Дождь лил третьи сутки подряд и пропитал меня полностью. Вода стекала с краёв шляпы за воротник, активно хлюпала в сапогах и собиралась под седлом. Одежда ещё сохраняла видимость защиты, но теперь весила столько, будто я прихватил с собой часть Дона.

Карай переставлял ноги осторожно. Дорога под копытами давно перестала быть дорогой и превратилась в длинную полосу жидкой глины, где колеи доходили почти до колена. В некоторых местах приходилось съезжать на обочину, рискуя угодить в канаву. Следы недавнего обоза тянулись впереди, постепенно наполняясь мутной водой.

Я отпустил повод и позволил коню самому выбирать место для каждого шага. За месяц мы с ним успели договориться о многом. Я отвечал за направление, еду и ночлег. Карай решал, по какой стороне лужи у нас больше шансов сохранить целыми ноги и мою шею. Судя по тому, что до сих пор мы оба оставались живы, со своей частью договора он справлялся лучше.

В прошлой жизни я потратил бы пять часов от силы, и то с учётом ожидания в аэропорту. Да даже поезд не казался таким уж медленным средством передвижения, ведь сейчас за спиной остался целый месяц. С казаками войсковой почты я проехал лишь первые дни. На крупной заставе маршрут сменили, как и предупреждал Карташев: донесения отправились к Царицыну, а меня направили севернее, через Воронеж. Дальше я снова ехал один. Впереди лежал ещё месяц пути, если осень не сорвётся в зиму, Карай не захромает и мосты не разнесёт паводком, что случалось с неприятной регулярностью.

Последнее случалось подозрительно часто. Карташева карта показывала крупные города и главные дороги не так уж и часто, а вот между ними... Там приходилось надеяться на всё, и чаще всего на людей, хотя и слова их нередко приводили к тому, что приходилось делать длинные крюки.

За месяц я научился спрашивать дорогу минимум у троих и верить направлению, которое совпадало хотя бы у двоих. В сложных случаях решение принимал Карай. Конь лучше людей понимал, куда недавно прошёл обоз и где можно найти овёс.

Ещё я освоил сон сидя, полусидя и на крестьянской лавке длиной в три четверти моего роста. Плащ заменял одеяло, сумка — подушку. Задница за время пути превратилась в квадрат. Ещё неделя в седле — и ею можно будет размечать прямые углы для строительства будущих госпиталей.

Я усмехнулся собственным мыслям и сразу получил по лицу холодной веткой. Край дороги зарос мокрым кустарником. Пришлось пригнуться к гриве Карая и выругаться.

— Смешно тебе, скотина?

Конь дёрнул ухом. За прошедший месяц он прекрасно изучил, как я общаюсь, и давно перестал принимать оскорбления на свой счёт.

Дорога поднялась на невысокий холм. В серой пелене впереди появились поля, тёмные полосы огородов и первые крыши. Чуть дальше угадывались церковные главы. Я приподнялся в стременах, тут же пожалел об этом и снова опустился в седло.

Елец. Город выглядел небольшим: частокол, низкие дома, несколько колоколен. В этот миг Елец казался мне прекраснее Рима. Там наверняка получится отыскать тёплую постель, горячую еду и хоть минимальный комфорт. При особом везении мог найти и кровать с мягким тюфяком.

До окраины оставалось меньше версты. Карай тоже почуял жильё и пошёл бодрее. За плетнями мокли опустевшие огороды, редкие прохожие спешили под крыши. У въезда дорогу перегораживала деревянная рогатка. Под навесом теснились четверо служивых. Двое грели руки над жаровней, третий сидел на скамье, а четвёртый вышел под дождь и поднял ладонь, надвигая шляпу глубже. По лицу было видно, что меньше всего на свете он желал проверять очередного мокрого путника.

— Остановись! Кто таков и куда следуешь?

— Борис Петрович Сверидов, лекарь. Еду в Петербург через Москву.

— Бумаги показывай.

