня предъявит свои претензии на наследство. А значит, они не получат обещанного вознаграждения. Кроме того, их, скорее всего, стали бы шантажировать в случае, если бы было совершено убийство, и его удалось скрыть.

Линкс, стоит признать, рассуждает логично. Однако что-то меня настораживало.

– Вашего отца убила Бетти? – спросил я у нее напрямик.

– Да.

– Каким образом?

– Он задохнулся. В последнее время он сильно страдал. Возможно, она пыталась облегчить его страдания.

Печаль, отразившаяся на лице Сары, внезапно поколебала мою уверенность в ее виновности. Я решил во что бы то ни стало довести дело до логического конца.

Видимо, Сара заметила мой сочувственный взгляд и ошибочно истолковала его в свою пользу.

– Вот видите, вы и сами теперь все понимаете, мистер Роулинз.

– Ничего не понимаю. Хотелось бы знать, что здесь происходит. Если уж вы действительно беспокоитесь о Бетти и ее семье, почему не рассказали обо всем Гвен? – Я поискал глазами Гвен, но она еще не вернулась.

– Почему вы этого не сделали, миссис Хоукс? – спросил Сол.

Она смотрела на него так, будто он только что напустил в штаны.

– Она – негритянка. Он не мог обнародовать это, тем более она жила в нашем доме. Это равносильно тому, как если бы он признал ее дочерью.

– Ублюдок, – прошипел Сол сквозь стиснутые зубы.

– И он вынужден был держать ее здесь, – добавил я, – в противном случае Бетти ушла бы. Так?

– Почему она все-таки не ушла отсюда? – не унимался Сол.

– Мы одна семья, сэр, – заявила Сара. – Она боялась. Все в этом доме боялись его. Он обладал абсолютной властью. Бетти не хотела бросать меня и Артура. После смерти матери она заменила нам ее.

– Где же девушка? – поинтересовался Сол.

– Она пошла узнать, кто звонил. Возможно, нам что-то доставили, – объяснил Артур и заметно помрачнел.

– Гвен! – позвала Сара и, подойдя к двери, крикнула еще громче: – Гвен!

– Наверняка что-то доставили, мама, – предположил Артур и стал наливать что-то в высокий стакан – то ли джин, то ли водку.

– Пойдемте посмотрим, – предложил Сол.

Меня удивило, что этот осторожный коротышка отличается, подобно мне, хорошо развитой интуицией. А интуиция – это надежда отчаянных людей.

Парадная дверь была распахнута. В доме Гвен не оказалось, во всяком случае, она не отзывалась, не было ее и на подъездной дорожке, и возле лужайки.

– Давайте прервемся, – предложил я, вынимая из кармана игрушку 32-го калибра.

Сол тоже достал свой пистолет.

– Для чего вам оружие? – удивился Артур, видимо считая эти слова самым убедительным доказательством своей невиновности.

– Не знаю, слушал ли ты, о чем мы говорили, сынок, но кое-кто намерен уничтожить чернокожую часть вашей семьи.

Артур пошел вместе с Солом к греческим статуям, а мы с Сарой – по яблоневой аллее, ведущей к лестнице из белого мрамора, откуда был виден зеленый лабиринт из густого подстриженного кустарника. В центре него возвышалась большая бронзовая скульптура разъяренного быка. За лабиринтом находился маленький домик с плакучими ивами по обеим его сторонам.

– Это дом Бетти, – шепнула Сара.

– Как можно туда попасть?

– Через лабиринт. Отец говорил, что лабиринт – лучше любого замка. Попав в него, уже не выберешься.

– Если не пройти напрямик. – Я тоже помнил кое-что из мифологии.

– Но эти кусты опутаны колючей проволокой.

Лабиринт выглядел великолепно. Вьющиеся растения, скрывавшие колючую проволоку, были усыпаны нежными белыми цветами. Дорожки выложены плитами, выделанными из лавы. На каждом повороте красовалась металлическая фигурка – точное подобие какого-нибудь насекомого – термита, муравья, осы. Все размером с игрушечного пуделя.

Увидев термита третий раз, я понял, что мы заблудились.

– Неужели вы не в курсе, как отсюда выбраться?

– Я обычно не хожу здесь. Вот отец, да, иногда прохаживался.

Мысли об отце и Бетти мешали Саре сосредоточиться, и она снова и снова приводила меня в одно и то же место. Я предложил свернуть у термита налево, а потом у медно-зеленого богомола – направо.

Как вдруг мы увидели простертый на земле труп Гвендолин Иди.

Она лежала на спине с задранным до талии подолом платья. В груди и над правым глазом зияли небольшие отверстия от пуль. Вероятно, стреляли из скорострельного оружия 22-го калибра, которым обычно пользуются профессиональные преступники, профессиональные мошенники или… полицейские. Руки вывернуты по бокам, под ногтями свежая кровь и кожа. Нападающему она оказывала серьезное сопротивление. Туфли основательно помяты, одна наполовину слетела с ноги. Платье порвано у воротника и на рукаве.

Я опустился возле нее на колени, вглядываясь в лицо еще одной невинной жертвы. Глаза Гвен были почти закрыты. Казалось, она пробуждалась от дремы. Я приник лицом к ее рту, чтобы проверить, дышит ли она. У меня возникло желание сблизиться с ней физически, но сознание не допускало этого. Эта женщина была мертва.

Невольно я исторг какой-то странный звук – не то стон, не то рыдание. Я запомнил это, потому что в тот момент ничего не чувствовал. И лишь это свидетельствовало о моей глубокой скорби по поводу случившегося.

Сара в шоке прислонилась спиной к зеленой изгороди. Я обнял ее. Ее руки кровоточили, исцарапанные колючей проволокой. Я вспомнил, как вот так же прижимал к себе Гвен.

Но ей это не помогло.

Я провел Сару обратно в дом, приговаривая что-то вроде: «Ничего, все обойдется», и усадил убитую горем женщину в кресло в прихожей, а сам отправился на поиски Сола и Артура.

