Проснулись еще затемно. Первой поднялась бабушка, Акулина Никитична. Я услышал, как она прошлепала за стеной, отодвинула печную заслонку и принялась разгребать золу. Через несколько минут затрещала лучина, следом занялись сухие поленья. Вскоре по куреню начало распространяться тепло.

Олег спал по соседству, натянув одеяло до макушки. Наружу торчал только вихрастый затылок.

— Вставай, братец, — сказал я, толкнув его в плечо.

Он что-то недовольно пробормотал и укрылся одеялом полностью.

— Олег.

— Рано еще, Андрюха!

— Все уж поднялись.

— Не все.

— Ох, батя сейчас тебе такую побудку сыграет, будь здоров!

Одеяло немедленно откинулось.

— Встал я, встал, чего сразу…

За окном еще стояла предрассветная мгла. Мороз покрыл стекло узорами, и только возле самой рамы оставалась небольшая проталинка. Сквозь нее виднелись заваленный снегом двор и чернеющие столбы ворот.

Метель, бушевавшая несколько дней, наконец улеглась. Стояла такая тишина, что из конюшни доносилось мерное постукивание копыт.

Я сел и потянулся. После ледового побоища тело все еще ныло, особенно ушибленные ребра. Хорошо хоть ни кашля, ни жара. Значит, купание подо льдом обошлось без тяжелых последствий. А может, помогло китайское лечение. Чем меня растирали и чем пичкали, признаться, толком не помню, но старались они от души.

Олег натянул рубаху и прошлепал босиком в сени. Из горницы тут же донесся голос Акулины Никитичны:

— А ну не бегай по полу босой, окаянный! Простудиться в праздник надумал?

Олег подхватил сапоги и вернулся к кровати натягивать шаровары.

Я оделся, умылся ледяной водой и вышел в горницу.

К сочельнику курень готовили несколько дней. Половицы выскоблили аж до светла, стены и потолочные балки обмели от пыли. На окнах висели новые занавески. Ситец для них Никитична приобрела еще летом на Козловской ярмарке, а потом сама и пошила.

В красном углу перед образами горела лампада, рушники сменили на праздничные. Иконы отражали дрожащие блики огонька.

На столе лежала белая скатерть с красной вышивкой по краям. Пока ее накрыли другой холстиной, чтобы не запачкать до вечерней трапезы. Вдоль стола уже стояли лавки. С первой звездой мы должны были собраться всей семьей, а на следующий день ожидались гости.

Пелагея Александровна заранее принесла несколько пушистых еловых лап. Одну закрепили над входной дверью, другие положили на полку возле образов. От нагревшейся хвои шел терпкий смолистый запах, смешиваясь с ароматом выпечки.

На подоконниках лежали пучки сухой соломы вперемешку со свежими еловыми ветками. Зеленая хвоя среди зимы выглядела особенно ярко. Олег еще вчера расставил между ними орехи и вырезанные из бумаги звездочки. Вышло немного кривовато, зато горница сразу стала наряднее и уютнее.

Пелагея Александровна хлопотала возле печи. На ней была темная шерстяная парочка, поверх которой она повязала чистый холщовый передник. Волосы убрала под простой платок, а праздничный, темно-синий с узором, пока держала на сундуке, чтобы не испачкать.

Выпечку, мясо и холодец для разговения она приготовила заранее. Сегодня скоромного не касались. Круглики с мясом, жаркое и сваренные свиные ножки дожидались Рождества в холодных сенях.

В печи томились совсем другие блюда: саломаха постная, тыквенная каша, грибы и горох.

Сейчас на завтрак были саломаха, квашеная капуста и хлеб. Возле самовара стоял небольшой горшочек с медом и орехами.

Строго полагалось не есть до первой звезды. Акулина Никитична так и вообще пила только воду, Степан Анисимович тоже к еде не притронулся. Но Олегу, Татьянке и мне Пелагея Александровна велела подкрепиться. После недавней передряги спорить с ней я и не собирался. Силы и вправду надо было набирать.

Татьянка, еще сонная, сидела возле печи и молча ковырялась в миске.

— Садитесь, пока горячее, — распорядилась Пелагея Александровна.

— Я не маленький, — возразил Олег. — Могу до звезды потерпеть.

— Видела я, как ты вчера возле пирогов носом водил. Сказано, садись поснедай!

— А бабушка вот и вовсе не ест.

— Чтобы до бабушкиных лет дожить, тебе есть надобно.

Олег сел рядом со мной и подвинул миску.

Я потянулся к хлебу.

— Тебе еще каши положить? — спросила Пелагея Александровна.

— Не надо, теть Поля, благодарствую. И этого довольно.

Она посмотрела на меня.

— Недавно из-подо льда вытащили, а он уже постничать удумал. Положу немного.

Спорить было бесполезно. Через минуту передо мной появилась небольшая миска тыквенной каши.

— С медом?

— Давайте.

Пелагея Александровна добавила ложку меда и подвинула миску ближе.

Акулина Никитична стояла у образов. Она поправила фитиль лампады, осторожно сняла нагар и перекрестилась. По случаю праздника бабушка надела темное платье и новую шерстяную шаль. На лавке рядом с рукавицами лежал ее потемневший от времени молитвослов.

— Олег, ты звезду вчера в часовню отнес? — спросила она.

— Отнес.

— Не поломали хоть?

— Нет, бабуля, все в порядке. Очень красивая получилась.

— Ну, после молитвы и погляжу.

Пелагея Александровна вынула из печи чугунок и переставила его на загнетку. Оттуда потянуло упаренной пшеницей, сушеными грибами и луком.

— Вечером узвар разогреть останется да сочиво вынуть, — сказала она. — Рождественскую рыбу пока не трогать, завтра ее подам. Олег, после часовни еще маленько дров принеси из сарая.

— Принесу, бабушка.

Олег посмотрел на меня:

— Андрей, а страшно подо льдом было?

Пелагея Александровна строго глянула на сына.

— Не начинай за столом.

Из спальни вышел крестный.

Степан Анисимович облачился в парадный чекмень. Желтые выпушки на воротнике и обшлагах выделялись на темно-зеленом сукне. На груди блестели награды, которые он носил только по большим праздникам.

Крестный расчесал и слегка подкрутил усы. Пелагея Александровна подошла, разгладила складку на спине, поправила ворот и стряхнула с плеча прилипшую нитку.

— Вот теперь хорошо.

Степан Анисимович снял со стены шинель и надел поверх чекменя. Потом взял фуражку, посмотрел на нее и покачал головой.

— Морозит сегодня, будь здоров… — пробормотал он, отложил фуражку и потянулся за папахой.

Пока крестный проверял, как сидит на Олеге справа, я доел кашу. Пелагея Александровна убрала со стола, накрыла оставшиеся блюда чистым полотенцем и пошла переодеваться.

Вернулась уже без передника, в темно-синем праздничном платке и длинной, крытой сукном шубе на лисьем меху. Акулине Никитичне Олег помог надеть ее полушубок.

Татьянку Пелагея Александровна укутала так, что из-под платка остались видны одни глаза.

В курене еще раз проверили печь. Пелагея Александровна прикрыла заслонку, убрала подальше лучину и осмотрела стол.

— Вроде ничего не забыли.

— Забыла, — сказала Акулина Никитична.

— Что?

— Сама-то перед образами и не перекрестилась.

Пелагея Александровна остановилась, всплеснула руками и подошла к красному углу. Первый удар колокола раздался над станицей, когда мы уже стояли перед образами. Звон отозвался в окнах и поплыл над засыпанными снегом улицами.

— Господи, благослови, — перекрестился Степан Анисимович.

Мы вслед за ним поклонились, а колокол ударил второй раз.

— Пора, — сказала Акулина Никитична.

Крестный открыл дверь в сени, и в курень ворвался морозный воздух.

На улице только начинало светать. После метели станицу было не узнать. Снегу намело почти вровень с крыльцом. Крыши домов укрылись высокими шапками, плетни местами исчезли совсем, а вдоль улицы успели пробить узкую дорожку.

Степан Анисимович пошел впереди. Рядом ступала Пелагея Александровна, ведя за руку Татьянку. Акулину Никитичну Олег поддерживал под локоть, чтобы бабушка не угодила в сугроб.

У поворота к площади показался Рыжий.

Семен тоже был в своем щегольском полушубке и высокой папахе из выдры. Увидев нас, ускорил шаг.

— Здорово ночевали!

— Слава Богу, Семен, — ответил крестный.

— С наступающим Рождеством вас, Степан Анисимович. Пелагея Александровна, Акулина Никитична.

— И тебя с праздником, Семен, — сказала Пелагея Александровна.

Рыжий дождался, пока старшие отойдут на несколько шагов, и пристроился рядом со мной.

— Смотрю, лицо у тебя больно сытое, Андрюха. Поел с утра небось? — спросил он вполголоса.

— Немного.

— А меня не накормили. Сказали, мол, до звезды потерпишь.

— Значит, ты лучше себя вел в этом году.

— При чем тут это?

— Нам, грешным, послабление полагается.

Семен рассмеялся.

— Вечером у кого будешь, у Саши или у крестного?

— У крестного.

— Ну тогда я тоже зайду.

— А что, Степан Анисимович тебе личное приглашение выписал? — спросил я с улыбкой.

— Дык, знамо дело, на Рождество гостей и без приглашения принимают.

— Да знаю я. Неужто думаешь, тебе кто-то откажет?

Он шагнул через перемет и недовольно цыкнул.

— Чего это ты? Совсем ослаб без утренней еды?

— Сам я виноват. Вчера меньше плясать надо было, аж ноги гудят.

От правления к конюшне прошел сменившийся караул. Казаки были при оружии, тепло одеты и с покрытыми инеем усами. Сочельник сочельником, а граница оставалась под присмотром. На тракты и Уссури выходили разъезды, возле складов вставали часовые, в правлении оставались дежурные.

Рыжий проводил их взглядом.

— М-да, вот у кого праздник так праздник.

К часовне сходилась вся станица. Мужчины были в парадных чекменях, поверх которых надели шинели или полушубки. Женщины пришли в лучших платках и шубейках. Ребятишки толпились возле стены, где ожидала своего часа большая восьмиконечная звезда на длинном шесте.

Саша пришла вместе с бабой Серафимой и Нюркой. Я заметил ее еще издали.

На Саше была приталенная синяя бекеша с пушистой лисьей опушкой, теплая шерстяная шаль и темный платок с серебряной застежкой у самого горла. Из-за высокого мехового воротника раскрасневшиеся от мороза щеки казались особенно яркими.

Она увидела меня и улыбнулась.

— Здорово ночевал, Андрей.

— Слава Богу, Сашенька.

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

Она поправляла мне воротник, когда над площадью раздался третий удар колокола.

Возле дверей появился часовенный служитель и пригласил людей входить. Степан Анисимович снял папаху первым.

Мы последовали за ним. Казаки снимали папахи еще на крыльце. Женщины поправляли платки, одергивали ребятишек и вытирали им носы. Самые маленькие, укутанные аж по самые глаза, стояли между взрослыми и таращились на горящие свечи.

Внутри было ненамного теплее, чем на улице. От множества людей по бревнам и морозным окнам поползла испарина, но ледяной пол все равно тянул холодом.

Мужчины встали справа, женщины слева. Саша стояла рядом с бабой Серафимой. Повернув голову ко мне, едва заметно улыбнулась и тут же опустила глаза. Нюрка, оказавшаяся позади нее, наоборот, посмотрела на Рыжего так выразительно, что тот сразу перестал зевать.

Возле икон уже ждал Денис Иванович Огородник. Сегодня он надел парадный чекмень с наградами. Стоял сам, хотя все же слегка опирался на посох.

Перед ним на аналое лежал Часослов.

Священника в Лончаково не было, поэтому утренние праздничные молитвы читали мирским чином. Денис Иванович порядок знал не хуже иных причетников.

Овсянников стоял в первом ряду вместе со всеми.

Огородник раскрыл книгу.

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

— Аминь, — отозвались станичники.

Часовенный служитель отвечал Огороднику и запевал положенное. Полной праздничной службы без священника не было. Прочли псалмы и молитвы, затем Денис Иванович поднял голову от книги:

— Рождество Твое, Христе Боже наш…

Часовня подхватила знакомые слова.

Я пел вместе со всеми и смотрел на окружающих. Крестный стоял у самого аналоя, Овсянников склонил голову.

Рядом со мной молча шевелил губами Рыжий. Саша перекрестилась в женской половине. Нюрка что-то шепнула соседке, но тут же одернулась, когда баба Серафима зыркнула на нее строгим взглядом.

Когда чтение закончилось, первыми наружу повалили ребятишки.

Олег забрал звезду, но славить Христа было еще рано. До вечера оставалось полдня.

Звезду сколотили из тонких реек, обклеили разноцветной бумагой и слюдой, а в середине поставили маленькую лампадку. Верхний луч слегка перекосился, зато длинные бумажные ленты выглядели очень нарядно.

До вечера мы разошлись по домам.

Когда над станицей зажглась первая звезда, крестный снова собрал семью перед образами. После молитвы сели за постный стол: сочиво, узвар, грибы, горох.

К ночи улеглись пораньше.

А на рассвете, уже в само Рождество, возле часовни собрались христославы. Олег держал звезду, рядом толпилось еще десятка два мальчишек и девчонок помладше.

— Андрей! — окликнул меня Олег. — С нами пойдешь Христа славить.

— Так я вроде уже не ребенок.

— Большим тоже можно, коли осторожно!

— Вот Семена тогда и берите. Он голосистый.

Рыжий попытался спрятаться за моей спиной, но тщетно. Нюрка уже ухватила его за рукав.

— Иди-иди. Вчера песни играл на всю станицу, сегодня хоть с пользой покричишь.

— Я казак в расцвете сил, а не малолеток какой! — упирался Семен.

— Думаешь, что рыжим да усатым гостинцев не подадут?

Последний довод оказался решающим.

Первый же хозяин одарил славельщиков горячими пирожками, кусками сахара и связкой сушеной рыбы. После этого Семен сам отнял у Олега мешок и объявил, что малолетки совершенно не умеют правильно принимать подношения.

Так мы прошли почти половину станицы.

Возле каждого дома останавливались, звезда поднималась выше, и ребятня заводила тропарь. Иногда к ним присоединялись хозяева. Где-то нас одаривали пирогами, где-то пряниками, сушеными ягодами, конфетами или медными монетками. Одна хозяйка вынесла здоровый кусок запеченного мяса, завернутый в чистую тряпицу.

Пройдя Кубанскую улицу, мы свернули к китайской слободке.

За прошедшие месяцы семь семейств заметно обжились. Возле фанз появились сараи и плетни, над крышами тянулся дым, вдоль утоптанных дорожек лежали аккуратно сложенные дрова.

Осенью эти люди всем миром вышли к станичному правлению и попросили российского подданства.

Теперь все семь семейств впервые встречали Рождество вместе со станицей, будучи уже православными.

Лешка Ли ожидал нас у крайней фанзы. Поверх синей куртки на груди у него висел медный крестик на шнурке. Рядом стояла его жена Мария. Она, видать, надела лучшую одежду, а голову покрыла темным платком, переняв этот обычай у казачек.

За ними собрались Николай Го, Василий Ван Цзу, Михаил Чен и остальные жители поселения. Дети жались к взрослым и с любопытством разглядывали рождественскую звезду. Взрослых и ребятишек вместе набралось больше двух десятков.

Олег поднял звезду выше.

Дети запели:

— Рождество Твое, Христе Боже наш…

Китайцы слушали внимательно. Кто-то уже успел выучить слова и подпевал на ломаном русском. Остальные крестились, поглядывая на Лешку и повторяя за ним движения. Некоторые пока путались: кто-то клал руку не на то плечо, кто-то запаздывал с поклоном.

Для них это Рождество было первым. Ничего, научатся.

Когда славление закончилось, Мария вынесла большое блюдо с горячими пельменями. Следом другие женщины принесли лепешки, тушеную свинину с грибами и несколько чашек густого темного соуса.

Семен сразу оживился.

— Вот это я понимаю, православный люд.

Лешка рассмеялся и протянул Рыжему пельмень.

— Бери, Семен. Мария готовить. Кабан, грибы, чеснок.

Семен проглотил его почти целиком, обжегся и принялся дышать ртом. Однако тут же выхватил из блюда второй.

Тем временем Василий Ван Цзу сказал что-то одному из молодых китайцев. Тот поставил на землю деревянную коробку и вытащил длинную связку маленьких трубочек, обернутых красной бумагой.

Я насторожился.

— Это еще что?

— Злые духи, — пояснил Алексей. — Василий говорит: большой праздник, плохой дух гнать надо.

— А молитвы вам для этого мало? — спросил я.

Лешка улыбнулся.

— Молитва хорошо, но хлопушки тоже хорошо.

Связку подвесили к длинному шесту. Молодой китаец поднес к фитилю лучину и сразу отскочил.

Первый хлопок прозвучал неожиданно громко.

Следом вся связка затрещала, будто разом выстрелили несколько ружей. Я пригнулся, рука сама легла на кобуру. Рыжий шарахнулся в сторону, выронил надкушенный пельмень и спрятался за поленницей.

А ребятишки завизжали от восторга.

Над двором поплыл дым, красные бумажные клочки рассыпались по снегу.

— Предупреждать надо! — заорал Семен, выглядывая из-за дров.

Василий широко улыбнулся и прикрыл ладонями уши.

Лешка перевел:

— Он предупреждал. Показал ведь, что уши закрывать надо.

— Я ж думал, он уши отморозил!

— Теперь злой дух ушел, — добавил Алексей, — вылезай Сима!

Дети тут же потребовали продолжения.

На треск из соседних дворов стали выходить казаки. Показался и Овсянников.

— Что здесь за пальба?

— Новые христиане нечистую силу гоняют, — объяснил я.

Глеб Маркелович посмотрел на дым, красные бумажки и довольных ребятишек.

— Хлопушки жгёте? Может, и вправду нечистая сила от границы отпрянет. А вот из ружей стрелять не сметь.

— А если черти хлопушек не испугаются? — спросил Олег.

Овсянников кивнул на Семена:

— Тогда Бирюкова пошлем. От него любая нечисть сбежит.

Все засмеялись. Даже китайцы, не разобравшие слов, подхватили общий смех. Рыжий наконец выбрался из-за поленницы. Мария протянула ему еще один пельмень.

— Вот, Сима. Этот не роняй.

К полудню Рождества по всей станице пахло пирогами. После долгого поста хозяйки словно решили за один день накормить всех домашних и гостей про запас, аж на год вперед.

Разговляться мы собрались в курене крестного.

Акулина Никитична распоряжалась рассадкой и следила, чтобы на столе всегда стояли полные блюда.

Степан Анисимович сидел во главе стола. Рядом устроились Денис Иванович Огородник и Овсянников. Пригласили бабу Серафиму, Сашу и Нюрку. Олег сновал между столом и печью, пока мать не усадила его на место. Татьянка уже сидела рядом и с важным видом следила за старшим братом.

Саша помогала Пелагее Александровне носить блюда. Нюрка занималась тем же, хотя подозрительно часто оказывалась возле той стороны стола, где сидел Рыжий.

Я устроился рядом с Сашей.

— Доедай, — сказала она, подкладывая мне мяса. — Весь исхудал.

— Куда уж больше?

— Вон, гляди, Семен не спрашивает, а ест.

— У Семена в брюхе, поди, отдельное хранилище имеется. Он как верблюд, может впрок есть.

Рыжий поднял голову:

— Я все слышу, так-то.

Саша улыбнулась и снова подвинула ко мне блюдо с мясом.

Разговор перескакивал с ледового побоища на китайские хлопушки, с хлопушек на артистов и недавнюю метель.

Олимпиада Васильевна вместе с гитаристом и Женей тоже собиралась в дорогу. Ей и без того предстояло явиться на рождественский прием в Хабаровке с опозданием, поэтому теперь все ждали, когда расчистят зимник.

Затем разговор неизбежно дошел до нашей свадьбы.

Крестный обратился ко мне:

— Как крещение пройдёт, отправишься к отцу Филарету. Пущай уж назначает день.

— Только не шибко спешите, — сказала Пелагея Александровна. — К свадьбе-то еще приготовиться надо.

— А когда готовиться? — спросила Саша. — У меня еще не все дошито.

— На святках за иглу не садись, не положено, — предупредила баба Серафима.

— Так мне только подол закончить…

Баба Серафима посмотрела на нее так, словно удивилась подобному незнанию.

— Кто на святках шьет, у того скотина слепнет.

Саша посмотрела на меня.

— Ты в такое веришь?

— Нет, но рисковать хозяйством перед свадьбой не след.

— Правильно говоришь, Андрюша, — одобрила баба Серафима.

Так начались святки.

Потянулась целая череда гостей, еды, песен и морозных вечеров. Казалось, Лончаково решило отоспаться и отгуляться за весь минувший год.

Без крайней нужды в праздники старались не работать. Женщины убрали прялки и шитье, приготовительный разряд освободили от учения. Даже охотники оставались в станице. Проливать кровь на святках считалось дурным делом.

Но совсем без работы не обходилось.

Печи сами себя не затопят, скотина церковных запретов не понимает: кормить и обихаживать ее надо каждый день. Караулы сменялись, разъезды выходили на реку.

Уже на второй день Рождества я заглянул в конюшню проведать Беркута. Следом появилась Саша.

— Попался.

— На чем?

— Работаешь.

— Так это не работа.

Я держал ведро, а Беркут пил, шевеля губами.

— А что?

— Уход за боевым товарищем.

Саша подошла ближе и протянула коню горбушку. Беркут осторожно взял угощение с ладони.

— Зимой без дела стоит, а ест как два быка.

— Не без дела. После ледяного купания ему тоже оклематься надо.

Она погладила Беркута по шее, а тот тихо фыркнул.

— После свадьбы его куда поставим? — спросила Саша. — Здесь оставишь?

— Сначала конюшню возле куреня надо справить. Так что пока здесь постоит.

— И сарай еще один нужен, и хлев, и дровник.

— Построим, Саша. Дай время.

К полудню зимник наконец расчистили.

Олимпиада Васильевна с гитаристом и Женей продолжили путь в Хабаровку. Провожала их почти вся станица. Овсянников выделил конвой до Венюково и подготовил бумагу, чтобы венюковские казаки приняли артистов под охрану и проводили дальше, до Казакевичевой. На почтовых станциях их должны были принимать и размещать без проволочек.

Певица обещала еще когда-нибудь завернуть в Лончаково, но по ее голосу было понятно: сама не знала, случится ли такое.

Женя перед отъездом долго жал Олегу руку и обещал написать новую песню. Потом полез в сани, устроился между матерью и гитаристом и все оглядывался на станицу, пока они не скрылись за поворотом.

К концу недели пришла весть от Ильки.

Из гасяна явился Сула, гольд-проводник. Он привез короткую записку, продиктованную другом.

Жар у побратима больше не поднимался, рана затягивалась хорошо. Пасса уже разрешал ему понемногу ходить по гасяну в сопровождении Анды. Илька поздравлял нас с праздником.

Новость эта была, пожалуй, лучшим подарком, полученным мной на Рождество.

Вечерами начинались игранчики. Молодежь собиралась то в большой горнице гостевого дома, то в куренях. Сашка Меренский играл на тальянке, и после первых же переливов под окнами собиралось много народу.

На одни такие посиделки ближе к ночи заявились ряженые.

Впереди шел медведь в вывернутом тулупе, за ним прыгала коза с деревянными рогами. Следом ковыляла горбатая старуха с берестяными зубами, а замыкал шествие черт с длинным красным языком.

Черт оказался чересчур высоким и широкоплечим.

— Моренченко, — сразу определил я.

— Почему Моренченко? — удивился тот из-под маски.

— Уж больно здоровый для уссурийского черта. Да и лампасы красные, кубанские небось!

— А может, я настоящий черт на государственной службе?

Коза заблеяла и попыталась забодать Овсянникова. Атаман терпеливо отвел рога рукой.

А вот когда ряженые разыграли станичный сход, Глебу Маркеловичу стало уже не до улыбки.

Медведь сел за стол, ударил деревянной ложкой и басом объявил:

— Порядку в станице нынче нет. Потому всех виноватых назначаю невиноватыми, а невиноватых пошлю снег чистить.

Черт, изображавший писаря, подал ему лист бумаги вверх ногами:

— Тут донесение, ваше благородие.

— От кого?

— От китайского императора. Жалуется, что казаки у него хунхузов без спросу бьют.

Народ загоготал.

Овсянников досмотрел представление до конца, затем поднялся.

— После праздников всю эту нечисть отправлю конюшни чистить.

— Так нельзя! — крикнул кто-то из ряженых.

— На святках работать грех!

— А вы не работать будете, а грехи отрабатывать.

Праздники катились своим чередом, и за игранчиками незаметно подошло первое января.

Утром на Новый год станичные мальчишки обсыпали меня овсом с ног до головы, посевали по углам куреня и звонко желали, чтобы наступивший год оказался куда богаче прежнего.

Я вытряхнул овес из-за воротника и задумался.

Наступил 1890 год.

В этом году должна состояться наша с Сашей свадьба. Илька, Бог даст, окончательно оправится от раны. Немало дел предстоит и по хозяйству в собственном курене.

А где-то за тысячи верст отсюда, в Петербурге, уже решают, как и когда начинать ту самую большую железную дорогу, которая однажды пройдет через весь наш край.

Скучать в 1890-м, похоже, не придется.

Крещенский сочельник вернул благочиние в станицу. После бесконечных застолий пришло время поститься. Ряженые поснимали маски, девки бросили гадать, а казаки вышли на Уссури готовить иордань.

Ожидали отца Филарета. В Козловской батюшка с утра отслужил положенное в сочельник и освятил воду. После полудня он выехал в Лончаково с сопровождением, чтобы наутро провести праздничную службу и освятить иордань на Уссури. Огородник мог вычитать в часовне положенные молитвы мирским чином, но освящать иордань права не имел. Потому станичники старались вовсю, чтобы к приезду отца Филарета все было готово.

Лед на реке схватился знатно, набрал толщину почти в аршин. Пешни отскакивали от него со звоном. Крестообразную прорубь рубили постепенно, тяжелые куски льда выбирали баграми и оттаскивали в сторону.

Моренченко с двумя кубанцами вырезал из большой глыбы ледяной крест. По кубанскому обычаю его облили свекольным квасом, и прозрачные грани окрасились в красный цвет. Возле проруби поставили ограждение, настелили солому. Из жердей сколотили лестницу с боковыми перилами и укрепили у края, чтобы течение не утащило купающихся под лед, как недавно случилось со мной. На берегу сложили большой костер для обогрева.

Работали почти до темноты. Я тоже долбил лед пешней. Когда очередной удар наконец пробил его насквозь, на меня накатило.

Я словно снова увидел Беркута, несущегося к промоине. Лед над головой, стремительно тяжелеющий полушубок, огонь в груди. Пальцы, царапающие торос, и течение, подхватившее меня.

— Андрюха.

Саня стоял рядом, опираясь на пешню.

— Чего?

— Не полезешь завтра — никто слова не скажет.

— Полезу.

— После того, что случилось, я бы на твоем месте к реке до самой весны не подходил.

— Потому и полезу.

Саня посмотрел на темную воду, потом на меня.

— И то верно. Чтобы страх победить, надо ему в глаза глянуть.

О приезде отца Филарета сообщили, когда мы уже возвращались с реки. Кошева подошла к Лончаково в темноте.

Отец Филарет выбрался из саней, отряхнул снег с рясы и перекрестился.

— Слава Богу, поспели. Дорога после метели больно худая.

Овсянников встречал его на крыльце вместе с Огородником.

— Принимайте Лончаково, батюшка. В часовне натопили, иордань приготовили.

— Спаси Христос за старания.

— Так это вся наша молодежь нынче расстаралась.

Отец Филарет посмотрел в нашу с Моренченко сторону и благословил.

Ночевать батюшку определили в гостевом доме. Двоих сопровождавших его казаков разместили там же, остальные разошлись по родне.

Утром шестого января у часовни собралась вся станица.

Отец Филарет начал праздничную службу еще до рассвета. В небольшой часовне едва хватило места. Мужчины стояли справа, женщины слева, дети теснились впереди. Кто не поместился, остался на крыльце.

Огородник стоял в первом ряду вместе с Овсянниковым и крестным. Сегодня он уже не вел молитвы, а отвечал отцу Филарету вместе со всеми. Часовенный служитель Филипп помогал батюшке, подавал книги и начинал песнопения.

После службы двинулись крестным ходом к Уссури.

Впереди несли крест, хоругвь и икону Богоявления. Следом шел отец Филарет в облачении, рядом часовенный служитель. За ними двигались Овсянников, Степан Анисимович и станичные старики.

Дениса Ивановича посадили в сани. Сам он противился до последнего, но крестный настоял.

— До часовни сам дошел и до реки доберусь, — сердился Огородник.

Часовенный колокол звонил вслед крестному ходу. Удары далеко разносились над замерзшей рекой.

На льду люди окружили прорубь широким полукругом. У противоположного берега виднелись китайские солдаты. Они с интересом наблюдали за нами издалека.

Рядом со станичниками стояли семь китайских семейств. Для них это Крещение тоже было первым, как и минувшее Рождество.

Отец Филарет остановился у иордани. Перед ним установили аналой с крестом и Евангелием. Филипп зажег свечи, но ветер тут же пригнул огоньки, едва не погасив их.

Над прорубью поднимался пар.

Сначала отец Филарет прочел положенное из пророка Исайи и апостольское послание, затем Евангелие о крещении Христа в Иордане.

Мороз щипал лица, пар от дыхания клубился над толпой.

После чтений отец Филарет приступил к Великому освящению воды. Филипп держал книгу. Огородник склонил голову, а Овсянников с крестным следили, чтобы станичники не теснились к открытой воде.

Отец Филарет благословил иордань и трижды погрузил крест в прорубь.

— Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…

Люди подхватили тропарь.

Когда крест в третий раз коснулся воды, Овсянников поднял руку.

На берегу грянул первый залп.

Затем второй.

Третий прокатился над рекой до самого китайского берега. Солдаты на той стороне оживились.

— Теперь вся нечисть до Пекина пятками сверкать будет, — сказал Рыжий.

Лешка перевел его слова своим. Василий Ван Цзу ответил что-то, вызвав у китайцев дружный смех.

— Что говорит? — спросил Семен.

— Говорит, русский черт побежит. Китайский умнее, он будет в сопках прятаться.

После освящения отец Филарет окропил собравшихся крещенской водой. Люди потянулись к иордани с кувшинами и ведрами. Эту воду собирались хранить весь год, окроплять ею курени, конюшни и скотину.

Отец Филарет отдельно благословил семь новокрещеных китайских семейств. Лешка переводил его слова тем, кто пока плохо понимал по-русски.

Постепенно большая часть станичников отправилась обратно. Батюшке предстояло отогреться, поесть и к полудню снова выехать в Козловскую. До темноты надо было добраться.

У иордани остались молодые казаки, те, кто рядился на Святках, да любопытные.

Отец Филарет задержался ненадолго. Он прекрасно знал, что молодежь собирается купаться, но к проруби никого не звал.

— Вода освящена не затем, чтобы удалью друг перед другом хвалиться. Кто здоровьем слаб или сомневается, пусть не лезет. Холодной водой грехи не смываются, для того покаяние существует.

— А тем, кто чертями рядился? — спросил Меренский.

— Прежде всего головой думать положено! Это всех касается!

Народ засмеялся, а Моренченко уже сбрасывал полушубок, сапоги и рубаху. Несколько мгновений он переминался на соломе, покрываясь гусиной кожей.

— Давай! — подбодрил его Меренский, — чертей рядил, теперь грехи смывай!

— Сначала свои посчитай!

Моренченко спустился по деревянной лесенке и окунулся. Вынырнул с округлившимися глазами.

— У-у-у, братцы! А она теплая! Вода-то! — просипел он, размашисто крестясь.

— Врешь, супостат! — добродушно загудели в толпе.

Следом полезли еще двое.

Потом Рыжий быстро разделся и встал рядом со мной.

— Не передумал?

— Нет.

— Ну, смотри.

Он спустился по сходням. После первого погружения вынырнул, шумно выдохнул и перекрестился. После второго зажмурился, клацая зубами, снова перекрестился. В третий раз ушел под воду с головой, выскочил и мигом взлетел наверх, едва не сбив Саню.

К иордани подошли несколько молодых китайцев. Первым полез Петр, сын одного из новокрещеных. Он перекрестился и смело спустился по лесенке. Второй долго мялся, пока Николай Го не сказал ему несколько слов. После этого парень вздохнул и полез следом.

Саша стояла возле костра. Когда я начал расстегивать полушубок, она подошла ближе.

— Тебе мало было?

— То другое, Саша. Не переживай. Теперь я по своей воле иду, сдюжу с Божьей помощью.

Она хотела сказать еще что-то, но, поняв, что отговаривать бесполезно, махнула рукой и забрала у меня одежду.

Ох. И правда свежо-то как. Я спустился по заснеженным ступеням в ледяную воду, окунулся и перекрестился.

Когда холод добрался до головы, на миг вернулся прежний страх: лед над лицом, течение, горящие от нехватки воздуха легкие.

Но теперь лестница была рядом. Я вынырнул, вдохнул и окунулся снова. В третий раз заставил себя открыть глаза. В мутную воду сверху пробивался свет. Льда над головой не было, течение тоже не тянуло меня прочь.

Я вынырнул и вылез. Саша набросила на плечи полушубок, а Рыжий сунул в руки валенки.

— Живой, Андрюха? — спросил он.

— Похоже на то.

Мы отогревались у костра, попивая горячий взвар. Я то и дело поглядывал на темный прямоугольник проруби и улыбался. Кажись, страх перед ледяной водой я все-таки поборол.

Когда мы вернулись в станицу, отец Филарет уже собирался отъезжать от правления.

Мы с Сашей подошли к батюшке, пока он не уехал. Отец Филарет посмотрел на мое красное после мороза лицо и прищурился.

— Окунулся?

— Окунулся, батюшка.

Я переглянулся с Сашей.

— Дозвольте спросить, отче. Про уговор наш прошлый...

— Спрашивай, коли не шутишь, — отец Филарет степенно погладил бороду.

— Мы с Александрой хотели после Крещения венчаться.

Отец Филарет посмотрел сначала на меня, потом на Сашу.

— Согласна, Александра?

— Согласна, батюшка.

— Добровольно? Не торопит никто?

Саша покосилась на меня, в глазах мелькнула лукавинка.

— Андрей торопит. Но я и сама откладывать не хочу.

— Добре, это другое дело.

Батюшка задумался, перебирая что-то в памяти.

— Назначить день я обещал, да только не здесь это делается. Завтра, в первый день мясоеда, венчать вас не стану: и вам, и родным приготовиться надо. Да и мне в Козловскую возвращаться.

Он заглянул мне в глаза.

— Приедешь ко мне в приход в первые дни после праздника, Андрей. Сам приезжай, девицу в морозы лишний раз мотать незачем. Мне надо книги поднять, тетрадь записей посмотреть. Мясоед короткий, а со всех станиц женихи пойдут. У меня еще выезды по выселкам расписаны. В Козловской посмотрим, свободный день для вас выберу. Тогда и привезешь Александру на исповедь да брачный обыск подписать. Долго тянуть не стану, обещание свое помню.

— До Масленицы успеем?

— Успеете. Спаси вас Господи. С праздником Богоявления, дети мои. И с Рождеством Христовым.

— С праздником, батюшка, — отозвались мы с Сашей в один голос.

Отец Филарет перекрестил нас. Мы поочередно приложились к его ладони.

Через час отец Филарет сел в кошеву. Овсянников распорядился дать свежую пару лошадей, чтобы до темноты добраться до Козловской. На прощание батюшка еще раз благословил собравшихся. Полозья заскрипели по снегу, сопровождение верхами двинулось следом.

Следующий день пришелся на воскресенье. Люди снова собрались в часовне, потом ходили друг к другу в гости, обсуждали предстоящие дела и понемногу возвращались к обычной жизни.

А в понедельник, восьмого января, станица окончательно вернулась к будням. С самого утра я сидел в правлении и передавал Парамону бумаги, скопившиеся за время его отсутствия.

Мы как раз разобрались с последним журналом. Я вышел на крыльцо и увидел, как на площадь въезжают широкие сани, запряженные парой лошадей. В них лежал длинный груз, укрытый плотной тканью и туго перетянутый веревками.

Возница натянул вожжи, а из саней выбрался дядька.

— Здорово бывали, Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым!

— Слава Богу, Андрей. И тебя с праздником!

Мы обнялись. Дядя хлопнул меня по плечу, потом отстранился и внимательно осмотрел.

— Цел?

— Почти. Ноги и руки на месте, — пожал я плечами.

— Мне уж доложили, как ты опять отличился. Овсянников пишет, от Эпова бумага пришла. Куда ни глянь, всюду один Абиссинец.

— Ну не один же я там был, в самом-то деле.

— Да знаю, знаю. Потом все расскажешь подробно, — улыбнулся он.

Я посмотрел на сани. Под плотной тканью угадывались прямые металлические части. С одного края торчало что-то округлое и блестящее.

— Опять телеграф?

— Для кого-то, может, и телеграф, — подмигнул он, — но об этом после, Андрей.

Больше он ничего не объяснил. Из правления вышел Овсянников.

— Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым! Какими судьбами?

— С праздником, Глеб Маркелович, — дядя крепко пожал атаману руку.

— Судьбами торговыми. Зайду? Или на морозе разговоры разговаривать станем?

В кабинете атамана дядя снял полушубок, отогрел руки возле печи и выложил на стол толстую тетрадь, несколько бумаг и карту. Позвали крестного. Степан Анисимович пришел через четверть часа.

Едва переступив порог, он шагнул к дяде с улыбкой.

— Здорово был, Аркадий! С праздниками тебя!

— Слава Богу, и тебя, Степан. — Дядя поднялся, и они крепко обнялись.

— Ну, давайте присядем. Дело привез государственной важности, обсудить надо много чего.

Я устроился у края стола с пером и чистой бумагой. Парамон, которому и без того хватало накопившейся писанины, собрал свою кипу и вскоре ушел в соседний кабинет.

Дядя развернул карту.

— Иду от Хабаровки до Владивостока по станицам. Собираю сведения по рабочим лошадям: сколько имеется, сколько годных, сколько старых, сколько недостает дворам.

— Для чего? — спросил Овсянников.

— Ведем переговоры с китайскими конеторговцами. Они обещают собрать партию монголок в Маньчжурии и свести к границе. Лошадки крепкие, выносливые. Под сани, телегу, соху. Неказистые, конечно, зато на подножном корму не пропадут и морозов не боятся.

— А цена какая будет?

— При табунной покупке говорят по двадцать пять рублей за голову. Но это без перегона, кормов, пошлины и возможного падежа. С доставкой выйдет подороже. Во сколько точно, пока не скажу.

Степан Анисимович нахмурился.

— Двадцать пять рублей тоже деньги немалые.

— А без лошади весной и вовсе никак. Не купите сейчас, больше потеряете, — возразил дядя. — Кубанцы ваши почти без рабочего скота сидят. У иных одна лошадь и под седло, и под соху, и в подводу. За два года так и загнать можно, а после хоть сами в оглобли становитесь.

— Это верно, — признал крестный.

Аркадий Игнатьевич провел пальцем по карте.

— Часть партии станичное общество может приобрести в общее владение. Поставить в конюшню при правлении: под почту, пожарный обоз, казенные перевозки. Остальных распределить по дворам. Если желающих будет больше, чем голов, придется тянуть жребий.

— Опять жребий, — проворчал Степан Анисимович.

— А как иначе?

— Можно по нужде.

— Тогда каждый будет голосить, что его нужда самая большая. Сам знаешь.

Овсянников постучал пальцами по столу.

— Что-то вы недоговариваете, Аркадий Игнатьевич. Просто так подобную закупку затевать бы не стали.

Дядя взглянул на закрытую дверь.

— И то верно... — он обвел атамана и крестного взглядом. — Пока решение окончательно не принято, потому это только между нами.

