Наследница пророчества

Анали Сбрана

Столкновение пророчеств — 1

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Перевод выполнен t.me/mousebookagency Данный перевод является любительским и не претендует на профессиональный. Все права на оригинальный текст принадлежат автору и правообладателям.

Ответственность за скачивание, хранение и распространение несет сам читатель.

Просьба не выкладывать русифицированные обложки и текст в социальные сети

(Instagram, Tik Tok, Pinterest, Fb

др.)! Приятного чтения!

ПРОЛОГ

Семьсот платьев шуршат по розовато-мраморному полу Храма Эха, пока благословленные Даром жрицы готовятся дать бой концу света.

Выступающие ключицы виднеются из-под изъеденной молью ткани их темных одеяний. Костлявые запястья выглядывают из фестончатых¹ манжет, поднося пылающие спички к жадным фитилям. Бесплодная Зима достигла двадцать девятого года, с каждым последующим годом обтачивая надежду жриц, словно резец резчика, пока не осталось веры, чтобы унять их голод.

В течение первых ста лет Свежей Зимы самая почитаемая секта всех зенаидских жриц, Хор Эха, постилась с пламенной радостью — надежды было достаточно для пропитания. Но теперь, когда Бесплодная Зима растянулась на месяцы, затем на годы и в конце концов на десятилетия, убежденность давным-давно была пожрана запустением. Эхо были ненасытны; их голод расцветал черной споровой плесенью под ребрами, и они вели непрестанную борьбу между верой и отчаянием. Они едва справлялись с порывом терзать собственную плоть, сдерживали искушение пировать на собственной алой крови.

Одна капля крови, один кусочек мяса, даже фруктовая мякоть — всё это испортило бы их пост, погубило бы их божественное призвание.

Пальцы жрицы Эха Ниры Осеннерожденной дрожали, когда она отбросила в сторону очередную сломанную спичку. Она была слаба; у нее не хватало ловкости, необходимой, чтобы зажечь головку. Если она не справится с этой задачей, их гибель будет неизбежна. Семьсот жриц должны зажечь семь тысяч свечей. Она должна внести свой вклад.

От этого зависели жизни всех живых существ.

Незажженные фитили на возвышении словно насмехались над ней, в то время как островки света распускались по всему полутемному залу, одна за другой свеча вспыхивала пламенем. Нира смахнула слезы, так как глаза начали щипать от дыма и резкого запаха серы.

Если бы только она все еще обладала магией.

Когда она была маленькой, а Круговорот Сезонности все еще был благословен, омываем сладостью Осеннего Прилива, она могла зажечь каждую свечу в этой комнате одним лишь усилием воли и тщательно выведенным инкра… без нужды в этих тонких спичках. И все же, по мере того как зима затягивалась, иссякала и магия.

Нира подавила кощунственное ругательство, когда еще одна спичка раскололась о ее большой палец. Она отбросила зазубренную щепку и усмирила свою дрожащую дрожь, закрывая глаза, чтобы вознести молитву Валрику, божеству солнца и лета.

Именно Нира увидела первую из трех комет на небе. Именно ей она приснилась, ее глаза были обожжены светом, хотя и были закрыты во сне.

А на следующий день, когда комета озарила зенаидское небо, доказав истинность ее видения, Хор Эха понял, что их молитвы были услышаны. Больше века поста не прошли даром. Начался религиозный подъем, когда были призваны святые посланники и вести отправлены в каждый храм Веридианского Царства. Когда третья комета изольет свой свет на Высокий Храм, беспрецедентный и невыносимый ужас затянувшегося зимнего сезона подойдет к концу.

Знамение того, что Наследник Пророчества, Всеми Славная, Спасение Всех, Королева, Король или Монарх Весны, будет найден.

Наконец-то Обещанная Весна настанет, исцеляя землю. Магия возродит эти края. Магия прольется с губ ее сестер, подобно спелым, румяным плодам на дереве.

Вновь обретя надежду, Нира вдохнула носом, наслаждаясь теперь едким дымом, и подняла коробок со спичками. Следующая спичка вспыхнула, и когда она зажгла фитиль, торчавший из драгоценной восковой свечи, Нира невольно улыбнулась, хотя кожа на ее губах потрескалась и кровоточила.

Она последняя зажгла все свои свечи и, следовательно, последняя из семисот возвысила голос в молитве.

Храм Эха был воздвигнут за четыре тысячи восемьсот лет до этого, и все же акустика оставалась столь же чистой, как и в день, когда здесь прозвучали первые ноты. Нира была лишь одной из тысяч жриц, но ее орден был особенным; чтобы присоединиться к ее сестрам в этой песне, нужно было родиться с Даром Видения. Оказаться в этом зале — испытание, за которое большинство многое бы отдали; преклонить колени перед богами и возвысить свой голос, чтобы слиться с непреходящим Хором Эха, было высочайшей честью.

Хотя прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как она в последний раз возвышала голос в песнопении, и за пятьсот лет до этого пели кантиклы жриц-предшественниц — храм был зачарован мощными инкрами, высеченными в период расцвета Высокого Лета, и потому Гимн Хора Эха никогда не дрожал, отражаясь эхом в зале, вечный.

Нира откинула голову назад, не обращая внимания на соскользнувший капюшон и позволяя косам выбиться и рассыпаться по плечам, касаясь каменного пола, когда она обнажила лицо перед богами, открываясь гимну. Молитва окутала ее, пока не показалось, будто она поет не только своим голосом, но и голосами тысяч предшественниц, преклонявших колени перед ней, чтобы спеть этот гимн.

Это будет последний раз, когда он прозвучит за всю ее жизнь. Следующая Бесплодная Зима подойдет к концу благодаря жрицам, которым еще только предстоит родиться.

Она молилась, чтобы тем жрицам не пришлось пережить затянувшуюся зиму, чтобы носитель их пророчества нашелся при рождении, как всегда было до этих пор. Как и было правильно. Гимн сделает для них то, чего не смог сделать для ордена Ниры. Наследник будет обнаружен во младенчестве и доставлен в храм, чтобы его вырастили здесь любящие сестры. Бесплодная Зима будущих жриц закончится, как обычно, и принесет с собой пору Свежей Весны.

Горечь на мгновение омрачила молитву Ниры. Это должна была быть она. Она была самой могущественной провидицей среди своих сокурсниц-послушниц, и все верили, будто именно ей приснится рождение Наследника. Именно ее видения должны были привести их к новорожденному — будь то хижина или замок, неважно. Младенца принесли бы в храм, завернув в ее руки.

Нира должна была заботиться о Наследнике, лелеять его, утирать ему слезы, петь малышу колыбельные, заставлять носителя пророчества смеяться от радости, пока тот рос, и обучать его контролировать свою темную магию, направлять эту силу во благо, а не во зло. Нира справилась бы прекрасно; у нее было столько любви, которую она могла отдать.

Слезы покатились по ее впалым щекам, обжигая потрескавшиеся губы, по мере того как горечь сменялась скорбью о том, что могло бы стать самым благодатным и почетным путем, на который жрица Эха могла бы надеяться.

Но все пошло прахом.

Ни она, ни ее сестры так и не увидели во сне этого младенца. Они постились сто лет, день за днем истово молясь, чтобы подготовить свои тела стать достойным сосудом для единственного по-настоящему важного видения. А затем они собрались в храме, зажгли свечи и запели гимн.

Только вот видение так и не пришло.

Дни тянулись неделями, недели — месяцами, и стало ясно: мало того, что то видение не сбылось, так не было и никаких других.

Будь то жрицы, чей Дар давал им не больше знаний, чем то, упадет ли монета орлом или решкой либо пойдет ли дождь на следующий день, или жрицы с такой силой, что они привыкли предвидеть смерть каждого встреченного ими человека или исход войн, которые начнутся еще нескоро после их смерти, — все их видения прекратились, словно украденные каким-то мстительным богом.

Тогда их пост, который должен был завершиться пиром с началом приветственного ритуала, затянулся.

Прошло двадцать три года с тех пор, как пост должен был закончиться.

Индиговый свет вспыхнул за веками Ниры, но она не открыла глаз и не сбилась в своем хоре, когда последняя комета пронеслась по небу над ними, точно так же, как Нира видела в своем видении, первом за два десятилетия.

Свет цвета индиго угас, ночь перетекла в день, а она все пела.

Несколько сестер упали, рухнули, их глаза больше никогда не откроются, последние силы были потрачены. И все же те, кто остался, молились, громкость не менялась. Ибо их голоса слились с голосами тысяч тех, кто был до них, и отражались эхом, бесконечные.

Наконец, когда последняя свеча, свеча Ниры, догорела сама собой, раздался крик, поскольку видение охватило умы каждой оставшейся жрицы, ставшей его свидетелем.

Это видение, явь наяву за их закрытыми веками, было не о будущем, а о прошлом.

Двадцать три года назад родился Обещанный Наследник, спасение мира, чтобы перезапустить Круговорот Сезонности.

Но младенец родился неправильным.

У нее не было заостренных ушей. Не было и следов той темной магии, которой должен был обладать ребенок. Мать при рождении Наследника должна была испустить дух в тот самый момент, когда младенец испустил первый крик. Ибо Наследник отличался от всех остальных детей. В нем была магия, как и у многих, но эта магия не давала видений, не наделяла ребенка способностью создавать инкры, способные выманить жизнь из замерзшей земли или растянуть горсть воды, чтобы утопить жажду целой семьи… Магия ребенка была совершенно исключительной, ибо только Наследник Пророчества обладал силой самой Смерти. Она была гнилой, мерзкой, антитезой всему живому. И пока ребенок не научился контролировать свою темную силу, ему суждено было убить всех, кого он любит.

Мать при рождении должна была лишиться жизни, и тем не менее она яростно прижала младенца к груди. Бессильные крики ребенка утихли, пока единственными звуками в видении были шепотом исполняемая колыбельная и возню сосущего грудь младенца.

Ибо, хотя каждый Наследник до этого знал лишь смерть при своем рождении, этот не мог получить доступ к своей магии.

Наследник Пророчества родился в проклятом человеческом царстве, Пустом Царстве, где магия существовать не могла.

Часть первая

ГЛАВА 1

Подхваченный соленым ветром, гимн, призыв к борьбе, праведная песня протеста разносились по всей площади. Одра Эверс стояла среди толпы разгневанных женщин, ее голос сливался с общим хором, ибо эту балладу она знала хорошо. По мере того как песня нарастала, их тела сливались воедино, превращаясь в многоголовое чудовище — и это было к месту, ведь ярость эта казалась чудовищной.

Еще одна Ночница жестоко убита, как и многие другие, — ее имя пополнило длинный список жертв, оставленных гнить в могилах без суда и следствия. Женские плакаты с протестами, наспех разрисованные дерзкими словами и лозунгами, которые не сходили у них с языка с самого детства, хлопали и трепетали на ветру. Одра крепко сжимала свой плакат, благодаря перчатки за то, что они спасали ее пальцы от замерзания.

Они кричали на Береговую Стражу — стаю мужчин в доспехах из исцарапанной кожи и с дубинками, которые они любовно называли полицейскими палками, вставших между армией секс-работниц, их близкими, обеспокоенными горожанами и матросами, занятыми погрузкой кораблей припасами, которых должно было хватить до их следующих пунктов назначения — куда-нибудь подавно от маленького, незначительного городка Соленая Лощина.

Матросы по большей части игнорировали их, так как уже накануне вечером отведали главных достопримечательностей города — борделей и таверн, усеивавших причал, — и теперь были готовы подняться на борт своих кораблей и оставить этот городок позади. Береговая Стража, многие из членов которой были приезжими, присланными из столицы для поддержания порядка в небольших, не имеющих значения городах, напротив, огрызалась, встречая праведный гнев женщин уничижительными колкостями и оскорблениями.

Береговую Стражу не волновало, что во время работы была убита еще одна Ночница; они не расследовали ни единого дела за все двадцать три года жизни Одры, да и, судя по словам ее старших, не делали этого и раньше.

По их мнению, несмотря на то, что их призванием была защита каждого гражданина в этом городе, мертвая проститутка была сродни бродячей собаке, забитой до смерти в переулке.

Толпа качнулась назад, когда один из стражников Береговой Стражи вытащил свою дубинку и ударил женщину по плечу. Одра отступила назад, но сумела удержаться на ногах.

— Не поддавайтесь на провокации! — крикнула она, но, конечно, кто-то, обуреваемый праведной яростью, отпрянул назад и смачно плюнул в жестокого стражника. Пока тот усмехался, вытирая щеку, его приятель шагнул вперед и ударил женщину дубинкой по челюсти.

Она рухнула.

Другой стражник поднял дубинку и размашисто ударил в толпу, не заботясь о том, кто стоял на пути и какой ущерб он наносит.

Мирный протест взорвался бунтом юбок и кулаков.

Наконец взгляд Одры отыскал женщину, которую она искала.

Мать ее дорогой подруги, некогда гордая женщина с едким остроумием и смехом, который был слышен с улицы, теперь представляла собой лишь бледную тень прежней себя, чей смех затих со смертью собственной дочери, зарезанной скрывшимся с приливом матросом пять лет назад. Несмотря на это, мать Фиеры по-прежнему с легкостью пробиралась в первые ряды протестующих.

— Эилисса, нет! — завопила Одра, но ветер унес ее слова, да и вряд ли Эилисса стала бы прислушиваться к ним.

Эилисса подняла собственный плакат — повидавший немало протестов — и обрушила его на голову стражника. Бумажный плакат не причинил бы особого вреда, и все же ее за это посадят в тюрьму, а штраф окажется настолько высоким, что ее вполне могут отправить на долговые рудники вглубь страны.

Одра выругалась, бросила свой плакат и ринулась вперед. Удачно рассчитанный удар ногой между ног стражника — и тот выпустил мать Фиеры.

— Бегите! — тяжело дыша, выпалила Одра, увлекая женщину за собой.

Они вырвались из хаоса, но успели сделать лишь три шага, как другой стражник преградил им путь; нижняя половина его лица была скрыта платком. Одра уже собиралась снова ударить ногой туда же, куда и первому, когда услышала:

— Одра, это я!

Одра с облегчением ахнула, когда он опустил платок.

— Шей, слава богу. Можешь вывести нас отсюда?

В то же время Эилисса прошипела:

— Предатель.

Шей Оди привык не обращать внимания на это слово, но не смог скрыть боль, промелькнувшую на его лице. Особенно от Эилиссы, которую знал всю свою жизнь.

— За мной.

Несмотря на неприязнь к Шею, Эилисса все же последовала за ним, когда они свернули за прилавок торговца рыбой и нырнули в переулок.

Звуки протеста стихли, пока они мчались по переулкам, причем Шей и Одра рассчитывали скорость так, чтобы пожилая женщина не отставала. Все трое знали эти переулки как свои пять пальцев, так как родились и выросли в Соленой Лощине, но Эилисса была уже не так молода, как они, да и горе сильно истощило ее тело и разум.

Дверь «Соленого змея», борделя Эилиссы с многолетним стажем, а ныне ее дома престарелых, была распахнута настежь, поджидая любого участника протеста, ищущего там укрытия.

Шей прекрасно понимал, что заходить внутрь вслед за Эилиссой не стоит; он был там нежеланным гостем, поскольку три года назад вступил в Береговую Стражу, чтобы спасти мать и братьев с сестрами от выселения на улицу. «Соленый змей» не закрывал двери перед другими стражниками — лишь перед теми, кого хорошо знал. Впрочем, Шею были без надобности эти заведения: они с Одрой удовлетворяли желания друг друга, когда представлялась возможность.

Шей и Одра обменялись быстрыми взглядами, сказавшими в этот миг все необходимое, после чего он приподнял шляпу перед Эилиссой (которая проигнорировала его) и скрылся в надежде помочь унять протест без излишнего насилия, хотя Одра сомневалась, что он сможет сильно усмирить буйный нрав и жажду жестокости своих сослуживцев.

Одра поблагодарит его позже, и, вероятнее всего, не только словами.

— Сидите, — приказала Одра Эилиссе.

— Не командуй мной, как девчонкой, Одра Эверс. Не забывай, что я знаю тебя с пеленок.

Одра фыркнула.

— Ты ничуть не лучше непослушного ребенка, Эилисса. Ты обещала держаться меня на сегодняшнем протесте.

Эилисса опустилась на диван в гостиной, а затем протянула руку, чтобы унять дребезжащую вазу на дубовом приставном столике. В этот ранний час богато украшенное помещение пустовало. Через несколько часов оно заполнится свежеприбывшими матросами, окрестными фермерами, глубоководными рыбаками и торговцами, и все они будут искать одну-две Ночницы, чтобы развлечься во время стоянки в Соленой Лощине.

— Я так и собиралась! — вспыхнула Эилисса, разглаживая юбки. На ее лице промелькнуло выражение вины. — Особенно учитывая, как любезно ты зашла за мной сегодня утром и отвела туда… но я просто прихожу в… такую ярость, а я знала, что сегодня будет бойня. В воздухе искрило слишком много электричества, и было лишь вопросом времени, когда стражники набросятся на девчонок. Уж лучше я, чем кто-либо из них — им ведь еще нужны целые лица, чтобы работать.

Выражение лица Одры смягчилось, несмотря на досаду.

— Будет лучше, если все останутся с целыми лицами, Эилисса. — Одра опустилась рядом с Эилиссой, похлопав ее по руке. Когда она успела стать такой морщинистой? И кожа такой тонкой?

— Фиере следовало быть здесь… протестовать вместе с нами. — Голос Эилиссы снова стал тихим. Единственное, что заставляло ее выходить из борделя теперь, — это участие в протестах; казалось, будто защищать девушек, бороться за лучшую жизнь для них — это все равно что бороться за Фиеру.

Когда Эилисса не участвовала в протестах, она писала письма королю и окрестным дворянам, умоляя их сделать хоть что-нибудь.

Секс-работа в Рускале была легальной; каждая Ночница платила налоги — они заслуживали защиты. Хотя даже если бы она была нелегальной, они все равно заслуживали безопасной и добровольной рабочей среды.

— Она здесь с нами. Туман знает, что она бы размахивала своим плакатом вместе с тобой, Эилисса. — Одра снова сжала ее руку. — Полагаю, остальные скоро вернутся, чтобы посидеть с тобой. А мне нужно возвращаться в трактир.

— Да-да, я отняла у тебя достаточно времени. Передавай привет своему отцу, хорошо? Скажи Камари, что он всегда желанный гость у нас внизу, если ему захочется компании.

Одра приподняла бровь с дразнящей улыбкой.

— Эилисса, только посмей…

Эилисса рассмеялась.

— Не такой компании. Ты же знаешь, твой отец никогда не уделял ни одной из нас внимания, он слишком сильно любит твою мать. Редкой души человек.

Одра рассмеялась, ее грудь наполнилась теплом и гордостью.

— Так мне все матроны говорят.

Эилисса сложила руки на юбке, устраиваясь поудобнее среди подушек.

— Но если ему вдруг захочется сыграть в карты и выбраться из этого трактира… — Она зевнула.

— Я передам ему, — пообещала Одра, поднимаясь на ноги. Впрочем, ее отец не покидал трактир уже полгода. И партии в карты со старыми друзьями было бы недостаточно, чтобы вытащить его наружу, не говоря уже о том, чтобы спуститься по коварным, покрытым льдом утесам в город.

— Надеюсь, ты найдешь такую любовь, Одра. Которая длится вечно и вдохновляет на такую преданность.

Одра застонала. Она почти ускользнула…

— Только не с этим Шеем. Он был таким милым мальчиком. Всегда таким обходительным. А потом взял и пошел в Стражу. Никакой верности, в нем — ни капли.

Шей с его практически симметричным лицом, россыпью очаровательных веснушек и улыбкой, полной собственных зубов, был одним из немногих прилично выглядящих мужчин родом из Соленой Лощины. Она не питала надежд на великую любовь с этим человеком; у него практически отсутствовало чувство юмора (хотя сама она, по ее мнению, была весьма забавна), да и особой сообразительностью он не отличался (доказательство тому: он добровольно вступил в Стражу). И все же она ценила тот уют, который приносили их быстрые утехи, когда кому-нибудь из них удавалось выкроить крошечный клочок времени из своих огромных забот, чтобы насладиться ими.

Одра поморщилась.

— Либо это, либо идти за отцом в море на лодке, чтобы семье было где жить, — а ты же знаешь, как опасно рыбачить в глубоких водах.

— По крайней мере, это честный труд.

У Одры не нашлось возражений на это. Береговая Стража была отвратительна, и большинство вступивших в нее обладали соответствующими характерами; никто не знал этого лучше Эилиссы, бывшей Ночницы.

Одра поцеловала ее в щеку и подмигнула одному из детишек из борделя, который спустился вниз, чтобы проверить Эилиссу. Эилисса теперь была матроной, одной из немногих пожилых женщин, живших на этаже для пенсионерок в борделе. Она отдала служению годы и теперь пользовалась величайшим уважением в преклонные годы. В ответ она помогала с многочисленными потомками на детском этаже — детьми Ночниц, пока те работали, — и малыши в свою очередь заботились о ней.

Одра выскользнула наружу, готовясь к холоду, хотя к тому, как ветер хлестнул ее по лицу, подготовиться было невозможно.

Было обидно, что Шей вступил в Стражу, но она не считала, что он заслуживает такого полного осуждения со стороны общества — он знал Эилиссу столько же, сколько и она, и дружил с Фиерой.

И Шей был одним из хороших парней — слишком уж добрым сердцем обладал, чтобы растрачивать его на коррумпированную Береговую Стражу Соленой Лощины.

Хотя Одра не знала, как долго еще сможет оправдывать связь с ним, учитывая его работу. Она поставила бы ему ультиматум: брось их или брось меня, — но она знала, каким будет его ответ, и была еще не готова отказаться от столь легкого секса.

Она и так уже от многого отказалась.

И по крайней мере, у нее был свой человек внутри, который не только приглядывал за Ночницами, но и выступал защитником «Фернуэлла», когда приходилось выставлять вон особенно буйного посетителя.

Через просвет в переулке она заметила полоску белогривого кобальтового моря, и старая боль в груди вспыхнула ярко и свирепо. На одно безумное мгновение ей захотелось побежать к докам, купить билет отсюда… но у нее был уже десяток лет практики подавления этого порыва, поэтому она ссутулила плечи и направилась к утесам, к таверне «Фернуэлл», к дому.

Одра запахнула пальто поплотнее и дунула на руки, хотя дыхание совсем не могло согреть ее затянутые в перчатки пальцы. По привычке, наверное, подумала она, и тут же замерла на месте, заметив приколотые к фонарному столбу плакаты о розыске и три знакомых лица, сиявших на них.

ГЛАВА 2

Если бы у Одры хватило смелости следовать за своими мечтами, к этому моменту она уже была бы убийцей.

Во всяком случае, фантазия о том, чтобы столкнуть мужчин из седьмого номера семейного трактира с балкона, непрерывно крутилась в ее голове, пока ее взгляд скользил от пятна, которое она оттирала на грязном полу, к распахнутым настежь балконным дверям, где трое мужчин предавались праздности на балконе, расплескивая бутылки с мутным виски среди густой завесы едкого сигаретного дыма. Пальцы Одры судорожно сжались на выбеленной деревянной ручке щетки для пола, когда она увидела, как старший брат вдавил тлеющий кончик сигары прямо в мозаику, инкрустированную в маленький столик — тот самый столик, который ее отец вырезал вручную, а мать украшала плитка за плиткой.

Уже три дня эти братья останавливались в трактире «Фернуэлл». Каждое утро, совершая обход, Одра находила по всей комнате осколки разбитых бутылок из-под виски. Вчера немного медово-лавандовой каши оставили засыхать прямо на стене, намертво прилипнув к полосатым обоям.

И теперь… это. Загадочное пятно, прожженное на оригинальном паркете «елочкой». Учитывая утренний безрезультатный протест, пот, капавший со лба и смешивающийся с мыльной пеной, боль в пояснице и упорство этого пятна, с Одры было достаточно.

Опыт подсказывал ей, что они не из тех, кто оставляет чаевые при выезде. Хотя братья, или Три Кабана, как она прозвала их про себя, скорее всего, считали свои частые сальные предложения погреть ее постель ночью достаточными чаевыми.

Она скорее бросится через перила, чем позволит кому-то из них лечь в ее постель.

Одра вытерла лоб и в последний раз бесплодно провела по полу щеткой с жесткой щетиной, прежде чем с плеском бросить ее в ведро с мыльной водой. Сколько бы мыла она ни использовала и как бы яростно ни терла, пятно не исчезало. Теперь ей придется спускаться по ледяным утесам в гавань, чтобы купить на рынке ковер и прикрыть его. Если оставить пятно на виду, оно будет подтачивать ее решимость, а ее перфекционизм не позволит счесть комнату достаточно чистой для новых гостей.

Она откинула выбившуюся косу с лица и поднялась на ноги. Она позволила себе на мгновение собрать всю свою ярость и напомнить себе, что, хотя она, возможно, и не собирается сбрасывать их с балкона, она может получить хотя бы каплю удовлетворения от этого разговора. Затем она уверенно вышла из комнаты на балкон.

— Наконец-то решила присоединиться к нам пропустить по стаканчику? — спросил младший из Трех Кабанов, которого она мысленно окрестила Малышом Кабаном, не отрывая тупого взгляда от ее груди. Одра закатила глаза. У тощего юнца не хватало совести даже притвориться, что он уважает ее настолько, чтобы смотреть ей в глаза при разговоре.

— Как я уже говорила остальные пятнадцать раз, когда вы спрашивали — нет, ни за что на свете, — произнесла Одра голосом гораздо более спокойным, чем у нее было на душе.

— Зачем тогда выходить сюда? Раз не пить с нами, — поинтересовался старший, Большой Кабан, с ухмылкой, обнажающей пожелтевшие от табаку зубы. Он был лет на пятнадцать старше двадцатитрехлетней Одры. В отличие от своего младшего братца-тупицы, старший смотрел ей прямо в глаза, когда говорил, хотя ей бы хотелось, чтобы он этого не делал. Его взгляд был угрожающим, расчетливым и жестоким, в нем не было ни капли доброты или сострадания.

Одра хотела было выдать какое-нибудь едкое словечко. Вместо этого все, что она могла сделать, — это уставиться на пепел, забившийся в щеки между плитками мозаики на поверхности стола. Ее сердце сжималось от боли при виде того, как плохо обошлись с искусством ее матери. Она достала из кармана фартука тряпку и принялась вытирать. И если какая-то часть пепла при этом падала младшему на колени… Что ж, тут уж ничего не поделать. По крайней мере, теперь его взгляд был отведен от ее груди.

— Я принесла вам вот это, — прощебетала она, извлекая из среднего кармана фартука уродливый комок обожженной глины размером с ее ладонь. Ни красивое, ни искусно выполненное, это изделие было слеплено на скорую руку Эмайром, приемным младшим братцем Одры.

У Эмайра не было таланта к лепке, лишь сплошной энтузиазм, и это был его самый недавний подарок ей. Один из примерно семидесяти. Она хранила их все, расставляя этих зловещих существ, похожих на гоблинов, на разных поверхностях по всему трактиру в надежде, что их жуткие плоские глаза удержат гостей от наглого поведения. Самые безобидные штуковины из «творчества» Эмайра она развешивала в коридорах и жилом крыле, но вот эту… Ей пришлось подавить содрогание, когда он вручил ей эту вещь. Это был толстый диск, изогнутый в неглубокую чашу, на которой Эмайр вырезал улыбающееся лицо. По правде говоря, если взглянуть на нее прямо… Ну, Одра была почти уверена, что в детстве ей снился повторяющийся кошмар о демоне с точно таким же лицом.

Все трое братьев уставились на жуткое глиняное лицо-чашу, когда она подвинула его к центру стола.

— Раз вы слишком ленивы, чтобы стряхивать пепел за перила, — Одра бросила косой взгляд на край балкона, который находился в пределах досягаемости вытянутой руки каждого из этих переростков, — то ваш пепел будет отправляться сюда. — Она указала на глиняного монстра для наглядности, на случай, если они слишком тупы, чтобы сообразить, о чем речь. — Я выброшу содержимое, когда вы съедете завтра.

Одра почувствовала легкий укол вины, прежде чем вспомнила, что Эмайр обожает, когда его искусство приносит пользу. А эта вещица защитит часть трактира, который был первой любовью Эмайра.

Средний брат, ровесник Одры, чьи волоски в носу были настолько длинными, что сливались с его усами, фыркнул, прежде чем сделать глоток из бутылки виски, зажатой в руке с тонкими пальцами. Его глаза метались между старшим братом и ею. Одра подозревала, что Усатый Кабан, похоже, лишенный собственного мозга, ждал, как отреагирует главарь шайки.

Большой Кабан не спеша вытащил свежую сигару из потертого кожаного футляра, чиркнул спичкой о стол и закурил. Он глубоко затянулся, наполняя свою бочкообразную грудь дымом, прежде чем выдохнуть его прямо ей в лицо. Одре стоило огромных усилий не показать вида, даже не взмахнуть ресницами, когда едкий дым защипал глаза.

— Завтра? Мы оплатили еще три дня. И… — Он постучал по сигаре, намеренно минуя кошмарное глиняное лицо, так что пепел упал прямо на стол. Он опустился аккуратно на нарисованную лодочку, поразительную по своей детализации для столь крошечного рисунка, если бы кто-то удосужился заметить. — Мы не принимаем приказов от девок.

Туман задери их целиком, до чего же они раздражали.

— Как досадно, — заметила она. Тон ее, чем она гордилась, был сдержанным, хотя внутри все кипело от гнева, когда она выхватила свежезажженную сигару из его мясистых пальцев и швырнула ее за перила.

Большой Кабан моргал несколько секунд, словно до конца не понимая, что произошло, прежде чем гнев догнал его зрение. Он взревел, вскочив на ноги и перегнувшись через перила, чтобы проследить за падением своей драгоценной сигары, которая летела вниз с трехсотфутовой высоты, чтобы исчезнуть в бухте Соленой Лощины. Он повернулся к ней с яростью, выжженной на лице столь же отчетливо, как то упрямое пятно в седьмом номере. Если бы только она могла накинуть на него ковер и покончить с этим.

— Сука, — прошипел Большой Кабан, брызгая слюной. — Ты за это заплатишь.

— Вообще-то, платить будете вы. Из-за серьезного ущерба, нанесенного вашему номеру, сегодняшний вечер станет последним днем вашего пребывания у нас. Любой остаток средств, — произвела она, расправив плечи, — пойдет на возвращение номера в прежнее состояние.

Большой Кабан сжал кулаки и сделал угрожающий шаг к Одре. Учитывая крошечные размеры балкона, этого было вполне достаточно, чтобы он оказался прямо перед ее лицом — с горящим, зловонным дыханием и всем остальным. Это был не первый ее жаркий спор с постояльцем, но по телу все же пробежал неприятный холодок тревоги. Однако она не сдвинулась с места, совсем как учила ее мать на собственном примере.

— Девка, я же говорил тебе раньше, мы не принимаем…

— Я слышала, — произвела она. Ей больше всего на свете хотелось отступить назад, но она не смела уступать ни дюйма.

— Но знаешь, чьи приказы вы бы стали выполнять? — Она изогнула бровь, и на ее пухлых губах заиграла легкая улыбка. — По крайней мере, до тех пор, пока вам удавалось бы выживать в той выгребной яме, которую они называют тюрьмой? Береговой Стражи.

Жестокие, налитые кровью глаза старшего сузились, когда уголки рта Одры приподнялись в самодовольной ухмылке.

Усатый Кабан наконец заговорил. — Нам обещали, что трактир «Фернуэлл» — безопасная гавань… То есть владельцы «Фернуэлла» не станут предавать путешественников Страже.

Глаза Одры расширились, когда до нее дошло, почему средний брат до сих пор хранил молчание в ее присутствии: голос у него был таким же пискливым, как писк вылупившегося цыпленка, ищущего маму. Одра мысленно сменила прозвище Усатого Кабана на Пискуна Кабана.

— Джед, — продолжал Пискун Кабан, переведя взгляд на брата. — Она ведь не станет, правда?

— Замолчи, Джоко. У девки нет веских причин вызывать Стражу, и она это знает. — Рука Большого Кабана резко взметнулась вперед, его грязные пальцы крепко обхватили запястье Одры. — И даже если бы она позвала Стражу, мы все знаем, что они не станут карабкаться по всем этим проклятым ступенькам из-за такой мелочи, как пара постояльцев, устроивших беспорядок в дыре посреди болота.

Болезненнее самой хватки было оскорбление того, что ее семья построила с нуля. Словно почувствовав, какую нервную точку он задел, Большой Кабан усмехнулся, сильнее сжав пальцы и наклоняясь еще ближе.

— Ну что ж, раз твоя угроза провалилась, как ты собираешься искупать передо мной эту маленькую истерику? — Его взгляд теперь опустился на ее грудь, задержался на мгновение, а затем остановился на ее губах. Он облизал собственные губы, высунув скользкий язык, словно ящерица. — Эта сигара была производства Давелла. Дорогая.

Одра проигнорировала пронзительную боль в запястье и, чтобы не использовать свободную руку для высвобождения из его сальных пальцев, вместо этого вцепилась в складки фартука.

Этот тип был ей знаком. Презренный сорт мужчин, которые хотели, чтобы она извивалась, пыталась вырваться. Любая попытка к бегству лишь побудила бы его еще сильнее сжать и без того оставляющую синяки хватку.

— Виски «Голова лягушки», — процедила Одра сквозь стиснутые зубы.

— Что ты сказала? — резко бросил он, встречая ее пламенный взгляд.

Слава богу. Его пальцы разомкнулись, словно ее кожа была раскаленной добела.

Одра сдержала порыв потереть запястье или осмотреть свою смуглую кожу на предмет синяков. Вместо этого она склонила голову набок, оглядывая всех троих братьев по очереди.

— Как вы думаете, сколько разбитых бутылок виски нужно было вымести в мой совок, прежде чем я узнала этикетку? Полагаю, у вас так много бутылок потому, что ваша афера с их сбытом провалилась? — Она притворилась наивно любопытной, моргая своими круглыми карими глазами. — Скажите мне, сколько времени прошло, прежде чем вы поняли, что никто к этой дряни и на пушечный выстрел не подойдёт? И не потому, что виски краденый, а потому, что он на вкус как ламповое масло. Этикетка «Голова лягушки» — это самое мерзкое похлёбочное пойло, и все — кроме вас троих, судя по всему, — это знают.

— Что ты имеешь в виду под «краденым»? — взвизгнул Пискун Кабан. Одра вздрогнула. Его голос умудрился перепрыгнуть на целую октаву. Это было поразительно. Где-то в окрестностях от такого пронзительного визга наверняка лаяли собаки.

Вся нелепость происходящего сломала остатки ее самообладания, и Одра больше не могла сопротивляться порыву рассмеяться им в лицо. Никчемные. Все трое они были никчемными бандитами. Если бы они хотели остаться незамеченными, им следовало бы соскрести этикетку не только со своих личных бутылок, но и с плохо спрятанного тайника этих бутылок, который сейчас хранился в проклятой конюшне. Не говоря уже о том, что им лучше надеяться, будто любой потенциальный покупатель родился без вкусовых рецепторов.

— Общеизвестно, что винокурня Гэбби в Эффинаме была ограблена на прошлой неделе. К тому же, — Одра на секунду заглянула под ногти, прежде чем взглянуть снизу вверх из-под ресниц на Большого Кабана, — ваши физиономии расклеены по всему причалу. Что там было написано на плакатах?.. Разыскиваются Береговой Стражей именно за эту кражу? Не говоря уже о перечне других преступлений в нижней части страницы. — Она присвистнула. — На троих у вас собралась целая библиотека.

Обычно предыдущее замечание Большого Кабана оказалось бы верным: Береговой Страже было бы плевать на тупиковое тупиковое птичье перо, что у Гэбби Хеда увели семнадцать ящиков дешевейшего виски. Стражам недоплачивали в городке за то, чтобы они о таком беспокоились, а Гэбби Хед — новоиспеченная винокурня, еще не завоевавшая сердца собственного городка, не говоря уже о Соленой Лощине, — была недостаточно прибыльной, чтобы покрывать взятки Стражам за то, чтобы те действительно выполняли свою работу и ловили преступников.

Когда Одра возвращалась домой после неудачного протеста на площади, она заметила ориентировки на розыск. Разумеется, она остановилась, чтобы пририсовать Большому Кабану демонические рогиёа, а может, и зачеркнуть пару зубов Усатому/Пискуну, когда заметила, что у каждого из них внизу каждого плаката аккуратными чернилами был выведен целый абзац предполагаемых преступлений.

И именно это дало ей преимущество.

Пискун запротестовал:

— Но нам говорили, что трактир «Фернуэлл» предлагает убежище…

— Вы услышали правильно. Нам плевать, разыскивают ли наших постояльцев местная Стража или сам король Тарик. Воруйте, грабьте, делайте что хотите, лишь бы вы нас не грабили и не проявляли неуважения. — Она повысила голос, чтобы перекричать их протесты. — Считайте себя счастлильчиками, что мы позволяем вам остаться еще на ночь. Остаток вашей оплаты пойдет на замену обоев и покупку ковра, чтобы прикрыть это пятно.

А также в качестве компенсации за боль и страдания от необходимости иметь с ними дело.

Она скрестила руки на груди — мужчины умолкли.

— А теперь, мне всё равно, курите ли вы на балконе, но с этого момента для пепла вы будете использовать этот прекрасный поднос. И если завтра в середине утра я зайду и обнаружу, что вы всё еще здесь или что сломана ещё хоть одна вещь? Что ж, у меня есть близкий друг, который был настолько глуп, что вступил в Стражу. Его гончие обучены находить любого по запаху, а вашим душком провонял весь этот номер.

Одра спрятала улыбку, когда лица всех троих братьев исказились от нескрываемого бешенства из-за того, что их переиграла какая-то «девка», работающая в трактире на «болотной дыре», но они прекратили свои протесты, и этого ей было вполне достаточно.

Успешно доставив свою угрозу и пепельницу и никого из них не сбросив с балкона, Одра крутанулась на каблуках, более чем довольная. Три пары буравящих взглядов жгуче обожгли ее спину, когда она уверенно зашагала обратно в комнату.

— Забытые боги, я буду проветривать эту комнату по меньшей мере неделю, прежде чем выветрю их вонь, — пробормотала она себе под нос, собирая оставшиеся чистящие принадлежности.

По правде говоря, ей доводилось иметь дело с постояльцами и похуже, с теми, кто действительно ее пугал. Но в братьях из седьмого номера было что-то такое, от чего ей хотелось совершить убийство. Она не совсем понимала, что именно — они были квинтэссенцией того типа путешественников, которые останавливались в трактире «Фернуэлл», и потому вовсе не представляли собой ничего из ряда вон выходящего.

Хотя большинству гостей все же удавалось не мазать кашу по проклятым стенам.

За два десятка лет, что Одра прожила и проработала в трактире, она заметила закономерность среди их постояльцев. Почти каждый посетитель укладывался в определенную категорию путешественников.

Эти братья, чьи физиономии красовались на ориентировках о розыске почти на каждой городской площади по эту сторону Змеиной Реки за воровство, бандитизм, грабежи и прочие мелкие преступления, уютно расположились в категории «Никому не нужны… кроме Стражи». Точнее говоря, они относились к породе «мелких преступников и бандитов». Как и большинство клиентов трактира «Фернуэлл», они были слишком омерзительны, чтобы пользоваться более респектабельными, дорогими и охраняемыми постоялыми дворами, усеивающими Королевский Тракт.

Выходя из седьмого номера, она проверила, надежно ли зацеплен универсальный ключ за ее пояс. В широком коридоре сквозило, и она последовала за легким ветерком за угол, к лестничной клетке, которая вела на первый этаж, где располагались кухня трактира «Фернуэлл», таверна и самый большой из кладовых шкафов.

Сняв рабочий фартук, она убрала его вместе с остальными принадлежностями в чулан рядом с кухней. Она погрузила руки в стоявшее наготове ведро с холодной водой и тщательно вымыла их, мысленно пожелав, чтобы нашелся способ поддерживать воду теплой. Она вспомнила то таинственное пятно и оставшееся на запястье ощущение чужого прикосновения от руки Большого Кабана. Она потерла руки еще раз, а затем вылила воду в слив, просто на всякий случай. Кто знает, чем могло оказаться то загадочное пятно в седьмом номере? Ее передернуло при одной только мысли об этом.

ГЛАВА 3

Войдя на кухню, Одра с довольным вздохом ощутила, как жар от очага приятно согрел ее щеки и немного снял напряжение в плечах. Она надела кухонный фартук, привычным движением завязав завязки на спине.

В центре комнаты над выложенным камнями кострищем стоял большой котел. Его содержимое булькало, и клубы пара разносили аппетитный аромат имбиря и перца чили. Взяв свою любимую деревянную ложку — еще одно изделие, вырезанное ее отцом, — она погрузила ее в котел и помешала рагу. Всего через час пряная говядина будет сама отваливаться от костей, а картофель пропитается богатым вкусом.

Трактир «Фернуэлл» состоял не только из отвратительных постояльцев, стирки белья и ноющих от постоянной уборки мышц. Иногда это были тихие минуты на кухне, подобные этой.

Ее желудок тихо заурчал в ответ на аромат, поэтому она отрезала три толстых ломтя от одной из буханок хлеба, которые извлекла из большой кирпичной печи часом ранее. Она щедро намазала их маслом, сбрызнула небольшим количеством меда, завернула каждый в ткань, сняла фартук и вышла из кухни.

Сегодня в общем зале было мало постояльцев, что ей как раз нравилось.

У самого большого окна сидел бегающий глазами торговец, стол перед ним был скрыт под стопками бумаг, а сам он сидел спиной к просторам залива, гордо сверкавшего в лучах полуденного солнца. Торговец казался вытянутым, его конечности были слишком длинными, и он, к сожалению, изо всех сил цеплялся за последние шесть пучков волос, росших на макушке. Подумала Одра с легким удивлением, он тоже постепенно становился чем-то вроде завсегдатая. Для него это будет… она мысленно вернулась к последнему году, перебирая дни, недели и месяцы, затуманенные дымкой горя… уже третье пребывание здесь. Ей следовало бы постараться получше запомнить его имя.

Она испытывала некоторую гордость от того, что запоминала завсегдатаев.

Но этот конкретный торговец… было просто чудом, что она вообще его узнала. У него было одно из тех лиц, по которым взгляд неизменно соскальзывал дальше, и стоило ему скрыться из виду, как ты тут же забывала, что вообще его видела.

Что, между прочим, делало его идеальным кандидатом для своей категории: временами нечистый на руку торговец, сбывающий сомнительные товары.

Единственные торговцы, путешествовавшие по суше так далеко от защиты, которую предлагал Королевский Тракт, были либо:

Разыскиваемыми преступниками.

Шарлатанами (в том смысле, что если вы были достаточно глупы, чтобы купить и принять их эликсиры, они вовсе не заставят дочь мясника влюбиться в вас и не избавят от мучающей вас проблемы с бородавками, как было обещано… а вполне могут вас убить).

Лицами под запретом или иными нежелательными элементами (в тех проявлениях, которые Одра отказывалась исследовать).

Сочетанием всех трех вариантов.

ГЛАВА 4

Одра распахнула дверь и бросилась вниз по трем пролетам лестницы, призывая всех немедленно спускаться вниз.

— Что случилось? — Торговец у окна оторвался от своих бухгалтерских книг, и его голос сорвался на испуганный вскрик, когда Одра вбежала в комнату, а следом за ней мчались четверо постояльцев.

Две маленькие девочки, продолжавшие игру за столом у очага, посмотрели на Одру с широко раскрытыми от страха глазами.

Наверное, она выглядела совершенно обезумевшей.

Она и чувствовала себя обезумевшей. Ей хотелось, чтобы все это было лишь плодом больного воображения — потерей рассудка. Иногда с ней такое случалось. Она слишком много мечтала. Слишком живо. Но на этот раз все было по-настоящему.

— Что-то происходит в гавани, это… — Она сглотнула, закашлявшись. Во рту пересохло от страха.

— Ну же? Выкладывай, Одра, ты пугаешь наших гостей, — скомандовал отец. Теперь он был полностью бодр, а кусок дерева и нож для резьбы были забыты там, где небрежно упали на барную стойку. Он казался таким маленьким. Древним. Когда это он успел настолько усохнуть? Он ведь должен быть большим, высоким, сильным и…

— Что-то происходит с Туманом, — выдохнула Одра. — Он разбухает, растет, он… он проглотил корабль.

Надо отдать им должное, никто не назвал ее лгуньей и не стал спорить, хотя она знала, что произнесенные ею слова в таком порядке лишены всякого смысла. Туман не двигался. Ни отлив, ни прилив, ни тот ураган, который едва не сбросил этот самый трактир со скалы, когда ей было одиннадцать… Даже те ветры не повлияли на Туман. Не могли повлиять на Туман. Ничто не могло. Туман был неизменен. Он не набухал, не расширялся и уж точно не заглатывал корабли.

Все зашевелились одновременно, бросаясь к западной стене комнаты, где ряд окон выходил на море. Они отталкивали в стороны столы и стулья, взбирались на скамьи, чтобы увидеть гавань внизу.

Или то, что должно было быть гаванью.

Там, где раньше открывался четкий вид на причалы, теперь не было ничего, кроме сплошной пелены белизны. Словно весь мир исчез без следа.

Женщина завизжала.

Мать двух девочек, разбуженная от пьяного сна, вбежала в комнату, подхватила дочерей и прижала их к груди.

— Так, никто не паникует, — произнес отец. — Одра, проверь, не идет ли кто-нибудь.

Она была благодарна ему за то, что он не добавил: «Или что-то еще». Ей не хотелось думать о стражах-чудовищах, которые, по легендам, таились в Тумане.

— Позови Эмайра из конюшни — ему может понадобиться идти на звук твоего голоса.

Одра выругалась, оглядывая общий зал. Множество испуганных лиц. И ни одного лица Эмайра. Почему он до сих пор не зашел внутрь? Она же велела ему явиться к ужину!

Она бросилась к парадной двери и распахнула ее. Туман уже преодолел утес в задней части трактира, но внутренний двор спереди был чист. Выбежав на площадь, она принялась звать брата, чтобы он уходил из конюшни, но неестественный порыв ветра заглушил ее голос. Она окликнула его снова. Даже сложив руки рупором и крича изо всех сил, она не могла докричаться — звук словно тонул.

Дело было не в том, что ветер превосходил ее голос по громкости. Напротив, весь мир будто приглушили, и само звучание притупилось настолько, что не могло пробиться сквозь особую густоту воздуха. Хотя свирепый ветер трепал ее платье, волосы, жаля глаза гравием, песком и обломками ракушек.

И все же, с глубоким леденящим ужасом осознала она, ветер не издавал ни звука.

Ей придется забрать его из хлева. Скоро Туман доберется до двора. Она открыла дверь трактира и захлопнула ее за собой, отрезая струйки пара, плывущие прямо над землей и норовящие пробраться внутрь. Туман, но он не обжигал ей лодыжки. По крайней мере, это оказалось лишь слухом.

— Одра! — крикнул отец с порога трактира, сжав дверь в кулаке.

— Он меня не слышит. Мне придется забрать его. Заприте дверь. Я постучу трижды, чтобы вы знали, что это я!

— Ты задохнешься, если пойдешь туда! — крикнул кто-то.

— Или сгоришь! — завопил другой.

— Не впускайте ее обратно. Туман может не остаться снаружи, как есть сейчас! — настаивал какой-то мужчина. Один из Кабанов из седьмого номера, подумала Одра, но она не была уверена, потому что уже повернулась, чтобы уйти.

— Вернись ко мне, Одра. — Голос отца был полон страха.

ГЛАВА 5

К тому моменту, как Одра с Эмайром добрались до середины двора, пар, казалось, отступал, подобно отливу. Она видела темный силуэт входной двери трактира, манящий их домой. И все же все казалось приглушенным, словно Туман вымыл всю яркость из этого мира.

Крепко держа Эмайра за руку, Одра забарабанила кулаком в дверь.

Она выждала удар сердца. И еще один. Стук собственного сердца, гулким эхом отдававшийся в ушах, был единственным звуком.

Теперь в дверь заколотил Эмайр. Одра сжала его руку для успокоения.

Наконец отец распахнул дверь настежь. Одра чуть не рухнула от облегчения, узнав его знакомый силуэт, смутно вырисовывавшийся на фоне сияния масляных ламп позади него.

Приглушенные звуки коснулись ее слуха.

Она ввалилась в трактир, словно пьяная от страха, сковавшего ее. Ее взгляд поднялся на отца, но лишь на мгновение — он налетел на них обоих, заключая в крепкие объятия. Объятия были сильными и яростными, напоминая о прежнем нем, до ухода Аиши. Одра обессиленно прижалась к нему от облегчения — Эмайр был в безопасности, в доме, а отец вновь казался крепким и собранным. Туман рассеивался.

Общий зал наполнился гулом голосов, когда постояльцы, остававшиеся в своих комнатах, спустились вниз.

Одра отстранилась от объятий, чтобы оглядеть обстановку. Комнату наполняли встревоженные шепотки: одни постояльцы шумно возмущались, другие рыдали, вцепившись друг в друга. Каждый гадал, что это значит для Тумана — некоторые принимались выкрикивать свои догадки, одна страшнее другой.

Как хозяйка, Одра обязана была поддерживать порядок. Они пережили это испытание; никто не сгорел, не вывернулся наизнанку и не был сожжен мифическими чудовищами… им следовало бы отпраздновать. Со временем слухи дойдут из столицы, и они узнают правду — или то, что столица решит выдать за правду.

Она прижала Эмайра к своему боку. Мальчик все еще дрожал, сотрясаемый тревогой.

Пока что лучше было отвлечь всех от этой аномалии.

— Кружку медовухи для каждого! — крикнула она.

По комнате прокатились вопли радости. Одра присоединилась к ним. Ей тоже не помешало бы выпить после такого денька. И что за день выдался. Солнце еще даже не зашло, а она уже с нетерпением ждала возможности забраться в постель и не вставать до тех пор, пока вечно требующий к себе внимания трактир «Фернуэлл» не заставит ее сделать это завтра.

— Медовухи всем? Даже мне? — спросил Эмайр, и его карие глаза лукаво блестели. Одра отстранилась, с подозрением покосившись на мальчика. Он только что отпраздновал свое тринадцатое наречение имени. Он даже не удосужился сбрить пушок над губой.

И все же она знала его лучше, чем кто-либо другой. За лукавством она видела, что он все еще потрясен пережитым, и, как бы он ни старался это скрыть, его плечи по-прежнему подрагивали.

Одра ухмыльнулась.

— Почему бы и нет? Маленькая кружка не повр…

Торговец, все это время не отходивший от окна и приклеивший взгляд к отступающей дымке снаружи, издал испуганный, удушливый звук, который прорезал возбужденный гул в комнате.

Это было единственное предупреждение, которое они получили перед тем, как пылающий факел разбил оконное стекло. Торговец сжался в комок, прикрывая голову, но осколки все равно задели его. Факел пролетел мимо и рухнул на бухгалтерские книги в снопе искр.

Стол мгновенно вспыхнул.

Торговец отпрянул в испуге. Одра сильнее сжала руку Эмайра, а сердце сковал первобытный ужас. Пламя перекинулось на диванчик, вышитую подушку и пол, языками заплясав на ножках стола.

Время словно замедлилось, а мысли затуманились от шока. Ее отец стоял посреди своего трактира, застыв с выражением полного неверия на лице. Так многое из мечты Камари уже обратилось в пепел: трактир так и не стал уютным семейным приютом, на который они надеялись, его любимая жена ушла из жизни, а теперь то, что осталось, занималось огнем, словно заготовленный хворост.

Камари с его сутулой спиной и искривленными, сведенными артритом пальцами уже не мог двигаться достаточно быстро, чтобы спасти остатки мечты, которую они с женой построили своими руками.

Она сделает то, чего он больше не мог — защитит «Фернуэлл». Она сохранит мечту родителей, как делала это всегда, вопреки собственным горьким чувствам к трактиру.

— Эмайр, воду, быстро! — скомандовала Одра. Но мальчик замер в ее объятиях, приковав взгляд к огню. Она слегка толкнула его в сторону кухни, и этого оказалось достаточно — он бросился туда со всех ног.

В кладовой хранились одеяла. Пока Эмайр приносит воду, она набросит их на огонь, чтобы сбить пламя.

Разве не из-за этого она никогда не уезжала? Почему даже после гибели Фиеры, когда здесь, казалось, ничего для нее не осталось, она так и не поддалась собственным эгоистичным желаниям и не заплатила торговцу, чтобы тот увез ее подальше из этого проклятого городишка?

Ради матери и отца. Она потушит огонь. Она спасет семейный трактир. Одра сделала шаг к кладовой шкафу, но тут же резко обернулась, когда входная дверь с грохотом распахнулась.

Одра поспешила закрыть ее, зная, что приток воздуха лишь раздует пламя. Но ее сердце рухнуло в пятки, когда она увидела, кто именно преграждает путь и мешает ей захлопнуть дверь. Страх пронзил ее тело, заставив закипеть каждую каплю крови в жилах.

Клубящийся туман застрял в дверном проеме, не позволяя рассмотреть фигуру вошедшего целиком. Во рту у Одры пересохло, и она поняла, что огонь — это сейчас наименьшая из ее забот. В ее памяти одна за другой пронеслись страшные истории об этом потустороннем присутствии — предания, которые шептали старики у костров или пели приглушенными голосами редкие странствующие барды, наведывавшиеся в «Фернуэлл». Поэты боялись питать этих чудовищ своими словами, но истории все равно жили — сонеты о кровавом насилии и заглушенных мольбах о пощаде.

Туман заволновался и начал отступать, словно извлекая из своей пепельной хватки скрываемую внутри фигуру. Первыми показались носки сапог, и взгляд Одры жадно уставился на полированную кожу. Длинные ноги в коричневых сшитых на заказ брюках. Длинное черное пальто с золотыми пуговицами касалось верха сапог, а его широкий воротник был поднят повыше от заходящего солнца. Широкие плечи натягивали накрахмаленную белую рубашку под плотно облегающим жилетом из шелка. Точеное лицо, острые скулы, заостренный подбородок и янтарные радужки глаз, в которых оранжевыми бликами отражалось бушующее пламя. Его выражение лица было настолько неподвижным, что напоминало глиняную посмертную маску народа давеллов.

Он даже не удосужился обнажить оружие, очевидно, не считая обитателей трактира достойной угрозой, хотя его рука лежала на рукояти. Рукоять была изогнутой, выполненной из белого золота и украшенной завитками и россыпью мелких серо-голубых сапфиров.

Но именно уши этого мужчины — нет, существа — заставили ее ахнуть. Они не были округлыми, как положено людям, а вытянулись, приобрели угловатые очертания и заканчивались острыми кончиками. На ее вздох существо изменило выражение лица, изобразив нечто вроде улыбки; изгиб его губ рассказывал истории о побежденных врагах и рухнувших империях.

Он переступил порог трактира так, будто был владельцем этого заведения — нет, любой земли, по которой ступал. Еще шестеро, одетые точно так же, веером рассыпались позади него.

Хотя одна женщина выделялась среди остальных и стояла особняком.

На ней был золотой плащ, кремовые перчатки и вуаль, скрывавшая глаза. Единственными видимыми ее частями оставались сухие, потрескавшиеся губы и слишком массивный подбородок, словно она пережила тяжелый голод. Вуаль могла скрывать лицо, перчатки — пальцы, но Одре не нужно было видеть кончики ее ушей, чтобы понять: она такая же, как они.

Фейри.

Настоящие фейри.

Они были огромными — по меньшей мере на голову выше любого из людей, находившихся в комнате, а их оружие блестело в мерцающем свете пламени, которое беспрепятственно распространялось у окон.

Одра никогда в жизни не видела фейри.

Она знала, что некоторые люди состояли в дальнем родстве с фейри. Но те в основном держались в крупнейших городах каждого королевства, где могли скрываться, смешиваться с толпой и затеряться среди множества людей. Даже несмотря на то, что их кровь фейри разбавлялась из поколения в поколение, у них могли быть слегка заостренные уши, слишком быстрый бег или неизменно меткий глаз. Они рисковали подвергнуться остракизму или, что еще хуже, в зависимости от того, насколько маленькой и отсталой была деревня, их могли просто изгнать, подвергнуть избиениям или казнить.

Но за всю живую историю ни один чистокровный фейри не ступал на землю всей Хавеи, не говоря уже о Рускале… и уж тем более о крошечной захолустной портовой деревушке Соленая Лощина.

И вот теперь, невероятным образом, здесь появилась целая их армия.

Неземная красота и безудержная сила исходили от этих существ, пропитывая трактир точно так же, как мгновением ранее двор заполнил Туман.

Неужели еще пару минут назад она всерьез предлагала всем выпить по кружке в честь праздника? Словно окутавший их бухту Туман был пустяком? Забавной историей, которой можно потешить друзей ненастным днем, чтобы скоротать время?

Одра застыла на месте, как и все остальные в зале, пока в комнату не вбежал Эмайр. Не замечая новоприбывших, он с наклоненной головой спешил выплеснуть ведро воды на пламя. Он так и сделал, и по трактиру пронесся шипящий звук. И лишь когда мальчик подбежал к Одре и увидел выражение ее лица, он тоже замер, а его глаза в ужасе перебегали с одного фейри на другого. Одра медленно задвинула мальчика за спину.

— Вот так — никто не двигается, сидите тихо и смирно, авось мы вас и не заметим.

Жестокий голос пронесся по всему залу, когда мужчина-фейри протиснулся вперед, возглавляя стаю. У него была бледная кожа и светло-каштановые волосы, завивавшиеся у подбородка. Хищный взгляд впился в Одру, его лицо искривила безжалостная, безумная улыбка. Одра вздрогнула, по ее рукам побежали мурашки. Он покачивался на носках, сжимая и разжимая пальцы на волчьей голове, венчавшей рукоять меча, пристегнутого к брюкам, — так, будто ему не терпелось вытянуть его из ременного плена на бедре и найти для него новый дом в телах, разбросанных вокруг, как добыча.

Он облизал губы, и его усмешка показалась похотливой.

Первый мужчина, тот, что в длинном пальто, шагнул вперед, пока не оказался прямо за тем, у кого были жадные глаза.

— Вренн, — пробормотал он, положив тяжелую руку на плечо другого. Прошептав что-то на незнакомом Одре языке, он обошел жадно поглядывавшего мужчину, который закатил глаза, прежде чем сделать полшага назад и ослабить хватку на рукояти меча.

В то время как этот похотливый тип, Вренн, явно жаждал пустить в ход свое оружие, этот второй мужчина несомненно был лидером.

Одра судорожно втянула воздух, изучая последнего. Неужели в его миндалевидных глазах читалась жалость? Жалость… Эта эмоция напугала ее сильнее, чем враждебные слова Вренна.

— Добрый вечер, меня зовут лорд Хари. Я родом из Зенаиды, самой могущественной империи Вридианского Царства — того, что вы знаете как царство фейри. Будучи назначенным связным между фейри и людьми по северо-западному региону Хавеи, я прибываю с прямыми распоряжениями от нашей королевы. — Он окинул их взглядом. — Организованно и мирно расходитесь во двор для прохождения процедуры учета и возможного перемещения в наше царство.

Его голос был тихим, шелковистым, но властным. Он не ждал ничего, кроме абсолютного повиновения.

Учет? Возможное… перемещение? Эти слова эхом отдавались в голове Одры, но сколько бы раз она ни прокручивала их в памяти, у нее не получалось сложить их смысл воедино.

— Пошли. На выход! — рявкнул Вренн.

— И в мыслях нет, — заявил фейри отец. — Эти люди являются гражданами Рускаля и, следовательно, находятся под защитой короля Тарика. Ваша империя не имеет никакой власти в Рускале, и мы вам не подчиняемся. — Ее отец с грохотом опустил ладони на барную стойку рядом с собой, высоко подняв голос и подбородок. — Все присутствующие здесь — гости в моем заведении. Они не обязаны уходить, если не хотят.

— Отец, прошу тебя, — произнесла Одра, положив руку ему на руку и призывая умолкнуть. Ей не нравились их шансы.

— Нет, Одра, — отрезал он, отказываясь уступать. — Мы не стадо овец, чтобы нас гоняли туда-сюда.

Стоявшие у двери фейри обменялись тревожными взглядами. Их руки сместились на оружие. В отличие от Вренна и лорда Хари, они были вооружены посохами, причем металлические наконечники казались настолько острыми, что Одра не сомневалась: они могли легко перебить людей.

Но лорд Хари не поддался общей тревоге и сохранял спокойствие.

— Трактирщик, хотя твоя смелость и стремление защитить своих постояльцев вызывают восхищение, твои утверждения о защите со стороны короля Тарика — заблуждение. — Он извлек из внутреннего кармана пальто свернутый документ и протянул его Камари. — Убедись сам, гражданин Рускаля.

Одра выхватила его… Одра отец выхватил его, его глаза забегали по завиткам черных чернил. Сначала на его лице отразился шок, затем глаза сузились от гнева, а руки сжали письмо.

Лорд Хари улыбнулся, вполне доброжелательно.

Он повысил голос, обращаясь ко всем присутствующим:

— Как видите, я говорю чистую правду. На этом письме стоит официальная печать короля Тарика. Мы щедро компенсировали ему все расходы, и он дал свое полное благословение на это предприятие. Сопротивление лишь отсрочит неизбежное. Чем быстрее вы это поймете, — бросив взгляд на разъяренное лицо отца, добавил он, — тем менее жестоким все это будет.

Неужели их собственный король и вправду санкционировал это безумие?

Одна из маленьких девочек снова принялась плакать, но этот тихий стон тут же заглушила ладонь матери, закрывшая ей рот.

Кто-то тяжело раскашлялся, давясь заполняющим трактир дымом.

Тонкие волоски на затылке Одры встали дыбом.

Вренн смотрел на нее, переминаясь с ноги на ногу, а в его глазах плескалась едва сдерживаемая жестокость. Он перевел взгляд с ее лица на ее руки, вцепившиеся в руку отца так, что костяшки пальцев побелели.

Это заставило Вренна улыбнуться.

— Послушай нас, старик. Твоей дочери будет лучше, если ты не станешь устраивать драку.

Каждый инстинкт в теле Одры призывал ее бежать, спрятаться от этого фейри-мужчины. Не сводя с нее своего безумного взгляда, он бросил лорду Хари:

— Она из них. Дочь трактирщика — вон она. Нет нужды пускать ей кровь; я чувствую этот запах отсюда.

Взгляд лорда Хари оторвался от расползающегося пожара и оценивающе упал на нее. Она почувствовала себя насекомым, пронзенным иглой, — образцом, приколотым к доске для препарирования. Его взгляд скользнул по ней с головы до ног, ноздри расширились, словно он принюхивался к ней. Его губы сжались в тонкую линию, и он кивнул.

— И впрямь. По возрасту она тоже подходит. Допросите ее и внесите в список на отправку.

Ее отец отшатнулся от этих слов.

— Моя дочь никуда с вами не поедет, будь проклято благословение этого короля!

— Точно!

— Она никуда не пойдет, и мы тоже!

Одра удивилась выкрикам из-за своей спины — голоса принадлежали постояльцам трактира.

Она оглядела все эти испуганные, но решительные лица. Это был трактир, полный неудачливых бандитов, обездоленных семей, бродяг и мошенников. Ни один из них не мог дать отпор этим фейри, этим существам из легенд.

Но они не могли и просто подчиняться приказам без боя. Они боролись за выживание всю свою жизнь. Эти фейри были лишь еще одним звеном в длинной цепи угнетателей — королевских прокуроров, береговой стражи, местных преступных синдикатов, — полных решимости усмирить их, посадить в тюрьму, обложить налогами, оставить бедными, необразованными, голодными и нуждающимися.

Одра расправила плечи. Пусть они не победят, но они будут сражаться.

Камари повернулся к Одре и произнес — на этот раз тихо, хотя она была уверена, что незваные гости все равно расслышат:

— За меня, любимая.

Если бы ситуация не была столь мрачной, Одра могла бы фыркнуть. Она вовсе не собиралась подчиняться; последние полгода горя сильно подорвали его здоровье, да к тому же отцу уже шел девятый десяток. Это он должен прятаться за ее спиной. Она уже собиралась сказать ему об этом, когда отец вытащил свой любимый кинжал — маленькую, изъеденную ржавчиной древнюю вещицу, которую он нашел в морской пещере еще тогда, когда Соленая Лощина только строилась, а трактир «Фернуэлл» все еще был мечтой его сердца. У нее не было времени отреагировать, остановить его до того, как он вырвался из ее хватки и бросился в атаку.

Одра попыталась схватить его, притянуть обратно в безопасность, но промахнулась на волосок — мягкая ткань его рубашки лишь едва коснулась кончиков ее пальцев.

У ее отца не было ни единого шанса.

В мгновение ока Вренн обошел своего предводителя, ступая легко, как танцор, несмотря на свой рост, и поднял волчью голову на рукояти меча. Ее заостренная, зияющая пасть с омерзительным хрустом обрушилась на висок отца.

ГЛАВА 6

Крик вырвался из горла Одры, когда отец рухнул в ее протянутые руки. Она упала вместе с ним, повернувшись так, чтобы принять всю тяжесть падения на себя.

Теплая — такая теплая — кровь отца хлынула из зияющей раны в черепе, забрызгав ее лицо, волосы и глаза.

— Отец, отец! — закричала она, прижимая дрожащие руки к ране. Эмайр опустился рядом с ней на колени, обливаясь слезами.

Отец застонал от боли, его веки затрепетали.

— Нам нужен лекарь! — крикнул Эмайр в сторону комнаты, и его голос сорвался от боли.

Никто не сдвинулся с места, слишком парализованный страхом, прикованный к полу. Мгновение назад они собирались сражаться, но… забытые боги. Все они думали об одном и том же. Фейри двигались так быстро. Черт побери, так быстро, что никто в мире не мог двигаться с такой скоростью. Воинственный настрой испарился у всех в одно мгновение.

Одра продолжала кричать, когда женщина-фейри скользнула по комнате, словно золотой призрак смерти, и, обладая огромной силой несмотря на свое хрупкое телосложение, вырвала отца из окровавленных рук Одры.

Одра попыталась схватить его снова, скуля «нет, нет, нет»; ее ботинки заскользили в луже отцовской крови по паркету «елкой», пока она отчаянно пыталась удержать его. Ей нужно было остановить кровь. Ей нужно было остановить кровотечение.

Богиня Смерти, умоляю, не приходи за моим папой, только не пока мы все еще оплакиваем маму!

Как бы сильно она ни сопротивлялась, вырвать отца из хватки женщины не удавалось.

— Жрица Нира, исцели трактирщика, — приказал лорд Хари, после чего бросил на Вренна легкий раздраженный взгляд, словно все это было лишь небольшой неприятностью. — Я же говорил тебе обойтись без насилия. Неужели ты настолько не способен выполнять приказы? — Он вздохнул. — Впрочем, неважно. Отведите остальных во двор и начните процедуру проверки для всех, кто выглядит совершеннолетним; пустите им кровь, если сомневаетесь, мы никого не должны упустить. — Он указал на сопровождающих фейри. — Вы трое, засыпьте огонь. Хайделл, удерживай дочь.

Одра, заходясь кашлем от дыма, сменила тактику; вместо того чтобы пытаться отбить отца у жрицы, она теперь вцепилась в него самого. Но один из фейри, судя по всему Хайделл, с легкостью оттащил ее, протащив по полу. Одра бессильно смотрела на них, продолжая царапаться и бороться. Она должна быть с отцом; она не могла позволить ему умереть — если они заберут ее, кто позаботится о трактире? Кто присмотрит за Эмайром? Он еще слишком мал, слишком надломлен, чтобы…

— Отойди, ребенок, — приказала жрица Нира Эмайру, который занял место Одры, пытаясь вызволить Камари, пытаясь отбить его из хватки женщины. Ее голос звучал древне, выскребаясь из ее истощенного тела, будто шуршание песка.

— Не трогай его! — закричал Эмайр, пытаясь встать между отцом и жрицей.

Лорд Хари шагнул к Эмайру и положил удивительно мягкую руку ему на плечо. Она казалась огромной на фоне хрупкого телосложения мальчика.

— Позволь ей исцелить его, мальчик; иначе ему осталось недолго.

Одра замерла. Она понимала, что это правда: стоны отца стихли, и он лежал неподвижно, как мертвец.

— Иди ко мне, Эмайр! — позвала она брата. Когда его глаза встретились с ее взглядом, в них читались ужас и растерянность, но он послушно поплелся к ней. Фейри, державший ее за руку, не ослабил хватку, но позволил ей прижать брата к себе.

— У фейри есть магия; жрица исцелит его, — заверила она Эмайра.

— Мне страшно, Одра.

Она прижала брата к груди, крепко обнимая его. Его хрупкое тело сотрясалось от пробирающих до костей рыданий. Она поцеловала его в макушку, не зная, делает ли это больше для себя или чтобы утешить его.

— Будь храбрым, Эм. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю; ты переживешь это.

Жрица Нира действовала быстро, вытаскивая мази, иглу с ниткой и повязки из карманов своего золотого плаща. Она что-то напевала, зашивая рану Камари, и Одра с удивлением заметила, что ее голос больше не звучал хрупко и грубо, а стал мягким, шелковистым. И хотя ее руки были морщинистыми и покрытыми пигментными пятнами, движения оставались ловкими, а игла — твердой и уверенной. Одра была благодарна за то, что Камари оставался без сознания и ему не пришлось чувствовать, как игла сшивает его плоть.

— Не позволяй им забрать тебя, Оди, — всхлипнул Эмайр ей в плечо. Звук его платья… его плача разрывал ее на части. Ее брат никогда не плакал. Ни разу с тех пор, как он появился на их пороге — дрожащий, замерзший, более одинокий, чем любой ребенок на свете. И теперь его семья снова рушилась. Она прижала его еще крепче, не доверяя своему голосу.

Фейри потушили огонь, и глаза Одры слезились от оставшегося дыма, когда она обвела взглядом общий зал. Теперь в нем не было людей, кроме Эмайра, их отца и ее самой — она даже не заметила, как остальных согнали во двор.

Из двора доносились крики и плач, звуки борьбы.

Лорд Хари задержался, наблюдая за работой жрицы.

— Трактирщик выживет? — спросил он ее.

Жрица Нира не отрывала глаз от работы, смазывая уродливую рану мазью, прежде чем перевязать голову ее отца марлей. Жрица кивнула, завязывая повязку и бережно опуская голову Камари на пол.

Одра судорожно выдохнула. Она кивнула. Он выживет.

Отец будет жить.

Лорд Хари сжал переносицу большим и указательным пальцами, вздохнул, после чего разгладил лицо и круто повернулся на каблуках. Он вышел во двор, и его голос снова зазвучал тихо и властно; было очевидно, что он полон решимости навести порядок посреди хаоса.

У Одры по коже пробежали мурашки. Она обернулась и увидела, что жрица внезапно оказалась прямо перед ней. Одра отшатнулась, хотя это лишь сильнее прижало ее к державшему ее фейри. Она притянула Эмайра еще ближе.

— Я не поеду с вами. Не поеду.

Жрица молчала, ее облик внушал страх. Одра не видела ее глаз за вуалью, поэтому никак не могла понять, о чем та думает или что чувствует.

Наконец жрица бросила:

— Хайделл, иди на улицу к остальным.

Хватка на плечах Одры усилилась.

— Жрица, я…

— Иди. Эту я приведу ее сама. Делай, как я велю.

— Слушаюсь, жрица.

Хайделл отпустил руки Одры.

В течение безумного, опрометчивого мгновения Одра подумывала рвануть к боковой двери и сбежать. Но она не могла бросить отца.

Древний голос жрицы звучал тихо и неторопливо.

— Если ты попытаешься бежать, позовут жестокого, и он отменит мою работу по исцелению. А затем он причинит боль мальчику, точно так же, как сделал это с твоим отцом. Ни один из тех, о ком ты заботишься, не подходит по возрасту, так что приказов забирать их нет — жестокий не понесет никакого наказания, даже если лишит их жизни.

Одра подавила всхлип. Ее гнев бурлил под кожей. Она молча кивнула жрице поверх кудряшек Эмайра, выражая свое согласие.

— Эмайр.

— Да? — Мальчик немного отстранился, чтобы посмотреть на нее снизу вверх.

Одра крепко взяла его за плечи, успокаивая, чтобы хорошенько вглядеться в его лицо. Его глаза покраснели от дыма и слез. Одре хотелось прикончить этих ублюдков за то, что они довели его до плача.

— Я пойду с ними. На какое-то время. Но я вернусь за тобой, Эм, обещаю.

Ее слова прозвучали неубедительно. Она понятия не имела, куда фейри ее увезут, и сомневалась, что ей позволят вернуться.

И все же у Эмайра никогда не было причин сомневаться в ее словах. Поэтому, несмотря на обстоятельства, он шмыгнул носом и кивнул. Он так отчаянно пытался быть храбрым, и это ранило ее сильнее всего остального.

Его голос задрожал.

— Я не знаю, что делать.

Одра достала связку ключей из кармана передника. Ее руки так сильно дрожали, что ключи звенели, когда она вкладывала их в ладони Эма.

— Запри двери. Затуши очаг. Накрой отца одеялом и подложи подушку под голову. Пока не двигай его. Скоро стемнеет, слишком темно для пути к гавани, но с первыми лучами солнца я хочу, чтобы ты пошел в город и нашел Шея. Шей, возможно, и принял сомнительное решение вступить в Береговую стражу, но пока ему удавалось сохранять доброе сердце. Он поступит правильно с отцом и Эмайром и защитит их обоих, пока отец будет восстанавливаться.

— Хорошо. — Эмайр прижал ключи к груди. Он всегда любил трактир больше, чем она. Для нее трактир был местом, откуда однажды нужно сбежать. Она терпеть не могла эту жизнь, застряв здесь, в этом городке, день за днем имея дело с паршивыми клиентами… Но Эмайр. Для него это было спасение. Он заполнил трактир своим искусством. Он видел в нем ту же красоту, что и их родители. Эмайр вытер сопливый нос о рукав. — Я буду защищать трактир, пока ты не вернешься, Оди, обещаю.

— Я знаю, что будешь.

Нира вывела Одру во двор, где уже выстроилась очередь. В ее начале женщина-фейри с планшетом в руках заносила в списки всех обитателей трактира. Когда Одра дошла до начала очереди, ее попросили назвать имя, год рождения и день наречения имени. Одра отвечала механически, оцепенение окутало ее, словно ответы на эти сокровенные вопросы больше не принадлежали ей, а перешли во владение фейри.

Затем ей приказали отойти в сторону, отделив от остальных.

Одра нахмурилась. Одна? Заберут только ее? Что в ней такого, что выделило ее среди остальных?

Вдруг прямо перед ней возник улыбающийся Вренн.

Его голос прозвучал на высоких нотах больного восторга.

— Тебя сочли лицом с высоким риском побега.

Одра едва успела отшатнуться от волчьей головы на его мече, как мир погрузился во тьму.

ГЛАВА 7

Когда Одра была маленькой, океан попытался утянуть ее на свою темную глубину. В одно мгновение она резвилась на волнах, смеясь, когда ледяная вода касалась подола ее платья, а в следующее — коварный подводный течения обвил ее лодыжки ледяными пальцами и потянул вниз. Вода с шумом накрывала ее с головой раз за разом, пока она отчаянно боролась, но ее слабые, пухлые ручки не могли тягаться с мощью моря. Она звала мать, чувствуя, что ее маленькие легкие сейчас разорвутся.

Свет солнца скрылся из виду, когда она потеряла сознание.

Именно так она чувствовала себя сейчас — словно не могла сделать вдох.

Словно она снова тонула.

Хотя, оглядевшись по сторонам, она поняла, что дыхание у нее перехватило вовсе не от этого — от чистого неверия. Она медленно села, ощущая тошноту в желудке, а за глазами пульсировала мигрень. Она находилась в маленькой комнате одна, а ее запястья онемели от туго затянутой веревки.

Пол под ней покачивался из стороны в сторону.

Любой, кто вырос в гавани, вместо крови имел в жилах соленую воду и сразу понял бы, что это значит: она находилась в небольшой лодке, настолько крошечной, что сквозь борта был слышен мерный стук буев о деревянные сваи — значит, она все еще у причала.

Одра склонила голову набок, прислушиваясь к далёкому, разрывающему сердце крику златопёрой чайки. Эта птица водилась в этой бухте и больше нигде. Здесь были ее единственные гнездовья и охотничьи угодья во всей Хавее. Она не могла знать наверняка, сколько времени прошло с тех пор, как ее оглушили… но была уверена, что все еще находится в Соленой Лощине.

Ей следовало бороться прямо сейчас — попытаться разорвать путы и бежать.

Она знала эти доки лучше любого из фейри. Эта гавань была ее игровой площадкой. Она играла с ракушками из этой бухты, училась ходить босиком по этому берегу и впервые поцеловалась именно на этих мостках. Она могла бы вытащить кинжал из сапога, перерезать веревки и скрыться с лодки.

Здесь были такие глубокие морские пещеры, что ее никто и никогда бы не нашел.

Она могла бы спрятаться в одной из них, дождаться наступления темноты и сбежать в ближайшую деревню. Если фейри еще не захватили ее, она могла бы предупредить местных жителей. Король продал своих подданных за золото; он преклонил колени перед фейри, позволив им терроризировать и похищать граждан. У него хватило бы совести хотя бы предупредить людей, которых он был обязан защищать.

Одра стала бы героиней.

Но она вспомнила отца; звук его болезненного вздоха снова и снова звучал в ее голове, как бы она ни пыталась его прогнать. Она с уверенностью знала, что даже если доживет до ста лет, звук удара по голове ее отца навсегда останется в ее памяти. Ее отец, чья кровь капала ей на лицо и волосы. Даже сейчас она чувствовала на губах металлический привкус.

Съеденный ранее хлеб грозил вырваться наружу.

Если Одра сбежит… если она побежит предупреждать соседние города… они сделают ему еще хуже — только на этот раз они причинят боль и Эмайру. Она обессиленно опустилась на пол, позволив тоске поглотить ее — пока мерное покачивание лодки не погрузило ее в беспокойный сон.

Ей снилась месть.

Комната была погружена в кромешную тьму, когда наконец открылась дверь и вошла женщина c вуалью на лице. Одра приподнялась, пытаясь отступить назад, но отступать было некуда: она находилась в тесном чулане. Странная женщина зашикала на нее, словно напуганную кобылу, которая никак не давала надеть трензель, а вовсе не на похищенную жертву.

Жрица тихо запела, хотя Одра не могла разобрать ни слова, и поднесла к ее губам деревянную чашку с водой. Несмотря на страх и желание плюнуть этой жрице в лицо… пить хотелось безумно. Вопреки воле, Одра сделала глоток.

Лишь когда кубок опустел, Одра почувствовала на языке маслянистый, горьковатый привкус. Это была не просто вода.

— Какого чё…

Мир померк еще до того, как жрица успела выйти за дверь.

ГЛАВА 8

Когда Одра снова пришла в себя, ее уже куда-то перенесли.

Она оказалась в огромном помещении, заполненном рядами трехъярусных коек, надежно закрепленных на полу. Осторожно заглянув за край своей постели, она поняла, что лежит на нижнем ярусе. Матрас под ней был тонким, едва присыпанным соломой. Сама мысль о том, что ее переносил кто-то незнакомый, заставила ее содрогнуться, а от качки корабля — ведь она сразу сообразила, что больше не находится на той маленькой лодке, — Одра перевесилась через край и ее вырвало.

Или вырвало бы, если бы в желудке хоть что-то осталось.

Ее тело болезненно скрутило от сухих позывов. Когда дыхание наконец выровнялось, она вытерла слезящиеся глаза и, затуманенным взором окинула комнату.

Одра была не одна.

Корабль был полон людей. Когда зрение прояснилось, она принялась разглядывать их уши, пропорции тел — все они выглядели людьми. И все были примерно ее возраста.

Кто-то лежал без сознания, с запекшимися ранами на головах и пятнами крови на матрасах. Другие сидели с отрешенными, стеклянными глазами, словно застряв в кошмаре наяву. Какая-то женщина кричала, царапая обшивку корабля так, будто чистой силой воли пыталась прорвать деревянный борт и… что? Доплыть домой?

Одра задалась вопросом, знает ли хоть кто-нибудь, сколько времени они уже в открытом море, но у нее не осталось сил даже на то, чтобы спросить. Зелье, которым ее опоили, все еще действовало. И она была не единственной, кто ощущал его остаточные эффекты. Те, кто не спал, не кричал и не царапал стены, выглядели точно так же, как она: вялыми и сонными.

Одра с трудом приподнялась и отползла назад, тяжело дыша от малейшего усилия. Тело казалось свинцовым, мышцы — слабыми. Она прислонилась спиной к стене.

Она сглотнула и поморщилась. Горло жгло.

Одра вглядывалась в лица вокруг, молясь не увидеть никого знакомого. Кругом были лишь незнакомцы. Края ее зрения снова заволокло слезами, размывая царивший вокруг кошмар. Она прикрыла рот рукой, заглушая рыдания.

Она больше не могла держать голову прямо. Она обмякла, позволяя дурману снова утянуть ее на дно — лишь бы не слышать криков и не вспоминать тот звук, с которым волчья пасть дробила кости ее отца.

Глаза Одры распахнулись.

Забытые боги, во рту пересохло так, будто она побывала в пустыне Давелл. К счастью, конечности больше не казались свинцовыми, а мысли больше не плыли, как утренний туман.

Хотя ей все же потребовалось чуть больше времени, чем следовало, чтобы сообразить, что именно ее разбудило.

Кто-то тряс ее за плечо.

Она резко села, отпрянув назад так стремительно, что ударилась лопаткой о стену.

На мгновение ей показалось, что это тот самый фейри из трактира. Тот самый, с жестокими глазами и жаждой насилия, вернувшийся, чтобы закончить начатое. Вренн.

Но это был вовсе не фейри.

Рядом с ее койкой на корточках сидел человек, держа в руках черпак с водой. На полу рядом с ней стояло ведро. Взгляд Одры зацепился за глубокую рассеченную рану на левой брови незнакомки и опухший рассеченный порез на ее пухлой нижней губе. На нее смотрела пара прекрасных, но преисполненных боли глаз; Одра подумала, что они — зеркальное отражение ее собственных. Ее пальцы зачесались… Но она вовремя остановилась и не стала тянуться к черпаку.

Вдруг ее снова попытаются опоить снотворным?

Она останется беспомощной и уязвимой.

И, возможно, ее снова перенесут куда-то без ее ведома.

— Нет, пожалуй, откажусь, — произнесла она, и ее голос прозвучал как лягушачье кваканье. Забытые боги, во рту пересохло еще сильнее, чем в пустыне Давелл. Надеясь хоть немного смочить губы, она тщетно провела по ним языком. Взгляд Одры метался между рукой, державшей так отчаянно желанную воду, и глазами незнакомки.

Взгляд был острым, ясным. Глубокий карий цвет ее радужки переливался янтарными прожилками.

— Это чистая вода, без примесей. — Ее голос был глубоким и хриплым. Одре он сразу понравился. Она махнула рукой в сторону остальных. — Мы все уже пили. — В этих словах звучала абсолютная правда, и больше ничего было не нужно; Одра так быстро вцепилась в черпак, что случайно задела ушибленные костяшки пальцев водоносы, и жадно осушила его.

Она блаженно прикрыла глаза.

— Прости, — бросила Одра, возвращая черпак. Она уже открыла рот, чтобы попросить еще глоток, но женщина с водой уже опустила черпак обратно в ведро и двинулась дальше. Будить следующего. Предлагать ему жизненно необходимую влагу. Густые каштановые пряди покачивались у нее за спиной, а их кончики касались ремня для оружия. Одра заметила на нем ножны для кинжала и петлю для меча. Но, разумеется, обе они висели пустыми. Несомненно, при поимке фейри отобрали у всех любое оружие.

По крайней мере, пока Одра спала, непрекращающиеся крики, которые она слышала ранее, стихли. Стоило ли ей радоваться или тревожиться из-за того, что ее соседи по койкам, судя по всему, оставили попытки бежать? Зажженные масляные лампы, расставленные через равные промежутки в настенных бра, освещали нескольких людей, тихо переговаривавшихся между собой. Единственным движущимся человеком оставалась женщина с ведром воды.

Щелк-щелк-щелк.

Одра была не единственной пленницей, вздрогнувшей от эха трех тяжелых замков, повернувшихся в дверях.

Дверь распахнулась, и стражники-фейри, державшиеся в тени, бесцеремонно ввалили внутрь двоих людей.

Оставленные кучей на полу двое мужчин… казались бесчувственными.

Дверь захлопнулась, и Одра вздрагивала при каждом повороте ключа в замке.

И тут до нее дошло: судя по ощущениям, корабль снова стоял на якоре — вероятно, у берегов какого-то другого ничего не подозревающего портового города.

Она поднялась на дрожащих ногах и пробралась к новоприбывшим.

Она о обоих мужчин. Тот, что покрупнее, судя по всему, был мужчиной и, как и остальные, примерно ее возраста. Не больше двадцати трех или двадцати четырех лет. Огромный. Его мышцы выглядели так, будто состояли из сплошных бугров. Густая рыжеватая борода покрыта коркой еще не высохшей крови, костяшки пальцев разбиты и кровоточат. Лиловые синяки расцветали на его опухшем лице прямо на ее глазах.

Должно быть, чтобы скрутить его, потребовалось немало сил. В воздухе запахло гарью металла и тлеющим углем. Его плотный кожаный фартук принадлежал кузнецу. У этого человека было свое дело. Возможно, семья.

Она молилась, чтобы он не видел, как их рубят на куски перед его пленением. Она надеялась, что он успел разбить кое-кому из фейревские морды.

Второй человек, свалившийся бесчувственной кучей рядом с кузнецом, напоминал фарфоровую куклу. Цвет лица казался хрупким и полупрозрачным, а синева вен проступала под кожей отчетливыми реками. У нее были такие же рыжие волосы, огненный оттенок и созвездия веснушек, как у кузнеца. Возможно, они были братом и сестрой. Одра мысленно зафиксировала это наблюдение: возможно, это была еще одна деталь в этой безумной головоломке. Девушка была достаточно хрупкой, чтобы Одра смогла передвинуть ее в одиночку, поэтому она аккуратно просунула руки ей под мышки — на случай скрытых травм, которые не были видны сразу — и оттащила ее назад, подальше от двери.

Во сне рыжеволосая всхлипнула, и с ее выдохом в воздухе распространился приторно-сладкий цветочный аромат. Тот же самый цветочный запах исходил от жрицы, когда та принесла ей снотворное. Знай она об этом аромате раньше…

Ну что ж, теперь она взяла его на заметку.

От кузнеца пахло точно так же, хотя металлический привкус крови и запах кузнечного горна перебивали приторную сладость зелья. Одра просунула руки ему под мышки в том же месте и потянула вверх, но он был громадным — по меньшей мере на полторы головы выше нее, — и его массивное тело сдвинулось с места едва ли на дюйм.

Одра выругалась про себя и огляделась, надеясь, что кто-нибудь предложит помощь. Ее взгляд столкнулся с угольно-черными глазами. Неподалеку, зажатый между двумя койками, стоял мужчина.

Его осанка была гордой, а телосложение — тонким, как былинка. Его кожа отливала теплым умбровым² оттенком, а шелковистые каштановые волны волос спадали на ухоженные брови, обрамляя надменные глаза. Его одежда не была похожа на ту, что носила Одра или лежавший у нее на руках мужчина. Его рубашка имела цвет свежих сливок и сияла, как шелк. Жилет был украшен ярким цветочным узором, вышитым рукой столь искусного мастера, чьи услуги стоили баснословных денег. Брюки сидели на его узких бедрах и длинных ногах как влитые. Запонки на манжетах поблескивали даже при тусклом свете, пока его длинные пальцы крутили набор золотых браслетов на запястье. Никаких синяков, никакой крови.

Аристократ.

И тем не менее король не защитил и его. Он точно так же томился в этом трюме вместе с ними.

Аристократ с приподнятой бровей и легкой гримасой окинул ее оценивающим взглядом, после чего закрыл глаза и откинулся затылком о стену. Она видела, как дернулось его горло, когда он с морщащимся лицом сглотнул слюну. Презрение было очевидным. Слишком высокомерен, чтобы помогать.

Она уже собиралась обратиться к человеку по левую руку, который отсутствующим взглядом смотрел куда-то вдаль, как вдруг рядом с ней материализовалась та самая женщина с ведром воды, теперь уже пустым.

— Нужна помощь?

— Спасибо. Этот парень — то ли кузнец, то ли кто-то в этом роде. Сдвинуть с места невозможно.

Теперь, когда Одра выпрямилась, она поняла, что эта женщина была высокой. Подбородок Одры был на одном уровне с ее гордым профилем. И к тому же сильной: под ее безрукавкой из черной ткани отчетливо проступали рельефные мышцы. Ее сапоги были армейского образца. Неужели она была солдатом?

Значит, они забирали не только гражданских. Еще одна частичка головоломки. Сколько же еще улик ей нужно собрать, чтобы все детали сошлись воедино и открыли полную картину?

— Ты бери одну руку, я — другую. Куда ты хочешь его перетащить?

Одра кивнула на бессознательную рыжеволосую девушку в нескольких ярдах от них.

— Я собиралась положить его рядом с ней. Их привели вместе. Кажется, она его сестра.

— Похоже на то, — тихо произнесла Женщина с ведром, скорее для себя, чем для Одры, и в ее глазах мелькнул огонек. Словно она только что разгадала какую-то загадку. Не успела Одра переспросить, как та скомандовала: — Так, на счет три.

Она начала отсчет. Ее акцент выдавал уроженку южной Медоры — возможно, она была из города Акера.

У Одры был хорошо натренирован слух на акценты. Отец всегда давал ей лишний десерт, если она угадывала, откуда родом их постояльцы, прежде чем те сами успевали об этом рассказать. От этого воспоминания Одра мысленно съежилась. Вина за то, что ее не было рядом, чтобы помочь ему оправиться. Боль — острая тоска по семье — заполнила желудок тяжелым комком. На время она отогнала мысли о близких, сосредоточившись на тяжелом мужчине у себя на руках. И на акценте Женщины с ведром.

Взгляд Одры упал на разбитую губу собеседницы. Ранка была ярко-красной и выглядела болезненно. Ей требовалась целительная мазь. Мазь была нужна им всем. Ну, кроме аристократа, который казался совершенно невредимым.

Обе запыхались и ругались про себя к тому моменту, когда им наконец удалось уложить кузнеца рядом с его (возможно) сестрой. Новоприбывшим придется делить нижнюю койку до тех пор, пока они не смогут самостоятельно забраться наверх. Ни тот, ни другая пока не пришли в себя. Одра решила приглядывать за ними. Ей хотелось узнать, как долго зелье удерживает человека в беспамятстве — быть может, тогда она сможет прикинуть, как далеко они отплыли от Соленой Лощины. С другой стороны… Откуда ей знать, когда именно их опоили? Впрочем, владеть хоть какими-то знаниями лучше, чем не знать ничего.

Одра рухнула на пол возле койки рыжеволосой девушки. К ее удивлению, Женщина с ведром опустилась рядом. Между этой кроватью и соседней оставалось как раз столько места, чтобы втиснуться вдвоем. Женщина с ведром подтянула колени к груди и обхватила их руками, отчего на ее руках отчетливо заиграли мускулы. Кожа на ее руке казалась мягкой и гладкой рядом с кожей Одры.

Одра слегка вытянула шею, чтобы дверь оставалась в поле ее зрения. Ей хотелось быть начеку, когда та снова откроется.

— Тяжеленный ублюдок, — промолвила Женщина с ведром.

— И ведь я еще пыталась сдвинуть его в одиночку, сама себе не верю.

Женщина чуть улыбнулась уголками губ.

— Я бы предложила помощь пораньше, да мне стало любопытно, действительно ли ты сильнее, чем кажешься.

— Прости, что разочаровала, — с улыбкой отозвалась Одра.

— Я ничуть не разочарована, просто позабавлена.

На мгновение между ними повисла тишина. И тут Одра сообразила, что в отличие от остальных, от Женщины с ведром совсем не пахло тем снотворным зельем.

— Можно спросить… Тебя тоже опоили?

— Спрашивай о чем угодно, если не возражаешь, что я буду расспрашивать тебя в ответ.

— Я не против, — ответила Одра. Пожалуй, это было идеальным вариантом. Они могли поделиться всем, что знали, и, возможно, вместе понять, что вообще происходит.

— Тогда нет. Последнее, что я помню, — это как я отчаянно сражалась за свою жизнь против шайки воинов-фейри. Удар по затылку вырубил меня. Очнулась я уже здесь.

— Тебя привели на этот корабль напрямую? Ну, насколько ты знаешь? И откуда?

— Да, прямо из Форт-Роялты на этот корабль.

