Я замер. Внутри что-то екнуло, как на американских горках. Холодный укол подозрения кольнул где-то в груди.

— Фига себе, стрит-арт… — протянул я вслух, доставая из жилетки ручку-мультитул и механически покручивая ее в пальцах.

Значит, беги отсюда. Он врет.

Психика попыталась подсунуть парочку параноидальных картинок в духе дешевых триллеров, но прагматик во мне тут же отвесил ей подзатыльник.

Забыл, куда тебя занесло? Крупный ритейл. Плюс переработки, да штрафами сверху обмазаться.

Господи, да каждый второй грузчик или ночной продавец в Пятерочке через пару месяцев работы готов на стене кровью написать «ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО, БЕГИТЕ, МЕНЕДЖЕР ЛЫСЫЙ ЧЕРТ!». Жесткое выгорание умножается на бессонницу, нервная система улетает в минуса. Классика текучки кадров.

Я нажал на микрофон эйрподса.

— Илья Сергеевич, тут такое дело… У меня за обогревателем в подсобке… э-э-э… приветственный билборд от прошлых сотрудников. Что-то из серии «Беги отсюда, он врет». Мне просто любопытно: кто тут до меня работал? И насколько сильно вы оштрафовали бедолагу, что он решил заняться наскальной живописью?

Пауза в эфире. Затем раздался звук глотка кофе, щелчок мыши.

Голос Директора звучал максимально расслабленно, с долей утомленной досады.

— А, это… Влад. Месяц назад у нас работал. Парень на собеседовании производил исключительно приятное впечатление. Исполнительный, неглупый. А через две недели оказалось — наркоман конченый и шизофреник со стажем.

— Вот те раз, — хмыкнул я. — Быстро он.

— А я тебе говорю! — голос шефа наполнился праведным возмущением управленца, которому испортили KPI. — Сидел на какой-то лютой синтетике. Парень тупо не справился со стрессом на ночной смене, начал ловить галлюцинации. Разбил лоток, начал портить штукатурку, пугать мне клиентов, игнорировать Правила. Уволили по статье, естественно. Он потом швырнул ключи и свалил в неизвестном направлении. Даже за расчетом не пришел.

— Наркоманы, они такие. Непредсказуемые, — дипломатично согласился я.

— Именно! Так что, Кротов, не забивай голову чужой шизой и корпоративными травмами бывших сотрудников. У тебя испытательный срок, думай о марже. До полуночи у тебя время на раскачку, вкатывайся.

Я опустил телефон и медленно присел на край скрипучей раскладушки.

Ловить галлюцинации и портить штукатурку, это я еще мог понять. Одиночество, ночные дежурства, странные звуки в пустом павильоне. Нервный срыв штука обыденная, тем более у людей с расшатанной психикой. Я сам однажды словил паническую атаку в закрытом вагоне, бывает.

Но вот фраза про деньги ударила меня гораздо сильнее любой придуманной мистики. Парень сбежал с рабочего места и не забрал свой расчет. Бросил заработанные рубли. Оставил реальные живые деньги какому-то далекому виртуальному Директору в мессенджере.

Вот в такое я никогда не поверю. Здоровый человек никогда не бросит свои кровью и потом заработанные деньги. Если только не происходит нечто такое, что полностью обесценивает бумажки в твоем кармане.

Что ж. Значит, мне придется закалить жопу сильнее, чем таинственный Влад. Сейчас страшнее всего остаться на улице с голодным желудком и огромным долгом. А странные запахи, кривые надписи и дизельные генераторы я как-нибудь стерплю. Иначе не выжить.

Я поднялся, погладил свернувшегося клубочком Котю и вышел из безопасной зоны. Нужно готовиться к принятию поста. Торговый зал встретил меня прохладным сквозняком и запахом хлорки. Тетя Зина собирала свои кроссворды, всем своим видом показывая готовность телепортироваться из здания в любую секунду.

Сверил время. До старта вечерней смены оставалось ровно пятнадцать минут.

Подойдя к кассовому аппарату, я внимательно посмотрел на приклеенный пожелтевшим малярным скотчем лист формата А4. В самом низу красовался кривой синий штамп «ООО Продукты 24». Текст был отпечатан скучным канцелярским шрифтом, как обычная инструкция по пожарной безопасности, но вот само содержание заставляло усомниться в психическом здоровье автора.

Я наклонился ближе и начал вчитываться в строчки.

'Постоянные правила Зала:

1. Котя это Заместитель по безопасности. Погладь Котю минимум три раза за ночь. Заботься о Коте, но не затискай его. Голодный и недовольный кот не несет дежурство.

2. Если покупатель расплачивается советскими или мокрыми монетами, сдачу выдавать строго сухариками с солью или чесноком. Никакой наличности из кассы'.

Ниже, поверх основного текста, красным маркером был коряво вписан еще один абзац со штампом даты и времени.

'Временное правило (Действительно до 06:00 утра):

Если покупатель просит Квас из нижнего ящика с красной лентой, посмотри, сколько у него пальцев на правой руке. Если четыре продавай. Если шесть скажи, что квас забродил, и предложи минералку'.

Я задумчиво потер подбородок. Выглядит как должностная инструкция из дурдома. Либо прошлый стажер Влад развлекался от безделья, либо VIP-клиентура из промзоны сильно мутировала от токсичных отходов.

А тема с мокрыми советскими монетами… Местные синяки их из фонтанов, что ли, вылавливают?

Ну да ладно. Если шеф реально готов принимать металлолом в обмен на чесночные сухарики из пачки, то это его личный бухгалтерский ад. Мое дело пробивать чек.

— Ну что ж, — пробормотал я себе под нос, глядя на экран пузатого ЭЛТ-монитора терминала. — Посмотрим, за что в этом месте на самом деле платят пятнадцать процентов. Лишь бы штрафов не нахватать в первый же день. Иначе и швабра не поможет.

Зина закончила собираться и как раз накидывала пальто на плечи. С третьей попытки пальто накинулось идеально.

— А если вопросы возникнут, звонить кому? — я рискнул ещё раз ее разговорить.

— У Коти спроси, — равнодушно отозвалась она.

Ясно. Кадровая политика на уровне.

Тётя Зина кинула на прилавок связку ключей.

— От подсобки. Холодильники гудят, так они всегда гудят, не лезь туда. Если неадекват придёт, задвижку закрывай. Всё, у меня автобус.

— А неадекваты часто прихо…

Дверь хлопнула.

И тишина. Только холодильники гудят и кот сопит. Я постоял, посмотрел на кота, на листок, на липкую ленту.

Дохлые мухи оптимистично шевелили крылышками.

— Ну что, коллектив. Работаем.

Полез в закуток за кассой глянуть, что там вообще есть. Нашёл там чайник. Полный, между прочим, свежей воды налито. И рядом на салфетке кружка стоит, чистая, вымытая, вверх дном перевёрнутая, чтоб пыль не насела.

Это она мне оставила, что ли?

Оставила. Больше некому.

Вот и пойми этих тёть Зин. С виду человек, которого метеоритом не проймёшь, «угу» да «у меня автобус». А кружку помыла. Есть, видимо, у них какие-то свои правила, которых в памятках не пишут.

Приятно, чего уж.

К семи я втянулся.

Терминал тут, кстати, был раритетом сам по себе. Пузатый монитор, ЭЛТ, в жёлтом от старости пластике. Буквы зелёные на чёрном, как в старом кино про хакеров. Тепло от него шло, как от печки. Клавиатура тяжеленная, механическая. Каждая клавиша под пальцем отдавалась таким клацаньем, что чувствовал себя не продавцом, а минимум оператором ракетной шахты.

— Пакет нужен?

— Давай.

Клик-клац. Чек с треском пополз.

— Двести сорок семь. Сдача в лотке, спасибо за покупку.

О. Слышали? «Сдача в лотке». День за прилавком, а уже цитирую тётю Зину. Лет через сорок дорасту до её сканворда.

Народ пошёл нормально так. Школота набирала чипсы и энергетики, один пытался мне втереть, что ему восемнадцать, хотя у него на рюкзаке брелок из Brawl Stars болтался.

Я энергетик пробил, мне-то что, там на банке про возраст ничего нет, я проверял.

Потом мужик минут пять выбирал рыбу. «Не эту. Левее. Да не эту левее, а ту левее». Я ему три рыбы переложил, пока он определялся, взял в итоге первую же. Классика жанра.

Бабка с кефиром изучала даты на упаковках как таможенник. Нашла позавчерашний, потребовала скидку. Скидку я делать пока не умел, недостаточно пока прокачался, о чем честно ей и сказал.

Ушла с обычным. Обиделась вроде. Или нет, не поймёшь их.

Между покупателями я считал. Это у меня уже на автомате: оклад плюс полтора процента с выручки, минус общага, минус Витёк (не спрашивайте), минус телефон, который я расколотил, когда навернулся с самоката вместе с чужими роллами. Роллы, кстати, тоже пришлось возмещать. 4200 за роллы, вдумайтесь. Я столько за смену не поднимал.

Короче, если ночные пойдут нормально, к концу месяца все долги закрою. В ноль! У людей мечты про Мальдивы, про машину, а у меня про ноль на балансе. Ну и ладно. Ноль так ноль, с нуля хоть строить можно.

Часам к девяти ожил Котя. Запрыгнул на прилавок, потянулся, зевнул во всю розовую пасть. Вид у него был, как у существа, которому тут всё принадлежит. В принципе, судя по ошейнику, так и есть.

— Товарищ заместитель, вы по рабочей поверхности ходите.

Товарищ зам по безопасности боднул меня лбом в руку и уселся прямо на клавиатуру. Терминал пискнул, на экране набралось «яяяяяяффыв».

— Так. Саботаж на рабочем месте.

Сгонять я его не стал. Начальство всё-таки. И вместо этого просто почесал за ухом.

Котя затарахтел, как маленький трактор, и подставил второе ухо, мол, обслуживать барина надо комплексно, стажёр.

И вот тут случилась странная штука.

Я чесал кота, а усталость уходила. Не постепенно, как после чая, а разом, будто кто-то выкрутил внутри меня ручку громкости. Тревога за долги, зудевшая в голове с утра, стихла. Плечи расправились сами собой. Даже гул холодильников зазвучал как-то мелодичнее.

Краем глаза я поймал движение на мониторе. Поверх зелёных строчек последнего чека на долю секунды мигнула надпись:

[Разум: 100%]

Мигнула и пропала.

Я моргнул. Наклонился к экрану. Обычный чек: «Кефир 1% 0,9 л……. 89.00». Никакого разума, ни ста процентов.

— Видал? — спросил я кота.

Кот тарахтел и ничего не видал.

Ну, тут вариантов два. Либо старый софт глючит, что для машины времён покорения Луны неудивительно. Либо предыдущий стажёр перед увольнением зашил в кассовую программу пасхалку. Я бы на его месте зашил. Работаешь тут ночами, надо же как-то развлекаться.

Судя по тому, что Влад накарябал в подсобке, троллем он был ещё тем.

А то, что мне резко полегчало, так это наука давно объяснила. Зоотерапия называется. Гладишь кота, вырабатываются эндорфины, которые лучшее обезболивающее, стресс снижается.

В больницах специально котов держат… ну, где-то держат, я читал. В интернете. Мельком.

— Отличный из тебя зоотерапевт, — сообщил я Коте. — Заведу себе такого же, когда хату свою куп… сниму. Племяша какого порекомендуешь?

Котя посмотрел на меня янтарными глазами и спихнул хвостом с прилавка ручку тёти Зины. Видимо, это означало «посмотрим на твоё поведение».

В 22:55 я начал закрываться по инструкции из памятки шефа, которую тот ранее в телефоне прислал.

Нажал кнопку у двери. Электропривод заныл, и тяжёлые стальные рольставни с перфорацией поползли вниз, отрезая стеклянный фасад от улицы. Лязгнули, встали на место. Я запер дверь на два оборота, проверил задвижку.

Магазин перешёл в режим, который я про себя окрестил «Обороной». Снаружи теперь торчало только окошко в стальной двери: амбразура с решёткой и толстым бронестеклом. Внизу сдвижной металлический лоток. Клиент кладёт деньги, я выталкиваю товар. Всё как в обменнике из лихих девяностых.

Солидно для говномагаза с кефиром, конечно. Но район тут спальный, глухой, мало ли какие личности шастают по ночам. Директора можно понять: крафтовый VIP-квас, или что они тут наливают, стоит денег, а стажёры вообще бесплатные.

Дежурный свет горел тускло. За амбразурой моросил осенний дождь, фонарь через дорогу выхватывал из темноты кусок мокрого асфальта. Машин почти не осталось.

Я заварил чай в мытой кружке тёти Зины, сел на табурет у окошка и приготовился нести вахту.

Вахта оказалась так себе развлечением. За два часа снаружи не прошло ни души. Котя вернулся в коробку и всем видом показывал, как надо проводить ночные смены. Чай кончился. Сканворд «Тёщин язык» я трогать не рискнул, там половина слов была вписана рукой тёти Зины, а поверх них загадочные исправления той же рукой.

Веки тяжелели. Я подпёр голову ладонью, прикрыл глаза буквально на секундочку…

ТУК. ТУК. ТУК.

Я подскочил на табурете так, что чуть не снёс кружку. Сердце заколотилось. На часах терминала светилось 01:34.

За бронестеклом маячила тёмная фигура.

Мужик в тяжёлом зимнем пуховике стоял вплотную к окошку и пытался заглянуть внутрь, наклоняя голову то так, то эдак. Воротник был поднят до самых глаз, капюшон надвинут. В тусклом свете фонаря я видел только бледную полоску лица. Дышал визитёр тяжело, мокро, с присвистом, и от каждого выдоха бронестекло чуть запотевало снаружи.

Пуховик. Не, щас, конечно, осень, но… При плюс восьми???

— Слушаю вас, — сказал я в амбразуру бодрым голосом продавца, который вовсе не дрых на посту.

— Пачку соли… — просипел мужик. Голос у него был убитый, простуженный, шёпот как сквозь наждачку. — И сухарики с чесноком… Из Нижнего Ящика.

Про Нижний Ящик я помнил. Как там было в инструкции: «Товары для постоянных покупателей хранятся в Нижнем ящике под прилавком. Выдавать по запросу. Оплата вперёд». Я ещё днём туда заглянул: тяжёлый железный ящик на уровне колен, под замком. Внутри нашелся странный набор: поваренная соль, сухарики, квас в бутылках без этикеток, спички и почему-то моток красной нити.

Видимо, Директор так раскладывал неходовой товар. Логистика у него, конечно, авторская.

— Оплата вперёд, — сказал я.

В лоток легли купюры. Я сдвинул лоток на себя, взял деньги и чуть не выронил.

Холодные. Да не просто холодные, а ледяные, будто их только что вытащили из морозилки, где они пролежали неделю между пельменями и прошлогодней клубникой. Пальцы обожгло стужей до самых костей.

Полторы тысячи. Тысячная и пятисотка, обе как из криокамеры.

Я подышал на пальцы, разложил купюры у кассы. Потом присел, исчезая из поля зрения амбразуры, отпер Нижний Ящик и достал пачку соли и сухарики с чесноком. Замок щёлкнул, я выпрямился, пробил товар.

Клик-клац, пи-и-и-и-ик, чек.

— Эм… Одна тысяча пятьсот рублей. Без сдачи, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

Товар уехал наружу. Бледная рука в тени сгребла всё разом. Мужик издал булькающий звук, который при большом желании можно было принять за «спасибо», развернулся и растворился в темноте за фонарём. Даже шагов не было слышно за шорохом моросящего дождя.

Я остался сидеть с холодными купюрами в руках. Бумага медленно нагревалась от моих пальцев, но неохотно, как будто сопротивлялась из принципа.

Так, спокойна! Разберём по порядку, как учил препод по логике.

Мужик в пуховике осенью. Сиплый голос, тяжёлое дыхание, озноб. Диагноз очевиден любому, кто хоть раз болел на ногах: грипп, температура под тридцать девять. Когда тебя колотит, ты хоть в шубу залезешь, хоть в спальник. А соль и сухарики… ну, может, у человека рассольник в планах. Или похмелье. При гриппе вообще странного хочется, я однажды с температурой съел банку горошка, и ничего.

А деньги… Деньги лежали в наружном кармане пуховика. Осень плюс ночь, ветер плюс дождь. Металлизированная защитная нить в купюре промёрзла, вот и весь фокус. Физика за восьмой класс. По которой у меня была тройка, ну да хрен с ним.

— Бедолага, — подвёл итог я вслух. — С такой температурой по ночам за сухариками ходить. Лечиться надо, мужик.

Котя высунул голову из коробки и посмотрел на меня долгим жёлтым взглядом. Потом перевёл этот взгляд на амбразуру, за которой моросила темнота.

— Что? — спросил я. — Обычный простуженный мужик. Полторы штуки в кассе, между прочим. Мой процент с них, если что, не жалуется.

Кот фыркнул и спрятался обратно в «Доширак».

Я убрал купюры в кассу, к остальным. Пальцам всё ещё было зябко, и я на всякий случай почесал Котю за ухом. Исключительно ради эндорфинов.

Терминал мигнул. Я не стал присматриваться.

Кое-что покоя мне всё же не давало. А если конкретно, то бабки. Полторы тысячи рублей за соль и кириешки с чесноком? Это как вообще? Что, пока я тут осваивал кассу, мировая инфляция резко ломанулась на Марс? Или курс рубля в крипто-матрице пробил дно?

Я присел на корточки и потянул на себя тугую ручку металлического Нижнего Ящика. Слегка пахнуло погребной сыростью.

Достал точно такую же упаковку соли, какую только что отдал сипящему клиенту. Повертел в руках под светом лампы. Ну как бы это… На вид самая обычная, крупного помола. Не та синтетическая дрянь, за закладку которой товарищ майор с радостью оформит тебе десять лет строгача. Просто жратву приправить, чтобы вкуснее хавалось.

Я присмотрелся к этикетке. Блеклая, словно напечатанная на принтере из девяностых. Штрихкода не вижу, адреса производства тоже. Дата изготовления и срок годности отсутствовали как факт.

На прозрачном пакетике сухариков меня встретила та же история. Ноунейм дикий.

Это что вообще такое? Контрабанда? Подпольный цех в гаражах?

Я потряс упаковку сухарей возле уха. По звуку честный высушенный хлеб.

Прятать запрещенные вещества или патроны в прозрачной хрустящей пачке? Не, ну это какой-то феерический бред для самых дешевых сериалов.

Я сдался и задвинул Нижний Ящик. Логика Директора казалась непобедимой, несмотря на все странности. Если он нашел дураков, готовых скупать подвальный левак без сроков годности с тысячепроцентной наценкой, то это сугубо проблемы их пищеварения. Мое дело пробить чек и забрать свой процент.

Ведь так?

К половине четвертого ночи я сидел за кассой и в третий раз перечитывал состав этих чёртовых псевдо-кириешек. Увлекательное чтение, между прочим. Особенно пункт «ароматизатор, идентичный натуральному». Вот как они это выяснили, скажите мне? Кто пробовал оригинал?

Глаза нещадно слипались. Зарешеченное окно заволокло густым, молочным туманом. И вдруг сквозь этот туман прорезался звук, которого в промзоне Чернопрудово быть попросту не могло.

Цок. Цок. Цок.

Так, ну это либо стук высоких каблуков, либо копыт. И я даже не уверен, что мне нравится меньше.

Кто там бодро цокает по разбитому асфальту Веретейского тупика, где трещины размером с Марианскую впадину и лужи по щиколотку?

И где хлюпающие звуки от луж? Звуки такие чистые, словно гостья шла по идеальному паркету. Или не касалась земли вовсе… не, последнее дурацкое сравнение. Хотя-я-я-я-я-я…

Я энергично подвигал всеми мышцами лица, строя рожи отражению в экране, смахивая остатки сна. А тем временем из белесой мглы в желтый круг света от уличного фонаря шагнула девушка.

Я моргнул. Раз, другой, но видение не пропало. Ярко-красный кожаный плащ, накинутый поверх черного топа, идеальная укладка, губы цвета переспелой вишни. На улице плюс восемь и мерзкая изморось, а она стояла так, будто вышла на террасу в Монако. Капли дождя падали на ее обнаженные ключицы, но не растекались, а собирались в идеальные круглые шарики и скатывались вниз, словно кожа была покрыта тефлоном.

Она приблизилась к амбразуре и оперлась локтями о железный подоконник, демонстрируя вырез, в который можно было уронить всю зарплату за полгода.

Мой внутренний Казанова радостно забил копытом и потребовал немедленно открыть дверь. Но внутренний жабо-бухгалтер хладнокровно пристрелил его из дробовика.

С такой внешностью в глухой промзоне ночью можно гулять только в двух случаях: либо ты киборг-убийца, либо ты местный босс, которому эти киборги платят дань. Лечение от чего бы то ни было, от ЗППП до оторванной головы, в мой бюджет не вписывалось.

Плюс ко всему, сквозь бронестекло в торговый зал просочился запах. Тяжелый, удушливо-сладкий аромат дорогого парфюма. Но на самом «дне» этого запаха отчетливо свербила нота старой меди.

— Привет, мальчик, — голос у нее оказался бархатным, глубоким, с тягучей хрипотцой, от которой по моей спине пробежал очень приятный, но совершенно седой от ужаса мурашек… мурах… не важно. — Холодно тут у вас. Может, пустишь погреться?

Она говорила прямо в бронестекло, но оно почему-то не запотевало.

— К сожалению, девушка, у нас концепция «суровый ритейл», — я выдавил самую профессиональную улыбку из своего арсенала. — Зона комфорта предусмотрена только для пельменей в морозилке. Посторонним вход в служебные помещения запрещен. Что желаете?

Она усмехнулась. Ее губы растянулись, обнажив зубы — идеально белые, ровные, как клавиши рояля. И, кажется, их было чуточку больше, чем положенных тридцать два.

Язык, блеснувший между ними, тоже показался мне неестественно длинным и заостренным.

Хирургические вмешательства? Хз, для раскрытия индивидуальности своей шизы? У некоторых такое сейчас модно.

— А ты забавный. Но скучный, — она чуть склонила голову набок. В тени капюшона, куда не добивал свет фонаря, ее зрачки вдруг полыхнули желтоватым, кошачьим светом. — Тогда давай леденцы. Красные, из Нижнего.

Я коротко кивнул и нырнул под прилавок. Мозг работал в режиме экстренной эвакуации крови от нижних чакр к голове. Пальцы быстро набрали код на массивном замке тайника. Защелка лязгнула, я пошарил внутри и вытащил небольшой крафтовый пакетик. Внутри лежали странные карамельки на палочках, без фантиков, похожие на застывшие куски граненого рубина.

Или кристаллизованную кровь… Так, не думай о всякой чуши.

Я отсканировал штрихкод на дне пакета. Терминал радостно пискнул, высветив две тысячи рублей. Дороговато за карамель, ну да ладно.

Я положил пакетик в выдвижной лоток и толкнул его наружу.

Девушка опустила руку в лоток. Ее длинные ногти с идеальным бордовым маникюром царапнули по металлу. Звук был такой, словно по железу провели точильным камнем. Я присмотрелся: ногти были толще человеческих и слегка загибались вниз, как когти хищной птицы.

Она не спешила забирать товар. Ее пальцы остались лежать на металле, медленно и призывно поглаживая железный поднос.

— Может, возьмешь натурой? — промурлыкала она, не отрывая от меня светящегося взгляда. — Я могу быть очень… щедрой на чаевые.

Меня хотят купить? Я не продаюсь. Вернее, продаюсь, но не таким образом.

— Кассовый аппарат натуру не пробивает, извините, — вежливо ответил я. — У нас строгая фискализация. Директор за недостачу шкуру с меня спустит. А моя шкура вам точно не понравится, она костлявая и с долгами. Две тысячи, пожалуйста.

Она разочарованно цокнула языком, но все же бросила в лоток две скомканные тысячные купюры.

Я резко потянул лоток на себя, едва не прищемив ей эти жуткие когти. Я сгреб деньги и едва сдержал гримасу. Деньги пахли дорогими духами, но на ощупь оказались влажными, скользкими и плотными — точь-в-точь как свежая рыбья чешуя.

Даже думать не хочу, где именно она их хранила. Я закинул купюры в кассу.

Девица вытащила из пакета один леденец, сразу засунула его в рот и раскусила. Раздался громкий, сочный хруст, будто она с удовольствием пережевывала осколки стекла.

— Сдачу оставь себе, Сменщик, — она растянула губы в той самой слишком зубастой улыбке.

Во мне снова включился работник месяца, и язык на автомате выдал заученную скриптовую фразу прощания:

— Спасибо за покупку. Приходите еще. Желательно, в дневную смену.

Девушка, которая уже начала отворачиваться, вдруг замерла. Она медленно повернула ко мне лицо. Ее зрачки расширились, поглотив почти всю радужку.

— Днем? — рассеянно прошелестела она. В ее голосе скользнуло искреннее, хищное удивление. Она облизнулась. — А почему бы… и нет. Действительно. Днем.

Она развернулась и шагнула в туман. Цокот ее каблуков растворился в ночи так же резко, как и появился.

Я остался стоять за прилавком, чувствуя, как внутри обрывается что-то важное. Холодок пробежал от затылка до самых пяток.

«Приходите еще. Желательно днем».

Зачем я это ляпнул⁈

Память услужливо подкинула сказки и легенды, где нечисть не могла войти в дом без прямого словесного приглашения хозяина. А я только что, как последний идиот, официально, от лица заведения, пригласил ЭТО заглянуть к нам при свете солнца. Когда на смене будет тетя Зина. Или я сам, если не успею сбежать.

Я осекся, но было уже поздно. Туман за окном сгустился, словно издеваясь.

Я тихо застонал и прижался лбом к холодному пластику прилавка.

— Котя, — жалобно позвал я.

Рыжий Зам даже не пошевелился во сне. Ему-то что. Днем он на подоконнике спит. А вот мне, кажется, предстоит объяснять Шефу, почему у нас расширилась целевая аудитория.

Я помотал головой. Ладно, нечего себя накручивать. Нечисть ещё какая-то. Что-то нервишки на первой смене совсем разошлись. Нечисть какую-то себе нафантазировал. Девка скорей всего отличная ночная бабочка, которая работает с любителями… экзотики. Навставляла себе имплантов везде, куда можно, телесные модификации, всякое такое… А у меня фантазия разошлась.

В глубине души я уже и сам не верил в свои рассуждения.

До конца моей первой ночной смены оставалась пара часов, а я уже понял главную истину розничной торговли. А именно: ночью время не идет. Эта зараза стоит рядом и ехидно смотрит, как ты пытаешься не уснуть.

Половина четвертого. Я сидел за кассой и третий раз перечитывал состав сухариков «Кириешки». Обычных, не из Нижнего Ящика. Ну их, эти особые товары…

Глаза слипались. Я потер их кулаками, как первоклассник, и посмотрел в окошко.

Снаружи висел туман. Плотный, молочный, как будто кто-то разбавил ночь кефиром. Единственный фонарь через дорогу выхватывал из него круг мокрого асфальта и больше ничего.

В этом круге стоял человек. Я как раз доедал бутерброд, и чуть не подавился, когда увидел этого хмыря.

Э-э-э… Чё?

Я моргнул. Секунду назад там было пусто, готов поклясться. Хотя нет, не готов. Сейчас я не уверен даже в том, как меня зовут.

Без шагов, и даже без «здрасьте». Просто секунду назад никого, а теперь там стояло… вот это.

Высокий тип в дождевике кислотно-зеленого цвета, который светился даже без ультрафиолета. Темные очки в пять утра. И кружевные перчатки, белые, ажурные, как у бабушки на свадебном фото.

Кожа между перчаткой и рукавом отливала серым. Не «болезненно-бледным», а именно серым, как мокрый цемент.

Рука сама поехала в сторону засова на окошке. На всякий случай, чисто из вежливости к нервишкам.

Клиент приблизился и наклонился к переговорной решетке.

— Мне нужен… Квас с красной лентой на этикетке. Из нижнего ящика.

Голос был сдвоенный. Как будто говорили двое: один нормальным тембром, а второй на полтона ниже, с запозданием в четверть секунды. В школе на уроке музыки нам такое ставили, называлось «канон».

Тогда было красиво. Сейчас же я чуть не… ладно, не будем об этом.

— Квас, — повторил я. — Из нижнего. Ага. С красной лентой.

Ноги уже понесли меня к ящику, но мозг вдруг дернул стоп-кран. Листок. На кассовом терминале висел листок с правилами, и там красным маркером…

Я скосил глаза. Вот оно, сменное правило, «до 06:00»:

«Если покупатель просит „Квас из нижнего ящика с красной лентой“, спроси, сколько у него пальцев на правой руке. Если четыре — продавай. Если шесть — скажи, что квас забродил, и предложи минералку».

Нормальные у нас законы, ничего не скажешь. В «Пятерочке» спрашивают карту лояльности, а у нас пальцы считают. Капитализм, хрен ли.

Я откашлялся и постарался, чтобы голос звучал буднично:

— Сколько у вас пальцев на правой руке?

Полагаю, худший вопрос в истории обслуживания клиентов. Я уже приготовился быть посланным на хрен, но мужик молча поднял правую руку к стеклу и растопырил пальцы.

Ровно четыре. Длинных, тонких, в белом кружеве. И перчатка была сшита именно на четыре пальца, фабрично, без пустого болтающегося мизинца.

— Отлично, — сказал я. — То есть… в смысле, сейчас принесу.

Невежливо заострять внимание на чужой… э-э-э… особенности, ага. Мало ли, производственная травма. Циркулярка, станок, или там неудачный маникюр какой? А то и близкородственные браки, как у Габсбургов, дело семейное.

Я нырнул под прилавок, набрал код на терминале, и Нижний Ящик щелкнул замком. Темная стеклянная бутылка с красной лентой на этикетке нашлась сразу, тяжелая, холодная. Внутри что-то лениво колыхнулось.

Как будто оно заметно гуще, чем положено квасу… так, не моё это дело.

Не нюхать. Не разглядывать. Не думать. Три золотых правила ночного продавца, я их только что придумал, а Котя утвердил. Кто не согласен, идет лесом.

Бутылка легла в лоток. Фигура наклонилась, и мне на секунду показалось, что за темными очками вообще ничего нет, просто очки висят на пустоте.

Не, показалось. Точно показалось.

В лоток упали две купюры. Мятые пятитысячные, но какие-то не такие: бумага плотнее, краска темнее, а Хабаровск на картинке выглядел так, будто его рисовали с натуры лет семьдесят назад.

— Благодарю… сменщик, — прошелестел двойной голос.

Фигура развернулась и ушла. То есть как ушла: дождевик втянулся в темноту, как будто ночь сделала глоток.

Пару секунд я стоял и просто дышал. От увиденного мозги словно на хрен отключило. Потом взял купюры и сунул в кассу.

Терминал взорвался фанфарами. Ну, насколько может взорваться фанфарами динамик размером с пуговицу: он выдал скрипучее «пи-пи-пиу», что по местным меркам, видимо, означало салют.

[ПРОДАЖА: КАТЕГОРИЯ «НИЖНИЙ ЯЩИК. ОСОБЫЙ СПРОС»]

[СОБЛЮДЕНИЕ СМЕННОГО ПРАВИЛА: ПОДТВЕРЖДЕНО]

[БОНУС НАЧИСЛЕН. БАЛАНС: +8500]

Восемь. Тысяч. Пятьсот???

За бутылку кваса, соль, леденцы, сраные «кириешки» и один бестактный вопрос?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь во все тридцать два зуба, как идиот. Руки еще подрагивали, а улыбка уже была.

Так, разбор полетов. Кто это был? Элементарно, Ватсон. Мажор-рейвер после подпольной вечеринки где-нибудь в цехах Чернопрудова. Дождевик — мерч, очки… ну потому что глаза после светомузыки не открываются. Перчатки карнавальные, на четыре пальца, сейчас и не такое шьют. Голос сорвал, орал всю ночь под техно, вот и хрипит в две октавы.

А купюры некоторые чуть ли не бабушкины, коллекционные. Богатые детки вечно расплачиваются чем попало, для них пять тысяч не деньги, а фантик.

Серая кожа? Тональник. У них сейчас мода такая. Наверное.

Краем сознания я понимал, что уже несу бред сивой кобылы, пытаясь оправдать то, чему оправдания уже не было. Но уставший мозг защищался от реальности привычной скорлупой логики.

Я налил себе чаю и погладил Котю. Раз, другой, третий, по регламенту. Кот заурчал, не открывая глаз, и терминал тут же отчитался:

[ЗАБОТА О ЗАМЕСТИТЕЛЕ: 3/3. РАССУДОК: ВОССТАНОВЛЕН]

Удивляться или думать сил уже не осталось. Я просто подумал, что приятно, когда система тебя хвалит.

Без десяти шесть я стоял на складе и менял перегоревшую лампочку, зажав в зубах фонарик-ручку. Многофункциональная штука, между прочим: и пишет, и светит, и челюсть сводит.

Склад мне не нравился. Категорически. Темная бетонная коробка без окон, заваленная картоном, а в углу — проем шахты подъемника за ржавой сеткой. Из шахты тянуло холодом, речной тиной и мокрой землей, как из погреба у деревенской бабки, только погреб этот уходил вниз метров на… я не проверял. И проверять не буду ни за какие бабки.

Вкрутив лампочку, я щелкнул выключателем, и склад залило желтым светом. И тут я заметил на внутренней стороне двери еще один лист А4. Малярный скотч по углам, Times New Roman, синий штамп внизу. Родные, можно сказать, черты.

«ПРАВИЛА. ЗОНА: СКЛАД И ШАХТА ПОДЪЕМНИКА».

— Ну конечно, — сказал я вслух. — Как же без вас.

Я вгляделся. Пункт первый: на складе всегда должен быть источник света, нет света — немедленно уходи. Логично, темно же, ноги переломаешь об коробки. Записываем в графу «здравый смысл».

Пункт второй: подъемник приезжает в шесть, жди ТРИ коротких гудка перед тем, как открыть сетку. Если гудков два, то засов не трогай, считай вслух от десяти до одного, подъемник уедет сам.

— Ага, — сказал я двери. — А если гудок один, надо станцевать лезгинку и трижды крикнуть «Любо!».

Дверь не оценила.

Хотя, если подумать, логика есть. Три гудка — сигнал кладовщика снизу, мол, поддон готов, забирай. Два гудка — недогруз или техника глючит, жди отбоя. Обычная советская сигнализация.

Идем дальше по нашему параду мракобесия. Пункт третий: если из ящика доносятся странные звуки, не трогай его, оставь на подъемнике. Тоже понятно. Крысы. Кому охота выпустить крысу в торговый зал?

Пункт четвертый я дочитать не успел, потому что пол дрогнул.

Ровно шесть ноль-ноль.

Из глубины шахты прилетел ЛЯЗГ. Тяжелый, металлический, он прокатился по бетону, отдался в подошвах и в зубах. Цепи загрохотали, где-то внизу завыла гидравлика, и из черноты за сеткой поползло вверх что-то большое.

Я невольно отступил на шаг и сжал фонарик, хотя свет горел.

Из шахты в лицо щедро дохнуло ледяной сыростью. Платформа поднялась и встала вровень с полом: стальная площадка, а на ней деревянный поддон, затянутый черной пленкой. Пленка блестела от влаги, как будто поддон везли через дождь. Под землей. Ну да, ну да, коллектор же сырой, все сходится.

Я положил пальцы на засов и замер.

Динамик над пультом ожил.

«ФА-А!» — раз.

«ФА-А!» — два.

Пауза.

Секунда растянулась до неприличия. Я стоял, не дыша, и смотрел на засаленную серую коробку с кнопками так, как никогда в жизни не смотрел ни на один пульт.

«ФА-А!» — три.

Я выдохнул с таким облегчением, что пленка на поддоне колыхнулась.

— Работаем, — сказал я себе и отодвинул засов.

Сетка открылась с ржавым скрипом. Я содрал пленку и начал таскать: ящик газировки, лоток с хлебом, блок сигарет, канистру топлива для генератора, молочка. Обычный, честный, скучный товар. После сегодняшней ночи слово «скучный» звучало как комплимент.

На дне поддона осталась последняя коробка. Деревянная, фанерная, без маркировки.

И из нее донесся шорох.

Сухой, скребущий. Как будто кто-то царапал фанеру коготками. Кто-то размером с крысу. Или с кошку. Или…

Коробка качнулась. На сантиметр, но качнулась.

Я очень медленно убрал руки за спину, как школьник у доски. Пункт третий, свеженький, только что прочитанный: странные звуки — не трогай, оставь на подъемнике.

— Оставляю, — сообщил я коробке. — Без обид. Регламент. Иди в жопу.

Коробка поскреблась еще раз, уже как-то обиженно.

Задвинув сетку, я жахнул по зеленой кнопке «ПУСК». Гидравлика взвыла, платформа дрогнула и поползла вниз, унося скребущийся груз в темноту. Смотреть вслед в пустую шахту я не стал. Во-первых, Правило запрещало, а у Шефа везде камеры. Во-вторых, и без Правила не тянуло, честно говоря.

За спиной мяукнул Котя. Он сидел в дверях склада, обернув лапы хвостом, и глядел на закрывшуюся шахту прищуренным взглядом ревизора, принявшего смену.

— Крысы, Зам, — объяснил я ему. — На складе в порту крысы завелись. Заползла в коробку, каталась тут, как в аттракционе. Надо Директору написать, пусть санэпидемстанцию вызывают.

Котя зевнул во всю розовую пасть. Версия про крыс его устроила. Меня, в общем-то, тоже. Крыса — это прекрасно, если так подумать. Честное млекопитающее, отряд грызуны, у нее четыре лапы и хвост, и она нарисована в учебнике биологии. Пусть все странное на свете будет крысами, я согласен.

Я достал телефон и отстучал в Телегу:

«Шеф, в поставке была коробка с живностью внутри. Отправил обратно по инструкции. Заведите уже кладовщикам кота, что ли».

Ответ прилетел через минуту:

[Директор_24]: «Принято. Молодец, что не полез. Премия за соблюдение регламента упадет на баланс. И кота у нас заводит не руководство, это кот заводит руководство. Спроси у своего, он объяснит».

Я перечитал последнюю фразу дважды, решил, что это корпоративный юмор, и убрал телефон.

Часы показывали полседьмого. Торговый зал стоял пустой, улица за окошком серела предрассветной мутью, и что-то мне подсказывало, что до тети-Зининой смены сюда не заглянет ни одна живая душа. Ключевое слово «живая», но об этом я предпочел не думать.

Дотащив последний лоток молочки до холодильника, я побрел в подсобку. Раскладушка встретила меня скрипом, тонкий матрас — всеми своими пружинами. Терминал на кассе тихо гудел в соседней комнате, переваривая ночную выручку.

Баланс за смену: плюс шестнадцать тысяч с соплями. За одну ночь я заработал больше, чем за месяц раздачи листовок у метро.

— Нормальная работа, — пробормотал я в подушку. — Странноватая. Но если так будет каждый день… Да за такие бабки квас хоть чёрту лысому буду продавать.

Котя запрыгнул мне в ноги, потоптался и улегся, тяжелый и теплый, как батарея. За стеной, на Складе, кажется, что-то тихо шуршало… не, просто померещилось сквозь дрёму.

Через дорогу от ларька, в тумане, кто-то стоял под фонарем и смотрел на наши окна. Но я уже спал и этого не видел.

* * *

Слово от Автора:

Небольшая загадка. Из трёх гостей — Холодный Человек, Желтоглазая Женщина, Рейвер — двое являются аномалиями, и лишь один обычный человек без паранормальщины.

Сможете вычислить обычного человека из трио посетителей? Подсказки спрятаны в тексте и в иллюстрациях этих персонажей. Ответ напишите в комментариях. Все, кто сможет вычислить настоящего человека, получат в подарок особый чибик Охотников на Тени, получат приятные эмоции в конце книги, когда узнают правильный ответ)

Эксклюзивный чибик Охотники на Тени. Получить можно только за выполнение достижения (на данный момент заблокировано).

Будильник заверещал в семь тридцать, и я возненавидел его всей душой.

Тело сообщило, что спало полтора часа и требует компенсации морального вреда. В шее что-то захрустело сочно, как чипсы. Во рту стоял вкус ночной смены: энергетик, страх и просроченная жвачка из вскрытой пачки, которую я обязался пробить себе в конце смены.

За рольставнями уже светало. Холодное московское солнце просачивалось сквозь щели и рисовало на полу полосатый коврик.

— Подъём, Кротов, — сказал я себе голосом армейского прапорщика. — Родина ждёт отчётности.

Котя, дрыхнувший в ногах, приоткрыл один глаз, оценил мою тушку янтарным глазом и закрыл обратно. Мудрое животное.

Я поднялся, дошаркал до Терминала и ткнул в кнопку «Итог смены».

Машина задумалась, пожужжала чем-то внутри и высыпала на экран столбик зелёных цифр.

Я моргнул. Протёр глаза. Цифры не изменились.

Так. Спокойно. Читаем построчно. Ставка за ночь… Бонус за продажи… Бонус за «идеальное соблюдение Правил», отдельной строкой, жирненький такой… Плюс непонятный бонус за «сложность» клиентов? Это что вообще такое? Довольно большой…

И в самом низу, самой длинной строчкой, зачисления за «Ночные товары». За те самые ночные товары. За ледяную купюру, за то, что я в четыре утра продал квас существу… то есть покупателю в капюшоне и не задавал вопросов. И так далее.

Я открыл кассу и пересчитал наличку. Пальцы слегка дрожали, поэтому пересчитал ещё раз. Сумма сошлась с экраном копейка в копейку.

Шестнадцать тысяч рублей с копейками. За одну ночь я заработал больше, чем на прошлой работе за две недели. Причем большая часть этой суммы идет именно за бонусы. За соблюдение Правил, плюс непонятная «сложность» клиентов, плюс щедрый процент за продажи Ночного ассортимента…

Калькулятор в голове, обычно ленивый, проснулся мгновенно и защёлкал: если так пойдёт, за месяц выходит триста тысяч. А с ночными бонусами и все четыреста, если не буду нарушать Правила.

Четыреста. Тысяч. Рублей. В месяц. Мне, студенту-третьекурснику с долгом за общагу и кредитом на ноутбук, который почти сдох через неделю после окончания гарантии.

— Хрена се, — сказал я вслух.

Котя согласно дёрнул ухом.

Радость продержалась секунд десять, потом сквозь неё полезли мысли попроще.

Вот по чесноку, работёнка мутная. Очень мутная. Дна не видно, а на дне, судя по вчерашнему шороху на складе, кто-то живёт.

За такие деньги в нормальном мире либо роняют что-то тяжёлое на буйную головушку, либо подписывают договор кровью. Я, кажется, подписал ручкой, но кто ж его знает, чем там эта ручка заправлена.

Понять бы, сколько здесь можно продержаться, собрать кассу и свалить на свободу, пока меня самого не пробили по штрихкоду? Причем физиономией.

Телефон дзынькнул. Ага, голосовое от контакта «Директор_24», кто бы мог подумать.

Я нажал воспроизведение. Из динамика полился сухой ироничный баритон, на фоне которого отчётливо булькнул глоток кофе:

До конца смены оставалось около пяти часов. Интересно, смогу ли я перехватить хотя бы пятнадцать минут сна? Ох, что-то очень сомневаюсь.

Ночь выдалась тухлая, с прошлым разом никакого сравнения. Походу, что-то или кто-то распугал всех моих потенциальных VIP-клиентов.

Только в час ночи заглянул какой-то подвыпивший мужичок за «Балтикой». Обычной «Балтикой», не из Нижнего ящика.

Он долго выяснял, почему я не принимаю монеты, которые ещё дед чеканил. А я что? Я молча смотрел на профиль деда на монете и думал, что дед, походу, чеканил их лично. Причем в кузне.

Я сидел за кассой и занимался очень важным делом, а именно — гонял по прилавку пачку жвачки. Параллельно вел с замом по безопасности важное совещание.

— Котя, вот ты из нас начальник, а значит, самый умный. Нам хотели подогнать монетки с каким-то неизвестным истории царём. Это как вообще понимать? Касса или нумизматика?

Котя кайфовал в коробке из-под «Доширака» и задумчиво шевелил хвостом. Его кошачий взгляд можно было перевести примерно как: «Подчиненный опять несет чушь в рабочее время».

— Ладно, ладно, проехали, — я кивнул. — Ну вот тебе второй пункт повестки. Почему твой влажный корм исчезает быстрее, чем мой оклад? Попахивает растратой в отделе безопасности, а, Котя? Я вынужден доложить наверх.