Овсянников с крестным кивнули.

— В Хабаровке хотят пеший полубатальон в конный дивизион на три сотни шашек перевести.

— Неужто решили все войско на коней посадить? — присвистнул Степан Анисимович.

— Строевую часть, вроде как, — поправил дядя. — В мирное время, скорее всего, одна сотня будет на службе. А как окончательно решат, пока не знаю. Но если положение утвердят, летом потребуется строевой ремонт. И хозяйственных лошадей понадобится больше: обозы, фураж, перевозки.

— Значит, эти монголки тоже пойдут в сотни?

— Конечно нет. Они под телегу, сани и соху. Для дивизиона летом пойдет отдельный строевой ремонт. Там уже возраст, рост, здоровье и приемка по военному ведомству. Порядок распределения назначат отдельно.

Овсянников кивнул.

— Что от нас требуется?

— Подворная перепись. Сколько лошадей имеется, какие по возрасту и годности. Сколько голов нужно двору. Кто готов платить сразу, кому потребуется рассрочка. Отдельно посчитайте станичные нужды.

— Андрей, записывай, — приказал Овсянников. — Десятникам обойти подворья и к завтрашнему представить предварительные сведения. Полную ведомость составим после.

Я обмакнул перо в чернильницу.

— Хотя чего тянуть... Погоди, — остановил меня Глеб Маркелович.

Он вызвал дежурного и велел немедля собрать десятников. Обход начать сегодня, первые сведения принести к вечеру.

Тянуть и впрямь не пришлось. Новость разлетелась по Лончаково быстро.

— Мне две головы запишите, — первым в правление явился запыхавшийся Сашка Моренченко.

— Зачем тебе две-то?

— Так одну под плуг, другую под телегу.

— А сейчас у тебя сколько?

— Одна.

— Тогда на кой тебе две?

Моренченко посмотрел на меня с укоризной.

— Новую лошадь еще объездить надо, Андрей. А пока объездишь, старую загонять никак нельзя. И потом, вдвоем им веселее.

Дядя, сидевший у окна, поднял голову.

— А третья им для разговору не потребуется, чтобы не скучали?

Моренченко не смутился.

— Если по сходной цене, можно и третью взять!

Следом пришел Меренский. Тот заранее приготовил список.

— Одного мерина, одну кобылу и жеребца.

Овсянников взял бумагу.

— Ты чего, конный полк, что ли, на своем базу собрать хочешь?

— Ну дык мне для хозяйства нужно.

— А хозяйство-то у тебя на три лошади имеется? Или, может, детей семеро по лавкам?

— Будут лошади — так сразу и заведу.

За Меренским в сени набилось еще человек десять. Всем хотелось знать:

— Будет ли опять жребий?

— Кому первому дадут?

— Можно ли выбрать масть?

— Будут ли кобылы жеребыми?

— Возьмут ли старую лошадь в зачет?

— Почему нельзя дать каждому двору хотя бы по одной?

Рыжий протиснулся к столу и положил передо мной заявку.

— Мне две.

— Да ёк-макарек! — хлопнул по столу Овсянников. — И этот туда же! А чего не восемь, Бирюков, стесняюсь спросить?

— Не стесняйтесь, спрашивайте, Глеб Маркелович. — Сема состроил придурковатую рожу. — А восемь-то я как, по-вашему, прокормлю? Там же одного сена косить не перекосить!

— Ну вот куда тебе, Бирюков, еще две лошади?

— Так нам, кубанцам, нужнее. У нас хозяйство почитай молодое, подымать надо!

— Какое у тебя хозяйство, куда ставить-то есть?

— Будет, дайте срок, все будет!

— Вы где такие хитрокручёные, кубанцы, беретесь? — спросил дядя. — Может, Глеб Маркелович, у тебя тут в Лончаково поветрие какое избирательно по улицам проходит?

Овсянников только рукой махнул.

Степан Анисимович пытался навести порядок, но его никто не слушал. В сени прибывали все новые желающие. Один просил непременно смирную кобылу, чтобы жена могла управиться. Второй соглашался на любую, лишь бы не рыжую. Третий хотел вороного мерина.

— Для сохи тебе, Игнат, не все ли равно? — спросил я.

— Это как поглядеть, Андрей. Рыжие больно норовистые, я-то давно приметил.

Семен медленно повернул голову к нему.

— Это ты сейчас так намекаешь?

Но Игнат сделал вид, будто не расслышал Бирюкова в общем шуме.

Через час заявок набралось так много, что, поди, во всем Китае столько голов не сыщется.

— Нет, господа. Вам не партия лошадей нужна. Вам проще свой конный завод в Лончаково завести.

— Так мы давно просим, — подал голос Албазов.

В комнате стало тише.

Дядя посмотрел на него.

— Чего просите?

— Табун свой завести. Выпасы у нас добрые имеются. Стариков хватает, кто в лошадях добре понимает. И присмотрят, и молодежь подучат.

— А еще китайское поселение рядом, семь семейств. Мужиков там достаточно, и с лошадьми многие управляться умеют. Если сами согласятся, табунщиков среди них найдем. Зимовье поставим, маточных кобыл возьмем. Своих жеребят поднимем.

— Наймем, а не приставим, — поправил Овсянников. — Они при станице жить собираются, а не батраками за харчи горбатиться.

— Так я про найм и говорю, за плату, конечно.

— А корм?

— Заготовим.

— Старший табунщик?

— Найдем.

— Деньги?

Албазов задумался.

— Ну, попробуем всем обществом собрать. Дело-то верное.

— Мысль интересная. — Овсянников поднялся и прошелся по кабинету.

— Глеб Маркелович, — начал Степан Анисимович, — конный завод дело нешуточное.

— Потому и нужно обдумать, а не отмахиваться. Если железную дорогу все же начнут строить, перевозок станет втрое больше. Пока рельсы положат, каждый пуд припасов к изыскателям, рабочим и на склады все равно повезут на лошадях. А нам и без дороги той своих не хватает.

Он повернулся к крестному.

— Степан Анисимович, посчитайте выпас, людей, зимний прокорм, постройки. Прикинем, станичной казной потянем такую затею или сколько нам не хватает для нее.

— Разумно, — согласился Аркадий Игнатьевич. — Если надумаете всерьез, добавьте в заявку маточных кобыл. Только сразу решите, чем платить станете. Деньги немалые.

— Разберемся, — сказал Овсянников.

— Разберитесь, а то мне поручили еще половину края с этими списками проехать.

К вечеру толпа наконец начала расходиться.

Я свел предварительные заявки в одну ведомость. Число вышло настолько внушительным, что дядя снова надел очки и пересчитал итог.

Беркут был прекрасным строевым жеребцом. Таскать на нем дрова или впрягать в соху было бы преступлением. У Саши имелась старая кобылка, но для хозяйства этого маловато.

Я вписал одного крепкого рабочего мерина.

— Почему мерина? — улыбнулся дядя.

— Мерин спокойнее, покладистее будет. И в телегу, и под соху.

Аркадий Игнатьевич согласно хмыкнул и закрыл толстую тетрадь.

— Ладно, дельно вроде. Все, на сегодня хватит. — Дядя повернулся к атаману.

— Ну что, Глеб Маркелович, дела на сегодня справили. Пора и честь знать.

— Добре, Аркадий Игнатьевич. Насчет жилья я уже распорядился. В гостевом доме для вас лучшую комнату истопили. С дороги отдохнете как следует. Конюхам велел ваших лошадей накормить и укрыть.

— Вот спасибо, Глеб Маркелович, уважил.

Дядя крепко пожал атаману руку.

Мы вышли из правления. Снег под сапогами поскрипывал. Возница дяди уже ждал у коней, похлопывая рукавицей о рукавицу. Овсянников козырнул нам на прощание и зашагал к своему дому.

Аркадий Игнатьевич поправил воротник полушубка.

— Ну, Андрей, показывай свой курень.

— Сейчас?

— А когда еще? Завтра утром дальше по станицам уеду, времени в обрез.

— Пойдемте.

Дядя посмотрел на крестного.

— Степан, а ну давай со мной в сани! Чего снег месить пешком?

— Так курень Андрея через две улицы всего, — улыбнулся крестный.

— А хоть бы и через одну! Садись давай, прокачу тебя с ветерком.

Дядя устроился в розвальнях и махнул мне рукой.

— А ты, Андрей, за невестой ступай. Чай, она в хозяйственных делах больше тебя смыслит. Пусть расскажет, что у вас тут будет и чего недостает.

Сашу я нашел у бабы Серафимы. Она вместе с Нюркой разбирала шитье, отложенное на Святки.

— Собирайся, — сказал я.

Саша насторожилась.

— Куда еще?

— Дядя курень смотреть хочет.

— Сейчас что ли?

— Сейчас. Пойдем, Саша.

— А предупредить раньше нельзя было?

— Дык я и сам не знал.

Она торопливо поправила волосы, накинула бекешу, и мы поспешили к нашему дому.

Когда подошли к куреню, розвальни уже стояли у крыльца. Лошади дышали паром, возница ослабил подпруги и прикрыл им спины попонами.

Аркадий Игнатьевич с крестным ожидали на крыльце.

— Здорово дневала, Александра.

— Слава Богу, Аркадий Игнатьевич. Какими судьбами в наши края?

— Да вот, заехал по случаю племянника с невесткой навестить. Так что приглашай, хозяйка. Казак в курене только ночует, а хозяйство всегда на казачке держится.

Саша смутилась, но дверь открыла сама.

Аркадий Игнатьевич медленно прошелся по горнице. Проверил окно, приложил ладонь к стене, заглянул за печь, постучал каблуком по половицам.

— Справно, гожий курень!

Крестный довольно расправил усы.

— Я говорил, хороший курень получился.

— Добрый, сам вижу!

Дядя остановился посреди комнаты и оглядел пустые стены.

— Да-а, негусто, Андрей.

Он повернулся к двери.

— Пойдемте, заносить станем.

Я посмотрел на него.

— Что заносить-то?

— Так тот самый телеграф, племяш, — рассмеялся он, — какая же жизнь нынче без телеграфа-то.

С розвальней сняли веревки, возница откинул укрывающую ткань. Под ней лежали длинные свертки, обмотанные рогожей и промасленной бумагой, между ними была набита солома. С одного края действительно торчала круглая латунная шишка.

Возница первым взял длинную железную перекладину. Мы с крестным понесли две большие детали, обернутые промасленной бумагой. Аркадий Игнатьевич забрал свернутую проволочную сетку и небольшой ящик.

В горнице распаковали груз.

Тут и обнаружились окрашенные темной краской железные детали. На спинках шел простой ажурный узор. Четыре стойки венчали начищенные латунные шишки. Отдельно лежали продольные перекладины и туго свернутая пружинная сетка.

— Кровать, что ли?

— Она самая.

Аркадий Игнатьевич похлопал ладонью по металлу.

— Из Хабаровки вез. Варшавская работа. Разборная, с пружинной сеткой. Теперь в хороших домах такие ставят.

Саша осторожно провела пальцами по холодной латуни.

— Аркадий Игнатьевич, да зачем же такое дорогое-то?

— Затем, Александра, что племянник у меня взрослый. Хочется уже ваших ребятишек понянчить, так сказать внучатых племянников. Знаю, до венца свадебные подарки делать не полагается. Потому считайте, что это не подарок, а предсвадебное имущество, переданное на хранение. После венчания подарю как положено.

Он протянул мне мешочек с болтами и гайками.

— Ну что ж, давайте собирать.

Продольные перекладины вошли в пазы, сетку пришлось растягивать втроем. Последнюю латунную шишку я накрутил сам.

Саша задержалась у кровати, еще раз провела ладонью по спинке.

— Нравится? — спросил я.

— Красивая какая.

— Тогда оставляем.

— А ты хотел назад в Хабаровку отдать?

— Ну, если бы не понравилась.

— Да как такая красота не понравится?

— Саша, — обратился Степан Анисимович. — Мы вот кое-что с Пелагеей для тебя в подарок придумали, да без твоего совета не определимся никак. Пойдем-ка во двор. Надо знать, как ты хозяйство разместить хочешь. Пусть Аркадий с Андреем пока с кроватью разбираются.

Крестный вышел во двор, Саша поспешила следом.

— Да, дядя, телеграф ты, конечно, знатный раздобыл! Благодарствую! — положил я руку на латунную шишку.

— Вот и будешь на нем морзянку отстукивать, но только после свадьбы, Андрюха, — хлопнул он меня по плечу и расхохотался.

— Ай, — махнул я рукой и сам засмеялся, слегка правда покраснев при этом.

Когда мы отсмеялись дядя подошел к окну и посмотрел на улицу, а потом повернулся ко мне.

— Ну что, Абиссинец, отгулял Святки?

По тому, как он это произнес, я сразу понял, что разговор о кроватях и лошадях закончился.

— Что-то стряслось опять?

— Завтра со мной в Козловскую пойдешь.

Дядя взял со стола перчатки и помолчав добавил, — для вашей группы новое дело имеется.

Больше дядька ничего не объяснил. Сказал лишь, что утром сперва зайдем к Овсянникову, а остальное расскажет по дороге.

Вернулись Саша со Степаном Анисимовичем. Крёстный стряхнул снег с сапог, обошел обе комнаты, заглянул за печь и зачем-то принялся шагами мерить простенок возле окна. Саша ходила следом и кивала, будто они уже о чем-то сговорились.

— Стол сюда не ставьте, — распорядился крестный. — Свет загораживать будет. Лучше к той стене.

— Туда и хотели, — сказала Саша.

— Вот туда и ставьте. Андрей все одно за столом только ест. Для того много свету не требуется.

— Благодарствую, крестный, — отозвался я и улыбнулся. — Сразу видно, как обо мне заботитесь.

— А то. Кто о тебе еще позаботится? — Крестный хлопнул меня по плечу. — Только недолго осталось. Скоро под венцом постоишь, у Саши новая забота появится, а ко мне будешь чаи гонять приходить.

Степан Анисимович снова вышел во двор. Прошел вдоль стены, потыкал сапогом снег у заплота и задержался возле пустого места между куренем и будущей конюшней.

— Сарай тут тесно встанет, — сказал я. — Лучше дровник дальше отнести.

— Дровник дальше и будет.

— А здесь что?

— После свадьбы и расскажу, — улыбнулся он.

Крестный еще раз оглядел двор, заметил, что весной надо отвести воду от заднего угла, и объявил: на сегодня хватит. Аркадий Игнатьевич попрощался с Сашей, после чего они со Степаном Анисимовичем сели в сани и уехали к Кравцовым.

Мороз к ночи окреп. Снег под ногами скрипел, ветер гнал вдоль улицы поземку. Я взял Сашу под руку и пошел с наветренной стороны.

— Что вы там с крестным во дворе высматривали? — спросил я.

Она улыбнулась.

— Степан Анисимович просил пока тебе не говорить.

— Уже поздно. Все равно допытываться стану.

— Они с Пелагеей Александровной хотят подарить нам хороший столярный инструмент, чтобы по соседям не собирать. И настоящий верстак.

Я даже остановился.

— Верстак?

— Да. Потому он и смотрел, где мастерскую поставить. Говорит, нечего добрый инструмент в общем сарае держать, сырость быстро съест.

Подарок и вправду был серьезный. Хороший рубанок стоил денег, набор стамесок тоже, а верстак с винтами имелся далеко не у каждого. В хозяйстве такая вещь без дела не останется: ульи, рамы, телега, всякая починка. Меньше придется бегать к мастерам по каждой мелочи.

Радость тут же обросла расходами. Под мастерскую нужен отдельный сухой сарай: лес, мох, тес на крышу, кирпич для маленькой печурки. Окно лучше широкое, со стороны двора. Материал можно держать под навесом у глухой стены.

— Ты чего задумался? — спросила Саша.

— Прикидываю, сколько бревен понадобится.

— Вот зря сказала. К весне ты полтайги вырубишь.

— Зато весной не придется думать, а сразу можно строиться.

Саша тихо рассмеялась. Возле калитки бабы Серафимы мы задержались. Я сказал, что завтра по служебным делам еду в Козловскую, и пообещал вернуться поскорее. Она не расспрашивала, только поправила мне ворот полушубка.

— К отцу Филарету не забудь зайти.

— За этим в том числе и еду.

— А верстак с инструментом и вправду подарок хороший, Андрей. — Саша лукаво улыбнулась и скрылась в сенях.

Когда я пришел к Кравцовым, дядька уже сидел за столом с кружкой чая и наворачивал блины с медом.

— Аркадий, — начал Степан Анисимович, усаживаясь напротив, — а такие кровати ты только молодым справить можешь?

— Почему же? — улыбнулся дядька.

— Ну, коли так, может, и мне бы через своих торговцев отправил с оказией? Наша уже поскрипывает да рассыхается. Думал новую сладить, а тут глянул и захотелося.

Пелагея Александровна, ставившая на стол круглик с рыбой, посмотрела на мужа.

— Я говорила: не плюхайся на нее, как медведь на колоду. Тут любая кровать заскрипит.

— Так я к тому и веду. Железная-то меня уж точно выдержит.

Аркадий Игнатьевич погладил усы.

— Узнаю, может, в Варшаве делают особые кровати, способные выдержать самого Степана Анисимовича Кравцова.

— А коли с Варшавы не получится?

— Закажем на мостостроительном заводе. С заклепками и двумя подпорками посередине.

Я рассмеялся. Пелагея Александровна прикрыла рот ладонью. Даже Акулина Никитична, дремавшая у печи, открыла глаза.

— Чего гогочете на ночь глядя?

— Аркадий Степану мост в спальню ставить надумал, — пояснила тетка Поля.

— Пущай ставит. Лишь бы пол не провалился.

На том разговор о кроватях и закончился. Повечеряли, еще немного посидели за чаем. Потом Аркадий Игнатьевич ушел в гостевой дом.

Утром Степан Анисимович поднял меня затемно. Позавтракали вчерашней снедью, а с рассветом направились в станичное правление.

Дядька ждал на крыльце. Мы поздоровались и вошли в кабинет Глеба Маркеловича. Парамон растапливал печь, Овсянников уже просматривал составленную мною ведомость по лошадям.

— Здорово ночевали, — сказал он. — Что-то вы рано.

— Слава Богу, — ответил дядя. — Просьба имеется, Глеб Маркелович. Отпустите Андрея со мной в Козловскую на два дня.

Овсянников перевел взгляд с меня на Аркадия Игнатьевича.

— Для чего?

— Лончаковские заявки надо свести с козловскими и перепроверить. Ваш писарь по дворам не ходил, а Андрей ходил, людей знает и список составлял. В Козловской тоже не все ясно: где хозяину рабочий мерин нужен, а где под видом нужды свой табун завести удумал. Андрей поможет тамошнему писарю, а обратно привезет бумаги от Эпова.

Глеб Маркелович перевернул несколько листов.

— Так-то можно было Парамона послать.

Парамон, услышав свое имя, высунулся из-за двери и замер с охапкой дров.

— Можно, — согласился Аркадий Игнатьевич. — Только Парамон в осмотре дворов не участвовал.

— К тому же мне к отцу Филарету надо, Глеб Маркелович. О дате венчания справиться.

Овсянников отложил ведомость.

— Это верно. Два дня, Громов. Завтра к ночи чтобы был в станице. Если Петр Петрович передаст бумаги, примешь под расписку и доставишь лично. И по дороге гляди ни во что не вляпайся, а то у тебя не заржавеет.

— Слушаюсь, Глеб Маркелович, — вытянулся я и улыбнулся.

— Парамон, запиши Громова в отлучку по служебной надобности.

Писарь положил дрова у печи и потянулся к журналу.

Уже на крыльце дядя задержался, натягивая перчатки.

— Лошади и отец Филарет — причины настоящие, Андрей, — негромко сказал он. — Только совсем не единственные.

— Да уж догадался, дядя. Не глупее других.

— Добре, об остальном в дороге поговорим.

На площади нас ждали сани. Возница проверял упряжь и подтягивал ремень.

Рыжий появился как раз в тот миг, когда я устраивался в них.

— Это куда ты собрался? — спросил он вместо приветствия.

— В Козловскую.

— Надолго?

— Дня на два.

Семен заглянул в сани, посмотрел на дядин саквояж и молчаливого возницу, потом перевел взгляд на самого Аркадия Игнатьевича, говорившего с крестным у крыльца.

— И чего там делать станете?

— Дяде с бумагами помогу. К отцу Филарету зайду, день венчания узнаю. Заодно с лошадьми закончим.

Он обошел сани, будто с другой стороны надеялся найти настоящую причину поездки.

— А меня отчего не берете? — Он вопросительно приподнял бровь.

— А ты в станичных бумагах по лошадям разбираешься или с Филаретом насчет моего венчания погуторить собираешься?

— Ох, чует мое сердце, что лошадки эти нам боком вылезут.

— Ладно тебе, Сема. Скоро вернусь. Чай, не на войну собрался. Не скучай тут!

— Угу, с тобой, Андрюха, не соскучишься!

Дядя вернулся, устроился в санях, и мы тронулись. Семен постоял, глядя нам вслед, потом повернулся к правлению.

За последними куренями ветер чувствовался сильнее. Полозья легко шли по накатанному зимнику, двойка держала ровную рысь, над лошадиными спинами клубился пар. Возница сидел впереди, спрятав нижнюю половину лица в воротник, и будто вовсе не слушал нас.

Аркадий Игнатьевич дождался, пока станица скроется за поворотом.

— Савина взять не удалось, — сказал он.

— Ушел?

— Похоже, так. Наш берег хорошо прочесали: постоялые дворы, линейные избушки, людей при телеграфе и тех, кто мог дать ему лошадей. Самого не нашли. Скорее всего, перебрался на китайский берег.

— Следы какие были?

— Людей, связанных с ним, видели за Казакевичевой. Только не его самого. Возле Хабаровки взяли еще двоих подставных телеграфистов. Бумаги с виду исправные, инструмент казенного образца, на любой вопрос ответ заготовлен.

— Под таких же линейщиков, как Голубев с Рябовым, косили?

— Именно. Только эти оказались липовыми и до линии добраться не успели.

Дядя помолчал, глядя на снежную дорогу.

— Показания мало отличаются от рассказа Мочуллы. Каждый знает свой участок, ближайшую задачу и одного связного. Получил условный знак, сделал дело, передал дальше. Кто сидит наверху и сколько всего звеньев, исполнителям не говорят.

— Савин ими командовал?

— Это пока неизвестно.

— А Руднев?

— И это тоже не выяснили.

Возница придержал лошадей, пропуская встречные сани. Мы разошлись на узком месте. Мужик на облучке поздоровался, дядя ответил и замолчал, пока колокольчик не стих вдали.

— Теперь главное, — продолжил он. — Часть подготовленных людей отправляют во Владивосток. Начнем разбирать сеть Руднева на Миллионке.

Я невольно посмотрел на возницу. Тот сидел все так же спокойно. Если и услышал название, вида не подал.

— Кто едет?

— На встрече узнаешь. Соберут несколько небольших групп. Возможно, будет Шлыков, увидишь кого-нибудь из лагеря. Каждой дадут свой участок.

— А во Владивосток как попадем?

— Для станицы вас вызовут на награждение: за золотой обоз и за то, что остановили бойню на границе. Бумага придет в Козловское окружное правление. К нашему приезду Эпов должен получить пакет на имя Овсянникова. Ты его заберешь и привезешь в Лончаково.

— А там Овсянников официально отпустит нас с Рыжим?

— Именно.

— Слишком уж складно бумага поспела.

Дядя едва заметно улыбнулся.

— Пришлось ускорить и ноги ей приделать, дабы не пылилась.

— Значит, после возвращения сразу во Владивосток?

— Верно. Получите распоряжение Овсянникова и сразу туда.

Я снова покосился на возницу. Тайная сеть, Савин, Миллионка, подложные телеграфисты. Аркадий Игнатьевич говорил обо всем спокойно, словно постороннего в санях не было.

— Дядя, а возница твой часом не глухой? — спросил я негромко.

— Покамест на слух не жалуюсь, — тот повернул голову назад.

Аркадий Игнатьевич усмехнулся.

— Пора вас познакомить. Матвей Савельевич Рогов. Давно у меня на службе. Возить молчаливого купца и его сундуки удобно для прикрытия.

Матвей Савельевич перехватил вожжи левой рукой и протянул мне правую через плечо.

— Здорово был, Андрей Васильевич.

— Слава Богу, Матвей Савельевич.

— Во Владивостоке Матвей будет вашим связным и проводником, а если понадобится, третьим человеком в группе. Морозов-то все еще не оправился, — продолжил дядя. — Город знает хорошо: порт, постоялые дворы, задворки Миллионки и нужных людей.

Козловская показалась к полудню. Над белым куполом Николаевской церкви блестел крест, по улицам в обе стороны тянулись сани и розвальни. После Лончаково Козловская всегда казалась многолюдной, даже зимой.

У правления Матвей Савельевич остановил сани и привязал лошадей к коновязи.

Эпов встретил нас в кабинете. На столе лежали три ведомости, толстая книга и пакет с несколькими печатями.

— Здорово дневали, Петр Петрович. С прошедшими праздниками вас, — поздоровался дядька.

— Слава Богу, Аркадий, — пробасил Эпов, пожимая ему руку. — Наслышан о ваших планах по лошадям. Времени сегодня почитай нет, так что давайте побыстрее разберемся.

— Для того помощника и привез.

Эпов кивнул мне.

— Громов нам завсегда пригодится. Тут половина просителей решила, что китайский конный завод обязан исправить все их хозяйственные беды.

За бумагами просидели около двух часов. Такого нашествия желающих, как в Лончаково, не было: Эпов велел никого не пускать, а козловский писарь заранее разложил заявки.

Мы сверили фамилии, число лошадей и назначение. В трех местах хозяева просили по паре, хотя явно бы их не потянули. Одному и вправду требовалась кобыла: старая пала осенью, а в хозяйстве две дойные коровы и трое малых детей. Другому записали рабочего мерина вместо жеребца. Еще две заявки отложили до решения схода.

Аркадий Игнатьевич подписал итоговый лист и забрал копию.

— С лошадьми покуда все, — сказал Эпов. — Теперь ваше.

Он взял со стола запечатанный пакет и протянул мне.

— На имя хорунжего Овсянникова пришло. Принять и доставить лично. Печати не повреждать.

Я проверил адрес, расписался в разносной книге и убрал пакет во внутренний карман полушубка. Что там написано, я уже знал.

Эпов убрал книгу и словно между прочим спросил:

— Аркадий Игнатьевич, у китайских продавцов лошади-то хоть здоровые?

Дядя поднял глаза.

— То на карантине станет понятно. К чему такой вопрос?

— За праздничную неделю три кобылы пали.

— Из станичного табуна?

— Нет. В отдельной конюшне при обозном дворе стояли. Одна занемогла под вечер: перестала есть, начался жар, тяжело задышала. К утру легла и уже не поднялась. На следующий день пали еще две, почитай за сутки сгорели.

Эпов нахмурился и провел ладонью по усам.

— Наш конюх говорит, на сибирку похоже. Но он любую быстро павшую скотину сибиркой назовет. Вскрыть-то некому. Туши вывезли за станицу, глубоко закопали, место присыпали известью. Конюшню вычистили, стены и пол обработали хлорной известью да карболкой. Теперь пустая стоит, проветривается на морозе.

— Остальные лошади?

— Пока здоровы. И коровы тоже. Дежурные дважды в день дворы обходят. Велел о всяком непонятном сразу докладывать.

— Правильно и сделали, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Откуда кобылы?

— Местные. Перед Рождество куплены у одного хозяина, но до того стояли в разных дворах. Вот и гадай: зараза, дурной корм или еще что. Толкового ветеринара на весь округ нет. Казак колику распознает, подпругу подгонит, но заразу останавливать другое дело. Перекинется на станичных лошадей и коров, зимой останемся без тягла и молока. Тут никакие китайские табуны не спасут.

— В Хабаровку сообщили? — спросил дядя.

— Вчера бумагу отправил. Пока ответ придет, пока специалиста найдут… — Эпов махнул рукой. — Одно слово, край шибко большой, да худо обжитой.

На том разговор о павших кобылах закончился. Аркадий Игнатьевич остался с Эповым, а я отправился в Николаевскую церковь.

Отец Филарет был в маленькой комнате при храме. За окном лежали сугробы, а внутри жарко, топилась печка. Батюшка сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Увидев меня, снял очки.

— А, жених лончаковский, явился все-таки.

— Благословите, батюшка.

Он перекрестил меня.

— Бог благословит. Садись. Я записи уже поднял.

Отец Филарет открыл метрическую книгу, заложенную узкой полоской бумаги.

— По Александре метрическая выписка из Казакевичевой имеется. Крещена в православной церкви, родители венчаны. Все исправно. По тебе просмотрел станичное свидетельство и посемейный список. Возраст законный, первым браком идешь, родства между вами нет.

— Значит, препятствий не имеется?

— Нет, Андрей. Для того и брачный обыск и делается.

Он перелистнул настольный календарь, поводил пальцем по строкам и остановился.

— На само Сретение, второго февраля, венчать вас устав не дозволяет, праздник великий. Обвенчаю на следующий день, третьего февраля, после обедни. Александру привезешь тридцать первого января с утра. Не в самый же день вам по морозу из Лончаково трястись.

Я молча пересчитал дни. До свадьбы оставалось меньше месяца.

— Первого числа исповедуетесь и подпишете брачный обыск. Второго отстоите праздничную службу. Третьего, во втором часу, начнем венчание.

— А поручители?

— Двое грамотных и взрослых. Один за тебя, другой за Александру. Должны знать вас обоих. В обыскной книге подписи поставят, на венчании венцы подержат. Степан Анисимович с Денисом Ивановичем подойдут, коли согласятся.

— Согласятся.

— Ты за них-то сам не решай, сперва спроси.

— Спрошу, батюшка.

— Александре скажешь, чтобы нательный крест при ней был. Кольца приготовьте, две венчальные свечи и чистый белый рушник под ноги. Образами старшие благословят дома. Остальное в храме имеется.

Отец Филарет закрыл книгу.

— И главное не свечи с кольцами. К исповеди подойдете не для порядка. Семью заводить — не новый сарай поставить. Там, коли бревно криво легло, можно венец разобрать. С человеком так не выйдет. Привыкайте говорить друг другу правду до того, как обида превратится во что-то большее.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Ты, Андрей, все норовишь сперва беду на себя принять, а после близким рассказать, когда она уже миновала. Для ратного человека оно, может, и привычно, но для мужа не всегда правильно.

Я невольно вспомнил, сколько раз возвращался к Саше с половиной правды. Батюшка попал точно в цель.

— Понял, батюшка.

— Вот и добре. Третьего февраля, во втором часу после полудня. Не опоздай.

Из церкви я вышел в приподнятом настроении. Дата наконец была назначена.

На обратном пути я свернул к торговым рядам. В одной лавке увидел кованую щеколду с широкой проушиной, как раз для двери будущей мастерской. Купил ее вместе с двумя крупными петлями. Лавочник завернул железо в старую газету и перевязал бечевкой.

Покупка вышла небольшая, но увесистая. Во внутреннем кармане лежал приказ, который скоро опять уведет меня из дома непойми куда; под мышкой — щеколда для сарая, которого еще не существовало. Жизнь опять складывалась чудно.

А возле правления меня окликнул козловский писарь.

— Андрей! Тебя в почтовой конторе ищут, извещение, вроде как, пришло.

— Какое извещение?

— Денежный пакет с Кубани. Почтмейстер без подтверждения личности выдавать не хочет. Пойдемте, Петр Петрович велел вас удостоверить.

В почтово-телеграфной конторе за перегородкой щелкал аппарат. Почтмейстер сверил мое имя с извещением и документами, затем вынес плоский пакет в плотной серой бумаге. По углам темнели четыре сургучные печати, пятая стояла посередине.

— Из Екатеринодарской конторы, — сообщил он. — С объявленной ценностью. Проверяйте печати и расписывайтесь.

Я проверил, все были целы.

Я расписался в книге и на квитанционном листке. Почтмейстер разрезал бечевку и вскрыл пакет при мне. Внутри лежали письмо, копия купчей и сверток с кредитными билетами. Мелкий остаток был серебром.

За курень в Червленой, хозяйственные постройки, сад и все сделанные при дворе улучшения выручили двести рублей. После расходов на оформление, доверенность, страховой сбор и пересылку осталось сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек.

Я пересчитал деньги дважды.

Пятьдесят рублей за Ульму казались огромной суммой. Здесь было почти в четыре раза больше. На такие деньги можно поставить мастерскую и хлев, купить корову, семена, а может и еще на что нужное в хозяйстве хватит.

Радость получилась странная. Вместо кредитных билетов перед глазами встал наш кубанский двор, в котором прошло мое детство. Беленые стены, вишни у плетня, тень старой груши, батя у коновязи. Сама земля-то не продавалась, станичный надел оставался общинным. Но курень, сад и все, что семья годами поднимала своими руками, теперь уместилось в этом бумажном свертке.

Я аккуратно сложил купчую и письмо.

— Все верно? — спросил почтмейстер.

— Верно.

Деньги убрал во внутренний карман. Теперь там лежали рядом мое прошлое и мое ближайшее будущее: кубанская купчая и запечатанный служебный пакет с моим направлением во Владивосток.

К вечеру дела закончились. Эпов определил нас в гостевой дом: теплая комната, три узкие кровати, стол и маленькое окно в морозных узорах.

На кухне подали щи, саломаху с мясом и крепкий чай с колотым сахаром. После дороги и беготни по Козловской горячее пришлось к месту.

Когда посуду унесли, дядя достал из саквояжа ведомость, чернильницу и два пакета.

— Теперь дела служебные. Андрей, получишь причитающееся жалованье и деньги на дорогу.

Я расписался напротив своей фамилии. Дядя отдельно отсчитал жалованье и служебные деньги под отчет.

— А Семену? — спросил я.

— Бирюков получит сам и сам же распишется.

Аркадий Игнатьевич закрыл ведомость.

Я рассказал о разговоре с отцом Филаретом.

— Третьего февраля, после обедни. Во втором часу все проведем.

Дядя перестал укладывать бумаги.

— Третьего, говоришь?

— Так батюшка назначил.

Матвей Савельевич поднял глаза от кружки.

Аркадий Игнатьевич на несколько мгновений замолчал. По тому, как шевелил губами, я понял: считает дни.

— От Козловской до Владивостока больше пятисот верст. Даже зимником путь неблизкий.

Успеем ли?

— Если идти обычным обозом, то точно не обернетесь.

Он постучал карандашом по столу.

— И во Владивосток вы идете не для того, чтобы отметиться в канцелярии и сразу повернуть назад.

— Значит, нужны сменные кони, — сказал Матвей Савельевич.

— Или по две лошади на человека, — добавил я. — В дороге менять, да и на станциях, где получится.

— Получится не везде, — отозвался Рогов. — На южном тракте почтовых лошадей немного, да и дают неохотно.

Аркадий Игнатьевич кивнул.

— Ладно, это решим. Подготовим подмены на нескольких участках. Китайские лошади выносливые, но и их загонять нельзя. Сто верст на одной не пройти.

Он еще раз прикинул сроки.

— Так и так выходит впритык, Андрей.

На том разговор закончился. Деньги я переложил в поясной кошель под рубаху. Пакет Овсянникову оставил во внутреннем кармане полушубка, который повесил у изголовья. Щеколду с петлями сунул под кровать.

Легли рано. За стеной еще долго ходили люди, хлопала наружная дверь, кто-то смеялся во дворе. Потом гостевой дом затих.

Проснулся я от звона в ушах. Первый удар колокола выдернул из сна, не дав досмотреть его. Я открыл глаза и несколько мгновений не понимал, где нахожусь: чужой потолок, окно справа, у стены темный сундук.

Второй удар, третий.

Твою ж… Да это набат.

На улице закричали. Мимо окна пробежали люди. Где-то совсем близко затрещало дерево.

— Пожар, — сказал Матвей Савельевич.

Он уже сидел на кровати и натягивал сапоги. Аркадий Игнатьевич поднялся почти одновременно со мной.

Одевались в темноте. Я накинул полушубок, проверил пакеты во внутреннем кармане и выбежал следом за дядей.

Над Козловской стояло зарево.

Горел большой станичный хлебозапасный амбар за правлением. Пламя уже поднялось над крышей и рвалось длинными языками. Снег на площади отливал багровым, по нему метались черные тени.

— К амбару! Вёдра сюда! — гремел голос Эпова.

Станичники выстроили цепь от колодца. Ведра шли из рук в руки, вода плескалась на сапоги и тут же схватывалась ледяной коркой. Со стороны реки подвозили бочки на санях. Другие забрасывали снегом стены соседнего склада.

К амбару было не подойти. Жар бил в лицо за десяток саженей. Сухие бревна трещали, из-под кровли с гулом вырывался огонь.

Матвей Савельевич огляделся.

— Водой амбар уже не потушить. Соседние крыши мочить надо, дабы не перекинулось.

Он подхватил пустое ведро и встал в цепь. Мы с дядей сделали то же самое.

— На конюшню искры идут! — крикнул кто-то.

Ветер и вправду нес снопы искр к хозяйственным постройкам. Казаки полезли на крыши, сбивали тлеющую дрань метлами, засыпали снегом. Лошади в ближайшей конюшне били копытами и ржали.

— Выводите их! — распорядился Эпов. — Всех ставьте на площади!

Ворота распахнули. Первую пару вывели спокойно, но следом вырвался гнедой мерин, сбил человека и понесся через площадь с обрывком недоуздка. Ему наперерез бросились двое казаков.

Я передал ведро дальше и посмотрел на амбар. Пылала уже вся кровля, огонь пробивался между венцами. Сухое дерево, зерновая пыль, тяга под крышей делали свое, но слишком уж быстро огонь набрал силу.

Внутри что-то тяжело рухнуло. Из дверного проёма вылетело облако искр и люди отшатнулись в сторону.

— Назад! От стены назад! — закричал кто-то.

Зерно спасти уже и не пытались, больше отбивали соляной склад, конюшню и маленький сарай с пожарным обозом. Бочки подкатывали ближе и черпали ведрами воду.

Колокол бил без остановки. Гул смешивался с треском, криками и испуганным ржанием лошадей.

Я поднял очередное ведро на крышу соседнего строения. Казак наверху вылил воду на дрань и крикнул:

— Ещё давай!

В этот миг крыша хлебного амбара прогнулась. Сначала медленно, словно под тяжестью снега. Потом средняя часть разом провалилась внутрь. Над площадью взметнулся столб пламени и искр, а ветер, будь он не ладен, подхватил их и понес к конюшням.

— Загорелось! — заорал кто-то. — Соседняя крыша загорелась!

— Соседняя крыша загорелась!

На драни возле самого конька уже ползло рыжее пламя. Казак, стоявший на ней, сбивал огонь мокрой метлой, но ветер швырнул новую порцию искр, и они рассыпались прямо у его ног.

— Снег наверх! — крикнул я.

Ведра по цепи шли медленно. Вода выплескивалась, заливала рукавицы, одежду, сапоги, моментально схватываясь на морозе коркой. Мы с дядей отставили ведра и принялись лопатами набрасывать снег на крышу сарая.

Матвей Савельевич подтащил лестницу и полез наверх. Он кидал снег прямо под ноги казаку. А тот растаптывал его сапогами по драни, пытаясь остановить распространение огня. Слава Богу ему это удалось и пламя еще поборовшись исчезло.

— Слева гляди! — заорал Эпов.

От рухнувшего амбара занялась поленница, стоявшая у небольшого сарая. Если огонь пройдет через нее, то вспыхнет и стена, а от сарая до конюшни оставалось не больше пяти саженей.

Казаки баграми растащили верхние поленья, но нижние уже горели. Одно покатилось мне под ноги; я оттолкнул его лопатой и присыпал снегом.

Жар от горящего амбара бил в лицо. Кровля провалилась внутрь, но под ней продолжали гореть бревна. Зерно сыпалось через лопнувшие венцы раскаленным ручьем и тлело прямо на снегу. Пахло гарью, мокрой золой и чем-то сладковатым, будто на огромной сковороде пережарили муку.