Заметив, что машина «сандербед» исчезла, я помчался вниз по склону холма.

И нашел Сола лежащим на земле у парадного входа. Он держался рукой за затылок.

– Он саданул меня по башке, – пояснил Сол.

– Парнишка?

Сол кивнул и опустил голову.

– Я видел, как он отчалил на «сандербеде», и опять потерял сознание.

– Гвендолин убита.

Он встрепенулся, забыв о боли.

– Где?

– На задворках. У них там нечто вроде лабиринта.

– Вы уверены, что она умерла?

Я ничего не ответил, а он не стал переспрашивать.

Сара сидела там же, где я ее оставил. Мы проводили ее в гостиную.

– Что нам делать? – причитала она.

– Вы не ожидаете визитеров сегодня? – осведомился Сол.

– Нет. По четвергам и пятницам приходит Клементина, помогает Элизабет и… и… Гвен… Нам надо вызвать полицию.

– Мы не можем сделать этого, – возразил я.

– Почему не можем?

Конечно, если в вашем доме совершено убийство, необходимо вызвать полицию. Но вы не станете этого делать, если сами являетесь убийцей. А если Сара наняла киллера, разве она захочет, чтобы он явился к ней в дом?

– Вы знаете, кто это сделал?

Она покачала головой.

– Есть ли кто-нибудь, кто мог бы вас приютить на время?

– Есть там, на ранчо.

– Сможете сами вести машину?

– Машину водит Гвен. – Сара говорила так, будто втайне надеялась, что ее слова каким-то образом вернут к жизни бедную девушку.

– Может быть, какие-нибудь друзья? Кто-нибудь по соседству?

– Берт и Луиза Фреско.

– Это адвокат вашего отца, верно? Которого он нанял, отказавшись от Ходжа. Они ваши друзья?

– По крайней мере, считались таковыми.

– Хотите сказать, они были таковыми до того, как ваш отец решил восстановить справедливость, вознаградив Бетти.

Она молчала, покачивая головой.

– Ладно. В любом случае вам здесь вам нельзя оставаться. Не думаю, что кто-то собирается вас застрелить, но гарантировать не могу, так что звоните друзьям, мы подбросим вас к ним. А он может вызвать полицию. – Я поднял указательный палец. – И вы непременно расскажете ему о Стайлзе. Вы ведь расскажете, о’кей?

Она кивнула чуть заметно и набрала номер Фреско. На звонок никто не ответил.

– Подожди, Изи. Давай отвезем ее куда-нибудь. Здесь небезопасно.

– Думаю, можно отвезти ее в полицию. Или вызвать такси, чтобы отвезти ее туда. В любом случае к тому времени мы уже возвратимся в Лос-Анджелес. – Я подумал о том, что скажет сыщик Льюис, узнав, что я оказался на месте еще одного убийства.

– Я не могу ехать в полицию, – заявила Сара.

– Почему не можете?

– Просто не могу, и все.

– Куда же вы хотите поехать?

– Я хочу к Бетти, – заявила она тоном уставшей маленькой девочки, которая желает, наконец, оказаться с человеком, которого любит больше всего на свете. В этот момент я твердо верил, что Сара Кейн не собиралась убивать Бетти.

– Ладно. Но перед тем как мы поедем, хочу задать вам еще один вопрос.

– О чем? – По ее интонации я понял, что еще один вопрос или даже лишний вздох может погубить ее.

– Что происходит с вашим сыном?

– Почему он ударил меня? – вставил Сол. – И почему удрал?

– Не знаю. – Сара уставилась в пол. – Возможно, он испугался. Артур пугливый мальчик. А у вас пистолет.

– Я окликнул напарника, побуждая к активности, впервые назвав его по имени. Мне это показалось странным. Получилось так, что в это трудное время мы сблизились, стали партнерами, близкими и действующими. Так сказать, в связке.

– А что вы скажете о себе и Роне Хоуксе? – не унимался Сол.

Возможно, этот вопрос задел чувства Сары Кейн, хотя ненависть к мужу сказывалась на ней благотворно.

– Какое он имеет к этому отношение?

– Ходж обмолвился, будто брат мисс Иди был закадычным другом вашего мужа. Они всюду слонялись вместе. Он добавил, что, назвав фамилию Джоунзов, я могу обратиться также и к Хоуксу. Вам что-нибудь известно об этом? – спросил я Сару.

– Артур болезненно реагировал на упомянутое мною имя его отца, даже утратил дар речи. И я не видела Рона Хоукса больше девяти лет. Артур хочет, чтобы у него был отец, хотя даже не знает, что представляет собой этот человек.

– Кто же он, мадам? – спросил Сол.

Вместо ответа она посмотрела на длинную шеренгу доспехов.

– Куда же все-таки мог уехать Артур, – размышлял я.

– Не знаю, – соврала Сара Кейн.

Наше появление не вызвало восторга у Оделла и Модрии. Но что они могли сказать? Бетти у них не оказалось. Оделл сообщил, что заехал Феликс и увез ее домой. Мод лишь раз взглянула на Сару и тут же повела ее в спальню отдыхать. Присела там возле нее. Думаю, Мод нужно было позаботиться об этой женщине так же, как самой Саре нужно было, чтобы о ней кто-либо позаботился.

Я позвонил Примо, справиться о том, как чувствуют себя мои ребятишки. У них в это время как раз находился Мофасс. Он что-то хотел прокаркать мне, но я не стал его слушать. Мне было не до разговоров.

Сол взял меня под локоть и вывел на крыльцо.

– Оставьте меня с миссис Хоукс на некоторое время, Изи, – попросил он.

– Зачем?

– Это личное дело.

Вернувшись в дом, я сказал Оделлу:

– Думаю, мне надо сгонять домой к Мартину. Сол хороший мужик. Хочет побеседовать с леди.

Оделл грустно улыбнулся.