Рыжий зевнул во всю пасть, показав мне полный комплект молочно-белых клыков, и отвернулся. Зам по безопасности закрыл совещание и намекнул подчиненным не выпендриваться.

Часы показывали 2 часа 14 минут ночи. Дедовский хронограф тикал ровно, терминал светился зеленым. В углу экрана мигала уютная надпись: «Психоустойчивость — 42%».

Если это и скрипт, то крайне хитрый… Но я уже был практически уверен, что ни хрена это не скрипт.

Скажем так, не курорт, но жить можно. Я пока еще не решил, как относиться к этим надписям, но на всякий случай буду относиться серьезно. После всего, что я тут видел — либо в полицию, либо в дурку. И, честно говоря, ни туда, ни туда мне не хотелось.

Но будут ли меня спрашивать?

Первая ночь прошла настолько сносно, что я, дурак, расслабился. Даже уже начал прикидывать и пометочки в блокноте делать, через сколько смен накоплю на матрас.

А в 2 часа 15 минут свет — опаньки! — и погас. С концами. Просто к чертям вырубился весь и сразу, добавив сухой щелчок где-то там в стене.

Лампы над ночным окошком, свет в зале — всё сдохло одновременно. Вместе с гулом холодильника.

Вокруг меня сгустилась такая темень, что её сто процентов можно было резать ножом и продавать на развес.

— Ну так, — сказал я вслух, потому что собственный голос внезапно стал единственным доказательством, что я еще существую. — Стопэ. Это ж авария на подстанции. Ну, унылый спальник же, ничего сверхъестественного. Где там хренов генератор, пора бы ему уже подрубаться.

Как там было-то в четырнадцатом пункте? «При отключении городской сети агрегат „Урал-1978“ запускается автоматически в течение 10 секунд».

Из-за стены, и правда, донесся кашель. Такой чугунный хрип, как у курильщика со стажем в полвека.

В итоге генератор чихнул раз, чихнул два, выдал звук, подозрительно похожий на предсмертный пердёж, и заглох.

Я остался один в полной, давящей тишине. Как говорится, в космосе никто не услышит твой крик.

Бабах!

В стальную рольставню с улицы ударили. Влупили от души, так бьют не костяшками, а чем-то тяжелым, с размаху. Железо загудело. На полке звякнули бутылки.

— Эй, магазин закрыт! — заорал я в темноту. Голос чуть не сорвался. — Обслуживание через окошко!

Которое, спойлер, тоже не особо работает!

Бам! Бам!

Не знаю, что за псих там стоял снаружи, но разговаривать со мной он точно не собирался. Шиз методично выносил мне рольставню, как будто ему дали наряд на демонтаж.

Я выхватил из кармана телефон. Это уже ни хрена не нормально. Хотя, не то чтобы раньше было нормально… Неважно! Экран послушно зажегся, высветил время и издевательскую надпись: «Нет сети». Ни палки, ни половинки палки. Чё за нахрен⁈ Нет сети в Москве, в трех километрах от МКАД⁈

— Ща полицию вызову! — крикнул я, уже понимая, насколько жалко это звучит.

Бабах! Рольставня прогнулась. В свете телефона я увидел, как на металле вспухла вмятина размером с хорошую сковороду. Не понял, это чем по нам-то лупят? Это же металл, ну его так просто не пробить по идее.

Терминал за спиной ожил. Аварийный аккумулятор держал только экран, и на нём, в мигающей красной рамке, стремительно угасала шкала:

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 73%]

Несколько дней спустя я снова стоял перед общагой номер три и чувствовал себя одновременно триумфатором и зомби.

Пять ночных смен подряд. Пять, если быть точным, кругов ада с перерывами на пары и турбо-сон. В ночь на четверг Директор не соврал: пришел клиент из специального ассортимента, мужик в лоснящемся плаще, под которым что-то постоянно шевелилось. Он выкупил весь запас «Соли с могильной грядки» и половину табачной полки, поторговался для приличия и оставил в кассе сумму, от которой мой процент составил девятнадцать тысяч за одну ночь.

Котя в ту ночь заработал отдельную сосиску. Просто за то, что он есть. Остальные дни… прошли неожиданно сносно. Самая жесть была в ту самую злополучную ночь, когда свет отрубили.

Даже особо странных VIP-клиентов не было. Все походили на людей.

Короче, во внутреннем кармане худи лежали сорок восемь тысяч рублей, а сверху еще пять, на подушку безопасности. Синяки под глазами у меня достигли глубины Марианской впадины, зато походка приобрела пружинистость человека, который сейчас торжественно закроет долг. И, возможно, позволит себе одну маленькую, но наглую ухмылку в лицо коменданту.

Я репетировал эту сцену все пять ночей. Захожу, здороваюсь, выкладываю деньги на стол идеальной линейкой, купюра к купюре. Жду чека, молча. С лицом человека, у которого всё под контролем.

Реальность, как обычно, внесла правки в сценарий.

Дверь кабинета № 101 встретила меня обрывком желтой ленты, свисающим с косяка. На ленте читалось «…печатано. Полиц…». Сердце сделало неприятный кувырок.

Внутри за столом сидела не знакомая фигура в джинсовом жилете, а худая женщина лет сорока из комендатуры, я ее пару раз видел на этажах. Бледная, с покрасневшими глазами, она вздрогнула, когда скрипнула дверь, и уронила ручку.

— Здравствуйте, — я притормозил на пороге. — Я к Вадиму Петровичу. Кротов, третий курс. Долг принес, он в курсе.

Женщина посмотрела на меня так, будто я предложил ей вызвать духов через шаманскую пляску с бубном.

— Нет Вадима Петровича, — голос у нее дрожал. — И не будет. Он… во вторник он… — она сглотнула. — Повесился он. Прямо здесь, в кабинете. На шнуре от штор, вон тех, тяжелых. Полиция только вчера кабинет распечатала.

Пол под моими кроссовками вроде бы никуда не делся, но ощущение было такое, словно его выдернули.

Повесился. Вадим Петрович. Человек, который пять дней назад сидел вот на этом самом стуле, штамповал бумажки своей шайбой и излучал такое несокрушимое равнодушие, что об него можно было греться зимой. Циничный, откормленный, насквозь земной мужик с валидолом и табаком в карманах.

А его рожа… кхм… О мертвых либо хорошо, либо ничего. Ладно. С наглым, уверенным лицом мужик. Так пойдет.

— Во вторник, — повторил я. — Вечером?

— Откуда вы… — женщина моргнула. — Да, вечером. После шести где-то, вахтерша свет в окне видела, а утром уже… — она прижала ладонь ко рту и замолчала.

После шести. После восемнадцати ноль-ноль.

Внутри у меня что-то холодное и внимательное подняло голову и принюхалось. Поясница отозвалась знакомым тянущим зудом, тем самым, который я обычно списывал на грузчицкое прошлое.

Только сейчас списывать не хотелось.

— Соболезную, — сказал я ровно. — А по долгу… мне бы оплатить. Срок до пятницы, я не хочу в деканат.

Дальше пошла бюрократия на автопилоте. Женщина трясущимися руками нашла мой лицевой счет, выписала квитанцию. Я молча достал из внутреннего кармана худи скрученную трубочкой пачку, отслюнявил пальцы и выложил на стол купюра к купюре. Сорок восемь тысяч ровно. Женщина вздрогнула, глядя на наличку, как на гранату, но молча пробила чек и вернула мне отметку об оплате.

Всё это время я осматривал кабинет, стараясь не выглядеть человеком, который осматривает кабинет.

Лампа гудела свое «бззз». Пузатый монитор стоял на месте. Тяжелые шторы висели у окна, и на одной из них шнур был обрезан на середине, свежий срез белел на фоне пыльной ткани.

А у ножки стола стояло то самое сетчатое мусорное ведро. Полное. Мусор после следствия, похоже, никто не выносил, не до того было.

И сверху, на куче бумажного хлама, лежал смятый ком с полоской пожелтевшего малярного скотча.

Меня как током шарахнуло. Этот скотч я узнал бы из тысячи, потому что видел десятки таких листков на стенах своего магазина. Times New Roman, малярный скотч, сложено вчетверо. Стандарт оформления Постоянных и Временных Правил.

Откуда. Здесь. Это???

— Что-то еще? — женщина подняла на меня измученные глаза.

— Квитанцию только уберу, — я полез в карман, и ручка-мультитул очень удачно, очень естественно выскользнула из пальцев и укатилась под стол. — Ох. Простите, неловкий, пять ночей не спал.

— Ничего-ничего…

Нагнувшись за ручкой, я одним плавным движением сгреб бумажный ком из ведра в рукав худи. Годы работы курьером и месяцы за кассой: руки у меня быстрые, а совесть договороспособная.

— Всего доброго, — я выпрямился, продемонстрировал ручку как трофей и пошел к выходу. — Держитесь тут.

Женщина кивнула и снова уставилась на обрезанный шнур. По-моему, она сама была не прочь отсюда сбежать.

На улице меня встретил обычный октябрь: серое небо, мокрый асфальт, ветер, гоняющий листья по внутреннему двору.

Отойдя за угол, к глухой стене без окон, я вытряхнул ком из рукава. Пальцы, к моему легкому раздражению, дрожали. Организм, значит, уже все понял и теперь ждал, когда до мозга дойдет официальное уведомление.

Листок разворачивался неохотно, помятый и надорванный. Знакомый шрифт, знакомая желтая полоска скотча по сгибу.

'ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО: КАБИНЕТ № 101.

Если после 18:00 занавеска на окне начинает раскачиваться при закрытой форточке — не смотри на нее и НЕ ТРОГАЙ шнур от жалюзи/штор. Сосчитай от 10 до 1 и быстро выйди из кабинета'.

Всё как в моем магазине. Один в один, зараза. Только я никогда не видел этого правила раньше и понятия не имел, как листок оказался у меня в рюкзаке и когда выпал на стол коменданта.

А потом мой взгляд сполз ниже, и дыхание застряло где-то на полпути.

Под текстом правила была строчка, которой, я готов был поклясться, там точно не было при печати. Ровная, сухая, набранная чем-то темно-красным, как будто принтер заправили не тонером:

[СТАТУС: ПРАВИЛО НАРУШЕНО. ВЫЧЕТ: 100%]

Я сглотнул. Слюны во рту не оказалось, горло скребло как наждачка. Дедовы часы на запястье тикали ровно и безмятежно, отсчитывая секунды, которым было плевать на содержимое листка.

Медленно, очень медленно я поднял глаза на окно кабинета № 101. Первый этаж, темное стекло, за ним угадывались те самые тяжелые шторы.

И память услужливо, с оттяжкой, выдала мне картинку пятидневной давности.

Я тогда вышел из кабинета, уже взявшись за ручку двери, и услышал за спиной смех. Такой гнусавый глумливый смешок и что-то вроде «шизофреник». Я еще подумал: наверное, комендант ржет над очередным должником из списка, мало ли у него поводов для веселья.

А он ржал над листком. Прочитал, посмеялся, смял и забросил в ведро.

Во вторник занавеска в кабинете № 101, надо полагать, начала раскачиваться при закрытой форточке.

И Вадим Петрович, человек, которому двадцать лет было на всё побоку, посмотрел на нее. А потом потрогал шнур.

Меня передернуло. Не от страха даже, страх я за последний месяц научился складировать на дальней полке до конца смены. От понимания.

До этого момента, если честно, у меня в голове еще жила маленькая уютная каморка с табличкой «А вдруг». А вдруг всё это коллективный глюк от недосыпа. А вдруг бледные VIP-покупатели носят очень качественный грим. А вдруг я просто устал, и мир на самом деле нормальный, скучный и безопасный, как методичка по складскому учету.

Каморка сгорела. Вместе с табличкой.

Правила настоящие. Они работают не только в моем магазе на краю промзоны, они расползаются, где хотят, и им глубоко безразлично, веришь ты в них или ухмыляешься. Комендант ухмыльнулся. И ему влепили вычет сто процентов.

Аккуратно, стараясь не порвать, я сложил листок по старому сгибу и убрал во внутренний карман, к квитанции об оплате долга. Две бумажки рядом: одна закрывала мое прошлое, вторая открывала такие перспективы, что лучше о них не думать на сытый желудок.

Ветер швырнул мне в лицо горсть мороси. Я поправил капюшон и пошел к главному корпусу, на занятия, машинально крутя в пальцах ручку-мультитул.

Один вопрос стучал в голове в такт шагам, настырный, как недостача на инвентаризации.

Листок лежал в моем рюкзаке. Кто-то его туда положил. И этот кто-то либо пытался спасти коменданта моими руками, либо, наоборот, очень точно знал, что Вадим Петрович сделает с бумажкой ровно то, что сделал.

Короче, меня использовали как курьера с доставкой смертного приговора. Я, между прочим, за курьерские услуги беру деньги. А тут даже чаевых не оставили.

Да, цинично, но по крайней мере честно.

Ладно. Разрулим.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ]

Если вы сейчас почувствовали легкий сквозняк по лодыжкам или вам кажется, что на вас кто-то смотрит из неосвещенной части помещения — не поднимайте глаз от текста.

Вам не показалось. За вами прямо сейчас наблюдает Гость.

Не отводите взгляд от экрана. Не вглядывайтесь в темноту. Не пытайтесь обернуться или посмотреть на Гостя через отражение в экране.

Зрительный контакт будет расценен как приглашение.

Медленно, не делая резких движений, переведите курсор (или палец) и нажмите кнопку «Добавить книгу в библиотеку».

Спокойно возвращайтесь к чтению, словно ничего не произошло. Ведите себя как обычно и ничем не показывайте, что читали это сообщение или что-то заподозрили.

После этого Гость уйдет.

Главный корпус приближался, а я в мыслях активно взвешивал все за и против.

Что делать простому студенту, если мистическая срань не ограничивается одним ларьком на краю промзоны?

Разложим. Правила существуют не только в магазине. Доказательство лежит во внутреннем кармане и пахнет мусорным ведром покойного коменданта. Земля ему стекловато… кхм… пухом.

Чешем дальше. Если эта дрянь всегда была разлита по городу, а я просто научился ее замечать, то увольняться из магазина бессмысленно. Все равно что снять каску посреди стройки, потому что она давит. Кирпичи от этого падать не перестанут.

И факт третий, самый неприятный. Правила меня уже спасали. Минимум трижды, если вести честный учет, а я его веду. Значит, инструкции ценнее зарплаты, хотя зарплата тоже ниче так.

Руки слегка потряхивало, я сунул их в карман худи. Мозг имел право на панику, но панику я запланировал на потом, где-нибудь после диплома. Сохранность жопы важнее.

У главного корпуса жизнь бурлила своим чередом. На крыльце «Грошки» толпились человек сорок, дым от вейпов висел клубничным облаком, из открытых дверей тянуло сосисками в тесте и дешевым эспрессо.

— … и он такой встает и говорит: пересдача в декабре! Прикинь?

— Го в пятницу к Максу, у него родаки на дачу свалили…

— Заценил новый мем с котом-аквалангистом? Погоди, ща найду…

Я шел сквозь толпу и смотрел на однокурсников как аквалангист на пляжников. Ребят, вы плещетесь на мелководье и хихикаете, а я вчера видел, какая Ктулхунятина живёт на глубине. А Ктулхунятина, между прочим, тоже вас видит. Просто пока не голодная.

Раньше я считал их беспечными. Теперь понял точнее: слепыми. Ходят по минному полю, обсуждают мемы и понятия не имеют, что на четвертом этаже родного вуза их может сожрать Нечто с формулировкой «вычет сто процентов».

Завидовал ли я им? Немного. Как там кто-то из умников-предков говорил? Во многом знании многие печали, или типа того? Вот, максимальная жиза, я на шкуре ощутил.

…В холле у большого зеркала возле гардероба стояла Соколова со своим двором.

Лера Соколова, наша группа, локальная достопримечательность масштабом чуть меньше трубы ТЭЦ. В плане внешности тормозов у нее не было в принципе, и уставной дресс-код универа обходил Леру по широкой дуге.

Сегодня она была упакована так, словно сошла с обложки дорогого дарк-фэшн журнала. Укороченная черная косуха, увешанная мелкими цепями и заклепками, небрежно сползала с одного плеча, открывая кружевной черный топ, который подозрительно напоминал неприлично дорогое белье. Вниз уходила черная мини-юбка, ремешки, подвязки, чулки с кружевом — и весь этот сногсшибательный готичный фансервис заканчивался массивными ботинками на тракторной платформе, которыми можно было глушить рыбу.

Идеально ровное темное каре с двумя пепельными прядями у лица. Сапфировые глаза с тяжелыми стрелками и темные губы. Стервозная, дорогая, магнетическая альтушка-хищница.

Она стояла, лениво поправляя пряди, а зеркало старалось соответствовать

Вокруг вилась свита: Маша и Вика, одетые как ксерокопии Леры, но подешевле. Чуть поодаль отирались двое парней с потока, из тех, что паркуют папины иномарки во внутреннем дворе.

— Лер, ну чё-ё-ё-ё-ё, в пятницу едешь? — лениво тянул один, накачанный, в худи ценой с мою месячную аренду. — Я на тачке, довезу с ветерком.

— Тём, — Лера даже не повернула головы, — с ветерком у тебя только в черепушке. Туда я точно не поеду.

Свита захихикала. Артем сделал вид, что так и было задумано.

Я двигался мимо, к лестнице. Расписание в голове, конспект в рюкзаке, листок с правилом в кармане. На Леру и ее террариум мой мозг выделил ноль процентов вычислительной мощности. После пяти ночных смен и одного самоубийства по расписанию (на самом деле жестоко осуждаю такие вещи!) у меня были дела поинтереснее, чем жизнь в серпентарии.

— О, гляньте, — раздался голос Вики, громкий, специально для галерки. — Наш нищеброд бездомный из третьей общаги пожаловал. Слышала, его за долги выселили. Ей, Денчик, идешь в деканат на коленях стоять?

Часть толпы обернулась.

— Не угадала. Иду покупать твое мнение, Вик. Не подскажешь, на какой кассе тут уцененку пробивают? — спросил я в пустоту, продолжая идти.

Девица аж захлебнулась воздухом, а затем пронзительно заверещала вслед:

— Сам ты уценка, нищеброд! Тебе даже на Доширак не хватит!

— Я бы с тобой поболтал, Вика, но общаюсь только с оригиналами, — отозвался я. — Китайские копии с АлиЭкспресса не интересуют.

В спину тут же прилетело пронзительное: «Чё вякнул, урод⁈ Лер, ты слышала⁈», но её возмущенный визг быстро потонул в гуле холла.

По шкале сегодняшних угроз девочка в чужом стиле располагалась где-то между сквозняком и очередью в буфет.

Уже у лестницы я поймал в зеркале кусок отражения холла. И притормозил на полсекунды.

Лера смотрела мне вслед. Пристально, склонив голову, как смотрят на кроссворд, в котором не сходится одно слово. Свита щебетала рядом, а она провожала взглядом мою спину до самого поворота.

На лестнице я позволил себе ухмылку и быстрый разбор полетов.

Версия первая: ее задело, что я не обернулся и проигнорил ее топовый лук. Девушка привыкла собирать взгляды, как автомат собирает мелочь, а тут один аппарат не сработал. Обидно.

Версия вторая: показалось.

Я поставил на вторую. Избалованная деваха с толпой поклонников, зачем ей выселенный из общаги логист с синяками до подбородка? Правильно, такого даже на сдачу не берут. А логике я доверял больше, чем зеркалам.

Хотя после сегодняшнего утра доверие к логике тоже было под вопросом.

Аудитория встретила меня привычным гулом. Огромная деревянная чаша на сто пятьдесят мест, крутой подъем рядов, парты, исписанные поколениями страдальцев. На моем любимом месте кто-то в две тысячи четвертом вырезал «Вася лох», и я каждую пару мысленно соглашался с автором.

Лера со свитой расселась в середине, в геометрическом центре внимания, как и положено королеве. Я же полез на самый верхний ряд, к стене.

Нам, крепостным, и на Камчатке норм.

Я всегда старался сидеть так, чтобы видеть весь зал, обе двери и чтоб никого за спиной. Паранойя? Да-да. Зато у параноиков отличная выживаемость, статистика за нас.

До лектора оставалось минут пять, и я решил еще раз изучить трофей из мусорного ведра. Вытащил листок, расправил на коленке, разгладил сгибы.

И замер.

Текст, сука, изменился.

Не выцвел, не размазался. Буквы поменялись полностью, вместе с заголовком, будто кто-то перепечатал листок, пока он лежал у меня в кармане. Строчка про кабинет сто один и вычет исчезла. Вместо нее ровный Times New Roman сообщал:

«ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА: АУДИТОРИЯ 402 (14:00 — 15:30)».

Я поднял глаза, проверил номер над доской. Четыреста два. Посмотрел на дедовы часы. Тринадцать пятьдесят шесть.

Бумага знала, где я сижу, и любезно подстроила репертуар. Прекрасно. Восхитительно. Обслуживание с доставкой Полного Песца на дом.

Ниже шли три пункта. Читал я их так, как читают договор с микрозаймом, вникая в каждую запятую.

«Правило № 1. Если на 4-м ряду на месте № 12 сидит незнакомый студент без сумки и в капюшоне — будь осторожен. Не заговаривай с ним, даже если он у тебя что-то спросит. Молча выполни его просьбу. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ СМОТРИ НА ЕГО ПАЛЬЦЫ».

«Правило № 2. Если лектор, повернувшись к доске, чертит мелом четыре креста подряд — уткнись в конспект и не поднимай головы 60 секунд. Если назовет тебя по имени, то игнорируй».

«Правило № 3. Если почуешь запах тины, подними ноги с пола и поставь их на металлическую перекладину стола. Не касайся пола до звонка».

Перечитал дважды. Запомнил дословно, у меня на инструкции память профессиональная, спасибо складскому прошлому.

Затем нашел взглядом четвертый ряд и отсчитал двенадцатое место.

Пустое. Слева от него зевал знакомый очкарик с потока, справа две девчонки листали телефоны. Само место двенадцать пустовало, и парта над ним казалась…

Нет, показалось. Обычная парта.

Ладно. Пустое место меня устраивало целиком и полностью.

…Ровно в четырнадцать ноль-ноль вошел Аркадий Семенович, наш лектор по теории цепей поставок. Семьдесят с чем-то лет, пиджак старше меня, мел в руке держит как дирижерскую палочку.

— Тема сегодняшней лекции, — проскрипел он, — мультимодальные перевозки. Записываем, молодые люди, записываем, на экзамене я вам это припомню.

И началась обычная пара. Скрип мела, гул ламп под потолком, шепоток на средних рядах. Лера что-то черкала в маленьком черном блокноте, свита строчила сообщения в телефонах, игнорирую лекцию.

Я писал конспект и каждые пару минут украдкой оглядывал зал: место двенадцать, доска, пол под ногами. Пусто, чисто, тиной не пахнет.

К середине пары я почти расслабился. Почти.

А без двадцати конец Аркадий Семенович вдруг замолчал на полуслове. Прямо посреди фразы про контейнерные терминалы. Постоял секунды три спиной к залу, неподвижно, как выключенный.

Потом его рука с мелом поднялась и пошла к доске.

Хрясь.

Мел ударил о доску с деревянным, неправильным звуком. Словно лектор собирался забить гвоздь.

Хрясь. Вторая линия легла поперек первой. Крест.

Хрясь. Хрясь.

Второй крест. Рука двигалась дальше, рывками, как у марионетки с перепутанными нитями.

Я не стал ждать третьего. Голова вниз, лоб в блокнот, глаза в синюю клетку страницы. Внутренний метроном включился сам: раз, два, три, четыре…

Хрясь. Хрясь. Где-то там, у доски, дочерчивался четвертый.

Семь, восемь, девять. Шея зудела от желания поднять голову, я давил это желание, как давят кнопку «отложить будильник». В магазине я такое уже проходил: любопытство в прейскуранте Магаза идет по цене головы.

Пятнадцать. Шестнадцать. В аудитории стояла странная тишина. Не полная: кто-то шуршал, кто-то кашлянул, телефон звякнул уведомлением.

Обычные звуки. Я б сказал, слишком обычные, как фонограмма. Слишком правильные, типа имитации нейросети.

— Кротов.

Голос вроде как принадлежал Аркадию Семеновичу. Только ниже на пол-октавы и без старческого дребезжания.

— Кротов, вы меня слышите?

Слышу отлично, но мне по барабану, как буддийскому монаху. Двадцать девять, тридцать. Пальцы сжали ручку так, что мультитул хрустнул.

— Де-е-ни-и-и-и-и-ис, — протянул голос, и в нем булькнуло что-то мокрое. — Посмотри на меня, уродец мелкий.

Тридцать восемь. Тридцать девять. Не поднимать голову. У меня, между прочим, богатый опыт: пять ночей я игнорировал стук в трубах, справлюсь и с этим.

На пятидесятой секунде я осторожно, самым краем бокового зрения, скосил глаза вниз и влево. Туда, где сидела Соколова.

И чуть не сбился со счета.

Лера сидела, уткнувшись лбом в парту, прямо как я. Кулаки сжаты добела, пепельные пряди свесились и закрыли лицо. А ее ботинки, те самые, на танковой платформе, стояли не на полу.

Она закинула их на металлическую перекладину под столом.

Правило номер три. Она выполняла правило номер три, о котором знать не могла, потому что листок лежал у меня в кармане!

Альтушка Лера

Тиной я не пах… в смысле, не чуял. Но спорить с человеком, который сдал норматив раньше меня, не стал: мои кроссовки тихо переехали на перекладину. На всякий случай.

Пятьдесят восемь, пятьдесят девять… шестьдесят!

— … таким образом, контейнерный терминал выполняет функцию буфера, — как ни в чем не бывало скрипел Аркадий Семенович. — Записываем схему.

Я поднял голову.

Доска чистая, вернее, исписанная нормальными схемами. Никаких крестов. Лектор бодро чертил стрелочки, свита Леры хихикала над чем-то в телефоне, очкарик на четвертом ряду дремал.

Но не все. Я насчитал четверых, может пятерых, кто сидел бледный, как ксерокс на последнем издыхании тонера.

Парень у окна смотрел в стену остановившимся взглядом, его руки тряслись как у алкоголика. Девочка на третьем ряду беззвучно шевелила губами, глядя перед собой пустыми глазами. И ещё несколько человек вели себя немного странно… Странно в рамках нормальности. Всё можно было списать на похмелье или бессонницу.

Ставлю жопу, они что-то слышали или видели. Может, не все, может, краем глаза. Психика уже заботливо заматывала увиденное в пленку с надписью «показалось, не вскрывать».

А Лера в этот момент выпрямилась, повела плечами и обернулась.

Через весь амфитеатр, через сто пятьдесят мест и крутой подъем рядов, ее взгляд пришел точно ко мне. Сапфировые глаза, тяжелые стрелки, ноль эмоций на лице. Только в самой глубине что-то сверкнуло.

Мы смотрели друг на друга секунды три. По меркам обычной жизни ерунда, по меркам сегодняшней пары маленькая вечность.

Она видит? Тот же ад, что и я, и умеет в нем выживать, причем без всяких листков на скотче. Нас таких в этой чаше двое.

Так стопэ… а с чего я взял, что она человек? VIP-клиенты в моем магазине тоже отлично изображают людей. Улыбаются, торгуются, соблюдают этикет.

Идеальная девушка, слишком идеальная, всегда в центре, всегда в черном… и Правила знает без подсказок.

Может быть, именно она и устроила весь этот бардак в аудитории? Во всяких фильмах про чертовщину именно такое часто и бывает, жертва сама оказывается монстром!

Проверить. Обязательно проверить, аккуратно и издалека. А до тех пор занести в реестр под грифом «неопознанное, возможно кусается».

Лера отвернулась первой. Спокойно, без спешки, как отворачиваются от рекламного щита. Наклонилась к Насте, что-то прошептала ей, свита засмеялась. Королева вернулась к своим будням, всем своим видом сообщая вселенной, что элитной альтушке глубоко все равно.

Верилось с трудом. Но играла она хорошо, надо отдать должное.

Звонок продребезжал в пятнадцать тридцать, и аудитория взорвалась привычной суетой: хлопки тетрадей, шарканье, гул голосов. Я собрал рюкзак, спрятал листок поглубже и двинулся вниз по проходу к дверям.

На середине лестницы черт меня дернул повернуть голову…

На месте номер двенадцать уже кто-то сидел.

Парень в капюшоне. Без сумки, без тетрадей, без всего. Руки лежали на парте, лицо пряталось в тени капюшона.

А ведь я держал обе двери в поле зрения всю пару, и готов был поклясться, что в аудиторию никто не входил за всю лекцию! Он просто возник там, будто сидел с самого начала, а реальность только сейчас удосужилась его прорисовать.

Текстуры, сука, с задержкой прогрузились, как в видеоигре.

Студенты текли мимо него сплошным потоком и огибали место двенадцать, не глядя, как огибают колонну. Очкарик слева собирал вещи в двадцати сантиметрах от него и в упор не замечал соседа.

Руки. Мой взгляд сам пополз к его рукам, лежащим на парте… но я усилием воли вздернул глаза выше, к доске.

Не смотреть на пальцы! Пункт один, прописными буквами, я его помнил дословно.

Капюшон медленно, очень медленно начал поворачиваться в мою сторону.

Проверять, что там под ним, я не нанимался. Ноги сами набрали крейсерскую скорость, и в дверь я вышел ровно с той скоростью, которая еще не бегство, но уже где-то близко.

В коридоре пахло мастикой и сосисками в тесте. Обычный коридор, обычная толпа, лампы гудели свое вечное «бз-з-з».

Я привалился плечом к стене между окнами и выдохнул.

Итого за день: один мертвый комендант, один листок-хамелеон, один лектор с крестами, одна альтушка, которая знает Правила. А, ну да, и ещё один пассажир без билета на месте двенадцать.

Хоть бы чаевые дали за беспокойство, а то нервишки, знаете ли, не восстанавливаются.

Я оттолкнулся от стены и пошел к лестнице, крутя в пальцах ручку-мультитул. Впереди была еще одна пара, а вечером смена, и где-то между ними следовало придумать, как проверить Соколову, не попав при этом ни в дурку, ни в ассортимент специальных товаров.

За спиной, из дверей четыреста второй, вытекала толпа. Оборачиваться я не стал.

По инструкции не положено.

С пар я вышел в состоянии «тело идет, голова догоняет». Морось падала с серого неба, фонари уже зажглись, хотя часы показывали всего полпятого. Ноябрь в Чернопрудове не заморачивался с освещением.

Пальцы в кармане сами мяли листок с правилами аудитории. Бумага уже обтрепалась по сгибам, а я все крутил в голове одну мысль, липкую, как ценник на просрочке.

Допустим, я увольняюсь. Беру и пишу Директору в Телегу: «Уважаемый работодатель, засуньте в жопу ваши щупальца и весь специальный ассортимент».

Но что дальше?

Терминал отключится. Шкала Разума погаснет. Листки перестанут попадаться на глаза. И я, по идее, снова стану нормальным слепым студентом.

Только вот твари никуда не денутся. Комендант, между прочим, тоже был слепой, и помогло ему это примерно никак. Разница между мной вчерашним и мной сегодняшним простая. Раньше я был едой, которая не в курсе, что она еда. А теперь я еда с инструкцией по выживанию!

Выходит, магаз не проклятие и даже не работа. Мне выпал спасательный круг с процентом от кассы. Уволиться из него все равно что выбросить круг посреди океана, потому что натирает подмышки.

Логика сходилась, и от этого было особенно паршиво.

За этими бухгалтерскими расчетами я дошел до пешеходного мостика через Черные Пруды. Внизу чернела вода, заросшая ряской, тянуло тиной и сыростью. Обычный маршрут, тысячу раз хоженый.

Краем глаза я уловил, что впереди кто-то стоит. Причем стоит не «ждет трамвай», а «перегораживает фарватер».

На середине моста, привалившись к перилам, меня ждала Соколова.

Кожанка, ботинки-гробовозы, пепельные пряди липли к скулам от мороси. Она крутила серебряное кольцо на большом пальце и смотрела на меня исподлобья тем самым взглядом, которым сегодня прошивала амфитеатр.

Одна, без свиты.

— Кротов, — сказала она без всяких прелюдий. — Поговорим.

Так. Внутренний диспетчер мгновенно развернул сводку.

Вариант один: она видит аномалии и пришла сверить часы. Вариант два: избалованная симппатка обиделась, что я не пялился, и решила выяснить, не сломан ли я. Вариант три, самый бодрящий: она сама из этих. VIP-клиент в человеческой упаковке, который отследил меня до дома.

Пока доказательств нет, буду относиться с осторожностью. Презумпция зубастости, мой любимый юридический принцип.

— Соколова, — я вежливо кивнул и взял курс в обход. — Рад бы, но у меня смена через полчаса. Опоздание вычитают из зарплаты, а зарплату я люблю больше, чем разговоры.

Обойти не вышло. Лера сделала шаг в сторону и вскинула ногу, уперев подошву тяжелого ботинка в бетонный столб фонаря. Нога в кружевном чулке перегородила мост, как шлагбаум. Причем рифленая подошва зависла аккурат на уровне моего лица, и я невольно оценил растяжку. И чулки. И протектор, с которым реально можно ходить по болоту, как на ходулях.

— Ты Вике сегодня сказал, что не разговариваешь с китайскими копиями, — заметила она ровно. — Или для оригинала ты тоже слишком хорош?

Со стороны мы выглядели крайне двусмысленно. Лера в своих откровенных шмотках, высоко поднятая нога…

Ясно-ясно. Вот что ты задумала, альтушка. Хочешь намеренно заставить меня смущаться, чтобы начал краснеть, запинаться и оправдываться?

Только вот не на того напала.

— Смотря что оригинал предлагает, — я разглядывал подошву. — Если пинок в челюсть, то у меня на него не оформлена страховка.

— Пинок надо заслужить, — она опустила ногу. — Пока ты тянешь максимум на подсечку.

— Королева всея вуза выследила меня ради подсечки? Уже комплимент. Ладно, пять минут. Счетчик пошел.

Я сунул руки в карманы. Правая легла на ручку-мультитул, так, на всякий пожарный. Против кожаной королевы у меня имелись отвертка, стеклобой и свисток.

Арсенал так себе, но со свистком я хотя бы умру громко.

Лера не спешила. Разглядывала меня, как разглядывают накладную с подозрительной цифрой.

Знаете, что самое интересное? Задирать ноги выше ушей совсем не в стиле Соколовой. Да, она любила одеваться провокационно и вызывающе, но вела себя всегда как королева, холодно и отстраненно.

Она привыкла получать то, что хотела. И обычно, чтобы заставить парня пускать слюни или чувствовать себя ничтожеством, ей достаточно было просто повести бровью. А тут для простого работяги устроили целое гимнастическое шоу с элементами психологического насилия.

Она что-то от меня хочет. Сильно. И этот закинутый на уровень моей головы ботинок — никакой не флирт, а проверка на вшивость. Тест, в котором проверяют, кто моргнет первым и кто попятится.

Я не моргнул.

— Скучная у тебя жизнь, Кротов? — начала она издалека. — Пары, работа, пары. Никаких развлечений?

— Обожаю развлечения. Вчера вот сортировал сигареты по блокам. Адреналин, риск, «Ява» вперемешку с «Винстоном».

— А на лекциях чем развлекаешься? — голос оставался бархатным, ленивым. — Я заметила, ты сегодня у Аркадия Семеновича очень внимательно слушал. Даже считал что-то. Губами шевелил.

Так. Началось прощупывание, пока что просто почвы. Спокойно, Денис, ты на переговорах.

— Считал, сколько раз он скажет «таким образом». Дошел до сорока, сбился.

— М-м-м, вот как, — она склонила голову. — А когда он рисовал на доске круг, ты почему-то уткнулся в тетрадь на целую минуту. Круг был настолько страшный?

Стоп. Ловушка, причем неплохая. Никакого круга не было на доске, после того как я досчитал до шестидесяти, они пропали с доски. Скажу «круг как круг», значит, поднимал голову и видел. Скажу «там были кресты», значит, признаю, что знал, куда не смотреть.

— Понятия не имею, что он рисовал, — я пожал плечами. — Я в этот момент спал лицом в конспект. Пять ночных смен, знаешь ли. Свет упал, глаза устали, организм взял свое.

— Спал, — повторила она с легкой усмешкой. — С прижатыми к перекладине ногами. Ты всегда спишь в позе эмбриона на стуле?

— У меня плоскостопие. На ортопедические стельки не хватает, выпрямляю подножными средствами.

— Ортопед прописал тебе поднять ноги с пола ровно через три секунды после меня?

— Совпадение. Может, у нас один ортопед.

Мы смотрели друг на друга, и я видел, как за сапфировыми глазами щелкают счеты. Она ловила меня на противоречиях аккуратно, без нажима, как опытный ревизор. Я держал линию «уставший студент», но линия трещала по швам, и мы оба это понимали.

— Знаешь, что забавно, Кротов? — она шагнула ближе. — Ты врешь скучно. По инструкции. А глаза у тебя при этом щупают мост. Ты даже сейчас просчитываешь путь для бегства.

— Профдеформация. Я логист, мы всё просчитываем. Хочешь, оптимизирую тебе маршрут до дома?

И тут снизу, из черной воды пруда, ударил всплеск.

Тяжелый, смачный, такой не делает ни рыба, ни утка, ни брошенная бутылка. Так плюхает что-то размером с холодильник, которое решило перевернуться на другой бок.

Лера замерла на полуслове. Рука ее метнулась к груди, к обсидиановому кулону на цепочке, пальцы сомкнулись на камне. Взгляд остекленел и ушел куда-то сквозь меня, сквозь мост…

А у меня в ту же секунду заныла поясница. Знакомо, гадостно, тем самым зудом, который я месяц списывал на прошлое курьера-грузчика. Пальцы сами сжали мультитул до хруста.

Мы разом, как по команде невидимого режиссера, повернули головы к зарослям у пруда.

Кусты стояли неподвижно. Ряска на воде расходилась медленными кругами. Что-то там, внизу, устроилось поудобнее и затихло. Фонарь над нами мигнул и загудел.

Секунд десять мы оба не шевелились. Потом круги на воде разгладились, поясница отпустила, и я услышал, как Лера тихо выдохнула.

— Ты тоже их видишь, — сказала она. Без вопроса в голосе.

Отпираться дальше было глупо. Человек, который вместе с тобой пялится на подозрительную ряску и держится за камушек, либо свой, либо очень качественно притворяется. В кино, кстати, второй вариант обожают: весь фильм персонажу доверяют, а в финале у него пасть на затылке. Я мысленно поставил галочку «не поворачиваться спиной» и решил бросить пробный шар.

— Я вижу Правила, — сказал я ровно. — Листки. Инструкции. А ты?

Уголок ее темных губ дрогнул.

— Листки, значит. Удобно. Тебе их выдают готовыми, — она сунула руку за пазуху кожанки и достала маленький блокнот в черном переплете, с серебряным замочком. — А я свои пишу сама. С шести лет. Методом проб и ошибок. В основном ошибок.

Она открыла блокнот на заложенной странице и развернула ко мне. Почерк ровный, острый, чернила местами выцвели.

«Правило Третьей Тени. Если в помещении два источника света, а у тебя или у другого человека три тени, и третья падает не от света — не наступай на нее. Иначе она станет настоящей, а ты станешь тенью».

Я перечитал дважды. Механизм памяти щелкнул и уложил текст на полку, к остальным.

— Проверено? — спросил я.

— На однокласснице, — ровно ответила Лера. — В восьмом классе. Ее до сих пор ищут. Родители думают, сбежала в Питер.

Сказано это было тем же тоном, каким сообщают прогноз погоды. Я посмотрел на нее внимательнее. Двадцать лет, кожанка, стрелки, свита из ксерокопий. И четырнадцать лет стажа в мире, где одноклассницы становятся тенями. Без терминала и без Коти, между прочим. Голыми руками и блокнотиком.

Мне выдали снаряжение на входе. Она свое добыла сама.

— Впечатляет, — сказал я честно.

— Знаю, — она захлопнула блокнот, и замочек щелкнул. Маска Ледяной Королевы вернулась на место так быстро, будто и не снималась. — И вот что, Кротов. Маленький бесплатный совет, в честь знакомства.

Она шагнула назад, к перилам, и каким-то магическим образом посмотрела на меня сверху вниз, хотя ростом я выше.

— За такие Правила некоторые люди готовы платить очень большие деньги. А некоторые люди… или не-люди… готовы за них убивать. Так что не размахивай своими листочками. И блокнотами чужими не хвастайся.

— Учту, — кивнул я. — А ты тогда зачем показала?

— Проверяла, наступишь ты на тень или нет, — она развернулась и пошла к дальнему концу моста, гулко печатая шаг подошвами. Уже не оборачиваясь, бросила через плечо: — Закончим разговор позже. Удачи на работе, сменщик.

Сменщик.

Я стоял на мосту под моросью и смотрел ей вслед, пока кожанка не растворилась в желтом фонарном мареве. Внизу молчал пруд, тина пахла тиной, дедовы часы тикали свое.

Откуда она знает про работу? Про магазин? Следила? Или в ее блокноте есть страничка про магаз в Веретейском тупике?

Впрочем, этот вопрос встал в очередь за главным. А главный звучал так: Лера видит эту дрянь с шести лет. Задолго до меня, до Терминала. Значит, мир совершенно точно не сломался в тот день, когда я подписал трудовой договор.

Мир всегда был таким. Тени, Правила, всплески в прудах, все это существовало, пока я разносил заказы и таскал ящики, слепой и довольный. Терминал ничего не создал. Он просто выдал мне очки на нос.

А очки, как известно любому логисту, в накладной идут отдельной строкой. И расплата за них тоже.

Я поднял капюшон и зашагал дальше по мосту. Через двадцать минут начиналась смена, Котя ждал сосиску, а вечерняя касса сама себя не наторгует.

По дороге я один раз оглянулся на пруд.

Ряска лежала ровно.

До магаза я добрался к шести, промокший и взведенный, как курок у нервного шерифа.

Вечерняя смена встретила меня привычным набором: гул холодильника, запах хлорки с паприкой, мигающая буква «О» на вывеске. Котя вышел из подсобки, потянулся всем телом и требовательно мякнул, что в переводе с кошачьего означало «ассистент, где ужин?».

— Работаем, Зам, — я выдал ему половину сосиски и натянул синюю жилетку с бейджиком. — Учти, обстановка сложная. Королевы на мостах, кресты на досках, пассажиры без билетов. Короче, держи хвост по ветру.

Хвост Котя держал трубой, из чего я сделал вывод, что периметр чист.

Хотелось бы верить. Проблема была в том, что после разговора с Лерой мой внутренний детектор угроз перешел в режим «враги повсюду» и снимать его с этого режима отказывался.

«Многие готовы за эти Правила заплатить большие деньги. Или убить».

Спасибо, Соколова. Очень мотивирующее напутствие перед сменой. Прямо плакат на стену: «Улыбайся, тебя могут убить за туалетную бумажку в кармане, если на ней будет что-то не то написано».

С другой стороны, а насколько большие деньги дают за туалетную бумагу с Правилами? Надо бы уточнить этот вопрос.

Первый час прошел стандартно. Офисный планктон тек с трамвайной остановки ручейком: пиво, пельмени, сигареты, «пакет не надо, спасибо». Я пробивал, отсчитывал сдачу и параллельно сканировал каждого входящего по свежеразработанному чек-листу.

Количество теней: должно быть по числу источников света, спасибо блокноту Соколовой за обновление базы. Пальцы: пять на руку, не больше, не меньше. Одежда: мокрая, потому что на улице морось, и сухой плащ в такую погоду носят только покойники и счастливчики с машиной.

Мужик в спецовке купил «Балтику». Тени две, пальцы в норме, куртка мокрая. Проходит.

Девчонка со скейтом взяла энергетик и жвачку. Тень одна, но и лампа над ней горела одна, потому что вторая удачно перегорела. Проходит.

Дед с газетой долго выбирал между двумя видами кильки, выбрал ту, что дешевле на четыре рубля. Настолько человеческое поведение подделать невозможно. Проходит вне очереди.

К половине седьмого я почти успокоился. Почти, потому что поясница ныла не переставая, тупо и назойливо, как сосед с перфоратором. Утром я перекидал на складе двадцать коробок с консервами, и теперь спина выставляла счет за переработку. По крайней мере, я на это надеялся. В новой реальности каждый прострел в пояснице требовал особого подхода: либо грыжа, либо тварь из-за грани миров подкрадывается с тыла. Медицина такому не учит.

А в восемнадцать сорок дверь ларька распахнулась, звякнул колокольчик, и внутрь вползла Настоящая Угроза.

Бабка.