— Сарай разбирайте! — распорядился Эпов. — Стену со стороны амбара долой! Живо!

Спасать сарай не пытались. С него сняли дверь, вытащили бочки, лопаты и какой-то скарб. Потом двое полезли на крышу, начали срывать дрань, остальные взялись за стену.

Промерзшие бревна сидели в пазах крепко. Мы поддели верхнее баграми. Сперва не поддавалось, потом выскочило и рухнуло в снег, едва не придавив Матвею Савельевичу ногу.

— Осторожнее! — крикнул я.

— За меня будь покоен, Андрей. Вон за той стеной лучше приглядывай.

Мы сняли еще два венца. В образовавшийся разрыв ветер тут же погнал искры, но теперь цепляться им было не за что. Снег между амбаром и конюшней утоптали, горящие щепки сбивали метлами и лопатами.

Из конюшни вывели последних лошадей.

Открытое пламя удалось сбить только к рассвету.

Амбара больше не было. На его месте лежала груда обугленных бревен, под которыми еще тлело и дымило зерно. Время от времени из развалин какой-нибудь вырывался какой-нибудь огонек. Его тут же заливали водой или забрасывали снегом, но через некоторое время дым начинал идти в другом месте.

Эпов поставил возле пожарища сменный караул.

— По четверо. Багры, лопаты и две полные бочки держать рядом. Пока все до последнего уголька не выстынет, не расходиться и разворошите этот завал.

Козловский писарь стоял у крыльца правления, прижимая к груди спасенную из кабинета книгу. Лицо у него было черное от копоти, волосы, с одной стороны, подпалены.

— Петр Петрович, — окликнул он атамана, — это похоже на поджог?

Эпов снял папаху и провел ладонью по мокрым волосам.

— А я почем знаю? Три года назад тоже сперва кричали, что поджог. Потом выяснилось: вольнонаемный обозник внутрь забрался папиросу выкурить. Умудрился в зерновой пыли огонь развести и окурок не затушил, собака.

Он посмотрел на дымящиеся развалины.

— Может, и нынче какой дурак отличился.

Прямых следов поджога не нашли. Замок исчез под завалом, стены рухнули внутрь, а площадь за ночь истоптали сотни ног. Огонь мог начаться и от папиросы, и от упавшей керосиновой лампы.

Когда стало ясно, что конюшню спасли, Петр Петрович направился в правление и позвал нас с дядей за собой.

В кабинете оказалось ненамного теплее, чем на улице, печь с вечера выстыла, а пол возле двери был еще мокрый от воды.

Писарь принес охапку дров, затопил и уселся за стол, намереваясь продолжать работу.

А Эпов даже шинели не снял.

— Никита Василич, — обратился к нему окружной атаман, — нужно составить ведомости сколько зерна было принято в общественный магазин к Рождеству. Отдельно рожь, пшеница, овес и семенной запас, а также сколько мешков спасти смогли и сколько можно перебрать после пожара. Горелое зерно людям не выдавать: сперва осмотреть, просушить и, если годно, то раздать нуждающимся.

Писарь торопливо заскрипел пером.

— Еще список тех, кому полагалась ссуда из магазина до нового урожая. Вдовы, старики, семьи казаков, находящихся на службе, их отдельно запиши. К полудню жду от тебя эти бумаги.

— А чем выдавать станем, Петр Петрович? — спросил писарь, не поднимая головы.

— У справных хозяев зерно имеется. Соберем сход и определим, кто сколько может выделить. Все под расписку, чтобы потом из общественного запаса вернем. У кого излишек есть, те не обеднеют. А вдовам и старикам до весны без помощи никак нельзя.

Он повернулся к окну. За стеклом люди продолжали растаскивать дымящиеся бревна.

— Семенного зерна не трогать, если только совсем край не придет. Весной коли что как-нибудь перебьемся, а вот если сеять нечего будет, то зимой тяжко придется.

— Новый амбар еще ставить нужно, — добавил дядя.

— Это да, не было печали, — вздохнул Эпов, — но на прежнем месте нельзя. Больно близко к конюшне. На сходе решим, но я бы вынес дальше, к задней стороне площади. До весны думаю сруб поставим под крышу, а там всем миром до нового урожая доделаем,

Эпов наконец снял шинель, а я заметил темнеющую прожжённую дыру на ее рукаве. Даже до чекменя в этом месте прогорело.

— Теперь донесение составим.

Никита Васильевич перевернул лист.

Петр Петрович начал диктовать детали произошедшего пожара. Когда обнаружили, какие строения пострадали, сколько людей участвовало в тушении, какие меры приняты. Затем добавил просьбу выделить Козловской зерновую ссуду до восстановления хлебозапасного магазина.

— Чистовой экземпляр, Никита, к полудню подготовь, — распорядился Эпов. — И копию подшей.

— Сделаю, — ответил тот, а атаман перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.

— Бумагу во Владивосток возьмете? По вашей службе быстрее уйдет, чем через все канцелярии.

— Возьму конечно, — ответил дядя.

Петр Петрович потер уставшие глаза.

— Три кобылы пали, теперь вот общественный магазин сгорел. Год у нас начинается так себе, — покрутил он рукой в воздухе.

Писарь подготовил донесение. Эпов запечатал пакет и передал Аркадию Игнатьевичу. Матвей Савельевич уже запрягал лошадей в сани.

Мы забрали документы и выехали из Козловской. Верстах в пяти свернули с тракта.

Снег на боковом ответвлении лежал почти нетронутым. Матвей Савельевич дважды останавливал сани, выходил и проверял колею впереди. Потом мы пересекли узкий перелесок и добрались до знакомой линейной избушки.

А там за столом уже сидел Шлыков. Дмитрий Егорович поднялся мне навстречу и пожал руку.

Возле печи стоял еще один человек. Я узнал его по суховатому лицу и привычке держаться чуть боком к двери.

— Сыч, — представил его дядя, будто забыл, что мы знакомцы еще по лагерю.

— Абиссинец, — кивнул тот.

Матвей Савельевич внес саквояж, поставил возле стены и запер дверь. Дядя достал из него карту Владивостока.

Аркадий Игнатьевич прижал края карты подсвечниками и указал карандашом на китайский квартал.

— По сведениям с того берега, Савва Ильич Руднев должен в ближайшее время появиться во Владивостоке.

Я подался ближе.

— Когда именно?

— Точного дня нет. Источник знает только промежуток. Руднев осторожничает и может несколько раз поменять и дорогу, и время.

— Зачем ему возвращаться на нашу сторону после Ульмы? — спросил я.

— Затем же, зачем он приходил прежде. Люди, деньги, склады и городские связи остались у него здесь, а после провала многое рассыпалось. Возможно, попытается собрать свою шоблу заново. А может получил новое поручение.

Сыч посмотрел на карту.

— Отчего его не взять полиции? В городе людей у них побольше нашего. Жандармам сообщить, порт закрыть — и все.

Аркадий Игнатьевич поднял на него глаза.

— А вы как думаете, отчего вас сюда собрали? Или до сих пор непонятно, что в одном из ведомств сидит его, или их человек?

Сыч только кивнул в ответ, не комментируя.

Дядя провёл карандашом по одной улице, потом по другой, показал несколько торговых дворов и проходы к гавани.

— О том, что Андрей Громов и Семён Бирюков вызваны во Владивосток для награждения, узнают на каждом углу. О настоящей цели их поездки сейчас знаем мы в этой комнате и ещё один человек в Хабаровске. Местные учреждения получат официальную бумагу. Постараемся, чтобы о награждении упомянула и городская газета.

— А вы уверены, что оно, награждение это не покажется Рудневу слишком явным совпадением? — спросил Шлыков.

— Для того вызов и официальный. Представление подано давно, подвигов за ними числится достаточно. Его превосходительство Унтербергер действительно будет вручать награды. Если Савва услышит, что наши парни прибыли покрасоваться перед начальством, тем лучше для нас. В Хабаровке он уже устанавливал за ними слежку, возможно, попробует и теперь.

Дмитрий Егорович посмотрел на меня.

— Стало быть на живца?

— Именно, — ответил дядя. — Руднева по всему городу искать смысла нет. Пусть его люди сами покажут, где он прячется.

Мне такое решение совсем не понравилось, но я пока промолчал, а дядя убрал карандаш и обвёл нас взглядом.

— Теперь главное. Руднева необходимо взять живым.

Он снова положил карандаш на карту.

— Порядок будет такой. Андрей и Семён появляются в городе открыто. Размещаются там, где им укажут, являются на награждение, выполняют официальные поручения. После церемонии гуляют по Владивостоку. Вот по этим местам, — дядя указал, маршруты на карте, — Руднев должен получить возможность установить слежку за ними.

— Нам хвост искать нужно? — спросил я.

— Вам, в первую очередь надо быть осторожными. Но и стараться выглядеть вполне себе обычно. Вести себя так, словно кроме награды вас ничего не занимает.

— Твоя тройка, Сыч, станет прикрывать Абиссинца и Рыжего, вести наблюдение, за теми, кто попытается наблюдать за ними. Как срисуете, то нужно дать понять Абиссинцу, что им пришло время раствориться. Далее уже ведёте, тех кто наблюдал. Брать только по моей команде, в том случае, если они не выведут на Руднева. Там уже попробуем их разговорить.

— Понял, — кивнул Сыч.

Аркадий Игнатьевич повернулся к Шлыкову.

— Дмитрий Егорович, ваши люди принимают наружное наблюдение. Пристани, почтовый тракт, дороги из города. Люди Сыча доводят до края своего участка, дальше подхватываете вы.

— У меня всего четверо человека, на такую территорию маловато будет.

— На месте вам передадут ещё две тройки. Всего будет десять человек. Больше нет, к сожалению.

Шлыков провёл пальцем по краю карты.

— Если выйдем на Руднева в результате наблюдения? Брать?

— Да, но сделать надо всё тихо. Постараться, чтобы его сообщники не видели его захвата.

— Когда возьмём, то куда его?

— Сообщу перед началом операции.

Сыч прищурился.

— Хотите через него и дальше работать?

— Возможно.

— Или от его имени?

— Возможно и так, все будет зависеть от того, как удастся его разговорить, — дядя повернулся к Матвею Савельевичу.

— На вас постой, и передвижение Абиссинца и Рыжего по городу. Вы для них — возница и человек, приставленный к награждаемым. Заодно будете держать связь с нашими группами. Сами Андрей и Семён не должны подавать наблюдателям никаких знаков, чтобы не раскрыться.

— Сделаем, — спокойно ответил Матвей Савельевич.

Теперь наша задача становилась понятнее.

— А оружие? — спросил Сыч.

— Используем скрытое. Стрелять только в крайней необходимости или чтобы не дать Рудневу снова уйти. Но помните главное! Мертвый он нам пользы особо не принесет, разве что время выгадать получиться, пока его не заменят.

— Выступаете порознь, — продолжил дядя. — Шлыков уходит первым. Сыч возвращается к своим. Мы с Матвеем Савельевичем сегодня выдвигаемся. Я пойду дальше во Владивосток, а Матвей Савельевич дождется вас в Платоно-Александровской.

— Окончательный инструктаж каждая группа получит отдельно, уже во Владивостоке, по свежим сведениям.

Дядя сложил карту. Шлыков забрал рукавицы и первым вышел из избы. Через несколько минут ушел Сыч. Матвей Савельевич вынес саквояж к саням и занялся упряжью.

Я задержал Аркадия Игнатьевича у стола.

— Мне Сашу надо привезти в Козловскую тридцать первого января. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение. Как думаете, к тридцать первому-то я вернусь?

Дядя подошел к окну и посмотрел на лес.

— Если наш человек с китайской стороны не ошибся, если Руднев придёт в названный промежуток и если возьмём его быстро — вернёшься.

— Много что-то «если», дядя….

— Тогда с пятого февраля начнется Масленица. За ней пост. Венчание придется переносить и проводить после Пасхи, а может и на лето, ежели служба затянется.

Я и сам это понимал. Просто надеялся услышать, что управиться мы обязаны быстро.

Аркадий Игнатьевич вздохнул.

— Ты же видишь, Андрей, что я до сих пор бобылем хожу. Как думаешь, почему?

Ответ мне и без того был понятен, а он помолчал, потом положил ладонь мне на плечо.

— Ты не думай. У тебя служба другая. Сыграем мы твою свадьбу, обязательно сыграем. И к сроку постараемся обернуться.

К Козловской мы вернулись спустя пару часов. Тракт уже был накатан, светило солнце ярко. Мы попрощались с дядей, а он подмигнул мне на прощание:

— Скажи Степану, что будет ему новенький телеграф! — хохотнул он.

На обратную дорогу мне в окружной конюшне выдали небольшую монгольскую лошадку.

Ночью удалось поспать не больше пары часов, да еще глаза слезились от дыма, а дорогу местами перемело, потому скучать в пути не пришлось. К вечеру показалось Лончаково.

Сначала направился в правление. Овсянников вскрыл пакет при мне. Прочитал первую страницу, перевернул, вернулся к началу.

— Значит, во Владивосток, на награждение.

Он поднял глаза на меня.

— Вас с Бирюковым вызывают лично. За спасение золотого обоза и предотвращение кровопролития на границе. Награды вручит его превосходительство генерал-майор Унтербергер, — он прокашлялся и постучал пальцами по столу, — это вы конечно дали!

— Когда выступать, Глеб Маркелович?

— Завтра утром выезжаете, велено не задерживать.

Овсянников прошелся по кабинету, потом остановился у стола.

— Тогда заодно еще одно письмо передашь во Владивостоке. Утром перед выходом зайди в правление, адрес я напишу и пакет запечатаю.

— Добре.

— Бирюкову скажи, чтобы тоже явился. Подорожные получите вместе.

Из правления я пошел к Саше.

Она открыла дверь и сразу нахмурилась.

— На тебе лица нет, и дымом пропах. Проходи, чего мерзнуть.

В горнице было тепло. На столе лежали отрезы ткани, мотки ниток и листок со списком свадебных покупок.

— Хорошая новость есть, — сказал я.

Саша остановилась.

— Отец Филарет книги поднял. Венчание третьего февраля, после обедни. Во втором часу.

Она несколько мгновений молчала, будто проверяла, не ослышалась ли.

— Правда третьего?

— Третьего. В Козловскую поедем тридцать первого января. Первого исповедуемся и подпишем обыск. Второго отстоим службу на Сретение, а на следующий день обвенчаемся.

Саша улыбнулась.

— Значит, все-таки до Масленицы.

— Вроде того.

Она подошла к столу и взяла список.

— Тогда надо сказать бабе Серафиме, Нюрке, Пелагее Александровне. Рушник я почти закончила. Свечи лучше взять в Козловской. С поручителями тоже определиться надо. Может спросим Степана Анисимовича и Дениса Ивановича.

— Отец Филарет то же самое сказал, сходим и спросим.

Саша тихо рассмеялась. Я дал ей порадоваться и лишь потом сообщил вторую новость. — Завтра с Рыжим уезжаем во Владивосток.

Улыбка не исчезла, но стала слабее.

— Опять? Надолго?

— Постараемся вернуться к тридцать первому. Нас вызывают для награждения: за золотой обоз и за то, что не дали устроить кровопролитие на границе. Вручать награды будет сам Унтербергер.

Саша посмотрела на мою грудь, словно уже примеряла на нее медаль.

— Значит, у аналоя встанешь со мной уже с двумя медалями? Не многовато ли праздников на одного жениха?

— Вторую еще получить надо.

— Получишь, куда ж теперь-то она от тебя денется.

Саша отложила список.

— Только мы же в Хабаровку собирались. Кольца выбрать, кое-что для дома купить. И перину еще надобно.

На полке возле образов стояла небольшая деревянная коробочка. В ней Саша хранила венчальные кольца родителей.

— Родительские наденем? — спросил я.

Она покачала головой.

— Нет, Андрей. Сам знаешь: отец в бою погиб, мама сгинула от лихорадки. По поверью, если возьмем их кольца, повторим их судьбу, пусть уж они останутся памятью.

— Во Владивостоке справлю.

Саша взяла узкую полоску ткани, обернула вокруг безымянного пальца правой руки и отметила место иглой. Потом сделала несколько стежков, чтобы отметка не стерлась.

— На вот тогда, покажешь мастеру. И себе такую же сделай.

— Сам сделаю, не переживай.

— Нет, Андрей. Тут дело тонкое, давай сюда палец.

Она сама обернула вторую полоску вокруг моего пальца и закрепила размер двумя красными стежками.

— Вот теперь не перепутаешь.

Остальные дела Саша распределила быстро. Баба Серафима поможет со свечами и рушником, Нюрка — с одеждой, Пелагея Александровна — с угощением. Потом пошли еще какие-то мелочи, и вскоре у меня от одного списка голова кругом пошла. В какой-то момент я поймал себя на том, что уже перестаю различать половину слов.

Наконец Саша немного помолчала и сказала:

— Ну вот, вроде ничего не забыла.

Из всего сказанного я понял уловил только одно: надо достать гожую перину.

Мы попрощались во дворе. Саша, счастливая, побежала в дом и по пути позвала Нюрку обсуждать подготовку к торжеству.

Рыжего я нашел в конюшне. Семен чистил своего мерина и насвистывал. Увидев меня, сразу отложил щетку.

— Ну? Как сходили в Козловскую? Всех коней распродали к свадьбе?

Сил у меня на шутки уже не было даже, поэтому я просто отчеканил:

— Завтра едем во Владивосток — за наградами.

— Официально, значит, вызов пришел?

Я огляделся. В соседнем деннике возился конюх, поэтому я махнул другу головой, и мы вышли за сарай.

— Руднев должен появиться в городе.

Семен перестал улыбаться.

Я коротко рассказал, что нам поручили.

Рыжий выслушал до конца, потер ус:

— Во всяком участвовал, но червяком на крючке еще не бывал. А я ведь чуял чего-то, и вот чуечка меня опять не подвела.

— Все, Семен, собирайся, завтра у правления.

К Кравцовым я пришел уже в темноте.

Степан Анисимович сидел за столом и возился с портупеей.

Я рассказал о пожаре в Козловской и предписании.

— Во Владивосток нас с Семеном вызывают. Награждать станут.

Крестный отложил шило, глянув на меня вопросительно, ожидая продолжения.

— Завтра выступаем. Вернуться надо к тридцать первому января. Отец Филарет назначил венчание на третье февраля.

Пелагея Александровна перекрестилась.

— Слава Богу, определились наконец.

Степан Анисимович долго смотрел на меня.

— Стало быть, свадебные хлопоты на нас.

— Ну, — я пожал плечами, — там Нюрка еще помочь должна.

— Давай свой список, что ты там его в руке маешь!

Я вздохнул и протянул его крестному.

— Через несколько дней, — начал он, внимательно перечитывая, — обоз в Хабаровку пойдет. Олег с матушкой поедут, коли дорога будет добрая. Она лучше любого купца знает, как перину выбрать добротную, да и про все остальное потребное то же.

Пелагея Александровна взяла список.

— С Сашей завтра поговорю, соберем свой женский совет.

— Ну и по поручителям надо решить. С Денисом Ивановичем я еще не успел переговорить.

— А второй кто? Дениса Ивановича-то я и сам спрошу, — сказал крестный.

— Да тут даже я и не думал, — улыбнулся я. — Не второй, а первый, это вы, крестный.

Степан Анисимович заулыбался и подкрутил усы.

— От такой чести не откажусь. Чай, батьке твоему обещал. Так что все чин по чину будет.

Из поясного кошеля я достал деньги, полученные за кубанский курень.

Кредитные билеты легли на стол толстой пачкой. Степан Анисимович удивился не меньше моего в почтовой конторе.

— Это чего?

— Деньги за дом на Кубани. Сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек. Сто пятьдесят оставлю вам.

— Мне-то зачем такая казна?

— На свадьбу берите с нее сколько понадобится. Тут и хозяйством обзавестись должно хватить и нам на первое время с Сашей тоже.

Крестный ухмыльнулся.

— Добре!

Пелагея Александровна уже принесла чистый холщовый мешочек. Деньги пересчитали. Крестный перевязал мешочек суровой ниткой и унес к себе.

Вечер ушел на сборы.

Я вычистил револьвер, смазал «Ли-Метфорд». На морозе английская винтовка капризничала, но во Владивостоке могла пригодиться. В ранец уложил запасную рубаху, приготовил башлык, что Чугунов прислал, еще оставшиеся пятнадцать патронов, попробую в городе разжиться запасом, а то никуда не годиться.

Отдельно завернул дорожные бумаги и две полоски ткани с мерками для колец.

Спать лег поздно, а затемно меня поднял Степан Анисимович.

Семен привел к правлению оседланного коня и держал в поводу заводного мерина.

В кабинете горела лампа, Овсянников уже занимался бумажной волокитой.

Нам выдали предписание, подорожные на постой и фураж, разрешение также получать сменных лошадей, где они имеются, и распоряжение по оружию.

Глеб Маркелович протянул мне запечатанный пакет.

— Вот адрес, передашь его от меня.

— Добре, Глеб Маркелович, сделаю.

— Во Владивостоке явитесь по адресу, что указан в предписании. Справу привести в порядок заранее. Перед его превосходительством Лончаково не позорить!

— Будет сделано, — сказал Рыжий.

Снаружи хлопнула дверь. В сени вошел Макар Завьялов. Обычно спокойный, сейчас он выглядел сердитым. Борода покрыта инеем, винтовка выглядывала из-за плеча.

— Глеб Маркелович, дело скверное.

— Что случилось, Макар? —поднял голову Овсянников.

— Петли утром проверял, за Гнилым логом. Два зайца попались. Один дохлый, петлю изгрыз почитай наполовину, а вокруг морды снег в слюне и крови. Я сперва решил, лиса его потрепала.

— А второй?

— Второй живой был. Меня увидел и не побежал. Стоит и прям шатается. Я палку протянул — он на нее бросился, зубами щелкает. Глаза мутные, задние лапы совсем не держат. Добил из ружья, но руками трогать не стал.

В кабинете повисла все замолчали, первый подал голос писарь:

— Неужто водобоязнь? — спросил Парамон.

Завьялов пожал плечами.

— Может, и она. Может, другая хворь. По зайцу кто ж точно-то скажет? Только здоровый зверь так себя не ведет.

— А тушки где? — спросил Овсянников.

— Оставил на месте, снегом завалил и ветку надломил, чтобы никто не полез. Могу показать.

Глеб Маркелович подошел к двери и позвал дежурного.

— Немедля передать на пост. Детей за околицу и в лес не пускать. Собак держать на привязи, на охоту временно не брать с собой. К павшим и странно ведущим себя зверям не подходить. Если скотина вернулась с укусом или раной, то запереть отдельно и сразу о том доложить.

Он повернулся к Завьялову.

— Возьмешь двух казаков, покажешь место. Зайцев голыми руками не трогать. Сжечь там же вместе с петлями, а что не сгорит — глубоко закопать. Лис и бродячих собак, которые без страха идут к станице, уничтожать без раздумий.

— Добре.

— И еще. О каждом укусе человека немедленно докладывать мне и Юдинцеву. Не ждать, пока само заживет.

Парамон записывал распоряжения на отдельном листе.

Завьялов кивнул нам.

— Далеко собрались?

— Во Владивосток, — ответил Рыжий. — Награды получать.

— И то верно. Пока мы тут за зайцами гоняемся, кому-то надо честь станицы поддерживать.

— Не завидуйте, дядька Макар. Вернусь, дам медаль подержать.

— Ступай уже, герой.

Прощались недолго. Степан Анисимович пожал мне руку. Саша отряхнула снег с плеч и еще раз напомнила про кольца.

— Простые бери, Андрей.

— Помню.

— И к тридцать первому тебя жду.

— Постараюсь, Сашенька.

Мы вывели коней на зимник. Первое время Рыжий не умолкал.

— Вот погляди, Андрюха. В прошлый раз награждали тебя, а мне только лишь шашку дали, а теперь гляди нас обоих. Еще пара таких поездок — и придется для наград отдельный сундук заводить.

— У тебя еще и для портков сундука отдельного нет, а ты уж под награды задумал.

— Значит, сразу два заведу, дело-то не хитрое! Было бы чего туда складывать.

Лончаково уже скрывалось за нашими спинами, и мы ехали молча.

Зимник шел между низким ельником и зарослями ивняка. Снег здесь был утоптан, по сторонам лежали старые заячьи следы. После рассказа Завьялова я смотрел на них внимательнее обычного.

На повороте конь Рыжего вдруг всхрапнул и шарахнулся к середине дороги.

— Тихо, тихо, — Семен натянул повод.

Из ивняка вышла лиса.

Она остановилась шагах в двадцати. Рыжая шерсть свалялась, морда и грудь были мокрыми. Задние лапы подкашивались, отчего зверь двигался неровно, словно пьяный.

Здоровая лиса нас давно бы почуяла и исчезла, а эта странно смотрела прямо на лошадей.

Потом опустила голову, вцепилась зубами в торчащую из снега ветку и принялась рвать ее, мотая из стороны в сторону.

Я потянулся за револьвером, а Рыжий уже снимал винчестер с плеча.

Лиса выпустила ветку и из пасти потянулась слюна. Она сделала несколько шагов, завалилась набок, потом резко вскочила и бросилась к нам.

Лошади шарахнулись.

Семен выстрелил. Пуля взбила снег перед лисой. Та метнулась в сторону и оказалась прямо под копытами моего мерина.

Я развернул коня, стараясь не дать зверю зайти сзади. Лиса клацнула зубами, прыгнула, повиснув на передней ноге.

Мерин дико заржал, взвился на дыбы. Я удержался в седле, но под задними копытами оказался гладкий, утоптанный снег.

Конь поскользнулся.

Я успел выдернуть правую ногу из стремени и оттолкнуться. Упал в снег на плечо, перекатился и услышал тяжелый хруст.

Мерин рухнул набок.

Лиса выпустила его ногу и снова бросилась вперед.

Грохнул выстрел. Зверя отбросило на край дороги. Лиса еще несколько раз дернулась и затихла.

— Андрей, ты как!

— Цел, кажись.

Я поднялся. Правое плечо отозвалось болью, но рука двигалась. Рыжий спрыгнул с коня, не приближаясь к лисе.

Мерин лежал на боку и пытался поднять голову. Передняя левая нога ниже колена была вывернута. Кость кожу не прорвала, но стоило коню пошевелиться, как нога складывалась там, где сустава быть не могло.

На путовом суставе темнели глубокие следы зубов.

Я опустился рядом, провел ладонью по шее. Мерин был весь мокрый, дышал часто. Попытался подняться, дернул здоровыми ногами и захрипел от боли.

— Не трогай, лежи.

Рыжий осмотрел перелом, потом посмотрел на меня.

— Может, шину?

Я покачал головой.

Такой перелом не исправить ни шиной, ни веревкой. Даже если дотащить мерина до Козловской, он уже не встанет. Не известно, к чему приведет укус лисы, но тут он был не решающий. Ногу мерин повредил безнадежно.

Я вытащил револьвер.

Мерин повернул ко мне голову. В большом темном глазу отражались снег и моя фигура, склонившаяся над ним

— Отойди, Сема.

Рыжий молча сделал несколько шагов и отвернулся.

Я опустился возле головы коня, погладил его по загривку и поднес ствол.

— Прости, братка.

Рыжий вернулся ко мне, когда все закончилось. Встал рядом, снял рукавицу и осторожно взял за правое плечо.

— Андрюха, подними-ка руку.

Я поднял. Боль протянулась от ключицы к лопатке, но рука слушалась.

— Теперь вперед.

Я вытянул руку.

— Жить буду, Сема, — сказал я.

— Я вижу. Сильно ушибся?

— Повезло, что в снег завалился. А ежели бы на твердую землю или камень…

Мы оба посмотрели на дорогу.

Лиса лежала у обочины шагах в пятнадцати и не шевелилась.

— Готова, — сказал Рыжий.

— Вижу. Все одно не лезь.

— Да уж понятно.

Он обошел лису стороной.

До Козловской оставалось всего несколько верст. На дороге лежали мерин и лиса, к которой лучше было не прикасаться. Оставлять зверя тоже нельзя: выйдет собака, растащат дикие звери, и зараза пойдет дальше. На мерине оставались седло, переметные сумы, скатка и почти половина нашей поклажи.

Бросить все это мы не могли. Путь впереди немалый.

Семен посмотрел на своего коня. Тот стоял в стороне, привязанный к дереву, заметно дрожал и косил глазом на лису.

— Я в Козловскую скачу, — решил Рыжий. — Приведу подмогу, а ты пока здесь оставайся.

Он проверил подпругу, закинул винчестер за спину, отвязал коня и вскочил в седло. Сначала пустил мерина шагом, а когда тот успокоился, перешел в намет и вскоре скрылся за поворотом.

Топот быстро стих. Я остался один и занялся павшим мерином.

Начал с переметных сум. Расстегнул ремни, снял обе и отнес подальше от туши. Туда же положил ранец, скатку, мешок с овсом и сверток с дорожными харчами.

С подпругами пришлось повозиться: одну прижало тушей. Я отпустил пряжку с другой стороны, потянул ремень, но тот не шел.

Пришлось достать нож и перерезать подпругу возле пряжки.

Седло снялось вместе с потником. Его я осмотрел снизу: ни крови, ни слюны. Положил шерстью вверх, а сверху поставил седло. Стремена подтянул и связал путлища.

Узду снимал последней. Мерин уже не шевелился. Я вытянул повод из-под шеи, расстегнул налобный ремень и осторожно стянул оголовье.

На удилах уже появился иней.

Я машинально потянулся согреть удила ладонью. Не раз делал так раньше, прежде чем вложить холодное железо в конскую пасть. Потом вспомнил, что надевать эту узду больше некому, и положил ее рядом с седлом.

В лесу каркнула ворона.

Черная птица села на верхушку сухой лиственницы, наклонила голову и стала разглядывать дорогу. За ней появилась вторая.

— Рано собрались, — сказал я и хлопнул рукавицей по прикладу винтовки.

Вороны отлетели, но недалеко.

Я присел на седло, но без движения сразу начал подмерзать. Пришлось подняться и пройтись вдоль дороги. Плечо ныло, а в ушах все еще стоял последний выстрел.

Наконец со стороны Козловской донесся скрип полозьев.

Первым показался Рыжий. Следом шли широкие розвальни, запряженные парой. На передке сидел казак, рядом лежали два мешка с известью, ломы, лопаты и жестяная посудина с керосином. За санями ехали еще двое казаков и урядник, ведя в поводу заводного мерина.

Семен спрыгнул первым.

— Долго ждать пришлось?

— Да уж, чутка подмерз.

Урядник осадил коня шагах в тридцати от лисы и спешился. Был он уже не молод, с короткой седеющей бородой. Место осмотрел неторопливо: сперва лису, потом борозды от копыт и падения, затем покусанную ногу мерина.

К морде зверя близко не подходил.

— Ну да, — произнес наконец. — Дело скверное. Намедни уже шум из-за одной лисицы подымали.

Он достал из-за пазухи сложенный лист, положил на седло и нацарапал карандашом несколько строк: время, место, наши имена, гибель мерина и то, что седельное имущество снято.

— Атаману нашему передадите. Никита Васильевич в книгу все внесет.

Казак у саней тем временем сгружал лопаты и мешки. Один из них оказался надорван, из прорехи белой струйкой сыпалась известь.

— Лису здесь жечь станете? — спросил Семен.

— Здесь. Костер разведем, керосином прольем. Коня в станицу тоже не потащим. Вон за ивняком низина, там землю ломами возьмем. Яму известью пересыплем.

Урядник посмотрел на мерзлую землю и вздохнул.

— Работенки почитай на весь день. Вы отправляйтесь в Козловскую, мы тут сами разберемся. Вон того мерина бери, пожитки на него и перекидывай. Остальное на розвальнях вывезем.

Мы перетащили поклажу, закрепили седло и сумы, привязали скатку. Конь недовольно поводил ушами, но стоял спокойно.

Перед поворотом я еще раз оглянулся. Казаки уже носили из леса сушняк и складывали костер в стороне от дороги. Над лиственницами снова кружили вороны, и теперь их стало больше.

До Козловской дошли без приключений.

На площади возле правления стояло непривычно много саней. Лошади были привязаны к коновязям и заборам, у крыльца толпились казаки. Одни курили, другие переговаривались вполголоса и поглядывали на окна.

Изнутри доносился спор.

— А ты со своего двора сколько дать готов?..

— Не поровну делить надо, а по числу душ…

— Вдовам сперва! И тем, у кого мужья на службе…

— Так до весны же и самим не хватит!..

Потом гвалт перекрыл бас Эпова. Что именно он сказал, я не расслышал, но за дверью ненадолго стало тише.

— Сход у них тут, видать, — пояснил Семен. — Когда сюда прискакал, только собираться начинали. По зерну решают.

После пожара в хлебозапасном магазине иначе и быть не могло.

Мы поднялись на крыльцо. Дежурный встал перед дверью, словно ждал, что мы станем прорываться силой.

— К Петру Петровичу, — сказал я.

— Обождать придется.

— Нас Эпов ждет, — вмешался Рыжий. — Я уже докладывал. Людей на тракт он со мной сам отправлял.

— Может, и ждет. Только сейчас не примет. Не видите, что ли, не до того сейчас.

Я достал записку урядника.

— Это надо передать ему лично. На дороге мы мерина потеряли, седельное имущество сняли. Нам бы нового коня по подорожной получить, да путь продолжить.

Дежурный протянул руку.

— Давайте записку. Передам, как освободится.

Я записку не отдал.

— Урядник велел вручить Петру Петровичу.

— Значит, вручите опосля схода.

За дверью снова загалдели. Кто-то ударил ладонью по столу так, что звякнуло оконное стекло.

— Да какое поровну?! У Степана двор полный, а у Горшковой трое малых!..

— Я не отказываюсь! Только пущай все в книгу запишут…

Эпов снова что-то гаркнул. Спорщики притихли, но ненадолго.

Семен покосился на меня.

— Надолго это?

Дежурный пожал плечами.

— Пока не договорятся. С зерном быстро не бывает.

— Тогда проводи нас к есаулу Медведеву, — предложил я. — Михаил Валерьянович записку примет и с конюшней распорядится.

— Тоже не выйдет. Он там же, с Петром Петровичем ведомости сверяет.

Я спрятал записку за пазуху. Пропускать нас дежурный явно не собирался, а стоять на крыльце и слушать спор о четвертях зерна можно было до морковкина заговенья.

— Пойдем, Сем.

— Куда?

— Пока суть да дело, свечи выберем.

Он уставился на меня.

— Какие еще свечи?

— Венчальные. Саша говорила, в Козловской лучше взять. Нам все равно ждать придется.

Дежурный подсказал, что церковным товаром торгуют в крайней лавке возле Николаевской улицы. Коней оставили у правления, а имущество сложили под навесом.

Нужную лавку мы нашли по выставленным в окне иконам. На прилавке лежали молитвенники, связки тонких свечей и раскрашенные печатные листы.

За самим прилавком стоял сухонький мужичок в жилете и полотняной рубахе, с пенсне на носу. Он оглядел нас исподлобья и задержался взглядом на винтовках.

— Чего желаете, господа?

— Две венчальные свечи бы нам нужны, — сказал я.

Лавочник скрылся за занавеской и вернулся с длинной коробкой. Внутри лежали свечи, переложенные бумагой: простые и украшенные восковыми цветами, перевитыми полосами и золочеными бумажными ободками.

Я выбрал две из темно-желтого воска, без цветов и позолоты. Саша просила простые.

— Эти долго горят? — спросил Семен.

— На венчание точно хватит, — ответил лавочник.

Он обернул свечи бумагой, уложил между двумя тонкими дощечками и перевязал тесьмой.

— Так в дороге не поломаете. Только возле печи не держите, а то поплывут.

— Благодарствую.

Я уже полез за деньгами, когда Семен повернулся к стене и замер.

— Андрюха.

— Чего еще?

Он не ответил. Подошел к стене, где висели раскрашенные листы, и снял один.

Крупными буквами на нем значилось:

«РУССКИЕ КАЗАКИ В АФРИКЕ. РАЗОРЕНИЕ НОВОЙ МОСКВЫ И ЛИХОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ ИЗ ФРАНЦУЗСКОГО ПЛЕНА».

Ниже красовался рисунок.

Слева среди пальм стоял форт с русским флагом. По нему палили три французских корабля. Справа казаки уже захватывали огромное военное судно. Посреди палубы возвышался рыжебородый богатырь с двумя шашками: одной размахивал над головой, второй указывал на французского офицера, летевшего за борт.

Возле мачты другой казак разрывал на себе цепи.

На дальнем берегу торчали остроконечные пики гор. Еще там бродил верблюд, а под пальмой лежал желтый лев с почти человеческим лицом.

Я некоторое время разглядывал эту картинку.

— Ну? — спросил Семен.

— Красиво.

— Вот именно. Неужто не понял? Вон же я.

Он ткнул пальцем в рыжебородого богатыря.

— У тебя тогда и шашек-то не было.

— Художнику виднее, что у меня было, а чего нет, — засмеялся Семен.

— А меня здесь вовсе нет.

Рыжий осмотрел лист и указал на казака, разрывающего цепь.

— Вот ты.

— Этот мужик раза в два меня шире.

— Отчего же? В плечах сходство имеется.

— У него усы до груди.

— Так художник тебя приукрасил. Правду бы нарисовал, люди не поверили бы.

К нам подошел лавочник.

— Хороший лубок. Третьего дня почтовым обозом из Владивостока привезли. Быстро разбирают.

— Это во Владивостоке рисовали? — спросил я.

Торговец перевернул лист и прищурился, отыскивая мелкую строку.

— Санкт-Петербургская художественная литография… Художник Ф. А. Лапшин.

Я не сразу понял, что он прочел.

— Кто? Кто, говоришь?

— Лапшин, — повторил торговец. — Ф. А.

Я выхватил у него лист и поднес ближе к окну. Под картинкой и вправду стояло: «Художник Ф. А. Лапшин».

Фамилия могла совпасть. Инициалы тоже. Но человек, знавший столько подробностей про Африку, у нас был один: Федор Анциферович.

— Андрюха, ты видал? — Рыжий ткнул пальцем в подпись. — Я его на «Метеоре» за французские списки чуть не пристрелил, а он теперь про нас лубки рисует! Во дает!

— Да уж, — выговорил я, разглядывая мелкие буквы. — Вот от кого не ожидал.

Почитай год от него ни слуху ни духу. И вдруг встретились в козловской лавке на листе бумаги.

Я снова посмотрел на лубок и невольно улыбнулся.

— Значит, до Петербурга наш доктор все-таки добрался. И, гляди, про нас не забыл.

В лавке находились еще две покупательницы и мальчишка лет десяти. Услышав разговор, они придвинулись ближе.

— А вы и вправду там были?

— Были, — важно подтвердил Рыжий. — На этом самом корабле.

— И француза за борт бросали?

— Не бросали мы никого, — ответил я. — Команду связали и заперли.

— Так на картинке вон летит.

— Художник шибко торопился, веревку дорисовать не успел, — объяснил Семен.

Одна из женщин перекрестилась.

— Это сколько же вас было, чтобы целый корабль захватить?

— Пятнадцать всего, — сказал Рыжий. — Почти все кубанские казаки. А еще доктор с нами был, который теперь вон художником заделался.

Мальчишка показал на льва.

— А такого страшного зверя и правда видали?

— Видали. Только наши тигры куда страшнее, — ответил я.

Мальчишка распахнул глаза. Лавочник тоже посмотрел на нас с новым интересом.

— Выходит, вы из тех самых казаков?

— Выходит так, — не стал я отрицать.

Рыжий уже держал в руках несколько листов.

— Почем они?

— По пяти копеек за лист.

— Десять заворачивайте.

Лавочник решил, что ослышался.

— Сколько?

— Десяток.

— Тебе зачем столько? — спросил я.

— Подарки. Себе одну оставлю. Анне Григорьевне привезу. Пущай знает, возле кого носом воротит. Еще одну отправлю за Турий Рог.