– Мне больно видеть Мартина, Изи. Я просто не могу выносить его страданий. Бывает, люди страдают, но у них есть шанс выздороветь. А Мартин слабеет с каждым днем, постоянно просит меня прикончить его. Дескать, мне стоит просто дать ему какой-нибудь отравы. Невыносимо слышать такое, Изи.

– В мире полно страданий, Оделл.

– Но несправедливо, что страдает такой хороший человек, как Мартин.

Я представлял, что творится в сердце Оделла.

И мне было приятно, что у моего старого друга такое отзывчивое сердце.

Пэй не хотела меня впускать, но смягчилась, когда Мартин, с трудом поднявшись с кресла, подошел к двери. Мы с Пэй вывели его на крыльцо. Мне показалось, он выглядит немного лучше по сравнению с прошлым разом. Потом сообразил, что все дело в одежде, подогнанной по фигуре. Джинсы, правда, немного великоваты, но в остальном все отлично.

– От меньшого Уилли, – пояснил он, заметив, что я рассматриваю его одежду. – Сына Пэй и Уиллиса. Он носил это, когда ему было одиннадцать лет. С тех пор одежда лежала в сундуке, а вот сейчас подошла мне. – Мартин любовно оглядывал длинный фланелевый рукав в клетку.

Пэй ушла в дом, где можно было расположиться в кресле напротив вентилятора.

– Где сейчас Уиллис?

– Когда Пэй убедилась, что мы продолжаем ненавидеть друг друга, а я помру не скоро, она заставила его убраться отсюда и найти себе работу.

– И чем он теперь занимается?

– Работает билетером в театре Болдуина и буфетчиком в баре «Сило».

– Мартин, не могу ли я что-нибудь сделать для тебя? В смысле, нет ли чего-нибудь такого, о чем я мог бы похлопотать?

– Я бы хотел умереть, Изи, больше не могу терпеть.

– Ты мучаешься?

Он кивнул.

– Но дело не в мучениях, а в серой смерти.

– Что это значит? – Спрашивая об этом, я вновь ощутил себя мальчишкой, сидящим у ног мудреца и мастера.

– Смерть таится в моих костях, Изикиел, постепенно разъедает их, проникая все глубже и глубже, подобно червям. Будто тебя хоронят заживо.

Я взял его за руку; он был признателен за это, но я догадался, что ему было бы предпочтительнее, если бы я удавил его.

Мы поговорили минут пятнадцать, пока Мартин не задремал. Я ушел не сразу, продолжал держать его руку. Изредка он вдруг открывал глаза и пожимал мои пальцы. В жизни мне не раз приходилось принимать трудные решения, но это оказалось самым трудным.

Когда он пробудился окончательно, я наклонился, поцеловал его в щеку и шепнул ему на ухо магическое заклинание.

– Что? – не понял он.

Я повторил заклинание, а потом еще и еще раз. И ушел, не попрощавшись с Пэй.

Сол на кухне поглощал поджаренные кусочки ветчины с салатом. Довольная Мод, стоя рядом, наблюдала, с каким аппетитом он все уплетает.

Сара тоже сидела за столом. Она была мертвенно-бледной и подавленной. Стоявшая перед ней еда оставалась нетронутой.

– Изи, миссис Хоукс рассказывает кое-что интересное о повадках Артура.

– Артур не сделал ничего дурного, – возразила бледная женщина.

– А я и не говорил, что он что-то сделал, – набив рот, пояснил Сол. – Я лишь хочу сказать, что в тот вечер, когда умер Альберт Кейн, Артур вернулся домой поздно в сопровождении Марлона Иди и Терри Тайлера.

– Что?

– Вот вам и что, – ехидно улыбнулся Сол. – Зачем Марлон и Терри приходили в тот вечер? А?

– Не знаю, – проронила Сара и отодвинула тарелку.

– Милая, вам необходимо покушать, – увещевала Мод.

– Просто не могу.

– Каким образом Артур познакомился с ними? – спросил я.

– Вероятно, через Рона, – предположила Сара. – Можно сказать, Рон дружил с Марлоном. Вернее, они гуляли вместе. Рон – задира, мистер Роулинз. Он пристает к людям, хамит им. А Марлон очень мягкий, безобидный человек. Я всегда думала, что именно мой отец подговорил Рона подставить Марлона. Это случилось до того, как отец узнал про мою связь с Роном.

– А Бетти знала, что Марлон приходил в тот вечер, когда был убит ваш отец?

Сара не ответила, лишь покачала головой.

– Вы знаете, где сейчас Артур?

Она молчала.

– Послушайте, – обратился я к ней. – Можете не говорить, но окажите любезность, позвоните ему и скажите, что мне известно, что в тот вечер он привел в дом Марлона и Терри. Скажите также, что я ему помогу, сделаю все, что в моих силах. Можете ли вы сделать это для меня?

Она не удосужилась даже кивнуть. Я откинулся на спинку стула и стал размышлять о возможных вариантах развития событий.

Может быть, сам Артур убил деда за то, что тот избивал его мать или Бетти. Хотя это мог сделать и Марлон.

В сущности, меня это мало беспокоило. Насколько мне известно, полиция не квалифицировала его смерть как убийство. Я хотел лишь одного – чтобы не пострадала Бетти. Я уже не мог спасти ни ее брата, ни ее детей, ни Мартина. Но, возможно, мне удастся помочь самой Бетти.

Мы с Солом припарковались на улице, напротив домика бирюзового цвета. На стук в дверь никто не отозвался, и я крикнул:

– Откройте, Бетти! Это Изи Роулинз. Давайте открывайте.

Меня вдруг охватила паника. Руки непроизвольно сжались в кулак, пот по лицу катился градом. Больше всего на свете я боялся обнаружить Бетти в доме на полу, мертвой, подобно ее близким. С раздвинутыми ногами, выбитыми мозгами и зубами.