Классическая, будто с обучающего плаката «Ритейл: уровень кошмар». Драповое пальто эпохи застоя, платок, хозяйственная тележка на колесах, которая скрипела так, словно везла на себе все грехи района. От бабки тянуло корвалолом, нафталином и предвкушением скандала.

Я напрягся и пошел по чек-листу.

Тени: две, я лампочку уже вкрутил, обе шевелятся правильно. Пальцы: пять, вон, сжимают ручку тележки. Лицо: морщинистое, недовольное, с поджатыми губами. Глаза: обычные, человеческие, полные классовой ненависти к молодежи за прилавком.

Вроде человек. Котя приподнял голову из коробки, посмотрел на гостью и… зевнул. Развалился обратно. Заместитель по безопасности вынес вердикт: скучно.

Расслабляться я все равно не стал. VIP-клиенты тоже умеют притворяться. Может, и бабками умеют.

Тем временем объект «бабка» приступил к основной программе. Минут пять она ковырялась у молочного стеллажа, брала кефир, ставила обратно, поднимала другой, изучала на просвет, как сапер изучает растяжку. Потом так же вдумчиво пытала хлебную полку.

Наконец, тележка доскрипела до кассы. На прилавок легли пакет кефира и батон.

— Цены-то, цены как взвинтили, ироды, — завела бабка вместо приветствия. — Семьдесят рублей за кефир! Да я в твои годы на семьдесят рублей месяц жила и еще откладывала!

— Инфляция, — вежливо согласился я, пробивая кефир. — Ироды стараются.

— А батон-то небось вчерашний? — она ткнула пальцем в упаковку. — Смотрит он на меня. Зенки бессовестные. Знаю я вас, перекладываете этикетки-то.

— Батон сегодняшний, утренняя поставка. Смотреть на вас он не может, у него нет глаз, я проверял.

— Хамишь, — удовлетворенно констатировала бабка. Кажется, именно за этим она и пришла. — Молодежь пошла… В наше время продавцы уважали покупателя!

Я кивал с профессионализмом манекена. Внутри тикал счетчик: кефир, батон, сто двадцать четыре рубля, сейчас она расплатится и уползет скандалить в аптеку напротив, там персонал свежее.

Бабка вытащила из недр пальто кошелек. Старый, кожаный, распухший, с металлической защелкой-поцелуйчиком. Покопалась в нем и с царственным жестом высыпала в лоток кассы горсть мелочи.

Монеты раскатились по стальному лотку с дребезгом, и я посмотрел на них.

И похолодел.

Копейки. Позеленевшие, потемневшие, со звездами и колосьями. Герб СССР шел бонусом. Пятнадцать копеек, двадцать, вон трешка с профилем эпохи, которая закончилась за десять лет до моего рождения.

Советские монеты.

В голове услужливо, крупным шрифтом, всплыло Постоянное Правило кассы, пункт из листка, приклеенного к терминалу: «Если покупатель расплачивается советскими или мокрыми монетами — сдачу выдавай строго сухариками с чесноком или солью».

Поясницу протянуло так, что я едва не охнул. Сигнал? Чуйка? Тварь⁈

Мозг заметался по вариантам, как курьер по пробкам. Ночное правило работает круглосуточно? В листке нет пометки времени, значит, постоянное, значит, всегда! Она из Изнанки⁈ Днем⁈ Они и днем ходят⁈ А тени я проверял три минуты назад, тени могли перестроиться…

Рука сама, без команды мозга, поползла под прилавок. Туда, где на полке среднего яруса лежала пачка сухариков «Чесночные». Три штуки я держал у кассы именно на такой случай, аккуратной стопочкой, рядом с солеными.

Бабка тем временем зудела свое:

— … и пенсию задерживают, а вы тут наживаетесь на стариках, буржуи проклятые…

Голос обычный. Скрипучий, склочный, человеческий. Но кто их знает, какие у них голоса.

Стоп, Кротов. Стоп. Дыши. Ты логист или истеричка? Есть протокол проверки, пользуйся протоколом.

Я скользнул взглядом на Котю. Заместитель по безопасности спал в коробке из-под «Доширака», развалившись кверху пузом четырьмя лапами к потолку, и в ус не дул. Либо халатность на рабочем месте, либо угрозы нет.

Требовалось второе мнение. Экспертное.

— Секундочку, я мелочь пересчитаю, — сказал я бабке и повернулся к терминалу.

Пальцы отстучали комбинацию, которую я подсмотрел в мануале на третью ночь: Ctrl, Shift, F9. Зеленый DOS-интерфейс мигнул, строки перестроились, и в углу экрана вспыхнула надпись [РЕЖИМ: РАСШИРЕННЫЙ АНАЛИЗ]. Аномальный модуль, дневное включение. Директор про такое не рассказывал, но и не запрещал, а что не запрещено, то оплачено моими нервами.

Я снял сканер с подставки и, изображая, что проверяю монеты на фальшивость, повел красным лучом по горке копеек в лотке.

БИП.

Терминал подумал полсекунды и выплюнул на экран справку:

[СУБЪЕКТ: Монета 15 копеек, СССР, 1982 г.]

[Аномальный фон: 0%]

[Ценность для спец. ассортимента: отсутствует]

[Вывод: обычный мусор]

Я просканировал еще две наугад. Двадцать копеек шестьдесят первого года: мусор. Три копейки семьдесят четвертого: мусор с примечанием «окислы, хранить не рекомендуется».

Ноль процентов. По всем позициям ноль.

Выдох получился длинным и почти беззвучным. Плечи опустились на положенное им место. Рука отползла от сухариков.

Бабка просто бабка. Просто где-то на антресолях, в жестяной банке из-под индийского чая, у нее полвека пролежала советская мелочь, и сегодня она решила, что настал час пустить ее в оборот. А поясница… поясница болела от двадцати коробок с консервами, о чем честно предупреждала еще с обеда. Чуйка молчала. Орал стресс, а я перепутал каналы.

Блестящая работа, детектив Кротов. Час назад ты вычислял монстров по количеству теней, а сейчас чуть было клиентку силой не накормил сухариками. С чесночком.

Представляю заголовок: «Продавец ларька уверовал, что бабушка — демон, подробности в шесть».

— Ну чего застыл? — бабка постучала согнутым пальцем по стеклу. — Считай давай, у меня сериал в семь!

— Бабуль, — я аккуратно сгреб копейки и двинул обратно к ней. — Эти не приму. Они советские. Им место в музее или на «Авито», но не в кассе.

Секунды три она смотрела на меня так, будто я предложил ей сплясать на прилавке.

— Как это не примешь⁈ Деньги как деньги! Государственные! С гербом!

— Государство поменялось, герб устарел. Тридцать пять лет как. Мне нужны современные рубли или карта.

— Да я!.. Да вы!.. — бабка набрала воздуха на полноценную арию. — Совсем стыд потеряли! Деньги им не такие! А какие тебе надо, долларами, что ли⁈ Продались капиталистам!

— Капиталисты передают привет и просят сто двадцать четыре рубля, — я держал тон ровным, как полка с тушенкой. — Могу отложить кефир до завтра, если сейчас неудобно.

Ворча что-то про «поколение без совести» и «при Брежневе бы тебя», бабка полезла обратно в кошелек. Из отдельного кармашка, о существовании которого она, конечно, помнила с самого начала, появилась мятая, но вполне современная двухсотка.

Я пробил чек, ящик отозвался своим «ДЗИНЬ», семьдесят шесть рублей сдачи уехали в лоток. Обычными рублями, без единого сухарика.

— Пакет нужен?

— За семь-то рублей⁈ Грабеж!

Кефир с батоном отправились в скрипучую тележку, тележка со скрипом развернулась, и бабка отбыла в морось, напоследок сообщив двери, что «раньше и двери лучше открывались».

Колокольчик звякнул. Стало тихо, только холодильник гудел свою вечную ноту.

Я оперся локтями о прилавок и потер глаза. Терминал мягко светился зеленым, в углу все еще висел [РЕЖИМ: РАСШИРЕННЫЙ АНАЛИЗ]. Я вернул его в обычную кассу и посмотрел на Котю.

— Вот скажи мне, Зам. Ночью к нам ходят существа, у которых под плащом шевелятся щупальца. Они вежливые, платят вовремя и торгуются в рамках приличия. А днем приходит биологически чистый человек, ноль процентов аномального фона, и за пять минут выпивает крови больше, чем весь спецассортимент за неделю. Где логика?

Котя приоткрыл один янтарный глаз, посмотрел на меня и снова заснул. В его системе координат логика измерялась в сосисках, а сосисок в вопросе не прозвучало.

Справедливо, между прочим.

Я достал тряпку и начал протирать прилавок, привычно раскладывая шоколадки по идеальной линейке. Руки делали, голова подводила итоги.

Вывод первый: сканер реально умеет сканировать Аномалии. Ценная информация, заношу в актив.

Вывод второй: поясница пока еще не надежный детектор. Дает ложные срабатывания на фоне усталости и стресса. Калиб… настраивать надо, в общем. Желательно не в боевых условиях.

Вывод третий, главный: паранойя жрет ресурс. Если я начну проверять на аномальность каждую бабку с мелочью, то к сессии превращусь в дерганое существо, которое шарахается от кассовых лотков. А дерганое существо ошибается. А ошибки в моей отрасли, как показал комендант, вычитаются в размере ста процентов.

Значит, сначала проверка, потом паника. Никогда наоборот.

За окном морось перешла в нормальный дождь. До заката оставалось часа полтора, до опускания рольставней четыре с половиной, до настоящих клиентов пять.

Я поставил чайник, кинул в кружку пакетик кофе три-в-одном и открыл на ноутбуке конспект по мультимодальным перевозкам. Сессия, в отличие от Изнанки, скидок не делала.

Котя перевернулся в коробке на другой бок и заурчал.

Хоть у кого-то на этой точке нервы в порядке.

К половине десятого вечера магаз погрузился в состояние, которое я называл «мертвый час». Офисные уже дома, алкаши еще копят на вторую, ночная клиентура ждет своего расписания. Тишина, гул холодильника и я наедине с конспектом по мультимодальным перевозкам.

— Контейнер типа FEU, — бубнил я себе под нос, переворачивая страницу. — Вмещает в два раза больше, чем TEU, что элементарно следует из названия…

Ну а что, все равно клиентов нет, чего бы и гранит науки не погрызть.

Котя дремал уже на прилавке, прямо на моем конспекте, исполняя роль пресс-папье. Я не возражал. Во-первых, теплый, во-вторых, страницы не разлетаются.

И тут пресс-папье ожило.

Без предупреждения, без разминки Котя вскочил на все четыре лапы. Спина выгнулась дугой, рыжая шерсть на загривке поднялась дыбом, уши прижались к черепу. Из глотки заместителя по безопасности пошел звук, который я слышал от него всего пару раз: низкое, утробное рычание, совсем не кошачье по смыслу. Так рычат очень маленькие кошки, уверенные, что они очень большие.

Смотрел он в сторону холодильников с пивом.

— Услышал вас, Зам, — я отложил ручку и медленно втянул носом воздух.

Пахло не так. Поверх привычного букета из хлорки и паприки в зал вползал другой запах: гнилая болотная вода пополам с жженым пластиком.

Тина? Точно такая же, какой несло сегодня днем от Черных Прудов, когда мы с Соколовой пялились на круги по воде.

Совпадение? В моей должностной инструкции такого слова нет.

Я вышел из-за прилавка и двинулся вдоль стеллажей. Лампа над пивным холодильником мелко мерцала, будто ей что-то мешало. А на белом линолеуме, аккурат между холодильником и стеной, растеклась лужа.

Черная, густая, блестящая. Похожая на мазут или на кока-колу, которую разлили в аду. Литра полтора на глаз.

Первой реакцией, честно скажу, была чисто завхозная: кто разлил, из чего вытекло, чем оттирать. Холодильник не течет маслом, кока-кола на полке вся запечатана, посетителей не было два часа.

Пожав плечами, я сделал шаг ближе, чтобы рассмотреть.

И поясницу прострелило по-настоящему: словно между позвонков вогнали ледяную спицу и провернули. Ноги на секунду стали ватными, я поймал равновесие, схватившись за стеллаж, зашипев сквозь зубы.

Ах вот ты какая, настоящая чуйка. Спасибо за наглядную демонстрацию, теперь я знаю разницу. Утренние коробки — это скрипучее нытье. Изнанка — это спица. Записываем в справочник симптомов: перепутать невозможно, проверено на себе.

Лужа тем временем лежала смирно и притворялась бытовой аварией.

— Так, — сказал я вслух, отступая на шаг. — И что ты такое?

Мозг пролистал внутреннюю картотеку правил и инструкций. Листок на кассе: про монеты, про Котю, про квас. Листок на складе: про гудки. Щитовая, инвентарная, подсобка… Ни в одном своде ничего про черные лужи у холодильника. Ноль инструкций.

С одной стороны, тревожно: против этой дряни четкой методички нет. С другой стороны, обнадеживает. По моим наблюдениям, персональный листок Правила выдают только серьезным угрозам, у которых, так сказать, есть репутация.

А без листка ты кто? Мелочь без досье. Шпана Изнанки.

А со шпаной у меня разговор короткий, я в Чернопрудово живу.

Швабра стояла у стены, оставшаяся после вечерней протирки. Деревянный черенок, серая тряпка, орудие пролетариата. Я взял ее наперевес, подошел и примерился стереть лужу к чертям, как стирал за смену десяток пролитых пивасов.

Тряпка коснулась черной поверхности.

И лужа отреагировала. Жижа на глазах загустела, собралась, как ртуть, и поползла. Не растеклась, а именно поползла, против всех законов гидродинамики: вверх по плинтусу, на стену, целенаправленно утекая за заднюю стенку холодильника.

В укрытие, значит. В теплое местечко у мотора.

Я дернул швабру. Швабра не далась. Тряпка влипла в черное намертво, будто я макнул ее в застывающую смолу, и при попытке рывка черенок только спружинил.

— Э, нет, — сказал я. — Швабра казенная. За нее вычтут.

Внутри поднималось чувство, которое посторонний наблюдатель принял бы за отвагу, но на самом деле это было чистейшее возмущение. Девять вечера. У меня конспект недочитан, касса не сведена, ночная смена на носу. И тут какая-то безымянная слизь без листка и прописки заползает на мою точку, портит мой инвентарь и планирует поселиться за моим холодильником.

Без аренды, между прочим!

— Мне за дезинфекцию сверхурочные не идут! — сообщил я пятну, бросая швабру. Пусть подавится. — Хочешь жить в моем магазине, плати, как все! Прейскурант на кассе!

Пятно не ответило и продолжило ползти к розетке. Электричество оно, что ли, жрать собралось? Только короткого замыкания мне для полного счастья не хватало.

Ладно. Раз методички нет, подрубаем смекалочку.

Я рванул по коридору в инвентарную, подсобку номер три, самую холодную и вонючую комнату заведения. Хлипкая дверь, щеколда, ржавые стеллажи… И на полу, на своем законном месте, цинковое ведро с «Белизной».

Постоянное Правило инвентарной, пункт первый: «Ведро с Белизной должно быть всегда заполнено минимум наполовину». Я это правило соблюдал свято, доливал каждое утро. А теперь пора расчехлять боекомплект!

Раз Правила требуют держать хлорку наготове, значит, хлорка здесь официальное оружие. Логика ритейла: если в инструкции написано «держи огнетушитель», значит, что-то в этом здании горит.

Ведро оказалось тяжелым, литров восемь ядреного советского раствора, от запаха которого слезились глаза и грехи совершали самопокаяние.

По пути обратно я притормозил у стеллажа с бакалеей и сгреб пачку каменной соли за сорок пять рублей.

Почему соль? А потому что сдачу «тем» клиентам по правилам выдают сухариками с чесноком или солью. Потому что соль с пепельной грядки уходит в спецассортименте по цене чугунного моста. В этом бизнесе соль явно котируется, а когда не знаешь точной рецептуры, клади все, что котируется. Кулинария выживания.

Зубами я надорвал пачку, высыпал половину в ведро и размешал черенком от второй швабры. Раствор зашипел, помутнел и запах так, что Котя на прилавке чихнул и отступил на дальний край.

— Терпи, Зам. Это спецоперация!

С ведром наперевес я вернулся к холодильнику. Пятно уже почти достигло цели: черный язык дополз до розетки и тянулся к ней тонким щупальцем, дрожащим от предвкушения.

— Не оплачено, — сказал я.

И выплеснул все восемь литров прямо на стену.

Раствор накрыл пятно целиком, с запасом, окатив заодно розетку, плинтус и заднюю стенку холодильника. Секунду ничего не происходило.

А потом тварь заорала.

Звук был тонкий, свистящий, как воздух из проколотой шины, только с явной эмоциональной окраской. Черная поверхность вздулась пузырями, как блин на слишком горячей сковороде, пошла серыми разводами и начала таять. Пятно корчилось, сжималось, пыталось уползти вверх, но хлорно-солевая волна догоняла его быстрее.

Через десять секунд все закончилось. По стене на пол стекала обычная грязная вода, серая и мертвая. Никакой черноты, никакого движения. Спица в пояснице исчезла мгновенно, будто выдернули, осталось только эхо да легкая испарина на спине.

Я стоял с пустым ведром и дышал. В зале воняло хлоркой, как в бассейне «Юность» после санитарного дня. Запах тины пропал бесследно.

Котя спрыгнул с прилавка, подошел, понюхал издалека серую лужу и посмотрел на меня с выражением, которое я расшифровал как «принято, угроза ликвидирована, где сосиска?».

— Позже, — сказал я. — Сначала акт приемки работ.

Швабра, кстати, отлипла. Валялась рядом, целая и невредимая, только тряпка на конце побелела, словно ее прокипятили. Я потыкал место происшествия черенком: стена как стена, линолеум как линолеум. Розетка сухая… ну, почти, надо будет обесточить и просушить, не хватало еще замыкания после победы.

Убрался я за десять минут: собрал воду тряпкой, отжал, прополоскал, протер насухо. От пятна не осталось даже тени. Разве что линолеум в этом месте стал чуть белее соседнего, как будто его отбелили.

Технически так и было.

Вернувшись за прилавок, я вымыл руки, отхлебнул остывший кофе три-в-одном и взял телефон. Начальство следовало уведомить, а расходы задокументировать. Святое, ну.

«Шеф, у нас протечка мазута у пивного холодильника. Черная, живая, ползла к розетке. Хотела отжать наше электричество. Обработал раствором Белизны с солью, объект самоликвидировался. Убрал, зал чистый. Спишите 45 ₽ за пачку соли с баланса точки на хознужды. Мою зарплату не трогать».

Ответ пришел через полторы минуты.

«Директор_24: Кротов, какой мазут, у нас нет мазута. Это слизень-энергофаг, мелкий паразит, лезет на тепло моторов и жрет проводку. Заползают с промзоны по осени, как мыши. Белизна с солью — верное решение, хвалю за смекалку. Соль спишу. Сверхурочные не положены, санитарное состояние точки входит в базовые обязанности, читай договор, приложение 2, пункт 14».

Я перечитал сообщение. Раз, другой. У меня даже глаз дернулся.

«Слизень-энергофаг»? Серьезно⁈

Человек, который на серьезных щах втирал мне про вымерзшие кошельки, карнавальные перчатки на четыре пальца и обдолбанных мажоров, только что будничным тоном назвал лужу мазута «энергофагом»? Он что, забыл выпить таблетки для поддержания корпоративной слепоты? Или его там подменили?

Пальцы сами отбили пулеметную очередь по экрану:

«Шеф, стоп. Какой энергофаг⁈ Вы же всегда говорили, что это просто физика 6 класса и неблагополучный район! Вы сейчас прямым текстом признаете, что у нас тут паранормальщина водится⁈»

Ответ прилетел в виде голосового сообщения. Я нажал плей.

В динамике раздался откровенный, заливистый смех Директора, сопровождаемый привычным звоном ложечки о фарфор.

— Ой, Кротов, не могу… — сквозь смех выдавил баритон. — Видел бы ты сейчас свое лицо по камере! Расслабься, студент. Это корпоративная шутка. Сарказм. Ты же мне весь мозг вынес своими пришельцами, щупальцами и мутантами, вот я и решил подыграть твоей богатой фантазии. Слизень-энергофаг! Звучит же, а? Прямо для канала РЕН-ТВ!

Директор с удовольствием отхлебнул кофе и уже серьезным, деловым тоном управленца добавил:

— А если без шуток, Денис, то это просто густой технический мазут из старых коллекторов. В нем куча тяжелых металлов и химикатов с заброшенных цехов. Электролит, грубо говоря. Его тупо тянет к магнитному полю работающего компрессора холодильника. А когда ты жахнул туда щелочью и солью, пошла бурная экзотермическая реакция с резким выделением газа. Вот оно и зашипело, и запузырилось, как живое. Химия, Кротов. Восьмой класс. Не ищи демонов там, где есть хреновая экология промзоны. Конец связи.

Я слушал этот бодрый лепет и чувствовал себя так, словно мне на голову надели кастрюлю и ударили по ней половником.

Экзотермическая реакция. Магнитное поле. Да какая, к черту, химия, если эта лужа ползла вверх по плинтусу с грацией сытого питона и орала, когда я ее растворял⁈

Он меня совсем за идиота держит??? По камерам он там все видит, которых нет, оракул хренов…

Я вздохнул, помассировал переносицу и напечатал:

«Ясненько. Экзотермическая реакция. А почему про эту вашу химическую реакцию нет Правила на листке?»

«Директор_24: Потому что на каждую мелочь листков не напасешься. Надо проявлять смекалку, как ты и сделал! Всё, готовься к ночной, сегодня ожидаем наплыв клиентуры».

Чувствую, шеф. Спицей в пояснице чувствую, отчетливее некуда.

Я отложил телефон и посмотрел на Котю. Заместитель уже забыл про пятно и вылизывал лапу с самозабвением существа, у которого нет ни ипотеки, ни Изнанки, ни приложения два.

— Подведем итоги, Зам, — я достал из холодильника сосиску, честно заработанную рыжим за раннее оповещение. — Первое: моя спина различает усталость и нечисть, это теперь медицинский факт. Хребет чует, короче. Второе: хлорка с солью работает, себестоимость атаки шестьдесят рублей, дешевле любого экзорциста. Третье: в этом заведении даже у слизи есть классификация, а у меня до сих пор нет премии.

Котя сожрал сосиску и мяукнул. Похоже, соглашался по всем пунктам, особенно по третьему.

За окном совсем стемнело. Часы показывали без четверти десять: час пятнадцать до рольставней, два с четвертью до полуночи. Где-то там, в темноте за трамвайными путями, промзона уже начинала свою пересменку, и кто-то, возможно, полз в сторону моего теплого, светлого магаза.

Я долил в ведро свежей «Белизны», ровно до половины, как велит устав. Поставил на место, в инвентарную, под правило на двери.

Пусть стоит. Боекомплект должен быть полным.

ЗОНА 4: Подсобка № 3 / Инвентарная (Листок изнутри на двери)

Постоянные правила:

Ведро с «Белизной» должно быть всегда заполнено минимум наполовину.

Если в зеркале над раковиной после 03:00 не отражается швабра, стоящая рядом — вымыть лицо холодной водой и не смотреть в зеркальные поверхности до восхода солнца.

Интерфейс Терминала

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡

СУБЪЕКТ: Кротов Д. А. [Стажёр] — СТАТУС ТОЧКИ: Уровень 1 («Ларек у Промзоны»)

ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ (Разум): [████████░░] 78% (Норма)

БОДРСТВОВАНИЕ (ЭНЕРГИЯ): [████░░░░░░] 42% (Дебафф: «Песок в глазах»)

БАЛАНС: 14 200 ₽ — АНОМАЛЬНЫЙ КЭШБЭК: 0

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡

Шкала Психоустойчивости: Падает от вида тварей и нарушения правил. Если падает ниже 30% — начинаются галлюцинации, Денис путает правила. При 0% — безумие или смерть.

Шкала Бодрствования: Падает от работы без сна. Чем ниже бодрствование, тем быстрее падает Санти и тем медленнее реагирует Денис.

Система Уровней Магазина (Прокачка Точки)

Уровень 1: «Ларек у Промзоны» (Старт)

Доступ: Бесплатно от Директора.

Фишки: Доступны только базовые правила, простые клиенты-сущности (мелкие тени, упыри-алкаши), базовая продукция на складе.

Уровень 2: «Ночной Узел» (Разблокировка: 100 000 ₽ / ЧМ)

Что дает:

Статус: Магазин появляется на «карте Изнанки». Начинают приходить Богатые Аномальные Клиенты (Купцы, Древние, Ночные Таксисты), которые покупают раритеты за огромные деньги.

Склад: Грузовой подъемник начинает привозить по 2 поддона за ночь вместо одного.

Доступ к Каталогу: Открываются продвинутые гаджеты (УФ-пушки, детекторы угрозы, душ в подсобку).

Уровень 3: «Цитадель Изнанки» (Разблокировка: 500 000 ₽)

Что дает: Магазин становится официальной нейтральной территорией и крупнейшим торговым узлом района. Открывается автоматическая турель над окошком и портальная витрина.

Каталог Апгрейдов (Что Денис может купить на первом уровне)

Категория 1: «Безопасность и Камеры» (не установлено!!!)

1. Камера наблюдения «Спектр-1» (15 000 ₽): Устанавливается в торговом зале. Выводит изображение на монитор в подсобке. Имеет режим «Аномального спектра» — подсвечивает невидимых сущностей красным силуэтом.

2. Детектор Порога «Светофор» (25 000 ₽): Датчик над ночным окошком. При приближении визитера загорается цвет:

Зеленый — безопасный клиент;

Желтый — соблюдай правила смены;

Красный — смертельная угроза, готовь швабру/засовы.

3. УФ-Прожектор «Заря» (35 000 ₽): Монтируется над окошком. По нажатию тумблера у кассы выдает вспышку жесткого ультрафиолета. Обжигает сильных теней и снижает урон по «Разуму» на 50%.

Категория 2: «Быт и Комфорт» (Восстановление характеристик) (не установлено!!!)

Статуэтка котика (1000 ₽, куплено!), устанавливается в любом помещении. Дает пассивный бонус к Психоустойчивости 1%, если цела.

Ортопедический матрас «Сон Без Бездны» (8 000 ₽): Устанавливается на раскладушку в подсобке. Восстанавливает Бодрствование в 2 раза быстрее. Снимает дебафф «Песок в глазах».

Накопительный Бойлер + Душевая кабина (22 000 ₽): Монтируется в подсобке №3. Горячий душ после тяжелой смены мгновенно восстанавливает +30% Разума.

Кофемашина «Черный Двигатель» (40 000 ₽):

Для себя: Варит эспрессо, баффающее Бодрствование на 100% без отходняков.

На продажу: Позволяет продавать «Аномальный Кофе» ночным таксистам и сущностям с наценкой в 500%.

Категория 3: «Сервис и Абуз Правил»

Сканер Штрих-кодов Изнанки (установлено): Денис наводит сканер на непонятный товар или предложенную монету, и Терминал дает краткую справку (цена, опасность, скрытые свойства). Может сканировать и живые обьекты, но за это могут штрафануть + аномальный обьект может нанести терминалу урон при попытке сканирвоания.

Авто-задвижка «Паук» (30 000 ₽, не установлено): Позволяет нажатием кнопки под прилавком мгновенно запечатать дверь в подсобку на все три засова.

Внешний вид Терминала

1. Железо и Внешний вид (Внешняя оболочка)

На первый взгляд — это обычная старая кассовая система рубежа 2000-х годов, каких тысячи в провинциальных магазинах или на заправках:

Монитор: Массивный, пузатый ЭЛТ-монитор в пожелтевшем от времени бежевом пластиковом корпусе, закрепленный на поворотном стальном кронштейне. Монитор тихо гудит и излучает мягкое тёплое зеленоватое свечение.

Клавиатура: Тяжелая механическая кассовая клавиатура с затертыми блоками клавиш. Клавиши нажимаются с сочным, громким печатным кликом («КЛИК-КЛАК!»). Клавиша ENTER отполирована пальцами предшественников до зеркального блеска.

Сканер штрих-кодов: Тяжелый проводной сканер пистолетного типа. При нажатии на курок выстреливает тонкой красной лазерной полосой.

Чековый принтер: Маленькая черная коробочка, которая со скрипом и визгом печатает чековые ленты для обычных покупателей.

2. Слой №1: Обычный дневной режим (Для всех)

Днем или при обычных людях Терминал выглядит как древняя кассовая программа (наподобие MS-DOS 1С 7.7):

Денис берет с ленты пакет молока, наводит лазер сканера — «БИП!» — На зеленом экране выскакивает строка: [04012] Молоко «Ополье» 3.2% — 78.00 ₽

Открывается обычный денежный ящик, принтер печатает кассовый чек. Для любого случайного прохожего или инспектора — это самый обычный, скучный рабочий инструмент.

3. Слой №2: Аномальный режим

В 23:00 (или при сканировании специального аномального товара) экран мигает, и поверх обычной кассы разворачивается Аномальный Модуль Системы:

Верхний статус-бар (Параметры Дениса):

Сотрудник: Кротов Д. [Стажёр]

Психоустойчивость (Рассудок/Разум): [████████░░] 82%

Бодрствование: [████░░░░░░] 45%

Баланс: [Рубли: 14 200 ₽] — [Аномальный кэшбэк: 0]

Панель Уровня Точки:

Текущий Уровень: 1 («Ларек у Промзоны»)

Прогресс до Ур. 2 («Ночной Узел»): 100 000 ₽ [14%]

Доступные Улучшения (Уровень 1):

Денис видит скромный список из 3–4 базовых предметов для покупки: Ортопедический матрас, Камера «Спектр-1», УФ-прожектор, Набор засовов для дверей.

4. Слой №3: Заблокированные функции (Задел на будущее)

Главная фишка — большая часть возможностей Терминала заблокирована. Денис видит серые, неактивные пункты меню с замками, которые вызывают у него дикий азарт и интригу:

[ВКЛАДКА: АУКЦИОН ИЗНАНКИ] — ДОСТУП ЗАКРЫТ. (Штамп: «Требуется Уровень Точки 2»).

[ВКЛАДКА: АВТО-ОРУЖИЕ И ОБОРОНА] — ОШИБКА ДОСТУПА.

[ВКЛАДКА: БЕСТИАРИЙ СУЩНОСТЕЙ] — ЗАБЛОКИРОВАНО (0 / 142 записей). (Заполняется автоматически при контакте с новыми визитерами).

[ВКЛАДКА: ПОРТАЛЬНАЯ ЛОГИСТИКА] — [ДАННЫЕ СКРЫТЫ].

[КАТАЛОГ: ТОВАРЫ КЛАССА «АНОМАЛИЯ»] — Заблокировано. Снизу мелкими зелеными буквами надпись: «Для разблокировки внесите 100 000 ₽ на счет развития точки».

Следующая неделя выдалась урожайной, как бабкина дача в августе.

Три спокойные ночи, две средние и одна почти джекпотная. Сущность… сорян, vip-клиент в длинном мокром пальто скупил у меня половину нижнего ящика и расплатился купюрами, которые пахли глиной со дна реки, но исправно легли на баланс.

И вот теперь я сидел за прилавком, смотрел на зелёные цифры баланса и чувствовал себя олигархом районного масштаба.

До трёх ночи оставалось семь минут, а я уже перечитывал новый листок в четвёртый раз.

Он появился на кассовом терминале, пока я мыл руки в инвентарной. Свежий скотч по углам, красный маркер, штамп с датой. Всё как обычно, то есть тревожно.

Сходится. Все сходится, до копейки. Вот тебе и «нам надо держаться вместе». Вот тебе и союзник. Тварь. Обыкновенная тварь с хорошим вкусом в одежде, которая жрет собственных подруг посреди учебного дня, потому что кто заподозрит королеву группы?

Рука сама нырнула в карман. Ручка-мультитул легла в ладонь, большой палец привычно откинул лезвие. Смешное оружие против нечисти, но у меня и швабры под рукой не было.

— ОТОЙДИ ОТ НЕЁ!

Мой рев раскатился по галерее, отражаясь от стекол. Я рванул вперед, перекрывая дистанцию, как в лучшие курьерские годы.

Лера обернулась.

И я затормозил так резко, что подошвы взвизгнули по линолеуму.

Потому что увидел я совсем не сытую довольную хищницу над добычей. Лицо у Леры было белее Викиного. По вискам стекал пот, губы посерели, ее колотила крупная дрожь, как человека, вытащенного из проруби. А обсидиановый кулон в ее пальцах покрылся инеем. Настоящим, мохнатым инеем, от которого шел парок.

— Кротов… — просипела она. Голос сел до хриплого шепота. — Ты вовремя. Убери свою зубочистку и не стой как идиот. Держи ее за плечи, быстро. Ее сейчас затрясет.

— Что?..

— ПЛЕЧИ, КРОТОВ!

Мозг завис, но тело у меня умное, оно три недели работает в ночную смену и привыкло исполнять странные приказы без обсуждения. Лезвие щелкнуло обратно, я схватил Вику за плечи и прижал к подоконнику.

Вовремя. Ее выгнуло дугой. Раз, другой, третий, судороги шли волнами, и держать ее было все равно что держать отбойный молоток. Лера тем временем вдавила кулон сильнее и потянула его на себя медленным, страшным усилием, будто вытягивала гвоздь из мокрой доски.

Последняя черная струйка оторвалась от Викиного лица, втянулась в камень и исчезла. Иней на кулоне зашипел.

Вика судорожно, взахлеб вдохнула, порозовела прямо на глазах, черные прожилки растаяли под кожей. А потом она открыла глаза и посмотрела на нас с идеально мирным недоумением.

— Ой… я че, уснула? — Она моргнула. — Голова кружится… И Кротов… Кротов зачем-то меня лапает! — её глаза широко распахнулись. — Лерочка, звони в полицию!

— Держу, — сухо поправил я. — Ты чуть с подоконника не навернулась.

— Викуль, давление у тебя упало, — сказала Лера. Голос она выровняла мгновенно, только хрипотца выдавала. — Говорила тебе: не спи на сквозняке и жри нормально, а не один сельдерей. Иди в буфет, возьми чай с сахаром и сосиску в тесте. Две сосиски. Скажешь, я велела.

— Но калории…

— Вика. Сосиски. Бегом. Жду от тебя фотку из столовой с двумя сосисками. И не спорь.

Вика сползла с подоконника, покачалась, поймала равновесие и почесала в сторону лестницы, на ходу проверяя, не размазалась ли подводка.

Мы остались вдвоем.

Лера сделала шаг к стене, оперлась о нее спиной и медленно сползла вниз, на корточки. Из носа у нее ползла темная струйка крови. Она вытерла ее тыльной стороной ладони буднично, как вытирают чернила.

Я похлопал себя по карманам, нашел свежий носовой платок и протянул ей. Лера устало отмахнулась.

— Ну что, Кротов, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Рассказывай. На кого ты там с перочинным ножиком бросался?

Я молчал. Во рту было сухо, как в подсобке номер два возле генератора.

— Дай угадаю. — Она усмехнулась одним углом рта, и усмешка вышла усталой. — Злая вампирша жрет глупеньких подружек. Держит свиту как продуктовый склад. Сходится дебет с кредитом, да? Я же видела, как ты на меня всю неделю косился. У тебя, когда ты подозреваешь, лицо как у ревизора.

— Вика бледная, а ты бодрая. Все время рядом с ней, — перечислил я. — Не похоже на совпадение.

— Совпадение… — Лера хмыкнула, полезла за пазуху и вытащила свой черный блокнот с серебряным замочком. Полистала негнущимися пальцами, вырвала листок и швырнула мне. — На. Читай, аналитик.

Я поймал мятую бумажку. Почерк ровный, мелкий, наклонный. Записи человека, который привык, что от точности формулировок зависит жизнь.

За месяц я довел швабру до состояния смертоносного оружия: черенок ошкурен, тряпка заменена на плотную ветошь, а в цинковом ведре всегда ждал свежий раствор. «Белизна», вода и три горсти соли с пеплом из нижнего ящика.

Рецепт я вывел опытным путем. Тени от этой смеси шарахались, как студенты от деканата.

Волоча ведро в зал, я быстро прикидывал расклад. Итак, что мы имеем.

Электричества нет. Генератор мертв, и я почти не сомневался, что заводить его бесполезно: Система вырубила его не по причине «кончилась соляра», а потому что «Кротов, ты меня расстроил». Спорить с обиженной кассой — трата времени.

Замки электронные открыты. Ставни подняты, прожектор мертв. За стеклом вижу штук восемь силуэтов, и семипалый уже водил ладонью по витрине, оставляя на стекле мутные разводы, будто протирал его изнутри моего кошмара.

Зато у меня было кое-что, чего не было в накладных Системы.

— Думаешь, я без твоего прожектора сдохну, Шеф? — сказал я в темноту. — Я, между прочим, из общаги. У нас свет отключали каждую сессию.

Первым делом свечи. Пачка хозяйственных, купленная еще на вторую неделю, лежала под прилавком рядом с инструкциями. Правило склада номер один я выучил намертво: у тебя всегда должен быть источник света.

Нигде не сказано, что свет обязан идти по проводам.

Расставив пять свечей по прилавку и подоконникам, я чиркнул огнивом из ручки-мультитула. Зал наполнился рыжими дрожащими пятнами. Тени за стеклом недовольно заколыхались.

Мало им, конечно. Свечка для них не опасность, а так, досадная помеха. Как комариный писк.

Для оружия у меня было припасено кое-что посерьезнее.

Неделю назад, после третьего подозрительного «скачка напряжения», я сходил в гаражный кооператив за ларьком. Нашел там мужиков, вечных, как сама промзона, и купил у дяди Толи автомобильный аккумулятор. Здоровенный, от «Газели», еле допер.

Потому что генератору, который сам зависел от Правил, я уже не верил.

— Тебе зачем, студент? — спросил тогда дядька Сергей, мужик лет пятидесяти пяти, вытирая руки ветошью.

— Резервное питание. У нас свет моргает.

— А, — понимающе кивнул он. — В вашем ларьке вечно какая-то чертовщина с проводкой. Я туда ночью не хожу.

— Правильно делаете, — искренне ответил я.

Аккумулятор с тех пор жил в инвентарной под тряпками, вместе с парой проводов с «крокодилами». Я тогда еще думал: параноишь, Кротов, деньги на ветер. Ага. Параноик — это оптимист, который дожил до понедельника.

Я выволок аккумулятор к прилавку, кряхтя, как дед. Спина отозвалась знакомым нытьем. Или это аномальная чувствительность, или двадцать пять кило свинца, поди разбери.

Кабель от прожектора «Заря» уходил в стену через металлорукав, но под прилавком была распределительная коробка. Спасибо невидимым супер-монтажникам, которые всё проложили аккуратно, по уровню. Я вскрыл коробку отверткой из мультитула, нашел концы, зачистил стропорезом.

За стеклом тем временем становилось людно. Если это слово вообще применимо к толпе, у которой проблемы с наличием лиц.

Семипалый прижался к витрине всем телом. За ним подтягивались тени помельче, текучие, как разлитая нефть. Одна уже нашла открытую входную дверь и осторожно просачивалась в щель, пробуя порог тонким дымным щупальцем.

— Так, без паники, — сообщил я сам себе, прикусив фонарик зубами. — Плюс на плюс, минус на минус. Перепутаешь, и премия тебе уже не понадобится.

Котя сидел на прилавке надо мной и внимательно следил за процессом. Хвост хлестал по столешнице.

— Не попади в глаза, начальник, отчет будет позже.

Клемма-крокодил клацнула на контакте. Вторая. Я зажмурился и вдавил тумблер!

Над окошком полыхнуло.

«Заря» врубилась на прямом токе, без всяких предохранителей, и выдала такую вспышку, что фиолетовый свет достал даже до трамвайных путей. Витрины озарились мертвенным сиреневым.

Визг снаружи поднялся такой, что зазвенели бутылки.

Первая волна теней отхлынула от стекла, как капли кипятка от горячего масла. Семипалый отлетел спиной вперед, оставив на витрине дымящийся отпечаток ладони. Мелочь брызнула в стороны, вопя на частоте, от которой заныли пломбы. Щупальце, уже наполовину пролезшее в дверь, втянулось обратно с шипяще-хлюпающим звуком.

— Ультрафиолет, дамы и господа! — заорал я, пьянея от адреналина. — Полезен для кожи! Приходите еще, у нас акция!

Аккумулятор у ног тихо грелся. По моим прикидкам, заряда хватало часа на три-четыре, если не жечь лампу на полную постоянно. Я щелкнул тумблером, сбросив яркость до дежурной. Свет над окошком остался гореть ровным фиолетовым нимбом.

Периметр по фасаду держится. Теперь двери.

И вот тут я вспомнил про склад. Дверь склада тоже щелкнула в «открыто», а склад — это шахта, а шахта — это дыра вниз, в темноту, о которой лучше не думать даже днем.

Я рванул через зал, на ходу выхватив швабру из ведра. С ветоши капал раствор, воняло хлоркой так, что слезились глаза.

Прекрасно. Воняет, значит, работает.

Дверь на склад была приоткрыта на ладонь. Из щели тянуло сыростью и речной тиной. Не раздумывая, я захлопнул ее и задвинул верхний механический засов. Старый, чугунный, тугой. Электронику Система вырубила, но чугун ей не подчинялся. Чугун вообще никому не подчиняется, в этом его сила.

— Учитесь, — сказал я двери. — Технологии девятнадцатого века. Без прошивки, без обновлений, и даже сраных штрафных режимов нет.

Из-за двери, снизу, из шахты, донесся далекий звук. То ли вздох, то ли скрип цепи. Я решил считать это скрипом цепи, потому что первая версия мне не нравилась.

Я поспешил вернуться в зал. И вовремя, потому что там опять началось!

В проем втискивался теневой сгусток покрупнее прочих. Не мелочь, а целый бугай, плотный, как дым от горящих покрышек. Внутри у него что-то перекатывалось и посверкивало, вроде углей. УФ-свет от окошка его плавил, но не останавливал: этот экземпляр был из тех, кто терпит.

Сгусток перевалился через порог и начал разворачиваться в полный рост. Метра два с лишним. От него по полу поползла изморозь, свечи на прилавке разом пригнули огоньки, словно на сильном ветру.

Месяц назад я бы примерз к месту. Сейчас я испытывал в основном раздражение. Знаете, как продавец, к которому за минуту до закрытия вваливается мутный тип и начинает шариться по залу.

— Молодой человек! — рявкнул я, перехватывая швабру наперевес. — А ничего не забыли?

Сгусток повернул ко мне то, что заменяло ему голову.

Вчера утром на кассовом терминале обновились сменные правила. Красным шрифтом, со штампом даты. Я, как обычно, вызубрил их за завтраком. И третий пункт сейчас всплыл в памяти огненными буквами:

Кап. Кап. Кап.

Я сидел и смотрел на говорящую отрубленную голову, которая переживала за спортивный костюм. Страх куда-то делся. Целиком. Его вытеснило чувство, которому я даже названия не знал: что-то между «я сплю» и «я сошел с ума, и мне тут нравится».

— Ты… живой? — тупо спросил я.

— Не, блин, мертвый! — огрызнулась голова. — Конечно живой! Голова отлетела, подумаешь. Куры вон без башки сутками бегают, а я чё, хуже курей⁈ Ты мне лучше скажи, куда тело мое уехало! Там в кармане сотка была! И зажигалка!

Логика в его словах отсутствовала на всех уровнях, но спорить с отрубленной головой о биологии мне не хотелось. Мне хотелось решить более насущный вопрос.

Потому что я представил, как утром Директор смотрит записи с камер, которых я не видел, но в которые верил. И что он видит: разгромленный склад, лужи крови и болтающуюся по полу матерящуюся голову. Антисанитария высшей категории. За такое не то что оштрафуют, за такое СЭС Изнанки вызовут.

Голову надо было куда-то деть. Аккуратно. По-хозяйски.

И тут я вспомнил про банку.

В инвентарной, на верхней полке среди ведер, доживала свой век трехлитровая банка соленых помидоров. Помидоры я есть боялся, выкинуть было жалко. Домовитость, она такая.

Я молча встал, сходил в инвентарную и вернулся с банкой. Вывалил сморщенные помидоры в свободное ведро. Рассол оставил, на глазок примерно литр. Пахло укропом и уксусом.

— Э, — насторожилась голова, следя за моими манипуляциями. — Э-э-э. Ты чё задумал, студент? Ты чё с банкой идешь⁈

— Временное размещение, — сказал я. — До выяснения, как следаки говорят.