Я спешился. Ноги выпрямились не сразу, и несколько секунд пришлось держаться за седло. Служивый терпеливо наблюдал за моими мучениями с лёгкой улыбкой на губах. Пакет Карташева лежал под рубахой, завёрнутый в промасленное полотно. Влага до него не добралась. Я вынул удостоверение с описанием моей внешности, Карая и оружия, затем подал предписание заставам. Постовой уставился на строки так сосредоточенно, что сразу стало ясно: либо читал он медленно, либо вовсе надеялся узнать документ по печатям, причём второе казалось наиболее вероятным.

— Пражский, значит, лекарь? — спросил он, переворачивая лист вверх ногами, а затем поспешно возвращая обратно.

— Родом из Праги. В Черкасске был при Войске Донском.

Упоминание войска и красный воск произвели должное впечатление. Служивый позвал сидевшего под навесом десятника. Тот уже бодро пробежался по бумагам, к моему удивлению даже не стал задавать лишних вопросов насчёт оружия, висевшего у меня на седле.

Пока десятник разглядывал печати, я разглядывал его. Мужчине едва исполнилось сорок, хотя одутловатое лицо добавляло лет десять. На щеках и возле носа проступала сеть мелких красных сосудов. Белки глаз отливали желтизной. Когда он вернул лист, рукав сдвинулся, открывая непривычно красную ладонь.

По отдельности каждый признак мог оказаться случайностью. Вместе они складывались в знакомую картину.

— Документы в порядке, — сообщил десятник. — На постоялом дворе у рынка место найдёшь. Из города выезжать станешь, снова бумагу покажешь.

— Покажу. И совет вам дам, если не обидитесь.

Он нахмурился.

— Какой ещё совет?

— Водку бы тебе хотя бы на месяцок оставить для других и жирного есть поменьше. Если появится тяжесть справа под рёбрами, живот начнёт расти или желтизна усилится — значит, дело дрянь и пора врача искать.

Десятник посмотрел на меня с подозрением, затем машинально прикрыл ладонь рукавом.

— Ты меня и пальцем не трогал. Откуда взял?

— Глаза желтеют, ладони красные, на лице мелкие сосуды проступили. Печень просит пощады.

Служивые у жаровни перестали скрывать улыбки. Один из них кашлянул в кулак.

— Говорил я тебе, Фомич, — заметил он. — Третья кружка по вечерам лишняя.

— Тебе первая лишняя, — огрызнулся десятник и снова повернулся ко мне. — Проезжай, лекарь. И языком своим в городе осторожнее работай.

Рогатку оттащили. Я забрал бумаги и повёл Карая рядом, давая затёкшей спине хоть немного распрямиться.

Город начинался почти сразу за заставой. Дорога стала шире, однако грязи меньше не сделалось. Вода бежала между домами, несла щепки, солому и конский навоз. Под навесами лавок прятались последние торговцы. Пахло мокрым деревом, дымом, кожей и хлебом. Последний запах заставил желудок сжаться.

Постоялый двор у рынка я нашёл по вывеске с нарисованной кружкой. За воротами располагались конюшня, сарай и длинный дом. Я осмотрел корм, поторговался с конюхом и передал ему повод.

— Спину вытри насухо, — предупредил я. — И воды сразу много не давай. Сначала пусть отдышится.

— Сам знаю, барин.

— Если бы все знающие делали как знают, лекарям жилось бы гораздо скучнее.

Конюх фыркнул, но мешковину для Карая всё же принёс. Я снял с седла сумки, проверил пистоль, саблю и направился в дом.

Тепло ударило в лицо сразу за дверью. В общем зале топилась печь, возле неё сушились плащи. Под потолком стоял табачный дым. Пахло щами, жареным луком и тестом. Я замер на пороге, наслаждаясь ощущением сухого пола под ногами. Хотелось снять сапоги, лечь возле печи и приказать всем оставить меня в покое до весны.

Хозяйка оказалась широкой женщиной лет сорока пяти, с красными от жара щеками и связкой ключей на поясе. Она оценила мокрый плащ, оружие, сумки и остановила взгляд на сапогах, с которых уже натекала лужа.

— Ночевать станете или только поесть?