Я улыбнулся, а Семен покосился на лавочника.

— Девушке одной. Она мне папаху добрую справила, надо и отдарок сделать.

— Что, обеим одинаковые картинки подаришь?

— История-то у меня одна, Андрюха. Не поеду же опять в Африку ради новых картинок.

Рыжий пересчитал листы.

— Пять мне, а пять тебе.

Я хотел сказать, что мне столько не требуется, но подумал и согласился. Одну подарю Саше, вторую крестному. Олегу с Татьянкой лучше тоже отдать отдельную отложить. Одну завезу Ильке, последнюю отправлю на Кубань Федору Николаевичу. Может, до него эта картинка еще не добралась.

Чугунов при виде рыжего богатыря с двумя шашками наверняка выскажется емко, но хранить лубок будет бережно. Это к гадалке не ходи.

— Берем, — решил я. — Только заверните получше. Нам до Владивостока ехать.

Лавочник отсчитал десять экземпляров, переложил тонкой бумагой и свернул вокруг деревянной палочки. Снаружи обернул промасленным полотном и перевязал бечевкой.

Получилась трубка длиной почти в аршин.

— Не мочите, а то краска потечет. И поперек седла не кладите, переломаете.

— Сбережем, будь покоен, — пообещал Рыжий.

Мы рассчитались. Я убрал свечи в ранец, а Семен пристроил сверток с картинками под мышкой.

В этот миг дверь лавки распахнулась. На пороге появился давешний дежурный из правления. Дышал тяжело, папаха съехала набок.

— Вы чего так долго?

— Сход закончился?

— Покуда распустили. Пулей ступайте, пока станичники атамана опять зерном не озадачили.

Обратно мы рванули почти бегом. Семен нес лубки, словно важные карты.

Из правления выходили казаки. Одни выглядели довольными, другие продолжали спорить прямо на крыльце. Возле двери уже ждал Эпов.

— Заходите, — сказал он с порога.

Петр Петрович взял записку урядника, пробежал глазами и опустился на стул.

— Что же за напасть на начало года, — проговорил он. — Давеча еще одну лисицу возле станицы подстрелили.

— В тайге?

— За последними огородами, у навозной ямы. Среди бела дня вышла. Собаки на нее поднялись, а она не ушла, наоборот, сама кинулась. Хорошо, Митрич с ружьем рядом оказался. Пристрелил и сжег там же.

— Тоже слюна брызгала?

— Говорит, пасть мокрая, на ногах плохо держалась. Я тогда решил: старый подранок или от голода совсем одурела. Теперь уж не знаю.

Никита Васильевич развернул журнал.

— Давайте по порядку, Андрей. Когда из Лончаково выехали?

Я назвал время.

Писарь уточнил, на какой версте встретили лису, с какой стороны она вышла, кто стрелял и сколько раз. Записал, что зверь бросился на лошадей, укусил мерина за левую переднюю ногу, после чего тот поскользнулся и получил перелом.

— Масть и приметы мерина?

Никита Васильевич заглянул в выданную ведомость.

— Гнедой, узкая белая звездочка на лбу, правая задняя нога по бабку белая. Из нашей конюшни, по бирке сорок второй.

— Все верно.

Писарь проговорил, сверяясь с записью:

— Добит из револьвера по причине неисправимого перелома и укуса лисицы, возможно, больной водобоязнью.

Он подвинул книгу ко мне. Я прочел запись и расписался. Следом поставил подпись и Семен.

Достал подорожные и разрешение получать сменных лошадей. Эпов сверил печати.

— Выдадим другого.

Он вызвал дежурного.

— Скажи конюху подобрать спокойного мерина. Осмотреть при Громове, подготовить к дороге, покормить.

— Слушаюсь.

Когда дверь закрылась, я спросил:

— Новых случаев после тех трех кобыл не было?

— Не было, — ответил Эпов. — Остальная скотина внешне здорова. Дворы обходят утром и вечером. Ту конюшню пока держим пустой. Отчего кобылы пали, так и не знаем.

Он потер лоб.

— Амбар еще не успел остыть, лисицы к жилью прут, теперь вот ваш мерин… Чтобы разом столько напастей, такого и не припомню.

Пока конюх подбирал лошадь, нас напоили горячим чаем. Петр Петрович велел Никите Васильевичу оформить отдельное донесение по случаям с дикими животными и передал его мне: по прибытии во Владивосток надлежало сдать в Приморское областное правление, на имя областного ветеринарного врача.

Нового мерина привели минут через двадцать. Гнедой, невысокий, но крепкий.

— Этот под седлом смирно идет, — сказал конюх. — На почтовой гоньбе ходил, выстрелов не пужается.

Я осмотрел глаза: чистые, без мути и гноя. Поднес ладонь к ноздрям, послушал дыхание, ощупал сухожилия, поднял каждое копыто, проверил подковы и шипы. Ни припухлости, ни явного воспаления. Шерсть гладкая.

— Пройдись, будь добр.

Конюх провел мерина шагом. Конь не прихрамывал, повод не рвал, а вернувшись, снова полез к торбе с овсом.

— Гожий мерин. Беру.

Оседлали моим седлом. Перерезанную подпругу заменили и отдельно вписали в ведомость. Я затянул приструги, проверил путлища и приторочил сумы.

Мы простились с Эповым и выехали из Козловской.

До последних дворов шли шагом. Когда правление и церковный купол скрылись за поворотом, Семен придержал коня.

— Андрюха, ты что молчишь? Неужто удумал чего опять?

— В гасян к Ильке заехать надо, Сема. Думаю, как обернуться пошустрее.

Рыжий недовольно выдохнул.

— Братка, у нас приказ. Награждение ко времени привязано, и не только оно. Мы уже часов пять потеряли, а тут крюк давать, да еще частично назад.

— Отсюда до гасяна верст пять. На все про все уйдет не больше двух часов.

— Если не задержимся. Дорога зимняя, а дядька твой ясно сказал: идем впритык.

Перед глазами снова встала лиса, вцепившаяся в ногу мерина.

— Люди каждый день на промысел выходят. Ребятишки возле леса носятся, собаки свободно бегают. Анда кормится сам. Попадется такая лиса охотнику, беда будет. А ежели тигр заразится? Это тебе не лисица.

Семен поправил ремень винчестера.

— Они же тайгу лучше нашего знают, Андрюх!

— Тайгу знают. А про такую хворь могут и не знать. Мы сами про зайцев услышали перед самым отъездом. Надо предупредить. Потом наверстаем, поспим поменьше, нам не привыкать!

Рыжий несколько мгновений смотрел на меня, потом оглянулся на зимник.

— Ну, погнали, Абиссинец, коли так.

На ответвлении мы свернули с тракта.

Дорога к гасяну шла вдоль замерзшей протоки. Под снегом темнела колея от полозьев. Шли рысью, где позволяла дорога, переходили в намет и добрались быстро.

У опушки нас встретил собачий лай. Две собаки рванулись навстречу, но, почуяв знакомый запах, остановились. Одна завиляла хвостом, вторая продолжала лаять и пятилась к жилищам.

— Узнали вроде, — сказал Семен.

— Только беспокойные они чего-то.

Я привычно вглядывался в сторону де Пассы.

Раньше Анда либо выходил навстречу, либо обнаруживался возле шамана. Иногда его сперва замечали лошади: начинали храпеть и косить глазами туда, где полосатая туша лежала в снегу.

Теперь тигра нигде не было, и от этого на душе стало неспокойно.

Навстречу вышла Анинэ. На ней был короткий меховой халат, волосы убраны под темную повязку. Девушка окликнула собак, и те быстро угомонились.

— Андрей, Семен, здравствуйте.

— Доброго здравия, Анинэ.

Она провела нас к де Пассы. Лошадей оставили у коновязи, подальше от собак. Я снял «Ли-Метфорд» с седла и повесил на плечо. Сегодня расставаться с оружием не хотелось.

Внутри было тепло. У очага сидел Пасса и перебирал высушенные корни. Рядом лежали нож, костяная игла и моток жил.

Илька сидел у дальней стены на сложенной шкуре и возился с кожаным ремешком.

Увидев нас, он поднялся. Вставал осторожно, помогая себе рукой, но до нас дошел сам. Я шагнул навстречу и обнял его, стараясь не сдавить грудь.

— Здорово был, брат.

— Слава Богу, Андрей. Долго же тебя не было. Что-то стряслось? — спросил он, заметив мое напряженное лицо.

Рыжий дождался своей очереди и хлопнул Ильку по плечу.

— Гляди-ка, уже на ногах. Скоро опять по тайге носиться станешь.

— Могу и сейчас.

— Не можешь, еще рано, — сказала Анинэ, закрывая вход.

Пасса слегка улыбнулся, а Илька махнул рукой и снова сел. Дышал уже без хрипа, голос окреп. Только временами прикладывал ладонь к груди. До полного выздоровления было еще далеко.

— А где полосатый? — спросил Семен, оглядываясь. — А то я уж папаху прятать готовился.

— С утра в тайгу ушел, — ответил Илька. — Последние дни все дальше и дальше уходит.

Я посмотрел на Пассу.

— Насовсем ушел, дедушка?

— Нет. Анда пока с нами, — ответил старик. — Но он уже большой зверь. А большому зверю здесь тесно. Потому приходит, когда сам хочет.

Пока Анинэ хлопотала у очага, Семен сходил к коням и принес промасленный сверток. Я развязал бечевку, вынул один лубок и протянул Ильке.

— Это тебе, брат, из Козловской привезли.

Илька осторожно развернул лист. Прочел крупную надпись, потом долго разглядывал рыжебородого казака с двумя шашками, корабль и француза, летевшего за борт.

— Это вы?

— Художник так решил. Вон тот с двумя шашками — Семен. А тот, что цепи рвет, будто бы я.

Илька сравнил Рыжего с нарисованным богатырем.

— Семен здесь лучше.

— Потому как художник меня лично знает, — не смутился Рыжий.

Илька улыбнулся и бережно положил лубок на шкуру возле себя.

— Спасибо, Андрей. В своем де повешу.

Вскоре Анинэ поставила перед нами крепкий чай, ягодное варенье и сухари. Пасса дождался, пока мы согреемся, и спросил:

— Ты пришел не только Иллариона проведать.

— Не только.

Я рассказал про зайцев за Гнилым логом, потом про лису на тракте.

— Конь погиб? — спросил Илька.

— Ногу сломал при падении. Пришлось пристрелить, — ответил я, чуть отведя глаза.

Побратим молча кивнул.

Потом рассказал про вторую лису возле Козловской и трех кобыл, павших у них за короткий срок.

Пасса слушал не перебивая. Когда я закончил, задал несколько вопросов.

— Лисица боялась людей?

— Нет, дедушка. Совсем не боялась.

— От огня, шума, выстрела разве не шарахнулась?

— После первого выстрела метнулась, но не убежала. Сразу снова рванула к лошадям.

— Другие следы возле нее были?

— Только ее. Из ивняка она одна вышла.

Старик поворошил угли тонкой палочкой и задумался.

— Мы тоже видели плохое.

Пасса попросил Анинэ позвать одного из охотников. В де вошел пожилой мужчина, снял меховую шапку и присел возле входа.

Он заговорил по-гольдски, а Илька переводил.

Три дня назад охотник ночевал у промыслового становища. Среди дня к шалашу вышел соболь. Не прятался, не кружил, подошел почти к самому костру и остановился.

Охотник бросил в него горящую ветку. Здоровый зверь ушел бы сразу, а этот лишь отскочил и снова двинулся вперед. Пришлось застрелить и сжечь прям на месте.

Пасса отпустил его и рассказал еще об одном случае. Вчера другой охотник приметил зайца у старого горельника. Зверек долго кружил вокруг куста, несколько раз врезался в валежник и подпустил человека почти вплотную. Когда тот ткнул лыжей в снег, заяц не убежал, а прыгнул на нее.

— Убил? — спросил Семен.

— Убил, — кивнул Илька.

Я посмотрел на Пассу вопросительно.

— Тайга больна, — сказал старик. — Не знаем только, откуда пришла та болезнь.

За стеной залаяла собака, другие подхватили, затем все стихло. Анинэ отложила нож, которым разделывала рыбу.

— Одна собака вернулась с укусом, — сказала она. — На плече рана, но кто покусал, не ведомо.

— И где она теперь?

— В пустом такто. Одна. Воду и рыбу даем длинной жердью. Пасса подходить не велит.

Шаман выждал немного.

— Раньше больного зверя могли встретить один раз за всю зиму, — сказал он. — Иногда много зим не встречали. А теперь случаев слишком много: и у нас, и в Лончаково, и в Козловской.

— Неужто промысел остановили? — спросил я.

— Новые петли и капканы не ставим, — ответил Илька. — Пушнину не бьем, дикое мясо тоже пока не берем.

— А чем кормитесь?

— Река кормит. Рыбы в запасе хватает.

Для гольдов остановка промысла была серьезной бедой: пушнину они меняли на чай, соль, ткань, железо и порох.

— Надолго хватит? — спросил Семен.

— Хватит, — ответил Илька. — Если река не подведет, то надолго.

— Прошлая беда пришла по проводам, — Пасса положил руки на колени, — а нынешняя идет по звериным тропам.

Я насторожился. Старик взял короткую палочку и прочертил на золе две линии. Одна шла прямо, другая изгибалась. Возле края очага они пересеклись.

— Для людей есть граница, но тайга такого слова не знает. Лиса переходит реку по льду, волк идет за лосем, птица летит куда хочет. Если болезнь пойдет дальше, возьмет зверя, потом собаку и скот. А после придет к человеку.

— Что делать? — спросил Рыжий.

— Слушать собак. Смотреть следы. Не брать больное мясо, не давать детям ходить одним. Пока больше нечего другого. Только внимательно наблюдать.

— Нам пора, — Семен положил руку мне на плечо. — Иначе до темноты на тракт не выйдем.

— Я провожу, — начал подниматься Илька.

Перед уходом Пасса остановил нас.

— Семен, Андрей, сядьте.

Он сам устроился возле очага и велел мне, Семену и Ильке сесть вокруг огня. Достал бубен и сухие веточки можжевельника. Анинэ положила одну на угли, и по де сразу поплыл терпкий дым.

Пасса трижды негромко ударил пальцами по бубну. Потом провел ладонью над дымом и поочередно направил его на нас. Коснулся правого плеча Ильки, плеча Семена, а над моим ушибленным задержал ладонь чуть дольше.

Несколько слов произнес по-гольдски, совсем тихо.

— Чего он сказал? — спросил Рыжий.

— Пусть хворь не узнает наши следы, — перевел Илька. — А если пойдет следом, пусть огонь отнимет у нее дорогу.

Обряд занял всего несколько минут. Шаман убрал бубен и первым поднялся.

На улице было заметно холоднее. Собаки молчали, только тянули носами воздух. За де женщины разбирали сети, двое мужчин несли от проруби корзины с рыбой. Жизнь гасяна шла своим чередом, но теперь гольды сторожились.

Мы подтянули подпруги. Илька стоял рядом, завернувшись в меховой халат. Анинэ следила, чтобы он не полез помогать с седлами.

— Старшие срок назначили, — сказал побратим, когда я затянул последнюю суму.

— Какой срок?

Он взглянул на Анинэ, а та едва заметно улыбнулась.

— Когда лед с реки уйдет и вода очистится, свадьбу сыграем. Оба приезжайте. Без вас праздник будет не тот. Гольдские припевки играть станете.

— Приедем, — пообещал я.

Мы уже собирались садиться в седла, когда в кустах у опушки треснула ветка. Собаки разом сорвались на лай. Одна попятилась, другая юркнула под край такто и продолжала лаять оттуда.

Из зарослей на открытое место вырвался Анда.

На этот раз привычной мягкости в его движениях не было. Тигр сделал несколько тяжелых прыжков, остановился и припал на переднюю лапу.

Шерсть на груди и шее свалялась. Один бок был измазан кровью, поверх полос тянулись темные мокрые борозды. Возле лопатки торчали клочья шерсти.

Анда тяжело дышал, приоткрыв пасть.

Кровь покрывала подбородок, текла от рассеченной губы и смешивалась со слюной.

Тигр прижал уши. Взгляд метнулся по людям и остановился на мне.

Вместо привычного урчания из груди вырвался низкий хриплый рык.

Все замерли.

Илька сделал полшага вперед, закрывая собой Анинэ.

— Не подходить, — тихо сказал Пасса.

Рыжий медленно снял винчестер. Ствол держал вниз, но большой палец уже лег на спусковой крючок.

Кровь могла быть от драки. Рассеченная губа тоже. Но после всего, что творилось с дикими зверями, было не до шуток.

— Ну как же так, Анда, — сказал я и, не сводя с тигра глаз, стал снимать с плеча «Ли-Метфорд».

Я держал цевье, смотрел на Анду и скрипел зубами. Вскинуть винтовку, к счастью, не успел.

— Не стреляйте! Не его это кровь! — донесся голос из тех же кустов, откуда вышел тигр.

Анда дернул ухом и повернул голову. Его рык оборвался, но пасть осталась приоткрытой. С окровавленного подбородка на снег сорвалась тягучая слюна.

— Киле! — окликнул Илька.

Затрещали ветки и из-под низких еловых лап выбрался Киле. Шапку он потерял, рукав меховой куртки был разорван до локтя. Правой рукой гольд волок за собой что-то тяжелое.

Когда Киле выбрался окончательно, мы увидели пятнистую тушу.

Зверь этот был меньше Анды, с длинным хвостом и желтой шкурой в черных пятнах.

— Барс, — выдохнул Рыжий.

Киле снова потянул тушу. Голова барса мотнулась, обнажив клыки. На шее темнели глубокие раны.

— Ружья уберите! Анда меня спасать, на нем кровь барса.

Я отвел ствол в сторону, но винтовку пока не опустил. После лисы на тракте и рассказов охотников одних слов Киле было мало.

Киле это понял, отпустил хвост барса и пошел к тигру.

— Не подходи, — предупредил Пасса.

— Он меня знать.

Анда снова зарычал. Киле остановился в двух шагах и негромко заговорил с ним по-гольдски. Тигр тяжело дышал, поводил головой. Киле сделал еще шаг и протянул ладонь.

Анда втянул воздух, утробно рыкнул еще раз, насторожил уши, потом подался вперед и прижался лбом к ногам Киле так, что тот едва устоял.

Только тогда я опустил свой «Ли-Метфорд».

Семен тоже отвел ствол и убрал палец со спускового крючка.

— Вот тебе и водобоязнь, — пробормотал он.

А мне было не до шуток. Еще одно движение, еще один рык, и я бы застрелил зверя, которого когда-то спас от смерти и считал другом.

Илька с Анинэ поспешили к де за теплой водой. Собаки продолжали лаять, но не показывались. Одна высунула морду из-под такто, увидела Анду и тут же юркнула обратно.

— Уведите собак, — распорядился Пасса. — Пока они лают, он никого близко не подпустит.

Собак разобрали по такто и привязали. Лай понемногу стих.

Киле присел возле Анды и указал на его плечо. Там шерсть слиплась уже от собственной крови: под лопаткой виднелись три длинные борозды. Еще одна рана тянулась по верхней губе.

— Барс сверху прыгать, — объяснил Киле. — Я косулю видеть. Подойти хотел, а она уже его добыча. Он на дереве лежать, я не заметить. Прыгнул прямо на меня.

Киле коснулся разорванного рукава.

— Анда сбоку ударить. Барс только одежду взять укус.

— А потом? — спросил я.

— Потом оба кататься. Барс кусать, Анда ломать его.

Он показал на шею пятнистого зверя.

Анинэ принесла котелок теплой воды и чистую тряпицу. Следом вышел Илька с деревянной чашкой.

Пасса дождался, пока Киле смоет кровь с морды Анды, и только тогда присел сбоку. Тигр позволил осмотреть плечо, но, когда старик попытался раздвинуть шерсть, недовольно зарычал. Пасса сразу убрал руку.

— Довольно. Раны неглубокие, кость цела. Болеть станут, но жить будет.

— Промыть бы хорошенько, — сказал я.

— Киле сделает, когда Анда успокоится. Силой держать нельзя.

Анда вылакал из чашки немного воды, затем опустился на снег и положил голову на лапы. Киле сел рядом. На разорванном рукаве темнела кровь барса, а на предплечье виднелись четыре царапины.

— Тебя тоже промыть надо, — сказал я.

— Потом.

— Сейчас. Не дай Бог, заразу подхватишь.

Илька забрал у Анинэ котелок и кивнул Киле на де.

— Иди, Анда никуда не уйдет.

Мы задержались еще минут на двадцать. Киле вышел с перевязанной рукой. Дыхание у Анды стало ровнее, он не рычал.

Оставаться дольше мы не могли, несмотря на произошедшее.

— Ежели раны загноятся или Анда начнет вести себя не так, людей к нему не пускайте, — сказал я Ильке.

— Не переживай, мы все знаем.

Я обнял побратима. Рыжий попрощался с Анинэ и Пассой, а Киле лишь поднял ладонь. Второй рукой он продолжал гладить Анду по шее.

Мы выехали из гасяна.

На тракт вернулись уже в сумерках. До ближайшей почтовой станции шли второпях, стараясь наверстать хотя бы часть потерянного времени. На уставших конях и по мерзлой колее много не выиграешь, но все же до ночлега добрались.

После этого дни в дороге слились в один длинный, монотонный переход.

Мы поднимались вдоль Уссури, затем ушли на Сунгачинский зимник. Ночевали там, где заставала ночь: один раз в казачьей станице, другой на тесной почтовой станции, спали где как придется, иногда даже на полу. На одном выселке нас пустила семья старообрядцев. Хозяева долго разглядывали подорожную, зато потом накормили щами, устроили возле печи и подняли затемно, как мы просили. Посуда для гостей у них была отдельная, да и других своих заморочек хватало, но мы и тому были рады.

Нигде не задерживались дольше, чем требовалось на отдых лошадям. Расседлывали, кормили, спали несколько часов и снова уходили вперед.

Каждое утро Семен уточнял число и пересчитывал дни.

— Запас времени съели, Андрюха, — объявил Семен, когда впереди показалась белая равнина Ханки. — Даже на полдня не осталось. Теперь вся надежда, что дальше дорога чудить не вздумает.

Озеро открылось из тайги белой пустыней. Камыши и низкие ивы остались позади, а снежное поле тянулось до самого горизонта. Только по голубоватым проплешинам льда да длинным белым гребням можно было понять, что под копытами уже не земля.

В начале зимы ветер сгребал молодой лед как попало, а мороз схватывал эти нагромождения в торосы. Они были не выше человеческого роста, но саням хватало и таких. Дорога огибала гребни и шла между вешками по следам обозов.

Возле берега работала рыбацкая артель. Местные прорубили во льду две майны и длинными шестами тянули подо льдом веревку. Рядом на санях лежала уже выбранная сеть, в ячеях которой еще билась серебристая рыба.

Один из рыбаков предупредил, что прямой след на Платоно-Александровскую после вчерашнего ветра перемело, а поперек старой колеи разошлась трещина.

По прямой через озеро было ближе. Только наши кони шли уже не первый день, впереди лежало открытое ледовое поле без постоя, а смену по подорожной можно было получить на станции при Турьем Роге. Там же начинался помеченный береговой зимник до Платоно-Александровской.

— Срежем пятнадцать верст и положим обоих коней, — подвел итог Семен.

Решили повернуть к Турьему Рогу.

До поста добрались уже затемно. Еще издали увидели огни над берегом и услышали собачий лай. Возле заставы нас окликнул часовой, выяснил, кто едет, и пропустил к станции.

Во дворе было людно. Грузовой обоз занял почти весь навес. Сани стояли в два ряда, между оглоблями водили распаренных лошадей, у колодца ругались возницы.

У дверей вертелись двое мальчишек. Старшему было лет тринадцать. В огромной не по росту мохнатой шапке он таскал на кухню поленья и умудрялся одновременно разговаривать с поварихой, возницей и чьей-то горничной. Второй, примерно на год помладше, сидел на перевернутом ведре, будто грелся у стены, но глазами провожал каждого, кто входил во двор.

Я отметил их потому, что тихий первым посмотрел не на нас, а на винтовки и переметные сумы.

Станционный служитель принял подорожную и разрешение на сменных лошадей. Долго сверял печати, потом внес наши имена в книгу.

— Пара будет, — сказал он. — Нынче вот получили. Только ночью выдавать не станем. Конюх уже почивает, да и вам принимать скотину впотьмах ни к чему. На рассвете осмотрите и распишетесь.

— Нынешних куда? — спросил я.

— Ставьте в третье стойло, пока только расседлайте, но не поите.

Мы устроили лошадей. Я снял седло, обе сумы и скатку. Деньги еще во дворе переложил во внутренний карман, там же держал подорожную и остальные бумаги. Винтовку повесил на плечо, револьвер оставил на поясе.

Семен поступил так же.

В конюшне остались только седла, уздечки и то, что полагалось лошадям. Дорожный скарб внесли в общую комнату и сложили у стены рядом с лавкой, на которой и собирались спать.

Внутри яблоку негде было упасть. На лавках и прямо на полу разместились обозники. За столом ужинали двое служивых. У дальней стены сидела дама в темной шубе. Рядом хлопотала пожилая горничная, а ее возница дремал на сундуке возле двери.

Дама выглядела не столько важной, сколько измученной. При каждом стуке во дворе поднимала голову и спрашивала, долго ли еще до утра. Горничная в третий раз уверяла ее, что деньги и вещи целы.

Мальчишки проникли следом за нами. Говорливый принес охапку дров и принялся помогать у самовара. Второй устроился возле печи, прикрыл глаза, но выбрал место, откуда видел обе двери.

Они едва заметно переглянулись.

Я решил, что это обычные станционные оборванцы. Кормятся мелкими поручениями и ждут, к какому обозу удастся прицепиться.

Повариха принесла нам гороховую похлёбку и хлеб. Мы едва успели взяться за ложки, когда дама подозвала станционного служителя.

— Сколько за комнату, самовар и постой возницы?

Тот назвал сумму. Дама раскрыла ридикюль, достала небольшой сафьяновый кошелек и отсчитала деньги. Горничная стояла рядом и шепотом сверяла, не переплатила ли хозяйка.

Рассчитавшись, дама убрала кошелек, но металлическая застежка ридикюля не закрылась. Она надавила еще раз, не попала в замок и отвлеклась на возницу, который проснулся и попросил чаю.

Потом встала, чтобы снять шубу, а кошелек выскользнул из приоткрытой сумочки и упал под лавку.

Тихий мальчишка у печи открыл глаза. Говорливый шагнул в сторону и накрыл кошелек стоптанным сапогом. Я отложил ложку и стал наблюдать.

Он мог окликнуть даму. Мог поднять кошелек при всех. Вместо этого посмотрел на товарища. И тот уронил полено.

Оно с грохотом прокатилось по полу и ударилось о ножку стола. Несколько человек обернулись. Мальчишка у печи вскочил, принялся извиняться и тут же потребовал у поварихи кипятку.

Говорливый нагнулся поправить сапог, и кошелек сразу исчез в рукаве.

Я встретился взглядом с Семеном и едва заметно покосился на дверь.

Рыжий понял. Переставил кружку, поднялся, словно хотел размять ноги, и встал между мальчишками и выходом.

Шум поднялся почти сразу.

— Лукерья, кошелек! — дама обеими руками раскрыла ридикюль. — Где мой кошелек?

Горничная заглянула внутрь, ощупала подкладку, полезла под лавку.

— Давеча же тут был, Надежда Павловна. Сама видела.

— Не мог он пропасть!

Станционный служитель начал уверять, что найтись он должен непременно. Дама указала сначала на работников кухни, потом на обозников.

— Закройте двери. Никого не выпускайте!

— Да мы почитай час тут сидим, — возмутился седой возница.

— Значит, обыскать всех надобно. Деньги немалые.

Хозяин станции вышел из кухни, вытер руки о передник и задвинул засов. Комната сразу загудела. Кто-то предлагал перевернуть лавки, кто-то требовал сперва проверить прислугу.

Мальчишки стали понемногу отступать. Тихий держался ближе к печи, говорливый двигался к двери, будто его теснила толпа.

Семен положил ему ладонь на плечо.

Мальчишка замер.

— Дяденька, мне пройти требуется.

— Обождешь.

— Крайняя необходимость имеется.

— До утра потерпит?

Надежда Павловна заметила их.

— Вот эти! Я сразу сказала Лукерье, что оборванцев нельзя пускать, зовите урядника.

Говорливый втянул голову в плечи. Тихий бросил взгляд на окно, прикинул расстояние и понял, что не успеет.

Рыжий чуть сильнее сжал пальцы.

— Да он у вас ничего не украл. Кошелек выпал, малой поднял и вернуть хотел. Так ведь?

Мальчишка посмотрел на него. На лице сперва мелькнуло недоверие, затем понимание. Он расправил плечи, насколько позволяла ладонь Семена.

— Всенепременно, милая барышня.

Кошелек выскользнул из рукава прямо в ладонь Семена. В комнате разом стихло.

Надежда Павловна взяла кошелек двумя пальцами, словно он успел испачкаться.

— Если вернуть хотел, отчего же в рукав спрятал?

Мальчишка ответил с такой серьезностью, будто речь шла о казенном имуществе:

— Для сохранности-с.

У Семена дернулись губы, но он сохранил суровый вид.

— Пересчитайте, — сказал я.

Дама развязала кошелек. Руки у нее дрожали. Лукерья ей помогала, и после пересчета все оказалось на месте. Мальчишка не успел даже развязать шнурок.

— Деньги на месте, Надежда Павловна, — объявила горничная.

— Это ничего не меняет. Он спрятал кошелек. Я требую урядника.

Из толпы уже послышались предложения самим выпороть воришку, пока урядник спит. Говорливый снова ссутулился. Его товарищ у печи побледнел, но с места не двинулся.

— Меняет, — возразил я. — Ущерба нет. Кошелек вы обронили, малой его поднял. Мы с товарищем это видели.

— И вы позволили ему спрятать мои деньги?

— Мы не позволили ему выйти. Кошелек вам возвращен, мальчишки тоже никуда не денутся.

Дама закусила губу.

— А вы, собственно, кто такой?

— Андрей Громов, из станицы Лончаково. Еду по служебному предписанию во Владивосток.

Я достал подорожную и показал печать, не выпуская бумагу из рук.

— До Платоно-Александровской возьму обоих под свою ответственность. Там доложу старшему и решим, что с ними делать.

При слове «старшему» тихий мальчишка опустил глаза.

Надежда Павловна колебалась. Деньги были целы, имя я назвал, бумаги показал. Настаивать на ночном разбирательстве означало самой ждать урядника и давать объяснения.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но, чтобы этих маленьких разбойников здесь больше не было.

— Уберем.

Станционный служитель отвел нас в каморку возле кухни. Внутри стояли стол, колченогая скамья и холодная печь.

Мальчишек посадили на скамью.

— Выкладывайте все, что есть, — приказал Семен.

— Согласно какому положению? — спросил говорливый.

— Согласно моему плохому настроению. А ну, живо.

На стол легли веревка, шило, три гвоздя, огниво, корка хлеба и складной нож с обломанным концом. Тихий вынул из-за пазухи узелок и прижал к груди.

— Тоже клади, — сказал я.

В промасленной тряпице оказался сложенный вчетверо газетный обрывок.

Семен проверил рукава, карманы и голенища. Больше ничего не нашлось.

— Имена, — потребовал он.

Говорливый поднялся.

— Кирилл Лопатин, капитан дальнего плавания.

Тихий тоже встал, на полголовы ниже товарища.

— Осип Нечаев. Штурман.

— А судно ваше где? — спросил Рыжий.

— В настоящее время подбирается.

— Мы лица морского звания, во Владивосток путь держим, — сообщил Кирька. — Там морской порт и всяческие суда, глядишь, подберем чего.

— Это я уже слышал. Теперь про родителей.

Капитан без запинки рассказал, что отец служит шкипером, мать держит лавку во Владивостоке, а сам он третьего дня отбился от них в снежную бурю.

— С каким обозом сюда пришел?

— С амурским.

— С мучным, — тихо поправил Оська. — Из Камня-Рыболова.

— Где же буря-то была? — спросил я. — Пятые сутки ни снегопада, ни сильного ветра.

Кирька заговорил об особом порядке следования морских семей, но Оська разрушил легенду окончательно:

— Нет у него отца.

— Если идете со мной, мне нужны настоящие имена и настоящая история, — сказал я. — Иначе утром отведу вас к уряднику.

Оба насторожились. Кирька набрал воздуха.

— Позвольте довести до вашего сведения...

— Без вранья. Правду. Как все было?

Семья Лопатиных приехала из Черниговской губернии морем, через Одессу. Родного села Кирька почти не помнил, зато помнил гавань, черные трубы и воду до горизонта.

— Отец сказал, что море одно. Коли из Одессы во Владивосток пришли, можно и обратно.

После переселения отец умер. Мать вышла второй раз, а Кирьку отдали «в люди» к хозяину, который кормил редко, зато бил исправно. После того как его хорошенько выпороли в последний раз, мальчик сбежал.

— Мать знает, где ты?

— Знает, что у хозяина нет, наверное.

— А твои? — спросил я Оську.

— Умерли, уже здесь.

— Где после того жил?

— По дворам жил, по-разному, бывало.

Его передавали от одного другому как работника за харчи. Из последнего хозяйства Оська ушел, услышав, что его собираются прогнать.

Встретились они у одного селения. Кирька полез под рогожу не тех саней, а Оська заметил, что обоз этот идет на север.

— Потому он штурман, — пояснил Кирька.

До Турьего Рога добрались на трех обозах. Помогали грузить мешки, затягивали рогожу, чистили сани. Иногда их брали с собой, иногда приходилось ждать следующего.

— А кошелек? — спросил я.

Кирька потупился.

— Лежал ведь на полу.

— Это я видел.

— Прежде мы чужого добра не брали.

— А сегодня решил украсть в первый раз?

— Есть хотелось, — склонил он голову.

Газетный обрывок все это время лежал отдельно. Я взял его, но Оська сразу подался вперед.

— Не рвите.

— И не думал. Это что такое?

— Дорожная бумага, — объявил Кирька.

На обрывке сохранился заголовок: «Нужны ли во Владивостоке мореходные классы?». Край за последним словом был оборван вместе с вопросительным знаком и датой.

Ниже среди затертых строк еще можно было разобрать: «шкиперы», «морская практика» и «дальнее плавание».

— Где взяли?

— В эту газету рыбу завернули, — ответил Оська. — Кирька увидел там про Владивосток.

— Там же объявлено про классы. Доберемся до моря, поступим, потом наймемся на пароход, а там, глядишь, и до Одессы дойдем.

— Прочитай, — попросил я и вернул бумагу.

Кирька уверенно произнес заголовок, на первой строке запнулся и начал сочинять про прием лиц морского звания.

— Хватит. Ты читать-то хоть умеешь?

— Ну-ну… Почти.

— Буквы все знаешь?

— Не все, — вздохнул он.

— А ты? — спросил я Оську.

— Немного-то знаю.

По отведенным глазам стало ясно, что его «немного» означало почитай никак.

Я разгладил лист и прочел сохранившийся кусок. Заметка не объявляла набора. Автор лишь рассуждал, нужны ли городу мореходные классы и где готовить своих шкиперов.

— Здесь не сказано, что классы открыли, — объяснил я. — Здесь спрашивают, нужны ли они Владивостоку. Видишь «ли»? Это вопрос.

Кирька посмотрел на оборванный край. Несколько мгновений оба сидели без капитанских и штурманских званий. Потом он упрямо сложил вырезку.

— Раз спрашивают, значит, когда-нибудь откроют.

— Может, и откроют. Только капитану сперва надо научиться читать, писать и считать. Потом послужить на судне и многому научиться.

— Я узлы умею, — тихо сказал Оська.

— Это хорошо, но мало. Море от вас никуда не уйдет.

Рыжий вернул Кирьке нож.

— И запомни: капитанов, плавающих по чужим карманам, на приличное судно не берут.

— Согласно морскому обычаю? — уточнил тот.

— И по нему тоже. Второй раз поймаю, сам уши надеру.

Мы вышли в общую комнату, оставив дверь приоткрытой.

— Отдать Сухотину в Платоно-Александровской проще всего, — сказал Семен.

— Проще.

— Он отправит их назад. Через месяц оба снова сбегут, только воровать научатся получше, и пойдут они…

Я посмотрел через приоткрытую дверь. На скамье Кирька что-то доказывал Оське шепотом, а тот прижимал к груди свой газетный клочок.

— А что прикажешь делать? — спросил Рыжий. — На верховых их не посадишь.

— Утром посадим на обоз. До Платоно-Александровской дорога у нас одна. Там Матвей Савельевич должен ждать. С ним и решим, как быть дальше.

— Ты же Надежде Павловне про старшего сказал.

— Во Владивостоке через дядьку постараемся устроить их к проверенному мастеру или на подходящую работу в порту. Да и за парту обоих посадить не помешает.

— Сразу на корабль, стало быть, не пустишь? — усмехнулся Семен.

— Пусть сперва буквы выучат.

— Добре.

Я снова вошел к мальчишкам.

— Везем вас до Владивостока. Там подберем место для учебы и работы. Не красть, не сбегать, оружие, сумы и наши вещи не трогать. За еду и место в обозе будете помогать. Согласны?

Кирька поднял руку, словно собирался принести присягу.

— От имени всей команды дальнего плавания...

— Киря…!

— Согласный.

— Оська?

— И я согласный.

— Добре.

Хозяйка разрешила им спать у печи, если натаскают дров и не попадутся на глаза Надежде Павловне. Заодно покормила обоих. Единственный узел они положили между собой и легли спина к спине.

Я устроил сумы под изголовьем, сверху накрылся полушубком. Документы остались во внутреннем кармане. «Ли-Метфорд» поставил между лавкой и стеной, просунув руку в ремень.

Кирька уснул сразу. Оська долго лежал с открытыми глазами. При каждом скрипе двери приподнимал голову и смотрел сначала на выход, потом на товарища. Видать, спать они привыкли по очереди.

На рассвете нас поднял конюх.

Сменных лошадей вывели во двор без седел. Один мерин был темно-гнедым, второй рыжим, с узкой проточиной.

Я проверил глаза и ноздри, ощупал ноги, поднял копыта, провел ладонью по спинам и велел провести обоих шагом и рысью. Ни хромоты, ни жара, ни выделений. Кожа на спинах чистая, без потертостей.

— Гожие, — сказал я.

Конюх усмехнулся.

— Нынче выбирать легко, вся партия добрая пришла.

После осмотра мы оседлали меринов. В станционной книге возле обоих номеров действительно стояла одна дата поступления. Служитель вписал, что гнедого и рыжего мы приняли внешне здоровыми, выдал номерную записку и попросил расписаться.

Я убрал записку к остальным документам.

Наши прежние лошади оставались на станции отдыхать. Седельные сумы вынес сам и проверил, как они разместятся.

За воротами собирался обоз с провизией к Платоно-Александровской. Четверо саней везли солонину из дичи. Старший согласился взять мальчишек.

— На задние розвальни садитесь, — велел он. — Рогожу придерживать, за ремнями смотреть будете. Полезете к бочонкам, ссажу посреди озера.

— Благодарствуем, — ответил Кирька. — Не сумневайтесь, все сделаем в лучшем виде!

Обоз тронулся на восходе солнца. Мы с Семеном держались рядом. Терять день из-за новых пассажиров не пришлось: зимник у нас был один.

Не миновали и первой версты, как Кирька объявил задние сани кормой, передние носом, обоз судном, а возницу рулевым.

— Еще раз назовешь меня рулевым, будешь кормовым якорем, — пообещал возница. — Рогожу держи, да и язык свой придержи.

— Капитан обязан распоряжаться.

— Вот ею и распоряжайся, токмо молча.

Ветер подхватил край рогожи и хлопнул Кирьку по лицу. Оська молча прижал ее коленом и перевязал угол.