Когда дверь отворилась, я был готов к чему угодно. Но не был готов увидеть Феликса Лэндри. На нем были светло-коричневые брюки в обтяжку и белая шелковая рубашка навыпуск.

– Вы здесь нежеланный гость, Роулинз.

– Нам необходимо поговорить с Бетти. – Я говорил медленно, чеканя слова, тем самым давая понять, что настроен весьма решительно.

Он обернулся назад и крикнул кому-то, находящемуся в глубине дома:

– Вы желаете видеть мистера Роулинза, леди?

Он стоял вполоборота ко мне, дожидаясь ответа, потом повернулся.

– Бетти не желает вас видеть.

Он попытался закрыть дверь у меня перед носом, но я уперся в нее рукой. Мы с ним одного роста, но у него более легкое телосложение. Он схватил меня за руку и зарычал, обнажив зубы.

– О-ой! – вырвалось у меня, когда его ногти впились мне в руку.

Краешком глаза я заметил, как Сол выхватил пистолет и обеими руками толкнул Феликса в грудь. Он упал навзничь, и дверь распахнулась.

– С Гвендолин случилось несчастье! – поспешил крикнуть я, прежде чем Феликс вскочит на ноги и продолжится схватка.

Выглянувшая из комнаты Бетти всхлипнула и склонилась до самого пола, повторяя как безумная:

– Нет! Нет, нет, нет, нет, нет…

Феликс поднялся с пола и подскочил к ней.

– Бетти!

Тем временем мы с Солом вошли в холл, не приближаясь к ним.

– Нет! – взвизгнула Бетти и с размаху ударила Феликса по лицу.

Феликс рухнул на пол, подобно мешку с песком, но сознание не потерял, лежал неподвижно, тяжело дыша. Потом попытался встать.

– Не-е-е-т… – вопила Бетти не своим голосом, воздев глаза к небу, и рвала на себе одежду, обнажая пышную, сочную грудь, словно никогда не кормила ребенка.

Я попытался было прикрыть ее наготу, но вместо этого невольно стал ласкать ее груди и потому поспешил отойти прочь.

– А-а-а-а! – выла она. Потом принялась бегать по комнате, круша все, что попадалось под руку. – Н-е-е-е-т! А-а-а-а-а-а! О господи! – Из старого обшарпанного буфета полетели на пол тарелки и чашки.

Я подбежал к Бетти сзади и схватил ее за руки.

– Не-е-е-е-ет!

Мы оказались перед высоким узким зеркалом, укрепленным на двери небольшой спальни. Мне были хорошо видны ее обнаженные груди. А она отбивалась от меня с решимостью матери, сражающейся за жизнь своего ребенка. Огромным усилием воли она высвободила руку, сжимавшую чашку, и с размаху запустила ее в зеркало. Оно треснуло, и мы на короткое мгновение отразились в тысяче мелких осколков, а потом вся масса этого стекла рухнула на пол. Я подумал, что вот так же и наши жизни разбиты и загублены.

– Отпусти меня! – кричала она. – Отпусти меня!

Я повиновался.

Сол поспешил отступить в сторону и вжался в стену. Феликс было встал, но не удержался и опять повалился на пол.

Бетти принялась кромсать диванные подушки, разбрасывая по комнате пенорезину, содержавшуюся внутри.

– Бетти, прекрати! – взвыл бедный Феликс.

Он уже был на ногах и шатающейся походкой приближался к ней. Разъяренная, обезумевшая от горя, она уставилась на него. Я опасался, что она снова обрушится на него.

– Это же ее дочь! – крикнул я Феликсу. – Она мертва!

Феликс не знал, как отнестись к тому, что я сообщил. Но для Бетти все было ясно. Ее вопли перешли в горестные рыдания. Она рухнула на колени.

Сол подошел к ней, а я объяснил Феликсу, что Гвендолин убили.

Мы подняли Бетти и отвели в спальню. Феликс снял с нее платье и надел ночную сорочку, обложил ее голову подушками и заслонил собой кровать от нас с Солом. Бетти беспрерывно вздыхала и что-то бормотала. Я не мог разобрать слов, но понимал, о чем она говорит.

– Пойду приготовлю чай, – вызвался Феликс.

С момента нашего появления здесь прошло около получаса.

– Идите, – согласился я.

– А вам обоим пора уходить. – Его обычно звонкий голос теперь звучал уныло.

– Все-таки нам надо поговорить с Бетти. – Сол обратился ко мне. – Выяснить, что ей известно.

– Какая разница? Кому какое дело до того, что произошло?

– Так вы уходите, ребята, – вмешался Феликс.

– Гром все-таки грянет, Изи, – философски заметил Сол. – Нам этого не избежать.

– Послушайте, старина, – торжественно заявил я, будто обращался к толпе. – Нам надо переговорить с Бетти. И мы это сделаем. А потом оставим вас. Если вы хотите присутствовать, мы не возражаем. Но разговор состоится в любом случае.

Феликс взглянул на Бетти, лежавшую в кровати, потом смерил взглядом нас. Он знал, что драка лишь еще больше расстроит ее, но так разозлился, что не мог пересилить себя и подпустить нас к Бетти.

Мы тем не менее проигнорировали его, и поэтому он, видимо, смягчился и вышел, наверное, заваривать чай.

Притихшая Бетти полулежала в кровати. Ее голова покоилась на доброй полдюжине подушек, а из глаз текли слезы.

– Бетти…

– Ее нет в живых, Изи.

Я взял ее руку.

– Приходили ли Марлон и Терри туда в тот вечер, когда умер Альберт Кейн?

Мне не хотелось расспрашивать ее, но пришлось.

Бетти отвернулась и покачала головой – нет.

– Вы уверены, что они не заходили туда с кем-нибудь?

Молчание. Ни малейшего движения головы.

– Бетти, мы должны найти человека, который убил ваших детей. Возможно, теперь он охотится за вами.

– Я и так уже мертва. Он убил меня.

– Если вы так считаете, – вставил Сол, – то расскажите нам, что произошло, и мы найдем виновного. В память о ваших детях.