— Ночевать, ужинать и сушиться. Если кровать мягкая, готов остаться до утра. Если очень мягкая, останусь до полудня.

— Перина есть. За отдельную горницу восемь копеек, ужин отдельно, конюшня тоже отдельно.

Цена была выше, чем на окраинных дворах. Пятнадцать рублей Ефремова позволяли пережить подобную наглость. Я выложил деньги и попросил принести всё горячее, что уже готово. Хозяйка заметно подобрела, позвала мальчишку и велела отнести мои сумки наверх. В зале сидело меньше десятка гостей. Трое возчиков обсуждали дорогу к Туле. У окна дремал купец, положив руки на дорожный сундук. Остальные не обращали на меня внимания.

Двое мужчин за дальним столом выделялись вниманием. Оба были крепкими, лет тридцати с небольшим, одеты добротно и почти без дорожной грязи. Пили они медленно. Один сидел лицом к двери, второй постоянно оглядывал зал. Когда я вошёл, первый посмотрел на мой пистоль, затем на сумку с инструментами.

Возможно, привычка. Возможно, люди ждали знакомого. После Черкасска подозрительность стала для меня таким же постоянным спутником, как боль в пояснице. Я выбрал стол возле стены, откуда видел вход и лестницу, снял плащ и положил саблю рядом.

Мальчишка принёс хлеб, кружку слабого пива и миску горячих щей. Ему было лет двенадцать. Худые запястья торчали из рукавов, светлые волосы спадали на глаза. Поставив миску, он обеими руками яростно почесал затылок.

Я поднял ложку, но взгляд уже зацепился за белые крупинки у корней волос. Одна двигалась. Аппетит выдержал степь, вскрытие и эпидемию. Вид ползающей по чужой голове вши заставил его отступить.

— Стой, — сказал я мальчику. — Наклонись ближе к свету.

Он испуганно посмотрел на хозяйку.

— Я ничего не украл, господин.

— Верю. Голову покажи.

Хозяйка подошла сама, решив, что служка чем-то оскорбил щедрого постояльца. Я раздвинул волосы костяной ручкой ложки. На коже виднелись расчёсы. К волосам крепились десятки гнид, а возле уха скрылась взрослая вошь.

— Давно чешется? — спросил я.

— С неделю, может. После ярмарки началось.

— Шапку с кем-нибудь менял? На одном тюфяке спал?

Мальчик опустил глаза.

— Возчики пускали погреться. Я у них на сене уснул.

Хозяйка уже поняла достаточно и отшатнулась.

— Ах ты поганец! По всему дому теперь разнесёшь!

— Бить его бесполезно, — остановил я её. — Сегодня же обрейте голову. Волосы сожгите. Рубаху, шапку, подстилку и всё, чего он касался головой, прокипятите либо как следует пропарьте. Потом вымойте мальчишку горячей водой с мылом и дальше мойте чаще. Через несколько дней снова осмотрите кожу.

— Одного мытья хватит?

— Гниды держатся крепко. Без бритья часть останется. Постели в горницах тоже проверьте, особенно ту, где спали ярмарочные возчики. Пока вся изба не начала чесаться.

Мальчик прикрыл волосы руками. Для него потеря шевелюры выглядела страшнее любой хвори.

— Наголо обязательно?

— Волосы отрастут. Если оставишь их сейчас, хозяйка заставит тебя вычёсывать каждую гниду по одной. Судя по её лицу, вместе с кожей.

Женщина хмыкнула. Мальчик после короткого размышления выбрал бритьё.

— Вы лекарь? — спросила хозяйка.

— Бумаги утверждают именно это. Иногда я им верю.

Она посмотрела на сумку с инструментами, затем быстро оглянулась на кухонную дверь.

— Мужа моего осмотреть сможете? Уже второй месяц слабеет. Дёсны кровят, ноги болят, весь пятнами пошёл. Наш лекарь велел пиявки поставить. После них едва с постели поднялся.

Я медленно отложил ложку. Щи дымились и пахли великолепно.

— Сначала я поем.

— Конечно, господин лекарь. Я ещё мяса принесу. За осмотр заплачу.