Через час он заметил, что на вторых санях ослаб ремень. Обоз остановили всего на несколько минут. Оська ловко затянул новую петлю, даже старший, проверив узел, одобрительно хмыкнул.

— Где научился?

— У обозников.

— Штурман, — вставил Кирька. — Ему положено.

— А стороны света штурман знает? — спросил Рыжий.

Оська огляделся.

— Туда Турий Рог.

— А как сторона света называется?

Мальчишка промолчал, и Кирька пришел на помощь:

— Капитан определяет направление по конечной цели. Владивосток впереди.

— Владивосток сейчас сбоку, — сказал Семен. — Мы вдоль берега идем.

— В таком случае судно совершает поворот.

— Который час уже совершает. А где север?

Кирька показал на солнце. Потом, на всякий случай, в противоположную сторону.

— Вот потому ваше судно пока никак и не найдется, — заключил Рыжий. — Учиться вам надо, мальцы!

По следам Оська определил, что впереди недавно прошли трое саней, еще не успело замести. На остановке он же первым напомнил дать лошадям отдохнуть.

Когда старший обоза раздал хлеб, оба мальчишки съели по половине, а остаток спрятали за пазуху.

— К вечеру еще дадут, — сказал Семен.

Кирька недоверчиво посмотрел на него.

— Ну дык, запас карман не тянет.

— Не боись, никто не отнимет.

Хлеб они все равно оставили на черный день, а мы поделились с ними своими харчами.

После полудня береговой зимник отвернул от озера. Солнце начало клониться, снег стал розоватым. До Платоно-Александровской оставалось уже немного.

Первым неладное заметил Оська.

— Впереди отчего-то никто не едет, — сказал он.

Я присмотрелся, и вправду зимник был утоптан, но встречных обозов не было. За все время нам не попались ни почтовые сани, ни вестовой.

На подъезде к станице стало еще тише.

Поперек тракта лежала длинная жердь. Перед ней стояли двое казаков с берданками. Еще несколько человек держались в стороне возле отдельно поставленных саней. Лошадь от них была привязана к одинокому столбу шагах в пятидесяти от станичной коновязи.

— Стой! — крикнул один. — Обозу дальше не двигаться!

Передние сани остановились. Мы с Семеном осадили коней. Старший обоза достал бумаги, но казак у заграждения даже руку за ними не протянул.

— Ждите старшего.

Я вынул ногу из стремени.

— Не спешиваться! — остановил второй. — Ни людям, ни лошадям за жердь не заходить.

На обычную проверку документов это уже не походило. Возницы стихли. Кирька собрался вылезти из-под рогожи, но Оська удержал его за рукав.

Из-за заграждения вышел высокий казак в полушубке и бешмете. Я узнал его еще издали.

— Виталий Андреевич!

Поправко всмотрелся и тоже узнал меня, но навстречу не пошел. Между нами оставалось шагов двадцать.

— Андрей? Семен? Какими судьбами?

— Во Владивосток идем.

Я коснулся внутреннего кармана, но Поправко поднял ладонь.

— Пока не доставай.

Виталий Андреевич посмотрел на обоз, на наших коней, потом на мальчишек, высунувшихся из-под рогожи.

— А это еще кто?

— Экипаж дальнего плавания, — ответил Рыжий. — По суше пока ходят, вот пристроить бы надо.

В другое время Поправко обязательно переспросил бы. Теперь только нахмурился.

— Лошади откуда?

— Сменили нынче утром в Турьем Роге, — ответил я.

Поправко сразу изменился в лице.

Он повернулся к казакам у жерди.

— Коней к станичной конюшне не подпускать! Поставить отдельно, вон к тем саням. И с обозными лошадьми не смешивать.

— Виталий Андреевич, что случилось?

— Всем оставаться за заграждением.

Один из казаков уже побежал к станице. Другой отодвинулся от наших лошадей еще на несколько шагов.

Я видел крыши Платоно-Александровской, правление и дом Виталия Андреевича. Между нами лежала одна жердь, но взгляд Поправко мне не нравился.

— Объясните толком, — спросил я. — Почему нас не пускают?

Поправко помедлил, затем указал на гнедого и рыжего меринов.

— Этих сдавайте. Последняя пара, пришедшая из Турьего Рога, к утру пала.

В Платоно-Александровской карантин.

Семен посмотрел сначала на своего мерина, потом на моего. Оба стояли спокойно. Рыжий лениво жевал удила, гнедой тянулся мордой к снегу, будто намекал на кормёжку после долгой дороги.

— Когда пали? — спросил я.

— Нынче перед рассветом, — ответил Поправко. — Лошадки вчера под вечер прибыли, на своих ногах, без хромоты. Конюх корму задал, обе ели хорошо. Ночью одна слегла, за ней вторая. К утру уже не поднялись.

— Вскрывали?

— Так некому. Туши отвезли за скотный двор, поставили караул. Из Камня-Рыболова человека вызвали, только когда он будет...

Я расстегнул полушубок и достал номерную записку.

— Этих мы приняли утром. Оба из новой партии. Вот номера и запись осмотра.

— Сам не подходи, Андрей, — предупредил Поправко. — Положи на снег и отъедь в сторонку.

Я нагнулся с седла и положил бумагу, караульный подцепил ее концом палки и положил на снег перед Поправко.

Виталий Андреевич сверил номера со списком.

— Гнедой — шестьдесят восьмой, рыжий — семьдесят четвертый. Оба из партии от одиннадцатого. И павшие лошади тоже из нее.

Старший возница сразу принялся доказывать, что их обоз к казенным лошадям отношения не имеет. Поправко выслушал и спросил только, где они ночевали.

— Во дворе станции, под навесом.

— Значит, на одном дворе с этой партией. Обоз пропустить не можем.

Возницы загалдели. Один кричал, что провиант ждут в станице, другой требовал объяснить, кто за простой и корм платить будет. Поправко перекрикивать их не стал. Подозвал старшего и велел отвести сани в сторону.

Кирька высунулся из-под рогожи.

— А нас тоже оставят?

— Сиди пока, — сказал Семен. — Разберемся.

— На станции должен был ждать наш человек, — сообщил я Поправко. — Если его там нет, он мог оставить что-нибудь на имя Громова или Бирюкова.

Виталий Андреевич подозвал одного из постовых.

— Сходи до станции. Скажи, что Громов и Бирюков задержаны у карантинного заслона Платоно-Александровской. Лошадей мы их в станицу не пропустили. Пусть проверят, не ожидает ли кто их здесь. Если такой имеется, то надо сообщить ему.

Наших меринов поставили отдельно, подальше от обозных. Седла, потники и уздечки велели оставить при них. Воду и корм принесли отдельно. Ухаживать за обоими назначили одного из местных и запретили ему после этого заходить в станичную конюшню.

Писарь составил акт. В него внесли номера, масти, время получения и состояние лошадей при передаче. Отдельно перечислили седла и сбрую. Я поставил подпись и получил расписку на руки.

Оба мерина по-прежнему выглядели совершенно здоровыми. Рыжий всхрапывал и тянул губами повод, гнедой переступал с ноги на ногу и косился на сено. Утром не было и намека на болезнь, а теперь лишь за то, что они из подозрительной партии, их держали вдали от другой скотины. После того как недавно в Козловской пали три кобылы, мне и самому пренебрегать осторожностью в голову не приходило.

В станицу Поправко никого не впустил. Нас с Семеном и мальчишками после обработки должны были провести в обход, а обоз оставался у въезда.

У жерди поставили корыто с горячей водой и ведро карболового раствора. Сапоги прошли щетками с карболкой, вычистили полы полушубков. Сумы и скатки обмели, соскребли налипший снег и протерли тряпками, вымоченными в том же растворе. Оружие переложили на чистую рогожу и тоже хорошенько протерли.

Посланный на станцию вернулся уже в сумерках.

— Нет на станции вашего человека. А смотритель сказал, что утром с ближайшего зимовья вам записку оставили.

Он передал листок Поправко.

Матвей Савельевич писал:

«До станицы не доехал. Узнал о падеже, буду ждать на владивостокской стороне у развилки зимника. М. Р.»

Поправко прочитал записку и подозвал двух казаков из караула.

— Проведите их вокруг станицы до владивостокского зимника.

Пока мы собирались, Виталий Андреевич вернулся к обозникам. Старший снова требовал пропустить хотя бы провиант. Поправко развернул его бумаги, позвал писаря и занялся грузом.

Двое казаков повели нас в обход. Мы несли сумы, оружие и скатки, мальчишки шли следом. Крыши станицы были всего в двухстах шагах, но карантин не мы придумали. Рисковать никто не собирался.

На дороге ждала кошева с парой невысоких мохнатых кобыл. Матвей Савельевич стоял рядом и не приближался, пока ему не сообщили, что мы уже прошли обработку.

Когда подошли, он оглядел наши сумы и оружие, затем с явным удивлением перевел взгляд на Кирьку и Оську.

— Я вас двоих ждал, а мальчишки-то откуда взялись?

— В Турьем Роге подобрали, — ответил я. — Теперь едут с нами до Владивостока. По дороге расскажу.

— Ну, по дороге так по дороге. Грузитесь в кошеву.

— Вы откуда узнали про карантин? — спросил я.

— На рассвете подъехал к станице с владивостокской стороны. У заслона остановили, сказали: станицу закрывают, с лошадьми какая-то напасть. Я развернулся, отвел пару к развилке, а записку передал караульному для станционного смотрителя.

Мы погрузили вещи. Кирька с Оськой устроились сзади. По дороге я рассказал Матвею Савельевичу, почему решил довезти мальчишек до Владивостока.

Он выслушал, не перебивая, затем оглянулся. Кирька сделал вид, будто любуется дорогой. Оська смотрел на него прямо, не отводя взгляда.

— В городе знаю одного мастера, — сказал Матвей Савельевич. — На первое время можно оставить у него. Только поручиться за них придется вам. Коли что учудят, отвечать тоже вы будете.

— Поручимся, — ответил я.

До ближайшего постоя добрались далеко за полночь. Поспали всего пару часов, и Матвей Савельевич поднял нас.

Снова потянулась дорога. На подменах то и дело возникали задержки. На одной станции пришлось выслушивать, почему нынче свободной пары для нас нет и не будет. Тогда в ход пошло предписание. Матвей Савельевич не спорил, показал бумагу смотрителю, назвал имя военного губернатора и стал ждать. Свободная пара нашлась быстро.

На второй день после Платоно-Александровской нас задержали снова. На почтовом посту перед Григорьевкой тракт тоже был перегорожен. У въезда скопилось много саней. В стороне от дороги горел костер. Возле него грелись несколько мужиков и человек в форменном полушубке.

— Опять? — выдохнул Семен.

Матвей Савельевич натянул вожжи.

— Поглядите-ка, там не лошадей ли тащат?

К костру тянулись розвальни. Из-под края рогожи торчали копыта.

Оська высунул голову.

— Корову везут.

Человек в форменном полушубке подошел, но остановился шагах в десяти.

— Полицейский урядник Иван Сидорович Лебедев, — представился он. — Прислан из Южно-Уссурийского окружного полицейского управления заведовать карантинным заслоном. Откуда следуете?

— Из Платоно-Александровской, — ответил Матвей Савельевич. — Станицу обошли по внешней дороге, сами и вещи у прошлого заслона обработку прошли. Эту пару получили на последней почтовой станции, в закрытой конюшне она не стояла. Вот подорожная и станционная отметка.

— Все равно через селение не пущу. Нынче по рогатому скоту карантин объявлен.

— Давно?

— Вторые сутки пошли. Сперва корова пала, за ней еще одна. Этой ночью бык слег и телушка. Да еще три совсем не едят, может, туда же. Ждем ветеринарного ученика из Никольского.

— Чума? — спросил кто-то из возниц.

— Когда врач скажет, тогда и будет понятно. Пока просто падеж.

За оградой стояли женщина с ведром и маленькая девочка. Женщина смотрела на розвальни, вытирая слезы платком.

— Их корова, — негромко сказал караульный. — Единственная была, кормилица.

— Сколько дворов задело? — спросил я.

— Три. Перед самыми праздниками через село гнали гурт со стороны Посьета. Несколько голов тут продали, остальных повели дальше. Теперь выясняем, где и кому еще продавали.

— Лошади не болеют?

— Пока нет, но через деревню все равно не пущу. На полозьях и копытах хворь тоже разнести можно.

— Объезд имеется? — спросил Рогов.

Урядник указал в сторону лесистой сопки.

— За околицей с северной стороны идет старая скотопрогонная дорога. Потом по замерзшему ручью двигайте и обратно на тракт вернетесь. Летом пять верст, сейчас побольше, снега много. До ручья вас проведут.

Урядник развернул подорожную на крышке походного ящика и сделал отметку, что проезд через Григорьевку закрыт из-за карантина, а мы направлены объездом. Поставил число, подпись и печать.

Караульный надел лыжи, встал впереди кошевы и повел нас вдоль крайней изгороди, не пересекая карантинной черты.

Объезд отнял почти три часа. В нескольких местах снег доходил лошадям до брюха, нам с Семеном приходилось слезать, прокладывать колею, а кое-где и толкать кошеву. У замерзшего ручья караульный остановился, показал, где снова начинается наезженный зимник, и пошел обратно.

Я прикинул потерянное время. До тридцать первого января надо было успеть домой, а быстрым наше движение не назовешь. Если и дальше так пойдет, шансы поспеть вовремя уменьшаются.

— Если так и дальше, то весной им пахать нечем будет, — сказал Оська.

— Кому? — приподнял бровь Кирька.

— Тем, у кого скотина пала. Шибко тяжко им будет, — вздохнул он.

На следующей станции, уже за Григорьевским объездом, уставших кобыл сменили. До Никольского добрались глубокой ночью и почти не задерживались. У конюшни спали по очереди прямо в кошеве, а на рассвете продолжили путь.

Тракт стал оживленнее. Навстречу шли почтовые тройки, купеческие сани и одиночные всадники. На станциях теперь больше говорили о ценах на товары в порту и о приезде военного губернатора во Владивосток: сказывали, что он осматривает крепостные работы и местный гарнизон.

На последнем подъеме Рогов остановил лошадей и указал между сопками.

— Вон туда глядите.

Открылся вид на бухту. Мачты стояли над берегом, как зимний лес. Под ними темнели вмерзшие в лед борта судов, дальше виднелись трубы, портовые мастерские и склады. Почти весь Золотой Рог лежал под белым ледяным полем. Лишь ближе к выходу из бухты лед темнел трещинами и разводьями. Над городом висел дым.

Кирька приподнялся в кошеве, вцепившись в борт, а Оська, щурясь, спросил:

— Это море?

— Бухта Золотой Рог. Море дальше, за Босфором.

Кирька сел только, когда кошева пошла под уклон.

— Стало быть, дошли.

— До Владивостока добрались, братцы, — сказал я.

В город въехали к вечеру. После тихих зимних станций Владивосток оглушал. Полозья скрипели по утоптанному снегу, лаяли собаки, звенели колокольчики, ругались извозчики. Над лавками висели вывески. Возле складов сновали матросы и китайские рабочие, таскали ящики и тюки. Между зданиями тянуло угольным дымом и рыбой.

Рогов повез нас не на постой, а к портовым мастерским.

— Сначала устроим мальчишек, — сказал он. — Потом сдадим бумаги и поедем к Аркадию Игнатьевичу.

Мастерская Егора Фомича Рябинина стояла во дворе за канатным складом. Под навесом лежали весла, блоки, бухты троса и засыпанная снегом шлюпка.

Егор Фомич оказался широкоплечим седым мастером. На левой руке у него не хватало двух пальцев. С Матвеем Савельевичем он поздоровался как со старым знакомым, нас с Семеном оглядел, а на мальчишках задержал взгляд.

— Эти хлопцы откуда будут?

— Из Турьего Рога, — ответил я. — До Владивостока добирались с нами. Хотим пристроить их к вам на время, чтобы при деле были.

— Умеют чего?

— Этот говорит складно, — сказал Рыжий, кивнув на Кирьку, — а работать оба могут.

— Несправедливое распределение заслуг, — возмутился Кирька.

Оська подошел к бухте троса.

— Я узлы вязать умею.

Он взял свободный конец и затянул петлю. Егор Фомич проверил и одобрительно хмыкнул.

— Неплохо. А ты?

Кирька долго перекладывал веревку из руки в руку и соорудил нечто, похожее на калач.

— Это узел особый.

— Вижу. Сам потом распутывать будешь, — хохотнул Фомич.

Я отвел мастера на несколько шагов и коротко рассказал их историю. Оба сироты, Кирька попался на краже, но кошелек хозяйке вернули. Оставлять мальчишек там было нельзя, вот и забрали.

— Можно оставить их у вас до нашего возвращения? — спросил я. — За еду и ночлег будут работать. Если уйдут или что-нибудь натворят, сообщите Матвею Савельевичу.

Егор Фомич посмотрел сначала на Оську, потом на Кирьку.

— У меня тут мастерская, а не приют. Но место у печи найдется. Работать станут, буду кормить. А если удумают чужое взять, вмиг за ворота выставлю.

Кирька услышал последнее и насторожился.

— Нас, стало быть, продают?

— Мы не на базаре, да и крепость уже три десятка лет как отменили, — сказал мастер. — Да и кто за тебя деньги даст?

— Вот видишь, Андрюха, даже наварить не вышло, — хмыкнул Рыжий.

Я подошёл к мальчишкам.

— Останетесь здесь, пока мы заняты по службе. Помогайте Егору Фомичу, делайте, что попросит. Когда вернемся, решим, как дальше быть.

— А если не вернетесь? — спросил Оська.

— Слово даю, вернемся.

Я протянул руку. Он долго смотрел мне в лицо, потом протянул свою.

Кирька обвел глазами шлюпку, снасти и висящие под крышей блоки.

— А к воде отсюда ходят?

— После работы и с моего разрешения, и только в марте теперь, — ответил Егор Фомич. — А сейчас оба за дровами дуйте. Печь стынет.

С бумагами управились быстро. Донесение Эпова о лисах и возможной водобоязни принял дежурный, записал все по правилам пакет и выдал мне отметку с числом и временем.

Только после этого Рогов повез нас к дяде. Аркадий Игнатьевич ждал в небольшой квартире на Светланской. С улицы дом ничем не отличался от соседних: лавка внизу, жилье наверху и черный ход во двор.

Дядя встретил нас в рубахе и жилете. На столе стоял самовар, рядом лежали карта и несколько стопок бумаг.

— Явились, — сказал он вместо приветствия. — Где так задержались?

Рогов запер дверь, а я разложил на столе копию акта о сданных у Платоно-Александровской лошадях, номерную записку из Турьего Рога и подорожную с карантинной отметкой из Григорьевки.

Начал рассказывать с двух зайцев у Гнилого лога в Лончаково. Потом про лису на тракте, укус мерина и еще одну лисицу возле Козловской поведал.

Аркадий Игнатьевич кивнул.

— Дальше.

Я перешел к лошадям из Турьего Рога и падежу в Григорьевке. Семен добавлял то, что я пропускал. Рогов рассказал о Григорьевском заслоне и обо всем, что видел после нашей встречи у Платоно-Александровской.

Когда закончили, дядя отодвинул чашку и развернул карту.

На ней уже стояли крестики: возле Посьета, несколько вдоль Суйфуна, севернее Ханки и на Уссури.

— Не только у вас, — сказал Аркадий Игнатьевич. — За две недели пришло девять сообщений о диком звере. В трех случаях лисы кусали собак. Под Сучаном волк среди дня бросился на загон. Еще два случая пока известны только со слов охотников.

— Водобоязнь? — спросил Семен.

— Возможно. Туши почти везде сжигали, исследовать было нечего. А теперь вот и скот.

Дядя положил на карту другой лист.

— В Полтавском округе за четыре дня пало пять голов. Возле Посьета закрыли гуртовой двор. В Казакевичевском округе погибли две почтовые лошади, хотя там винят испорченный корм. Ваши сообщения добавляют еще Козловскую, Платоно-Александровскую и Григорьевку.

— А хлебные магазины? — спросил я.

Аркадий Игнатьевич достал третий лист.

— Козловская не первая. Перед Новым годом сгорел фуражный склад возле Раздольного. Решили, что сторож опрокинул фонарь. Шесть дней назад сгорел общественный хлебозапасный магазин в Полтавском округе. Причину не установили. Во всех трех случаях выгорели запасы.

— Скверно, — сказал Рогов.

— Каждое происшествие по отдельности объяснимо, — продолжил дядя. — Дикий зверь болеет, скот гибнет, деревянный склад загорается. Такое бывало. Весной семьдесят первого в Южно-Уссурийском крае появилась чума рогатого скота. Власти перекрывали дороги для гуртов, а корейские семьи, которых собирались переселять от Посьета, оставили там до осени, чтобы не вести их скот через зараженные места.

— Похоже на нынешнее? — спросил Рыжий.

— Падежом, может быть. Остальным нет. Тогда болел рогатый скот, зараза шла из одного района. Теперь в одном месте гибнут лошади, в другом коровы. По тайге бродит зверь с признаками водобоязни, а хлебные магазины к заразе вовсе не относятся.

— Выглядит слишком уж складно, — сказал я.

Дядя посмотрел на меня.

— Потому сведения и сводят в одно дело. Проверяют, откуда приходили партии скота и фуража, кто имел доступ к складам, где пересекались поставщики и возчики. В несколько мест отправлены люди с проверкой. Но пока это все еще россыпь происшествий. Прямой связи между ними не выявили.

— Руднев может быть связан? — спросил я.

— Все возможно. Но пока рано все беды на Савву вешать. Факты нужны.

Дядька собрал донесения в одну стопку, затем вынул из ящика сложенную газету.

— Теперь о том, ради чего вы так спешили.

Это был номер трехдневной давности. На второй полосе стоял небольшой заголовок:

«ВОСКРЕСНОЕ ПОСТРОЕНИЕ ВЛАДИВОСТОКСКОГО ГАРНИЗОНА».

В заметке сообщалось, что в воскресенье, двадцать первого января, на гарнизонном плацу состоится построение местных частей в присутствии военного губернатора Приморской области и наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Павла Федоровича Унтербергера. Отдельно пояснялось, что его превосходительство прибыл во Владивосток для осмотра крепостных работ, укреплений и гарнизона.

После построения обещали вручить пожалованные награды нескольким нижним чинам. Список был короткий: два артиллериста, трое солдат из крепостных батальонов и мы с Семеном. Наши фамилии шли последними:

«Казаков станицы Лончаково Андрея Васильевича Громова и Семена Трофимовича Бирюкова — за мужество при защите казенного обоза, сохранение вверенных казне ценностей и предотвращение вооруженного столкновения на государственной границе».

— Газета уже разошлась по канцеляриям, лавкам, трактирам и порту, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — Для города это всего лишь воскресное построение, зато ваши фамилии напечатаны, и причина приезда объявлена. Кому надо, тот заметку прочтет. Построение будет завтра утром. Впритык поспели, ещё бы одна ночевка в дороге — и всё.

Я отложил газету.

В дверь постучали: два раза быстро, потом еще раз после короткой паузы.

Рогов поднялся.

— Кто?

— С пристани новости.

Аркадий Игнатьевич кивнул, и Рогов отпер дверь.

Вошел невысокий человек в потертом полушубке, с карандашом за ухом и тонкой папкой под мышкой.

— Двое наших осведомителей в Миллионке подтвердили, — сказал он. — Руднев здесь.

— Где остановился, известно?

— Пока не установили.

— Выходы из Миллионки под наблюдением?

— Основные да, но все переулки не охватить. Людей не хватит, да и заметно это будет.

— До утра ничего не предпринимать. Наблюдение не снимать.

Связной кивнул, надел шапку и вышел. Рогов снова запер дверь.

Дядя развернул карту города.

— После построения Матвей Савельевич повезет вас по отмеченным местам. Заедете во временное войсковое управление за наградными бумагами, потом в оружейную лавку и пообедаете в трактире. Держитесь на виду. Если расчет верен, люди Руднева возьмут вас под наблюдение.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на часы.

— Все. Через пять часов вставать. Приведите справу в порядок.

В соседней комнате мы вычистили чекмени и надраили сапоги и размотали скатки, чтобы к утру шинели расправились. Они все еще пахли карболкой после обработки у Платоно-Александровской.

Семен улегся первым.

— Андрюха.

— Чего, Сема?

— Как думаешь, бант к медали шибко большой будет?

— Откуда мне знать?

— Я к тому, что, если на груди места не хватит, могу помочь. На своей поношу.

— Спи давай, помощничек, сперва свою получи!

Он усмехнулся и отвернулся к стене.

Дядя поднял нас еще до рассвета. На гарнизонный плац приехали, когда над бухтой только начинало сереть. Между штабным зданием и казармами уже выстраивались местные части. Ближе всех стояли две роты Владивостокской крепостной артиллерии, дальше — крепостные батальоны и небольшая саперная команда.

Нас отвели на левый фланг, к остальным награждаемым. Кроме нас с Семеном, казаков на плацу не было. Ни окружных атаманов, ни станичных команд сюда не вызывали: гарнизон собирался своим обычным порядком, а мы стояли по именному предписанию.

Матвей Савельевич оставил нас у строя.

— После церемонии буду у нижнего угла штабной ограды, — сказал он и ушел.

Я занял место рядом с Семеном. На груди висела первая серебряная медаль «За храбрость», полученная прошлой осенью на войсковом смотре в Хабаровке.

За оградой собирались горожане: мастеровые из портовых мастерских, женщины с детьми, несколько купцов и матросов. Народу было куда меньше, чем на хабаровском смотре, но газетная заметка свое дело сделала.

С рассветом прибыл Унтербергер. Комендант крепости встретил военного губернатора, принял рапорт от старшего в строю и доложил о готовности гарнизона. Павел Федорович прошел вдоль шеренг, задержался у артиллеристов, задал несколько вопросов офицерам и вернулся к середине плаца.

Обычные команды и осмотр заняли не больше получаса. Затем адъютант вынес папку с наградной ведомостью, а возле строя поставили небольшой стол с футлярами.

Сначала вызвали артиллеристов и солдат. Одного наградили за спасение товарищей при взрыве порохового заряда, другого — за задержание вооруженных грабителей, еще троих отметили за многолетнюю исправную службу. Наконец адъютант развернул следующий лист.

— Громов Андрей Васильевич!

Я вышел из строя.

— За мужество и самоотверженность при защите казенного золотого обоза от вооруженного нападения, сохранение вверенных казне ценностей и решительные действия, предотвратившие кровопролитие на государственной границе, наградить серебряной медалью «За храбрость» третьей степени для ношения на груди на Георгиевской ленте с бантом.

Адъютант раскрыл футляр. Черно-оранжевый бант отличал награду от той, что уже висела у меня на груди. Унтербергер взял медаль и собственноручно прикрепил ее рядом с первой, расправив ленту.

— Вторую уже принимаешь, Громов, — сказал он. — И эта уже здесь заслужена.

— Не за награды служим, ваше превосходительство.

В его усах мелькнула улыбка.

— Знаю. Служи справно и впредь.

— Рад стараться, ваше превосходительство!

Я вернулся на место, бант Георгиевской ленты непривычно топорщился на чекмене. Саша оказалась права: у аналоя я теперь встану с двумя наградами.

— Бирюков Семен Трофимович!

Рыжий вышел вперед. Его наградили серебряной медалью «За храбрость» четвертой степени для ношения на груди на Георгиевской ленте — без банта — за тот же золотой обоз и действия на границе. Унтербергер прикрепил награду и что-то негромко сказал. Семен отчеканил:

— Служу государю и Отечеству!

После последней фамилии адъютант закрыл ведомость. По команде гарнизон троекратно прокричал «ура», оркестр заиграл марш, и местные части прошли перед военным губернатором.

Когда построение закончилось, плац быстро пришел в движение. К награжденным подходили сослуживцы и знакомые. Газетчик у ограды выкрикивал название свежего листка. Один из городских писак первым назвал нас по фамилиям, после чего пришлось принимать поздравления и дважды рассказывать, что там за дело было с золотым обозом.

Все это входило в отведенную нам роль. Мы не торопились, не шептались и не озирались. Чем привычнее и спокойнее выглядели, тем легче было тому, кто следил за нами.

Матвей Савельевич ждал у штабной ограды, где и обещал. Увидев награды, снял папаху.

— Поздравляю, братцы!

— Благодарствуем, — ответил Рыжий. — Теперь можно к делу?

— Так оно уже началось.

По плану мы должны проехать по Светланской, забрать бумаги, зайти в оружейную лавку и пообедать на виду, радуясь полученным наградам. Где-то рядом за нами уже могли наблюдать люди Руднева. Теперь оставалось сыграть свою роль так, как и задумано.

Мы с Семеном переглянулись. С плаца еще расходился народ. Кто-то обсуждал награждение, возле саней толкались нижние чины, доносился смех. Свои шинели мы отдали Матвею Савельевичу и накинули полушубки. Рыжий поправил папаху и устроился в санях.

Винтовок при нас, конечно, не было. По городу с ними таскаться было бы глупо, да и для сегодняшней задачи они не особо подходили. При мне были привычный «Смит-Вессон» и бебут. У Семена набор такой же.

— По Светланской едем открыто, потом в управление. Никуда не торопимся, — тихо проговорил Матвей Савельич.

Сани тронулись и неспешно покатили по городским улицам. Мы старались вести себя естественно, словно только что получили награды, как оно и было на самом деле, но за происходящим вокруг следили внимательно.

Первого, кажется, я срисовал возле книжной лавки. Человек в серой шапке стоял к нам спиной и будто разглядывал выставленные книги. Но я в стекле на миг поймал его взгляд, направленный на наши сани.

Может, показалось. А может, и нет.

На следующем перекрестке извозчик в потертом армяке сначала пропустил нас, а потом тронулся следом.

Тоже пока ничего.

В лагере нас отучали цепляться за одно лицо. Наставник вдалбливал: ежели соглядатаи работают группой, то могут передавать тебя по цепочке. Память Добрецова подсказывала искать не конкретного человека, а повторение: одинаковый с нами темп, такое же направление движения и тех, кто будто случайно оказывается там, где ему вроде бы делать нечего.

Через пару улиц я снова увидел того извозчика. Теперь он стоял впереди и поправлял постромку. Как и когда успел нас обогнать, я не заметил.

Возле табачной лавки молодой приказчик купил газету. Развернул, посмотрел поверх листа на наши сани и тут же сложил обратно.

Семен рядом громко рассказывал Матвею Савельевичу, как правильно носить награды.

— Нет, вы поглядите, Матвей Савельевич. Вот я вам говорю, перевесить надо непременно. Ну это же никуда не годится!

Я улыбнулся. Рыжий, несмотря на свое представление, тоже все подмечал, но продолжал играть выбранную роль.

— Андрюха, ну хоть ты-то скажи. Вот гляди, у тебя все по уму, а у меня…

— Сема, угомонись ради Бога. Успеешь еще повесить как нужно.

Возле временного войскового управления Матвей Савельевич остановил сани. Я слез первым.

На противоположной стороне улицы серой шапки уже не приметил. Зато возле столба торчал совершенно другой человек в темном тулупе. Мальчишка-посыльный, которого я видел еще возле плаца, пробежал вдоль ограды и свернул за угол. Еще чуть дальше здоровенный бородатый грузчик волок на плече какой-то тюк.

Матвей Савельевич привязал вожжи.

— А вот и первый, — тихо произнес он. — И, похоже, не один.

С наградными бумагами управились быстро. В канцелярии сверили фамилии, выдали выписки, после чего мы расписались в ведомости.

— Вас просили после оформления зайти в соседнюю комнату. Какие-то вопросы имеются по последнему донесению, — сказал чиновник.

В соседнем помещении находились трое. Аркадий Игнатьевич стоял у окна, заложив руки за спину. За длинным столом перебирал бумаги пожилой мужчина с седыми бакенбардами и петлицами на сюртуке, а паренек помоложе, в суконной куртке ветеринарного ведомства, что-то старательно записывал в раскрытую тетрадь.

Дядя увидел меня, кивнул и указал на сидевших:

— Проходите, Андрей, знакомьтесь. Старший ветеринарный врач, коллежский асессор Федор Карлович Лебедев. А это его ученик, Георгий Соловьев.

На столе перед ними лежал ворох донесений и рапортов. Лебедев поправил пенсне, внимательно оглядел нас и оперся ладонями о стол.

— Андрей Громов, правильно понимаю?

— Так точно, Федор Карлович.

— Подходите ближе. Ваше сообщение из Лончаково мы изучили. Хотим кое-что уточнить.

Я в который раз рассказал по порядку: про зайцев, лису и коня, сломавшего ногу после ее нападения, про падеж лошадей, Платоно-Александровскую и скот в Григорьевке.

Ветеринар слушал внимательно, потом отложил карандаш.

— Пока одной болезнью все это объяснить никак не получается. Более того, думается мне, причин несколько.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на него.

— Что предлагаете?

— Случайностью происходящее уже не выглядит. Тут явно имеется сторона, которой падеж скота выгоден. Потому проверки нужно проводить малыми группами и сразу в нескольких местах. Соберем одну большую, да еще с охраной, через неделю весь край будет знать, где она находится. А заинтересованные люди успеют следы замести, например перегнать больную скотину черт знает куда.

— Вроде все дельно говорите, Федор Карлович.

Дверь открылась, и в комнату вошел мужчина лет сорока. Неброский серый сюртук сидел на нем хорошо, на воротнике поблескивали петлицы с серебряным шитьем. Волосы русые, на висках уже пробивалась проседь. Лицо совершенно обычное, разве что подбородок узковат.

Он вежливо извинился за опоздание, положил на край стола плотную папку и снял правую перчатку. Левая так и осталась на руке.

— Петр Валерианович Ставров, — представил его Аркадий Игнатьевич. — Старший делопроизводитель. Прибыл из Хабаровки.

Ставров слегка кивнул.

— Те самые казаки?

— Они, — подтвердил дядя.

— Поздравляю с наградами.

— Благодарствуем, ваше высокоблагородие, — ответил я, мельком глянув на его классные знаки различия.

Ставров сел ближе к Соловьеву. После недолгого обсуждения решили сформировать три небольшие подвижные партии. В каждой ветеринар или старший ученик, помощник, писарь и несколько человек охраны. Одни пройдут по почтовым конюшням, другие проверят рогатый скот, третьи фуражные склады и места, откуда поступали сообщения о больных зверях.

— Продажу подозрительного скота нужно запрещать, — перечислял Лебедев. — Больных отделять. Свежие туши вскрывать на месте. Обязательно проверять корм, соль и воду.

— И поставщиков кормов, — вставил Ставров.

— Разумеется.

Соловьев потянулся к какой-то бумаге на столе.

— Это подшить к сорок седьмому входящему?

— К сорок девятому, — негромко поправил Ставров. — Сорок седьмой — повторная передача из Никольского.

Соловьев посмотрел в журнал.

— Здесь время получения укажите отдельно, — продолжил Ставров. — Если распоряжение передано второй раз, должно быть видно, когда пришел первоначальный экземпляр и когда подтверждена повторная передача.

Перо заскрипело, и меня тут будто кольнуло.

Вспомнилась Вера Ланская, певица в Хабаровке, к которой дядя водил меня под видом приказчика. Она рассказывала о человеке, несколько раз приходившем вместе с Рудневым. Образованный, лет сорока, с виду чиновник. Русые волосы с проседью, узкий подбородок. И слова почти те же: исходящие номера, приемные журналы, повторная передача, станционные дежурные.

Фамилия только не сходилась. Но Вера и сама предупреждала, что расслышала плохо: то ли Савин, то ли Савицын.

Я снова посмотрел на Ставрова.

Возраст, волосы, подбородок сходились. А на левой руке все это время оставалась тонкая кожаная перчатка. Вера тогда назвала еще одну примету: у того человека не хватало кончика мизинца.

Я перевел взгляд на дядю. Аркадий Игнатьевич по-прежнему стоял у окна и слушал ветеринара. Только портсигар, который до этого лениво вертел между пальцами, теперь неподвижно лежал в ладони.

Похоже, он тоже вспомнил слова Ланской.

Ставров, казалось, ничего не замечал.

— Громов, вы от Платоно-Александровской каким трактом вышли?

Я объяснил.

— Карантинный объезд далеко от основного пути?

— Версты две с лишним.

— Служебные сани проходят?

— Проходят.

— А гружёные пройдут?

— Если снега много не заметет.

Он кивнул.

— Где после Камня-Рыболова можно получить сменную пару?

Теперь мне стало совсем не по себе. Все еще могло объясняться его службой. Здесь как раз разбирали падеж, карантины и состояние трактов. Только что-то вопросов становилось многовато.

— На каждой станции по-разному, — ответил я. — Мы ехали не казенной партией.

— Разумеется. Его превосходительству вскоре возвращается в Хабаровку. Канцелярии необходимо заранее понимать состояние дороги.

Аркадий Игнатьевич наконец открыл портсигар, достал папиросу и тут же, словно передумав, убрал обратно.

После нас должны были заслушать какого-то станционного служащего. Лебедев раскрыл следующую бумагу, и стало понятно, что мы здесь больше не нужны.

Я поднялся.

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул врач.

Мы с Семеном вышли в коридор. Дядя задержался на полминуты, что-то сказал ветеринару и вышел к нам.

Возле лестницы нас ждал Матвей Савельевич. Дядька прошел мимо меня, даже не взглянув.

— Матвей, — бросил он негромко, — того, в сером сюртуке, сегодня без присмотра не оставляйте.

Тот лишь кивнул. Объяснений ему не потребовалось.

Мы двинулись вниз.

Я дождался, пока Семен с Матвеем Савельевичем окажутся на несколько ступеней впереди, и придержал дядю за рукав.

— Вы вспомнили?

Аркадий Игнатьевич покосился на меня.

— Ланскую? Еще когда он про повторную передачу заговорил.

— И перчатка, — тихо сказал я. — Вера рассказывала, что у незнакомца не хватало кончика левого мизинца. Ставров левую перчатку так и не снял.

— Потому и присмотр поставил. Но слова Ланской к делу не пришьешь. Далеко она, да и светить ее пока не следует. К тому же, если Ставров действительно тот, о ком мы думаем, спугнем сейчас и потеряем отличную зацепку.

Дядя задерживать меня не стал.

— Дальше с Матвеем, все по прежнему порядку, — сказал он и хлопнул меня по плечу.

На улице было морозно. Семен и Рогов ждали меня возле саней. Мы забрались на свои места, и Матвей Савельевич взял вожжи.

Тут я вспомнил о письме, которое Овсянников передал перед выездом из Лончаково. За всей последней суматохой это поручение совсем вылетело из головы.

— Матвей Савельевич, у меня еще одно поручение имеется. От нашего атамана.

Он обернулся.

— Какое?

Я вытащил из внутреннего кармана сложенный листок с адресом.

— Глеб Маркелович передал письмо, велел во Владивостоке занести вот сюда и вручить лично. Я думал после управления это сделать. Нас от дела не шибко отвлечет?

Матвей Савельевич прочитал адрес и вернул записку.

— Нет. Даже удобно. Отсюда совсем недалеко, и улица людная.

— Тогда завезем?

— Завезем, конечно. Кому письмо-то?

— Не знаю.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Как это так?

— Овсянников дал запечатанный конверт и адрес. Сказал только вручить лично. Больше ничего.

Матвей Савельевич тронул вперед.

— Значит, сперва письмо. Потом лавки и трактир. Для хвоста так даже лучше.

До нужного места ехали недолго. За квартал Матвей Савельевич притормозил.

— Здесь выйдете. Я дальше проеду и развернусь. К самому дому подвозить не стану.

— Почему?

— Тот, кто весь день идет за вами, должен видеть почти праздную прогулку.

Мы с Семеном спрыгнули с саней.

— Долго там не засиживайтесь, — добавил он. — Передали и назад.

— Понял.

Дом оказался небольшим, но добротным. Не особняк, обычный городской дом с резными наличниками и высоким крыльцом.

Я еще раз сверился с запиской Овсянникова, проверил номер, поднялся и постучал.

Дверь открыла женщина лет тридцати с небольшим.