Не знаю, что он имел в виду, но Бетти, похоже, поняла его.

– В тот вечер Марлон и Терри пришли вместе с Артуром. Я собиралась ложиться спать. – Бетти, теперь жалкая и несчастная в собственной кровати, осмотрелась. – Как вдруг услышала шум. Я подошла к лестнице и увидела, что они поднимаются по ней.

– А они заметили вас? – спросил Сол.

– Нет. Меня насторожил их суровый вид. Артур впервые показался мне взрослым мужчиной. Знаете, он ведь просто ребенок. Почему ему вздумалось так важно вышагивать – не знаю. А потом, спустя некоторое время, я пошла взглянуть на Альберта. Он уже не дышал. У него на лице лежала подушка.

– После этого вы скрылись и тем самым дали им повод подозревать вас? – Я знал, что все было именно так.

– Я пришла домой, сказав Феликсу, что взяла отпуск. Знаете, я сообщила о Терри только Оделлу. Кто-нибудь должен был похоронить его.

– Не знаете ли вы, мисс Иди, где сейчас Артур? – спросил Сол деловым тоном.

– Возможно, в своей тайной квартире. – Она будто сквозь стену смотрела.

– Где она находится, мисс Иди?

– На деньги своей маменьки Артур снимал квартиру в малой Санта-Монике.

– Вам известно это от него самого? – спросил я.

– Однажды примерно год назад позвонил владелец квартиры, просил позвать к телефону мисс Кейн. Но ее не было дома. Я сказала, что любые чеки, которые Артур вручает ему, действительны. А потом спросила об этом Артура. Он сказал, что ему нужно уединенное местечко, где можно укрыться от всех.

– А Сара знала об этом?

– Спустя некоторое время он рассказал ей об этой тайной квартире, добавив, что удаляется туда, чтобы писать стихи.

Номер телефона и адрес значились в адресном справочнике под именем Артур Кейн. На наш телефонный звонок никто не ответил, поэтому мы с Солом поехали в Западный Лос-Анджелес.

Мы поднялись в квартиру тридцать девять, которую снимал Артур, но дверь нам никто не открыл. Однако в квартире номер один жил управляющий этим домом.

– Чем могу служить? – любезно осведомился он. Даже если и удивился появлению белого и черного вместе, он никак не обнаружил этого.

– Мистер Манетти, – уточнил Сол, глядя на него снизу вверх.

Мы заранее ни о чем не договаривались, но вполне логично, что именно Сол будет разговаривать с белым человеком.

– Слушаю вас.

– Моя фамилия Говард, а это мой напарник – мистер Гродин. Нам необходимо забрать кое-что из мебели у вашего жильца, некоего мистера Кейна.

– Артура Кейна. – Управляющий раскинул руки, обхватив дверь на всю ее ширину, подобно Самсону.

– Да. – Сол улыбнулся. – Не знаете ли вы, когда он вернется? Видите ли, мне придется дополнительно платить мистеру Гродину за полдня, если мы не сможем попасть в его квартиру.

– Простите, не знаю. Он и его отец уехали примерно с час назад.

Его отец.

– Его отец? – переспросил Сол.

– Ну да, а что тут удивительного?

– Гм, ничего. Он действительно сказал, что эту квартиру снял для него отец?

– Сомневаюсь в этом, мистер…

– Говард.

– Да. Сомневаюсь, мистер Говард. По внешнему виду мистера Хоукса никогда не скажешь, что он способен оплатить хотя бы чашку кофе. А запылившийся старый микроавтобус желтого цвета, на котором он ездит, просто куча рухляди.

– Микроавтобус? – Я не мог сдержаться. – Вы сказали, он ездит на желтом микроавтобусе?

– Да, марки «студебеккер»?

– Думаю, да.

– Поехали, старик, – обратился я к Солу. – Нам пора.

– В чем дело? – насторожился долговязый управляющий. – Кто вы такие, ребята?

Но мы уже вышли на улицу, мигом сели в машину Сола и помчались к дому Оделла.

По дороге я поделился с Солом своими опасениями. И чем больше я рассказывал, тем быстрее он гнал машину. Мы добрались до дома Оделла меньше чем за полчаса.

Сначала я испытал облегчение, когда перед его домом увидел знакомый «студебеккер». По крайней мере, они не уехали к Бетти. Но потом меня охватил страх по поводу того, что мы можем обнаружить в доме убитых Оделла и Мод.

Прикидывая план мести, я ворвался в дом через парадную дверь.

Все были в сборе. На диване рядом с Сарой сидели Оделл и Мод. Артур сидел на стуле, рядом с ним стоял Тупоголовый, который что-то говорил и улыбался.

Тупоголовый взглянул на меня, и в его глазах сверкнули смешинки.

– Ну, привет. Не ждали увидеть меня здесь?

Он стоял за стулом Артура с такой заискивающей ухмылкой, что я утратил бдительность. Я видел, как он достает пистолет, но не среагировал. Может быть, потому, что ужасно устал, взвалив на себя огромную ношу.

Сол бросился ко мне.

– Осторожно!

Со временем, обдумывая все случившееся тогда, я склонен считать, что Солу не следовало бросаться ко мне. Тупоголовый, известный также по имени Рональд Хоукс, возможно, не собирался стрелять. Просто хотел подстраховаться. Сол с силой толкнул меня, и я отлетел в сторону. Тупоголовый выстрелил дважды. Первая пуля зацепила бок Сола и развернула его, вторая угодила ему в спину. При первом выстреле Артур соскочил со стула, а женщины истошно завопили. Тупоголовый мгновение смотрел на них.

Этого мгновения мне оказалось достаточно. Пригнувшись, я схватил за ножки освободившийся стул, взметнув его вверх. Сам, однако, оставался в полусогнутом положении. Тупоголовый успел выстрелить в стул прежде, чем я сломал его ему об голову. Пришлось трижды ударить его стулом по башке, прежде чем он свалился на пол и потерял сознание.