— Какое размещение⁈ Какие на хрен следаки? Ты чё, угораешь⁈ Я тебе не огурец! Я на районе уважаемый!.. Э! ЭЙ! Не трожь за уши, за уши не тро…

Брезгливо, двумя пальцами, я поднял орущую голову за холодные уши и поднес к стеклянному горлышку. Естественно, нормальная человеческая башка в стандартную трехлитровку не пролезла бы при всем желании. Но Толик, к счастью для моей импровизированной тюрьмы, давно перестал быть нормальным человеком. Плоть упыря на ощупь оказалась странно упругой, почти резиновой, а кости черепа — подозрительно податливыми, как у крысы, способной пролезть в любую щель.

Я нажал.

— А-а-а! Ты чё творишь, живодер⁈ — истошно завопил Толик, когда его подбородок с влажным чавканьем протиснулся внутрь. — Нос! Нос, сука, сплющишь! Разожми пальцы, чепушила!

Я налег посильнее, слегка проворачивая голову из стороны в сторону, как тугую пробку в бутылке.

— У-у-уши-и-и! Уши оторвешь, фраер! — надрывался упырь, пока его хрящи с мерзким резиновым скрипом терлись о стекло. — Я тебе этот рассол в…

ПЛОП.

С характерным звуком вантуза, вырвавшегося из засора, голова проскочила узкое горлышко и плюхнулась на дно. Макушкой вниз не влезала, так что пришлось пристраивать подбородком в рассол. Часть мутной жидкости с плеском вылилась мне на кроссовки.

Толик булькал, отплевывался от укропа и сулил мне кары по всем пацанским понятиям. Нос у него комично расплющился о стекло, а уши внутри банки медленно, с тихим скрипом распрямлялись, занимая свободный объем. Сверху я плотно закрутил желтую капроновую крышку. Немного подумал, вытащил из мультитула шило и провертел в пластике три дырки…

Не знаю, дышат ли отрубленные головы упырей, но вешать на себя еще и удушение я не собирался.

Голос Толика сразу стал глухим и булькающим, как из аквариума:

— … беспредел!.. по понятиям разберем!.. крышку открой, чепушило!..

Я отнес банку в торговый зал и водрузил на прилавок, рядом с кассой. В зеленоватом свете терминала Толик смотрелся дико: бледная рожа, расплющенная о стекло, выпученные глаза, плавающая рядом веточка укропа. Он попытался ее цапнуть зубами, промахнулся и обиделся еще больше.

На прилавок мягко вспрыгнул Котя.

Зам по безопасности обошел банку по кругу, обнюхал крышку, сел напротив и уставился на содержимое немигающим янтарным взглядом. Хвост обернул вокруг лап. Инспекция от начальства. Ждём решение.

Изнутри банки Толик уставился на кота. Пару секунд они играли в гляделки.

Потом Котя коротко, удовлетворенно стукнул по стеклу лапой. Дескать, принято на баланс.

— Э! — Толик клацнул зубами о стекло. — Убери своего рыжего! Он на меня смотрит, как на «Вискас»! Денчик! ДЕНЧИК! Я боюсь котов, у меня травма детства!

— У тебя травма шеи, — сказал я. — Свежая. Веди себя прилично, и до котов не дойдет.

Терминал пискнул. По зеленому экрану пробежало обновление:

Она опоздала на пятнадцать минут. Подозреваю, специально: королевы не приходят вовремя, королевы прибывают.

Колокольчик над дверью звякнул, и в мой магаз вошла Валерия Соколова собственной персоной. Черная кожанка, тяжелые ботинки на платформе, стрелки такие ровные, будто их чертили по линейке из моей ручки-мультитула.

На фоне стеллажа с «Дошираком» и облупленной голубой краски она смотрелась как рояль посреди гаражного кооператива.

Лера повела носом, оценила букет из хлорки, паприки и перегретого пластика и брезгливо приподняла бровь. Взгляд ее прошелся по полкам с тушенкой, по мигающему кофейному аппарату, по мне за прилавком.

Я с улыбкой помахал ей рукой.

— Уютно, — произнесла она тоном, каким обычно говорят «соболезную».

У холодильника с молочкой как раз топталась бабка Клавдия с первого подъезда. Узрев Леру во всем ее готическо-эротишном великолепии, бабка мелко перекрестилась, прошептала что-то про «сатанистов проклятых» и бочком-бочком утянулась к выходу, прижимая кефир к груди, как икону.

— Твоя постоянная клиентура? — уточнила Лера.

— Ядро целевой аудитории. Ты ее не суди, она недавно в телевизоре про секты смотрела.

Пока Лера разглядывала содержимое прилавка, я как бы невзначай повел сканером штрих-кодов в ее сторону и нажал кнопку. Со стороны выглядело, будто я проверяю ценник на жвачке. Терминал тихо пикнул, и по зеленому экрану побежали строчки:

[Субъект: Человек. Студентка. Угроза: 0%]

Я выдохнул. Все-таки человек. Не тень в красивой упаковке, не ведьма, не сюрприз с хвостом. Внутри что-то отпустило, и я даже не стал разбираться, что именно.

Но Терминал не закончил. Сканер пискнул второй раз, уже сам, и выдал дополнение:

[Обнаружен Артефакт: Кулон «Мерзлый Обсидиан». Класс: Индикатор скверны. Происхождение: неизвестно]

Так. Ноль процентов угрозы, но с собой аномальная цацка. Девушка пришла на встречу не с пустыми руками. Уважаю, сам такой.

Тем временем произошло событие государственной важности. Котя вылез из своей коробки, потянулся, подошел к Лере и с размаху потерся рыжей щекой о ее ботинок.

Лера замерла. Потом присела и осторожно почесала его за ухом. Котя заурчал трактором и подставил второе ухо, наглец.

А я мысленно поставил жирный плюс в графе «проверка службой безопасности». Мой Зам шипит на нечисть безотказно, а тут разве что мурлыкающий респект не выписал. Одобрено на высшем уровне.

— У тебя кот на входе вместо фейсконтроля? — Лера выпрямилась.

— Заместитель директора по безопасности. Ты только что прошла собеседование.

Она хмыкнула и подошла вплотную к прилавку. И вот тут ее лицо изменилось.

Обсидиановый кулон у нее на груди на глазах покрывался инеем. Густым, белым, мохнатым, как морозильная камера, которую год не размораживали. Лера накрыла камень ладонью и подняла на меня взгляд. Сапфировые глаза смотрели уже без всякой иронии.

— У тебя здесь аномалия, Кротов, — Она медленно обвела взглядом зал. — И она где-то близко. Ты кого-то прячешь?

Я выдержал паузу. Признаюсь честно: я ждал этого момента весь вечер. Есть в жизни ночного продавца не так много поводов покрасоваться.

— Прячу, — согласился я. — Внештатного консультанта. Сейчас познакомлю, только предупреждаю: он с особенностями.

Кроме нас в магазе всё равно никого не осталось, так что можно особо не прятаться.

Нырнув под прилавок, я достал трехлитровую банку и со стуком водрузил ее на ДСП. Мутный рассол колыхнулся.

— Знакомься. Толик. Консультант по вопросам района и окрестностей.

В банке открылись глаза. Сначала один, потом второй. Толик сфокусировался на Лере, и его бледная физиономия расплылась в улыбке, полной острых зубов и самоуверенности.

— Оба-на! — заорал он с бульканьем. — Какие люди в нашем Голливуде! Денчик, ты че кралю такую прятал, жучара⁈ Слыш, брюнеточка, здорово! Толян меня зовут. Ты не смотри, что я это… в непрезентабельном виде. У меня травма производственная, шею подлечу, и все, я в строю! Сходим в шашлычку на кольце, я угощаю! У меня там кореш жарит, нам без очереди!

Я приготовился ловить Леру, если она начнет падать. Или отпаивать. Или, в худшем случае, догонять.

Ничего этого не понадобилось, но маска надменной королевы треснула у меня на глазах. Лера застыла, ее глаза расширились, и она медленно, как во сне, наклонилась к самой банке. С кулона сыпался иней, мелкий, как сахарная пудра.

— Он разговаривает, — сказала она тихо.

— Не то слово. Замолкает он гораздо реже.

— Ты не понимаешь. — Лера повернулась ко мне, и в голосе у нее прорезалось что-то, чего я раньше не слышал. Азарт? — Кротов, это невозможно. Упыри после декапитации распадаются. Прахом, слизью, как угодно, но за минуты. Голова не живет сама по себе. Никогда. Я знаю о трех случаях, и все три закончились лужей. Твой друг не просто дворовый упырь.

— Э! — оскорбился Толик. — Че за базар? Какой я тебе упырь? Я разнорабочий! У меня трудовая есть! Была. В олимпийке. Денчик, скажи ей!

— Он разнорабочий, — послушно подтвердил я. — У него была трудовая. В олимпийке.

— Вот! — Толик победно задвигал бровями. — А упыри, между прочим, это которые кровь пьют. А я не пью. Ну, кровь не пью. Остальное по обстоятельствам.

Лера нас обоих проигнорировала. Она уже расстегнула сумку и вытащила оттуда черный блокнот в кожаном переплете. Тот самый, с серебряным замочком. Щелкнул замок, зашуршали страницы, исписанные мелким острым почерком с рисунками на полях.

— Если голова жива и бодра, то значит, его подняла не Изнанка сама по себе, — бормотала она, листая. — Стихийные твари нестабильны, они держатся на фоне. А он держится на структуре… Его кто-то сделал, Кротов. Проклял по конкретным Правилам. Кто-то очень сильный вложил в него Правило, и Правило работает даже без тела.

— Слыш, я вообще-то тут, — напомнил Толик. — Невежливо про человека в третьем лице, когда он в банке перед тобой.

Лера подняла глаза от блокнота и посмотрела на него в упор.

— Анатолий. Кто тебя убил?

— Никто! — искренне возмутился Толик. — Живой я! Вы че, сговорились оба? Я ж дышу! Вот, смотри! — Он старательно побулькал рассолом. — Дышу!

— Что с тобой случилось три года назад? — уточнил я.

— Траванулся паленой водкой, говорил же. В кому впал и словил осложнение на печень. Мне Витек диагноз ставил, он шарит.

Лера прикусила губу и глянула на меня. Я пожал плечами: мол, добро пожаловать в клуб, я об эту стену тоже бился. Память у Толика была как решето, причем решето с характером: неудобное оно не пропускало принципиально.

И тогда Лера сделала странное. Она закрыла блокнот, положила ладонь на заиндевевший кулон и наклонилась к банке так близко, что ее дыхание запотело на стекле. Голос у нее изменился. Стал ниже, ровнее, тяжелее, каждое слово падало, как монета на прилавок.

— Толик. Слушай меня. Заброшенная ветка метро. Три года назад. Не думай про то, что было потом. Вспомни сам момент. Какого цвета была водка в твоем стакане? И во что был одет человек, который тебе ее налил?

Вот это был правильный вопрос, я оценил. Не «кто тебя убил», об это память умолчит. А цвет водки и одежда, мелочи, которые проскакивают под блоком.

Толик открыл рот, чтобы выдать очередную байку про Витька. И не выдал.

Рассол в банке мелко задрожал. По мутной жидкости пошла рябь, укроп заметался, как в шторм. Лицо Толика исказилось: брови съехались, глаза заметались под веками, будто он смотрел кино, которое смотреть не хотел.

— Водка… — просипел он, и от обычного его гонора не осталось следа. — Она… слышь… она черная была. Тягучая. Как мазут. Я еще подумал, во бормотуха, а пацаны говорят, пей, халява… Горькая. Горелым отдавала. Как будто резину жгли…

— Кто налил? — тем же ровным, давящим тоном спросила Лера. — Одежда. Смотри на одежду.

Банка задребезжала. Котя вздыбил шерсть и зашипел из своего угла, глядя на банку в упор. У меня по спине поползли мурашки, а поясница заныла так знакомо, что я невольно выпрямился.

— Мужик… — захрипел Толик. — Мужик в пиджаке! Старый пиджак, коричневый, с заплатками на локтях! Такие… замшевые заплатки, как у препода из телика! Я на локти смотрел, потому что в глаза смотреть не мог! У него глаза… у него глаза пустые были! Как доска! Как доска школьная, когда с нее все стерли!

Лера не шевелилась. Только костяшки пальцев на кулоне побелели.

— Что он сказал?

— Он… — Толик задергался в рассоле, и голос у него сорвался на крик: — Он сказал: «Вы отчислены из жизни, Анатолий»! Вот так и сказал, официально, как в деканате! И мел! У него в руке мел был, белый, он его сжал, и мел крошился, сыпался, а он все сжимал и сжимал!..

Крик оборвался. Рассол колыхнулся последний раз и застыл. Толик обмяк, глаза у него закатились, и на несколько секунд в магазе стало очень тихо. Только холодильник гудел да Котя шипел из угла, прижав уши.

Я стоял и переваривал. Пиджак с заплатками. Пустые глаза, как вытертая доска. Мел. «Вы отчислены из жизни».

Всё как Толян ранее и рассказывал. Профессор. Бугор с Ботановской поляны, который пишет законы мелом и пускает нарушителей на фарш. Три года назад он лично, своими руками, налил работяге Толику стакан черной водки на заброшенной ветке метро.

В двух кварталах от моего ларька.

Параллельно я отметил кое-что еще, и это кое-что мне понравилось гораздо меньше. Лера ж ведь не просто задала вопрос. Альтушка продавила блок в чужой памяти голосом и кулоном, как отверткой замок вскрыла. Если у нее в блокноте записано Правило на такой вот гипноз, то с этой девушкой надо быть вдвойне осторожнее. Нет, втройне. Потому что сегодня она копалась в голове у Толика, а завтра, чисто теоретически, может спросить ровным низким голосом что-нибудь у меня.

Взять на заметку. Улыбаться и при необходимости махать.

— Если это он… — Лера отшатнулась от банки. Кулон у нее на груди тихонько потрескивал от холода. — Кротов, ты понимаешь? Университет просто… логово. Столовая у твари гораздо шире.

— И три года назад ее столовая включала наше метро, — мрачно закончил я. — Прекрасно. Обожаю, когда контрагент работает по всему району без франшизы.

В банке забулькало. Толик проморгался, повращал глазами и вернулся в родной режим с грацией телевизора, которому дали кулаком по крыше.

— Ух, ля-я-я! — выдохнул он. — Во торкнуло-то! Аж в ушах звенит! Вот я и говорю: паленая была водка! Паленей не бывает! Эта пенсия хренова меня отравить хотел! Отравить и обнести! У меня ж сотка в олимпийке лежала! Точно тебе говорю, брюнеточка, вот такие вот интеллигенты с виду, а по факту жулье! Никому верить нельзя!

Мы с Лерой переглянулись поверх банки.

Его мозг только что снова заботливо подмел осколки, застелил все клеенкой и списал встречу с древней тварью на бытовое отравление с попыткой кражи. Возможно, это была самая надежная защита психики, которую я видел в жизни. Никакая шкала Рассудка не нужна, если рассудка… ладно, не будем о грустном.

— Он всегда так? — тихо спросила Лера.

— Это его суперспособность. Я иногда завидую.

Лера убрала блокнот, щелкнув замочком, и посмотрела на меня уже без своей фирменной брони. Устало, прямо и по-деловому.

— Значит так, Кротов. Расклад изменился. Я думала, это локальная тварь, сидит в подвале, охотится по расписанию. А у нее территория и стаж. Такую в одиночку не выследить, я пробовала подступиться и чуть не… неважно. — Она дернула плечом. — Если мы хотим найти его в вузе и забрать его Правила, надо работать вместе. Иначе нечего и пытаться.

Предложение висело в воздухе, красивое и опасное, как все ее предложения. Я взял паузу и честно взвесил.

— Инфы мало, — сказал я наконец. — У нас есть пиджак, мел и одна жертва трехлетней давности, которая думает, что траванулась. С таким досье лезть в подвалы к твари, которая «отчисляет из жизни», я не готов. Это не охота, а какая-то доставка еды на дом. Только есть будут самого курьера.

— Предлагаешь сидеть и ждать?

— Предлагаю доразведку. — Я побарабанил пальцами по прилавку, выравнивая мысли, как пачки сигарет. — Смотри. Если он промышляет не только в вузе, а в промзоне и в метро, значит, тут, внизу, есть те, кто его видел. Свидетели, соседи… хз, недоеденные. Толик знает всю местную братву по кличкам. Колян с теплотрассы, Семеныч под путями, Людка эта Циркачка… Кто-то из них точно что-то видел. Или платит ему дань и знает график.

Лера медленно кивнула, и в ее глазах я увидел то, что понятно было без перевода.

— Опрос народа, значит, — сказала она. — Через голову в банке.

— Через консультанта, — поправил я. — У нас тут все официально.

— Э! — ожила банка. — Я все слышал! Опять меня без меня женили? Какой опрос, каких пацанов? Слышь, Денчик, за Коляна сразу говорю: он мелочь начнет стрелять, готовь рублей пятьдесят!

На следующий день, после занятий

До заброшенной ветки метро мы с Лерой шли пешком, через сквер Черные Пруды. Ноябрь честно отрабатывал программу: морось, тина, вороны с каркающей интонацией коллекторов.

— Значит, эта банка с рассолом попыталась взять мой номер телефона, — сказала Лера.

— Толик со всеми так. Не принимай на свой счет.

— Он назвал меня «черешенкой», Кротов. Отрубленная голова упыря из трехлитровой банки, — Лера вздохнула и повторила, словно мантру. — Назвала меня черешенкой.

— Могло быть хуже. Коте он предлагал «выйти раз на раз за гаражами».

Лера фыркнула. Почти засмеялась, но в последний момент удержала лицо. У нее это профессиональное, я уже привык.

— Я бы поставила на Котю, — сказала она. — Причем всю стипуху.

— Я тоже, — согласился с ней.

Вообще странное дело. Мы знакомы толком недели две, а идем рядом так, будто лет пять вместе прогуливаем пары. Она даже перестала смотреть на меня как на просрочку с нижней полки.

— И давно он у тебя живет? — спросила она.

— Меньше суток. Числится на балансе как декор с голосовой функцией. Директор не против. Толик знает район лучше любого навигатора, просто у него все демоны в голове записаны как «Колян-синяк» и «Серега после бодуна».

— Удобная картина мира.

— Завидую иногда.

Насыпь четырнадцатой ветки заросла бурьяном по пояс. Лера шла первой, уверенно, как по коридору родного вуза. Возле павильона вентшахты она свернула к неприметной бетонной лестнице, уходящей под землю.

Ее кулон уже покрылся инеем. А у меня заныла поясница. Два детектора ошибаться не могут, значит…

— Правило тут одно и простое, — сказала Лера, останавливаясь у ступеней. — Спускаемся молча и считаем ступени про себя. Если насчитаешь больше двадцати шести, то идёшь назад. Причем поднимаешься спиной вперед.

— А если меньше?

— Меньше не бывает. Бывает больше. Один раз было сорок.

— И что ты сделала?

— Мне было пятнадцать, я сделала глупость. Дошла до конца. — Она помолчала. — Не повторяй.

Я кивнул и начал считать.

Двадцать шесть. Ровно. Внизу нас встретил старый переход, облицованный той самой советской плиткой цвета «голубая тоска». Лампы горели через одну, и я подозревал, что вторая половина не перегорела, а просто… а просто хрен его знает.

Пахло сыростью, старой газетной бумагой и почему-то ванилью.

— Нам в тупик, — сказала Лера.

В тупике стоял киоск. Натуральная газетная будка из восьмидесятых: облупленная зеленая краска, окошко с амбразуру, выцветшая вывеска «СОЮЗПЕЧАТЬ». Только под вывеской кто-то аккуратно приписал мелом: «БЮРО НАХОДОК. Найдем то, что вы потеряли. Даже если вы не теряли».

За стеклом сидела бабулька.

Вязаная кофта, очки на цепочке, седой пучок. Милая, как реклама молочных продуктов. Портили картину две детали: во-первых, глаза у нее были без цвета вообще, просто прозрачные, как вода из-под крана. Во-вторых, вязала она не спицами, а собственными пальцами, слишком длинными и слишком гибкими.

Ногти у нее были очень длинные и острые, прямо как спицы.

— Лерочка! — обрадовалась бабулька. Голос был теплый, домашний. — Деточка моя! Сколько лет!

— Три месяца, баба Нюта, — вежливо сообщила Лера.

— В моем возрасте это и есть «сколько лет». Ох ты ж, а похорошела-то как. Прядки эти серенькие… Красиво. Сама делала или нашла чьи-то потеряшки?

— Сама.

— Жалко. Потерянные я бы выкупила.

Лера облокотилась на прилавок с непринужденностью постоянного клиента.

— Как торговля?

— Не жалуюсь. Вчера мужчина приходил, потерял смысл жизни в девяносто восьмом. Представляешь, сохранился! Лежал у меня в коробке из-под обуви, почти как новенький. Продала со скидкой, чисто из симпатии.

— А он что?

— Расплакался. Потом вспомнил, что смысл был так себе, и попросил вернуть деньги. — Бабулька вздохнула. — Возврату не подлежит, деточка. У меня не рынок.

Я стоял чуть позади и помалкивал. Правило номер раз при незнакомой аномалии: сначала слушай, потом считай, потом уже открывай рот.

— Баба Нюта, мы по делу, — сказала Лера. — Помнишь, я тебе зонтик вернула? Тот, что плакал по ночам?

— Помню, золотце. Хороший был зонтик, душевный. Я его пристроила в приличные руки.

— Ты тогда сказала, что должна мне услугу.

Пальцы бабульки перестали вязать.

— Сказала, — согласилась она уже другим тоном. Теплота из голоса ушла, как вода в песок. — Спрашивай.

— Нам нужна информация об аномалии. О том, кто сидит под Промтехом.

В переходе стало тихо. Даже лампы перестали гудеть, словно прислушались.

— Ох, деточка, — протянула баба Нюта. — Куда ж ты лезешь-то.

— Услуга, баба Нюта. По Правилам.

— По Правилам услуга равна услуге. Зонтик ты мне вернула, спасибо. А за такой вопрос зонтиком не расплатишься. — Прозрачные глаза уставились на Леру. — Тут доплата нужна.

— Какая?

Бабулька улыбнулась. Мне сразу захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Например, на инвентаризации.

— Отдай цвет своих глаз, Лерочка. Они мне всегда нравились. Сапфировые, редкие… Я тебе взамен обычные оставлю, серенькие. Практичные. Никто и не заметит.

— Нет.

— Подумай, деточка. — Голос стал медовым, обволакивающим. — Ты же устала. Я же вижу, сколько лет ты по грани ходишь. Ни туда, ни сюда. Люди тебя за свою не держат, наши тоже пока. А ты отдай цвет, сделай первый шажок… стань одной из Нас. Полноценно. Я вот отдала когда-то, и посмотри на меня: сижу в тепле, вяжу, никого не боюсь. Все боятся меня.

— Ты сидишь в будке в мертвом переходе, баба Нюта.

— Зато на своей должности! — В голосе лязгнуло что-то железное. Словно лязг спиц. — А ты кем будешь через десять лет? Сумасшедшей теткой с блокнотиком? Отдай цвет, приблизь чудный момент. Я ж по-доброму предлагаю. Пока по-доброму.

Пальцы бабульки удлинились еще на пару сантиметров и легли на прилавок. Длинные и острые ногти призывно постукивали. Лера стояла прямо, но я видел, как она крутит кольцо на большом пальце. Быстро-быстро.

Так. Ладно. Мой внутренний жабо-бухгалтер аж воспылал. Дружба дружбой, а сейчас у нас на глазах партнеру по рейду пытались навязать кабальную сделку с уводом актива. Как человек торговли я такое не уважаю.

Я мягко отодвинул Леру плечом и шагнул к окошку.

— Добрый вечер. Прошу прощения, что вмешиваюсь в переговоры.

Достал из кармана бейдж и положил на прилавок картинкой вверх. «Денис. Стажёр».

— Коллега, давайте без цыганщины.

Прозрачные глаза моргнули. Пальцы бабульки замерли.

— Я из узла в Веретейском тупике, — продолжил я ровным кассовым голосом, которым обычно сообщаю, что акция на этот товар закончилась вчера. — Дом четыре А. Мы с вами, между прочим, единая логистическая сеть. Изнанка, розница, обслуживание населения. И у нас, коллега, есть стандарты работы с клиентом.

— Магазин… — прошелестела баба Нюта. Она наклонилась к стеклу и повела носом, буквально принюхиваясь ко мне. — От тебя пахнет Магазином. Терминалом. Подсобкой… — Она отшатнулась. Пальцы поспешно втянулись до обычной человеческой длины. — Кассир. Действующий кассир Узла…

— Стажер, если по штатному расписанию. Но касса моя, склад мой, и накладные подписываю я.

Бабулька выпрямилась и торопливо поправила очки. Милая улыбка вернулась на место, только теперь в ней читалось столько уважения, что мне стало неловко.

— Что ж вы сразу не сказали, молодой человек! Я ж не знала, что девочка теперь под Узлом ходит! Совсем ж другой разговор, это ж коллеги…

Краем глаза я поймал лицо Леры. Ледяная Королева смотрела на меня так, будто я на ее глазах достал из кармана живого единорога и расплатился им в трамвае. Чиркнув единорожьей задницей по терминалу вместо карты.

— Предлагаю бартер по накладной, — сказал я. — Информация об Профессоре против товара из спецассортимента. У меня с собой две пачки «Беломора Изнаночного». Крепкие, с дымком из тумана, срок годности не наступит никогда, потому что дата выпуска не существует.

Я выложил пачки на прилавок. Захватил их со склада утром, чисто на всякий случай. Правило снабженца: идешь на переговоры, бери валюту. Или товар.

Баба Нюта посмотрела на пачки, и в прозрачных глазах впервые появился цвет. Табачно-желтый, жадненький.

— Ох, «Беломорчик»… — Она погладила пачку пальцем. — Сорок лет не курила настоящего. Тут разве достанешь, в переходе-то… А уйти сама отсюда я не могу…

— Значит, договорились?

— Договорились, договорились. — Пачки исчезли под прилавком со скоростью, которой позавидовал бы мой терминал. — Только уговор: я про Профессора знаю мало. Он не нашего круга, он… типа Большой Начальник. Из старых. Но я знаю, кто знает больше.

— Слушаем.

Бабулька понизила голос и поманила нас ближе.

— Есть тут один, по прозвищу Бездомный. Старожил, еще при мне тут поселился, а я тут с семьдесят девятого. Он с Профессором… ну, скажем так, у них история. Бездомный про вашего Профессора знает такое, чего в официальных бумажках не написано.

— Где его искать?

— А вот тут внимательно, детки. — Баба Нюта подняла палец. — Живет он на соседней станции. На той, которой не существует.

— В смысле заброшенной? — уточнил я.

— В смысле не существует, кассир. Ее никогда не строили. Станции нет ни на одной схеме, ни в одном проекте. Но она есть, потому что когда-то очень этого захотела. Понимаешь разницу?

— Как товар, который не значится в накладной, но лежит на складе.

— Умница! — восхитилась бабулька. — Сразу видно, наш человек. Так вот. Попасть туда можно только с технической платформы, это триста метров дальше по тоннелю, за красной лампой. И только по Правилу.

Лера уже достала свой черный блокнот. Ручка зависла над страницей.

— Диктуй, баба Нюта.

— Записывай, золотце. Выходите на платформу. Идете по ней от начала до конца, ровно семнадцать шагов, не больше и не меньше, у кого ноги длинные, тот пусть семенит. На седьмом шаге закрываете глаза и делаете три шага вслепую. На десятом говорите вслух: «Мне некуда идти». И это должно быть правдой, детки. Хоть на капельку, хоть на донышке души, но правдой. Поезд чует фальшь.

— А потом?

— Потом дошли до конца платформы, встали лицом к тоннелю и ждете. Не садитесь, не приваливайтесь к стене, не смотрите на часы. За вами приедет Поезд.

Она сделала паузу и посмотрела на нас поверх очков.

— И вот тут самое главное. Дверь откроется одна. Одна на весь состав. В нее и заходите, в другие даже не заглядывайте, что бы вы там ни увидели и кто бы вас оттуда ни звал. Выходите на первой же остановке. На первой! Проедете свою станцию, останетесь кататься. А катается он, детки, вечно. Я лично двоих знаю, что до сих пор ездят. Один мне иногда машет из окна, когда состав мимо проходит.

— Весело тут у вас, — сказал я.

— Метро, милок. В Москве на самом деле ВСЕ линии кольцевые, если присмотреться.

Лера дописала, перечитала и защелкнула замочек на блокноте.

— Спасибо, баба Нюта.

— Не за что, деточка. — Бабулька снова взялась за вязание. Пальцы замелькали. — И это… ты на меня не серчай за глаза-то. Работа такая. Увидела красивое, предложила цену. Ты б тоже предлагала, посиди тут с мое.

— Я запишу это в блокнот в раздел «не поворачиваться спиной», — сухо произнесла Лера.

— Вот и умничка. Правильно воспитанная девочка. — Она повернулась ко мне и вдруг подмигнула. — А ты, кассир, заходи еще. Может, по обмену чего организуем. У меня тут потерянных зонтиков полный ящик, а у вас, я слышала, зонтики хорошо идут в дождливые Правила…

— Оставьте контакт, я передам закупщику, — ответил я на автомате. Хотя понятия не имел, есть ли у нас закупщик вообще?

— Ишь ты. Закупщику. — Баба Нюта расплылась в улыбке. — Точно наш человек.

Мы пошли обратно по переходу. Лампы провожали нас гудением, теперь почти дружелюбным.

Лера молчала шагов двадцать. Потом не выдержала.

— Кротов.

— М?

— Я семь лет выстраивала отношения с этой будкой. Семь лет. Зонтики, услуги, обмены, реверансы. А ты подошел, показал бейджик за тридцать рублей, и баба Нюта чуть честь тебе не отдала.

— Бейджик бесплатный. Выдается при трудоустройстве, — я пожал плечами.

— Ты понимаешь, что это ненормально? — Она развернулась ко мне, и в сапфировых глазах, которые чуть не ушли с молотка, горело чистое возмущение. — Баба Нюта одна из самых опасных аномалий Метро. Это тебе не какой-нибудь Толик-Алкоголик! Она… да она… И все это подчиняется… торгашам? Твой ларек в авторитете у Метро⁈

— У нас единая логистическая сеть, — пожал плечами я. — Я это наугад ляпнул, но оказалось правдой. Ты слышала бабушку.

— Я сейчас закричу!

— Не советую. Мы еще ступени не прошли, а Правило про молчание на лестнице никто не отменял.

Лера открыла рот. Закрыла. Посмотрела на лестницу, потом на меня, и я впервые увидел, как Ледяная Королева беззвучно ругается одними губами.

Мы поднялись молча. Двадцать шесть ступеней, все честно.

Наверху моросило по-прежнему. Лера подняла воротник кожанки и кивнула в сторону насыпи.

— Техническая платформа. Триста метров за красной лампой. Идем сегодня или готовимся?

— Готовимся. Неизвестно, сколько это приключение займет времени, так что лучше пойдем на выходных. Плюс мне нужно домой, к терминалу. — Я покрутил в пальцах ручку-мультитул. — «Мне некуда идти» должно быть правдой хоть на донышке. А у меня, между прочим, есть подсобка, кот и трудовой договор. С моей стороны фраза прозвучит фальшиво, и поезд это почует.

— И что делать?

— Есть идея. Перед выходом открою уведомления от деканата. Три пропущенных лабы и долг по матстатистике. После этого «мне некуда идти» я скажу с такой искренностью, что поезд еще и дверь придержит.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом. Потом уголок ее рта дрогнул.

— Знаешь, Кротов, что самое страшное?

— Что?

— Это действительно сработает.

Несколько дней спустя

Красную лампу мы нашли ровно там, где обещала баба Нюта. Она висела над входом в тоннель и мигала с ленцой пенсионера, который давно всем всё доказал.

За ней начиналась техническая платформа. Узкая бетонная полоса, метров пятьдесят, освещенная тремя лампочками на весь отрезок. По моим прикидкам, экономия электричества тут достигла уровня искусства.

И еще там были Тени.

Они стояли вдоль стены. Штук семь или восемь, высокие, худые силуэты без лиц, слегка покачивающиеся, как водоросли в аквариуме. Их человекоподобные очертания можно было принять за игру света, но я уже был слишком тёртым калачом, чтобы на это купиться.

Кулон Леры заиндевел, моя же поясница выдала твердую семерку по десятибалльной.

Лера замерла у края платформы и раскрыла блокнот на заложенной странице.

— Так, — прошептала она. — Баба Нюта про это не сказала, но я знаю кое-что из других источников. Правило платформы, записано четыре года назад. «Тени охотятся только на одиночек и соперников. Те, кто связан узами, для них невидимы».

— Узами? Какими узами? — я приподнял бровь.

— Тут не уточняется. — Она перечитала страницу. — Я тогда прошла с толпой пьяных диггеров, они друг друга обнимали и пели. Тени их не тронули.

— Предлагаешь петь?

— Предлагаю… — Лера захлопнула блокнот и посмотрела на меня с лицом человека, который сейчас будет сдавать кровь. — Предлагаю изобразить пару.

— Какую пару?

— Влюбленную, Кротов. Не тупи.

Пауза вышла содержательная.

— В смысле, за руки взяться? — переспросил я на всякий случай.

— В смысле, за руки взяться, прижаться и идти так, будто нам хорошо вместе. — Она произнесла это тоном судмедэксперта, зачитывающего протокол. — Это чисто механика Правила. Ничего личного.

— Разумеется. — кивнул я медленно. — Стелс-режим.

— Именно.

— Как ведро на голову в Скайриме.

— Не играла, но думаю, что да.

Она протянула руку. Я взял. Ладошка Леры полностью поместилась в мою ладонь, и оказалась холодная и напряженная, как у человека на детекторе лжи. Подозреваю, моя была не лучше.

Мы шагнули на платформу.

Со стороны это, наверное, выглядело душераздирающе. Лера прижалась к моему плечу, глядя строго перед собой. Я сжимал её руку так осторожно, будто она была стеклянной витриной с алкоголем.

«Спокойно, Кротов. Это просто социальный камуфляж. Рабочая ситуация. Главное, следи за карманами, а то изобразишь тут Ромео, а потом недосчитаешься кошелька и ручки-мультитула».

Первая Тень качнулась в нашу сторону.

Лера, не сбавляя шага, положила голову мне на плечо. От нее пахло полынью и кожаной курткой. Я на всякий случай изобразил на лице нежность. Судя по отражению в темном стекле щитка, получился оскал человека, у которого свело челюсть.

Тень зависла в метре от нас. Безликая башка наклонилась, изучая.

А потом Тень потеряла к нам интерес и отвернулась. Как продавец, увидевший, что покупатели «просто смотрят».

Остальные даже не дернулись. Мы шли мимо их ряда, и они обтекали нас, как вода камень. Для них нас просто не существовало.

— Работает, — выдохнула Лера мне в плечо.

— Не расслабляйся. Держим легенду до конца платформы.

— Кротов.

— Что?

— Ты второй рукой гладишь меня по плечу.

— Это для достоверности.

— Достоверность зафиксирована. Хватит.

Конец платформы мы отыграли по сценарию бабы Нюты. Семнадцать шагов, я честно отсеменил. На седьмом закрыли глаза, три шага вслепую, доверяя друг другу больше, чем я доверяю банковским приложениям.

На десятом сказали хором:

— Мне некуда идти.

Я перед выходом честно перечитал письмо из деканата. «Уважаемый Кротов Д. А., в случае непогашения академической задолженности…» Фраза прозвучала с такой искренностью, что где-то в глубине тоннеля дрогнул воздух.

Мы дошли до края, встали лицом к черноте и замерли. Часы на моей руке тикали. Я их не видел, но слышал. Дедушкин хронограф работал вопреки всему, и это успокаивало.

А потом из тоннеля ударил свет.

Поезд выкатился беззвучно. Вообще без звука, и это было хуже любого грохота. Старые вагоны, тип «Еж», такие я видел только на картинках: округлые бока, ребристые борта, синяя выцветшая краска. За окнами горел желтый свет, теплый и мертвый одновременно.

Состав остановился. Двери открылись… точнее, одна дверь. На весь поезд.

В соседних вагонах за стеклами что-то шевелилось. В одном окне я разглядел женщину, которая махала нам рукой и улыбалась. Улыбка была прекрасная, но рука сгибалась в трех лишних местах.

— Не смотрим, — сказала Лера.

— Уже не смотрю.

Мы зашли в открытую дверь. Вагон встретил нас пустотой, желтым светом и рекламой на стенах: «Летайте самолетами Аэрофлота», «Храните деньги в сберегательной кассе».

Плакаты выглядели новыми. Словно их поклеили совсем недавно. Это напрягало больше, чем если бы они истлели. Или если бы на них были изображены какие-нибудь адские твари со скелетами.

Двери закрылись. Поезд тронулся, все так же практически беззвучно.

Мы сели на жесткий диван у дальней стены. Лера достала из внутреннего кармана кожанки два картонных билетика, пожелтевших, с фиолетовым штампом.

— Держи. Билет московского метрополитена, образца тридцать седьмого года. Выменяла у одного коллекционера с Изнанки. Здесь ходят слухи про Контролера, так что я подготовилась.

— Контролер? — я приподнял бровь. — Проверяет билеты прямо в поезде метро?

— Я без понятия, — Лера пожала плечами. — Говорят, что в ранние годы советского метро контролеры именно так и работали. Но я не историк. Можешь у него этот вопрос лично уточнить.

— Угумс… Контролер опасен?

— Очень. — Она понизила голос. — По моим записям, безбилетников он выводит из поезда. Проблема в том, что выводит он их не на станцию.

— А куда?

— Никто не возвращался рассказать.

Я взял билетик. Картонка была теплая, как живая. Я решил об этом не думать.

Он появился на третьей минуте пути. Просто возник в конце вагона, между «Аэрофлотом» и «сберкассой». Высокая фигура в форме метрополитена старого образца: китель, фуражка, кожаная сумка на боку. Лицо под козырьком разглядеть не получалось, как я ни старался. Глаза соскальзывали с него, как с намыленного. И я просто перестал пытаться.

Контролер двинулся к нам. Шаги его как будто отставали от движений на полсекунды, звук шел следом, как плохой дубляж.

— Ваши билеты, — проскрипел он. Голос напоминал несмазанную дверь, которую заставили говорить.

Мы с Лерой протянули картонки. Я немного нервничал, а Альтушка двигалась спокойно и уверенно, отработанным жестом.

Контролер взял билеты. Поднес к лицу и некоторое время рассматривал.

После чего вернул.

— Проездные документы недействительны для данного маршрута, — проскрежетал он. — Предъявите студенческий билет.

Лера моргнула. Ее рука уже пошла к внутреннему карману, автоматически, как у любого студента при слове «студенческий», и вот тут у меня в голове зазвенело.

Не, не в голове даже. В пояснице.

Я едва успел перехватить ее запястье.

Лера глянула на меня. Я едва заметно качнул головой. Думай, Кротов, думай быстро. Контролер в аномальном метро просит студенческий. Не паспорт, не билет, а именно документ, привязывающий тебя к вузу. К Промтеху. К месту, где в подвале сидит существо, которое «отчисляет из жизни».

Если это древний контролер из времен раннего Московского метро… будет ли он спрашивать студенческий? Не знаю, честно. Но нехорошее предчувствие засосало под ложечкой.

Показать студенческий значит подтвердить статус. Оформить себя в чужой системе учета. А в чью систему учета нас пытаются внести, я догадывался с одной попытки.

— Уважаемый, — сказал я, вставая. — Давайте по порядку.

Достал из кармана бейдж и предъявил.

— Кротов Денис. Узел «Продукты 24», Веретейский тупик, четыре А. Нахожусь в служебной поездке по вопросам снабжения. Студенческий билет предъявлять отказываюсь, так как еду не как студент, а как сотрудник розничной сети. Разницу чувствуете?

Контролер замер. Фуражка чуть наклонилась.

— А спутница? — проскрипел он.

— Спутница… — Я повернулся к Лере. — Покажи ему читательский. Или паспорт. Что угодно, кроме студенческого.

Лера соображала быстро, этого у нее не отнять. Из кармана появился потрепанный читательский билет районной библиотеки.

— Соколова, — сказала она ровно. — Читатель. Еду за книгой.

Контролер взял читательский. Поднес к лицу. И тут его заклинило.

— Статус… не подтвержден, — заскрежетал он, и в скрипе появились сбои, как в заедающей пластинке. — Пассажиры не являются… учащимися… цель поездки вне юрисдикции кафедры… вне юрисдикции… кафедры…

Фигура пошла рябью, как изображение на старом телевизоре. Китель, фуражка, сумка, все растворилось в желтом свете вагона. Через секунду в проходе никого не было. Только читательский билет Леры спланировал на пол.

Она подняла его двумя пальцами и посмотрела на меня.

— «Вне юрисдикции кафедры», — повторила она медленно. — Кротов. Контролер аномального поезда сослался на кафедру.

— Ага. И спрашивал этот раритет не советский билет, а современный студенческий. — Я сел обратно, чувствуя, как отпускает поясницу. — Кто-то науськал его отлавливать студентов Промтеха. Персонально.

— Профессор.

— Ага. Похоже, у него там не логово, а целая корпоративная сетка. С филиалами и контролерами на транспорте.

Лера медленно убрала читательский и что-то записала в блокнот. Рука у нее почти не дрожала. Почти.

Остаток пути мы проехали молча. Каждый переваривал свое.

Станция открылась внезапно. Тоннель просто кончился, и поезд вплыл в пространство, которого не должно было быть.

[[ERROR… LOCATION_NOT_FOUND…]]

Где-то пели птицы.

Пели они правильно, чисто, с идеальным балансом высоких и средних частот. Ровно в четырнадцать ноль-ноль тонко и дорого взвизгнула кофемашина, перемалывая зерна элитной спешелти-арабики. Сквозь открытое окно, за которым колыхались кроны платанов, тянуло теплым, нагретым на солнце камнем и беззаботным римским или, возможно, мадридским летом.

Человек, сидящий за массивным столом из морёного дуба, птиц не слушал.

Он знал, что ровно через сорок секунд трель малиновки повторится — нота в ноту, миллисекунда в миллисекунду. Как и вчера. Как и год назад. Как и…

В тишине кабинета ритмично щелкали кнопки старого, массивного калькулятора Citizen. И глухо, размеренно звякала серебряная ложечка о стенку фарфоровой чашки.

Дзинь. Глоток.

Человек поставил чашку на блюдце и перевел взгляд на экран ультратонкого ноутбука.

На матовом дисплее не было ни биржевых сводок, ни графиков биткоина. Интерфейс программы выглядел так, словно его писали в конце девяностых для самой унылой бухгалтерии в мире. Серые окна, квадратные кнопки, шрифт Arial. В левом верхнем углу скромно значилось: «АУС: Ритейл-Изнанка. Модуль Управления Персоналом».

По центру экрана висело окно верификации. Никаких отпечатков пальцев или сканирования сетчатки. Система безопасности здесь работала на иных принципах.

[АВТОРИЗАЦИЯ. Подтвердите уровень корпоративной эмпатии. Введите допустимый процент безвозвратных потерь среди стажеров 1-го Уровня при контакте с Сущностями класса «Охотник»]

Пальцы человека легли на клавиатуру.

— Скажем так, — негромко произнес бархатный, уверенный баритон, — розница требует жертв. Но в разумных пределах.

Он вбил цифру: «15%».

[ДОСТУП РАЗРЕШЕН. Добро пожаловать, Директор]

Директор удовлетворенно хмыкнул, открыл вкладку «Узлы» и отфильтровал список по Московскому региону.

Его интересовала всего одна точка. Та самая, в Чернопрудово, фасад которой еще недавно нуждался в срочной регенерации.

Мальчик пережил Штрафной режим. И ещё пару серьезных заварушек.

Один, в темноте, с открытыми настежь дверями, без опыта. Пережил и, самое главное, защитил кассу.

Директор сделал еще один глоток чая. Курсор мыши щелкнул по строчке «Кротов Денис Анатольевич». Затем перешел в скрытый раздел, доступный только высшему руководству: «Генеалогический анамнез и резервы Психоустойчивости».

Система на секунду задумалась, подтягивая данные из Архивов Наблюдателей.

На экран вывелось Досье № 42-А.

[СУБЪЕКТ: Кротов Анатолий Иванович (Отец сотрудника)]

[Профессия: Слесарь-сантехник, грузчик]

[Статус угрозы для Изнанки: Пассивно-непробиваемый. Отражает ментальные атаки полным их игнорированием]

Директор придвинулся ближе, вчитываясь в прикрепленный рапорт ликвидатора.

*'Сводка от 12.11.1998 г. Объект: Завод РТИ, подвал цеха № 4.