— Доброго здоровья, сударыня. Мне велено передать по этому адресу письмо от Глеба Маркеловича Овсянникова.

Женщина изменилась в лице.

— От Глеба?

Вот тут до меня, кажется, дошло.

— Вы родственница Глеба Маркеловича?

Она слегка улыбнулась.

— Елизавета Сергеевна Овсянникова. Его жена.

Я едва удержался, чтобы не глянуть на Семена.

— Андрей Громов, — представился я и протянул конверт. — Глеб Маркелович просил вручить вам лично.

Услышав мою фамилию, она тепло улыбнулась.

— Так вы тот самый Громов? Глеб о вас писал. Проходите, что же вы на морозе-то стоите.

Из соседней комнаты тут же выглянул мальчишка, а следом девочка помладше.

— Маменька, кто там?

— Маркел, не мешай. Казаки письмо от батюшки вашего привезли.

Пока Елизавета Сергеевна вскрывала конверт, дети принялись разглядывать награды, выглядывавшие из-под наших распахнутых полушубков.

— Дяденька, а эта медаль за что?

— Наташа! — одернула ее мать.

— Ничего, ничего, — улыбнулся я. — Эта за охрану границы.

— А первая?

— А первая за спасение жирафа в жаркой Африке, — встрял Сема.

— Что, в самой всамделишной Африке? — округлила глаза девочка.

— Наташа… — снова одернула ее Елизавета Сергеевна.

Маркел выглядел не по годам серьезным.

— Папа нам писал, что он атаман теперь.

— Есть такое, — кивнул Семен.

— Он же всей станицей командует?

— Не только. Ваш отец отвечает за станицу, казаков и их семьи.

— А вы ему подчиняетесь?

— Так и есть, — ответил я.

Мальчик немного подумал.

— Он строгий атаман?

Перед глазами почему-то возник Овсянников ночью в правлении, ожидающий возвращения разъездов.

— Строгий, — сказал я. — Но справедливый.

Елизавета Сергеевна дочитала письмо и аккуратно его сложила.

— Передадите ему ответ?

— Обязательно.

Она достала бумагу. Маркел побежал за чернилами, а Наташа за каким-то рисунком.

Семен наклонился ко мне.

— Видная у Глеба Маркеловича супруга.

— Тише ты.

— А чего? Я ничего плохого не сказал.

Через четверть часа нам вручили ответное письмо и сложенный детский рисунок. Мы попрощались и направились к Рогову, который ждал дальше по улице.

У самого угла Семен легонько прихватил меня за локоть.

— Не вертись, Андрюха.

— Что?

— Серой шапки уже нет. Гляди, у водовозной бочки, в рыжем башлыке. Нас уже другому соглядатаю передали.

Ну вот. Похоже, наука, вбитая в учебном лагере, даром не пропала.

Мы дошли до саней и тронулись дальше. Матвей Савельевич остановился возле оружейной лавки. Неподалеку с других саней спрыгнул соглядатай в рыжем башлыке и сразу нырнул в хлебную лавку чуть поодаль.

В оружейной я хотел разжиться патронами. Перед отъездом из Лончаково у меня оставалось их всего пятнадцать к «Ли-Метфорду». Почитай ничего.

Зашли вместе с Семеном и сразу ощутили запах оружейного масла. По стенам висели охотничьи ружья и винтовки, на полках лежали револьверы, гильзы, шомпола, принадлежности для чистки и коробки с боеприпасами.

Хозяин оглядел нас.

— Что изволите, господа?

— Доброго здравия. Нужны английские патроны, триста три тысячных дюйма. К винтовке Ли-Метфорда.

Лавочник приподнял бровь.

— Вот это вы удивили. Винтовка образца восемьдесят восьмого?

— Она самая.

— Обождите немного, — улыбнулся он и скрылся за перегородкой.

Вскоре вернулся с четырьмя плотными бумажными пачками.

— Есть сорок штук. На дымном порохе.

Я взял один патрон. Латунная гильза с закраиной и бутылочным скатом, круглоголовая пуля в светлой мельхиоровой оболочке. Все как надо.

— Почем будут?

— Двенадцать копеек штука.

Я присвистнул.

— Четыре рубля восемьдесят за сорок патронов?

— А вы попробуйте такие еще где-то во Владивостоке сыскать. Новейший английский военный патрон. Мне и то они случайно через третьи руки достались.

Семен заглянул через мое плечо.

— Андрюха, за двенадцать копеек патрон оно тебе надо?

— Найдешь дешевле, купим дешевле.

Я отложил пачки.

— А одиннадцатимиллиметровые французские имеются? К морскому Кропачеку.

Торговец задумался.

— Кропачек семьдесят восьмого? Тогда вам обыкновенный Гра нужен.

— Он.

С этим оказалось проще. Хозяин достал несколько пачек старого французского боеприпаса. Я вынул один патрон: здоровенная бутылочная гильза с закраиной, тяжелая свинцовая пуля.

— Сколько?

— По восемь копеек будут. Сорок отдам за три двадцать.

— Беру. А к французскому Лебелю имеются?

На этот раз хозяин покачал головой.

— С этим хуже. Восьмимиллиметровые образца восемьдесят шестого нынче почти не достать. Большая редкость, молодой человек.

— Что, прям-таки совсем нет?

— Погоди-ка.

Он опять полез в кладовую и долго там чем-то гремел. Вернулся с маленьким свертком в промасленной бумаге.

— Два десятка лежат. Моряк один осенью оставил. Больше нет и когда будут, не знаю.

Я развернул, патроны были те самые: короткая толстая бутылочная гильза с закраиной и тяжелая тупоносая оболочечная пуля. Эти уже снаряжались бездымным французским порохом, и после Кропачека разница в стрельбе ощущалась довольно сильно.

— По пятнадцать копеек, — сказал торговец.

— Три рубля?!

— Можете не брать.

Я еще раз посмотрел на патроны. Когда в следующий раз попадется французский восьмимиллиметровый боеприпас, одному Господу известно.

— Давайте.

Рыжий тяжело вздохнул.

— Все, пропал Андрюха! Ты ж все Сашкино приданое в порох сейчас перевел. Вот на кой оно тебе надо?

— Беру, значит, надо, Сема.

— Дело твое. Отойди-ка, мне тоже прикупить кой чего, — повернул он голову на лавочника, — Двенадцатый калибр имеется?

— Для чего?

— «Винчестер» восемьдесят седьмого года.

Хозяин уже потянулся к полке, но остановился.

— Двенадцатый с рычагом?

— Он самый.

— Тогда только такие короткие. Две и пять восьмых дюйма, на черном порохе. Длиннее туда лучше не суйте.

Семен кивнул.

— Такие и нужны.

На прилавок легли бумажные патроны двенадцатого калибра.

— Что снаряжено?

— Дробь разная. Есть крупная, помельче, еще картечь.

— Картечь давайте.

— Сколько?

— Двадцать пять.

— По шесть копеек. Рубль пятьдесят выходит.

Семен подумал.

— А с пулей есть?

— С круглой пулей десяток найдется. По восемь копеек штука.

— Все десять. И для перезарядки соберите все потребное.

Теперь пришел мой черед усмехаться.

— А говорил, я тут разошелся.

— У тебя четыре разных ствола жрать просят, а у меня один.

— Зато прожорливый.

— Дык я же их сам перезаряжать могу, что давно и делаю!

Пока Семен пересчитывал бумажные патроны, я добавил флакон оружейного масла и кожаную петлю для кобуры. Старая после дороги начала трескаться.

Хозяин взял карандаш, но я уже и сам сложил сумму в уме.

На одни патроны у нас двоих вышло тринадцать рублей тридцать копеек. Масло, петля и припасы для перезарядки сверху.

Сумма немалая.

Семен покосился на меня.

— Ну что, жених? Кольца-то после такого брать станешь?

— Не переживай, разберемся.

Пока торговец заворачивал покупки в плотную бумагу и перевязывал, я мельком посмотрел через окно. Человек в рыжем башлыке стоял на противоположной стороне улицы.

Ну что ж, пущай глядит.

Следом мы заглянули к ювелиру. Я достал две узкие полоски ткани с красными стежками, которые Саша передала мне в Лончаково для мерки.

— Обручальные кольца нужны. Самые простые.

Мастер выложил на бархатную подушечку несколько пар. Я выбрал гладкие, без камней и узоров. Себе золотое, Саше серебряное, как по обычаю положено.

После лавки направились в трактир.

Матвей Савельевич выбрал стол почти посередине зала. Отсюда были видны дверь и окна. Мы сняли полушубки, оставив награды на виду, заказали борщ и чай.

Есть хотелось по-настоящему, поэтому первые минуты просто работали ложками.

За окном несколько раз мелькнул рыжий башлык. Через некоторое время вошел Монах. Стряхнул снег с сапог, снял папаху и, проходя к стойке, будто невзначай провел ладонью по левому плечу.

Условный знак.

Наблюдение теперь вели со стороны.

Матвей Савельевич спокойно допил чай.

— Я выхожу первым. Вы доедайте и потом через кухню. Справу и покупки оставите в кладовой, наши люди заберут.

Он расплатился и вышел через парадную дверь.

Мы доели, выпили чай и подождали, пока Рогов на санях уедет. Потом Семен подозвал полового, а я пошел на кухню.

Повариха ткнула ложкой на маленькую кладовую. Внутри лежали два свертка с одеждой.

Я снял папаху, полушубок, чекмень и шаровары. Взамен натянул темные штаны, суконную куртку, старый полушубок и потрепанную меховую шапку. Сапоги оставил свои. Револьвер и бебут тоже при мне.

Справу свернул и оставил вместе с купленными патронами и кольцами. Потом все это заберет человек Матвея Савельевича.

Через минуту появился Семен.

— В таких штанах я и за мастерового сойду, — возмутился он.

— На то и расчет, Рыжий.

Мы вышли через кухню в хозяйственный двор и ушли проходами между сараями.

Дворами и боковыми улицами добрались до небольшой мастерской на краю Миллионки. Здесь нам велели ждать, пока Сыч с Бурым разберутся, кто за нами следил.

Прошло несколько часов. Только под вечер появился Матвей Савельевич.

— Вся цепочка, похоже, ушла сюда, — сказал он. — Самого Руднева пока не видели. Но странность имеется. Последний человек уже знает, что его ведут.

— Бурого засек? — спросил Семен.

— Похоже на то. Дважды мог оторваться наверняка и не стал. Как только наши отставали, сам замедлялся.

Я задумался.

— Тогда за ним больше идти нельзя.

Матвей Савельевич посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что он не уходит. Он ведет нас туда, куда ему нужно.

— И вот так отпустить? — спросил Семен.

— Пусть Сыч с Бурым исчезнут. Если есть другие люди, передадут его им.

Матвей усмехнулся краем рта.

— Как с языка снял, Абиссинец. Сыч почти то же самое уже и сделал. Теперь его ведут люди Шлыкова.

Через некоторое время в дверь постучали. Мальчишка-посыльный передал Матвею записку и тут же исчез.

— Сработало, кажись, — улыбнулся Матвей, пробежав по ней глазами.

Мы вышли из мастерской и двинулись по заснеженным дворам и темным проходам Миллионки. Матвей вел нас к одной из запасных точек наружного кольца.

Остановились под навесом закрытого торгового двора.

Из темноты появился Сыч.

— Связной вошел в складской двор. У задних ворот стоят сани.

— Руднев? — спросил Семен.

— Только что видел его в окне, — кивнул Сыч.

— Выходит, разыскали все-таки! — сказал я, расстегивая полушубок, чтобы достать револьвер.

Сыч отвел нас под навес. На перевернутом ящике лежал кусок оберточной бумаги с наспех начерченной схемой двора.

— Главные ворота здесь. Сразу за ними сани. Галерея идет вдоль левого склада, лестницы с обоих концов. У задней калитки проход в соседний двор. Там четверо, не считая Руднева. Может, и больше. Один у ворот, второй с лошадьми, еще двое внутри.

— Что еще приметить успел? — спросил Матвей Савельевич.

— Когда сани прибыли, в них уже лежал сундук. Сейчас еще два мешка загрузили, с чем — непонятно. Если Руднев не сегодня уходить собирается, значит, хочет нас обмануть.

Я заглянул в щель между досками. Во дворе один мужик подтягивал чересседельник на лошади, второй снимал тяжелый брус с ворот.

— К Аркадию Игнатьевичу пацана отправил сразу, как Руднева увидел, — продолжил Сыч. — Ответ вот-вот будет. Но если не придет до того, как ворота откроют, придется самим решать.

— Верно, — сказал Матвей Савельевич.

Я еще раз посмотрел на схему.

Ломануться разом через ворота и калитку проще всего. Но пока нас во дворе не видели, преимущество оставалось за нами, а как поднимем шум, то Руднев запрется внутри и станет отстреливаться. Именно этого дядя Аркадий и хотел избежать.

Мужик уже снял запорный брус и теперь возился со створкой. Возчик у саней подтягивал постромки.

— А чего нам вообще во двор лезть? — спросил я.

Сыч повернул голову:

— В смысле?

— Пускай сами выходят. Первый откроет ворота и шагнет наружу. Берем его здесь, за углом. По возможности тихо. Матвей Савельевич идет к лошадям, а мы с тобой следом снимаем возничего, пока он не понял, что произошло.

Я ткнул пальцем в заднюю калитку.

— Рыжий с Монахом внутрь пока не суются. Берут того, кто попробует уйти через задний ход, и держат дальнюю лестницу. Бурый остается снаружи у прохода. Шлыков с Костей и остальными перекрывает улицу и соседний двор.

Матвей Савельевич нахмурился над схемой.

— А те двое, что внутри?

— Раньше времени их пугать не стоит. Сначала двор, потом уже пойдем на лестницы.

Сыч несколько мгновений молчал, потом кивнул.

— Добре, кажись, годится. Тогда так и делаем. На каждого выходит по человеку. Навалились, связали, передали назад. Потянется за оружием — ломайте руку, бейте, душите. Стрелять только в крайнем случае.

Рыжий уже открыл рот, но вернулся посыльный и передал Матвею Савельевичу сложенную записку. Рогов развернул ее к слабому свету далекого фонаря.

— Руднева брать живым.

Сыч кивнул.

— Матвей Савельевич, предупредите всех. По вашему сигналу начинать станем.

Минут через пять Рогов махнул рукой.

— По местам.

До угла склада добрались вместе. Во дворе звякнула цепь. Створка ворот дрогнула и поползла внутрь.

Сыч поднял два пальца. Первый вышел наружу спиной к нам. Он потянулся, собираясь отворить вторую створку, и только тогда заметил движение сбоку.

Его рука тут же нырнула под полушубок.

Сыч врезался в него плечом. Мужик ударился о ворота, но на ногах удержался. Я перехватил кисть, уже сжимавшую рукоять револьвера, и заломил ее вверх. Матвей Савельевич подхватил с другой стороны, зажал рот ладонью, дернул за угол и коротко ударил.

Мужик обмяк и стал заваливаться на мерзлую землю.

— Держу.

Костя из группы Шлыкова уже был рядом. Подхватил оглушенного под мышки и утащил в темноту.

Во дворе ничего не изменилось. Возничий у саней даже головы не поднял.

Сыч посмотрел на меня. Я кивнул, и мы проскользнули внутрь.

До лошадей оставалось немного. Возчик присел, распутывая вожжи. Несколько шагов мы прошли спокойно, но одна из лошадей почуяла чужих, подняла голову и фыркнула.

Мужик обернулся, глаза расширились, а рука полезла под одежду. Я был ближе и успел первым. С разбегу пробил ему в скулу.

Тот охнул и опустился на одно колено. С другой стороны подлетел Сыч и взял его в захват.

— Тихо, — прошипел на ухо. — Дернешься, башку сверну, как кутенку.

Матвей Савельевич уже держал лошадь под уздцы и выводил сани к воротам. Костя скользнул во двор, принял у нас возничего, вставил кляп и принялся вязать.

Пока все шло, как и задумано, но тут хлопнула дверь склада.

Мы с Сычом обернулись. На пороге появился третий. Сделал шаг, увидел, что сани исчезли, а потом заметил и нас.

— Савва Ильи…

Договорить он не успел.

Сыч рванул вперед, врезался в него всем корпусом, и оба влетели на склад. Что-то загрохотало, донеслись сдавленные ругательства.

С заднего двора раздался свист, это Рыжий с Монахом заняли позицию. И почти сразу наверху застучали сапоги.

— Вот теперь услышал, — процедил я, рванул во всю прыть, пересекая двор, и нырнул на склад.

Под потолком качалась керосиновая лампа. В тусклом свете громоздились штабеля ящиков, мешки и связанные тюки. Между ними тянулись два узких прохода.

Сыч уже упирался коленом в спину крепкого детины и затягивал ремнем его руки.

— Наверх, Андрюха!

Я бросился к лестнице. На галерее появился Руднев. В левой руке он держал кожаную папку, в правой револьвер.

С другого конца поднимался Семен. Савва переводил взгляд с него на меня, кажись узнавая.

— Вот и свиделись.

— Оружие на пол, Савва!

Руднев отступил к двери.

— А где ваш третий? Тунгус, который?

— Жив и здоров, — зло бросил Семен. — Тебя добрым словом поминает.

— Стало быть, плохо я целился тогда.

Я увидел, как Рыжий медленно поднимает револьвер.

— Живым, Сема.

— Да помню я.

Руднев кажись только этого замешательства и ждал. Он выстрелил в Семена и рванул в дверь. Рыжий качнулся к перилам. Пуля прошла аккурат над левым ухом и выбила щепу из бруса за его спиной.

— Вот теперь я тебя, паскуда, — ощерился Семен, — точно возьму. Живым велено — живым и возьму.

Мы бросились следом. Савва захлопнул дверь и опрокинул за ней ящик, но толком забаррикадироваться не успел. Семен плечом вышиб преграду.

Снова грохнул выстрел. Руднев стрелял почти не целясь. Следом на нашем пути полетели мешки, которые пришлось перескакивать.

Я кивком показал Рыжему на соседний проход галереи. Если он обойдет с той стороны, то дальняя лестница окажется отрезана.

Савва понял то же самое. Он нырнул в небольшую конторку над складом и попытался захлопнуть дверь, но я успел раньше. Врезался плечом, створка распахнулась.

Внутри стояли стол, шкаф и железная печь. Одно окно выходило на крышу склада, второе во двор. Внизу должен был быть Монах. А на крыше уже мелькнула тень Кости.

Руднев опять оказался в ловушке.

— Вот и набегался, Савва Ильич. Бросай оружие.

Он глянул на печь и красневшие угли в ее топке. Потом на папку, которую все еще не выпускал из руки.

— Не дури, Руднев.

— Дорога, говоришь, моя кончилась? — процедил он. — А ты все такой же горячий, Громов.

— Револьвер на пол, — раздался сзади голос Рыжего. — Тебя живым велели взять. А вот про сохранность шкуры распоряжений не было.

Савва посмотрел на Семена, на меня, потом на окно.

Снаружи по стеклу дважды негромко стукнул стволом Костя.

Плечи Руднева опустились. Револьвер медленно пошел вниз.

— Папку на стол. Медленно, — продолжал я.

Грохнул выстрел. Руднева развернуло, на левом плече сразу стало расползаться темное пятно. За шкафом дрогнула узкая створка, которой я, как назло, раньше не заметил. В щели мелькнуло лицо.

Произошло это быстро, но Савина успел узнать.

Тот самый Сергей Николаевич из телеграфной партии, которого мы когда-то после проверки отпустили. В руке у него был пятизарядный «бульдог». Савин понял, что первым выстрелом Руднева не убил, и снова начал целиться.

Я выстрелил раньше.

Пуля угодила в край потайной двери. Савин отшатнулся, но нажать на спуск успел.

Семен сбил Руднева с ног. Потому вторая пуля его не задела, а прошила спинку стула и со звоном выбила искры из железной печи.

Рыжий ухватил Савву за ворот и стал оттаскивать в безопасное место.

После Ульмы поводов прикончить Руднева у Семена имелось предостаточно. Но сейчас он спасал эту паскуду.

— Не для того мы тебя столько искали, чтобы ты вот так подох, — процедил Рыжий, прижимая ладонь к окровавленному плечу. — Лежи смирно.

А я уже рванул к створке за шкафом. За ней оказался тесный проход между стенами двух складов. Потолок низкий, идти приходилось пригнувшись. Почти ничего не видно, только впереди в слабом свете мелькнула спина Савина.

— Сыч! Справа! — крикнул я за спину и полез дальше.

Савин обернулся. Проход озарила яркая вспышка. Пуля просвистела возле головы и ушла назад. Почти сразу за спиной звякнуло стекло и свет погас. Савин попал в лампу, освещавшую конторку.

Стало совсем темно, я прижался к стене. Савин еще раз выстрелил вслепую. Потом после вспышки поняв, где я теперь нахожусь, снова нажал на спуск.

Щелчок, теперь похоже пустой.

Палить на звук я не стал. По всему выходило, Савин должен рвануть во двор, а там Монах и люди Шлыкова. Я замер, прислушался, но ни шагов, ни скрипа досок не различил.

Затаился гад. Я сместился в сторону и медленно двинулся вперед.

Шаг, еще один и тут из темноты прилетел удар по руке.

«Смит-Вессон» вылетел и загрохотал на полу. Следом тускло блеснул нож. Я шарахнулся назад, и лезвие с глухим стуком вошло в деревянную стену рядом.

Выхватил свой бебут, но второй выпад полностью парировать не успел. Нож Савина распорол полушубок, бок обожгло болью.

Зацепил все-таки, паскуда.

Я поймал кисть Савина с ножом, но тот с размаху впечатал свой лоб мне в лицо. Перед глазами поплыло. Успел только тряхнуть головой, как мы сцепились и ударились о стену. В такой тесноте длинным клинком особенно не размахнешься. Но кое-как я умудрился полоснуть Савина бебутом по бедру.

Тот же врезал мне в грудь коленом.

Воздух разом вышибло.

Пока я пытался вдохнуть, Савин оторвался. Сделал несколько шагов, пнул стопку пустых ящиков, и загородил ими проход.

Пока я лез через них, впереди уже хлопнула створка дверей.

Как выяснилось, проход этот выводил на чердак соседней пристройки. И когда я туда выбрался, первое, что увидел, — распахнутое слуховое окно.

Высунул голову наружу. Савин к тому времени уже спрыгнул на широкий навес и, заметно прихрамывая, перебирался по нему к соседнему двору.

Снизу бежали двое наших. Я увидел Сыча.

— Где он, Абиссинец? — задрал он на меня голову.

— Туда ушел! Хромает!

— Добре, разберемся, возвращайся обратно.

Я снова полез по узкому проходу, и по дороге подобрал оброненный револьвер.

Семен сидел возле Руднева, прижимал к его плечу свернутую тряпицу. Савва был в сознании, но бледен.

— Добить решили? — зашипел он, увидев меня.

— Если бы решили, — ответил Семен, — ты бы уже отошел на тот свет.

Я разрезал рубаху возле раны и осмотрел ее. Пуля вошла сзади выше лопатки и вышла через верхнюю часть плеча. Крови было порядочно, но толчками она не била. Значит, шанс сохранить Руднева живым имелся.

— Руку назад ему не заводи, Сема. Спереди вязать будем.

Рыжий покосился на меня.

— А ты сам чего кривишься?

— Ножом зацепило.

Он заметил распоротый полушубок и выругался, в это время в дверь заглянул Сыч.

— Двор чист. Четверых взяли. Тот, что у ворот, пока не очухался. Остальные целы, и наши тоже.

Со стороны улицы донеслись голоса и настойчивый стук в ворота.

— Городовые, — пояснил Сыч. — После такой пальбы иначе и быть не могло. Бумаги нужные у Шлыкова имеются, сам разберется.

Я поднял с пола кожаную папку, а Руднев проводил ее взглядом.

— Вот ее, значит, спасал?

Савва нахмурился.

В папке лежало довольно много бумаг. Станционные ведомости. Возле названий были числа и короткие пометки: «две исправны», «одна на починке», «смена после полудня».

Отдельно перечислялись закрытые дороги, карантинные заслоны и объезды.

Платоно-Александровская и Григорьевка отмечены на схеме крестами.

Дальше нашлись два пропуска через ветеринарные заслоны. Один заполнен на имя незнакомого возничего. Второй чистый, зато внизу уже стояли подпись и печать, можно вписать любого.

Подошел Матвей Савельевич. Повертел документ возле лампы.

— Гляди, как оформлено. Все по правилам. Сразу и не подкопаешься.

— Печать настоящая?

— С виду да, а там кто его знает?

На последнем небольшом листке стояла одна строка:

«Северный заслон. К 4 ч.»

Ни числа, ни фамилии. Я показал записку Семену.

— Четыре утра что ли?

— Или четыре дня.

Руднев отвернулся.

— Значит, утра, — сказал я.

Снаружи открывались ворота. Вскоре послышался голос Аркадия Игнатьевича.

Дядя поднялся в контору, снял перчатки и поставил лампу на стол.

— Кто стрелял?

— Савин, — ответил я. — Тот самый, из телеграфной партии. Ушел раненым. Шлыков с группой его ищет.

— Кого еще взяли?

— Четверых, Аркадий Игнатьич, — доложил Матвей Савельевич. — Все живы, говорить могут. Ну и этот, — он кивнул на Руднева.

Аркадий Игнатьевич поставил рядом с Саввой табурет и присел.

— Савва Ильич. Вот и свидеться у нас получилось, — дядя посмотрел на простреленное плечо. — А ведь могли обойтись без этого.

— Это вы у Савина спросите, — скривился Руднев.

— Спрошу. Как только поймаем.

Аркадий Игнатьевич осмотрел повязку.

— Фельдшера вызвали?

— За дежурным из крепостного лазарета уже отправили. — Ответил Рогов.

— Хорошо. После осмотра перевезем.

Дядя взял папку и стал просматривать бумаги. На листке с пометкой «К 4 ч.» задержался дольше всего.

Вскоре пришел фельдшер. Рану Рудневу промыли, перевязали, руку уложили на перевязь.

— Пуля прошла навылет, кость, похоже, не задета. Жить будет, но за раной наблюдать надо.

— Обязательно понаблюдаем, — кивнул дядя.

Потом фельдшер занялся мной. Порез на боку оказался неглубоким. Его он промыл и наложил тугую повязку.

Руднева перевели в красильную мастерскую через один двор. Посадили на стул спиной к стене, руки связали спереди.

За дверью остались Сыч с Монахом. В комнате дядя оставил Матвея Савельевича и нас с Семеном.

Аркадий Игнатьевич разложил бумаги перед Рудневым.

— Ну-с, пожалуй, начнем. Откуда этот бланк с печатью?

Савва прикрыл глаза и отвернулся.

— Послушай, Руднев. Тебя только что пытался убить собственный подельник. Грехов за тобой и без того на хороший срок набралось, а может и на петлю. Поверь, на этот раз выкрутиться не выйдет. Не трать ни свое, ни наше время.

Руднев открыл глаза.

— А что вы предлагаете?

— Свободу точно не предлагаю.

— Тогда и говорить не о чем.

Аркадий Игнатьевич спокойно собрал бумаги обратно в папку.

— Хорошо, — поднялся он.

А Руднев нахмурился, удивившись.

— И все?

— На сегодня да. Передадим тебя жандармам вместе с бумагами и остальными задержанными. Посадят до следствия по твоим грехам. Только вот интересно, Савва Ильич: сколько ты проживешь в общей камере? Руки у твоих покровителей длинные. Ты это лучше меня знаешь.

Дядя натянул одну перчатку.

— Стойте.

Аркадий Игнатьевич обернулся.

— Какие условия? — спросил Руднев.

— Уже сказал, что свободы не будет.

— А защита?

— Смотря что расскажешь. В рапорте отмечу, чем ты делу помог. Если сведения окажутся полезными, позабочусь, чтобы наказание ты отбывал там, куда твои бывшие друзья не дотянутся.

— Мало этого.

Дядя пожал плечами.

— На нет и суда нет. Сам выбирай.

Он уже повернулся к двери. Руднев долго смотрел ему в спину, потом кивнул на папку.

— Через меня эти бланки проходили.

Аркадий Игнатьевич снова снял перчатку и вернулся к столу.

— Сколько?

— Пять или шесть за последние две недели. Точнее там записано.

— Кому выдавал?

— Курьерам. Возчикам. Тем, кого надо было провести через ветеринарный заслон без долгого досмотра.

— Что везли?

— Разное.

Дядя молчал, ожидая продолжения, а Руднев поморщился:

— Дважды фураж. Еще один раз ящики под видом аптекарских припасов. Что внутри, не знаю.

— А фураж?

— Овес и жмых.

— Обычные?

Савва отвел взгляд.

— Мне вскрывать не велели.

— Но догадываешься с чем дело имел?

Руднев тяжело вздохнул и дальше дело пошло быстрее.

Он рассказал, что через его людей нанимали возчиков, снимали склады, меняли лошадей и передавали документы. Два заказа касались пожаров на фуражных дворах. Исполнителей искали посредники Руднева. Где именно должны были гореть склады, Савва якобы не знал: один в станице, второй где-то на тракте.

— Козловская? — спросил я.

— Может быть. Я только посредник.

— А скот? Больные звери?

— Было два обоза с овсом. Разошлись по краю. И еще пару десятков ящиков с мелкими грызунами перевозили. Потом их передали каким-то людям на берегу Ханки.

— Для чего? — спросил Аркадий Игнатьевич.

Руднев невесело усмехнулся.

— Для чего… Все из-за вашей чугунки, будь она неладна.

Дядя подвинул к нему список со станциями.

— Кто собирал эти сведения?

— Мои люди. Часть получили от смотрителей за деньги. Остальное проверяли сами.

— По чьему приказу?

— Поручения и деньги приходили через связного. Заказчика я не знал.

Аркадий Игнатьевич посмотрел прямо на него.

— Петр Валерианович Ставров тебе знаком? Коллежский асессор. Старший делопроизводитель особого отделения канцелярии Приамурского генерал-губернатора.

— Нет.

Он едва заметно отвел глаза.

— Брешешь, Савва. В Хабаровке вы встречались не раз. Исходящие номера. Приемные журналы. Повторная передача.

Руднев опять тяжело вздохнул.

— Тогда защита мне понадобится не только от Савина.

— Говори все, что знаешь. После решим, что можно сделать для твоей продажной шкуры.

И Савва сдался.

Первые указания от Ставрова он получил еще в Хабаровке. Тот объяснил, кого можно купить, какие дороги подготовить, где временно держать груз и какие сведения собирать. Мелкие поручения потом приходили через разных посыльных.

— Савин — настоящее имя? — спросил дядя.

— Не знаю. Для меня Сергей Николаевич. Иногда его называли Савицыным.

— Зачем ваш соглядатай весь вечер водил за собой наблюдение? — спросил Аркадий Игнатьевич.

Савва промолчал.

— Трижды мог оторваться и не сделал этого.

Руднев потер связанное запястье.

— Мне сказали, что за Громовым и Бирюковым пойдут ваши люди. Надо было понять, сколько их и насколько близко вы подобрались.

— Ты знал, что нас приведут именно сюда?

— Допускал. Думал, в соседнем дворе вас встретят наши, а я тем временем уйду.

Семен хмыкнул.

— А вместо этого сам тут спрятался и Савина за шкаф посадил.

Руднев ничего не ответил.

Аркадий Игнатьевич задумчиво провел пальцем по краю стола.

— Теперь ясно. Когда Ставров понял, что мы идем по твоему следу, спасать тебя он не собирался. Ты понадобился ему как приманка. Привести сюда наблюдение, стянуть в Миллионку моих людей. Пока мы занимались тобой, он получал свободное время для какого-то другого дела.

Савва смотрел исподлобья.

— Потому Савин и ждал до последнего, — продолжил дядя. — Раньше тебя убить нельзя было: ты еще должен был привести нас сюда. А потом он собирался убрать тебя и уйти с бумагами. Только не учел, что ты куркуль и папку из рук выпустить не пожелаешь.

Руднев помолчал.

— Вот сволочи.

— Именно так.

Аркадий Игнатьевич нахмурился.

— И думаю, нас отводили от чего-то поважнее.

В дверь постучали, Сыч передал дяде записку, а тот развернул и поднял взгляд.

— Ставров все еще в управлении.

Руднев заметно побледнел.

— Который час?

Рыжий достал часы.

— Двенадцать тридцать семь. А тебе чего?

— К четырем дорога должна быть готова. Сам выезд назначали позже.

— Какой выезд? — резко спросил Аркадий Игнатьевич.

— Из Владивостока, на север.

Дядя открыл папку и вытащил листок.

— «Северный заслон. К 4 ч.». Это оно?

Руднев кивнул.

— Мне велели проверить дорогу к четырем утра. Заслоны, объезды, сменные пары. Сказали, что сани не будут задержаться ни на одной станции.

— Чьи это сани?

— А кто поедет из Владивостока в Хабаровку с охраной и дорожной канцелярией?

— Унтербергер, — произнес я и придвинул чистый пропуск, — и его именно для этого дела выправили?

— Да, — Руднев кивнул, отведя взгляд.

Теперь складывалось, эти паразиты собирались организовать липовый заслон. При этом любая проверка подтвердила бы его подлинность. Оказалось, что они подготовили все от бумаг, до одежды. И охрана, которая будет ждать возможное нападение из леса, в данном случае вполне себе может проморгать хорошо организованный липовый заслон.

— Где? — резко спросил дядя.

— Не знаю. Все необходимое я передал на старый фуражный двор за северной заставой. Сани, лошади, одежду, даже разобранный шлагбаум. Дальше работали уже без меня.

Руднев помолчал.

— Было еще поручение насчет портфеля при Унтербергере. Коричневая кожа, две застежки. Если забрать не получится, велено уничтожить.

Я посмотрел на дядю. Выходит, его превосходительство вез какие-то бумаги, ради которых и затевалась вся эта история.

— Вот теперь и остальное сходится. — кивнул Аркадий Игнатьевич, — падеж скота, пожары и карантины затевались не только ради смуты на границе. Им понадобилось заставить власти перекрывать дороги, ставить заслоны, менять маршруты и навести беспорядок. И под этим соусом убрать Унтербергера, сорвать крепостные работы во Владивостоке, а главное задержать или вовсе нарушить планы по началу строительства железной дороги.

— Проверю время выезда. — поднялся Матвей Савельевича, и получил кивок дяди удалился.

Пока Рогова не было, Аркадий Игнатьевич продолжал допрос по всей цепочке. Руднев как оказалось знал не мало.

Матвея Савельевича не было порядком сорока минут. Вернулся он вместе со Шлыковым. По их лицам сразу стало понятно, что хороших вестей они не принесли.

— Савина потеряли, — сказал Шлыков. — Ушел через Миллионку. Местные ему помогли. Через китайские бани провели, а там несколько выходов на разные улицы.

Дядя тихо выругался, а Рогов добавил:

— Это еще не все.

— Савельич, не тяни.

— Выезд его превосходительства перенесли.

Аркадий Игнатьевич резко поднял голову.

— На когда?

— На четыре утра. Изначально собирались трогаться на рассвете. Теперь велено быть готовыми к половине четвертого. Двое саней пойдут через северную заставу.

— Кем велено?

Матвей Савельевич посмотрел на него.

— Старший делопроизводитель Ставров распорядился.

В комнате стало тихо.

Аркадий Игнатьевич достал часы. До выезда Унтербергера оставалось около двух часов сорока минут.

Аркадий Игнатьевич захлопнул крышку часов и убрал их в карман.

— Матвей Савельевич, записывайте все, что он сказал про Ставрова. Монах!

Дверь открылась почти сразу.

— Я.

— Продолжить поиски Савина. Бани, китайские дворы, извозчики, лекари, аптекари. Шлыкову передай, чтобы подключил городовых, но работают пусть с ними отдельно. Савина надо взять живым.

— Понял.

— Всех задержанных на складе развести по разным помещениям, дабы не могли сговориться. Ты остаешься здесь за старшего.

Монах кивнул и исчез за дверью.

Аркадий Игнатьевич повернулся к Рудневу. Тот сидел у стены, придерживая перевязанную руку. Матвей Савельевич уже записывал полученные сведения.

— Петр Валерианович Ставров, — проговаривал он вполголоса. — Коллежский асессор. Старший делопроизводитель...

— Не «приказывал отравить», — перебил Руднев. — Я такого не говорил.

Матвей Савельевич поднял глаза.

— А что говорил?

— Велел подготовить дорогу.

Аркадий Игнатьевич посмотрел сначала на Руднева, потом на Рогова.

— И не забудьте, чтобы Савва после допроса подписал свои показания.

Руднев усмехнулся.

— Что именно вы от меня хотите?

Рогов подвинул к нему протокол.

— Подпиши показания.

— Нет. — Руднев отвернул голову.

— Чего ты сказал? — Семен склонил голову набок и хрустнул шеей.

— Я сказал все, что обещал. Теперь ваша очередь.

— Сейчас развяжу тебе руки, возьмешь перо и поставишь подпись, — медленно выдал Рыжий.

— Сначала обеспечьте мне подобающую охрану и перевезите в безопасное место. В крепость или в штаб. Там со следователем я все подпишу.

— Савва Ильич, я не понял, это ты сейчас торговаться начал? — Аркадий Игнатьевич оперся ладонями о стол.

— Перед следователем полностью раскаюсь, — повторил Руднев. — Но только когда буду под охраной.

Дядька несколько секунд смотрел на него, потом встал и повернулся к Рогову.

— Матвей Савельевич, пиши отказ подписать протокол.

У нас оставалось меньше трех часов. Спорить дальше было некогда. Подпись Руднева пригодилась бы, но ждать мы не могли.

Аркадий Игнатьевич подозвал фельдшера.

— Перевозить его можно?

— Можно. Только руку по возможности не тревожить.

— Матвей Савельевич, распорядитесь передать его в крепостной лазарет. Конвой приставить уже там.

— Вот это другое дело. — Руднев впервые заметно расслабился.

— Андрей, Семен, со мной. — Дядька натянул перчатки.

Через несколько минут сани уже везли нас по ночным улицам. Во временном управлении горел свет, у входа стоял часовой. Аркадий Игнатьевич показал документы, и нас пропустили без лишних вопросов.

В коридоре заспанный писарь тащил куда-то папки с бумагами.

— Петр Валерианович здесь? — спросил дядя.

— У себя, ваше высокоблагородие. Задержался он сегодня сильно. Но к нему велено никого не...

— Проводи. Вопрос крайне срочный.

Ставров и вправду оказался в кабинете, за тем же столом, где я видел его в прошлый раз. Только вместо сюртука на нем был вицмундир. Левая перчатка, как и прежде, оставалась на руке.

Перед ним лежали два раскрытых журнала, дорожная ведомость и несколько конвертов. Ставров что-то сверял и делал короткие пометки карандашом.

Увидев нас, он поднялся. Во взгляде ни намека на испуг или удивление.

— Господа?

— Петр Валерианович, вам надлежит немедленно проследовать со мной.

— Куда-с? Соизвольте объяснить.

— Срочно требуются ваши показания по делу государственной важности.

Ставров отложил карандаш.

— Я задержан?

— До выяснения обстоятельств.

— На каком основании?

— Основание вам сообщат непременно.

— И чье же это распоряжение?

Аркадий Игнатьевич помолчал.

— Мое.

У Ставрова едва заметно дрогнула бровь. На миг он словно растерялся, но тут же вернул самообладание.

— В таком случае прошу соблюсти порядок. — Ставров указал на стол. — Кабинет необходимо опечатать, составить опись бумаг на столе и в шкафу в присутствии двух служащих управления и сделать отметку о времени моего отстранения от обязанностей.

Семен покосился на меня, приподняв бровь.

— Кроме того, — продолжил Ставров, — работа, которой я занят, очень важна и не должна быть прекращена. Требуется передача дел. Здесь сведения по завтрашнему... — Он глянул на часы и поправился: — Точнее, уже по нынешнему выезду его превосходительства. Я не могу просто бросить работу, что бы там ни произошло.