— Тогда мяса тоже принесите.

Двое за дальним столом снова посмотрели в нашу сторону. Тот, что сидел лицом к двери, что-то тихо сказал товарищу. Оба рассмеялись. Причины для тревоги я пока не видел. В трактире появился лекарь, хозяйка заговорила о плате. Для чужих ушей этого хватало, чтобы решить: у меня есть деньги.

Ужин я съел быстро. К щам добавились гречневая каша, кусок гуся и пирог с луком. После сухарей и солонины всё казалось праздничным угощением. Я выпил пиво и позволил хозяйке отвести меня к мужу.

Михаил лежал в комнате за кухней. Крупный мужчина сильно похудел за последние месяцы. На голенях и вокруг коленей проступали мелкие тёмно-красные пятна, синяки появлялись без ударов. Дёсны распухли и кровоточили от лёгкого прикосновения. Один нижний зуб заметно шатался.

Я осмотрел живот, выслушал дыхание, проверил пульс. Жара не было. В старом порезе на голени края снова разошлись, хотя рана успела почти закрыться.

— Чем питались последние месяцы?

— Кашей, хлебом, мясом, рыбой, — ответила хозяйка. — Всё получает лучшее. Огурцы солёные давала.

— Свежая зелень, ягоды, яблоки?

— Яблоки летом были. Капусту он с весны есть перестал. После неё губы пухнут, кожа чешется и дышит тяжело. Один раз едва не задохнулся.

Я повернулся к больному.

— Каждый раз после капусты?

— Сперва думал, от кислой. Потом свежей поел — снова распух. С тех пор даже от запаха воротит — сил нет.

Повторять опыт не стоило. Судя по отёку губ, крапивнице и затруднённому дыханию, следующий кусок мог стать последним. Хозяйка убрала капусту, затем наступила осень, и рацион окончательно лишился свежей растительной пищи.

— Пиявки больше не ставьте, — сказал я. — Крови ему и без них не хватает. Болезнь от долгой еды без свежих плодов и зелени. Моряки зовут её цингой.

— Он ведь по морю не ходил. Даже по реке.

— А для неё мореходом быть не требуется. Скудного питания за глаза хватает.

Михаил провёл языком по распухшей десне.

— Зубы выпадут?

— Если продолжите питаться по-прежнему, то обязательно. Сейчас болезнь ещё можно повернуть. Капусту вам давать нельзя. Совсем. Даже капустный рассол и щи на её отваре могут вызвать приступ.

Хозяйка помрачнела.

— Чем тогда кормить? Зелени в дождь уже не найти.

Я попросил бумагу, перо и чернила. Женщина принесла старый счётный лист. На чистой стороне я составил список, переводя современное знание в доступные продукты.

— Купите мочёную клюкву или бруснику. Свежие поздние яблоки тоже подойдут, хотя одних яблок мало. Найдите сушёный шиповник. Раздавите ягоды, залейте горячей водой и оставьте под крышкой. Долго не кипятите.

— Отвар крепче выходит, если час в печи держать.

— В данном случае долгий жар портит то, ради чего мы его даём. Вода горячая, потом несколько часов под крышкой. Пусть пьёт каждый день.

Я добавил к списку репчатый лук. Его можно было проращивать прямо в доме, поставив луковицы корнями в воду или влажную землю. Зелёные перья следовало есть сырыми. Затем вспомнил о запасах гороха, стоявших в мешках возле кухни.

— Горох у вас есть. Отберите целые зёрна, замочите на ночь, потом держите во влажном полотне и промывайте. Через несколько дней появятся ростки. Их давайте понемногу сырыми или лишь обдавайте горячей водой. Так же можно проращивать рожь и ячмень. Плесень увидите — выбрасывайте всю горсть.

Хозяйка заставила мальчика повторить наставления дважды. Он уже сидел на табурете, обречённо ожидая ножниц.

— А если ягод не найдём? — спросила она.

— Сосновая или еловая хвоя. Только убедитесь, что дерево правильное. Молодые иглы промойте, мелко порубите, разотрите и залейте горячей водой. Настой горький, можно добавить немного мёда. Его тоже не следует часами варить. Лучше чередовать с ягодами, луком и ростками.