Город, лежавший на тысячу миль к югу от Соленой Лощины. Прямо у стен Акеры Форт-Роялта был крупнейшим городом южной нации Медоры и домом для одной из самых масштабных военных баз в царстве. Люди съезжались со всей Медоры в военную академию Форт-Роялты, которая должна была выпускать лучших солдат во всей Хавее… на зависть Рускалю. Какая же нация не мечтает обзавестись сильнейшей армией?

Услышав это, Одра остолбенела. Как фейри вообще смогли похитить людей из самого защищенного и известного военного гарнизона на всем континенте? Вместо того чтобы расспрашивать дальше, она решила поделиться чем-то из собственного прошлого, чтобы собеседница не чувствовала себя единственной, кто раскрывает душу.

— Сначала меня посадили на другой корабль. На небольшой. Я родом из окрестностей Жибретта, что на северо-западе Рускаля, — произнесла Одра, назвав ближайший крупный город к Соленой Лощине. Никто из Медоры отродду не слышал об их затерянной деревушке.

Женщина с ведром кивнула.

— Ты не единственная, кого пересаживали с судна на судно. Здесь есть еще кто-нибудь из твоих мест?

Одра покачала головой.

— Только я. А ты?

— Нет, я единственный солдат из своего полка. Остальные… — Она сглотнула и отвела взгляд. — Всё произошло слишком быстро. Многие не выжили. Еще одного человека из Форт-Роялты забрали вместе со мной, но он гражданский, и я пока не видела его здесь.

Одра приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но какие слова тут подойдут? Извинения за людей, которых эта женщина, несомненно, потеряла, когда явились фейри? Какое утешение или надежду могла предложить Одра, когда ее собственное положение казалось безысходным? Их взгляды встретились, и незнакомка грустно улыбнулась, давая понять, что Одра может не стараться ее утешить. И все же Одре хотелось сделать хоть что-то полезное. Она решила, что лучше всего сосредоточиться на той самой головоломке, что вырисовывалась перед ними. Собрать воедино те крупицы информации, которыми каждая из них владела по отдельности, чтобы увидеть общую картину.

— После всех усилий тащиться в мою глушь — меня забрали из семейного трактира, до которого от порта еще добираться и добираться, — почему я оказалась единственной, кого увезли из нашего городка? Почему они не захватили больше народу? Я совершенно не вижу никакой логики в том, как они выбирают пленников, если не считать того, что все мы примерно одного возраста.

— Вот и я пытаюсь это выяснить. — Женщина с ведром перевела взгляд на спящих рыжеволосых ребят рядом с Одрой. — У тебя есть братья или сестры?

— Младший братишка.

Хотя по крови они не были родственниками. Во всяком случае, насколько ей было известно. Одра не имела привычки распространяться о своем не самом благородном происхождении. Во всяком случае, не за пределами Соленой Лощины, где быть ребенком Ночной пташки считалось делом привычным.

— У меня никого. Но я разговаривала с другими, с теми, кто согласился со мной говорить, и здесь довольно много братьев и сестер. — Она капризно приподняла острый подбородок, указывая на троицу, примостившуюся неподалеку. У всех троих были одинаковые смуглые лица глубокого шоколадного оттенка, аккуратные носы и воздушные, похожие на облака кудри. — Те трое — вообще тройняшки.

Хм. Родственников забирали вместе.

— Я тоже заметила, что всем нам на вид около двадцати. Ты тоже?

Кивок в подтверждение.

— Мне исполнилось двадцать два четыре дня назад. Кажется.

— Кажется?

— Ну да. Я на этом корабле уже почти неделю. Кажется, мы продвигаемся на север вдоль побережья. Время от времени они открывают дверь и запускают внутрь новых людей. Я пыталась вести счет дням, но это оказалось сложновато. — Она издала пустой, лишенный юмора смешок. — Я собиралась провести день рождения с друзьями. И что я получила вместо этого? Вторжение и эту паршивую дыру. Ну, полагаю, желание сбылось — получила законный выходной от тренировок.

Она говорила без тени горечи, хотя ситуация вполне к этому располагала. Эта фраза была искренней попыткой пошутить — то ли чтобы успокоить себя, то ли чтобы поддержать Одру. Незнакомка слабо улыбнулась, а в уголках ее глаз собрались лучики морщинок. Было в ней что-то прекрасное — сильное, ненаигранное и удивительно естественное.

— Твои друзья… они… — Одра даже не знала, о чем пыталась спросить. Они пострадали? Их убили?

Улыбка Женщины с ведром исчезла, и Одра тут же пожалела, что затронула эту тему. Забытые боги, а что, если их перебили прямо на ее глазах — или того хуже?

— Когда они явились, меня не было рядом. Они патрулировали территорию. А я находилась в казармах.

— Тогда я уверена, что с ними все в порядке, — произнесла Одра, хотя ее голос звучал совсем не убедительно. — Лучше уж им не быть здесь, с нами.

В наступившей тишине обе они предпочли обойти стороной самый жуткий вопрос: что все это значит, если фейри смогли так легко проникнуть в Форт-Роялту? Еще более странным казалось то, что все это произошло неделю назад, а Одра до сих пор ничего об этом не слышала.

Как такое могло пройти мимо нее? Она держала трактир в портовом городке. Никто не разносит новости — и незаконнорожденных детей — с такой скоростью, как моряки. Она отродду не встречала ни одного моряка, который не любил бы посплетничать, и именно они всегда первыми узнавали обо всех важнейших событиях на континент.

Значит ли это, что в живых не осталось никого, кто мог бы рассказать об этом?

— Да. Наверняка они в порядке. — Голос незнакомки звучал глухо, и Одра видела, как та борется с подступающими слезами.

Одра старалась не показывать на лице собственный страх, сжимавший ее сердце, легкие, чертовы ребра. Тоска и отчаяние переплетались в груди по мере того, как до нее доходило: все это время она втайне надеялась, что ее спасут — быть может, как раз такие солдаты, как та, что сидела сейчас рядом.

Как они дошли до этого?

Новая волна ужаса накатила на нее. Это был всего один корабль, но если фейри теперь способны пересекать Туман, не придут ли другие, чтобы захватить земли людей? Тысячи лет люди жили свободно от фейри. Что же произошло? Что изменилось?

В глазах у Одры начало расплываться от чистого ужаса, и она поспешила сменить тему. Она протянула руку в знак официального приветствия.

— Я Одра Эверс.

Хватка Женщины с ведром оказалась крепкой, и Одра сразу почувствовала ее мозоли. Смогла ли эта женщина нащупать ее собственные мозоли от метлы и швабры, которые та каждый день сжимала в юности? Интересно, заметила ли Уайлдер ее потрескавшиеся костяшки и поняла ли, что они от едкого мыла, которым ежедневно стирали простыни? Одра бы все отдал, чтобы эти мозоли были от боевых тренировок, как у нее. Быть может, тогда она сумела бы защитить отца.

— Я Уайлдер Демра, теневой класс Армии защитников Медоры.

— Рада знакомству, Уайлдер. Расскажи мне все, что тебе известно.

ГЛАВА 9

Маленькая рыжеволосая девушка очнулась первой — сонная и растерянная. Одра попыталась успокоить ее, но стоило той заметить брата — бледного, неподвижного, всего в синяках и крови, — как она сорвалась. Схватив его за плечи, она отчаянно затрясла его, пронзительно выкрикивая имя: «Каллум!» — снова и снова. Потребовались усилия и Одры, и Уайлдер, чтобы привести девушку в чувство и объяснить, что ее брат не мертв, а просто спит. Наконец она разжала руки и даже согласилась выпить воды, которую тут же жадно осушила.

Рыжеволосая, которую, как выяснилось позже, звали Серша, в конце концов нехотя отошла от брата, позволив Уайлдер проводить их с Одрой до уборной.

Это была всего лишь задняя комната, которую фейри переоборудовали под нужды пленников. Для тюремного туалета все выглядело еще сносно. Здесь повесили несколько ширм для уединения, расставили множество ведер, которые, по словам Уайлдер, стражники-фейри меняли по несколько раз на день. Для умывания также были выставлены тазы с мыльной и чистой водой.

И все же обстановка угнетала — убогая, жалкая и чудовищная.

Уайлдер вернулась к раздаче воды. Серша в конце концов снова уснула, и Одра осталась одна. Она только начала дремать, как дверь с грохотом распахнулась. Одра и еще несколько человек вскочили на ноги.

Тело Одры напряглось, натянувшись, как тетива лука, когда в комнату ворвались трое охранников. Их форма была глубокого бордового цвета с латунными пряжками, а оружие тускло поблескивало.

— Ужин! — рявкнул один из них, и стражники бросили на пол три больших холщовых мешка.

— Не приближаться к двери, пока она не будет заперта на задвижку! — скомандовал другой, когда кто-то сделал шаг вперед. Руки всех троих тут же легли на рукояти мечей, закрепленных на поясах.

Человек замер на месте.

Охранники попятились к выходу, окинув комнату предупреждающим взглядом.

Едва за последним замком щелкнул ключ, в помещении началась безумная давка — люди бросились к двери.

Кто-то попытался утащить целый мешок с едой, в то время как другой разорвал ткань и начал запихивать пищу прямо в рот.

Одра с тревожной настороженностью наблюдала за этой дикой возней, но с места не сдвинулась.

Однако Уайлдер, обладавшая природными лидерскими задатками, не собиралась с этим мириться. Она преградила путь парню, пытавшемуся унести весь мешок, и просто встала перед ним, скрестив руки на груди. Ей хватило секунды решительного взгляда, чтобы тот сник и молча протянул мешок ей. Мгновение спустя она уже стояла у входа, удерживая все три мешка.

— Я знаю, что некоторые из вас здесь новенькие, — перекричала она тех, кто пытался протестовать (большинство же, как заметила Одра, покорно остались на своих койках, словно уже знали порядок). — Но кормежка здесь регулярная. Три раза в день мы получаем еду, и ее всегда хватает на всех. Примерно через полчаса нам принесут свежую питьевую воду. Нам не нужно драться из-за еды. Если несколько добровольцев помогут мне все рассортировать, остальные могут вернуться на свои места. Подходите по очереди, койка за койкой, и получайте свою порцию. Все будет, — оборвала она возмущенного аристократа, лицо которого исказилось от гнева, — разделено поровну на всех.

Одра вздохнула. Пожалуй, стоило предложить свою помощь. И она была не единственной.

По полчаса спустя Одра сидела на своей койке, отламывая кусок от хлеба — сытной булки, начиненной сушеными ягодами, тыквенными семечками и обжаренными орехами, — и отправила его в рот. При любых других обстоятельствах она, пожалуй, насладилась бы сладостью ягод, распробовала бы качественную, богатую питательными веществами пшеницу, но сейчас… булка казалась на вкус сущим пеплом.

Едва не вспыхнула настоящая драка, но Уайлдер так быстро навела порядок. Одра не могла не восхищаться ею. Было в ней что-то такое, от чего люди подсознательно жаждали ее одобрения. Они прислушивались к ее словам, охотно предлагали помощь или следовали указаниям Уайлдер. Даже тот аристократ, который и пальцем не пошевелил, чтобы помочь кому-то, кроме себя, не стал протестовать, когда получил такую же порцию, как и все остальные. Уайлдер протянула ему кусок хлеба, глядя на него твердым, вызывающим взглядом, словно бросая вызов: попробуй только поднять шум, — и он взял кусок хлеба вместе с завернутыми в вощеную бумагу тремя полосками копченой рыбы без единого слова возражения.

И почему-то после всей этой суматохи с рыжими ребятами и дележом еды Уайлдер молча взяла свои казенные сапоги и пустой оружейный рейс, подошла к тому месту, где сидела Одра, одарила ее доброй улыбкой, забралась по лестнице на верхнюю койку прямо над ней и тут же уснула, решив расположиться по соседству с Одрой.

Одра проглотила хлеб, прислушиваясь к ровному дыханию Уайлдер.

Забытые боги, как же ей хотелось уснуть, но мысли вихрем крутились в голове, перебирая обрывки информации, которыми владела Уайлдер, и те крупицы, что были у нее самой. Хотя некоторые детали вроде бы сходились, общая картина от этого яснее не становилась.

Мать часто говорила Одре, что она — дар, ниспосланный родителям богиней. Несмотря на то, что боги оставили всех людей столетиями назад, ее родители все равно молили о ребенке — и однажды утром их желание каким-то образом исполнилось. Словно по божественному вмешательству появилась малышка Одра: счастливый кудрявый младенец, мирно спавший между ними.

Конечно, когда Одра подросла, родители открыли ей правду: ее биологическая мать была Ночной пташкой, слишком молодой для работы в портовых борделях. Она никогда не должна была оказаться в таком положении, и когда мать Одры бежала из борделя, оставив ребенка в трактире «Фернуэлл», малышка осталась лежать как чудесный дар меж двух любящих родителей, завернутая в наволочку, совсем одна в комнате; родная мать даже не дала ей имени.

И все же, прежде чем узнать правду, Одра искренне верила в мамину сказку. Если она действительно была даром забытых богов, значит, в ней тоже должна быть магия. Она лазила по морским пещерам в поисках волшебных артефактов (которых, разумеется, никогда не находила) и довольствовалась обычной местной флорой и фауной. Она нашептывала выдуманные заклинания, толча в деревянной чаше морскую капусту и водоросли и капая туда соленую воду — все в надежде, что это сработает.

Она сочиняла истории, уверяя маму с папой, что ее зелья работают.

Она даже пыталась продавать эти микстуры постояльцам: зелья любви, зелья для увеличения скорости или на удачу. Разумеется, Аиша положила этому конец, когда ребенок какого-то купца на самом деле выпил одну из таких настоек и его вырвало соленой водой, размолотыми рыбными костями и морскими ягодами. Одра страшно возмущалась наказанием — ведь он был старше нее и должен был соображать лучше!

Зелья ее детства были всего лишь отвратительными настойками, которые, к счастью, не были ядовитыми, но никакой магии в них не было. Потому что давным-давно фейри покинули Хавею, унеся с собой и магию, и богов.

Магия не существовала нигде во всем королевстве.

Корона любила делать вид, будто именно предки людей выиграли тысячелетнюю войну и изгнали народы фейри из Хавеи в качестве искупления. В зависимости от того, из какой страны Хавеи вы происходили, неизменно утверждалось, что именно ваша нация создала Туман, используя последние остатки магии, — чтобы защитить человечество от злых, чудовищных фейри и предотвратить новую тысячелетнюю войну.

Но каждый ребенок старше семи лет знал правду.

У человечества было ровно столько же влияния на создание Тумана, сколько у рыбака — на то, проглотит ли его целиком легендарный красный кит.

Однажды ночью магия просто исчезла.

Фейри не могли или не хотели жить без нее, поэтому они ушли все разом. Они возвели Туман, чтобы простые смертные, проклятые и брошенные собственными богами люди, не могли последовать за ними.

Тем не менее, фейри не должны были иметь возможности колдовать на землях смертных. И все же каким-то образом они использовали Туман, чтобы скрыть свои корабли, и применили его как оружие, обрушившись на Соленую Лощину, дезориентировав и сбив с толку ее жителей.

Уайлдер говорила, что в Форт-Роялте — или «Та-Тауне», как она ее называла, — все было точно так же.

Одра взбила подушку и попыталась устроиться поудобнее.

Она съела оставшийся хлеб и рыбу, а теперь нервно покусывала губу. Сон не шел. Боясь, что мысли снова вернутся к семье, она переключила их на текущее положение дел.

Разгадка должна крыться в том, кто именно оказался на этом корабле. Кто из тысяч жителей Хавеи был выбран для этого судна?

Высший класс, низший класс. Солдаты. Гражданские. Все имбицилы… тьфу, все кому за двадцать. И, как заметила Уайлдер, несколько пар братьев и сестер.

Некоторые из них были родителями. Сердце Одры сжималось от жалости ко всем им, но особенно — к одной женщине, Маргарите. Именно она истошно кричала, когда Одра только пришла в себя.

По словам Уайлдер, Маркари… нет, Маргарита не переставала кричать с самого пробуждения на корабле: фейри вырвали ее новорожденного ребенка из рук, прежде чем швырнуть его отцу, как кочан капусты. В конце концов, пока Одра спала, в трюм вошли две завуалированные жрицы с опущенными головами и склонились над Маргаритой. Они поднесли к ее носу что-то — Уайлдер полагала, что это были какие-то травы, — и когда ее крики стихли, они убрали волосы с ее залитого слезами лица и дали ей какое-то зелье. Маргарита послушно проглотила его без сопротивления, и наконец заснула. Проснувшись, она больше не кричала, но казалась неспособной молчать, словно ей нужно было заглушить собственные мысли.

Даже сейчас Одра слышала, как Маргарита тихонько напевает что-то себе под нос на своей койке напротив, ковыряя окровавленные болячки на пальцах, где ногти были содраны до мяса о деревянную обшивку стены, с открытыми, но ничего не видящими глазами. Ребенок Маргариты был настолько мал, что молоко все еще капало из ее груди сквозь ночную сорочку.

Была здесь и другая женщина — судя по поразительному сходству, сестра Маргарита, — которой тоже пришлось оставить маленьких детей. Несмотря на собственную трагедию, она сдерживала слезы, укачивая голову сестры у себя на коленях.

Одра больше не могла на это смотреть; горло сдавило от подступающих слез, а в груди закипал гнев. Раньше она думала, что истории о фейри сильно преувеличены. Они с Фиерой бывало сидели на крыше возле окна ее спальни и гадали, что случится, если Туман когда-нибудь рассеется. Просочится ли магия в Хавею, как вода в старую лодку, или хлынет сокрушительной приливной волной? Если магия вернется… вернутся ли в Хавею фейри?

А боги?

Одра надеялась на это, несмотря на страх и ненависть, которые взрослые привыкли питать к фейри. В отличие от них, ей хотелось прикоснуться к их магии.

Но теперь стало ясно: эта ненависть была более чем заслуженной. Фейри оказались бессердечными чудовищами.

Тень, скользнувшая по полю зрения Одры, вырвала ее из круговорота мрачных дум и заслонила свет от нескольких ламп, которые оставляли гореть на ночь.

Чтоб их туман побрал, а ведь он был высоким. Ростом с дерево и таким же массивным.

— Ты наконец-то проснулся, — поприветствовала она Каллума, садясь на постели.

— Ага. Серша рассказала мне, что вы с твоей подругой сделали для нас. Спасибо.

Она отмахнулась от его благодарности.

— Рада видеть тебя на ногах. Я уже начала волноваться; твоя сестра проснулась несколько часов назад.

Кузнец поморщился, сверкнув белыми зубами.

— Да уж, думаю, они удвоили или утроили дозу, которую в меня влили.

Одра кивнула. Она предполагала то же самое.

— Я могу присесть? Меня все еще немного того… — Он покрутил рукой возле головы, а затем указал на изножье ее кровати.

Одра кивнула, поджав под себя ноги и освобождая место.

Он устроился на самом краю, явно стараясь соблюдать приличную дистанцию, но был настолько огромным, что смотреть на то, как он пытается втиснуться в столь крошечное пространство, было почти комично.

— Серша сказала, что вы с Уайлдер пытаетесь разгадать, почему нас похитили. Если ты не против, я хотел бы узнать, к каким выводам вы уже пришли. Понимаю, поздно, но когда я увидел, что ты еще не спишь…

Одра снова отмахнулась от его извинений и подалась вперед, шепну… шепотом произнеся:

— Дело в том, что мы с Уайлдер знаем немного. Наши ситуации похожи. Хотя ее похитили солдаты-фейри, а за мной пришли хорошо одетые, штатские фейри, в обоих случаях присутствовала жрица с вуалью. Уайлдер на этом корабле уже неделю, а для меня прошло всего сутка. — Одра заметила удивление на его лице. — Да, каким-то образом фейри хозяйничают в Хавее уже целую неделю, и при этом на севере, в Рускале, об этом не было ни слуху ни духу. Меня привезли сюда вчера. И я единственная, кого забрали из нашего городка.

Каллум на мгновение задумался над ее словами, поднеся руку к бороде и поглаживая ее привычным жестом. Он поморщился, когда большой палец задел скулу, где сквозь рыжину проступил сине-зеленый синяк.

— Они пришли за нами сегодня утром. Сестра занималась у меня в кузнице. В одну минуту она жалуется на задачу по арифметике, а я говорю ей, что умом в семье пошла она, а не я. В следующую — все вокруг белеет. Я ничего не вижу, ничего не слышу… — Он говорил медленно, словно заново проживая каждую секунду, или, возможно, его мысли все еще были затуманены.

Голос Каллума сорвался, когда он продолжил:

— Когда чувства ко мне вернулись, нас уже окружили фейри — смесь солдат, роскошно одетых охранников и этих религиозных теток… Я кузнец. Я был в своей кузнице; вокруг меня валялось столько инструментов, но я ни за один не успел схватиться. В руке у меня был гребаный мех. Я ковал подковы, ради забытых богов. Почему я не мог ковать мотыгу или молот? — Он покачал головой, в его голосе прозвучала горькая желчь. — В общем, когда туман рассеялся, их оказалось так много. Слишком много. И они так быстро схватили мою сестру. Она как раз сидела у двери, за тем маленьким столом, который я сколотил для нее, когда мы были детьми.

Теперь он говорил сквозь стиснутые зубы. Выглядел он измученным и яростным. Такой амбал, как он, наверняка не привык чувствовать себя беспомощным.

Одре пришлось заставить себя держать руки на коленях. Она не знала этого человека; ей не стоило просто так тянуться к нему с утешением.

Он слегка встряхнулся, и его глубокий голос снова выровнялся, гулко отражаясь в мощной груди.

— В общем, кажется, я кое-что расслышал… перед тем, как меня вырубили. Один из них… он понюхал мою сестру. То есть он буквально сунул свое лицо ей к горлу и втянул носом воздух. — Глаза Каллума потемнели, а голос стал низким и опасным. — А потом он вытащил чертов нож, оцарапал ей шею и… попробовал. Ее кровь. Я попытался заставить эту тварь убраться от нее подальше; я хотел его убить. Если я когда-нибудь снова его увижу, я его прикончу. Я был в таком бешенстве, что чуть не пропустил то, что он сказал следом.

Он оглянулся. Одра подалась ближе.

— И я рассказываю тебе это только потому, что Серша, кажется, доверяет тебе, а она отлично разбирается в людях… Короче, он сказал… что она — фейри. И я тоже. В смысле, я.

Кровь в жилах Одры застыла, грудную клетку сжало тисками, когда она вдруг вспомнила слова того психопата-фейри.

«Нет нужды пускать ей кровь; я чувствую этот запах отсюда».

Одра забыла об этом, потому что уже через мгновение отчаянно пыталась удержать разваливающийся череп отца в своих руках.

Могла ли это быть та самая недостающая деталь? Неужели у всех на этом корабле в роду были примеси крови фейри?

Одра прошептала:

— Ну… а ты фейри?

— Нет. То есть, я так не думаю. Это же невозможно, верно? Фейри ушли тысячи лет назад.

— Но у нас вполне мог сохраниться след их крови, — предположила она, и эти слова показались ей самой дикими.

Каллум замолчал, разглядывая ее так, будто она над ним издевается. Поняв, что это не так, он ответил:

— Мы потеряли родителей, когда были совсем детьми. Думаю, матушка сказала бы нам об этом, если бы знала. Хотя бы для того, чтобы подготовить нас на случай, если нас в чем-то обвинят.

— Да, но она могла и не знать. Кто из нас способен проследить свою родословную до времен до ухода фейри? — Одра даже собственное древо до родителей дотянуть не могла.

— Я могу.

Одра и Каллум одновременно вздрогнули. Над ними возвышался аристократ, чья койка находилась напротив двери. Судя по всему, он решил подслушать их разговор.

— Я могу проследить свою родословную задолго до тысячелетней войны, и могу вас уверить: ваши предки-шлюхи, возможно, и скрещивались с ними, но мои — никогда. — Он равнодушно осматривал ухоженный маникюр, а его голос звучал скучающе и апатично. Акцент у него был резким и отрывистым. Неудивительно, что Одра ничего подобного раньше не слышала — трактир «Фернуэлл» не привлекал аристократов.

Она открыла рот, собираясь ответить, хотя еще не знала что именно, но Каллум опередил ее:

— Если бы мне понадобилось мнение вырожденца, я бы спросил у крыс в переулке за моей кузницей. А что до тебя… если тебе нечего сказать по делу, почему бы тебе просто не пойти нахрен?

Аристократ был либо безумно храбр, либо невероятно глуп, ведь любой здравомыслящий человек учел бы тон Каллума. Вместо этого он процедил:

— Полагаю, сообщение о том, что вы оба полные идиоты, очень даже полезно. Если вы пытаетесь понять, почему мы все здесь оказались, вы ищете не там.

— И надо полагать, ты уже знаешь истинную причину? — в голосе Одры сквозила ядовитая сатира. Услышав ее тон, аристократ опустил взгляд, и их глаза на секунду встретились. Его взгляд был ледяным, жестоким. По спине пробежала дрожь, и она почувствовала облегчение, когда он отвернулся, снова сосредоточившись на своих ногтях.

— Я не утверждаю, что знаю причину. Я лишь говорю, что вы оба заблуждаетесь.

— Ну так почему же мы здесь, по-твоему? — Одра знала, что звучит злобно, но все это уже переходило границы, а у нее не было ни времени, ни желания терпеть избалованных богатеев, пытающихся поставить «чернь» на место. Он сидел на том же паршивом корабле, что и все они. Пользовался теми же ведрами для нужды и ел тот же самый чертов хлеб с ягодами.

— Может быть, для фейри люди — это деликатес, и их запасы подошли к концу. Или, может быть, им скучно, и они планируют бросить нас яму и заставить сражаться насмерть ради развлечения. — Он взмахнул руками и закатил глаза. — В любом случае, я сомневаюсь, что они пустились в путь, чтобы подобрать парочку своих давно потерянных родственников. Зачем тратить время на попытки разобраться в этом? Все скоро откроется нам, хотим мы того или нет. — Аристократ удалился, а Одра осталась стоять в полном оцепенении.

Черт.

Одра даже не рассматривала ни одну из этих возможностей. Существовали бесчисленные истории о том, как люди избегали пленения и в конце концов становились едой для какого-нибудь монстра; успех их выживания зависел лишь от того, были ли это сказки на ночь, рассказанные любящими родителями, или более жуткие байки бродячих бардов.

Каллум ощетинился, бросив резкий взгляд на сестру, спавшую по диагонали от них. Без сомнения, он представлял себе монстра-фейри, пытающегося сожрать его сестру или заставляющего ее драться насмерть в яме. Сестра была хрупкой, ниже родом… нет, ниже ростом, чем Одра; ей ни за что не выжить — разве что в паре с Маргаритой, которая, пожалуй, сочла бы смерть желанным избавлением. О Туман, Одра правда не хотела продолжать думать о бедной женщине, оставшейся без единого ногтя.

Одра отбросила всякое стеснение и положила утешающую руку на предплечье Каллума.

— Они не могли похитить нас по этой причине. Они слишком тщательно подбирали людей, чтобы мы были просто развлечением или едой. Мы во всем разберемся. — Уверения Одры не особо помогли разгладить напряженные желваки на его челюсти и морщины между бровей, но Каллум все же кивнул, делая вид ради нее, что находит утешение в ее словах.

— Уверен, ты права. Будем держать глаза и уши открытыми. Я дам тебе знать, если услышу что-нибудь еще. Но… э-э, у тебя не найдется воды?

— О забытые боги, да! Я оставила немного для тебя. — Одра потянулась вниз и подняла ведро с водой. Передав его ему, он проигнорировал черпак, приподнял все ведро прямо ко рту и осушил воду в один присест. Ведро, казавшееся таким большим в руке Одры, в его руке выглядело не больше чашки.

Она вполне могла поверить, что у этого гиганта в роду были фейри — ее даже удивляло, что его, выходца из маленького городка, до сих пор в этом не обвинили.

И… Она бросила косой взгляд в спину аристократу; она также могла поверить, что никто так не врет о своем происхождении, как знать.

Каллум поблагодарил ее, неуверенной походкой вернулся к койке спящей сестры и устроился на ней, стараясь не разбудить ее, хотя из-за этого ему пришлось лечь по диагонали — свесившись с кровати почти целиком, и лишь упиравшиеся в пол огромные сапоги удерживали его от падения. Он лежал так какое-то время, на спине, сложив гигантские руки на груди, с широко открытыми глазами уставившись в пустоту.

Одра сомневалась, что ему удастся уснуть в эту ночь.

Она подумала об Эмайре. Каково бы ей было, если бы он сейчас находился здесь, рядом с ней? Она бы извела себя, пытаясь защитить его от всех этих неизвестных опасностей. Она была благодарна за то, что его здесь нет, и все же ее сердце пронзала совсем другая боль. Неведение. Нашел ли он Шея? В безопасности ли он? Она отдала бы что угодно, чтобы узнать это наверняка.

Одра перевернулась на бок, отвернувшись от погруженного в мрачные мысли гиганта, свернулась калачиком и натянула одеяло на голову.

Независимо от того, был ли этот аристократ заносчивым ублюдком, в одном он оказался прав. Очень скоро, хотят они того или нет, им станет точно известно, чего именно фейри от них добиваются.

ГЛАВА 10

Солнечный свет, сверкавший на воде, обрушился на них с сокрушительной силой, ослепляя Одру.

Она не была до конца уверена, сколько именно они пробыли запертыми в брюхе корабля. Уайлдер оказалась права: следить за временем было практически невозможно. По их самым скромным подсчетам, прошло две недели, а может, и больше. Без окон и часов убедиться в этом было нельзя. Она подняла руку, прикрывая глаза от ярких лучей.

Одра осторожно шла позади Маргариты, держась поближе к молодой матери, которую жрицы по-прежнему ежедневно пичкали успокоительным, вгоняя в заторможенное состояние. Походка женщины была неуверенной, взгляд блуждал где-то далеко отсюда. Одра опасалась, что та может качнуться вперед и перевалиться через борт корабля. Ее сестра, Камилль, судя по всему, разделяла эти страхи, крепко вцепившись пальцами в подол платья Маргариты — на всякий случай.

Одра зажмурилась от безжалостных солнечных лучей и попыталась разглядеть окрестности. Судя по ее точке обзора на палубе, корабль стоял на якоре у подножия гигантских горных утесов, вздымавшихся из воды так, будто сами боги-фейри решили укрепить эти земли. Стены скал были полностью лишены красок — ни единого живого растения, гладкая каменная поверхность отражала солнечный свет, переливаясь ослепительно-белыми сколами.

Одра отвела взгляд и посмотрела на три точно таких же корабля, стоявших по бокам от их судна. На их палубах, точно так же как и здесь, выстроились размытые фигурки людей.

На нее упала тень, и Одра перестала щуриться, подняв голову на шагавшего рядом великана.

— Это полнейший бред. — Каллум провел тыльной стороной ладони по кровоточащей губе, куда один из солдат только что ударил его древком за попытку спросить, куда их ведут.

Она не сомневалась: не будь за спиной этого ублюдка-солдата целой свиты, Каллум запросто швырнул бы его за борт. Одной рукой. Он был заметно выше большинства стражей-фейри.

— Просто держи голову ниже. Мы найдем способ сбежать, но сейчас явно не лучший момент, — тихо произнесла Одра, пытаясь умерить его гнев. Руки кузнеца дрожали.

Он шагнул в строй позади нее, осторожно проталкивая Сершу между ними. Каллум чувствовал себя спокойнее всего, когда сестра была у него перед глазами, да и сама Серша вовсе не рвалась отходить от брата. Одра не винила ее. Было что-то успокаивающее в его колоссальных габаритах. И в мускулах, перекатывавшихся под рукавами рубашки, когда он сжимал и разжимал кулаки. Несомненно, ему так и хотелось сомкнуть их на горле того охранника и хорошенько сжать.

— И все же это может быть наш единственный шанс, — прошептала Уайлдер слева от Одры.

Одра сделала пару шагов к трапу, по мере того как очередь медленно продвигалась вперед.

— И как мы сбежим? Что мы вообще будем делать, если удастся вырваться? Грести обратно в Хавею? У нас нет ни еды, ни пресной воды. Ты вообще умеешь ориентироваться по звездам?

— Точно нет. Нет… и чуть-чуть умею, — призналась Уайлдер, явно раздраженная собственной беспомощностью.

— Ну, я точно нет. В кузнице от звезд толку мало, — раздался за спиной раскатистый голос Каллума.

— Мы найдем другой выход. — Одра старалась звучать уверенно, хотя на самом деле ей хотелось броситься к борту и сигануть в воду, пусть даже пришлось бы плыть домой вплавь. Она была готова сделать что угодно, лишь бы не спускаться в те шлюпки, что покачивались на волнах внизу.

Когда настала ее очередь спускаться следом за Уайлдер, руки Одры тряслись так сильно, что ухватиться за веревочную лестницу стоило огромного труда. Она напомнила себе, что вообще-то это ей знакомо. Она всю жизнь играла с такими веревками. Училась вязать их дюжиной разных способов. Узнала, как за считанные секунды закрепить лодку у причала. Их похитители могли быть фейри, но веревки у них были плетены точно так же — привычный, знакомый с детства узор плетения.

Однако сильный ветер, раскачивавший лестницу, и брызги ледяной морской воды, насквозь пропитавшие канаты, совсем не помогали успокоить нервы. К тому моменту, как она добралась до последней ступени, пальцы горели от холода. Несмотря на мучительно медленный спуск, в конце концов она со стуком спрыгнула с корабля в небольшую шлюпку и быстро оттолкнулась в сторону, чтобы Серша могла спуститься за ней. Одра протянула ей руку, помогая аккуратно устроиться в лодке, а следом за ней спустился и Каллум. Его массивное тело так сильно качнуло суденышко, что стало жутко.

Одра села рядом с Уайлдер, сосредоточившись на том, чтобы удержать в желудке съеденную копченую рыбу. С уровня воды скалы казались еще выше и зловеще. Их ослепительная белизна напоминала выбеленные временем кости, а не камень, словно они принадлежали вратам самой Смерти.

К тому времени, как в лодке набралось человек семь, стражники-фейри принялись грести к утесам. Их место тут же заняла другая шлюпка, готовая принять новую партию дрожащих от холода людей.

Какое-то время они плыли параллельно скалам, пока не добрались до узкой щели пещеры, прорубленной в камне, словно разинутая пасть черепа.

Стражники-фейри были сильными и натренированными. Они гребли быстро и в идеальном унисоне, словно обладали единым разумом. Одни охранники смотрели на людей с любопытством, другие — с равнодушием. Кое-кто зыркал исподлобья с нескрываемой враждебностью. Но хуже всего были сальные, похотливые взгляды.

Каллум подвинулся так, чтобы полностью загородить Сершу от крупного стражника, сидевшего напротив его сестры и пялившегося на нее. Даже когда солдат вскидывал руки в такт остальным, его глаза продолжали шарить по ее фигуре.

Серша, надо отдать ей должное, держала спину прямо, а подбородок высоко, глядя в открытое море, пока ее рыжие волосы трепал ветер. Ее волнистые пряди тоже казались взъерошенными и злыми. Она полностью игнорировала немые угрозы во взгляде стражника-фейри.

К сожалению, Одра слишком привыкла к таким взглядам моряков, которые после месяцев в море оценивали ее тело так, будто она была куском свежего мяса, приготовленного по высшему разряду. Они с Каллумом переглянулись. Они уже говорили об этом, когда их в спешке гнали на палубу. Если вдруг их разлучат, она сделает все от нее зависящее, чтобы защитить его сестру. Она пообещала ему это в ту самую секунду, как они почувствовали падение якоря.

— Слышь, Каллум, думаешь, лодка перевернется, если я столкну этого ублюдка за борт за то, что он пялится? — громко спросила Одра, повысив голос так, чтобы стражник услышал, но глаз с Каллума не сводила, держа мерзавца на периферии зрения.

Каллум ухмыльнулся.

— Только если мы столкнем его вместе.

Стражник отвел взгляд от Серши и уставился на Одру с Каллумом, которые демонстративно расправили плечи.

Еще пара гребков — и напряжение спало: лодка погрузилась в густую темноту, отрезавшую их от внешнего мира, стоило им выплыть из открытого океана вглубь пещеры.

Одра сжала руки в кулаки. Куда бы их ни везли, она переживет это.

Но темнота проглотила ее мужество так же легко, как и лодку. Никаких факелов, освещающих путь. Никаких биолюминесцентных червей или ракообразных, чье мягко пульсирующее свечение струилось бы с потолка, как в морских пещерах у нее дома. Они плыли не по прямой, а петляя по извилистым ходам, и даже в темноте она чувствовала, что некоторые пещеры были пугающе узкими — скалы будто давили со всех сторон, грозя задушить.

Она догадывалась, что все это сделано специально.

Солдаты наверняка тренировались в этом лабиринте переходов и поворотов, в то время как чужаки могли сгинуть здесь навсегда.

Маргарита тихо заплакала.

После целой вечности, проведенной под бесплотные рыдания Маргариты в темноте, они наконец выплыли из пещеры. Одра поморщилась, когда резкое зимнее солнце ударило ей в лицо, хотя на этот раз глаза привыкли к свету гораздо быстрее.

Пещера выплюнула их в горную котловину.

Утесы над пещерами поднимались вверх, словно затаившиеся за спиной левиафаны, хотя с этой стороны они уже не были жутковато-белыми. Темно-серый камень точно так же был лишен деревьев или кустарников и оставался абсолютно неприступным для подъема. Они оказались на берегу небольшого озера, о волны которого тихо билась галька.

Другие пленники выстроились вдоль береговой линии, сбившись в кучки в поисках тепла. Котловина работала как аэродинамическая труба, и порывы ветра со свистом проносились сквозь нее, вырывая непослушные локоны из небрежного пучка, в который Одра заплела свои косички еще на корабле.

Подгоняемая ветром, шлюпка скользнула к самому берегу. Звук трущегося о гальку и илистое дно тикового днища гулко отозвался в груди Одры, когда лодка резко остановилась с толчком. Она огляделась вместе со всеми, чувствуя, как сердце часто-часто бьется в груди, гадая, что же будет дальше. Ждать пришлось недолго. Охранники принялись орать, приказывая всем выстроиться на берегу.

Лодка остановилась в некотором отдалении от галечного пляжа, но делать было нечего — люди посыпались из нее, как рассыпавшиеся из банки стеклянные шарики. Дыхание Одры перехватило, когда черная вода обхватила ее ноги, словно ледяное пламя. Ей стоило невероятных усилий брести по ледяному озеру: каждый шаг увязал в илистом дне, а вода спутывала юбки и касалась бедер ледяными губами.

Она не почувствовала облегчения и тогда, когда вырвалась из воды на сушу. Одра втиснулась в толпу людей, ее сапоги хлюпали при каждом шаге, и она прижалась к остальным, чтобы согреться, пока их дыхание сливалось в одно общее облачко пара.

Они стояли у подножия целой деревни. Покосившиеся лавки и продуваемые всеми ветрами дома веером расходились вокруг, и все они были сложены из того же черного кирпича. Дорога разрезала поселок пополам, уходя серпантином вверх по склону к жутковатому замку, который возвышался над всем вокруг — его черные шпили башни напоминали отточенные кинжалы, вонзенные в самое небо, будто они пытались разорвать тучи. Вдали, словно часовые, высились тенистые горы.

Одра топала ногами в сапогах, пытаясь отогнать онемение от жгучего холода в стопах, но все было без толку.

Итак, это и было царство фейри. Одра должна была признать, что разочарована — она слышала, будто в землях фейри все еще сменяются старинные времена года, и надеялась застать весну, осень или хотя бы палящее лето. Но перед ними лежал мир смерти и тленности, мороза и льда. Тощие деревья, разбросанные вдоль пляжа, стояли совершенно голыми. Озеро покрылось ледяной коркой, намывшей сугробы у кромки воды. Как и дома, зима здесь явно была в самом разгаре.

Одра разжала стучащие зубы, чтобы смочить обветрившиеся на диком холоде губы. Она рассеянно глянула вдоль пляжа на стаю воронов, круживших над черным деревом, чей искривленный, тонкий ствол отчаянно сопротивлялся ледяным порывам ветра, а намерзший на кору лед грозил разорвать его на части. Любое зрелище шло на пользу, лишь бы не думать об ужасающем чувстве полной беспомощности среди своих товарищей по несчастью, вокруг которых рыскали солдаты — словно волки, сгоняющие добычу в стаю.

Она наблюдала, как один ворон резко нырнул вниз, прямо к воде, выровнявшись в последний момент перед самой ледяной гладью. Но ее взгляд тут же соскользнул с птицы, готовившейся к новому маневру; словно мотыга на пламя, ее внимание приковало то самое искривленное, узловатое дерево. Она уже собиралась отвести глаза, как вдруг из тени ствола отделилось что-то живое — одинокая фигура. Судя по внушительным габаритам, очертаниям и надменной осанке, это был мужчина.

На незнакомце было длинное темное пальто, которое безвольно висело до самых икр и почти не колыхалось от свирепого ветра, трепавшего тонкие ветви над его головой. Он стоял слишком далеко, чтобы можно было разобрать черты его лица, но сердце Одры вдруг замерло и забилось с перебоями — потому что… Нет, этого не могло быть… И все же, несмотря на всеобщую суматоху, несмотря на то, что она была лишь одной из сотен людей, сбившихся в кучу на берегу, она была уверена: он смотрит прямо на нее.

Что пока она изучала его, незнакомец изучал ее.

Ей в затылок бросило жаром, и по всему телу — по лицу, по рукам и ногам — разлилась странная, необъяснимая теплота.

Да. Он действительно смотрел на нее. Увидеть бы его глаза, но тень от дерева полностью скрывала фигуру. Сама того не осознавая, Одра сделала шаг навстречу незнакомцу; было в его позе — в самом ощущении его взгляда на себе — что-то тревожное.

Ей хотелось разглядеть его, нужно было убедиться, что он смотрит именно на нее.

— Ой. — Руку Одры кольнула острая боль, она вздрогнула и резко обернулась.

Уайлдер ущипнула ее, чтобы привлечь внимание.

Одра проследила за взглядом подруги: на возвышении перед дрожащими людьми стоял мужчина-фейри. Он читал с бумажного свитка, который крепко зажал в угодных перчатках руках, чтобы свиток не вырвало из пальцев воющим, злым ветром. Увлекшись фигурой в тени, Одра даже не услышала, как тот начал говорить.

Она снова бросила взгляд туда — к тому самому дереву, — проверяя, смотрит ли он все еще на нее, но… Волна холода окатила ее с ног до головы.

Одинокая фигура исчезла.

ГЛАВА 11

ЗАИР

Заир Райвон, незаконнорожденный сын Короля Тьмы, новоиспеченный Принц Тьмы и отныне будущий король Завуалированного Царства, провел вечер, отвлекаясь в «Лапе и костях» — игорном доме своего ближайшего друга. Он глушил виски, затерявшись между… Черт, кажется, смерть… он не мог вспомнить имя ни одной из девиц. Но в какой-то момент весь этот гам, непрекращающийся бой барабанов, доносившийся от шумного ансамбля на сцене, все эти тела, забивавшие каждый дюйм пространства, танцующие, трахающиеся, молящиеся ложным богам хотя бы о капле удачи — все это стало невыносимым, удушающим даже здесь, в относительно уединенной зоне, которую он занимал настолько регулярно, что за ним числилась постоянная бронь.

Его лоб покрылся холодным потом, он внезапно ахнул, тяжело задышав — словно его легкие стянуло обручем, а сердце сдавил питон.

Несмотря на протесты девиц, Заир высвободился из их переплетенных конечностей и встревоженных расспросов, с трудом поднявшись с бархатного дивана дрожащими пальцами. Как можно быстрее застегнув штаны и рубашку, он набросил пальто. В последний момент он смахнул со стола полупустую бутылку виски.

Вывалившись из игорного дома, он тут же столкнулся с едким, призрачным утренним светом Завуалированного Царства. Он поморщился от неожиданности и досады, но по крайней мере здесь, на улице, можно было дышать.

Пройдя с полквартала и поймав экипаж, он только тогда осознал, что ищет не просто утешения, а хочет — впервые в жизни — оказаться в Этолийском дворце.

Появление Заира застало слуг врасплох: они никак не ожидали, что он действительно воспользуется своими покоями. Они засуетились, как испуганные голубки, спеша сменить постель, растопить камин, принести свежие припасы, но все это было излишне; Заир вряд ли пробыл бы здесь и полчаса, прежде чем вспомнить, что предпочел бы проводить время у Рука, в казармах, истекая кровью на поле боя — где угодно, только не во дворце своего отца.

Не желая тратить их время, он отмахнулся от слуг и сам разжег огонь. В комнате было так тепло, кресло — таким мягким, что он заснул с пустой бутылкой в руке. В одно мгновение — сон, редкий, блаженный, лишенный терзаемых скорбью и виной кошмаров, а в следующее…

Что ж, Заиру не был присущ дар Внутреннего Зрения, и потому поначалу он не понял, что это не сон, когда обнаружил себя стоящим на незнакомом пляже в тени давно умершего дерева, а горький мороз пробирал сквозь пальто до костей.

Нет, он не понимал, что это не сон, до тех пор, пока не увидел ее.

Светящееся создание с прекрасной теплой кожей цвета коричной коры. Ее волосы были заплетены в длинные косы, из которых выбивались вьющиеся прядки. Ее сапоги были испачканы грязью, подол платья промок насквозь, и она стояла — потерянная, настолько потерянная, — дрожа от холода. Словно выброшенная на мель, затерявшаяся среди размытой толпы безликих существ — людей, как он инстинктивно подумал, хотя никогда прежде их не видел.

И все же ее лицо было единственным, что он видел отчетливо — более яркое и живое, чем все, что ему доводилось встречать в жизни.

Незримая нить притянула его к ней, пробуждая внутри свирепый голод, пламя неукротимой жажды. Подобно волку, идущему по свежему кровавому следу, он сделал то, что сделал бы любой демон в присутствии не тронутой смертью души: вдохнул воздух, лишь бы распробовать ее на вкус. Хотя с такого расстояния, даже при всей его силе, он не должен был… И все же он зашипел, когда мощь ее эмоций обрушилась на его чувства. Раньше он вытягивал силы только из веридианских фейри, но их поверхностные чувства были пресной репой по сравнению с этим богатейшим пластом.

Долины ужаса и пики стойкости, реки печали, цветущее изумление, сердце любви, волны скорби сливались в ней воедино, образуя синхронный узор.

Как одно существо могло вместить в себя столько всего одновременно… Он и не знал, что душа способна выдержать это, не расколовшись, не треснув.

Было очевидно: Заир ни за что не смог бы выдумать такое, выдумать ее — у него просто не хватило бы воображения.

Прошло всего несколько недель с момента гибели Кила… Если бы она появилась хотя бы на одну луну раньше, она стала бы проблемой Кила, должна была достаться ему.

Какая жестокость со стороны его бога — сыграть с ним такую шутку.

А затем, словно судьба выжгла соль из воздуха только затем, чтобы посыпать ею его рану, она шевельнулась, посмотрела в его сторону, и их взгляды встретились. Он почувствовал, как пророчество встает на свое место, словно он зацементирован, закован в цепи. Связующий рок сплелся между ними, обвиваясь вокруг него и ее, затягиваясь все туже, так туже, что он не мог дышать, когда ее эмоции смешались с его собственными, и на мгновение он потерял себя целиком, будучи не в силах различить, где кончаются ее чувства и начинаются его.

Ему потребовалась вся оставшаяся воля, чтобы удержаться от того, чтобы броситься через весь пляж, схватить ее и вонзить клыки в ее длинную, изящную шею, дабы испить ее эмоции до самого дна — и лишь многолетняя дисциплина, закалявшая его тело для войны, удержала его сапоги на галечном берегу. Лишь благодаря ей к нему вообще вернулся контроль над собой.

А затем ее взгляд соскользнул с него, и видение оборвалось так же резко, как задутая свеча.

Заир вскочил из кресла, судорожно хватая ртом воздух — на языке все еще оставался застрявший след ее бархата.

Он вылетел из комнаты, помчался по коридору и практически влетел в тронный зал отца. Он должен был сообщить королю, что она здесь.

Наследница наконец прибыла в Зенаиду.

ГЛАВА 12

Одра вытянула шею, вглядываясь в длинную полосу пляжа, но та была пуста — если не считать дерева, застывшего в вечной ледяной агонии, и его воронов.

Она вздрогнула: таинственная фигура просто не могла никуда исчезнуть за то мгновение, пока она отводила взгляд.

Наверное, так было даже лучше, ведь она упустила что-то важное.

Повернувшись обратно к помосту, она подалась вперед, чтобы расслышать выступающего.

Погодите-ка.

Одра узнала его — того мужчину из трактира, лорда Хари.

Ярость закипела в ее жилах, почти согревая на пронизывающем ветру. Если здесь он, то, возможно, и Вренн где-то поблизости.

Она не могла позволить гневу взять верх. Одра глубоко вдохнула, силясь успокоиться. Заставив себя сосредоточиться, она вслушалась в голос лорда.

— Если вы сделаете хотя бы один несанкционированный шаг в сторону озера за вашей спиной, живущие в этих водах сирены сочтут вас перебежчиками. Побег от присяги вашей королеве — это акт государственной измены, караемый смертью. Вам лучше надеяться, что холод прикончит вас раньше.

Присяги? «Вашей» королеве? Что же она упустила? Еще две недели назад в их стране был король — человеческий король. Хотя и тот мизер «верности», что она испытывала к монархии, испарился в тот самый момент, когда этот самый король санкционировал похищение и изгнание сотен своих подданных. С какой стати кому-то из них считать эту королеву своей?

— Здесь нет времени на адаптацию или высказывание претензий. Более того, обсуждение жизней, которые вы оставили позади, не будет терпеться. Ваше прошлое мертво. Считайте сегодняшний день своим именины, первым днем остатка вашей жизни… — Лорд Хари склонил голову набок и умолк на секунду. — Ах, прошу приветствовать Хор Эха.

— Хор чего? — пробормотал Каллум позади Одры.

Одра дрожащим пальцем указала на извилистую дорогу.

— Кажется… их.

Парад жриц спустился к самому пляжу. Солдаты двинулись следом, фланкируя³ их по мере приближения. Их тела укрывали струящиеся золотые одеяния. Кремовые, полупрозрачные вуали скрывали нижние половины их лиц; выше вуалей были видны глаза, сиявшие ослепительно-белым светом, словно изнутри их освещал лунный свет.

Теперь стало понятно, почему та жрица, что пожаловала к ним в трактир, прятала глаза — увидь кто-нибудь, как они люминесцируют даже средь бела дня, ситуация обернулась бы куда большим хаосом.

Солдаты и местные жители почтительно склоняли головы, шепча молитвы, пока закутанные жрицы из Хора Эха шествовали мимо, а шлейфы их одеяний оставляли узоры на грязи.

Жрица впереди замерла прямо перед галечным берегом.

Лорд Хари почтительно склонил перед ними голову, прежде чем снова вернуться к своему свитку. — Вы должны забыть свое прошлое, своих друзей, свою семью. Те, кто стоит рядом с вами, отныне — ваши братья и сестры. Ваши родители. Ваши дети.

При слове «дети» Маргарита, стоявшая вместе со своей сестрой Камилль чуть дальше по пляжу, словно вырвалась из вялого ступора, в котором пребывала последние несколько дней. Женщина рухнула на колени, испуская горестный вопль. Ее руки заскребли по гальке, загребая камни и прижимая их к груди — так, словно стоило ей заполнить пустые руки хоть чем-то, как боль от этой пустоты наконец утихнет.

Выражение стоического лица лорда Хари не дрогнуло, когда он стал искать источник шума.

Камилль опустилась на колени рядом с сестрой, пытаясь заслонить ее от посторонних глаз и умоляя замолчать, перестать. Она запела отрывки песен, которые еще тем утром помогали унять ее крики.

Но для Маргариты всё это было уже слишком; она была безутешна.

Один из солдат — того самого, которого Одра помнила по их кораблю — шагнул вперед и тихонько что-то шепнул на ухо лорду Хари. Грудь лорда вздымалась от размеренного дыхания, брови сошлись на переносице, а взгляд ни на секунду не отрывался от Маргариты. Наконец его выражение лица изменилось, и желудок Одры сжался от дурного предчувствия, когда она узнала этот взгляд. Она уже видела его прежде.

Жалость.

Он был соучастником того самого преступления, из-за которого Маргарита лишилась рассудка и теперь в исступлении кричала от боли на чужом пляже в чужой земле — и он смел ее жалеть? Точно так же, как он жалел Одру, ее отца и их гостей, когда ворвался в трактир и потребовал отказаться от своей свободы. Зная, что если их выберут, то им придется пожертвовать куда большим — своими семьями, своей родиной. Или, может быть, Одра слишком высокого мнения об этом лорде? Может, он не чувствовал ничего из этого — и просто жалел их за убогое стечение обстоятельств, из-за которого им посчастливилось родиться людьми?

Лорд Хари изящно спрыгнул с помоста. Толпа людей на берегу расступилась, словно стайка мальков, пока перед ним не остались лишь рыдающая Маргарита, все еще царапающая гальку, и ее перепуганная сестра, пытавшаяся уговорить ее затихнуть и успокоиться.

Мужчина опустился перед ними на корточки, сравнявшись с Маргаритой взглядом, и тихо заговорил с ней. Казалось, даже ветер стих, затаив дыхание вместе с Одрой.

Непрекращающийся плач Маргариты не давал им спать ночами напролет за все время их путешествия — но Одра не думала, что кто-то из присутствующих желал ей зла. В конце концов, она была одной из них, и у нее было куда больше оснований для горя, чем у остальных.

Одна из жриц отделилась от Хора и бесшумно скользнула к самой кромке озера; ее одежды полностью скрывали ступени, и она двигалась на сбившихся в кучку людей, как туман, опускающийся на берег. Хари поднялся на ноги, когда жрица приблизилась, наклонившись к ней, пока та что-то шептала ему.

Хари нахмурился, словно был не согласен с тем, что она говорила.

Жрица повторила слова. Маргарита продолжала рыдать.

Одра подалась вперед, силясь расслышать, но они говорили слишком тихо.

Хари кивнул. Жрица махнула в перчатке рукой в сторону солдат, стоявших выше по пляжу. Хари отвернулся, глядя в сторону утесов.

Одра замерла, задержав дыхание в груди, хотя сама толком не понимала, чего именно ждет. Она видела, как Камилль, умолкнувшая при приближении жрицы, вдруг дернулась — вся кровь отхлынула от ее лица, когда она отчаянно затрясла головой. Камилль беззвучно шепнула «пожалуйста», а затем «нет».

В ту же секунду стрела вонзилась Маргарите прямо в глаз, пробив череп насквозь.

ГЛАВА 13

Маргарита резко откинулась назад.

Ее голова и плечи неровно упали в мягко плещущуюся воду. Ее волосы расплылись по поверхности озера, закручиваясь водорослями, точно ламинария. Она выглядела почти безмятежной — жуткий контраст с ее руками, чьи тонкие пальцы с обломанными ногтями судорожно сжимали горсть гальки.

Даже в смерти она отказывалась разжать кулаки, цепляясь за камни. Разум Одры спотыкался, отпрянув назад, силясь осознать только что увиденное насилие.

Камилль подавила следующий крик и бросилась вперед, словно еще не было поздно заслонить сестру собственным телом. Она рухнула на четвереньки рядом с Маргаритой, ее губы беззвучно шевелились. Но Одра отчетливо видела слово, которое они повторяли снова и снова: Маргарита, Маргарита, Маргарита.

Солдат, выпустивший стрелу, шагнул ближе, но даже звук его тяжелых шагов не смог вернуть убитую горем женщину в реальность. Солдат остановился рядом со жрицей, натягивая новую стрелу и ожидая ее приказа.

Одра хотела пробиться сквозь толпу, вытащить Камилль из опасной зоны. Однако, вопреки собственному желанию, Одра оказалась парализована шоком и ужасом.

Глаза жрицы казались еще более яркими, когда она бесстрастно взирала на происходящее. Какое ей было дело до человеческого горя?

Камилль подняла голову, заметила солдата, нацеленную стрелу, и ее губы замерли.

Одра задержала дыхание. Пожалуйста, — взмолилась она мысленно, — не делай глупостей, не устраивай сцену!

Словно услышав безмолвную мольбу Одры, Камилль отпустила тело Маргариты, сложила руки на коленях и опустила голову, умолкнув в своем горе.

Это было место, где скорбь не терпели.

Камилль даже не шелохнулась, когда две пары чешуйчатых рук рассекли гладь воды и ухватили платье Маргариты. Звук того, как тело волокли по камням и кускам льда, заставил Одру содрогнуться. Она стиснула зубы так сильно, что испугалась, как бы они не треснули.

Маргарита скрылась под водой; единственными доказательствами того, что она вообще была с ними на этом пляже, остались обагренные кровью камешки, рябь на поверхности озера и Камилль, замершая статуей и уставившаяся на воду неподвижным взглядом мраморной колонны.

Спустя мгновение веки Камилль затрепетали и закрылись, пока она бормотала что-то себе под нос. Одре не нужно было прислушиваться к ее шепоту, чтобы узнать молитву Смерти.

Смерть была единственным богом, к которому когда-либо мог обратиться смертный человек, ибо Смерть никогда не покидала их; именно Смерть в конце концов приходила за каждым.

Одра сглотнула подступающую к горлу желчь — раз, второй, третий.

Она протянула руку, нащупывая ладонь Уайлдер. Уайлдер ответила на пожатие, и они спрятали переплетенные руки за подол юбки Одры, чтобы жрицы или солдаты ничего не заметили.

Жрица кивнула, довольная проявлением смирения со стороны Камилль. Она знаком велела солдату опустить оружие, после чего развернулась и поплыла обратно к рядам молчаливых сестер.

Лорд Хари, уже вернувшийся на свой помост, возвышался над ними.

— Какая досадная случайность. Но вам предстоит усвоить: Хор не терпит слабости, — произнес он, и Одра сжала руку Уайлдер еще сильнее. Материнская любовь — это не слабость.

—Если вы хотите выдержать предстоящие суровые тренировки, вы должны побороть в себе подобные слабости и потакание эмоциям. — Он улыбнулся — возможно, рассчитывая немного разрядить обстановку, но в этой улыбке не было ни капли тепла. — Нет времени зацикливаться на других — думайте о собственной силе, о собственных тренировках, и тогда вас ждет успех.

Его улыбка натянулась, сделав лицо похожим на знаменитые маски Давелла. Одра понимала, что его слова призваны разобщить их, заставить каждого видеть в себе обособленного индивидуума, а не часть единого целого, не часть общины. Она всё понимала, но именно рука Уайлдер, крепко сжатая с ее собственной и спрятанная за складками юбок, помогала ей устоять перед его попытками сломить их.

Свернув свиток, Хари сжал его в кулаке.

— Но я забегаю вперед. Сейчас я передам вас под опеку Хора Эха.

Жрица, вернувшись на свое место во главе процессии, окинула взглядом толпу перепуганных людей. Ожидание тянулось целую вечность.

Наконец она медленно — судя по всему, с немалым трудом — подняла руку, позволив длинному рукаву соскользнуть и обнажить иссохшую руку, сплошь состоящую из натянутой кожи, выступающих сухожилий и костей.

Жрица сделала один безмолвный жест, призывая толпу следовать за ней.

Хор развернулся как один и двинулся обратно по извилистой дороге.

Медленно, шаг за шагом, даже Камилль поплелась следом, стараясь не попадаться на глаза бдительным стражникам.

Жрица лишь однажды поманила их за собой и даже не удосужилась оглянуться, проверяя, идут ли они. За этим следили солдаты — они выискивали тех, кому приходилось приказывать дважды, и держали стрелы наготове. Ибо какой толк от людей, если им нужно повторять команду дважды? Какой с них спрос для фейри?

Люди шли молча, словно призраки; слышался лишь шаркающий звук их шагов по брусчатке да тоскливые крики чаек и воронов, круживших в вышине. По толпе пронесся шепот: местные жители-фейри, спустившиеся из домов и высыпавшие из лавок, чтобы поглазеть на процессию, шептали молитвы в адрес Хора Эха. Их изможденные лица, перекошенные от фанатичного отчаяния, вызывали у Одры почти такой же дискомфорт, как и бесчувственные солдаты.

Но, к счастью, деревня оказалась небольшой, и вскоре извилистая дорога оставила ее далеко позади.

Валуны, торчавшие по обе стороны лугов, попадались всё реже, а редких деревьев становилось всё больше, пока они наконец не вышли к зияющей пасти леса. Узловатые, выветренные стволы были сплошь покрыты лишайником и плесенью, напоминающей изморозь. Эта земля… с ней явно что-то было не так. Задушенный колючими терниями, почерневший и мертвый лес пах сыростью, гнилью и тлением.

Поскольку холод пробирал до самых костей, они ковыляли по заброшенной тропе, уворачиваясь от острых ветвей тянущихся к ним деревьев, пока перед ними внезапно не выросли железные ворота, отчаянно пытавшиеся устоять под натиском удушающих лиан.

Одра поморщилась и стиснула зубы от пронзительного скрежета, с которым решетчатые створки подались на ржавых петлях.

…рада видеть, что две женщины окружили Камилль, утешая ее и приглядывая за ней.

— Черт, я не готова к тому, что ждет по ту сторону, — пробормотала Уайлдер, сузив глаза и глядя на открытые железные ворота.

— По крайней мере, мы вместе, — произнесла Серша с таким дрожанием в голосе, которое Одра прочувствовала всем своим существом.

— Ага. Держимся вместе столько, сколько сможем, — сказал Каллум.

— Вместе, — отозвалась Одра, хотя про себя думала… какой у них будет выбор, если по ту сторону этих ворот их разделят?

Сделав робкие, нерешительные шаги, Одра переступила железный порог.

ГЛАВА 14

Ледяной порыв ветра коснулся проборов между косичками Одры. Мурашки побежали по ее спине, когда она вместе с остальными ступила на обширную территорию. Ее взгляд лихорадочно метался по сторонам, впитывая новые виды.

Из тумана вырастали здания — покосившиеся строения самых разных стилей и размеров. Дорогу с обеих сторон обрамляли железные фонарные столбы с выбитыми стеклами и скамейки, едва различимые под слоем плюща, с прогнившими досками и кривыми ножками.

Но больше всего дух захватывало от замка, возвышавшегося над всем вокруг. В самом центре территории поднималось полуразрушенное, жутковатое сооружение с черными осыпающимися шпилями и потрескавшимися колоннами. Тут и там, будто по ошибке, на них смотрели покрытые грязью статуи горгулей — у большинства были отломаны головы, крылья или конечности, и они взирали на прибывших слепыми каменными глазами.

Замок, как и вся округа, явно видал лучшие виды и проигрывал войну лишайнику и плющу.

Всего пара шагов по серым ступеням — и они оказались внутри замка, где все стояли и дрожали, стуча зубами.

Теплилась надежда, что, несмотря на фасад, внутри будет тепло… но Одра едва заметила хоть какую-то разницу в температуре; впрочем, она была благодарна уже за то, что массивные двери закрылись за их спинами, отрезав пронизывающий ветер.

Помещение было выложено мрамором со спиралевидными розовыми прожилками, высокие потолки украшали крупные расписные плитки, стены закрывали огромные гобелены со странными, но красивыми символами и картины в золоченых рамах. Пыль, паутина, облупившиеся обои и обломки скапливались в забытых уголках и щелях. В дальнем конце зала две массивные лестницы вели на второй, третий и четвертый этажи. Настенные подсвечники с тусклым, дрожащим пламенем создавали ощущение, будто огонь отчаянно борется с тенями за право гореть.

Одра подняла взгляд и увидела крупную надпись, тянувшуюся во всю длину стены: Лишь пережив долгую зиму, познаешь первое сладкое тепло весны.

Одра сочла невозможным представить, как здесь может выглядеть весна и как в этом месте вообще когда-либо зарождалась жизнь.

Одра постучала мокрыми сапогами по мраморному полу, пытаясь сбить налипший лед и хоть немного унять боль. Если она в скором времени не высушит и не согреет ноги, то лишится пары-тройки пальцев. Она прижалась ближе к Серше, Уайлдер и Каллуму, пытаясь спастись от переохлаждения за счет их тепла.

Услышав пронзительный свист, все обернулись и увидели пожилую женщину, шагающую по залу. Ее остроносые каблуки отбивали звонкое эхо при каждом шаге, пока она не остановилась прямо под надписью. Морщины паутиной расходились от широко раскрытых, безумных глаз, а узловатые пальцы судорожно сжимали кружевной воротник потрепанного мантии.

Фейри прокашлялась, прежде чем обратиться к ним, и ее голос гулко разнесся по огромному залу.

— Я — архимагистр Силеста. От имени королевы Веши позвольте мне первой приветствовать всех вас в Зенаиде, величайшей из наций… а если точнее, добро пожаловать в Академию тайных и боевых искусств Холивер.

Приглушенный гул прокатился по толпе. Академия? Тайных искусств? То есть… магии? Все они были людьми. Даже когда магия процветала в Хавее, люди не умели ею пользоваться. Некоторые притворялись даже по сей день, но все они были лишь шарлатанами. Какого черта им делать здесь, в академии магии?

Неужели их привезли сюда в качестве уборщиков? Слуг? Если бы пришлось спорить, Одра поставила бы золотой висп, что их притащили сюда мыть полы или прислуживать толпе привилегированных ученых-фейри, которые вот-вот должны прибыть в позолоченных экипажах.

Архимагистр продолжила, ее лихорадочный взгляд скользил по толпе пленников.

— Я вижу растерянность в ваших глазах. И страх. Страх — это хорошо; страх, возможно, поможет вам выжить за время вашего пребывания здесь. Но будем надеяться, — она улыбнулась, и эта улыбка была резкой, пугающей, — я смогу развеять часть ваших заблуждений. Во-первых, я хочу заверить вас, что это не ошибка — все вы были доставлены сюда потому, что в вашем роду течет кровь фейри.

Она замолчала, давая возмущению и шоку прокатиться по толпе.

Одра и Каллум встретились взглядами.

Их теория подтвердилась. Одра так и рвалась отыскать того ублюдочного аристократа, чтобы тыкнуть его носом… но беглый взгляд по сторонам не обнаружил ни его холодных глаз, ни шелковистых волос. Он затерялся где-то в толпе.

— Ваши короли, королевы и монархи считали вас паразитами, пятном на теле своего гражданского общества. Стоит обнаружить примесь крови фейри, как вы перестаете считаться гражданами и подвергаетесь изгнанию. — Она сочувственно нахмурилась. — Кто-то из вас, возможно, даже знает или любил кого-то, кто был изгнан.

Кое-кто кивнул, но большинство стояло в оцепенении.

— Да, должно быть, больно осознавать, что собственные страны сочли вас нежелательными элементами, стоило им обнаружить силу крови фейри в каждом из вас. Попробуйте вернуться в Хавею — и все, что вас там ждет, это обвинения в незаконном проникновении и тюрьма.

Неужели это правда… неужели?

В Рускале было табу говорить о фейри иначе как с отвращением — а те, у кого проявлялись черты фейри, изо всех сил старались их скрывать, дабы не подвергнуться предвзятому и негативному отношение общества. Истории о том, как маленькие деревни обрекали младенцев с заостренными ушами на медленную и мучительную смерть от стихии, топили их или душили при рождении, были сплошь и рядом, но с каждым поколением подобные жуткие трагедии случались все реже. Одра не была уверена, стали ли люди милосерднее или же те, у кого признаки фейри были слишком очевидны, к тому моменту уже были «выбракованы».

Архимагистр улыбнулась, и ее выражение лица странно контрастировало с этим тревожным заявлением.

— Для них вы — нежелательный мусор, но для нас вы желанны, вы нужны нам. — Архимагистр принялась расхаживать туда-сюда, взволнованно жестикулируя. — В каждом из вас таится скрытый дар, искра, ждущая своего часа. С Божьей помощью Холивер станет тем горном, что превратит эту искру в пламенный костер, поможет вам осознать то величие, что до сих пор дремало внутри вас. — Она обвела рукой зал, и в ее голосе зазвучали фанатичные нотки. — Видите ли, к нашим границам подступает тьма. Я уверена, вы почувствовали это, когда шли через наши земли.

Одра действительно почувствовала. Большая земля… исковерканные, скрученные деревья. Даже при том, что Хавея застряла в бесконечной зиме, им все же удавалось сохранять почву настолько здоровой, насколько это возможно — они до сих пор выращивали урожай, а у них росли вечнозеленые деревья, не сбрасывающие хвою. Здесь же таилось что-то куда более зловещее, чем просто затяжные холода.

— У нас, фейри, есть циклическое пророчество, определяющее саму ткань бытия нашего мира — да и вашего бывшего мира тоже. Без исполнения этого пророчества наша цивилизация, сама наша жизнь перестанут существовать. Вы, адепты, — наша последняя линия обороны.

Она сделала паузу для пущего драматического эффекта.

— Вас обучат как оружие, выточат из вас инструменты войны. Мы сломаем вас и перекроим заново по нашему подобию. — Она подняла руку, обведя толпу накрашенным ногтем. — Один из вас — наш Наследник, Тот, Кому Суждено, Всевышний, наш спаситель. Кто-то из вас в ходе тренировок явит себя Наследником — и будет вознесен почти до божественного статуса, осыпан богатствами, славой и легендарным величием. — Она выдержала паузу, давая своему заявлению дойти до умов пленников, и окинула их взглядом, изучая каждого так, будто перед ней и впрямь стоял ее спаситель.

В атриуме воцарилась тишина. Кто-то кашлянул.

Архимагистр нахмурилась.

Она явно ожидала другой реакции, но откуда ей было знать, что те вещи, которые она обещала? Все это звучало как сказки из басен — в родных краях людей ничего подобного просто не случалось, а если и случалось, то уж точно не с такими, как они.

Богатства? Слава? Величие?

Эти слова с тем же успехом могли быть произнесены на каком-нибудь местном наречии фейри, настолько чуждыми были эти концепции. Большинство из них никогда даже не смели мечтать о подобном, не говоря уже о надежде на их достижение. Им хватало желаний найти безопасное место, где можно приклонить голову на ночь, с минимумом крыс и достаточным количеством сухих дров, чтобы не замерзнуть насмерть во сне.

Архимагистр отмахнулась от разочарования и повернулась, сделав знак жрицам.

О, забытые боги. Чего бы Одра ни ждала, точно не этого.

Окружавшие архимагистру Силесту жрицы запели.

Их голоса разнеслись по залу, отражаясь от стен. Их и без того пугающие глаза начали по-настоящему светиться. Тени ожили; комната погрузилась во мрак, и единственным источником света остались эти сияющие глаза. Одра не могла оторвать взгляд от кольца пульсирующих, лучистых глаз; она даже не могла моргать, пока мелодия обволакивала ее кожу, словно масло, проникая прямо в череп, пока не стала единственным, на чем она могла сосредоточиться.

Когда увянет свет и иссякнет магия,

И земля зашатается на лезвиях отчаяния,

С дыханием зимы родится спаситель,

Что исцелит мир, расколотый и растерзанный.

В этот самый отчаянный час

Пробудится их тайная сила,

Когда зима достигнет пика, явится наш Наследник,

Время близко; надежда оживает.

Какого черта.

Наконец, хвала забытым богам, песня закончилась, и их жуткое пение стихло. Хотя рты жриц были закрыты, Одра все еще отчетливо слышала мелодию, словно призрачное эхо, звучавшее у нее в голове.

Одра подалась к Уайлдер и шепнула ей на ухо:

— Нас что, похитил какой-то гребаный культ?

Уайлдер сжала запястье Одры.

— Забытые боги, похоже на то.

— Спасибо вам, жрицы, за дарованное благословение в виде вашего гимна. Я поистине чувствую, как божественное благословение осеняет нас всех в этот день, — воскликнула архимагистр, и ее лицо сияло таким благоговением, словно она действительно ощущала присутствие богов прямо здесь, в этом зале. Если фейриские боги и присутствовали здесь, Одра чувствовала себя точно так же, как дома, где ни один бог никогда не удосуживался признать ее существование.

Архимагистр Силеста вновь повернулась к толпе.

— А теперь, адепты, время не на нашей стороне — занятия начнутся завтра рано утром, ровно в четверть седьмого. Ваше расписание будет суровым. Ваши задания, портфолио и навыки станут оценивать безжалостно. Каждой гильдии предстоит готовиться к испытаниям — подробности последуют позже.

Задания? Оценки? Да какое ей дело до уроков? Какое ей дело до того, чтобы впечатлить их?

А затем архимагистр Силеста произнесла:

— Неудачи следует избегать любой ценой, хотя для большинства она неизбежна. Лишь пять лучших студентов из каждой гильдии закончат академию — только те, кто выпустится, будут признаны достойными покровительства величайших знатных семей Зенаиды. Покровительство дарует гражданство. — Ее лицо омрачилось. — Те же, кто будет признан недостойным ассимиляции в наше высшее общество, отправятся в армию королевы и отдадут свои жизни в борьбе за свободу, за право на жизнь там, где демоны сеют лишь смерть. Выжить в схватке с нашим врагом маловероятно.

Выжить маловероятно? И что за враг?

— Зенаидская империя живет в мире с соседями. Сражаться придется не с фейри и не с людьми, а с совершенно иными созданиями. Видите ли, у фейри есть один истинный враг — это чума проклятых демонов.

Страх — удушающий, липкий, словно дым, — окутал комнату.

Демоны были лишь мифом.

— Мы заперты в бесконечной войне с демоническим родом, вне зависимости от сезона, поскольку они полны решимости уничтожить народ фейри.

Какое им вообще дело до того, уничтожат демоны фейри или нет?

И тогда серьезным голосом архимагистр добавила:

— Защищая Зенаиду, вы защищаете свой прежний дом, ибо если демоны одолеют нас, между ними и Хавеей больше не останется преград.

Если сами фейри с трудом сдерживают натиск демонов, Одра даже не представляла, во что превратится Хавея, если на нее обрушится армия демонов. Настоящая бойня. Смерть для всех.

Ее разум плавился от обилия свалившейся информации.

В ее жилах течет кровь фейри. Зенаидские фейри ищут… какую-то магическую королеву или вроде того… нет, Наследника, чтобы спасти их. Кто-то из этих травмированных пленников, стоящих в зале, и есть тот самый Наследник. Предстоят какие-то испытания между гильдиями? Что вообще такое эти гильдии? И теперь она — одна из двух сотен людей, насильно зачисленных в… магическую академию войны? С… демонами?

Демонам, которые оказались самыми настоящими.

Одре пришлось подавить внезапное, безумное желание расхохотаться. Или заплакать. Или и то, и другое одновременно.

Ей нужно было взять себя в руки. Ей бы очень помогло, если бы она смогла отбросить большую часть этого бреда и свести все к чему-то более управляемому.

К тому, над чем она вольна властвовать.

Как в том трактире, когда ее накрывало отчаяние, безнадега или чувство полной ловушки… что было в ее власти?

Казалось, архимагистра предоставила им всем лишь два варианта.

Вариант первый: выпуститься среди лучших в этой чокнутой школе… Что ж, подумала Одра, пока ее сердце отбивало бешеный ритм, а разум пытался предотвратить полноценный нервный срыв, ей придется стать лучшей. Ну а в перфекционизме Одра была до боли сильна — в умении добиваться того, чтобы любая поставленная перед ней задача превосходила все ожидания. Быть хорошей хозяйкой в убывающем трактире? Она станет лучшей. Быть хорошей старшей сестрой для маленького мальчика, которого предали все, кого он любил, и который знал лишь боль? Она будет любить его беззаветно, пока он не почувствует себя в безопасности, цельным, удивительным. Задвинуть все собственные надежды и стремления куда подальше, закопать их напрочь, посвятив всю жизнь помощи родителям в спасении их мечты? Она могла и это — да так чертовски мастерски, что они даже не догадывались, как медленно это ее убивало.

Быть круглой отличницей и перфекционисткой — в этом, надеялась Одра, и заключалось ее главное очарование.

Ну а дальше… оставался вариант второй: завалить учебу и отправиться умирать на передовую войны с видом существ, о существовании которых она еще минуту назад даже не подозревала.

Увы, возвращение домой, судя по всему, в число предложенных опций не входило, но от этой мысли она никогда не откажется.

Значит, похоже, ей придется сосредоточиться на первом варианте. Быть лучшей. А как только она этого добьется… она сможет сосредоточиться на возвращении домой.

Одра паниковала не одна — архимагистру пришлось несколько раза хлопнуть в ладоши, чтобы вновь привлечь к себе всеобщее внимание.

— Адепты! — разнесся над залом глубокий голос. На первой площадке лестницы стоял лорд Хари с поднятой рукой.

Зал моментально затих.

— Спасибо, ученый Хари, — произнесла архимагистр. — На этом вводная часть завершена. Следуйте за жрицами для распределения по гильдиям и получения расписания тренировок. — Архимагистр гордо вскинула подбородок, окинув новобранцев суровым взглядом. — Настоятельно советую приходить на первые занятия заблаговременно; за опоздания последует суровое наказание.

— Какое наказание? — пробормотала Одра. — Заставят наматывать круги вокруг академии? Или пустят стрелу в глаз?

ГЛАВА 15

Жрицы провели пленников через двустворчатые двери.

Короткая вымощенная булыжником дорожка привела их к единственному зданию из всех, что Одра видела до сих пор, — оно выглядело так, будто не пострадало от тлена и гнили, поразивших остальную часть академии Холивер.

Круглое здание было настоящим произведением искусства. Его экстерьер украшали детализированные мозаики с изображением времен года — они казались красивыми ровно до того момента, пока Одра не присмотрелась поближе и не поняла, что каждая панель изображает кровавую батальную сцену. Война между фейри, солдаты в золотых доспехах, на которых струился сияющий божественный свет, и полчища безобразных монстров без каких-либо доспехов, поверженных к их ногам. Выражения агонии на лицах чудовищ пугали своей реалистичностью в сравнении с возвышенными лицами воинов-фейри, но оба эти образа одинаково сильно тревожили ее. Краска, использованная для крови, была настолько яркой, кричаще-красной, что у Одры заболели глаза.

Одна из жриц обратилась к толпе с вершины храмовых ступеней.

— Адепты. Настало время регистрации. Пожалуйста, выстройтесь в три очереди у входа и проходите на собеседование по одному от каждой линии. Если будете отвечать на вопросы быстро, то совсем скоро сможете переодеться в сухую одежду.

После долгих переминаний с ноги на ногу Уайлдер, Каллум, Серша и Одра сумели остаться вместе в одной очереди.

Очереди медленно таяли по мере того, как адептов вызывали внутрь. Никто из вошедших обратно не возвращался.

— Мне это совсем не нравится. У меня в голове все крутится эта песня, заело пластинку, — шепнула Серша, заламывая руки. Ее лицо было бледным, извечным от тревоги.

— И мне тоже. Я до сих пор ее слышу, — отозвалась Уайлдер. — Хотелось бы избавиться от этого. Быстро — пусть кто-нибудь споет балладу или посвистит мотивчик.

— Держите, это должно помочь. — Каллум поднял руки, изображая барда, перебирающего струнные, и затянул шепотом популярную среди бродячих музыкантов прошлого года вещицу, фальшивя с комичным выражением лица: — Не будь у жилетки последней петли… не смог бы я грудь разглядеть у любви… какой бы был пир, да пропал ориентир… теперь у меня пуговица вместо глаз…

Серша и Уайлдер прикрыли рты ладонями, сдерживая смех, но Одра едва ли могла веселиться, когда они находились в заложниках у религиозных фанатиков-убийц.

— Хватит, прекрати. Ты привлекаешь к нам лишнее внимание, — сказала Уайлдер, легонько ударив Каллума по руке.

— Ладно, я все равно не помню продолжения, — подмигнув, ответил он.

Однако Серша перестала заламывать руки. Песенка Каллума свое дело сделала.

Они на секунду умолкли, продвигаясь вперед в очереди. Затем Серша простонала:

— Чтоб тебя туман побрал, Каллум, теперь в ушах звенит только твой ужасный голос…

Ожидание на леденящем ветру казалось вечностью, но наконец наступила очередь Одры. Дверь отворилась, и знакомый голос позвал следующего адепта. Лорд Хари. Ну конечно, регистрировать Одру будет именно он.

Одра замерла. Легкое касание плеча.

— Одра, твоя очередь. Или мне пойти первой? — шепнула Уайлдер сзади, и в ее голосе сквозило беспокойство.

Одра обернулась и встретилась взглядом с Уайлдер, чьи брови сошлись на переносице от тревоги.

— Нет, все в порядке… Я пойду.

Уайлдер кивнула.

— Нифига тут не в порядке, давай я лучше первая.

Одра покачала головой. Она одарила Уайлдер быстрым, полным благодарности улыбкой и повернулась обратно к двери. Пойдет Уайлдер перед ней или нет, в конце концов зайти туда все равно придется. Так почему бы не покончить с этим сразу? И может быть, если у нее хватит смелости, не только она станет отвечать на вопросы.

Одра шагнула внутрь храмового атриума. Благословенное тепло омыло ее с ног до головы. Яркий золотой свет — какая-то магическая иллюзия — лился из огромного куполообразного потолка. Она не успела пройти и пару шагов, как перед ней возникли три двери. Открыта была только одна. Выдохнув дрожащий вздох, она подошла к проему, но почему-то не смогла переступить порог.

Лорд Хари сидел в небольшой комнате, опустив глаза на фолиант в своих руках.

Узнает ли он ее?

Желчь заставила ее сердце забиться быстрее, зубы болезненно заскрежетали, пока она наблюдала, как перо фейри скользит по странице. Она помнила, как он ворвался в трактир, ведя себя так, будто тот принадлежал ему, и как именно его спутник избил ее отца. И все же именно по его приказу жрица спасла ее отца, хотя это ничуть не смягчило отношение Одры к лорду Хари. Он все еще оставался врагом.

На мгновение ей представилось, как она входит в комнату, застает его врасплох, вырывает перо из пальцев и вонзает ему в горло, надавливая изо всех сил. Если бы только она была смелее.

Когда перед ним не появился следующий ученик, шуршание пера затихло. Выдохнув, он зажал переносицу между большим и указательным пальцами.

— Ну же, время идет к вечеру, а холод только крепчает. Закрой дверь, — скомандовал он, наконец оторвав взгляд от страницы. Когда его глаза встретились с ее взглядом, он не выказал ни малейшего признака узнавания и не заметил ярости, наверняка полыхавшей на ее лице.

В конце концов закрывать дверь ей не пришлось; она каким-то образом захлопнулась сама с мягким щелчком.

Они оказались в молитвенной комнате. Здесь пахло горячим пчелиным воском и клубящимся дымом благовоний. По всей длине дальней стены мерцали свечи на алтаре, посвященном их десяти главным божествам, отбрасывая тени на скромное убранство комнаты. Перед алтарем лежала подушка, предназначенная для молитв и коленопреклонения.

А позади виднелась занавеска, колыхавшаяся от дуновения ветерка, которого Одра совсем не ощущала, — запасной выход.

— Можешь называть меня ученым Хари. Я преподаю инкрамантию и теорию языка инкра. У меня всего несколько вопросов; отвечай честно, и это не займет много времени. — Ученый Хари не отрывал глаз от своей книги учета. — Назови свое полное имя, год рождения и день наречения.

— Одра Аиша Эверс. Шестнадцатое число Теры, 14 547-й год.

Ученый Хари перелистывал страницы, его пальцы ловко скользили по стопке. На поиск нужного листа ушли считанные секунды; его перо заплясало по пергаменту.

— Полагаю, тебя назвали через четырнадцать дней после рождения в соответствии с обычаями Пустотного Царства?

Кивок.

— Говори вслух, мне нужно подтверждение голосом.

Одра стиснула зубы.

— Да. Через четырнадцать дней со дня моего рождения, как принято в Хавее.

Он проигнорировал ее раздражение по поводу того, что фейри назвал Хавею Пустотным Царством.

— Место рождения?

— Соленая Лощина, северное побережье королевства Рускал.

Никаких признаков того, что он узнал это место, хотя он лично находился там, когда ее забрали.

Шур-шур, царапанье пера.

— Братья или сестры?

— Да, один. Не по крови, правда.

Он одобрительно кивнул.

— Хорошо. Твои ответы совпадают с теми, что ты давала при задержании.

Впервые с начала допроса его взгляд оторвался от книг и встретился с ее глазами. Его веки сузились, когда он впервые по-настоящему окинул ее взглядом. Что он в ней разглядел? Синие от холода губы? Воспаленные и налитые кровью глаза? Обветренные, потрепанные ледяным ветром щеки? Она отказалась съеживаться под его пристальным вниманием. Одра гордо вскинула подбородок, несмотря на то, что зубы стучали от холода. Если она и выглядела жалко, то стыдиться за ее жалкое состояние должен был он сам — и все же ей хотелось, чтобы он прекратил это внезапное разглядывание и вернулся к своим записям.

А еще лучше — поскорее отпустил ее.

Следующий его вопрос заставил ее широко раскрыть глаза от удивления.

— Обладаешь ли ты какими-нибудь талантами?

В трактире ее о талантах не спрашивали.

Обладает ли она талантами?

Если до этого ученый Хари казался равнодушным, монотонно отчеканивая первые вопросы, то теперь его взгляд был сосредоточен и серьезен — он внезапно проявил настоящий интерес к ее ответу.

Где-то вдалеке начал бить башенный колосок. Таланты… Одра сплела пальцы в замок и прикусила изнутри щеку. Она умела готовить обед на целый переполненный трактир так, чтобы не подгорел хлеб. Наливать пинту пива с идеальной шапкой пены. Натирать полы до такого блеска, что в них отражалось ее собственное лицо. Она знала, как вывести большинство пятен — даже самых скверных — с постельного белья и как зашивать порванные простыни.

Ученый Хари вздохнул, и его любопытство угасло так же быстро, как и вспыхнуло.

— Мне записать «никаких»?

— Нет, эм… я умею плавать. Довольно быстро.

Он ждал, его лицо оставалось бесстрастным, а выражение — совершенно неизменным, и хотя она ненавидела себя за это, Одра поспешила заполнить неловкую паузу.

— Когда-то я выиграла состязание у всех остальных в нашей деревне.

Он приподнял бровь.

— Состязание по плаванию против… остальных в твоей деревне?

Одра поморщилась. Она гордилась той победой. Она тренировалась неделями, и это окупилось, когда она обошла даже взрослых.

— Что-нибудь еще?

Одра сжала губы, ненавидя этот момент и мечтая просто сбежать отсюда.

— У тебя хорошая голова для цифр? Ты умеешь хорошо рисовать, ездить верхом… стрелять из лука?

— Нет, — выдавила она сквозь зубы. Ненавидя то, как щеки обжигает краска стыда. Ей никогда не доводилось учиться арифметике сложнее простейшей бухгалтерии. Зачем трактирщику уметь рисовать (бумага чертовски дорога; она от силы черкала что-то на обрывках), ездить на лошадях (дорого), владеть луком (чудовищно дорого) и стрелами (опять же, дорого, если только не вырезать их самостоятельно, чего она не умела).

— Очень хорошо.

Он что-то чиркнул в бумагах. Все произошло слишком быстро для «плавает невероятно быстро, выиграла состязание», а значит, в графе наверняка красовалось привычное: «никаких».

— Возьми это и подумай о смене времен года, — небрежно бросил ученый Хари, извлекая из стоявшего на столе контейнера треугольный предмет. Вещь помещалась на ладони и была сделана из мерцающего, безупречного металла — какого-то фейриского сплава. На гладкой поверхности фиолетового оттенка со всех сторон были вырезаны странные символы. Знаки, которых Одра никогда раньше не видела. Они начали двигаться и переливаться, но стоило ей сосредоточиться хотя бы на одном из них, как он замирал, становясь неподвижным.

Тяжелая, тупая головная боль запульсировала за глазами.

— Это больно?

— Нет.

Нет. Какое простое слово и в то же время какое сильное.

Что, если бы она сказала «нет»? Что, если бы она отказалась подыгрывать им дальше? Что, если бы она прижгла его одной из тех свечей и сбежала? Фейри ведь наверняка не были невосприимчивы к горячему воску.

Затем, с резкой болью в груди, она вспомнила Маргариту. Одра не сможет сбежать, если будет мертва.

Она глубоко вздохнула и затаила дыхание, прежде чем прижать ладонь к металлическому предмету. Мурашки побежали по ее рукам. Он был ледяным, заставляя тело содрогнуться от озноба. Ученый Хари начертил в воздухе какой-то символ — слишком быстро, чтобы она успела разобрать форму. Предмет издал щелчок и прилип к ее руке, словно приклеенный.

Одра ахнула, когда Хари отнял руку, но вещица так и осталась приросшей к ее ладони.

Она прищурилась, прослеживая взглядом вырезанные на ней узоры, которые мерцали, смещались и менялись.

— Времена года, адепт, — напомнил он, безо всякой злости в голосе.

— Времена года… — рассеянно пробормотала она. Смена времен года? Сама она никогда не заставала смены времен года… но слышала о них, читала в книгах. Когда земля нагревается и остывает, жизнь расцветает и увядает…

Однако на протяжении поколений существовала лишь бесконечная зима.

Одра зачитывалась поэзией тех, кто родился в другие сезоны, а пару раз видела картины — репродукции авторских видений смены времен года, разумеется, ничего подлинного; оригиналы выставлялись в музеях или скупались богачами для личных галерей. Но иногда, когда торговцы и лудильщики останавливались в трактире ради горячей еды и мягкой постели, они разрешали ей полистать свои товары. Она никогда не могла позволить себе купить репродукцию для трактира — картины стоили дорого, даже копии, какими бы дешевыми ни были краски и как бы плохо пигменты ни совпадали с оригиналом. Тем не менее, каждый раз она медленно перелистывала страницы, надеясь запечатлеть цвета в памяти — всё что угодно, лишь бы не ледяные синие и промозглые серые тона. Если она закрывала глаза, то могла представить, какими они на ощупь, на слух, на запах.

Первое, что приходило на ум, — картины, над изучением которых она проводила больше всего времени, сезон, о переживании которого она мечтала сильнее всего, когда у нее выпадало время на мечты… Ранняя осень, когда листья только начинают приобретать бурый и золотистый оттенок. Когда погода остывает с вздохом облегчения, принося передышку от палящего лета, листья раскрашиваются в ее любимые цвета, а сам воздух пахнет возможностями и сбывшимися мечтами.

За закрытыми веками вспыхнул свет. Открыв глаза, она увидела, что выбитые на предмете символы начали светиться глубоким, землисто-бордовым цветом — цветом кленовых листьев с картин.

— Ладно, мы закончили.

— И это все? — У нее даже не было шанса мысленно проскочить зиму и концептуально добраться до весны…

Ученый Хари с легкостью поднял предмет с ее ладони.

Одра вытерла руку о платье. Тяжесть металлического сплава все еще ощущалась на коже, словно вещица по-прежнему была приклеена к ней.

— Осень, — произнес он вслух, хотя реплика предназначалась ему самому, а не ей, и он быстро сделал пометку в своей книге учета. — На этом все. — Пауза. — Пожалуйста, выйди через ту занавеску.

Получив отставку, она направилась к занавеске и положила руку на ее край. Но вместо того чтобы пройти сквозь нее, Одра обернулась. Ученый Хари как раз держался за дверную ручку, собираясь позвать следующего адепта. Уайлдер.

— Вы помните меня?

Ученый Хари бросил на нее взгляд, его глаза скользнули по ее лицу. Выражение его лица не выдавало ни единой эмоции, но он произнес:

— Ты та самая девушка из трактира над гаванью, чей отец дорожит ею больше собственной жизни.

Удивление.

— Я… да. — Ее голос сорвался.

Возможно, это было предзнаменование судьбы — то, что она оказалась у его дверей. Возможно, вместо того чтобы страшиться близости с ним, она могла бы обратить это себе на пользу. Она сделала шаг к нему, сцепив руки в замок.

— Милорд… то есть, ученый Хари… — начала она сбивчиво. — Неужели вы ничего не можете сделать? — взмолилась она, мгновенно возненавидев себя за это. — Пожалуйста. Вы видели рану моего отца; вы в какой-то мере осведомлены о моих обстоятельствах. Я не могу оставаться здесь. Я нужна дома.

Его челюсти сжались, он отпустил ручку двери и повернулся к ней лицом. Гневливая искра вспыхнула в душе Одры, когда она уловила эмоции, промелькнувшие в его глазах, в опущенных уголках рта. Разочарование. Раздражение, словно она была надоедливой мухой, паразитом.

— Дома? Нет, ты нужна здесь, адепт. — Холод в его голосе заставил Одру продрогнуть еще сильнее. Затем его тон смялся, потеплел, будто он пытался помочь ей. — Чем раньше ты начнешь считать Зенаиду своим домом, тем легче тебе придется. И ни при каких обстоятельствах не говори об этом никому другому.

— Вы не…

— Ты свободна.

Он резко развернулся, и его рука уже крутила хрустальную ручку, ведущую в атриум, во двор и к последним ожидающим адептам.

Одра сжала кулаки, впившись ногтями в ладони до полумесяцев, и сверлила взглядом его спину. Его тон не оставлял сомнений. Любые попытки воззвать к его сочувствию были бесполезны: момент был упущен безвозвратно.