Зафиксирован пространственный разрыв. Из бреши произошел выброс гнили 3-го порядка. Сущность начала формировать локальный Домен Ужаса, транслируя в умы заводчан образы космической пустоты, тщетности бытия и хтонического отчаяния. Двое рабочих сошли с ума, смена эвакуирована.

Субъект Кротов А. И. прибыл на место прорыва спустя сорок минут. Субъект находился в состоянии умеренного похмелья и сильного раздражения.

Согласно аудиозаписи, когда Сущность попыталась показать Кротову А. И. его собственные кишки, пожираемые червями Бездны, Субъект произнес: «Да мне похеру, че ты там мне показываешь, у меня смена через полчаса кончается, а мне еще за пивом идти. Уйди с трубы, падла».

Игнорируя парализующий ужас, Субъект будучи в состоянии алкогольного опьянения перекрыл вентиль, наложил на пространственный разрыв резиновый жгут и замотал его синей изолентой (предположительно, активировав неосознанный ритуал «Пролетарской Печати»). После удара разводным ключом «на 32» Сущность испытала глубочайший когнитивный диссонанс, впала в депрессию от собственной ничтожности и самоликвидировалась.

Резолюция: Вербовке не подлежит. Отсутствие страха вызвано отсутствием интереса к вселенной'.*

Директор тихо рассмеялся. Звук его смеха был сухим, как шелест купюр.

Так вот в кого мальчишка такой… интересный. Это у Кротовых наследственное. Они из тех самых людей, с той дурной Кровью…

Прервав мысли Директора, подгрузилось Досье № 42-Б.

[СУБЪЕКТ: Кротова Анна Васильевна (Мать сотрудника)]

[Профессия: Санитарка районной больницы]

[Статус угрозы для Изнанки: Активно-агрессивная доминация через санитарно-гигиенические нормы]

Директор щелкнул по отчету.

*'Сводка от 03.04.2012 г. Объект: ЦРБ, приемный покой.

Зафиксировано появление «Бледного Жнеца» (Сущность 4-го класса). Жнец прибыл в отделение хирургии для жатвы угасающих пациентов. Аура сущности вызывала у персонала неконтролируемый тремор, некроз тканей и остановку сердца на дистанции до 10 метров.

Субъект Кротова А. В. в этот момент осуществляла влажную уборку коридора. Столкнувшись с Жнецом, Кротова А. В. не подверглась панике. Вместо этого Субъект возмутилась фактом того, что неизвестный оставляет грязные пыльные следы на свежевымытом линолеуме.

Цитата по памяти спасенных очевидцев: «Куда прешь по мытому, наркоман бледный⁈ Бахилы где⁈ А ну пошел отсюда, у меня только подсохло, ироды!».

Субъект Кротова применила к Жнецу деревянный инвентарь (швабра ГОСТ 21870−94), обильно смоченный водным раствором гипохлорита натрия («Белизна»). Физический урон от щелочи, помноженный на унизительный формат изгнания (тычок грязной тряпкой по ногам), нанес Жнецу непоправимый ментальный урон. Сущность с позором ретировалась через окно туалета.

Резолюция: Крайне опасна для Изнанки. Соблюдение графика уборки превалирует над страхом смерти'.*

В кабинете повисла долгая тишина. Только старый Citizen издал тихий пластиковый щелчок — Директор машинально набрал на нем несколько цифр, подсчитывая рентабельность.

— Хлорка и швабра… — задумчиво пробормотал он. — Мать и Отец, оба с дурной Кровью… у таких только Дениска и мог родиться. Если ЭТО проявит себя в мальчике в полной мере…

Он не договорил, словно не хотел поминать вслух… некоторые вещи. Пальцы Директора запорхали по клавиатуре. Ему нужно было оставить системную пометку в личном деле Кротова. Короткую, но определяющую дальнейшую судьбу парня.

Поле «Рекомендации для Терминала» мигнуло. Директор напечатал:

[Статус актива: Критически ценный. Степень удержания: Максимальная. Перспектива развития: Старший региональный менеджер]

Он замер, обдумывая последнюю фразу. Парень оказался смышленым. Слишком смышленым. Уже заводит связи с местной швалью из Метро и Вуза, приручил кота.

Того гляди, ещё и начнёт задавать правильные вопросы про Правила.

Директор скривил губы. Мальчишка должен принадлежать Магазину. Его нельзя отпускать. Ни под каким предлогом.

Он стер последнюю строчку и переписал её заново:

[Стимулировать переход на Уровень 2 (Ночной Узел) любыми методами. Подготовить протокол «Глубокое Укоренение». Заблокировать любые легальные пути увольнения]

Enter. Клавиша мягко просела, отправляя команду в ядро Системы. Магазин в Веретейском тупике получил новые инструкции.

— Скажем так, — произнес Директор в пустоту своего идеального римского полдня, поднимая фарфоровую чашку. — Это было моё лучшее кадровое решение за последние лет сорок. Студент, который будет биться за мою выручку так же яростно, как его мать билась за чистый пол.

Тррррр-р-р-р! Тррррр-р-р-р!

Идеальную симфонию римского полдня прервал звук, которого здесь не должно было быть в принципе.

На краю массивного дубового стола задребезжал старый дисковый телефон. Тяжелый, эбонитовый, советского образца. Его звонок резал слух своей механической, ржавой резкостью, грубо вклиниваясь между пением малиновки и шипением дорогой кофемашины.

Директор, не отрывая взгляда от монитора с финансовой сводкой, неспешно допил чай. Поставил чашку на блюдце. И лишь потом поднял тяжелую черную трубку.

— Добрый день, Аркадий Анатольевич, — произнес он бархатным, отглаженным баритоном. — И вам не хворать. Хотя в вашем случае это пожелание звучит скорее как издевка, уж простите.

Из трубки донеслось сиплое, трескучее шипение, невероятно похожее на звук, с которым кусок мела с силой крошат о школьную доску.

— Нарушение юрисдикции? — Директор насмешливо приподнял бровь, хотя в пустом кабинете этого никто не мог оценить. — Ох, какие страшные слова вы говорите… Мой сотрудник просто пользуется общественным транспортом. У нас, знаете ли, свобода перемещения прописана в Конституции.

В трубке снова заскрежетало. На столе Директора мелко задрожала ложечка. Динамики ноутбука зафонили мерзким высоким звуком.

— Ваш человек сам виноват, — невозмутимо перебил Директор, перебирая пальцами по клавиатуре. — Кто же требует студенческий у работника розничной сети? Мой стажер при исполнении. Он вам не напуганный первокурсник перед зачетом. У него план продаж, недостача по огурцам и ночная смена. Он на вашу бюрократию плевать хотел. Как и я, уж простите за честность.

В телефоне раздался низкий, угрожающий гул. Пальцы Директора легли на старый калькулятор Citizen.

— Решили принять меры? — Директор снисходительно вздохнул. — Как это по-советски прямолинейно, Аркадий. Никакой фантазии.

Очередная реплика из трубки заставила Директора издать тихий, сухой смешок, похожий на шелест новых купюр.

— На фарш? — Директор откинулся в кресле. — Попробуйте. Но я вам по старой памяти советую: не лезьте. У парня тяжелая, пролетарская кровь. Он этот эскалатор вывернет наизнанку и вам в глотку запихнет, если поймет, что из-за вас опаздывает на работу.

Голос в трубке сменил тональность. Скрежет стал вкрадчивым, вопросительным.

Директор остановил палец над клавишей калькулятора. Взгляд его потемнел, став холодным и расчетливым.

— А, девчонка… — медленно протянул он. — Да. Я в курсе, что она с ним.

Трубка алчно зашипела, требуя ответа.

— Так она не в моем штатном расписании, — равнодушно бросил Директор, поправляя манжету идеальной белой рубашки. — Не числится на балансе Магазина, не приносит выручку.

Он взял серебряную ложечку и снова легонько помешал давно размешанный чай.

— С ней делайте что хотите, Аркадий, мне всё равно. Девочка вам по зубам, её защита — дешёвый фокус. Кушайте на здоровье. Только моего кассира не задерживайте. Чтоб не позднее восемнадцати ноль-ноль. Ему ещё на ночную выходить… Приятного аппетита.

Директор положил трубку на рычаг. Звук отключившегося пластика прозвучал как удар судейского молотка.

Ровно через сорок секунд за окном снова запела малиновка. Нота в ноту.

Миллисекунда в миллисекунду.

Станция была красивая. Вот что самое жуткое.

Мрамор, настоящий, кремовый с прожилками. Люстры под потолком, бронзовые, с плафонами в виде тюльпанов, и половина из них горела теплым живым светом. Колонны уходили вверх правильными рядами. На торцевой стене красовалась мозаика: рабочие и колхозницы тянулись к солнцу, только вместо солнца в центре мозаики зияла просто дыра в стене, аккуратная и круглая, и из нее тянуло сквозняком.

Название станции на путевой стене отсутствовало. Вместо букв висели пустые крепления, а под ними кто-то мелом написал: «А ВЫ УВЕРЕНЫ?».

Не советское искусство, а бездушная пародия на него. Словно делала нейросеть… либо нечто из иного измерения, которое долго изучало наш мир, но так и не научилось подражать ему в совершенстве. И отдельные детали выдавали руку… щупальце твари.

— Первая остановка, — сказал я. — Выходим.

Дверь выпустила нас и закрылась. Поезд ушел в тоннель так же беззвучно, как пришел, и стало слышно, как капает вода где-то за колоннами.

— Станции нет ни на одной схеме, — тихо сказала Лера, оглядываясь. — Но ее строили. Смотри на мрамор, на люстры. Кто-то вложил в нее годы работы.

— Самое интересно, что кто-то ее потерял. — Я вспомнил будку бабы Нюты. — Целую станцию.

— Прозвучало так, будто лежит она у кого-нибудь в коробке из-под обуви, — хмыкнула Лера.

— Не удивлюсь, если так и есть. Со всей этой чертовщиной порой уже непонятно, что реально, а что нет.

— Лучше и не скажешь…

Бездомного мы нашли по… кхм… запаху и теплу. В дальнем конце станции, за колоннами, обнаружился служебный отнорок с теплотрассой: толстые трубы в обмотке, от которых шел жар. На трубах было устроено гнездо из одеял, картона и старых пальто.

А весь пол вокруг покрывали формулы.

Углем, мелом, чем-то бурым. Интегралы, матрицы, длинные цепочки преобразований, расползающиеся по мрамору, как трещины. Некоторые уравнения я даже узнал, третий курс не прошел даром. Другие выглядели так, что узнавать их не хотелось.

Посреди этого математического ковра сидел человек. Старик в пяти слоях одежды, с бородой-веником и глазами, которые смотрели одновременно на нас и куда-то за нас. А иногда и друг на друга.

В руке он держал кусок угля и дописывал очередную строчку.

— Неверно, — бормотал он. — Граничные не сходятся… Опять не сходятся. Если взять предел по контуру, то деканат схлопнется внутрь себя…

— По-моему, отличный план, — вполголоса заметил я. — Целиком и полностью одобряю такие расчеты.

— Здравствуйте, — сказала Лера, делая шаг вперед. — Вы Бездомный?

Старик дернулся. Оглядел нас, повел в воздухе грязным пальцем, словно считывал штрих-код. Или начальные условия формулы.

— Бездомный… — Он усмехнулся в бороду. — Так меня тут кличут, да. А когда-то была фамилия. Кафедра была. Доцент был… — Уголь в его пальцах хрустнул. — Вы из Промтеха. Чую. От вас несет линолеумом, пересдачами и дешевым кофе.

— Кофе у меня по акции, попрошу без оскорблений, — парировал я. — А вот насчет Промтеха вы угадали. Баба Нюта сказала, вы знаете того, кто сидит под Литейным корпусом.

При слове «Литейный» старик вздрогнул всем телом, уронил уголь и попятился по трубам, вжимаясь в свои тряпки.

— Прочь! Идите прочь! — зашипел он, размахивая руками. — Передайте Профессору, что я не вернусь! Та… матрица… больше… не перемножится!

— Да никто нас не присылал, дед, успокойся, — Лера попыталась говорить мягко, но полезла в сумочку. — Мы просто за информацией. Заплатим.

Она вытащила тысячную купюру.

Бездомный, увидев деньги, взвизгнул, как от удара током, и забился в самый угол теплотрассы.

— Убери! Убери эту мерзость! — завопил он, зажмурившись. — Она врет! Бумага всегда врет, она сама себе цену придумывает! Инфляция реальности! На ней лица… лица смотрят и судят! Осуждают меня! Уберите мертвые портреты!

Мы с Лерой озадаченно переглянулись. Кажется, переговоры зашли в тупик.

— Лера, прячь, — скомандовал я, оттирая ее плечом.

— Что это за бездомный, который от денег шарахается? — недовольно пробубнила она, возвращая деньги в кошелек.

— Ты ему еще крипту предложи. И добавь, что за биткоином будущее. Ну, чтобы он окончательно в сингулярность выпал. Здесь нужен другой номинал.

В голове зажглась мысль. Я сунул руку в карман куртки. Там с прошлой недели болталась горсть мелочи, которой расплатился один из ночных клиентов. Советские копейки. Сканер подтвердил их реальность, Терминал принял, а я припрятал «на сдачу», доверяя внутреннему жабо-бухгалтеру.

Я выгреб их на ладонь и слегка потряс.

Дзинь! Звук меди и мельхиора звонко ударил по мраморным сводам.

Бездомный замер. Его крик оборвался на полуноте. Старик медленно открыл глаза и уставился на мою руку. Мутная пелена безумия в его взгляде вдруг начала рассеиваться, словно туман над Веретейским тупиком под лучами моего УФ-прожектора.

Он потянулся вперед и взял монеты. Бережно, двумя трясущимися ладонями, как птенца.

— Настоящие… — выдохнул он. Голос изменился. Из него ушла истерика, осталась только бездонная, смертельная усталость. — Стабильные. Семьдесят девятый год… СССР… Как же давно я не держал в руках… нормальный мир.

Он поднял на меня осмысленные, пронзительно-умные глаза. Глаза настоящего советского ученого, которые строили страну и искренне верили в светлое будущее.

— Оплата принята, молодой человек. Что вы хотели узнать?

— Что сидит под Литейным корпусом? — тут же спросила Лера. — Профессор. Что это за монстр? Как он пишет свои Правила?

Старик горько, сухо рассмеялся. Смех отразился от стен пустым эхом.

— Монстр? Аркадий монстр? Ох, детки… Если бы вы только знали, как банально всё начиналось. Никто не вызывал демонов, не крутил спиритические блюдечки. Мы, знаете ли, советские ученые! Я и Аркадий Анатольевич.

— То есть вы не сатанисты, а просто так сильно любили математику, что сломали стены вместе с реальностью? — уточнила Лера.

— Мы нашли топологический сдвиг в фундаменте Промтеха, — старик сжал монеты в кулаке, словно якорь, удерживающий его в рассудке. — Пространство там не подчинялось Эвклиду. Аркадий кричал: «Витя, это Нобелевка! Мы опишем это формулами и перевернем физику!» И мы спустились на нулевой уровень старой библиотеки, чтобы сделать замеры. А физика… перевернула нас.

Я нахмурился.

— Погодите. То есть ваши Правила… это не черная магия?

— Математика, молодой человек, и только она. Магии не существует, — Бездомный кивнул. — Держитесь по жизни рационального мышления, мой вам совет. То, что кажется вам чертовщиной, на самом деле можно легко разложить по формулам.

Я молчал. Услышать от Аномалии на нереальной станции метро, что магии и чертовщины не существует, это… это максимальный соцреализм, как он есть!

Даже после смерти ученый продолжал верить в логику и рациональное мышление.

— Аркадий понял, что метрика там нестабильна, — продолжал Бездомный. — Он взял мел и начал писать на стенах граничные условия. Уравнения, которые стабилизировали этот хаос. То, что вы называете Правилами — это костыли. Заплатки на порванном полотне реальности. Следственно-причинные связи, при помощи которых ею можно управлять.

— Подождите, — Лера подалась вперед, ее глаза сузились. — Если он просто ставит заплатки… почему он охотится на студентов? Почему забирает их здоровье и силы?

— Потому что он… до сих пор верит в нашу мечту, — прошептал старик, и в его голосе снова скользнул ужас. — Я отчаялся и сдался, а он… Аркаша верит в прорыв даже сейчас, после всего, что с нами случилось… Но этот клапан на трубе давно пора заварить наглухо!

— Клапан для чего? — жестко спросил я.

— Для ТОГО, что в самом фундаменте! — Бездомный ткнул грязным пальцем в пол. — Оно там, глубоко пустило Корни. Аркаша кормит ЕГО вашими страхами, бессонницей, вашими пересдачами и отчаянием, как углем топку, чтобы оно не проголодалось по-настоящему и не… — он оборвал себя, вхлипнул и дрожащим голосом продолжил. — Он думает, что контролирует процесс… Думает, что спасает нас, вписывая студентов в свои формулы… Но я подозреваю, что мел в его руке давно… пишет сам по себе…

Корни. Опять это слово. Записка Влада на кассовой ленте всплыла в моей памяти, и поясницу неприятно потянуло.

Старик вдруг замолчал. Он медленно раскрыл кулак и посмотрел на советские монеты. На самом верху лежали потускневшие пятнадцать копеек.

Его губы затряслись. Острый, трезвый ум ученого на глазах смывало цунами застарелой травмы.

— Пятнадцать копеек… — всхлипнул он. — Две порции компота… Мы взяли две порции вишневого компота в буфете перед тем, как спуститься в подвал… Аркадий еще шутил: «Вот получим Нобелевку, Витя, и купим себе отдельный краник с этим компотом»… Аркаша… Аркаша… ну почему ты не послушал…

Слезы покатились по грязным морщинам, оставляя светлые дорожки на скулах.

— Дед, эй, — я сделал шаг к нему. — Тихо, мы всё поняли.

— Я просил его бросить мел! — закричал Бездомный, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая копейки к груди. — Я кричал: «Оно живое, Аркадий, оно дышит!» А он… он обернулся… И у него вместо глаз была пустая доска… Стертая доска… И мел сыпался из пальцев… Я бросил его! Я просто убежал и закрыл за собой гермодверь!

Старик завыл. Жутко, тонко, как побитая собака. Он рухнул на колени, одной рукой прижимая к сердцу монеты, а другой судорожно схватил кусок угля и принялся с остервенением чиркать по мрамору.

— Надо пересчитать объем… Если изменить вектор страха… Прости меня, Аркаша, переменные не сходятся… Ничего не сходится!

Его глаза снова смотрели в разные стороны. Мда… Якорь у деда снова сорвало. Воспоминания оказались сильнее терапии.

Лера тронула меня за рукав.

— Всё, Кротов. Пойдем. Мы его потеряли.

Я кивнул. Мы тихо отошли от отнорка с теплотрассой, оставив Бездомного наедине с его формулами, компотом и чувством вины длиной в сорок лет.

Краем глаза я заметил странное. Новый листок объявился сам собой.

Вот только что стена возле терминала пустовала, честное слово, я на нее пять минут назад смотрел. А теперь там висел лист А4, отпечатанный родным Times New Roman, приклеенный по углам пожелтевшим малярным скотчем. Внизу синел штамп: «Утверждено. ООО „ПРОДУКТЫ 24“».

Котя дернул ухом, спрыгнул с прилавка и подошел обнюхать бумагу. Чихнул. Вернулся ко мне с гордым видом эксперта, завершившего проверку.

— Тоже скотч не нравится? — спросил я. — Мне тоже.

Висел листок на стене, рядом со старым листом с Правилами Зала, с таким видом, будто провел там всю жизнь, с момента постройки Магаза. А Денису Кротову просто эффект Манделы приглючился, ага.

Я прочитал текст сначала на экране терминала, а потом подошел к новому листку, чтобы свериться. На всякий случай, вдруг текст не совпадает?

Читать пришлось стоя, потому что повесили листок на уровне глаз. Уважают, значит.

Кепка-хтонь двинулся к двери, но я жестом остановил его. Все ещё надеялся уладить ситуацию словами.

— Кроме того, — я постучал пальцем по стеклу. — Во-первых, стекло армированное, будете об него до пенсии стучать. Во-вторых, камеры пишут. В-третьих, полицию я вызову раньше, чем вы первый винтик найдете.

— Да срать на твою полицию! — влез второй, тощий, с бегающими глазками. — Пока мусора доедут, мы…

Договорить он не успел. Небо над Веретейским тупиком коротко громыхнуло, и дождь зарядил снова. Сразу, без разгона, стеной. По козырьку загрохотало, гопники за секунду промокли до кожанок.

— Э! — цепь утер лицо ладонью, злобно зыркнул на меня сквозь стекло. — Ладно, кассир. Понял ты, да? Мы вернемся. Скоро. И за лярву спросим, и за базар твой кучерявый.

Троица развернулась и порысила в туман, ссутулившись под ливнем. Тощий на прощание хотел пнуть в сторону ларька банку, лежащую в луже. Нога пролетела рядом с банкой, не зацепив ее. Тощий не удержал равновесие и под ржач дружков шлепнулся прямо в лужу.

Лужа не пострадала. Почти.

Я смотрел им вслед, пока силуэты не растворились за гаражами.

— Ушли? — пискнула девушка из угла.

— Ушли. Но обещали вернуться, а такие обычно держат слово. Единственное, которое умеют.

Её взгляд упал на мой импровизированный оборонительный рубеж у кассы.

— А… — её голос предательски дрогнул. — Извините… А зачем вам у кассы мешок каменной соли? И… пульверизатор с чем-то вонючим? Вы что, маньяк?

Я даже не отвернулся от бронестекла, продолжая сверлить взглядом троицу на улице.

— Гололёд, — невозмутимо, с каменным лицом сервисника отрапортовал я. — А в пульверизаторе отрава от клопов. В нашем районе очень, очень крупные клопы.

Судя по хриплому вздоху Марины, ответ про гигантских клопов её вообще не успокоил.

Из-под прилавка, из-под полотенца, глухо булькнуло:

— БЗЗЗ. РОБОТ ЗАФИКСИРОВАЛ. ТРЕХ ЧЕПУШИЛ. БЗЗЗ.

Мужик на коробке важно кивнул:

— Хорошая. Прошивка. ИИ.

Дождь молотил по козырьку. Я посмотрел на девушку, которая явно не собиралась объяснять, кто за ней гнался на самом деле. Эти гопники или же…

Я прижался лбом к холодной стали двери и выдохнул.

Странное дело. Страха не было. Вместо него внутри поднималась горячая, тяжёлая злость. Собственническая, как у мужика, которому поцарапали ключом капот.

Это МОЯ касса, МОЙ товар и МОЙ кот. Я тут от древних теней шваброй отмахиваюсь, с отрубленной головой в банке торговые споры веду, туман за окном на меня облизывается каждую ночь. И теперь три чепушилы с района будут мне рассказывать, как они раскатают ларёк по винтикам?

Да этот ларёк оплачен моей кровью, хлоркой и хроническим недосыпом. По рыночному курсу это дороже любой ипотеки.

Я крутанул ручку-мультитул в пальцах, как барабанщик палочку. Режим «испуганный курьер» отключён за ненадобностью. Загружаем режим «старший смены». Со всеми полномочиями.

— БЗЗЗ, — глухо донеслось из-под прилавка. — РОБОТ ОДОБРЯЕТ. БОЕВОЙ НАСТРОЙ. БЗЗЗ.

— Помолчи, аниматроник, — процедил я. — У тебя зарядка садится.

Я повернулся к девушке. Она сидела на коробке с минералкой и чесала Котю за ухом. Рыжий предатель урчал, как трактор, и подставлял пузо.

Ноль бдительности у заместителя по безопасности, вот вообще ноль. Хоть бы для вида тыгыдыкнул на нее разок.

— Так, — я постучал черенком швабры по полу, как судья молотком. — Хватит отвлекать нашего Зама по безопасности. Имя?

— Марина, — она подняла глаза.

— Отлично, Марина. Теперь выкладывай всё. Кошелька у тебя нет, это я вижу, в таких джинсах кошелёк не влезет, там телефон-то с боем помещается. Значит, гнали тебя не за кражу. А за что тогда? И сразу предупреждаю: у меня прайс на враньё простой. Одна сказка — и вылет на улицу, к тем троим. Они там как раз скучают.

Жестко, но честно. Мне в чужие проблемы лезть не улыбается.

Марина сглотнула и перестала гладить кота. Мой пушистый Зам недовольно мяукнул: услугу прервали без предупреждения.

— Я через гаражи срезала. От остановки. Там короче на десять минут, все ходят… — она обхватила себя руками. — И увидела их. Эти трое стояли у синего контейнера, а с ними мужик какой-то. Стрёмный, в чёрной куртке. Они ему собаку передавали.

— Собаку, — повторил я.

— Живую. Связанную скотчем. Она скулила так… — Марина поморщилась, будто звук до сих пор стоял в ушах. — Жалобно… Мужик её взял под мышку, как сумку, сунул им деньги и пошёл к промзоне.

— А ты?

— А я дура, — честно призналась Марина. — Я им крикнула, что всё сняла на телефон. Что это жестокое обращение с животными, статья, и я сейчас всё выложу. Хотя ничего я не снимала, у меня руки тряслись.

— И они побежали за тобой, а орали про кошелёк, чтобы прохожие думали, что ловят воровку, — закончил я. — Классика. Дёшево, но работает.

Я побарабанил пальцами по прилавку. Связанная собака плюс стрёмный покупатель. Да ещё и в нашей промзоне. Пазл складывался в картинку, которая мне сильно не нравилась.

Обычным живодёрам собак в промзону не носят. Да и они вообще не платят.

— Ладно, — кивнул я. — Версия принята. Но у нас тут строгий пропускной режим, так что не дёргайся.

Я снял с крючка проводной сканер штрих-кодов. Тяжёлый, с потёртой рукояткой, обычный магазинный сканер. Ну, почти обычный.

— Э-э… — Марина уставилась на меня. — Ты чего делаешь?

— Инвентаризацию, — я навёл сканер ей на лоб и нажал курок.

Пискнуло. На зелёном экране терминала выползли буквы:

Банка на прилавке затряслась так, что чуть не слетела вниз. Толик внутри побагровел, насколько может побагроветь утопленник в рассоле.

— ВЫ ЧЁ, СУКИ, В СЕБЯ ПОВЕРИЛИ⁈ — заревел он, и жёлтая крышка подпрыгнула. — А ну положил швабру, чепушила! Пацан вам шкуры спас, а вы ему в спину⁈ Крысы помойные! Да я вас на районе на ноль умножу! Под асфальт закатаю, будете с мышами в одной щели жить!

— Заглохни, консерва, — мерзко хихикнул Шмыга, осмелевший до неузнаваемости. — День на дворе, чертовщина кончилась. Сиди в своём рассоле и не отсвечивай, пока мы банку об угол не разбили.

— Банку⁈ МЕНЯ⁈ Об угол⁈ Болт, ты слышал⁈ Ты за это чмо теперь отвечаешь, понял⁈ Я всё запомнил! У меня память как у слона, только без тела!

Я лежал среди жвачек, и в голове у меня, помимо звона, крутилась одна мысль.

Больно. Как же, зараза, больно.

Но знаете, что обиднее боли? Я этой ночью торговался с трёхметровой тварью из-за грани бытия. Смотрел в глаза многомерной бездне и совал ей чек. Жёг теней, спасал гопников из щупалец, держал оборону, как Брестская крепость.

А затылок мне пробил обычный тупой кусок гопника. Шваброй. Моей же шваброй.

Какая вопиющая кадровая ошибка с моей стороны. Поддался на просьбы Толяна и впустил нецелевую аудиторию в торговый зал…

Они думают, монстры ушли с рассветом? Наивные. Самый страшный монстр в этом здании носит бейджик «Стажёр». Он не спал вторые сутки, и у него недостача по огурцам, а теперь ещё сотрясение.

Держась за край прилавка, я медленно поднялся. Не стал ничего объяснять. Лицо у меня, судя по отражению в стекле холодильника, не выражало вообще ничего. Идеальная мёртвая маска сотрудника ритейла на исходе смены.

И я пошёл к кассе. Ровно, молча, как заведённый.

— Э! Стоять! — Болт прописал мне шваброй по спине. Раз. Второй.

Рёбра хрустнули. Где-то далеко, на другом конце провода, тело доложило о боли. Я принял доклад к сведению и продолжил идти. Боль подождёт. Боль у меня в очереди, а очередь я обслуживаю по регламенту.

— ПАЦАНА НЕ ТРОЖЬ!!! — рвался из банки Толик.

Марина с криком кинулась на Шмыгу, вцепилась в олимпийку. Тот отпихнул её, и она упала на пол, среди рассыпанной соли и жвачек.

А я дошёл до терминала.

Рука сама собой сняла с базы сканер штрих-кодов. Пальцы левой нажали на клавиатуре F4, аномальный спектр, я даже не думал, зачем.

Я развернулся и навёл сканер на Болта. Красная лазерная точка легла ему ровно в середину лба.

Болт застыл с занесённой шваброй. И лицо у него начало меняться. У Шмыги тоже. Глаза их расширялись, взгляды бегали по мне сверху вниз, а в глазах вызревал ужас.

— Чё… че не падает… — прохрипел Болт. — Я ж ему… столько раз уже…

Они что-то увидели. Не знаю что. Со стороны терминала на меня падал зелёный свет, и, возможно, в аномальном спектре я выглядел… не совсем как студент.

Мне было всё равно. На душе стояло полное, стеклянное спокойствие.

— Внимание, — услышал я собственный голос. Холодный, механический, без единой человеческой ноты. — Фиксирую несанкционированное проникновение за линию кассы. Статус объектов: грабители.

— Ты чё несёшь, придурок? — Болт сглотнул. — Я щас тебе… я щас…

Я нажал курок сканера.

ПИ-И-ИК.

— Активация карательного протокола. Котя. Оформить объекты как возвратную тару для Изнанки. Подготовить к списанию в мясной отдел.

Честно? Я сам не понимал, что говорю. Слова всплывали откуда-то из глубин, из тёмного подвала сознания, куда я никогда не заглядывал. Всплывали готовыми, отлитыми, как будто кто-то давно их там заготовил и ждал случая.

И терминал ответил.

Старый динамик, который умел только дзинькать чеками, выдал звук. Низкий, скрежещущий системный рёв, от которого завибрировали стёкла холодильников. Лампы в зале замигали в такт, погружая зал то в свет, то в зелёный полумрак.

Котя вылетел на прилавок рыжей пружиной. Выгнулся дугой, распушился вдвое, из маленькой кошачьей глотки пошёл утробный кошачий рык, которого я от него не слышал никогда.

Даже Толик в банке замолчал и сделал глаза по пять рублей.

Я шагнул вперёд. Кровь стекала по шее за воротник жилетки, тёплая и липкая, но голос мой оставался ровным, как кассовая лента.

— Ну что, граждане грабители. Вас частями на ту сторону продать или целиком в подъёмник скинуть? Мясо нынче в дефиците. За свежее хорошо платят.

Красная точка застыла на лбу Болта, словно приклеенная. Руки у меня почему-то не тряслись. Совсем.

И Болт сломался. Только что всё было понятно: лох у кассы, деньги в кассе. А теперь на него смотрел окровавленный кассир с мёртвыми глазами и лазером, рядом рычал кот, ревел терминал и мигал свет. И его гопническая чуйка, которая, в отличие от мозга, работала исправно, вопила ему одно: этот студент реально отбитый. Наглухо. Он не блефует, когда лепит про мясной отдел!

— Д-денчик… — швабра выпала из его рук и стукнула об пол. — Слышь, братан… мы ж это… пошутили мы… По-дружески! Мы ж свои!

— Свои у меня в базе лояльности, — сказал я. — Вас там нет.

— Шмыга!!! Хватай Дрона, валим!!! ВАЛИМ НАХРЕН!!!

Они подхватили седого мычащего Дрона под мышки, Шмыга запутался в перевёрнутом стеллаже, упал, вскочил, потеряв кроссовок, вернулся за кроссовком, взвыл, плюнул на кроссовок. И вся троица вывалилась через выломанный проём в серое московское утро, только пятки засверкали по мокрому асфальту.

Наконец настала блаженная почти тишина. Слышно было только, как дождь мерно капает по козырьку да гудят холодильники. Лампы перестали мигать. Терминал заглох и снова светился обычной зелёной скукой.

Марина сползла по стене на пол, закрыла лицо руками и засмеялась. Истерически, с подвыванием. Я её понимал. Ночь выдалась насыщенная, а нервишки не восстанавливаются.

Котя как ни в чём не бывало сел на прилавке, обернул лапы хвостом и посмотрел на меня с выражением «премию за сверхурочные, будьте добры».

Я потрогал затылок. Пальцы вернулись испачканными в красном. Шишка пульсировала, рёбра ныли при каждом вдохе, а спина деликатно намекала, что швабру она запомнила навсегда.

Ладно. Жить буду. Работать тем более.

С полки я взял «Сникерс», прохромал к кассе и пробил его через сканер. ПИК. Пятьдесят два рубля, вычту из своих. Порядок есть порядок.

Шоколадку я небрежно положил сверху на жёлтую крышку трёхлитровой банки.

— Держи, Зам по информации. Премия за верность корпоративным стандартам. Единственный, между прочим, кто не переобулся за всю смену.

— А то! — Толик гордо задрал подбородок, насколько это возможно без шеи. — Мы, Зуевы, своих не сдаём! Только сожрать я его не смогу, Денчик. Руки, понимаешь, в другом месте остались.

— Будет мотивацией. Накопим тебе на тело.

— Ну блин, Денчик, это не честно! Не хочешь сам кормить, так бабу запряги!

Я опёрся на прилавок и посмотрел на выломанную дверь, за которой светлело обычное, мокрое, человеческое утро. Помолчал.

— Знаешь, Толик… Лера говорила, Изнанка страшная. Твари, туман, вот это всё.

— Ну?

— Врут. Тварям от меня нужна была кровь и повод. А люди… — я поморщился, трогая шишку. — Людям я всю ночь жизни спасал. Бесплатно, заметь.

— Это да, — глубокомысленно булькнул Толик. — Тень она чё, тень честная. Она тебя сожрать хочет и не скрывает. А эти… Эх. Говорил мне батя: не водись с малолетками.

На пузатом зелёном мониторе мигнуло и вспыхнула строчка:

[УГРОЗА НЕЦЕЛЕВОЙ АУДИТОРИИ УСТРАНЕНА. ВЫДЕРЖКА ПОДТВЕРЖДЕНА. МАКСИМАЛЬНАЯ ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: +15%]

Я перечитал строчку дважды. Максимальная, значит. Ну спасибо, Система. Приятно, когда работодатель ценит.

Хотя от ответа на вопрос, что именно увидели Болт со Шмыгой в аномальном спектре и откуда в моей голове взялся «карательный протокол», я бы тоже не отказался.

Но это потом. Из шахты подъёмника вот-вот лязгнет утренний поддон, в зале разгром, у меня сотрясение, а кофе, между прочим, так и остыл в аппарате нетронутым.

— Марина, — позвал я, не оборачиваясь. — Вы тряпку всё равно держите. Не хотите отработать огурцы?

Пузатый зелёный монитор тем временем мигнул, зашуршал невидимыми шестерёнками и начал выводить сводку. Строчки ползли снизу вверх, торжественно, как титры после фильма, в котором главного героя били по голове.

[ЗАКРЫТИЕ НОЧНОЙ СМЕНЫ. ФОРМИРОВАНИЕ ИТОГОВ…]

— О… Так, — я вытер кровь с шеи рукавом и приготовился считать. — Показывай, чего заработали.

[УСЛУГА «НОЧНОЙ ПРИЮТ»: ГОСТЬ ПРИНЯТ, РАЗМЕЩЁН, ВЫЖИЛ. БОНУС: +5000 РУБ.]

Пять тысяч. Хорошо. Я пробежал глазами дальше, ожидая вторую такую же строчку.

Второй строчки не было.

— Э, стоп, — я постучал пальцем по стеклу монитора. — Минуточку. А где вторые пять тысяч? Мужик заходил дважды! Первый дождь — раз, второй дождь — два! Два захода, два размещения, два выживания! Где дубль начисления⁈

Терминал невозмутимо светился зелёным.

— Это что вообще такое? Один гость, говоришь? А по факту у меня две полноценные услуги оказано! Он и хлеб купил, между прочим! Я его от жены прикрывал фискальным документом, рискуя фасадом!

[ГОСТЬ: 1 (ОДИН). ПОВТОРНЫЙ ВИЗИТ ОДНОГО ГОСТЯ УСЛУГОЙ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ.]

— Да это же самый наглый абуз в обратную сторону! — я всплеснул руками и тут же пожалел, рёбра отозвались. — Значит, когда я правила нарушаю, вы мне штрафы дублируете без проблем! А когда услуги оказываю, у нас, оказывается, «один гость»! Жадность у вас там на Изнанке или баг в системе⁈

— Чё, кинули на бабки? — сочувственно булькнул Толик. — Знакомо. Меня на овощебазе так же кидали. Говорили: смена одна, а что она тридцать часов шла, это твои проблемы.

— Вот именно! Классика работодателя!

Я уже набирал в грудь воздуха для полноценной жалобы в пустоту, когда терминал выдал следующую строчку.

[ОБОРОНА ТОРГОВОЙ ТОЧКИ ОТ ОГРАБЛЕНИЯ (СУБЪЕКТЫ: ЛЮДИ, 3 ШТ.). ИМУЩЕСТВО СОХРАНЕНО. КАССА НЕ ВСКРЫТА. ВЫДЕРЖКА ПЕРСОНАЛА: ОБРАЗЦОВАЯ.]

[КОМПЕНСАЦИЯ И ПРЕМИЯ: +30 000 РУБ.]

Я моргнул. Перечитал. Моргнул ещё раз, на случай если сотрясение рисует мне лишние нули.

Нули стояли на месте. Все четыре, ровные и прекрасные, как солдаты на параде.

— Тридцать… — прошептал я. — Тридцать тысяч. Одним начислением.

Внутри меня что-то щёлкнуло и переключилось. Боль в затылке никуда не делась, но зазвучала иначе. Благороднее. Раньше это была боль лоха, которому прописали шваброй. Теперь это была боль профессионала, отработавшего вредность по повышенному тарифу.

Тридцать кусков за один удар по голове и два по спине. Это, если пересчитать… да это же примерно десять тысяч за удар! Да за такие деньги я готов получать шваброй каждую смену. По предварительной записи. Могу даже абонемент ввести.

— Вот это уже другой разговор, — я любовно погладил монитор по тёплому пузатому боку. — Беру свои слова назад. Система справедлива, начальство мудро, недоплата за мужика прощена. Частично.

— Чё там? — Толик пытался развернуться в банке лицом к монитору. — Много упало?

— Достаточно, чтобы я передумал увольняться до конца недели.

От кофейного аппарата отлепилась Марина. Истерический смех из неё вышел весь, осталась только бледность и решительность. Подойдя к кассе, она посмотрела на меня снизу вверх, серьёзно и торжественно.

— Денис. Спасибо. Ты меня сегодня раза четыре спас, я считала. Я… я не знаю, как отблагодарить, но я отработаю. Уборку возьму на себя, весь зал, честно. Это меньшее, что я могу.

— Вот это правильный подход, — одобрил я. — Тряпка уже в руках, соль сгребай к двери, осколки в ведро, укроп можно…

Марина положила тряпку на прилавок. Демонстративно аккуратно.

— … укроп можно оставить Толику, — растерянно закончил я. — Э. А тряпка?

Вместо ответа она упёрла руки в бока. Знаете эту позу? Универсальная стойка всех мам, бабушек и заведующих поликлиникой. Поза, против которой бессильны армии.

— Какая уборка⁈ — голос у неё окреп раза в три. — Ты на себя посмотри! Ты весь в крови! У тебя воротник бурый! Ты белый, как эта твоя соль! Тебя шатает, ты за прилавок держишься, чтобы не упасть, думаешь, я не вижу⁈

— Я держусь за прилавок, потому что это мой прилавок. У нас доверительные отношения.

— У тебя голова разбита!

— Ну что сказать… По регламенту царапины глубиной до сантиметра обрабатываются самостоятельно в конце смены, — я понятия не имел, есть ли такой регламент, но звучало солидно. — К тому же в шесть утра приемка товара, поддон сам себя не разгрузит, а сотрясение… сотрясение подождёт. Оно никуда не денется, оно теперь со мной.

— Ты себя слышишь вообще⁈

— Постоянно. Больше меня никто не слушает.

— Мальчишки… — она цыкнула и закатила глаза. — Сядь!

— Маря, само заживёт. На мне всё заживает, как на собаке, спросите любого работодателя…

— Денис, пожалуйста, сядь! — она насупилась, упрямо глядя на меня снизу вверх.

И я сел, поняв, что сопротивление бесполезно. Когда женщина смотрит на тебя такими глазами, отказать трудно. Видимо, это зашито у всех нас где-то на уровне спинного мозга, рядом с «не сутулься» и «шапку надень».

Из банки раздалось довольное бульканье.

— О-о-о, — протянул Толик со знанием дела. — Денчик, всё, попал ты. Я эту интонацию знаю. У меня тётка Галя так же орала, у неё во дворе мужики строем ходили. Расслабься, братуха, женщина руль взяла, теперь только подчиняться.

— Толик, не сейчас.

— А чё не сейчас? Самое оно! Смотри, как заботится! Молодая, боевая, огурцами с помидорами тени глушит! Такую упускать нельзя. Щас она тебя перевяжет, потом чайку, потом слово за слово…

— Толик.

— Я вообще молчу. Но как свидетель на свадьбе имей меня в виду. Тост скажу, все банки… в смысле, все бокалы поднимут!

Марина проигнорировала банку целиком и полностью. Гениальная женская способность: она вела себя так, будто говорящей головы в рассоле не существует в природе. Возможно, для её психики это был единственный способ дожить до утра, и я её не осуждал.

Тем временем она нырнула под прилавок, погремела там и вынырнула с аптечкой. С моей, между прочим, аптечкой, о которой я сам забыл. Оранжевый ящичек, а в нём бинты, вата, пластырь и пузырёк зелёнки, старый, как сама розничная торговля.

— Наклони голову.

Я наклонил. Против этого тона не попрёшь, я сегодня трёхметровую жену чеком прогнал, но тут силы были неравны.

Ватка с зелёнкой коснулась затылка.

— Уххх… — я поморщился. — Ты что туда налила⁈ Кислоту⁈ «Заря» и то гуманнее!

— Терпи. Щиплет, значит, работает.

— Щиплет, значит, больно, вот что это значит!

— Не дёргайся. Хуже будет.

— Куда хуже⁈ Меня сегодня били шваброй, а больнее всего от ватки!

— О, ну точно, ролевые игры пошли, — прокомментировал Толик. — Во врача и пациента. Денчик, ори поубедительнее, женщинам нравится, когда мужик живой.

— Толик, я тебе укроп из банки выловлю.

— Молчу-молчу.

Марина работала сосредоточенно и беспощадно. Промокнула, обработала, приложила вату. Потом взялась за бинт, и вот тут выяснилось, что бинтует она с большим энтузиазмом, чем умением. Виток ложился на виток, бинт шёл вокруг головы, через лоб, под подбородок и обратно.

— Может, хватит? — осторожно спросил я через пять минут. — Я уже плохо поворачиваю голову.

— Ещё чуть-чуть. Для надёжности.

— Мне кассу видно должно быть. И покупателей. Я вообще-то на работе.

— Потерпишь.

Когда она наконец завязала узелок и отступила на шаг, любуясь результатом, я поймал своё отражение в стекле холодильника.

Из стекла на меня смотрела мумия. Свежая, аккуратная мумия в синей жилетке с бейджиком «Стажёр». Бинт закрывал полголовы, торчал надо лбом белым гребнем, и общий вид у меня был как у солдата, которого вынесли с поля боя, наскоро подлатали и зачем-то посадили обратно за кассу.

— Красота, — искренне сказала Марина.

— Я похож на экспонат из Египетского зала.

— Ты похож на живого человека, который доживёт до вечера. Скажи спасибо.

— Спасибо, — вздохнул я. И, помолчав, добавил уже без ехидства: — Правда спасибо, Марина.

— Тебе спасибо, — она довольно улыбнулась. — Это меньшее, чем я могу отплатить.

Толик уже открыл рот, чтобы ляпнуть явную скабрезность, но, поймав мой предупреждающий взгляд, широко улыбнулся во все свои острые зубы и смолчал.

Марина взяла тряпку и пошла в зал, к соли и осколкам.

А я остался сидеть у кассы. Забинтованный по самые брови, с гудящими рёбрами, щиплющим затылком и остывшим кофе, до которого я так и не добрался.