Я вырвал пистолет из его руки и кинулся к Солу. Его остановившийся взгляд ничего не выражал, но вырывавшийся из груди хрип свидетельствовал о том, что он еще жив. Я отбросил волосы с его лба, зажал ему нос, глубоко вдохнул и выпустил весь воздух ему в рот.

– Вызовите скорую! – крикнул я.

На полу рядом с Солом образовалась лужица крови. Сара Кейн подала подушку. Я подсунул ее ему под спину, надеясь таким образом заткнуть рану на спине.

Глубокий вдох, выдох, резкий нажим на грудную клетку. Глубокий вдох, выдох, резкий нажим на грудную клетку.

Пока я проводил эту спасательную процедуру, женщины и Артур подняли невероятный галдеж. Когда Оделл вызвал скорую помощь, поднялась ужасная суматоха. Оделл пытался удержать Тупоголового, а тот, совершенно бледный, с окровавленной головой, отталкивал его, пытаясь убежать. Его пистолет был у меня, но я боролся за жизнь Сола и не мог заняться поимкой убийцы.

Не обращая внимания на то, что происходило у меня за спиной, я продолжал делать Солу искусственное дыхание, пока у меня не закружилась голова. Я не знал, жив еще он или уже скончался, продолжая его спасать.

Похоже, кто-то из соседей, услышав выстрелы, позвонил в полицию, потому что полицейские прибыли раньше скорой помощи. Артур не мог вымолвить ни слова, но Мод описала машину, в которой они приехали. Сара назвала имя стрелявшего. Один из полицейских сменил меня, а другой связался по телефону с участком.

Я вышел на крыльцо, чтобы перевести дух. В это время прибыла скорая. Выскочившие из машины санитары в замешательстве поглядывали по сторонам, не зная, куда идти. Я поспешил им навстречу, указал дорогу. Вскоре подъехали еще три полицейские машины. Жильцы соседних домов высыпали на улицу, чтобы узнать, что происходит.

Среди всей этой суматохи мне не составило труда добраться до моей машины и уехать. Никто не меня не удерживал.

Мне известна логика полицейских (по крайней мере, я так считал). Если бы я сообщил им адрес дома, куда он поехал, они не поехали бы по указанному адресу, а наверняка арестовали бы меня, потому что никогда не верят россказням преступников. А все чернокожие – заведомые преступники.

Я подъехал одновременно с двумя полицейскими машинами. Черный «бьюик» стоял на бордюре тротуара, блокируя запыленный «студебеккер». Я припарковался на противоположной стороне улицы и услышал мужской крик – громкий и отчаянный. Затем – серию выстрелов, не меньше пяти. Полицейские быстро и осторожно двинулись по проулку, в обход жилого здания.

Я выждал несколько минут и последовал за ними. Они остановились в дальнем конце тупика и принялись осматривать землю в том месте, где валялось с полдюжины перевернутых контейнеров для мусора.

Да, мне бы стоило уйти оттуда, но я был слишком взвинчен. Подошел к полицейским поближе. И увидел среди разбросанных на земле бутылок от пива труп Тупоголового. Ноги и руки раскинуты в стороны, рубашка почернела от крови. Голова склонилась на плечо.

– Я крикнул ему: «Стой!», – объяснял начальник Стайлз полицейскому в форме, делавшему записи в блокноте. – Я услышал по радио описание портрета. Я из Беверли-Хиллз, но приехал сюда купить подарок ко дню рождения своего ребенка. Вы же знаете, магазины в Беверли-Хиллз… – Он не закончил фразу, потому что за спинами полицейских заметил меня.

Полицейский с блокнотом тоже взглянул в мою сторону.

– Эй! Что вы здесь делаете?

– Ничего. Просто проходил мимо, понял, что что-то случилось, и решил посмотреть. Вот и все. – Я не хотел объяснять им, кто я и что.

– И вы что-нибудь видели?

Но ответил я не ему, а пожиравшему меня глазами начальнику Стайлзу.

– Нет, сэр. Вы оказались здесь раньше меня.

– Тогда уходите отсюда.

Я попятился назад, продолжая в упор глядеть в глаза Стайлза. Он улыбнулся мне.

В Лос-Анджелесе случилось затмение солнца – не иначе.

Когда я вернулся к Оделлу, они были вдвоем с Мод. – Скорая увезла твоего напарника, Изи, в Темпл. Мисс Кейн и парнишка поехали вместе с ним, – сообщила Мод. – Он выглядел неважно.

Больница Темпл. Именно там моя жена познакомилась со своим любовником. Моим старым другом Дюпре Бушаром. Там же родился мой единственный ребенок, дочка Эдна. Темпл пробуждала во мне воспоминания о потерях.

Из приемного отделения я отправился в отделение реанимации. На мой вопрос о состоянии Сола дежурная сестра, пожилая мексиканка, сообщила:

– Он в критическом состоянии. Сейчас его оперируют. В зале для посетителей находятся его близкие. – Она объяснила, как туда пройти.

По пути в больницу я все время думал о Соле, обеспокоенный судьбой этого белого человека, который рискнул своей жизнью ради моего спасения. Я удивился, увидев Сару Кейн и Артура, сидящих у дверей с табличкой «Реанимационная». Чуть поодаль от них сидела молодая черная женщина с грудным ребенком на руках. «Еще одна трагедия», – подумал я. Возможно, ее брат или ухажер пострадал в поножовщине где-нибудь в районе Комптона или Ваттса из-за копеечного пари или женщины.

Сара Кейн сразу же поднялась мне навстречу.

– Мистер Роулинз.

– Что вы здесь делаете? – Я боролся с искушением влепить ей пощечину.

– Мы приехали… мы здесь из-за мистера Линкса.

– Какое вам до него дело? Вы же не знаете его.

Сара Кейн смутилась, и я сообразил, почему она оказалась здесь.