ГЛАВА 16

Занавеска открылась, ведя в пристройку, где ждали молодые жрицы в простых домотканых желтых платьях.

Никаких вуалей. Гладкая кожа, сияющие глаза, легкий румянец на щеках, блестящие волосы. Они выглядели совсем молодыми. Едва ли старше Эмайра.

Послушницы, пожалуй.

Одра не могла представить, чтобы кто-то добровольно решил посвятить свою жизнь столь бесполезному делу, как служение богам, особенно в столь юном возрасте. Впрочем, был ли у них выбор? Или их тоже насильно привели сюда? Были ли они такими же пленницами, как адепты? Или боги фейри были намного лучше человеческих?

Что ж, пожалуй, так и есть — боги фейри по крайней мере не бросили свой народ.

Одна из жриц отделилась от остальных и поспешила к ней. Она была хрупкой. Кость ее казалась тоньше и хрупче птичьей, хотя, в отличие от остальных, на ней не было следов изможденности и голода, свойственных прочим жрицам. По крайней мере, этим разрешали есть. Ее кожа имела глубокий, теплый медовой оттенок, гармонировавший с большими круглыми глазами. Она склонила голову в знак уважения к Одре и робко улыбнулась.

Одра не ответила на улыбку.

— Я аколит Твила Бессродная; я буду твоей опинантой все время твоего обучения. Для меня большая честь познакомиться с тобой.

— Одра Эверс, — сухо ответила Одра. Честь? Весь этот обмен любезностями казался насквозь фальшивым. Зачем рассыпаться в вежливости, если ее сюда никто не звали?

— Пожалуйста, следуй за мной, пора на испытание.

— Испытание? — В животе снова заворочался тугой узел нервного напряжения.

В памяти всплыли образы испытаний из легенд

— Те'Вере, знаменитого героя времен правления Юнатиона, который сразился с двенадцатью драконами и вышел из боя без единой царапины. Хоцца Фрост, которой король Агне Злобный приказал за одну ночь починить свой любимый гобелен, выделив лишь тупую иглу, одну свечу для освещения и ни единого дюйма ниток — а за провал грозила смерть всей ее семье до третьего колена. Хоцца, разумеется, справилась, как и все те, чьи имена жили в преданиях; забывали лишь неудачников, вымарывая их из истории, да к тому же Ходце помогали боги и густые волосы длиной до пояса.

Но боги оставили их, а Одра никогда в жизни не видала драконов, поскольку все магические существа давным-давно покинули Хавею вместе с магией, фейри и богами. Да и к тому же… волосы у Одры были густыми, но тонкими — соткать из них нити точно не вышло бы.

Твила рассмеялась, и этот звонкий, беззаботный смех прозвучал так неожиданно для создания фейри, что Одра едва не отшатнулась от испуга.

— Все не так уж страшно, и это займет совсем немного времени. Поторопись только, следующее испытание начнется с минуты на минуту.

Не имея выбора, Одра медленно поплелась за девушкой, то и дело оглядываясь в надежде заметить Уайлдер. На ее разочарование, они покинули пристройку раньше, чем Уайлдер успела выйти из-за зеленой занавески.

— Кто такой этот «опинант», если не секрет?

— Меня закрепили за тобой. Поскольку ты потенциальная Наследница, я здесь, чтобы служить тебе. В основном — направлять тебя в святых учениях, но не только: я буду помогать тебе и с другими занятиями. Пожалуйста, говори мне, если тебе что-то понадобится, и я позабочусь о том, чтобы у тебя это было.

— Понятно. — Одра кивнула другому адепту, который проходил мимо в сопровождении собственного опинанта, направляясь в другую сторону. Другое испытание? Или он уже закончил свое?

Одра последовала за послушницей через лабиринт коридоров, пока они не вышли из храма.

Укрываясь от пронизывающего ветра, они поспешили к замку.

— Это здание называется Главным корпусом, — объявила Твила, с усилием распахивая тяжелую окованную железом дверь. — После испытания я проведу для тебя небольшую экскурсию, пока будут подсчитываться твои результаты.

Они быстро прошли по извилистым внутренним коридорам. Внезапно Твила остановилась и толкнула дверь, открывая вид на театральный зал.

В театре пахло сыростью и запустением. Большую часть помещения занимали облезлые, потрепанные бархатные кресла; остальное пространство занимала деревянная сцена, затянутая рваными портьерами. Разобрать, какой рисунок когда-то был на них нанесен, уже не представлялось возможным.

Одра, судя по всему, оказалась последней из собравшихся здесь, потому что стоило ей занять свое место, как мужчина-фейри в сшитом на заказ костюме, стоявший впереди, велел всем заглянуть под сиденья — там их ждали перо, флакон чернил и лист с заданием. Одра пошарила рукой под сиденьем, молясь, чтобы ее пальцы, еще не до конца отошедшие от холода, нащупали бахрому, а не паутину, после чего ее пальцы коснулись плотного конверта, мешочка с пером и крошечной чернильницы. Оглядевшись по сторонам, когда она вытащила всё это себе на колени, Одра только тогда заметила, что к подлокотникам театральных кресел крепилась продолговатая дощечка, которую можно было повернуть и использовать как подобие столика.

— Начинайте. У вас есть четверть часа — неспособность ответить на все вопросы приведет к немедленному провалу.

По рядам пронесся испуганный шепот. Что значит «немедленный провал»?

Дрожащими руками Одра поддела ногтем восковую печать на конверте и вытащила бумаги.

Паника горячей волной залила грудь, когда ее глаза пробежали по строчкам. Она не могла прочитать текст.

Письмо было исполнено не на общепринятом хавеанском и не на рускальском, языке севера, который был ее родным языком. Широко раскрытыми глазами она посмотрела по сторонам и увидела, что остальные делают то же самое.

Как они должны отвечать на вопросы, если не могут их прочитать?

Мужчина впереди сурово наблюдал за ними, прежде чем его лицо озарилось жестокой улыбкой.

— Видели бы вы свои лица — вы похожи на заблудившихся в лугу ягнят, рядом с которыми нет ни одного пастуха. Вот, это поможет. — Он повернулся к ним спиной и подошел к грифельной доске на деревянной подставке посреди сцены. Угольным карандашом он вывел на ней странный символ. Взгляд Одры расфокусился, пока она следила за его движением, словно она внезапно оказалась под водой. Ее мозг будто качнуло в сторону, словно она оступилась, а затем, когда он закончил последнюю черту последнего изгиба символа, ее зрение вновь прояснилось. Головокружение отступило.

Когда она снова опустила взгляд на бумагу, слова превратились в ее родной язык. Она провела пальцами по напечатанным буквам; чернила высохли, пергамент остался прежним, никто ничего не подменял. Это была первая магия, которую она видела в своей жизни, и впервые до нее отчетливо дошло, насколько это пугающе и жутко… но, пожалуй, в этом было и что-то чудесное.

Инструкция была ясна: указать вверху пергамента свое имя, день наречения, имена родителей и место рождения, а затем ответить на следующие вопросы как можно лучше.

Какого цвета стала Азалла, когда оказалась в ваших руках?

Азалла… тот треугольный металлический предмет? Бордового. Но… что бормотал Хари?

Она написала: «Осень».

Следующий вопрос показался бессмысленным.

Верите ли вы, что призраки задерживаются в мире живых лишь потому, что у них остались незаконченные дела?

Одра постучала кончиком пера по треугольному столу. Боги, как же у нее болели стопы. Они горели. Она судорожно сжала перо, кипя от ярости из-за того, что фейри прекрасно знали о том, что людям пришлось шлепать по ледяной воде, что их ноги замерзли, что ее юбка все еще промокла от грязи и что все тело ныло. Она слышала, как стучат зубы у мальчика позади нее.

— Призраков не существуют, — написала она.

Кто выиграл тысячелетнюю войну?

Она взглянула на фейри впереди, который следил за часами. Время летело слишком быстро. Скоро прозвенит звонок. Будет ли он сам проверять эти работы? Или он всего лишь надзиратель?

Она замерла, занеся перо над пергаментом. Написать, что победили фейри? Хотят ли они потешить свое самолюбие? Или указать людей — если верить бардам, чьи песни сочинялись монархией для поднятия боевого духа и распространения преданности королевству, то это люди изгнали фейри после победы в битве…

Она вывела размашистым почерком — ее пальцы все еще онемели и ныли от долгого пребывания на холоде: «На войне не бывает победителей — есть лишь смерть солдат, слезы семей и крики голодных детей. Даже богатая элита, дергающая за ниточки, не побеждает, ибо их души навсегда обагрены жестокостью, которую они вершат росчерком пера и оттиском печати».

Если бы вы нашли зачарованное кольцо, делающее невидимым, что бы вы сделали с ним в первую очередь?

Одра прищурилась. Эти вопросы казались ей бессмысленными, в них не прослеживалось никакой видимой логики. Но, казалось, этот вопрос призван проверить ее чувство морали.

Она представила все то, что могла бы сделать с таким кольцом. Она могла бы ускользнуть отсюда, угнать корабль и вернуться домой. Могла бы незаметно проникнуть в любое богатое поместье и стащить каждый золотой подсвечник, каждую пару рубиновых сережек, каждый мешок с монетами. Или замахнуться на большее… Умыкнуть золото прямо из банковских хранилищ. Ничто и никто больше никогда не смог бы причинить ей вред. Но она также знала кое-что: если бы она когда-нибудь нашла такое кольцо, она бы не сказала об этом ни единой живой душе. Ни один человек бы не узнал… но появились бы признаки. О да, появились бы признаки.

Я немедленно вернула бы его властям. Кольцо мне не принадлежит, а значит, я не имею права им владеть.

Пробили часы. Время вышло.

— Оставьте свои бумаги и принадлежности на партах, — скомандовал надзиратель как раз в тот момент, когда опинанты вернулись в комнату, чтобы забрать своих подопечных адептов.

Твила подошла к Одре с готовой улыбкой.

— Готова к экскурсии? К тому времени, как мы закончим, твою гильдию уже определят, и ты сможешь выбрать комнату, переодеться в сухую одежду.

— В Главном корпусе находятся общежития, здесь же пройдет большинство лекций… Но я подумала, что лучше начать нашу экскурсию с обеденного зала. — Твила распахнула высокие деревянные двери и отступила назад в просторное помещение с окнами цвета грозовой тучи.

Круглые столы уходили вдаль, в полумножество теней.

— Горячий завтрак подается ежедневно с пяти пятнадцати до шести. Ужин сервируется ровно в семь. Обед холодный, его можно есть в любое удобное для вас время. Завтрак необязателен, хотя я советую его не пропускать, так как тренировки обещают быть весьма суровыми. Ужин же обязателен для всех адептов в течение первого семестра. После этого вы можете ужинать в других местах на территории академии — хотя, разумеется, еда запрещена в библиотеке и аудиториях.

При других обстоятельствах это было бы именно тем, о чем Одра всегда мечтала. Новое место, никаких забот о ком-либо, кроме себя, и шанс поступить в университет. Увы, это был не ее сон — это был извращенный кошмар, где платой за провал становилась насильственная смерть.

Они вернулись в большой зал, где толпилось еще несколько адептов; их потрясенные лица, должно быть, отражали выражение лица самой Одры, шествовавшей следом за своей опинантой.

Затем Твила показала ей библиотеку, позволив Одре лишь мимоходом взглянуть на сводчатые потолки, бесчисленные полки, шкафы с диковинками и ряды книг. Это зрелище пробудило в ней что-то новое — слабый пульс первобытной энергии, первое ощущение, не связанное с холодом, ужасом и удушающим оцепенением с тех пор, как она сошла с корабля. Странная, почти извращенная легкость распустилась в ее груди при виде бесконечных рядов книг и свитков, аккуратно расставленных и готовых раскрыть свои тайны. Одра была готова прервать экскурсию прямо сейчас — позвольте ей лишь погрузиться в библиотеку; она пила бы эти знания, как нектар, слизывая каждую капельку, пока не получит ответы на все вопросы, и тогда, наконец, ее разум утих бы, избавившись от тяжести сомнений и бесконечных «что, если».

Но Твила захлопнула дверь, и ее маслянисто-желтое платье послушницы затрепетало, когда она упорхнула дальше.

Экскурсия продолжалась.

На этом же этаже располагались личные кабинеты для учебы, ванные комнаты — где Твила с гордостью продемонстрировала: стоит нажать кнопку и повернуть вентиль, как из крана хлынет горячая вода, словно поданная напрямую из термального источника. А затем — кабинет архимагистра, чью закрытую дверь украшала золотая табличка с именем, мерцавшая в свете ламп.

На втором этаже находились учебные аудитории, небольшой театр, танцевальный зал, музей и комната, заполненная инструментами. Одра едва успела вдохнуть пьянящий аромат полированного дерева, как Твила уже снова двинулась в путь.

Твила остановилась у подножия широкой лестницы.

— Общежития и обсерватория находятся на третьем этаже… кто-то скоро должен подойти с… О, а вот и они. — Другая послушница, еще моложе Твилы, с разрумянившимися щеками и детской беззубой улыбкой, подбежала к Твиле и протянула ей сложенную записку. Твила поблагодарила девочку и подождала, пока та побежит дальше искать следующего опинанта, прежде чем развернуть бумагу.

Ей едва потребовалось мгновение, чтобы пробежать ее глазами, прежде чем она улыбнулась.

— Результаты готовы: Гильдия Арканы.

Гильдия Арканы? Она в Гильдии Арканы? Что это для нее значит? Какие еще есть гильдии? Если Твила улыбается, значит ли это, что Аркана — хороший выбор?

Улыбка Твилы стала еще шире при виде усталого выражения лица Одры.

— Сюда.

Она отвернулась от узорчатой лестницы и поспешила вперед, ее обутые в туфли ноги застучали по коридору, пока они не остановились у круглого окна рядом с узкой железной лестницей. Одра закинула голову назад, прежде чем последовать за Твилой на спиральную лестницу.

— Гильдия Арканы располагается здесь, наверху, — с певучей интонацией заметила Твила.

Тяжелая дубовая дверь заскрипела, когда она толкнула ее, и петли недовольно застонали от вторжения. Одра замерла на пороге, в воздухе густо пахло пергаментом и дровяным дымом. Пылинки танцевали в лучах угасающего солнца, пробивавшихся сквозь арочные окна и освещавших просторный жилой зал.

Высотой в два этажа, комната была заставлена высокими книжными полками, которые уходили во мрак сводчатого потолка. Переплетенные в кожу тома с потрескавшимися и поблекшими от времени корешками заполняли каждую полку, а их названия сулили богатство знаний и тайных учений. Массивный каменный камин доминировал на одной из стен, его каминная полка была украшена вырезанными гротескными горгульями и бюстами древних жриц под вуалями. Внутри пылали угли, а мягко потрескивающий огонь отбрасывал колеблющийся свет на потертые ковры и обветшалые бархатные кресла, разбросанные по комнате. Несмотря на тепло, исходившее от камина, к каменным стенам лился холод. Одра вздрогнула, сильнее запахнув пальто.

Длинный дубовый стол, исцарапанный следами бесчисленных пролитых чернил и капель воска, тянулся вдоль центра комнаты. Одра представляла, что будь это нормальной академией, разношерстные стулья были бы заполнены студентами, согбенными над раскрытыми книгами. Поверх шелеста переворачиваемых страниц они могли бы вести беседы приглушенными голосами, обсуждая философские вопросы или расшифровывая древние тексты.

Парадная лестница, перила которой были отполированы до гладкости поколениями рук, устремлялась вверх, ведя в общежития. Твила и Одра поднялись, их шаги эхом отдавались на ступеньках. Общежития представляли собой длинный, тускло освещенный коридор с открытыми дверьми, каждая из которых вела в комнату с двумя деревянными кроватями. К стенам были придвинуты небольшие письменные столы с чистыми свитки, нераспечатанными чернильницами и перьями. В ногах каждой кровати стояла пара одинаковых приземистых сундуков.

Неужели они действительно будут учиться в этой… академии как простые студенты? Все это казалось настолько странным, что Одра чувствовала себя так, будто бредет в тумане, словно ничто вокруг не было по-настоящему осязаемым и реальным.

— Можешь выбрать любую комнату справа, — приглушенно произнесла Твила.

Одра кивнула и выбрала ту комнату, возле которой они остановились.

— Эта вроде бы подходит.

Она вошла в комнату, все еще чувствуя себя как в трансе.

Она выбрала кровать, самую дальнюю от двери, над которой в стене было прорезано единственное в комнате окно. Она протянула руку и зажала стеганое одеяло между большим и указательным пальцами, потирая ткань — ей нужно было почувствовать что-то реальное, доказать себе, что все это взаправду, ведь ее не покидало странное ощущение, что в какой-то момент холод взял над ней верх и она получила обморожение.

Она отпустила одеяло и провела пальцем по латунному замку на сундуке. Холодный. Твердый. Настоящий.

— Что внутри?

— Взгляни сама. Я помогала их наполнять, — ответила Твила, зажигая канделябр на письменном столе Одры с помощью коробки спичек, найденной в ящике стола.

Сундук скрипну тяжелой крышкой, когда та приподнялась.

— Давай, можешь все осмотреть. Это все твое.

Она перерыла стопки сложенной одежды: ночные сорочки, нижнее белье, высокие шерстяные носки до бедер, повседневные вещи, свитер крупной вязки. И там же, аккуратно сложенная, лежала школьная форма. Она вытащила кожаный ремешок с латунной пряжкой, две шерстяные клетчатые юбки средней длины, рубашку с изогнутым воротником и длинными рукавами на блестящих перламутровых пуговицах, коричневый шелковый галстук, черный жилет, коричневые клетчатые пальто — одно короткое, другое длинное и тяжелое.

Одра тут же надела тяжелое пальто. Тепло от толстой шерсти разлилось мгновенно.

Но там оставался еще один предмет одежды — темно-серый цельный наряд. Одра никогда в жизни ничего подобного не видела и, поднимая его, спросила, и в ее голосе явно слышалось замешательство:

— Что это такое?

Рубашка и брюки словно были сшиты вместе, причем рубашка застегивалась на пуговицы. Материал оказался эластичным, но плотным, а на локтях и коленях были нашиты плотные накладки.

— Это нужно надевать на боевую подготовку.

— Боевую подготовку? — Голос Одры взлетел на октаву выше.

— Ну конечно.

— Я ничего не понимаю, Твила. — Одра бесцеремонно бросила боевой костюм обратно в сундук. Она резко развернулась к девушке.

— Что это за место на самом деле? Что мы вообще должны здесь делать? Зачем тратить время на учебу, если мы всего лишь пушечное мясо? — Доносящиеся из открытой двери голоса других адептов и пленников во время их экскурсий просачивались внутрь. Одра была близка к слезам, и ее голос звучал тяжело. — Я ничего не понимаю.

— Я знаю. Но поймешь. У тебя выдался долгий день. И долгие несколько недель, если уж на то пошло. Тебе не нужно ни о чем из этого беспокоиться сегодня вечером.

— Как мне не беспокоиться? Архимагистр сказала, что мы должны быть на занятиях вовремя, — я даже расписания своего не знаю!

— Ваши занятия распределены по гильдиям — вы будете вместе учиться, тренироваться, есть и спать. В конечном счете ваша гильдия — это как ваш полк, ваше подразделение. Будь вы в настоящей армии королевы, это были бы ваши боевые товарищи.

Одра ничего не ответила. На ее вопрос это не отвечало, по крайней мере, по-настоящему.

Твила снова открыла ящик — тот самый, где лежали спички, — и вытащила свиток, перевязанный тонкой черной лентой.

— Это расписание Гильдии Арканы: здесь ты найдешь список книг, график тренировок и все остальное. Его нужно соблюдать неукоснительно — за опоздание или пропуск любого занятия тебя ждет суровое наказание.

Одра протянула руку и взяла предложенный свиток. Она развернула его, ее взгляд цеплялся за незнакомые термины, но при этом легко выхватывал жесткий распорядок, расписанный по минутам.

Разочарованная, она бросила свиток на кровать и отбросила со лба выбившуюся косичку.

— Держи, это должно помочь.

Твила извлекла из кармана своего платья карманные часы. Это была забавная вещица, прикрепленная золотой цепочкой с обеих сторон на маленькую сложную застежку.

— И ты не одна, Одра, у тебя есть твоя гильдия и я, я здесь, чтобы помочь тебе. — Твила шагнула ближе, ободряюще улыбаясь. Словно все тревоги Одры должны были просто раствориться сами собой. — А еще это! Смотри, их зачаровали и настроили под твое расписание — они будут звенеть, когда тебе пора просыпаться или когда наступает время обеда. — Она радостно потрясла часы. — Они просто чудо, правда. Невероятно точные — если ты окажешься за пределами параметров своей аудитории или того места, где должна находиться в этот момент, они тебя предупредят. — Твила протянула их перед собой; часики покачивались в прохладном воздухе спальни.

Одра не сделала ни движения, чтобы взять предложенные часы.

Твила улыбнулась, игнорируя нерешительность Одры.

— Давай я помогу; самой застегнуть их довольно сложно.

Младшая девочка сдвинула вверх рукав тяжелого шерстяного пальто, обхватила запястье Одры теплыми, мягкими пальцами и повернула его — мягко, но уверенно, пока нежная кожа на запястье Одры не оказалась обращена вверх. Прежде чем она успела произнести хоть слово протеста или выдернуть руку, Твила обернула цепочку вокруг запястья Одры и застегнула застежку с мягким щелчком.

Золотая цепочка показалась ледяной на коже Одры, а часы — тяжелыми, тяжелее, чем полагалось при столь тонкой работе.

Твила еще раз перевернула руку Одры, чтобы полюбоваться тем, как часы сидят на ее запястье. Золотая цепочка сверкала в свете свечей и прекрасно смотрелась на смуглой коже Одры.

— Обязательно их носить?

— Всегда. Даже во время купания. — Смешок. — Не бойся, вода механизмам не повредит.

Пока Твила говорила, правда стала очевидной — хотя вслух она ее не произнесла.

По сути, это были оковы — замок на решетке этой академической тюрьмы.

У Одры возникло внезапное желание сорвать часы, со всех ног броситься вниз по лестнице в общую комнату и бросить металлические оковы в огонь, просто чтобы посмотреть, как они расколятся и расплавятся.

Когда Твила провела пальцем по хрустальному циферблату часов, рукав ее платья чуть приподнялся, и Одра заметила, что на ее запястье красуются точно такие же часы.

Неужели Твила, будучи послушницей, тоже живет по такому же расписанию? Строгому, требовательному, под постоянным надзором? Кто следит за ее временем? Церковь — быть может, старшие жрицы? Монархия?

Одра приоткрыла рот, собираясь задать вопрос, как вдруг услышала свое имя, донесшееся от порога.

Она резко обернулась, и напряжение в плечах немного отпустило, когда она увидела, кто там стоит.

Уайлдер.

— Ищешь себе сокамерницу?

ГЛАВА 17

ЗАИР

Заир мерил шагами коридор перед тронным залом, покрытый испариной, от которой разило алкоголем и вчерашним сексом. Дверь заперта. Ублюдок велел забаррикадировать вход.

Он развернулся и зашагал обратно, не сводя глаз с двух стражников, стоявших перед двустворчатыми дверьми тронного зала. Один нервно сглотнул. У другого дергался глаз. Заир заметил капли пота, выступившие у них над верхней губой.

Они знали, что он способен прикончить их обоих за считанные секунды.

Лишь глубокое уважение к престижному положению королевской стражи удерживало его от того, чтобы просто разоружить их и прорваться внутрь силой.

Но дело не терпело отлагательств. Он снова развернулся и пошел назад тем же путем. Проходя мимо двойных дверей, он замедлил шаг. Желвак на его щеке заходил ходуном. Он сорвется со дня на день — никакой пиетет больше не сможет сдерживать его слишком долго.

Он привык к такому обращению — и еще неделю назад унижение из-за запрета войти в тронный зал собственного отца ничуть не задело бы его. Он бы просто уселся прямо на пол и стал ждать, развлекая себя болтовней со стражниками, чтобы скоротать время. Делали ли ему больно изощренные игры отца? Когда-то — да. Но толстая шкура была обязательным условием, когда находишься в столь необычном положении единственного бастарда короля, который тебя презирает.

Еще неделю назад он был вполне доволен своим местом в мире.

У него был брат, стоивший всего того восхищения, которым осыпало его королевство. Справедливый командир, который был ему куда большим отцом, чем собственный родитель. У него была своя Орда, за которую он проливал кровь, за которую убивал и за которую отдал бы жизнь, зная, что они ответят ему тем же.

И при этом у него оставалось его чертово достоинство.

С какой стати ему быть недовольным?

Не он же нес на себе груз всего королевства. Это была ноша Кила — и она вряд ли казалась непосильной, ведь видения Верховного провидца, все предзнаменования и знамения указывали на победу Кила с самого момента его зачатия. Кил всю жизнь готовился к тому, чтобы однажды спасти королевство. Он проводил дни, обучаясь у величайших умов державы, изучая священные тексты, читать которые разрешалось только ему да Верховному провидцу, и тренируясь в искусстве владения их священным оружием под руководством самого короля, их отца. Кил нес этот груз с радостью, заставляя казаться, будто это легко и даже весело.

Даже под пытками Заир не признался бы в этом, но в течение весьма короткого периода — когда у него было примерно одиннадцать лет на то, чтобы все испортить, — он завидовал Килу. Не то чтобы он хоть капельку завидовал старшему брату со злостью; Кил был достоин каждого грамма того поклонения, которым Заир его окружал.

Заиру потребовалось совсем немного времени, чтобы вспомнить: ему куда больше по душе играть в войну. Подниматься по служебной лестнице, доводить свои легионы до совершенства, чтобы они были готовы, когда Кил и Наследница призовут их к последней битве, — вот для чего Заир родился.

Заир наконец достиг того положения, когда почти гордился собой — своими достижениями, победами и преданностью королевству.

Теперь же прошла всего неделя в сапогах его брата, и он был близок к тому, чтобы сломаться под этим грузом.

Одна неделя… он думал, что у него впереди еще столько времени. По правде говоря — и было кощунством даже думать об этом… но он полагал, что это продлится вечно. Задолго до гибели Кила Заир подозревал, что Пророчество вообще пропустило этот цикл. Прошло два десятка лет без единого шепотка, без малейшего слуха о том, что Наследник Цикла наконец родился.

А когда он потерял Кила… Первородный наследник Бесплодной Зимы на Обсидиановом Троне еще никогда прежде не погибал раньше Наследника Цикла. Это был беспрецедентный случай. Потеря Кила почти убедила его в окончательном исходе — пророчество обошло их стороной.

Поэтому после похорон, когда Верховный провидец Лем прислал к нему гонца, призывая Заира явиться и начать обучение, он проигнорировал вызов, предпочтя проводить каждый день с Руком, Иварой и Азмерой в чертовом игорном доме.

Он сжег послание Лема ради смеха, поднял еще один тост за память Кила, а затем заключил с Азмерой пари, кто из них уложит в постель самую красивую девицу в зале.

Он был полным неудачником.

Он остановился перед дверью и зажал переносицу большим и указательным пальцами. Он мог бы потратить эту неделю на подготовку к ее прибытию, а вместо этого предпочел утонуть в горе и жалости к самому себе, словно недисциплинированный ребенок.

Кил проводил бы с провидцем каждый божий день, готовясь к ее появлению, — черт, он ведь практически и проводил с ним каждый божий день.

Он уже не справился с тем, чтобы занять место Кила.

Наконец дверь отворилась, и, словно уловив постыдные мысли Заира, в проеме появился сам Верховный провидец, от чьей лысой головы исходило тяжелое разочарование.

— Его Величество разрешает…

Заир не дал провидцу договорить и протиснулся мимо него в тронный зал.

— Я видел Наследницу, — выпалил он. — Она прибыла в Зенаиду сегодня утром.

Он на мгновение осекся, заметив, что здесь собрался весь совет — судя по пустым тарелкам и стопкам бумаг, их заседание только что завершилось. Даже Дайфе был там, с мрачным выражением на лице; он неподвижно стоял за своим стулом, словно не зная, куда деть руки. Руки, которые сами по себе были оружием. Дайфе был гением в том, что касалось боевых действий и стратегии, но он терпеть не мог вызовы во дворец и необходимость иметь дело со всей этой придворной помпой и показухой. Заир полагал, что это передалось ему по наследству от командора.

Как долго они здесь находились? Ему ведь потребовалось время на дорогу из казарм в Вромане — Дайфе был исхеанцем, он не владел магией и не мог путешествовать по Завесному Пути. Ему понадобились бы часы, чтобы добраться.

Конечно же, Заира исключили из списка участников совета — позволить ему присутствовать могло послать не тот сигнал: будто король ценит его присутствие или мнение.

И тут до него дошло: выражение лица Дайфе было мрачным, а вовсе не удивленным.

Его новость о ее прибытии не была новостью. Они уже знали. Знали. И как давно?

Заир подавил горький смех. Неужели он и впрямь думал, что хоть что-то изменилось?

Они были заняты своими интригами, и никому из них даже в голову не пришло посоветоваться с ним или хотя бы поставить его в известность, что она прибудет в Зенаиду сегодня.

Даже Дайфе, который не удостаивал его взглядом, не обмолвился об этом.

Ему следовало быть готовым к такому исходу.

— Протрезвей, Заир. Нам это известно, — ответил король Андрей, отец Заира. Его ледяной голос окатил его, словно водопад с ледника. — Готовься встретиться с ней через несколько дней.

Заир чуть не поперхнулся.

Дней?

Неподготовленный. Он был катастрофически не готов.

Он подведет их в этом; он подведет всех, кого знал и любил; он обречет все королевство еще на пятьсот лет голода и заточения в подземном мире.

Его отец продолжил:

— Наши провидцы сообщают, что зенаидцацы не знают, кто она, и она сама тоже не знает. Им известно лишь то, что она — одна из сотен потенциальных Наследниц. Они изолировали их всех в академии, обучая эту группу людей в надежде, что сила Наследницы проявит себя и она выдаст себя. Ты должен встретиться с ней до того, как они выяснят, кто она такая.

— Еще слишком рано…

— Молчи, мальчишка. — В глазах короля полыхали ярость и скорбь. — Ты подхватишь факел своего брата, как не сможет никто другой, — ты убедишь ее пойти добровольно, занять свое законное место, поднять легионы доблестных мертвецов и разгромить зенаидскую мерзость. — Он подался вперед на трое. — Ты принесешь мне победу.

Заир почувствовал внезапную, дикую, безрассудную ярость. Кил планировал это, тренировался для этого. Он бы убедил ее в мгновение ока. Кил совершил бы невозможное, исполнил бы роль Завесного Королевства в ее пророчестве.

Но Заир — не Кил. Отец притворялся, будто он — это Кил, будто он может стать Килом, но этот номер никогда не пройдет.

Но было кое-что еще, что он мог попробовать, идея, которая осенила его прямо сейчас.

Это было безумием, эта мысль, и, пожалуй, стоило бы отбросить ее, однако она свербела в нем, словно побег, прорастающий в лиану и заглушающий страх; она обвила его неуверенность и разорвала ее в клочья, потому что теперь, когда он задумался об этом, он понял: возможно, это единственный шанс спасти королевство.

— Позволь мне говорить, Отец, прошу.

Произнести «прошу» перед отцом было свидетельством того, до какой же степени отчаяния он дошел, того, как сильно Заир заботился о своем королевстве.

Провидец Лем вмешался:

— Ваше Величество, у нас нет времени на безумства принца. Он даже не удосужился заглянуть в архивы, чтобы изучить…

— Я разрешаю ему говорить. — Король махнул рукой, подгоняя Заира.

Заир попытался скрыть удивление. Он заговорил наотмашь, прежде чем успел взять себя в руки или полностью осознать, что именно собирается сказать.

— Если я попытаюсь занять место Кила… я потерплю неудачу. Мы рискуем тем, что ее раскроют. Все будет потеряно. Но… у меня есть сильные стороны, которых не было у Кила. — Кто-то фыркнул. Заир сглотнул. Он знал, что это звучит безумно даже для него самого. — Я всю жизнь тренировался, чтобы быть солдатом. Позволь мне быть солдатом.

Серебряная бровь короля нахмурилась, сойдясь на переносице.

— Точнее.

— Она должна умереть. Я тот, кто лишит ее жизни.

Король поперхнулся от шока, а по совету пронеслись крики: «Святотатство!» и «Богохульство!».

За свои двадцать пять лет Заир разочаровывал отца больше раз, чем мог сосчитать, — но, подумалось ему, это, пожалуй, лишь второй раз в жизни, когда он смог его удивить. Первый случился совсем недавно, когда он невольно оказался виновен в гибели брата, который вообще-то не должен был умереть.

Заир застыл, отказываясь брать свои слова назад.

Болезненная хватка на плече. Дайфе, его командор, который всегда желал ему только добра. Тот, кто всю жизнь Заира лепил из него солдата, каким он стал теперь.

— Заи, сынок, скажи, что это шутка. Не позволяй выпивке забросить тебя в подземелья.

Он проигнорировал совет, провидцев и даже Дайфе. Он смотрел только на отца, который стоял выше церкви и любого другого живого или мертвого существа в Завесному Царстве.

Он сбросил руку Дайфе со своего плеча.

Отец не стал сразу отдавать приказ об его аресте или казни. Можно было продолжать, пока голова все еще держалась на плечах.

— Что ты предлагаешь? Кил преуспел бы. Я — нет. — По мере того как эта мысль обретала форму в его голове, Заир снова начал мерить шагами зал, и первые искорки надежды зажгли в нем электрический разряд — впервые с момента потери Кила. — Даже сейчас я чувствую, где она находится — точное место. Мне нужно лишь открыть Завесный Путь, чтобы добраться до нее. Я могу оказаться там уже сегодня вечером — если мы уверены, что до сегодняшнего вечера они все еще будут не ведать, кто она такая. — Он бросил взгляд на провидцев, и те кивнули, подтверждая, что их неведение было предсказано. — У этого варианта самые высокие шансы на благоприятный исход.

— Исключено, — изрыгнул отец, и в его голосе бурлила ярость.

Заир позволил этой ярости окатить себя. Вид стоявшего рядом Дайфе — командоровавшего их армиями и умолявшего его своими широкими, добрыми глазами заткнуться к чертям, — натолкнул его на мысль.

Он воззовет к их стратегическому мышлению.

— Мы живем в беспрецедентные времена: затянувшаяся зима дала нам целое десятилетие, чтобы укрепить армии и наполнить наши магические хранилища. — Он загнул палец. — Зенаидцацы впервые не ведают, кто их Наследница, но мы-то знаем. Мы знаем, а они нет. — Еще один загнутый палец. — Мало того, что их магические закрома почти истощены, они стоят на пороге войны с соседними королевствами… — Заир ухмыльнулся, хотя понимал, что выглядит безумно. Ему было плевать. Он ухватился за эту надежду и прижался к ней изо всех сил. — Мы еще никогда не были столь могущественны.

Отец хранил молчание.

— Каждую зиму, едва мы начинаем ощущать возвращение даров нашей магии, зенаидцацы завершают ритуал цикла и призывают весну, обрекая нас еще на пять лет полужизни в заточении. — Заир заговорил быстрее, надеясь, что молчание короля означает, будто тот обдумывает эту безумную идею. — Мы возлагаем все надежды на пророчество, на нашего принца или принцессу, которые должны воззвать к Наследнице Цикла; мы ставим на карту все ради одного-единственного человека. Но если мы совершим немыслимое, если оборвем жизнь Наследницы до того, как зенаидцацы успеют завершить ритуал, они окажутся бессильны помешать нашему прямому вторжению.

Заир умолк, чтобы смочить пересохшие губы.

Лицо короля не выдавало ни единой эмоции.

Удивительно, но инициативу перехватил Дайфе; было вполне логично, что именно он сразу уловил, к чему клонит Заир в своем диковинном плане — ведь именно под его наставничеством Заир познал все тонкости стратегии, какими только владел.

— Ваше Величество, Заир, возможно, напал на след чего-то стоящего — и он не раз доказал, что является мастером тактики; он непобедим в бою. — Теперь он уже похлопывал Заира по плечу, больше не вцепляясь в мышцу в попытке заставить его придержать язык. — Без их ритуала Бесплодная Зима затянется; пока мы будем становиться все сильнее и могущественнее, зенаидцацы станут слабеть. В конце концов мы разобьем Зенаиду своими силами. Это все, что стоит между нами и завоеванием всего Виридийского Царства.

Дайфе был человеком немногословным, и это уже было куда больше того, что Заир когда-либо слышал от него в адрес короля.

Заир подхватил мысль на лету:

— Без ее силы, без ее легионов это займет больше времени, возможно, даже десятилетия, но со временем мы одержим победу. И к тому времени, как через пять лет родится следующий Наследник Цикла, твое наследие будет увековечено: именно твое нестандартное решение поставило зенаидскую империю — черт, все Виридийское Царство — на колени. Твое наследие вернет нас в наш истинный дом.

Заир замер, тяжело дыша. В своей жизни он еще никогда так чертовски сильно не волновался о том, что скажет отец. Не в первый раз он пожалел, что не может читать короля так же легко, как это делал Кил.

Наконец, после целой вечности, король бросил взгляд на провидцев и совет.

Некоторые побледнели, кое-кто покачал головой, другие кивнули. Похоже, совет просто не знал, как реагировать на то, что нелюбимый сын короля изрыгает в тронном зале богохульные планы.

— Ты называешь это «нестандартным»… Я назову это безумным, безрассудным и даже идиотским… — Он откинулся на спинку тронного кресла. — Я не всегда был терпеливым правителем, но я могу подождать еще пару десятилетий ради своей победы.

Заир уже собирался заключить Дайфе в победные объятия, мысленно планируя вызвать Рука и Орду, велеть подать лошадь, поскакать в казармы — ведь им предстояло спланировать убийство, на которое оставалось всего несколько часов, — как вдруг король вынес свой вердикт:

— Но сначала ты почтишь нашего Бога, которому мы обязаны самим нашим существованием; ты попытаешься исполнить пророчество, заняв место своего брата, как он занял твое, и приложишь все усилия, чтобы убедить Наследницу перейти на нашу сторону. Если через два месяца тебя ждет неудача или наши провидцы предскажут, что разоблачение Наследницы неизбежно, тогда по моему приказу ты сможешь убить ее.

Два месяца? Он был готов лишить ее жизни сегодня же вечером.

— Я… — Заир открыл рот для протеста, но пальцы Дайфе вновь больно сжали его плечо, и хотя мысли родного отца оставались для него загадкой, лицо Дайфе было открытой книгой. Он прекрасно понимал этот взгляд: Заткнись, пока тебе не вырезали язык, не отхлестали за богохульство и не бросили гнить в подземелья. У тебя была хорошая идея. Король идет на компромисс. Считай это победой.

Заир выдохнул. Раз. Два. Его учили на совесть, и он отлично понимал, когда нужно идти напролом к победе, а когда лучше отступить.

И когда требуется пойти наперекор всему и провернуть операцию в одиночку.

Он повернулся к двери. Если он уйдет сейчас, то окажется на месте уже через несколько минут. Он сможет покончить с ней до того, как кто-либо успеет его остановить. Он мог сделать это ради королевства.

Пусть его заклеймят предателем, если это принесет народу победу.

— Заир, — прогремел голос отца ему в спину.

Заир замер. Медленно обернулся, сохраняя беспристрастное выражение лица.

— Если ты не приложишь все силы, если предпримешь хоть одну попытку покушения на ее жизнь до моего приказа, мы казним тебя и всю твою драгоценную Орду по обвинению в государственной измене.

Орда была его семьей. Отец знал, что он готов рискнуть собственной головой, но ради них он никогда бы не пошел на такой риск.

Ублюдок.

Стыд, ярость и бешенство жгучей волной прокатились по телу Заира. И все же он холодно обвел взглядом совет, провидцев, своего командора и, наконец, отца.

— Я не ослушаюсь твоих приказов, Отец. Но пусть будет известно мое слово: ждать хотя бы один день — это ошибка. Как всем в этом зале прекрасно известно, я не Кил. Мне не удастся убедить ее, и мы не помешаем им вовремя завершить ритуал. Наступит весна, и винить в этом придется только тебя.

Тогда отец усмехнулся, и его тихий, спокойный голос прозвучал лишь страшнее от тех слов, что сорвались с его губ:

— Нет, Заир. Ни на ком нет вины большей, чем на тебе, чье безрассудство погубило Кила — истинного спасителя этого королевства.

Часть вторая

Академия магических и боевых искусств Холивер

ГЛАВА 18

Одра не могла снять часы, хотя пыталась сделать это вчера вечером и снова сегодня утром.

Твила застегнула их на ее запястье так легко, и тем не менее ничто из того, что она пробовала, даже прочный нож для бумаги, найденный ею в письменном столе, не помогало открыть застежку. Теперь на ее запястье красовались багровые царапины от ножа для бумаги, который соскальзывал и оставлял на коже болезненными раны. К счастью, нож был тупым, иначе сейчас она истекала бы кровью. Она в последний раз повозила пальцами по золотой цепочке, прежде чем отбросить проклятую вещицу так, словно обожглась.

Часы свободно висели на запястье, красиво поблескивая в свете раннего утра.

Глубоко вздохнув от досады, она оглядела обеденный зал. В синеватом рассветном свете, пробивающемся сквозь высокие арочные окна и бросающем глубокие тени на сотни толпящихся адептов, все выглядело иначе. С кружками кофе или чая в руках они стояли в очереди за едой под бдительным взором жриц под вуалями.

Одра сидела за большим круглым столом, сжимая в руках собственную кружку чая, в полном одиночестве — если не считать бледного адепта с тонкими прядями волос и заостренным подбородком. Девушка смахивала на белку, и вовсе не внешне — она была по-своему миловидна, — а своей нервной, суетливой энергетикой. Словно в любой момент кто-то мог обнаружить ее тайник с орехами и всё расхитить.

Звон упавшего на кафельный пол подноса заставил Одру вздрогнуть. Ее нервы были на пределе. Ее от них тошнило.

Она отодвинула от себя миску и закрыла глаза, желая оказаться дома. С закрытыми глазами звон посуды и приглушенный говор почти напоминали таверну «Фернвелл Инн» в часы пик. Можно было почти вообразить, что на дворе разгар сезона, оттого и такая шумная толпа… и вот-вот мама или папа спустятся по лестнице, чтобы поделиться свежими сплетнями о каком-нибудь посетителе или выдать список продуктов, которые нужно купить на рынке…

— Ты взяла с собой учебники или тебе нужно зайти за ними перед занятиями?

Одра открыла глаза и увидела, что хорошенькая девушка уставилась прямо на нее. Ногти девушки были сгрызены под корень, а кожа вокруг — красная и воспаленная. Выглядело это болезненно.

— Я взяла их; не хотела рисковать и опаздывать. — И навлекать наказание. Стопка из трех книг, стянутая кожаным ремешком, лежала на скамье рядом с Одрой — в ней были все учебники, необходимые для сегодняшних занятий.

Девушка ухмыльнулась:

— У меня была та же мысль. Ты ведь тоже в Гильдии Арканы? Я видела, как ты выходила сегодня утром из своей комнаты. Я живу в двух шагах от тебя.

— Да… Аркана. — Одра никого не заметила в коридоре, когда тихонько ускользнула из спальни. Уайлдер еще спала; Одра не хотела ее тревожить, поэтому в темноте натянула форму и поспешила в уборную. Она обрадовалась, обнаружив, что в такое ранний час там никого нет.

Ее тревожило то, что она оказалась настолько невнимательна к окружающим, что не заметила человека в коридоре.

— Ты веришь в нашу удачу? — спросила девушка с набитым ртом.

— Удачу? — переспросила Одра, опешив.

Какую еще удачу?

Она обвела взглядом обеденный зал, словно эту удачу можно было где-то разглядеть. Но та ускользала. Зато она заметила мужчину, рыдающего над своей чашкой чаю. Другой адепт, девчонка с бритой головой, отсутствующим взглядом пялилась на собственные часы, несомненно чувствуя себя ровно так же заключенной в кандалы, как и Одра.

— Чему тут радоваться?

— Да. Иначе я бы горбатилась на мадам до седых волос.

— На мадам? — Неужели все, что могла делать Одра, — это повторять слова этой девчонки в форме вопроса?

— Ох, точно… Я так отвыкла от того, что вокруг не кругом одни Найтли… — Девушка выпрямилась, теребя волосы так, чтобы волны падали на лицо и скрывали его наполовину. — Когда мне было тринадцать, отец продал меня в бордель.

Одра постаралась сохранить бесстрастное выражение лица, не выказывая шока от того, с какими легкомыслием собеседница призналась в этом, словно ее просто отправили погостить к кузенам в соседний городок.

Девушка улыбнулась, заметив, как Одра пытается скрыть изумление. Она пожала худым плечом:

— Слишком много ртов, недостаточно свободных от вшей коек в нашей квартире, понимаешь? Я думала, что вся моя жизнь пройдет под плеткой мадам, в долгах и под грубыми руками… ты собираешься это доедать?

Тринадцать лет — это слишком рано для борделя. Слишком рано. Фиере было восемнадцать, и даже тогда… Сердце Одры раскололось надвое.

— Я… нет, не голодна.

— Не возражаешь, если я…?

Одра подвинула свою миску вперед. — Она твоя, если хочешь.

— Спасибо! — виновато ухмыльнулась та, меняя свою пустую миску на холодную овсянку Одры с корицей. — Я знаю, что могла бы вернуться к буфету за добавкой, но зачем, раз тут стоит такая вкусная миска? О, здорово, тебе досталось больше ломтиков яблока, чем мне.

— Я рада поделиться. Меня заставили взять порцию, но я знала, что от нервов кусок в горло не лезет.

— Ох, и уверена, моя болтовня тут ни капли не помогла. — Она издала внезапный стон. — Я даже не представилась, а уже вывалила на тебя грязные подробности своей жизни.

— Жизнь слишком коротка и непредсказуема, чтобы ждать, пока мы назовем друг другу имена, прежде чем начать делиться историями, — улыбнулась Одра.

— Что ж, я Лотти Нафре, и не думай, что я не заметила, как ты решила начать день без излишней откровенности с незнакомкой за завтраком.

— Одра Эверс. День только начинается, побудь со мной рядом, и я уверена, что еще сболтну что-нибудь лишнее.

Лотти с аппетитом втянула в себя ложку каши.

— Нервничаешь перед началом занятий?

— Что-то вроде того. — Одра принялась крутить на запястье свои часы. — Я никогда раньше не училась в настоящей академии… меня бесит, что я понятия не имею, чего ожидать.

— Я тоже. В Эран-Сити их полно, но когда тебе суждено зарабатывать на жизнь собственным телом, нет никакой причины тратить деньги на изучение арифметики. Да мой отец все равно не смог бы позволить себе платить за обучение. И даже если бы смог, он бы не стал тратить деньги на учебу кого-либо из нас. И уж тем более университет был вне всяких обсуждений.

Одра прикусила губу.

— Разве продавать тебя в бордель не было против закона? Разве его хоть раз привлекли к ответственности? Посадили в тюрьму? — И почему Лотти не забрали из той среды? В Солт-Холлоу было полно борделей, но законы соблюдались строго; каждый, кто выбирал эту профессию, должен был быть совершеннолетним — и это был именно осознанный выбор. Мать Фиеры, Эилисса, тоже не была связана никакими долгами, которые вынуждали бы ее оставаться. Конечно, часть ее заработка уходила хозяйке заведения, но сумма была небольшой — разумная плата мадам плюс аренда комнаты, содержание и защита. А Фиера выросла в детском корпусе, где все были в безопасности и окружены любовью. У нее, по сути, было тридцать родителей.

— Наверное, это нарушало дюжину законов, но в трущобах Нижнего Эрана отцы могут делать со своими детьми все, что пожелают. Какая разница, если в бордель добавляется еще один немытый оборванец, особенно учитывая, что городская стража наведывается туда чаще остальных?

Одра сжала челюсти. Какое отвращение вызывало то, что Лотти заставили заниматься этим ремеслом в столь юном возрасте. Что Стража — организация, призванная защищать таких детей, как Лотти, — сама же и пользовалась ее бедой. Как ужасно, что их нынешнее положение было улучшением и что дома у нее не осталось никого, кто бы по ней скучал.

— Это слишком, слишком много испытаний для столь юных лет. — Подумать только, для кого-то это считалось улучшением жизни. Собственная боль настолько захлестнула Одру, что она даже не думала, будто кто-то может радоваться подобному. Одра была рада, что Лотти вырвалась из того кошмара, — она лишь надеялась, что этот новый опыт принесет ей хоть что-то хорошее. Старые боги знают, она заслужила счастье. Но призыв в военный колледж, где тебя учат воевать за чужую королеву и заставляют посещать занятия под угрозой смерти за плохую оценку, не очень-то тянул на определение «безопасно» или «радостно». — Я очень надеюсь, что дальше для тебя все будет только лучше.

Лотти снова пожала плечами и засунула кончик пальца в рот, покусывая кожу.

— Все это позади. Всё до единого.

Одра кивнула.

— Да, позади.

— Из-за чего ты нервничаешь? Ты тоже не училась в школе? — поинтересовалась Лотти.

— Наша деревня маленькая — учебой занимались дома родители, а ближайший университет находился в трех днях пути на лошади.

Строго говоря, в школе она не училась, но мать Одры когда-то была богата, и в прошлой жизни Айши ее учили дорогие домашние учителя. Несмотря на тяжелый график работы в таверне, она обеспечила Одре образование лучше, чем у большинства жителей Солт-Холлоу.

Стук дерева о дерево заставил Одру вздрогнуть

— Уайлдер с грохотом опустила миску на стол.

Одра не была такой пугливой со времен детства, когда еще боялась темноты. Но в этом замке было что-то такое, от чего она все время находилась на взводе, — и дело было не только в жрицах или правилах. Сама земля Холивера казалась чужой. Тени по углам были слишком темными… комнаты, даже эта, слишком холодными, несмотря на пылающие камины.

По крайней мере, теперь здесь была Уайлдер. Одра дала бы ей еще пару минут перед тем, как самой отправиться на поиски.

Уайлдер же свирепо воткнула ложку в свою миску с овсянкой — движение было быстрым и злым.

— Чертовы жрицы заставили меня взять чай. Я пыталась сказать им, что эту гадость не пью. Они просто покачали своими вуалями и всучили мне чертову кружку в руки.

— У меня есть теория, что они вообще не могут — или не хотят — есть и пить, так что, может, им просто нравится смотреть, как это делаем мы, — произнесла Лотти сквозь зубы, жуя овсянку Одры.

Уайлдер содрогнулась и отодвинула от себя дымящуюся кружку.

— Если так, то я не доставлю им такого удовольствия.

— Отдай Каллуму. Он сожрет что угодно, — бросила Серша, усаживаясь на стул рядом с Лотти. Она тоже с излишней силой грохнула свою миску с овсянкой на стол. Ложка выскочила и звякнула о столешницу.

— Это правда, сожру, — отозвался Каллум с набитым снеговыми ягодами ртом, еще даже не успев толком усесться.

Они были здесь!

Одра и не осознавала, насколько сильно привыкла к тому, что все трое находятся рядом. Когда она приводила себя в порядок в умывальне и осматривала общую комнату, до нее вдруг дошло: это были первые недели, когда она осталась совсем одна. С тех пор как она сидела на крыше, наслаждаясь медовым хлебом и ностальгируя по жизни, которой у нее никогда не будет.

Возможно, именно поэтому замок казался таким пугающим: она отвыкла быть одна.

Одра сжала руку Каллума — ту, которой он не зачерпывал еду в рот, — а затем и руку Серши.

— Я ждала вас обоих все утро.

— У нас выдалось то еще утро. Каллум заявился меня искать, колотил в дверь общей комнаты как безумный; к счастью, я оказалась достаточно близко, чтобы узнать его голос! Туман знает, как он вообще нашел наше общежитие.

— Я посмотрел на карту, которую оставили в комнатах, — приподняв бровь, ответил Каллум.

Серша продолжила, как будто он ничего и не говорил:

— Мы не были уверены, в какой именно гильдии состоит кто из вас, так что не могли просто так заявиться и барабанить в двери, поэтому мы сначала отправились к Кузнецам, а потом к Аркане и просто неловко околачивались возле каждой какое-то время, надеясь кого-нибудь из вас увидеть. — Она откусила маленький изящный кусочек тоста. — Только когда Каллум пожаловался, что проголодался, мы сообразили: раз мы вас до сих пор не встретили, значит, вы, скорее всего, уже в столовой! Тогда-то мы и нашли Уайлдер, бредущую по центральной лестнице и еще наполовину спавшую, — произнесла Серша, прикрывая рот изящной ручкой во время жевания.

— Казалось бы, служба в армии должна была приучить меня к ранним подъемам, но я и тогда с этим мучилась, — зевая, отозвалась Уайлдер, словно подтверждая ее слова.

Может, ей все-таки стоило выпить тот чай? Одра сейчас не могла и мысли допустить о еде, но уже с удовольствием прикончила две чашки бодрящего напитка.

Ей сразу стало легче оттого, что они снова все вместе.

— В каких же вы тогда гильдиях, если не в Аркане или… Как называлась вторая, куда вы ходили?

— Гильдия Кузнецов. Их общая комната находится на чердаке западного крыла. — Серша бросила недоеденный тост на тарелку. — Я в «Эхинацее». А Каллум — в Гильдии Сабли.

— Выходит, только мы с Одрой в Аркане. А я надеялась, что мы просто разминулись. — Уайлдер стукнула кулаком по столу, мгновенно окончательно проснувшись. — Терпеть не могу, что нас разделили. Это неправильно. Вряд ли это поможет, но что, если нам встретиться с архимагистром? Официально попросить о смене гильдии…

Серша кивнула.

— Согласна. Нам должны позволить самим выбирать гильдию…

— Исключено. — Голос Каллума прозвучал поразительно сурово, а глаза дико блестели.

Одра присмотрелась к нему повнимательнее: его глаза были налиты кровью, а под тонкой бледной кожей залегли темные круги.

Продолжая говорить строгим голосом, Каллум произнес:

— Здесь ничто не устроено по правилам. Я понимаю, что вы хотите как лучше, но я бы предпочту не привлекать к себе с Сершей лишнего внимания. Это опасно. Это место опасно. Эти зенаидцацы опасны.

В глазах Уайлдер вспыхнул гнев, на лице проступило явное возмущение.

— Я не собираюсь врываться в ее кабинет с обнаженным мечом! Не думаю, что подать простую заявку — это преступление…

— Мы не в Форт-Рояльте. Это не медорская армия. — Каллум грохнул ладонью по столу. — Те, кто здесь командует, даже не считают нас за людей — они не станут удовлетворять никакие просьбы.

Уайлдер выпрямилась еще сильнее, сжав губы в тонкую нитку.

Каллум был массивным человеком, а потому обычно говорил в низком, ровном темпе и двигался медленно и размеренно; даже когда он просто шел или стоял, он никогда не делал резких, импульсивных движений. Он почти никогда не терял самообладания, потому что прекрасно знал, какой внушительной силой наделен. Внезапно Каллум, похоже, осознал, как именно он только что поговорил с Уайлдер.

Он убрал руку со стола и провел ею по лицу, глубоко и ровно выдохнув.

— Прости, просто… и я знаю, что ты бы намеренно не подвергла Сершу риску… но, пожалуйста, не проси архимагистра ни о чем, по крайней мере, не для нас.

Уайлдер и Каллум уставились друг на друга, и тишина затянулась на один миг, потом на другой.

— Не буду, Каллум, хватит, — ощетинилась Уайлдер.

Одра хотела бы утешить его, но сама едва держалась в руках. И все же она открыла рот, чтобы что-то сказать — сама не зная что, лишь бы разрядить внезапное напряжение за столом, трение, которого никогда прежде не бывало в их группе, даже когда они проводили вместе каждую бодрствующую минуту в качестве пленников на корабле.

Лотти, однако, опередила Одру, прервав тишину застенчивой, но милой улыбкой и протянув руку:

— Я Лотти Нафре.

Капля алой крови сорвалась с ее растерзанного пальца и упала на забытую ложку Серши.

Уайлдер, Каллум и Серша в ответ улыбнулись девушке, но ни одна из улыбок не дошла до их глаз, когда они по очереди назвали свои имена.

И все же, пока Лотти болтала, слова водопадом срывались с ее губ — словно она ждала не дождется хоть кого-то, кто сядет и послушает, и теперь никак не могла остановиться, а голос ее сочился бодростью, которой никто из них не чувствовал, — напряжение между ними стало постепенно рассеиваться.

В конце концов Каллум и Серша вернулись к еде. Губы Уайлдер перестали быть сжатыми в нитку.

Наконец, когда Лотти шумно вдохнула, прежде чем успеть сорваться в новый водоворот болтовни, Одра резко выбросила руку в центр стола ладонью вверх.

— Давайте сверим расписания; может быть, у нас есть общий предмет — тогда разница гильдий не будет казаться такой ужасной.

Они вытащили свитки с расписанием из кожаных сумок с латунными пряжками, выданных всем адептам, развернули их и положили на стол, стараясь не задеть ложку Серши. Жгучее разочарование заклокотало в груди Одры, когда она вгляделась в строки. Стало предельно и сразу ясно, что разные гильдии, несмотря на множество одинаковых курсов — например, у всех был «Введение в зенаидские предания и культуру», который вел ученый Хейл, — не делили между собой ни лекции, ни тренировочные блоки. Как выяснилось при чтении приветственного письма в верхней части расписания, всего таких гильдий было четыре:

Аркана — с упором на инкраикское искусство и языки; Сабля — с упором на боевые искусства и военную стратегию; Эхинацея — целебные искусства и ботаника; а Гильдия Кузнецов состояла из жестянщиков, оружейников и ремесленников.

Учебное расписание строилось на трехдневных циклах. Для Гильдии Арканы структура занятий выглядела следующим образом: Дни Фонарей, Дни Хранилищ и третий день — Святилище, наименее структурированный из всех, наполненный богословскими уроками от жриц и утренней обязательной молитвой, за которыми следовало самостоятельное изучение материалов.

За исключением приемов пищи, Одра и Уайлдер почти не виделись ни с Сершей, ни с Каллумом.

— Что ж, обидно, — пробормотала Одра, скручивая свиток обратно. Она тут же поменяла его на карту кампуса.

— «Обидно» — это мягко сказано, — заметила Серша, разглядывая карту Одры, даже несмотря на то, что для нее та была перевернутой. — И тревожно, потому что занятия начинаются через десять минут, а я даже не в том здании!

Она вскочила из-за стола, запихивая свиток в сумку и подхватывая учебники, перевязанные кожаным шнурком. Кожа у нее приобрела какой-то зеленоватый оттенок, словно ее тошнило от одной мысли о том, что придется идти в одиночку.

Первым занятием у Каллума было «Введение в инкрамантию» у ученого Хари, так что, как и у Одры, Уайлдер и Лотти, оно проходило внутри Главного корпуса, пусть и на другом этаже. А вот первая лекция Серши, «Аркадные свойства местной зенаидской флоры», проводилась на другом конце кампуса, в продолговатом здании, подписанном на карте как Ботаническая теплица.

Каллум тоже поднялся.

— Хочешь, я провожу тебя до аудитории?

Серша убрала со лба прядь рыжих волос, а ее учебники закачались на ремне.

— Было бы глупо с твоей стороны уходить только ради того, чтобы потом возвращаться в этот корпус. У меня еще есть шанс успеть вовремя, а вот ты из-за этого опоздаешь.

— Я не против.

— Я справлюсь, Калл.

Каллум кивнул, его лицо было мрачным, когда он засунул руки в карманы.

— Я знаю, что справишься.

— Увидимся за обедом, верно? — обратилась Серша ко всей группе.

Все заверили ее, что да, они вернутся сюда к обеду.

Серша на секунду задумалась о том, чтобы натянуть свое тяжелое пальто, но для этого пришлось бы снимать сумку или хотя бы положить куда-то учебники. Прежде чем кто-то успел предложить помощь, она просто набросила пальто поверх ремня сумки и заправила его. Вместе с несколькими другими адептами она выбежала за дверь.

— Что ж, занятия начинаются через девять минут. Нам, наверное, тоже пора, — произнес Каллум, глядя на дверь, через которую только что вышла сестра.

— Она справится, Каллум. Она умная и способная, — мягко положила руку на его запястье Уайлдер, чуть выше сжатого в кулак кулака.

— Да. — Он разжал плотно сжатый кулак и провел рукой по своим огненным волосам. Он слабо усмехнулся, подхватил брошенную ложку Серши и бросил ее в остывшую чашку чая Уайлдер. Затем он принялся собирать посуду. — Заметили, как она оставила после себя бардак, чтобы я за ней убирал?

Одра вспомнила Эмайра. Он вечно делал то же самое. Стоило ему проглотить последний кусочек еды, как он тут же срывался с места и мчался куда глаза глядят, мгновенно забывая про тарелку и чашку. Одра отнесла бы что угодно, лишь бы оказаться там и снова подбирать вещи за младшим братом.

— Типично для младшего сиблинга, — отозвалась Одра. — У меня только чашка. — Лотти уже поставила миску из-под овсянки Одры поверх своей собственной. — Я могу захватить тарелку Серши, чтобы тебе не пришлось тащить так много.

Каллум прижал опасную горку посуды чуть ближе к груди.

— Странно ли то, что я нахожу какое-то странное утешение в том, что хоть что-то осталось прежним: Серша устраивает бардак, а убирать за ней должен я?

Вставила слово Уайлдер:

— Ничего странного. Но после обеда я заставлю Сершу убирать за твою еду.

Фырканье Каллума потонуло в перезвоне колокольчиков и чириканье — в этот момент все часы в столовой одновременно подали сигнал тревоги. Каллум чуть не выронил всю посуду, но чудом удержал ее, не разбив.

Пятиминутное предупреждение. Пора на первую лекцию.

ГЛАВА 19

Четыре минуты спустя Одра стояла плечом к плечу с Уайлдер, их ботинки почти касались порога аудитории.

Тяжело вздохнув от нервов, Одра свернула и засунула карту под клапан висевшей на плече кожаной сумки с латунными пряжками. Потными ладонями разгладила складки плиссированной юбки до икр. Уайлдер подергала торчащую нитку на клетчатых брюках. Одра понятия не имела, чего ожидать от обычной аудитории, не говоря уже о фейской, а потому никак не могла заставить свои ноги переступить порог. Она мысленно выругала Солт-Холлоу за то, что там отродясь не было нормальной школы.

Уайлдер тоже парализовало от страха или она просто ждала, пока Одра совладает с собой и сообразит, как сделать шаг в дверной проем?

Быстрый взгляд в сторону. Лицо Уайлдер было лишено всяких эмоций — солдат умела не выдавать ничего лишнего, когда не хотела. Но тут Уайлдер, должно быть, почувствовала на себе взгляд Одры, оторвалась от изучения аудитории и встретилась с ней глазами, а ее лицо озарила ободряющая улыбка.

Каким-то образом Одра улыбнулась в ответ. Потому что она проходила через это не в одиночку, с ней была Уайлдер.

Часы на их запястьях зазвонили в унисон, металл начал нагреваться.

Они вместе вошли в запыленную аудиторию. Их часы замолкли прямо посреди чириканья, едва они перешагнули порог, и металл остыл.

Одра сомневалась, что они с Лотти были единственными двумя людьми здесь, кто никогда раньше не сидел за партой в настоящей академии. Большинство адептов сидели смирно, как пугливая добыча, вцепившись в учебники, как в спасательный круг. Единственными звуками в комнате были потрескивание и пощёлкивание факелов, выстроившихся вдоль стен.

Комнату заполняли ряды одиночных парт — судя по быстрому подсчету Одры, ровно на сорок восемь адептов Гильдии Арканы. Одра и Уайлдер выбрали два последних свободных места в самом центре аудитории, к счастью, рядом друг с другом.

Женщина-фейри с серебристыми кудрями до плеч, гордым подбородком и перепачканными чернилами пальцами стояла за трибуной в передней части класса.

— Я ожидаю от вас готовности учиться, адепты. Достаньте учебные материалы. — Опустив уголки рта, она окинула взглядом нервничающих новичков, которые торопливо вытаскивали перья, стопки сброшюрованного пергамента и впервые открывали пробковые крышки на чернильницах. Преподавательница разглядывала их всех так, словно она была королевой, а они — ее подданными-простолюдинами.

Пытаясь выглядеть уверенно, Одра подняла подбородок, когда властный взгляд ученой столкнулся с ее собственным. Когда та перевела глаза на следующего адепта, а Одра даже не дрогнула, она мысленно с облегчением выдохнула.

— Меня зовут ученая Хейл. Я буду вашим проводником на лекциях «Введение в зенаидские предания и культуру», а также на следующем занятии, сразу после этого, — «Введение в зенаидскую географию». Я дипломированный ученый из Университета Тера в Пламвельте, нашей столице. В Университете Тера я оттачиваю самые яркие умы Зенаиды и направляю их на путь к величию. Я нахожусь здесь… — ее губы скривились, когда она окинула взглядом сидящих перед ней адептов, — …лишь в качестве одолжения королеве Вешие. Только потому, что она лично прислала мне письмо с просьбой о помощи, я согласилась приехать в Академию Холивер, чтобы обучить вас всех истории нашей великой империи. Надеюсь, этот курс привьет вам преданность вашей истинной родине — или, по крайней мере, моя программа вызовет если не любовь, то хотя бы уважение, которого заслуживает Зенаида.

Одра подавила фырканье. Она сомневалась, что ученая добьется своего; она просто не могла представить, чтобы кто-то выпустился с этого курса с великой любовью к нации, которая их похитила.

— Тем немногим одаренным, кто преуспеет в моих курсах и удостоится чести ассимиляции в нашей великой нации — добро пожаловать. Большинство же из вас… — Она пожала плечами, и шелковые черные одежды заструились волнами. — Обучение вас — пустая трата моего времени, поскольку ваши жизни вскоре оборвутся, если не на испытаниях, так от рук демонов во время вашего первого же боя.

Среди адептов пронеслись тревожные переглядывания. Это было что угодно, но только не приветственная речь. Одра решила, что уже презирает эту преподавательницу.

— Начнем же, во-первых, с летоисчисления. — Ученая Хейл принялась выводить мелом на грифельной доске названия десяти месяцев, а в отдельной колонке — пять дней недели. — Как вы можете видеть, все это вам знакомо. Календари недели и месяцев, используемые в Пустотном Царстве, названы в честь наших главных божеств.

Они использовали те же имена, что и божества фей?

Но неужели феи поклонялись тем же богам, что и древние человеческие цивилизации?

Одре не нужно было оглядывать аудиторию, чтобы понять: все присутствующие узнают об этом вместе с ней. Согласно легендам, когда-то возводились массивные монументы для умилостивления богов и поклонения им. Изумительные храмы и монастыри охраняли каждый человеческий город, а святилища можно было найти в каждом великом лесу, на горных вершинах, плато, ледяных равнинах и даже на самой скромной кухне.

Но имена богов с тех пор были стерты временем… Сначала из-за забвения, но эффективнее всего — благодаря Истиноверам. Антирелигиозному ордену, который первые пару десятилетий после тысячелетней войны опустошал континент, рушил древние храмы, сжигал религиозные тексты, осквернял все произведения искусства и уничтожал любые подобные реликвии. Как только различные короли и императоры старой Хавеи одобрили вероучение Истиноверов и возвели их в ранг министров кабинета министров, они систематически предали смерти всех оставшихся верующих.

Из всего пантеона не осталось ни единого почитаемого божества — за исключением Ксоэзе, божества Смерти. Единственной богини, которую помнили по имени все люди, потому что каждый знал: человеческие жизни — вещи быстротечные, они вспыхивают жарко и гаснут мгновенно.

Открытие того, что миры фей и людей разделяют один и тот же календарь при всем их несхожем существовании, показалось Одре странным. На континенте Хавея процветало свыше полутора тысяч языков (она отказывалась называть Хавею придуманным зенаидцами прозвищем — Пустотное Царство), однако все, независимо от языка, акцента или диалекта, называли месяцы по исконной номенклатуре фей.

Ученая Хейл продолжала:

— Я решила начать с календаря, поскольку крайне важно, чтобы вы осознали: этот общий календарь — всего лишь один стежок в долгой истории, связывавшей наши два мира воедино еще до того, как мы разделились.

Индоктринация, подумала Одра, скривив рот в циничной ухмылке. Это была неоспоримая связь между двумя мирами, которую, как до сих пор думала Одра, разделяла непреодолимая пропасть. Ученая Хейл все-таки может добиться своего — это был умный и манипулятивный шаг: найти общую почву перед тем, как погружаться в незнакомое. Мы похожи, а значит, вы должны бороться за ассимиляцию в нашем обществе или умереть, сражаясь за нас. Эта логика была коварной и действенной. Многие ее сокурсники угукали и ахали в ходе урока, поднимая руки и взволнованно задавая вопросы, пытаясь угодить ученой Хейл, несмотря на ее высокомерное и снисходительное поведение.

Одра с трепетом наблюдала, как эта идея пускала корни в их разуме прямо на ее глазах.

Лотти, например, буквально вибрировала от нетерпения, ее глаза сияли новообретенной целью. Одра не могла ее винить. До сих пор Академия Холивер казалась святилищем по сравнению с прежним положением Лотти — жизнью, не предлагавшей ей ничего, кроме боли и скорби. А остальные… Одра не знала их прошлого и тех ужасов, от которых они могли спастись, просто оказавшись здесь; если они впитывали зенаидские предания, как нектар, подобно колибри, она не собиралась их судить.

И все же ее беспокоило то, как быстро это знание о Зенаиде и обещание ассимиляции может перерасти в преданность.

Одра могла только представить, что храм, их первый урок завтрашнего дня, окажется еще более убедительным… Человеческой природе было свойственно жаждать веры, искать что-то большее, возвышенное, во что можно верить; именно поэтому в отсутствие религии столь многие поклонялись монете. Многим из них суждено было ухватиться за эту навязанную веру с распростертыми объятиями, готовым умом и жалкими пальцами цепляться за новую религию.

Одра уже живо представляла, как они превращаются в ревностных послушников, добровольно жертвующих всем ради этих чужеземных богов.

Она же оставалась невозмутимой и по мере продолжения лекции — когда ученая Хайела перешла к запутанной политике Зенаиды и бесконечной череде монархов — начала чувствовать себя странно обособленной.

Ничто из этого не вызывало у нее интереса, и мысли Одры неизбежно унеслись прочь.

По мере того как лекция отступала на второй план, она ощутила нечто странное.

Присутствие… Мелкие волоски на затылке встали дыбом, когда она отчетливо осознала, что кто-то — нет, что-то — наблюдает за ней.

Быстрый взгляд по аудитории показал, что никто из студентов не обращает на нее внимания. Одни яростно строчили конспект — среди них была и Уайлдер, — другие дремали, двое раздевали друг друга взглядами, но большинство смотрели на ученую Хейл с жадным вниманием, впитывая каждое ее слово.

Тогда почему она чувствовала чей-то взгляд на себе? Она не привыкла сидеть взаперти в кладовых классах; возможно, она была не создана для столь скучного способа получения знаний, о котором никогда не просила. Она закрыла глаза, намереваясь помедитировать пару минут, чтобы освежить внимание (а если она уснет и заодно доберет упущенный сон… что ж, пусть так).

Но это ощущение не отступало, отвлекая ее. Словно кто-то изучал каждое ее движение, классифицируя само ее существо, будто она была подопытным образцом в университетской лаборатории.

Одра пошевелилась, потирая затылок, надеясь стряхнуть это тревожное чувство, когда резкий, сильный толчок отозвался за грудиной, сопровождаемый волной жара, пронесшейся по всему телу.

Она часто-часто замигала, так как мир в ту же секунду качнулся вбок.

Внезапно голос ученой Хейл оборвался, словно сдутый порывом ветра, и аудитория растворилась — или, точнее говоря, Одра переместилась.

В темное пространство.

И ради забытых древних богов, в темноте светилась пара бронзовых глаз. Страх пронзил ее тело при виде этих тлеющих угольков, и она отпрянула.

Ее глаза широко распахнулись.

Она снова была в классе, вцепившись в парту перед собой.

Она закрыла глаза и снова почувствовала резкий рывок за грудиной, мир перевернулся вбок, и там — снова — те самые светящиеся глаза, ни лица, ни тела, лишь мрак, пронзительный взгляд и тяжелые брови; взгляд настолько интенсивный, что он сдирал с нее одежду, кожу и кости, пока ее обнаженная душа не предстала перед ними беззащитной.

Одра снова открыла глаза и огляделась.

Все было точно так же, как мгновением раньше. Ученая Хейл делала пометки на схеме на грифельной доске; адепты конспектировали. Все они были спокойны, собраны, ничего необычного.

Туман ее побери, неужели она теряет рассудок, как Маргарита?

Легкий толчок в ботинок. Уайлдер наблюдала за ней, а озабоченная складка тянула вниз ее пухлые губы. Ты в порядке? — беззвучно сформулировала та губами.

Одра кивнула, отлепила пальцы от края парты и растопырила их, сосредоточившись на ученой Хейл.

Она вдруг испугалась моргать.

Но в конце концов ее глаза начали гореть и слезиться, и ей пришлось их закрыть.

Вздох облегчения.

Никакой волны жара, никакого рывка за грудиной. И, к счастью, никаких бестелесных, светящихся глаз.

Она снова сосредоточилась на уроке, пытаясь игнорировать… то самое переживание, но не могла уловить смысл ни оставшейся части лекции, ни следующей из-за шума крови в ушах и застрявшего на коже ощущения того взгляда, прожигавшего ее саму душу.

ГЛАВА 20

После обеих лекций Хайеле последовал короткий перерыв.

Лотти, заметившая, что Одра совсем ничего не конспектировала, любезно предложила ей переписать свои записи, так что теперь они вдвоем ютились в библиотеке за столиком у самого большого камина, прямо под огромным плакатом, на котором живыми черными буквами было выведено: «Скажи нет измене: подозреваешь, что твой друг — Наследник? Немедленно сообщи своему опинанту или доверенному ученому!»

Одра, судя по всему, перенесла какой-то приступ и пропустила… ну просто очень многое. Она с головой ушла в изучение аккуратных записей Лотти, в то время как тетради, чернильницы и перья усыпали всю поверхность стола.

Одра быстро перенесла конспект на собственный пергамент так аккуратно, как только могла. Времени оставалось мало, и ее собственные записи, к сожалению, выглядели просто жалко по сравнению с творениями Лотти.

Она нахмурилась, глядя на только что нарисованную круговую диаграмму. Она получилась кривоватой и слишком маленькой; ей не хватило места, чтобы подписать все времена года. Зачем вообще нужно столько разных сезонов? Нельзя ли было поступить как хавейцы и назвать их просто весной, летом, осенью и зимой?

Лотти хихикнула, наблюдая за ее мучениями:

— Зенаидцацы порождают могущественных провидцев, способных предсказывать смену времен года вплоть до конкретного дня.

— И это значит, что все надо обязательно так усложнять? — пробормотала Одра, зачеркивая свою диаграмму и принимаясь за новый рисунок. Он должен был получиться вдвое больше, если она собиралась потом разобрать собственный почерк при подготовке к экзаменам. — Ранняя Весна, Высокая Весна, Поздняя Весна? Это уже перебор. — Она откинула косы с пергамента, опасаясь размазать свежие чернила. — Тьма побери, они даже не делятся поровну — у зимы целых пять разновидностей? — От раздражения ее голос невольно повысился.

Лотти закатила глаза:

— Если бы ты была внимательна на лекции, то знала бы, что зима — самое длинное время года: она может длиться больше двухсот лет.

Одра поморщилась:

— Конечно, самое паршивое время года еще и самое долгое. Древние боги, сколько же длится эта зима сейчас? В какой именно из этих зим мы находимся?

Лотти подалась ближе к диаграмме:

— В Бесплодную Зиму — вот тут-то все и становится интересным. Говорят, эта Бесплодная Зима затянулась: зенаидские провидцы предсказывали, что Наследника должны были найти еще двадцать с лишним лет назад. Сейчас уже давно должна была наступить весна!

— И ты хочешь сказать, что ученая Хейл говорила, будто этот… Наследник… перезапускает времена года и приносит… — Одра бросила взгляд на свою новую, гораздо более разборчивую диаграмму. — Раннюю Весну? И для нашего королевства тоже?

— Да, и для Хавеи тоже, — торопливо подтвердила Лотти и тут же перешла к следующему пункту. Казалось, прошлое в Хавее осталось для нее позади, и ее совершенно не волновало, увидит ли та земля весну снова. — Но временами года дело не ограничивается; Наследники перезапускают и магический цикл.

— Значит… если магия циклична, как времена года… и если этот Наследник действительно один из нас, и эта несчастная душа завершит культовый ритуал Хора Ужаса… то…

— Да, — возбужденно отозвалась Лотти. — Весной та магия, что пробудится в каждом из нас теперь, когда мы оказались в Виридийском Царстве, увеличится вдесятеро, а то и в сто раз.

Одра невольно ответила на улыбку Лотти. Эта мысль опьяняла.

Лотти продолжала щебетать, пока Одра дописывала конспект, в котором теперь вырисовывалась картина зенаидского лета — земли, текущей молоком и медом.

— Тепло, настоящее тепло, а не жалкие крохи от камина, способного отогреть лишь отдельные части тела. Представь, каково это — быть согретой солнцем настолько, что ты начнешь потеть!

Одра подыграла подруге:

— Или получить шанс искупаться в океане, не надевая те нелепые костюмы, на облачение в которые уходит целая вечность, а на то, чтобы вылезти из них, — и того больше!

Лотти засмеялась:

— Я плавать не умею, но конечно, я бы хотела этого для тебя! И бьюсь об заклад, каждое дерево ломилось бы от тяжести сладких, спелых плодов.

Все это звучало поистине чудесно, но больше всего Одра жаждала той самой силы «Ранней Весны», о которой говорила ученая Хейл. Нет, не весны… летней магии. Летом магия была тем самым плодом, которого так страстно желала Одра: изобильным, спелым, сладким и доступным для сбора.

Плечи Одры поникли, когда она заново обмакнула перо в чернильницу.

— Но лето… Если зима длится двести лет и это самое долгое время года… весна, наверное, продолжается по меньшей мере лет восемьдесят. Мы умрем раньше, чем доживем до лета.

Лотти сжала свободную руку Одры.

— Ученая Хейл говорила, что те, кто докажет свою преданность и окончит академию лучшими в классе, не только будут приняты в высшее общество Зенаиды… но благодаря своему высокому положению получат столько магии, что это продлит им жизнь.

Одра широко раскрыла глаза. Продлит их жизнь. Но стоп.

— Что значит «получат»?

Лотти закатила глаза, отпустила ее руку, перевернула тетрадь на другую исписанную страницу и ткнула пальцем в абзац, обведенный кружком, с припиской «Важно» на полях.

Магия конечна, это ресурс, тщательно управляемый и контролируемый в Виридийском Царстве.

Распределение магии зимой: использование магии требует королевского указа (исключительные случаи: все заклинания, сотворенные под наблюдением ученых адептами в Академии Холивер, предварительно одобряются самой королевой Вешией).

Распределение магии весной/осенью: местный Совет Магического Распределения каждого региона имеет всю полноту власти.

Распределение магии летом: граждане Зенаиды не обязаны запрашивать разрешение; магия течет свободно, ограничиваясь лишь законами и правилами Зенаиды.

Исключение: кабальные слуги и низшие касты не должны превышать лимит в три инкры в месяц или 30 инкр за Летний Сезон.

Несанкционированное использование магии является тяжким преступлением, караемым штрафами, кабальным трудом, тюремным заключением, изгнанием или публичной казнью.

ГЛАВА 21

Третье занятие за день: «Введение в инкрамантию».

Представившись классу, ученый Хари повернулся к адептам широкой, мускулистой спиной и принялся писать мелом на огромном грифельном доске, прикрепленной к стене: Что такое инкра? Его движения были резкими и рублеными, а буквы — тесными и небрежными.

— Кто-нибудь просветит нас? — поинтересовался он, обводя аудиторию взглядом поверх очков. Тишина стояла плотная, нарушаемая лишь нервным кашлем да скрежетом ножки стула о каменный пол, который в лекционном зале прозвучал шокирующе громко. Этот урок с самого начала шел иначе, чем лекции ученой Хейл, шедшие друг за другом. Та практически запретила адептам участвовать в процессе, предпочитая вещать сама и выдавать информацию порционно. Любые мысли или идеи студентов были ей неинтересны; любые вопросы считались излишними, поскольку она намеревалась учить их тому, чему положено, согласно ее непогрешимому плану и никак иначе.

Но ученый Хари терпеливо ждал, пока кто-нибудь заговорит и проявит активность.

Одра сделала это:

— Изучая тексты в жилом корпусе Арканы сегодня утром, я столкнулась с этим термином. Инкры — это магические символы, используемые для проведения магических манипуляций, также известные как заклинания. Кажется, я видела одну такую вчера, когда проктор нарисовала на доске знак, после чего текст экзамена перевелся на рускали, мой родной язык.

— Назовите свое имя для всего класса.

— Одра Эверс, учений.

— Адепт Эверс права, — с одобряющим кивком произнес ученый Хари. Одра постаралась не заметить вспышку гордости. — Окуните перья, адепты; это стоит записать. — Тон ученого изменился, став более поучительным. — Инкры — это символический язык магии, неотъемлемая часть практически каждого аспекта зенаидского общества и всего Виридийского Царства. Они вплетены в наше искусство, выгравированы на одеждах, приводят в движение механизмы, встроены в оружие и даже украшают наши украшения. — Он сделал паузу для эффекта, приподняв бровь. — Взгляните на часы на ваших запястьях.

И действительно, они были там — символы были вырезаны на звеньях золотой цепочки. Одра уже замечала их, но думала, что это просто декоративные узоры.

Ученый Хари продолжил:

— Теперь скажите: работают ли те инкры, которые вы отныне будете замечать повсюду, теперь, когда знаете, что искать? Или они служат лишь украшением? Это зависит от писца, от назначения — будь то декор или практическое применение — и от того, как давно была сделана гравировка.

Он выждал момент, пока перья адептов поспевали за его лекцией, давая его словам осесть в памяти.

— Существует четыре основные категории инкр: Усиление, которое увеличивает свойства объекта или действия. Правильная инкра способна сделать щит неразрушимым или повысить чью-то плодовитость. Прорицание, которое раскрывает истины прошлого, настоящего или будущего либо, напротив, скрывает правду. Одушевление, наделяющее неодушевленные предметы разумом: замок может быть зачарован так, чтобы распознавать взлом воров или узнавать хозяина дома, потерявшего ключ. И Движение, дарующее автономное перемещение: мельничное колесо будет крутиться без помощи осла, а гончарный круг — без предварительной раскрутки гончаром. Внутри этих четырех категорий и вокруг них существует тысяча других способов применения инкр. Эти четыре группы охватывают огромный спектр возможностей, которые мы подробно изучим в этом семестре.

Взгляд Хари стал еще пронзительнее.

— А теперь, адепты, кто может сказать мне, что определяет эффективность инкры? — Он прислонился к столу, скрестив ноги в щиколотках, в позе, которая говорила о том, что он снова готов ждать ответа.

Одра перебрала в уме несколько вариантов, но воздержалась от ответа, наблюдая за остальными адептами и выжидая, не выскажется ли кто-то еще. Наконец в задней части аудитории поднялась рука. Одра прищурилась, когда увидела, кто это. Тот самый аристократ с корабля. Она переглянулась с Уайлдер, по выражению лица которой поняла: подруга думает о том же самом. Он оказался в Гильдии Арканы, а не Каллум с Сершей? Эх, им бы поменяться местами.

— Твое имя? — потребовал ответа Хари.

— Ноэль Карда. Мое предположение таково: чтобы выписать эффективную инкру, как и в большинстве дел, требуется врожденный талант. Без него можно с идеальной точностью вычертить символ, но он несомненно не оживит инкру — или, если оживит, не добьется должного эффекта или мастерства.

Одра закатила глаза. Ну конечно, этот напыщенный аристократ думал именно так. Она повернулась к нему лицом:

— Полагаю, тебе в жизни никогда не приходилось ни за что бороться. Ты считаешь свой «талант» каким-то неотъемлемым даром, в то время как менее удачливым людям просто «не повезло». Скажи-ка, ты преуспел в учебе благодаря таланту или из-за привилегированного доступа к репетиторам и ресурсам, которые обеспечивало богатство твоей семьи? Твое искусство верховой езды врожденное, или просто родители посадили тебя на безупречно обученную породистую лошадь в раннем возрасте?

Самодовольное лицо Ноэля исказилось от гнева, но прежде чем он успел ответить, ученый Хари произнес:

— Адепт Эверс, раз вы не согласны с оценкой адепта Карда, какова ваша точка зрения? Если не талант, то что определяет эффективность инкры?

— Талант безусловно существует, — немного уступила Одра. — Однако я полагаю, что для овладения инкрами необходимы ясность мышления, непоколебимая воля и пугающе твердая рука. Качества, которые можно развить независимо от «врожденного таланта» или социального положения.

— Я не вижу разницы между нашими взглядами, — парировал Ноэль.

— Разница, Ноэль, заключается в том, что ментальную четкость, силу воли и ловкость рук можно развить путем практики, — возразила Одра. — Никакого унаследованного богатства не требуется. — Она сделала паузу, и в ее голосе прозвучал скрытый вызов. — Интересно, каково тебе придется теперь, когда тебя сравняли с остальными, лишив семейных привилегий — ведь больше нет заботливых родителей, готовых платить твоим ученым или нанимать частных репетиторов.

Ноэль саркастически усмехнулся:

— И ты возомнила, что превзойдешь меня?

— Я уверена, что моя воля и сосредоточенность превосходят твои. У меня было больше практики, поскольку мне ничего не преподносили на блюдечке. Обойти тебя не составит труда. — Одра отвернулась обратно к доске.

Уайлдер поймала ее взгляд, словно спрашивая: Ты в порядке? Одра ответила легким, ободряющим кивком, хотя сама не была до конца уверена в этом и даже не понимала, почему испытывает такую лютую неприязнь к этому Ноэлю Карде. Дело было лишь в том, что он вел себя как последняя сволочь на корабле? Всё это время аристократ отказывался помогать хоть кому-нибудь. Некоторые были слишком убиты горем, чтобы делать что-то помимо выживания во время перехода… но большинство работали в команде, помогали друг другу по очереди, в то время как он оставался высокомерным, законченным индивидуалистом. Или, может, ей просто нужно было на ком-то сорваться… а зенаидские похитители под запретом. Они были неприкасаемы. Почти богоподобны в своей грации и силе, настолько неземные.

— Вы оба правы, каждый по-своему, — вмешался ученый Хари, прежде чем Ноэль успел ответить. — Писцы проходят через годы суровых тренировок, чтобы отточить свою ментальную дисциплину и заучить тысячи инкр. Обладание природным талантом, хоть и не является обязательным, может быть полезным. Но полагаться только на один талант… что ж, изъян в инкре может привести к катастрофическим последствиям. — Ученый Хари обошел свой стол. — Представьте себе медиписца, лечащего больного ребенка. После тщательного осмотра писец диагностирует распространенную болезнь, веками преследовавшую зенаидские семьи. Если оставить ее без лечения, ребенок, скорее всего, умрет, а если и выздоровеет, то останется калекой до конца своей сокращенной жизни. Затем писец начертывает инкру. — Ученый Хари нарисовал на доске символ. — Открытая семьсот лет назад, эта инкра спасла бесчисленные жизни, помогая естественной способности организма бороться с болезнью; она особенно эффективна при детских недугах.

Он нарисовал вторую, почти идентичную инкру рядом с первой. Глаза Одры метались с одной инкры на другую — ей потребовалось время, чтобы вообще уловить разницу. Голос преподавателя приобрел торжественный оттенок:

— Однако это — инкра «целостности», которая используется в основном для починки неодушевленных предметов. Если писец по ошибке применит эту инкру, тело ребенка сплавится воедино. Органы, кости, ткани — все превратится в единую неразличимую массу.

Перья замерли, и в аудитории повисла мертвая тишина.

— Вот почему медиписцы такая редкость, — продолжил ученый Хари серьезным голосом. — Риск причинить непоправимый вред огромен. Это требует десятилетий преданной учебы и несгибаемой воли. Многие начинающие медиписцы просто слишком боятся практиковаться, и их страх парализует способность даже вычерчивать инкры.

Кто-то поднял руку. Лотти. Когда ученый Хари назвал ее имя, она испуганно огляделась по сторонам, прежде чем заговорить:

— Здравствуйте, ученый Хари. Меня зовут Лотти Нафре. Мне вот интересно… Зачем использовать одни и те же символы? Разве достаточно умелый писец не может просто создать собственный и навязать ему свою волю?

Ученый Хари подмигнул:

— Отличный вопрос, адепт Нафре. Инкры — это язык. Они эволюционируют со временем, но крайне редко кто-то в одиночку создает новое слово. Ну, многие могут попытаться, но создать то, что приживется? Настолько модное, чтобы люди действительно захотели им пользоваться? — По классу прокатились редкие смешки адептов. — В этом-то и загвоздка. В наши дни редко случается так, что за сезон открывают больше нескольких новых инкр, достаточно хороших, чтобы заменить существующие. И когда это происходит, государства зачастую считают их государственной тайной, ревностно оберегая.

Ученый Хари подпер подбородок рукой, и на его губах заиграла улыбка:

— Тем не менее, один конкретный человек может создавать или даже изменять инкры по собственному желанию, независимо от их первоначального или специфического назначения. Тот, кто появляется каждые пятьсот рублей… то есть пятьсот лет, является арбитром инкраического языка. — Он сделал паузу, кладя мел на стол.

— Наследник, — прошептала Лотти благоговейным голосом.

Улыбка:

— Именно, адепт Нафре.

Уайлдер подала голос впервые:

— Уайлдер Демра. Может ли кто-нибудь использовать инкры Наследника после того, как они созданы?

Ученый задумался на секунду, прежде чем ответить:

— Да… и нет. Наследник обладает уникальной магией; кажется, будто его разум функционирует иначе, чем у всех нас; уровень его магии настолько запутан и экстремален, что далеко не каждый способен скопировать его инкры и заставить их работать. Тем не менее, некоторым это удавалось. Это не невозможно… просто редко.

— Когда мы сможем приступить к начертанию инкр? — поинтересовалась Лотти, озвучивая вопрос, который горел на языке у каждого адепта.

— Со временем, адепт Нафре. Сейчас Бесплодная Зима, корона милостиво разрешила адептам Академии Холивер использовать магию, практиковаться, но прежде чем мы позволим вам расходовать зенаидские резервы, важно заучить инкры. Практикуйтесь в рисовании мелом до тех пор, пока каждая инкра не станет безупречной.

Лотти прикусила губу и посмотрела на свою парту, ее плечи поникли от разочарования, которое разделяла и Одра. Сколько же он заставит их ждать, прежде чем им разрешат колдовать?

— И тут в дело вступает вот это. — Ученый Хари продолжил урок, поднимая в воздух тонкий кусочек мела. — Во время практики всегда нужно использовать мел — это единственное вещество, которое не способно вызывать инкры. Те, у кого достаточно мастерства, могут использовать что угодно — чернила, нож, грязь, палец для начертания узоров в воздухе… за исключением мела. И именно поэтому пока мы будем практиковать наши инкры исключительно с помощью мела…

Каково это — подчинить себе магию? Навязать свою волю самому миру? — размышляла Одра. Она столько раз была бессильна… была вынуждена прогибаться под волю родителей, покровителей Фернвелла, а иногда, в особенно мрачные дни… ей казалось, что какой-то забытый божество вышел на пенсию лишь для того, чтобы вколачивать Одру все ниже, ниже, ниже, пока она не почувствует себя маленькой, растоптанной, неспособной быть самой собой, принимать собственные решения.

Хотя бы раз Одра хотела оказаться той, кто отдает приказы.

ГЛАВА 22

После урока ученого Хари у Гильдии Арканы был запланирован перерыв на дневной прием пищи, но они должны были появиться на тренировочной площадке в полном боевом облачении — а ни у Одры, ни у Уайлдер с собой не было тренировочного снаряжения.

У них едва хватило времени добежать до своей комнаты, втиснуться в костюмы и мчаться обратно через всю территорию к дальнему двору. Ни одной из них не хотелось проверять, какое наказание ждет опоздавших.

Они бежали и замерли на месте, с визгом затормозив у тренировочного поля. Одра вытирала со лба капли пот и тяжело дышала от физической нагрузки, в то время как Уайлдер выглядела так, будто не растрепала ни единого волоска и дышала ровно, словно неспешно прогуливалась по просторному двору.

Женщина, чья мускулистая фигура казалась высеченной из гранита, стояла на переднем крае поля — сплошь покрытого смесью черного песка, грязи и глины, — уперев руки, покрытые шрамами, в бока и оглядывая построившихся на плацу адептов. Презрительная ухмылка искажала ее в остальном прекрасные черты лица.