Зато на балансе лежали дополнительные тридцать пять тысяч, зал был отбит, касса цела, кот жив, и совесть моя была чиста, как свежий бинт.

Котя запрыгнул мне на колени, потоптался и улёгся, заурчав трактором. На мониторе тут же мигнуло:

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: +12%].

— Слышь, мумия, — подал голос Толик. — А «Сникерс» с крышки кто снимать будет? У меня, между прочим, премия киснет.

— В шесть тридцать. По регламенту, — я почесал Котю за ухом и прикрыл глаза. — У раненых сотрудников перерыв.

Болт и Шмыга

Они тащились через гаражный кооператив, оставляя за собой мокрые следы на растрескавшемся асфальте.

Дрон был капец какой тяжёлый. Парень, за ночь ставший абсолютно седым, перебирал ногами механически, как плохо смазанная кукла, и то и дело норовил завалиться в грязь. Болт и Шмыга, тяжело дыша и тихо матерясь, волокли его под мышки.

Холодный, липкий утренний свет пробивался сквозь рваные тучи. Туман остался позади, растворился, уступив место привычному пейзажу: ржавые автогаражи-ракушки, разрисованные матерными граффити, кучи мокрого мусора, поваленный забор шиномонтажки. Обычная, родная окраина.

Здесь всё было понятно. Здесь Болт был хищником. И по мере того, как они углублялись в лабиринт гаражей, липкий ужас, сковавший его в ларьке, начал отступать. Его место занимала жгучая, уязвленная злоба.

— Псих… гнида с шваброй, — хрипел Болт, отдуваясь и сплевывая густую слюну. — И мы повелись, прикинь, Шмыга? Как лохи педальные!

— Д-да как повелись-то… — лязгал зубами Шмыга, постоянно оглядываясь. — Там же этот… Толян в банке… и щупальце…

— Какое щупальце, дебил⁈ — Болт дернул Дрона так, что тот безвольно мотнул седой головой. — Наркота это была! Они в этом своем ларьке газ какой-то пускают! С психотропами! А кот у него рычал — динамики под кассой спрятаны. Лазер этот его китайский… Я тебе отвечаю, это был… этот… типа проектор! Развели нас!

Болт распалялся, все больше веря в собственную ложь. Ему жизненно необходимо было в нее поверить. Иначе выходило, что он ничтожество в мире, где существуют монстры.

— Ничё, — Болт оскалился. — Ничё. Пацанов свистнем. Мы вечерком к нему наведаемся. Вшестером. Канистру бензина возьмем, чтобы он со своими проекторами там запекся. А до этого я ему этот лазер лично в глотку…

Он осекся, споткнувшись на полуслове.

Между двух кирпичных гаражей, ровно посередине узкого прохода, перекрывая путь к проспекту, сидела собака.

Обычная привокзальная дворняга грязного палевого окраса. Она сидела прямо в луже, не обращая внимания на ледяную воду.

Внутри Болта что-то неприятно дернулось, но сработал рефлекс хозяина улицы.

— А ну пошла нахер отсюда! — гаркнул он, отпуская Дрона, и резко взмахнул рукой, имитируя бросок камня. — Пшла, мясо для шаурмы! Убью, сука!

Обычно дворняги шарахаются от одного взмаха. Рычат, поджимают хвост, потом убегают.

Эта даже не моргнула. Лишь чуть склонила голову набок и посмотрела на Болта.

Взгляд был тяжелым и словно бы… оценивающим? До жути пугающе спокойным. Как у человека, который пришел за долгом и никуда не торопится.

— Болт… — голос Шмыги позади дрогнул, превратившись в сиплый свист. — Болтик…

— Да ща я ее, на… — Болт шагнул вперед.

— БОЛТ, ОБЕРНИСЬ! — взвизгнул Шмыга, роняя Дрона в лужу.

Болт раздраженно крутнулся на пятках. И замер. Дыхание перехватило, словно ему под дых ударили черенком швабры.

Там, откуда они только что пришли, перекрывая путь к отступлению, стояли собаки. Шесть. Семь… Нет, десять!

Из-за ржавого остова «Жигулей» беззвучно вытекали худые, жилистые псины. На крышу синего контейнера с глухим стуком запрыгнул гигантский кавказец с оборванным ухом и уставился вниз. Из-под ворот шиномонтажки ползли тяжелые, бойцовские помеси.

Их были десятки. Словно свора собралась со всего Чернопрудовского района.

И они молчали. Не было заливистого бреха, который всегда сопровождает собачьи своры. Никакого тебе скулежа или рычания.

Мертвая, звенящая тишина сырого утра, сквозь которую пробивался единственный звук: цок-цок-цок. Звук множества когтей по мокрому асфальту.

Болт понял, что собаки по факту закрыли им все пути отхода… словно действовали по плану. Да нет, бред, как они могут что-то делать осознанно?

— Э… э, хорош… — Болт начал пятиться, выставляя перед собой трясущиеся руки. Уличная магия испарилась. Это была реальность, и она смотрела на него сотней немигающих глаз. — Фу… место…

Стая впереди расступилась. Бесшумно, как по команде. В образовавшийся коридор вышел рыжий вислоухий пес.

Болт перестал дышать. Он узнал его сразу.

На шерсти пса, на передних лапах и морде всё еще болтались и топорщились комки прозрачного упаковочного скотча. Того самого скотча, которым Болт вчера вечером перематывал псу пасть и лапы под издевательский смех Шмыги. Того самого пса, которого они продали тому жуткому мужику с черными глазами за тысячу рублей.

Только вот из тех рук живым не возвращаются. Болт это знал точно.

Глаза рыжего пса смотрели прямо в душу Болта. Собакен явно его узнал. И более того, глядел странно осознанно… прямо как человек!

— Я… я деньги верну… — прохрипел Болт. Он сам не понимал, почему так сказал, словно обращался к кредитору.

Голос сломался, из глаз брызнули слезы. Он споткнулся о брошенного Дрона и чуть не рухнул спиной в грязь.

Шмыга, прижавшись к ледяной стене зеленого гаража, уже не мог стоять. Он медленно сполз по ребристому металлу, оставляя на нем мокрый след от куртки, обхватил голову руками и тихо, тоненько завыл, утыкаясь лицом в колени.

А Дрон просто лежал посреди лужи. Вода заливала ему штаны, но он равнодушно смотрел серыми глазами в низкое московское небо.

— Прикладывайте карту… — монотонно, механически бормотал он. — Оплата по QR-коду…

Рыжий пес сделал первый шаг. Хребет его щелкнул с неестественным, хрустящим звуком. Скотч на шерсти тихо зашуршал. Вся стая, сотня собак разных мастей и размеров, как единый многоголовый организм, шагнула следом.

— Средства списаны… — прошептал Дрон. — Возврату… не подлежит…

И Болт закричал. Так, как не кричал никогда в жизни, пытаясь позвать на помощь…

Но бетонный лабиринт промзоны пожрал звуки без остатка. Для огромного спящего города это был просто очередной уличный шум, на который давно никто не обращает внимания.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ]

Если вы сейчас почувствовали легкий сквозняк по лодыжкам или вам кажется, что на вас кто-то смотрит из неосвещенной части помещения — не поднимайте глаз от текста.

Вам не показалось. За вами прямо сейчас наблюдает Гость.

Не отводите взгляд от экрана. Не вглядывайтесь в темноту. Не пытайтесь обернуться или посмотреть на Гостя через отражение в экране.

Зрительный контакт будет расценен как приглашение.

Медленно, не делая резких движений, переведите курсор (или палец) и нажмите любую из кнопок «Добавить книгу в библиотеку/Лайк/Подписаться на страницу Автора». Для лучшего эффекта можно сделать всё сразу.

Спокойно возвращайтесь к чтению, словно ничего не произошло. Ведите себя как обычно и ничем не показывайте, что читали это сообщение или что-то заподозрили.

Гость через некоторое время уйдет.

Денис

Я вытер руки от складской пыли, бросил пустую картонку в мусорный бак и вернулся в торговый зал. Поддон с утренней молочкой был успешно раскидан по холодильникам. Спина, несмотря на недавнее знакомство со шваброй, вела себя прилично. Видимо, адреналин еще не до конца выветрился.

Я поднял глаза на входную дверь и замер.

Поморгал. Протер глаза тыльной стороной ладони. Снова посмотрел.

Дверь стояла на месте, идеально ровная. Никаких вырванных с мясом петель, никаких кусков выкрошенного бетона. Стальное полотно было гладким, без единой вмятины, а сквозь стекло виднелись опущенные рольставни, которые выглядели так идеально, словно их только что привезли с завода.

Я подошел ближе и потрогал дверной косяк. Холодный металл. Краска даже не облупилась.

Сердце екнуло, и я на одних рефлексах метнулся к терминалу. Если Магазин сам заказал экстренный ремонт, пока я таскал кефир, то сейчас на моем балансе должна красоваться финансовая воронка размером с Марианскую впадину.

Я впился взглядом в зеленый экран.

[БАЛАНС ТОЧКИ: 160 150 ₽]

[ШТРАФ ЗА ПОРЧУ ФАСАДА: 0 ₽. СТАТУС: СПИСАНО ЗА СЧЕТ ЗАВЕДЕНИЯ]

Я шумно выдохнул, чувствуя, как внутренний жабо-бухгалтер, уже приготовившийся к инфаркту, медленно опускается обратно в свое кресло и начинает обмахиваться накладной.

— Зам, ты это видишь? — я повернулся к Коте, который вылизывал лапу, сидя на чипсах. — Реген фасада на клеточном уровне. Нанотехнологии в Веретейском тупике! Жилищник бы за такие фокусы душу дьяволу продал, а у нас это входит в базовое обслуживание.

Котя оторвался от лапы, посмотрел на дверь, зевнул и вернулся к умыванию.

— И заметь, ни копейки не списали! — я благоговейно погладил пузатый бок монитора. — «Списано за счет заведения». Значит, Система все-таки умеет отличать вандализм от героической обороны. Я теперь не просто расходник, Котя, а лейкоцит с кассовым аппаратом, на хрен!

— БЗЗЗ. ЛЕЙКОЦИТУ. НУЖНО. НЕФИЛЬТРОВАННОЕ. БЗЗЗ, — тут же подала голос банка со стеллажа. Толик зачем-то решил вернуться к роли аниматроника.

— Аниматроникам пиво не положено, — отрезал я. — Окислишься.

— У-у-у, клятый капиталист.

— Я вообще-то работяга.

— Да кому ты рассказываешь, давно уже за зарплату продался Мировой Системе.

Из коридора послышались шаги, и в зал вышла Марина.

Она успела умыться в раковине подсобки, пригладила волосы и теперь выглядела почти нормально, если не считать легкой бледности. В одной руке она держала стаканчик с дымящимся капучино, в другой — пакетик с влажными салфетками и шоколадным батончиком, которые я пробил ей еще до того, как ушел на склад.

Марина сделала глоток, подняла глаза на выход… и застыла. Стаканчик в ее руке опасно накренился.

— Денис… — она перевела растерянный взгляд с двери на меня и обратно. — А… где?

— Что именно? — невинно поинтересовался я, опираясь на прилавок.

— Дыра! Ну, там же двери не было! Петли были вырваны! Эта… штука с бигуди… она же всё смяла! Я сама видела!

Я сочувственно покачал головой и понизил голос до доверительного шепота:

— Марина, это всё стресс. Обычный стресс. У страха глаза велики. Тебе показалось, что дверь выломали, а на самом деле это был просто очень сильный сквозняк. У нас в промзоне такие сквозняки, закачаешься.

Она посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом. Потом подошла к двери, потрогала ровный металл, поскребла ногтем свежую краску.

— Сквозняк, значит, — медленно произнесла она. — То есть говорящая голова в банке из-под помидоров — это китайский аниматроник. Тени, которые мы жгли дезодорантом — оптическая иллюзия. А самовосстанавливающийся бетон…

— Сквозняк, ага.

— Я правильно усвоила корпоративную политику вашего заведения?

— Идеально, — я широко улыбнулся. Так вот как чувствует себя Директор, объясняя мне очередную дичь физикой за восьмой класс! — Схватываешь на лету. С таким подходом тебя хоть завтра можно брать в региональные менеджеры.

Марина не выдержала и фыркнула, прикрыв рот ладошкой, чтобы не рассмеяться в голос. Напряжение, висевшее на ее плечах, наконец-то отпустило.

Я посмотрел на часы. Половина седьмого. До прихода тети Зины еще полчаса, товар раскидан, пол вымыт.

Я глянул на Марину. Девушка пережила сегодня локальный конец света, помогла отбиться от нечисти, заботливо забинтовала мне голову (хоть я и выглядел теперь как контуженый фараон), а теперь ей предстояло идти одной через утренний туман до трамвайной остановки. Тем самым маршрутом, где час назад бродили красные силуэты и гопники.

Внутренний логист привычно начал просчитывать риски. А потом я просто мысленно послал логиста подальше.

— Слушай, — неожиданно для самого себя сказал я. — Тебе на какой трамвай?

— На семерку, — Марина удивленно вскинула брови. — А что?

— Я закрою точку на пятнадцать минут. Провожу тебя до остановки.

На секунду в магазине повисла тишина. Толик в банке даже булькать перестал от такого нарушения субординации. Марина уставилась на меня так, будто я предложил ей слетать на Луну за счет магазина.

— Денис, ты чего? Не надо, у тебя же работа… И вообще, светло уже, я добегу…

— Отказы не принимаются, — я стянул с крючка свою потрепанную куртку и вытащил из-под прилавка картонную табличку «ТЕХНИЧЕСКИЙ ПЕРЕРЫВ 15 МИНУТ». — Во-первых, ты наш ценный клиент. Во-вторых, ты спасла меня от кровотечения. В-третьих, я хочу подышать воздухом, в котором нет запаха хлорки и паленой резины.

Щеки Марины слегка порозовели. Она улыбнулась, уже по-настоящему, тепло и немного смущенно.

— Ну… если только воздухом подышать.

Я повесил табличку на стекло, вышел следом за ней и провернул ключ в замке. Чугунный механизм щелкнул, надежно запирая Котю, терминал и дремлющего в банке Толика.

Утро выдалось зябким, но свежим. Дождь смыл всю ночную грязь, оставив после себя запах мокрого асфальта и прелой листвы. Тумана не было и в помине — обычный серый московский рассвет.

Мы пошли по аллее вдоль гаражей.

— Голова не болит? — спросила Марина, покосившись на мой белый тюрбан из бинтов.

— Болит, но с чувством выполненного долга, — я усмехнулся. — Если препод спросит, почему я такой красивый, скажу, что постигал основы Древней истории через глубокое погружение в материал.

Она рассмеялась.

— Ты вообще учишься где-то или только в этом своем… экзотическом ларьке воюешь?

— Третий курс, факультет логистики. Промтех. Изучаю, как правильно перемещать товары в пространстве и времени. Правда, на практике оказалось, что иногда товары перемещаются сами, а пространство пытается тебя сожрать, но в методичках об этом ни слова. А ты?

— Ветклиника. Второй курс ветеринарии, — она вздохнула и отпила кофе. — Я ведь правда из-за собаки тогда к тем придуркам полезла. Думала, засниму, напугаю, они ее бросят… Героиня, блин. Если бы не твой магазин, не знаю, чем бы всё закончилось.

— Ну, теперь у тебя есть полезный опыт. Если к тебе на прием принесут кота, который шипит на пустоту и требует зарплату сосисками, ты будешь знать, что он идеально здоров, как мой Котя. Просто у него должность нервная.

— Подожди… ты серьезно кормишь своего кота сосисками? — она округлила глаза. — Котикам нельзя давать сосиски, это вредно!

— Ну, мы даем Коте свежий корм, — я пожал плечами. — А сосиски это уже его личный выбор. Он за них душу готов продать.

— Денис, я настаиваю, не давайте ему больше сосиски! — она снова подрубила мамочку. — И тем более колбасу!

— Боюсь, в этом случае нас самих пустят на сосиски. С Котей не забалуешь.

Мы болтали всю дорогу до остановки. О парах, о преподах, о том, как бесит, когда автомат с кофе сжирает полтинник и не выдает стаканчик. Обычные, нормальные, бесконечно скучные и оттого такие прекрасные вещи.

После ночи, где я спорил с трехметровой Женой и кидал в тени хлорку, этот разговор был как целебный бальзам на истерзанную крышу.

— Знаешь, — сказала Марина, глядя на меня чуть снизу вверх, и в ее глазах плясали смешинки. — А тебе даже идет этот бинт. Прямо герой боевика. Только слегка недобитый.

— Недобитый герой — это залог успешного сиквела, — хмыкнул я. — В следующей части я планирую вооружиться уже двумя швабрами. Для симметрии.

Она улыбнулась. А потом вдруг шагнула вплотную. Я даже моргнуть не успел, как ее ладони легли мне на плечи, она приподнялась на мысочках и… поцеловала меня.

В голове мгновенно заорал внутренний калькулятор, выдал ошибку «System Error» и отключился за ненадобностью. Я остолбенел. Честно признаюсь, в свои неполные двадцать я дрался с гопниками, отгонял ультрафиолетом нечисть и выживал в общаге, но вот целоваться мне еще не доводилось. Как-то не было времени.

«Так, Кротов, не тупи! Вспоминай кино!» — панически скомандовал я сам себе. Куда там девают руки? На талию! Точно!

Я неуверенно, но крепко обнял ее за талию, притягивая к себе. Мозг наконец-то перезагрузился и выдал единственно верную команду: наслаждаться.

И я наслаждался. Губы у нее были мягкие, со вкусом капучино и шоколада. Мы целовались долго, забыв про холодное утро, про пустые рельсы, про мою гудящую голову и вообще про весь остальной мир.

Когда Марина наконец медленно отстранилась, между нашими губами натянулась и тонко лопнула блестящая ниточка слюны. Девушка тяжело дышала, глядя на меня снизу вверх своими огромными глазами.

Я чувствовал себя на седьмом небе. Адреналин от ночной смены сменился такой эйфорией, что я готов был прямо сейчас пойти и голыми руками отбить у местных упырей еще пару кварталов. Отпускать ее талию совершенно не хотелось.

Я улыбнулся, глядя в её глазища, такие большие и красивые… И улыбка сползла с моего лица, как талый снег с капота.

Ее глаза… они изменились. Радужка стала ярко-оранжевой, словно раскаленный металл, а зрачки больше не были круглыми. Их расчертили оранжевые прожилки, они изломались, растрескались, напоминая острые черные осколки разбитой тарелки, хаотично застывшие в оранжевом пламени.

Я инстинктивно дернулся назад, чтобы разорвать дистанцию. И не смог.

Тело меня не слушалось. Вообще. Ноги словно вросли в асфальт, руки, обнимавшие ее талию, окаменели. Я даже моргнуть не мог. Меня парализовало наглухо, а взгляд намертво, словно мощным магнитом, приковало к этим жутким, растрескавшимся зрачкам.

Губы Марины дрогнули и изогнулись в совершенно чужой, снисходительной усмешке.

— Спасибо, смертный… — произнесла она.

Голос был не ее. Низкий, бархатный, вибрирующий мелодичной силой, от которой по воздуху пошли едва заметные волны.

— … что спас мой Сосуд, — продолжила она, плавно проведя ледяным пальцем по моей щеке. — К сожалению, я сама не всегда могу проснуться достаточно быстро…

Я хотел заорать, отшатнуться, выхватить ручку-мультитул — сделать хоть что-то! Но мышцы сковало так, будто по венам пустили жидкий азот. Я был статуей, внутри которой билось обезумевшее от паники сердце.

Сущность, смотревшая на меня из-за осколков оранжевых глаз, чуть склонила голову набок. На лице Марины появилось выражение древней, тяжелой усталости, смешанной с легкой, почти снисходительной насмешкой.

— Мне правда жаль, — произнес этот чужой, вибрирующий голос. Губы девушки шевелились, но звук рождался словно сразу у меня в голове. — Жаль, что пришлось украсть твой первый поцелуй. Я почувствовала, как замерло твое сердце.

Ледяной палец скользнул от моей щеки к подбородку, заставив меня чуть приподнять голову.

— Но, если быть до конца честной, это не совсем кража, — в оранжевых осколках мелькнуло лукавство. — Начала-то девочка сама. Совершенно искренне и по своей воле. Я лишь… присоединилась под конец. Чтобы поблагодарить лично.

Мой внутренний голос бился в истерике, перебирая все известные матюки и статьи Трудового кодекса. Но голос меня больше не слушался. Язык словно приклеился к челюсти.

Она приблизила свое лицо так близко, что я снова почувствовал запах капучино, сквозь который теперь пробивалась едва уловимая нота озона — как перед сильной грозой.

— Ты забавный, Денис Кротов, — прошептала она. — И ты отличаешься от других кассиров. В тебе нет этой… обреченной покорности. И ты не раб Магазина. Во всяком случае, пока. У тебя есть то, чего давно нет у вашего Директора — право выбора. Не позволяй Терминалу отнять его.

Её ледяные пальцы плавно скользнули по моему запястью. Я не мог пошевелиться, не мог даже дернуться, когда она мягко, но непререкаемо приподняла мою онемевшую ладонь. На мой указательный палец скользнуло что-то массивное и обжигающе-холодное. Я не мог опустить взгляд, но кожей отчетливо почувствовал тяжесть толстого старинного металла и прохладную гладь крупного камня, на котором был вырезан сложный, рельефный герб.

— Если какой-нибудь высокомерный сноб из старой крови решит угрожать тебе или начнет качать права, — её голос зазвучал вкрадчиво, с легкой, опасной усмешкой. — Просто покажи ему этот перстень. И скажи, что ты находишься под крылом Расколотой Госпожи. Поверь, спесь с них слетит быстрее, чем они успеют моргнуть.

Она отстранилась, и давление её взгляда чуть ослабло, хотя пошевелиться я всё ещё не мог.

— Хозяева Садового кольца не забудут твою услугу, кассир, — произнесла Сущность, и от этих слов повеяло таким холодом и властью, что у меня заныли зубы. — Мы будем наблюдать за твоими успехами. Постарайся выжить.

Вдалеке раздался звук. Не привычный современный звонок, а тяжелый, ржавый металлический скрежет.

Из утренней дымки, прямо по мокрым рельсам, к остановке выкатился трамвай.

Только это был не привычный московский «Витязь», а какой-то дореволюционный монстр — вагонный короб из дерева и клепаной стали. Он выглядел так, словно лет сто назад попал в чудовищную аварию: окна выбиты, передняя площадка всмятку, борта покрыты черной копотью и ржавчиной, подозрительно напоминающей запекшуюся кровь. И при этом он ехал идеально бесшумно, если не считать скрежета колес.

Двери — покореженные створки — со стоном разъехались. Из нутра вагона пахнуло сырой землей и старым железом.

Сущность в теле Марины сделала шаг назад. Оранжевые осколки в глазах дрогнули и начали тускнеть, сменяясь привычным карим цветом.

Она легко запрыгнула на подножку жуткого трамвая, обернулась и… вдруг улыбнулась. Обычной, милой, чуть смущенной девичьей улыбкой Марины.

— Пока-пока, Денис! — звонко и весело крикнула она, помахав мне рукой. — Спасибо за всё!

Двери со скрежетом захлопнулись.

Трамвай медленно тронулся. Я, всё ещё прикованный к месту параличом, скосил глаза вбок, провожая его взглядом.

Мой взгляд скользнул по кабине вагоновожатого. Сквозь треснувшее, закопченное стекло на меня смотрел водитель. На нем была истлевшая суконная фуражка с дореволюционной кокардой. А под козырьком — голый, зеленовато-серый череп, обтянутый остатками пергаментной кожи. Провалы глазниц были пусты, но я готов был поклясться, что мертвяк слегка кивнул мне на прощание, прежде чем крутануть ржавый контроллер.

Трамвай въехал в утренний туман и просто растворился в нем. Без стука колес, без звука мотора. Просто исчез.

Я стоял на пустой остановке, парализованный, пялясь в пустоту…

БАЗА ДАННЫХ ТЕРМИНАЛА (обновлено)

📂 ЛИЧНОЕ ДЕЛО: МАРИНА (Фамилия в процессе выяснения)

Статус объекта: Опасно нормальная.

Род занятий: Студентка 2-го курса ветеринарной академии.

Краткая характеристика: Девушка, которая с голыми руками бросится на трех пьяных маргиналов, чтобы отбить у них бродячую собаку, а потом будет сидеть на бордюре, трястись от отходняка и пить валерьянку.

Концентрированный луч света в сером бетоне Веретейского тупика.

ВНЕШНОСТЬ И ЭСТЕТИКА

На вид 19–20 лет. Светло-русые волосы, мягкие черты лица и теплые карие глаза, которые смотрят на этот циничный мир с пугающей, почти незаконной верой в хорошее.

Стиль одежды: Максимально практичный кэжуал. Джинсы, легкая ветровка, удобные кроссовки (чтобы было удобно убегать или догонять убегающих пациентов).

Экипировка: Бездонный рюкзак. С вероятностью 99% внутри лежат: бинт, хлоргексидин, влажные салфетки, конспекты по анатомии копытных и пара пакетиков премиального кошачьего корма «для тех бедолаг у метро».

Ольфакторный фон (запах): Пахнет теплым капучино, шоколадом, свежей стиркой и чистой совестью. Никакой мистики, сплошной уют.

ХАРАКТЕР И ПСИХОЛОГИЯ

Марина страдает (или наслаждается) эмпатией, граничащей с безрассудством. Мимо чужой беды пройти физически не способна.

Абсолютно искренняя, немного наивная, но когда дело касается здоровья животных или близких — мгновенно включает режим «строгой мамочки», с которой не рискнет спорить даже военком.

В стрессовой ситуации ведет себя как нормальный человек: пугается, бледнеет, задает вопросы.

Но в истерику не впадает, предпочитая деятельную панику (например, профессионально забинтовать пробитую голову кассира, приговаривая, что до свадьбы заживет).

ИСТОРИЯ (То, что известно)

Обычная (на первый взгляд) студентка. Приехала учиться на ветеринара, потому что с детства тащила в дом всех голубей со сломанными крыльями и котят с лишаем. И лечила их, хотя родители ругались.

Живет от сессии до сессии, волонтерит в приютах, пьет кофе навынос и пытается выжить на стипендию и подработки.

Вляпалась в неприятности у ночного ларька исключительно из-за своего обостренного чувства справедливости.

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С ИНФРАСТРУКТУРОЙ МАГАЗИНА

Отношение к Коте: Искреннее обожание, смешанное с профессиональным ужасом. Считает Дениса безответственным хозяином, которого надо просвещать.

Цитата: «Денис, я настаиваю! Не давай коту сосиски! Там соя, специи и соль, ты посадишь ему печень! Купи нормальный влажный корм, я тебе сейчас артикул скину!»

Отношение к Денису: Считает его слегка отбитым, но надежным парнем. Воспринимает его спокойствие на фоне летающих швабр и разбитых витрин как тяжелую форму стрессового выгорания.

УРОВЕНЬ УГРОЗЫ:

Для монстров: нулевой.

Для совести среднестатистического циника: критический. Вызывает острое, неконтролируемое желание проводить до остановки, защитить от гопников и пообещать, что больше никогда в жизни не дашь коту докторскую колбасу.

Прошла минута. Затем вторая.

Вдруг что-то внутри щелкнуло, невидимые стальные обручи, стягивающие тело, лопнули.

Я с шумом втянул в себя воздух, словно вынырнул из-под воды, и пошатнулся. Колени подогнулись, я едва успел ухватиться за столб с расписанием, чтобы не рухнуть на мокрый асфальт. Сердце колотилось так, что отдавало в забинтованный затылок.

— Твою… мать… — хрипло выдохнул я, сползая по столбу на корточки.

Рука сама собой поднялась и коснулась губ.

Мой первый поцелуй. Я, Денис Кротов, логист-троечник… ладно, логист-хорошист, только что впервые в жизни поцеловался. С красивой девушкой-ветеринаром, внутри которой спала древняя, могущественная сущность, входящая в некую элитную группировку Изнанки. Сущность, которая уехала в закат… то есть в рассвет… на призрачном трамвае под управлением зомби.

Внутренний жабо-бухгалтер забился в угол и тихонько скулил, пытаясь перевести всё произошедшее в понятные величины, но цифры рассыпались.

«Ты не раб Магазина. У вас есть Директор, а у нас есть выбор».

Я сидел на корточках посреди Веретейского тупика, смотрел на пустые трамвайные рельсы и пытался осознать две вещи.

Первая: никакие тридцать тысяч премии не покроют те седые волосы, которые я сегодня заработал.

Вторая: мне срочно нужно было поговорить с Лерой. Потому что этот мир оказался куда сложнее, многослойнее и опаснее, чем мне пытался представить Директор. И, кажется, я только что вляпался в геополитику Изнанки.

На указательном пальце непривычно тяжелел перстень. Металл был темным, почти черным — не то потускневшее серебро, не то вольфрам. Глухая, грубая оправа была испещрена микроскопическими царапинами, словно кольцо пережило не одну эпоху и не одну войну.

А вместо привычного рубина или сапфира в центре сидел камень, который точь-в-точь повторял её измененные глаза. Яркий, оранжевый, как тлеющий кусок угля, но расколотый внутри на десятки острых, хаотичных осколков. Каким-то чудом они не рассыпались, удерживаемые вместе невидимой силой, от которой даже сейчас едва уловимо тянуло озоном. Казалось, внутри кольца пульсирует запертый кусочек разбитого солнца.

Мой внутренний счетовод, слегка придя в себя, робко попытался оценить эту красоту в рублях, но быстро сдался. Такое не сдают в ломбард. Подозреваю, за эту «безделушку» в ломбарде Изнанки могут вынуть душу вместе с квитанцией.

Я медленно поднялся, отряхнул джинсы, поправил бинт на голове и побрел в сторону магазина.

Перстень качался на шнурке, Лера смотрела на него, как на гранату с выдернутой чекой, и я понял, что успокаивать придется мне. Ситуация, мягко говоря, нештатная: обычно в нашем дуэте роль паникующего гражданского была вакантной, мы оба на нее не претендовали.

— Тихо, тихо, — я накрыл перстень ладонью, убирая раздражитель из ее поля зрения. — Дыши. Я его утром проверил.

— Чем ты его проверил⁈

— Сканером магазина. Положил под луч, как банку тушенки. Терминал выдал ноль аномального фона. Чистый предмет, категория «бижутерия», даже штрих-код не нашел, обиделся.

— Твой сканер, — процедила Лера, — этой же ночью пометил зеленым Сосуд с древней сущностью внутри. Ты сам сказал. Твой сканер слеп, как крот. Без обид.

— Ладно-ладно, уела. Поэтому предлагаю независимую экспертизу, — я кивнул на ее шею. — Твоё оружие пролетариата… альтушек. Он же у тебя эталонный детектор, надежнее моих технологий, да? Приложи.

Лера замерла. По лицу было видно, что идея прикладывать личный артефакт к подарку от древнего ужаса нравится ей примерно как идея совать пальцы в розетку. Но профессиональное любопытство победило, оно у нее всегда побеждало.

Медленно, как сапер, она сняла кулон с шеи. Обсидиан блестел чёрными гранями и, кажется, не был против потереться бочком о перстень. Я положил подарок Госпожи на стол, на салфетку, для солидности.

Лера поднесла кулон. И осторожно коснулась.

Ничего.

Черный камень лежал на оранжевом, и оба вели себя как обычные минералы на салфетке в дешевой кафешке. Ни инея, ни холода, ни даже драматических спецэффектов из Голливуда.

Второкурсники за соседним столом продолжали делить допуск, шаурмист за стойкой резал курицу, мироздание не шелохнулось.

Лера выдохнула так, что челка колыхнулась. Плечи ее опустились сантиметра на три.

— Не реагирует, — сказала она с явным недоверием к собственному камню. — Значит… сам по себе перстень инертный. Обычный предмет без начинки.

— Что и требовалось доказать, — я сгреб перстень обратно и спрятал под футболку. — Подарок как подарок. Сувенирная продукция от благодарного клиента.

— Кротов, — она подняла на меня глаза, и в них снова появилась сталь. — То, что он инертный, не значит, что он безопасный. Соображай. Это метка. Знак принадлежности. Да, он защитит тебя от снобов старой крови… но у твоей дарительницы есть не только вассалы. У нее есть враги. И для них эта штука будет не пропуском, а мишенью, наклеенной тебе на лоб. Выкинь его. В реку, в стройку, куда угодно.

Я представил, как выкидываю в реку вещь, за которую любой коллекционер потусторонней ювелирки отдал бы, наверное, квартиру в пределах Садового.

Внутри что-то жалобно заскулило. Кажется, моя жаба.

— Не выкину.

— Кротов!

— Лера, я не жадный. Я домовитый. Совсем разные вещи. Жадный копит бессмысленно, а я… я формирую резервный фонд на черный день. И потом, смотри: пропуск от врагов Госпожи я выкину, а от снобов старой крови чем отбиваться буду, фискальным чеком? Чек одноразовый.

Она застонала и уронила лоб на ладонь. Я воспользовался паузой, чтобы побухтеть о наболевшем:

— И вообще, объясни мне вот что. У меня Терминал, сканер и камеры… короче, целая Система с интерфейсом и каталогом апгрейдов. Высокие технологии, между прочим, за которые с меня удерживают из зарплаты. И вся эта электроника не может отличить древнюю сущность от студентки-ветеринара. А твой булыжник на веревочке, — я ткнул пальцем в кулон, — работает как швейцарские часы. Где справедливость? Где прогресс? Я, может, тоже хочу детектор, который не врет.

— Он не булыжник, — холодно сказала Лера, надевая кулон обратно. — Это мерзлый обсидиан, и где я его взяла, тебя не касается. И он тоже не всесилен, к твоему сведению. Он чует активную аномальную природу. Спящую или запечатанную может пропустить.

— То есть Марину он бы тоже зеленым пометил?

— Возможно. Пока Госпожа спала внутри… — Лера вдруг осеклась на полуслове.

Взгляд ее изменился. Она смотрела на меня так, будто увидела впервые, и в этом взгляде удивление мешалось с чем-то еще, что я не сразу опознал.

— Кротов. Подожди. Раз она передала тебе перстень… оно дотронулась до тебя? Напрямую? Проявленная сущность такого уровня вступила с тобой в физический контакт, и ты сидишь здесь, ешь глазами меню и торгуешься за побрякушку?

— Ну да, — я почесал лоб. Бинты натёрли, заразы такие. — А шо?

— А то, что людям после прямого контакта с такими тварями не до кафешек! — зашипела она, наклонившись через стол. — Они сходят с ума! Выгорают заживо изнутри! В лучшем случае седеют и заикаются до конца жизни! Психика человека не рассчитана на прикосновение древней крови, это как сунуть телефон в микроволновку! А ты… ты получил от нее крышу⁈ Покровительство⁈

— Ну, технически сначала она меня парализовала, потом надела перстень, потом… — я осекся. Про поцелуй упоминать не хотелось.

Но Лера моей заминки не заметила.

— Четырнадцать лет! — Лера стукнула кулаком по столу, стаканчики подпрыгнули. — Четырнадцать лет я хожу по краю, веду блокнот, вычисляю Правила, прячусь, выживаю на чистой интуиции! И за все это время ни одного, ни единого прямого контакта с высшими! А ты работаешь в ларьке три недели, и тебя уже целуют в десны сущности из высшего эшелона!

Тишина упала на стол, как поднос с посудой.

Я моргнул. Лера моргнула. До меня не сразу дошло, что она сказала, и главное, откуда она могла это взять.

Ниоткуда, понятное дело. Она сказала фигурально.

А вот мое лицо в этот момент, судя по всему, сработало как чистосердечное признание.

— Кротов, — очень медленно произнесла Лера. — Почему у тебя такое лицо?

— Какое лицо? Обычное лицо. Забинтованное.

— Оно покраснело, даже под бинтами видно. У тебя уши горят. Кротов. Она тебя… что? — её глаза расширились. — Реально? Я пальцем в небо ткнула?

— Строго говоря, — я откашлялся и принялся с огромным интересом изучать трубу ТЭЦ за окном. — Формально это был контакт с обычным человеком, а сущность подключилась уже потом, так что юридически… И вообще, это была благодарность за спасение. Сервисный поцелуй. Как чаевые.

Тишина за столом стала такой плотной, что ее можно было резать ножом для шаурмы.

Хрясь.

Я моргнул и перевел взгляд на Леру. Деревянная палочка для кофе в ее пальцах сломалась ровно пополам. Она с абсолютно невозмутимым, фарфоровым лицом положила обломки на салфетку.

— Сервисный поцелуй, — повторила она голосом, от которого мой недопитый американо мог покрыться коркой льда. — С ветеринаршей, которая полсмены просидела за коробками, пока ты отбивался от нечисти шваброй? Кротов, ты обменивался слюной с инкубатором древнего зла. Может, она трупы с кладбища выкапывает, а ты в нее полез лицом?

— Лер, я не думаю, что…

— Герой-любовник. Губы после хлорки хоть вытер? А если через контакт слизистых передаются проклятия старой крови⁈ Тебе шваброй по голове мало прилетело, ты решил еще и хтонический сифилис подхватить?

— Да она сама меня… я вообще парализованный был! — возмутился я. Что на неё нашло?

— Конечно. Стоял, страдал и мужественно терпел «чаевые», — она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Ледяная Королева вернулась в чат на максимальных настройках. — Знаешь что, Кротов… А хотя ладно, забей. Я передумала. — она небрежно махнула рукой.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом. В нём я прочитал сложную смесь, как в новом салате от мамы, чей рецепт подсмотрели в интернете. Составляющих много, но точную рецептуру не различить под толстым слоем сметаны.

С моей точки зрения, смесь подозрительно смахивала на ту самую зависть, что уже мелькала в голосе. Не к поцелую, полагаю. К контакту. К допуску в высшую лигу, о которой она четырнадцать лет собирала крохи через замочную скважину.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я сдаюсь.

— В смысле?

— В прямом. Какой смысл темнить и дозировать информацию, если ты уже влез туда, куда я и заглядывать боялась? Ты уже по уши увяз, Кротов. Тебя уже посчитали, пометили и внесли в чьи-то списки. Так что слушай внимательно, герой-любовник, дважды повторять не буду.

Она придвинулась ближе, обхватила ладонями остывший стаканчик и заговорила тихо, ровно, как человек, который много лет составлял этот конспект в голове и ни разу никому не рассказывал.

— Изнанка не однородная. Есть мелочь: тени, шептуны, ползуны из вентиляций. Это просто планктон. Их много, они голодные и тупые, от них спасают твои УФ-лампы, соль и хлорка. А есть крупные. Старые и разумные. Те, кто был здесь до девятиэтажек, до трамваев, некоторые старше самой Москвы. А крупняк, как любые хищники, не живёт поодиночке. Они сбиваются в группировки.

— Группировки, — повторил я. — То есть у нечисти… что, ОПГ?

— С моей точки зрения да, очень похоже. А как они сами это называют не важно, суть одна: они делят город. Аномальная Москва порезана на зоны влияния, как пицца, и за каждый жирный кусок идет грызня. Центр, МКАД, узлы силы, старые кладбища, ветки метро. Твои «хозяева Садового кольца» — одна из старейших и сильнейших группировок. Если Госпожа из них, то ты получил крышу не от бандита с района, а от… — она поискала слово, — от учредителя.

— А Директор? — спросил я. — Он в какой группировке?

— Вот тут самое интересное, — Лера понизила голос еще сильнее. — Ни в какой. По всему, что я смогла накопать, Магазин никому не подчиняется. Твой Директор серый дилер. Понимаешь? Все эти дома, группировки и дворы враждуют между собой, но всем им нужны товары. Редкие, штучные, такие, которые нигде больше не достать. Соль с пеплом, время без фильтра, вода, которая помнит и прочая дрянь, о которой я даже думать не хочу… И есть сеть точек, которые торгуют со всеми сразу, не примыкая ни к кому. Твой ларек — такая точка. Поэтому его терпят. Поэтому он ценен.

— И поэтому опасен, — договорил я.

— Именно. Нейтральный торговец нужен всем, пока он нейтральный. Но если кто-то решит, что точка качнулась в чужую сторону… — она выразительно посмотрела на мою грудь, туда, где под футболкой висел перстень. — Понимаешь теперь, почему я сказала выкинуть?

Я понимал. Жаба внутри тоже понимала, но держала оборону.

— Ладно. Приму к сведению. Последний вопрос из списка. Какое место в иерархии у нашего Профессора из подвала? Насколько он серьезный по твоей классификации?

— По моей классификации, — Лера посмотрела мне в глаза, — твоя трехметровая ночная Жена рядом с ним проходит по разряду бытовых неурядиц. Профессор — самая опасная тварь Чернопрудово. Возможно, всего востока Москвы. И мы с тобой каждый день ходим у него над головой на пары.

Мы помолчали. За окном дымила труба, в кафешке гудел кофейный автомат, второкурсники за соседним столом отчаялись поделить допуск и решили купить второй у старшекурсников. Обычный студенческий мир жил своей жизнью в паре метров над миром, где город резали на куски существа старше самого города.

К столу подошел шаурмист Ашот, местная легенда, знавший в лицо три поколения должников.

— Заказывать будем, молодежь? А то сидите час на двух кофе, аренда сама себя не отбивает.

Лера полезла в сумку за картой. Руки у нее все еще подрагивали, лицо не отошло от серого цвета, и карту в терминал она попала со второго раза. Ашот деликатно сделал вид, что не заметил.

— Мне ничего, спасибо, — глухо сказала она.

— А мне шаурму, — я поправил сползший бинт и откинулся на стуле. — Большую, с курицей. И халапеньо положите двойную порцию, пожалуйста. Нет, тройную.

— Тройную? — Ашот уважительно поднял брови. — Уверен, дорогой? Она злая.

И тут Лера, глядя на меня с милой, совершенно инфернальной улыбочкой, бросила Ашоту:

— Сделайте ему пятерную порцию, Ашот. Наш Денис теперь любит, когда во рту всё горит и отнимается тело. У него новые, весьма экзотические предпочтения.

— Так и запишите: пятерную, — я вздохнул с видом человека, познавшего жизнь. У Ашота глаза стали по пять рублей. — Понимаете, какое дело… После личной встречи с Высокородной Сударыней все остальное на вкус как-то пресновато.

Ашот кивнул с пониманием, записал и ушел к стойке. Видимо, в шаурмичной у «Промтеха» и не такое слышали.

Лера смотрела на меня поверх стаканчика долгим немигающим взглядом.

— Я передумала, Кротов. Тебя не Изнанка сожрет. Тебя сожрет твой собственный язык.

— Не сожрет, — сказал я. — Я под протекцией Садового Кольца теперь.

Лера закатила глаза.

Утро началось с редкой роскоши: я выспался. Пары сегодня стояли аж с трёх часов, поставка приехала без сюрпризов, подъёмник в шесть утра прогудел свои положенные три раза, как приличный.

Позавтракав дошираком с сосиской (Котя получил свою долю первым, у нас тут субординация), я достал мятую бумажку с номером, который Гена нацарапал мне ранее.

Гудки шли долго. Потом трубка рявкнула бодрым басом:

— Слушаю!

— Гена, здравствуйте. Это Денис, из «Продуктов 24». Вы говорили, если что по…

— О-о, командир! — обрадовалась трубка так, будто я выиграл в лотерею и звоню делиться. — Помню, конечно! Чего у тебя? Проводка искрит?

— Не совсем. Нужно решётку на вентиляцию наварить. Капитальную. А то лазает всякое.

— Коты, что ли?

— Ну… — я припомнил ту жуткую многорукую штуку. Мужик-кепка про нее явно забыл. — Скажем так, очень наглые коты.

— Понял, не продолжай! — хохотнул Гена. — Жди, через пару часов буду. Только за Любаней в поликлинику заскочу.

При слове «Любаня» у меня дёрнулось веко, но по телефону этого, к счастью, не видно.

Приехал он даже раньше. Подкатил на видавшей виды «Ниве», из багажника которой торчали сварочник, болгарка и моток кабеля толщиной с удава. Сам Гена был румяный, выбритый, на нём красовалась клетчатая рубаха. И пахло от него нормальным мужским одеколоном, а не ледяным ментолом, которым он глушил запах перега… страха той ночью.

Дневная версия. Полная комплектация, плюс адекватность, минус все воспоминания о том, как куролесил ночью.

— Зинаида, красавица! — гаркнул он с порога тёте Зине, которая как раз принимала смену. — Всё хорошеешь!

— Хорошею, — согласилась тётя Зина с интонацией человека, которому до пенсии четыре года и плевать на всё, кроме сериала. — Гречу брать будешь? Скидка последний день. Подорожала опять, ироды.