– Опасаетесь, что он расскажет кое-что об Артуре, Терри и Марлоне?

– Не только поэтому. Нет.

Мне хотелось злиться, ненавидеть ее, но у меня это не получалось. Женщина имеет право оберегать своего ребенка.

– Теперь вы получили желанный развод, – констатировал я.

– Он мертв? – Она даже подалась ко мне и тронула меня за рукав.

Я кивнул.

– Артур, – позвала она.

Черная женщина с ребенком смотрела больничную телевизионную передачу, но изредка бросала украдкой взгляд на меня.

К нам подошел Артур.

– Да, мама?

– Твой отец умер, Артур. Его больше нет. – В голосе Сары мелькнули нотки радости по поводу смерти ненавистного ей человека, но также глубокая скорбь за сына и за себя.

Артур оставался безучастным. Судя по выражению его глаз, насилие и ненависть, которые он постоянно наблюдал в отцовском доме, закалили его характер, превратили до времени в мужчину, который не поступится ничем.

– Повтори мистеру Роулинзу то, что ты рассказал мне, – велела Сара, видимо не замечая перемены, произошедшей в сыне.

– Вряд ли это разумно, мама.

– Этот человек рисковал своей жизнью. – Пустое заявление ради красного словца. Сейчас она была бесконечно благодарна мне за радостную весть и была готова поделиться со мной чем угодно, поведать обо всем на свете, потому что именно со мной связано исполнение ее самого сокровенного желания. Мое известие стало источником ее радости.

– Отец позвал меня вместе с Марлоном, – с места в карьер начал Артур. – Он рассказал Марлону о том, как дед подговорил его подстроить то воровство, как он поступил с тетей Бетти после отъезда Марлона. Он даже сказал, что Бетти не сможет избавиться от деда, пока тот жив. Потом он велел мне подделать Марлону чек. «Вознаграждение за причиненный ущерб», – как он выразился. Еще я должен был привести в дом Марлона и Терри в тот вечер. Я сделал это, а когда Марлон ушел, отец велел мне позвонить в полицию и даже дал номер телефона. Я не знал, что они собирались делать.

– Вы позвонили полицейскому Стайлзу?

Артур кивнул.

– Именно ему.

– Кто назвал вам его фамилию?

– Отец.

– Он был знаком со Стайлзом?

– Да. Дед поручил Стайлзу предупредить отца держаться подальше от нас, но потом они подружились. Действовали заодно.

– Кто рассказал вам о завещании?

– Кэлвин Ходж, – ответила Сара. – Он как-то пронюхал об этом и посоветовал нам по-хорошему договориться с Бетти.

– Заключить какую-нибудь сделку, – пояснил я. – И Кэлвин позвонил в полицию сразу после того, как я уехал после моего первого визита к вам?

– Я очень извиняюсь за это, мистер Роулинз, – повинился Артур.

– Это вы позвонили туда?

– Я не знал, зачем вы приехали. Вы сказали, что ищете Марлона, и я струхнул, не предполагал, что он начнет вас дубасить.

– Вы знали, что он хотел прикончить вашего деда и убить Бетти.

Артур покачал головой.

– Я не хотел причинять Бетти вреда. Мне только хотелось отплатить деду за то, что он мучил маму. – Он взглянул на мать. – За то, что не пускал тебя к отцу.

– Я ненавижу его! – вырвалось у Сары.

Я был почти уверен, что и к мужу, и к отцу она одинаково относилась, не видя между ними разницы.

– Значит, именно твой отец убил Марлона, Терри и Гвен?

– Сегодня утром отец был недалеко от дома. Он сказал мне, что хочет поговорить с Гвен, расспросить о Бетти. Он попросил меня вывести ее к воротам, чтобы мать не бесилась. Но тут появились вы. – Артур уставился на дверь операционной.

– Значит, это он убил Гвен?

Артур молча взглянул мне прямо в глаза.

– Ему нужны были мои деньги, – объяснила Сара вместо сына. – Глупец думал, что Бетти заберет все. Единственное, почему он женился на мне, – желание заставить нас откупиться. Но ему ничего не светило, пока был жив отец.

– Это потому он подговорил Артура сказать Марлону и Терри об изнасиловании. – Я продолжал рассуждать вслух. – Марлон больше всего на свете любил Бетти.

– Это действительно так, – хором ответили Артур и его мать.

– А как все-таки со Стайлзом? С чего это вдруг он стал утверждать, что совершено убийство?

– Не знаю. Он знаком с коронером и уговорил его заявить, что у них много работы и для вскрытия трупа придется пригласить частного врача. Вначале в медицинском заключении говорилось, что причина смерти не вызывает каких-либо подозрений, поэтому частный врач со спокойной совестью посчитал, что отец умер от сердечного приступа.

– Стайлз знаком с этим доктором?

Артур кивнул. Ко мне подошла молодая черная женщина, которая баюкала на руках грудного младенца.

– Простите, вы мистер Роулинз?

– Да, а что?

– Я – миссис Линкс, – представилась она. – Мне сказали, что если Сол останется в живых, то только благодаря вам. Они сказали, что он спас вам жизнь, а вы до приезда скорой помощи в течение получаса делали ему искусственное дыхание.

– На часы я не смотрел. – Я коснулся ее руки возле личика младенца. Он оттопыривал и втягивал губки. В его чертах ничего не было от Сола. Разве что цвет волос.

– Спасибо.

Я позвонил в полицию Беверли-Хиллз.

Через некоторое время к телефону подошел полицейский Коннор. Сначала он не хотел разговаривать со мной, но, когда я сказал, что могу накрыть Стайлза, заинтересовался. Я рассказал все про убийства, к которым причастен Стайлз, умолчав лишь о погребении Марлона.

– Стайлз занимается расследованием убийства и работал на пару с человеком, которого сегодня застрелили. Я пришлю вам копию рапорта об аресте, который он скрыл двенадцать лет назад.

Я озадачил его, надеясь, что он сам во всем разберется.