— Все вами перечисленное будет сделано, — нахмурившись, сказал Аркадий Игнатьевич.

— Ну-с, тогда я готов. — Ставров спокойно кивнул, словно речь шла не о задержании по подозрению в измене, а о заурядном служебном происшествии.

В кабинет пригласили двух чиновников. Пока они вместе с Матвеем Савельевичем осматривали бумаги, я стоял у двери и следил за Ставровым.

— Этот документ мой, — спокойно заметил он, когда молодой чиновник потянулся к дорожной ведомости.

Проверили шкаф. Внутри лежали журналы, чистая бумага, сургуч, коробка с печатями и папки с делами. Ставров сам передал ключ.

— Второй находится у дежурного секретаря. Это тоже отметьте в описи.

Кабинет опечатали, указали время, служащие поставили подписи.

Только после этого Ставров застегнул шинель и надел фуражку.

Аркадий Игнатьевич распорядился доставить его в крепостное управление и до особого распоряжения поместить в свободную комнату. Формально арестованным Ставров пока не считался, но шпагу у него приняли под расписку, а у двери выставили двух часовых.

Петр Валерианович и тут не возмутился. Проверил, правильно ли все внесли в журнал, снял шинель и спокойно вошел в комнату.

Чем дольше я за ним наблюдал, тем меньше мне нравилось это спокойствие. Если Руднев не врал, перед нами был человек, который долго руководил серьезным вредительством или, по крайней мере, стоял где-то наверху этой банки с пауками.

А вел себя Ставров так, будто точно знал: утром снова сядет за свой стол.

Предъявить ему пока и вправду было нечего. Аркадий Игнатьевич собрал найденные у Руднева бумаги, его показания и опись документов из кабинета Ставрова в одну папку.

— Матвей Савельевич, оставайтесь здесь. Ставрову пока ни с кем не встречаться. Лекарь, если понадобится, еда, и на этом все. От остального отгородить до поры.

— Сделаем.

Дядька повернулся к нам.

— Вы тоже ждите здесь.

— А вы куда? — спросил я.

— На доклад.

Он ушел, ничего больше не объясняя.

Нам с Семеном оставалось ждать. Лезть среди ночи всей гурьбой к военному губернатору было не по чину, да и докладывать должен был Аркадий Игнатьевич. Унтербергер наверняка знал о пожарах, падеже скота, карантинах и собственном скором выезде, но подробности нашей операции мог не знать.

Теперь дяде предстояло доложить, что за несколько часов до отправления взят Руднев, при нем найдены сведения о губернаторском маршруте, а одним из руководителей сети Савва Ильич назвал старшего делопроизводителя канцелярии.

На стене дежурки висели часы. Стрелка уже подбиралась к трем. Глаза слипались, но когда теперь удастся поспать, одному Богу известно.

Семен несколько раз посмотрел на циферблат, прошелся по комнате и сел у окна. Я устроился возле печки. Рана на боку саднила под повязкой, благо была поверхностной.

Аркадий Игнатьевич вернулся минут через сорок. Вместе с ним пришел офицер из сопровождения губернатора, передал дежурному письменное распоряжение и занялся оформлением задержания Ставрова.

— На улицу, — кивнул нам дядька.

Когда мы вышли, он сказал:

— Его превосходительству доложил.

— И что решили? — спросил я.

— Выезд отменен. Сегодня Унтербергер останется во Владивостоке вместе со всеми бумагами, которые собирался везти в Хабаровку. Но об отмене знают только несколько человек. Поэтому ровно в четыре из ворот выйдет поезд, с виду такой же, как губернаторский. Если люди Руднева действительно ждут на тракте, попробуем взять их на месте. Заодно, может, повезет выйти на Савина.

— А со Ставровым что?

— Пока будет под караулом. Его превосходительство утвердил временное задержание, пока проверяем полученные сведения.

Дядька помолчал и добавил:

— Для Унтербергера Ставров не посторонняя фамилия. Он много лет служит в канцелярии и имеет доступ к закрытой переписке. Одних слов Руднева, да еще не подписанных, мало, чтобы объявить такого человека изменником. Угрозу губернатор принял всерьез, иначе выезд не отменил бы, но по Ставрову сомневается.

Семен повел плечом и выругался.

— А ежели он и вправду их человек?

— Я сам в том почти уверен. Только мою уверенность к делу не подошьешь.

До четырех оставалось меньше часа. Подставной поезд готовили так, чтобы снаружи он ничем не отличался от настоящего. Лошади и возничие были прежними. Сохранили и порядок следования. Даже опечатанный ящик для документов поставили во вторые сани, только набили его ненужными бумагами.

Аркадий Игнатьевич занял место губернатора в возке. Для сходства надел шубу, крытую темно-зеленым сукном, поднял высокий бобровый воротник и натянул серую каракулевую папаху. В темноте, да еще издали, большего не требовалось.

Ровно в четыре ворота открылись, и губернаторский поезд вышел на северную дорогу.

Мы миновали заставу, и Владивосток вскоре остался позади. Мороз этой ночью прихватил на славу. Я держался чуть справа от первых саней, хорошо утеплившись башлыком. Семен ехал слева и немного позади. Сыч, Бурый и Монах замыкали. Матвей Савельевич устроился во вторых санях, а впереди верхами шли два казака из сопровождения губернатора.

Небо было чистым, луна хорошо освещала путь. Я старался смотреть не столько на тракт, сколько по сторонам.

В учебном лагере нас не раз заставляли подыскивать места для нападения на колонну. Тогда занятие казалось скучным, зато теперь наука пригодилась. Память Добрецова тоже помогала: даже в темноте я примерно видел, где засада возможна, а где ее устраивать бессмысленно.

Чем ближе мы подъезжали к старому фуражному двору, тем больше попадалось мест, которые для засады выбрал бы я сам.

Семен тихо свистнул. Я повернул голову и разглядел на гребне впереди неподвижный темный силуэт. Через несколько мгновений он качнулся, и стало ясно, что это всего лишь куст.

— Уже всякая дрянь мерещится, — пробормотал Рыжий.

— Лучше так, Сема. Гляди в оба.

— И то верно.

Больше мы не разговаривали.

Фуражный двор появился по правую руку. Ворота были приоткрыты, внутри не горело ни одного фонаря.

Передовой дозор проехал мимо. Никто их не окликнул, даже караульный не показался. Мы тоже не задержались.

Еще через полверсты тракт вошел между невысоким склоном и густым перелеском. Место поганое: завали дерево поперек дороги, и можно натворить делов.

Я всматривался в темнеющие деревья до боли в глазах, но ничего не замечал.

Поезд прошел опасный участок и добрался до следующего поворота. За ним почти у самого тракта стояло подворье. Аркадий Игнатьевич высунулся из возка и поднял руку.

Сани остановились. Возничие спрыгнули на снег и полезли под передние полозья, изображая поломку. Сыч подошел к дядьке.

— Чисто вроде бы.

— Проверим от греха.

Разделились на две группы. Мы с Семеном пошли справа, Сыч с Монахом обошли строения с другой стороны. Забор давно требовал ремонта. В одном месте несколько досок сгнили и отошли от перекладины. Отогнуть их и пролезть труда не составило.

Во дворе никого. Зашли в пустую конюшню. Тут тоже никаких признаков жизни: два недоуздка на жерди, пустые ясли, у стены задубевшая сбруя. Я приложил ладонь к трубе железной печки.

Холодная.

Семен заглянул внутрь.

— Угу. Давненько не топили.

Следы саней во дворе были, но старые, уже заметенные. Свежих отпечатков копыт я тоже не увидел. На всякий случай проверили сарай и маленькую кладовую. Внутри стояла бочка, валялись несколько оборванных постромок и груда сломанной деревянной тары.

Из-за дальней стены появился Сыч.

— Никого. И следов приметных нет.

Вот и весь заслон.

Мы вернулись к дороге. Аркадий Игнатьевич выслушал наши доклады, посмотрел на пустой двор и приказал двигаться дальше.

За следующие несколько верст проверили еще два места, где поезд можно было сравнительно легко остановить.

То же самое. Ни людей, ни каких-либо приготовлений.

Ближе к рассвету стало ясно: сегодня нас никто не ждет. Легче от этого не стало.

Руднев, конечно, мог соврать. Только слишком многое в его словах и записях совпадало с данными о дороге, станциях и времени выезда. Гораздо вероятнее было другое: операцию успели отменить. Сделал это Савин или кто-то еще, мы пока не знали.

На обратном пути Аркадий Игнатьевич поменял местами передовых и замыкающих, велел погасить фонари. Возвращались быстро, уже нигде не задерживаясь.

Немного не доезжая до городской окраины, увидели верхового, который несся нам навстречу.

— Аркадий Игнатьевич! Аркадий Игнатьевич! — донесся знакомый голос.

Дядька поднял руку, поезд остановился. В вестовом я узнал Костю из группы Шлыкова.

Тот осадил коня рядом с нами.

— Руднева убили.

— Когда? — Аркадий Игнатьевич высунулся из возка.

— Примерно час назад. По дороге в крепостной лазарет.

— А конвой?

— Все целы. Всего один выстрел был.

Дядька замолчал на несколько секунд.

— Поезд возвращаете в резиденцию. Остальные со мной.

По его знаку один из передовых спешился и перебрался в возок, уступив Аркадию Игнатьевичу коня. Дядька взлетел в седло, и мы наметом помчались в город.

Добрались быстро. Сани Руднева стояли на узком повороте между двумя складскими зданиями. Вокруг уже собрались военные и городовые.

Старший конвоя доложил: перед самым поворотом лошади сбавили ход. В этот момент и прозвучал выстрел.

— Откуда?

Военный указал на небольшое слуховое окно под крышей склада.

— Оттуда. Мы сразу полезли внутрь, но стрелок ушел через соседний чердак. Там крыши соединяются.

— Видели, кто это был?

— Нет, какое там!

Мы поднялись наверх. Слуховое окно выходило точно на поворот. Несколько досок возле него заранее освободили от гвоздей, чтобы быстро отодвинуть. В пыли отчетливо отпечаталось колено.

Стрелок оказался здесь не случайно. Позицию подготовил заранее, отход тоже продумал. Следы тянулись к соседнему чердаку. Оттуда можно было выйти на крышу пристройки, спуститься во внутренний двор, а дальше идти куда угодно.

Пока конвойные ломились по лестнице, стрелок уже спокойно уходил.

— Куда попал? — спросил Аркадий Игнатьевич у фельдшера.

— В шею. Почти сразу Богу душу отдал.

На внутренней стороне деревянного борта темнела свежая выбоина. Пуля прошла через Руднева и на излете впилась в доску.

Когда ее выковыряли, Аркадий Игнатьевич положил её на ладонь и поднес к свету.

Несмотря на повреждения, она показалась знакомой и дяде, и мне. Небольшой калибр, круглоголовая, в светлой металлической оболочке.

Такие я совсем недавно вертел в руках в оружейной лавке.

— Похожа на триста третью, — сказал я.

Дядя посмотрел внимательнее.

— К «Ли-Метфорду»?

— Вроде того.

Семен выругался и поднял голову к слуховому окну.

— Савин?

— Сомневаюсь. Он ранен. Я вчера бебутом его крепко полоснул. По крышам ему ещё долго не бегать.

Аркадий Игнатьевич завернул пулю в платок.

Я снова посмотрел на слуховое окно. Появилась мысль, прежде вертевшаяся где-то рядом.

— Дядя, а зачем им вообще понадобился тот заслон?

— В каком смысле?

— Если у них есть такой стрелок, Унтербергера можно попытаться убить прямо в городе. Зачем возиться с поддельным постом, останавливать целый поезд и устраивать всю эту комедию?

Аркадий Игнатьевич задумался.

— Руднева им достаточно было просто убить.

Матвей Савельевич кивнул.

— А губернатора мало просто застрелить.

— Портфель с документами?

— Именно, — сказал дядька. — В городе после первого выстрела бумаги сразу уйдут к военным, гарнизон поднимут. А на дороге, если все пойдет по их плану, портфель можно забрать или уничтожить.

Выходило, что важнее самого убийства Унтербергера для них были бумаги.

К утру стали собирать результаты остальных проверок. Четверых людей, взятых на складе, допрашивали порознь. Один охранял ворота, другой занимался лошадьми, еще двоих Руднев нанял для погрузки и на случай какой заварухи. Всем рассказал одно: у него старые счеты с Громовым и Бирюковым, нужно помочь разобраться за хорошую плату.

Про Унтербергера никто из них не слышал. Ставрова никто в глаза не видал. О северном заслоне тоже не знали.

Шлыков тем временем проверил старый фуражный двор. Его действительно сняли на короткий срок через посредника. Тот видел нанимателя один раз: мужчина среднего роста, бородатый, в темном полушубке. Под такое описание во Владивостоке подходила почитай половина мужского населения.

След Савина потеряли окончательно.

Проверка ветеринарного бланка ничего против Ставрова не дала. Бумага настоящая, печать тоже, только прошла через другое ведомство.

В квартире Петра Валериановича ничего подозрительного не нашли. Кабинет после снятия печатей осмотрели еще раз. Там лежали только служебные бумаги, которым там и полагалось быть.

Аркадий Игнатьевич выслушал доклады, забрал папку и снова уехал к губернатору. Мы с Семеном отправились к дому Матвея Савельевича. Вымотались так, что стоило сесть у натопленной печи, как глаза сами начали закрываться.

Но поспать толком нам не дали.

Примерно через два часа вернулся Аркадий Игнатьевич. Снял шинель, прошел в комнату и положил на стол папку.

По его лицу я сразу понял: хороших новостей нет.

— Ставрова освободили.

— Вот так, за здорово живешь? — Рыжий аж подскочил.

— Не вот так, конечно. Его объяснения проверили, и пока все сходится.

Дядька сел и рассказал, что выяснилось после нашего отъезда.

С Рудневым Ставров действительно был знаком и отрицать этого не пытался. Несколько лет назад Савва Ильич претендовал на казенный подряд, связанный с перевозками и поставкой фуража. Ставров нашел расхождения в счетах, задержал часть оплаты и отправил бумаги на дополнительную проверку.

Так что у Руднева имелась вполне понятная причина назвать именно его фамилию.

— По словам Ставрова, — продолжил дядя, — Савва мог прикрыться громким именем и заодно подставить человека, который когда-то лишил его большого навара.

Еще хуже вышло с маршрутами. Все запросы Ставрова о станциях, исправных лошадях, закрытых дорогах и объездах проходили по служебным журналам. Никаких тайных записок ему для этого не требовалось. По должности он и вправду должен был быть в курсе.

— А четыре часа? — спросил я.

— Время он тоже провел официально. Вечером пришло сообщение о большом казенном транспорте, который должен выйти по северному тракту после шести. На первом участке дорога узкая. Ставров предложил провести губернаторский поезд раньше, чтобы не встретились и не задержались. Дежурный адъютант предложение утвердил, после чего новое время передали в конюшню, на заставу и по станциям.

— Сколько народу о том знало?

— Не меньше полутора десятков.

Вот тебе и секретный выезд.

— А палец на левой руке?

Аркадий Игнатьевич усмехнулся.

— И тут все есть в формулярном списке. Часть левого мизинца Ставров потерял лет двенадцать назад при пожаре в канцелярии. Вытаскивал из огня документы и секретный пакет, даже получил благодарность начальства.

— Значит, с приметой от Ланской все сходится. А объяснение вполне может быть правдой. И что с того? — сказал я.

— Вот именно. И самое неприятное, Ставров сам предложил объяснение смерти Руднева. Если над Саввой действительно стоят серьезные люди, они могли заранее велеть ему в случае провала назвать фамилию человека, которому Унтербергер доверяет. Потом Руднева убирают, и все грехи вешают на неугодного им чиновника.

— А подтвердить или опровергнуть уже некому, — сказал я.

Аркадий Игнатьевич раздраженно отодвинул папку. Раньше он даже после провалов вел себя спокойно, а сейчас было видно: разговор у губернатора задел его куда сильнее обычного.

Матвей Савельевич тоже это заметил.

— И как сам Павел Федорович к этой версии отнесся?

— Много чего он мне сказал, — отрезал дядька. — Можно сказать, выговор устроил.

— Вам-то за что? — Семен перестал вертеть кружку.

— За то, что мы одного из самых доверенных его людей едва не объявили изменником со слов преступника, а доказательств нет.

Аркадий Игнатьевич поднялся, прошел к окну и продолжил:

— Ставров при Унтербергере не первый год. Через него проходит часть закрытой переписки, дорожные бумаги, служебные распоряжения. Еще в Хабаровке он вел дела канцелярии. Павел Федорович знает его лично и привык доверять. А тут ночью являюсь я и докладываю, мол ваш старший делопроизводитель, возможно, работает на противника.

— Но Руднев его назвал, — заметил Семен.

Дядька резко обернулся.

— Вот именно. Назвал. Так он мог любого назвать. Эта паскуда даже протокол подписать отказалась, и свидетелей при допросе, которым Унтербергер доверяет, толком не было. Он может решить, что так между ведомствами счеты сводят. К тому же заслон мы не взяли. В квартире Ставрова чисто, в кабинете чисто, все запросы проведены установленным порядком. А мы уже успели снять его с работы и посадить под караул.

Дядя снова сел.

— Унтербергер меня прямо спросил: «Вы не понимаете, чего они могут добиваться?» А потом сказал: «Разделяй и властвуй, Аркадий Игнатьевич. Сегодня преступник назовет мне Ставрова, завтра моего адъютанта, послезавтра начальника конвоя. Если я по каждому такому слову начну выбивать из службы людей, которым доверяю, противнику и стрелять не понадобится».

— Крепко же он вас отчитал, — вздохнул Рогов.

— Достаточно, — буркнул дядька. — Сказал, предупредить его я был обязан и выезд остановил правильно, но с задержанием Ставрова явно опростоволосился.

— А Ставров? — спросил я. — Что-нибудь говорил?

— А как же. Когда понял, куда все идет, решил еще добавить. Напомнил, что его среди ночи отстранили от службы по оговору преступника, а выезд военного губернатора отменили из-за непроверенных сведений. Потом аккуратно подвел к тому, что подобные действия при желании можно рассматривать едва ли не как помощь врагу.

Семен поставил кружку на стол.

— Вот паскуда.

— Погоди. Тут Унтербергер ему рот закрыл сразу.

Аркадий Игнатьевич немного успокоился.

— Ставров начал рассуждать про государственную измену, а Павел Федорович ему сказал: «Что здесь измена, Петр Валерианович, а что нет, определять буду я. Выезд отменен по моему распоряжению. Подставной поезд отправлен с моего разрешения. К господину Громову у меня претензии иного свойства».

— Значит, — я невольно улыбнулся, — все-таки не совсем нас сдали.

— Очень смешно, — буркнул дядька. — Меня там четверть часа полоскали, как малолетку.

— Значит, губернатор Ставрову поверил? — спросил я.

— Да нет же! — Аркадий Игнатьевич хлопнул ладонью по столу, кружка подпрыгнула. — Чего вы оба цепляетесь за «поверил — не поверил»? Унтербергер не мальчишка какой-нибудь. Ставрова отпустили не потому, что он святой, а потому, что держать человека под караулом оснований нет.

Дядька выдохнул и уже спокойнее добавил:

— Павел Федорович прямо сказал, что подозрение осталось. Только одно подозрение еще не основание ломать человеку службу и репутацию. Тем более тому, кому он доверял несколько лет.

Я переглянулся с Семеном.

— Значит, Ставров уже в управлении?

— Уже. Кабинет распечатали, бумаги вернули, караул сняли.

— А губернатор?

— Завтра после рассвета собирается выезжать.

Семен уставился на него.

— Все-таки поедет?

— А чего ты ждал? Что он до весны в резиденции запрется? Он мне так и сказал: если после одной такой угрозы перестанет ездить по собственному краю, покушение можно считать удавшимся и без выстрелов. Конвой, конечно, усилят и предупредят. Порядок движения определят перед самым выходом.

— А Ставров? — спросил я.

Дядька посмотрел на меня и невесело усмехнулся.

— А Ставров едет вместе с ним.

— После всего случившегося? — Семен даже привстал.

— Именно после этого. И тут Унтербергер тоже прав. Ставров прибыл из Хабаровки по службе, занимался дорожными бумагами и должен сопровождать их обратно. Если губернатор признал, что оснований держать его под караулом нет, запрещать ему ехать по служебной надобности тоже нелепо.

— Удобно вышло, — пробормотал Рыжий.

— Не то слово.

Аркадий Игнатьевич взял папку, но тут же сердито бросил обратно на стол.

— Самое поганое, что теперь мы имеем то же, с чего начинали, и даже меньше. Руднев мертв, Савин ушел, стрелок появился, а зацепок к нему нет. Ставров снова на месте, предъявить ему нечего. И после сегодняшнего губернатор еще дважды подумает, прежде чем позволит мне тронуть кого-нибудь из своей канцелярии.

Он замолчал и посмотрел на карту.

— Так что делать-то будем? — спросил Семен.

Аркадий Игнатьевич не ответил сразу.

Потом поднялся.

— Сначала отдохните и приведите себя в порядок. Час вам на все про все.

— А сами?

— Подумать мне надо хорошенько, Семен. Благо это мне еще не запретили.

Рыжий промолчал и вздохнул. На сон времени, конечно, не было. Я поменял повязку на боку, поел и прошел в соседнюю комнату, где лежало оружие. «Ли-Метфорд» стоял у стены, рядом были патроны, купленные во Владивостоке, и те, что из Лончаково привез.

Семен появился в дверях и тоже покосился на винтовку.

— Чую, Андрюха, скоро она пригодится.

— Очень даже может быть…

Через час мы собрались за столом в большой комнате. Аркадий Игнатьевич разложил карту северного тракта и копию нового расписания губернаторского выезда.

Дядька долго молчал. Водил пальцем по дороге, останавливался возле поворотов, прикидывал расстояния между станциями, потом снова возвращался ближе к городу.

Наконец еще раз пробежал взглядом по карте и сложил ее.

— На подготовку у нас осталось три часа.

Матвей Савельевич задержал его вопросом:

— Как будем работать, Аркадий Игнатьевич?

Дядька на мгновение задумался, словно еще раз проверяя принятое решение.

— Имеется у меня одна задумка…

Аркадий Игнатьевич снова развернул карту северного тракта. Рядом лежала копия нового расписания губернаторского выезда. Дядька водил карандашом по дороге, останавливался у поворотов и зимников. Я давно приметил эту его привычку.

Когда решение уже созрело, он начал объяснять все быстро и по делу. Если замолкал, значит, еще прокручивал задумку в голове со всех сторон. Молчание затянулось, и первым его нарушил Матвей Савельевич.

— Конвой теперь значительно усилили. Добавили передовой разъезд, верховых пустят в боковое охранение. Если мы еще людей прибавим, только мешаться станем. Да и как на это Унтербергер посмотрит?

— Никого возле губернаторского поезда мы ставить не будем, — ответил дядька. — Наши пойдут отдельно от самого конвоя. И желательно так, чтобы их вообще никто не видел.

— Его превосходительству об этом, я так понимаю, докладывать вы не собираетесь?

Аркадий Игнатьевич оторвался от карты.

— После сегодняшнего разговора? Нет. Если я снова приду к нему с одними только подозрениями и без доказательств, да еще попрошу разрешения расставить вдоль дороги вооруженных людей, он меня даже слушать не станет.

— А если наши, не дай Бог, попадутся конвою на глаза, представляете, что будет? — заметил Матвей Савельевич. — После нынешнего выговора вас в лучшем случае от дел отстранят.

— Со стороны и вправду выйдет, будто это мы за губернатором следим, черт знает с каким умыслом, — Семен постучал пальцем по столу.

— Именно, — кивнул Рогов. — А если нападения не будет, объяснить потом, зачем все это понадобилось, будет непросто.

— Я прекрасно понимаю, как это будет выглядеть, — спокойно выслушав их, сказал Аркадий Игнатьевич. — Только вчера мы уже один раз решили, что на дороге чисто. Заслон сняли, а спустя час Руднева застрелили. Почти уверен: противник от своих планов не отказался.

Он провел пальцем по тракту.

— Они знали прежний состав охраны, время выезда, станции и дорогу. Кто-то получает сведения и очень быстро передает их дальше. И этот кто-то по-прежнему на свободе, причем высоко сидит.

— Даже если Ставров здесь ни при чем? — спросил я.

— Даже если ни при чем. Тогда тем лучше для него.

Матвей Савельевич потер ладонью усы.

— Значит, все-таки хотите рискнуть?

Дядька усмехнулся.

— Я хочу не дать застрелить военного губернатора. Это все-таки не совсем одно и то же.

— А если пройдем весь тракт и ничего не случится?

— Значит, вернемся обратно. А перед Унтербергером, коли понадобится, объясняться буду сам. Вы исполняете мой приказ, отвечать за него мне. Теперь к делу. Официальный конвой вообще не трогаем. Никаких дополнительных распоряжений через канцелярию, заставы или сопровождение. Для всех существует только порядок, утвержденный Унтербергером.

Он показал первый участок дороги.

— Здесь тракт зажат склонами, поэтому наших можно держать ближе. Дальше местность открытая, придется обходить по широкой дуге. Одна группа смотрит за трактом и ближайшими подходами. Вторая берет зимники, лесные дороги, стоянки и места, где можно спрятать лошадей для отхода.

Семен наклонился над картой.

— То бишь одним держать поезд в поле зрения, а вторым высматривать засаду?

— Примерно так. В поезде теперь достаточно стволов и без нас. Мы станем смотреть дальше.

Я вспомнил лагерь Кречета. Нас там учили похожей работе: ближняя группа держит в поле зрения охраняемого и все вокруг него, дальняя ищет наблюдателей, подходы и пути отступления.

— «Двойная тень», — сказал я, — так вроде в учебном лагере это называли.

— Она самая, — кивнул Аркадий Игнатьевич. — Только на этот раз тот, кого ведем, о втором кольце охраны знать не будет.

Дядька сложил карту до нужного участка.

— Андрей, к своей английской винтовке готовь патронов по максимуму. На тебе дальнее наблюдение. Семен, ты работаешь накоротке.

— Сделаем, — ответил Рыжий.

Дядька повернулся к Матвею Савельевичу.

— Пошли за Шлыковым, пусть собирает своих. Сычу передай то же самое. О самом задании пока ни слова.

Рогов оделся и вышел. Аркадий Игнатьевич снова склонился над картой, а мы с Семеном занялись оружием. Я достал патроны, разложил пачки на столе и проверил затвор.

Семен устроился возле лампы со своим «Винчестером». Отдельно положил пулевые патроны, отдельно картечь и принялся за чистку.

Я потянулся за подсумком и дернулся от ноющей боли в боку. За ночь поспать удалось меньше часа. Сменил повязку, туго перетянул рану и теперь осторожно поворачивался всем корпусом, еще раз проверяя снаряжение.

— Рана не откроется? — спросил дядька.

— Если гопака плясать не заставите, выдержит.

— Плясать не собираемся. А вот побегать, возможно, придется.

Он снова занялся картой.

Минут через двадцать в коридоре послышались шаги. Первым вошел Шлыков, за ним Сыч и Матвей Савельевич.

— Люди готовы? — спросил дядька.

— Мои собираются, — ответил Шлыков. — Через полчаса будут готовы к выходу.

Сыч кивнул.

— Монах с Бурым уже там. Остальные сейчас подтянутся.

— Добре, тогда слушайте распорядок.

Аркадий Игнатьевич развернул карту так, чтобы ее было видно всем. Объяснял недолго: усиленный конвой не трогаем, губернатор о нашей работе не знает, поезд ведем двумя скрытыми линиями.

Шлыков провел пальцем по участку тракта.

— А если придется сходиться? В лесу еще разберемся, а возле дороги после первого выстрела конвой нас за нападающих примет. Да и сами друг по другу пальнуть можем.

Аркадий Игнатьевич задумался.

— Нужен отличительный знак.

Сыч оглядел комнату.

— Повязки?

Матвей Савельевич достал из дорожного мешка свернутый кусок красного сукна.

— Такое подойдет?

Шлыков развернул ткань.

— Издали должно быть видно.

— Тогда режь на полосы, — сказал дядька. — Всем нашим иметь по одной при себе. До боя не надевать, а после первого выстрела повязать на левый рукав.

Шлыков прижал сукно к столу и провел ножом вдоль деревянной линейки. Получилась широкая полоса, он отложил ее в сторону и взялся за следующую.

Аркадий Игнатьевич ткнул карандашом в следующий участок.

— Как губернаторский поезд уйдет вперед — напрямик за ним не скачите. На точке лошадей оставляйте в стороне, а к месту наблюдения подходите пешком, между точками уже верхами, по боковым зимникам и лесным дорогам в обход. Тракт здесь петляет, наши переходы будут короче. Если отстали, то срезайте путь к следующей точке и снова принимайтесь за наблюдение.

— Конвой про красные повязки знать будет? — спросил Семен.

— Нет.

— Повязки прежде всего для своих, — пояснил дядька. — Чтобы наши группы в суматохе друг друга не положили. А если кто-нибудь сумеет выйти к конвою и опознаться, они сразу передадут по цепи среди своих.

— Очень обнадеживает, — нахмурился Рыжий.

Аркадий Игнатьевич разделил нас на пары и тройки, обозначил контрольные точки, и мы еще раз сверили часы. Мне с Семеном достался внешний путь по склонам севернее тракта.

Еще до рассвета мы выбрались за город. Сначала ехали по старому зимнику, потом свернули в лес. Лошадей оставили за гребнем в густом ельнике, привязав так, чтобы с дороги не было видно ни самих животных, ни натоптанного возле них снега.

До первой точки двинули пешком. До лошадей было всего три сотни шагов.

Небо над восточным склоном уже серело, когда мы добрались. Тракт отсюда просматривался на несколько сотен саженей. Мы улеглись за поваленной елью и стали ждать.

Поезд с губернатором появился после рассвета.

Сначала прошли четыре казака передового разъезда. За ними с заметным промежутком показался губернаторский возок. Возница сидел, подняв воротник. Рядом с Унтербергером должен был находиться адъютант.

Во вторых санях разместились двое чиновников дорожной канцелярии. Среди них я узнал Ставрова. Коричневый портфель держал в руках его сосед.

По бокам двигались верховые, чуть дальше держался боковой дозор. Двое замыкали поезд, еще четверо шли сзади в отдалении. Следом вели запасных лошадей.

— Не так, как Игнатьевич говорил, — тихо сказал Семен.

Я кивнул. Мы думали, что передовой разъезд будет меньше, а дополнительных всадников по бокам вообще не должно было быть. Унтербергер угрозу принял всерьез и перед выходом поменял порядок следования.

Ставров вел себя спокойно, переговаривался со своим соседом.

Поверх шинели у него виднелась кобура. Такая же была и второго чиновника, после несостоявшегося покушения даже канцелярские ехали при оружии.

Мы пропустили замыкающих, выждали еще немного и отошли от точки тем же путем: сперва отползли за гребень, потом поднялись и вернулись к лошадям. Отвязав их, двинулись дальше верхами по боковому зимнику, держась скрытно.

Первый след обнаружился возле бокового зимника. Здесь совсем недавно прошел один всадник, причем несколько раз придерживал лошадь на месте.

Семен присел возле глубоких вмятин.

— Кто-то ждал тут.

Мы спешились и, ведя лошадей в поводу, прошли по следу с полверсты. Он вывел к почтовой дороге, где навстречу попался станционный посыльный с сумкой через плечо. Лошадь оказалась той самой: в левой задней подкове осталось три гвоздя. Посыльного мы пропустили.

Дальше, возле лесной развилки, стоял дом, рядом с ним сани. Из трубы тянулся дымок. Мы обошли жилье широкой дугой. От саней вел один след к коновязи, оттуда к сараю.

Пока смотрели, из избы вышел старик с ведром и принялся ругать собаку. Уж тут засаду точно не готовили.

Убедившись, что жилье чистое, снова сели в седла. Дальше двигались верхом, а перед каждым подозрительным местом оставляли лошадей в укрытии и проверяли на своих двоих.

Еще через час услышали стук топора. На вырубке работали шестеро мужиков. Двое валили сухостой, двое очищали стволы, еще пара грузила их на розвальни. Вокруг лежало много поваленных деревьев, работали, видать, не первый день.

— Скоро уже лесорубов шарахаться станем, — пробормотал Семен.

На следующем переходе из перелеска вышел охотник. Один, с пустыми санками и тремя собаками. Мы дали ему пройти, дождались, пока лай затихнет, и только потом двинулись дальше.

Поезд за это время скрылся за длинным изгибом тракта. Догонять его по дороге мы не стали, прошли петлей по старой вырубке. Где можно, шли рысью. На последнем подъеме снова спешились, увели коней за гребень и оставили в ельнике. Оттуда до следующей точки было несколько сотен шагов, и к ней мы вышли раньше поезда.

Было чертовски зябко. Повязка на боку тянула, особенно на подъемах. Я вспомнил брошенные дядькой слова и подумал, что в чем-то он был прав.

Впереди тракт огибал невысокий склон. Ниже белела замерзшая протока, а за ней тянулась старая лесная дорога. Возле самого поворота опять рубили лес.

На этот раз лесорубов было больше десятка.

Одни обрубали сучья, двое возились с подпиленным деревом. Тяжелые сани стояли под уклоном, упираясь полозом в деревянный башмак. Лошади возле штабеля спокойно жевали сено. Под рогожами лежали какие-то инструменты, видать пилы и топоры.

На первый взгляд все выглядело обычно, придраться не к чему.

Мы с Семеном устроились выше, за двумя вывороченными корнями. Отсюда были видны и артель лесорубов, и кусок тракта до поворота.

Вскоре показался передовой разъезд.

Казаки осадили лошадей, оглядели сани и работников, перекинулись с ними парой слов. Один даже спустился к штабелю и заглянул под рогожу.

Ему показали пилы.

Старший артели махнул на подпиленное дерево и что-то ответил. Казаки еще раз осмотрелись, после чего продолжили путь и скрылись за поворотом.

Семен тихо выдохнул.

— Чисто, выходит.

Я уже собирался отползти назад, когда один из мужиков бросил топор в снег. Не вонзил в колоду, а просто беспечно бросил в сугроб.

Один парой ударов выбил башмак из-под полоза тяжелых саней. Другой рванул рогожу и вытащил из-под нее винтовку. Еще один юркнул за штабель, а мужик возле подпиленного дерева перехватил веревку обеими руками.

Осмыслить изменившуюся картину нам не дали: из-за поворота донесся скрип полозьев.

До прибытия губернаторского поезда оставалось меньше минуты.

Кричать было поздно: только предупредили бы нападающих раньше времени. Где сейчас находился дядька, я не имел понятия.

Из-за штабеля показался стрелок. Он выставил винтовку между бревнами и прижал приклад к плечу. Ствол смотрел точно в просвет, куда сейчас должны были выйти первые сани.

Его головы я не видел. Только плечо, локоть и часть туловища.

Решение пришлось принимать мгновенно. Я навел мушку на стрелка и нажал на спуск.

«Ли-Метфорд» толкнул в плечо, стрелок завалился между бревнами и исчез.

Над моей позицией расплылось белесое облачко дыма, а на вырубке все разом ожило.

Потянули за веревку, и подпиленный ствол качнулся. Лесовозные сани набрали ход, выскочили на тракт и развернулись поперек дороги прямо перед губернаторским возком, едва не снеся лошадей.

Позади поезда с треском рухнуло то самое дерево.

С противоположного склона ударили винтовки. Лесорубы отбросили топоры и полезли под рогожи. Двое рванули к саням с чиновниками.

Мой выстрел стал для них началом боя. На дороге раздались крики, лошади с возком заржали и уперлись лесовозные сани.

Один из конвойных вскинул карабин и посмотрел в нашу сторону.

Я едва успел сообразить и откатиться, как пуля ударила в корень, сбила кору и осыпала меня трухой.

— Свои бьют? — спросил Семен.

— Да, но только они-то этого не знают!

Мы отползли ниже. В деревья рядом врезались еще три пули. Конвой и вправду сейчас разряжал по нам винтовки.

А на дороге разворачивался настоящий бой. Ближайшие к губернатору казаки спрыгнули с лошадей и отвели их к саням, прикрывая возок с боков. Возница удержал упряжку, хотя коренная билась в постромках и пыталась встать на дыбы. Унтербергер показался из возка, но адъютант, видать, тут же затянул его обратно.

Начальник конвоя что-то крикнул, махнув шашкой в сторону склонов. Двое казаков тут же залегли, заняв позицию возле передних саней, а еще трое уже открыли огонь по вырубке.

Передовой разъезд, услышав стрельбу за спиной, конечно, повернул обратно, но теперь их с поездом разделяли груженые бревнами сани.

Через несколько секунд Унтербергер выскочил из возка и, пригнувшись, прижался к борту, сжимая в руке револьвер. Рядом оказался его адъютант.

Я видел все это лишь кусками между стволами деревьев и клубами порохового дыма.

Семен достал красную полосу, затянул на левом рукаве. Я сделал то же самое.

— Меняем позицию, — сказал я после очередного выстрела. Чертов дым слишком хорошо нас выдавал.

Семен перебежал первым и залег за камнем. Дождавшись, пока он устроится, я пошел следом.

Снизу к нам поднимался один из лесорубов с винтовкой. Он нас пока не заметил. До него было шагов пятьдесят. Семен дождался, пока тот подойдет шагов на двадцать, вывалился из-за ели и выстрелил.

Картечь ударила мужика в грудь. Его отбросило назад, он закувыркался вниз по склону, оставив винтовку на снегу.

Рыжий дернул скобу, дослав патрон в патронник.

Я выцеливал одного из тех, кто бежал к саням с чиновниками. Сразу стрелять не стал: его закрывали кони и казаки конвоя. Дождался, пока мужик доберется до саней и откроется.

Нажал на спуск и сразу откатился вправо. Через секунду ответная пуля прошла над головой, но стреляли уже с противоположного склона.

Там расплылось облако дыма. Расстояние приличное, значит, у них имелся еще один хороший стрелок. Палить в дым смысла не было: наверняка он уже сменил позицию. Я прикинул, куда сместился бы сам, и перевел мушку к большому пню в двух саженях левее.

Через пару ударов сердца именно там начала подниматься фигура. Я выстрелил. Стрелок дернулся и скрылся за пнем. Попал или только ранил, понять не успел.

Откатился. Гребаный дым снова меня выдал: ответная пуля ударила в камень. Мы переползли в неглубокую ложбину.

Слева затрещали ветки. Два липовых лесоруба обходили нас, совсем близко. Один показался над краем ложбины.

Семен выстрелил сходу, и первого отбросило назад. Второй успел метнуться за березку, да только деревце оказалось хилым. Следующий заряд прошил и ствол, и самого дровосека.

Бой внизу не прекращался.

Казаки не лезли на рожон через простреливаемую дорогу. Прижавшись к саням и стволам деревьев, они били по вспышкам. Передовой разъезд спешился с внешней стороны завала. Один пытался разобраться с санями, преградившими путь, а остальные его прикрывали и палили по склону.

Позади губернаторского поезда пытались убрать с дороги упавшее дерево.

Я увидел красную повязку возле самой дороги. Потом еще одну дальше, у протоки. Кто именно из наших туда добрался, разобрать не мог.

Снизу донесся громкий голос:

— Красные — свои! По красным не стрелять!

Команду повторили у первого возка Унтербергера, потом у саней чиновников.

— Красных не трогать!

Я понятия не имел, как дядька добрался до конвоя, но казаки наконец перестали оборачиваться на наш склон. Справа один за другим грохнули три выстрела, потом еще и еще.

Огонь противника начал редеть.

Еще минуту назад стреляли со всех сторон. Теперь, с подходом дяди и наших, перевес явно переходил на нашу сторону.

Семен снова дернул скобу и нахмурился.

— Остался один патрон.

— Понял. Револьвер наготове держи!