Судя по расписанию, это должна быть коммандер Ренвик, специалист по боевой подготовке.

Одра и Уайлдер поспешили занять места в строю. Студенты все еще бежали к полю, поспешно находя свои места. Одра спрятала облегченную улыбку: по крайней мере, она прибыла не последней.

Наконец все сорок восемь адептов Арканы собрались.

Несмотря на прохладный ветерок, Одра уже чувствовала запах стоявшего рядом парня. Высокий, тощий, с густыми волосами, собранными в пучок на макушке, и от него разило потом. Бегать он явно тоже не привык.

Тем не менее коммандер Ренвик заставила их ждать.

У Одры заныла спина от долгого стояния на холоде, а зубы начали неконтролируемо стучать. Она вспотела, пока бежала через кампус, и теперь расплачивалась за это: ветер пробирался под тренировочный костюм, выискивая и замечая каждую каплю влаги.

Затем Одра застыла на месте, каждая мышца в ее теле напряглась, и вовсе не от холода.

Вренн только что вышел из одного из трех небольших зданий на краю поля.

Губы Одры скривились от отвращения, когда она увидела, как он встал рядом с коммандером Ренвик, поигрывая мечом. Одра даже не обязана была стоять в первом ряду, чтобы знать: на эфесе этого меча красовалась волчья голова.

Коммандер Ренвик и Вренн обменялись коротким, теплым приветствием.

Одра последние несколько недель искала этого ублюдка в каждом лице, и вот наконец он здесь. Самодовольно стоит перед адептами, глядя на них с едва сдерживаемым презрением.

Боги, только пусть он не окажется Ренвик.

Но Одра слегка выдохнула с облегчением, когда женщина представилась как коммандер Ренвик, а Вренна назвала капитаном и своим заместителем. Ее громкий и глубокий голос легко разносился над ветром:

— На других уроках вы будете просиживать свои задницы в безопасных и уютных аудиториях, изучая, что значит быть зенаидцами. Ваши ученые покажут вам графики и диаграммы, тыча пальцем в карты древних сражений. — Коммандер Ренвик расхаживала взад-вперед, словно разделяя ту же буйную энергию, что и Вренн. — Вы можете заучивать их даты и имена генералов, забивая этим головы перед следующим тестом. — Она остановилась возле стойки с оружием. — Но изучать сражения по книгам и тренироваться для них — это две совершенно разные вещи.

Она вытащила деревянный посох из большой бочки, стоявшей рядом, и зашагала вдоль рядов адептов, пуская в ход посох, чтобы подталкивать и поправлять их, пока те не выстроились в идеальные, прямые шеренги, а не в жалкие пародии на них.

— И все же не стоит недооценивать разнообразие способов тренировок, которые от вас потребуются. На этом уроке будут задавать материалы для чтения. И я действительно ожидаю, что вы изучите каждое значимое сражения за последние десять циклов. Наши победы. Наши поражения. Узнайте, что пошло не так и какие решения принимали наши командиры, чтобы повернуть ход битвы в нашу пользу. Впрочем, этим вы займетесь в свое собственное время. Пока же вы находитесь на моем тренировочном поле, я требую от вас принести с собой лишь одно… и только одно.

У Одры внезапно возникло ощущение, будто она слилась со своими сокурсниками в единое целое, став крошечной частью чего-то большего. Почти так же, как когда она маршировала и протестовала вместе с Ночниками и жителями Солт-Холлоу — за тем лишь исключением, что там она делала осознанный выбор, знала о праведности своей борьбы и тем самым заставляла услышать свой голос.

Теперь же она чувствовала себя потерянной каплей воды, затерявшейся и ставшей невидимой в огромном водоеме.

Коммандер Ренвик снова дошла до переднего края поля, окинув взглядом ровные, построенные ряды адептов.

— Капитан Вренн, — обратилась она к своему заместителю, — что же это за единственная вещь?

Вренн ухмыльнулся — хищно и кровожадно. Одра почувствовала, как остальные адепты отпрянули при виде этой улыбки.

Его жестокий голос хлестнул по всему полю:

— Способность переносить боль.

Одра сжала зубы. Боль?

Ей уже предстояло написать реферат по временным шкалам каждого цикла по истории, заучить сорок инкр для инкрамантии, а теперь от нее требовалось читать еще больше книг и добровольно терпеть боль ради боевой подготовки? И ведь на сегодня у нее оставалось еще два занятия.

Вренн сегодня был немногословен, потому что коммандер Ренвик одобрительно кивнула и продолжила свою приветственную речь:

— Если вы покинете мое поле боя без того, чтобы каждый мускул в вашем теле пел от напряжения, значит, вы выкладываетесь недостаточно. Если я замечу хоть кого-то, кто работает вполсилы… вашим спарринг-партнером станет капитан Вренн, и он не станет с вами сюсюкать только потому, что вы в основном люди или неопытны. В этом семестре вас обучат искусству военных игр, боевой тактике, обращению с оружием, а также сражению с помощью зачарованного оружия.

Он не станет с ними сюсюкать? Он же фейри — сильнее, быстрее, явно искусен и способен в искусстве убийства. Один его удар сокрушит скуловую кость, сломает бедро.

— Я знаю, о чем вы думаете… я вижу это по вашим преисполненным жалости к себе лицам. Вы думаете, что вы — люди. Что мы сильнее вас. Что это несправедливо. Что ж, угадайте, кто сильнее большинства фей в зимний цикл? Слабейшие из всех демонов. Зима — это время, когда они обретают наибольшую силу… и когда мы наиболее уязвимы. И они не просто переломают вам кости — они сожрут их… прямо пока вы еще живы.

Коммандер Ренвик тяжело вздохнула.

— Хватит болтовни, начнем. Мне нужны два добровольца с опытом боевых искусств.

Одра широко раскрыла глаза, когда увидела, как взметнулась рука Уайлдер. Коммандер Ренвик казалась безумной, под стать самому демону. Ни за что на свете Одра не стала бы добровольно выходить вперед на этом уроке. Но она была не единственной, кто рисковал своей жизнью.

— Шестеро? Из всей этой гильдии? Вам лучше надеяться, что Наследник найдется поскорее, иначе весь этот взвод станет пиром для демонов. — Она указала пальцем: — Ты и ты, выйдите вперед и назовите свои имена.

Она указала на Уайлдер и мужчину с короткими плетеными дредами, аккуратно собранными в хвост на затылке. По призыву коммандера Ренвик они назвали свои имена, оказавшись перед строем. Новобранец представился как Нефтис Авара. Нефтис возвышался над Уайлдер; его мускулы казались высеченными из той же гранита, что и у коммандера Ренвик.

Поскольку спарринги были частью этого урока, Одра вдруг еще сильнее понадеялась, что ученый Хари не заставит их слишком долго ждать возможности колдовать. Ей понадобится быстро освоить исцеляющую инкру.

— А теперь я нанесу простую инкру иллюзии на Уайлдер. Я превращу ее в демона. Все демоны способны менять облик, но этот видят чаще всего, и именно в таком виде вы, скорее всего, встретите их на поле боя. — Коммандер Ренвик обратилась к Уайлдер: — Адепт, стой смирно. Эта иллюзия продержится недолго, но поначалу может дезориентировать.

Уайлдер сжала челюсти, но уверенно кивнула.

Коммандер Ренвик вытащила из кармана угольный карандаш и начертила инкру прямо на тренировочном костюме Уайлдер.

Инкра оказалась слишком мелкой, чтобы Одра могла ее разглядеть.

Вместе с остальными адептами Одра подалась вперед, а затем резко отшатнулась назад — хорошо хоть не закричала, как некоторые, — пока Уайлдер менялась, увеличиваясь в размерах.

Ее короткие ухоженные ногти почернели, удлинились, превратившись в бритвенно-острые когти. Ее прекрасный, волевой подбородок расширился и вытянулся. Аккуратные зубы стали длиннее и пожелтели от пятен, превратившись в кинжалы, способные перекусить кость. Она возвышалась над всеми гротескным существом ростом в восемь футов, ее глаза метали испуганные искры, а кожа приобрела цвет гематита.

Она выглядела ошеломляюще и до жути пугающе.

— Вот с кем вам предстоит сражаться. Демоны с жаждой крови и физической силой, достаточной для того, чтобы утолить ее.

Кто-то сзади начал плакать — громкими, надрывными рыданиями.

Лицо Вренна исказилось от ярости:

— Кто там плачет? Слезы на поле боя — отличный способ стать мишенью для врага и выдать позицию своего взвода!

Плач стих, но полностью не прекратился.

— Нефтис, будь так добр, повали Уайлдер на землю, только не порежься о ее когти в лохмотья, — бросила коммандер Ренвик.

Нефтис сглотнул, но чести ради не стал колебаться. Уперевшись ботинками в землю и дав себе секунду на то, чтобы оценить противницу, он бросился на середину демона… то есть Уайлдер. С хрипом он просунул ногу между ее ног, зацепил за лодыжку и дернул, используя собственный вес как противовесы.

Если бы все шло по плану — если бы он боролся с привычным ему человеком-соперником, — он бы перевернул ее через бедро. Но Уайлдер даже не сдвинулась с места.

Коммандер Ренвик кивнула, словно все произошло именно так, как она и ожидала, но не стала насмехаться над Нефтисом или принижать его.

— Спасибо, Нефтис. Можешь вернуться в строй.

Он молча кивнул и затерялся среди адептов.

— В таком облике у них смещен центр тяжести, а у этого вида, как вы видите, огромные стопы, из-за чего их трудно выбить из равновесия. Ваш лучший шанс — перерезать артерию или проткнуть одно из их трех сердец. — Коммандер Ренвик указала, где именно находятся их сердца и основные жизненно важные артерии. — Поскольку у них три сердца, кровеносная система работает с бешеной скоростью — пара царапин на этой артерии… — она ткнула пальцем во внутреннюю сторону покрытого чешуей бедра, — …заставят их истечь кровью за пятнадцать секунд. Мертвый демон — на одну тварь меньше, о которой нам стоит беспокоиться. Целитесь сюда, если получится.

— Но как же их чешуя? — раздался чей-то дрожащий от страха голос.

Коммандер Ренвик отвела взгляд, и ее выражение лица на секунду стало каким-то уклончивым.

— Кинжал с правильно начерченной инкрой разрежет их чешую без всякого сопротивления.

Одра сжала губы в тонкую нитку. Что-то в этом звучало неправильно. Почему тогда демон не носил доспехи… со своими собственными инкрами? Если только они не умели начертывать их сами? Неужели виридийские фейри были единственными магическими существами, способными творить инкры?

Она подняла руку, чтобы задать этот вопрос, но ее проигнорировали, так как адептов разделили на группы и велели отрабатывать удары в сердце и артерии на соломенных манекенах. Одра держалась подальше от Вренна, который бродил по площадке, периодически поправляя стойку новичков.

Пока Одра кромсала манекен тупым учебным кинжалом, ее руки задрожали так сильно, что она выронила оружие. Она присела на корточки, тяжело и прерывисто дыша.

Она тонула во всем том, чего не знала, во всем, чему еще только предстояло научиться. Она посмотрела на Уайлдер, которая все еще стояла впереди, пока несколько новобранцев безуспешно пытались ее сбить.

Иллюзия демона… Это было настолько ужасно, настолько неправильно — видеть собственными глазами. И неужели с этим, если верить фейри, им придется сражаться, если они не окончат академию первыми в классе? С этим кошмарным, изуродованным, чудовищным созданием, которое, судя по всему, только и жаждало, что попробовать на вкус их долбаные кости?

Клятвой сна Смерти, Одра не собиралась сражаться ни с кем из них, не говоря уже об армии. Обещания богатства и ассимиляции в высшее общество Зенаиды — это все прекрасно, но ничто так не убедило ее в необходимости оказаться на самом верху гребаного списка, как вид этого существа воочию. Она не станет полагаться на слепой случай.

Она подняла кинжал, поправив хват так, как им показывали. Она полоснула по нарисованной зоне на манекене. Еще раз. И еще, стиснув зубы от боли, а рука пела от напряжения мышц, которыми она никогда раньше не пользовалась.

Она впитает все знания, которые они предложат, впитает их жадно, как малыш, учащийся говорить, а затем… любые тайные знания, которые они решат утаить — потому что именно они окажутся самыми полезными, — она добудет любым путем.

Она будет рыть землю, скрести и карабкаться к ним, если придется.

И если это означало воспринимать большинство своих сокурсников как соперников? Она направила клинок под нужным углом и ударила с такой точностью, что при выпаде от манекена отлетела соломенная нога. Что ж, пусть так.

ГЛАВА 23

К ужину Одра была слишком измотана, чтобы чувствовать вкус еды — она просто ела потому, что это было необходимо, заставляя себя проглатывать каждый кусок. Каллум, Уайлдер, Лотти и Серша делились впечатлениями о прошедшем дне, сравнивая мнения об ученых, но Одра чувствовала себя отрешенной от всего происходящего, словно все это было лишь сном.

Одра поняла, что не может ни на чем сосредоточиться — даже на шафрановом рисе, огуречном салате и пряной баранине, оставшихся на ее тарелке. Пробормотав извинения, она вышла из-за стола и, словно в бреду, побрела к спиральной железной лестнице, ведущей в жилой корпус Гильдии Арканы.

Поскольку ужин был в самом разгаре, она впервые оказалась в холле совершенно одна. Зал тонул в тенях, капавших с потолков и из затянутых паутиной углов, чернильными лужами расползавшихся по старому, истертому полу. Тишина давила на нее, и по привычной суете таверны «Фернвелл» — где даже в тихий сезон на любом этаже всегда кто-то толпился — она затосковала с острой, почти физической болью. Одра редко бывала одна, разве что забравшись на крышу и наблюдая за тем, как корабли уходят в открытое море.

Она подошла к длинному, покрытому восковыми пятнами столу и скинула с нывшего плеча кожаную сумку. Та оказалась настолько тяжелой, что грохнулась с глухим стуком, нарушившим тишину пустого зала. Одра зажгла несколько сужающихся кверху свечей с помощью спичек, оставленных в центре стола. Внутри сумки лежала стопка книг, взятых ею в библиотеке — многие тома, рекомендованные библиотекарем, инициаты разобрали до нее, но ей все же удалось заполучить несколько штук, прежде чем она со вздохом опустилась на стул. Оставалось надеяться, что этого хватит для выполнения длинного списка заданий.

Она расстегнула латунные пряжки и вытащила перо, чернильницу, блокнот в переплете, взятые во временное пользование фолианты, свитки и карту Виридийского континента, которую библиотекарь выдала ей на весь семестр. Огонь в камине потрескивал, пока она принималась за работу, начав с доклада о цикле времен года. От нее требовалось дать определение ступеням каждого сезона, указать среднюю продолжительность каждого цикла и перечислить все выдающиеся исторические события во время каждого сезона за последние пять циклов, включая перечисление каждого Наследника, принесшего с собой Свежую Весну.

Одра раскрыла «Жизнь и возрождение наших Наследников», самый толстый из взятых фолиантов, и принялась листать пожелтевшие страницы мимо портретов каждого Наследника, начиная с незапамятных времен, пока не добралась до самой последней — Соласты Деморы. Одра провела перепачканным чернилами пальцем по ее портрету.

Ее писал мастер: каждая деталь выражения лица была четко видна зрителю, навеки запечатленная мазками черного и серого. Наследник была хрупкой девушкой, ее выражение — наивным, невинным, полным надежды. Художник решил изобразить Соласту Демору так, чтобы ее спина была обращена к зрителю, а лицо повернуто вперед, темная кожа озарена лучами света, струящимися из окна рядом с ней и освещающими ее черты; сияние почти искрилось на скулах и плавном изгибе челюсти. Это придавало ей божественность, и Одра задавалась вопросом: обладала ли она ею в реальной жизни? Была ли Наследник ближе к богам, чем к смертным?

Или же ее просто хотели представить именно такой?

Что же произошло между рождением этой Наследницы и следующей, из-за чего та оказалась рождена не в том царстве? Сегодня она узнала, что с незапамятных времен каждый носитель пророчества рождался в Зенаиде. На юге Зенаиды даже существовала деревня, которая гордилась наибольшим количеством рожденных Наследников Пророчества — семнадцать за всю записанную историю.

Именно благодаря этому Зенаида расширилась от берега до берега, пока это единственное королевство не раскинулось на всю ширину континента, и именно поэтому даже окружающие суверенные нации платили дань и делились ресурсами… ведь без Зенаиды земля была обречена на вечную зиму, и со временем магия угасла бы навсегда, урожаи погибли, а общество погрузилось бы в очередной темный век.

Что же тогда пошло не так?

Согласно утренней лекции ученой Хейл, это было беспрецедентно… мало того, что Наследник Пророчества родился на не том континенте, в не том царстве, да еще и полукровка в придачу — именно так выразилась ученая Хейл, «полукровка», словно заполнявшие ее аудиторию адепты были наполовину ущербны: наполовину достойны… наполовину цельного существа… лишены чего-то жизненно важного, существенного.

Что ж, если верить провидцам, именно «полукровка» всех их и спасет.

Одра отказалась в это верить, набросав на полях своей тетради: Я не наполовину что-то; я — это целиком я.

Она принялась за чтение отрывка — рассказа от первого лица, написанного жрицей Хора Эха:

Соласта Демора, нареченная в 12-й день Бесплодной Зимы 14045 года в селении Тирае у Исса и Джелейни Демора, была доставлена в храм на 15-й день Бесплодной Зимы 14045 года мной, жрицей Эха Ахмией Рожденной Осенью. Иссу и Джелейни Демора была выплачена половина приданого Соласты в размере [чернильное пятно]. Эта жрица с радостным и благодарным сердцем фиксирует, что Соласта росла милым и покладистым ребенком. Она редко устраивала истерики или пачкала полы в детском покое. Сила Наследника проявилась рано, всего в шесть лет. Она обучалась [чернильное пятно] искусствам у жриц и быстро делала успехи. К двенадцати годам владение Наследником своей [чернильное пятно] магией стало неизмеримым, и она то и дело [чернильное пятно]…

Одра потерла черные чернильные пятна на пергаменте, но быстро сообразила, что это вовсе не кляксы: линии были слишком ровными и не расплывались на соседние строчки. Этот фрагмент был вымаран намеренно… В конце концов, это была копия копии с копии… Ей стало интересно, хранится ли оригинал в библиотеке Холивера.

Раздраженно вздохнув, она продолжила чтение:

Инкры, созданные Соластой для использования гражданами Зенаиды, таковы: [список залит чернильными пятнами]. Соласта принесла весну на рассвете в свой пятнадцатый день рождения. В ее честь на следующий год, на годовщину 12-го дня Свежей Весны 14060 года, был воздвигнут памятник, а ее семье была выплачена оставшаяся часть приданого Соласты.

На этом было закончено все о Соласте Деморе, последней спасительнице мира, благодаря которой миллионы существ познали радости весны, лета и осени вместо этой нескончаемой, невыносимой зимы. Когда Одра приподняла страницу, чтобы перелистнуть ее к предыдущему Наследнику, который должен был родиться примерно за пятьсот лет до Соласты, по комнате пронесся леденящий душу сквозняк, взметнув в воздух хоровод пылинок. По спине Одры пробежала дрожь — не от холода, а от странного ощущения, покалывания на кончиках пальцев. Она замерла на полпути, придерживая страницу за уголок, а волоски на затылке встали дыбом. Ей снова показалось, что за ней кто-то наблюдает. Дыхание застряло в горле, когда легкий, словно вздох, шепот коснулся ее уха.

— Одра… — прошествовал голос, пустой и гулкий, точно эхо эха.

У Одры сердце рухнуло в пятки, и она оглянулась, ожидая увидеть проскользнувшего незаметно студента, но вокруг не было ни души.

Она осталась одна.

Холод снова окатил ее волной, на руках выступила «гусиная кожа». В комнате вдруг стало так зябко, будто кто-то распахнул окно навстречу жуткой ночи Бесплодной Зимы. Она подошла к окнам и проверила… Но нет, каждое окно в общежитии было наглухо закрыто, а засовы стояли на защелках.

Она снова села, подняла страницу, собираясь продолжить чтение, как вдруг огонь в камине с шипением погас. Одра замерла — единственным движением оставалось лишь легкое подрагивание большого и указательного пальцев, сжимавших край листа.

— Одра… — прошептал голос, на этот раз уже у другого уха.

Одра резко обернулась.

— Кто здесь? — Это должно быть какой-то шуткой. Неужели кто-то отыскал инкру для передачи голоса на расстояние? Брови Одры сошлись на переносице. Неужели кто-то уже вовсю колдует?

Она-то планировала стать первой.

Одра закрыла глаза, убеждая себя, что это всего лишь розыгрыш. Злобная шутка. Но стоило ей сосредоточиться на темноте за сомкнутыми веками, как перед взором промелькнуло видение: ей представилась темная палата, окутанная душными, пульсирующими тенями, и рука, протянувшаяся из мрака — с темной кожей, иссеченной бледными шрамами, каждый палец которой украшали перстни из чеканного золота с вкраплениями сапфиров и рубинов, мерцавших неземным, призрачным светом.

Рука метнулась к ней быстрее хлыста — прямо к горлу.

С криком Одра распахнула глаза и отпрянула назад, опрокинув стул и больно рухнув на копчик. Она задохнулась от боли, уперевшись ладонями в запыленный пол и вытягивая шею то в одну, то в другую сторону в поисках владельца бестелесной руки в перстнях. Ее взгляд метался из угла в потолок, к камину и обратно. Вокруг набухали тени, с люстры свисала паутина, а лица горгулей над каминной полкой казались чересчур детализированными.

Горгулей словно перекосило: они зашевелились, закружились, превращаясь в точные копии того самого демона с боевой подготовки — не-Уайлдер, с нарисованной красной ухмылкой, растянувшейся до ушей, и чересчур острыми, блестящими зубами. Камень пропал, сменившись чешуей, натянутой кожей и мигающими желтыми глазами.

Одра вскочила на ноги, обошла опрокинутый стул, захлопнула книгу и торопливо распихала учебные принадлежности по сумке. Закинув тяжелую ношу на плечо, она бросилась вон из комнаты, застучав каблуками по железным ступенькам и не обращая внимания на дурноту от бесконечного извивающегося спирального спуска. Она сосредоточилась на ярком свете и галдеже, доносившихся с первого этажа.

Она доделает свои задания в столовой.

Одра вернулась в жилой корпус лишь спустя несколько часов, когда там уже толпились адепты Арканы — они учились, отдыхали, играли в стратегические игры, взбирались по лестницам в поисках книг на полках, а рядом стояла высокая, сильная и грозная Уайлдер. У входа Одра на секунду замерла. Камин весело трещал, тени выглядели самыми обычными, а горгульи вновь превратились в безобидные статуи.

И все же шаги ее были поспешными, когда она взбежала по лестнице к спальням, а дикий стук сердечного ритма в груди унялся лишь тогда, когда она оказалась в комнате, задвинув засов на двери.

ГЛАВА 24

Дождь хлестал по арочному окну общежития, делая ранний час еще более мрачным и неуютным — по крайней мере, для Одры, которая почти совсем не сомкнула глаз. Она провела долгую ночь, вздрагивая от каждого завывания ветра, скрипа и шага в коридоре.

Бушующая буря делала комнату темнее, холоднее, заставляя с большим трудом выбираться из-под одеяла. Одре потребовалось все ее мужество, чтобы ступить на холодный пол и натянуть форму; их с Уайлдер взаимные жалобы глушились вязаными свитерами и шарфами.

Она распрощалась с Уайлдер в купальне и спустилась по лестнице в жилой корпус. Ее сердце екнуло в груди, когда она замедлила шаг и замерла на последней ступеньке, вспоминая события прошлой ночи — ей вовсе не хотелось оставаться в этой комнате в одиночестве. Но она же пообещала Уайлдер подождать ее сегодня утром, чтобы пойти на завтрак вместе… И тут же почувствовала мгновенное облегчение: у камина, опершись одной рукой о каминную полку, стоял какой-то человек, окутанный густой тенью.

Что-то — быть может, этот мрачный силуэт, так надежно укутанный тенями, — заставило ее замереть на краю лестницы. Одра изучала незнакомца, наученная с юных лет оценивать каждого встречного в таверне.

Непринужденная поза, расслабленная аура человека, который чувствует себя комфортно где угодно, словно ему принадлежит каждая комната, в которую он входит. Длинные ноги, высокий — выше даже Каллума, — с дредами до подбородка. Все, что удавалось рассмотреть в его лице, состояло из резких углов и теней, которые словно ластились и танцевали на его смуглой коже, вопреки свету от очага, который должен был освещать его фигуру. На широкий, мускулистый торс была натянута облегающая рубашка.

Одра нахмурилась.

Хотя он стоял к ней спиной, она была уверена, что не видела его ни на одном из вчерашних занятий — такого подтянутого и высокого адепта она бы точно запомнила. Так как же он оказался в жилом корпусе Арканы, куда допускались только студенты этого факультета?

— Можешь заходить, знаешь ли, это общее пространство.

Его голос звучал низким, глубоким рокотом, и тем не менее нотки веселья легко долетели до нее.

Ее поймали на разглядывании. Щеки залила краска.

— Я знаю это.

Тогда он повернулся — лишь на долю секунды, чтобы увидеть ее.

Одра ахнула, вцепившись в перила. Его глаза… его взгляд… Когда он скользнул по ее лицу, по ее фигуре с молниеносной быстротой, впитывая ее целиком за какую-то долю секунды, это ощущалось обжигающе, тепло, словно… Она не могла подобрать слов. Она никогда прежде не испытывала ничего подобного — такой физической реакции на чей-то взгляд. Но это длилось лишь мгновение: обжигающий жар рассыпался по переносице, задержался на губах, на челюсти, где ее рука сжимала перила, а в следующее мгновение исчез.

От этого стало еще холоднее, когда он повернулся обратно к огню, унося с собой это тепло.

По лестнице застучали ботинки Уайлдер и Лотти, обе громко звали ее по имени.

Она обернулась к ним и прошептала, когда они поравнялись с ней:

— Вы видели его раньше?

— Кого? — спросила Лотти чересчур громко.

— Тсс. Того мужчину у камина.

— Какого мужчину? — Уайлдер перегнулась через перила, оглядываясь по сторонам. — Здесь никого нет, кроме тебя.

Одра сглотнула, наконец ступив на пол с последней ступеньки и растерянно озираясь. Камин, длинный стол, книжные полки, брошенная кем-то из ленивых адептов вчера пустая чашка из-под чаю, которую должен убрать кто-то другой.

Тревога вихрем пронеслась внутри. Они были правы.

Здесь не было ни души.

Буря не утихала, но, к счастью, первые три занятия в День Хранилища проходили в Центральном Корпусе.

Ученая Хейл вцепилась в кафедру, ее костяшки побелели на фоне потемневшего дерева.

— Сегодня, — начала она низким, рокочущим голосом, пронесшимся по освещенной свечами комнате, — мы приподнимаем завесу над адом. Мы препарируем саму анатомию тьмы. Мы поговорим о демонах.

Громовой раскат потряс стены, за которым последовала быстрая вспышка молнии.

По классу прокатились нервные смешки из-за театральности погоды, хотя Одра была вовсе не склонна смеяться. После вчерашней ночи в жилом корпусе в демонах и аркане не было ничего забавного.

Ученая Хейл, судя по всему, разделяла это мнение, резко ударив кулаком по кафедре так, что несколько адептов подпрыгнули в креслах.

— Они — не вымышленные чудовища, прячущиеся под вашей детской кроваткой. Это сложная иерархия жестокости и зла в промозглой, гниющей плоти. В демонической иерархии выделяют три ступени, но у каждого демона есть одна общая черта: ненасытная жажда насилия… — Она подалась вперед. — Жажда крови.

В тишине было бы слышно, как упадет перо.

— Сколько миров существует на этой земле? — Голос ученой Хейл нарушил тишину.

Царило молчание, пока адепты не сообразили, что на сей раз она ждет ответа от кого-то из них.

— Два. Мир людей и мир фей, — прозвучал тихий голос с задней парты.

— Эм, — подала голос Лотти. — Мне кажется, их три: мир людей, мир фей и мир демонов. — Лотти стала загибать пальцы.

Ноэль фыркнул:

— Все знают, что мир демонов — это миф, сказки, которыми няньки пугают сопливых детишек, чтобы те вели себя примерно.

Сколько раз мать угрожала Одре в детстве? Ешь овощи, а не то демон утащит тебя и уволочет в мир демонов к другим непослушным детям. Это продолжалось до тех пор, пока у Одры не начались тяжелые ночные кошмары; тогда угрозы матери, разумеется, прекратились. В мир демонов верили разве что самые суеверные матросы. Никогда не пропускай кружку слепого нищего, — говаривали они, — это замаскированные демоны, которые ждут, чтобы украсть твою душу и заставить служить им в мире демонов — у них даже была своя любимая песенка об этом, у жутких ублюдков:

Монетку брось в кружку, уснешь как зверюшка,

пропустишь оброк — душа запоет восток.

Первая строчка намекала на блаженный покой, который, как считалось, люди заслуживали после жизни, полной тяжелого труда и страданий.

Но Тьма побери, она терпеть не могла Ноэля — она не позволит ему так пренебрежительно относиться к Лотти, которая излучала лишь доброту и позитив.

— Ты хочешь сказать, что демонов не существует, Ноэль? — спросила Одра, и хотя она пыталась сдержаться, ее голос прозвучал сухо и насмешливо. — Почему же тогда на боевой подготовке нас учат самым эффективным способам их убивать?

— Очевидно, я совсем не это имел в виду, — огрызнулся Ноэль, и его глаза вспыхнули раздражением. — Понятно же, что демоны должны где-то обитать в Виридийском Царстве.

Одра приподняла бровь:

— Судя по всему, ты вчера не выполнил домашнее задание по географии, Ноэль, иначе заметил бы, что в Виридийском Царстве нет никаких демонических королевств. — Она не смогла сдержать ухмылку, тронувшую ее губы. — А я никогда не слышала о королевстве демонов в нашем собственном мире, значит, должен существовать третий.

Ученая Хейл прервала их ледяным тоном:

— Мир людей больше не является вашим миром, адепт Эверс. Назовете его так еще хоть раз — и я задам вам написать дополнительный реферат о праведности Зенаиды и добродетелях нашей королевы.

Ноэль рассмеялся, его самодовольное лицо просияло оттого, что Одру отчитали.

Одра захлопнула рот, и такое сильное чувство смущения, какого она не испытывала с самого детства, заворочало ее желудок. Она подавила желание злобно зыркнуть на Ноэля и вместо этого повернулась к ученой Хейл, пробормотав извинения. Ей оставалось только гадать, как дополнительное задание отразится на ее и без того непосильной нагрузке.

— Что касается ответа на вопрос, то адепт Нафре и адепт Эверс правы. Существует три мира. Мир людей и мир фей существуют в этой плоскости, а третий… Завесный Мир, который находится в отдельном измерении и куда можно попасть только через Завесный Путь.

— А что такое Завесный Путь? — спросил кто-то из адептов.

— Сложная древняя магия. Если вкратце, то это двери. Порталы, которые можно открыть практически где угодно в нашем мире, позволяя демонам приходить и уходить по их собственному желанию.

По классу пронесся нервный шесток: адепты озирались по сторонам, словно ожидая, что в любой момент прямо перед ними откроется Завесный Путь, из которого вырвется легион демонов с оскаленными зубами и ядовитыми когтями.

— Где угодно? Даже здесь, на территории Холивера? — спросила Одра.

Может, она все-таки не сошла с ума прошлой ночью? Может, то, что произошло в жилом корпусе, было вызвано Завесным Путем — какой-то демон открыл его просто ради того, чтобы напугать ее до полусмерти?

— Нет, территория защищена оберегами; даже для самых могущественных демонов было бы невозможно успешно открыть там дверь. — Ученая нахмурилась. — Хотя ни одна инкра не достаточно сильна, чтобы помешать Айгне создать Завесную Связь — способ общения между мирами с помощью звука или видений.

Вот черт. Значит, это вполне мог быть демон, использующий Завесную Связь. Но с другой стороны, это звучало абсурдно: с какой стати кому-то из Завесного Мира устраивать связь между подземным царством и жилым корпусом только ради того, чтобы поиздеваться над случайной адепткой? А это значило… Тьма ее побери… что она просто сходила с проклятых богами сума.

— Какие еще бывают классы демонов?

Ученая Хейл направилась к грифельной доске, подхватив кусок мела с изящным взмахом руки. Она разделила доску тремя быстрыми штрихами на три квадрата.

— Каллиста: Третий уровень, — вывела она слова размашистым почерком в первом из трех созданных квадратов, — это низшая каста и наименее опасные из трех уровней. Именно на них вы будете сосредоточены на боевой подготовке, поскольку они составляют основу их армий. Эти существа принимают самые разные формы, но их легко заметить, так как они обычно крупного размера и отвратительны на вид. У них нет свободной воли, а следовательно, и решимости, необходимой для успешного начертания инкр. Однако тот факт, что они не владеют магией, вовсе не означает, что их следует недооценивать; их конек — слепое исполнение приказов, и они сделают абсолютно все, чтобы их приказания были выполнены.

Она продолжила, переходя к среднему квадрату.

— Ишеан: Второй уровень. Они внешне напоминают фейри, хотя в вашем учебнике на странице сорок шесть вы найдете подробности о том, как их можно распознать, если знать, на что смотреть. Лишние пальцы, на сустав или два длиннее, чем нужно, глаза без склеры или слишком много рядов зубов. Грозный вид, известный своей стойкостью и коварством. Будучи кукловодами, они командуют целыми легионами Каллист. Старайтесь не появляться поблизости, если один из них объявится, или убедитесь, что вы находитесь рядом со своим отцом; даже наши самые сильные инкрамантики падали в битвах с Ишеанами один на один.

Ученая Хейл сделала шаг в сторону, приближаясь к последнему квадрату.

— Вершина демонической иерархии, истинные архитекторы наших страданий, зовутся Айгне. Теоретически считается, что архидемоны являются далекими потомками Падших — предавшей собратьев секты богов, которые во время Божественных Войн, стремясь к большей власти, обратились против своих же и уничтожили многих из них. Лишенные благодати, их предки были изгнаны в Завесный Мир. Смешавшись там с демонами, они породили класс Айгне. — Мел продолжал шуршать по доске, оставляя заметки. — Они утонченны и соблазнительны, манипулируют событиями из тени, шепча обещания власти и наслаждений, играя на человеческих слабостях. Их специализация — вынюхивать ваши тайные желания, искусно подсовывать их вам, заставляя выполнять их грязную работу, а стоить вам завершить задание, как они тут же отбирают заслуженную награду. Практически бессмертные, архидемоны — самые могущественные из всех, особенно в Бесплодную Зиму, когда их магия достигает своего пика. Пожалуй, страшнее всего то… что архидемоны способны менять облик и зачастую неотличимы от фейри, а если пожелают… — ее рот скривился от отвращения, — …от человечества.

По классу пробежал тихий ропот, но Одру от этого зрелища едва не затошнило.

— Как же нам узнать, с каким именно демоном мы сражаемся, ученая? — спросил Нефтис, поднимая глаза от записей.

Ученая Хейл приостановила шуршание мела и повернулась к адептам; ее суровый и жуткий взгляд скользнул по ним, заставив мороз пробежать по коже в аудитории.

— Если вы узнали в ком-то Айгне… сражаться бессмысленно, умолять о пощаде бесполезно, а времени на бегство у вас не останется…

Воцарилось тяжелое, давящее молчание.

— Лучше потратить это время на то, чтобы помолиться богам о быстрой кончине.

К третьему уроку шторм переродился: вместо широких полос дождя в окна хлестали ледяные иглы, несомые свирепым ветром. В лекционном зале ученого Хари атмосфера — несмотря на мрачные познания, с таким трудом добытые тем утром на том, что Одра мысленно окрестила «уроком демонологии и кошмаров наяву», — началась с огромного воодушевления и предвкушения, когда преподаватель неожиданно для всех раздал адептам угольные карандаши взамен мела.

Одра ожидала, что недели уйдут лишь на то, чтобы подступиться к практике начертания инкр, но он раздавал угольки один за другим, и на его лице играла довольная усмешка.

Теперь же, когда урок подходил к концу, воодушевление Одры сменилось — совсем как погода за окном — с приятного ожидания на острые, болезненные иглы разочарования.

Закусив губу от сосредоточения, она сжимала тонкий угольный стилус, словно заговоренный талисман. Перед ней лежал чистый лист тренировочного пергамента, на котором она уже в двадцатый раз пыталась начертать Игнис — по словам ученого Хари, простейшую из огненных инкр. Это была инкра абстрактного класса — легко поддающаяся волевому контролю, но не слишком сложная; начальная инкра, призванная порождать пламя или нечто сопоставимое: волны жгущего тепла, одинокий язычок пламени или просто залитый жаром свет.

Ученый Хари заверил класс, что от них вовсе не требуется выдавать огонь с первого же раза — это была их дебютная попытка начертания, так что идеальной точности никто не ждал. И это успокаивало ровно до тех пор, пока минутная стрелка на ее наручных часах не отсчитала пять минут, десять, тридцать пять, а у Одры так ничего и не вышло.

К ее величайшему гневу, Ноэль сотворил Игнис с первой же попытки — да так легко, что ему даже не пришлось удерживать взгляд на тренировочном пергаменте, чтобы поддерживать активность инкры. Теперь этот заносчивый аристократ уже вовсю работал над более сложной инкрой, которую ученый Хари выделил ему одному для практики. Даже Уайлдер высекла огонь в самом начале и теперь гордо склонилась над партой; ее угольный карандаш был отброшен в сторону, а руки управляли завораживающим пламенем с оттенком синевы, заставляя пальцы послушно придавать огню самые разные формы.

И тем не менее, сколь бы скрупулезно Одра ни копировала образец на доске, ее угольный рисунок упрямо и бесследно растворялся в тренировочном пергаменте снова и снова, не порождая даже намека на тепло, не говоря уже о настоящем пламени.

Она выругалась сквозь зубы, когда с другого конца класса раздался победный возглас кого-то из адептов с кудрями до пояса: их инкра вспыхнула к жизни, и клубящийся шар багрового пламени заплясал над партой, озаряя восторженное лицо румяным светом. Мгновением позже в проходе неподалеку девушка со светлыми глазами ахнула, заметив, как ее инкра распустилась мягким изумрудным свечением, а нити зеленеющего света змейками заскользили по странице причудливыми узорами.

Чудесно. Теперь Одра оставалась одной из всего лишь трех адептов, кому еще не покорилось начертание. Нарастающий ком паники сдавил грудь. Занятие по инкрамантию подходило к концу, и ее неминуемо выгонят на тренировочные площадки безо всяких успехов в магии.

Ноэль станет просто невыносим, если она не сумеет сотворить элементарную инкру, а при той череде неудач, что преследовала ее сегодня, коммандер Ренвик наверняка поставит их в пару друг с другом.

Еще одна попытка. На этот раз все получится.

Но рука задрожала, смазывая хрупкие линии инкры еще до того, как они успели впитаться в тренировочный пергамент; всё поблекло настолько быстро, что не осталось даже крошечного пятнышка, свидетельствующего о том, что этот символ вообще существовал.

Почему ничего не выходит?

Неужели она каким-то образом обделена этой фундаментальной магией, которая так легко и охотно подчинялась чужой воле? Сомнения обвились вокруг сердца, нашептывая ядовитые догадки: они совершили ошибку, притащив ее в мир фей и заставив поступить в Академию. Она даже собственной жизнью управлять не в силах — как ей совладать с арканой?

О, Тьма. Ученый Хари, чьи каштановые кудри отливали медью в призрачном свете, струящемся в окна аудитории, остановился возле ее парты. Одра втянула голову в плечи, ожидая упрека, и встретила его взгляд из-под полуприкрытых век.

Но в глазах ученого Хари, несмотря на всю их пронзительность, мелькнуло одобрение.

— Терпение, Одра, — тихо проговорил он, и его голос прозвучал ровно и успокаивающе. — Инкры древни и капризны. Они требуют не просто точности, но гармонии разума, воли и духа.

Его слова, призванные успокоить, лишь усилили ее разочарование, распалили ее тревогу.

Гармония разума, воли и духа?

Разум Одры представлял собой водоворот сомнений в себе и неуверенности; ее воля испарилась в тот самый момент, когда она сдалась перед фейри в таверне Фернвелла… А ее дух? Ее дух казался хрупким, как обмороженные ветки — если это вообще был дух, а не экзистенциальный ужас.

Одра кивнула и слабо улыбнулась, надеясь, что это побудит его пойти дальше. Это сработало; он продолжил путь, пробираясь между партами к столу Лотти, где та то и дело набрасывала на странице Игнис, быстрее, чем неактивированный глиф успевал исчезнуть.

Неужели они совершили ошибку, когда выбрали Одру? Неужели она не по-настоящему фейри, и никакая магия в ней не пробудится? Если так, то можно с тем же успехом сдаться прямо сейчас — ее скоро разоблачат, немедленно отправят на передовую и в конце концов казнят — но нет. Нет.

Из всех ее ровесников в Солт-Холлоу выбрали только ее. Этот ублюдок Вренн учуял ее кровь фей с другого конца таверны. Вренн утверждал, что она настолько сильна, что им даже не пришлось пускать ей кровь для подтверждения. Происхождение многих других было сомнительным, перевешиваемым их человеческой кровью. Зенаиданцы резали их до тех пор, пока не выступала кровь — некоторым пришлось капать ею в пробирку, зачарованную на выявление крови фей. Она видела их раны, превратившиеся теперь в шрамы.

Если бы ее сочли полностью человеком, она оказалась бы среди тех немногих счастливчиков, которых отпустили вернуться к прежней жизни. Она не была бы заперта здесь, не терпела бы эту академию, где угроза смерти сопровождает каждую неудачу. Но у нее не было шрамов от тестов; в ее крови фей таились дремлющие магические способности.

А это значило, что она черт возьми сможет это сделать.

Одра изучила инкру на грифельной доске.

Она сможет это сделать.

Одра закрыла глаза, заставляя пальцы ослабить хватку на угольном стилусе, чтобы не сломать его пополам. Она отгородилась от шуршания пергамента, сального, горелого запаха, пропитывавшего душный класс, проигнорировала катившуюся по спине каплю пота и восторженную болтовню сверстников. Она сосредоточилась на своей воле, попыталась отыскать свой дух (несмотря на то, что это вовсе не казалось чем-то таким, что можно отыскать) и успокоила разум, силой отбросив сомнения, удушив их одеялами и подушками, пока больше не перестала слышать жестокие мысли.

Медленно выдохнув, она попыталась начертать инкру еще раз, и угольный грифель провел по пергаменту дорожку отчаянной надежды.

Наконец — искра. Мерцание сотворения. Облегчение окатило ее с такой силой, что у нее едва не закружилась голова.

Но облегчение длилось недолго — вместо ожидаемого тепла от светящейся инкры повеяло леденящим до мозга костей холодом. Изморозь поползла по пергаменту, как чума, устремляясь к ее руке. Одра подавила вскрик, резко отдернув руку, но было уже поздно. Кристаллы льда взметнулись вверх по стилусу, вцепились в ее пальцы, пронзая их неестественным холодом, который проник в самые кости и остудил ее до глубины души.

К счастью, ее концентрация разрушилась в тот самый момент, когда инкра пошла наперекосяк, и глиф почти сразу растворился на тренировочном пергаменте, унеся с собой и мороз.

Одра потрясла онемевшими пальцами, стиснув зубы от покалывания, пронзившего руку и поднявшегося к запястью. Она оглянулась, стараясь не привлекать к себе внимания и надеясь, что никто не заметил ее провала.

Сердце рухнуло в желудок, потому что взгляд Ноэля, разумеется, был прикован к ней, а на его самодовольном лице застыла ухмылка.

Одра быстро отвела взгляд, наклонившись, чтобы отыскать угольный карандаш, который она отбросила в сторону. К тому времени, как она выпрямилась, подобрав стилус, Ноэль снова переключил внимание на свою парту, наконец-то соизволив заняться собственными делами. Гримаса Одры стала еще более мрачной. Инкра Ноэля ни на секунду не угасала: двойные синие и оранжевые языки пламени кружились, кружились, кружились вокруг друг друга, оставляя два следа из горячего света.

Даже когда он смотрел на нее, наблюдая, как она проваливает собственное сотворение, его пламя не дрогнуло.

Она собралась начертать инкру снова, но ее карандаш неподвижно замер над страницей.

Тот запуск пошел ужасно не так, и это было больно.

Ее пальцы все еще саднило — красные и нывшие, они бережно сжимали угольный карандаш. Она поднесла грифель ближе к бумаге; уголь замер в волоске от нее, выжидая такт. Другой. Она просто не могла заставить себя попробовать снова прямо сейчас.

К счастью, по всей комнате прозвенели колокольчики сигнализации; адепты дружно прекратили начертание, их концентрация прервалась звоном. Поднялся восторженный галдеж: все принялись упаковывать сумочки и пожитки, выстраиваясь в очередь, чтобы по дороге к выходу сдать тренировочный пергамент на стол ученого Хари.

Одра же вместо этого спрятала свой пергамент в тетрадь, быстро захлопнула ее и запихнула в сумку.

Ученый Хари четко дал понять, что им разрешено практиковать инкрамантию исключительно в его лекционном зале и под его непосредственным присмотром.

Но ученый Хари не должен заметить, что одного тренировочного пергамента не хватает в беспорядочной стопке на его столе. Ничего страшного; количество адептов в гильдиях различалось, а у Сейбр, самой крупной гильдии, занятие было еще утром. Может, он подумает, что кто-то из них прихватил его. Если вообще заметит.

Он также упорно настаивал на том, чтобы новички практиковались именно на тренировочном пергаменте, и… по крайней мере, половину правил она соблюла.

Это должно хоть чего-то стоить.

Зубы Одры стучали от холода. Пальцы на поврежденной руке дрожали от холода и боли, и ей пришлось задействовать здоровую руку, чтобы застегнуть обе пряжки на сумке.

Уайлдер ждала Одру в коридоре, прижав сумку к груди и переминаясь с ноги на ногу, а ее выражение лица было тщательно выверено, чтобы ничего не выдавать. Уайлдер была наблюдательной и по природе своей доброй. Разумеется, она заметила, что Одра не справилась с начертанием Игнис, и разумеется, она подавила любую радость по поводу собственного успеха на фоне неудачи Одры.

Сама же Одра была в ярости на себя за этот провал.

Ей следовало бы праздновать вместе с остальными адептами Арканы. Освоение каждой заданной инкры, каждого урока было жизненно необходимо, если она хотела продержаться достаточно долго, чтобы вернуться домой. Любая радость от сотворения своего первого заклинания затмевалась тем фактом, что она сделала все неправильно; цена оказалась болезненной, причем в буквальном смысле.

Одра больше всего на свете хотела разделить праздник со своей подругой. Уайлдер казалась прирожденной инкраманткой. И было несправедливо, что неудача Одры омрачала успех Уайлдер.

Но Одра отпразднует с ней позже; ей было жизненно необходимо осмотреть свои пальцы — они горели так, будто их все еще лизало то холодное пламя, — чтобы убедиться, что она не повредила их навсегда. Иначе ей пришлось бы отправляться в крыло целителей и все объяснять. Меньше всего на свете Одра хотела признаваться кому-либо в Холивере, что ее инкра оказалась отклонением, чудовищным искажением того, чем она должна была быть.

Поэтому она бросила Уайлдер быстрое поздравление, сослалась на причину и убежала.

ГЛАВА 25

Коридор был забит адептами из всех гильдий, спешившими на занятия или обратно — у ближайшей уборной выстроилась очередь прямо до дверей.

Тьма ее побери, в конце этой очереди стояла Лотти и вовсю махала ей рукой.

Капля пота скатилась по спине, несмотря на то, что Одра чувствовала себя холоднее, чем когда-либо в жизни. Воздух сгустился, казалось, разбух вокруг нее, навязчиво прилипая к лицу и отяжеляя волосы. Она судорожно вздохнула, пытаясь глотнуть воздуха.

Одна.

Ей нужно было побыть одной.

В каком-нибудь месте, где не толпятся адепты, ученые или жрицы.

Прижав руку к груди, с глазами, которые уже щипало от подступивших слез, и сердцем, трепетавшим в ребрах испуганной птицей, Одра резко развернулась и толкнула боковую дверь, которая, судя по заученной ею карте, должна была вести в подвал.

Она надеялась на уборную, но больше всего на свете ей требовалась минута уединения.

Стоило двери закрыться за ее спиной, как воцарилась благословенная тишина.

К тому времени, как она спустилась по лестнице, она все еще скрипела зубами от боли, но дыхание уже не было поверхностным и прерывистым.

Лестница вела вовсе не в просторный подвал, а в слабо освещенный коридор, пахнувший землей, сыростью и гнилью.

Окинув все взглядом, она, не будь ей так больно, возможно, даже улыбнулась бы. Этот уровень чудесным образом пустовал — ни адептов, ни ученых, ни жриц.

Хотя совсем пустым он не был.

Одра споткнулась, когда из двери в конце коридора кто-то вылетел.

Высокий мужчина, двигавшийся быстро и направлявшийся прямо к ней.

У Одры перехватило дыхание, а в голове закружились лихорадочные мысли. Это пространство наверняка было запретным для адептов… Станет ли он допрашивать ее или отчитывать? Прикажет вернуться наверх? Опасен ли он?

Черт. С чего это она так запаниковала? Зачем вообще решила уйти куда-то в одиночку?

Вырастая в Солт-Холлоу, еще до того, как она выучила буквы, она знала: для девочки быть одной означало избегать того, чтобы тебя застали врасплох.

Здесь казалось перевернутым, ненадежным любое инстинктивное чувство, которому она привыкла доверять. Любая уверенность в себе выбивалась из нее с каждой проходящей минутой, пока она была заперта в этом месте.

Одре пришлось осознанно бороться с желанием замереть, прижаться спиной к стене или развернуться и помчаться обратно по ступенькам на главный этаж — к толпе адептов.

Она подавила все порывы. Ускорила шаг, гордо вскинула подбородок и изобразила походку человека, который прекрасно знает, куда ведет этот коридор, походку того, кто и должен здесь находиться.

Когда он приблизился, она разглядела серый мундир и брюки, потрепанные сапоги. Это был садовник, чьи руки были доверху нагружены коробками, а каблуки громко стучали по черному каменному полу.

Она уже приготовилась поприветствовать его, кивнуть или улыбнуться, но он пронесся мимо, даже не взглянув на нее.

Наверное, у него было куда больше важных забот, чем проверять, находится ли какая-то адептка там, где положено. Это забота патрулирующих периметр стражников, которые обходят ограждения при любой погоде; ученых, отмечающих присутствие каждого адепта в начале каждого урока; и административных отделов академии, снабдивших их часами, отслеживающими каждый шаг.

Кстати говоря… Она отвела запястье от груди, поморщившись от пронзительной боли, вызванной малейшим движением. Часы! Они бы уже зазвонили или нагрелись, окажись она там, где ей быть не положено. И тем не менее они мерно тикали, а цепочка висела свободно и прохладно.

Когда мужчина исчез на лестнице, ведущей на верхние уровни, Одра побрела дальше. Боль не утихала; теперь казалось, что в ее крови кристаллизовался изморозь.

Здесь было так много комнат — вбитые в каждую дверь оконца показывали, что в основном они завалены сломанными партами, пустыми напольными подсвечниками, грифельными досками и полками с постельным бельем, формой, пергаментом и прочими припасами для сотен адептов. Этот уровень, судя по всему, в основном служил хранилищем. Она уже собиралась распрощаться с надеждой отыскать уборную, когда наконец заметила знакомую табличку.

Ледяная дрожь пробрала ее до костей, когда она шмыгнула внутрь. Здесь стоял жуткий холод, резко контрастировавший с утепленным коридором.

Она быстро проверила все кабинки — все пустовали. Одра заперла дверь и повесила ремень сумки на крючок, прикрепленный к стене. Лихорадочными, резкими движениями расстегнув пуговицы на обоих рукавах, она закатила ткань повыше на предплечья.

Она повернула вентиль; из рифленого серебряного крана в мраморную раковину хлынула вода — но стоило холодной воде коснуться пальцев, как она взвизгнула, отдернув руку и прижав ее к груди. Все еще не привыкшая к водопроводу и магии, измученная болью, она забыла включить нагревательный элемент. Она нажала на покрытый инкрой рычажок рядом с краном, пока вода не потекла теплой, а затем надавила еще несколько раз, прибавляя жару, пока из раковины не повалил густой пар, заполняя уборную. Медленно она опустила пальцы под горячую струю.

С ее губ сорвался стон боли, но она стиснула зубы и преодолела этот первоначальный ожог, прогоняя желание вытащить пальцы из потока воды.

Они болели как на воздухе, так и под водой. Это, по крайней мере, шло на пользу.

Наверное.

Вода в раковине закружилась черно-серыми разводами, когда сажа смылась с кожи, а слив засорялся медленно. Одра смотрела на это, сосредоточившись на водовороте, вращении и завихрениях жидкой темноты — отвлекаясь от пронзительной агонии по мере того, как ее пальцы оттаивали.

Пар оседал на ее щеках и ресницах мелкими капельками воды. Одра моргала, сгоняя их, и сосредоточилась на своей руке.

К тому времени, когда вода стала прозрачной, боль утихла, превратившись в терпимый, почти утешительный ожог.

Она с облегчением выдохнула, расправляя и шевеля пальцами — от них поднимались струйки пара, до того холодным был этот туалет. В академии всегда сквозило, стоял холод, но при таком скоплении людей и зажженных каминах это обычно удавалось терпеть, а подвальный коридор, находясь под землей и будучи изолированным так, как не был изолирован остальной Центральный Корпус, казался почти теплым.

Как только пальцы зашевелились без заметного дискомфорта, Одра перекрыла кран и сквозь пелену пара потянулась за полотенцем, чтобы вытереть руки.

Ее рука сжала пустоту.

Она что, снова галлюцинировала, или полотенце сместилось — сдвинулось с места? В комнате стоял пар, но не настолько плотный, чтобы она не могла разглядеть, где именно висела сложенная ткань на перекладине.

Она протянула руку дальше, пытаясь ухватить полотенце, и на этот раз отчетливо увидела, как оно качнулось — словно обладая собственной волей — на другую сторону стержня, куда, как она была уверена, его повесили изначально.

Одра широко раскрыла глаза и отступила назад, а капли с ее рук падали на коричневую юбку, оставляя темные круги, которые в тусклом паре ванной почти походили на кровь. Волоски на затылке встали дыбом, когда она вытянула шею, перебирая взглядом и шаря глазами по уборной.

Но здесь была только она; она убедилась в этом перед тем, как запереть дверь.

— Ладно, ладно, делай что хочешь; я больше не буду его двигать, обещаю.

Одра резко обернулась.

— Кто здесь? — спросила она пустую комнату.

Тишина.

Она осторожно проверила кабинки еще раз, прежде чем наклониться и заглянуть в шкафчик под раковиной. Лишняя туалетная бумага, средства гигиены, сложенные бруски мыла и свежие полотенца для рук, но ни единой живой души.

Она прижала ладони к глазам и испуганно выдохнула, поднимаясь на ноги.

Она сходила с ума.

Она изучила свое отражение в круглом зеркале над раковиной. Темные круги залегли под глазами, ее теплая смуглая кожа казалась пепельной сквозь блестящие капли конденсата на щеках, а губа опухла от того, что она грызла ее — печальный побочный эффект похищения и учебы в академии, где ей приходилось либо превосходить остальных студентов, либо отправляться на съедение демонам.

К черту все, ей и без того хватало проблем, чтобы еще возиться с бестелесными голосами и двигающимися полотенцами. Она потянулась, чтобы сорвать сумку с крючка и отпереть дверь — но ее сумки на месте не было.

Слезы щипали глаза. Она точно знала, что оставила ее у двери. Она вошла, проверила кабинки, а затем повесила сумку на один из настенных крючков.

Она оглянулась на раковину; может, уронила ее там… как вдруг позади нее проступила прозрачная фигура, едва различимая в отражении.

Одра резко обернулась, сердце бешено колотилось в груди, но перед ней не было никого, кроме облицованной плиткой стены.

Она повернулась обратно к зеркалу и ошеломленно замерла, наблюдая, как фигура материализуется прямо из стены — она дрожала, серая и размытая, словно Одра смотрела сквозь толщу воды. Одра прижала ладони ко рту, сдерживая крик.

Круглые темные глаза, заостренные уши, растрепанные волосы, намек на озорную улыбку.

Помятая, выцветшая форма адепта, дополненная кривым галстуком и гербом академии, вышитым на кармане.

Одра, глядя на привидение со смесью неверия и нарастающей паники, заикаясь, произнесла:

— Ты… демон?

Собирался ли этот демон шептать коварные слова? Предлагать ей боль или наслаждение? Не собирались ли ее, черт побери, одержать?

— Светом Алехеры, — ахнула фигура, голос ее звучал слабо и тихо, словно из дальнего конца длинного туннеля. — Ты меня видишь.

Фигура приложила руку ко рту и издала звук, напоминающий шелест листьев.

Одра уставилась на нее, ее разум растерянно метался. Она задвигала челюстью, хотя из горла не вырвалось ни звука.

— Я всё думала, откуда у меня силы на… Ты что, причина?

Наконец ее голос обрел силу, и вопрос вырвался из нее громко и нестройно:

— Причина чего?

Фигура подалась ближе, разглядывая ее бесформенными глазами.

— Ты не должна меня видеть.

— Разве? — выдохнула Одра.

Она чувствовала себя отрешенной, отстраненной от собственной оболочки, словно ее здесь на самом деле не было. Будто это было воспоминание — давнее, такое, какого она не могла толком припомнить, но отчаянно пыталась вернуть в настоящее.

— Ты ведь живая, не так ли? — Голова фигуры склонилась набок, в ее выражении сквозило сомнение.

Живая ли она? Вопрос завис между ней и серой фигурой, такой нелепый, что ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать его и понять смысл того, о чем вообще спрашивало привидение.

— Да, конечно, — ответила она.

Затем повторила на всякий случай, потому что звучало это совсем не так уверенно, как следовало бы.

— Конечно, я живая.

Затем последовала пауза, сменившаяся шепотом:

— Живая ведь? — Ее голос взмыл вверх, натянувшись тонко, как соленая карамель. — Правда?

Комната вокруг словно наклонилась, и ей показалось, что она одновременно проваливается в камень и парит в воздухе невесомым перышком, в то время как внезапный ужас пронесся по ее телу, а в голове зашумело. Ее бросало то в жар, то в холод, а на лбу внезапно выступили капельки пота.

Она шевельнула пальцами, ощущая в них остаточные покалывания.

Да.

Она жива.

— Я просто хотел убедиться, потому что я — нет.

— Нет кто? — Хотя она боялась, что не расслышала, и трепетала перед тем, что этот ответ будет означать для нее самой.

— Не совсем… живой.

— Значит, ты не демон?

Демоны ведь живые… верно? У них есть плоть и кровь, а у некоторых — три сердца, которые можно проткнуть. Их можно убить. Если что-то можно убить, это обычно означает, что оно находится в категории «живых».

Фигура скрестила руки на груди, полупрозрачный силуэт еще сильнее расплылся, отчего у Одры зачесались глаза. Она поборола желание прижаться к ним ладонями и потереть до тех пор, пока глаза не упрутся в затылок.

— Не демон. — Призрак выплюнул слово «демон» так, будто одно его произношение оставляло во рту гадкий привкус. — И навешивать на меня такой ярлык — вряд ли подходящее наказание, если все мое преступление сводится к безобидной шутке с банным полотенцем.

Одра сглотнула.

— Значит, дух.

Голову Одры начало раскалывать, боль пульсировала в такт бешено бьющемуся сердцу. Неужели присутствие магии делало духов видимыми? Было ли это частью того магического пробуждения, о котором их предупреждали? Ученые упоминали о возможных побочных эффектах, но магия в период Стужи должна была быть слабой.

Или призраки здесь — обычное дело? Неужели их видят все фейри? В этом она сильно сомневалась.

Фигура то появлялась, то исчезала из виду.

— Мне не нравится об этом думать.

— О том, что… ты дух?

— Предпочитаю не думать.

Мальчик — теперь Одра отчетливо видела, что перед ней призрак погибшего студента-фейри, а не какое-то создание из Завесного Мира, — гордо вскинул подбородок.

Одра моргнула. Боги, как же раскалывалась голова. Она начинала чувствовать себя дурно. Она протянула руку, пока не нащупала твердый, основательный мрамор раковины.

— Могу я спросить…

Дух перебил ее:

— Только не о том, как меня зовут — я и сам не помню.

Одра повернулась к нему.

— Что ты делаешь в умывальне?

Дух вздохнул.

— Я просто проходил мимо, когда увидел тебя. На цокольный этаж почти никто не спускается — с началом учебного года, после десятилетий запустения… я не успел привыкнуть к такому количеству людей; теперь я предпочитаю подвал. — Его рот искривился от отвращения. — Вы все такие шумные, хаотичные и… живые.

— Понимаю.

Хотя Одра ничего не понимала — вернее, видела слишком много, ведь она не должна была его видеть.

— Ду… эм… сэр, вы были вчера в общежитии Арканы? Случайно не шутили надо мной?

Он покачал головой:

— Слишком много народу; я избегаю жилых корпусов.

Значит, ее имя шептал какой-то другой дух. Эта мысль встревожила ее. Сколько же призраков обитало в академии Холивер? Как часто ей придется опасаться их присутствия? И если этот умеет двигать полотенца, может ли он воздействовать на другие предметы? Может ли он… воздействовать на нее?

Сможет ли он причинить ей вред?

Если даже для фейри не было обычным делом воспринимать духов — судя по реакции этого паренька на то, что она его видит, — то как ей найти ответы на эти вопросы? Она не могла просто так взять и спросить — это был лишь еще один показатель того, что она неправильная, другая. Еще одна вещь, ставящая ее в невыгодное положение. Она не могла позволить себе отвлекаться на подобное.

Одра поморщилась, когда в голове пронзительно кольнуло. Ей нужно было прилечь, отоспаться после этой мигрени и на время отгородиться от всего мира. Но обед уже почти закончился, а впереди ее ждал следующий урок. И ей еще предстояло переодеться в боевое форменное платье.

— Я так давно ни с кем не разговаривал из живых…

Дух снова издал тот самый звук, похожий на шелест листьев. Смех. Он смеялся.

— Неплохо, раз уж ты можешь отвечать. Я чувствую себя не таким уж… мертвым.

Дух подплыл ближе, хотя его бестелесные ноги не делали ни единого шага, который она могла бы заметить.

— Пожалуйста, не подходи так близко.

Одра вздрогнула. Ей вовсе не хотелось проверять, что случится, если он к ней прикоснется.

— Прошу прощения. Просто… я так давно не чувствовал этого… тепла… жизни… Это приятно.

Тепло… в этой ванной стоял жуткий собачий холод; даже сейчас у нее стучали зубы от мороза. Должно быть, он ощущал, чувствовал ее остаточное тепло. Она не хотела, чтобы он освоился слишком сильно и вздумал присвоить себе еще часть тепла ее тела.

— Ладно… Что ж, оставлю тебя одного — мне нужно…

— Не уходи. Пожалуйста. Ты не останешься?

— Я даже не уверена, что мне разрешено находиться в подвале.

— Что ж, можно я пойду с тобой?

Только этого ей и не хватало. Чтобы кто-то увидел или услышал, как она разговаривает с призраком. Ей нужно было слиться с толпой, держаться серединки. Ей совсем не улыбалось привлекать к себе лишнее внимание за пределами академических успехов; чем меньше ученые, жрицы или кто-либо еще обращали на нее внимания, тем ниже был риск пострадать. Тем в безопасности она будет.

— Спасибо. Нет.

Дух нахмурился, и температура упала еще сильнее. Дыхание Одры обратилось облачком пара. Его взгляд задержался на этом облачке, а на лице появилось голодное выражение. Но он никак не возразил, когда она схватила сумку и выскользнула в коридор.

Она не удержалась и оглянулась, спеша по пустому коридору и поднимаясь по лестнице к свету, шумам и другим живым адептам. Впрочем, смогла бы она вообще понять, следует ли за ней дух? Если бы он захотел, смог бы он стать невидимым даже для нее?

Заскочив в столовую и устроившись рядом с Каллумом, который развалился на своем месте, с воодушевлением рассказывая остальным какую-то историю о утренней тренировке в бурю, она продолжала дрожать, словно существо всё еще вытягивало из нее тепло.

ГЛАВА 26

Этой ночью Одра видела во сне демонический храм, высеченный прямо из обсидиана в самых глубоких недрах земли.

Его залы были черны как полночь и сияли, переливаясь таким количеством звезд, какое только мерцало на бескрайнем ночном небе; колонны по обе стороны комнаты, в которой она оказалась, уходили на немыслимую для храма, выдолбленного из подземной породы, высоту. Ноги Одры спотыкались. Страх пропитывал это пространство, словно живое существо, извиваясь вокруг нее и внутри нее, пока каждый шаг ее сапог эхом разносился по залу, смешиваясь с шепотом в ушах, похожим на музыку. Факелы по обе стороны от нее пылали синим пламенем в настенных бра, и огонь этот был неестественным.

Она попыталась убежать из центра зала в поисках выхода, но ее тело во сне не подчинялось ей, и, несмотря на то, что ее разум кричал, кричал, кричал от ужаса, она не могла сойти с пути. Она шла все вперед, ее движения были дергаными и неправильными, словно она была управляемой марионеткой, игрушкой злобного божества. Она шла минуты, часы, дни, минуя черную колонну за колонной, и единственным цветом вокруг были синие языки пламени.

Наконец бесконечная комната изменилась, и она увидела, что в дальнем конце залы стоят два трона, сотворенных из костей и усыпанных незрячими черепами.

Один трон был пуст, и Одра почему-то знала, что он предназначен для нее. На другом троне… Кто-то сидел, призрачная фигура заполняла собой пространство. Но сколько бы она ни пыталась разглядеть, кто — или что — восседает на троне, закутанный силуэт состоял лишь из сменяющих друг друга теней самой черной ночи, словно выточенных из того же обсидианового камня, что и весь храм. Чем ближе она подходила к двойным тронам, тем яснее — точно так же, как она знала про предназначенный ей трон — понимала: жизнь здесь существовать не может. С каждым шагом она становилась слабее, хрупче.

В ее внезапно ставших хрупкими и ноющих костях зрело понимание: если она доберется до трона, если сядет на тот, что уготован ей, это станет ее концом.

Она попыталась разжать челюсти, чтобы закричать, заставить свои ноги прекратить эти шаги, но ею управляла сила, неизмеримо превосходившая ее собственную; она не могла бороться с богом, который вел ее к смерти. Шепот призраков гнал ее вперед на волне восторженных, исступленных криков; чем ближе она подходила, тем громче и хаотичнее становились эти вопли, пока не превратились в оглушающий рев.

Закутанный в плащ спектр поднял одну руку, одна скелетная ладонь протянулась к ней, согнулся единственный костлявый палец, суставы трижды изогнулись, подзывая ее ближе, чтобы сократить оставшееся расстояние и занять свое место на Троне Смерти.

Она замерла перед троном из костей и повернулась, ее тяжелые вдохи были мучительно медленными, хриплыми, дребезжащими. Ее тело замедлилось; ужас окутал ее так, как никогда раньше, пока ее взгляд метался по сторонам. Обсидиановый храм внезапно заполнился светящимися призраками, ожившими скелетами с незрячими глазами, обрывками гниющей плоти и сухожилий, а также ужасными, когтистыми, голодными демонами — все они склонялись перед ней.

Ее жизненная сила почти иссякла, она попыталась позвать на помощь, умоляя этих призраков спасти ее. Ее конечности обмякли, сердцебиение — вялый, ленивый трепет — ослабло еще сильнее, жизнь угасала, словно огонь под дождем; словно марионетка, ее тело опускалось, опускалось, опускалось на трон, а толпа вокруг начала ликовать. Она знала: в тот самый миг, когда она коснется костей, остатки ее жизненной силы будут потеряны навсегда, а душа застрянет в этом храме смерти на веки вечные. Она закрыла глаза, не желая видеть радость по случаю ее гибели, и сделала последний вдох в своей жизни.

Одра проснулась с криком.

Перевод выполнен командой https://t.me/mousebookagency

ГЛАВА 27

В пепельном свете зимнего рассвета адепты Арканы собрались в ледяном молитвенном зале храма, освещенном сотнями тонких свечей в полированных латунных бра, чей дым устремлялся вверх, смешиваясь с едким ароматом благовоний и ритуальных масел. Храм, казалось, был избавлен от магического истощения, поразившего остальную территорию академии и всё то немногое, что она успела увидеть в Зенаиде, поскольку каждую колонну, все десять святынь, главный алтарь и даже дверные проемы украшали цветы, которых в Бесплодную Зиму просто не должно существовать — разве что в королевских оранжереях.

И тем не менее они были здесь — цветы оттенков, каких она отродясь не видела: нежно-розовые, закатно-оранжевые, глубокого сливового цвета и цвета морской волны, мелкие и крупные, с множеством лепестков и совсем простые, цветущие во всем своем великолепии. Цветущие каким-то образом без почвы или сосудов с водой и, что самое удивительное, вопреки отсутствию весны или лета.

Одра не могла оторвать от них глаз, жадно впитывая яркие краски. Когда человек не знает, чего лишен… он не может этого и жаждать. Но теперь она понимала, что всю свою жизнь была обделена жизнью и цветом.

Именно так чувствовал себя вчера призрак в умывальне? Была ли она для него проводником тепла и жизни, как эти цветы стали таковыми для нее?

Одра не была одинока в своем благоговении. Мраморный пол храма был скрыт под усыпанными узорами молитвенными подушками, и все они были заняты адептами Арканы, которые по идее должны были погрузиться в безмолвную молитву и размышления, но вместо этого, как и она, восторженно озирались по сторонам.

Благовония щипали нос, когда Одра переминалась на своей подушке. Она не привыкла так долго стоять на коленях или вообще молиться. У фей существовали особые молитвы на все случаи жизни: благословение еды, начало дня, окончание дня, защита от врагов; одних только молитв Валрику, богу солнца, самому любимому и почитаемому во всем пантеоне, насчитывалось с десяток. И еще дюжина молитв о том, чтобы отыскать следующего Наследника — а ей с трудом давалось заучивание даже самых простейших. Она была не согласна с их навязыванием не просто заучивать, но и обязательно участвовать в обрядах. Религия должна быть чем-то личным, и тем не менее всех их заставляли в этом участвовать.

— Во время храмовых занятий, — голос жрицы Найры прорезал мысли Одры, — вы погрузитесь в тонкости почитания четырех наших самых священных божеств, изучите их сферы влияния, излюбленные подношения и точные ритуалы, необходимые для молений.

Это смущало, поскольку вся церемония походила на какое-то представление — религиозный театр, — где послушники и жрицы под вуалью демонстрировали фанатично-исступленное обожание богов. И то, как они разглядывали адептов — некоторые с презрением, следя за тем, чтобы молитвы заучивались наизусть, — втайне надеясь, что кто-то из этих сонных, заплетающих языки новичков окажется их драгоценным пророческим спасителем…

Одра, которая наконец заставила себя отвести взгляд от цветочных композиций, не могла заставить себя встретиться взглядом ни с кем из них, кроме Твилы, стоявшей с остальными послушницами в задней части зала. Стоило Одре поймать ее взгляд, как та улыбалась и слегка махала рукой. Она напоминала Одре Эмайра, и внутри поднималась острая волна тоски и ностальгии. Она не видела девушку с тех пор, как та проводила ей экскурсию по академии. Впрочем, судя по записке, приколотой к двери комнаты Одры этим утром, после полудня ей предстояло встретиться с Твилой.

Санктум — третий и заключительный день их чередующегося расписания занятий — был днем самостоятельной работы, практикумов и молитв, поэтому закрепленные за всеми наставники-опинанты иногда выбирали именно этот день для проверки их успехов.

Одра еще не решила, безопасна ли Твила для того, чтобы открыться ей и поведать о своем полном неумении колдовать инкры, о видениях или о призраке. Тем не менее что-то внутри подсказывало ей хранить эти загадки в тайне как можно дольше.

Когда последняя молитва подошла к концу, Одра отыскала Твилу, чтобы попросить об отсрочке их консультации. Твила нахмурилась, и ее птичье лицо показалось еще более заостренным, чем прежде.

— Ну, мой отчет для Хора Эха требуется предоставить лишь через два Санктума. Полагаю, если у тебя нет никаких насущных проблем, то всё в порядке.

У Одры было множество насущных проблем, но она спрятала их за широкой улыбкой, надеясь, что та выглядит убедительно. Подумать только — стоило один день принудительно учить молитвы, как она уже ими пользуется. Индоктринация работала быстро.

— Я тону в заданиях, так что было бы просто чудесно, если бы мы смогли это отложить. Мне совсем не хочется получить отрицательный отчет.

Улыбка Твилы была искренней.

— Думаю, это нормально.

Попрощавшись, Одра быстро вышла из храма, избегая пронзительных взглядов жриц — их светящиеся радужки все равно провожали ее, словно зная, что она укутана в тайны. Словно они чувствовали, что она только что осквернила священный дом своих богов ложью и обманом.

На улице Уайлдер, Каллум и Серша толпились на храмовых ступенях; их носы порозовели от холода, а дреды и волосы шевелились, словно танцуя на ледяном ветру.

— У Каллума и Серши сегодня свободное время, и они предлагают попробовать стрельбу из лука; что думаешь, Одра? — спросила Уайлдер, когда Одра влилась в их кружок.

— Я слышал, что стрелы зачарованы так, что никогда не промахиваются мимо намеченной цели. Хотелось бы увидеть это воочию, — произнес Каллум, и его широкое лицо озарила ухмылка.

Уайлдер приподняла изогнутую бровь.

— Погоди, ты хочешь сказать, что стрелы будут гоняться за тобой?

Ухмылка Каллума стала шире.

— Хочешь испытать это на практике? Можешь побыть мишенью.

— Только если ты пойдешь первым, — сухо ответила Уайлдер.

Серша вставила слово:

— Как бы забавно ни было смотреть, за кем по всему полю гоняется острый наконечник стрелы, я договорилась встретиться с ребятами из гильдии Эхинацеи; в конце недели у нас архимический зачет по предотвращению инфекций с помощью местной флоры. Никак не могу запомнить, какие травы целебные, а какие ядовитые. — Она рассмеялась, и этот звук напомнил перезвон колокольчиков. — Впрочем, расскажите потом, как прошла стрельба.

Одра как раз ждала возможности остаться в общежитии одной — она чувствовала, что начинает сходить с ума, и ей было жизненно необходимо разобраться, что именно пошло не так на вчерашней инкрамантии, иначе завтра всё повторится.

— Я тоже не смогу — у меня назначена встреча с архивариусом в библиотеке, — бросила Одра, надеясь, что звучит так же легко и беззаботно, как Серша, и вовсе не походит на человека, который панически боится наличия в себе какого-то отвратительного изъяна.

Уайлдер нахмурилась, открывая рот, чтобы уговорить ее остаться — и тогда Одра похлопала Сершу по плечу.

— Пойдем, Серша, я провожу тебя до Центрального Корпуса.

Серша, ничего не подозревая и, без сомнения, поглощенная предстоящим зачетом, согласилась и позволила увлечь себя вниз по ступеням вслед за Одрой.

Одра быстро распрощалась с Сершей в атриуме и поспешила наверх, в жилой корпус Арканы. Она с облегчением отметила, что сегодня там толпились и другие адепты — хотя она обыскала всё вчера и сегодня утром в храме, тот таинственный незнакомец больше не объявлялся. Ни в жилом корпусе, ни на одном из занятий.

Она обошла двух адептов, страстно целовавшихся на лестнице, и поспешила наверх, переступая по две ступеньки за раз. Она уже начинала думать, что мужчина в жилом корпусе мог оказаться призраком… и тем не менее, она чувствовала жар, когда он смотрел на нее, а вовсе не леденящий, вытягивающий душу холод, исходивший от Обитателя Подвала. К тому же, если Обитатель Подвала был шокирован тем, что она способна его видеть, то тот незнакомец разговаривал с ней с беззаботной непринужденностью.

Значит, не призрак, а просто загадка — еще одна, на разгадку которой у нее не было времени.

Она закрыла и задвинула на засов дверь своей комнаты, опустилась на кровать и достала тренировочный пергамент, одолженный с урока инкрамантии. Она не смела повторять огненный знак в одиночку — вдруг она подожжет постельное белье или, чего доброго, на этот раз заморозит пальцы еще сильнее? Поэтому она принялась листать учебник с начальными знаками, пока не остановилась на том, который казался относительно безобидным.

Одра приподнялась на коленях, сдвинула задвижки на окне и изо всех сил толкнула раму вверх. Под окном к черному кирпичу замка цеплялись ряды закрученного плюща. Крепко сжав ножницы, она высунулась наружу, и ее глаза тут же защипало от ветра. В пределах досягаемости было полно выносливых зимних побегов, и ей потребовалось совсем немного времени, чтобы срезать несколько крепких отростков.

Добыча оказалась в ее руках, она захлопнула и заперла окно, положила ножницы обратно на стол и прижалась спиной к стене, поджав под себя ноги в чулках.

Эта инкра должна была выполняться просто — ей не нужно было уговаривать фруктовое дерево принести плоды или исцелять заболевший картофель от порчи. Ей требовалось лишь подтолкнуть к цветению парочку бутонов. Растение и так стремилось к этому от природы, а значит, заклинание не должно было потребовать много энергии. Она изучила завитки и линии инкри, каждую точку пересечения, убеждаясь, что запомнила всё точно и безупречно.

Она отбросила остатки сомнений, очистила разум от всего, кроме этой единственной цели, и положила побеги на пергамент. Судя по прочитанному, большинство инкрамантов-ботаников творили заклинания прямо в почве, как можно ближе к корням — или же, если речь шла о дереве, вырезали инкру прямо на коре, стараясь не заходить слишком глубоко, чтобы не навредить растению. Но поскольку у черенков не было корней, она собиралась использовать свойства пергамента, зачарованного действовать как проводник ее воли и усилитель.

Она крепко сжала перо и нарисовала инкру — еще одну из абстрактного класса; ее можно было использовать для самых разных целей, таких как усиление плодородия, здоровье и рост. Завершив последний изгиб последней линии, она затаила дыхание, переводя взгляд с учебника на собственный пергамент. Да, они были идентичны.

Это должно было сработать.

Она стала ждать.

Одра уже собиралась с разочарованным вздохом выдохнуть воздух, видя, что побег лежит вялым и неизменным, как вдруг листья начали подрагивать и увеличиваться — бутоны не появились, но сами листья росли в размерах, стебель утолщался… Это был хоть какой-то результат…

нет, нет, нет

Одра провела большим пальцем по инкре, пытаясь смазать глиф, хотя прекрасно понимала, что это невозможно, ведь заклинания работают совсем иначе… Она беспомощно наблюдала, как глубокий зеленый цвет листьев начинает увядать, глянец тускнеет, заостренные кончики скручиваются вовнутрь — проступают бурые пятна, которые тут же чернеют, словно на побег обрушилась порча; с пугающей скоростью круги гнили расползались по листьям, как грибковые споры, пока не поразили каждый лист и не перекинулись на стебель.

Каким-то непостижимым образом эта инкра, которая должна была помогать, расти или — в случае ошибки — просто ничего не делать, снова дала противоположный результат. Она угробила чертов плющ. Одра схватила мерзкую вещь и швырнула ее в мусорное ведро, а затем откинулась назад, ударившись головой о подушку.

Она была совершенно ни на что не годна в этом деле. А завтра от них потребуют творить еще более сложные инкры, и в каждый последующий День Фонарей и Хранилищ сложность заклинаний будет только возрастать.

Оба начальных заклинания, опробованные ею до сих пор, привели к результатам, прямо противоположным задуманному. Это был верный, черт побери, способ провалить учебу.

Она прижалась ладонями к глазам. Если ей так трудно даются самые азы инкрамантии… то у нее не оставалось выбора. Она отказывалась думать о том, что значит быть единственной, у кого возникают такие трудности, единственной, чья магия не желает проявляться должным образом. Вместо этого она отыщет способ схитрить, сымитировать свое мастерство.

Одра снова видела во сне обсидиановый храм.

На троне, сотворенном из переплетенных костей и теней, больше не клубилась бесформенная тьма. Там восседало существо, не похожее ни на кого из тех, с кем ей доводилось сталкиваться, — создание, источающее древнюю, тревожную силу. В ее прошлом сне храм был населен призраками, демонами и скелетами, но тот темный бог, казалось, вовсе не замечал ее присутствия. Однако это… это присутствие было совсем иным. Казалось, сама тьма сгустилась, обретя плоть и кровь. Хотя Одра подозревала, что «плоть и кровь» — слишком блеклые слова для того, кем он являлся. Существо на троне не походило ни на одно создание на свете.

Одра не была уверена, заменило ли это… существо, застрявшее где-то между смертным мужчиной и божеством, богиню смерти Ксоэзу, или же это сама Ксоэза приняла человеческий облик… Сидел он совсем не так, как подобает богу на троне.

Она сомневалась, что у какого-нибудь божества могла быть столь ленивая осанка.

Он сидел расслабленно, почти небрежно, словно устроился в удобном кресле, а не на монументе смерти. На нем были угольно-серые шерстяные брюки, длинные ноги вытянуты вперед, а руки глубоко засунуты в карманы. Его кожа имела цвет глубочайшей ночи — обсидиановый оттенок, испещренный мерцающими точками света, словно далекие звезды застряли прямо под его кожей. Два закрученных черных рога, напоминавших священных антилоп равнин Гобехел, возвышались на его лбу. Длинные темные ресницы бросали тень на высокие, точеные скулы. Его лоб был нахмурен, взгляд устремлен куда-то вдаль, погруженный в то, что, как воображала Одра, могло быть лишь сложными и зловещими размышлениями. Сами его глаза, однако, потрясли Одру сильнее всего. Это были древние озера непостижимой глубины.

Глаза хищника.

С губ Одры сорвался тихий, невольный вздох, едва слышный выдох. Сущий пустяк, шепот в необъятной пустоте сна, но этого оказалось достаточно.

Голова существа приподнялась, и его взгляд впился прямо в нее.

Преобразование было неуловимым, но глубоким. Его губы изогнулись в медленной, жуткой улыбке, обнажая двойные клыки — длинные и заостренные, словно отточенные кинжалы. Они были слишком длинными и острыми для любого смертного человека. Это было порождение кошмаров, вылепленное из тьмы самой богиней смерти Ксоэзой.

А затем он заговорил, и его лукавые глаза ни на секунду не отрывались от ее взгляда. И тогда она поняла, что должна была подавить тот вздох, должна была оставаться в тени, должна была сделать все возможное, чтобы скрыться от этого существа, окутанного тьмой.

— Ты опоздала, — произнес он, и его низкий, раскатистый голос завибрировал в самых ее костях.

Разум Одры лихорадочно закрутился. Это сон. Ее сон. Нельзя опоздать на собственный сон.

— Куда опоздала? — выдавила она.

Его неторопливая улыбка стала еще шире.

— Не куда. К кому.

— К кому?

Улыбка переросла в усмешку, блеснули белые зубы и обнажились клыки.

— Ко мне.

Ответ Одры застрял в горле, когда она с газом вынырнула из сна.

Одра приподнялась на постели, вглядываясь в комнату, едва освещенную лавандовым рассветом. Она ущипнула себя за обнаженное бедро, убеждаясь, что не спит… что все это реально. Часы — ее и Уайлдер — прозвонили, возвещая о начале четвертого дня занятий, расписание которого вновь возвращалось к Дню Фонарей.

— Опоздаешь, — раздался голос у двери.

— Что? — выпалила Одра, чувствуя, как сердце подскочило к самому горлу, когда она резко обернулась, смертельно боясь увидеть там эту фигуру…

— Ты опоздаешь на занятия, — произнесла Уайлдер, странно глядя на нее. — Лежебока, если ты немедленно не выберешься из постели, то опоздаешь.

— Ах, точно.

Одра развязала косы, позволяя шарфу соскользнуть на лоскутное одеяло. Она с трудом вытащила себя из кровати и принялась застегивать пуговицы на клетчатой юбке, льняной рубашке и вязаном свитере, не переставая размышлять…

Сидя в столовой в окружении друзей…

Шагая по заснеженному кампусу в сторону тренировочных полей…

Она то и дело думала о том, как ей вообще удастся сосредоточиться и преуспеть в учебе, когда те глаза, те клыки и тот голос вплетались в ее мысли повсюду, независимо от времени и места.

Они всплывали перед ее взором каждый раз, когда она закрывала глаза. Ей чудился его голос в завывании ветра за окном, в шорохе постели, которую застилала Уайлдер, в голосах адептов, споривших об эффективности различных инкр.

Ты опоздала.

Часть третья

ГЛАВА 28

Жизнь в академии Холивер быстро вошла в собственный ритм, и вскоре Дни Фонарей, Хранилищ и Санктумов незаметно слились в недели.

Помимо заучивания инкр — бесконечного черчения сотен знаков, которые Одра со временем начала выводить даже во сне (что было куда предпочтительнее снов о храмах смерти и монстрах), — от них требовалось изучать историю. Голова раскалывалась от обилия древних дат, договоров, союзов, меняющихся границ, взлетов и падений золотых веков, а также от имен императоров и Наследников, которые открывали или закрывали эти эпохи.

Зенаида являлась маяком в сердце Вередийского царства, сияющей золотой империей, поскольку Наследники рождались исключительно на зенаидской земле, и только благодаря им цикл мог замкнуться, открывая путь весне.

До недавнего времени, по крайней мере. Однако ученые мужья совсем не горели желанием обсуждать, как так вышло, что впервые в зарегистрированной истории Наследник появился на свет за пределами Зенаиды, да еще и в самом немыслимом месте — в безмагическом человеческом мире. Очень быстро стало понятно, что Зенаида стремится сохранить эту тайну в строжайшем секрете. Этим и объяснялось, почему эту древнюю заброшенную академию, затерянную возле маленькой ничем не примечательной деревушки, выбрали для сбора потенциальных Наследников, вместо того чтобы отвезти их, скажем, в столицу, где информация мгновенно просочилась бы в массы, и их статус неприкасаемых рухнул бы в один миг.

Следующие лет пятьсот, по мере смены сезонов, все соседние государства будут терзаться вопросами: не родится ли следующий Наследник на их землях? Не подошел ли к концу золотой век Зенаиды? Впервые за столетия им придется опасаться вторжений не только со стороны демонов из Завесного Мира, но и со стороны собственных соседей.

Одра преуспевала в истории, хотя часто задавалась вопросом: зачем они зубрят все эти детали, если большинство адептов все равно скормят демонам, лишь бы сдержать их орды? Знание победителя битвы тысячелетней давности никак не поможет, когда в твою плоть вцепятся зубы чудовища. В инкрамантии она держалась средне — до тех пор, пока от нее не требовалось творить реальные заклинания. Но труднее всего ей давалась боевая подготовка: она была дочерью трактирщика, выросшей за мытьем полов, сменой постелей, стряпней и умением увертываться от нетрезвых и зачастую распутных посетителей, а вовсе не профессиональной убийцей, способной распороть мечом тварь.

Уайлдер искренне переживала за нее: Одра то и дело ловила на себе ее сосредоточенные, хмурые взгляды. Каллум же откровенно злился и не скрывал своего раздражения, когда Одра наотрез отказывалась делиться тревогами, столь явно омрачавшими ее мысли. Одра почти ничего не ела, снедаемая мучительным страхом, и это сказывалось на ней. Несмотря на мышечную массу, набранную благодаря ежедневным тренировкам, она начала стремительно терять в весе.

И все же она с головой ушла в занятия, упражняясь с мечом и посохом при любой выпавшей возможности.

Уж раз ей суждено жить под дамокловым мечом угрозы со стороны демонов, стоит по крайней мере научиться их убивать.

Когда их часы отдыха совпадали, Одра тренировалась вместе с Каллумом и Уайлдер. Серша присоединялась к ним редко: в гильдии Эхинацеи почти не уделяли внимания физическому бою, сосредоточившись на искусстве исцеления.

Каллум осваивал боевые искусства легко, предпочитая полуторный меч ростом с Саму Одра — такой тяжелый, что она едва могла его поднять. Уайлдер двигалась подобно воде, а ее клинок казался естественным продолжением ее рук и ног. Эта воительница тренировалась годами, и это было заметно во всем, но еще сильнее впечатлял ее ум — куда больше, чем безупречное владение посохом, мечом, кинжалами, луком и стрелами. Девушка из теневого класса обладала прирожденным стратегическим даром.

Военные игры коммандера Ренвика набирали обороты. Большую часть дней класс делили на команды и заставляли играть в войну. Больше всего из дней боевой подготовки Одра ненавидела те, когда проигравшая команда должна была в конце занятия убирать оружие, заглаживать царапины и следы от ударов на песке и глине, чтобы у следующего потока была свежая площадка для спаррингов. И без того истощенная к концу урока, она с трудом убирала оружие, рискуя порезаться или уронить его — а если оно падало в грязь, ей приходилось заново затачивать и чистить клинки.

Одра поглощала заданные коммандером Ренвиком тексты по тактике, стратегии и военному делу, а затем брала в библиотеке дополнительные книги и читала и их тоже.

Однако как бы сильно она ни занимала себя делами, шепот становился только громче.

То, что начиналось с ее имени, шепотом слетавшего в пустоте жилого корпуса, переросло в полноценные односторонние разговоры… уловимые лишь краем слуха, ускользающие от понимания. Голоса были молодыми и старыми, мужскими и женскими, все призрачные, чуждые и пугающие. Одра начинала думать, что сходит с ума, — но до смерти боялась кому-либо об этом рассказать.

Маргарита была безутешна, а реакцией преподавателей стало выпущенное ей в глаз стрелу. Что они сделают, если узнают, что Одра слышит голоса? А ее друзья и так несли тяжелый груз собственных забот, стрессов и горя. Одра не могла заставить себя признаться им — а когда она находилась рядом с ними, наваждение отступало; она могла подавить его, игнорировать.

И насколько Одра могла судить, она была в этом одинока — единственная, кого преследовали эти шепоты и аномалии окружающего мира. В один момент какая-нибудь статуя казалась не более чем изображением героя или божества фей — прекрасной закутанной в вуаль мраморной женщиной в гирляндах из лоз, мха и благочестия, а в следующий превращалась в демона из плоти и крови, рычащего и пускающего слюни, чей жестокий желтый взгляд впивался в нее так, словно она была едой, словно все, чего он хотел, — это разодрать ее кожу, хрустнуть ее костями и вылакать костный мозг. Одра научилась не смотреть прямо на статуи или произведения искусства; даже плиточные мозаики на арочном потолке атриума были небезопасны. Она слишком часто позорилась, вздрагивая на уроках или вскрикивая от испуга, заставляя других адептов шарахаться в коридорах.

Что же касается инкр… Одра так и не смогла разрешить эту проблему самостоятельно. Именно поэтому она оказалась на первом этаже, шагая взад-вперед по коридору перед дверьми, за которыми располагались личные кабинеты ученых Холивера. На этот раз у дверей ученого Хари не толпились адепты. Он быстро завоевал всеобщую любовь; было обычным делом увидеть целые группки новичков, околачивающихся рядом просто ради разговора.

Одра не была полностью невосприимчива к его обаянию: она признавала, что ученый Хари хорош собой — его янтарные глаза и готовность улыбнуться заставляли адептов терять бдительность, чувствуя себя почти как дома, желанными и, что самое главное, понятыми. Ученый Хари часто служил целебным бальзамом в этой неумолимой, выстроенной по струночке машине академии Холивер.

Это была идеальная возможность встретиться с ним, и все же она расхаживала туда-сюда перед его дверью, игнорируя призрака, примостившегося на перилах слева от нее и горько рыдающего в свои одежды; она никак не могла придумать, как спросить его о том, как сымитировать сотворение инкр, не вызвав у него подозрений в своем провале, а этого ей хотелось меньше всего на свете.

У самой Одры было несколько догадок насчет того, почему именно она оказалась единственным свидетелем этих аномалий и почему ее собственные инкры никогда не делали того, что должны были, — но она не позволяла себе додумать эти мысли до конца, даже наедине с собой. Меньше всего ей хотелось навести ученого Хари на тот же путь.

И все же она отчаянно нуждалась в помощи.

Ученый Хари был неисчерпаемым кладезем знаний; он знал так много, что у Одры часто кружилась голова от того, как легко у него находился ответ на любой вопрос. Хотя именно этот ум, который она в нем так восхищала, сейчас и вызывал ее досаду.

К черту всё. Прежде чем она окончательно растеряла всю храбрость, она подняла кулак и постучала.

Он велел ей войти, и она приоткрыла дверь на щелочку, просунув внутрь голову.

Ученый Хари сидел за своим столом, проверяя стопку заданий.

Судя по всему, это была сданная ими на прошлой неделе работа о Договоре Семи Рек и о том, как завершение конфликта подстегнуло мини-ренессанс новых инкр — хитрая сделка, в результате которой Зенаида заполучила огромный кусок земли в обмен на зерно.