После этого все пребывали в томительном ожидании. Мисс Кейн и Артур в полночь отправились домой, а мы с Ритой – женой Линкса – дожидались окончания операции. Хирург вышел к нам в три часа утра и сообщил, что Сол преодолел первое препятствие. Если его организм воспротивится каким-либо вторичным инфекциям, он выживет.

Я отвез Риту с ребенком к ним домой на Редондо-Бич и отправился в длинный путь к себе домой.

Я вернулся ранним утром. Дети находились в безопасности у Примо. Скоро я заберу их домой. Мои денежные проблемы по-прежнему оставались нерешенными, но надежда на их решение сохранилась. И я проникся твердым убеждением, что никогда больше не возьмусь за работу, не сулящую регулярного жалованья и всевозможных льгот. Хватит с меня уличных приключений. Это занятие для людей помоложе.

– Доброе утро, Изи.

Он сидел в моем шезлонге с кольтом 45-го калибра на коленях.

– Крыса.

– Сегодня я кого-нибудь прикончу, старик. Либо тебя с Джоном, либо ребят, которые подставили меня.

– Никто из них тебя не выдавал, Раймонд.

Крыса схватился за револьвер. Я знал, что он может не сдержаться. У него возникла потребность кого-нибудь пришить, даже если ему это неприятно. И он способен убить меня, если не найдет виновного.

– По сведениям Фэй Рабинович, тебя выдал человек верующий, объяснив полиции, что так поступить повелел ему Господь. Завсегдатаи заведения Джона подобного не скажут. Можешь сам позвонить Фэй Рабинович. Она узнала об этом от прокурора.

Крыса сжал рукоятку револьвера и на четверть дюйма приподнял сверкающее дуло. А я за три секунды до моей возможной смерти сказал:

– Я знаю, кто это сделал.

– Ну, тогда все в порядке. – Крыса, довольный, ухмыльнулся, потому что я остался в живых.

Я рассказал все, что его интересовало.

– Позвони вот по этому телефону и скажи ей, что ее муж заболел. Это откроет перед тобой двери дома, и ты сможешь спокойно туда войти.

Я дал себе торжественную клятву: больше никогда не связываться с проблемами других.

Джезусу и Физер пришлось провести в доме Примо еще неделю, потому что на следующее утро после описанных выше событий я упал, потеряв сознание, в дворике перед фасадом. Меня отвезли в больницу, где установили, что в рану попала инфекция. Антибиотики сделали свое дело, а семь дней, проведенных в ничегонеделании на больничной койке, позволили мне обдумать, как выйти из создавшегося положения и найти работу, которая бы навсегда избавила меня от необходимости рыскать по улицам.

Сол Линкс выжил. Его выходила жена. Окрепнув, он устроился в службу безопасности «Вестбанка» в Санта-Монике. Теперь я частенько встречаюсь с ним и Ритой. Они хорошие люди.

Полицейский Коннор сумел доказать вину Артура Хоукса, начальника Стайлза и Марлона Иди, хотя его так и не нашли, чтобы предать суду. Стайлз, как непосредственный виновник преступлений, оказался за решеткой. Глупец застрелил Терри Тайлера из собственного пистолета. Уверен, что именно он помог Хоуксу измордовать Марлона.

Артура освободили. Его адвокатам удалось переложить вину на Марлона Иди и Рона Хоукса.

– Эти закоренелые преступники сбили с пути юношу и шантажировали его. Он любит свою семью, и если бы знал о пороках этих людей, несомненно, отвернулся бы от них, – заявила защита.

Обвинитель особенно не возражал.

Судебный процесс окончательно доконал Бетти. Ее усадили на скамью подсудимых и снова, и снова спрашивали, знала ли она о замыслах брата. Ее выставили потаскухой, которая надула Альберта Кейна.

Обвинения были сфабрикованы с целью аннулировать завещание. И это удалось Кэлвину Ходжу. Его так и не смогли уличить в соучастии в преступлениях. Возможно, он и не знал о них. Возможно, был из числа адвокатов, обожающих копаться в грязном белье. Когда обвинитель спросил его об отношениях со Стайлзом, Ходж ответил, что познакомил Альберта Кейна со Стайлзом, но не «вникал в их отношения».

Ходж помог Мофассу отклонить притязания Кловис на его имущество. Фактически Мофасс поступил по-бандитски, поскольку именно Кловис добилась процветания его бизнеса, а он отжал у нее все это и тем самым превратился в затворника из-за угроз со стороны ее родственников. Мы два года не допускали Джуэлл к Мофассу. Наконец, в один прекрасный день ей стукнуло восемнадцать, и они куда-то подались вместе.

Проект «Фридом-Плаза» рухнул, а землю приобрели городские власти. Потом выяснилось, что грунт не пригоден для строительства очистных сооружений. Землю продали компании «Сейв-Ко», где управляющим служит Мейсон Ламон.

Я подрядился в строительную бригаду, которая закладывает фундамент для торгового центра. Никто даже не заподозрил, что именно я добавил лишнего песка в цемент, от чего здание рухнуло всего через год после своего торжественного открытия. Никто, за исключением разве что Мейсона Ламона.

Пэт потом поведала полиции о том, что ей кто-то позвонил и сказал, что ее мужу стало плохо на работе. Она тотчас поехала к нему. В конце концов, что может произойти в доме за двадцать минут?

Как все произошло, точно не знаю. Мартина нашли за диваном. Выстрел из револьвера 45-го калибра сбил его с ног и откинул к стене.

Крыса вошел в дом и спросил, правда ли, что это его выдал Мартин. Тот ответил утвердительно, объяснив, что так велел ему поступить Господь. И Крыса застрелил его. Шестидесятилетнего мужчину в одежде одиннадцатилетнего мальчика. Правда, для Крысы он был всего лишь человеком, который подставил его. Поэтому он пристрелил Мартина и ушел из пустого дома.

Танжело – гибрид мандарина и грейпфрута.