— Возьму, Любаня велела! — Гена сгрузил сумки у входа и стиснул мою ладонь так, что хрустнули костяшки. — Ну, показывай, командир, где тут твои наглые коты лазают!

Я повёл его на склад. Гена глянул на вентиляционную решётку, вернее, на то, что от неё осталось, и протяжно присвистнул.

— Ни хрена себе котики. Тут медведь лез, не иначе. Смотри, как металл вывернут, наружу и вбок. Это ж какая масса нужна…

Магазин по какой-то причине до сих пор не восстановил решетку после пьяного вояжа Толика. То ли энергию экономил, вентиляция не фасад, то ли ждал прямого приказа Директора.

— Район у нас такой, — уклончиво сказал я. — Фауна разнообразная.

— Да уж вижу. — Он поковырял пальцем рваный край. — Ладно, излагай, чего хочешь.

Я изложил техзадание, отрепетированное перед зеркалом. Решётка из толстой арматуры, наваренная намертво. Но посадить её надо на изоляторы, чтобы пустить по металлу ток. Санитарный барьер против крупных вредителей, всё по СанПиНу, документы имеются.

Ожидал вопросов. Гена вместо этого прищурился с хитрецой бывалого человека:

— Грамотно придумано. Шпана местная сунется лапами, а ей по пальцам хрясь! Один раз дёрнется, второй раз за квартал обходить будет. Я в девяностых так гараж защищал, три магнитолы спас. — Он деловито обстучал стену вокруг проёма. — Не боись, студент, сделаем по красоте. Только учти: от розетки твоих «котов» разве что пощекочет. Источник нужен посерьёзнее.

— Есть источник, — сказал я. — Сначала покажу управление.

В зале Гена обошёл прилавок и уставился на Терминал. Пузатый бежевый монитор глядел на него зелёными буквами, рядом лежала клавиатура весом с кирпич.

— Задумка такая, — объяснил я. — Реле заводим на Терминал, чтобы ток пускался кнопкой с кассы. Начальство обещало программную часть, с меня железо.

Гена уважительно щёлкнул по тугой клавише. Клавиша ответила звуком затвора.

— Аппарат — динозавр, — вынес он вердикт. — Но, по ходу, с модификациями. Ишь, светится как. «Умный дом» для ларька, значит? Ну вы, молодёжь, даёте. Скоро холодильник будет сам за пивом бегать. — Он поскрёб подбородок. — Ладно, дело плёвое: пустим слаботочный управляющий кабель от кассы до щитовой, там замкнём на силовой контактор. Кнопку нажал, контактор щёлкнул, на решётке праздник.

— И никакой мистики, — вставил я.

— А какая тут мистика? — искренне удивился Гена. — Физика восьмого класса.

У меня слегка дернулось веко. Где-то в невидимом офисе Директор, наверное, прослезился от самодовольства.

Дальше мы пошли в щитовую. Я открыл тяжёлую дверь, щёлкнул выключателем, и Гена увидел ЕГО.

«Урал-1978» стоял в углу, пузатый, чугунный, в разводах старого масла. Гена застыл на пороге, как искусствовед, которому в сельском клубе показали подлинник Рембрандта.

— Мать честная… — выдохнул он и пошёл к генератору медленным шагом паломника. Огладил чугунный бок, простучал костяшками, заглянул под кожух, проверил клапана. — Студент, да это ж неубиваемая зверюга! Такие на резервных бункерах стояли, на узлах связи! Ему сносу нет, он твоих внуков переживёт. Да он тебе не то что решётку, он трамвайную линию запитать может!

— Вот от него и будем питаться, — сказал я. — Начальство настаивает. Говорит, ток у него… правильный.

— Это да, — с чувством согласился Гена, поглаживая генератор, как призового жеребца. — Там ток с характером. Не то что нынешний, из сети, писклявый.

Я решил не уточнять, что «писклявый» ток здешняя фауна употребляет вместо компота.

И тут Гена нахмурился. Он присел у стартерного узла, поковырялся, оглянулся на меня с недоумением:

— Слушай, а как вы его заводите, если сеть падает? Электростартер-то тут сгорел лет десять назад, вон обмотка спеклась вся.

— В смысле как? — не понял я. — Руками. Дёргаю за рычаг, он и заводится.

Гена выпрямился и осмотрел меня с ног до головы. Так осматривают человека, который заявил, что вчера пешком сходил на Луну.

— Студент, не трави байки. У этого дизеля компрессия такая, что его холодным с ручки два здоровых мужика еле проворачивают. А то и трактором с толкача дёргают, я сам видел на Северах. Ты его физически один не провернёшь, массы не хватит. Тебя этот рычаг обратно отбросит и руку в трёх местах сломает, скажи спасибо, если не в челюсть.

Я открыл рот. И закрыл.

Потому что память услужливо подняла из глубин ту ночь. Погасший свет, удары в рольставни, шевелящиеся тени на потолке. Я тогда влетел в щитовую, упёрся ногой в станину и несколько раз дернул рычаг. Не особо напрягаясь, между прочим, я ещё успел подумать, что заедает меньше, чем дверь в универской столовой.

Стоп. А ведь мужик прав. Я вешу семьдесят два кило вместе с ботинками и совестью. Грузчиком я, конечно, поработал, но два здоровых мужика — это не про меня даже в самых смелых мечтах.

Выходит, бонус к Силе, который Терминал начисляет за оборону точки, работает не только когда лупишь тварей шваброй по расписанию? Система меня втихую усилила в критический момент? Или это адреналин выдал режим халка, а я и не заметил?

И главное, что тревожнее: подарок это или аванс, который потом попросят отработать?

— Э, командир, ты чего завис? — Гена помахал ладонью у меня перед лицом.

— Да так, — я включил дежурную улыбку продавца. — Гена, ты просто не представляешь, на что способен студент, когда ему грозит материальная ответственность за протухшую молочку. Адреналин окрыляет. Я в ту ночь, наверное, и «Ниву» твою бы завёл. С толкача. В одиночку. В гору. Ага…

Гена заржал, хлопнул меня по плечу, но взгляд у него остался чуть озадаченным. Как у человека, который посмеялся над анекдотом, а потом задумался, точно ли это был анекдот.

— Ладно, силач, — он покачал головой. — Сегодня тебя адреналин окрыляет, а завтра позвоночник в трусы осыплется. Не дело это. Спину надо беречь смолоду, я вон свою на Северах не берёг, теперь к погоде ною, как радиоприёмник. Давай я тебе сюда пускач механический приспособлю.

— Какой пускач? — заинтересовался я. — Электричества-то нет, когда он нужен. В этом вся беда.

— Пружинный стартер! — Гена оживился и стал чертить пальцем в воздухе. — Я такие на Северах на старые дизеля ставил, на метеостанциях. Механика чистая, ни грамма электроники. Внутри пружина стоит, мощная, как у танкового люка. Ты берёшь трещотку и потихоньку, без напряга, накручиваешь её заранее. Хоть одной рукой, хоть за чаем. Она энергию копит и держит. А как свет рубят — ты просто бьёшь рычажок сброса: БАЦ! Пружина раскручивает маховик, маховик проворачивает дизель, и зверюга заводится сама! Надёжно, как автомат Калашникова, только смазывать не забывай.

Я мысленно прокрутил схему. Больше не рвать спину. И молиться не надо, чтобы Система в нужный момент подкинула халявный бонус к Силе. Заранее взведённая пружина, один удар по рычагу, и свет есть.

— Гена, — сказал я проникновенно, — ты гений. Делаем.

— А то, — скромно согласился гений. — Пружину я со старой базы притащу, там списанного добра на три войны.

Настал деликатный момент оплаты. Деньги Гена брать отказался наотрез, замахал руками:

— Обижаешь, командир! Я ж сказал: по гроб жизни обязан. Ты мне тогда… — он запнулся, и я увидел, как его память споткнулась о ретушированную дыру на месте той ночи, — … ну, короче, выручил ты меня по-человечески, вот!

Чем именно я его выручил, дневной Гена сформулировать не мог. Ночью я прятал его от трёхметровой супруги с бигуди из колючей проволоки и пробивал ему спасительный чек на батон. Днём от этого осталось только тёплое чувство необъяснимой благодарности. Мозг у них с Любой работает как хороший фотошоп: всё лишнее замазывает фоном.

Сошлись на бартере. Я выдал с Нижнего Ящика блок хороших сигарет и пакет зернового кофе из тех, что подороже.

— Кофе Любане отдай, — сказал я. — Женщинам приятное надо делать.

— О, это ты в точку! — расцвёл Гена. — Любаня кофе уважает! Сядет вечером с чашечкой, добрая делается, хоть верёвки вей.

Веко у меня дёрнулось второй раз за день. Я представил, как ночная Любаня, три метра хтони, сидит с чашечкой и добреет… и решил, что в мире есть картины, которые лучше не воображать на голодный желудок.

Дальше начался монтаж. Гена работал красиво, как работают люди, у которых руки умнее головы, а голова при этом тоже не дура. Болгарка визжала, нарезая арматуру, потом Гена надел маску, и по складу полетели синие брызги сварки. Запахло жжёным металлом и грозой, по стенам заплясали резкие тени.

Котя устроился на коробке в углу и заворожённо пялился на искры круглыми глазами. В них плясали синие точки.

— Так, — я сгрёб кота в охапку. — Нефиг на сварку смотреть, зрение посадишь. Ты у нас зам по безопасности, а не зам по слепоте.

Кот выразил протест всем телом, недовольно извиваясь, но был вынесен в подсобку и утешен любимой сосиской. Вредно, как говорила Марина, зато вкусно. Должность обязывает идти на компромиссы.

Часа через три решётка стояла. Толстая, частая, наваренная на совесть, она сидела на белых керамических изоляторах и выглядела как окно в тюрьме строгого режима для очень одарённых заключённых. От неё вдоль стены, аккуратно, с хомутами через каждые полметра, уходил медный кабель в щитовую. Второй, тонкий, тянулся от щитовой к прилавку и нырял под кассу.

Гена вытер руки ветошью и провёл финальный инструктаж:

— Контактор в щитовой, вот на этой колодке. Кнопкой с кассы замыкаешь цепь, ток идёт на решётку. Пружинный стартер на неделе привезу и поставлю. И слушай сюда, командир, главное: пока барьер под напряжением, сам к решётке не лезь. Даже пальцем. Даже проверить. Ток не разбирает, умный ты или дурак.

— Гена, я продавец. У меня инстинкт самосохранения прокачан лучше, чем у сапёра.

— Все так говорят, — мрачно сказал Гена, — а потом стоят с причёской дыбом и глазами по пять рублей. В лучшем случае.

В этот момент рабочий телефон пиликнул. «Телега», Директор_24:

[[БАЗА ДАННЫХ ТЕРМИНАЛА. ЗАКРЫТЫЙ АРХИВ]]

[[ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН ВСЕМ ДОЛЖНОСТНЫМ ЛИЦАМ, ВКЛЮЧАЯ ДИРЕКТОРА И АКЦИОНЕРОВ]]

[[ЧАСТЬ ИНФОРМАЦИИ НЕАКТУАЛЬНА/ЛОЖНА/БЫЛА НАМЕРЕННО ИСКАЖЕНА НЕУСТАНОВЛЕННЫМ ЛИЦОМ И НУЖДАЕТСЯ В ПЕРЕПРОВЕРКЕ, ОСОБЕННО ПУНКТЫ 3, 5, 7]]

Пёс не двигался. Сидел и смотрел, как экзаменатор на пересдаче, который заранее знает, что ты не готов.

Я отлип от стекла и попробовал дышать ровнее. Получалось через раз.

— Толян, — позвал я, не отрывая взгляда от гостя. — У тебя в твоей дворовой энциклопедии собаки размером с телёнка проходят?

— Смотря чьи, — деловито отозвалась банка. — Если Тёмыча с автомойки, то у него алабай был, Борька. Здоровый, зараза, но тупой, как ведро. А чё?

— Да так. Тут к нам Борька в квадрате пришёл.

Я снова присмотрелся. На спине у псины что-то темнело. Прищурившись, я разобрал ремни и клапаны… что-то вроде рюкзака, аккуратно подогнанного по звериной фигуре. Кожаного, добротного, с латунными пряжками.

Такие рюкзаки не покупают на маркетплейсе, а скорее шьют на заказ у мастера, который берёт предоплату золотом.

А на ошейнике, толстом и чёрном, висел конверт. Тоже чёрный, прямоугольный, притянутый маленьким карабином. И на конверте, я мог поклясться, белели буквы.

Я вытянул шею. Буквы сложились в слово. Слово оказалось моей фамилией.

«Г-ну Кротову Д. А., лично в руки».

— Прекрасно, — сказал я вслух. — Мне пишут. У меня появился бумажный спам. Курьерская доставка тревоги на дом.

Пёс терпеливо ждал. Немигающие серые глаза следили за каждым моим движением с вежливым интересом хирурга, изучающего снимок.

Ладно. Работаем. Клиент есть клиент, даже если у клиента четыре лапы и умный человеческий взгляд. Я наклонился к переговорной щели.

— Добрый вечер. Магазин «Продукты 24», меня зовут Денис, чем могу помочь? — Пауза. Собака ожидаемо молчала. — Вижу, у вас для меня корреспонденция. Передадите конвертик? Можно прямо в лоток. Лоток вот тут, вверху, стальной такой, если на задние лапы встанете, то не промахнётесь.

Ноль реакции. Даже ухо не дёрнулось.

— Конвертик, — повторил я и изобразил руками прямоугольник. — Письмо. Бумага. Мне. Давай.

Псина склонила голову на другой бок. В переводе с собачьего это, видимо, означало «продолжайте, вы очень забавный».

— Может, вам термины ближе? Осуществите передачу отправления получателю, — я постучал пальцем по бейджику. — Получатель перед вами. Верифицирован бейджиком.

Тишина. Немигающие глаза продолжали изучать меня.

— Так, — я потёр переносицу. — Денис, думай. Перед тобой собака. Странная, жуткая, с глазами уставшего бухгалтера, но собака. Это явно не волшебный бобик из Страны чудес, с ним поболтать за жизнь не получиться. Но собакам обычно дают команды.

Чувствуя себя полным идиотом, я выпрямился, набрал воздуха и произнёс командирским тоном:

— Встать!

Пёс поднялся. Мгновенно, чётко, всеми четырьмя лапами, как солдат по тревоге. И замер, глядя на меня снизу вверх.

У меня по рукам поползли мурашки. Не от страха даже, а от самого факта: сработало. Эта туша понимает команды и выполняет их с точностью станка.

— Сидеть!

Гость сел. Спину выпрямил так, что любой инструктор по йоге зарыдал бы от зависти. Хвост аккуратно обернул вокруг лап, как шарфик.

— Однако, — уважительно сказал я. — Дисциплина. Кто-то в тебя хорошо вложился, дружище. Ну-ка… Голос!

Вот это я зря.

Мощный «Гав!» ударил по ушам, как взрыв. Гулкий и утробный, он тряхнул бронестекло в раме, отозвался дребезгом в бутылках на витрине и, кажется, сдвинул что-то у меня внутри черепа. Где-то на стоянке заорала сигнализация.

— Ё-МОЁ! — взвыл Толик из банки. Рассол пошёл кругами. — Денчик, кого там принесло такого горластого⁈ У меня чуть укроп из банки не выпрыгнул! Скажи ему, пусть завязывает, а то я щас выйду и объясню за шум!

— Не выйдешь, Толян. У тебя ног нет.

— Так это… морально выйду! Морально я быстрый!

Пёс тем временем снова сидел неподвижно, всем видом излучая: «Вы просили голос, и его получили. Ещё пожелания?»

И тут до меня дошло. Стук в дверь на высоте моей груди. Задние лапы. Ну конечно.

— Ап! — скомандовал я.

Плавно, без единого лишнего движения, зверь поднялся на задние лапы и положил передние на стальную дверь. Раздался тихий металлический стук когтей. Огромная чёрная морда оказалась ровно напротив окошка, глаза в глаза со мной.

Вблизи он выглядел ещё хуже. Точнее, лучше, если оценивать как произведение искусства, и намного хуже, если оценивать как соседа по ночи. Лоснящаяся шерсть, влажная от мороси. Пасть закрыта, но по её размерам легко угадывалось, что моя голова туда войдёт без очереди.

А глаза вблизи были совсем человеческими. Серыми, усталыми, с сеточкой лопнувших сосудов, как у мужика, который третьи сутки не спит из-за квартального отчёта.

— Не мигай, не мигай, — пробормотал я. — Я тоже так умею. У меня сессия была.

Конверт на ошейнике болтался теперь прямо напротив лотка. Осталась мелочь: просунуть руку наружу и отстегнуть карабин.

К зубам. Вплотную.

— Слушай, — сказал я псу честно. — Я сейчас туда полезу рукой. Рука мне нужна целиком, я ей сдачу считаю и кота глажу. Договорились?

Пёс не ответил, что я решил трактовать как джентльменское соглашение.

Я отпер лоток, выдвинул его наружу и осторожно просунул кисть в образовавшийся зазор.

Тёплое дыхание накрыло пальцы сразу. Горячее, ровное, мощное, как из приоткрытой духовки. Пахло почему-то не псиной, а палой листвой и чем-то горьким, вроде остывшего костра.

Пальцы нащупали карабин. Холодный металл, тугая пружинка. Щёлк.

Конверт лёг в ладонь, и я дёрнул руку обратно с такой скоростью, что чуть не оставил рукав в лотке. Задвинул сталь, защёлкнул фиксатор, выдохнул.

Все пять пальцев на месте. Инвентаризация конечностей завершена успешно, недостачи нет.

Пёс мягко опустился на все четыре лапы и снова уселся под козырьком. Ждать.

Вернувшись к прилавку, под зелёное свечение терминала, я осмотрел добычу.

Конверт из плотной чёрной бумаги, тяжёлый, гладкий на ощупь. Сургучная печать с оттиском в виде не то короны, не то раскрытой пасти, тут уж как посмотреть. Внутри что-то приятно похрустывало.

— Чё там? — Толик прижался лицом к стеклу банки. — Повестка? Маляву прислали? Слыш, если предъява, ты не подписывай ничего, я тебе как человек с опытом говорю.

— Толян, тебе с опытом голову отрезали.

— Ну так опыт же! Отрицательный, но опыт!

Я поддел печать ножом из ручки-мультитула и вытащил лист бумаги. На вид дорогой, кремовой.

Разумеется, это было письмо. Почерк оказался каллиграфическим, с завитушками и нажимом, таким сейчас пишут только нотариусы старой школы и, видимо, потусторонняя аристократия.

'Глубокоуважаемый господин Кротов!

Прошу простить, что обращаюсь к Вам столь неучтивым способом, не представившись лично. Увы, состояние моего здоровья в текущей фазе луны не располагает к прогулкам, а дела не терпят отлагательств.

О Вашем заведении и о Вас лично мне рассказала одна моя добрая знакомая. Она отзывалась о Вашей расторопности и, что важнее, о Вашем умении не задавать лишних вопросов, в самых лестных выражениях. Рекомендациям этой дамы я привык доверять безоговорочно, ибо ошибается она примерно раз в столетие.

Посему направляю к Вам того, кому доверяю всецело. Податель сего конверта отзывается на имя Снежок'.

Я перечитал последнюю строчку дважды. Потом посмотрел через окошко на чёрную гору мышц под фонарём. Потом снова в письмо.

— Снежок, — сказал я вслух. — Ну разумеется. А крокодила они, наверное, зовут Пушок.

'Предвосхищая Ваше недоумение: когда Снежок был щенком, у него на лбу красовалось прелестное белое пятнышко. Оно и сейчас там, уверяю Вас, просто его не видно из-за отросшей шерсти.

Моя просьба проста. Позвольте Снежку переждать ночь в Вашем торговом зале, ибо погода нынче дурная. А к утру наполните его дорожную сумку товарами согласно списку (прилагается, позиции из Нижнего Ящика) и отпустите восвояси. Дорогу домой он знает лучше многих людей.

Правила обращения со Снежком, каковые я настоятельно прошу соблюсти:

Первое. Снежок не переносит чёрных кошек. Не показывайте ему ни самих чёрных кошек, ни их изображений. Ни фотографий, ни рисунков, ни, боже упаси, мультфильмов.

Второе. На ночь обязательно пристегните поводок (он в рюкзаке) и ни при каких, повторяю, НИ ПРИ КАКИХ, обстоятельствах не отстёгивайте! Поводок сдерживает его аппетит. Если Вы отстегнёте карабин и произнесёте слово «Гуляй», ответственность за всё, что не успеет убежать, ляжет на Вас. В этом случае рекомендую хотя бы закрыть глаза, так будет проще.

Третье. К туалету приучен. Может пользоваться обычной уборной, весьма аккуратен, за собой оставляет полный порядок. Воспитание, знаете ли.

С совершеннейшим почтением, г-н М.'

Я опустил письмо и некоторое время просто смотрел в стену.

— Поводок сдерживает его аппетит, — повторил я. — Отличная фраза. Прямо на футболку просится. Толян, у нас в зале будет ночевать существо, чей аппетит держится на карабине.

— Нормально, — одобрил Толик. — У меня кореш был, Витёк. Его тоже лучше было пристёгнутым держать. Особенно после третьей.

Из конверта, когда я тряхнул его над прилавком, выскользнула пачка. Пятитысячные, новенькие, перехваченные бумажной лентой. Я взял её в руки, и внутренний бухгалтер, дремавший где-то в районе солнечного сплетения, распахнул глаза и потянулся к калькулятору.

Пересчитал. Потом пересчитал ещё раз, потому что первому разу не поверил.

Сто пятьдесят тысяч. С копейками, если считать отдельные купюры, вложенные поперёк, видимо, «на чай».

Заказ из списка тянул тысяч на девяносто по ценнику Нижнего Ящика. Всё остальное, если верить арифметике, оседало здесь. У меня. В кармане жилетки с надписью «Стажёр».

— Толя, — сказал я севшим голосом. — Кажется, я люблю собак.

На дне конверта обнаружился ещё один листок, маленький, сложенный вдвое. Постскриптум.

«P. S. Сдачу оставьте себе, любезный господин Кротов. Моя знакомая упомянула, что Вы копите на водонагреватель и цените ортопедические матрасы. Похвальная домовитость для человека Вашего возраста. Нынешняя молодёжь всё больше тратится на пустяки».

Я медленно положил листок на прилавок.

Так. Значит, Расколотая Госпожа не просто заглянула на огонёк и ушла. Она обо мне рассказывает. В своём кругу. За чаем, или что там пьют сущности её уровня. «Есть один продавец, милейший юноша, копит на бойлер, представляете?»

С одной стороны, жутковато. С другой, сарафанное радио привело клиента с шестизначным чеком, а такому маркетингу позавидовал бы любой отдел продаж.

— Ладно, — я сложил письмо и убрал в ящик под кассой. — Реклама работает. Осталось пережить самого клиента.

В окошко я глянул ещё раз. Снежок сидел всё там же, идеально ровно. Морось усилилась и превратилась в честный мелкий дождь, капли скатывались по чёрной шерсти. Немигающие глаза смотрели прямо на меня сквозь стекло, терпеливо и чуть укоризненно.

Мол, письмо прочитано, деньги пересчитаны, а джентльмен всё ещё мокнет на улице. Где сервис, господин Кротов?

Я вздохнул. Глубоко, с чувством, как вздыхает человек, который уже понял, чем закончится вечер, но ещё пытается отсрочить неизбежное.

Пять тысяч за приют по тарифу, полтинник чаевых сверху, довольный VIP-клиент и рекомендация от Госпожи. Против одного зверя, чей аппетит висит на карабине.

Зеленый Бухгалтер внутри уже всё посчитал и проголосовал лапками «за».

— Котя, — сказал я рыжему, который наблюдал за происходящим из своей коробки с настороженным интересом. — У нас гость. Большой. Ты, главное, запомни: ты рыжий. Рыжий, понял? Не чёрный. Это сегодня твоё главное служебное качество.

Котя моргнул. Хоть кто-то в этом заведении умел моргать, и я был ему за это благодарен.

Подойдя к двери, я взялся за засов и в последний раз глянул через стекло на мокрую чёрную гору.

— Заходить будешь по правилам, — сообщил я. — И лапы вытри о коврик. Только не больше трёх раз, ладно? Лучше два. Про три раза у нас тут отдельная инструкция, тебе не понравится.

Снежок смотрел на меня, не мигая, и коврик его интересовал примерно так же, как меня лекция по философии в восемь утра.

— Понял, — сказал я. — Вытирать не будем. Будем следить, чтобы не съели.

И отодвинул первый засов. Второй поддался с ржавым скрежетом, третий пошёл как по маслу. Я приоткрыл стальную дверь и высунулся в ночь.

Дождь сразу обжёг лицо мелкими холодными каплями. А в метре от меня сидела чёрная гора и дышала. Ровно, глубоко, с лёгким рокотом где-то внутри грудной клетки, как далёкий товарный поезд.

Одно дело смотреть на такое через бронестекло. Совсем другое стоять рядом, когда между тобой и пастью размером с почтовый ящик нет ничего, кроме сырого воздуха и надежды на то, что собачка воспитанная.

— Спокойно, Денис, — сказал я себе под нос. — Ты грузчиком работал. Ты видел бригадира Петровича с похмелья. Тебя ничем не напугать.

Враньё, конечно. Петрович хотя бы моргал.

Снежок повернул голову и посмотрел на меня каким-то образом сверху вниз, хотя сидел, а я стоял. Уникальный навык, между прочим, так умеют только очень большие собаки и очень маленькие начальники.

— Так, приятель. Мне нужен твой поводок. Он, по идее, где-то в багаже. Я сейчас полезу к тебе в рюкзак, и мы оба сделаем вид, что это нормально.

Собрав яйца в кулак, а остатки храбрости в другой, я шагнул ближе. От зверя тянуло теплом, как от печки, и всё той же горьковатой гарью. Пальцы нащупали клапан рюкзака, латунная пряжка отщёлкнулась.

Внутри лежал поводок. Кожаный, в руку толщиной, с карабином, которым можно швартовать баржи. Я пристегнул его к ошейнику, стараясь не думать о том, что моя голова находится в зоне прямого «куся».

Снежок сидел смирно, как на приёме у ветеринара. Даже вежливо отвернул морду, чтобы мне было удобнее.

— Благодарю за сотрудничество, — выдохнул я. — Прошу в заведение. У нас сегодня скидка на нервные клетки персонала.

Пёс поднялся и потрусил к двери. У порога притормозил, и я уже открыл рот, чтобы повторить про коврик, но не успел.

Он начал вытирать лапы сам.

Стоял на резиновом коврике и методично, с чувством, шоркал лапами по ворсу. Я замер и принялся считать, потому что инструкция за пятьдесят тысяч душевного спокойствия въелась в мозг намертво.

Правая передняя: раз, два. Левая передняя: раз, два, три. Так, три. Три можно, больше трёх нельзя. Задние: по два раза каждая.

— Аккуратно, — прошептал я. — На грани фола, но в рамках регламента. Душа остаётся на балансе.

Снежок закончил гигиенические процедуры и шагнул внутрь. Торговый зал сразу стал ощутимо меньше. Вот только что здесь помещались стеллажи, прилавок, холодильники и я, а теперь всё это ютилось по углам вокруг чёрной туши.

На прилавке задребезжало стекло. Банка с Толяном тряслась мелкой дрожью, рассол ходил волнами, укроп метался внутри, как в стиральной машине.

— Денчик… — голос Толика упал до сиплого шёпота. — Денчик, это чё такое?

— Клиент. Оплаченный, между прочим. Веди себя прилично.

— Слыш, я его не знаю, но я такого уже видел! — рассол булькал в такт словам. — Не этого, но похожего! Возле теплотрассы, давно! Он там… короче, он там нюхал что-то, а потом того, что он нюхал, не стало! Вообще не стало, понимаешь⁈ Даже ботинок не осталось!

— Может, человек просто ушёл. Босиком. По своим делам.

— Денчик, я тебя умоляю! Спрячь меня! Накрой чем-нибудь, у меня же вся жизнь перед глазами, а она у меня короткая и в основном синяя!

Я оценил ситуацию. Клиент оплатил спокойную ночёвку, а вибрирующая банка с орущей головой в понятие «спокойная» вписывалась слабо. Чисто с точки зрения сервиса Толика следовало изолировать.

Сняв с крючка вафельное полотенце, я накрыл банку сверху, соорудив что-то среднее между клеткой попугая и трауром.

— Всё, Толян. Режим невидимки. Сиди тихо.

— Спасибо, братуха, — глухо донеслось из-под ткани. — С меня причитается. Как тело найду, проставлюсь.

Снежок тем временем неспешно обходил зал. Обнюхал стеллаж с лапшой, скользнул взглядом по холодильнику, задержался у кофейного аппарата. Поводок волочился за ним по линолеуму.

Я вдруг сообразил, что держать его конец в руке… ну, дело чисто символическое. Если этой махине захочется куда-то пойти, я поеду следом, как водные лыжи за катером.

Поводок надо было куда-то пристроить. Я заозирался.

Стеллаж с чипсами? Смешно, он его снесёт одним чихом. Ручка входной двери? Вырвет вместе с коробкой, а фасад у нас только-только зажил после прошлого весёлого клиента. Труба отопления? Труба старая, а потоп в мои планы не входил.

Взгляд упёрся в кассовый терминал. Точнее, в его станину, чугунную дуру времён, наверное, первой пятилетки, привинченную к каркасу прилавка. Самая тяжёлая вещь в магазине, не считая моих долгов.

— Иди сюда, красавец. Оформим тебя на парковку.

Я обмотал поводок вокруг станины и затянул узел. Снежок наблюдал за процессом с вежливым любопытством.

А потом повернул голову. Просто повернул, посмотреть на холодильник.

Станина скрипнула и проехала по линолеуму сантиметров пять. Вместе с терминалом, Нижним ящиком и, кажется, куском моей уверенности в завтрашнем дне. Зелёный монитор качнулся на кронштейне и укоризненно мигнул.

— Ага, — сказал я. — Понял. Поводок у нас декоративный. Психологическая защита, как ремешок на чемодане. Ладно, будем считать, что держится на честном слове. Твоём, Снежок. Моё слово столько не весит.

Пока я отвязывал поводок, из угла у прилавка донеслось шуршание картона.

Я похолодел. Котя. Правило номер один. Чёрные кошки.

Котя рыжий, лихорадочно напомнил я себе. Рыжий, апельсиновый, с белой манишкой. Самый нечёрный кот на свете. Но кто его знает, как эта хтонь различает цвета? Вдруг у неё в глазах всё чёрно-белое, как в старом кино, и любой кот идёт по категории «триггер»?

Из коробки, потягиваясь и зевая во всю розовую пасть, вылез заместитель директора по безопасности. Выгнул спину, встряхнулся и осмотрел зал хозяйским взглядом.

Взгляд остановился на Снежке.

Снежок тоже заметил кота. Огромная башка медленно опустилась, ноздри шевельнулись. Я перестал дышать и нащупал рукой швабру, прекрасно понимая, что против этой туши она сработает, как зубочистка против танка.

Котя не побежал. Даже не напрягся. Неторопливо, вразвалочку, со всей ленью он подошёл к гостю и уставился на него снизу вверх.

Нос к носу. Точнее, нос к носищу. Кот размером с батон и пёс размером с диван обнюхивали друг друга посреди моего торгового зала, а я стоял со шваброй и чувствовал себя лишним на этих переговорах.

Снежок втянул воздух. Шумно, основательно, как пылесос. Котя в ответ деловито обнюхал чёрную морду, дёрнул усами и, видимо, счёл проверку документов завершённой.

А дальше рыжий сделал ход, достойный учебника по дипломатии.

Уселся прямо перед адской гончей, поднял заднюю лапу и начал вылизываться. Демонстративно, обстоятельно, поворачиваясь так, чтобы рыжая шерсть была видна со всех ракурсов. Полюбуйтесь, гражданин: рыжий. Целиком. От ушей до хвоста. Вопросы?

Снежок посмотрел на это представление, шумно выдохнул через нос и потерял к коту всякий интерес. Развернулся, потоптался и улёгся на пол возле кофейного аппарата, заняв собой примерно четверть зала. Голову положил на лапы, серые глаза прикрыл наполовину.

Я осел на стул за прилавком и понял, что футболка под жилеткой прилипла к спине.

— Поздравляю, господа, — сказал я в пространство. — Саммит прошёл успешно. Стороны обнюхались и разошлись по интересам.

— Денчик! — подало голос полотенце. — Чё там? Тихо стало. Он ушёл? Или всех съел? Если съел, то моргни два раза… тьфу, то есть скажи!

— Лежит. Отдыхает. Кота есть не стал, тебя из банки доставать не планирует.

— А, ну тогда снимай тряпку. Душно тут, как в маршрутке. И темно, я так с ума сойду, у меня и без того интерьер небогатый.

Я стянул полотенце. Толик прищурился на Снежка, оценил габариты и уважительно присвистнул, точнее, попытался, получилось бульканье.

— Здоровый, зараза. Слыш, а чё он у нас забыл-то?

— Ночует. Утром загружаю ему рюкзак товаром и отправляю домой. Курьерская служба Изнанки, доставка от двери до логова.

— Во дела. Собака-курьер. А чё, нормальная тема, я одобряю. Мой кореш Славик тоже курьерил одно время, норм зарабатывал… пока его на закладке не приняли… — Толик пустился в воспоминания, а я достал из ящика список заказа и присел к Нижнему ящику.

Кодовый замок щёлкнул, синеватая подсветка озарила ряды тёмных бутылок. Я сверялся со списком и выставлял позиции на прилавок: две бутылки без этикеток, тяжёлый мешочек соли с пеплом, три банки чёрного табака, свёрток в вощёной бумаге, который я предпочёл не разворачивать и не нюхать.

За этим занятием я и пропустил момент, когда мой заместитель по безопасности окончательно потерял берега.

Краем глаза я уловил движение. Котя, закончив вылизываться, прогулочным шагом пересёк зал, подошёл к лежащему Снежку и обнюхал его переднюю лапу. Лапа, на минуточку, была толще самого Коти.

— Котя, — прошептал я. — Котя, назад. Котя, я тебе сосисок дам. Две. Три!

Рыжий даже ухом не повёл. Потоптался, покрутился и с наглостью, от которой у меня отвисла челюсть, улёгся вплотную к чёрному боку. Свернулся клубком, подоткнул хвост под нос и закрыл глаза.

Устроился спать. Под боком у твари, чей аппетит сдерживается поводком… наверное.

Я стоял, вцепившись в мешочек с солью, и ждал. В голове услужливо крутились цифры: минус пятьдесят тысяч за смерть гостя. Про смерть заместителя директора тариф в правилах не значился, но подозреваю, там расплата шла бы не деньгами.

Снежок приоткрыл глаз. Скосил его вниз, на рыжий тёплый комок у своего бока.

И лизнул. Два раза, аккуратно, языком размером с полотенце, отчего Котя стал похож на одуванчик после урагана. После чего пёс вздохнул и снова прикрыл глаза.

— Ну знаете что, — сказал я, приходя в себя. — Субординация в этом заведении работает лучше, чем я думал. Кот тут начальство, и даже гости из преисподней это чувствуют.

Хотя, возможно, объяснение проще. Может, у господина М. дома живут кошки, только сплошь рыжие да белые, и Снежок к ним привык. А чёрных не переносит из принципа.

— Расист ты, Снежок, — сообщил я псу. — По масти дискриминируешь. В прогрессивном обществе за такое отменяют.

Пёс не удостоил меня ответом. Спал, грел кота, посапывал.

Минут двадцать всё шло до неприличия мирно. Я собрал заказ, пересчитал позиции, начал прикидывать, как всё это упаковать в рюкзак, чтобы бутылки не бились. Толик бубнил про какого-то Славика и его непростую судьбу. Дождь шуршал по козырьку.

Для порядка я решил навести красоту на полках и потянулся переставить сбившийся товар. Рука сама взяла пачку кошачьего корма, ту самую, премиальную, которую Котя получал только по большим праздникам (тётя Зина рассказала).

Я успел поднять её на уровень груди, когда почувствовал взгляд.

Тяжёлый, немигающий, упёршийся мне ровно в руки. Снежок больше не спал. Голова поднялась с лап, серые глаза смотрели на пачку, и в зале как будто похолодало градусов на пять.

Я медленно опустил взгляд на упаковку.

С этикетки на меня смотрела кошка. Нарисованная, мультяшная, довольная жизнью. И чёрная, как южная ночь, как сажа, как моя финансовая перспектива в случае нарушения правила номер один.

Пачка в руках налилась свинцом. Клянусь, она потяжелела раз в десять и жгла пальцы, хотя умом я понимал, что это нервы. Наверное, нервы. В этом магазине я уже ни в чём не был уверен.

Снежок медленно приподнялся на передних лапах. Из глубины его груди пошёл звук. Тихий, низкий, на границе слышимости, от которого завибрировали бутылки на витрине и что-то в моём позвоночнике.

— Спокойно! — я выставил ладонь. — Спокойно, дружище! Это недоразумение! Это полиграфический брак!

Свободной рукой я судорожно зашарил по прилавку. Ручка, ценники, скотч… маркер! Синий маркер для накладных!

Зубами сдёрнув колпачок, я принялся закрашивать нарисованную кошку. Размашисто, истерично, слой за слоем, пока чёрная нахалка не превратилась в бесформенное синее пятно с ушами.

— Видишь? — я развернул пачку к псу. — Синяя! Синяя кошка! Это смурфик! Смурфики не считаются, на смурфиков правило не распространяется! Не триггерись, умоляю!

Снежок изучил синее пятно. Рокот в его груди стих, как заглохший мотор. Пёс постоял ещё секунду, потом опустился обратно на пол и положил голову на лапы. Котя, проспавший весь инцидент, только дёрнул ухом.

Я сполз по прилавку и некоторое время дышал.

— Толян, — сказал я, отдышавшись. — Напомни мне утром поднять господину М. тариф. За вредность.

— А чё случилось-то? Я не понял, вы тут чё, рисованием занялись?

— Арт-терапией, Толя. Спасательной.

Отдышавшись, я поднялся и окинул зал новым, профессионально параноидальным взглядом. Если одна чёрная кошка притаилась на пачке корма, где гарантия, что их тут не целый прайд?

Следующие полчаса я чесал вдоль полок, как сапёр по минному полю. И знаете что? Чёрные кошки оказались повсюду.

Вторая пачка того же корма отправилась под прилавок. Пакет-майка с рекламой зоомагазина, с силуэтом кошки на боку, я вывернул наизнанку и запихал в самый низ стопки. Журнал из стойки у кассы, где на обложке красовалась певица с чёрным котом на руках, лёг в ящик обложкой вниз. Магнитик на холодильнике с тёмно-синим котом и надписью «Удачи!», я отодрал и убрал в карман.

Удачи, ага. Знали бы прошлые стажёры, от чего эта удача зависит.

Даже коробку с зажигалками я развернул другой стороной, потому что на торце обнаружился кот. Правда, при ближайшем рассмотрении он оказался тёмно-фиолетовым, но проверять цветовосприятие адской гончей опытным путём я не собирался.

— Всё, — я оглядел зачищенную территорию. — Магазин официально свободен от чёрных кошек. Мы теперь заведение с цензурой.

Снежок мирно сопел у кофейного аппарата. Котя досматривал десятый сон под его боком.

Я сел за прилавок, глотнул остывшего чая и посмотрел на часы. До утра оставалась ещё уйма времени, а посреди зала спала гора зубов на символическом поводке.

— Слыш, Денчик, — задумчиво булькнул Толик. — А если он храпеть начнёт, мы чё делать будем?

— Слушать, Толя, — вздохнул я. — Внимательно и с уважением.

Стук раздался ровно в 3:47. Я знал это точно, потому что последние два часа пялился на дедовы часы, как на бомбу с таймером.

Снежок приподнял голову со своего места у кассы. Котя, дрыхнувший под боком у адской гончей, даже ухом не повел. У кого-то из нас двоих нервы были стальные, и это точно был не я.

— Лежать, — шепнул я псу. — Это ко мне.

Чёрный Пес посмотрел на меня своими усталыми человеческими глазами, вздохнул, как бухгалтер перед годовым отчетом, и положил башку обратно на лапы.

За бронестеклом ночного окошка маячила фигура. Кислотно-зеленый дождевик светился в темноте сам по себе, без всякого ультрафиолета, будто его сшили из аварийного жилета, который окунули в радиацию.

Он. Тот самый. Четырехпалый клиент, из-за которого Многозубая днем чуть не сделала из меня брелок для ключей.

Про себя я его окрестил Рейвером еще в первую смену. Темные очки в пять утра, светящийся плащ, походочка вразвалку. Не хватало только светящихся палочек и колонки с техно.

Гость приблизился к окошку, и я разглядел его получше. Кожа между капюшоном и воротником отливала серым. Не бледным, не болезненным, а именно серым, как мокрый цемент на стройке. Увидев меня, он расплылся в улыбке шириной с почтовый ящик и помахал правой рукой.

Той самой. Четыре пальца: большой и три обычных, как у героя старого мультика. Причем непохоже, что пятый ему отчекрыжили. Скорее, этот тип таким и уродился, если он вообще рождался, а не был собран где-то в подвале.

Поверх кисти белела аккуратная кружевная перчатка с вышитыми цветочками. Такие я видел только на бабушкином свадебном фото. Сочетание с токсичным дождевиком убивало наповал.

Рейвер наклонился к переговорной решетке:

— Йоу, сменщик! Живой? Продашь кваску?

Голос ударил по ушам своей неправильностью. Сдвоенный, будто говорили двое: один нормальным тембром, а второй на полтона ниже и с запозданием в четверть секунды. На уроках музыки нам ставили что-то похожее, называлось «канон». Только там пели дети из хора, а не серолицый мужик в перчатках покойной бабушки.

Первой мыслью было: у него под капюшоном дешевый исказитель голоса с АлиЭкспресс. Второй мыслью было: Денис, не ври себе, ты работаешь тут месяц, ты знаешь, что АлиЭкспресс здесь ни при чем.

— Здравствуйте, — выдал я фирменным тоном образцового кассира. — Рады видеть вас снова в «Продуктах 24».

— О-о-о, сервис! — Рейвер аж прищелкнул четырьмя пальцами. — Помнишь меня, чел! Уважаю. А то зайдешь в «Пятерочку», так там на тебя смотрят, будто ты им денег должен. А ты им, между прочим, деньги несешь!

— Философия ритейла, — согласился я. — Клиент приходит с деньгами, а уходит с обидой. Мы работаем иначе.

— Вот! — он ткнул пальцем в стекло. — Вот за это я вашу точку и люблю. Атмосфера! Я тут недавно на одном оттяге был, в «Бетонном саду», знаешь такой клуб? Под старой ТЭЦ. Так вот там бармен мне в коктейль чуть не намешал… а, неважно. Короче, нигде нет такого сервиса, как у тебя, чел. Ты прям на своем месте.

Разговорчивый попался. В первую смену он молча взял квас и растворился в тумане, а сегодня его прорвало, как трубу в феврале.

Мы перекидывались фразами ни о чем. Он травил байки про какие-то клубные тусовки, сыпал своим «йоу» и «оттягом», жаловался, что диджеи нынче не те и «бас уже не проникает в костный мозг, как раньше».

А я стоял, кивал, поддакивал и потел.

Потому что под прилавком, в нижнем ящике, лежали две бутылки кваса. Одна обычная, из спецассортимента. Вторая от Многозубой. Та, которую она днем оставила вместе с четырьмя сотнями тысяч и теплым обещанием выгрызть мне позвоночник в случае отказа.

Продать отраву, как велела зубастая аристократка? Или сказать правду и проверить на себе, как быстро вампирша старой крови добирается от Садового кольца до Веретейского тупика?

Тварь я дрожащая или право имею? Достоевский, между прочим, за такие вопросы своему герою целую каторгу выписал. А у меня даже адвоката нет. У меня есть кот, банка с головой и собака на аутсорсе.

— Слышь, чел, а сам-то как? — Рейвер наклонился ближе. — Выглядишь, будто неделю не спал.

— Работа ночная, — я пожал плечами. — Сплю по графику: пятнадцать минут в четные часы, угрызения совести в нечетные.

Он заржал. Сдвоенный смех звучал так, будто хохочет маленький ансамбль.

— Красава! Ладно, заболтал я тебя. Давай по делу. — Он постучал четырехпалой рукой по лотку. — Квасок мой. Из нижнего ящика, как обычно.

Внутри у меня все обвалилось, как курс рубля в плохой год.