— Ваши часы приема уже закончились?

— Закончились, но, как я вижу, это не помешало тебе прервать меня.

Плечи Одры поникли, она пробормотала извинения и уже собралась закрыть дверь, чтобы шмыгнуть обратно в коридор.

— Но раз уж ты проделала весь этот путь, можешь задать свой вопрос. — Он отложил перо и откинулся на спинку стула, впервые посмотрев на нее по-настоящему с того момента, как она заглянула в кабинет.

Она замялась. Она до сих пор не знала, как именно сформулировать вопрос…

Вздох.

— Одра, ты выпускаешь тепло из камина, который и так из последних сил пытается обогреть хотя бы эту маленькую комнатку в таком сквозном замке. Заходи, садись.

Одра протиснулась в дверь целиком и опустилась на круглое кресло напротив его стола. Она не удержалась и бросила взгляд на стопку бумаг.

Неужели он уже проверил ее работу?

Что он подумал об истории, которую она вставила в эссе — о несправедливых итогах договора? Зенаида, королевство, в котором весна наступает раньше, а зима позже всех, обладала самыми богатыми почвами; их урожаи переживали любые морозы в империи. Зенаидские провидцы точно знали, когда закончится сезон, и у них было вдоволь зерна. Вместо того чтобы поделиться с Интьянской империей, они предпочли воспользоваться их бедственным положением. Зерно в обмен на землю.

Каждую Бесплодную Зиму границы Зенаиды раздувались, как нарыв, по мере того как территории окружающих стран сокращались.

Подумает ли он, что она разглядела эту закономерность — то, о чем ученые предпочитали не распространяться (более того, они всячески старались преподносить каждую «победу» Зенаиды как отдельное, изолированное событие, делая акцент на годе цикла, а не на времени года, словно пытаясь отбить у всех мысль о какой-либо системе)… И тем не менее, все лежало на поверхности; нужно было лишь заметить.

— Можешь не пялиться на бумаги; работы гильдии Арканы я еще не проверял, своей ты здесь не найдешь. — В его голосе послышалось веселье, когда он скрестил руки на груди и окинул ее взглядом поверх очков.

— О, неважно, я совсем не переживаю за свою оценку.

Он приподнял бровь.

— Уверена, что заработала проходной балл, м?

Одра прикусила губу.

— Ну… пока что я получала за эссе только высшие балы…

— И тем не менее… Ты все еще тревожишься из-за своего места в рейтинге по сравнению с остальными адептами Арканы.

Она кивнула.

Он подался вперед, его губы сжались в ниточку, а кончики пальцев и больших пальцев соприкоснулись, образовав нечто вроде треугольника.

— Твои работы прекрасны, всегда отлично проработаны, написаны ясным, порой почти лиричным языком. Их поистине приятно читать, особенно на фоне творений некоторых других учеников. Однако…

У нее внутри все сжалось.

— Однако? — выдохнула она, хотя уже догадывалась, что он скажет.

— Твои практические занятия…

— Я знаю. — Она поморщилась. — У меня с ними проблемы. — Она заговорила быстро, решив в последний момент, что не вынесет его разочарования, высказанного вслух, — разочарования в собственном разуме и так было через чур; ей вовсе не хотелось, чтобы оно зазвучало его голосом, став вдвое громче. — Именно поэтому я здесь; мне нужно знать, что я могу сделать иначе, чтобы исправить эти оценки.

Он нахмурился.

— По сути, ничего, кроме как доказать, что ты способна освоить заданные инкры.

— А если я не смогу?

Он выдержал паузу, прежде чем ответить.

Одра опустила взгляд на свои руки, ковыряя заусенец.

— Тогда ты провалишься. Тебя отправят в Икшель, в ряды тамошней пехоты. Нападения из Завесного Мира участились как никогда; из-за затянувшейся зимы Верховная Магистра Силеста чуть ли не ежедневно рассылает письма с требованиями отчетов о приближающихся войсках — сколько их и когда можно рассчитывать на их прибытие.

Одра прикусила губу еще сильнее, чтобы та не дрожала. Было очевидно, что ученый Хари восхищается умом, упорством, талантом — но у него совершенно не было терпения к слезам или мольбам.

— Что, если я напишу дополнительные работы, если я…

— У нас достаточно ученых, Одра — полноценные ученые-фейри сейчас заполняют остальные университеты по всей Зенаиде. — Его голос прозвучал мягко, отчего всё это становилось только хуже. Если бы он мог ей помочь, он бы помог. Ему тоже было больно это говорить. — Нам нужны сильные инкраманты, которые помогут возродить Зенаиду, когда найдется Наследник, завершится ритуал и вновь пробудится весна.

Одра сжала руки в кулаки. Она не станет пехотинкой; ни за что.

И Одра с отвращением признавалась самой себе… но в какой-то момент за последние несколько дней ее цель начала разрастаться, выходя за рамки простого сохранения жизни ради возвращения домой. Это по-прежнему оставалось главной целью, конечно, но она начала жаждать большего. Соблазн стать одной из тех могущественных инкрамантов — обрести богатства, продленную жизнь, изведать настоящее лето — их обещания манили золотом, и Одра из последних сил старалась не уподобляться падкой на блестяшки вороне.

И все же, чтобы иметь возможность выбора в будущем — дом или лето, — она должна быть жива, чтобы этот выбор сделать. А сохранение жизни зависело от способности творить инкры прямо сейчас.

Способности, для постижения которой она была слишком слаба и сломана.

Одра резко вскочила, и резкий скрежет ножек стула по каменному полу кабинета ученого Хари прозвучал громко и резко.

— Я понимаю. Спасибо за наставления; извините, что побеспокоила. — Она бросилась к двери, твердо намереваясь сбежать из его кабинета до того, как предательские слезы перестанут подчиняться приказам и брызнут наружу. Должно быть, в этом и крылась суть ее проблемы; раз она не может справиться даже со слезами, ее воля очевидно сломлена и слаба.

— Подожди, Одра…

Она замерла тяжело дыша, рука лежала на дверной ручке. Она не смела обернуться, иначе он увидел бы, что она не смогла сдержать слезы… лишнее доказательство того, что она жалкая и недостойная величия.

— Завтра у гильдии Арканы День Санктума, верно? Встретимся завтра в это же время; возможно, у меня найдется кое-что, что тебе поможет.

Одра обернулась, ее широко раскрытые глаза блестели в свете лампы кабинета.

— Обязательно приду, спасибо, — выпалила она… а затем добавила: — Мне нужно что-нибудь принести с собой?

Ученый Хари усмехнулся, и в его глазах заплясали озорные искорки.

— Принеси тот тренировочный пергамент, который ты прихватила; он нам понадобится.

Она смахнула слезы и тихонько рассмеялась, и смех этот прозвучал глухо сквозь последние остатки рыданий.

— Обязательно, спасибо, ученый Хари.

— Хари вполне достаточно… когда мы одни.

Щеки Одры потеплели, улыбка стала шире.

— Спасибо… Хари. — Она впервые произнесла его имя без уважительного титула, чувствуя себя немного смущенно, и решила, что ей нравится то, как оно звучит на вкус. — Увидимся завтра.

Следующим утром, после удручающе скучного храмового занятия, ученый Хари, как и обещал, ждал Одру в своем кабинете. Она едва успела закрыть за собой дверь, как он нагрузил ее руки стопой фолиантов и свитков.

Его выражение лица стало строгим.

— Я взял их из закрытого архива, Одра. Большинству из этих книг не положено покидать библиотеку — некоторые из них вообще оригиналы, и я рассчитываю, что ты отнесешься к ним с максимальной заботой и… осмотрительностью.

Одра сглотнула и кивнула, прижимая ношу к груди так бережно, как только могла.

— Прочти их все; здесь собраны продвинутые инкры… — Он откинулся на спинку стула, и в его голосе зазвучали задумчивые, любопытные нотки. — Мне интересно: не в абстрактной ли природе тех инкр, что мы практикуем, кроется твоя проблема? Твой разум великолепен и алчен до знаний, я это вижу, но, возможно, вся загвоздка в том, что начальные инкры слишком концептуальны. Для большинства новичков это именно то, что нужно: способ сотворить заклинание по-своему, подогнав его под собственное интуитивное представление о том, что должно произойти. Однако в твоем случае тебе могут подойти инкры с единственным возможным исходом. Те, что срабатывают в строгом соответствии с задумкой, кто бы их ни сотворил.

В этом ли дело? Неужели всё действительно так просто? Впервые за неделю в душе Одры забрезчила искра надежды. Сможет ли она и впрямь освоить продвинутые инкры так, как не получалось с азами?

— Убери их в сумку, но оставь текст с первой продвинутой инкрой. Попробуем прямо сейчас.

Одра послушалась, аккуратно уложив остальные книги в сумку, за исключением свитков, которые хранились в длинных деревянных тубусах с ремнями — те не влезали внутрь, и их пришлось бы носить отдельно. Затем она достала перо и одолженный (не украденный) тренировочный пергамент и уселась напротив ученого Хари.

— Открой семнадцатую страницу — первая инкра наверху.

Она перелистнула страницы, остановившись на семнадцатой. Взглянув на заголовок, нацарапанный вверху — «От барвинка к кобальту», — она почувствовала, как мимолетную надежду вновь вытесняет страх. На странице красовалось название, краткое описание действия инкри, имя ее первооткрывателя и дата внесения в главные архивы Зенаиды, но всё остальное пространство занимала… самая запутанная инкра из всех, что ей доводилось видеть.

Она напоминала лабиринт из детской газеты для богатеев, выписывавших столичную прессу — если бы у этого лабиринта не было ни начала, ни конца.

— Инкрамантия не знает более конкретных заклинаний, чем это; я подумал, что это идеальная отправная точка. Данная инкра была открыта случайно художником по имени Нохоло Дании… — Хари, казалось, просто не мог не предаться своему любимому занятию (пусть даже перед ним была всего одна слушательница): он пустился в рассказ об истории создания формулы «От барвинка к кобальту», хотя, судя по всему, изначально вовсе не планировал вдаваться в такие подробности.

Было в этом что-то невероятно очаровательное — то, как он не мог сопротивляться желанию учить, делиться знаниями до тех пор, пока перед ним сидит жадный до учебы человек, а Одра была ох как жадна до них.

— …хотя некоторые назвали бы его не художником и даже не творцом, а безумцем. Впрочем, безумцем успешным — ему даже довелось расписывать стены королевской резиденции. Однако он родился не в богатстве и горел идеей найти способ сэкономить художникам монеты. Красящие порошки и масла нынче дороги, а в те времена — и подавно. Что, если покупать самый дешевый порошок в лавке ремесленника и превращать его в любой желаемый цвет? И не используя для этого волокна редких и дорогих растений или панцири дюжины жуков, а просто применив инкру?

Он сколотил бы целое состояние, его имя славили бы в каждой таверне, а барды слагали бы о нем баллады.

Одра затаив дыхание слушала рассказ о судьбе Нохоло. Ей казалось, будто она видит его воочию, чувствует его искреннее стремление к знаниям и желание поделиться ими с миром.

— К сожалению, он помешался на этой идее; то, что начиналось как простое любопытство, стало смыслом всей его жизни. Он забросил своих покровителей, даже самого короля, и вовсе оставил живопись ради этой единственной цели. Одержимость поглотила его, подчинив себе последние десятилетия его жизни, и преуспеть ему удалось всего один-единственный раз. Причем цвет на выходе должен был быть строго барвинковым, а превращаться он умел только в один конкретный оттенок кобальтового.

— И все же, — выдохнула Одра, захваченная этой историей. — У него получилось.

Хари тепло улыбнулся и кивнул. — Это да. И хотя он создал безумно сложную инкру, на прорисовку которой уходит уйма времени, она работает. И если заклинание сотворено верно, с использованием нужного оттенка барвинкового, результат будет абсолютно одинаковым каждый раз.

Одра вгляделась в начертание.

Оно и впрямь было запутанным, и теперь ей стало понятно, почему многие считали Нохоло Дании безумцем. Хотя в ее глазах это творение вовсе не выглядело пороком больного разума: глядя на замысловатый и переплетенный глиф, она видела лишь красоту линий и чистейшее искусство. Одра могла лишь догадываться, насколько искусным и талантливым был Дании изначально, раз создал столь сложную и детализированную вязь.

Эта инкра не имела никакого отношения к жизни или росту, и Одра совершенно не представляла, чему здесь вообще можно пойти не так. В ее понимании у цветов были свои противоположности — холодные и теплые тона. К тому же, опираясь на теорию цветового круга, с которой она была хорошо знакома благодаря матери-художнице, существовали классические контрасты. Например, оранжевый и синий — самое популярное сочетание у современных живописцев из Солт-Холлоу, учитывая все оттенки морской воды, скал и привычку местных рассветов и закатов поражать воображение своей яркостью. Но повлияет ли ее собственное знание колористики на эту конкретную инкру?

Она очень надеялась, что Хари прав и этот узкоспециализированный тип заклинаний наконец вытащит ее из беды.

— Но… — Она нахмурилась. — У меня нет ничего барвинкового…

Хари усмехнулся, достал из ящика стола тонкую жестяную коробочку и протянул ей.

Она взяла ее, и ее пальцы едва заметно коснулись его кожи.

Ей показалось или от этого мимолетного прикосновения по телу действительно пробежал теплый трепет?

Одра поставила коробочку на стол и приподняла крышку.

Внутри лежали тринадцать безупречных масляных мелков из сухой прессованной пастели. Она помнила, как однажды отец подарил матери набор из шести таких мелков на именинный день. Она не знала, во сколько это обошлось отцу, но судя по тому, как плакала мать и как бережно, буквально по миллиметру тратила каждый мелок, можно было лишь догадываться о его ценности. А здесь их было тринадцать. Ее взгляд задержался на барвинковом мелке — светло-лиловый цвет весело и ярко светился между двумя оттенками зеленого. Ее матерью была бы счастлива получить доступ к такому богатству красок.

— Положи барвинковый мелок на тренировочный пергамент.

Она послушалась.

— А теперь изучи инкру. Видишь, как этот участок… — он указал на конкретный изгиб одной из линий, — …имеет вот эту петельку справа, но ее нет слева? Ты ни в коем случае не должна ее пропустить. И вот здесь…

Он указывал на скрытые нюансы знака — на те детали, которые казались ей случайными или к которым рука интуитивно сопротивлялась при копировании.

Одра никогда в жизни не концентрировалась так истово на одном-единственном рисунке, но теперь она изучала чертеж так, от этого зависела ее жизнь. Вполне возможно, так оно и было.

— Когда будешь готова, очисти разум. Не думай о барвинке или кобальте. Если с этими оттенками связаны какие-то воспоминания — а я вижу, что с этими мелками у тебя явно что-то связано, — выбрось это из головы. Забудь про ассоциации, даже не пытайся вообразить то, что эта инкра должна сделать. Твоя задача — не перекрасить масляный брусок. Твоя задача — просто сотворить инкру.

Одра кивнула, прикусив губу. Бровь была нахмурена от предельной концентрации, пока она изучала каждый завиток и петлю этого лабиринтного знака.

— Хорошо.

Когда ей показалось, что она запечатлела в памяти каждый изгиб, петлю и поворот, она взяла перо и принялась переносить инкру на тренировочный пергамент, прямо под мелок.

В кончиках пальцев запульсировало тепло, сердце заколотилось быстрее, а в подушечке большого пальца, прижимавшей перо, возникло ощущение легкого электрического разряда. Но она держала мысли кристально чистыми, сосредоточившись лишь на одном — выписать инкру безупречно, в точности так, как она была начертана на странице.

Она не думала о масляном мелке, удерживая внимание исключительно на точке соприкосновения пера с пергаментом.

Когда рука начала затекать от напряжения, она заставила себя продолжить. Инкры нельзя чертить урывками — их нужно выводить единым непрерывным движением, кончик пера не имел права ни остановиться, ни оторваться от бумаги.

Наконец она замкнула лабиринтоподобный узор, положила перо и зажмурилась. Она растопырила пальцы, отчаянно желая их размять, но подавила это желание; ей вовсе не хотелось выглядеть слабой перед Хари.

Она до ужаса боялась посмотреть на результат.

Неужели барвинковый цвет действительно сменился на кобальтовый?

Или она просто потратила полчаса на кропотливое выведение инкри впустую?

— Открой глаза, Одра, — велел Хари.

Она подчинилась.

Прямо на столе лежал безупречный масляный мелок насыщенного кобальтового цвета. Она взяла его дрожащими пальцами и поднесла ближе. Перепутать кобальтовый с барвинковым было невозможно — цвета разительно отличались. Она подняла взгляд на гордое лицо Хари. Он улыбался, даже ухмылялся.

— Чертовски хороший я все-таки преподаватель, — заметил он.

Одра рассмеялась, поднимая мелок выше.

— У меня получилось!

— Получилось.

— Может, разберем еще одну инкру? — Она чувствовала себя опьяненной, непобедимой. Словно теперь, когда ей покорилось это заклинание, она сможет освоить любую инкру, подчинить своей воле что угодно.

— Еще успеем. Приходи в следующий Санктум в то же время, и я подготовлю для тебя следующее испытание. А пока не запускай учебу и постарайся осилить как можно больше тех фолиантов в те редкие минуты отдыха, что у тебя есть.

Одра рассмеялась.

— Значит, вы, ученые, прекрасно знаете, насколько у нас безумный график?

В ответ раздался смешок.

— Я ничего не подтверждаю.

Она поднялась на ноги, чувствуя себя невероятно легко — так, будто стоило ей потерять бдительность, и она взмоет прямо к потолку кабинета Хари.

— Я всё сделаю, Хари, спасибо вам.

Одра торопливо забросила вещи в сумку, взвалила перегруженный кожаный мешок на плечо вместе со свитками, но замялась, внезапно почувствовав себя нелепо и по-детски, но…

— Хари… можно мне…

— Да, можешь оставить мелок себе. — Каким-то образом он заранее знал, о чем она попросит. Он рассмеялся, и этот смех прозвучал тепло и раскованно.

Одра сразу расслабилась, ведь он вовсе не насмехался над ней — напротив, он разделял ее радость в этот момент. Сейчас жизнь здесь уже не казалась такой ужасной, и у Одры впервые возникло желание принять ее со всеми ее трудностями.

Она улыбнулась во весь рот, достала из жестяной коробки кобальтовый мелок (на котором все еще красовалась этикетка «Барвинок») и сунула его в карман.

— Для доказательства, — пояснила она.

Ведь вот оно, прямо в ее кармане — доказательство того, что она стоит большего, чем участь рядовой пехотинки, что она способна на большее и рождена для великих дел.

— Одра, и еще одна просьба, — произнесла он в тот момент, когда она уже собиралась выскользнуть за дверь.

— Всё что угодно.

— Пожалуйста, пока держи наши дополнительные занятия в тайне — даже от своего опинанта. И никому не говори об уровне сложности инкри, которую ты только что сотворила.

Конечно же, он не хотел, чтобы остальные студенты потребовали для себя того же: он физически не мог репетиторствовать с каждым новичком тет-а-тет. К тому же ей самой ни к чему лишние разговоры — только представьте, что сказал бы Ноэль, узнай он об ее дополнительных уроках. Ничего хорошего или доброго.

— Ни слова никому. Увидимся на занятиях!

Каким-то образом осознание того, что ей покорилось экспертное заклинание, словно освободило что-то внутри Одры. Абстрактные инкры больше не казались невозможными — просто к ним нужен был иной подход, отличный от того, которым пользовались все остальные. Ей требовалось заучить каждую абстрактную инкру из учебного плана, а затем отыскать ее противоположность — или то, что максимально близко к ней подходило.

Если ей требовался лед, она тренировала инкру огня до тех пор, пока на ресницах не оседал иней, а губы не синели от холода, — но по крайней мере она больше не калечила себя. И все же, несмотря на возросшие усилия и маленькие победы, оставались такие инкры, которые она так и не смогла одолеть, — и все они были связаны с жизнью… противоположностью смерти. Как бы она ни старалась, сколько бы свитков и трактатов ни перелопатила, ей не попадалось ни единой инкри, связанной со смертью, увяданием или чем-то, что могло бы послужить антиподом роста. По крайней мере, в обязательной программе их не было — как не нашлось их и в секретных фолиантах Хари.

Тем не менее, благодаря его дополнительным материалам и чуткому руководству, она сумела самостоятельно освоить еще шесть инкр третьего уровня — каждую более странную, специфическую и запутанную, чем предыдущая.

ГЛАВА 29

Одним ветреным днем гильдия Арканы отважилась пересечь обширную территорию академии Холивер, направляясь к Ботанической оранжерее. Укутавшись от пронизывающего ветра, они шли вперед, и их шаги громко хрустели по ледяному насту, казалось, укутавшему весь мир. Новички семенили вслед за широкими плечами ученого Хари — Одра чувствовала себя словно в стайке утят, спешащих за матерью, чтобы не отстать.

Оранжерея состояла из нескольких стеклянных куполов, под которыми скрывались разнообразные теплицы, питомники и лаборатории. Переступив порог, Одра невольно шумно выдохнула, когда ее встретил густой, влажный воздух, наполненный неповторимым ароматом свежевспаханной земли и буйной, цветущей жизни. Адепты гильдии Эхинацеи в забрызганных землей перед поверх формы сновали туда-сюда между теплицами и питомниками со стеклянными пробирками и черенками растений.

Пожалуй, это было первое место за все недели пребывания на зенаидской земле, где ей стало почти тепло.

— Эх, приходить бы сюда в любое время. Должно быть, это самое теплое место во всей академии, — заметила Лотти позади них.

— Не вижу Сершу, — пробормотала Уайлдер, следуя за Одрой в их назначенную на сегодняшнее занятие по инкрамантии теплицу и озираясь по сторонам в поисках подруги. — Я надеялась встретить ее здесь, раз уж это ее любимое место в последнее время.

Уайлдер и Одра переглянулись.

Дело было не только в том, что ботанический корпус оказался теплее любого другого уголка кампуса (хотя и это играло роль) — просто Серша нашла себе новую компанию и проводила с ними большую часть дней, включая завтраки, в чем Одра не могла ее упрекнуть. Серша была единственной из их первоначальной группы, кто попал в гильдию Эхинацеи, так что это рано или поздно должно было случиться.

Ни Уайлдер, ни Одра не препятствовали ее отдалению от их компании в пользу новой группы — в отличие от Каллума. Он настаивал на том, чтобы они держались вместе, утверждая, будто никому другому доверять нельзя.

Одра понимала, почему он так цеплялся за сестру — они всегда были вдвоем, но Каллум был похож на нее тем, что точно так же одиноко барахтался в гильдии Сабли. Было бы логично, если бы он, как и Серша, завел там естественные дружеские связи. Одра никогда бы не призналась ему в этом, но ей хотелось бы, чтобы он обзавелся хотя бы одним другом в Сабле.

Даже Уайлдер и Одра подружились с Лотти; пусть та не всегда сопровождала их вне лекций и занятий, но ее присутствие было настолько привычным, что Одра уже считала ее настоящей подругой.

Хотя, с другой стороны, Одра была убежденна, что упрямее Каллума человека не сыскать. Он обладал таким железным характером, что умудрился убедить академию не определять двадцатитрехлетнего профессионального кузнеца, управлявшего собственной мастерской, в Кузнечную гильдию. Вместо этого он попал в Саблю, где по тому, как легко он доминировал на боевых тренировках (которые были куда сложнее занятий Арканы), сразу стало понятно: гильдия выбрана правильно. Рыжий парень умел махать мечом; при его внушительных габаритах уму непостижимо, как он ухитрялся двигаться с ловкостью человека вдвое ниже и тоньше его, да еще и орудовать оружием, которое весило больше самой Одры.

— Так, хватит пустых разговоров. — Голос ученого Хари пронесся по теплице, мгновенно успокоив адептов. Возможно, дело было в том, что Хари улыбался чаще других преподавателей и к нему проще всего было обратиться с вопросом или просьбой о помощи. Все адепты Арканы относились к нему иначе, чем к прочим ученым: тех они боялись, да, но это было совсем не то уважение, которое заставляло их замолкать едва ли не по одному его взмаху.

Ученый Хари объявил тему сегодняшнего урока.

У Одры внутри все оборвалось.

Гильдии Арканы предстояло выбрать из стойки по саженцу и начертать в земле у корней такую инкру, которая помогла бы деревцу пойти в рост.

— Я хочу увидеть хотя бы один новый листочек на каждом саженце.

Все заулыбались. Это был легкий проходной балл, способный подтянуть общую успеваемость.

Для Одры? Это было сродни невыполнимой задаче.

Рост, жизнь — всё то, что ей было абсолютно не подвластно.

Одра боялась, что занятие сведется именно к этому: в учебном плане визит в ботанический корпус стоял уже неделю, но ради Тумана — она всё же тешила себя надеждой на чудо.

Она планировала урвать самый крепкий на вид саженец, но не рассчитала скорость и оказалась в самом конце очереди вместо того, чтобы выбирать первой. Ей достатки жалкие крохи. Чертыхаясь, она схватила то, что стояло ближе всего, и с отвращением уставилась на чахлый росток, чувствуя, как от злости защипало в глазах.

Черт побери.

Саженец был слабым, тощим, явно то ли перелитым, то ли засушенным — в этом она разбираться не умела. Всю жизнь у нее из рук валилось любое растение, но этот прутик был скорее серым, чем зеленым, и даже не нужно быть опытным ботаником, чтобы понять: здоровый цветок выглядеть так не должен.

Конечно, она могла без запинки перечислить и вычертить дюжину подходящих под задание инкр. Существовали десятки вариантов на здоровье, исцеление и рост — включая инкру третьего уровня, естественным образом умножающую питательные вещества в любой почве.

Но она прекрасно понимала: выцарапывать что-либо подобное в земле этого несчастного заморыша нельзя.

Это приведет лишь к катастрофическим последствиям.

Она не могла допустить, чтобы ее саженец зачах на глазах у всей гильдии — тем более что краем глаза она с тревогой заметила любопытных адептов Эхинацеи, с интересом наблюдавших за ними через внутренние окна. И, как бы стыдно ей ни было признаваться в этом даже себе, она меньше всего на свете хотела разочаровать Хари.

Особенно сейчас, когда он тратил столько сил и времени на ее тайное обучение.

Ее испепеляющий взгляд, полный чистой ненависти к бедному растению, прервал триумфальный возглас Ноэля. Громкий, как вопль проклятой чайки. Жаждущий внимания, надеющийся, что все взгляды обратятся к нему и увидят, как его саженец — первый, показавший результат — в мгновение ока удвоился в размерах, а его корни рванули в стороны, расколов глиняный горшок. Осколки глины и комья земли разлетелись по полу, а окрепшие корни любовно обвили его запястья, словно лаская и благодаря за помощь в росте.

Ученый Хари откровенно рассмеялся от восторга и тепло, искренне позвал кого-то из адептов Эхинацеи, попросив принести побольше земли и кашпо покрупнее.

Одра возненавидела Ноэля за это, чувствуя, как по груди разливается жгучая волна зависти.

Почему у него всё так получается?

Что в нем такого, что делает это волшебство легким и естественным?

Она отвернулась и прожигала взглядом свое жалкое подобие растения.

По мере того как урок подходил к концу, никому, разумеется, не удалось повторить успех Ноэля; Лотти с трудом выжала из своего дубка один-единственный бледный листик.

Но когда занятие почти завершилось и все разбились на группы, хвастаясь своими питомцами (которым разрешили забрать их в общежитие), стало очевидно: Одра осталась единственной адепткой, чей эксперимент с треском провалился.

Уайлдер попыталась утешить ее своим мягким, хрипловатым голосом, призывая не бросать тренировки.

— Это придет со временем, — нежно добавила она.

Однако разочарование ученого Хари было слишком явным, почти осязаемым, и Одра на секунду испугалась, что он отчитает ее перед всей гильдией… Она легко могла представить его слова: «Одра, почему ты не подготовилась? Это же было в программе, поездка висела на доске объявлений в общежитии несколько недель. Тебе следовало попрактиковаться в инкрах». И чего он сказать не мог… Он ведь знал, что она с легкостью осваивала заклинания куда более высокого уровня, чем эта простая задача.

Она должна была выцарапать этот знак с закрытыми глазами.

Выражение его лица было невыносимым — ей хотелось сказать ему, отчаянно хотелось признаться, что она готовилась усерднее любого другого студента здесь, пожалуй, за исключением разве что Ноэля.

Разве он не видит? Она изо всех сил рвется к успеху. Доводит себя до нервного истощения. Почти не спит, едва ест, тратя всё свое время на тренировки и учебу.

К счастью, он не стал высказывать разочарование вслух, лишь отметив ее провал в своем журнале, но на лице всё было написано яснее ясного, и это больно задело.

Одра вдруг почувствовала себя такой маленькой и чертовски одинокой. Она была ничуть не лучше этого растения. Неспособная процветать, не справляющаяся со своей единственной чертовой обязанностью. Несмотря на то, что ей дали достаточно земли, воды, солнечного света и теплое место в этом зимнем, враждебном мире. Она была слаба и все равно собиралась подохнуть, прямо как этот проклятый цветок.

И тут она совершила ошибку, встретившись взглядом с Ноэлем.

Самомнительный ублюдок, его карие глаза горели и сверкали от злорадства. Конечно же, он заметил немой обмен взглядами между ней и ученым Хари; Ноэль знал, как сильно она уважает преподавателя инкрамантии, как жаждет угодить Хари. Эта глазастая чертова змея видела всё: разочарованное покачивание головы Хари, тяжесть его вздоха перед тем, как переключить заслуженное внимание на процветающий саженец следующего студента.

Ноэль видел всё.

Самовлюбленный ублюдок одарил ее мстительной усмешкой, смакуя ее поражение. Она не сомневалась, что он слышал слухи и восторженные шепотки, циркулирующие по всем гильдиям академии Холивер — Ноэль, лучший в своей гильдии… возможно, лучший во всех гильдиях. Должно быть, именно его искали, на кого надеялись и о ком молились фейри.

Ноэль наверняка и есть тот самый Наследник — тот, кто не просто спасет зенаидских фей от ужасных демонов, поможет раз и навсегда победить этих существ… но и вернет времена года, спасет мир.

Слухи ее не волновали; напротив, ей было даже на руку, если все взгляды прикованы к Чудо-Мальчику — тогда никто не смотрел в ее сторону. Но все равно было больно от осознания того, что он знает, насколько он лучше нее. Что он понимает, как сильно она ненавидит проигрывать. И что он получает от этого извращенное удовольствие.

Нос Одры защипало, и она испугалась, что расплачется прямо здесь, в этой полной людей теплице. Не потому, что ей было не плевать на какого-то Ноэля — если он Наследник, ради бога. Он и в Хавее купался в богатстве; почему бы ему не получать горы золота и здесь? Но Одра родилась с этим проклятием, с этой жаждой внутри преуспевать во всем, всем угождать… и она была так до чертиков зла на то, что ее постоянно заставляют терпеть неудачу, потому что она не может справиться с элементарными чертовыми инкрами.

Одра уже собиралась показать Ноэлю неприличный жест, как вдруг Лотти выронила свой саженец; терракотовый горшок со звоном разбился о пол, темная земля разлетелась по плитке. Внимание всех привлекла эта авария, испуганный крик Лотти, бросившейся собирать осколки, спасать росток — она ведь столько сил отдала, чтобы вырастить этот крошечный листик. Уайлдер, как всегда спокойная и готовая прийти на помощь, опустилась на колени рядом с Лотти, хотя Одра не была уверена, пытается ли та собрать Лотти или горшок.

Одра отвела взгляд, ее собственный стыд был слишком тяжким грузом; она не вынесла бы еще и чужого горя, поэтому вместо этого уставилась на свой хлипкий саженец, зацепившись взглядом за петли из бечевки, привязывавшие стебель к деревянному колышку в земле — только благодаря им росток держался вертикально и не свешивался через край глиняного горшка.

Внезапно, подобно буре, сквозь нее пронеслась яростная волна отвращения, и она возненавидела этот скудный, жалкий саженец сильнее, чем кто-либо имел право ненавидеть безобидный кустик. Но она ненавидела. Ее тошнило от него до такой степени, что хотелось извергнуть желудок, разбить собственный горшок о пол. Нет, этого было мало. Ей хотелось выцарапать инкру роста лишь для того, чтобы высосать из ростка жизненную силу, смотреть, как он увядает и умирает, и наслаждаться его гибелью.

Когда ее пальцы судорожно сжались на глиняном горшке, по телу прокатилась волна жара, а сердце забилось в безумном ритме.

В глазах поплыло, перед мысленным взором возник какой-то бледный, светящийся символ — инкра, которую она никогда раньше не видела. Она мотнула головой, пытаясь прогнать видение, старалась сосредоточиться, выровнять дыхание, успокоить бешеный пульс в горле и на затылке, но всё это было слишком; она потерпит крах — ее отправят на передовую — но затем из кончиков ее пальцев начала сочиться темнота, она физически ощутила ее: дикая, незваная сила алкала дыхания, жизни — голодная, ненасытная.

Инкра в ее разуме начала пульсировать, пульсировать, пульсировать, пульсировать, и она услышала…

Сначала высоси жизнь из саженца, да, выпей всю его жизнь до капли, а потом… зачем останавливаться на достигнутом? Ноэль — настоящее проклятие этой земли, и в нем столько жизни, она могла бы забрать ее, присвоить себе.

С безумным блеском в глазах Одра попыталась обуздать эту бурю, мысленно умоляя ее рассеяться. Эта мощная сила сопротивлялась ее воле, но, пусть и неохотно, энергия… эта субстанция отступила, удовлетворившись зеленью растения. Она сгустилась, закружившись вокруг несчастного саженца. Одра во все глаза, охваченная ужасом, смотрела, как росток начинает чахнуть: стебель поник, а листья скрутились.

Нет-нет, только не здесь. Не на глазах у всех!

Она грубо швырнула саженец обратно на полку, задвинув его в самый дальний угол. Будем надеяться, никто не догадается, что это именно тот росток, который она выбрала.

Она метнулась через всю комнату, сорвала с крючка у двери свою сумку и бросилась бежать.

ГЛАВА 30

Воздух на улице обжигал щеки Одры, почти мгновенно высушив губы, впрочем, ее глаза слезились вовсе не от резкого удара ветра, а от оставшегося на донышке чувства невыносимого стыда, разочарования и ужаса.

Она сильнее запахнула пальто и перекинула ремень сумки повыше на плечо, чтобы тот не впивался в кости. Быстро оглянувшись, она заметила, как гильдия Арканы высыпает из ботанического корпуса; впереди шла Уайлдер, чьи широкие шаги быстро сокращали расстояние по булыжной дорожке. Подруга подняла руку, призывая подождать.

Одра отвернулась, делая вид, что ничего не заметила, сошла с дорожки и поспешила укрыться в ближайшем здании. Она проскользнула через боковую дверь в просторное помещение, плотно притворила ее за собой и задвинула засов. Прижав руку ко лбу, она почувствовала, как комната идет кругом.

Что это было?

То, что она сотворила, просто не должно было существовать. Это было темно, неправильно, до ужаса неправильно. При этом она не использовала ни уголь, ни кровь, даже пальцем не чертила инкру в воздухе — как ей вообще удалось…

Разве она не знала этого всю свою жизнь? Как она никогда не была по-настоящему довольна домом в Солт-Холлоу — несмотря на любящих родителей, уют и тепло, ей вечно хотелось бежать, бежать, бежать. Ее эгоистичные желания всегда витали на задворках любого счастья, высасывая из него жизнь раньше, чем она успевала по-настоящему насладиться моментом. Она гнила изнутри, и теперь эта гниль начала выплескиваться наружу.

Ей не хотелось думать о том, как и почему именно она оказалась способна созвать нечто столь мерзкое… она старалась не вспоминать о том, что едва не убила человека… Конечно, она шутила об этом всю свою жизнь, порой даже мысленно желая смерти особенно отвратительным посетителям таверны, но прежде она никогда не боялась, что способна перейти от слов к делу. Теперь же это стало прямым подтверждением: с ней действительно что-то катастрофически не так.

Она отшатнулась от этой мысли, отказываясь признавать ее, даже сейчас, когда эта правда буквально рвалась наружу.

Она не станет об этом думать.

Если не думать об этом, значит, этого не было.

Одра отошла от двери и окинула взглядом огромный зал.

Где она вообще оказалась?

Потолок, некогда, пожалуй, цветом напоминавший кофе с молоком, почти сплошь покрывал густой черный налет сажи. Да и всё остальное в комнате было усыпано угольной пылью. Она сделала еще шаг вглубь помещения, в самую гущу тяжелых въевшихся запахов — пота, горелого угля, сладковатого металла и множества сортов воска. Смесь столь сильных ароматов была ей незнакома и мгновенно закружила голову.

Она оглядела потолочные вентиляции, дымоходы и целых три, четыре… семь горнов, выстроившихся в ряд вдоль дальней стены. Инструменты и оружие на разных стадиях готовности аккуратно висели на стеллажах, подвешенных на покрытых сажей цепях к массивным крюкам, вбитым прямо в потолок. На стене у главного выхода красовались ряды защитных очков, кожаных перчаток и фартуков. В голове сами собой всплыли инкры, которые полагалось начертать на каждом элементе защитной экипировки — а следом и их противоположности, те глифы, что потребовались бы для достижения того же результата: усиленной защиты от жара, расплавленного металла и острых лезвий.

Значит, именно здесь гильдия Кузнецов проводила большую часть времени. Горны тлели в пол силы, и сегодня в помещении стояла абсолютная тишина. Должно быть, у них тоже шел День Санктума. Сейчас они все сидели в храме на красивых подушках, пока жрицы-фейри пели на незнакомом языке и призывали их: Покайтесь! Обратитесь в веру!

Одра бросила взгляд на свои часы.

У нее оставался по меньшей мере еще час до того, как адепты-кузнецы потянутся сюда, чтобы раздуть горны, приняться за ремесло, а также за собственную версию практикумов и отчетов.

Одра подошла ближе к центральному горну, проведя пальцем по гладкой поверхности полукруглой стойки — одной из семи, что окружали каждый очаг. Ей никогда раньше не доводилось бывать в кузницах, однако даже без специальных знаний было видно, насколько внушительным выглядел каждый очаг, насколько просторными были рабочие места… и ведь в академии Холивер их целых семь. А может, и больше. Возможно, это лишь одно помещение из многих.

— Я ждал, когда ты останешься одна. — Глубокий, рокочущий, будто раздававшийся отовсюду голос разрушил ее раздумья.

Одра резко обернулась, чувствуя, как сердце подскочило к самому горлу. В коридоре высилась высокая, внушительная фигура — в проеме были видны лишь широкие плечи, сужающаяся талия и длинные ноги. Позади незнакомца ярко и зыбко переливались струи света, закручиваясь фиолетовыми и синими вихрями — они-то и отбрасывали тень на силуэт.

Она отступила на шаг назад, даже не заметив этого.

— Ч… что… — едва сумела выдавить она, беззвучно шевеля губами, не находя других слов.

Она находилась совсем недалеко от двери, через которую только что вошла. Еще пара шагов назад — и она упрется спиной в стекло. Можно было выскользнуть наружу и, если побежать, наверняка догнать Уайлдер. Та уже привыкла к резким переменам настроения Одры — то цепляющейся и дерганой в один день, то ищущей уединения в другой, — и наверняка поняла бы намек, что подруге нужно побыть одной, после чего сразу направилась бы обратно в Центральный Корпус.

— Незачем бояться. Ты впервые видишь Завесный путь?

Во рту у Одры моментально пересохло.

Она страшно боялась, что мерцающий свет окажется именно этим.

Портал в подземный мир выглядел точь-в-точь так, как его описывала ученый Хайл, и все же ее описание не шло ни в какое сравнение с реальностью.

Завесный путь занимал всю ширину и высоту коридора и слепил глаза своей яркости. Пробиться взглядом сквозь переливающийся свет на ту сторону было невозможно, и Одра была этому только рада. Она вовсе не хотела знать, как выглядит преисподняя — какие ужасы открылись бы ей всего от одного мимолетного взгляда.

Фигура шагнула вперед — ровно настолько, чтобы перестать быть просто силуэтом, вылепленным из тени.

Железные настенные бра внутри кузницы испускали танцующие светящиеся искорки, которые мягко освещали каждый изящный изгиб и угол лица незнакомца, словно он был главным произведением искусства в картинной галерее.

Разум Одры закружился, замер, содрогнулся. Кости превратились в воду, желудок сделал судорожный скачок, а дыхание перехватило, стоило ей впитать в себя его облик.

Безупречная осанка — гармония элегантности, стойкости и абсолютного, невозмутимого спокойствия. Полированные кожаные сапоги с пряжками, сшитые по фигуре шерстяные брюки, жилет в тон, длинное пальто с золотыми пуговицами и острыми лацканами; казалось, ткань пальто поглощает свет, будучи окрашенной в непостижимый, невозможный черный цвет. Тонкая золотая цепочка свисала с мощной мускулистой шеи, покоясь на широкой груди. Золотые кольца на каждом пальце гармонировали с серьгами, каскадом спускавшимися по заостренным кончикам ушей, обвивавшими пару рогов, пробивавшихся сквозь волосы, и блестящим кольцом в ноздре под волевым носом. Сияющая кожа цвета махагони, пухлые губы и иссиня-черные глаза, мерцающие, как две луны, отражающиеся в полуночном море.

Его пухлые губы растянулись в неторопливой улыбке, обнажив белые зубы и отделанные алмазами золотые украшения, закрепленные на длинных клыках, которые блеснули в свете факелов.

Он.

Демон из ее кошмаров.

ГЛАВА 31

— Ты, — выдохнула Одра, с ненавистью отметив, что это единственное слово сорвалось с ее губ не с обвинением, а с испуганным шепотом.

Но видеть его при дневном свете, не затуманенном дымкой снов и мраком обсидианового храма… Касалось невероятным, что она смотрит — по-настоящему смотрит — на настоящего демона. Ей было стыдно, что она когда-то спутала бестелесного призрака с этим существом. Он напоминал извращенную версию веридийских фейри, только был куда красивее, ужаснее и опаснее до дрожи в коленках.

Эйтн, вне всяких сомнений. Высший класс, мать его.

— Я. — Его улыбка стала шире, но до глаз не дошла. Взгляд демона скользнул по ней, оценивая помятую юбку, испачканные землей ногти, сбитые сапоги, растрепанные ветром кудри и задерживаясь на покраснейших, опухших от слез глазах — становилось очевидно, что она спряталась в этом пустом здании вовсе не для прогулок.

Щеки залились краской стыда.

По позвоночнику змейкой пополз страх.

Лишь последние крохи гордости удерживали ее на ногах, не позволяя выпустить наружу крик, рвущийся из легких. Она силой воли заставила плечи не ссутулиться, а подбородок — не опуститься в знак покорности.

Или как раз стоило сделать именно это? Какой способ лучше всего гарантировал выживание в подобной встрече?

Расслабленная поза… безразличное выражение лица на грани апатии, идеально сочетающееся с его кастой, сшитым на заказ костюмом, золотыми кольцами и цепями. Он явно принадлежал к какому-то завезному дворянству… древнему и пресыщенному жизнью. Если она падет перед ним ниц, он либо презрит ее за это и сожрет ее душу еще быстрее — или что там делают демоны Эйтн.

С другой стороны, существовала вероятность, что унижения от нее и ждали — считая это тем, что она ему задолжала. А что, если она совершенно неверно его оценивала, и ее упрямство лишь разгневает его?

Впрочем, ей не впервой приходилось иметь дело с пугающими и опасными мужчинами. Сколько раз она регистрировала в трактире криминальных авторитетов? Тех самых, что правили изнанкой любого города, откуда они родом, а их трущобы были суверенными государствами, где они восседали словно короли. Они привыкли к соответствующему обращению независимо от того, слышала ли Одра когда-нибудь об их городишке — не говоря уж о них самих.

Она научилась балансировать на тонкой грани между уважением и почтительностью; избыток почтения разжигал их аппетит, заставляя требовать от нее слишком многого — не просто скидок на комнаты, бесплатных порций еды и крепкого алкоголя для всей их шайки, но и чтобы она согревала их постели. Чрезмерная же гордость пробуждала аппетит совершенно иного рода: желание поставить ее на место, продемонстрировать свою власть над кем угодно и чем угодно, особенно над дерзкой трактирной девчонкой, которую следовало проучить. Вдвойне опаснее становилось, если рядом находились их подручные, выискивающие в любом взаимодействии с «королем» малейший признак слабости, чтобы тут же узурпировать его место.

Таких типов она видела за версту и умела ставить на место еще с двенадцати лет.

Обычно эта стратегия работала безотказно. А если дело все-таки срывалось? Если она совершала ложный шаг? Пусть редко, но такое случалось. Если ситуация накалялась, она быстренько отправляла Эмира к гавани с приказом не возвращаться без парочки Ноэли и Шей.

Но этот… мужчина… был существом совершенно другого порядка. Буквально. И она не знала о нем абсолютно ничего, кроме того, что видела в том, на что так надеялась как на проклятые сны… Ей придется ступать осторожнее, чем когда-либо в жизни. На кону стояли не просто доходы, ее тело или безопасность трактира… а ее собственная шкура.

И все же у нее оставались инстинкты, на которые она привыкла полагаться; они редко подводили.

Она напустила на себя милую улыбку и произнесла:

— Уверена, произошло какое-то недоразумение. Что вам от меня нужно?

— Лично мне? Ни черта.

Если он и рассчитывал задеть Одру, то цели своей не добился. Это принесло хоть какое-то облегчение. Но она подыграла.

— Ты только что сам признался, что ждал меня. И теперь говоришь, что тебе ничего не нужно. — Одра выдала фразу, которая, как она надеялась, звучала оскорбленно, а не как вздох облегчения. — Тогда не смею тебя задерживать. Она развернулась, пытаясь — скорее всего, безуспешно — выглядеть непринужденно, хотя ее разум вопил: «Сматывайся отсюда к чертовой матери и как можно дальше от этого существа!»

К сожалению, отпускать ее он вовсе не собирался и заговорил снова:

— Стоять.

Одра возненавидела себя за то, что подчинилась, но черт возьми — его присутствие внушало ужас, а в голосе звучала непререкаемая природная властность.

— Как я уже говорил, у меня есть приказ. От моего короля и моего бога. Всё должно разыграться строго по сценарию, иначе оба они останутся крайне недовольны.

У него был необычный акцент. Он будто перекатывал слова во рту, играя с каждым слогом, прежде чем выпустить его на волю.

Одра склонила голову набок, стук в ее груди сменил ритм, когда страх неожиданно смешался с любопытством. Губы приоткрылись. Неужели… Неужели то самое, о чем она тайком мечтала и что так боялась сформулировать даже для себя…

— Какое дело королю, и тем более… богу, до меня?

На его чересчур правильных чертах заиграла ухмылка, и он сделал шаг к ней, заставив ее судорожно ахнуть.

— Какое разочарование — видеть, что ты ничем не отличаешься от остальных… вечно задаешь не те вопросы.

В голове у нее зашумело. Остальные? Может, дело вовсе не в том, о чем она подумала… вдруг у него просто слабость к несчастным девчонкам? Вдруг он хочет питаться ее эмоциями, ее отчаянием? Что ж, этого добра у нее навалом, пусть забирает сколько влезет.

Он продолжил:

— Никто и никогда не спрашивает: «Какое дело до меня богу…» — Еще шаг ближе. Он был чудовищно высок. Одре пришлось задрать голову, чтобы не упускать его лицо из виду. — Нет-нет… Позволь дать тебе совет, который, возможно, спасет тебе жизнь: когда речь заходит о богах, всегда лучше спрашивать: «Что я могу для них сделать?» — Его ухмылка переросла в широкую улыбку. Голос упал до шепота, став почти… интимным. — Или еще лучше: «Каким образом я могу им угодить?»

Одра нахмурилась и отступила на целый шаг назад.

— Какие остальные? На кого я похожа? И… — она закатила глаза. Разве он не понимал, что она человек (или по крайней мере выросла с такой уверенностью в человеческом мире)? У них не осталось богов, в которых стоило бы верить, и уж точно не было тех, перед кем следовало трепетать — переживать из-за Кзоэ не имело смысла, вопрос заключался лишь в том, когда Смерть придет за ними, а не придет ли вообще. — Какое, — повторила она с вызовом, — богам дело до меня?

Его самодовольная улыбка слегка померкла. Возможно, он только сейчас понял, что она действительно ни на кого не похожа. Никогда не была похожа. И сегодня она осознала это как никогда остро.

— Я должен передать тебе две вещи. — Он поднял длинный указательный палец, и изумруды в золотом кольце ярко вспыхнули в свете ламп. Одра вздрогнула, когда его округлый палец с аккуратным маникюром на мгновение мерцающе исказился, и на его месте появился длинный, заостренный сине-черный коготь. — Первое: я подозреваю, что ты и сама знаешь, насколько ты особенная. А если до сих пор не догадываешься, то, пожалуй, просто не справишься с тем, что тебе уготовано. Если ты останешься здесь — под бдительным, змеиным оком этих дряхлых прорицательниц, — ты всего в одном шаге, в одном неверном слове от разоблачения. И когда тебя раскроют… все их обещания скиснут, превратившись в зловонную жижу на их губах. Никаких богатств и славы — всё, что ждет тебя в этом месте, это насильственная смерть, чтобы утолить их вечный голод. Ты не доживешь до конца семестра.

Страх острым и горьким вкусом осел на языке.

— Ладно… если это первое, — протянула она тонким голосом, — то что же может быть вторым? Что ради всего святого можно сказать в продолжение этой удобной лжи о том, что «злой» Хор Эха желает моей смерти?

Его глаза вспыхнули золотыми угольками в темных провалах зрачков, являя миру крупицу его истинной силы. Он был явно раздосадован.

— А то, что твои сомнения обоснованны. Твои инкры работают не так, как надо, вовсе не потому, что ты обделена талантом. Просто твоя магия устроена иначе. — На его лице вновь заиграла дерзкая усмешка, настроение менялось быстрее, чем песок в часах. — Нет, твоя магия лучше, сильнее, ее сложнее контролировать. Ты — та самая Наследница, которую они ищут. Впрочем, ты и сама это знаешь.

Одра отказалась признавать его слова, хотя эта неоспоримая правда навалилась на нее тяжелым, свинцовым плащом. Она знала. И все это время молила всех богов, чтобы это оказалось неправдой. Пусть Наследником будет Ноэл, а ей позвольте просто выжить, чтобы самой сделать свой выбор.

Эйтн наклонил голову, и его миндалевидные глаза, казалось, пронзали насквозь всю ее маску напускного равнодушия, заглядывая прямо в лицо чистому ужасу от осознания того, каково это — стать спасительницей всего мира, чья тяжесть тисками сжимала ее душу.

У нее возникло внезапное, тревожное ощущение, что он способен видеть сквозь ее оболочку самую темную изнанку ее души, разглядеть каждую отвратительную вещь, которую она когда-либо думала о ноше, возложенной на нее родителями, каждую эгоистичную надежду, каждое мелочное желание и каждый грех, запятнавший ее суть.

— Перестань смотреть на меня так. Ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю достаточно, Одра Эверс.

Голоса снаружи донеслись через вентиляционные отверстия. Кузнечная гильдия. Их храмовый урок закончился; с минуты на минуту они нахлынут сюда, готовые приступить к своим практическим занятиям в День Санктума.

Он тоже их услышал — возможно, услышал даже раньше нее, но его невозмутимость не поколебалась. Он заговорил размеренно, и единственным намеком на то, что он вообще испытывает хоть какие-то эмоции, была пронзительность его взгляда, от которого щеки обдавало жаром.

— Признаю, ты заблуждаешься насчет того, что являешься Наследницей пророчества.

На мгновение ее захлестнуло такое облегчение, что ноги едва не подкосились.

— Я?

Злорадный смешок.

— Ты не наследница какого-то одного пророчества, Одра Эверс. Ты наследница двух взаимоисключающих судеб. — Он протянул руку ладонью вверх, предлагая ей взяться за нее. — Пойди со мной и исполни свое истинное пророчество.

— Пойти с тобой? — Мысль была настолько безумной, что она издала испуганный смешок.

Он остался невозмутим, его рука по-прежнему висела в воздухе между ними.

— У тебя есть выбор: бросить вызов уготованной ими судьбе, отказаться завершать их ритуал, чтобы алчные веридийские фейри смогли утолить свой вечный голод к магии, забирая… — его голос скатился до горечи, — …вечно забирая больше, чем им нужно… — Он выпрямился, и его тон снова стал звучать мягко, заманчиво. — Нет, твое истинное пророчество, Наследница… занять свое место по мою руку в священных чертогах Завесного Мира. Повести твои ждущие армии к славе. Наконец-то исправить дисбаланс, который Зенаида принесла в этот мир. Наследница, я предлагаю тебе империю. — Демон Эйтн пожал одно мускулистое плечо, видя, что его слова не вызывают у нее трепета, и сменил тактику. — А если ты не хочешь править, то после того, как пророчество свершится, можешь оставить империю мне и вернуться домой, в Хавеа.

— Вернуться домой… — прошептала она. Даже если Хор Эха лгал насчет богатств, славы и почестей, обещанных Наследнице… они никогда не предлагали ей этого.

Домой…

Одра вздрогнула, когда боковая дверь за ее спиной со стуком распахнулась — кто-то из адептов-кузнецев дернул ее изо всех сил, ожидая, что она незаперта. Посыпались ругательства. Возглас:

— Эй! Кто там внутри? Эта дверь должна быть открыта в дневное время! — Адепт Сабли снова дернул за ручку, тряхнув ее.

Голоса стали громче.

Кто-то еще попробовал открыть дверь.

— Я вижу девчонку. Эта стерва нас игнорирует.

— Она заставляет нас тащиться в самый обход к парадному входу!

Еще один рывок за ручку, сопровождаемый новым проклятием.

Сердце Одры заколотилось как безумное. Выход. Он предлагал ей выход.

Но ведь именно так, по словам фейри, и поступали демоны. Предлагали то, чего она желала больше всего на свете. Затуманивали разум, пожирали душу, пока от человека не оставалась лишь пустая, безвольная оболочка.

Они могут воспользоваться ею, а затем отправить домой к сгоревшему дотла трактиру, где ее будут ждать лишь трупы отца и Эймара.

Но неужели это было то, чего она желала больше всего? Не трупы и не сгоревший трактир, конечно… а возвращение домой?

Хотя она и считала эту академию тюрьмой, разве она не просто променяла одну тюрьму на другую? Разве ее семейный трактир не был точно таким же? Тюрьмой? Особенно теперь, когда она потеряла свою самую верную подругу Фиеру. После смерти матери каждая комната и каждый предмет мебели хранили воспоминания, приносящие лишь боль. И однажды отец последует за матерью, и на нее обрушится еще и это горе, которое чертовски ее сломает.

С минуты на минуту разъяренные адепты должны были войти через парадный вход. Если они увидят ее здесь, разговаривающую с демоном, то тут же побегут докладывать жрицам. К тому же скрыть его истинную природу было невозможно; даже без мерцающего за его спиной Завесного пути от него исходила мощная волна хаотичной демонической энергии.

Его глаза с раздражением метнулись к кричащим снаружи студентам, а затем снова вернулись к ней.

— Пошли, Наследница. Идем со мной. — Еще один шаг в ее сторону. — Даже если ты еще не убеждена в своем месте среди нас, здесь тебе небезопасно.

Одра яростно мотнула головой.

— Я не могу. — Руки сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. — И не буду. Я никуда с тобой не пойду.

Она попятилась, разворачиваясь к боковой двери.

— Нас предупреждали. О таких, как вы. И вовсе не жрицы нарушают свои обещания. Демоны только и ждут шанса затуманить наш разум, искусить пустыми обещаниями… всем, чего мы желаем больше всего на свете. Лишь для того, чтобы извратить эти обещания, поманить ими перед носом и тут же отнять.

Он нахмурился и вздохнул.

— А я-то надеялся, что ты умнее остальных.

Остальных Наследниц Пророчества?

Неужели он — или кто-то другой из его сородичей — делал такое же предложение им? И они тоже отказались? Если они тоже ответили отказом, значит, она принимает правильное решение.

— Уходи, пока они тебя не увидели. Если что-то и представляет для меня угрозу, так это твое присутствие здесь.

— Они меня не увидят, — произнес он с нотками раздражения в голосе.

— Кто ты такой, раз обладаешь столь великой силой, что можешь скрывать свой облик от людей?

— Твой противник, твой спаситель — или твоя погибель, в зависимости от того, какой выбор ты сделаешь. Но ты же ищешь имя. Заир Рейвон.

— Заир, — Одра попробовала имя на вкус. Раньше ей не доводилось слышать ничего подобного. — Заир, — повторила она с вызовом, — не был ли ты столь любезен проваливать к чертям и прихватить с собой свою светящуюся дверь? Пусть они его и не видят, но портал позади него сиял ярче любого тумана.

На его губах заиграла ухмылка.

— Завесный путь они тоже не видят. По крайней мере, пока я сам этого не пожелаю.

Ладно, каковы же пределы сил демона Эйтн? Неужели веридийцы не знали, что кто-то способен взломать их защитные купола?

— Прекрасно, тогда они увидят, как я стою здесь и разговариваю сама с собой, и доложат об этом жрицам или ученым. — Она повернулась, собираясь щелкнуть задвижкой замка.

— Подожди. Наследница, ты совершаешь роковую ошибку. — В его голосе внезапно прорезались отчаяние и тоска. Словно он вел этот разговор уже тысячу раз до этого, и он еще ни разу не закончился так, как ему хотелось. — Я не хочу, чтобы еще одна из вас погибла. Я не желаю видеть, как тебя приносят в жертву ради удовлетворения эгоистичных амбиций веридийских фей.

Убита? Как удобно для него преподносить ее отказ уйти с ним, ее решение остаться как «угрозу» ее жизни.

— Тогда не смотри. Что бы со мной ни случилось, это не касается ни тебя, ни твоего назойливого бога. — Она распахнула дверь и протиснулась сквозь толпу возмущенных адептов Сабли, игнорируя их крики возмущения.

Одра оглянулась лишь раз, но Эйтн не последовал за ней на улицу.

Точно так же, как она и знала — не последовал.

В этой кузне было что-то такое, что позволяло ему открыть там Завесный путь, и она держала пари, что это было единственное место на территории Холивера со сбойным куполом или неверно начертанной инкрой. Ей стоило бы кого-нибудь предупредить, но что она могла сказать? Эй, одна из ваших инкр барахлит; меня тут чуть было не уговорил демон добровольно отправиться за ним в преисподнюю?

Нет, пожалуй, лучше промолчать.

Если бы они хотели использовать эту брешь, чтобы впустить целую армию демонов и сожрать адептов во сне, они бы уже давно это сделали.

Она просто позаботится о том, чтобы обходить кузницу десятой дорогой, а как адептка гильдии Арканы она все равно не имела причин туда возвращаться.

С другой стороны, у него оставались иные способы связаться с ней.

Сны.

В которых она теперь была уверена — это вовсе не сны. Теперь, когда он увидел ее, заговорил с ней… станут ли видения еще отчетливее, еще осязаемее?

Она поговорит с Сершей, выяснит, сможет ли талантливая ученица-медискрипт сварить для нее зелье. Тоник для сна без сновидений.

Она выбросит это из головы.

Притворится, будто ничего не было.

Приближались промежуточные экзамены и испытания, и было жизненно важно удержаться на вершине рейтинга своей гильдии… А тот факт, что ее едва не уломал первый встречный демон, явно не сулил ничего хорошего. Значит, ей придется учиться еще усерднее.

ГЛАВА 32

Одра успешно избегала разговоров с какими-либо другими духами или призраками со времен Подвального Обитателя. Она видела их еще — о да, видела немало, но отказывалась встречаться с ними взглядом и изо всех сил делала вид, что их не существует.

Они не знали, что она способна их видеть, а потому игнорировали ее точно так же, как она игнорировала их… пока она не помчалась по вымощенной булыжником дорожке, с хрустом пробивая сапогами слякоть, опустив голову и спрятав подбородок в застегнутый воротник шерстяного пальто. Она спешила окружить себя живыми, преимущественно человеческими людьми, чтобы заглушить то жуткое чувство (потерянность, неуверенность, ужас), которое пробудило в ней общение с демоном — и на всех парах врезалась прямо в призрака.

Внезапное ощущение, словно ее окатило ледяной водой: вот только влага не просто промочила одежду, лицо и волосы — сама вода просочилась под кожу, замораживая ее изнутри. Одра завопила. Громко.

Все вокруг заднего входа в Центральный Корпус — адепты, послушники, садовники — замерли и уставились на нее. Включая самого призрака.

И двух жриц.

— Вы в порядке, адептка? — поинтересовалась одна из жриц, полупрозрачная вуаль качнулась, а пшеничные брови над блеклыми глазами сузились в подозрении.

В то же время призрак возмущенно выкрикнул:

— Это что сейчас было?!

У Одры во рту пересохло; тело забилось в крупной дрожи, а ощущение от прохождения сквозь призрака все еще не отпускало. Стресс последних часов грозил окончательно сломить ее.

— Простите, мне показалось, что я видела… медведя, — выпалила Одра. Отказываясь смотреть на призрака, даже когда та начала кружить вокруг нее непозволительно близко, она заставила себя выдержать холодный, сияющий взгляд жриц.

— Медведя? — скептически приподняла одну серебристую бровь вторая жрица.

— Разве в Зенаиде вообще водятся медведи? — подал голос кто-то из зевак-адептов, слишком любопытный, чтобы вспоминать о приличиях.

— Разумеется, водятся, тупица ты этакий; открой любую детскую книжку по экологии Зенаиды — и узнаешь, — огрызнулся призрак, замерший прямо перед носом Одры. Одра изо всех сил старалась делать вид, что не замечает ее, но не могла не отметить, что та умерла в преклонном возрасте — если бы это был дух человека, Одра предположила бы, что та дожила до бабушкиных лет.

Одра уставилась сквозь ее призрачную фигуру.

— Я… думаю, это была просто бродячая собака. Простите за беспокойство.

Обе жрицы синхронно фыркнули, но извинение их вроде бы удовлетворило. Та, что была с посеребренными бровями, хлопнула в ладоши, словно отгоняя детей от сладостей, выставленных на стол до ужина.

— Ладно… Все свободны, расходимся.

Небольшая толпа рассеялась, люди поспешили по своим делам, обходя стороной Одру, которая так и не сдвинулась с места. Если бы она шагнула вперед, ей пришлось бы снова пройти сквозь призрака, а этого ощущения она бы не вынесла. От одной мысли ее тело снова пробила дрожь.

— Ты почувствовала меня. Ты меня видишь.

Одра проигнорировала ее и наклонилась, делая вид, что поправляет шнурок на сапоге, хотя тот был завязан намертво. Выпрямившись, она сделала широкий шаг в сторону и двинулась дальше, надеясь выглядеть максимально естественно, обходя духа стороной. Но призрак так просто сдаваться не собиралась.

Она приблизилась к Одру вплотную и поплыла рядом.

Одра тяжело вздохнула. Похоже, сегодняшний день и не думал давать ей передышку. Сначала — громкий позор, потом — неожиданный демон, а теперь еще и это.

— Знаешь ли, мне тоже было неприятно, — проворчал дух. — Терпеть не могу, когда живые сквозь меня проходят… Клянусь, большую часть дня духи только и делают, что избегают вас, неуклюжих тупиц.

Интересно, каково это для них? Если для Одры призрак казался ледяным, то не казалась ли она сама для него обжигающе горячей? Подвальный Обитатель давал понять, что живое тепло им приятно.

Она собиралась пойти в столовую, где полно адептов и нет никаких демонов, но, переступив порог Центрального Корпуса, Одра круто изменила направление и направилась к лестнице, ведущей в подвал.

Идти в столовую сейчас не было никакого смысла, особенно когда эта вредная старая призрачная женщина решила привязаться к ней. Стоило проверить, сможет ли она стряхнуть призрака внизу, где ее вряд ли поймают за разговорами с пустотой.

— Зачем ты спускаешься сюда? Адептам запрещено находиться в подвале, — назидательно произнес призрак. И тут Одра заметила, что на ее собеседнице вовсе не простое старое платье, а форменная мантия ученого.

Тьфу.

Уборная в конце коридора, на удивление, оказалась пустой. Одра захлопнула дверь и заперла ее изнутри, потому что призрак последовала за ней по пятам.

— Понятно; ты хотела найти место, где никто не увидит, как ты разговариваешь со мной.

— Да, мне бы не хотелось, чтобы люди решили, будто я сошла с ума — у меня и без того хватает проблем.

Когда Одра заговорила с ней, давно умершая ученая сделала изящное па — ее радость от того, что ее наконец заметили, была видна по тому, как она закружилась, а на полупрозрачном морщинистом лице расплылась широкая улыбка.

— Я так и знала! Я догадывалась, что ты меня видишь, но уже начала сомневаться, слышишь ли ты меня. Отличная актерская игра. У тебя, должно быть, колоссальный опыт игнорирования нас, призраков?

— Слишком большой опыт, — процедила Одра сквозь зубы. — Пожалуйста, сделай вид, будто ничего этого не было. Я и так из последних сил стараюсь не привлекать внимания жриц, а по меньшей мере один ученый уже и так невысокого о мне мнения — мне совсем не нужно, чтобы они считали меня еще и безумной неудачницей.

Улыбка призрака померкла.

— Ты плохая ученица? Что ж, я не удивлена.

Одру кольнуло обидное чувство. С чего это эта старая карга решила, будто она плохая ученица? Она была отличницей! Просто у нее не клеилось с некоторыми инкрами. Одра уперла руки в боки и сузила глаза:

— С чего бы это?

— Да потому что, если ты видишь мертвых, дорогая моя, ты совершенно точно Наследница Цикла — и твоя магия устроена совсем иначе, чем у остальных. Все те инкры, которым учат остальных адептов, у тебя будут сбоить и рушиться.

У Одры внутри все перевернулось.

— Они говорили, что магия Наследницы лучше, сильнее, а не… не… — Наследница. Черт побери, за один день ее уже второй раз бомбардируют этим титулом! — Неважно. Я не…

— Отрицать это перед мертвыми бесполезно, адептка; от нас секретов не утаишь. — Лицо призрака смягчилось. — Должно быть, тяжело нести этот груз в одиночку, без Хора Эха, который бы тебя направлял. Интересно… — Призрак протянула руку и аккуратно поправила воротник на пальто Одры. — Интересно, почему ты скрываешь это от них? Ты же наверняка уже поняла, что ты и есть Наследница — в конце концов, идет уже третья неделя их эксперимента? Ставлю на то, что пройдет еще пара дней, прежде чем ученые это заметят и доложат жрицам.

— Я просто хочу выпуститься, избежать пехоты и войны и вернуться домой.

— И всё? Ты думаешь, что если тебе удастся сохранить это в тайне, они в конце концов позволят тебе покинуть Академию Холивер, позволят спокойно испариться обратно в человеческий мир?.. Ты ведь понимаешь, что обрекаешь нас всех на смерть? Даже Зенаида не вынесет еще пяти лет Опустошающей Зимы. — Дух скрестила руки на груди. — Пока Наследник не найден, они никогда никого не отпустят; они просто не могут себе этого позволить.

— Я не Наследница, — прорычала она в ответ.

— Но ты она и есть. Что же тебя ждет дома такого, что обещания дворцов, золота и славы не манят тебя открыться?

Одра тоже скрестила руки и крепко сжала челюсти.

— Это любовь?

Она не собиралась сдаваться.

— Да. Моя семья в мне нуждается.

— Бесчисленные семьи здесь тоже нуждаешься в тебе. Неужели ты обречешь их? Если ты заботишься о близких, ты должна явить себя Эху и завершить пророческий ритуал.

— Какое всё это имеет отношение к моей человеческой семье?

— Разве это не очевидно? Мягкие зимы в человеческом мире до сих пор — лишь случайность. Вечно спасаться от последствий Опустошающей Зимы им не удастся, и положение в человеческом мире будет только ухудшаться. Без магии скоро даже ваши теплицы не помогут прокормить народ Хавеа.

— Но Туман и так не пускает магию в Хавеа. — Хотя после всего увиденного она уже не была в этом так уверена, верно?

— Вахиша, или, как вы столь бесхитростно ее называете, Туман — мощное заклинание, сотканное сотнями инкрамантов, чтобы удерживать магию внутри мира фей. Нам это, конечно, на руку — больше магии, с которой можно поиграть, да и для ваших людей это полезно, поскольку замедляет действие Цикла. Лето не такое палящее, зима не такая суровая — в большинстве Циклов Хавеа вообще удается избежать Опустошающей Зимы.

Призрак опустила руки, а ее выражение лица стало серьезным.

— Вахиша идет на пользу обоим нашим мирам… до определенного момента. Больше Туман не защитит Хавеа. Думаю, у вас в запасе осталось от силы с десяток лет, прежде чем человеческий мир промерзнет до самого основания. При таких температурах не выживут даже фейри.

Одра покачала головой, и ее косички качнулись.

— Это ко мне не относится.

Призрак презрительно усмехнулась.

— Эгоистичная ты человечка, да в этом мире всё вращается вокруг твоей роли.

— Замолчи! — Одра ударила рукой по раковине. — Оставь. Меня. В покое.

Лицо покойной ученицы помрачнело, исказилось от гнева, она уже открыла рот, чтобы ответить… но вдруг что-то изменилось: злость сменилась мимолетным разочарованием, а затем — страхом. Дух резко развернулся и уплыл, растворив полупрозрачную фигуру в закрытой двери.

Одра какое-то время смотрела на дверь, тяжело дыша, ожидая, что призрак вернется, обрушит на нее проклятия или снова назовет эгоисткой. Когда та не появилась, Одра опустилась на пол, обхватила голову руками и наконец сдалась, позволив слезам пролиться.

У нее совсем не было времени переварить то, что произошло в ботанической оранжерее, но теперь перед ее глазами вновь встала та инкра — то, как она непрошеным образом возникла в ее мыслях, то темное желание высосать жизнь из Ноэла, забрать ее себе.

Она ни капли не сомневалась: если бы ей не удалось обуздать этот порыв, та тьма вцепилась бы в Ноэля и просто убила бы его.

Ей придется принять решение в самое ближайшее время, иначе выбор сделают за нее.

Ученый Хари, скорее всего, и так следит за ней пристально — теперь, когда он знает, на какие сложные инкры она способна… да и то, как она оплошала сегодня…

Она была уверена: его повышенное внимание объяснялось лишь тем, что он подозревал ее, поджидая, когда она оступится и выдаст себя как Наследницу. Что она, по сути, и сделала сегодня на занятии — не будь он занят Лотти в ту самую секунду, он непременно заметил бы, как она засушила растение, выпустив наружу струящуюся тьму.

Сама не зная почему, Одра почувствовала внезапный порыв отыскать Хари, выложить ему всё — про духов, про проявление силы в оранжерее, про демона Эйтн. Наверное, он и так уже всё знал — быть может, просто ждал, когда она сама во всем признается…

Но тут в ее памяти прозвучал голос демона Эйтн так четко, будто тот сидел рядом с ней.

Никаких богатств и славы — всё, что ждет тебя в этом месте, это насильственная смерть, чтобы утолить их вечный голод. Ты не доживешь до конца семестра.

Разве это могло быть правдой… неужели? Неужели веридийские фейри лгали?

И тут она вспомнила Маргариту — то, как ученый Хари, даже спасший отца Одры там в трактире и позаботившийся о том, чтобы огонь потушили до того, как заведение сгорит дотла, и проявлявший к ней лишь понимание, а порой даже доброту, просто отошел в сторону и позволил жрице приказать тому солдату прикончить Маргариту, словно хромую лошадь, оказавшуюся бесполезной для их планов.

Любые теплые чувства, которые она питала к ученому Хари… та связь между ними, доверие, выстроенное само собой, даже без ее ведома… Инстинкты боролись внутри нее, и этого оказалось достаточно, чтобы повременить с откровенностью перед ним — по крайней мере еще на пару дней.

Приближались испытания; он будет слишком занят ими, чтобы следить за ней столь пристально. Пока весь Холивер готовился к ним, она проведет собственное расследование, выяснит, что на самом деле значит быть Цикловой Наследницей веридийцев… в чем именно заключается ритуал.

Демон Эйтн… Заир Рейвон… он намекал на жертвоприношение. Архимагистра Силеста и жрицы обещали честь, богатство и славу…

Если верить нельзя ни демону Эйтн, ни ученым…

Что тогда одна надеющаяся послушница могла поведать своей сокурснице?

Одра поднялась на ноги, умылась и промокнула лицо полотенцем. Ей нужно было найти Твилу. Но сначала она бросила взгляд на часы. Забытые боги, обед уже закончился, она не переоделась в тренировочную форму, а через десять минут она должна быть на тренировочном поле.

ГЛАВА 33

Одра переоделась в тренировочную форму и помчалась так, будто от этого зависела ее жизнь, но все равно опоздала на тренировочное поле на несколько минут; часы прозвонили, оставив на запястье жгущий след. После этого последовал ее второй за день провал — неспособная сосредоточиться, она раз за разом роняла посох, не могла отбить даже самые медленные и предсказуемые удары и даже сорвалась на Лотти, которая просто поинтересовалась, все ли у нее в порядке.

Затем, прямо перед отбоем, Вренн назвал ее жалкой на глазах у всей гильдии и приказал в одиночку убрать весь тренировочный инвентарь и привести в порядок раскисшее от грязи поле. И Уайлдер, и Лотти предлагали помощь, но Вренн услышал это и запретил.

Одра вернулась в общежитие задолго после наступления темноты: пальцы на руках и ногах онемели от лютóго ночного холода, мышцы ныли от тренировок, кости казались ватными, а челюсть болела от того, как сильно она ее сжимала… Ей едва хватило сил смыть с себя грязь и вытащить свое изнывающее, протестующее тело из тесной тренировочной формы, прежде чем упасть лицом вниз на кровать. Она так устала, что перед сном даже не переживала о том, увидит ли снова демона и храм ужасов в своих сновидениях.

К счастью, он не появился, и ее сны оказались самыми обычными.

Она торопливо собралась на новый день и побежала в столовую, чтобы ее часы зафиксировали «посещение» завтрака, после чего тут же шмыгнула обратно в дверь, пока какая-нибудь жрица не заметила ее и не потребовала поесть.

Борясь с холодом и толкая двойные двери в задней части Центрального Корпуса, Одра подумала, не откармливают ли жрицы адептов на убой, но тут же вспомнила: для этого жрицам пришлось бы хоть что-то есть самим.

Или, может, дело именно в этом… они питаются исключительно адептами.

Ранний утренний свет струился сквозь замысловатые витражные окна, пока Одра медленно, с показной неспешностью шла по атриуму храма; этот визит должен был выглядеть непринужденно — мол, адептка просто заглянула на огонек к своему назначенному наставнику.

Храм, кипевший жизнью по утрам в дни Санктума, был жутко безмолвен. Шаги Одры гулко разносились по атриуму, безжалостно нарушая тишину.

Коридоры расходились от центрального зала подобно скелету, заставляя Одру чувствовать себя потерянной. С уколом вины она осознала, что почти ничего не знает о распорядке дня Твилы, кроме жесткого расписания, диктуемого одинаковыми часами на их запястьях — суровыми стражами, управлявшими каждой их минутой. Она крутанулась на месте, внезапно почувствовав себя глупо. Как ей вообще отыскать Твилу, если она, казалось, осталась здесь одна, в компании лишь массивных каменных ликов чужеземных богов?

Она уже подумывала уйти — завтра Санктум, она непременно увидит Твилу тогда, — как вдруг появилась молодая послушница с пухлыми смуглыми щеками и аккуратно заплетенными темными прядями волос, тащившая лейку, которая казалась огромной для ее хрупкой фигурки. Послушница бросила на Одру мимолетный взгляд, а затем принялась поливать яркие цветы у алтаря бога солнца.

Одра уже видела ее раньше — это была наставница Серши. Но как ее звали? О!

— Пиа! — окликнула ее Одра через весь зал, поморщившись от того, как резко ее голос расколол тишину. Она откашлялась, подошла ближе и заговорила тише. — Я хотела спросить, не сможешь ли ты мне помочь.

Пиа опустила лейку.

— Ты пришла помолиться? Как приятно видеть, ведь ваши обычно не заглядывают на богослужения, если только это не назначенный день Санктума.

— Ох. — Одра не знала, что на это ответить. Если бы у нее был выбор, она бы вообще никогда не ступала в храм, и уж точно пришла сюда не для молитвы. Хотя ей было неприятно рушить надежное выражение лица Пиа. — Вообще-то я надеялась, что ты подскажешь, где найти Твилу, моего опинанта. Мне нужно с ней поговорить.

Пиа кивнула, словно такая просьба казалась ей куда более осмысленной, чем желание адептки помолиться, и приложила руку к подбородку, задумываясь.

— Кажется, сейчас Твила у матушки Брулы. Адептам нельзя входить во внутренние покои, но я могу спросить, не смогут ли освободить ее от обязанностей, чтобы она пообщалась с тобой.

— Спасибо, это было бы очень кстати.

Оставшись одна, Одра заметила, как ее внимание привлекла колючая лоза, обвивавшая статую какого-то незнакомого божества. Она подалась вперед и вдохнула роскошный аромат цветов. Их струящиеся лепестки имели потрясающий пурпурный оттенок, почти, но не совсем точно повторяющий цвет барвинка. Она представила, как меняет каждый цветок на этой лозе, как их нежные лепестки преображаются в кобальтово-синий цвет Нохоло Даньи. Но она не помнила эту инкру наизусть, да и оттенок все равно был не тот.

— Одра! — Голос Твилы пронесся по всему залу; певучий голос послушницы так гармонично вписывался в эту атмосферу храма, сливаясь с ней, как не удавалось голосу Одры. — Я не ждала тебя раньше конца недели. Похоже, сегодня богини мне улыбаются! — Твила подскочила к ней и заключила Одру в объятия.

— Я тоже рада тебя видеть, — пробормотала Одра. — Надеюсь, я не оторвала тебя от дел.

— Ой, брось, — ответила Твила, ее смех был легким и беззаботным, — ты спасла меня от необходимости натирать до блеска все серебро в храме. Вовсю идет подготовка к праздничному пиру в честь Наследника.

Одра постаралась сделать так, чтобы ее улыбка не дрогнула. Уже? Неужели они рассчитывали найти Наследника так скоро?

— Пожалуй, тогда я буду заглядывать почаще. На случай, если найдется еще серебро.

Твила дернула Одру за рукав.

— Давай уйдем в одну из комнат для уединенной молитвы. Обычно они зарезервированы для личных размышлений и молитв богу, но, думаю, ничего страшного не случится, если мы тихонько поговорим.

— Звучит отлично.

Твила провела ее по длинному арочному коридору, вдоль которого тянулось множество дверей. Некоторые были приоткрыты, открывая взору стопки подушек, подсвечники с незажженными свечами и, как показалось Одре, алтарь едва ли не для каждого возможного божества. Одра уже собиралась спросить, сколько еще идти, когда Твила зашла в одну из комнат.

— Харва, бог осени, подойдет идеально, — объявила Твила. — Мало кто воздает ему почести до самого разгара лета. В разгар зимы кто же думает об осени в такое время? Конечно, матушка Нира настаивала бы на том, что одна из самых священных обязанностей послушницы — молиться тем богам, которых народ может обделять вниманием, чтобы они, в свою очередь, не забыли про нас.

Харва, к облегчению Одры, не внушал такого трепета — не то что бог солнца Вальрик, чьи многочисленные статуи не только внутри храма, но и по всей территории академии заставляли волоски на затылке Одры вставать дыбом, а пульс — учащаться. Бог солнца, которого всегда изображали самым грозным, мстительным и суровым из всех их божеств, наводил ужас. Одной статуи было бы слишком много — но он словно преследовал ее повсюду.

Но судя по круглопузому изваянию Харвы, он казался довольно милым: добродушная улыбка на лице, окруженном кудрявой бородой, пучок грибов, пробивающийся из раскрытой ладони, и корзина с корнеплодами в другой руке. Жизнерадостный, пухлый ежик устроился на его широком плече и нежно тыкался носом в заостренное ухо в вечном проявлении привязанности.

Пока Одра изучала статую, Твила достала две подушки из стопки и положила их на пол.

— Присядем?

— О да.

— Ежик прелестен, правда? Лейол — один из моих любимых священных спутников; всё дело в его маленьком носике и круглом тельце.

— Очень мило, рассеянно отвечая, Одра принялась теребить застежку на своих часах. Как подступиться к теме и не вызвать подозрений?

— Но ты ведь не пересекала территорию академии по холоду, чтобы обсуждать священных спутников. Чем я могу тебе помочь?

— Ну, я пришла расспросить про Наследника.

Твила улыбнулась.

— Я уж думала, когда же ты меня об этом спросишь! Большинство других опинантов уже вовсю обсуждают это со своими адептами. — Твила окинула Одру оценивающим, игривым взглядом. — Ты хочешь узнать, не ты ли наша Наследница.

Одра чуть не поперхнулась и торопливо кашлянула, чтобы прикрыть это смешком. Разумеется, она хотела узнать прямо противоположное, но показывать этого было нельзя. Лучше подыграть и посмотреть, удастся ли задать нужные вопросы невзначай.

— Каковы шансы, что это я? — Она протянула руку и провела пальцем по застывшей восковой капле на свече, молясь, чтобы ее голос звучал лишь с легким любопытством и не более того. — Я бы с удовольствием получила корзину золота.

Выражение лица Твилы стало мечтательным.

— Ты можешь себе это представить? Какая честь — не просто служить богам в самом священном из всех ритуалов, но перезапустить сам Цикл, освободив всю землю от проклятия зимы.

Одра уцепилась за эти слова.

— Высшая честь. И столько привилегий. — Она сложила руки на коленях, заставив их перестать нервно ерзать. — Послушай, а в чем вообще заключается этот столько раз упоминаемый «ритуал»? О нем говорят на каждом шагу, но никто не объясняет, что он из себя представляет.

Твила рассмеялась.

— Если бы я могла ответить на этот вопрос, я бы сама состояла в элитном Хоре Эха, а не была просто послушницей. Знаешь ведь, в любой момент времени их всего семьдесят тысяч… то есть семьсот — из десятков тысяч жриц со всех уголков Зенаиды.

Надежды Одры рухнули.

— То есть знать, что на самом деле представляет собой ритуал, дозволено только членам самого Хора?

Твила кивнула с серьезным лицом.

— Ну, им — как самым преданным из нас всем, — нашей королеве и верховному совету, богам и, конечно же, самой Наследнице.

— Верно, конечно же.

— Это издавна считается одной из самых священных тайн; более того, законами Зенаиды и волей богов запрещено не только рассуждать об этом, но даже пытаться исследовать подробности Елишаама — обряда Цикла.

Запрещено даже рассуждать? Это объясняло, почему ни один из ученых не обсуждал ритуал — несмотря на то, что Наследницу поминали в каждом проклятом классе, — почему его не разбирали в храме и почему она не нашла никаких подробностей ни в одной из прочитанных книг.

Твила неверно истолковала унылое выражение лица Одры, схватила ее за руки своими ладошками и сжала их, словно они были лучшими подругами.

— Не отчаивайся, Одра. У тебя гораздо больше шансов стать Наследницей, чем у остальных!

Одра скривила лицо так, чтобы оно выражало подобие робкой, вновь вспыхнувшей надежды, а не слемный ужас.

— С чего бы это?

Твила бросила взгляд на закрытую дверь и подалась вперед, перейдя на заговорщический шепот. — Мне не положено об этом говорить, но… я слышала слухи: жрица Нира, ученые, сама архимагистра — все сходятся во мнении, что Наследница объявится именно в гильдии Арканы. По правде говоря, они на это и рассчитывают. Как думаешь, почему я так обрадовалась, когда узнала, что моей подопечной досталась именно Аркана?

Несмотря на попытку говорить шепотом, от волнения голос Твилы снова зазвенел.

— Конечно, Хористки никогда в этом не признаются, но мы, послушницы, подозреваем, что боги непременно благословят ту послушницу, чья адептка окажется Наследницей — однажды ее саму могут призвать в Хор в качестве Эха!

Девочка вдруг виновато опустила голову.

— Конечно, мы бы вовсе не расстроились, если бы это оказалась не наша подопечная. Служить богам в качестве жрицы так же важно, как быть Эхом. Боги благосклонны ко всем нам. — Она похлопала Одру по руке. — Ты тоже облагодетельствована, Одра. — Ее губы задрожали, а на глаза внезапно навернулись слезы. — Тебя спасли от жизни без магии и привезли в Зенаиду, самую благословенную из всех стран. Ты определенно избранная.

— Да. Какое же это благословение. — Вырвать ее из привычной жизни, оторвать от больного отца и младшего брата, который всё еще нуждался в ней, и заставить наблюдать, как мечта ее родителей рушится и идет ко дну.

Итак, у Твилы не было ответов на нужные вопросы, и стало очевидно: если бы Твила хоть на секунду заподозрила, что Одра и есть Наследница, послушница выдала бы ее без колебаний. Ее наивное сердце было наполнено благими намерениями, ведь она искренне считала статус Наследницы честью, благословением самих богов, которым посвятила свою жизнь.

Может, так оно и было? Может, все сомнения Одры и вправду беспочвенны?

Может, ей стоить во всем признаться Твиле прямо сейчас, выложить ей всё?.. Разве это не проще, чем жить во лжи? Каждый день скрывать от каждой живой души всё, что с ней не так.

И, подумала она с горькой усмешкой, даже от душ мертвых.

— Один быстрый вопрос — и я позволю тебе вернуться к тускнеющему серебру: что вообще представляет собой Хор Эха? — Ей нужно было выяснить, как держаться от Эха подальше; если они обладали такой силой, о какой говорила Твила, то могли разглядеть секрет Одры в каком-нибудь видении.

— О, я понимаю, почему ты запуталась, и спасибо, что спросила — я смогу пересказать это матушке Бруле, ведь нам крайне важно вкладывать всю мудрость в головы адепток, чтобы вы смогли полностью принять свет богов. — Она поудобнее устроилась на молитвенной подушке. — Все девочки с даром Видения поступают в орден еще детьми. — Она гордо выпятила грудь. — Мое Видение открылось рано; мне едва исполнилось пять нареченных дней, когда это случилось — и родиться же надо было в Опустошающую Зиму! Никто в нашей деревне не мог в это поверить. И меня сразу отправили в храм. Родители так гордились.

Она махнула рукой в воздухе.

— Ты выглядишь грустной. А я так хотела прийти сюда. Это мой местный храм. Раньше мы приходили сюда молиться каждый месяц; я из Зеленого Кургана, это та деревня по дороге отсюда? — Она указала пальцем на стену, словно деревня, мимо которой Одра проезжала по пути в Академию Холивер, могла появиться прямо перед их глазами. — Родители часто навещают меня и привозят моих сестер. — Ее брови сошлись на переносице. — Им не досталось дара Видения. Не то что мне.

— Твоя семья тебя навещает? — Одра еще не видела здесь никого, кто не работал бы в академии. Она бы точно заметила, если бы по территории бегали дети-фейри.

— Ну, это было до того, как ворота заперли, конечно же, из-за адептов.

Одра кивнула. Она и сама догадывалась, что ворота закрыты, но было удобно услышать подтверждение от Твилы. Твила продолжила.

— Нельзя же допускать, чтобы кто попало шастал туда-сюда, особенно учитывая, что здесь находится потенциальная Наследница, а мы до сих пор не знаем, кто она.

Твила улыбнулась.

— Ой, я что-то заболталась… В общем, большинство послушниц однажды становятся рукоположенными жрицами — мы проводим религиозные обряды по всей стране, а иногда даже в соседних государствах. Но только самых преданных, обладающих величайшим талантом к Видению, выбирают для вступления в Хор Эха. Видишь ли, Эха — это те, кто наделен видением Наследницы; на них возложена задача вырастить дитя в свете богов и подготовить его к священному обряду.

— То есть здешние жрицы — это и есть Эха?

Твила поморщилась.

— Хор Эха, пожалуйста; я бы не хотела получить нагоняй за то, что поощряю свою подопечную использовать столь… панибратское выражение.

— Конечно, прошу прощения.

Она снова оживилась.

— Нашему храму выпала великая честь принимать у себя целых шесть членов Хора Эха! Обычно они не удостаивают визитом столь скромные храмы, но из-за… — она подмигнула Одре, — …особых обстоятельств, связанных с поисками потенциальной Наследницы, они находятся здесь весь семестр. Чтобы, как только Наследница будет обнаружена, они могли тут же увезти ее в Пророческий Храм. — Хрупкие плечи Твилы ссутулились, а лицо приняло скорбное выражение. — Им предстанет наверстывать столько упущенного времени. Даже представить не могу, каково им осознавать, что Наследница родилась не в том мире и упустила шанс вырасти в свете, в любящих объятиях Хора Эха.

Всё это было уже слишком.

Любящих объятиях?

Возможно, Эха и предлагали любящие объятия маленьким младенцам-наследникам в прошлом, да и сейчас могли бы окружить той же роскошью любую ошибочно принятую за них взрослую версию, которую они надеялись отыскать здесь, в Холивере. Но что-то подсказывало Одре: эти любящие объятия мгновенно превратятся в кандалы, стойте только Наследнице решить, что она не собирается следовать их указам или преклонять колени перед их алчными богами.

Твила ничем не помогла. Этот визит лишь заставил Одру пожалеть девочку. Та явно по уши увязла в секте Эха, что было неудивительно, если она служила послушницей с пятилетнего возраста.

Она гадала, что же пятилетняя Твила увидела такого, что подсказало ее родителям: растет будущая прорицательница? Насколько мощным был бы дар Твилы, родись она какой-нибудь Твилой Летневысотной, а не Твилой Опустошеннорожденной?

Одра сжалась от холода, решив как можно быстрее добраться до Центрального Корпуса и при этом не насмерть не разбиться на многочисленных ледяных островках. Садовникам следовало бы посыпать дорожки солью. А еще лучше — сотворить «Игнис», чтобы лед таял сразу же, как только образуется.

Но в королевстве царила магическая засуха — никакой магии для безопасных дорожек, когда всё уходило на цветы в проклятом богами храме фей. Она могла лишь вообразить, как выглядит дворец в столице Зенаиды. На королевской земле наверняка царила фальшивая весна.

Очередной день лекций, еще три часа в библиотеке за изучением и перерисовкой инкр, пока рука не сводила судорогой, и вот день подошел к концу. Одра протиснулась между двумя призраками на лестнице общежития Арканы, а затем снова прижалась к перилам, чтобы обойти целующуюся на ступеньках парочку.

Лестница гильдии Арканы была скрыта так, как не были скрыты лестницы в других общежитиях, и с коридора нельзя было разглядеть ничего дальше первых трех ступенек… Из-за этого она, к несчастью, стала излюбленным местом для адептов Арканы, чьи вторые половинки числились в других гильдиях. Это означало, что в часы после ужина здесь почти всегда можно было обнаружить хотя бы одну парочку адептов, зажимавшихся по углам и перегораживавших узкую лестницу.

Она узнала в одном из целующихся парней Нептиса — того самого, что сражался с Уайлдер в демонической форме на первом занятии по бою, — а в личности второго была не до конца уверена, поскольку его лицо буквально пожирал рот Нептиса, но судя по толщине бицепсов, она бы поставила на гильдию Кузнецов. Неужели они не могли найти для своих соитий темный закоулок в библиотеке? Библиотека тоже давно стала излюбленным местом для молодых парочек; ей уже дважды доводилось искать нужный фолиант и натыкаться на сплетенные тела, прерывистое дыхание и спущенные на щиколотки штаны.

Должны же существовать менее публичные места, где адепты могли потрахаться. Или они могли просто найти кого-то из своей гильдии и воспользоваться своими забытыми богами кроватями.

Обычно чужая юношеская влюбленность заставляла ее чувствовать легкое головокружение, надежду и всё в таком духе, но сейчас ее настроение испортилось под тяжестью надвигающейся гибели, тянувшейся за ней грозовой тучей, и тем фактом, что она так и не приблизилась к разгадке своего бедственного положения.

Впрочем, Одре удалось протиснуться наверх, не потревожив ни призраков, ни Нептиса с его парнем. Она с усилием распахнула тяжелую дверь общежития, мечтая лишь об одном — о горячей ванне.

Одра замерла на пороге. Проход был заблокирован безумной толпой адептов, каждый из которых норовил получше рассмотреть то новое, что пришпилили к доске объявлений.

— Что происходит? — раздался голос Нептиса, внезапно оказавшегося на ступеньку ниже и заглядывавшего поверх ее головы.

Одра фыркнула. Ее удивляло, что хоть что-то смогло отвлечь их от поцелуев; ее попытки пробраться наверх в свою комнату на это явно не сработали.

— Понятия не имею.

— Что происходит? — Бойфренд Нептиса тоже теперь заглядывал поверх ее головы, хотя старался не пересекать черту порога — его часы непременно обожгли бы запястье, словно баранья отбивная.

Она оглянулась на него.