Мы поднялись выше и снова сменили место. Я разглядел, как из саней выполз чиновник с коричневым портфелем и попытался перебежать ближе к возку Унтербергера. Навстречу шагнул Ставров, выбравшийся раньше. До этого он помогал удерживать испуганную лошадь, потом вместе с казаками оттаскивал раненого. Теперь преградил чиновнику путь и протянул руку.

Тот испуганно покачал головой и прижал портфель к груди.

Ставров что-то сказал ему, отступил на полшага, резко вскинул револьвер и выстрелил почти в упор. Чиновник еще оседал на полозья, а Ставров уже подхватил портфель, бросился к свободной лошади и вскочил в седло.

Он разворачивался не на тракт, а к западному зимнику за протокой.

Двое казаков развернулись в его сторону, пытаясь остановить, но сразу открыть огонь не смогли: больно много между ними металось людей и лошадей.

Ставров успел оторваться от дороги шагов на сорок, но со стороны протоки из-за берез появился человек с красной повязкой, перекрыл зимник и вскинул винтовку.

Лошадь Ставрова вдруг дернулась, провалилась передней ногой в рыхлый снег и едва не рухнула. Ставров удержался, попробовал вернуть ее на дорогу, но путь уже был перекрыт.

— Петр Валерианович! — раздался голос Унтербергера. — Голубчик, ну куда же вы?

Губернатор стоял возле своего возка, рядом с ним начальник конвоя и адъютант.

Ставров повернул голову, ощерился и начал поднимать револьвер на Унтербергера. На миг будто все стихло вокруг.

Я держал этого долбаного делопроизводителя на мушке, но аккурат за ним, по линии выстрела, находился кто-то из наших с красной повязкой. Бить в Ставрова было нельзя: пуля могла пройти навылет и зацепить своего. Я опустил мушку ниже, на плечо лошади, выбирая угол так, чтобы дальше пуля ушла в снег. Скрепя сердце, нажал на спуск.

Лошадь под Ставровым дернулась и стала заваливаться. Он все-таки успел нажать на спуск, но уже не прицельно, попав в борт возка. Унтербергер тоже выстрелил и, кажись, зацепил делопроизводителя. Тот попытался удержаться, нелепо взмахнул рукой с портфелем и полетел на землю.

Нога осталась в стремени, а следом его придавило раненой лошадью.

Человек с красной повязкой первым добрался до Ставрова. Я узнал Костю из группы Шлыкова. Он вынул револьвер из руки делопроизводителя и поднял ладонь.

Начальник конвоя отправил двоих проверить. Казаки подбежали, стали вытаскивать Ставрова из-под лошади, и тогда я понял: тот готов.

Лишь после этого подошел Унтербергер и нагнулся за оброненным портфелем.

Еще несколько выстрелов по склонам, и бой стих окончательно. Мы с Семеном спустились к дороге только после того, как наш склон прочесали двое конвойных вместе с Сычом, и мы опознались.

— Красных вижу, — предупредил один из казаков. — Оружие опустите, братцы, от греха.

Раненых уже стаскивали в одно место.

— Как смогли передать про повязки? — спросил я, когда подошел дядька.

— Вышел к охране сзади, кое-как опознался. Меня там едва не пристрелили. Его превосходительство узнал и велел передать знак по цепи.

Группа Шлыкова ударила сзади, Матвей Савельевич добрался до передового разъезда. У протоки путь Ставрову закрыл Костя.

Без потерь не обошлось.

Погиб один казак из конвоя и чиновник, которого застрелил Ставров. Еще трое были ранены. Михаила из группы Шлыкова зацепило тяжело, под ребра. Монаху распороло плечо.

Из нападавших четверо лежали на снегу. Троих взяли живыми. Еще двое или трое ушли по старому зимнику, не дожидаясь конца боя. Ну и Ставров, который, как выяснилось, банально свернул шею при падении.

Первого стрелка нашли за штабелем. Я попал ему в грудь. Рядом лежали винтовка «Ли-Метфорд» и раскрытая пачка патронов.

Аркадий Игнатьевич повертел один в пальцах.

— Руднева убили такой же пулей.

Унтербергер покачал головой.

— Винтовку сохраните. И все гильзы собрать надо.

Один из пленных рассказал, что задание и немалую плату они получили от какого-то господина. Видел он его только в сумерках, лицо тот всегда прикрывал, так что толком разглядеть не смог.

Пока конвой собирал раненых и пленных, мы с Семеном сходили за оставленными за гребнем лошадьми. Обе стояли на месте, только после стрельбы нервно дергали поводья.

Из-за погибших, раненых, да еще и пленных продолжать путь было нельзя. Унтербергер приказал возвращаться во Владивосток.

Официальный разбор назначили на следующее утро.

Наконец удалось выспаться. Не сказать, что вдоволь, но часов на семь я тюфяк придавил.

Утром меня, Семена и Рогова поднял дядя, велев собираться. Как оказалось, направлялись мы к самому Унтербергеру. Принял он нас в кабинете, где, по словам дяди, в последний раз встречался со Ставровым. Кроме нас присутствовали адъютант и начальник конвоя.

Я заметил коричневый портфель, прислонённый к столу. На самом столе лежали рапорты конвоя, описи оружия и первые показания пленных.

Губернатор выслушал Аркадия Игнатьевича и закрыл папку.

— По Ставрову требуется провести отдельное расследование. То, что вы не собрали убедительных доказательств раньше, исключительно ваша недоработка.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Но судя по вашим вчерашним действиям, вы это не совсем понимаете.

Дядька выдержал его взгляд. Унтербергер перевел глаза на меня.

— Сколько раз по вам стреляли казаки из моего конвоя?

— Немного было, ваше превосходительство, есть такое.

— Удивительно, что вы после этого вообще живы остались. — Он обвел нас с Семеном взглядом и повернулся к дяде. — Вы подвергли своих людей чрезмерной опасности, Аркадий Игнатьевич.

— Согласен, но выбора не было. Мы этот вариант заранее просчитывали. Если бы я согласовывал операцию через канцелярию, Ставров мог узнать о нашей группе еще до выезда, и тогда…

— Мог, — кивнул Унтербергер. — Но и то, что сделали вы, было слишком рискованно. Конвой успел открыть по вашим людям огонь. Опознавательных знаков заранее не было, хорошо хоть с красными повязками догадались.

— Так точно. Риск был, виноват.

Унтербергер немного помолчал.

— Вчера я был обязан отпустить Ставрова. Сегодня должен признать, что, по существу, вы оказались правы. Одно другого не отменяет.

Он отпустил начальника конвоя и адъютанта, потом подозвал меня.

Из кармана жилета достал серебряные часы с потертой крышкой.

— Возьмите, Громов.

— Ваше превосходительство, меня намедни уже наградили.

— Это не государственная награда. Сегодня ваш первый выстрел вовремя поднял тревогу, а последний, можно сказать, спас мне жизнь. Остальных не припомню, но вы ведь еще стреляли?

— Стрелял, ваше превосходительство, — пожал я плечами.

— Вот и считайте, что это небольшой отдарок.

Я принял часы и открыл крышку.

— Куда-то торопитесь, так на время смотрите? — спросил губернатор.

— Тридцать первого января должен привезти невесту в Козловскую. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение, третьего — венчание.

— Тогда часы теперь вам действительно к месту.

— Нам бы еще дорогу осилить в срок, а то Андрей и правда на венчание не поспеет, — кашлянул Матвей Савельевич. Дядька едва заметно ткнул его в бок.

Как оказалось, Матвей Савельевич вмешался вовремя. В Козловскую и Лончаково требовалось срочно доставить предписания по заслонам, станционным лошадям и проверке фуража. Доставку поручили Рогову, а нас с Семеном определили ему в сопровождение. Для смены лошадей Унтербергер распорядился выдать открытый лист на исправные, осмотренные пары.

— Только запомните, Громов, — сказал он, подписывая бумагу. — Карантин моя подпись отменить не сможет.

— Это я уже понял, ваше превосходительство.

После официального разговора губернатор пригласил нас за стол выпить чаю. Постепенно разговор дошел до нашего пути из Лончаково во Владивосток, и Семен отчего-то решил рассказать про Кирьку и Оську: как подобрали их на станции, оставили у Рябинина и обещали помочь.

— Вы хотите увезти их в Лончаково? — спросил Унтербергер.

— Об этом, признаться, не думали.

— А зря. На границе людей не хватает. По вашим рассказам, оба жизнью битые, но смышленые и работать умеют. Забирайте их с собой в станицу. Думаю, Овсянников разберется, куда пристроить. А там подрастут, видно будет. Не казаки по рождению, конечно, но к какому делу склонность окажется, к тому и определите.

Унтербергер вызвал писаря и продиктовал несколько пунктов. По обоим следовало собрать полицейские сведения. По Оське — проверить сиротство и прежнюю приписку. По Кирьке — разыскать мать и выяснить, как вышло, что при живой матери ребенок остался без присмотра.

В Лончаковское станичное общество направлялось предложение рассмотреть принятие обоих сирот как иногородних. До решения им разрешалось следовать с группой Матвея Савельевича. Для мальчишек составили временные проходные документы за подписью Унтербергера.

Из управления мы отправились в мастерскую Рябинина.

Егор Фомич выслушал нас, вытер руки ветошью и посмотрел на мальчишек.

— Работали хорошо. Правда, Кирька языком мелет, что твое помело, но от работы не отлынивает. Оська и вовсе с кожей ловко управляется, в основном упряжь чинил. Только держать обоих я не смогу. Как договаривались, присмотрел до вашего возвращения.

Кирька нахмурился.

— А море как же?

— Море никуда не денется, — сказал я. — Сначала грамоту выучишь, считать научишься и на хлеб зарабатывать. А потом подумаем, как вас в мореходные классы пристроить.

— В Лончаково порт есть?

— Пристань на Уссури имеется.

— Так это же река.

— Для начала и того хватит.

Егор Фомич собрал их нехитрые пожитки в мешок, и наша компания разрослась.

Двадцать четвертого января мы выехали из Владивостока на санях впятером.

Аркадий Игнатьевич остался в городе. Ему предстояло заниматься пленными, разгребать бумаги Ставрова и искать хромоногого Савина.

— К тридцатому успеть должны, — сказал дядька на прощание.

До Никольского добрались без задержки, считай, на одном дыхании. На следующей станции смотритель хотел поменять наших лошадей на гнедую кобылу и серого мерина.

Но ветеринарный ученик вовремя осмотрел гнедую и покачал головой. Из одной ноздри тянулась мутная слизь, дыхание было тяжелым.

— Эту никак нельзя, — сказал я.

Смотритель потянулся за открытым листом.

— Но тут подпись его превосходительства. Велено предоставить пару без задержки.

— Исправную пару, — добавил Бирюков.

Матвей Савельевич развернул бумагу.

— И про осмотр здесь тоже написано.

Смотритель поворчал, но все-таки увел гнедую ё. Через четверть часа нашлась другая кобыла. Ученик проверил ноздри, глаза и копыта, послушал дыхание, потом велел провести ее шагом вдоль двора.

Только после этого пару записали в журнал: масть, прежнюю станцию, время прибытия и осмотра.

Пришлых и станционных лошадей держали по разным сторонам двора. Сбрую обдали горячей водой, пряжки и ремни протерли карболовым раствором.

Открытый лист помогал, но ветеринарных правил он не отменял. Унтербергер об этом предупреждал не зря.

Наконец добрались до Григорьевки. Жердь на въезде по-прежнему стояла, но объезд уже обозначили вешками. Урядник Лебедев узнал нас и после проверки бумаг пропустил к отдельной коновязи.

За время нашего отсутствия тут пала еще одна корова.

— За пределами первых дворов новых случаев пока нет, — сказал Лебедев. — Хоть это хорошо.

На следующий день возле лесной развилки нас остановила казачья охотничья команда. Четверо верховых проверяли сообщения о лисах и волках, которые в последние дни все чаще подходили к жилью.

— Подозрительного зверя бьем на месте, — объяснил старший. — Туши сразу сжигаем.

Дальше дорога потянулась спокойнее, если не считать нашего темпа.

Кирька по-прежнему разговаривал за себя и того парня. Успел расспросить Матвея Савельевича про все пароходы, что ходят от Хабаровки до Лончаково, сообщить Семену, как правильно вязать морские узлы, и пообещать Оське должность первого помощника.

Оська больше смотрел. На станциях помогал менять упряжь и каждый раз проверял, не натирает ли хомут. На третий день я заметил, что оставшийся после обеда хлеб лежит у мальчишек сверху в мешке, а не спрятан за пазухой.

В Козловскую мы въехали днем тридцатого января.

Возле въезда стоял заслон. Прибывшие пары сначала отводили к отдельным коновязям. Еще несколько местных лошадей держали под наблюдением. Подозрительный фураж, найденный в одном из сараев, уже сожгли. Лошадей развели по разным конюшням.

Матвей Савельевич передал пакет Эпову. Пока в правлении ставили отметку, ветеринар осматривал наших лошадей. Потом сбрую снова пришлось снимать, чистить и обрабатывать. Сменную пару дали только через три часа. В итоге к Лончаково мы подходили уже в темноте.

Последние версты дорога была пустой. Нам не попалось ни встречных саней, ни всадников.

Уже почти добрались до станицы, как уперлись в длинную жердь, перегораживающую дорогу.

Потом между деревьями показались фонари. Я разглядел пятерых казаков с винтовками в руках. Рядом дымил котел с горячей водой.

— Не приближаться! — Один из караульных поднял руку. — Лошадей вправо, к вешкам!

Матвей Савельевич натянул вожжи. Я разглядел крыши станицы и достал часы, подаренные Унтербергером.

До дома оставалось меньше версты. А до утра, когда мне надо было везти Сашу в Козловскую, всего несколько часов. Но по всему видать, дело серьезное: в Лончаково карантин.

Ближайший караульный поднял фонарь, заслонил глаза ладонью от летевшего снега и почти сразу меня узнал. Это был Петр Минюхин.

— Андрей! Семен! Господи, наконец-то вернулись! Вас уж не первый раз за день спрашивали, не видать ли. Проезжайте к жерди, только коней сперва осмотреть надобно.

— Здорово ночевал, Петр. Неужто и у нас карантин объявили?

— Да окстись ты с карантином этим, Андрей, еще не хватало! Это наш атаман меры усилил. Велел всех лошадей, что с тракта приходят, через пост проводить. После последних вестей лучше лишний раз проверить, чем потом всю скотину под нож пускать. Из Хабаровки вон даже ветеринарного врача прислали.

У меня сразу отлегло. За жердью стояла небольшая жаровня, возле нее грелись двое казаков. Под навесом дымился котел с горячей водой, пахло карболкой. Рядом висели ведра и щетки. Место, куда ставили пришлых лошадей до осмотра, огородили вешками. Ни кордонов на улицах, ни оцепленных дворов, ни других признаков настоящего карантина я не заметил.

Матвей Савельевич передал бумаги Минюхину и первым слез с кошевы.

— Последняя сменная пара. Получена по предписанию на тракте, отметка имеется. Шли спокойно, не хромали, корм брали на станции.

Коней осмотрели прямо у поста. Ветеринар провел ладонями по ногам, заглянул каждому в рот, проверил ноздри, поводил под фонарем и только после этого разрешил вести их к станичной конюшне.

— Эти чистые, но все одно до утра отдельно поставить надо. Глеб Маркелович строго наказал чужих со станичными не смешивать.

Нас проводили до конюшни, дабы проследить, куда определят пару. Кошеву Матвей Савельевич сдавать не собирался, она оставалась за ним, а вот лошадей принимали по описи. Пока Рогов с Минюхиным разбирались с бумагами, мы с Семеном занялись поклажей.

Первой я выгрузил свою винтовку, следом винчестер Семена, дорожные сумы, скатки и мешок с одеждой. Потом достал коробку с патронами, сверток с купленным во Владивостоке оружейным маслом и прочую мелочь. Отдельно лежали наградные бумаги, медали и коробочка с кольцами. Часы Унтербергера оставались в кармане.

Семен тем временем бережно вытянул из-под сиденья длинную трубку, обернутую промасленным полотном.

— Смотри не переломи, — предупредил он, передавая ее мне.

Я усмехнулся.

В трубке лежали наши козловские лубки. Один свой я еще по дороге во Владивосток отдал Ильке. Остальные пережили с нами карантины, пожар, Миллионку и перестрелки, так что стали нам дороги.

Мы тут же разделили их, чтобы после не путаться. Семен забрал свои пять листов, а мне осталось четыре: Сашин, крестного, один общий для Олега с Татьянкой и последний, который я собирался отправить на Кубань Федору Николаевичу Чугунову.

Кирька с Оськой выбрались из кошевы последними. Оба за дорогу вымотались. Кирька поправил съехавшую шапку и с любопытством оглядел темную станицу.

Я вспомнил про бумаги Унтербергера. Домой хотелось так, что ноги сами тянули к знакомой улице. До Саши отсюда было рукой подать. Только сперва следовало устроить мальчишек.

— Сначала к атаману, — вздохнул я. — Потом уже разойдемся по домам.

Овсянников оказался в правлении, припозднился, как всегда.

Свет горел сразу в двух окнах. Дежурный дремал на лавке, укрывшись шинелью. Увидев нашу компанию, он протер глаза и поднялся, но Семен махнул рукой: докладывать о нас не требовалось.

Глеб Маркелович сидел за столом. Чекмень он сменил на простую темную рубаху, ворот расстегнул. Рядом с бумагами стояла кружка давно остывшего чая. Судя по всему, ветеринарная тревога не давала спать и атаману.

Овсянников сперва посмотрел на меня, потом на Семена с Роговым и лишь после этого заметил двух мальчишек у двери.

— Вы, насколько помню, во Владивосток вдвоем уезжали. Теперь вижу, что дорога была хлопотная и урожайная. Ладно, проходите, садитесь. Раз уж ночью целой артелью явились, значит, дело имеется.

Я положил перед ним пакет.

— От Павла Федоровича Унтербергера, господин атаман. По этим двоим мальцам решить надо.

Глеб Маркелович сломал печать, развернул бумаги и принялся читать. Мы молча ждали.

О настоящей причине нашей задержки во Владивостоке в письме не говорилось ни слова. Кирилла Лопатина предписывалось до выяснения обстоятельств принять под защиту. По Осипу Нечаеву следовало установить, действительно ли он сирота и откуда родом. Отдельной строкой Унтербергер просил рассмотреть возможность определить обоих на поруки в казачью станицу, если не найдется препятствий.

Овсянников дочитал второй лист, перечитал первый и поднял глаза на мальчишек.

— Значит, так. Громов, записывай, коль уж здесь. До особого решения мы определим обоих к вдове Варваре Прошиной, и продуктов выделим, у нее ребят много, справиться. Утром Юдинцев пусть их осмотрит, после чего Парамон займется бумагами.

Я придвинул лист и взялся за перо. Глеб Маркелович повернулся к мальчишкам.

— За пределы станицы без моего разрешения не ходить. Внутри можете осмотреться, но без глупостей. Договорились?

Кирька кивнул, потом все-таки не выдержал:

— Господин атаман, а Уссури отсюда видать?

Овсянников помолчал.

— Можно просто Глеб Маркелович. А Уссури утром увидишь, река никуда от тебя не денется.

Он велел дежурному отвести обоих в гостевой дом, поставить на довольствие и утром привести обратно.

Когда дверь за мальчишками закрылась, я достал из внутреннего кармана еще одно письмо.

— Глеб Маркелович, это вам. Елизавета Сергеевна передала.

Овсянников взял конверт, мельком посмотрел на знакомый почерк и так же спокойно положил письмо в верхний ящик стола.

— Благодарствую, Андрей. Спасибо, что не забыл.

Только и всего. Ни голос, ни лицо у него не изменились. Что бы ни значило для него это письмо после долгой разлуки с женой и детьми, выставлять личное напоказ Глеб Маркелович не собирался.

— Про Владивосток после свадьбы расскажете. Сейчас вижу, что живы, и на том слава Богу. Лошадей-то сдали?

Матвей Савельевич показал расписку.

— Приняли обоих. Сани мои, до утра оставлю у конюшни.

На этом атаман нас и отпустил.

Рогова тоже определили в гостевой дом. Дальше его путь лежал в сторону Хабаровки. На мою попытку пригласить его к Кравцовым Матвей Савельевич только покачал головой.

— Ступай, Андрей. Мне сейчас отоспаться нужно, а у тебя со всеми свадебными приготовлениями до утра точно глаз не сомкну.

Семен забрал свой скарб и тоже собрался уходить. На этот раз мы даже не договаривались, когда увидимся. Рыжий прекрасно знал: утром его самого найдет Степан Анисимович и нагрузит свадебными обязанностями по самое не горюй.

Я взял винтовку, перекинул суму через плечо, подхватил трубку с лубками и почти бегом отправился к дому бабы Серафимы.

В окне еще горел свет.

Дверь открыла сама Серафима. Она была в ночной рубахе, поверх которой накинула старую шерстяную шаль. Увидев меня, сперва перекрестилась, потом без всяких приветствий схватила за рукав и втащила в сени.

— Явился наконец. Александра вон который час глаз не смыкает. Проходи уж, пока девку совсем не извел.

Саша стояла посреди горницы.

По всему было видно, что она и не ложилась. Коса переброшена через плечо, поверх платья надета простая теплая кофта. На столе у окна догорала свеча.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Потом она подошла.

— Вернулся все-таки. Я уже себе пообещала: до рассвета у окна просижу, а потом сама к Овсянникову пойду узнавать, где вас черти носят.

Я поставил суму на пол.

— Успел. Только из-за карантинов в дороге задержались.

Она хотела что-то ответить, но вместо этого обняла меня. Я прижал ее к себе и только сейчас по-настоящему почувствовал, что вернулся домой.

Саша первой отстранилась и принялась меня разглядывать. Взгляд скользнул по лицу, рукам, полушубку и остановился на длинном разрезе сбоку.

— Андрей, не вздумай рассказывать, что ты это на сучок напоролся.

— Зацепился малость. Шкура почти цела, только одежду подпортил.

Она осторожно провела пальцами по разошедшемуся краю полушубка.

— Здесь весь шов разбирать надо. И рубаха, смотрю, тоже испорчена. Рана глубокая? — приподняла она бровь.

— Царапина, уже перевязана.

Я расстегнул полушубок и вспомнил про коробочку, которую всю дорогу проверял едва ли не чаще документов.

— Лучше вот на это погляди.

Саша сразу поняла. Взяла коробочку обеими руками, села к столу и открыла.

Внутри лежали два гладких кольца.

Она долго к ним не прикасалась. Потом осторожно подняла свое, повернула перед свечой и надела на палец.

Я невольно задержал дыхание. Полоски, которыми она когда-то мерила нам пальцы, перед покупкой я проверял дважды. И все равно до последней минуты боялся, что ошибся с выбором.

Саша несколько раз сжала и разжала ладонь.

— Впору. Как будто по мне делали.

— По твоей мерке и сработано.

Она улыбнулась, но почти сразу сняла кольцо и положила обратно.

— До венчания нельзя носить. Убери. А утром третьего Семену отдашь, пусть уже он его отцу Филарету передаст.

Я закрыл коробочку.

— На том и договорились.

Только теперь заметил, что Саша снова рассматривает мой полушубок.

— Сымай давай. До утра попробую прихватить.

— Не успеешь. Тут, как сама сказала, шов разбирать надо. После свадьбы починишь.

Я вспомнил про трубку.

— Подожди. Еще одну вещь привез. Только смеяться дозволяется не шибко громко, — улыбнулся я.

Достал и осторожно раскатал лубок. Саша прочитала крупную надпись вслух:

«РУССКИЕ КАЗАКИ В АФРИКЕ. РАЗОРЕНИЕ НОВОЙ МОСКВЫ И ЛИХОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ ИЗ ФРАНЦУЗСКОГО ПЛЕНА».

Потом добралась до картинок и принялась переводить взгляд с лубка на меня. Наконец все-таки прикрыла рот ладонью.

— Значит, вот какой ты в Африке был.

— Сам о том впервые узнал в Козловской. Особенно цепи понравились. Правда, возле мачты я их никогда не рвал.

— А лев?

— Этого тоже не припомню.

Саша снова посмотрела на изображенного красавца, потом перевела взгляд на мои красные от недосыпа глаза и прорезанный полушубок.

— Все равно мой лучше выходит.

Теперь уже рассмеялся я. На шум из соседней комнаты выглянула Серафима, глянула на картинку, на нас и покачала головой.

— Молодые, часу не знают. Андрей, домой давай ступай. Саша тебе небось не сказала, что вы завтра ни свет ни заря никуда не едете?

Я удивился. Оказалось, за время моего отсутствия весь прежний порядок успели переделать.

Саша убрала лубок на сундук и объяснила:

— Степан Анисимович еще вчера все пересчитал. Первого февраля нам к отцу Филарету, а завтра тридцать первое. Если после полудня выедем, к вечеру доберемся до Козловской. Меня Агафоновы принимают, а тебе, Степану Анисимовичу и Денису Ивановичу место в гостевом доме оставили. Крестный с Огородником тоже едут: им первого числа в обыскной книге расписываться. После этого оба назад вернутся, свадебный поезд собирать. Так что никакой тебе дороги на рассвете. Сейчас ступай к крестному, поешь, обмойся и ляг хоть на несколько часов.

— Добре, — согласился я. — После полудня так после полудня.

Серафима удовлетворенно кивнула.

— Вот и славно. А то еще жених на венчании на батюшкин вопрос вместо ответа возьмет и захрапит.

Я забрал суму, а лубок оставил Саше. Уже в дверях оглянулся. Она стояла возле стола, придерживая ладонью край картинки, чтобы тот снова не свернулся.

— До завтра.

— Теперь уж до сегодня, Андрей.

Еще на подходе к дому я заметил, что за время моего отсутствия двор Кравцовых изменился. У боковой стены куреня появилось целое новое помещение.

В темноте оно походило на сарай, только было слишком большим и аккуратным. По краям стояли толстые столбы, сверху настелена крыша, стены закрывали доски и плотные рогожи. Щели тщательно законопатили. Из небольшой трубы тянулся дым.

Я остановился у ворот. Свадебный навес, о котором Степан Анисимович говорил перед моим отъездом, в моем представлении выглядел куда скромнее.

Крестный вышел из сеней, пока я разглядывал новую постройку. Увидел меня, замер на мгновение, потом быстро спустился с крыльца.

— Андрей! Слава Богу, добрался.

— Здорово вечеряли, Степан Анисимович.

Крестный крепко хлопнул меня по спине, отстранился и оглядел с головы до ног, будто хотел сам убедиться, что я вернулся целым.

— Ну, слава Богу, — повторил он уже тише. — А то Поля извелась совсем. Да и я, признаться, все часы проглядел.

Потом заметил, куда я смотрю, и усмехнулся.

— Чего застыл? Али двор не признал?

— Это когда вы успели?

— А ты думал, вся станица у меня в горнице поместится? Завтра внутрь заглянешь. Столы уже поставили, лавки собрали, печку протопили. Вдруг мороз ударит, а у нас все готово!

Я заглянул через приоткрытую дверь и увидел длинные столы вдоль стен, множество лавок и подвешенные фонари. Возле входа оставили свободное место для верхней одежды. В дальней части и вправду топилась небольшая железная печь.

— Все три дня здесь гулять станем, — продолжил Степан Анисимович. — Нечего народ по дворам растаскивать. Венчаетесь в Козловской, а потом сюда. Дом твой для тебя и Саши останется, как и положено.

Из куреня уже спешила Пелагея Александровна. Она подошла, перекрестила меня и только после этого обняла.

— Слава Богу. Мы уж не знали, чего и думать. Степан говорит: раз Аркадий с ним, значит, вернется. А мне от того не легче. Снимай все, переодевайся в чистое, сейчас кормить будем.

Акулина Никитична встретила меня с улыбкой.

— Жених. Еще бы третьего числа к обеду приехал, совсем гарно тогда бы вышло.

— Успел же, бабушка.

— Успел он. Я тут чуть не преставилась, а он успел, видите ли. Разувайся, снег по всему полу не тащи.

Разбуженные шумом Олег и Татьянка появились почти одновременно. Олег уже полез расспрашивать про Владивосток, но я сунул ему в руки трубку.

— Это вам с Татьянкой один на двоих. Не подеритесь только, кому на стену вешать.

Первой надпись прочитала Татьянка. Потом Олег увидел рыжего богатыря и сразу заявил, что Семен нарисован правильно, только вот шашек у него маловато. На мне художник, по его мнению, тоже сэкономил: цепи я рвал двумя руками, а следовало хотя бы одной держать француза за горло.

Я достал второй лист и передал крестному.

Степан Анисимович развернул свой лубок, долго разглядывал изображенного казака возле мачты, потом поднял глаза на меня.

— Энто, стало быть, ты?

— Художник уверяет, что я.

Крестный еще раз посмотрел на лубок.

— Не похож. Этот больно красивый. Да и плечи у него такие, будто он один «Кострому» на берег вытаскивал.

Пелагея Александровна ухмыльнулась.

— Степан, ты что же это, крестнику завидуешь?

В горнице раздался смех.

За столом собрались все. Тетка Поля налила мне большую миску щей, нарезала хлеба, поставила холодное вареное мясо. Я сперва хотел отказаться от лишнего, но после первых ложек понял, что зверски голоден. Остальным Никитична согрела чаю и выставила тарелку с сушками.

Я коротко рассказал про поездку. Начал с награждения: как принимал Унтербергер, как вручали медали, как после официальной части губернатор поговорил с нами и подарил мне часы. Часы тут же пришлось показать.

Степан Анисимович взвесил их на ладони, открыл крышку и послушал ход.

— Хорошая вещь. Такое не всякому казаку дарят. Значит, не зря вас туда погнали.

Дальше становилось сложнее.

Я объяснил, что после награждения Аркадий Игнатьевич задержал нас по служебным делам, потому и выехали позднее. Дорога назад тоже оказалась небыстрой: сменные пары, ветеринарные посты, проверки. Еще привезли Кирьку с Оськой и бумаги Унтербергера на их устройство.

Про губернаторский поезд умолчал.

Степан Анисимович слушал, не перебивая. Только в какой-то момент его взгляд остановился на прорези моего полушубка.

— Аркашина служба, гляжу, все с бумагами да с бумагами?

— Да то в дороге с коня упал и зацепился неудачно, — ответил я, продолжая хлебать щи.

Крестный усмехнулся в усы и больше расспрашивать не стал. Он слишком хорошо знал дядьку, да и меня уже тоже.

— Сам Аркадий где?

— Во Владивостоке остался. Там у него еще дела. Обещался к венчанию приехать.

— Коли обещался, явится. Аркаша в молодости мог куда угодно влезть, но слово обычно держал.

Только закончив рассказ о дороге, я спросил про хозяйство.

— Беркут как?

Олег, до того молча разглядывавший лубок, сразу оживился.

— Здоров. Я его каждый день чищу, а батя все говорит, будто плохо.

— Потому и говорю, что ты после него сам чумазее коня выходишь, — отозвался Степан Анисимович. — Беркут стоит, ест хорошо, ноги чистые. Завтра сам увидишь.

Остальные лошади тоже были здоровы. За коровами Пелагея Александровна следила не менее тщательно.

— После того как про заразу по станицам рассказали, я и сама перепужалась, — призналась она. — Наша Пеструха утром от корма отвернулась, так я Степана подняла. Оказалось, та ночью холодной воды нахлебалась. К вечеру уже все подряд жевала, а теперь каждый день за ней смотрим.

Со свиньями, птицей и остальной живностью тоже все было в порядке. Никакой заразы в Лончаково пока не обнаружили. Овсянников решил не дожидаться, пока она появится, и заранее принял меры.

Постепенно разговор перешел на свадьбу. Тут выяснилось, что крестный за мое отсутствие успел сделать больше, чем я за предыдущую неделю.

Первого числа Степану Анисимовичу и Денису Ивановичу предстояло ехать с нами к отцу Филарету. Крестный поручался за меня, Огородник за Сашу. Оба должны были поставить подписи в обыскной книге, а третьего им же предстояло держать над нами венцы.

— Завтра я с вами, — объяснил крестный. — Денис Иванович тоже готов. Первого у батюшки распишемся и сразу назад. Мне здесь еще свадьбу доводить да поезд готовить. Третьего вернемся уже со всеми вместе. Над тобой венец держать станет Аркадий, над Александрой Юдинцев. Так отец Филарет определил.

Второго нам с Сашей предстояло отстоять службу на Сретение. Основной свадебный поезд выходил в ночь со второго на третье.

— Гнать не будем, — продолжил крестный. — На каждом посту нас знают, но запас времени я все одно оставил. Перед рассветом поезд будет на месте. Там встретимся и с дружками пойдем к невесте.

Семен назначался старшим дружкой. Утром третьего ему надлежало принять кольца и держать деньги на выкуп. Прохор, Меренский и Моренченко шли ему в помощь.

Юдинцев тоже должен был приехать. Его участие для Саши было не пустой формальностью. Когда я ходил свататься, именно Роман Васильевич сидел рядом с бабой Серафимой и принимал со стороны невесты слово крестного. Теперь ему полагалось быть возле нее и в день свадьбы, посаженным отцом.

Овсянников тоже собирался ехать. Часть станичников отправлялась отдельно, чтобы не растягивать поезд на полверсты.

Акулину Никитичну сперва хотели оставить дома. Услышав это, она уперла руки в бока.

— Это кто меня тут оставлять собрался?

Степан Анисимович вздохнул.

— Никто уже, матушка. Тебе отдельное место в крытой кошеве приготовили, полости меховые положили. Я Андрейке только рассказываю.

— Вот и говори, как оно есть, и не выдумывай! А то ишь, надумали Андрюху женить да без меня!

Пелагея Александровна, до того слушавшая вполуха, решила, что пришло время рассказать о столе. Здесь все тоже оказалось почти готово.

Свинью забили свою. Птицы хватало. Свежую рыбу брали у проверенных людей.

— Холодец уже стоит. Капуста, грибы, огурцы. Рыбу засолили. Начинки приготовила. Первые пироги второго числа пойдут, чтобы к нашему возвращению свежие были. Бабоньки тут по кухне похлопочут, я уж договорилась.

О подарках Саша тоже подумала заранее. Не всем гостям подряд, а тем, кого действительно полагалось одарить: Кравцовым, Серафиме, Нюрке, Юдинцеву, Огороднику, дружкам и ближайшим помощницам. Для ребятни приготовили сладости, орехи и мелкую монету.

Мне оставалось только удивляться, как много можно сделать, если жених хотя бы на несколько дней уедет подальше и перестанет мешаться под ногами.

Пелагея Александровна поднялась.

— Все. Теперь в баню. Степан еще с вечера велел не остужать. Потом спать.

Олег подтопил баню так, что первое время я сидел на нижней полке.

Слишком распариваться не стал. Бок после ножа Савина все еще напоминал о себе. Снял повязку, осторожно обмыл рану, стараясь не распарить края, потом долго смывал с рук и тела дорожную грязь.

Через несколько шаек я наконец ощутил себя чистым.

Повязку наложил сам. Разрез и вправду оказался небольшим. Еще несколько дней, и останется одна корка.

Когда вернулся в курень, увидел, что Пелагея Александровна уже подготовила мой чекмень и вычистила шаровары. На лавке лежала чистая белая рубаха, которую она велела надеть на венчание.

Винтовку впервые за много дней поставил не возле кровати, а туда, где ей и полагалось стоять: за сундук, к остальному оружию.

Я закрыл глаза и, кажется, даже не успел как следует натянуть одеяло.

Проснулся поздним утром, когда солнце уже стояло высоко. Олега в комнате не было. Из горницы доносились голоса, звенела посуда. Я лежал еще несколько секунд, пытаясь понять, что успел пропустить.

Но, как выяснилось, ничего. Никто не погиб. Никуда не надо было срочно бежать.

До выезда оставалось несколько часов.

Умылся, оделся и первым делом пошел в конюшню.

Беркут узнал меня по шагам, прежде чем я успел открыть денник. Коротко заржал, ударил копытом и потянулся мордой.

— Здорово, дружище.

Я провел ладонью по шее. Конь стоял вычищенный, шерсть блестела, ноги в порядке. Олег не соврал, что обихаживал его на совесть.

Беркут полез губами к карману, прекрасно помня, где у меня иногда лежал сахарок или горбушка.

— Нету. Сам виноват, что жених без гостинца вернулся.

Конь фыркнул мне в грудь, а я улыбнулся, разглядывая его.

— Ну что, Беркут, поедем жениться. А потом и тебе какую кралю подберем.

После завтрака начали грузиться. Олег помог мне оседлать Беркута. Я надел портупею с наградной шашкой и приторочил к седлу небольшую суму с вещами.

Для Саши и Дениса Ивановича крестный приготовил крытую кошеву. В оглобли поставили Рыжего с Бураном, братьев-погодков из собственной конюшни Кравцова. Оба были крепкими забайкальцами, привычными к здешней зиме и дороге. Править собирался сам Степан Анисимович.

Сначала забрали Огородника, а когда подъехали к дому Серафимы, возле ворот уже стоял небольшой Сашин сундук с вещами.

Она вышла в сопровождении Нюрки и бабы Серафимы. На ней была знакомая синяя бекеша с лисьей опушкой, теплая шерстяная шаль и темный платок с серебряной застежкой у горла.

Серафима проверила, хорошо ли привязали сундук. Денис Иванович сидел внутри, положив посох вдоль борта, чтобы не мешал ногам.

Мы тронулись после полудня. Лончаково осталось позади.

Дорога была привычная, хорошо укатанная. Мороз держался, но ветра почти не было.

Я ехал слева от кошевы. Беркут после долгого простоя шел охотно, время от времени прибавлял шаг, и мне приходилось придерживать его, чтобы не уходить вперед. От привычки контролировать каждый куст на дороге я так и не избавился. Впрочем, здесь она могла пригодиться.

На каждом повороте взгляд сам уходил к перелеску. Завидев впереди одинокие сани, я сперва смотрел, где сидит возница и что лежит у того под рогожей.

Двух мужиков с топорами у леса проводил глазами, пока они не остались далеко за спиной.

Саша это заметила.

— Андрей, они просто дрова рубят.

— Вижу.

— Ты на них так смотришь, будто сейчас из поленьев винтовки достанут.

— Проверяю, правильно ли работу ведут. Попались тут одни по пути, шибко шустрые дровосеки оказались.

У дорожного ветеринарного поста нас задержали ненадолго. Бумаги были в порядке, да и шли мы из Лончаково, где больного скота не обнаружили. Заглянули в кошеву и пропустили.

К вечеру показалась Козловская.

Двор Агафоновых я помнил еще по свадьбе Меренского. Игнат Олегович встретил нас у ворот. Оксана Петровна вышла следом и сразу увела Сашу в дом, оставив нас разгружать вещи.

— Раз уж Любашу нашу в Лончаково забрали, теперь хоть ваша невеста у нас поживет, — сказал Агафонов. — Места хватит. Александре постелили, для вещей тоже место найдем.

Мы со Степаном Анисимовичем внесли поклажу. Денис Иванович остался возле кошевы. Оксана Петровна занялась устройством Саши в доме.

Мне там делать было нечего, и вскоре Саша проводила меня до сеней.

— Утром приходи за мной.

До нашего постоя нужно было проехать еще несколько улиц.

Степан Анисимович ехал туда на кошеве вместе с Денисом Ивановичем, я держался рядом на Беркуте. Во дворе гостевого дома лошадей крестного поставили в небольшую, хорошо обработанную карболкой конюшню. Туда же определили Беркута. Крестный сам проверил, чтобы всем троим дали воды и овса насыпали, только после этого мы поднялись в дом.

Комната оказалась той самой, в которой я уже ночевал прежде: три узкие кровати, стол, небольшая печь и окно, почти целиком затянутое морозом.

Я поставил суму возле кровати.

На стол положил коробочку с кольцами, рядом часы Унтербергера.

Наградную шашку повесил на спинку кровати. Впервые за последние недели впереди был целый вечер без погони, стрельбы и срочных поручений.

Отдых закончился через час. В комнату постучал дежурный.

— Громов, тебя атаман Эпов срочно вызывает!