До последнего теплилась надежда, что он передумает. Возьмет сигарет, жвачку, да хоть лапшу «Доширак», и тогда у меня будет железная отмазка перед Многозубой: клиент сам не захотел, я тут ни при чем, все претензии к отделу маркетинга.

Но нет. Квас. Из нижнего ящика. Как обычно.

На негнущихся ногах я присел за прилавок. Кодовый замок поддался с третьей попытки, пальцы не слушались. В синеватой подсветке ящика стояли обе бутылки. Одинаковые, темные, без этикеток. Только на одной, если присмотреться, стекло у горлышка чуть переливалось маслянистой пленкой.

Рука зависла между ними.

И тут проснулся мой внутренний бухгалтер. Жирный, наглый, в нарукавниках, с калькулятором вместо совести.

«Слушай, Денис, — зашелестел он, — а с чего ты вообще взял, что это яд? Может, дамочка просто разыгрывает кореша? У них тут, на Изнанке, такие приколы в порядке вещей. Ты же сам видел, как она эту дрянь из горла хлестала, и хоть бы прыщик вскочил. Серомордый наверняка из той же породы. Вылакает и попросит добавки. Зато Многозубая от нас отстанет. А четыреста тысяч уже в кассе, между прочим. Это, на минуточку, залог за нормальную квартиру плюс три месяца аренды. С горячей водой, Денис. С горячей. Водой».

Аргумент про горячую воду добил меня окончательно.

Я взял «неправильную» бутылку и понес ее к лотку, как сапер несет мину, в которой не уверен.

Рейвер тем временем уже шуршал купюрами. В лоток легли несколько пятитысячных, новеньких, хрустящих.

— Сдачи не надо, чел. За сервис.

— Спасибо за… э-э… лояльность, — промямлил я, втянул лоток, забрал деньги и выставил бутылку.

Он взял ее и принялся разглядывать на просвет, поворачивая в четырехпалой руке. Открутил крышку. Принюхался. Серое лицо расплылось в довольной гримасе.

— М-м, свежачок. Уважаю. — Он поднял бутылку, как бокал на свадьбе: — Твое здоровье, кассир!

И поднес горлышко к губам.

Я смотрел на это. Смотрел, смотрел, чувствовал, как внутренний бухгалтер уже раскладывает четыреста тысяч по конвертикам, и вдруг мой рот открылся сам, без согласования с головным офисом:

— Стойте!

Рейвер замер с бутылкой у губ. Медленно опустил ее. Глаз за темными очками видно не было, но взгляд я ощутил физически, как будто мне на плечи положили два мешка цемента.

— Не пейте, — выдохнул я. — Там яд.

Тишина. Даже холодильники, кажется, загудели тише. Снежок в зале приподнял голову.

А дальше у моего внутреннего бухгалтера отвалилось дно. Меня понесло. Я вывалил всё подчистую, на одном дыхании, не ставя запятых. Сдал всю контору, Многозубую, себя, четыреста тысяч и свои шансы дожить до пенсии.

Рассказал даже про то, как она держала меня за жилетку над прилавком и дышала склепом в лицо. Про подмену бутылки, про четыреста тысяч, про обещание насчет моего позвоночника.

Рейвер слушал молча. Не перебивал, не кивал, просто стоял со своей бутылкой, и зеленый плащ токсично светился в темноте.

Когда я замолчал, тяжело дыша, он неторопливо сунул левую руку в карман. Краем глаза я отметил: на левой у него все пять пальцев. Обычная человеческая рука в такой же кружевной перчатке.

Из кармана он извлек монетку. Маленькую, потемневшую, советскую. Кажется, пятнадцать копеек.

И бросил ее прямо в бутылку.

Монета ушла в жидкость, и квас взорвался шипением. Пузыри рванули к горлышку, из бутылки потянулся сизый дымок. Через пару секунд шипение стихло.

Монетки больше не было. Растворилась. Целиком. Пятнадцать копеек советского металла, которые, между прочим, на Изнанке ценятся дороже золота, просто перестали существовать.

— Прикол, — хихикнул Рейвер своим сдвоенным голосом.

А потом поднес бутылку ко рту и осушил ее залпом.

Всю. До капли. Кадык на серой шее ходил ровно, как поршень. Точно так же днем пила Многозубая, и я тогда решил, что это у нее личный талант.

Я стоял за бронестеклом и хлопал глазами, как сломанный светофор.

Но где-то в глубине, под слоем шока, начала расползаться теплая радость. Значит, розыгрыш! Значит, эти жуткие твари реально так прикалываются друг над другом! Наливают корешу кислоту вместо пива, ржут, снимают на телефон, если у них есть телефоны. Выпил же! Живой стоит! Не суицидник же он, в самом деле.

Оставалась одна проблема: я только что спалил Многозубой всю операцию. За такое зубастая дамочка по головке не погладит. Точнее, погладит, но голова после этого останется у нее.

Может, договориться с Рейвером? Подарить блок сигарет, чтобы передал даме: шутка удалась, кассир оценил, все смеялись?

Гость тем временем допил, крякнул с чувством и небрежно отшвырнул пустую бутылку в сторону. Она звякнула где-то у мусорки.

— Хорошо пошла, — сообщил он с видом человека, продегустировавшего коллекционное вино.

Я вцепился в возможность и начал издалека, аккуратно, как учат на тренингах по продажам:

— А вы… случайно не знаете эту… даму? Ну, многозубую такую. В алом плаще. Эффектная женщина, зубов много.

— Отлично знаю эту чику, — спокойно ответил Рейвер. — Как и её повадки. Через час, когда «квас» доберется до моих внутренних органов и я умру мучительной смертью, она явится сюда забрать мое тело.

Пауза.

Где-то в зале Котя перевернулся на другой бок. Толик в своей банке за моей спиной перестал булькать. Даже вывеска, кажется, мигнула буквой «О» как-то растерянно.

— В смысле… умрете? — я честно попытался засмеяться. — Мучительной смертью? Это же… шутка, да? У вас тут так шутят? Черный юмор Изнанки, все дела?

Рейвер молча смотрел на меня сквозь темные стёкла. Широкая джокерская улыбка медленно сползала с серого лица, как стекает краска со стены. Без нее лицо стало другим. Старше. И как будто бы… не знаю, тяжелее?

— Открывай дверь, сменщик, — произнес он сухо и ровно. Сдвоенный голос слился в один, низкий, и от него завибрировало стекло. Весь сленг, все «йоу» и «оттяги» испарились из его речи, будто их и не было. — Я хочу воспользоваться услугой «Ночной приют».

Я тупо посмотрел на терминал. Зеленые буквы услужливо высветили тариф: «+5000 ₽ за Гостя». Ниже, мелким шрифтом, как всегда самое важное напоминание: «Вычет за смерть Гостя на вашей территории: −50 000 ₽».

— Зачем? — выдавил я.

— Ты заварил эту кашу, — отчеканил Рейвер. — И ты поможешь мне ее расхлебать.

Следующая глава доступна платно.

За Наградку книге 50 ₽ и выше положен в подарок чибик с Денисом И Котей.

p.s.: И как Автор хочу отдельно подчеркнуть для сомневающихся, что шизы у Дениса нет. Всё, что он видит — это не плод больного воображения, а реальность.

Интересно, а суици… Роскомнадзор Гостя Система повесит на кассира или простит? Ведь не по моей вине…

Что-то мне подсказывало, что стажёр по классике станет главным козлом отпущения.

За моей спиной из банки раздалось задумчивое бульканье, и сиплый бас Толика подвел итог вечера:

— Слышь, Денчик… — сиплый бас Толика прозвучал с интонацией мирового судьи. — А зеленый-то по фактам раскидал. Твой косяк, твой и рамс. Тут всё по понятиям, братуха. Вписывайся, а то не по-пацански выйдет.

Я перевел взгляд с банки на серолицего гостя за стеклом, потом на спящую гору черной шерсти у кассы. И наконец глянул на табло терминала, где минус пятьдесят тысяч светились как приговор.

Дождь за окном, будто по заказу, усилился. Метеоусловия для «Ночного приюта» складывались идеально.

— Подышите на стекло, — устало сказал я, вытягивая из-под прилавка ламинированную памятку. — И поморгайте, пожалуйста. Горизонтально, если анатомия позволяет.

Да, моргание и дыхание на стекло относились к старым временным Правилам, которые по идее больше не действовали… но я почему-то решил прогнать Гостя и по ним.

Дыхание на стекло Рейвер сдал на отлично: обычный мутный конденсат, без черной изморози и узоров. Моргал горизонтально, честно, даже с артистизмом. Лоб под капюшоном я оглядел особенно пристально: морщины есть, третьего глаза нет.

Оставалось последнее. Я щелкнул засовами, приоткрыл тяжелую дверь и кивнул на коврик:

— Ноги, пожалуйста.

По временному правилу сегодняшней ночи гость, вытирающий ноги больше трех раз, стирает твою душу из реальности. Терминал сформулировал это буднично, как график уборки.

Рейвер шагнул на коврик и принялся вытирать подошвы. Раз. Обстоятельно так, с чувством. Два. Я считал, как судья на ринге. Три.

Стоп. Хватит. Трёх хватит.

Его нога зависла над ковриком. Носок кроссовка дрогнул, потянулся вниз, к резиновой поверхности, для четвертого, финального, стирающего мою душу движения.

Внутри у меня все обмерло. Рука сама нашарила швабру у стены. Ну ладно. Дорого я свою реальность не продам, но черенком по капюшону успею заехать.

Нога опустилась. Четвертый раз. Шварк.

Я приготовился к смертельной битве за свою душу… Внутренний бухгалтер заорал дурниной и начал в панике списывать душу с баланса: «Актив „Кротов Д. А., одна штука“ переводится в графу „Безвозвратные потери“!».

— Ох, слушай, прости, мелочи нет ни копейки, — Рейвер виновато развел руками. — Неудобно даже, ты уж извини.

Пальцы на швабре разжались сами.

Извинение за отсутствие мелочи. Второй пункт временного правила: такой гость безопасен, даже если истоптал коврик в лохмотья.

Рейвер перехватил мой взгляд, посмотрел на швабру в моей руке, на мое лицо, и хмыкнул своим сдвоенным голосом:

— Йоу, расслабься, стажер. Я спецом больше трёх раз вытер. Лицо у тебя просто было угарное, не удержался.

— А душа… — начал я.

— На кой-мне твоя душа? — он фыркнул. — С хвостами по учебе, с кредитной историей? Себе оставь, носи на здоровье. Я такое не коллекционирую, у меня вкус есть.

Я посторонился, пропуская его внутрь, и в голове поставил галочку: этот тип знает временные правила лучше меня. Причем настолько, что играет с ними в свое удовольствие. Информация тревожная, но полезная.

Едва тяжелая дверь захлопнулась и засовы встали на место, гнетущее давление, которое шло от гостя через стекло, испарилось. Рейвер стряхнул воду с капюшона, разбрызгав вокруг светящиеся зеленоватые капли, и огляделся с видом ресторанного критика.

— Атмосферненько, — цокнул он языком. — Винтаж, неончик мигает, стеллажики облупленные. Прям андеграунд-рейв из нулевых, только вход дешевле. Диджея не хватает, но ничего, я со своим битом пришел.

— Бит у вас двойной, я заметил.

— О, слышишь, да? — он довольно осклабился. — Стерео, чел. Не каждому дано.

Я хотел уточнить за стерео, но не успел. Рейвер уже двинулся вглубь зала и притормозил возле кофейного аппарата.

Там, растекшись по полу черной мохнатой горой, дремал Снежок. Рядом, между гигантских лап, уютным рыжим клубком спал Котя. Идиллия. Календарь «Хищники и их обеды» за октябрь.

Темные очки Рейвера явно округлились вместе с глазами под ними.

— Опа! — выдохнул он. — Вот это сабвуфер! Слышь, чел, это твой барбос? Погладить можно?

— Нельзя, — сказал я быстро. — Это не мой. Типа курьер на передержке. VIP-сегмент, чужих не любит.

Снежок открыл один глаз. Потом второй. Уставшие человеческие глаза оглядели зеленого гостя с ног до головы, и из глубины черной груди пошел утробный гул. Низкий, вибрирующий, как товарняк на дальнем перегоне. Бутылки на полке с пивом тоненько зазвенели.

— Он рычит, — на всякий случай перевел я. — На вас. Конкретно так.

— Да ладно, это он здоровается, — отмахнулся Рейвер. — Я с собаками на одной волне, у меня типа дар, сечёшь?

— У вас через минуту будет на один дар меньше. И на одну руку тоже.

Но этому что в лоб, что по лбу. Четырехпалая кисть в бабушкиной кружевной перчатке уже тянулась к черной башке. Медленно, ласково, со всей клубной уверенностью.

Снежок ждал. Терпеливо, как профессионал.

Клац!

Гигантские челюсти сомкнулись там, где долю секунды назад были кружева. Рейвер отдернул руку с такой скоростью, что воздух свистнул. Пасть щелкнула вхолостую, обдав его жаром, как из приоткрытой духовки.

— Воу-воу-воу! — гость отпрыгнул и прижал руку к груди. — Понял, принял! Личные границы, все дела!

— Я предупреждал, — сухо произнес я.

— Да не, все норм, — он пошевелил четырьмя пальцами, проверяя все ли на месте, а то мало ли? — У меня и так на этой руке нехватка. Большой терять жалко, он у меня любимый. — Он покосился на Снежка с уважением: — А песель серьезный. Чей, говоришь?

— Не говорил, — я решил не раскрывать господина М. А то мало ли.

— Вот и правильно, — одобрил Рейвер. — Меньше знаешь, дольше… — он осекся и как-то криво ухмыльнулся. — Ладно. Проехали.

Снежок демонстративно положил голову на лапы, но глаз с гостя не спускал. Котя за все это время даже усом не повел, продолжая косплеить круасан. Нервы у моего зама были из легированной стали.

А Рейвер уже нашел себе новое развлечение. Его взгляд зацепился за трехлитровую банку на стеллаже за кассой, откуда сквозь мутный рассол на мир пялилась синюшная физиономия Толика.

— Че-го-о? — восхищенно протянул гость и метнулся к прилавку. — Это что за инсталляция?

— Э! — булькнуло из банки. — Слыш, зеленый, сам ты инсталляция! Я тут вообще-то живу!

И понеслось. Эти двое нашли друг друга, как два динамика в одной колонке. Через минуту они уже перетирали за какую-то «движуху на теплотрассе в девяносто восьмом», через две выяснили общих знакомых («Костян? С теплотрассы? Так он же после аварии странный стал!» — «Да он всегда странный был, у него ж лица нет!» — «Ну я и говорю, авария!»).

Я стоял рядом и чувствовал себя переводчиком, которого забыли уволить.

— Не, ну серьезно, братан, — Рейвер постучал ногтем по стеклу, — как ты вообще фурычишь? Упыри без башни обычно к утру протухают. Максимум сутки, и все, здравствуй, лужица. А ты вон, свежий, дерзкий, в рассоле маринуешься.

— Какие упыри, ты дурной? — оскорбился Толик. — Сам ты упырь, я обычный пацан! У меня травма шеи производственная! Вон, куры без башки сутками бегают, а я че, хуже курей?

— Логика железная, — признал Рейвер и вдруг оживился: — Слышь, братуха, а можно я рассольчику твоего отхлебну? Прям из банки. Никогда из такой тары не дегустировал.

Я открыл рот, чтобы сказать «нет», «фу» и «санитарные нормы», но Толик меня опередил:

— Да не вопрос, угощайся! У нас тут все по-братски! Только укроп не съешь, я его сам третью неделю догнать не могу. Ловкий, зараза, это уже личное.

— Это негигиенично, — вяло вставил я.

— Денчик, не душни, — отрезала голова. — Человек попробовать хочет. Это, считай, авторский продукт. Кротовуха у него была? Не было. А толянуха — вот она!

Рейвер уже свинчивал желтую капроновую крышку. Принюхался, одобрительно кивнул, поднес банку к губам и щедро, от души, отхлебнул.

Секунду ничего не происходило.

Потом его качнуло. Серьезно качнуло, всем корпусом. Он схватился пятипалой рукой за прилавок, и я услышал, как заскрипело ДСП.

Зеленый плащ, кажется, засветился ярче, а потом мигнул, как лампочка при скачке напряжения.

— Вы как? — осторожно спросил я, прикидывая, где в правилах пункт про гостя, помершего от рассола с головой. Минус пятьдесят тысяч так и висели у меня перед глазами.

Рейвер медленно поднял большой палец:

— Нормуль.

Не уверен, но голос как будто прозвучал строенным. Через пару секунд вернулся к обычному двойному.

— Ну и как тебе толянуха? — с надеждой спросила банка.

Гость утер рот кружевной перчаткой и ответил с глубоким чувством:

— Братан, скажу честно. Квас от многозубой был ядреный. Монеты растворяет, кишки скручивает, все по-взрослому. Но ты… — он уважительно посмотрел на мутный рассол. — Ты его превзошел. Это не напиток, а целое, нахрен, событие.

Толик расцвел. Насколько может расцвести синюшная голова в трехлитровой банке, он расцвел весь.

— Слыхал, Денчик⁈ — заорал он, раскачивая банку. — Событие! А я тебе что говорил! Слушай сюда, у меня бизнес-план: разливаем толянуху по чекушкам, продаем из-под полы этим твоим ночным кентам! По штуке за пузырь! Нет, по две! Я генератор продукта, ты точка сбыта, прибыль пополам! Ну, тебе шестьдесят, мне сорок, у меня накладные расходы, я в этом живу!

— Я подумаю над твоим коммерческим предложением, — сказал я дипломатично.

— Он подумает! — хмыкнул Толик. — Пока ты думаешь, идею уведут! Тут вон какие акулы бизнеса по ночам шастают!

Рейвер тем временем отсмеялся, глянул на меня и мотнул головой в сторону, к стеллажу с консервами. Отойдем, мол.

Мы отошли. Гость оглянулся на банку, где Толик увлеченно гонял языком неуловимый укроп, и спросил тихо, без всякого клубного кривляния:

— Работа Профессора?

Я сглотнул.

Вот так, значит. Просто и буднично, как «почем сигареты». Рейвер был осведомлен подозрительно хорошо. Про временные правила, про Многозубую, а теперь еще и про это.

— Думаю, да, — ответил я так же тихо. — Он в нашем вузе… обитает. Толик несколько лет назад забрел на заброшенную ветку метро и вернулся уже таким. Сам он уверен, что траванулся паленой водкой.

— Ага, — Рейвер кивнул с видом эксперта, принимающего экзамен. — Классика. Память переписана, Правило вшито, голова живет автономно. Чистая работа, почерк узнаваемый. — Он еще раз оглянулся на банку. — Аккуратный шов на шее. Старик не теряет хватку.

Я не стал уточнять про погрузчик. Что я хорошо усвоил на этой работе, так это то, что языком лишний раз лучше не чесать.

— Вы его знаете?

— Все в Чернопрудово его знают, стажер, — уклончиво сказал гость. — Вопрос в том, про кого из знающих он сам уже в курсе. Тебе, кстати, лучше остаться в первой категории.

Я хотел развить тему, но Рейвера вдруг перекосило. Он переступил с ноги на ногу, и на серой физиономии проступило выражение, знакомое каждому, кто хоть раз пил рассол незнакомого происхождения.

— Слышь, чел… а где у вас тут удобства? Приспичило. Толянуха ваша, она… с динамикой.

Так. Туалетный протокол.

В Правилах «Ночного приюта» пункт стоял жестко, без вариантов: гость просится в служебный туалет — проверь отражение. Не отражается — не пускать, хоть он там лопни.

На улицу за кустик пусть бегает. Жестоко, а что делать? Не мы такие, Правило такое.

— Секунду, процедура, — я полез в карман жилетки за зеркальцем. Купил его заранее, на такой случай как раз. Круглое, карманное, с потертой розочкой на крышке. Продавщица в шутку тогда еще спросила, кому я собрался пудрить нос.

Я откинул крышку и навел зеркальце на Рейвера.

Внутренне я приготовился ко всему. К клубящемуся сгустку серых помех вместо человека. К скелету в кружевных перчатках. К пустому проходу между стеллажами и надписи «абонент недоступен».

В зеркальце отражался мужик в зеленом дождевике. Обычный. Ну, настолько обычный, насколько бывает обычным серолицый тип в темных очках в четвертом часу утра.

Оригинал и отражение разом помахали мне четырехпалой рукой.

— Ну че, я прошел кастинг в толчок? — поинтересовался оригинал. — Или еще анкету заполнить?

— Прошли, — я захлопнул зеркальце и сунул в карман. — По коридору направо. Смывать два раза. Ершиком пользоваться. Освежитель «Морской бриз» на полке, не благодарите.

— Сервис! — восхитился Рейвер, удаляясь по коридору. — Пять звезд! Отель «Пятёрочка»!

Дверь санузла хлопнула. Через стенку донеслось довольное мурлыканье: гость напевал что-то ритмичное, свой «бит», причем оба его голоса пели в разной тональности и не попадали друг в друга.

Я вернулся за прилавок и выдохнул. Толик что-то бубнил про франшизу и «сеть точек по всему району». Снежок дремал. Котя дрых у него под боком, задрав все лапы вверх. Терминал ровно светился зеленым.

И тут в кармане жилетки тихо хрустнуло.

Негромко так. Сухо. Как ветка под ногой.

Я медленно достал зеркальце и откинул крышку.

Трещина шла ровно посередине. Идеально прямая, аккуратная, будто ее провели по линейке. Стекло разделилось на две половины, и мое отражение в них чуть-чуть не совпадало по швам: левый глаз смотрел на меня из одной жизни, правый из другой.

Я покосился на дверь туалета, из-за которой неслось двухголосое пение и шум воды.

Так. Спокойно. Проверку гость прошел до трещины. На момент проверки отражался. Правило говорит «проверь отражение», а не «и следи, чтобы зеркало пережило проверку». Формально протокол соблюден, придраться не к чему, вычета быть не должно.

Внутренний бухгалтер робко согласился с трактовкой, но на всякий случай сделал пометку в графе «косвенные риски».

Я закрыл треснувшее зеркальце, положил его на прилавок розочкой вверх и придвинул поближе швабру.

До обещанной мучительной смерти гостя оставалось минут сорок. А у меня уже инвентарь портился. Непорядок.

«Не бойся, больно не будет».

Пока мои губы растягивались в дежурной улыбке, память лихорадочно листала сегодняшний свод временных правил. И нашла. Пункт третий, в самом низу, набранный большими буквами.

«Если Гость говорит „Не бойся, больно не будет“ — СМЕРТЬ».

Просто «СМЕРТЬ». Без расшифровки и сносок. Нет даже звездочки с пояснением мелким шрифтом.

И вот как это понимать? Смерть автоматическая, по факту впуска в магаз, и я уже труп с отсрочкой исполнения? Или это маркировка гостя, мол, перед тобой смертельно опасная тварь, действуй по обстановке?

Директор, сука, как обычно, сэкономил на технической документации.

Выяснять предстояло опытным путем. Мой любимый метод. Особенно когда экспериментальный образец — это я сам.

— Регламент, госпожа, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дал петуха. — Без проверки не имею права. Удержание из зарплаты, материальная ответственность, Роспотребнадзор не дремлет.

— Ах, эти твои бумажки, — она закатила глаза, но спорить не стала. — Ну хорошо. Развлекай меня, бюрократ.

Проверку она прошла играючи. Подышала на стекло: конденсат обычный, мутный, без изморози. Поморгала: горизонтально, с ленцой, как кошка на солнце. Ноги о коврик вытерла ровно два раза, элегантно, будто исполняла па из старинного танца. Лоб под алым капюшоном был чист и гладок, никаких третьих глаз, только идеальная кожа, за которую любой косметолог продал бы душу с доплатой.

Формально не подкопаешься. Я щелкнул засовами и отступил, пропуская ее внутрь.

Многозубая вплыла в зал вместе с волной духов, под которыми, как всегда, свербила старая медь и ржавчина. Огляделась хозяйским взглядом.

Пора было отрабатывать легенду.

— Госпожа, у меня плохие новости, — я скорбно сложил руки. — Розыгрыш пошел не по плану. Ваш друг… он выпил квас и почувствовал себя нехорошо. Совсем нехорошо. Я пытался помочь, но… — я кивнул на тело в зеленом плаще между стеллажами. — Надо бы скорую вызвать. По-хорошему.

Для убедительности я достал телефон и начал тыкать в цифры…

Ее ладонь легла на мою руку. Холодная, как мрамор в ноябре.

— Никаких скорых, мой хороший.

Она даже не смотрела на меня. Взглядом сверлила Рейвера, не отрываясь, и янтарные глаза медленно плавились изнутри.

— Напротив. Все пошло по плану. Очень… очень даже по плану.

Снежок в углу поднял голову. Уши встали торчком, человеческие глаза следили за гостьей внимательно, как охранник за подозрительным посетителем в ювелирном. Многозубая скользнула по псу быстрым взглядом, оценила габариты и потеряла интерес. Видимо, по ее классификации адская гончая размером с диван проходила как «милый питомец».

Котя дрых под боком у Снежка, задрав все четыре лапы вверх и демонстрируя миру свои пушисто-стальные шары. Мой зам по безопасности в очередной раз выбрал стратегию «выживай сам, двуногий, тебе за это платят».

Многозубая подошла к телу. Остановилась. Несколько секунд стояла неподвижно, глядя сверху вниз на серое лицо с разноцветными глазами.

А потом ее прорвало.

— МРАЗЬ! — она пнула тело носком сапога. — Тварь! Гнида четырехпалая!

Многозубка плюнула на него, забыв про всё уважение к мертвым.

— Госпожа, может, не надо…

— ПАДАЛЬ! — второй пинок вышел сильнее. — Сколько лет! Сколько лет я ждала, ты, ничтожество! Думал, бегать вечно будешь⁈ Думал, перчатки нацепил, и все забыто⁈

— Госпожа, у нас тут все-таки торговый зал, санитарные нормы…

Меня не слушали. Она лупила тело со всей своей нечеловеческой силы, выплескивая ненависть, копившуюся, судя по всему, не первое десятилетие. Слова она при этом использовала такие, что Толик за прилавком уважительно присвистнул: часть лексикона явно осталась с тысяча восемьсот какого-то года, но общий смысл считывался прекрасно.

— Наконец-то! — выдохнула она. — Наконец-то справедливость восторжествовала!

Финальный пинок вышел эпическим. Тело Рейвера подлетело в воздух, пролетело метра три и врезалось в стеллаж с крупами. Стеллаж покачнулся, подумал и завалился с грохотом, погребая гостя под лавиной гречки и перловки.

Хорошо хоть не стекло. Инвентаризация и так рыдала.

От грохота Котя взвился в воздух вертикально, как ракета с подводным стартом. Каким-то образом он пролетел через весь зал и приземлился уже в своей коробке из-под «Доширака».

Оттуда виднелись только уши и возмущенные глаза. Снежок недовольно зарычал: гончей шум не понравился.

Многозубая постояла над рухнувшим стеллажом, тяжело дыша. Ярость медленно стекала с ее лица, оставляя что-то другое. Что-то старое и усталое.

— Сестрицы, милые, — прошептала она в пустоту, и голос ее стал тихим, почти детским. — Здесь и сейчас… я отомщу за вас…

И она начала расти.

Плавно, беззвучно, как поднимается тесто, если тесто способно вымахать до двух с половиной метров. Алый плащ, черный топ, брюки, шнурованные сапоги с высоким голенищем росли вместе с ней, будто были не одеждой, а частью тела.

Не удивлюсь, если так оно и было.

Гигантская фигура наклонилась, разгребла гречку и подняла тело Рейвера за шиворот. Легко, как пакет с мусором.

Я понял, к чему все идет. И, как последний идиот, попытался это остановить.

— Госпожа! — я шагнул к ней. — А давайте не будем! У нас, между прочим, продуктовый магазин, а не… не это вот! СанПиН категорически запрещает употребление на территории торгового зала! Тем более употребление… персонала… то есть других Клиентов! Хотя персонала тоже… Кем бы он вам ни приходился!

Ноль реакции.

— Есть прекрасная зона за гаражами! Свежий воздух, никаких камер! Могу пакетик дать! Большой!

Она даже не повернула головы. Просто держала тело на весу и смотрела на него сверху, как гурман на устрицу.

А потом начала открывать рот.

Я это уже видел. Вечером, когда она держала меня за жилетку над прилавком. Но тогда она пугала. Работала на публику, наслаждалась театром.

Сейчас театра не было. Рамки приличий кончились, а рот продолжил открываться. Влажно щелкнуло, идеальная челюсть дрогнула и поехала вниз и в стороны, расходясь шире, еще шире, за пределы лица, за пределы здравого смысла.

Как у змеи, вывихивающей суставы челюсти ради особо крупной добычи.

За первым рядом ослепительных зубов выдвинулся второй. За вторым третий. Полупрозрачные иглы уходили вглубь глотки ровными шеренгами, и глотка эта была темной, глубокой и на этот раз рассчитанной точно по размеру.

В ее глазах горел торжественный блеск, почти религиозный экстаз.

Я отвернулся.

Умом я понимал: Рейвер не человек. Он сам нечисть, злой дух, сгусток непонятно чего в кружевных перчатках. Он знал, на что шел, сам все спланировал. И сказал «про меня забудь».

Но сердце все равно колотилось как бешеное, и смотреть на это я не мог физически.

Хуже всего были звуки. Я вцепился в край прилавка и начал считать про себя простые числа.

Два. Три. Пять. Семь.

Влажный хруст.

Одиннадцать. Тринадцать. Семнадцать.

Долгий, тягучий звук, как будто гигантский пылесос втягивает мокрый ковер.

Девятнадцать. Двадцать три. Двадцать девять. Тридцать один.

Толик за прилавком, обычно неспособный молчать дольше минуты, не издавал ни звука. Даже он проникся.

Тридцать семь. Сорок один. Сорок три.

Глухой финальный «глыть», от которого у меня свело челюсть.

Сорок семь. Помогало. Частично, процентов на двадцать, но помогало. Математика вообще недооцененное успокоительное, недаром Профессор из Промтеха на ней целую религию построил.

Когда я рискнул повернуться, Многозубая уже закрывала рот. Челюсть с серией щелчков встала на место, ряды игл втянулись в десны, лицо собралось обратно в картинку с обложки глянца.

Она уменьшалась, плавно возвращаясь к обычному росту. И почти к обычному виду.

Потому что живот ее раздулся так, словно она была на последнем месяце беременности тройней. Или выпила бочку пива залпом, на спор, не отрываясь.

И этот живот шевелился.

Он вздрогнул. Потом еще раз, отчетливо, как будто изнутри кто-то пнулся. Из глубины донеслось громкое, недовольное урчание.

Многозубая нахмурилась. Посмотрела на собственный живот с раздражением дамы, у которой некстати зазвонил телефон в опере. Пару раз ударила по нему кулаком, сверху вниз, деловито, как по торговому автомату, зажевавшему купюру.

Урчание стало обиженным.

Тогда она крепко обхватила живот обеими ладонями и начала сжимать. Медленно, с усилием, как хозяйка, выжимающая пододеяльник. Живот сопротивлялся, бурчал, булькал, но неотвратимо уменьшался, пока наконец не втянулся до идеальной плоскости. Черный топ снова сидел как влитой.

Госпожа Многозубка выпрямилась. Прикрыла глаза, словно стесняясь. Из рукава алого плаща появился белоснежный платок, и она аккуратно, культурно промокнула уголки губ. Мизинчик оттопырен. Институт благородных девиц, выпуск тысяча восемьсот забытого года.

А когда она открыла глаза, я уже стоял рядом.

С пластиковым стаканом на подносе из крышки от коробки. В стакане покачивалась гранатовая жидкость, над которой гордо торчал «Чупа-Чупс» с колой.

— Запить, госпожа? — любезно осведомился я. — А то сухомятка на пустой желудок, сами понимаете… плохо сказывается на цвете лица. Фирменный коктейль, за счет заведения.

На лице моем играла непринужденная улыбка. Казанова из Пятёрочки в деле, KPI на пределе. Но внутри все сжималось.

Многозубая посмотрела на стакан. Потом подняла сытый взгляд на меня.

Пауза затянулась настолько, что я успел мысленно составить завещание. Котю — Директору, долги — вселенной, тело — в компостную яму за гаражами.

— Какая галантная молодежь пошла, — наконец протянула она и взяла стакан двумя пальцами, оттопырив мизинец. — В мое время мужчины подносили дамам шампанское в хрустале. А теперь пластик, поднос из крышки от коробки… Впрочем, есть в этом что-то честное.

— Хрусталь у нас закончился в девяносто восьмом, — развел я руками, выдумывая на ходу. — Вместе с эпохой. Зато пластик не бьется, экологичен при повторном использовании и не оставляет улик.

Она поднесла стакан к изящному носу и втянула воздух. Медленно, вдумчиво, как сомелье над бокалом бордо.

У меня по спине потекла первая струйка холодного пота. В животе тем временем шла своя невидимая война, и живот в ней проигрывал.

— Хм, — сказала она. — Интересно.

— Стараемся, — скромно ответил я.

— Основа на болотной вытяжке, — она прикрыла глаза, смакуя букет. — Нотка толченого корня вдовьей поросли. Капля слез утопленницы, причем свежих, не порошковых. И… — она принюхалась еще раз, — сушеный язык болтуна? Смелое сочетание, продавец. Очень смелое.

Я моргнул. Из всего перечисленного я узнал только слово «капля».

В стакане, между прочим, плескались уксус, энергетик «Гроза», ложка Толиковского рассола и растворенный комок плоти от покойного Рейвера. Ни утопленниц, ни болтунов. Хотя за болтуна мог сойти Толик, но его язык был на месте, я проверял.

— Рецепт авторский, — уклончиво сказал я. — Секрет фирмы. Называется «Веретейский тупик». В честь малой родины.

— Поэтично, — она качнула стаканом, любуясь гранатовыми переливами. — Тупик. Место, откуда нет выхода. Знаешь, продавец, за двести лет я поняла одну вещь: все дороги в итоге ведут в тупик. Вопрос лишь в том, кто тебя там ждет.

— Глубоко, — согласился я. — У нас в тупике обычно ждет трамвай. Депо рядом.

Она рассмеялась. Смех у нее был красивый, серебристый, и от него хотелось спрятаться под прилавок и не вылезать до пенсии.

— А ты забавный. Редкое качество для смертного. Обычно вы либо визжите, либо падаете в обморок, либо предлагаете мне свою душу в обмен на жалкие годы жизни. Скука смертная.

— Душу предложить не могу, она в залоге у деканата. А вот скидочную карту оформить — всегда пожалуйста.

— Дерзишь, — она наклонила голову, и янтарные глаза блеснули с одобрением. — Мне нравится. Последний, кто мне так дерзил, дожил до глубокой старости. Правда, поседел за одну ночь, но это мелочи.

Узел в моем животе затянулся туже. Внутренности крутило так, будто там шел чемпионат по борьбе без правил. Я держал лицо и улыбался улыбкой продавца месяца.

Многозубая поднесла стакан к губам. Вишневый рот приоткрылся.

Я задержал дыхание. Ну. Давай. Пей. Пей, зараза!

Стакан замер в миллиметре от губ.

Она медленно опустила его. Наклонилась ко мне, и тяжелый аромат духов с медной ржавчиной на дне накрыл меня, как волна.

Она заглянула мне в глаза, ласково и нежно. Как удав кролику перед ужином.

— Выпей первым ты, милый.

— Э-э, — сказал я. — Это как-то… негигиенично? Санитарные нормы, опять же. Продавец не имеет права употреблять из тары клиента, это статья.

— Из тары клиента, — промурлыкала она. — Но пока что тара твоя. Ты же еще не пробил чек.

Логика у нее была железная. Хуже того, юридически безупречная.

— Понимаете, госпожа, я человек. Обыкновенный, смертный и так далее, хрупкий, короче. Ваши напитки для меня как серная кислота для салфетки. Один глоток, и вам придется общаться с новым стажером, а они, поверьте, все как один хамы и бездари.

— Не окочуришься, — она качнула стаканом перед моим носом. — Я прекрасно чую состав. Болотная вытяжка, вдовья поросль, слезы. Безобидно и для людей, и для нас. Легкий тоник, не более.

Вот тут-то и была загвоздка. Состав она назвала неверно. Полностью, вчистую мимо. А значит, ее легендарный нюх этой ночью ошибался, и что на самом деле сотворит с организмом пульсирующая плоть Рейвера, растворенная в уксусе, не знал никто. Включая покойного Рейвера.

— И все же, — начал я, — по регламенту дегустация…

— Пей, — сказала она, и голос ее упал на октаву, а зрачки вытянулись в вертикальные щели. — Или я откушу тебе лицо. Медленно. Начну с носа, он у тебя симпатичный.

Аргумент. Весомый, я бы сказал, аргумент. Против такого не попрешь ни с СанПиНом, ни с Трудовым кодексом.

Я взял стакан. Рука не дрожала, и за это я мысленно выписал ей премию.

Сделал глоток. За ним второй. Третий, для убедительности.

На вкус «Веретейский тупик» напоминал компот из аккумуляторов с легкой ноткой чужого горя. Жидкость провалилась внутрь, и там, в глубине, что-то зашипело, будто на сковородку плеснули воды.

Я опустил стакан и мило улыбнулся.

— Освежает.

Многозубая наблюдала за мной. Секунд тридцать, не мигая. Я стоял и улыбался, а внутри меня шли химические процессы, которым позавидовал бы любой нефтеперерабатывающий завод.

Наконец уголки вишневых губ поползли вверх.

— Умница, — она забрала стакан из моих пальцев. — Видишь, как просто. А ты ломался, как гимназистка.

И выпила. Залпом, до дна, запрокинув голову.

Пару мгновений ничего не происходило. Потом ее фарфоровые щеки налились румянцем, розовым и живым. Она хихикнула. Прикрыла рот ладошкой и хихикнула еще раз.

— Ох… А крепенькое! Продавец, разбойник, ты что, не разбавлял? У меня в ушах звенит, как на Пасху.

— Фирменный секрет, — я галантно подставил локоть, и она, к моему ужасу, взяла меня под руку. — Могу лишь сказать, что все ингредиенты сертифицированы. Почти.

— Люблю мужчин с секретами, — она выудила из стакана «Чупа-Чупс» и сунула за щеку. Захрустела леденцом, как семечками. — М-м. Кола. Прелесть какая. В тысяча восемьсот… кхм, в юности мы такого не имели. Только кровь, балы и чахотка.

— Тяжелые времена.

— Не то слово, милый. Не то слово.

Пот тек по моей спине уже не струйкой, а полноценным водопадом. Жилетка прилипла к худи, худи к спине. В животе бурлило, крутило и жгло, и я держался исключительно на силе воли и остатках гордости.

Многозубая тем временем пьянела на глазах. Она грызла чупа-чупс, прижималась к моему локтю и смотрела на меня снизу вверх, что при ее росте требовало определенной актерской подготовки.

— Знаешь что, — заявила она, — моя машина снаружи. Бросай свой унылый сарай с гречкой. Поехали. Я знаю один клуб, там подают такое, что твой «Тупик» покажется лимонадом. Музыка, огни, общество… Тебе понравится. Наверное. Если выживешь, хи-хи…

— Заманчиво, но я не могу самовольно оставить смену. Материальная ответственность, пересменка, кассовый отчет, все дела…

Ее взгляд изменился. Всего на секунду, но этой секунды хватило. Зрачки-щели, легкий отблеск игл за приоткрытыми губами и полное отсутствие чувства юмора.

Отказ не принимался. Отказ в принципе отсутствовал в меню.

— С другой стороны, — плавно продолжил я, — Толик присмотрит за кассой. Он у нас голова.

— Вот и чудно! — она потянула меня к выходу.

Мы сделали ровно четыре шага.

На пятом Многозубую скрутило.

Она согнулась пополам, будто ей врезали под дых невидимым ломом. Стакан выпал из пальцев и покатился по полу. Колени подломились, и Алая Сударыня, гурман старой эпохи, рухнула на четвереньки посреди торгового зала.

— Что… — просипела она. — Что со мной?..

Ее затрясло. Крупно, всем телом. Пальцы с алым маникюром заскребли по застежке плаща, срывая ее, стаскивая ткань с плеч.

— Воздух… воздух раскаленный… — захрипела она. — … жжёт! Небо жжёт, горло… И кожа… почему меня так дерёт???

Плащ полетел в сторону. Она осталась в черном топе, и даже он, судя по ее лицу, причинял ей страдания уровня испанской инквизиции. Каждое прикосновение ткани заставляло ее вздрагивать. Свет ламп резал ей глаза, она жмурилась и закрывалась ладонью. Гул холодильников, который я давно не замечал, бил по ней, как отбойный молоток: она зажимала уши и стонала.

До меня дошло. Чувствительность. У нее взлетела чувствительность. Не вдвое и не втрое, а куда-то в стратосферу, до отметки, где обычный сквозняк ощущается как ураган из битого стекла.

Я тихонько попятился к прилавку. И молча встал за него.

Многозубая корчилась на полу, пытаясь найти позу, в которой мир не причинял бы ей боль. Позы не находилось. Собственные волосы, упавшие на щеку, заставили ее взвыть.

И тут она подняла голову и посмотрела на меня.

— Ты… — прохрипела она. — Ты стоишь… Почему ты спокоен⁈ Ты пил то же самое! Что… что ты подмешал в напиток, смертный⁈

Хороший вопрос. Своевременный.

ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ «ПРОДУКТЫ 24»

(составлено стажером Кротовым Д. А., утверждено внутренним жабо-бухгалтером)

Я сорвался с места так, что стул отлетел в стену. Темнота коридора встретила меня запахом хлорки, ее пронзил луч от фонарика ручки-мультитула. Подсобка номер два… Я рванул тяжелую железную дверь… Внутри стояла мертвая, звенящая тишина, только пахло раскаленным чугуном и жженой проводкой.

Я нащупал в темноте холодный рычаг ручного стартера «Урала». Ухватился обеими руками, уперся кроссовком в чугунную станину. Вдох-выдох. Рванул на себя со всей дури.

Рычаг даже не шелохнулся. Плечо отозвалось такой вспышкой боли, словно я попытался сдвинуть с места товарный вагон.

Твою мать… Гена обещал притащить пружинный пускач, но еще не притащил! А этот чугунный монстр с мертвым электростартером в одиночку не заводится. «Два здоровых мужика еле проворачивают», — так сказал профессионал с Северов. А я — один тощий студент третьего курса с хроническим недосыпом.

— Давай же, сволочь чугунная! — прошипел я, перехватывая скользкую железку. — Заводись! У меня там баба лежит с тремя рядами зубов в вентиляции!

Я потянул снова. До хруста в суставах, до кровавых кругов перед глазами. Поясница в этот момент взорвалась таким диким зудом, будто мне под кожу зашили раскаленный провод.

И вдруг… что-то изменилось.

Рычаг в моих руках внезапно перестал казаться вмурованной в пол рельсой. Словно кто-то невидимый и огромный встал у меня за спиной и положил свои ладони поверх моих. Я рванул так, что едва не вырвал металл с корнем.

Маховик провернулся с тяжелым, влажным чавканьем.

«Урал» кашлянул. Выплюнул из выхлопной трубы в потолок облако сизой солярочной гари, чихнул еще раз и вдруг взревел ровным, спасительным тракторным басом.

Лампы под потолком мигнули и загорелись вполнакала.

Я не стал разбираться, откуда во мне взялась силища Халка. Оставим это для мемуаров, если доживу. Развернувшись на пятках, я пулей вылетел из щитовой, промчался по коридору и вкатился за кассовый прилавок на стертых коленях.

ЭЛТ-монитор светился зеленым.

На экране Многозубка замерла. Дым от плаща еще вился к потолку короба, а она медленно повернула голову и посмотрела точно в объектив. В скрытую камеру, про которую знать не могла. Янтарные глаза сузились.

Я злобно оскалился, занося дрожащий палец над многострадальной клавишей Scroll Lock.

— Ну всё, Шапочка, — процедил я, глядя в монитор. — Сейчас мы из тебя гриль сделаем. До хрустящей корочки.

Палец пошел вниз, чтобы снова замкнуть цепь генератора.

А Многозубка уперлась ладонями в стенки шахты и рванулась вперед.

Прутья заскрежетали. Плащ треснул по шву, что-то хрустнуло, не то металл, не то ее собственные кости, и туша проскользнула сквозь решетку.

— Да что ж ты живучая-то такая… — прошептал я, глядя, как алый силуэт ползет по коробу вглубь. В сторону склада.

Она внутри. Внутри моего магазина, между мной и подсобкой, между мной и всем, что мне дорого в этой жизни, включая кота и заначку под матрасом.

Терминал бодро дзинькнул.

Клуб «Полночь»