— Без понятия. Но, — повысила она голос, чтобы перекричать возбужденный галдеж, — мне бы хотелось, чтобы они подвинулись и дали нам войти.

— Думаешь, они нашли Наследника? — с замиранием сердца спросил он.

Одра перестала хихикать. Ей вдруг представилась листовка на доске объявлений с требованием схватить адептку Арканы Одру Эверс и немедленно доставить ее прямо в кабинет архимагистры.

Или они потребуют отвести ее в храм?

Узнавать это ей совершенно не хотелось.

— Прошу прощения, — бросила она адептам, загородившим проход. Те никак не отреагировали, но все же подвинулись на дюйм в сторону.

С нее хватит и этого. Она протиснулась внутрь.

Что бы там ни висело на доске, оно могло подождать, пока она не доберется до умывальницы, не примет горячую ванну и не смоет с себя весь этот день.

Ее самые гениальные мысли всегда приходили к ней именно во время купания.

Конечно, дома это была медная бадья, которую приходилось с трудом наполнять водой, нагретой собственными руками… но здесь на благо академии выделили достаточно магии, чтобы проводить горячую воду прямо в купальни. Это почти окупало все те душевные страдания, которые выпадали на долю адепток Академии Холивер, особенно если учесть, что два дня из трех ее нещадно мутузили на занятиях по бою.

Одра уже добралась до лестницы, ведущей в женские спальни, как вдруг передумала. Она просто не уснет сегодня ночью, если не узнает, что так всех взбудоражило. Она развернулась, атаковала толпу с другого фланга и наконец-то протиснулась в самый первый ряд, чтобы взглянуть на доску объявлений и — блять.

ГЛАВА 34

ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ ИСПЫТАНИЕ ГИЛЬДИЙ

ВСЕ АДЕПТЫ ОБЯЗАНЫ УЧАСТВОВАТЬ КАК МИНИМУМ В ДВУХ ИСПЫТАНИЯХ:

ИСПЫТАНИЕ РОДНОЙ ГИЛЬДИИ АДЕПТА

ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ИСПЫТАНИЕ (НА ВЫБОР АДЕПТА)

ГЛАВА 35

Одра следила за бегущими стрелками на своих часах. До конца завтрака было еще далеко. Можно было пойти на занятие; прийти пораньше и поучиться не помешало бы. Но тогда она останется наедине с ученым Хайле, а это казалось едва ли не хуже, чем в одиночку драить тренировочное поле.

Одра шипела от боли, когда по ее правой руке пробежали ледяные ручейки. Забытые боги, какой-то призрак задел ее плечо по пути… ну, куда-то туда, где призрак благополучно растворился в стене.

Она слишком отвлеклась, потому что, оглядевшись вокруг, заметила, что Центральный Корпус буквально кишит призраками. Было ли это как-то связано с тем, что адепты шумели из-за новостей об ОИГ? Могло ли коллективное возбуждение, страх и трепет влиять на духов? Делать их «живее»? Она быстро шагнула в сторону, поближе к колонне, когда другой призрак, разговаривавший сам с собой, проплыл как раз над той плиткой, которую она только что занимала.

Ей нужно было убираться отсюда, пока они не поняли, что она способна их видеть.

Пока ей везло — ни Подвальный Обитатель, ни Требовательный Дух Ученого больше не доставляли ей хлопот. Но если бы какой-нибудь дух заметил ее сейчас, при таком-то скоплении народа, начался бы хаос. Одра никогда бы не смогла притвориться и выкрутиться из ситуации так, чтобы этого не заметили адепты и ученые. Но возвращаться в столовую после того, как она оттуда вылетела, ей тоже не хотелось. Она была еще не готова признать, что повела себя иррационально; извиниться можно и позже. И возвращаться в комнату общежития, где ее могла застать Уайлдер и начать расспрашивать о выборе в пользу испытания Сабли, ей не улыбалось — ведь лгать подруге становилось все труднее и труднее.

Где же не было призраков? О, в Ботанической оранжерее она не видела ни одного — вообще ни единого!

К счастью, двери оранжереи оказались не заперты. Одра шмыгнула внутрь — как же здесь было благословенно тепло, и при этом ни единой живой или мертвой души во всем здании? Лицо Одры озарила улыбка.

Поддавшись мимолетному порыву, она свернула в противоположную от прошлого визита сторону; не было никакой нужды снова идти в тот питомник и заново переживать тот катастрофический урок.

Она миновала аудитории Эхинацеи, которые скорее напоминали аптекарские лавки, чем привычные Ордре лекционные залы: на бечевках висели сушеные травы, от пола до потолка тянулись полки из столь темного дерева, что оно казалось почти черным, заполненные баночками со странными ингредиентами, стеклянными флаконами с мерцающей жидкостью и пустыми котлами, ждущими своего часа. Уголки губ Одры опустились. Студенты Эхинацеи изучали инкрамантию, так почему же студенты Арканы не могли изучать алхимию?

Это было несправедливо.

Она шла до тех пор, пока коридор не уперся в большую стеклянную дверь. Заглянув внутрь, она поняла, что это, должно быть, ведет в одну из трех крупных теплиц оранжереи.

Да, это подойдет.

Утоптанные земляные тропинки расходились в стороны подобно спицам колеса.

Одра выбрала самую левую дорожку; по обе стороны от нее пестрели яркие, сочные букеты, чей сладкий, приторный аромат был настолько сильным, что у нее защекотало в носу. Переплетенные лианы и папоротники тянулись высоко к стеклянному потолку, блестевшему от конденсата. Те немногие растения, что она смогла узнать, были огромными, пышущими здоровьем версиями тех жалких ростков, что росли в Рускале.

Она почти могла представить, что вот так и ощущается лето — теплое, с буйствующей жизнью на каждом шагу.

Она осторожно шла по извилистой тропинке, старательно избегая прикасаться хоть к какому-нибудь листу или лепестку — не потому, что боялась причинить им вред, а из-за страха, что из нее снова сочится тьма, способная отравить их и заставить увянуть.

Должно быть, именно за этим она сюда и пришла — да, чтобы сбежать от призраков и назойливых вопросов… Но она уже начала чувствовать себя ходячей чумой, окруженной духами и смертью…

А здесь была жизнь, столько жизни. Она глубоко вдохнула — теплый, влажный воздух хлынул внутрь, словно целебный бальзам.

Ее часы пробили час.

У нее оставалось всего несколько мгновений на то, чтобы насладиться теплом до окончания завтрака и прихода студентов Эхинацеи, и еще меньше времени, чтобы успеть на собственную лекцию.

В прошлой жизни — с каких пор она стала называть свою жизнь в Хавее прошлой? — Одра заделывала делом чести никогда никуда не опаздывать. Пунктуальность была ее гордостью, но еще больше она ненавидела кого-то разочаровывать.

И все же что-то внутри нее начало меняться, или, возможно, это была естественная, обратная реакция на то, что каждый ее момент был строго расписан и регламентирован.

И все же оставалось ровно столько времени, чтобы присесть на скамейку, которую сюда наверняка затащил какой-нибудь адепт, понявший, как и она, насколько это прекрасное место.

Влажные деревянные рейки скрипнули, когда она прилегла на скамейку, глядя на вьющиеся растения, свисавшие из гигантских подвесных корзин под стеклянным потолком. Они впитывали лучи солнца, даже не подозревая, что это тепло искусственное. Как же повезло этим цветам. Окажись они сейчас на улице, вовсе не Одра заставила бы их листья свернуться и стебли засохнуть — морозный зимний воздух сделал бы это за считанные секунды.

Туман, пожалуй, уединение было плохой идеей. Она уже начинала раздражаться от собственной тоскливой компании. Возможно, вместо того чтобы идти сюда, ей стоило поискать друзей.

Если бы только она перестала быть трусихой и рассказала им правду — что она ходячая чума, что ее магия приносит смерть, что она — Наследница…

Но если бы они узнали… если бы они узнали правду и никому не донесли, им грозила бы смертная казнь за измену.

Ученые дали это понять предельно ясно — если кто-то заподозрит другого студента в том, что он является Наследником, помимо ходящих вокруг Ноэла слухов, если они заметят нечто, действительно доказывающее это, они обязаны немедленно доложить кому следует.

И Одра ни за что на свете не стала бы подвергать их сознательной опасности. Прятаться от них, носить этот секрет в одиночку было тяжело, но с этой болью она могла справиться. А вот сознательно подвергать их угрозе, быть причиной их боли… С такой болью ей было бы не совладать.

Это бы ее сломало.

Ей придется вынести это в одиночку. Еще немного.

Она уже собиралась приподняться, готовясь уходить, как вдруг треск в воздухе и резкое изменение давления заставили ее уши заложить.

— Здесь разит жалостью к себе.

Ошеломленная Одра резко села, упершись ботинками в дорожку.

Забытые, блять, боги. Только не сейчас. Только не он.

— Не поймите меня неправильно; отчаяние и безнадежность… в них есть особая сладость. — Заир провел языком по кончику острого клыка. — Такая, которая мне весьма по душе.

Она окинула его взглядом. Демон был одет в черные боевые кожаные доспехи. Жилет с глубоким V-образным вырезом обнажал рельефные грудные мышцы и краешек татуировки. Не считая кольца в носу, сегодня на нем не было украшений. Сапоги в грязи, сбитые в кровь и покрасневшие костяки пальцев, слегка поцарапанная щека. Она шумно вдохнула, уловив запах пота вперемешку с грушевым сидром и чем-то металлическим. Неужели он только что участвовал в бою? Или тренировался с другими членами демонической армии?

— Нашла местечко, чтобы поплавать в собственных страданиях, Наследница? Или просто ищешь убежище, куда не дотянутся красивые лживые сказки зенаидцев?

— Этого просто не может быть… Тебя здесь быть не должно. Я думала…

Усмешка, пока он крутил что-то в руке. Она не могла разобрать, что именно; вещица вертелась и кружилась с невообразимой быстротой, превратившись в размытое пятно.

— Дай угадаю: ты думала, в кузне есть слабое место? Что, если будешь избегать этого района, то избавишься от меня?

Она захлопнула рот, отказываясь доставлять ему удовольствие и признавать, что да, именно так она и думала.

Шаг вперед. Она откинулась назад, и деревянные планки скамейки впились ей в лопатки.

— Дам тебе один совет: жалкие обереги, вырезанные на фундаменте каждого здания на этой территории, намалеванные на воротах, начертанные на проклятой земле… Мне их сломить проще, чем смахнуть паутину. Столько усилий впустую. — Он наклонился и понюхал цветок.

— Это был ты в общей комнате… Я еще удивлялась, почему я не видела… А потом раньше, на пляже. Когда мы прибыли — у дерева. — Одра почувствовала себя глупо. Как она раньше не поняла, что это одно и то же существо.

Медленная ухмылка.

— Просто знай… В этом мире нет места, где я не смог бы до тебя добраться. Почувствовать тебя. Увидеть, если захочу. И с каждым днем, что мы связаны пророчеством, Наследница, эта связь становится только крепче.

В этом мире. Тем более ей нужно бежать из Зенаиды. Она нахмурилась.

— По-моему, даже здесь за преследование сажают в тюрьму.

Гулкий смех.

— Если мне суждено стать твой сталкером, чтобы спасти тебе жизнь… и тем самым обеспечить победу моему миру, — пусть так.

— Я не стану помогать тебе завоевывать Зенаиду. Ваши нападения, рейды на зенаидские деревни, сожженные поля, разграбленные склады — вот почему они хотят отправить моих друзей на передовую, чтобы укрепить оборону. С чего ты взял, что я присоединюсь к вашей войне и буду сражаться против своих друзей?

Выражение разочарования на его лице заставило ее с неприятным предчувствием понять, что она только что провалила какой-то тест. Что не имело никакого смысла — какое ей дело до того, соответствует ли она его стандартам? Если она его оскорбит? Может, если она продолжит в том же духе, он от нее устанет и уйдет.

— Этому вас учат в школе? Что мы виновны в зенаидском голоде? В опустошенных полях, пустых складах? В том, что дети голодают прямо сейчас, пока мы говорим?

Это вполне могла быть ложь… У нее были причины не верить зенаидским ученым, но еще меньше причин было верить ему — существу, известному своей ложью и вероломством. Как он смеет заявляться сюда, без предупреждения, без приглашения, подвергая ее жизнь опасности одним своим появлением, да еще и оскорблять ее, изрыгая ложь…

Демон внезапно замер и зашипел, словно от боли.

— Подожди, подожди. — Он поднял руку, обратившись к ней ладонью. — Секунду, прошу — это слишком.

— Что? — Она что-то упустила? Что оказалось «слишком»?

— Ты — столько эмоций: ужас, потом страх, затем гнев, сменяющие друг друга с невероятной быстротой, а потом все разом, извергающиеся из тебя, как лава… Как ты вообще выдерживаешь столько чувств?

Неужели он и вправду чувствовал все это, исходившее от нее? Она просто не могла этого постичь…

— Ты и вправду умеешь чувствовать эмоции?

— Эмоции — любимый источник питания для демона.

— Я… я думала, ваши едят… — Она не смогла договорить. Ее замутило от одной мысли о том, что это существо может сожрать кого-то заживо.

— О да, некоторые обожают пожирать плоть, разумеется. Боль, агония, страх, когда их добыча еще жива? Для них это истинное лакомство.

— Какого хрена. — Это было жутко. Боги древности, неужели он смотрел на нее и видел еду?

— Не бойся; хоть всплеск твоего страха и восхитителен, с этой стороны тебе от меня нечего опасаться — для демона Эйтн было бы недостойно поддаваться столь низменным порывам. У нас куда более… изысканный вкус.

Сомнительно. Одра закусила щеку изнутри. Надо признать, она не думала, что он прямо сейчас набросится на нее и начнет есть. К тому же, он утверждал, что она нужна ему для каких-то своих целей, верно? Он не мог ее убить. Или, может, он именно этого и добивался — чтобы она потеряла бдительность рядом с ним?

Так или иначе, ее против воли раздирало любопытное желание.

— Изысканный — это как?

— Я предпочитаю страху или тоске другие эмоции. Например… — Он сделал шаг к ней, поднес предмет к носу и сделал медленный, затяжной вдох.

Наконец она смогла разглядеть то, что он держал в руке. Одинокий цветок, края пяти лепестков которого отливали глубоким, насыщенным… ну, такой цвет она видела разве что на самых темных раковинах абалона, или в переливах воронова пера, или однажды — на сверкающих бусах, свисавших с шеи богатого гостя, которому совершенно нечего было делать в Фернуэлле. Темный опал, так она назвала этот драгоценный камень, когда Эмир спросил ее об этом, широко распахнув глаза. При малейшем движении черные лепестки переливались всеми цветами радуги, переливаясь и меняя оттенки в зависимости от того, как на них падал свет.

Возможно, это было самое прекрасное из всего, что она когда-либо видела.

Он медленно покрутил цветок в пальцах.

— Обожание, доверие. — Его прикрытые веки поднялись с опалового цветка и устремились на нее. — Желание.

Одра морщила нос.

— Полагаю, тогда ты обречен на голодную смерть.

Он протянул ей цветок, его рука была совершенно, неестественно неподвижна, так что краски словно замерли, каждый черный лепесток искрился множеством оттенков, всеми цветами разом. Человек никогда не смог бы держать руку так ровно. Даже сейчас пальцы Одры дрожали там, где она цеплялась ими за скамейку по обе стороны от бедер.

— Я принес его для тебя со своей родины — в подарок. Мы называем этот цветок «прима». Завуалированное Королевство вовсе не такое, каким его малюют зенаидцы. И я тоже.

Одра внимательно посмотрела на бутон. Он был прекрасен. И пах божественно — если бы цветок принес не он, она бы с радостью взяла его, попросила Сершу выжать из него духи. Или, может, засушить между страницами книги? Чтобы любоваться им вечно.

Кроме того, насколько ей было известно, он мог оказаться ядовитым на ощупь.

А что, если она примет его, и ее магия снова выплеснется наружу? Высосет остатки жизни из сорванного бутона.

С другой стороны… Обязательно ли ей скрывать от него свою магию? Ее взгляд оторвался от цветка и встретился с его глазами. Вены на его шее напряглись, мускул дернулся на челюсти. Пульс подкатил к самому горлу. Жар пополз по щекам, побежал вниз по груди, скопился в желудке. На мгновение она почувствовала тянущее усилие, некую силу — древнюю магию, которая толкала их навстречу друг другу, притягивая. На долю секунды ей захотелось сделать шаг к нему, принять протянутый цветок, довериться ему…

Да пошло оно всё к черту.

Он демон.

Одра моргнула. Наваждение рассеялось.

Вот чем они занимались ради развлечения. Являлись сюда, перемазанные в грязи, пахнущие потом и кровью, выглядящие так, будто только что сошли с поля боя, и… и предлагали цветы ничего не подозревающим смертным.

— Я пас. Цветы и я — вещи несовместимые. Стать причиной, по которой этот цветок потеряет свою прелесть… это было бы слишком большой трагедией. — Одра бросила взгляд на свои часы. — Впрочем, мне пора уходить, я опоздаю на лекцию.

Разочарование боролось с досадой на его лице, когда он забрал цветок обратно и бережно засунул его в V-образный вырез тренировочной одежды. Он был ходячим воплощением противоречий.

— Беги тогда, семени. — Его голос был напряженным, надломленным. — Делай то, что они велят, подчиняйся их правилам, чтобы к тому моменту, когда они прикажут тебе пожертвовать своей силой, своей жизнью ради них, ты уже привыкла повиноваться приказам.

Одра поднялась со скамейки, стараясь держаться от него как можно дальше, и поспешила — именно поспешила, а не побежала — к выходу. Она остановилась за секунду до того, как поворот тропинки скрыл бы его из виду.

— Сделай мне одолжение? Перестань здесь появляться. У тебя не получится убедить меня уйти с тобой, и видеть тебя я тоже не хочу. — Она заложила косу за ухо. — И все же мне интересно… Заир, верно?

Он ждал.

— Ты чувствуешь вкус моего отвращения? — Не дожидаясь ответа, она выскользнула за дверь.

Но его голос все равно настиг ее, невесть как перелетев через расстояние так, что казалось, будто он стоит прямо рядом с ней и шепчет ей на ухо.

— О, я чувствую вкус самых разных эмоций, исходящих от тебя, и ни одна из них не является отвращением.

Самовлюбленный ублюдок.

ГЛАВА 36

В следующие несколько дней занятия вошли в новое, еще более яростное русло — на инкрамантии студентам запретили использовать тренировочный пергамент и начали обучать начертанию инкр прямо в воздухе с помощью ведущего пальца. Даже ученый Хайле решил поддержать соревновательный дух и задал еще больше эссе, чем обычно, словно это должно было помочь адептам, а не добить их окончательно.

Но ничто не могло сравниться по интенсивности с боевыми тренировками.

Одра стояла в строю, дрожа от холода и ужасаясь предстоящему уроку. Ни обжигающе горячие ванны, ни особая согревающе-охлаждающая мазь Серши не смогли унять боль в мышцах. Одра едва передвигала ноги, и тем не менее вот она — вынужденная терпеть очередное занятие. Даже зная, что до начала испытания Сабли осталось всего три дня, она понимала: победы ей не видать.

— Командр Ренвик лично курирует подготовку к испытанию, так что вам, жалким оправданиям курсантов, сегодня придется повозиться со мной, — с явным восторгом объявил Вренн, расхаживая перед их шеренгой.

Над ледяным плацем взметнулось облачко стонов от толпы измотанных адептов.

— Тот, кто пискнет хоть слово жалобы, останется тренироваться здесь вместе со мной, пока вся остальная гильдия будет ужинать.

Поле тут же погрузилось в тишину.

— А теперь: делить вас на команды я не стану — вместо этого вы выступите единой армией, единым легионом.

Одру замутило от дурного предчувствия. Что-то новенькое. Если они будут действовать как единое целое… то кто же станет их врагом? Одра вытянула шею, оглядывая территорию вместе с остальными адептами, но на холоде мерзли только они сами да Вренн.

Тревога переросла в страх, когда на лице Вренн расплылась улыбка. — Вам предстоит одолеть орду демонов-конструктóров. Пусть они не настоящие, но сражаться, двигаться и убивать они будут так, будто это самая что ни на есть реальность. Отличить их от подлинных созданий не выйдет. Именно так мы отсеиваем слабаков. Именно так мы отправляем на войну в Зенаиду боеспособных солдат.

Убивать так же, как настоящие? Неужели сегодня они действительно рискуют погибнуть?

— Чтоб их всех Туман побрал, это какой-то пиздец, — пробормотал кто-то в строю позади Одры.

Она была склонна с этим согласиться.

— Мне потребуется пара минут на начертание инкр. А пока посовещайтесь между собой, выберите капитана и определитесь с оружием. Советую надеть тренировочную бронь — это может спасти вам жизнь и уберечь от потери конечностей.

Вренн принялся за работу, вычерчивая инкры на четырех каменных столбах по углам плаца. Похоже, именно в пределах этих четырех угловых опор и должны были появиться порождения иллюзии — демоны.

Почти единогласным голосованием капитаном выбрали Уайлдер. Если кто-то и мог привести их к победе, так это блестящая воительница из «Та-Таун» — несмотря на протесты Ноэля, заявлявшего, что триумф возможен только под его началом.

Уайлдер тут же принялась раздавать приказы.

— Все быстро надевают доспехи! Да, я знаю, что у вас холодные руки и тут чертова туча застежек, Нина, но так надо. Времени в обрез.

— Какое оружие нам выбрать? — поинтересовался адепт с копной кудрей и раскрасневшимися от холода щеками.

— То, с которым вам удобнее всего. Как только облачитесь в полные латы и вооружитесь, собирайтесь в задней части плаца. Если они полезут спереди, у нас будет пара лишних мгновений на подготовку, прежде чем они до нас добраться.

«Броня», сваленная высокой кучей на краю поля, на самом деле броней не была — во всяком случае, не теми металлическими доспехами, которые адепты Сабли ковали для зенаидских армий. Это были универсальные, плотные кожаные жилеты на пуговицах сзади, которые намертво стягивались на бедрах, голенях и предплечьях с помощью громоздких ремешков и пряжек.

Одра, Уайлдер и Лотти помогли друг другу облачиться в тяжелое тренировочное снаряжение и едва успели выбрать оружие (Одра — легкий короткий меч, Лотти — изогнутый клинок, Уайлдер — длинный шеф с заостренным зубчатым лезвием на конце), как Вренн завершил последнюю инкру.

У Одры в ушах зашумела кровь, и она чуть было не пропустила приказ Уайлдер построиться! Уайлдер разделила их на три отряда — правый, центральный и левый фланги, оставив небольшой резерв в самом центре сзади. Если любая из трех передних формаций рухнет, резерв должен будет занять их место.

Они затаили дыхание по мере того, как тянулись секунды.

Одра посмотрела на Уайлдер, стоявшую в самом центре впереди, чьи дреды развевались на ветру, ноги расставлены на ширине плеч, корпус податливо пригнут, чтобы центр тяжести удерживал ее в вертикальном положении, когда «демоны» ринутся на них.

Она выглядела как настоящая богиня войны.

Уайлдер поставила Одру в арьергард. Сама Одра предпочла бы оказаться рядом с ней, но Уайлдер не хотела выставлять ее на передовую. Одра была не в восторге от этого, но понимала: капитан Уайлдер просто не могла занять какое-то другое место, кроме авангарда, ведя своих бойцов за собой.

— Держать строй! Помните о тренировках! — крикнула Уайлдер, и ветер донес ее хрипловатый голос до каждого, даже до резервистов (самых слабых и напуганных), стоявших в самом хвосте тренировочного плаца.

Одра широко расставила ноги, с силой сжимая и разжимая рукоять меча.

Ожидание.

Единственными звуками были тяжелые вздохи, шмыганье носом от холодного воздуха, чьи-то нервные подергивания из стороны в сторону да чавканье грязи под поднимающимися и опускающимися сапогами.

Внезапно — треск озона, звонкий электрический разряд от всех четырех столпов одновременно, и прямо перед ними, как и предсказывала Уайлдер, из ниоткуда материализовалась целая стая демонов.

Каллисты — великое множество Каллист самых разных размеров, от быка до хорька, звероподобные змеевики, волкоподобные чудища, стервятники с острыми крючковатыми клювами, шелудивыми лысыми головами и крыльями, где вместо когтей торчали лезвия. Но там были не только твари уровня Каллисты; попадались и ишеаны, стоившие на двух ногах, в собственных доспехах и с оружием наперевес. Одра не могла разглядеть их лица отсюда и была этому только рада, ведь не сомневалась: те алчут крови и охвачены жаждой убийства.

У Одры не было времени считать их; она успела заметить с дюжину, может, две — против их отряда из сорока восьми адептов, — прежде чем демоны с невозможной скоростью ринулись на них.

— Стоять! — заорала Уайлдер, приседая ниже, вцепившись пальцами в древко шеста и готовясь встретить врага лицом к лицу.

Но при виде демонов…

Любое подобие порядка рухнуло: строй рассыпался, и адепты бросились врассыпную, словно муравьи из потревоженного муравейника.

Демоны столкнулись не с тремя сплоченными шеренгами солдат, а с перепуганными новобранцами: кто-то неуклюже ронял оружие, кто-то падал на колени, в ужасе закрывая головы руками, но хуже всего поступили те, кто стоял сзади, в резерве — бросив оружие после первого же взгляда на чудовищ, они просто побежали с поля.

— НЕ ОТСТУПАТЬ! — завопила Уайлдер пронзительным, безумным голосом, а ее глаза расширились от чистого страха.

Возможно, они думали, что стоит им только выбежать за пределы поля, как они окажутся в безопасности — что демоны заперты в границах четырех столбов, песка и грязи тренировочного плаца, — но они заблуждались.

Жестоко заблуждались.

Демоны-каллисты, чей охотничий инстинкт пробудился при виде убегающей добычи, бросились в погоню мимо адептов, готовых к бою, предпочтя им беглецов.

Одра с ужасом смотрела, как каллиста размером с быка опустила массивную голову и проткнула одного из адептов своими рогами. Алая кровь брызнула на обмороженную траву. Адепт, нанизанный на рог, словно червяк на крючок, испустил оглушительный, захлебывающийся крик. Но он продолжал звучать лишь мгновение. Бык-конструкт мотнул головой, ломая адепту позвоночник. Его тело повисло безжизненной тряпкой. Демон продолжал свирепо терзать мертвеца с тошнотворной жестокостью.

Одра не увидела, что бык сделал дальше, потому что змееподобная каллиста обвилась вокруг ног другой беглянки, сбив ее с ног. Время словно замедлилось, когда та споткнулась и упала. Змеевидный демон сжался кольцами, удушая несчастную, пока та извивалась, отчаянно пытаясь вырваться.

У нее еще мог оставаться шанс… Одра шагнула к задыхающейся девушке — но тут змея откинулась назад, вывихнула челюсть и начала заглатывать адептку с головы до ног.

Из груди Одры вырвался тихий, полный ужаса стон. Она сделала еще шаг, надеясь спасти хоть кого-то из бегущих адептов, но в спину ей пришелся мощный удар. Одра резко обернулась, ожидая увидеть демона. Однако удар нанесло тело другого адепта, которого ишеан швырнул, как тряпичную куклу. Одра просто случайно оказалась у него на пути. Она узнала пострадавшую — это была Тыралла, подружившаяся с кем-то из гильдии Эхинацеи. Одра подхватила Тыраллу и сунула ей в дрожащие руки выроненную дубинку.

— Готова? — крикнула она.

Тыралла сжала губы в тонкую линию.

— Да.

И с яростным криком они обе бросились на ишеана.

Одра нанесла удар поверху, а Тыралла — пониже. Одра взмахнула мечом по дуге; демон, чьи глаза были прикованы к Тыралле и ее попыткам ударить его по ногам, не ожидал нападения — меч Одры с мерзким чавкающим звуком вонзился в шею чудовища и застрял. Горячая, отдающая медью кровь брызнула Одра прямо в лицо и попала в рот. Ее замутило, но она все же выдернула меч и рубанула твари по шее еще раз, на всякий случай. Демон рухнул на землю, вытаращив глаза, а его голова повисла на растянутом клочке сероватой кожи.

Конструкт начал растворяться прямо у них на глазах.

— Черт возьми, да! — победно завопила Тыралла.

У Одры не было времени праздновать победу, потому что каллиста-конструкт размером с кабана, но с перепончатыми крыльями и змеиным телом, широко разинула пасть, усеянную кривыми зубами, и впилась челюстями ей в ногу.

— Блять! — Ослепительная боль пронзила ногу, когда челюсти сжались, угрожая раздробить кость, но толстая кожаная броня пока защищала от зубов. Пытаясь сбросить зверя, Одра упала на спину, скользя по клочкам черного песка. Она отчаянно лягала тварь сапогом, шаря рукой по земле в поисках оружия.

Наконец пальцы нащупали холодное железо. Она вцепилась в меч и ударила наотмашь. Острые края пронзили плоть создания — но это не остановило его и даже не замедлило жуткую пилку зубов. Одра закричала от пронзительной боли. Острые зубы наконец прогрызли кожу, впиваясь в ее тело. Она выдернула меч и ударила снова, на этот раз целясь не в мягкое, студенистое туловище, а прямо в глаза.

Череп, мозговое вещество и кровь брызнули во все стороны, когда существо обмякло. Она кромсала его до тех пор, пока череп не отделился от челюсти, и только тогда смогла разжать мертвую хватку, освободив ногу.

Она с трудом поднялась на ноги и зашипела. Голень, похоже, была сложена — каждый шаг отдавался дикой болью.

К ней приближалась новая тварь. Она отбилась. Еще одна. Вокруг нее бушевали кровь, грязь и крики, пока она сосредоточилась лишь на одном — черт побери, просто выжить. Не подпустить их зубы и когти к собственным конечностям и горлу.

В этот момент раздался рев. Одра резко крутанулась на месте, ее сердце отбивало бешеный, хаотичный ритм в ушах, а руки онемели от беспрерывных взмахов мечом.

Разобравшись с дезертирами, демоны-каллисты в какой-то момент начали атаковать с тыла. А затем она увидела, что к сватке присоединился демон Эйтн. Блять, всего один представитель касты Эйтн мог бы скосить их всех, но…

Это был не просто случайный демон Эйтн.

Заир.

Какого хрена он тут забыл?

Заир пронесся сквозь ее товарищей-адептов так, будто они были пшеницей, а он — косой, и его меч ярко сверкал на солнце сапфировым блеском. Он воплощал собой чистую смерть: удар гардой поверг одного парня; текучий, плавный виток его черных доспехов — и еще двое покатились камнями по земле.

Слева от Одры мелькнула тень. Ишеан-конструкт — с невообразимо длинными конечностями, чьи широкие шаги стремительно сокращали расстояние — неминуемо неслось на нее. Конструкт взревел, занеся оружие высоко над головой, готовясь обрушить его ей на грудь. Одра закричала, слишком медленно поднимая собственный клинок. Он разрубит ее пополам.

В ее разуме внезапно, без всякого приказа вспыхнула инкра. Глубоко внутри качнулась темная магия, заворочавшись под ребрами, точно пойманный в ловушку зверь. Нет. Ишеан — это конструкт, пустота, в которой нет ни капли жизни. Ее магия пройдет сквозь него насквозь и начнет выслеживать ближайшие живые души: ее друзей.

Одра с силой подавила эту мощь, готовясь к удару. Она скорее умрет, чем позволит заразе вырваться наружу.

Она ждала конца, но вместо того, чтобы сталь встретилась с костью, перед ней с оглушительным треском взорвался сноп искр от столкнувшихся металлов. Одра открыла глаза. Сапфировый клинок перехватил удар ишеана. В тот же миг когтистая рука выбросила вперед — и один свирепый взмах снес существу голову.

Заир возвышался над тающими останками с дикой, безумной ухмылкой на лице, а его черные дреды развевались на ветру.

Он спас ее.

Время словно замерло, когда он вычертил в воздухе инкру. Пронзительный визг прорезал шум битвы, у Одры заложило уши, и вокруг них сомкнулся мерцающий защитный купол.

— Что ты делаешь? — выдохнула она.

— Не люблю, когда мне мешают, — бросил Заир. — Зато теперь нас никто не подслушает.

— Мы посреди боя, ты сос…

Мир вокруг наклонился. Быстрый, как гадюка, подсекающий удар сапога Заира выбил из-под нее здоровую ногу. Одра рухнула в грязь с глухим стуком, воздух со свистом вылетел из ее легких. Она попыталась вскинуть меч, но он лишь легко усмехнулся и небрежно отбросил чужую сталь в сторону. Ее оружие со звоном отлетело и ударилось о мерцающий барьер.

Изящным взмахом откинув плащ, он опустился на колено прямо над ней, прижав ее бедра своими коленями. Лезвие его меча коснулось ее горла.

— Наследница. — Он цыкнул языком. — Так не пойдет.

— Слезай с меня, ублюдок! — Одра толкнула его в грудь, но он был вросшим в землю деревом. Его свободная рука с острыми когтями вонзилась в почву возле самого ее уха.

— Если хочешь выжить, придется действовать лучше. Эти конструкты — всего лишь марионетки. Будь на их месте мои истинные сородичи, твоя братия не прожила бы и дольше, чем нужно, чтобы вздохнуть перед криком, не говоря уже о том, чтобы обнажить меч.

Одра злобно сверкнула глазами, мысленно желая, чтобы ее взгляд превратился в кинжалы, способные пронзить его насквозь.

— Ты ранил моих дру…

— Они просто спят, — отмахнулся он. — Заклинание ваших наставников не дает иллюзиям навредить потерявшим сознание адептам. В грязи им безопаснее, чем на ногах.

— Но я должна помочь…

— Ты еле можешь помочь себе самой. — Он наклонился ближе, его вес давил на нее уверенно и неотвратимо. — Зачем ты выбираешь это, Наследница? Эту боль, эти страдания? Пойдем со мной. Мы можем оставить эту бойню позади прямо сейчас.

— Туман меня подери, до чего же ты бесишь! Ты вообще понимаешь слово «нет»?

Заир усмехнулся, выглядя так, будто ее оскорбления были изысканным вином, которым он наслаждается.

Он прижался ближе — так близко, что они дышали одним воздухом, напоенным ароматом пряного грушевого сидра и хвои, шумящей на ветру. Несмотря на кровь, пот и ужас битвы, от него исходил опьяняющий запах. Казалось, собственные чувства предавали ее. Она взбрыкнула под ним, отчаянно пытаясь вырваться из плена его близости.

— Еще неделя, Наследница, чтобы опомниться… а если ты откажешь мне и на вторую… я буду вынужден… — Его голос затих, когда он на секунду отвел взгляд, и по его лицу промелькнуло что-то темное, не имеющее ничего общего ни с весельем, ни с разочарованием.

Одра замерла, прекратив борьбу, а ее сердце сбилось с ритма, застучав в ушах. — Вынужден что?

— Скажем так: мои люди не переживут еще один Цикл — и я не могу позволить тебе завершить этот обряд.

— О чем ты говоришь?

Он помолчал удар сердца. Два.

— Если ты будешь упорствовать и останешься здесь, ты рискуешь быть разоблаченной. Вытащить тебя отсюда живой и невредимой окажется невозможным даже для меня. А это оставляет мне лишь один вариант.

— Ты бы не стал…

Его взгляд был суров, гораздо серьезнее, чем все, что она видела в нем раньше. Ни намека на веселье или игривую самоуверенность.

— Единственный способ гарантировать, что они не завершат ритуал — это если я убью тебя первым.

Тихое, смертоносное обещание.

Заир говорил правду. Он скорее лишит ее жизни, чем позволит зенаидцам использовать ее против своего мира.

Одра с трудом сглотнула, и ее горло дернулось у самого острия его меча.

Моргга — и он резко выпрямился, убирая клинок в ножны. Одра не понимала почему, учитывая, что он только что угрожал ее жизни, но все же приняла его протянутую руку и позволила вытащить себя на ноги.

— Увы, я знаю, как сильно ты любишь наши беседы, но битва окончена. Мне пора идти.

Щелчок пальцами — и щит исчез. Одра смотрела, как он пробирается сквозь последствия побоища, перешагивая через стонущих и плачущих адептов. Она провожала взглядом его удаляющуюся фигуру до тех пор, пока он не скрылся далеко от поля, пока не растворился в роще искривленных деревьев. И даже тогда она продолжала смотреть на то место, где он исчез.

Пока ее не втянули в объятия, и над самым ухом не раздался голос Уайлдер: — Вот ты где. Стоило мне моргнуть хоть на секунду, как ты словно испарилась.

— Погоди, ты присматривала за мной?

— Разумеется, я должна была убедиться, что тебя не прикончил какой-нибудь долбаный конструкт. Я просто рада, что ты в порядке.

Одра дрожаще улыбнулась.

— Я тоже. Ты отлично справилась.

Уайлдер кивнула, разведя руки в стороны.

— Ни царапины. — Впрочем, ее гордость длилась недолго — стоило ей бросить взгляд на поле боя. — Тем ублюдкам не стоило бежать, но боги, я чувствую себя ответственной за их гибель. Как их лидер, я должна была…

Одра сжала плечо Уайлдер, яростно качая головой.

— Ты абсолютно ничего не могла сделать, чтобы предотвратить их бегство, Уайлдер. Вренн-сукин-сын дал вам ровно пять минут на разработку плана, а они предпочли не следовать твоим приказам. Это не твоя вина.

Уайлдер сглотнула.

— Вренн-сукин-сын… неплохо. — Но голос ее звучал тяжело; теперь, когда боевой адреналин начал отступать, гибель адептов тяжелым грузом легла ей на плечи.

Было очевидно, что Уайлдер себе не верит. — Уайлдер, не ты их убила.

— Да. — Тяжелый вздох. Тяжелый слёт слюны. — Это сделали демоны-конструкты.

— Нет, они были не настоящими. Их убил Вренн. С одобрения Ренвик и Холивера. Их убила сама академия.

Уайлдер замерла, и одна дреда качалась на ветру, прилипнув к засыхающей на щеке крови. Одра притянула Уайлдер к себе в объятия, хотя ее руки были липкими от крови и Бог весть чего еще.

— Прости, что мы возложили на тебя это бремя. Не думаю, что кто-то из нас всерьез верил, что сегодня мы уйдем с этого поля живыми и невредимыми. Это тяжелая ноша, и мы выбрали тебя, даже не подумав о цене.

— Ты не виновата, я же лучшая, — попыталась пошутить Уайлдер, хотя в ее словах не было прежнего задора.

Одра все равно рассмеялась — ради подруги, потому что любила ее, потому что ее сердце разрывалось от боли за нее. За студентов, плачущих и стонущих вокруг, за тех, кто прямо сейчас прочесывал поле в поисках друзей.

Как же невозможно для нее было уйти с Заиром — ведь это означало бы бросить Уайлдер. Она не стала бы и не смогла оставить ее здесь, одну в этой проклятой выгребной яме.

ГЛАВА 37

Уцелевшим и способным передвигаться адептам гильдии Арканы приказали отправиться к медиписцам — в небольшое здание в левом переднем углу территории. Тех же, кто остался без сознания, туда на руках перенесли немногочисленные охранники. Что же касается дезертиров… Одра была не уверена, какая участь их ждет.

К тому моменту, когда Одра вышла из кабинета медиписцев, она чувствовала себя лучше, чем за последние несколько недель — по крайней мере физически. Ее психическое состояние было разорвано в клочья, но тело словно обновилось и отдохнуло.

Поздно вечером, после ужина, они с Уайлдер тайком пробрались в столовую, чтобы раздобыть хоть что-нибудь съестное — остатки солонины и хлеба, которые кухонный персонал обычно оставлял для адептов, опоздавших к общей трапезе.

Края глаз Уайлдер покраснели. Одра сразу поняла: подруге нужно побыть одной, чтобы как следует выплакаться.

— Иди. Мне нужно кое в чем разобраться, прежде чем подниматься наверх. — Она притянула Уайлдер к себе и крепко обняла. — Я так счастлива, что мы в порядке. Пока мы вместе, мы через всё это пройдем.

Уайлдер шмыгнула носом и кивнула.

— Кажется, мне просто необходима горячая ванна.

— Ступай.

Они расстались перед обеденным залом. Уайлдер повернула налево, начиная долгий подъем по трем лестничным пролетам к общежитию Арканы, а Одра — направо.

Она торопливо спустилась в подвал. Но сколько бы она ни шарила по коридору и ни звала призрака, Подвального Обитателя нигде не было.

Ей хотелось спросить его, не знает ли он чего об испытаниях — вдруг у него найдется какая-то информация, которая даст ей и ее друзьям преимущество. С чувством глубокого разочарования она повернула назад.

Она шла по коридору в полном одиночестве; в столь поздний час разошлись даже слуги.

Внезапно она ощутила чье-то присутствие; по коже пробежали мурашки, а волоски на затылке встали дыбом.

Коридор перед ней казался бесконечным, а тени вокруг словно пульсировали.

Одра ускорилась, но вдруг замерла у какой-то двери. Она склонила голову набок, прислушиваясь, но не услышала ни единого звука, который бы ее звал — и тем не менее тело ее гудело, а пальцы так и чесались вцепиться в ручку, повернуть ее и заглянуть внутрь.

Шум с этажа выше вывел ее из оцепенения — как выяснилось, она сама не заметила, как вцепилась в дверную ручку и даже начала ее поворачивать. Одра отдернула руку, словно холодный металл обжег ее.

Во время утренних лекций пустующие стулья погибших сокурсников кричали своей тишиной. На этот раз позволили убить лишь тех, кто сбежал с тренировочной площадки, дезертиров. А что, если в следующий раз в боевом сценарии под удар попадет любой, кто недостаточно хорош в бою? То есть сама Одра.

Чье кресло опустеет следующим? Уайлдер? Лотти? Ее собственное?

В довершение ко всему, мысли о том, чье же присутствие могло звать ее из-за той подвальной двери и вогнать в такой транс, не отпускали ее за завтраком и еще больше отвлекали на лекциях. Снова и снова ее разум возвращался к этой двери, зудя в голове, словно воспаленный заусенец. Должна же быть причина, по которой она так отреагировала. Что, если это как-то связано с ее статусом Наследницы? Что, если то, что скрывалось за этой дверью, могло дать ответы? Пора было узнать больше о том, на что способна ее магия. Только так она сможет гарантировать, что ее друзья останутся живы и займут свои места.

Центральный Корпус был тихим левиафаном: все студенты занимались в библиотеке, в своих жилых корпусах, тренировались на улице или оплакивали друзей. Одра решила выяснить, что скрывается за этой дверью.

Зов стал почти осязаемым, стоило ей ступить в подвальный коридор — казалось, ее тянет туда невидимая нить, точно магнит. Дверь была ничем не примечательная, из того же дерева и с той же латунной ручкой, что и остальные двери вдоль коридора, и все же, когда она замерла перед ней, а рука занеслась над ручкой, она казалась совершенно иной.

Что-то за ней гудело, взывая к ней.

Одра повернула ручку, подсознательно ожидая, что дверь заперта, но та подалась легко, и створка широко распахнулась.

Она ожидала… Она не знала, чего именно ждала — может быть, кладовку. Но никакой комнаты не было, лишь узкий темный проход со ступенями, уходящими вниз. Наверное, Одра должна была постоять на краю еще мгновение, дважды подумать, прежде чем соваться в эту неизведанную и наверняка запретную часть академии, но это любопытство, это желание, эта жажда исследования были уже не шепотом, а сильным рывком.

Она перешагнула порог, сорвала факел с настенного бра над третьей ступенькой, вытащила свое верное перо и набросила инкру льда. Искра, всплеск — и пламя охватило факел, разгоняя мрак внизу.

Под академией Холивер скрывался целый лабиринт переходов. Воздух в этих глубоких коридорах академии разительно отличался от атмосферы ее верхних этажей: древний, тяжелый, насыщенный смесью сырой земли и забытой магии. Одра, ведомая беспокойной энергией, которую не могла ни назвать, ни оправдать, углубилась в проход. Единственными звуками были шлепанье ее сапог по мокрым камням, шипение и потрескивание факела да внезапные порывы странного, чужеродного ветра.

Одра уверяла себя, что открыть эту дверь ее заставили простое любопытство или поиск сокрытых знаний, но правда заключалась в том, что она задыхалась. Всю жизнь Одра была окружена людьми, но всегда находила время для себя. Минуты покоя, созерцания — здесь же у нее не было ничего подобного. Каждая украденная минута тишины неизменно омрачалась знанием, что этот покой вот-вот нарушат: то донельзя целеустремленный демон, то докучливые духи, то другие адепты, то звон механических часов. Каждый момент был пропитан срочностью: наслаждайся этой крохой тишины, потому что в любую секунду ее прервут.

А педантичный порядок зенаидцев, жесткое расписание, непрерывный контроль над каждым ее бодрствующим часом и даже регламентированное время для сна… Это была удушающая клетка, о прутья которой она стирала зубы, и это глубокое, лишенное света пространство давало тот извращенный вид утешения, который способен оценить лишь человек, сломанный до конца.

Она дошла до развилки, где коридор больше не позволял идти прямо — ей предстояло сделать выбор: налево или направо. По каменным стенам плясали длинные тени, пока она высоко держала факел. Оба коридора выглядели абсолютно одинаково — ничего примечательного, чтобы их различить, — и все же. Она склонила голову набок, прислушиваясь. Там — направо… Что-то вибрировало, низкая резонирующая нота, которая отзывалась пульсацией не только в камне, но и в самом костном мозге.

Ее ноги так и рвались пойти на этот зов — словно шел разговор на языке вопросов и ответов.

Она повернулась, следуя за этим ощущением, за этим звуком.

Ей не пришлось идти долго, прежде чем коридор уперся в массивную дверь из красного дерева с арочной фрамугой. Судя по оставшимся кусочкам потрескавшейся краски и штукатурки, хоть дверь и покоробилась от времени и выглядела потрепанной, когда-то ее украшали с величайшей заботой и вниманием.

Декоративная ручка оказалась ледяной на ощупь, и ей потребовалось все ее мужество и сила, чтобы сдвинуть защелку. Дверь, разбухшая от сырости, поддалась лишь после нескольких попыток, удара плечом и раздраженного крика: «Откройся мне, сука!» — прежде чем ее скрипучие петли сдались.

Дверь широко распахнулась, и она, размахивая руками, ввалилась внутрь. Ей стоило немалых трудов не выронить факел, пока она восстанавливала равновесие, хотя пламя казалось жалким противником мрака, отчаянно и безуспешно пытаясь разогнать тени.

Но там — жаровня!

Она поднесла факел к жаровне, наблюдая, как по ободу латунного чана вспыхнуло сплетение инкр. Секунду спустя она ахнула и отшатнулась назад, вжавшись в стену, когда с десяток других жаровен зажглись одновременно.

Она водрузила факел в настенное бра и в изумлении огляделась.

Пещерные своды, декоративные колонны, арки, статуи и черепа — так много черепов, грудами возвышавшихся у каждой стены. Саркофаги, насколько хватало глаз; большинство были простыми, не украшенными камнем, но некоторые — исчерчены письменами, украшены рельефными семейными гербами или запечатлели точные каменные лики душ, погрузившихся здесь в долгий сон.

Тот гул, что она слышала у себя в голове… Это были кости.

Она чувствовала каждую из них — каждый череп, большую берцовую кость, каждую фалангу пальца. Она мгновенно поняла, какие кости покоились здесь дольше всего, а какие предали земле последними, прежде чем эту дверь закрыли навсегда.

И она знала — хотя и не понимала откуда, — что каждая из этих погребенных здесь душ, до единой, приняла насильственную, кровавую смерть.

И все же, бродя среди костей, Одра не испытывала страха — точнее, нет, это было не совсем так, страх все же был. Страх от того, что она так отчетливо чувствовала эти кости… страх, что она способна точно указать на вмятину в черепе в самом низу ближайшей башни из них, даже если самого черепа не видит. Знала, в каких костях этого саркофага таятся зазубренные шрамы и зазубрины, оставленные оружием в тот самый миг, когда оборвалась чья-то жизнь.

Этого она боялась, да, но не самих костей, тел или мертвецов.

Чем ближе она подходила к груде костей, тем сильнее становилось это знание; казалось, будто она умела это всегда — точно так же, как когда ее мать пекла ее любимый хлеб: Одре достаточно было лишь взглянуть на него, чтобы понять — он пахнет розмарином и чесноком, а внутри будет мягким, с хрустящей корочкой снаружи. Или когда она брала в руки уже прочитанную книгу — она сразу знала имена персонажей и саму историю.

Ощущения были точно такими же, только вот Одра никогда не «читала» эту книгу, но при этом прекрасно знала ее сюжет.

Она коротко, сдавленно усмехнулась.

Это безумие, это… неужели это и есть сила Наследницы?

Или это просто ее собственная магия?

И как далеко это зашло?

Если она могла чувствовать кости, касаться их, могла ли она… Какая-то внутренняя, неотъемлемая ее часть знала: чем свежее кости, тем лучше, тем больше власти она может обрести над ними.

Одра повернула обратно к входу. Чуть раньше она прошла мимо саркофага, кости в котором буквально взывали к ней; казалось, они так и чешутся выплясать наружу из камня.

Отыскать его снова труда не составило.

Гробница была богато украшена: по бокам высечены цветы вместе с молитвой на незнакомом ей языке. На каменной крышке покоилось изваяние молодой девушки лет пятнадцати — черты лица мягкие, глаза закрыты, а кудрявые волосы венчают голову короной.

Одра сразу поняла, что эта девушка была одной из последних, кого предали земле здесь… и потому она положила руки на крышку, сжала зубы и толкнула.

Шероховатый камень больно впился в нежную кожу ладоней. Она попыталась найти опору на запыленном полу, но сапоги все равно скользили. Несмотря на все усилия, крышка даже не сдвинулась с места.

Она выругалась, отступила назад, скрестила руки на груди и уставилась на гробницу.

Как же проверить свою теорию, если до костей не добраться?

Ей нужно было…

Воздух затрещал от озона, от чего-то дикого и первозданного, от того, что рвало в клочья педантичный порядок фейри и смеялось над ним.

Или не что-то… кто-то. Заир шагнул из Разлома, и по его мановению руки проход за ним закрылся. Словно он знал, что столь яркий свет здесь неуместен, что это место, где спят мертвецы, а мертвецы предпочитают темноту.

Быть может, он и впрямь знал. В конце концов, он был родом из преисподней.

Одра моргала, пытаясь прогнать круги перед глазами от ослепительного Разлома, но Заиру, казалось, вовсе не требовалось время на адаптацию к темноте.

С чего бы ему привыкать, если он сам был соткан из мрака? Сегодня он предстал не в своем обычном облике. На этот раз он выглядел ровно так же, как в ее снах. Полночно-синяя кожа, созвездия мерцающих звезд, вплавленные в плоть. Его глаза, тлеющие угольки, сияли, словно две луны на ночном небе.

Его истинное «я».

Одра, почти привыкшая к его внезапным появлениям из ниоткуда, почувствовала себя так, будто видит его впервые.

Он окинул ее долгим, изучающим взглядом, от которого по коже пробежал холодок, словно чья-то рука легла ей на горло. Он ступал так, будто сам камень под его ногами признавал его власть. Медленная, грустная улыбка тронула его губы.

— Я гадал, сколько времени у тебя уйдет на то, чтобы их отыскать.

Она не смела спросить «кого»… потому что слишком боялась ответа. Одра прикусила губу, пытаясь сдержать вопрос, но черт побери, он был донельзя невыносим, и даже страшась ответа, она должна была знать.

— Что я нашла?

— Одну из твоих предшественниц-Наследниц.

— Это их последнее пристанище? Но у каждой из них была такая насильственная смерть.

— Такова уж участь Наследницы, если оставить ее на милость зенаидцев. — Он обошел саркофаг, который привлек внимание Одры в момент его появления. — Что тебе удалось узнать об обряде, возвращающем времена года?

Одра злобно сверкнула глазами, разочарованная тем, что все ее прежние попытки не принесли никаких результатов.

— Почти ничего. Об этом нет ни в одном из здешних текстов. Сначала я думала, что они хранят это в тайне как государственную секретную информацию — не хотят, чтобы враги или даже союзники знали, как проводить ритуал. Но потом я начала задумываться, не кроется ли за этим что-то куда более гнусное. А вдруг они скрывают это потому, что не хотят, чтобы даже их собственный народ узнал, что́ на самом деле происходит с Наследницей?

Он кивнул.

— Скорее всего, тут обе причины: выгодно держать в тайне мрачную, кровавую правду, иначе люди не были бы так готовы отдавать своих младенцев, если бы знали, что завершить ритал можно лишь с помощью жестокости.

— Ты можешь помочь мне сдвинуть крышку? Я хочу кое-что попробовать.

Его взгляд переметнулся на нее.

— Только если ты согласишься честно ответить на один вопрос.

— Что? — фыркнула она. — Это нелепо, ты что, не можешь просто помочь?

Он изогнул бровь.

— Должен заметить, демоны обычно не разгуливают вокруг, помогая смертным просто так.

— Ладно, я отвечу на один вопрос. Но только на один — и ты должен будешь помочь мне закрыть ее обратно.

— Звучит как сделка. — Его непроницаемый взгляд ничего не выдавал, пока он подходил к ней. Он положил руки на камень. Его голос понизился до тихого шепота. — Скажи мне, когда будешь готова.

Одра вздрогнула и приложила руки рядом с его ладонями, внезапно с пугающей ясностью осознав, как близко они находятся.

Она кивнула, готовясь поднажать, но тут…

— Погоди, а ты разве не собираешься задать свой вопрос сначала? — Она зажмурилась. Какая глупость, зачем она это спросила? Она просто растерялась от того, что он согласился помочь, даже не потребовав плату вперед.

Он рассмеялся так, будто прекрасно знал, о чем она думает.

— Позже. Толкай.

С его помощью крышка поддалась без труда. Они сдвинули ее ровно настолько, чтобы она могла заглянуть внутрь, но не слишком широко, чтобы не рисковать уронить плиту.

Она прошептала извинения тому, чьим пристанищем было это место, и запустила руки внутрь. Ей не потребовалось много времени, чтобы нащупать кость пальца. Девушка. Ее руки были сложены на груди поверх истлевшей от времени ткани платья. Кость легко поддалась, словно сама хотела, чтобы ее подняли, чтобы ее подержала именно она.

Зажав кость в руке, Одра поднесла ее ближе, чтобы рассмотреть.

Ей еще никогда не доводилось держать в руках человеческую кость. Звериные — да. Рыбьи — много раз. Но человеческую…

Она вибрировала и гудела, чего-то ожидая.

Заир устремил на нее тяжелый, прикрытый взгляд, пока она крутила кость в пальцах. — Она зовет тебя.

— Это не был вопрос — скорее констатация факта; он и так знал ответ, словно изначально ведал, к чему все приведет.

— Странно, но… такое ощущение, будто она хотела, чтобы я ее нашла.

— Прикажи кости.

Одра поморщилась.

— Что? Как?

— Пойди со мной, и я научу тебя. Только научившись контролировать свою силу некромантии, ты будешь в безопасности.

Некромантия… Ей еще не доводилось слышать это слово, звучащее так похоже на «инкрамантию». Но «некромантия» казалась почему-то более правильной. Словно она идеально ей подходила.

— Я не могу… — Но ей так хотелось; старая боль вновь поднялась из глубин, призывая ее проявить эгоизм, просто уйти с ним. Некромантия… некромант… Она могла бы стать некромантом.

— Тяжелый вздох. — И всё же ты колеблешься. Что тебя здесь удерживает? Вчерашнего было недостаточно, чтобы напугать тебя до смерти? Или тебя тянет к насильственному концу, такому же, какой постиг их? Гнить в забвении, спрятанной в этой крипте, куда не заглядывает ни единый живой гость?

— Разумеется, нет, — огрызнулась она. — Забытые боги древности, до чего же ты невыносим. Почему с тобой вечно так?

Его рост вдруг показался угрожающим, а окружавшая его тьма стала еще непрогляднее — казалось, он впитывает в себя те жалкие крохи света, что едва теплились в пещере. Он хлопнул ладонью по краю саркофага.

— Ты рискуешь жизнью каждую секунду, пока остаешься здесь.

— Это ты рискуешь моей жизнью каждым своим незваным визитом, Заир.

Он цыкнул языком, приоткрыв губы, чтобы ответить, но тут зазвенели механические часы Одры.

Время выходило. Она торопливо сунула кость пальца в карман.

— Помоги мне закрыть ее обратно. — Она изо всех сил навалилась на крышку саркофага. Та даже не шелохнулась, и тут Одра поняла: всё потому, что он не толкает ее вместе с ней.

— Отойди. — Приказ.

Она подчинилась, скрестив руки на груди.

Он вернул крышку на место одним движением руки.

Позер.

Он стряхнул пыль с ладоней, повернулся к ней и ухмыльнулся.

— А теперь мой вопрос.

В животе завязался тугой узел тревоги. О чем он собирается спросить? И если она решит соврать, почувствует ли он это? Разве нечестность — это эмоция?

— Валяй.

— Почему ты не ходишь в храм сновидений?

Одра с облегчением выдохнула. На это она могла ответить, и не соврать.

— Я знаю одну девушку, которая готовит чертовски сильное снотворное. — Она пожала плечами, разглядывая свои ногти. — Один глоток — и я сплю, но не вижу снов.

Резкий вдох.

— Ты согласна жить без снов?

Она подумывала сказать ему, что его единственный вопрос исчерпан — условия сделки выполнены, — но, взглянув на него из-под ресниц, увидела такое искреннее выражение лица. Словно он действительно не мог представить себе существо, которое предпочло бы спать без сновидений.

— Если это значит не видеть тебя в них — да.

Его губы дрогнули, изогнувшись в улыбке.

— Всё было настолько плохо?

Одра кивнула.

— Знаешь, я ведь тоже не выбираю туда отправляться.

— Не выбираешь? — Как вообще работала эта магия, связывающая их? Разве он не знал?

— Неужели ты думаешь, что я предпочел бы видеть в снах что-то более приятное, чем холодный темный храм?

Одра поднесла к губам большой палец и слегка погрызла ноготь. Ей нужно было уходить. Почему она всё еще с ним разговаривает? Черт побери, ее съедало любопытство.

— О чем же предпочли бы мечтать демоны? — Она приложила палец к подбородку, делая вид, что отчаянно размышляет. — Дай-ка угадаю: как выманить у прекрасной женщины ее душу?

Он тихонько рассмеялся, приподняв бровь.

— Некромант здесь ты; зачем мне чужая душа? — Затем его выражение лица изменилось, и он отвел взгляд. Голос его помрачнел. — По правде говоря, я предпочел бы видеть во сне мир, где наши дети знают, каково это — чувствовать солнце.

Улыбка Одры увяла. Неужели в Замётанном Мире всё именно так? Как вообще что-то может выжить без солнца?

Заир вновь перевел на нее взгляд, и недавняя мрачность схлынула с его лица, словно ее никогда и не было. Его тон снова стал дразнящим.

— Зато теперь я остаюсь там в полном одиночестве. Без твоей компании это до тошноты скучно.

— Уверена, в Королевстве тоже есть снотворные, так что от скуки умирать не придется.

— Я скорее умру, чем проживу жизнь без снов.

— Все ваши такие драматичные? — Она скрестила руки на груди. — Уж лучше жить без снов, чем быть окруженной всеми этими духами.

Заир склонил голову набок, напоминая пантеру, оценивающую обстановку, в которой она не до конца уверена.

— Какими духами? Я вижу только тебя.

Одра фыркнула.

— Ну, может, поэтому тебе там и не так противно — храм ими просто кишит. — Она вздрогнула при воспоминании. — Они ужасны.

Он сделал шаг к ней. Казалось, он уловил ее тревогу при мысли о призраках. Словно собирался ее утешить.

— Некромант, боящийся духов. Хотел бы я, чтобы мой брат был здесь — я бы непременно рассказал ему о некроманте, который боится мертвецов. — В его словах слышалось веселье, но под ним скрывалось что-то еще… подспудная волна боли.

С его братом что-то случилось. Это скрытое течение было горем.

Не задумываясь, она шагнула к Заиру, всматриваясь в его глаза, но они были закрыты для нее. Он отказывался показывать ей свою боль, но она расслышала ее — знала, что расслышала. Ей хотелось расспросить его об этом, но она не знала как. Но с другой стороны… ей не следовало допытываться до его горя, пытаться узнать его, понять. Он хотел, чтобы она сама захотела пойти с ним в преисподнюю, а не чтобы она утешала его из-за утраты, о которой она ничего не знает. И знать которой ей было бы лучше. Ей нечего было ему дать.

Ее механические часы снова прозвенели, и они оба бросили на них взгляд. Она отступила назад, поднимая запястье. Черт. У нее было ровно пять минут, чтобы подняться на три уровня вверх.

— Вот она, бежит обратно к своим хозяевам.

Одра пропустила его шпильку мимо ушей и повернулась к двери катакомб. Из упрямой гордости она шла не спеша, хотя сердце и колотилось от одной мысли о том, что она опоздает на лекцию.

Разлом Заира не издал ни звука, и все же, несмотря на то, что она стояла к нему спиной, она почувствовала ту секунду, когда он сквозь него шагнул. Без него внизу катакомбы показались холоднее, а тени — глубже. И хотя до его появления она спокойно бродила здесь в одиночестве, казалось, будто само его отсутствие изменило это место.

ГЛАВА 38

В ночь перед испытаниями Одра решила обойтись без снотворного Серши. Если бы ее спросили почему, она бы не смогла ответить. Этой ночью ей был нужен отдых, как никогда раньше.

Кожа горела от стресса, накануне у нее начал дергаться глаз и, казалось, вовсе не собирался успокаиваться, а еще она переняла чертову привычку Лотти — сгрызла ногти под корень. Она перевернула академию Холивер вверх дном в поисках хоть какой-то информации об обряде — и ничего. Так что теперь всё было официально. Ей предстояло выиграть испытание Арканы, нужно было заполучить призовую поездку в Зеленый Курган… И при этом до всего этого кошмара оставались считанные часы, а она так и не приблизилась к поиску секретного оружия, которое гарантировало бы ей победу.

Она шла на испытание такая же невежественная, как и любой другой адепт, вот только у них была способность не истреблять все растения, которые они пытались зачаровать.

Одра повернулась на бок. Луна светила ярко, отбрасывая серебряные нити света, освещавшие комнату.

Уайлдер спала, ее лицо было умиротворенным, дыхание — ровным. Шёлковый платок, повязанный вокруг ее свежезаплетенных дредов, поблескивал в лунном свете. Сегодня они занимались своими волосами, не зная, что принесут завтрашние испытания; они решили, что стоит выглядеть хорошо на случай, если они погибнут или вроде того. Одра никогда раньше не переплетала дреды, пока Уайлдер однажды не попросила ее об этом на корабле. На этот раз дело пошло гораздо быстрее, тем более что академия, хоть и не признавала свободу воли и не обеспечивала базовую безопасность, всё же предоставляла адептам всё необходимое для ухода за волосами. Включая алхимическое масло для кожи головы и гель для дред.

Плетение Уайлдер тоже улучшилось. А с помощью Лотти работа заняла совсем немного времени. Это даже было весело. Уайлдер уговорила Одру бросить учебу — ради забытых богов — и провести день с ними. Они мылись, терлись мочалками, мыли волосы. Лотти присоединилась к ним; хотя ее волосы не подходили для защитных причесок, она умела заплетать косы, проведя большую часть жизни среди женщин в борделе. Они были сестрами, общиной, сберегающими друг другу крохи тепла через заботу о волосах.

Одра перевернулась на спину, уставившись на полосу лунного света на потолке.

Что бы Заир подумал о ее свежих косичках? Заметил бы? Какая глупая мысль; да кому какое дело, заметил он или нет — он демон, который, возможно, хочет ее сожрать.

Но что, если всё это неправда?

Что, если с ним она в большей безопасности, чем здесь?

Но здесь были ее друзья. И она дала обещание защищать их. А там им было бы небезопасно. Не то чтобы они вообще собирались туда.

Или собирались? Если бы Одра попросила их… ушли ли бы они с ней, доверились ли бы ей настолько, чтобы пойти?

Одра крепко зажмурилась, и одна слеза успела выкатиться, прежде чем она смогла сдержать этот прилив.

Она поступала с ними несправедливо, не будучи с ними честной. Она была эгоистичной трусихой, которая отказывалась позволить друзьям помочь ей. Если бы всё было наоборот — если бы Уайлдер, Каллум, Серша или Лотти заподозрили, что они и есть Наследники, Одра была бы рядом с ними, помогая разобраться, как поступить: будь то желание скрывать это, пока не станет понятно, что именно это влечет за собой, как делала она, или признание во всем сразу.

Одра сделала бы для них всё.

Кроме одного, судя по всему: перестать лгать им или раскрыть свои секреты, которые росли как снежный ком.

Она представила, как выкладывает им всё за завтраком.

Всем привет! Угадайте что? Я вижу духов — нет, даже хуже, я могу с ними разговаривать. Нет, вы их не видите и не слышите, только я! А еще я тут вроде как знакома с демоном, и он уверяет, что зенаидцы врут насчет… ну, вообще всего! Нет, вы его тоже не видите и не слышите, потому что я вижу его только во сне или когда остаюсь одна! Вообще-то, один раз он все-таки явился, Уайлдер, ты была там — просто не заметила его, а потом он поставил вокруг нас защитный купол, и мы немного поболтали! Ага, прямо там, на тренировочном поле! О, и угадайте что? Нет-нет-нет, вы должны угадать. Да, я та самая Наследница, которую все ищут! Я! Только мне кажется, что зенаидцы вовсе не собираются осыпать меня богатством и славой, я подозреваю, что они хотят принести меня в жертву своим богам…

Чтоб ее Туман побрал. Она судорожно выдохнула, издав мрачный смешок сквозь слезы. Они бы решили, что она тронулась умом.

Дома, в Хавеа, для людей, утверждавших, будто они видят призраков, духов и упырей, существовали специальные заведения. Для тех, кто заявлял, что за ними охотится стража или сам король. Таких людей запирали под замок. Пичкали травами и настойками, чтобы облегчить их страдания.

Может, именно это было нужно Одре? Может, она ничем от них не отличалась?

Но, с другой стороны, она была небогата; ей никогда не потянуть оплату лечебницы.

Ее бы просто заперли на чердаке, надеясь, что она не слишком сильно беспокоит постояльцев. Нет, пожалуй, она была слишком несправедлива к своим родителям. Они бы хорошо к ней отнеслись, попытались помочь всем, чем могли. Уж они-то наверняка позволили бы ей бродить по поместью, пока она бормочет сама с собой и уверяет, будто болтает с мертвецами.

Чтоб ее Туман побрал, боги чертовых древностей! Она снова впадала в тоску.

В одиночестве она действительно была ужасной компанией. Пожалуй, это было хуже всего. Раньше она обожала уединение; ее мысли некогда служили ей убежищем… Феи отняли у нее даже это, когда затащили на тот корабль.

Ей казалось, что рассудок дает трещину. Более того, она чувствовала, что сама раскалывается на части, крошится на песчинки, просыпающиеся сквозь узкое горлышко песочных часов, в которые была заперта. Сколько бы она ни пыталась удержать себя, она рассыпалась, падая вниз и оседая в стеклянной колбе.

Она перевернулась на бок и зарыдала в подушку так тихо, как только могла.

Наконец она провалилась в сон.

Он был там.

Сидя на троне с закрытыми глазами, он не спал — его пальцы выстукивали ритм по подлокотнику.

Одра огляделась. Это был тот же храм, что и прежде, только — словно боги наконец прислушались и поняли, что она не выносит общества призраков, — здесь не было ни единого духа. Они были одни.

Ее босые ноги бесшумно ступали по черному мраморному полу, пока она шла к нему. — Вау, а ведь без меня тебе и правда скучно, Заир.

Его глаза распахнулись, вмиг приковавшись к ней и жадно впитывая ее образ.

— Я же пытался тебе сказать. — Он улыбнулся.

По ее телу пробежала легкая дрожь от мысли, что ее появление способно заставить его улыбнуться. Сегодня на нем снова были украшения: ледяным и золотым блеском сверкали накладки на клыках, переливалась соединенная золотая цепь, лежащая на гладкой коже у основания его мускулистой шеи, а сапфиры сияли на пальцах, которые замерли у подлокотника при ее приближении.

Интересно, он надевал эти украшения ради нее?

В то время как она снова была одета лишь в одну ночную сорочку. Могла ли она сотворить себе украшения силой мысли? Она сосредоточилась на секунду, но оставила эту затею, когда ничего не появилось.

— Наследница, — промурлыкал он. — Твои волосы выглядят великолепно.

Одра подняла руку, касаясь косичек, внезапно почувствовав себя неуверенно, хотя знала, что они хороши. Ее ресницы опустились, и она была этому рада, потому что в ту же секунду представила его руку, сжимающую ее дреды в кулаке. Будет ли он нежен или резко оттянет ее назад ради беспрепятственного доступа к ее губам, к ее горлу, к ней самой? Что он сделает дальше, если зажмет ее в тисках? Каково это — быть развернутой, прижатой к его трону и взятой сзади? Ее кожа вспыхнула от жара при этой мысли, а внизу живота все сжалось, изнывая от желания, которого она не имела права испытывать.

Она откашлялась, надеясь, что ее голос не звучит слишком сбивчиво.

— Решила, что должна выглядеть наилучшим образом. — Пора было сменить тему. — Раз уж завтра испытания. — Она надеялась, что не выдает своего волнения. Возьми себя в руки.

— Я слышал об этом. Тебе не стоит туда идти. Скажи слово, и я заберу тебя прямо сейчас.

Ее сердце замерло и подпрыгнуло к самому горлу от одной мысли о том, что он явится за ней, унесет ее прочь.

Расстояние. Ей нужно было расстояние между ними. Она взгромоздилась на пустой трон, устроившись на подлокотнике, поставив ноги на сиденье и повернувшись к нему лицом. — Только смей. Ты разбудишь мою подругу.

Когда это она успела перестать бояться его?

Он нахмурился, хотя голос остался прежним, дразнящим.

— Верно, лучше позволить тебе рисковать жизнью, чем разбудить твою соседу.

— Вообще-то, у меня был вопрос на этот счет.

Он откинулся на спинку трона, оглядывая ее из-под прикрытых век.

— Спрашивай.

— Мои друзья… смогли бы они отправиться в Завуалированное Королевство? — выпалила она. — Если им понадобится, если они окажутся в опасности.

— Если ты подвергнешь их опасности, имеешь в виду?

— Если они узнают, что я… — Она по-прежнему не решалась произнести это вслух. — …и не выдадут меня, тогда Зенаида сочтет их предателями. Их жизни окажутся под угрозой.

— Если цена, которую я должен заплатить за твое возвращение домой — приютить пару людей, полагаю, мы сможем с этим справиться.

Одра прикусила губу.

— Это должен быть их выбор. Я с ними поговорю.

Он медленно выдохнул.

— Это и есть то, что называют надеждой?

Она покосилась на него.

— Не надо тут. Я ничего не обещаю, просто взвешиваю варианты. Я все еще не до конца тебе верю… А если завтра я выиграю свое испытание, то, возможно, смогу узнать, в чем именно заключается суть этого обряда.

Он шевельнулся.

— Пусть деталей я не знаю, но знаю одно: все всегда заканчивается смертью Наследницы Цикла.

— Разумеется, ты так скажешь; понимаешь теперь в чем моя проблема?

Он вздохнул, проведя уставшей рукой по лицу.

— Я избегал походов в архивы по… причинам. Но завтра я могу сходить. Я принесу тебе столько свитков и книг, сколько понадобится, свидетельства из первых рук от моих предков, которые подтвердят мои слова. — Он сглотнул. — Меня на самом деле жутко злит, что я не додумался до этого раньше.

Одра покрутила в пальцах косичку.

— Не кори себя. Если бы ты додумался раньше и принес их мне, я бы просто решила, что это подделки. Возможно, я и сейчас им не поверю.

Его руки крепче сжали подлокотники трона.

— Не ходи на завтрашнее испытание. У меня дурное предчувствие.

Она пропустила его слова мимо ушей.

— У меня вопрос.

— Опять?

— Ты же знаешь, я ими вечно полна. Но да, опять.

— Спрашивай.

— Ты лег спать разодетым в тонкий шелк и во всех своих украшениях? Просто чтобы выглядеть хорошо? Или чтобы произвести на меня впечатление?

Он рассмеялся — глубоким, диким смехом.

— Значит, по-твоему, я выгляжу хорошо?

Ее щеки вспыхнули.

— Нельзя отвечать на вопрос вопросом!

— Наследница, если бы я собирался произвести на тебя впечатление, я бы лег спать вообще без ничего.

У нее отвисла челюсть. Одра тут же захлопнула рот.

— Не уходи от главного вопроса; почему ты спишь полностью одетым?

Он опустил взгляд на свою одежду, словно ему нужно было вспомнить, во что он вообще одет.

— Я одет, потому что сейчас сплю в карете по дороге домой после очень мучительного государственного ужина с моим отцом.

— Мучительного в каком смысле?

— Он и его двор начинают тревожиться, гадая, почему мне до сих пор не удалось вернуть тебя домой. Они знают, что это должен быть твой выбор, и все же вину за твое упрямство возлагают на меня.

Она пропустила мимо ушей оскорбление, вцепившись в новую крупицу информации. — Это должен быть мой выбор?

Он вздохнул.

— Ах, полагаю, я не собирался тебе этого говорить. Да, чтобы наше пророчество сбылось, Наследница Цикла должна сама захотеть к нам присоединиться.

Ее сердце затрепетало в горле.

— Почему ты скрывал это от меня?

— Я думал, что смогу переубедить тебя быстрее, если ты будешь считать, будто я могу просто забрать тебя силой.

— У зенаидцев так же? Что я должна выбрать их?

— Зенаидцы предпочли бы, чтобы у тебя вообще не было выбора. Они возьмут от тебя все, что захотят, невзирая на твои желания.

Тогда по ее телу разлился холод.

— Понимаю.

— Вот почему мы должны вытащить тебя оттуда. В тот самый момент, когда они поймут, кто ты, никакого выбора они тебе не оставят.

— Подозреваю, что они узнают об этом очень скоро. Подозреваю, что испытания могут быть созданы специально для того, чтобы выявить Наследницу. — Она сглотнула, чувствуя, как в горле застрял тяжелый ком.

Его голос стал тихим и обеспокоенным.

— Тогда зачем рисковать?

Одра подняла взгляд, встречаясь с ним глазами.

— Я должна быть там, со своими друзьями. Я не позволю им проходить через это в одиночку.

Она изучала его, жадно впитывая в себя его бархатистую темно-шоколадную кожу, то, как блестели его пухлые губы. Он казался искренне встревоженным. Переживал ли он за ее безопасность или просто боялся потерять пешку, нужную для исполнения пророчества его мира?

— Я не выдам себя, я буду осторожна.

ГЛАВА 39

Предвкушение, смешанное с нервной энергией, витало в воздухе под открытым небом амфитеатра.

Обязательные испытания гильдий обещали зрелище, которое зрители жаждали увидеть, чувствуя себя в безопасности оттого, что сами не участвуют в первом круге. Адепты топали ногами и вопили от восторга, передавая друг другу покрытые воском стаканчики с попкорном, соленые крендели и как минимум одну контрабандную бутылку самогона, сваренного каким-то адептом из Эхинацеи.

Одра считала тех, кто хлещет эту паленую дрянь, глупее коз.

Через пару часов им самим предстояло соревноваться в испытаниях своей гильдии — впрочем, адепты академии Холивер уже мастерски научились отмахиваться от стресса, полагаясь на способность жить здесь и сейчас, ведь какого черта им еще оставалось? Они забирали любую крупицу радости и радовались ей изо всех сил.

Однако у Одры, зажатой между Каллумом и Уайлдер в первом ряду огромных круглых трибун, не было суицидальных наклонностей, и потому, когда самогон добрался до них, она знаком показала передать банку дальше назад. Чем сильнее опьянеют остальные адепты, тем выше будут ее шансы выжить, а возможно, и выиграть, когда придет черед ее собственных испытаний.

Архимагистр Силеста поднялась на сцену, звеня ручным колокольчиком. Зрители мгновенно стихли; никто не хотел упустить ни единого момента.

На подковообразной сцене в центре амфитеатра выстроилась вся гильдия Эхинацеи и около пятнадцати адептов, решивших принять участие в состязании. На лицах адептов застыла смесь чистого ужаса и сосредоточенной решимости; они стояли перед своими опинантами, чьи яркие, полные жизни глаза сияли смесью гордости и тревоги — в зависимости от того, кто был их партнером.

Некоторые явно истово молились своим богам.

Одра жалела опинантов, у которых не было выбора. Их жрицы приказали участвовать, и им приходилось подчиняться приказам. Опинант Серши, Пия, смотрела на Сершу с яростной гордостью. Она слепо верила в способность Серши уберечь себя от смерти.

Сама же Серша, зажмурившись, выглядела слегка зеленоватой — ее веснушки резко выделялись на побледневшем лице. Ее губы шевелились, беззвучно повторяя что-то, возможно, список трав и их целебных свойств.

— Адепты, — голос архимагистра прогремел на весь амфитеатр. Одра попыталась отыскать инкру, которая наверняка была где-то начертана на ее теле, чтобы усиливать звук, но так и не смогла ее заметить. — Вам предстоит пройти испытания гильдии Эхинацеи.

Толпа взревела, затопала ногами, кто-то выкрикивал имена друзей.

— Каждому из вас будет представлен больной опинант.

Над трибунами повисла тишина — зрителям напомнили, что это испытание чревато вполне реальными последствиями.

— Вы должны диагностировать недуг, выбрать подходящие ингредиенты и сварить мощное противоядие. В завершение вам необходимо начертать правильную инкру, чтобы активировать действие зелья. Скорость и точность имеют первостепенное значение. Неспособность вовремя применить эффективное лекарство может иметь тяжелые последствия для вашего юного опинанта.

Один из опинантов пошатнулся, явно находясь на грани обморока. Нервы? Или они уже были отравлены?

Архимагистра выдержала паузу для эффекта. Одру затошнило. Она не могла даже представить, каково сейчас Серше.

— Начинайте!

Ответ стал очевиден, когда один за другим все опинанты рухнули на помост сцены. Одра находилась достаточно близко и видела, как их глаза тускнеют, а движения становятся вялыми, пока они изо всех сил пытаются удержаться на ногах. Соревнующиеся адепты пришли в движение. Большинство сосредоточились на своих опинантах, оценивая симптомы, укладывая их на спину, проверяя температуру и задавая вопросы приглушенным тоном. Другие проигнорировали подопечных и бросились к стеллажам, возведенным в задней части сцены. На них стояли миниатюрные железные котлы, лежали щипцы, пустые флаконы для эликсиров, ступки с пестиками, а также множество трав, грибов, цветов, листьев, древесной коры и пузырьков с разноцветными жидкостями.

Серша, осмотрев глаза Пии, ласково похлопала ее по голове, а затем бросилась к стеллажам, что-то бормоча себе под нос.

— Не забывай дышать, Каллум, — напомнила Одра другу, который рядом с ней окаменел от напряжения. — Она же лучшая на курсе, помнишь? С ней все будет в порядке.

— Все будет в порядке. — Его глаза неотступно следили за Сершей, пока та набивала ингредиентами огромные карманы передника, хотя голос у него был такой же больной, каким выглядела Серша в ожидании начала испытания. Он до сих пор не двигался, но по крайней мере снова начал дышать.

Серша, утирая пот со лба, подбежала обратно к Пии, которая к этому моменту стала неестественно неподвижной. Она заговорила с Пией, вытряхивая содержимое передника прямо на сцену. Одра не слышала ее слов, но могла поспорить, что опытный алхимик произносит ободряющие слова, уверяя Пию, что та справится.

Это было куда лучше того, что вытворял адепт слева от Серши: он прижимал голову своего опинанта к груди и рыдал в откровенной панике.

Серша принялась растирать в ступке то, что походило на горсть лунных камней, ее движения были уверенными и отточенными. Следом в ход пошел флакон с зеленой жидкостью. Она добавила в смесь несколько трав, взбила состав, а затем вылила все в свой миниатюрный котел. После этого она принялась вычерчивать инкры на его ободке, и выражение ее лица стало суровым и решительным.

— Ты справишься, Серша, — пробормотал Каллум. Зелье начало пениться и закипать.

Ноэль, как заметила Одра, скривившись от отвращения, вообще обошелся без котла; вместо этого он взял всего один лист какого-то растения, положил его на язык своей опинантки и принялся начертывать инкры у нее на руках.

— Подумать только, Ноэль вообще не собирается использовать здесь алхимические навыки, — заметила Одра. — Если не считать листа, он, похоже, на сто процентов полагается на свои знания инкрамантии.

— Как-то это неправильно, — отозвалась Уайлдер.

— И я о том же. — Одра скрестила руки на груди. — Конечно, я не хочу, чтобы его опинант пострадала — но лучше бы ему не обойти Сершу.

— Не обойдет. Это испытание Эхинацеи, уверен, их оценивают по уровню алхимического мастерства, — сказал Каллум. — Серша все держит под контролем.

В этот момент стоявшая позади девушка по имени Дженелла, одна из подруг Серши по гильдии Эхинацеи, испуганно закричала.

Одра вместе с остальными зрителями вскочила со своего места, чтобы лучше видеть происходящее.

Тело опинанта Дженеллы свело судорогой от боли, а с посиневших губ пузырилась пена.

— Бедная девочка, — произнесла Одра, с ужасом наблюдая, как тело послушницы сотрясают жестокие конвульсии.

Похоже, Дженелла либо неверно диагностировала недуг, либо перепутала ингредиенты, случайно отравив послушницу.

Дженелла панически перевернула девочку на бок и засунула дрожащий палец ей в горло, пытаясь заставить ту выблевать только что выпитый эликсир. Опинантка выблевала содержимое прямо на сцену, прежде чем снова рухнуть без сознания.

— Помогите! Помогите ей! — закричала Дженелла. Она спрыгнула со сцены, спотыкаясь, подбежала к группе фей-медиписцев, которые выхватили девчушку из ее рук. Опинантку, чьи конечности все еще сводило судорогами, уложили и привязали к носилкам. Один из медиписцев принялся лечить ее с помощью флакона из запасов готовых противоядий.

Дженелла наблюдала за происходящим, сцепив руки на животе. Слезы текли по ее щекам, пока она умоляла спасти девочку. Это было ужасно — оказаться первой, кто потерпел неудачу, но Одра была рада видеть, что Дженелла предпочла проиграть испытание, а чем рисковать жизнью своей подопечной.

По амфитеатру прокатился еще один крик о помощи. Хлов, прихвостень Ноэла, орал с покрасневшим лицом:

— Она перестала дышать, она не дышит! Несколько медиписцев бросились на сцену, обступив опинантку, пока Хлов визжал на каждого, кто готов был слушать: — Все должно было сработать, это не моя вина!

Один из медиписцев оборвал его:

— Заткнись, мальчишка, ты явно просчитался с дозировкой.

Одра мысленно подгоняла Сершу: быстрее, быстрее, быстрее. Ей совсем не хотелось, чтобы Ноэль выиграл.

Пока Одра была отвлечена, Серша успела перелить свое зелье во флакон с узким горлышком и теперь бережно поддерживала голову Пии у себя на коленях. Пия выпила эликсир до дна.

Каллум протянул руку и крепко сжал ладони Одры и Уайлдер. Все трое затащили дыхание, не сводя глаз с Пии.

Сперва ничего не происходило, но затем — да! Волна энергии словно прокатилась по телу послушницы. Глаза Пии распахнулись, и она села. Серша широко улыбнулась и принялась проверять ее пульс, заглядывать в глаза. Убедившись, что здоровье Пии полностью восстановилось, она открыла рот, чтобы объявить ее исцеленной, как вдруг раздался голос Ноэла:

— Она исцелена, архимагистр, пожалуйста, пусть медиписец оценит состояние моей опинантки и подтвердит это.

Толпа взревела в экстазе, когда опинантка Ноэля вскочила на ноги, раскинув руки и кружась на месте, показывая, что она абсолютно здорова.

Улыбка Серши на секунду померкла, но она тут же натянула ее обратно ради Пии, которая сияла от гордости за своего адепта, в то время как Серша молча подала знак медиписцу подойти и проверить ее собственную подопечную.

Ноэл занял первое место, Серша — второе.

К счастью, к концу испытания никто из опинантов не пострадал необратимо, хотя многие были сильно напуганы и все еще выглядели бледными к тому моменту, когда сцену очистили для подготовки к следующему состязанию.

ГЛАВА 40

Испытание Кузницы проходило в здании кузницы. Одра решила пропустить его, потратив это время на то, чтобы спрятаться в своей комнате и подготовиться к собственным испытаниям, которые были назначены на этот же день — на послеобеденное и вечернее время.

Когда пришло время адептам возвращаться в амфитеатр, она пришла туда заранее, прохаживаясь у главного входа в ожидании Каллума, Уайлдер и Серши, чтобы узнать результаты Кузницы. Но едва они приблизились, по языку тела Каллум поняла, что он вне себя от ярости.

— О Туман, что случилось? — спросила она его.

Она ожидала, что Каллум сорвется на крик, но обычно сдержанная Серша, сжав кулаки и покраснев от гнева, выпалила:

— Этот ублюдок снова это сделал! Мошенник. И им сошло с рук позволить ему взять первое место, хотя победить должен был Каллум! Он выковал потрясающий меч; ты бы его видела, Одра. Всем адептам выдали тупые, затупленные железки, покрытые ржавчиной, грязью и черт знает чем еще — просто обломки железа! Да-да, обломки. Мы все думали, что металл будет максимум поломан надвое, но Каллум даже не моргнул, когда увидел это. Он просто принялся за работу. И в итоге он представил судьям самый ослепительный клинок, который я когда-либо видела. Одна только гарда достойна музея, но угадай, кто победил?

У Одры было смутное догадка на этот счет, но прежде чем она успела назвать имя этого наглого ублюдка вслух, Серша воскликнула:

— Этот навозный жук знатный, Ноэль! И он даже НЕ РАЗЖОГ КУЗНИЦУ или что-то в этом роде, он просто использовал инкры, чтобы сплавить куски воедино, заострить лезвие, а затем — я даже не знаю, как он это сделал, но он превратил чертово ЖЕЛЕЗО В ЗОЛОТО. Кто вообще станет сражаться золотым оружием? Этот металл слишком тяжелый, слишком мягкий; он затупится после первой же битвы!

— Зачем ему вообще было заявляться на это испытание? Нам нужно участвовать только в двух — а он уже выиграл в Эхинацее, — сказала Одра.

— Потому что он полон решимости стать лучшим адептом, и если для этого придется перечеркнуть чьи-то чужие шансы, так тому и быть. Мудак, — ответила Уайлдер.

— Победа во всех четырех испытаниях определенно поднимет его рейтинг. Это гарантирует ему звание лучшего выпускника, — произнес Каллум, и спокойствие в его голосе пугало сильнее любого проявления гнева.

Одра застонала.

— Он отвратителен. Забирает лишние победы себе да еще и жульничает! — не унималась Серша, продолжая свой тираду, пока они проходили под каменными арками внутрь амфитеатра.

Пронизывающий ветер взметнул снежные хлопья в безумном вихре, создавая сплошную белую пелену, скрывавшую трибуны.

Одра оглянулась на других адептов. В морозном воздухе клубились их облачка дыхания, они притопывали ногами, пытаясь согреться за пределами очерченного канатом круга для спаррингов. Сколько из них сейчас жалели, что у них нет собственных богов, к которым можно было бы обратиться за помощью? Сколько таких же, как она, мечтали обладать достаточной безжалостностью и хитростью, чтобы пройти в следующий тур?

Командир Ренвик окинула взглядом участников.

— Адепты, займите свои круги для спарринга! — рявкнула она так громко, насколько позволял голос, едва слышный за отчаянным завыванием ветра под карнизами амфитеатра.

Сердце Одры бешено колотилось. Она перешагнула через еле заметный в грязи и снегу круг, начерченный мелом, и ступила на арену. Онемевшие пальцы сжимали деревянный посох — оружие, которое она выбрала потому, что при правильном обращении оно, как она надеялась, позволило бы ей держаться подальше от случайно выпавшего ей противника.

Который, по иронии судьбы, оказался Нефтисом, одним из лучших бойцов во всей Аркане.

Надо отдать ему должное, Нефтис не ухмылялся и не хорохорился, когда их имена назвали в паре. На самом деле сейчас он выглядел слегка бледным. С чего бы ему волноваться, если он видел Одру на боевых тренировках? Он прекрасно знал, что она — одна из слабейших в их гильдии.

Он должен был радоваться до небес, понимая, что ему не достался кто-нибудь из гильдии Клинка.

Хотя… возможно, ему предстояло столкнуться с ними в последующих раундах. Может, он нервничал из-за того, что будет дальше — когда он неизбежно одолеет Одру и пойдет дальше. Это она могла понять. Было в поражении даже какое-то облегчение: знать, что тебе больше не придется участвовать в боях, а еще — успокаивало то, что Нефтис по крайней мере не был жестоким.

Жаль, что того же нельзя было сказать об остальных. Одра закатила глаза, увидев, как Ноэл ступил в свой круг. Он действительно решил пойти на рекорд и забрать все четыре победы.

Этот невыносимый аристократ начал разминаться, полностью проигнорировав протянутую руку Киры — высокой, мускулистой девушки из Клинка. Та неловко убрала руку, так и не дождавшись рукопожатия.

Но… Одра едва заметно улыбнулась. Кира состояла в гильдии Клинка. Шансы на то, что она отделает Ноэля, были весьма высоки

— Клинок тренировался в пять раз чаще и упорнее, чем кто-либо в Аркане.

Ноэлю крышка.

Глава Одры резко повернулась обратно к своему противнику, когда Ренвик перекрыла криком завывания ветра:

— Победа любой ценой! Начинайте!

Черта с два.

Амфитеатр взорвался шумом. Из-за снега и метели адепты тонули в белой пелене, но топот их ног и вопли в поддержку друзей долетали до Одры отчетливо. Противники сошлись в схватке, зазвенело оружие, разнеслись крики ярости и боли.

Нефтис, услышав сигнал, тут же принялся переминаться с ноги на ногу. Нервы, судя по всему, были забыты — он сверлил Одру взглядом. Одра подняла посох, готовясь отразить первый удар, но его не последовало. Высокий парень закружил вокруг нее, держа меч низко перед собой.

Он ждал, пока она сделает ход?

Одра была мельче и быстрее, но во время занятий они не спарринговались вместе; она не была уверена, стоит ли бить по низам или целиться выше. Она бросилась на него, метнув посох ему по ногам. Предвидев ее маневр, Нефтис с легкостью перепрыгнул через древко, резко крутанулся, оказавшись у нее за спиной, и…

Одра судорожно вцепилась в руку, державшую меч, потому что, чтоб ее Туман побрал, холодное лезвие уже уперлось ей в горло.

Черт, как же быстро. До странного быстро.

— Сдавайся, Одра, — произнес он. — Мне бы очень не хотелось тебя ранить.

Одра криво поморщилась.

— Я бы тоже предпочла, чтобы ты меня не ранил.

Она дважды постучала его по руке — это был официальный знак сдачи, — и Нефтис тут же опустил меч, отступая от нее на шаг.

— Ты чертовски быстр, Нефтис, тут не поспоришь. — Одра потерла горло; хоть Нефтис и был искусным воином, кожу он не повредил. И все же неприятное ощущение осталось. Ей бы хотелось прожить остаток жизни так, чтобы больше никогда не чувствовать лезвие у самого горла.

Нефтис, со своей стороны, оказался великодушным победителем. Он виновато улыбнулся и сказал:

— У тебя есть привычка, выдающая твои намерения. Я заметил ее на прошлом уроке по спаррингам. Ты всегда поджимаешь губы прямо перед тем, как сделать рывок.

Одра поморщилась.

— Буду знать. — Ей следовало поступить так же, как Нефтис — понаблюдать за спаррингами других, поискать их слабые места. Но, если честно, она заранее знала, что эта затея обречена на провал, и все силы бросила на подготовку к испытанию гильдии Арканы — единственному состязанию, где у нее оставался хоть призрачный шанс на победу.

Они оба вышли за пределы своего круга и принялись наблюдать за остальными сражающимися. В воздухе мелькали кулаки, сапоги со стуком врезались в ребра, а мечи и посохи со зловещим звуком соприкасались с плотью и костями.

Каллум с его мощным телосложением и руками толщиной с древесные стволы был силой, с которой приходилось считаться. Он просто смел своего противника — какого-то парня из Клинка, которого Одра не знала, — используя свой посох как таран.

Уайлдер двигалась с присущей ей смертоносной грацией, ее удары были точными и сокрушительными. Она кружила вокруг соперника, а ее деревянный посох превратился в размытое бурое пятно на фоне кружащегося снега.

Ноэль, этот ублюдок, оказался силен. Видно было, что его обучали с самого детства, но все же не настолько безупречно — его противница владела оружием еще лучше и была куда быстрее. Кира увернулась от взмаха его меча и резко развернулась, сменив тактику и обрушив на него град ударов. Теперь Ноэль защищался и едва успевал отражать выпады. Наконец, она сделала обманное движение и смогла плашмя огреть его мечом по ребрам. Лицо Ноэля исказилось от боли и злости, и Одра заметила, как его свободная рука вывела в воздухе инкру. Кира тут же оступилась, на ее лице отразилось шоковое удивление. Ноэль воспользовался моментом, когда она потеряла равновесие, и толкнул ее на землю. Она даже не успела сообразить, что произошло, как острие его меча уже уперлось ей в горло.

С яростным стоном она дважды постучала ладонью по земле.

Одра просто не верила своим глазам! Он жульничал!

Ноэль протянул руку, пытаясь помочь Кире подняться, но она отмахнулась, взбешенная тем, что проиграла из-за его подлой инкры.

Одра бросила взгляд на судей, сидевших на возвышении под навесом. Их глаза были острыми и безжалостными — они видели все, но не сказали ни слова.

Именно победа имела значение; средства достижения были неважны.

Уайлдер и Каллум вышли победителями.

Оба сделали круг почета вокруг своих кругов для спарринга с сияющими улыбками на лицах, в то время как их поверженные противники отлеживались в стороне, потирая синяки и выглядя совершенно подавленными.

Один за другим проигравшие адепты сдавались, пока наконец не определился победитель в последней паре, после чего все было готово к следующему раунду.

Студентов снова распределили случайным образом: Ренвик вытягивала имена из стеклянной банки и громко их зачитывала. Уайлдер досталась в пару с Лотти, которая тоже выиграла свой первый бой. Одра пожалела, что пропустила это.

Каллума свели с Нефтисом.

Оба высокие, оба опытные. Это обещало быть очень интересным зрелищем.

— Начинайте! — голос Ренвик пронесся по амфитеатру. Одра зябко ежилась на холоде. Она знала, что продержится недолго, но черт возьми, ей стоило прихватить куртку потеплее и оставить ее за кромкой поля. Серша могла бы подержать ее.

Этот раунд длился дольше первого: участники, избавившись от более слабых звеньев, теперь должны были приложить куда больше усилий для победы.

Уайлдер не рассталась с посохом и сошлась в поединке с мечом Лотти. В конце концов Уайлдер сократила дистанцию, выбив меч Лотти за пределы круга. Формально никаких правил на этот счет не существовало; если бы Лотти смогла подобрать оружие, не признавая поражения, она могла бы продолжить испытание, но прежде чем она успела сообразить, как вернуть меч, Уайлдер сбила ее с ног, оседлала и, издав победный клич, прижала Лотти к земле древком посоха. Лотти дважды постучала по земле, закатив глаза. Она приняла предложенную Уайлдер руку помощи и шутливо поклонилась, пока Уайлдер делала победный круг почета вокруг арены.

Каллуму пока не удавалось одолеть Нефтиса, и, честно говоря, Одра опасалась, что у него и вовсе не получится. Нефтис и Каллум стоили друг друга: их мечи раз за разом сходились в ударах, но ни один из них не мог провести результативную атаку. Наконец Одра ободряюще крикнула, когда Каллум сумел сделать обманный маневр вправо и сильно ударил Нефтиса по ребрам. Нефтис взвизгнул, схватившись за бок, но тут же отмахнулся и бросился в контратаку. Каллум был начеку, хотя Нефтис все же задел его по бедру.

Оба уже успели наставить друг другу болезненных синяков, но сдаваться так просто никто из них не собирался.

Они оценивающе смотрели друг на друга, тяжело дыша и выдыхая клубы пара на морозном воздухе. Наконец Каллум снова сделал ложный выпад вправо, и Нефтис, к удивлению, снова на него повелся. Меч Каллума пришелся прямо в висок противника. Нефтис рухнул. Каллум выругался, пытаясь его подхватить; он явно не ожидал, что удар действительно попадет в цель, рассчитывая, что Нефтис разгадает блеф, раз уж он уже применял этот прием раньше.

Каллум позвал медиписца, перепрыгнул через белую черту и бросился к группе целителей, ожидавших у палатки. Но к тому моменту, когда Каллум вернулся вместе с медиписцем, Нефтис уже сидел, потирая голову и хмурясь, после чего решительно отмахнулся от целителя.

Он злился из-за проигрыша, но всё же пожал Каллуму руку. Сам Каллум, обычно такой мягкий великан, на этот раз решил обойтись без круга почета.

К сожалению, хотя Одра предпочла бы на это не смотреть, Ноэл снова выиграл свой раунд.

К началу третьего раунда снег сменился плотным, хлестким мокрым снегом.

Двенадцать адептов, шесть боев — каждый обещал быть еще более жестоким, чем предыдущий. Каждый уже вкусил победу, и в некоторых из самых кровожадных участников проснулась жажда крови.

Уайлдер, уставшая за первые два раунда, совершила неверное движение и потеряла равновесие в слякоти. При падении она подвернула лодыжку, но успела откатиться в сторону от меча противника. Она храбро сражалась, но из-за травмированной ноги в конце концов оказалась на коленях, стуча пальцами по промерзшей земле.

Одра бросилась к Уайлдер и помогла ей доковылять до палатки медиписцев, забитой до отказа.

Обстановка внутри царила тревожно-суматошная, но измотанный студент Эхинацеи уже определил, что у Уайлдер сломана лодыжка. Он подал знак официальному медиписцу, и у Одры едва хватило времени выдохнуть:

— Черт, Уайлдер, не могу поверить, что ты вообще продолжила драться со сломанной ногой! — как целитель уже вправил кость и нанес серию инкр — одну на стопу, другую на лодыжку. Уайлдер вскрикнула от боли, а затем ее лицо исказилось от удивления.

Спустя мгновение она спрыгнула со стола, перенеся весь вес на больную ногу.

— Она исцелена.

— Не совсем. — Медиписец нахмурился. — Тебе все равно стоит поберечь ее, иначе инкры могут потерять силу. Приложи немного снега, если он еще не весь растаял, а затем отдохни. Синяки сойдут через пару дней.

Одра и Уайлдер вернулись как раз к началу финального раунда.

В строю остались лишь двое.

Каллум — с кровоточащим порезом на брови, весь в сияющих синяках, но не сломленный. И Ноэль — безупречный, его тренировочная кожаная экипировка резко контрастировала с обагренным кровью снегом.

Одра выругалась. Из-за того, что она сопровождала Уайлдер к медиписцам, она упустила шанс предупредить Каллума о том, что видела, как Ноэль жульничает с помощью инкр.

Схватка выдалась яростной.

Чистая сила Каллума против многолетней подготовки Ноэла. Земля, казалось, дрожала под ногами, когда они обменивались ударами, и каждый из них эхом отдавался в морозном воздухе. В амфитеатре царила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра, а зрители наблюдали за происходящим затаив дыхание.

Одра и Уайлдер жались друг к другу на краю арены, спасаясь от холода, но глаз не сводили с Каллума.

Каллум использовал свое преимущество — габариты, мощь и навыки, отточенные за недели тренировок в гильдии Клинка. Одра затаила дыхание, даже когда вокруг начали скандировать имена бойцов.

Каллума выкрикивали громче, чем Ноэля, потому что казалось — он сможет! Он победит!

Но тут Ноэль, судя по всему, тоже это понял и прибег к своим прежним фокусам. Инкру, наспех вычерченную ботинком прямо на снегу, залило вспышкой магии. Если бы Одра не высматривала ее специально, она бы непременно пропустила этот момент.

Ее сердце рухнуло вниз, когда Каллум оступился. На его лице отразилось замешательство, ведь его сапоги вдруг намертво прилисли к слякотной грязи, словно намагниченные к земле.

Ноэль не стал терять времени: быстрый удар ногой поверг массивного рыжего парня на землю, после чего Ноэль обрушился на него, ударив Каллума в висок с такой силой, что тот потерял сознание.

Командир Ренвик, в глазах которой мелькнуло одобрение, посоветовалась с советом. Единогласно они объявили Ноэля победителем испытания гильдии Клинка.

Каллум был лучшим бойцом, сильнейшим во всей академии, и это он должен был стоять сейчас с высоко поднятой рукой в руке Ренвик.

Уайлдер пришла в ярость, во все горло обвиняя Ноэля в грязной игре. Серша, которую сковал такой ужас перед жестоким зрелищем, что она даже не рискнула смотреть бой, жгла время у входа в амфитеатр.

Победа Ноэля была плевком в лицо истинному мастерству и чести Каллума.

Но им следовало прислушаться к предостережению Ренвик на самом первом уроке. Те, кто играет честно, никогда не побеждают.

Что ж, Одра вовсе не собиралась играть по правилам на испытании Арканы — по крайней мере, не тогда, когда честная борьба подарила бы Ноэлю очередную фальшивую победу.

Перевод выполнен командой https://t.me/mousebookagency

ГЛАВА 41

— Академия Холивер приберегла лучшую гильдию напоследок, — прошептала Одра, глядя на толпу. Участники испытания гильдии Арканы стояли на главной сцене, где раньше располагались алхимики из Эхинацеи, хотя теперь здесь не было ни ждущих своего отравления опинантов, ни заставленных стеллажами и припасами полок.

Каждому участнику при подъеме на ступени сцены вручили угольный карандаш, хотя сами инкры предстояло чертить в воздухе — угольные палочки служили лишь проводником для тех, кто предпочитал ими пользоваться. Опасаясь, что это сочтут «костылем», снижающим итоговую оценку, некоторые адепты отказались от них или вовсе отбросили в сторону.

Одра предпочитала перья углю и захватила с собой свое любимое. Ощущение его веса в кармане приносило успокоение.

— Как тебе удается сохранять такое спокойствие? — спросила Уайлдер. — Ты же вылетела в первом же раунде испытания Клинка.

— Да, но зато я собираюсь стать чемпионкой этого, — улыбнулась Одра, изображая неестественное спокойствие, которого внутри нее не было и в помине. — Жизнь должна быть сбалансированной.

Уайлдер расхохоталась.

— Это будет сложно, учитывая, что последней стоять на ногах, очевидно, буду я.

— Извините, что разочаровываю, дамы, но победителем стану я, — вставила Серша.

— Недооценивать меня — вот главная ошибка каждого, — произнесла Лотти воинственным тоном.

— Лишь бы не он, — прорычала Одра. Четыре девушки — их юбки и брюки Уайлдер трепал ледяной ветер — синхронно повернулись и злобно уставились на Ноэля, стоявшего чуть дальше по сцене. Если он выиграет и это испытание, это сделает его непобедимым. Одра ни за что не позволила бы этому случиться не только потому, что ей самой нужна была победа, но и из принципа: дать этому напыщенному аристократу выиграть все четыре состязания шло вразрез со всем, во что она верила. — Если он победит, я не ручаюсь за свои поступки.

— Голосую за то, чтобы использовать его в качестве мишени для тех стрел, по которым так сохнет Каллум, — предложила Серша с озорным огоньком в глазах, хотя Одра не была до конца уверена, шутит она или говорит всерьез.

Одра ухмыльнулась, завязывая дреды в хвост, и уже открыла рот, чтобы согласиться, как на авансцену вышел ученый Хари. Его черный плащ развевался за спиной, пока порыв ветра завывал под сводами амфитеатра.

— Я уже упоминала, как сильно мы в Эхинацее завидуем тому, что Аркане досталось сразу два занятия с ним? — прошептала Серша, с явным восхищением разглядывая Хари.

Уайлдер изогнула бровь.

— Что, ваша гильдия недовольна главным архимиком Джоллой?

— Она неплоха, но на нее не так приятно смотреть — думаю, она была жива еще тогда, когда писалось их драгоценное пророчество.

Все четыре девушки рассмеялись.

— Как думаете, какую первую инкру нас заставят сотворить? — задумалась Лотти. Этот вопрос они за прошедшую неделю обсудили раз сто.

— Надеюсь, ту, что остановит этот ветер, мне надоело мерзнуть, — отозвалась Серша.

Ученый Хари поднял руки вверх. Адепты на сцене и зрители на трибунах мгновенно стихли.

Сердце Одры забилось быстрее. Вот оно.

— Во-первых, я хотел бы выразить благодарность коллегии судей, представителям наших самых преданных и влиятельных семей, которые прибыли со всех уголков Зенаиды, чтобы помочь с судейством на сегодняшних состязаниях. — Он указал на группу древних веридианских мастеров своего ремесла. Он позволил адептам немного вяло и редко поаплодировать, прежде чем обратиться к ним напрямую. — Вы тренировались для этого, вы все — способные, замечательные инкраманты. Постарайтесь изо всех сил, и вы заставите академию Холивере — и меня — гордиться вами.

Повсюду закивали, раздались разрозненные возгласы: «Да, ученый Хари». Его ответная улыбка сияла ярко, как солнце, и адепты купались в ее тепле. Если кто-то из учеников какого-либо преподавателя и собирался вести себя безупречно, так это его подопечные; его любили все до единого.

— Первый раунд, все готовы?

Никто из них на самом деле готов не был.

Одра уж точно нет, но никто бы не признался в неподготовленности, и потому испытание началось.

Рукава мантии ученого Хари затрепетали на ветру, когда он высоко поднял руку и сотворил инкру.

Раздался порыв ветра, повеяло запахом снега и водорослей из озера в Зеленом Кургане — нет… ламинарией из моря в Соленой Лощине…

А затем, погруженная в кромешную тьму, Одра обнаружила, что осталась совсем одна.

Она резко повернула голову, тяжело дыша. Уайлдер, Лотти и Серша исчезли вместе с остальными адептами. Даже гудящая толпа пропала, словно ее смыло во сне.

Куда подевалась сцена? Под ногами был черный песок, похожий на тот, что покрывал тренировочное поле Ренвик, — но эти крупицы казались грубее и острее. Она сделала нерешительный шаг, и песок больно впился в нежную кожу ступней. Чтоб ее Туман побрал, она оказалась босиком — и в одной лишь ночной сорочке, которая совершенно не защищала от свирепого ветра, такого сильного, что он сорвал ленту с ее дредов, заставив их дико метаться вокруг лица.

На одно дезориентированное мгновение ей показалось, что она заснула, что она снова в храме, но нет… она не спала. Это был не сон.

Это было испытание, и оно совсем не походило на то, чего они ожидали.

Она пошарила в кармане и, хвала богам, угольный карандаш все еще был там — хотя с каких это пор на ночных сорочках появились карманы?

Она скрестила руки на груди, пытаясь согреться. Бесполезно; кожу покрыла гусиная кожа. Она сделала еще один неуверенный шаг вперед, и зубы начали стучать от холода.

Еще один осторожный шаг; боги, как же больно было идти по этому песку.

Она страстно пожалела о тех мозолях, что были у нее в детстве, когда она дикаркой бегала босиком везде, где земля не была покрыта снегом.

Когда она в последний раз вообще выходила на улицу без шерстяных носков и сапог? Теперь ей приходилось за это расплачиваться.

Песок зашевелился под ногами, и она широко раскинула руки для равновесия, пробираясь вперед — невозможно было понять, в каком направлении она идет; вокруг царила непроглядная тьма. В небе не было луны, чтобы осветить путь, не было и ламп. Темнота походила на туман — несмотря на отсутствие источников света, она видела то, что находилось прямо перед ней, но все, что было дальше десяти футов, скрывалось за этой пеленой.

Она начала тревожиться, так как одиночество просачивалось в душу ядом, грозя потопить ее. Чем дольше Одра шла, тем сильнее не могла подавить страх, что что-то пошло не так — что на самом деле она вовсе не на испытании, а ее перенесло в какое-то другое измерение, не туда.

Что прямо сейчас все остальные всё еще стоят на сцене амфитеатра Розен, творят инкры по приказу Хари, и пропала только она — ее схватили, утащили.

Забытые боги, неужели это Завуалированное Королевство?

Неужели это дело рук Заира?

Тишина давила на нее, а шум крови в ушах казался оглушительной какофонией. Она дышала всё быстрее, с каждым болезненным шагом стопы жгло все сильнее. Как только она собралась присесть на корточки, а может, лечь на спину и передохнуть хоть мгновение, до нее донесся какой-то звук — помимо собственного сердцебиения, рваного дыхания и болезненных вздохов. Этот звук был ей знаком — и сейчас он утешал ее сильнее, чем собственное сердце.

Шум моря.

Он доносился справа.

Одра повернулась, ускоряя шаг, несмотря на колющий песок, острые камни и ракушки.

Она шла, не в силах понять, сколько прошло времени: минуты, час? Но наконец она поднялась на вершину дюны, и пелена темноты рассеялась — она увидела источник звука.

Море простиралось перед ней так далеко, насколько хватало глаз.

Оно совсем не походило на привычный ей берег с его маленькими бухтами вдоль побережья, разделенными горными утесами и испещренными глубокими пещерами и гротами. Здесь песок раскинулся широко, по большей части ровный, с пологими дюнами. Волны разбивались о черный песок, поблескивая в лунном свете, хотя никакой луны на небе не было.

Одра поспешила вниз по дюне, поскальзываясь и соскальзывая: склон оказался крутым, а галечный песок осыпался сильнее, чем тот привычный серый песок, к которому она привыкла дома в Соленой Лощине. Несмотря на все старания удержать равновесие, она оступилась, упала вперед и кубарем покатилась вниз по склону. Она вскрикнула, когда острый осколок раковины вонзился ей в предплечье.

Наконец она рухнула на самое дно кучей мала. Шатаясь на дрожащих ногах, она с шипением медленно извлекла ракушку из руки. Кровь хлынула на белую ночную сорочку, распускаясь багровыми пятнами, черными в сумерках.

Зажав рану рукой, Одра направилась к кромке воды.

Она судорожно втянула воздух, когда соленая морская пена коснулась ее ног, а от соли защипало порез. Одра отпрыгнула назад от волн, чувствуя, как по ступням и лодыжкам пробежались тысячи иголок.

Вода была неземно холодной. Холоднее, чем любой естественный водоем вообще имел право быть.

Какова же здесь цель? Ей приходилось постоянно напоминать себе, что это проверка, испытание. Она должна была что-то сделать — вот только понятия не имела что именно. Она снова огляделась: вокруг простирались лишь бесконечный песок и бесконечный океан. Внутри нее поднялась волна разочарования. К черту этих веридианских фей, к черту это испытание.

Одра замедлила дыхание, силой подавляя ярость — это ей не поможет; это лишь помешает способности победить.

Она отступила еще на шаг назад, поскольку следующая волна набежала на берег еще выше, словно пытаясь ее достать. Плыть в такой воде не было никакой возможности.

Должна ли она идти вдоль береговой линии в поисках кого-то? Или какого-то предмета?

Но в какую сторону двигаться? Налево или направо — ни в одном направлении не было ни ориентиров, ни хоть чего-то отличающегося. А позади, назад, вверх по крутой дюне… Этот путь вел в никуда, в этом она была уверена. Сколько же она блуждала в этой пустоте, прежде чем услышала шум моря?

Что-то блеснуло — золотое в океане. На секунду появилось и тут же исчезло.

Одра сделала нерешительный шаг вперед, напрягая глаза. Паника нарастала по мере того, как она теряла из виду то место, где это видела; черт, куда оно делось?

Да, вот оно снова! Мерцающий огонек, золотистый, словно солнечный свет, запертый подо льдом.

Значит, от нее требовалось поплыть туда в одной лишь сорочке.

В воде настолько холодной, что воздух замерзнет в ее легких, мышцы сковывает судорогой, и ее утянет на глубину за считанные минуты. Или даже секунды.

Думай, Одра.

Это было испытание.

Конкретно — испытание Арканы. Хари хотел проверить знания адептов об инкрах, их способность правильно распознавать их, запоминать и применять на практике…

Забытые боги, она была уверена, что ученый Хари просто назовет несколько инкр, а им придется правильно их сотворить, из-за чего она так чертовски упорно училась, заучивая сотни заклинаний, а затем и их противоположные варианты, чтобы мочь творить их верно; чтобы помнить даже самые темные и кажущиеся бесполезными инкры вроде той, что заставляет самые прекрасные блестящие драгоценности тускнеть, или той, что помогает отыскать ближайшего к тебе грызуна (хотя, полагала она, обе эти штуки могли пригодиться, заведись у кого-то мыши в подвале или будь она торговцем, имеющим дело исключительно с антикварными украшениями… хотя сейчас ни то ни другое особо не помогало).

Она с досадой выдохнула носом. Она отвлеклась. Сосредоточься.

В океане было что-то, что ей предстояло достать — или же… — ее лицо посветлело, — может, это была дверь обратно в амфитеатр!

Черт, а что, если победителем станет тот, кто вернется первым? Она находилась здесь уже целую вечность, хотя и подозревала, что прошло не так уж много времени.

Порез затянулся и перестал кровоточить, хотя при каждом движении руку пронизывала острая боль. Она нащупала карман на своей просторной сорочке и вытащила перо; окровавленные пальцы вцепились в него, как в спасательный круг.

Не существовало инкры, способной превратить ее ночную сорочку в костюм для плавания в ледяной воде, а если такая и была, она ее никогда не учила.

Придется импровизировать.

Если она нарисует на коже инкру холода, согреет ли это ее настолько, чтобы выжить в замерзающей воде океана?

Она попробовала. Одра вывела инкру на подъеме стопы, вливая в нее свою силу. Тепло, благословенное тепло. Она с облегчением выдохнула, чувствуя, как пальцы ног начинают оттаивать.

Сначала нужно было проверить это; если сработает, она сообразит, как быть с дыханием — вдруг дверь или предмет скрываются глубоко под поверхностью воды.

Она приподняла подолы сорочки и шагнула навстречу очередной волне, позволяя воде подняться выше щиколоток.

Она почувствовала резкое падение температуры, но стопы все равно оставались теплыми. Она сделала еще один шаг вперед, следуя за отступающей водой. Следующая волна окатила ее икры, закружив вокруг ног. И в тот самый момент, когда она собралась сделать еще один шаг, инкра вмиг рассеялась, и ей показалось, что тысяча кинжалов вонзилась в ее ноги, а вода высосала последние крохи тепла, оставшиеся в теле.

Одра вскрикнула, развернулась и бросилась обратно к берегу.

Черт, в спешке она плеснула водой на подол. Тонкая ткань, трепетавшая на ветру, ледяным холодом вонзалась в кожу всякий раз, когда касалась икр.

Ее зубы снова застучали, и она принялась топать ногами, пытаясь унять боль и заставить кровь прилить к пальцам.

Что ж, это не сработало. Испытание словно знало, что эта инкра была слишком простой. Самой первой инкрой, которую они выучили, была абстрактная инкра огня и тепла. Ею овладели все, причем большинство — раньше Одры. Абстрактная инкра первого уровня для начинающих… точь-в-точь такая, какую она только что попыталась применить.

— Дурочка, — пробормотала она про себя. Было глупо даже пытаться, и она надеялась, что эта ошибка не повлияет на ее общую оценку. Это соревнование — ей не выиграть, используя первый пришедший на ум глиф, самый очевидный и легкий, лишенный всякой изобретательности и смекалки, что гарантированно вело к чертовому проигрышу.

Теперь, когда она поняла, что ей не придется стоять на сцене, вычерчивая те же инкры, что и все остальные, и надеяться, что она сделает это быстрее и лучше их, ей нужно было сменить ход мысли.

Она начала погружаться в панику — страх и неуверенность вихрем кружились внутри нее, пробуждая ту темную силу, что тоже таилась в ее глубине; силу, которая жаждала распрямиться, вырваться на свободу и пожрать все живое на своем пути.

Нет-нет.

Она силой затянула ее обратно, мысленно представляя, как та сжимается в тугой шар, а затем ухватилась за эту мощь воображаемыми руками, приказывая ей оставаться внутри, скрытой от посторонних глаз. Если за ней каким-то образом наблюдали или отслеживали ее, было жизненно важно держать эту силу запертой.

— Сосредоточься, Одра, думай дальше, — пробормотала она себе под нос.

Ей нужно было выиграть это испытание, причем быстро — используя такие инкры, которые больше никто не додумается применить, и исполняя их безупречно, со стилем.

И тут она вспомнила — инкру третьего уровня, которую она освоила всего пару дней назад. Она нашла ее в одном из свитков, переданных Хари. После нескольких дней упорных попыток она наконец овладела ею и… признаться честно, даже самой себе в этом не хотелось признаваться, но когда утихло ее личное торжество, она на долю секунды задумалась о том, как умно было бы применить ее на себе во время испытания Клинка, однако в конце концов решила, что это будет жульничеством.

Она не рассчитывала на то, что судьи не просто одобрят жульничество, но и станут его поощрять.

Но сейчас, используя заклинание здесь, она не нарушала правил. От нее и требовалось применять инкры в этом испытании; это было честно и все еще могло заслужить уважение судей так, как не смогло бы подложное читерство.

Дрожащими пальцами она развязала шнуровку, стягивавшую лиф, и распахнула ткань ровно настолько, чтобы получить доступ к груди, при этом продолжая прикрывать себя на случай, если кто-то из этих презренных зенаидских судей мог ее видеть — она была полна решимости не устраивать бесплатное шоу, хотя и понимала: стоит ей нырнуть в воду, как тонкая сорочка станет совершенно прозрачной и судьи смогут разглядеть ее тело во всех подробностях.

Неужели именно поэтому для испытания ей выбрали именно сорочку? Разве все остальные участники тоже были одеты лишь в ночные рубашки? Ради возможности поглазеть на тела адептов? Одра огляделась по сторонам, словно ожидая увидеть целую толпу знатных особ, стоящих на гребне дюны и наблюдающих, как она раздевается.

Сначала она думала, что наряд подобрали для того, чтобы она прочувствовала каждый порыв ветра, каждый укус лютых холодов… но если ее догадка верна и часть судей действительно принадлежала к знатным домам, планировавшим спонсировать адептов и вводить их в свои семьи, тогда было вполне в духе этой аристократии — захотеть оценить весь «товар» целиком и полностью.

Она вдруг почувствовала себя не больше чем лошадью на ярмарке, которую осматривают, чтобы оценить, хороша ли порода, и от этой мысли ее едва не вывернуло наизнанку.

Она отбросила это соображение в сторону, решив поразмыслить над ним позже.

Прямо сейчас ее пальцы синели, а в пальцах ног полностью пропала чувствительность — что было ужасно для дальнейшего пути, но все же лучше, чем та жгучая боль, которую она терпела до этого.

Развязав лиф и раздвинув ткань настолько, чтобы получить доступ к гладкой коже груди и при этом сохранить скромность, она принялась вычерчивать инкру на теле — вверх ногами, как можно ближе к сердцу, ведь нанесение глифа вблизи сердца многократно увеличивало его силу и долговечность.

И ей понадобятся все силы, что она сможет собрать, потому что если это сорвется, если заклинание не сработает, она замерзнет насмерть задолго до того, как доберется до приза.

ГЛАВА 42

Оде потребовалось больше времени, чем хотелось бы, чтобы успешно сотворить инкру.

Сначала она сомневалась, в какую сторону ее выводить, ведь смотреть приходилось на собственное тело, а не на кусок плоского пергамента на столе перед ней. Не говоря уже о том, что перо без чернил не оставляло следа на коже — инкре вовсе не обязательно было быть видимой, чтобы работать, но для столь сложного знака ей требовалось видеть его, чтобы каждая петля, завиток и поворот получились идеальными.

Но хуже всего было то, что от холода пальцы онемели, хватка на пере ослабла, и она постоянно сбивалась, из-за чего магия угасала, а заклинание рассеивалось.

Ей приходилось начинать заново не один раз, и лишь когда она подумала о том, чтобы вновь открыть свою рану и использовать кровь вместо чернил в качестве ориентира, у нее все получилось — и даже тогда она сдерживала слезы не столько от боли, сколько от разочарования и ненависти к самой себе. За то, что она черт возьми недостаточно хороша — за то, что никогда не была достаточно хороша.

Наконец по позвоночнику пробежала дрожь, покалывающее тепло покатилось волной по коже, искусно излучаясь от высеченной у сердца инкры по мере активации заклинания. Она вытянула руки перед собой, поворачивая их то так, то эдак. Она чувствовала заклинание — тонкий, полупрозрачный щит, который не только защищал ее от суровых стихий, но и от предметов, позволяя при этом свободно двигаться, — оно окутывало ее второй кожей, хотя разглядеть его было абсолютно невозможно.

Даже ее окровавленная рана, которая все еще сочилась после того, как она разорвала ее заново ради чернил, свободно капала сквозь этот барьер. Это было настолько удивительное и точное заклинание — оно не пропускало ничего извне, но позволяло всему остальному функционировать внутри.

В одно мгновение она перестала ощущать ледяной воздух, который как минимум последний час вытягивал из ее тела тепло быстрее, чем она успевала его вырабатывать.

Через пару минут конечности начали согреваться, и думать стало намного легче — и уже не так критично по отношению к себе. Она только что справилась с инкрой третьего уровня прямо на собственном теле, на лютом морозе, практически раздетая.

Она черт возьми сделала это!

Она позволила себе мимолетную радость, подпрыгнув на месте и издав победный клич.

Какое дело до того, что она выглядела нелепо, гикая и вопя от восторга? Трудно было представить, что кто-то действительно наблюдает за ней, когда она находилась в столь абсолютном одиночестве.

А теперь нужно нанести остальные инкры и бросить вызов воде, пока она окончательно не потеряла остатки мужества.

Она отпразднует победу, когда пройдет это адское испытание — которое, подумалось ей, было в разы сложнее состязаний других гильдий, и в этом крылся какой-то подвох.

Слухи не врали: испытание Арканы усложнили намеренно, потому что подозревали, что Наследник скрывается именно здесь. Те, кто был более искушен в тайных искусствах, кому они ближе по духу или к чему они предрасположены, наверняка выбрали бы это состязание вместо остальных; создавая более сложные, опасные и невыносимые условия, организаторы испытания надеялись вынудить Наследника раскрыть карты либо же, в случае неосведомленности того о своей истинной природе, заставить проявить истинную силу перед лицом неминуемой смерти от замерзания или утопления — смотря что наступит раньше.

Как бы не так; их суровое академическое расписание как раз предоставило Одре массу практики по сокрытию своей истинной личности. Это ее не сломит.

Теперь предстояло начертить оставшиеся две инкры.

Эти знаки дались ей проще. Она быстро справилась с инкрой первого уровня — той, что временно укрепляла мускулатуру, увеличивая скорость и ловкость, что должно было помочь ей пробиться сквозь полосу прибоя к светящемуся объекту.

Инкрой второго уровня завершался ее план.

Эта оказалась чуть сложнее, но ни в какое сравнение не шла с защитным щитом третьего уровня; переделывать ее пришлось всего дважды, прежде чем она активировалась. Зрение тут же изменилось: теперь она видела гораздо дальше и четче даже в темноте. Одра никогда прежде не испытывала это заклинание под водой и сейчас пожалела, что не испробовала его раньше — не начертила на коже перед тем, как принять ванну или вроде того. Но она надеялась, что это поможет ей разглядеть хоть что-то, если придется нырять за предметом на глубину.

Наконец, когда все три инкры запульсировали на коже живым теплом, она затянула шнуровку лифа на всякий случай и зажала между зубами птичье перо. Карман на ночной сорочке в воде стал бы совершенно бесполезным, а положить вещь больше было некуда.

Одра вошла в море.

Несмотря на щит, вода все равно перехватила дыхание, когда она нырнула под гребень первой волны, оказавшейся слишком большой, чтобы ее перешагнуть.

Холод пробирал до костей, но к такой температуре ей было не привыкать. Она вообразила, что это ее родная бухта в Соленой Лощине, ее собственный пляж, и бояться ей абсолютно нечего.

Однако, в отличие от знакомого берега, песчаная комель обрывалась здесь резко. В одно мгновение она еще шла по пологому дну, а в следующее — соскользнула с края крутого обрыва.

К счастью, плавала Одра отлично. Быстро сориентировавшись, она взмахнула руками и благодаря всего одному сильному толчку ног вынырнула на поверхность. Бросив быстрый взгляд назад на берег, она отметила, что усиленные магией руки помогли ей преодолеть расстояние гораздо дальше и быстрее, чем ей когда-либо удавалось дома.

Если бы только она умела наносить эти инкры в подростковом возрасте — ей не пришлось бы тратить годы изнуряющих тренировок и погружений в ледяную воду, чтобы опережать соперников.

Самым сложным было дышать, крепко зажав перо зубами и следя за тем, чтобы не вдохнуть воду в легкие. Ей нужно было лишь преодолеть оставшуюся полосу прибоя, а дальше можно было плыть относительно спокойно.

Но сказать это было проще, чем сделать.

Это была вовсе не Соленая Лощина и не ее пляж, а у здешних волн отсутствовал какой-либо поддающийся логике узор. Валы накатывали с разных сторон одновременно, с самыми разными интервалами, и стоило ей рассчитать момент для нырка под очередную волну, как с секретного третьего направления являлась новая, сбивая ее с толку и портя весь тайминг. Ее снова и снова затягивало под воду, крутило в пучине, заставляя беспомощно барахтаться в белой пене и пытаться выровнять тело. Некоторый валы были настолько свирепыми и мощными, что, когда ее вколачивало в воду, она на мгновение теряла ориентацию в пространстве и по инерции устремлялась вглубь вместо того, чтобы грести к поверхности.

Каждый такой раз балансировал на грани провала.

Единственным, что удерживало ее от того, чтобы повернуть назад к берегу или впасть в панику окончательно, были годы упорных тренировок ради победы в заплывах. А еще — то, что в перерывах между ударами стихии она отчетливо видела мерцание цели и это придавало ей сил.

До открытого океана и чистой воды оставалось всего несколько ярдов.

Еще пара шагов, и вдруг… откуда-то сзади, едва ли не со стороны берега, на нее обрушилась гигантская волна. Ее одновременно вбило в воду сокрушительным ударом этого водяного колосса и без предупреждения затянуло в подводное течение.

Ее легкие горели от боли, сознание кружилось вместе с телом, а воздуха не осталось даже на то, чтобы выпустить пузырьки. Вода хлынула в нос, когда течение скрутило ее в узел, а жгучая соленая боль пронзила все тело.

Но после долгих, мучительно долгих секунд волна отступила, и она вырвалась на поверхность, отплевываясь и кашляя, в то время как соленая вода и слизь свободно текли из носа.

Черт, она потеряла перо. О том, чтобы обновить инкры, если придется плыть обратно к берегу, не могло быть и речи. Впрочем, она и так сомневалась, что смогла бы колдовать, сражаясь за собственную жизнь в воде. Хотя в крайнем случае у нее всегда оставались собственные пальцы и сила воли… Туман их всех побери, лишь бы до этого не дошло.

Пусть это окажется дорогой в один конец к победе, а не испытанием в стиле «найди предмет, протащи его обратно на пляж, снова выживи в прибое и тащи все это наверх по скользкой дюне смерти».

Такое ее точно сломало.

И все же, несмотря на последнюю отчаянную попытку океана ее потопить, она преодолела полосу прибоя. Дальше, рассекая воду гребками, ей приходилось бороться лишь с подступающим холодом, поскольку щит терял былую силу, да с легкой зыбью от волн, катившихся к берегу.

Предмет находился глубоко, а Одра выбилась из сил. Мускулы кричали от напряжения, ноги грозило свести судорогой, а в щите появилась уязвимая брешь — ее проклятые пальцы ног снова начали неметь.

Но она справилась.

Она опустилась в воду, удерживаясь на плаву и борясь с течением, чтобы удержаться ровно над сиянием победы и спасения. Одра нырнула под воду и открыла глаза.

Ага, глубина оказалась ровно такой же, какой казалась в первый раз.

Благодаря усиленному зрению и свечению предмета она могла довольно точно оценить расстояние до него, но донырнуть туда и успеть выплыть обратно казалось безумно, чертовски далеко.

Она не сомневалась, что сможет достать его; глубина впечатляла, барабанные перепонки могли не выдержать, но она бы доплыла.

Вот только воздуха на обратный путь ей явно не хватило бы — особенно если вещица окажется тяжелой. Кого она обманывала? Себя не обманешь. Даже если бы этот предмет весил не больше пёрышка, она бы не вытянула себя наверх.

Впрочем, она знала, что это путешествие в один конец, еще тогда, когда только ступала в воду.

Назад к берегу ей не вернуться.

Либо она добудет артефакт, вынырнет из этой кошмарной иллюзии и вернется в академию… либо умрет здесь, в открытом море.

Она завязала свои дреды в как можно более тугой узел прямо в воде, сделала последний глубокий вдох, согнулась в пояснице и стремительно ушла вниз.

Она сильна, она мощная, она быстрая, она справится.

Давление дало о себе знать почти сразу, начав с ушей. Она на мгновение прервала ровные мощные гребки, зажала нос и продулась. Уши заложило с характерным щелчком, принеся временное облегчение.

Ровно до того момента, как боль вернулась.

Она снова продула уши.

Но облегчение на этот раз оказалось еще более мимолетным.

Все глубже и глубже уходила она под воду; чем ниже она опускалась, тем ярче становилось свечение, хотя самого предмета она все еще не могла разглядеть.

Зато она начала чувствовать исходившее от него тепло, которое странным образом помогало унять ослепительную, непрекращающуюся боль в барабанных перепонках, голове и даже в горле.

Руки задрожали, гребки замедлились, несмотря на все ее отчаянные попытки заставить себя двигаться быстрее, ведь цель была так близко. Пальцы сводило судорогой, она едва могла сложить их вместе, чтобы рассекать воду — боже, как же ей было больно, а легкие грозили разорваться. Она выдохнула еще немного воздуха, и облачко пузырьков закружилось вокруг нее, устремляясь к поверхности, находившейся так высоко, чертовски высоко над ней, но выдох не принес облегчения и не заглушил зарождающуюся панику.

Разум исступленно требовал глотка воздуха. Мышцы груди начали сокращаться, имитируя вдох, но она намертво стиснула зубы, понимая: сто́ит ей приоткрыть рот, как она хлебнет воды, и на этом все закончится.

Совсем чуть-чуть, уже совсем близко, от предмета исходило тепло, а свет слепил настолько сильно, что та крошечная часть ее разума, которая еще сохраняла способность соображать, уже начала жалеть об усиленном зрении.

Так близко, так близко, она почти чувствовала его. Ее грудная клетка снова сократилась вместе с животом, в голове все плыло, требуя воздуха.

Еще мгновение — и она проиграет борьбу собственному телу, жадно глотнув воды, которая хлынет сначала в рот, а затем в легкие… Впрочем, она хотя бы слышала, что тонуть в холодной воде не так больно, как в теплой.

Несмотря на яркое сияние предмета, края ее поля зрения начали темнеть, а паника захлестнула с такой силой, что ей стало трудно заставлять себя плыть вниз, а не развернуться и безуспешно грести к спасительной поверхности…

Темнота наваливалась тяжелым пологом; легкие разрывало от крика, мышцы сводило судорогой, а способность координировать движения рук и ног исчезла окончательно. Единственной мыслью, бившейся в голове, оставался запрет: только не вдохнуть. Не вдыхай, не вдыхай, умоляю, ноги, гребите — подчинитесь моему приказу, твари…

ГЛАВА 43

У Одры уже не оставалось сил протянуть руку и схватить предмет, но, к счастью, она врезалась в эту штуковину напрямую.

Именно благодаря этому она с размаху вылетела головой вперед вместе с волной морской воды прямо со сцены, с болезненным шлепком приземлившись не просто в грязную слякоть амфитеатра Розен Холивере, а на сам предмет. Это оказалась та самая чертова светящаяся пирамидка, которую Хари дал ей подержать во время выбора гильдии. Тогда она еще не осознавала, насколько чертовски острым был ее кончик.

Ай, попыталась было сказать она, отталкивая предмет; пирамидка пару раз перекатилась и замерла на одной из плоских граней, словно только что не вонзилась ей в плечо. Но вместо слов из нее вырвались лишь влажные, хриплые, удушливые спазмы и куда больше морской воды, чем, по ее мнению, вообще могло поместиться внутри человека. А заодно и ее сегодняшний обед. И, пожалуй, всё, что она съела за последнюю неделю.

Значит, она все-таки наглоталась воды. Черт.

Столько усилий — и все ради капли силы воли.

Она снова содрогнулась, проведя порезанной и кровоточащей рукой по рту, а затем отряхнула нити слизи и слюны, тянувшиеся от губ к предплечью… И тут до нее дошло, что она не просто не одна — за ней наблюдали трибуны, забитые адептами, знатными особами и учеными.

— С возвращением, адепт. Вы вернулись первой, — произнес ученый Хари, сияя от гордости. Он тяжело дышал, так как только что сорвался с места и со всех ног бросился к краю сцены, чтобы поприветствовать ее первой. Он наклонился, взял ее под руку и рывком поднял на ноги.

Одра сгорела со стыда, почувствовав, что ноги едва держат ее — они все еще гудели от колоссального напряжения и холода. И тут она вспомнила: старые боги, забудьте про всё остальное, ведь на ней была лишь полупрозрачная ночная сорочка! Но когда она опустила взгляд на свое тело, на ней снова красовалась школьная форма. Одежда насквозь промокла от морской воды, но все детали были на месте, включая сапоги, вокруг щиколотки одного из которых обвился кусок ламинарии. Она нахмурилась. Почему-то именно это показалось ей самым странным во всей этой истории. Ведь секунду назад она была босиком. И в одной сорочке.

И тем не менее… Странно.

Как такое возможно?

Впрочем, она зациклилась не на том.

Ученый Хари снова поздравлял ее с тем, что она финишировала первой. Она с трудом заставила себя кивнуть ему и подобрала пирамидку из грязи, прижимая ее к груди, прежде чем ее со всех сторон обступила группа медиписцев. Один из них, с тремя серьгами в заостренном ухе, набросил ей на плечи шерстяное одеяло; другая, с золотистыми волосами, похожими на фиерины, протянула чашку горячего бульона; третий настойчиво повел ее к медицинской палатке, которую почему-то возвели прямо на сцене для возвращающихся адептов. Видимо, никто не ожидал, что кто-то из участников додумается вернуться, проехавшись на волне прямо с чертовой верхушки. А может, и ожидали — кто их разберет?

Закутанная в одеяло со встроенными согревающими инкрами, сидя на койке и допивая вторую чашку бульона, Одра наконец осознала главное: она выжила.

Она жива.

Она уже собиралась позволить себе пустить крошечную, едва заметную слезу облегчения, как на арене появился следующий участник.

Она была до слез разочарована тем, что это оказалась не Уайлдер, не Серша и не Лотти (ей нужно было, чтобы они вернулись целыми, невредимыми, здоровыми и победителями — ожидание буквально пожирало ее изнутри), из-за чего поначалу даже забыла разозлиться, увидев чертового Ноэля Карду. Без всяких предупреждений он возник в воздухе футах в десяти над сценой, отчаянно размахивая руками и ногами посреди бушующего вихря свирепых ветров, прежде чем приземлиться… на обе свои чертовы ноги. Ну конечно же, он свалился из дыры в небесах и умудрился встать на ноги.

По крайней мере, у него хватило совести слегка споткнуться. И когда ученый Хари поприветствовал ее и Ноэля проводили в палатку медиписцев для осмотра, Одра смогла разглядеть болезненный желтоватый оттенок на его обычно безупречной коже, кровоточащий порез на брови, рассеченную губу и ужас в глазах, в котором наверняка отражался ее собственный страх.

Он только что прошел через какую-то жуткую мясорубку. Причем через сухопутную, потому что на нем не было видно ни единой капли воды, не говоря уже об океане.

Одра вдруг почувствовала невероятную радость от того, что финишировала раньше него и он не видел, как ее тошнило и как она барахталась в грязи.

Она лишь надеялась, что прибытие первой означало победу.

Судя по виноватому выражению лица Хари, победитель определялся вовсе не по порядку возвращения, а по тому, как именно они справились со своей задачей.

Когда она осипшим, едва слышным голосом спросила, ожидается ли вообще возвращение остальных — всех до единого, — он лишь поджал губы в улыбке и ободряюще сжал ее плечо.

Так что ей оставалось только ждать.

Каллум тоже добрался сюда, но его даже не пустили в палатку — стража завернула его, запретив подниматься на сцену. Однако с койки у самого входа Одра хорошо видела его и смогла хотя бы помахать ему рукой. Он выглядел так, будто внутри него бушевал ураган: рыжие волосы растрепались от того, что он беспрерывно запускал в них пальцы, а лицо раскраснелось от криков, пока он пытался заставить охрану пропустить его наверх. Какое-то мгновение Одра даже боялась, что он в буквальном смысле взорвется от стресса.

Ей нужно было, чтобы Серша вернулась как можно скорее.

Ноэль, укутанный в собственное теплое одеяло, занял койку по соседству, хотя он вовсе не был мокрым насквозь и, казалось, даже не нуждался в этом покрывале.

— Надо же, худшая студентка нашей гильдии умудрилась вернуться раньше меня. Должно быть, ты гордишься собой, — процедил Ноэль из-под одеяла.

Одра покосилась на него поверх кружки с парящим бульоном. В этом одеяле он выглядел нелепо. Она фыркнула.

— Не нашел способа сжульничать ради «победы» на этот раз, да?

— То, что ты пришла раньше меня, еще не значит, что ты выступила лучше. Может, твое испытание было просто легче моего; тебе почти ничего не пришлось делать.

Одра снова фыркнула.

— Сомневаюсь. Я едва вернулась живой. Я вообще чудом выбралась. — Черт. Она собиралась сказать это с сарказмом, но вышло так, будто она просто смертельно испугалась.

Она приготовилась к тому, что он отпарирует какой-нибудь язвительной, едкой или раздражающей фразой, но Ноэль лишь тихо бросил:

— Да… я тоже.

Они сидели в почти уютной тишине, потягивая бульон, пока не появился следующий участник.

К удивлению, это оказался вовсе не кто-то из гильдии Арканы, а студент-кузнец, которого Одра, кажется, вообще никогда раньше не видела. Он с головы до ног был обмазан отвратительно пахнущей желтой слизью — снаружи и изнутри. Его рвало так долго и тяжело, что Одра всерьез испугалась, будто этот кошмар никогда не закончится, и начала переживать за его жизнь. Но в конце концов он выплеснул всю гадость, услышал поздравления ученого Хари, был препровожден в палатку и укутан в одеяло. Парень рухнул на койку и зарыдал в голос. Одра хотела подойти и проверить, как он, но дежурный медиписец опередила ее.

И слава богу, потому что у Одры было смутное подозрение: вздумай она сейчас встать на ноги, колени бы у нее подкосились и она рухнула бы.

Студенты возвращались один за другим.

Некоторые появлялись на сцене почти одновременно, едва не сталкиваясь друг с другом. Палатка постепенно наполнялась адептами: кто-то тихо плакал, сбившись в кучу на одной койке под общим одеялом и обнимая друг друга.

Другие были настолько тяжелоранены, что их немедленно уносили в дальнее отделение палатки, чтобы срочно заняться их спасением. Хуже всего приходилось тем, кто приползал весь в крови, воя от боли; у некоторых не хватало конечностей, а иные зажимали руками распоротые животы, пытаясь удержать вываливающиеся наружу внутренности. Других приносили без сознания, и медиписцам приходилось прилагать сверхчеловеческие усилия, чтобы просто водрузить их на носилки и не дать умереть.

Одра уже была готова сойти с ума от тревоги, когда наконец появилась Уайлдер. Одра ахнула, вскочила с койки и бросилась к выходу из палатки на край сцены, где Уайлдер только что материализовалась из воздуха.

— Адепт, назад! Мы должны оценить ее трав…

— Отвали к чертовой матери, медиписец, дай мне обнять подругу, — произнесла Уайлдер страшным голосом. Медиписец и впрямь замер с поднятыми руками, пока Уайлдер заключала Одру в объятия. Одра сдавила ее так сильно, что Уайлдер взвизгнула. — Осторожнее с ребрами, кажется, они сломаны.

— Ой, прости, — сказала Одра, вытирая глаза ладонью. В палатке они были сухими, но облегчение при виде Уайлдер прорвало плотину. Черт. Она отстранилась, но придержала Уайлдер за талию. — Пойдем в палатку, пусть тебя подлатают.

Уайлдер оперлась на нее, прихрамывая на левую ногу. Значит, ребрами дело не ограничилось.

— Где Серша? Лотти? — спросила Уайлдер, оглядывая палатку.

— Почти все уже вернулись, так что я жду их с минуты на минуту, — постаралась говорить бодро Одра.

Уайлдер кивнула, но подошедший медиписец проводил ее вглубь палатки.

Одра снова села на свою койку, теребя потрепанный край повязки на порезанной руке.

Столько людей получили жуткие травмы.

Ей еще повезло: всего один небольшой порез на руке да две лопнувшие барабанные перепонки, которые благодаря инкрам, начертанным медиписцем за каждым ухом, с каждой минутой чувствовали себя всё лучше.

Уайлдер устроилась на боку позади Одры, обвив ее талию рукой, а вторую подложив под голову. Одра уговорила Уайлдер лечь на койку, а сама села на краешек, не сводя глаз со сцены. Уайлдер не спала по-настоящему — она просто медитировала, но заставила Одру пообещать, что та разбудит ее в ту же секунду, как появится Серша или Лотти. Алхимический тоник, данный Уайлдер от травм и обширного внутреннего кровотечения, клонил ее в сон и способствовал исцелению куда сильнее, чем одна лишь инкра.

Почти все койки были заняты адептами, и к моменту возвращения Лотти луна уже поднялась высоко. Она просто стояла на сцене, с головы до ног покрытая кровью, с остекленевшими глазами, медленно шевеля губами, словно молясь, хотя из ее горла не доносилось ни звука; мертвой хваткой вцепившись в свой предмет-пирамидку.

— Туман побери, Уайлдер. Лотти вернулась!

Уайлдер вскочила за секунду; прихрамывая, она последовала за Одрой, которая заключила Лотти в объятия.

— Лотти, ты вернулась!

Лотти, казалось, не замечала ни Одры, ни вообще чего-либо вокруг. Взгляд ее был пустым и отрешенным, а кровь на коже уже начала запекаться и покрываться корочкой.

— Лотти, это же не твоя кровь, правда? Ты не ранена? — спросила Одра, отступая на шаг, боясь надавить на больное место или причинить ей еще боль.

Лотти продолжала беззвучно шевелить губами и смотреть сквозь пространство. Но одной рукой она разжала пирамидку и вцепилась в куртку Одры.

Уайлдер бережно обхватила лицо Лотти ладонями.

— Лотти, родная. Ты снова с нами. Ты в безопасности.

Именно слова Уайлдер — а может быть, ее голос — возымели действие: Лотти смахнула кровь с ресниц и впервые посмотрела на них осмысленно.

— О боги. Получилось. Получилось. Не верится, что получилось. — Затем она на миг испуганно спросила: — Я вернулась?

Одра ободряюще улыбнулась.

— Да, ты справилась.

И тут Лотти разрыдалась, уткнувшись острым подбородком в плечо Уайлдер и сотрясаясь от рыданий. Уайлдер прижимала ее к себе, гладила по волосам и шептала успокаивающие слова на ухо, пока подоспевшие медиписцы — их рук отчаянно не хватало на всех нуждающихся в помощи адептов — наконец не занялись Лотти.

Лотти почти не пострадала, отделавшись лишь синяками и поверхностными порезами. Целители стерли с ее лица самую страшную кровь (которая ей не принадлежала и наотрез отказывалась отвечать, чья именно это была кровь и чья жизнь за ней стояла). Ей полагалась отдельная койка — свободных оставалось еще две, но она предпочла сесть между Одрой и Уайлдер.

Они молчали, не сводя глаз со сцены.

Прошел еще час, прежде чем на деревянный настил упали первые часы — без своего владельца.

Все, кто находился достаточно близко к входу и был достаточно внимателен, замерли, уставившись на тонкий металлический браслет. Ученый Хари медленно направился к нему, словно не желая поднимать находку. С мрачным лицом он взял ее двумя пальцами. Мгновенный взмах руки, инкра, вычерченная с такой скоростью, что ладонь превратилась в размытое пятно, и он громко назвал имя:

— Магнолия Джиллл, гильдия Клинка.

Кто-то издал полный боли стон, но Одра, Лотти и Уайлдер с облегчением выдохнули и прижались друг к другу еще ближе.

Так продолжалось до тех пор, пока на доски не брякнули еще одни часы. А следом за ними — еще одни и еще.

Прошло еще два часа, прежде чем ученый Хари выкрикнул имя Серши для оставшихся ждать в амфитеатре адептов, за чем последовал полный отчаяния крик Каллума.

ГЛАВА 44

Пустые чашки из-под чая, кувшины из-под крепкого алкоголя и оплывшие до самых огарков свечи загромождали длинный стол в углу музыкальной комнаты.

Одра сидела на потертом ковре, прижавшись спиной к суровой кирпичной кладке дальней стены, а тяжелая голова Каллума покоилась у нее на коленях. Невпопад, без всяких сознательных усилий, ее пальцы в ритмичном и пустом забытьи перебирали пряди его рыжеватых волос.

Дженелла, соседка по комнате и ближайшая подруга Серши из гильдии Эхинацеи, была их единственной гостьей; по ее лицу беззвучно катились слезы. Она молча обняла Каллума, поставила на стол три бутылки бат-виски, а затем ускользнула за дверь прежде, чем Одра успела ее поблагодарить.

Чем же Дженелла пожертвовала ради трех целых бутылей? Быть может, она сама их и сварила.

Подруга Серши, словно присланная самой погибшей девушкой, спасла Каллума.

Он опрокинул все три бутылки подряд, одну за другой, жадно глотая пойло и швыряя пустую тару на пол. И все же потребовалась целая вечность, прежде чем изнурение сморило его: вспышки истерики утихли, широкие плечи перестали содрогаться, сменившись размеренным вздыманием груди.

Рассвет окрасил узкие окна в оттенки сизоватой лаванды и серости.

Уайлдер сидела рядом с Одрой, устроив голову на коленях Лотти, которая свернулась калачиком в массивном кресле.

Одра оставалась единственной бодрствующей душой в комнате — потому что она отчаянно выискивала призрак Серши, надеясь, что та вот-вот появится, мерцая в пыльном свете заброшенной музыкальной комнаты, точно зная, где их искать. Но где бы ее ни убили, в какое бы измерение ее ни забросили… привидение Серши не вернулось в академию Холивере. Одра надеялась, что это значит лишь то, что подруга обрела вечный сон и покоилась с миром.

Однако Одра никогда не узнала бы правды.

Ледяная, острая ярость вилась тугой пружиной в груди Одры — смертоносный гнев, который кружил и танцевал рука об руку с ее разбитым сердцем. Большой палец смахнул влагу с щеки Каллума. Она даже не пыталась постичь всю глубину его утраты, всю боль от обрыва связи с сестрой. Если ей было так больно терять Сершу — подругу, которую она знала всего два месяца, — то каково же было переносить эту невыносимую муку потери сестры, о которой он заботился почти всю свою жизнь? Они были неразлучны с самого ее рождения, когда ему не исполнилось еще и полутора лет, — а теперь он остался совсем один в чужом мире, заключенный в тюрьму академических стен, где не было места милосердию.

Как он должен был найти в себе силы продолжать жить, когда весь его привычный мир казался разрушенным до основания?

Фейри заплатят за свое бессердечие. Лишь потому, что пророчество обошло Сершу стороной — а ее смерть лишь доказала знати Зенаиды, что ни она, ни кто-либо из погибших адептов не являлись их Наследником, — они воспринимали эти смерти как нечто незначительное. Пустяковое.

Они не станут забирать ее тело оттуда, куда ее отправили. Они не сообщили никаких подробностей о том, что привело к ее гибели. Они даже не разрешили Каллуму оставить ее часы.

Сегодня не будет никаких похорон погибших адептов, никаких слов, произнесенных жрицами над их телами, никаких почестей или благословений.

Они рассматривали жизни адептов лишь как сноски на полях в своей неустанной погоне за пророческим Наследником… Каждая смерть приближала их к истинной цели, а вместе с ней — и к самой Одре.

Это место с его блестящими обещаниями и жестоким равнодушием было клеткой, построенной на страданиях.

Пальцы Одры замерли в волосах Каллума.

На фоне поднимающейся волны гнева крепло обещание. Одра заставит их ответить за их беспечную жестокость. Она найдет способ отомстить за каждую жизнь, угаснувшую в их безжалостных играх, покарать их за каждую преждевременную смерть — от Маргарит до Серши и всех остальных между ними.

В тишине между мыслями она запретила себе думать об одном… Была ли Серша жива, скажи Одра правду? Выбрала бы Серша путь в Завуалированное Королевство, дай Одра ей такой выбор?

Она никогда не узнает этого и отказывалась даже думать об этом.

Часть четвертая

ГЛАВА 45

ЗАИР

Ноэль Карда и Одра Эверс составляли странную пару. Если бы еще за два месяца до этого вы спросили любого из них, находят ли они хоть малейшее сходство друг с другом, они бы плюнули на землю и поклялись забытым богам, что не существует в природе ничего, что могло бы выставить их в одном свете. Теперь же, когда она цеплялась за спину аристократа, пока тот ударом колена и привычным цыканьем направлял жеребца через витые железные ворота академии Холивере, становилось очевидно: общего у них куда больше, чем у большинства других.

Оба они родились людьми со скрытой кровью фейри в жилах, выросли в землях, лишенных магии, и были брошены в новый мир темных секретов и опасных теней; оба боролись за контроль над этим казавшимся неисчерпаемым источником силы, который с каждым новым днем грозил разорвать их на части, но самым интересным — и, пожалуй, самым любопытным — было то, что каждый из них завидовал другому.

Одра завидовала уверенности Ноэля, его кажущемуся беззаботному детству в родовом поместье с богатыми родителями и штатом прислуги, в доме, доверху наполненном искусством, о котором она могла только мечтать. Тому, как легко его магия слушалась его, как рвалась исполнять любые приказания. Но больше всего она завидовала тому, что он не был тем Наследником, которого весь мир жаждал отыскать, использовать и контролировать.

Ноэль завидовал уверенности Одры, ее кажущемуся беззаботному детству в любящей семье с заботливыми родителями и уютному дому, доверху наполненному счастливыми воспоминаниями. Тому, как легко она заводила друзей, словно вселяя преданность и притягивая это чувство к себе, как пчела нектар. Но больше всего он завидовал тому, что она, скорее всего, и была тем Наследником, которого весь мир жаждал боготворить, прославлять и любить.

Конечно, оба они скорее умерли бы, чем признались в этом друг другу…

— Хватит, Рук, — приказал Заир своему спутнику. — Пугает, как много ты знаешь о двух душах, с которыми никогда не встречался. К тому же я не хочу знать о ней ничего лишнего, если только она сама не решит поделиться со мной этой информацией.

Рук Олвей, дальний кузен, владелец игорного дома «Рук и Кости», будущий член королевского совета и кровный друг Заира, ничуть не смутился обвинения в том, что он пугает людей; он знал, что его дар странен и отталкивающ, и принимал это со спокойной душой, ответив:

— Ты сам спросил. — Перед тем как сделать большой глоток сидра и рыгнуть достаточно громко, чтобы заслужить свирепый взгляд трактирщика. — Прошу прощения, — бросил Рук какой-то даме, но та, казалось, уже успела забыть о его бестактности.

— Я спрашивал о характере их отношений — в смысле, друзья ли они? А не заказывал список их сокровенных комплексов. — Заир тяжело вздохнул, глядя на свой стакан, и мысленно пожелал, чтобы в нем плескалось пиво с его собственной винокурни, а не это занюханное зенаидское пойло. В здешних краях полно магии, но зенаидцы сроду не отличили бы добротный эль от дождевой воды, лившейся с небес вместо мокрого снега.

— Ты просто бесишься, что заказал пиво — я же говорил, что сидр будет разумнее, — произнес Рук, допивая остатки сидра в своем бокале.

— Напомни мне послушать тебя в следующий раз.

Рук со стоном подал знак трактирщику повторить два сидра.

— Только не говори мне, что будет какой-то «следующий раз»; этот городишко отвратителен. Почему бы просто не забрать девчонку? — Он подался вперед, понизив голос. — Как только она переступит порог таверны, давай откроем Проход. Я шагну первым, а ты просто подтолкнешь ее… Ладно, не подтолкнешь, просто слегка направишь в дверь. Я поймаю ее с той стороны.

Заир нахмурился.

— Хорошо, хочешь сам ловить ее?

Заир оттолкнул теплый пивной бокал на дальний край жирного стола. Ему не хотелось ни нюхать его больше, ни даже видеть. Это было просто оскорбительно.

— Для провидца ты, Рук, задаешь на редкость бессмысленные вопросы и предлагаешь еще более дурацкие варианты. Я уже начинаю сомневаться, зачем вообще позвал тебя в свой будущий совет, когда нам было по десять лет.

— Во-первых, это было лучшее решение в твоей жизни — заарканить меня так рано. А во-вторых, кто сказал, что строчка про то, что «Наследник должен сойти добровольно» — тут его голос драматически задрожал, — так уж принципиальна? Там ведь есть еще строчка о любви, не так ли? Ты вечно о ней забываешь. И вообще, — Рук ухмыльнулся, — с чего бы ей работать, если ты и сам очевидно по уши втрескался в Винноу Слевински?

Впервые с тех пор, как три часа назад они шагнули через Проход в этот паршивый городишко, Заир рассмеялся.

— Это Винноу Слевински заплатила тебе за такие слова? В надежде, что раз это исходит от моего провидца, я в это поверю?

— Ей не по карману мои услуги… — На стол шлепнулись два стакана с сидром.

— Благодарю, — бросил Заир трактирщике, но та уже была на полпути к другому концу таверны. Правда, судя по приторно-сладкому аромату, исходившему от стакана, он уже сомневался, стоило ли ее благодарить или лучше было потребовать забрать эту гадость немедленно.

— На, — Рук подвинул сидр к своему принцу. — Выпей; ты на взводе, а это добром не кончится для всех тех несчастных неудачников, что застряли сегодня с тобой в этой таверне.

Заир подозрительно принюхался к содержимому стакана, после чего пожал плечами и сделал глоток. Там было столько корицы, что она едва маскировала вкус яблок, сорванных с самых диких кислых дичков и неестественно подслащенных с помощью грубой, неотесанной инкры.

— Я не на взводе. — Он постучал пальцем по столу в ритме своей любимой симфонии. — Сколько еще?

Рук засмеялся.

— Я-то думал, в прошлый раз ты спрашивал об этом в последний раз.

— Я принц, я непостоянен, это у меня в природе. Просто ответь на проклятый вопрос.

— Они только-только покинули академию Холивере.

— Откуда нам знать, что они доберутся сюда целыми? Леса вокруг Холивере кишат нечистью, это опасно даже для бывалых воинов.

— Знаем, потому что я видел в видении: сегодня ночью она переступит порог этой дыры.

— Ты уверен, что это та самая тавра? Не закатывай глаза, Рук, ты работаешь на меня, если забыл. Ты обязан отвечать на все мои вопросы.

— У меня и вовсе половина мыслей сводится к тому, чтобы уволиться до того, как моя официальная должность вообще вступит в силу. Но да, я уверен — в Зеленом Кургане всего одна таверна, и мы сейчас внутри нее.

— Расскажи мне побольше об этом аристократе, с которым она едет. Если они так ненавидят друг друга, почему они вдвоем на одной лошади?

— Она не умеет ездить верхом; другого выхода не было.

Палец Заира отбил более частый ритм, задаваемый уже не симфоническим мотивом в голове, а быстрым барабанным стуком сердца. Что, если он и эту встречу запорет? Он предоставлял ей массу возможностей, но каждый раз она отталкивала его.

Все это вообще не должно было стать его миссией.

Он был младшим братом, запасным.

Вместо этого он должен был вести свои войска в бой или предаваться утехам с красивейшей женщиной в игорном доме Рука, пьяный от очередной победы, пока кровь зенаидской знати все еще не высохла на его сапогах.

Вместо того чтобы оставить войну генералу, пока сам он пытался убедить самую упрямую смертную на свете отправиться с ним в подземный мир.

Это вообще-то должно было стать заданием Кила.

Старший брат, воспитанный на равных в стенах верховного храма и в Этолии, с самого рождения готовился поднять священную рукавицу, возглавить королевство и принести окончательную победу Завуалированному Королевству. Тогда она стала бы королевой Кила, правила бы вместе с ним, наводя порядок в мире…

Кил должен был исполнить пророчество, сделать то, чего не удавалось ни одному Рейвону и ни одному другому принцу задолго до того, как его семья взошла на престол.

Кил и подходил для этого идеально. Он был справедлив, добр, рожден для того, чтобы править, и достаточно силен, чтобы вынести ношу пророчества.

Заир же был груб, упрям и чертовски жесток — его не готовили к роли правителя королевства, его усадили на коня и отправили в казармы, едва он успел вылезти из пеленок. Солдат, воспитанный солдатами, — чтобы строить стратегии и устраивать бойни. Он словно родился с мечом в руке, в то время как Килу выдали перо и отдали целое крыло во дворце для изучения пророчества.

Заиру было суждено стать генералом, вести за собой армии, которые преклоняли колени перед Наследником и королем. Своего первого врага Заир убил в двенадцать лет, а познал радость первой постели — чуть позже. Кила учили манипулировать, править — убеждать Наследника влюбиться в него… От Заира не требовалось ничего, кроме как убивать тех, на кого укажут, пока он не достигнет возраста, звания и мастерства, позволяющих самому решать, кого предавать смерти.

Кила растили так, чтобы он спас королевство и бесчисленные жизни.

Заира же выпестовали в казармах, отточив словно клинок, чтобы он забирал как можно больше жизней. И в этом он преуспел чертовски хорошо.

Заир был готов умереть ради общего дела, если потребуется, будучи приученным истекать кровью за свое королевство, — но у него подкашивались колени от одной мысли, что теперь от него ждут, будто однажды он возглавит все это окутанное ночным мглой царство.

Пока что он только терпел поражение за поражением — каждый раз, когда навещал ее. Заир следовал за этой невидимой нитью — за тем притяжением между ними, что привело его в теплицу, — и пытался подражать Килу… Что сделал бы Кил? Как бы Кил очаровал ее, перетянув на их сторону? Он принес ей проклятый цветок, а она рассмеялась ему в лицо. Заир был уверен: если бы этот цветок подарил Кил, она приняла бы его без раздумий.

А затем он упустил еще одну возможность навестить ее во время боевой тренировки — как раз когда ее друзья сражались за свои жизни. Стоило ему почувствовать запах крови, пота и страха, как он забыл обо всех попытках быть похожим на Кила, потому что поле боя было его стихией. И когда он увидел ее в схватке, то совсем забыл о брате и повел себя еще опрометчивее: вырубил ее подругу, повалил саму Одру на землю — он хотел показать ей, что будет, если ей придется столкнуться с настоящими, подлинными демонами; она бы и минуты не продержалась. С ним ей было бы безопаснее, безопаснее в Завуалированном Королевстве, где она могла бы тренироваться под началом истинных мастеров, научиться управлять своей силой, и тогда ей не потребовалась бы защита — она стала бы величайшим некромантом во всех мирах… потому что она оказалась бы единственным некромантом во всех мирах.

Катакомбы были короткой, спонтанной вылазкой — он вовсе не планировал ее, но ему нужно было увидеть ее снова. Того, в чем он не хотел признаваться никому, даже самому себе.

А затем она сама пришла к нему за ночь до испытания. Он был потрясен, застигнут врасплох… и ему так и не удалось ее убедить: покидая храм, она была все такой же упрямой, все так же полна решимости не верить ему.

Теперь, спустя два дня после испытания, он ощущал тупую боль утраты, ярость… но заставил себя дать ей пространство. Позволить ей справиться со всем, что произошло на испытаниях. Но сегодня… Сегодня он был готов. Сегодня он убедит ее пойти с ним.

Он должен был это сделать.

У него оставалось все меньше времени — и у нее тоже. Либо она присоединится к их делу, либо ему придется покончить с ней собственной рукой. Они и так рисковали слишком многим, позволяя ей оставаться с зенаидцами… но пророчество ясно гласило: она должна присоединиться к ним добровольно, принуждение или насилие были исключены. В этом-то и заключалась главная загвоздка.

Она пробыла в Зенаиде полтора месяца — он понятия не имел, как ей удавалось так долго скрывать правду от фейри; по правде говоря, это могло быть лишь божественным чудом. Боги фейри еще не были готовы избавить своих подданных от мук зимы, а потому, должно быть, сами помогали ей держать ее силы в тайне.

На этот раз все будет иначе. Он сделает то, в чем потерпели неудачу его предки. Он станет тем, кто наконец вернет ее домой. Он обучит ее владеть своей силой и приведет их к победе.

— Они здесь.

Его сердце пропустило удар, и он резко вскинул голову к двери.

— Где?

Заир поморщился. На поле боя, глядя в лицо легионам веридийских фейри, его пульс оставался ровным, как скалы горы Лакина, и тем не менее от одной мысли о встрече с ней его сердце замирало, как у подростка.

— В Зеленом Кургане, я имею в виду. Она хочет найти книжную лавку.

Заир фыркнул. В этом занюханном городишке?

Рук рассмеялся, словно читая его мысли.

— Знаю, но она, судя по всему, не слишком много путешествовала. Когда она поймет, что здесь ничего нет, ее занесет прямиком сюда.

Конечно, он не читал его мысли. У Рука был особый дар: он умел чувствовать чужие эмоции настолько тонко — даже на расстоянии, — что мог читать мысли, если те были крепко связаны с текущими переживаниями человека. Но Рук знал, что пытаться читать так самого Заира не стоит; он просто слишком долго знал Заира и безошибочно угадывал направление его мыслей.

Заиру придется научить Одру ставить ментальный щит. Ни один здравомыслящий человек не позволил бы Руку свободно шарить у себя в голове; этот гад родился на свет начисто лишенным всякого стыда.

Принц Тьмы сделал глоток сидра, проталкивая его внутрь вместе с подавленным рвотным позывом. Ужасно. Если бы не его происхождение из рода Айзне, он бы проклял того, кто разлил этот сидр по бутылкам и убедил таверну подавать его посетителям. Это варево, пожалуй, было даже хуже пива.

— А что, если она раскусит наши маскировки? — вслух подумал он. Раньше он уже показывал ей свое истинное лицо, и она отшатнулась. Он привык к тому, что реакция фейри на него в точности повторяла то выражение, что промелькнуло на ее лице, — отвращение, страх, недоверие. Но он надеялся, что ее реакция на него окажется иной. В конце концов, она была не из фейри. По крайней мере, не в тех вещах, которые имели реальное значение. Фейри презирали как людей, так и демонический народ; он надеялся, что она почувствует с ним хоть какое-то родство.

Он был наивен, недооценив всю силу воздействия фейрийской пропаганды. В конце концов, у них были целые эпохи на то, чтобы довести ее до совершенства. А этот их проект, академия Холивере, где они согнали полтораста потенциальных Наследников в замок, заставив жить и дышать их идеологией — что ж, они продумали всё до мелочей. Проведя всего несколько недель вне человеческого мира, она уже презирала демонов не меньше любого фейри, рожденного и воспитанного в самом сердце Зенаиды.

Дни текли один за другим, не предоставляя ему ни единой новой возможности убедить ее присоединиться к их делу, а отец уже передал весть, что недоволен его успехами, ведь на кону стояли жизни всей Орды.

Поэтому, когда Рук, запыхавшись, ворвался в его покои на предельной скорости, Заир сперва испугался не на шутку. Он никогда не видел друга бегущим так быстро, хотя они тренировались вместе с самого детства. Рук был крупным и невероятно сильным, но выносливости у него отродясь не было.

И вот, видя, как тот мчится с такой скоростью… Он подумал… боги. Мысли Заира унеслись к самому худшему из возможных исходов: ее раскрыли, фейри не стали устраивать показательное шоу перед Веридийским Королевством, ее уже использовали для ритуала, а таинственная связь между ними почему-то не предупредила его, не подала сигнала… или, может, подала? Может, именно это было тем давящим страхом, который он ощутил двумя днями ранее — невероятно сильным, хотя он не мог ее разглядеть и даже понять, где она находится. А затем она вернулась в академию, и на смену страху пришла глубокая скорбь, траур. Он хотел проведать ее, но не напрямую. Вместо этого ему пришлось подслушивать разговоры других студентов, выведывать подробности об испытаниях. Тогда он решил, что она относительно в безопасности, но… он сглотнул; если бы это было не так… если бы его каким-то образом одурачили, его провал обрек бы его народ еще на пятьсот лет ада.

В те несколько мгновений, пока Рук пытался перевести дыхание, чтобы наконец выложить причину, заставившую его преодолеть три пролета лестницы и пробежать через все западное крыло, Заира едва не стошнило. За всю свою жизнь он никогда еще не переживал такую бурю эмоций за столь короткое время. Сначала накатила тошнота. Затем — жалость к человеческой женщине, которая не рождалась с мыслями о пророчествах и тем более не знала, как вынести их тяжесть; у нее просто не было шансов. А следом накатил подкашивающий колени ужас при мысли о том, что скажет и сделает его отец, раз уж Заир потерпел неудачу, и наконец… лишь сокрушающая безнадежность, скорбь по своему народу.

И тогда Рук, сгорбившись и вцепившись руками в колени ради спасения собственной жизни, хрипло выдавил:

— Я видел ее в видении. Она покидает кампус. Сегодня ночью она будет в «Увядшей свинье».

Заира разом захлестнула огромная волна облегчения — у него все еще оставался шанс… у его народа все еще оставался шанс, но больше всего на свете он испытал облегчение от того, что она жива. Насколько вообще можно быть в безопасности в лапах зенаидцев. А затем он спросил:

— Какого черта во сне Спящей Ночной Богини эта «Увядшая свинья» такое?

ГЛАВА 46

Одра была благодарна за два дня перерыва от учебы и лекций; ей было необходимо оплакать Сершу. Два дня — это лишь капля в море, и она понимала, что никогда по-настоящему не оправится от боли потери подруги, как и от боли Каллума, которую переносить почему-то было еще труднее, чем собственные страдания. Поэтому следующие два дня она провела неотступно рядом с ним, а когда он уходил на лекции или тренировки, сама сидела в архивах среди библиотекарей и писцов, разыскивая хоть что-нибудь, что могло бы пролить свет на этот ритуал.

Когда ни один подходящий текст, анналы или свиток не принесли никакой полезной информации, это лишь подтвердило необходимость отправиться на поиски в Зеленый Курган. И она была рада, что пришла первой на испытании гильдии Арканы, хотя горе затмило это достижение.

Почему-то осознание того, что Серша не вернулась живой, делало ее победу какой-то пустой.

Даже у Ноэля не нашлось никаких едких замечаний, несмотря на то, что на испытании Арканы он занял второе место.

И все же… Вся эта работа, вся подготовка пошли прахом. Ведь ей становилось все труднее скрывать и контролировать свою темную силу, и каждый новый день в Холивере приближал момент ее разоблачения — хотя она так и не приблизилась к разгадке того, что представлял собой этот обряд, чтобы принять осознанное решение о дальнейших шагах.

И теперь она оказалась в этом вонючем городишке, ради которого так старалась сюда выбраться, только чтобы обнаружить: здесь нет ни библиотеки, ни книжной лавки, ни единого места, которое могло бы ей помочь.

Тогда Ноэль только насупился, жалуясь, что «Одра потратила целый час послеполуденного времени на поиски того, чего даже не существует, и зачем ей вообще сдался книжный магазин? В Холивере ведь есть целая библиотека, забитая книгами».

Она прикрикнула на него, велев заткнуться; предложила высадить ее у въезда в город и отправляться исследовать всё в одиночку, но он упрямо заладил, что «она выглядит так, будто создана для того, чтобы ее прирезали в темном переулке», а «ее огромный рыжий дружище на самом деле прикончит его, если он вернется без нее».

Тогда Одра невольно рассмеялась, потому что, честно говоря, она сомневалась, будто Каллуму вообще нужен повод убить Ноэля, особенно после того, как тот сжульничал на испытании Клинка и украл его победу.

Ноэль в ответ лишь зарычал, уже в восемнадцатый раз за этот день доказывая, что «если использование инкрамантии считалось жульничеством, то почему судьи присудили ему три победы?»

Одра не знала, что на это ответить, поэтому просто закатила глаза и отодвинулась на седле еще дальше назад, оказавшись на добрых полдюйма дальше от него, чем прежде.

А затем, в довершение ко всему, разверзлись небеса и хлынул ливень.

Одра заприметила кафе — по крайней мере, в этом городишке оно нашлось, — но Ноэль к тому моменту уже взбесился, оскорбленный тем, что она то и дело называет его жуликом (по крайней мере, у нее хватало совести говорить ему это в лицо; все остальные в академии шушукались исключительно за его спиной), и наотрез отказался позволять ей выбирать следующий шаг. Именно тогда он и заметил таверну.

— «Увядшая свинья»? — переспросила она, соскальзывая — казалось, на добрую сотню футов вниз — со спины огромного жеребца. — Это туда-то ты хочешь пойти? Наконец-то ее ноги коснулись мягкой, но твердой брусчатки. Она снова была на твердой земле! Одра задрала голову, разглядывая скрипящий на ветру покосившийся указатель. Да уж, прочитала она все верно — «Увядшая свинья».

Ноэль привязал поводья коня к столбу рядом с двумя другими породистыми скакунами перед таверной, и его хмурый взгляд стал еще тяжелее.

— Ты можешь по крайней мере купить мне пиво за то, что я был достаточно благороден и позволил тебе ехать позади меня.

Это было на удивление благородно с его стороны. Когда она отказалась от собственной лошади (к великому удивлению конюха), она уже собиралась пешком отправиться в Зеленый Курган, но от одной мысли о том, что придется идти через эти жуткие, мертвые, пораженные порчей леса в одиночку, ей хотелось вообще отменить поездку. Она почувствовала огромное облегчение, когда Ноэль испустил самый долгий и невыносимый вздох, какой только доводилось испускать кому-либо во всех мирах — в прошлом или будущем, — и предложил ей подвезти ее позади себя.

Одра хотела отказаться — хотя бы из принципа, ведь он жулик и никто не должен так драматично вздыхать, когда вырос в таком богатстве, но потом вспомнила, что она не дура, и приняла его предложение.

— Я бы лучше купила тебе горячий чай, — пробормотала она, тоскливо глядя на кафе. Туман побери, оно называлось «Уютный чайник». «Уютный чайник»! На окнах этого кафе висели кружевные занавески, выкрашенные в очаровательный розовый оттенок.

— Купи мне пиво, а потом, если у нас еще останется время, мы сможем зайти в кафе.

Одра бросила на него косой взгляд. Неужели он… идет на уступки? Подозрительно.

— Ладно, одно пиво. — Она последовала за ним, тоже вздохнув, но ее вздох даже близко не мог сравниться с его шедевром. У этого ублюдка были черные легкие невероятной мощности. Неужели мудрено, что он обогнал всех на испытании Клинка.

По крайней мере, она обошла его там, где это действительно имело значение. В инкрамантии.

Хотя бы это у нее было. Конечно, она бы отдала это достижение не задумываясь, если бы Серша могла вернуться.

Ноэл толкнула дверь и придержал ее для нее.

Одра отказалась благодарить его, когда входила, с шумом сбивая грязь с сапог о коврик для ног. Прелестно, на нем был вышит пугающий, истощенный поросенок. По крайней мере, они выдерживали единый стиль.

— Добро пожаловать, путники, — крикнула трактирщица. — Садитесь за любые свободные столы.

Свободных мест было хоть отбавляй; таверна на удивление пустовала для единственного заведения на весь город.

— Хочешь сесть за стойку или занять кабинку? — спросила Одра у Ноэля, поскольку это была его идея; в этой части их приключения командовал он.

— В кабинку.

Одра обернулась и окинула взглядом барную стойку. Ей хватило секунды, чтобы понять, почему он сделал такой выбор. Бар был завален башнями немытых кружек, стопками грязных тарелок, а какой-то местный житель из Зеленого Кургана (вероятно) громко храпел, уткнувшись лицом прямо в столешницу.

Они выбрали кабинку посередине. Одра села так, чтобы ей было видно дверь.

— Сейчас подойду к вам, минутку! — приветливо крикнула трактирщица, спеша к единственному другому занятому столику с двумя полными кружками. Взгляд Одры случайно упал на двух мужчин за этим столом. Точно так же, как она интуитивно поняла, что пьяный храпун у барной стойки — местный, она сразу же догадалась: эти двое — явно не из Зеленого Кургана.

Во-первых, они были слишком хорошо одеты. В роскошные шелка со сложными узорами, искусно вышитыми яркими нитями, окрашенными дорогими чернилами, и сшитыми точно по их мускулистым фигурам. У одного были черные кудрявые волосы, длинные, но собранные наверх, завязанные в аккуратный узел. Приятная смуглая кожа и…

Она нахмурилась. Это было странно.

Когда она вглядывалась в его лицо, оно словно… размывалось. От этого у нее начинали чесаться глаза, точно так же, как в тот раз, когда она впервые увидела оцинкованную инкру — тогда ей безумно хотелось отвести взгляд в момент активации, когда язык оценки менялся на ее родной.

Лицо второго, с коротко стриженными волосами и серьгами в ушах, производило точно такой же эффект. На него казалось невозможным смотреть долго: взгляд сам собой соскальзывал в сторону.

Если бы кто-то попросил ее описать их внешность, она бы не смогла; она смотрела прямо на них и в то же время не могла с уверенностью сказать, были ли у них темные глаза или светлые, густые брови или вовсе никаких.

— Ты собираешься пялиться на этих господ весь вечер? — с ухмылкой спросил Ноэль.

— А в них… есть что-то не так, по-твоему? — шепотом поинтересовалась она у Ноэля.

Он вытянул шею, чтобы получше их рассмотреть. Одра видела, как его взгляд мгновенно соскользнул с посетителей, словно вода с перьев утки, прежде чем он снова повернулся к ней.

— Нет. Знаешь ли, пялиться на людей — это неприлично.

Он даже ничего не заметил. Он смотрел прямо на них и не смог по-настоящему сфокусироваться на их чертах, но даже не понял, что это произошло.

Наконец подбежала трактирщица, и они заказали два пива и «фирменные закуски от шефа». Ни тот ни другая не стали уточнять, что это такое; обоим было любопытно, что же местный шеф-повар в подобной таверне считает особенным.

Когда трактирщица ушла передавать заказ на кухню и нести пиво, оба умолкли, не зная, что сказать.

Одра фальшиво кашлянула лишь для того, чтобы заполнить тишину.

Ее взгляд снова вернулся к двоим мужчинам за столиком у двери. Смотреть на них было неприятно; ей хотелось поежиться от собственного дискомфорта, но это напоминало больной зуб — невозможно перестать языком тревожить ноющее место, только в этот раз вместо языка зудели глаза и внимание. Ощущение было неприятным, даже слегка болезненным, но взгляд ее снова и снова возвращался к ним.

Ноэль наполовину закатил глаза, издав очередной из своих невыносимых вздохов.

— Блестящий Туман, Одра, ты что, в сарае росла?

У Одры отвисла челюсть.

— Прости?

— Ты меня слышала. — Он скрестил руки на груди.

— Нет, не в сарае, мудак.

Он немного сник, потирая затылок.

— Ты просто… продолжаешь пялиться на тех парней. Они решат, что ты хочешь, чтобы они подошли и сели с нами. Для леди это непристойное поведение.

Одра на секунду задумалась о том, чтобы отшутиться детским «Чересчур ревнив?», но знала, что он не ревнует, так что смешно бы не вышло. Она не верила, что собирается оправдывать его бестактное, неджентльменское замечание ответом, но любой разговор был лучше этой неловкой тишины.

— Вообще-то я выросла в постоялом дворе.

Он нахмурился, на мгновение растерявшись, прежде чем сообразил, что она отвечает на его риторический вопрос. Затем его лицо исказило выражение чистейшего ужаса.

— О забытые боги, Одра… ты что… — он произнес это шепотом, словно ругательство, — бездомная?

Одре пришлось сдерживать смешок.

— Соленые ракушки, Ноэль, ну ты и безнадежен. В тебе же нет ни единой капли сочувствия! Нет, благородный ты мой сноб, моя семья владела постоялым двором.

— Она сердито откинулась на спинку скамьи. — Но туман побери, представь, каково бы мне пришлось, если бы это было правдой! Ты бы заставил меня чувствовать себя последней ничтожностью.

У него хватило совести поморщиться.

— Ты права. Мне нужно вести себя приличнее, раз уж я нахожусь в приличном обществе.

— «Приличном» обществе? — Она закатила глаза. — Ты хочешь сказать, в том, где остальные люди хотя бы в младенчестве не грызли золотые слитки? — Наверное, ей стоило наслаждаться неловким молчанием, пока была такая возможность.

Он кивнул, пропуская мимо ушей ее сарказм.

— Разве это не странно? Что я — единственный адепт благородного происхождения почти из двух сотен.

Одра пожала плечами.

— Не особо. Разве не ты утверждал, что твое древо никогда не могло быть «осквернено» кровью фейри? Похоже, большинство других дворян в Зенаиде придерживались того же мнения. — Она усмехнулась. — Просто кое-кто из твоих предков не видел ничего плохого в том, чтобы покувыркаться в сарае с фейри.

Его вид явно выражал дискомфорт при одной мысли об обстоятельствах, которые могли объяснить, как он, добропорядочный благородный гражданин Хавеи, очутился в зенаидской таверне в компании такой девицы, как она.

Она поблагодарила барменшу за кружки с пивом, поставленные перед ними. Ноэл, как она заметила, проигнорировал само присутствие девушки, словно та только что не прислуживала им. Разве у аристократов не должны быть манеры получше?

— Твое так называемое «благородное» происхождение тут вообще ни при чем. Социальный класс — это выдуманная система, созданная твоим сословием, чтобы загребать богатства и оправдывать жадность, внушая вам иллюзию некоторого высшего предназначения и права на бОльшую долю ресурсов. В конце концов, кто ты… барон? Граф?

Он нахмурился.

— Я — наследник герцогства Вудлейк. Ну, или, по крайней мере, должен был им стать.

Она задела его за живое — отлично.

— Ладно, значит, ты герцог или типа того. Но ты же не принц, Ноэль, которому суждено стать следующим королем Рускала, — ты просто человек, чьему древнему, давно почившему родственнику подарили выдуманный титул и кучу земли такой же старый и мертвый король. Черт, вид у него был потрясенный. Неужели до этого никто и никогда не говорил ему правду в лицо? Он что, родился в сарае? Она решила подыграть ему.

— Странно другое: почему мы вообще здесь в таком меньшинстве? Подумай сама: в один год с нами рождаются десятки тысяч людей, верно? Я из самой глухой дыры. То есть, Ольховая Лощина настолько крошечная, что ее даже на большинстве карт Рускала не найдешь, не говоря уже о Хавее, но даже в моем крошечном селении ровесников былоным-былно. Так что представь, если сложить все нации Хавеи? Казалось бы, нас должны быть тысячи. Родившихся между 14 546 и 14 548 годами с кровью фейри в жилах.

Он оживился.

— Верно, а значит, я не могу быть единственным аристократом. — Он провел рукой по шелковистым волосам. — Думаешь, они кого-то пропустили?

Ого, он был полон решимости упустить саму суть.

Ноэль с воодушевлением продолжил:

— Если я не единственный… если есть другие, похожие на меня, то представь, а что если они оставили Наследника в Хавее?

Одра поперхнулась теплым пивом, и дело было не только в его отвратительном вкусе. Она поперхнулась оттого, что меньше всего на свете хотела заводить разговор о том, удалось ли точно определить местонахождение Наследника.

— Это пиво — просто отрава, — произнесла она, переводя тему.

До нее внезапно дошло, что эта поездка была пустой тратой времени. Она прошла через всю эту подготовку, выиграла испытание инкрамантии гильдии Арканы, чтобы узнать правду об обряде — и вот она сидит здесь, вынужденная пить пиво с Ноэлем Невыносимым Аристократом, причем пиво оказалось редкостной дрянью.

Если местные ничем помочь не могли, возможно, пачка таинственных чужаков подошла бы лучше. Ее взгляд снова скользнул к столику у двери, но тот был пуст.

Странно, она не видела, как они вставали, но с другой стороны, разве не для этого на них были наложены чары? Чтобы люди их просто не замечали? Вот только с ней что-то пошло не так: она была уверена, что наложенные на них инкры должны были создавать иллюзию «незаметности» самих попыток их не заметить.

— Я так и знал, — пробормотал Ноэль. — Я же говорил тебе, Одра.

— О чем ты говорил? — переспросила она, отрывая взгляд от теперь уже пустого стола, чтобы посмотреть на Ноэля, но тот смотрел вовсе не на нее. Он мрачно уставился вверх, на что-то или кого-то за ее спиной.

И тут знакомый низкий голос произнес:

— Уважаемые путники, не найдется ли у вас места еще для двоих?

ГЛАВА 47

Грудь Одры вздымалась, дыхание застряло в горле, и она издала сдавленный звук.

Заир. Появился в зенаидском городке.

Она понятия не имела, как ему это удалось, но он сделал это. Он сумел замаскировать свое демоническое обличье так, чтобы сойти за фейри. Вот только на нее эти чары подействовали не до конца, верно? Может быть, ее собственная инкра работала против него не в полную силу. Или же, как и все остальное в ее жизни, она просто не справилась и с этим.

Мужчина с черными кудрявыми волосами улыбнулся, и примененная им маскировка не смогла до конца скрыть самодовольный оттенок этой улыбки.

Мужчины не стали ждать ответа и втиснулись в их кабинку: знакомый демон из рода Айзне — рядом с Ноэлем, а его спутник — рядом с ней.

— Мы ждали вашего прибытия, — произнес Заир.

— Ждали? Откуда вы знали, что мы приедем сюда, если мы и сами этого не знали? — поинтересовалась Одра.

— Я провидец, я вижу все, — ответил спутник Заира.

— Все? — сомневаясь, переспросила Одра.

— Ладно, не все, — смущенно признался спутник. — Но ваше сегодняшнее появление здесь я предвидел.

— Кто-нибудь собирается объяснить мне, что здесь происходит? Одра, кто эти мужчины? — спросил Ноэль, и его лицо исказилось от досады.

— Я их не знаю, — бросила Одра Ноэлю. А затем обратилась к демонам: — Вы оба должны уйти.

— С удовольствием; эта таверна просто ужасна, — бодро отозвался спутник. — Пойдемте с нами, и мы сможем уйти прямо сейчас.

— Я никуда с вами не пойду.

— Мой друг забегает вперед. Давайте начнем с представлений. Меня зовут Заир Рейвон. А это мой друг, Рук Олвей.

— Рад знакомству с вами, — сказал Рук.

Одра и Ноэль уставились на них.

Заир издал неопределенный звук.

— Обычно на этом моменте вы в ответ называете свои имена.

— Моя подруга уже попросил вас удалиться; нам необязательно называть вам свои имена, — холодно ответил Ноэль.

— Ничего страшного, мы и так знаем, кто вы оба. Ноэль Карда и Одра Эверс, адепты академии Холивере, — с лукавой усмешкой произнес Заир.

Глаза Ноэля сузились от подозрения.

— Вы здесь по делам академии? Никто не предупреждал нас, что мы с кем-то встретимся…

Усмешка Заира стала шире.

— По делам академии, да, именно так. Мы здесь, чтобы поздравить вас обоих с победами на испытаниях.

Ноэль немного расслабился; это звучало логично. Его действительно следовало поздравить с победами.

— Ноэль, не слушай его — они никак не связаны с академией, — предостерегла Одра.

— Ты же говорила, что не знаешь, кто они, — напомнил Ноэль.

— Не знаю.

— Тогда откуда тебе знать?

— Потому что нас бы предупредили, что сегодня вечером у нас назначена встреча, — выдавила из себя Одра.

— Академия вообще мало о чем нас предупреждает, Одра, — возразил Ноэль. Он повернулся к Заиру и Руку. — Вы пришли предложить нам новые призы?

Рук улыбнулся.

— Да, Ноэль. У нас для тебя припасены еще призы; они ждут на улице, в седельных сумках наших лошадей. Идем со мной, я покажу.

— Ноэль, никуда с ним не ходи!

— Одра, перестань быть такой грубой, — сказал Ноэль, уже наполовину направляясь к двери вслед за Руком.

— Пусть идут. Рук просто отвлечет его ненадолго, чтобы мы могли поговорить.

— Я не хочу разговаривать с тобой при всех. Ты меня подставишь под удар.

— Трактирщица даже не вспомнит, что мы здесь были, когда мы уйдем. А твой… э-э, друг, похоже, «схавал» нашу легенду.

— Для одного из самых умных адептов академии он невероятно туп, — скрестив руки на груди, бросила Одра. Она взглянула на часы на запястье. — Я даю тебе пять минут, прежде чем выйти на улицу и проверить, не сожрал ли твой друг моего. — Она не стала поправлять его насчет Ноэля, который ей вовсе не был другом; для него же было безопаснее, если Заир так решит. Наверное.

— Пять минут. Меня это устраивает. — Заир выдохнул, взмахнул рукой, и вокруг них возник невидимый купол-щит. Она догадалась, что он работает так же, как во время их столкновения на тренировочном поле. Никто их не увидит и не услышит. Ценная магия, ничего не скажешь.

Она наблюдала, как он на мгновение замер, словно тщательно подбирая слова. Он начал нервно ерзать — хотя это было на него не похоже. Она привыкла к его сочащейся уверенности, даже высокомерию. Он разгладил несуществующую складку на ткани рубашки, которая туго обтягивала грудь и подчеркивала крепкие мышцы его рук, а затем поднял руку, дернул за ленту, удерживавшую его пряди, и освободил их. Волосы рассыпались чуть ниже ушей, а передние пряди обрамляли глаза так идеально, будто он веками простоял перед зеркалом, добиваясь именно такого эффекта.

Его радужки были черными, как глубочайшие, тайные пещеры, и столь же нечитаемыми, хотя в них мерцали сияющие охристо-коричневые переливы.

Его голос звучал тихо, почти — но не совсем — робко.

— Я хотел начать с извинений… за свои прежние визиты, особенно за тот случай во время вашей тренировки… учения. Я был бессердечен и груб. Мне не стоило вести себя так нагло. Прости меня.

— Ты же прошел через все эти трудности вовсе не ради того, чтобы просто извиниться.

Он в знак согласия склонил голову. Его губы приоткрылись в улыбке, обнажая острия клыков во всей красе.

— Когда я сказал, что ждал тебя… я имел в виду не только сегодняшний вечер. Я ждал тебя всю свою жизнь.

Одра с неудовольствием заерзала на скамье. — Ты уже намекал на это раньше…

— Знаю, но я меняю тактику, ладно? Подыграй мне.

— Продолжай.

— У моего народа есть пророчество…

Одра застонала.

— Если бы я до конца своих дней больше никогда не услышала слово «пророчество», этого все равно было бы мало.

Тихий смешок Заира был мрачным и полным тайного смысла.

— Поверь, это чувство отзывается во мне сильнее, чем ты думаешь. И поверь, мне бы хотелось не быть тем, кто сообщает тебе это. Мне бы хотелось, чтобы груз моего собственного пророчества не давил на мои плечи.

Одра не любила признаваться в том, что ее интригует мысль о ком-то другом, кто тоже несет на себе тяжесть пророчества.

— Каким образом?

— У моего народа есть пророчество, которому уже тысячи лет. Однажды королевский наследник Завуалированного Королевства освободит свой народ из заточения в безжизненной земле мертвых, заберет запретную для них магию и вернет их в земли Вечной Жизни. Но видишь ли, это пророчество никогда не сможет сбыться в одиночку… Пророчество самого монарха без своей пары бесполезно…

Одра догадывалась, к чему он клонит, но позволила ему продолжить.

— Без истинного Наследника из пророчества наших врагов, Наследника Цикла, замысел монарха никогда не воплотится в жизнь. Его пророчеству суждено остаться неисполненным. Понимаешь ли, этот Наследник Цикла должен сделать выбор: пойти по стопам всех предшествовавших Наследников Цикла, выбрать фейри и тем самым подарить им еще один цикл магического правления, лишая остальной мир магии, которая по праву должна была принадлежать всем. Или же отвергнуть пророчество фейри и принять пророчество Завуалированного Королевства — разорвать порочный круг смерти и жадности, привести наш народ к победе, чтобы мы могли снова вместе жить под солнцем.

— Ты хочешь, чтобы я помогла демонам из подземного мира победить фейри?

— Да. — Он поморщился. — Нет. Я хочу, чтобы ты положила конец тысячелетнему контролю фейри над магией, их выкачиванию и удержанию природного ресурса, к которому должен иметь доступ каждый.

Это звучало странно знакомо — примерно так же, как ее недавний разговор с Ноэлем.

— Мир начинался вовсе не так; на заре времен времена года были короче и вообще не были переплетены с магией. Не было ни фейри, ни демонов, ни людей; мы были единым целым, жили в гармонии в мире без суровых сезонов, бок о бок с пантеоном богов, которые любили нас всех одинаково.

— Но однажды одна фракция возжелала заполучить магию, стала алчной. Они решили, что они — высший народ, что их боги, которые опекали их и начали отдавать им предпочтение, лучше и важнее, и что не каждое создание должно иметь доступ к магии. Эти боги, видишь ли, начали считать данную фракцию выше остальных, а раз их избранники были «лучше», то и они сами как божества возвышались над остальными. Избранные радовались этому. Они веками втайне строили планы со своими богами, планируя расколоть мир и перекроить его по своему собственному разумению.

— В один прекрасный день они провели ритуал и преуспели: раскололи мир на три части, сломали смену времен года и вытянули магию из самой земли, перенаправив ее в один огромный колодец, где смогли охранять то, чего так жаждали, контролировать ее и в конце концов привязать к Источнику в самом сердце земель, которые ныне именуются Зенаидой.

— На три части? — переспросила Одра, чувствуя, как кружится голова. — На три мира?

Кивок в знак подтверждения.

— Они полностью отобрали способность обуздывать магию у одного народа и изгнали его скитаться по земле без нее. Лишенные магии, эти люди больше не могли говорить со своими богами и стали взывать к ним, умоляя о помощи. Боги оставались богами и не могли любить существ, которые не слышали их песен и не танцевали с ними, поэтому они отвернулись от них, бросив их и пополнив пантеон в качестве новой касты низших божеств. Им казалось, что лучше пусть им хоть кто-то поклоняется, чем остаться вовсе без почитания.

— Значит… эти люди в конце концов стали людьми, — сдавленным голосом произнесла Одра.

Заир кивнул.

— Что касается моего народа, одна богиня, которая никогда не могла оставить души, вверенные ее попечению, сумела защитить нас. Насколько это было в ее силах, хотя мы и изменились навсегда. Прежде чем остальные успели полностью выкачать нашу магию, богиня Смерти и Ночи укрыла нас, отделив наше королевство от двух других и объединив его с их владениями — подземным миром, куда прежде могли ступать лишь мертвые.

— Наш бог завещал нам быть пастырями самых любимых им душ — душ мертвых. Мы обнаружили, что больше не способны обуздывать магию жизни, и что когда земля омывалась весной, летом и даже осенью, наша магия слабела и увядала. Лишь зимой, когда смерть окутывала все миры, мы могли вернуться в наши старые владения и бороться за то, чтобы вернуть хоть часть того, что когда-то принадлежало нам. Лишь благодаря дальновидности нашей богини мы смогли выжить в этом новом мире, скрытом от солнца и скудном на ресурсы. Поначалу, на протяжении тысяч лет, все наши силы уходили лишь на то, чтобы выжить среди обитавших в подземном мире чудовищ, не говоря уже о процветании, о том, чтобы попытаться объединиться или совершить подвиг по возвращению того, что было нашим по праву.

— Класс Каллиста?

— Да. Сначала Каллиста, рожденные в подземном мире и никогда не знавшие тепла жизни, жаждали заполучить этих новых существ, бродивших по их землям и столь непохожих на души умерших. Мы были на грани полного уничтожения. В то время великих перемен и метаморфоз некоторые из нас начали меняться еще сильнее — так родились ишеане. Хотя они не умеют творить инкры, во многом они сильнее и быстрее айзнов и способны лучше противостоять жестокости Каллиста. В конце концов нам удалось переломить ход событий — и вскоре все три наших рода объединились. Теперь мы живем преимущественно в гармонии, и когда наступает зима, делаем все возможное, чтобы ослабить фейри — в надежде, что однажды мы все сможем возвыситься.

— Зачем вообще фейри устраивать так, чтобы у них была зима? Зачем им время года, когда они слабеют, раз уж они так жаждут власти?

— Потому что, хотя они и вылепили мир по своему образу и подобию утопии, матушка-земля потребовала баланса. Земля не подарит весны без предшествующей ей зимы. Не породит жизнь без смерти. Они сделали так, что на три четверти Цикла вся магия принадлежала только им; они просто не предвидели, что наш бог обратит их слабость в нашу силу — что зимой мы будем находиться на пике своего могущества.

— Что станет с… — Забытые боги, она знала ответ, но хотела, чтобы он произнес это вслух, признался. — Что станет с фейри, если я не завершу их ритуал и не перезапущу весну? Уже сейчас, из-за затянувшейся зимы, их общество рушится; многие на окраинах находятся на грани голодной смерти.

Заир молчал целую вечность. Но наконец заговорил.

— Фейри стали полностью зависимы от магии. Она питает всю их инфраструктуру — они связаны с магией так же неразрывно, как и рождение весны. Без магии они не выживут.

Это было слишком.

Как она могла решать судьбу миллионов? Она вспомнила Хари — в основном честного и желавшего адептам только добра, — его скорбь по утраченным ученикам. Она представила теплую улыбку Твилы и ее готовность обнять каждого, такую искреннюю и добрую, совсем как у многих других послушников.

— Многие зенаидские фейри не несут ответственности за жадность своих предков, и тем не менее они должны за это поплатиться.

— Не несут ответственности, нет. Но разве они не пользуются плодами этой жадности? Если бы они не извлекали из этого выгоду, они первыми бы потребовали перемен.

Было нечестно с его стороны обрушивать все это на нее, требовать от нее подобного.

— Я просто хочу понять… ты все это время просил меня присоединиться к вашему восстанию, и при этом знал, что это обречет миллионы на гибель?

Демон из рода Айзне сжал кулаки. Его голос звучал тяжело.

— Да.

— Я не стану этого делать. Поступок предков фейри, возможно, был несправедлив, но живущие сегодня ни в чем не виноваты. Они не заслуживают смертного приговора за это.

— Ты считаешь правильным то, что Зенаида, центр магического источника, утаивает магию даже от своего собственного народа? Использует ее цикл за циклом, чтобы удерживать власть, ставить на колени своих врагов — других веридийских фейри, своих союзников? Они довели до совершенства искусство выкачивания магии из земли, копят ее для себя, такие же жадные, как их предки, набивающие собственные карманы и лишающие этой силы весь остальной мир?

— Ну, нет… но если я открою себя как Наследница, я встречусь с королевой; я смогу умолять ее поделиться…

Он хрипло, темно рассмеялся.

— Ты не встретишься с королевой, Одра Эверс, ты не встретишь никого, кроме пастырей подземного мира, ожидающих, чтобы проводить тебя к безсолнечным берегам, где обитают все мертвые.

Одра с трудом вдохнула. Казалось, в таверне совсем не осталось воздуха.

— Что ты имеешь в виду?

— Обычно Наследника Цикла вовлекают в пышные шествия перед завершением ритуала — так Зенаида демонстрирует остальному миру фейри, что они все контролируют и всегда будут контролировать. Но Опустошительная Зима затянулась слишком надолго; их армии слабеют, границы охраняются хуже, чем за последние десятки тысяч лет, и они понимают: из-за неопределенности и непонимания того, как Наследница могла родиться так далеко от Источника, они не станут рисковать тем, что ты попадешь не в те руки — вдруг ты проведешь ритуал на землях их врагов и сделаешь их сердцем Источника? — Этот темный смешок повторился. — Нет, Эверс, в тот момент, когда Хор Эха осознает, что ты — их Наследница, тебя уведут, чтобы пролить твою магическую кровь в каком-нибудь нечестивом ритуале, дабы их магия вновь наполнилась силой и пополнила их жадные сокровищницы.

— Ты не знаешь… что ритуал означает мою смерть, — запротестовала Одра, хотя это звучало слабо и неуверенно даже в ее собственных ушах. Разве она не знала? Что была вещь, заставлявшая скрывать правду о том, что она Наследница Цикла, от всех, что имелась вещь, запрещающая ей раскрывать себя. Почему она была так одержима идеей узнать правду о ритуале? Где-то в глубине души она подозревала, что ритуал закончится для нее ужасно.

— Я знаю это на уровне костей. Я знаю это потому, что я — лишь один из принцев Айзне в долгой череде зимнерожденных принцев и принцесс до меня, которые всю свою жизнь готовились к этому моменту.

Он подался к ней, его взгляд умолял, заставляя поверить ему. Ей казалось, что она почти физически ощущает тот груз, о котором он говорил, будто видит, как он тянет его вниз. Для него это значило весь мир; это значило для него абсолютно всё.

Его голос упал до низкого рычания.

— Единственный способ спасти жизнь Наследнице — это спасти тебя до того, как они смогут забрать ее у тебя, точно так же, как они забирают, забирают и забирают у земли, у нас, как забрали у людей… — Он с силой ударил сжатым кулаком по столу, и сдерживаемая ярость вырвалась наружу. — Как они забрали это у самих богов!

Она с тревогой осознала, что его ярость накапливалась долго, охватывая тысячи лет неудач, что он был тем колодцем, который вмещал бесконечную боль своего народа, и что он всю жизнь оттачивал свой гнев, превращая его в копье, нацеленное прямо на зенаидских фейри.

Он закрыл глаза, разжал сжатые кулаки и сделал ровный вдох, усмиряя свой гнев и возвращая на место замок, удерживавший его на слабом, управляемом огне.

Он поднял взгляд, и его глаза, мерцающие непролитыми слезами, встретились с ее взглядом. Ей вдруг показалось, что она оказалась под его чарами, словно эмоции в его глазах действовали подобно инкре, требуя ее полной концентрации, всего ее внимания, когда каждая фибра ее существа была связана с ним так, как она никогда раньше не чувствовала, словно она ощущала тяжесть обоих пророчеств, этого общего пророчества, сжимающего их вместе — эту непреодолимую силу, более великую, чем сами боги. Она обнаружила, что совершенно не в силах оторвать от него взгляд, даже если бы попыталась, и ее испугало осознание того, что на самом деле у нее нет никакого желания смотреть в другую сторону.

Она вспомнила, что нужно дышать, только когда он заговорил снова, словно это разрушило чары. Она опустила глаза на стол, следя за узором деревянных волокон.

— Тем не менее, каждый носитель пророчества Айзне до меня умолял прошлых Наследников Цикла увидеть правдивость наших слов, осудить жадность зенаидских фейри и их ложь, пойти с нами в подземный мир, чтобы мы могли научить их владеть своей силой.

— Что ты знаешь о том, на что я способна?

— Мы верим, что ты обладаешь потенциалом стать могущественнее самих богов.

Она недоверчиво усмехнулась.

— Ни один смертный не может соперничать с богами.

— Один смертный может.

Она была вовсе не тем, за кого он ее выдавал.

Она не была ни той, на кого можно возложить надежды целого народа, ни той, кто мог решить положить конец жизням целой расы — какими бы ни были преступления их предков или их собственные.

Она была всего лишь одним человеком из никому не известного городка, откуда едва ли кто-то выбирался, рожденная от матери-ночницы у родителей, которые не знали ничего, кроме жизненных разочарований.

Она чувствовала сокрушающую мощь пророчества; она была настолько хрупкой, так легко сломалась бы, дрогнула под тяжестью этого предсказания. Даже сейчас ей казалось, что в любую минуту она может быть раздавлена этим бременем; в любой момент ее кости сотрется в пыль.

Заир умолял:

— Пойди со мной, веди наши армии с силой самой долгой Опустошительной Зимы за всю историю наблюдений, разгроми фейри в момент их наибольшей слабости и раз и навсегда верни нас домой, в этот мир, чтобы мой народ узнал, каково это — жить под солнцем, чтобы они знали: дети, рожденные весной, не будут чахнуть и голодать, что они познают вкус изобилия, какого еще не знал ни один рожденный весной демон.

Он вылепит ее по своей воле, как фейри вылепили землю по своей. Этот демон из рода Айзне расплавит ее и зальет в форму, пока она не затвердеет под воздействием его гнева, а затем превратит в заостренную ветвь и выпустит стрелой в своих врагов.

Она не могла дать ему этого.

На нее накатила волна головокружения.

— Наследница, — прозвучал его голос где-то вдалеке. — Ты не можешь бежать от этого, ты должна выбрать мою сторону, прямо сейчас, в этот самый момент…

Она вцепилась в стол, чтобы удержать равновесие, и попыталась сделать вдох, очистить разум, но все, что она чувствовала, — это сокрушающий, требующий тяжести не одного, а двух противоречащих друг другу пророчеств; она не могла оставаться здесь, не могла слушать больше ни слова из этого, она должна была оказаться как можно дальше от этой таверны, от всего, что он сказал, от всего предсказанного, от всего этого.

— Пять минут истекли, Заир, — только и смогла вымолвить она, прежде чем выбежать из таверны.

ГЛАВА 48

Одра не знала, наложили ли Заир или Рук чары на Ноэля, но тот не стал задавать вопросов, когда она выбежала из таверны, едва сдерживая слезы и бессвязно бормоча, что им нужно немедленно вернуться в Холивере. Пожалуй, это было единственным разумным объяснением, потому что он лишь раз взглянул на ее испуганное лицо, помог взобраться на коня и всю дорогу обратно гнал во весь опор. Наверняка только колдовство могло заставить его поставить ее нужды выше собственного желания оставаться вне стен академии Холивере как можно дольше.

Одра чувствовала, как горло словно сжало тисками; она с трудом дышала во время всей этой ухабистой поездки верхом по мощеной дороге, мимо полей, сквозь чащу леса.

Но наконец в поле зрения показались увитые лозой кованые ворота Холивере. Стуки конских копыт по влажной тропинке отдавались в ее ушах барабанной дробью, однако створки широко распахнулись, подзывая их обратно, и вот они уже пронеслись сквозь них, вернувшись на территорию Холивере, куда демоны не посмели бы последовать — по крайней мере, не в открытую.

Ноэль едва успел натянуть поводья, чтобы притормозить великолепного скакуна, как Одра сама соскользнула с животного. Она проигнорировала удивленные окрики Ноэля и бросилась в общежитие гильдии Арканы, взлетела по лестнице, побежала по коридору и, захлопнув дверь своей комнаты, повернула замок.

Одра едва могла дышать, не говоря уже о том, чтобы поддерживать беседу, поэтому в ответ на сонное вопрошание Уайлдер о том, как прошло вручение приза, она пожаловалась на головную боль.

Уайлдер, решив, что встревоженное и мученическое выражение лица Одры вызвано гибелью Серши, с пониманием кивнула и отвернулась. Через несколько секунд она уже крепко спала.

Убедившись, что Уайлдер действительно спит, Одра приподняла крышку сундука в ногах кровати и достала зелье, которое сварила для нее Серша. Она бережно прижала бутылочку к ладоням, любуясь искусно созданной, нарисованной от руки этикеткой, которую придумала Серша — милая Серша, которая больше никогда не сможет сварить ей новое зелье.

У нее оставалось всего на две, от силы три дозы, но она не могла рисковать и пускать его в свои сны этой ночью; она не смела рисковать, потому что на мгновение действительно задумалась о том, чтобы пойти с ним; на мгновение она почти согласилась, несмотря на то, что это повлекло бы за собой смерть миллионов.

Поэтому она выдернула пробку из флакона, прижалась прохладными губами к горлышку и опрокинула бутылочку. Аромат медово-сладкого эликсира заполнил ноздри, но она вдруг замерла, сжав губы.

Как она могла выпить остатки этого эликсира? Казалось, вместе с ним исчезнет и сама Серша.

Она сделала малюсенький глоток, твердо решив избавиться от присутствия Заира нынешней ночью, но пока не желая допивать остальное.

Она закупорила эликсир обратно, аккуратно и нежно завернула его в бархатный мешочек и убрала обратно в сундук.

ГЛАВА 49

ЗАИР

Хотя Рук ждал Заира у таверны вместе с их лошадями, Заир к нему не вышел. Рук без труда сможет открыть собственный Проход и вернуть скакунов. Заир потом загладит свою вину перед Ферн, своей любимой кобылой, парой яблок.

Он сосредоточился на своем намерении, сотворил инкру, открыв Проход прямо в таверне, и вернулся домой.

Спустя мгновение он взбежал по полуразрушенным ступеням замка Самравит — его длинные ноги преодолели пролет в считанные секунды. Это был самый древний замок в Завуалированном Королевстве, а потому самый заброшенный, продуваемый всеми ветрами и наименее вероятный для визитов со стороны придворных или его отца, короля Андре.

Построенный на гребне горы Джайла в Каскадном горном хребте, замок Самравит возводился так, чтобы выдерживать суровую погоду за Проходом, десятилетние осады и самых злоязыких царедворцев, но ничто не могло защитить его от разрушительного действия времени. Поэтому еще во времена правления деда Заира замок забросили ради более роскошного дворца Этолия — сияющего хрустального замка в столице.

И Самравит вполне устраивал Заира.

Скучал ли он по проделкам в казармах? Больше всего на свете. Хотя он никому, кроме Рука или Кила, в этом не признался бы, было время, когда он страстно мечтал жить во дворце Этолия — если бы только удавалось избегать отца. У дворца были свои плюсы: инкры комфорта, ежедневно поддерживаемые придворными инкрамантами, чтобы в каждой комнате было тепло. Штат поваров, работающих круглосуточно ради вечерних пиров. И конечно, он нашел бы массу способов скоротать время с жаждущими внимания придворными дамами.

Но он никогда не задерживался во дворце дольше недели за раз, навещая его лишь во время главных праздников или обязательных королевских мероприятий.

После смерти Кила он приехал, чтобы предать брата земле, но отец не отпустил его сразу — истинная причина стала ясна лишь с появлением Наследницы. Как только она прибыла, король потребовал, чтобы Заир отправился прямиком в Верховный Собор для обучения у Верховных Провидцев, дабы узнать как можно больше о пророчестве. Однако Заир не выдержал там и дня: каждый коридор хранил воспоминания о Киле, каждый жрец и жрица смотрели на Заира и жалели, что он — не его брат.

Отец запретил ему возвращаться в казармы или оставаться у Рука и Дайса… поэтому он попросил провидицу Лем собрать стопку учебных материалов и уехал сюда.

Он читал до боли в глазах и разрабатывал различные стратегии, чтобы заставить ее принять их сторону.

Его последняя попытка… Выложить перед ней душу в таверне… Не сработала. Кил бы справился. С его лучезарной улыбкой, с этим его чертовым заразным оптимизмом… Никто не смог бы ему отказать. Даже кто-то столь упрямый и эгоистичный, как Одра Эверс. Сейчас она казалась как никогда прежде решительно настроенной игнорировать их бедственное положение.

Заир ворвался на кухню, прошел мимо ошеломленных Ивары и Азмеры, накрывавших на стол к ужину, и направился прямиком в погреб. Ему нужен был виски. Хороший виски. Он сам заполнил этот погреб много лет назад и точно знал, чего хочет.

С бутылкой в руке он проигнорировал предложение Ивары выпить воды и протянутую Азмерой тарелку с парящей горячей едой.

Они знали его достаточно хорошо, чтобы вовремя уйти с дороги, и все же Ивара последовала за ним из кухни. Он резко развернулся к своему третьему заместителю — самой жизнерадостной из всех в его Орде, — и прорычал:

— Что?

— Для тебя пришло послание через Проход. С печатью короля. — Она протянула ему письмо.

Он посмотрел на конверт так, будто это была ядовитая змея.

Ивара слегка помахала им, словно это могло сделать злосчастную вещь более приятной.

— Спасибо. — Он взял протянутый пергамент, засунул его в карман дорожного плаща и повернулся, собираясь уйти.

— Если…

— Мне нужен покой, Ивара.

— Если передумаешь, ты знаешь, где нас найти.

Он практически сбежал от ее мягкой, понимающей улыбки. Не в первый раз он задавался вопросом, как кто-то настолько милый может так легко убивать.

К счастью, его покои находились недалеко от кухни.

Он запер за собой дверь, сделал глоток и принялся стягивать сапоги, которые покрывал многолетний налет грязи с отвратительного пола таверны, а вовсе не зенаидская кровь, как подобало.

Кил…

Еще один глоток, и он рухнул в кресло у камина, который ни капли не согревал эту продуваемую всеми ветрами комнату. По крайней мере, виски немного согревало изнутри, несмотря на то, что воспоминания о брате заставляли его содрогаться от ледяной скорби.

Кил…

Он просто умолял Заира позволить ему занять его место — всего один разок, — и всё должно было пройти гладко. Кил тренировался бою так же долго, как и Заир, технически даже дольше, поскольку он был старшим братом, хотя самому ему еще не доводилось участвовать в реальных сражениях.

Поэтому, когда Кил предложил: «Позволь мне отправиться в это приключение, брат. Лем уже подтвердила: Наследник должен объявиться с минуты на минуту. Моя жизнь перестанет принадлежать мне полностью — если она вообще когда-либо принадлежала мне. Позволь мне получить хотя бы это одно приключение, что-то для меня и ни для кого другого».

И Заир тогда черт возьми уступил — несмотря на знание того, что отец придет в ярость, Верховный Провидец будет буйствовать, Верховная Жрица едва ли не отлучит его от церкви, и даже богиня Смерти не одобрит этот шаг, несмотря на всю ее любовь к хаосу. Но согласие Заира осчастливило бы Кила, дало бы ему что-то лично для него, личную победу, возможность сделать выбор самостоятельно, только для себя самого. И боги, Кил заслужил хоть капельку счастья, зная, что все королевство — само существование их народа — лежит на его плечах, и что его призыв к исполнению пророчества был уже неизбежен.

Поэтому они разработали план: Кил заменит Заира на следующем задании.

Это даже не должно было быть опасным; ничего безрассудного вроде открытого боя. Это была операция, которую Заир и Орда провожали уже не раз, готовясь к ней неделями. Они знали планировку замка вдоль и поперек, вплоть до мельчайших деталей.

Ивара должна была открыть Проход; Заир, который обычно вел всех за собой, уступал место Руку — опытному и более чем готовому справиться с этой ролью без сучка и задоринки. Джи-Хо и Тадессе должны были страховать их на случай, если что-то пойдет не так.

Все, что требовалось от Кила, — это молча держаться в тени и перерезать горло зенаидскому военачальнику, пока тот спит. Самой сложной задачей должно было стать обнаружение шеи этого толстосума под грудами шкур и тяжелых золотых цепей. Этот конкретный военачальник нажил свое гигантское состояние на зерне и вине, которые он отбирал у собственных голодающих подданных. У него не было наследников, способных занять его место, и грызущиеся между собой младшие лорды начали бы войну друг с другом за освободившееся кресло — еще одна трещина в обороне Зенаиды.

Легкая победа. Первый вкус настоящего триумфа перед тем, как Кил полностью отдаст свою жизнь храму и воле богини Смерти.

Их разведданные не подвели: ублюдок спал, настолько ослепленный собственным величием и убежденный в своей неприкосновенности, что даже не удосужился выставить стражу за дверью. Но никто не учел, что у заместителя военачальника был проклятый Дар Видения. Каким-то образом она почуяла открытие Прохода и влетела прямо через окно.

Кил сражался доблестно, уложив и ее, и самого военачальника.

Он вернулся домой с победой, сияя от улыбки.

Как же приятно было видеть его таким счастливым.

Таким гордым.

Заир ждал его с бочонком крепкого напитка и целой толпой жаждущих внимания партнеров на выбор — мужчин и женщин. Заир лишь рассмеялся, когда Кил никого не выбрал, ведь тот уже готовился к встрече с Наследницей, чье появление было не за горами.

Они пили, радовались и смеялись, и Заир даже увлек в постель двух женщин, чтобы никого не разочаровать, а потом…

Что ж, потом он проснулся в самое адское утро всей своей жизни.

Хуже, чем в день своего рождения, когда его мать истекла кровью на родильном ложе, чтобы он выжил. Хуже, чем в день, когда отец впервые назвал его разочарованием и позором.

Хуже любой боли, которую он когда-либо испытывал.

Потому что они не учли главного: клинок той самой помощницы был смазан медленно действующим ядом.

Кил умер той ночью в одиночестве, в своей комнате во дворце Этолия — комнате, которая едва ли ему принадлежала, ведь почти всю свою жизнь он проводил в Верховном Храме.

По крайней мере, яд действовал безболезненно. После ночи веселья он просто уснул, а утром его нашла юная горничная Белла.

И теперь королевство Морайо оплакивало своего любимого принца, собственный отец Заира жаждал его смерти, и никто — даже он сам — не верил, что он способен сделать то, к чему с детства готовили его брата.

Тогда Кил занял его место на задании, а теперь Заир занял место Кила.

Он нашел Наследницу, но, как все и предсказывали… потерпел неудачу, не сумев убедить ее повести за собой его народ, и теперь у него не осталось времени.

Она начала проявлять свою темную силу, уже следуя по тропе своей связи с мертвыми. В любой момент она совершит оплошность, чертов Хор Эха обнаружит ее, и они не станут терять время на проведение ритуала.

Заир взял письмо, полученное по возвращении в Завуалированное Королевство, и рассеянно провел пальцем по королевской восковой печати отца.

Как он мог убить ее, если уже видел ее улыбку? Если успел почувствовать вкус ее удивления? Если даже сейчас ее запах все еще жил в его памяти…

Он вытащил письмо из внутреннего кармана и поддел ножом королевскую печать короля Андре, вскрывая конверт.

Ему понадобилось всего мгновение, чтобы прочитать послание, но боль от прочитанного разорвала его душу на части.

Заир скомкал письмо в кулаке, сминая пергамент мертвой хваткой, а затем швырнул его в огонь, который Ивара — благословенна ее добрая и заботливая душа — наверняка разожгла для него.

Стиснув зубы так, что на скулах заходили желваки, он с отчаянием в сердце смотрел, как огонь пожирает то единственное предложение, которое его отец соизволил ему написать.

Покончи с ее жизнью утром.

ГЛАВА 50

Уходили целые века, прежде чем тело Одры наконец поддалось сну. А когда она проснулась, комната все еще была укутана тенями, рассвет еще не наступил; ее лицо было мокрым от слез, хотя никаких снов она вспомнить не могла.

И все же, когда она оглянулась… она поняла…

Она, должно быть, во сне, потому что она снова оказалась в том храме, только теперь она лежала на каменной плите — каком-то подобии стола, которого здесь не было в ее последнее посещение этого места во сне.

И здесь не было толпы мерцающих призраков, не было коленопреклоненных демонов, она была одна… если не считать его.

Заир стоял над ней; его лицо, которое продолжало мерцать, переключаясь между двумя его обличьями, было нечитаемым. В один миг он был выточен из ночного неба, его кожа была усыпана созвездиями, а в следующий — это была гладкая кожа цвета красного дерева и темные, непостижимые глаза.

— Почему ты лежишь на алтаре, Одра? Ты же не жертва.

Одра села, спрыгнула с камня и еще раз окинула его взглядом.

Она нахмурилась. Похоже, это действительно было место, которое древние люди могли использовать для принесения в жертву животных или людей своим богам, в те времена, когда они все еще пытались призвать их обратно, чтобы те вспомнили о них.

Сколько же их было убито зря, прежде чем жрецы поняли, что они больше никогда не вернутся?

— Я выпила снадобье… меня здесь быть не должно.

Заир подошел сзади. Она чувствовала, как от него исходит жгучий жар, словно он был печью.

— И тем не менее ты здесь, — прошептал он. — Я думал, ты не хочешь больше меня видеть… и все же ты позвала меня сюда. — Глубокий рокот его голоса ощущался как ласка.

Одра вздрогнула.

— Ты замерзла? — Он был так близко, что она чувствовала движение его дыхания в своих волосах. Чувствовала его запах — пряную грушу и виски.

Она скрестила руки на груди, пытаясь скрыть мурашки, побежавшие по ее предплечьям. — Здесь холодно. — Мурашки были вовсе не от холода.

— Только в этом странном промежуточном пространстве. Обещаю, здесь не везде холодно — зимой в некоторые дни бывает даже вполне тепло.

— Думаешь, это мой разум заставляет его казаться холодным? Словно мое представление о том, что такое Завуалированное Королевство… проявляется прямо во сне?

— Если за этот сон отвечаешь ты… мне интересно… Могла бы ты сделать так, чтобы здесь произошло что угодно?

Она невесело и горько усмехнулась.

— Даже в собственных снах я ничем не могу управлять как следует.

— Посмотри на меня.

Она засомневалась.

— Одра. Посмотри на меня. — Это был приказ.

Она не могла объяснить, почему прислушалась к нему, почему согласилась, но обнаружила, что поворачивается.

Он стоял так близко, что она уперлась взглядом в его грудь. На этот раз он действительно спал по-настоящему. На нем не было рубашки — только низко сидящие льняные штаны, завязанные на талии тесьмой. Она заставила себя не замечать его рельефные грудные мышцы, изгибы и впадины мышц живота или ту тонкую дорожку волос, ведущую вниз…

Она прокашлялась.

— Ты наконец-то выбрал обличье.

— Здесь мне трудно себя контролировать — требуется время, чтобы успокоиться. Посмотри на меня.

Забытые боги, она изо всех сил старалась этого не делать.

Он согнул палец, поддевая ее за подбородок.

— Посмотри на меня, Одра, — настоял он.

У нее не было иного выбора, кроме как позволить ему приподнять ее голову. Его взгляд блуждал по ее лицу, впиваясь в нее, словно он не видел ее целую вечность.

А ведь он видел ее всего лишь несколько часов назад в таверне.

— Чего ты хочешь? — прошептала она. — Почему я здесь?

— Ты сама позвала меня сюда, Одра. Это твой сон. Чего ты желаешь?

— Я хочу… — Слова застряли у нее в горле.

Чего же она хотела? Забытые боги, она сомневалась, что кто-либо вообще спрашивал ее об этом. Ни разу за всю ее жизнь. Ее родители — вот кто постоянно чего-то от нее требовал, Эмире так много нужно было от нее, даже Фиэра просто знала всё сама — ей никогда не приходилось спрашивать.

А потому…

У нее не было для него ответа.

И она выпалила первое, что пришло в голову:

— Я хочу быть свободной.

Он кивнул, будто ее желание имело глубочайший смысл.

Его взгляд соскользнул к ее губам, задержался на них, а затем снова поднялся, встречаясь с ее глазами.

— Я не могу подарить тебе свободу, но могу сделать так, чтобы ты почувствовала себя свободной, пусть даже на одно мгновение.

— Как? — Ей не хватало дыхания.

— Я могу заставить тебя забыть о всех твоих обязанностях, о каждой давящей мысли, о каждой удушающей тревоге.

— Почувствовать себя свободной… Я бы даже…

Соблазнительная ухмылка тронула его губы.

— Тебе не придется думать, тебе нужно только чувствовать.

Ночь передышки… ночь свободы. Это ведь то, что всегда обещают демоны, не так ли? И все же за этим всегда кроются требования, подводные течения их собственных желаний.

Но какое ей дело? Это всего лишь сон. Ее сон.

— То, что происходит здесь, не имеет значения, верно? Это ведь не наяву?

— Это настолько реально, насколько реальным ты сама это сделаешь.

Одра открыла рот, чтобы ответить, но обнаружила, что с трудом связывает слова, пока его рука оставалась под ее подбородком, однако теперь он сменил хватку, ослабил ее и мягко погладил вдоль ее челюсти.

От этого простого прикосновения по коже снова побежали мурашки.

Когда в последний раз мужчина прикасался к ней подобным образом?

Никогда.

Ее первая близость была с посетителем постоялого двора — сыном купца. Он был добр, и ей нравилось, как лучились морщинки в уголках его глаз, когда он улыбался, поэтому она пригласила его в сарай. Она так боялась быть пойманной, что вся забава продлилась меньше пятнадцати минут. После этого были еще несколько других… молодые юноши и девушки, которые приходились ей по душе… Она их не знала и больше никогда не видела… Они были лишь мимолетным отвлечением.

А затем появился Шей, когда Фиеры не стало — оба оплакивали подругу по-своему. Их сближения были неловкими, суматошными, ни у одного не хватало времени или даже желания по-настоящему изучить друг друга, с трепетом беречь эти украденные у давящих обязанностей минуты; каждый раз всё казалось почти безличным, сделочным.

Но прикосновение Заира было чем-то… совершенно иным: то, как подушечка его пальца, покрытая мозолями от тяжелой работы — что так не вязалось с ухоженным образом благородного принца, который он носил днем, — мягко скользила вверх и вниз по ее челюсти, как его пальцы ласкали ее горло, касаясь обнаженной в глубоком вырезе сорочки ключицы.

Тогда он обхватил ладонями ее затылок, его пальцы нежно скользнули между ее косичками, и поднес вторую руку, чтобы зеркально повторить это движение. Он слегка надавил, так что она откинулась еще дальше назад, а ее губы приоткрылись.

Они простояли так мгновение или целую вечность, их дыхание смешивалось в ледяном храме, но между ними волнами поднимался жар.

— Я мог бы подарить тебе одну идеальную ночь, Одра. Ты позволишь мне?

— Я… — Ее сердце выбивало барабанную дробь в груди.

Он закрыл глаза, его ноздри раздулись, когда он сделал глубокий, медленный вдох.

— Я чувствую вкус твоего возбуждения — и он… божественен.

Щеки Одры должны были вспыхнуть от смущения — никто и никогда не говорил ей ничего подобного, но вместо этого ее лоно запульсировало и запело в ответ, словно стремясь заявить о себе во весь голос. К тому же, зачем краснеть, если это всего лишь сон? Она ведь выпила эликсир…

Он застонал и подался ближе, прижавшись лицом к ее горлу.

— Твой запах следовало бы запретить законом — совершенно немыслимо, как прекрасна каждая твоя эмоция… но эта конкретная… об этом слагают стихи поэты.

У Одры подкосились колени, и его хватка усилилась, теперь практически удерживая ее на весу.

Ее глаза трепещут и закрываются.

— Если… если это на самом деле не имеет значения… может быть, мы могли бы притвориться, хотя бы на эту ночь…

Это было всё, что ему требовалось. Он прорычал, его руки обвились вокруг ее бедер и приподняли ее так, что она устроилась на каменном алтаре, а ее ноги раздвинулись словно сами собой, и он торжественно ворвался в это пространство, прижимаясь к ней, между ее бедер.

Его руки снова вернулись в ее косички, будто привлеченные магнитной силой, и он снова прижался лицом к ее шее, вдыхая ее аромат. Ее… эмоции.

Она обвила ногами его бедра, вцепившись в его мускулистые ноги. Его плоть пульсировала под брюками, прижатая к ее насквозь промокшему лону.

— Что ты чувствуешь? Каковы мои эмоции прямо сейчас?

Его дыхание щекотало ей горло, его губы касались ее кожи, и она задрожала от удовольствия.

— Ты чувствуешь себя в безопасности здесь, в моих объятиях, хотя это тебя и смущает. Твои эмоции колеблются между желанием и изумлением от тех чувств, которые я пробуждаю в тебе, несмотря на то, что я не касаюсь нигде, кроме твоих волос… — Он сжал ее волосы в кулаке и собрал их позади головы, убирая с дороги; она едва ли не замурчала от напряжения, заставившего ее кожу на голове покалывать, а тело воспламениться. — И твоего горла… — Он оставил поцелуй на ее шее, провел зубами по всей ее длине, слегка задев ключицу клыками.

Она испустила стон.

Его тело дернулось от этого звука, и он ответил низким рычанием.

— Я буду как голодный человек до конца своих дней, теперь, когда я отведал вкус твоего желания. Все остальные эмоции задушат меня, станут пеплом на моем языке.

В своей жизни она еще никогда ни о чем так не тосковала, как о поцелуе. Пряный, головокружительный аромат его кожи, масла в волосах, виски на дыхании; она была готова заплакать, если не получит хотя бы капельку его вкуса.

— Я могу показать тебе, каково это, — произнес он низким, хриплым голосом. — Если ты хочешь.

— Да, пожалуйста, — ее голос прозвучал сбивчиво; она едва узнала его. — Покажи мне.

Она почувствовала нежную ласку на узах между ними — легкий потяг в груди, будто ее с ним связывали невидимые нити. Она потянулась к ним мысленно, следуя по этим нитям, пока не ощутила его присутствие, принимая его предложение.

В тот же миг она почувствовала вкус собственных эмоций — пряное желание, смешанное с капелькой страха, и при этом сахарное тепло безопасности, ту горькую тоску по тому, чтобы кто-то дорожил ею — всем сердцем, разумом и душой. Она ахнула, приоткрыв губы, и он прильнул к ней, поглощая ее губы, ее язык, воздух в ее легких.

Она испустила сдавленный стон ему в губы и жадно ответила на поцелуй. Они растворились друг в друге — сплетение губ, жадные языки, блуждающие руки; казалось, во всех мирах существовали только она и он. Когда она прижалась к нему, отвечая на поцелуй с исступленным пылом, его собственные защитные барьеры рухнули, и она ощутила его чувства — так, будто сама была демоном: глубокую, давящую скорбь, бездну вины, бушующее желание, стремление угодить…

Он тут же отпустил ее, и его эмоции исчезли. Она чуть было не запротестовала, не желая терять его прикосновения, его чувства, его губы, его самого, но тут он опустился на колени и, обхватив ее бедра, широко развел их в стороны.

Затем он начал оставлять легкие, как перышко, поцелуи на ее бедрах. Она заерзала, но он усилил хватку, удерживая ее неподвижно и не позволяя сдвинуться ни на сантиметр, наслаждаясь каждым мгновением.

— Если мне суждено поклоняться тебе на этом алтаре, Наследница, твоему белью здесь не место.

— Я… — И тогда она начертила в воздухе инкру — ее белье исчезло. Ох уж эта магия снов, как же это удобно.

Его резкий вдох при виде ее, раскинувшейся перед ним, был восхитителен. Он на мгновение замер, глядя на Одру так, будто она была сокровищем, чем-то чудесным.

— Моя королева, — выдохнул он, прежде чем нырнуть вниз, чтобы вкусить ее.

Она ахнула от ощущения его губ, от уверенных, широких движений его языка — движений мужчины, прекрасно знающего толк в искусстве наслаждения. Она вцепилась пальцами в гладкие мышцы его плеч, впиваясь ногтями. Она стонала его имя, подаваясь ближе и сильнее сжимая бедра вокруг заостренных кончиков его ушей.

И он пировал вовсю. Он причмокивал, и лизал, и затягивал ее набухший бутон между зубами, а затем губами, пока она кричала и стонала, а ее тело напрягалось и сжималось так, как никогда раньше. И тогда он на мгновение ослабил свой барьер, позволяя ей почувствовать, насколько сильно ему нравится вкус ее соков — и в тот же миг мир вокруг нее растворился; она действительно была свободна от каждой мысли, от каждой грани своего существа, кроме этого единственного мгновения, этого единственного чувства, когда экстаз молнией пронесся от самого лона к сердцу и кончикам пальцев, а ее мир взорвался каскадом звезд и ослепительных вспышек, пока волна за волной наслаждения обрушивались на нее.

Он продолжал ласкать ее языком на самом пике, крепко держа за ягодицы, впитывая её оргазм так, будто не мог позволить пропасть ни единой капле ее удовольствия.

Когда спазмы наслаждения утихли, а ее тело расслабилось, он поднялся на ноги, подхватил ее на руки и прижал к себе, обвив ее ноги вокруг своего талии. Она уткнулась носом ему в шею, теперь чуть лучше понимая то, что он чувствовал ранее.

Спустя мгновение он опустился на алтарь, и она оказалась верхом на нем. Она откинулась назад, чтобы взглянуть на него, хотя внезапно почувствовала себя застенчивой. Впрочем, в этой бесполезной эмоции не было нужды, потому что он смотрел на нее с благоговением, не поддающимся никаким объяснениям.

Она улыбнулась, притираясь к твердости, упершейся в ее всё еще пульсирующее лоно.

— Не хочешь ли…

Он застонал, прижимаясь лицом к ее плечу.

— Помни, это твой сон. Здесь все вращается вокруг тебя.

— Да, но это не значит, что…

Её часы пробили, разнося звон по всему храму так, будто кто-то раскачивал огромные колокола на смотровой башне.

Она застонала, когда мир сна начал подрагивать и рассыпаться.

— По крайней мере, я вкусила свободы, пусть даже на короткое время.

Он подался вперед, оставляя легкий поцелуй на ее лбу.

— Это я вкусил свободы этой ночью.

ГЛАВА 51

Настойчивый звон часов Одры был словно кинжал, отщипывающий кусочки от ее глубокого, безмятежного сна.

Когда она проснулась, на одно мгновение ей показалось, что в углу комнаты замерла тень — силуэт, напоминающий резкие линии, из которых состоял Заир. Но она моргнула, и угол оказался пустым, холодным и ничем не занятым.

Как и кровать напротив.

Простыни Уайлдер были идеально расправлены, заправлены по углам с ее фирменной, строгой и жесткой аккуратностью.

Одру обдало волной жара. Хорошо, будем надеяться, что Уайлдер ушла пораньше, до того как Одра могла издать какие-нибудь смущающие звуки в том… сне.

Она опустила руку и почувствовала влажность между бедрами; жар вспыхнул внутри от воспоминания о том, что они делали, о его горячих, восхитительных губах на ней, о волнах наслаждения, которые он из нее исторг.

Это был не сон.

И все же, независимо от смущающих звуков, она ощутила внезапное, резкое разочарование из-за отсутствия Уайлдер. Ее секреты были камнями, которые она слишком долго носила во рту, и она была готова выплюнуть их.

Сегодня, подумала она, и это решение прозвучало как лопнувшая струна, снявшая напряжение с ее плеч и груди. Сегодня она расскажет им всё.

Может, и к лучшему, что Уайлдер здесь нет. Она сможет во всем признаться ей, Каллуму и Лотти одновременно.

Она предложит им выбор — даст шанс отправиться вместе с ней в Завуалированное Королевство. Ибо теперь она знала, что медлила слишком долго. По крайней мере теперь, предоставив им этот выбор, они не расстанутся с жизнями из-за халатности зенаидцев, как это случилось с доброй, милой Сершей. Хотя эта боль навсегда останется с ней — страшнейшее следствие ее бездействия.

Каллум, конечно, может разозлиться, что она так долго скрывала это от него, но когда он узнает, что ей предложили выход еще недели назад — шанс сбежать из академии Холивере… он вполне может обвинить ее в смерти Серши.

Одра примет на себя всю тяжесть этого обвинения — она его заслужила.

Смерть Серши была пятном на ее душе; вина — темным, извивающимся существом. Если бы только она заговорила раньше, проявила больше смелости, если бы она оказала друзьям уважение, позволив сделать собственный выбор — возможно, Серша все еще делала бы вдохи. Но бездействие было ядом, и Одра пила его годами.

И если его гнев перекинется с зенаидцев на нее — ну что ж, это того стоило, если означало, что она сможет спасти его, Уайлдер и Лотти от участи Серши.

Она могла дать им этот выбор давным-давно, решить вместе с ними покинуть это место вместе с Заиром.

Если бы она рассказала им раньше, возможно, Серша все еще была бы здесь.

Часы прозвенели снова — безумным, механическим сердцебиением.

Черт.

Вот почему Уайлдер пропала.

Занятия уже начались.

Одра выскользнула из постели, и пол показался ледяным ее босым стопам. Она судорожно принялась искать форму, натягивая самую чистую из тех, что удалось отыскать. Она не смогла сдать одежду в прачечную в прошлый День Святилища, слишком увлекшись поисками правды об обряде. Что ж, она ее нашла, и боги, как же она теперь об этом жалела.

Она бросилась в умывальную — времени активировать согревающие инкры не было, и она плеснула в лицо холодной водой. Холод стал шоком, пощечиной, напоминанием о том, какое наказание может ожидать ее за пропуск большей части занятия.

Она еще ни разу не пропускала уроки — но по проступкам других адептов знала, что каждое наказание подбиралось для каждого индивидуально.

Она поспешит на занятие, примет любую ужасную карательную меру, которую придумает для нее Хайл, а затем на перемене во всем признается друзьям.

Может быть, уже к сегодняшнему вечеру все они будут свободны от академии Холивере, от Зенаиды и всего Веридийского Королевства.

ГЛАВА 52

ЗАИР

— Ты ведь не собираешься подчиняться приказам короля Андре? — сказала Ивара.

Ивара стояла у дровяной печи, мука припорошила одну ее круглую щеку и передник, который они все делили на всех. Длиннопалая изящная рука крепко сжимала письмо от короля — приказ, требующий, чтобы она помогла Заиру оборвать жизнь Наследницы, иначе она рискует лишиться собственной.

Зная, что Заир слаб и может дрогнуть, король разослал письма каждому члену его Орды.

Судя по всему, Ивара и Рук ждали, пока он проснется. Им не пришлось долго сидеть в засаде; Заир не смог оставаться в постели долго — не после той ночи, что у него выдалась.

Он отправился в храм в последний раз — перед тем, как убить ее. Он не позволял себе надеяться, что она появится, и все же, когда она пришла, облаченная лишь в кружевную ночную сорочку… он напрочь лишился рассудка. Он был не в силах сдержать себя, не мог удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Ему было несложно убедить себя в том, что он может сделать для нее хотя бы одну вещь.

Заставить ее почувствовать себя желанной, свободной, прежде чем настанет утро и ему придется покончить с ее жизнью.

Это было лучшим и худшим из того, что он мог сделать — отведать ее, почувствовать ее. Услышать те восхитительные звуки, которые она издавала, пока он доставлял ей удовольствие. Ее эмоции… возбуждение, нужда, страсть — они действовали как наркотик. Его сердце ныло при мысли о том, что если он выполнит приказ отца, то больше никогда не вкусит их, да и не узнает, какими на вкус могут быть другие ее эмоции… он мог лишь воображать, какими бы стали такие дары, как доверие или любовь с ее стороны.

В ту же секунду, когда он проснулся — словно одержимый наркоман, он вернулся к ней. Последовал по их связи прямо к ней в комнату. Позволил себе мгновение полюбоваться ею, избавившись от ее дерзких речей и осуждения, от ее постоянного недоверия, отравляющего воздух. Он смотрел на ее фигуру, на ее мягкие губы, вкус и ощущение которых теперь знал наверняка, на ее ресницы, отбрасывавшие тени на щеки. Мучился вопросом, как он отнимет у нее жизнь, когда она пылает так чертовски ярко. Когда она сияет ярким пламенем — маяком, водруженным высоко на вершине горы, а он — жалкий мотылек, влекомый к ее свету, готовый скорее сгореть в ее огне, чем жить без него.

Наконец, когда она начала шевелиться, ее веки затрепетали, а губы сложились в хмурую гримасу — не он ли стал причиной этого недовольства? — испугавшись, что она заметит его, он потащил себя обратно в свои холодные, темные покои. В одиночестве.

В таком безумном одиночестве.

Он никогда прежде не испытывал ничего подобного: это жгучее одиночество было настолько осязаемым, что резало его по живому, рвало на клочки. Когда он был не с ним… ему казалось, будто он проживает полужизнь по сравнению с тем сиянием, когда они были вместе.

Он вылез из-под одеяла, словно призрачный мертвец, натянул доспехи — матово-черный металл был ему до боли знаком, руки скрепляли детали по памяти, ибо он не присутствовал здесь по-настоящему, никогда больше не сможет присутствовать по-настоящему, ведь его мысли постоянно, неизменно были с ней.

Он проигнорировал свой собственный меч, потянувшись вместо него за оружием Кила — Клинком Теней.

Это оружие было выковано для демонического наследника из чистейшего темного обсидиана самим Богом Ночи. Его передавали из поколения в поколение от одного королевского наследника к другому, чтобы оно помогло Наследнику Цикла в час их триумфа. Клинок впитывал в себя сам свет, даже когда мерцал, переливаясь внутренней темной силой.

Когда Кил был жив, Заиру не позволяли даже прикасаться к этому оружию.

И теперь оно оттягивало руку, словно свинцовый груз, становясь еще тяжелее от того, для чего ему было суждено его использовать. Не для победы, как подобало бы его брату, а для удара в спину — величайшего предательства.

Предательства самого себя, своего народа и ее.

Он убрал клинок в ножны и вышел за дверь.

Он никак не рассчитывал на то, что Ивара и Рук будут ждать его на кухне.

И теперь он стоял, тратя драгоценное время на споры с ними.

— Уже слишком поздно, Рук, — просипел Заир хриплым голосом. — У меня есть приказ.

— К к черту приказы короля Андре, — отрезал Рук. — Пророчество должно быть на первом месте. Она должна быть на первом месте.

— Пророчество умерло вместе с Килом, — прорычал Заир, проводя большим пальцем по губам. — Мы убьем ее, Цикл прервется, фейри будут голодать. Таков запасной план. Он лишает фейри их главного оружия.

— А как же твой долг, Принц? — мягко, но твердо спросила Ивара. — Приказ короля — это одно, но твое сердце кричит против этого. Ты не сможешь скрыть свое желание от меня, знающей тебя дольше всех, — и от нашего Бога Ночи, который наверняка выступил бы против этого.

Заир отвернулся от их пытливых взглядов, в его глазах вспыхнула ярость.

— Не смейте говорить о богах или сердцах. Мой долг — перед моим народом. И мой долг — покончить с ее жизнью утром, — прошептал он, едва ли способный снова встретиться с ними взглядом или говорить из-за душившего его стыда. — Это была моя идея, помните?

— Это было тогда, когда смерть Кила была еще свежа, — прошипела Ивара. — Когда ты тонул в горе и безнадежности. Это было до того, как ты встретил ее. До того, как она стала реальною. — Ее глаза горели праведным гневом. — Сделай это, и ты уже никогда не вернешься прежним.

— Кто сказал, что я вообще «здесь»? — сквозь сжатые зубы произнес Заир.

— Смерть Кила тяжело ударила по всем нам. Он был нам как брат. — Ивара подняла руку, ее темная кожа золотилась в свете лампы. — Позволь мне высказаться. Я знаю, что он был твоим братом, но мы тоже заботились о нем. Сначала ты потерял себя, но последние несколько недель… ты не выглядишь потерянным мужчиной. И именно она помогла тебе найти путь назад. Одумайся.

У Заира защипало в глазах, и он ненавидел себя за это. Слабак. Он оказался слишком слаб, чтобы уберечь брата, слишком слаб, чтобы вынести ношу пророчества, слишком слаб, чтобы устоять перед чарами смертной. И теперь он дал слабину, оказавшись слишком слаб, чтобы воплотить в жизнь собственный план.

— Король приговорит вас всех к смерти, если я не подчинюсь его приказу, — произнес Заир, и в его голосе звучала мольба, чтобы они поддержали его в этом и заставили не доводить дело до конца.

Рук подал голос:

— Мы знаем.

— И вас это устраивает?

— Не тебе это решать, — раздался голос Азмеры в дверном проходе. Она только что вернулась с улицы, где укрепляла защитные инкры по периметру. Хлопья снега таяли на ее иссиня-черных волосах. — Наши жизни не имеют значения перед лицом пророчества.

— Нам не обязательно умирать, когда ты благополучно переманишь ее на нашу сторону, Зай, — заметила Ивара. Она положила руку на его ладонь, сжимающую рукоять меча Кила… нет, его собственного меча.

— Я пытался, Ивара! — Заир не удержался от крика, вырываясь из ее хватки. — Я пытался достучаться до нее, убедить присоединиться к нам. Она отказывалась каждый раз. — Он провел рукой по лицу, по щетине, выросшей за ночь. — Я не могу потерять еще и кого-то из вас.

Он содрогнулся, и голос его сорвался.

— И все же я не понимаю, как могу отнять ее жизнь. Скажите, что мне делать, скажите…

Его слова оборвались, когда резкий, полный боли крик пронзил его сознание — чистейший, абсолютный ужас.

Но это был не его ужас.

Он сосредоточил чувства, потянувшись к той живой эмоциональной нити, что связывала его с человеческой девушкой, — к той самой нити, что часы назад привела его во сне к ней, где он безрассудно и опасно забыл о своем предназначении. Он нашел эту нить мгновенно, и она кричала.

Это был не просто страх; это был сокрушительный коктейль из чувства вины, провала и всепоглощающего ужаса, усиленный внезапным, колоссальным выбросом хаотичной магии. Этот всплеск ударил по Заиру, словно взрывная волна, заставив его пошатнуться.

— Боже преисподней, — выдохнул Рук, хватаясь за голову. — Это она. Это был зов, Заир.

— Они нашли ее, — прошипел Заир.

— Она зовет тебя, Заир. Вот твой шанс убедить ее, — искренне произнесла Ивара. Она шагнула к нему. — Ответь на ее зов.

Нить, которая обычно представляла собой тихое, сложное пульсирование притяжения и замешательства, теперь превратилась в ослепительный, мучительный вой сирены. Через их связь он чувствовал панику ее друзей, триумф ее врагов и давящее отчаяние самой Одры, и все это концентрировалось в самом сердце двора проклятой академии.

— Они пробудили ее силу. Она раскрыта! — Голос Заира бурлил от первобытного страха. Он больше не был ее потенциальным палачом; теперь он стал тем, кто не сумел ее защитить. — Скоро они принесут ее в жертву.

Беспокойство за жизни Орды, споры о королевском приказе — все это выветрилось из его головы, сменившись сокрушительным грузом этой неудачи, ставшей близнецом скорби по Килу. Он потратил время на оплакивание брата, он оказался недостаточно хорош, недостаточно расторопен, и теперь он потеряет и ее.

Он сосредоточил все внимание на академии, и его лицо окаменело, превратившись в хищную маску.

— Приказы короля отменяются. Азмера, Рук. Мы не будем ее убивать. Мы вытащим ее оттуда. Мы бьем прямо по главному двору, забираем Наследницу и открываем Проход до того, как Хор Эха успеет даже выпеть ее имя.

Азмера кивнула.

— Мы спасем ее.

Рук не стал спорить. Он лишь мрачно кивнул и потянулся к своему мечу, лежавшему на кухонном столе. Затем он принялся вычерчивать мерцающую инкру, которая должна была открыть Проход.

— Каждую секунду, что она проводит с ними, теперь, когда они все знают… Они ускорят проведение ритуала.

— Тогда давайте двигаться еще быстрее, — произнес Заир, и в его голосе зазвучала смертоносная нотка. — Ивара, надевай доспехи и жди нас на месте.

— Конечно. — Ивара, уже потушившая огонь под плитой, сбросила фартук и направилась к своим покоям, крикнув на ходу:

Заир сжал челюсти и шагнул к порталу… но в этот момент он почувствовал обрыв связи, который перехватил у него дыхание, сжав легкие и сердце железными тисками, словно заживо разрезая его пополам.

— Что такое? — резко спросил Рук, в голосе которого послышался страх.

— Они утащили ее в храм.

— Значит, вытащим ее оттуда, — бросила Азмера.

— Она защищена… — Заира едва не затошнило. — Это не какая-то слабенькая зенаидская инкра, сами их боги скрывают ее от меня.

— Что это значит? Что нам делать? — спросил Рук.

Заир покачнулся. Что им теперь делать?

Бог Ночи, он ведь только что видел ее — он только что был в ее комнате.

А теперь она словно исчезла, затерявшись где-то в обителях этих ублюдочных богов фейри.

У них был шанс, оставайся она во дворе. Они могли бы переместиться прямо к ней и пробиться сквозь толпу. Заир был созданием войны, его Орда была вышколена бок о бок с ним. Ученые и древний Хор были не ровня им в их ослабленном из-за Стужи состоянии.

Для них не составило бы труда вытащить ее и отвезти в безопасное место.

Он не смог бы привезти ее сюда без ее разрешения, но мог бы открыть портал в какое-нибудь другое место — уединенное, подальше оттуда. С другой стороны, насколько трудно было бы убедить ее пойти с ним теперь, когда Хор обнаружил ее? Она бы согласилась пойти при условии, что он спасет ее.

Он выругался про себя.

Если бы только он связался с ней раньше и понял, что она в нем нуждается. Вместо этого он обсуждал ее убийство собственной рукой на кухне с Иварой и Руком, словно был хоть на секунду способен довести это дело до конца.

Он потратил столько времени… он сам был пустой тратой времени.

И теперь он совсем ее не чувствовал.

ГЛАВА 53

Одра никогда не должна была возвращаться в Холивере. Ей следовало уйти с Заиром, когда у нее была такая возможность.

Она сидела на каменном полу, свернувшись калачиком, прижав колени к груди, в запертой комнате без окон в самом сердце храма. Ее затылок ныл, запястья — стертые в кровь, красные и покрытые саднящими порезами — горели, хотя, по крайней мере, они были свободны от проклятых часов. Здесь не было никакого спасения, ни одна сотворенная ею инкра не могла отменить силу знаков, вплавленных в саму структуру этого храма, этой комнаты, — знаков, способных открыть дверь и освободить ее из лап Хора Эха.

Дверь отворилась без единого звука. Вошла та самая жрица из дня похищения Одры, и в ее светлых, сияющих глазах горел голодный огонь.

— Одра, я надеюсь, ты меня не боишься. Мое имя Найра Осеннерожденная, и я пришла вовсе не для того, чтобы причинить тебе вред.

Одра осталась сидеть молча.

— Я ждала встречи с тобой всю свою жизнь, Одра. — Найра улыбнулась. — В иной жизни, если бы обстоятельства не сложились столь превратным образом, я могла бы стать тебе материю. Я бы вырастила тебя как собственную дочь.

— К счастью, тогда обстоятельства сложились именно так, — бесстрастно бросила Одра. — Вы ведь должны защищать своих послушниц, не так ли? И тем не менее…

Найра вовсе не выглядела обиженной или встревоженной; она лишь кивнула со всей мудростью человека, прожившего сотни лет и привыкшего иметь дело с капризными детьми.

— Тебя наверняка обрадует новость о том, что твоя опинанта должна полностью поправиться.

Одра сузила глаза.

— Тебе не нужно мне не доверять, дитя. Я бы не стала лгать тебе в доме наших богов.

Одра фыркнула, но все же понадеялась, что та говорит правду хотя бы в этом — что Твила будет жить, что с ней все будет в порядке.

Впрочем, было очевидно, что жрица пришла сюда вовсе не для того, чтобы говорить о какой-то простой послушнице.

— Надеюсь, ты понимаешь, какое ты сокровище. — Она подошла ближе, ее взгляд был исступленным, а дыхание — частым и неровным. Словно ей было жизненно необходимо высказать это Одре или заставить ее услышать. — Ты — дар, Одра, — повторила она. — Но тебе выпала и величайшая привилегия быть этим даром. Быть Наследницей — это высшее благо, о котором только можно мечтать.

Одра издала мрачный смешок, услышав всю абсурдность этих слов.

— Дар для кого? Для ваших богов? — Она приложила палец к груди. — Для меня это проклятие. Я проклята.

Дважды проклята.

Найра яростно затрясла головой.

— Ты заблуждаешься, Одра. Это величайший дар радости для всех, даже для тебя. Найти тебя наконец — это повод для праздника!

Одра шагнула навстречу жрице, сверкнув глазами.

— Хватит лжи! Это не помогает «всем». Моя жертва не поможет изгнанным людям, у которых отобрали магию и связь с землей и которых из-за этого бросили их собственные боги. Это не поможет Завуалированному Королевству, где они маются в подземном мире, где не суждено жить ни одному существу с душой. — Одра сплюнула на пол. — То, что я — Наследница, выгодно лишь веридийским фейри и никому больше.

— Кто внушил тебе эту ложь? — Жрица издала скрежещущий смех, похожий на шуршание гравия. — А мне говорили, что ты преуспевала на уроках истории… уроках, которые должны были показать тебе, как прекрасно служить зенаидскому народу, привить тебе верность и преданность. Кто-то из твоих предков непременно происходил отсюда. — Она широко раскинула руки, оглядываясь по сторонам так, словно Одра не сидела запертой в каменной камере и не могла оценить всю величественную красоту, которую могла предложить Зенаида. — Это твой дом.

— Это место никогда не было мне домом и никогда им не станет. Неудивительно, что в какой-то момент мой предок решил отправиться в мир людей.

Суровый рот жрицы Найры исказился от отвращения.

— Что касается Завуалированного Королевства… там нет никого, кто по-настоящему жил бы, и у них нет душ. Демоны не похожи на тебя или меня, наделенных благословенным наследием фейри. Демоны не обладают душами; они не стремятся жить; они жаждут лишь плоти и эмоций. — Она шагнула к Одре, широко раскинув руки. — Хотя у людей тоже нет душ, тем не менее, возрождение весны принесет им пользу.

Одра с отвращением отпрянула назад. Помешанные. Зенаидские фейри сошли с ума. Они действительно думали, что только они обладают душами? И что у Одры есть душа лишь потому, что в какой-то момент один из ее предков происходил из Веридийского Королевства? И что — передают дар души через свое семя или утробу?

Она не собиралась тратить дыхание на споры с этим безумием — зачем растрачивать энергию, когда зенаидцы насквозь прогнили от ксенофобского фанатизма? Ничто из того, что Одра сказала бы или показала, не смогло бы изменить мнение жриц или любых других веридийских фейри. Эта земля была испорчена не затянувшейся зимой, а гнилью этноцентризма.

Не замечая отвращения Одры, жрица Найра продолжила с улыбкой: — Такие примитивные создания, только представь, как человечество может процветать весной, летом и осенью, а зиму им нужно лишь пережить, пока мы ждем следующую Наследницу, которая, будем надеяться, в следующий раз не родится с опозданием или не в том королевстве.

— Несмотря на ваши… мерзкие, отсталые и, честно говоря, оскорбительные взгляды… принести весну… это не то, за что стоит отдавать свою жизнь. — Одра сжала кулаки, впившись ногтями в мягкую плоть ладоней до полумесяцев. — Я намерена прожить настолько долгую жизнь, насколько это возможно. Я не позволю тебе или кому бы то ни было, даже вашим богам, оборвать ее раньше времени.

Впервые Найра позволила маске благожелательной радости соскользнуть, и сквозь трещины проступило разочарование.

— Мы надеялись, что твое наследие фейри привьет тебе хоть какую-то порядочность, но я вижу, что оно оказалось испорчено слишком большим количеством человеческой крови.

Одра рассмеялась — звук получился низким и лишенным веселья.

— Кстати, именно это я и имела в виду, говоря «мерзкие» и «отсталые».

Маска окончательно рухнула.

— Ты эгоистична, как и все человечество. Ты должна чувствовать себя польщенной тем, что боги выбрали тебя — ничтожного человека из какого-то захудалого городишки… полного презренной мерзости даже по человеческим меркам.

Одра закатила глаза и принялась разглядывать свои ногти.

— Простите, возможно, я слишком «примитивна», чтобы видеть честь в принесении в жертву своей жизни — того, что я так дорожу, — богам, которые никогда не удосужились и пальцем о палец ударить, чтобы помочь мне или кому-то из моего рода. — Одра снова рассмеялась. — Возможно, это действительно делает меня эгоисткой. — Она пожала плечами. — Пусть так. Я буду эгоисткой, если это значит, что я буду жива и смогу быть хоть кем-то.

— Презренно. Я рада, что моих сестер здесь нет и они не видят богохульства, слетающего с твоего полного ненависти рта. Неважно, что наши попытки сделать этот переход более легким для тебя пошли прахом — что учебная программа и все усилия, вложенные в этот… эксперимент… потерпели неудачу. Мы надеялись, что ты придешь добровольно, что примешь этот священнейший зов — одну жизнь в обмен на сотни лет мира и процветания… — Улыбка вернулась на ее лицо. — Но неважно. Ритуал все равно состоится; твое согласие для этого не требуется.

— О, у вас ведь полно опыта в этом деле, точно так же, как ваши предки-веридийские фейри помогли богам лишить землю свободы воли и выбора, так и вы отнимаете у меня мою.

— Я делаю лишь то, что должна, чтобы земля процветала.

— Ты называешь это процветанием? Земля сама занесена под нож вами, фейри, и вашими богами, ее снова и снова заставляют прогибаться под вашу волю, цикл за циклом. Вы превозносите эту веру, эту практику, словно в этом есть хоть какая-то честь. — Одра высоко подняла подбородок. — В том, что вы делаете, нет никакой чести. Вы примкнули к ордену убийц; все ваше общество построено на надругательстве над землей, мародерстве по отношению к магии демонов, воровстве человеческой магии и разрыве связи с их богами. Это ты здесь полна ненависти.

— Я сейчас прикажу заткнуть тебе рот, наглая девчонка.

Одра усмехнулась, чувствуя себя такой же дикой и необузданной, какой, должно быть, и выглядела со стороны.

— Попробуй, и я откушу тебе пальцы.

Найра отпрянула.

— Дикий зверь. Теперь я понимаю, почему боги выбросили твою расу, как грязную тряпку.

— А я теперь понимаю, почему демоны даже сейчас планируют сорвать с вас каждый последний клочок силы, и мне плевать, если это перебьет вас всех до единого.

Найра отворила дверь.

— Сестры, мы должны покончить с этим как можно скорее, пока ее ядовитые мысли не распространились среди жриц и послушниц. Завтра в полдень, когда Солнце достигнет зенита, мы преподнесем Ему нашу жертву, и Он дарует этому миру Свое благословение.

Собравшиеся Эхо согласно зашумели, после чего дверь захлопнулась и снова заперлась на замок.

Одра принялась измерять шагами камеру.

Сможет ли Заир ее освободить?

Уже не в первый раз с тех пор, как ее приволокли в храм, она попыталась уловить ту связь с Заиром, которую ощущала во сне, когда видела один и тот же сон — как она идет к нему, всегда только к нему. Но здесь, внутри храма, она не чувствовала ее вовсе.

Наконец она провалилась в беспокойный сон, надеясь добраться до него хотя бы так, — но хотя она спала, снов не было; обсидиановый храм так и не появился.

ГЛАВА 54

Грубые руки вырвали Одру из сна.

С мрачными лицами Эхо действовали с безжалостной эффективностью.

Одра сопротивлялась, скрипя зубами, но ей в рот затолкали кляп, грубая ткань которого отдавала пылью и благовониями. Веревки впились в запястья, а на голову опустился тяжелый мешок, погружая ее в удушающую темноту. Паника царапала изнутри, угрожая полностью подавить ее чувства, но она заставила себя подавить ее. Она не собиралась доставлять им удовольствие видеть ее ужас.

И ей нужно было сберечь силы.

Ее выволокли из храма и бросили на пол ожидающей повозки, настолько густо усыпанной инкрами, что у нее зачесалась кожа и защипало в глазах.

Путь слился в череду толчков и мерного пения жриц, возносивших молитвы своим богам. Одра попыталась отгородиться от их голосов, сосредоточившись вместо этого на стуке колес о дорогу, считая обороты, прислушиваясь к покачиваниям повозки — к чему угодно, лишь бы сохранить видимость контроля. Ее мышцы кричали от протеста против неестественного положения связанных конечностей, но она терпела, берегла силы, и наконец, к ее облегчению, руки и ноги онемели.

Одра попыталась достучаться до Заира, взмолиться о помощи, но это было бесполезно; в дерево повозки были вплавлены инкры, точно так же как и в камень храма. Она не могла до него докричаться, и он никак не мог узнать, что она нуждается в нем.

Она была одна.

Плечи и колени Одры ныли от этого неестественного положения, но она не боролась, не брыкалась и не пыталась освободиться от пут; она отдыхала столько, сколько могла, экономя силы и выжидая момент.

ГЛАВА 55

Одра смотрела на шесть пустых оболочек, разбросанных по земле словно опавшие листья; не более чем высохшие каркасы, натянутые на решетку из костей — все, что осталось от Хора Эхо.

Одра чувствовала их кости. Слышала их. Они не говорили, но пели — сухой, дребезжащий мозг, от которого вибрировал каждый нерв в ее костном мозге. Эта темная сила внутри нее, еще не насытившись, последовала на зов. Она обвилась вокруг их ребер, вцепилась в суставы, прошептала соединительным тканям, укрепляя любые слабые места. Ее глаза на мгновение затрепетали, когда сила улеглась внутри, словно кошка, нашедшая солнечный круг, чтобы немного отдохнуть.

Ее пальцы зачесались — ей захотелось заставить эти кости сдвинуться с места и задвигаться.

Но тут ее глаза распахнулись с резким выдохом, когда поднялись духи.

Они состояли из дыма и злобы, серые твари, тянущиеся к единственному живому существу.

Помоги мне, — проскрежетали они, и их голоса зазвучали в ее разуме, словно скрежет камня о камень. Их холодные руки цеплялись за ее рукава, юбку, за тяжесть пропитанных кровью кос.

Это были призраки эгоистичных, полных ненависти существ. Одра отшатнулась назад, по ее коже побежали мурашки.

— Вы мучили меня при жизни и даже теперь, после смерти, — произнесла Одра, крепко уперевшись ногами в промерзшую землю. — Хватит, вы больше никогда никого не потревожите.

Широким взмахом руки она обрушила на них свою силу, отбросив назад их сбивающиеся в кучу полупрозрачные формы. Она последовала за ними, вгоняя в них свою мощь. Та разорвала их призрачные силуэты, растрепав их в клочья, пока от их духов не осталось и следа, ни единого остаточного пятна их развращенных душ.

Лишь когда от них ничего не осталось — ни единого отголоска Эхо — она вернула силу обратно в себя.

Теперь она свернулась кольцами за ее ребрами, прижалась к сердцу и затаилась.

Ей нужно будет научиться легко контролировать ее каждый раз. Хотя она знала, что сейчас она вернулась к ней так легко лишь потому, что только что отведала жизни и разорвала на куски души. Она насытилась, до определенной степени, хотя все еще пульсировала голодом.

Она должна научиться обуздывать ее всегда, в любой момент.

И был тот, кто мог ее этому научить. Но здесь, под злобным алтарем веридийских богов, она не могла до него докричаться. Их присутствие в этом священном месте было слишком сильно.

Она побежала. Ее сапоги гулко шлепали по твердой, мерзлой земле — прочь, прочь, прочь от этого алчного дерева.

Она бежала до тех пор, пока отпрыски Вековечного Дерева не остались далеко позади, а затем бежала еще какое-то время. Новый, нетронутый лес сомкнулся за ее спиной, а ее сердце выбивало сумасшедший, украденный ритм о ребра. Жизненная сила Эхо пульсировала в ней — горячим электрическим током, укрепляющим мышцы и ускоряющим шаг. Она огибала ветви, перепрыгивала через расколотые от холода и павшие деревья.

Лес изменился. Холмы стали круче. Воздух сделался хрупким от морозной дымки, обжигающей легкие.

Наконец она замедлила шаг и остановилась.

Когда она позвала его, то не стала шептать его имя — она прорычала его в тишину леса, после чего опустилась на колени, запустив пальцы в покрытый ледяной коркой мох.

Воздух раскололся по швам, образовав разрыв в ткани мира. Она почувствовала прилив его силы еще до того, как увидела его самого.

Он шагнул сквозь Проход в доспехах из черного металла, сидевших на нем как вторая кожа, с мерцающим клинком цвета эбенового дерева в руке. Увидев ее, он замер, его дыхание перехватило, а взгляд жадно, с отчаянным голодом заскользил по ней, впитывая каждый ее образ.

— Одра. — Ее имя прозвучало как молитва на его губах. Он обошел вокруг нее, лихорадочно выискивая взглядом следы ран — признаки того, что кровь, покрывавшая ее волосы, лицо и форму академии Холивере, может быть ее собственной. Но на ней не было ни единой царапины, ни даже следа от лезвия ножа или тех ссадин на запястьях от наручников-часов Кари, которые снова вскрылись из-за веревок, стянувших ее руки этим утром.

— Я боялся худшего.

Когда он остановился, убедившись, что она не пострадала, Одра позволила себе вдоволь насмотреться на него. Темные круги залегли под его глазами, а щетину, которой она никогда прежде не видела, можно было заметить на крепком изгибе его челюсти. Она обратила внимание на его доспехи, на мерцающий клинок, сжатый в его руке. Он явился сюда так, будто шел в бой, готовый сражаться за нее.

Слезы защипали в глазах, но плакать ей не хотелось, и вместо этого она предпочла пошутить.

— Ты прятал от меня хорошие мечи. — Ее голос дрожал, несмотря на шутку. — Мне бы пригодился такой меч.

— Я… — Он моргнул. Затем уголок его рта изогнулся в подобии призрачной усмешки. — Я бы с радостью отдал тебе свой меч, — пробормотал он, — если бы думал, что ты сможешь взмахнуть им и не отрубить себе какую-нибудь конечность.

Каким-то чудом она рассмеялась.

Тишина, воцарившаяся после, оказалась густой и тяжелой, давящей со стороны покрытых инеем деревьев и стелящегося тумана, обвивающегося вокруг их щиколоток.

Что он видел, глядя на нее? Она больше не была наивной адепткой. Растерянной девчонкой в таверне. Или женщиной на алтаре.

Она стала кем-то новым — существом, выкованным из крови, костей и смерти.

— Я волновался, — понизив голос на октаву, произнес Заир. — Я почувствовал твой зов. А потом ты исчезла. Мы пытались прорваться в академию Холивере, мы бы сожгли это место дотла, лишь бы добраться до тебя, но что-то изменилось — сами охранные чары, сами инкры… они…

— Я тоже это почувствовала. Думаю… думаю, их боги и правда существуют.

Заир поморщился.

— Разумеется, эти ублюдки реальны; они были причиной бедствий обоих наших народов на протяжении тысяч лет.

— Мне хотелось, чтобы они оказались выдумкой, — прошептала она. — Мне хотелось, чтобы все вы лгали.

Грустная улыбка тронула его губы, когда он убирал меч в ножны.

— Я не могу винить тебя за это. Как ты могла не надеяться, что мы выдумали всю эту головоломку?

Одра посмотрела на запекшуюся кровь на своих руках, под ногтями, на то, как она испачкала белый рукав ее академической формы в глубокий багровый оттенок. Она вспомнила дерево. Вспомнила его алчный голод. Одра содрогнулась.

— Если бы только все это оказалось сложным розыгрышем.

Она поднялась с земли, глубоко вздохнув, и облачко пара выпорхнуло в морозный воздух между ними.

— Заир, я… я хочу извиниться. Я была ослицей. Самой настоящей, упрямой ослицей.

Заир свистнул — тихо и мелодично, — шагнув к ней ближе.

— Конечно, мы сэкономили бы кучу времени и сил, послушай ты меня раньше. — Он подошел вплотную, его пальцы протянулись к одной из ее кос. Он зажал прядь между большим и указательным пальцами, разглядывая кровавые пятна. — Но тебя нельзя винить за то, что ты мне не доверяла. И в конце концов… как бы ты добилась такого сочного оттенка красного для своих кос?

Тот же самый красный цвет, что фонтаном бил из Вековечного Дерева, хлынул из ртов умирающих жриц. Не стала ли она теперь похожей на то Вековечное Дерево? Она с ног до головы была в крови… поглотила жизненную силу Эхо точно так же, как дерево жаждало поглотить ее собственную. Она отогнала эту мысль прочь. Она сможет поразмыслить над этой тревожной ниточкой в другой раз, в другом месте — когда-нибудь в будущем, когда Одра будет в безопасности, в тепле, и у нее появится время на философские раздумья.

Он заметил боль на ее лице, выпустил прядь волос, и его собственное выражение лица словно треснуло.

— Прости, Наследница. Мне не стоило шутить о… о том, что бы там ни случилось.

Он потер бровь.

— Поделишься со мной тем, что произошло? Как вышло, что тебя раскрыли, и тем не менее ты чудесным образом стоишь здесь, живая… — Он сделал шаг ближе. — …Дышащая предо мной? — Он подался к ней. — Как же это так — весна не наступила? — Ее волосы снова оказались в его руке, словно он боялся упустить ее из виду и не собирался отпускать прямо сейчас, даже если для этого придется держаться за окровавленную косу.

Одра вгляделась в его лицо. Изумление сияло в его глазах. Она почти физически ощущала, как его надежда ярко и тепло пульсирует вокруг него. Для него она была чудом. Вот она стоит здесь. Каким-то чудом живая, в то время как все остальные, кого приводили на заклание, падали от ножа зенаидских фейри задолго до нее. Она была живым, дышащим доказательством того, что его пророчество еще может сбыться. Может быть воплощено в жизнь после стольких лет ожидания.

Ожидание.

Оно давило на нее тяжелее, чем ожидания ее родителей — постоянное присутствие, определившее всю ее жизнь. Родительские ожидания были похожи на одеяло, набитое песком; его же ожидания были свинцом, обрушившимся на ее плечи, на грудь, давившим все сильнее, сильнее, до боли втискивая ее в землю, хороня заживо.

Она опустила взгляд.

— Это долгая история. Мрачная. Не для рассказов на ходу.

— Понимаю. — Его голос изменился, приобретя суровый оттенок, в нем больше не было прежнего блеска и надежды.

Она снова взглянула на него и вынуждена была задрать голову, чтобы рассмотреть его лицо.

Этот его проницательный взгляд ни за что бы ничего не упустил, верно?

Он слегка кивнул, словно подтверждая что-то самому себе. Она заметила, что свет в его глазах, пусть и не исчез полностью, теперь заметно потускнел.

Она посмотрела на Проход — мерцающую дверь в другой мир. Они смогут обсудить это позже. Когда она не будет с ног до головы в крови и замерзать.

— Предложение еще в силе?

— Какое именно предложение?

— То, в котором ты забираешь меня с собой.

— Да, — произнес он, его рука потянулась к ней и тут же опустилась, словно он передумал. Вместо этого он сжал ее в кулак у бедра, а линия его плеч напряглась, застыв в жесткой, непреклонной струне.

Тревога заворочалась внутри Одры. Она прикусила изнутри нижнюю губу. Наверное, ей стоило это сказать, даже если ему будет больно услышать эти слова. Она должна была; она была обязана ему этим. И если за последние два дня она чему-то и научилась… так это тому, что пора перестать держать всё в себе. Она потратила столько времени, скрывая правду от друзей, не делясь своими истинными страхами, мыслями, чувствами, а в итоге это не защитило ни ее, ни их — они оказались застигнуты врасплох, неспособные защитить себя от того, что неизбежно случится, когда обнаружат шестерых мертвых жриц. Она переживала за них, надеясь, что их не станут допрашивать или калечить из-за ее проступков.

Она распрямила плечи.

— Заир… Отправляясь с тобой, я все еще не принимаю свое место в твоем пророчестве. — Она тяжело сглотнула. — Мне все еще нужно время… время, чтобы самой решить свою судьбу.

Теперь пришло понимание.

— Все в порядке, тебе не нужно принимать решение прямо сейчас.

Одра высоко подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза, но в ней уже зарождался робкий огонек надежды. Надежды на то, что ей не придется прямо сейчас с ним сражаться — что ее не заставят делать то, к чему она не готова.

— Это будет мой выбор, верно?

Его полуприкрытый взгляд тяжело упал на нее, голос звучал тихо и торжественно.

— У тебя есть выбор, Наследница; со мной у тебя всегда будет выбор.

Одра с облегчением выдохнула. Она поверила ему. Она не могла бы точно объяснить почему — с того самого дня в таверне Фернвелла было столько лжи и предательств, но сейчас она верила, что он предоставит ей выбор, и этого должно было хватить.

— Хорошо, я готова. Перенеси меня в Завуалированное Королевство.

Взгляд Заира неотступно следовал за ней, пока она не подошла к Проходу, но сам он не сделал за ней ни шагу. Одра нахмурилась и повернулась к нему.

— Чего я не понимаю? Я думала, ты этого и хотел.

— Так и было. И есть. Но у меня есть собственное признание… То, которым я должен поделиться с тобой, прежде чем ты сделаешь выбор пойти со мной.

Она замерла.

— Продолжай.

— Я должен тебя предупредить. — В его иссиня-черных глазах снова мелькнул тот мрачный взгляд — гнев и что-то еще, что она не могла распознать. — Я никогда не должен был стать твоей парой. Это была честь моего брата.

— Твоего брата? Тогда как же…

— Мы потеряли его чуть больше двух месяцев назад.

Боль, скорбь и вина. Вот что она не могла распознать. Его буквально разрывало изнутри.

Два месяца назад… это должно было случиться за несколько дней до ее прибытия в Зенаиду. — Наверное, это ужасно — потерять брата.

Она подумала об Эмире. Он был потерян для нее теперь, но она знала в глубине души, что он жив, — и потому эта боль была ноющей и острой, но она не пожирала изнутри так, как скорбь от потери близкого человека, ушедшего навсегда.

Он тяжело сглотнул, и этот звук прозвучал слишком громко в тишине леса.

— Единственным кандидатом на его место остался бастардишка, второй сын, которого никогда не готовили к подобной ответственности.

Она сохранила спокойное выражение лица, не отводя глаз.

— Ты.

— Я. Худшее, что могло с тобой случиться.

Она молчала, хотя ее сердце забилось чаще.

— Когда я узнал, что ты прибыла в зенаидские земли, я оплакивал брата и… был пьян, опрометчив и глуп. — Он на мгновение прижал большие пальцы к глазам, словно пытаясь заземлиться. — Я убедил своего отца, короля Андре, что никогда не смогу заменить Кила, что я потерплю неудачу… и что… нашим единственным выходом было лишить тебя жизни прежде, чем зенаидцы смогут использовать тебя против нас.

У Одры перехватило дыхание.

— Понимаю.

— Но это было до того, как я узнал тебя, до того, как по-настоящему увидел. До того, как… — Его голос затих, но она услышала то, что осталось несказанным в этой тишине.

До того, как они начали разговаривать, смеяться и узнавать друг друга в те редкие моменты, которыми позволяли себе делиться. Видеть и быть увиденными.

До того, как они поцеловались.

Но отчасти она уже знала об этом…

— Ты уже предупреждал меня об этом, предупреждал, что попытаешься лишить меня жизни, лишь бы помешать зенаидцам использовать меня.

— Да, но то было раньше, когда это был бы мой выбор. — Тяжелый вздох. — Когда я угрожал тебе тогда, я еще по-настоящему не осознавал… но это было не более чем блеф.

Страх тугим узлом свернулся в животе.

— А теперь?

— В ту последнюю ночь, когда мы разделяли сны… Отец отдал приказ. Должно быть, он знал, получил предупреждение от своих провидцев или просто почуял неладное, впрочем, неважно — он знал, что на следующий день тебя раскроют. — Он судорожно выдохнул. — Вчера утром я должен был убить тебя.

— Он отдал приказ о моей смерти? — Значит, от простого предупреждения дело перешло к реальности. И Веридийское Королевство, и Завуалированное Королевство приказали ее убить.

Затем в ее голове мелькнула довольно абсурдная мысль, словно заблудшая птица, вырвавшаяся из стаи. — Погоди… вчера?.. — Вздох. — Ты был в моей комнате вчера! — Она подозревала, что видела его — тень в углу, — но потом вспомнила, что опаздывает на занятия. А после ее схватили, заперли в тюрьме, связали, заткнули рот, куда-то везли и чуть не убили религиозные фанатики. После всего перенесенного она совсем забыла о фигуре Заира в углу своей комнаты в общежитии.

Он приходил, чтобы убить ее?

Он планировал покончить с ее жизнью?

— Я был там, но не физически, — прошептал он.

— Не физически… то есть не для того, чтобы убить меня…

— Нет, конечно же нет.

— Тогда зачем? Просто чтобы что? Посмотреть, как я сплю? — Она едва не рассмеялась от комичности всего этого кошмара. — Ну знаешь, это все равно тревожно, Заир.

— Не так уж и тревожно, — произнес он, и его взгляд потеплел, — учитывая то, что произошло между нами всего за мгновение до этого.

Воспоминание снова нахлынуло на нее: сон, который вовсе не был сном. Буря его эмоций — его стража к ней. Жар. Его губы. Жажда.

Но…

— Почему же тогда сейчас ты медлишь? Ты передумал? — В ее голосе прозвучал морозный холодок. — Ты ответил на мой зов не как спаситель, а как мой конец? — повторила она его же слова, сказанные при первой встрече.

Он предупреждал ее во время их первого разговора.

Твой аналог, твой спаситель или твой конец, в зависимости от твоего выбора.

Темные глаза сузились, показались сверкающие кончики клыков.

— Я мог бы покончить с твоей жизнью раз десять за время этого разговора, Наследница. — Он сделал шаг к ней, и его тень поглотила ее собственную. — Ни одна часть меня не смогла бы навредить тебе. — Еще шаг ближе, сокращая последнее оставшееся между ними пространство. Его голос превратился в низкий рокот. — Ни тогда. Ни сейчас. Никогда.

Тепло скользнуло в живот, опускаясь ниже, к самому центру. Ее сердце пропустило удар, когда она вдруг осознала, как близко они стоят; ей достаточно было лишь слегка запрокинуть голову, приподняться на цыпочках, и их губы соприкоснулись бы — не вое сне, а по-настоящему. Будут ли его губы такими же мягкими? На вкус такими же восхитительными? Эта пряная груша, темная амбра, свежий аромат… древесный… пожалуй, пихта. Его взгляд опустился с ее глаз ниже, на губы.

Он провел языком по своей пухлой нижней губе, и от этого зрелища Одре пришлось сдерживать стон.

Неужели он думал о том же? Чувствовал то же самое?

Черт, от него так потрясающе пахло.

А от нее, должно быть, разит отвратительно, сообразила она в тот же миг. С резким вздохом она откашлялась и отступила в сторону.

Меньше всего им нужно было еще сильнее запутывать эту паутину — общие пророчества и без того были слишком сложными, чтобы поддаваться низменным желаниям. Это лишь еще больше запутало бы ее, усложнило то, что и так казалось невозможным.

Он выпрямился, отводя взгляд. И в тот же миг она прочувствовала каждую капельку холода. Ее пальцы на руках и ногах ныли от мороза. Пока его взгляд был прикован к ней, она пылала от жара.

Он рассеянно потер царапину на доспехах.

Она выпалила первое, что пришло на ум.

— Ты сказал это с такой уверенностью.

— Что именно?

— Что мог бы покончить с моей жизнью раз десять.

Он приподнял бровь, и вместо накаленной напряженности, только что висевшей между ними, на его лице заиграло шутливое, дразнящее выражение.

— Сомневаешься во мне, Наследница?

— Я к тому, что твоя уверенность могла бы поубавиться, если бы ты только видел, что я сотворила с шестью жрицами и деревом-убийцей.

— Деревом-убийцей? — Он снова свистнул. — Это звучит как знатная история.

Легкая улыбка. Знак перемирия.

— Я как-нибудь поведаю ее тебе, если тебе повезет.

Его улыбка вернулась.

— Пожалуйста, позволь мне тогда хоть раз оказаться везунчиком, — произвел он, и его взгляд снова опустился на ее губы.

Черт, ей так хотелось ощутить его вкус, поцеловать его. Но как, когда она была вся в крови жизней, которые только что отняла? Когда ее пальцы все еще дрожали от приставленного к горлу ритуального ножа?

— К чему же все это нас в итоге приводит? — шепотом спросила она.

Его взгляд задержался на ее губах еще на мгновение, прежде чем снова вспорхнуть и встретиться с ее глазами.

— Это приводит нас к небольшой такой измене государству, — произвел Заир, и на его губах заиграла лукавая, опасная ухмылка. — Я отвезу тебя домой. Спрячу. Я буду лгать своему собственному отцу до тех пор, пока сам не разрушу свой собственный план.

— И ты меня научишь? — Одра запустила руку в карман и извлекла оттуда небольшой бледный предмет: фалангу пальца погибшей Наследницы. Она привыкла всюду носить ее с собой — этакая мрачная версия детской плюшевой игрушки для утешения. — Ты научишь меня контролировать это?

Заир даже не дрогнул. Не моргнул от того факта, что она стоит перед ним, вся в крови, вытаскивая кости из карманов.

Более того, он посмотрел на кость так, будто это были зачатки короны.

— Наследница, — прошептал он, делая шаг ближе, — я научу тебя поднимать целые легионы.

Они подошли к Проходу. Портал пульсировал энергией, которая отзывалась гулом в теле Одры, а резкий запах озона и магии щекотал нос.

— Я нервничаю, — призналась она, закусив губу.

Они были словно два магнита, притянутые друг к другу силами, которых ни один из них толком не понимал и не осознавал. Так было с той самой минуты, как она впервые увидела его там, в тени изогнутого дерева на берегу. Она пыталась игнорировать это, пыталась бороться, но ей так хотелось быть рядом с ним, вместе с ним, в его объятиях.

Словно их разумы стали единым целым, он обвил ее одной длинной рукой, притянув к себе вплотную. Холодный металл доспехов, уверенная хватка, давление его ладони, плотно легшей на ее поясницу и прижимающей ее к нему, в него, — все это придало ей устойчивости. Она чувствовала себя заблудшим компасом, чья стрелка непрерывно вращалась в поисках севера, — и вот наконец здесь, в его объятиях, она замерла на месте. Она снова смогла дышать.

Его голос понизился, зазвучав рокотом в груди.

— Держись за меня крепче, Наследница. Я только что вернул тебя и не хочу терять снова.

Ее пальцы согнулись, вцепившись в него мертвой хваткой. Она сглотнула.

— Не отпускай меня.

Его взгляд искал ответ в ее глазах. У нее перехватило дыхание. Его глаза были темны, как самые потаенные уголки океана, — непостижимая глубина, полная столь манящих чудес, что в них можно было утонуть.

— Ни за что, — пообещал он с тихим рычанием.

Затаив дыхание, они синхронно шагнули в портал.

Взявшись за руки, наследница и демон покинули землю живых и спустились в подземный мир.

Перевод выполнен командой https://t.me/mousebookagency

Будем очень рады вашей поддержке: а именно комментариям и реакциям

Продолжение следует

¹ зубчатый, волнистый или резной край изделия, украшенный рядами мелких полукругов или зубцов