Я отдельно запретил кормить больного репой, редькой и хреном до тех пор, пока не станет ясно, вызывают ли они похожую реакцию. Родство растений хозяйке объяснять не стал. После капустного отёка осторожность была полезнее разнообразия.

— Через неделю кровоточивость должна уменьшиться, — продолжил я. — Подниматься пусть начинает постепенно. Раны держите чистыми. Если появится жар, гной, чёрный стул или кровь пойдёт без остановки, ищите лекаря сразу.

Михаил слушал внимательно. Надежда на его лице смешивалась с сомнением.

— Горохом зубы лечить будете?

— Зубы здесь страдают вместе со всем телом. Можете снова поставить пиявок, если ростки покажутся недостаточно учёными. Тогда лечение закончится вместе с больным.

Хозяйка перекрестилась и заявила, что пиявок больше в дом не пустит. За осмотр она попыталась дать мне двадцать копеек. Я взял десять и попросил утром накормить Карая овсом. Остаток она всё равно вложила бы в еду, а продукты Михаилу требовались ежедневно.

Перед уходом я заставил Михаила выпить воды. Хозяйка уже велела мальчику принести горох, ножницы и таз. Жизнь двора быстро перестраивалась вокруг цинги и вшей.

В общем зале стало тише. Возчики разошлись по общей горнице, купец исчез вместе с сундуком. Двое мужчин у дальнего стола ещё сидели на прежнем месте. Кувшин опустел едва наполовину. Один встретился со мной взглядом и приветливо поднял кружку.

— Хорошо платят лекарям? — спросил он.

— Больные обычно считают, что слишком хорошо. Лекари думают обратное.

— В Петербурге, говорят, богатых много.

— Больных там ещё больше.

Его товарищ улыбнулся. На правой руке у него отсутствовала верхняя фаланга мизинца. Костяшки были сбиты, хотя сам мужчина выглядел так, словно весь день просидел в тепле.

— Далеко путь держите, Борис Петрович.

Имя он услышал от хозяйки. В этом не было тайны. Всё же я положил ладонь на спинку стула, ближе к сабле.

— В такую погоду любая дорога кажется дальней.

— Верно говорите. Отдыхайте спокойно. В Ельце люди добрые.

— Добрые люди обычно сообщают об этом реже злых.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Затем мужчина рассмеялся и плеснул себе ещё пива. Я взял саблю, поднялся по лестнице и попросил хозяйку запереть наружную дверь, когда последние гости разойдутся.

Отдельная горница оказалась тесной, но сухой: кровать, сундук, табурет и окно со ставнями. После крестьянских лавок перина могла считаться вершиной человеческого развития.

Я проверил пакет с бумагами и щеколду. Окно выходило во двор, ставни закрывались изнутри. Пистоль я перезарядил и положил под свёрнутый кафтан возле изголовья. Саблю прислонил к стене под правую руку.

Паранойя сохраняла жизнь чаще, чем храбрость. Черкасск научил этому достаточно убедительно. Я снял влажную рубаху, растёр ноги и осмотрел кожу. За месяц дороги прибавились потёртости, мозоли и два начинавших воспаляться участка на внутренней стороне бедра. Их я промыл тёплой водой и прикрыл чистой тканью. Затем растянулся на кровати.

Спина отозвалась целым хором боли. Перина обняла тело, тепло печи проходило через стену, дождь ровно стучал по крыше. Снизу доносились голоса, звон посуды и скрежет ножниц. Мальчишка жалобно спорил из-за волос. Хозяйка обещала оставить ему брови.

Я закрыл глаза всего на минуту. В памяти всплыл Черкасск: двор госпиталя, стол с дощечками, Устинья над котлом, Шульц с пером, Ефремов на площади. Прошёл месяц, а временами казалось, что стоит открыть дверь — и Фёдор снова предложит проверить окрестности, Данила потребует снять гипс, а Максим Фёдорович войдёт следом и начнёт ворчать из-за очередного долга.

Последняя мысль прогнала сон на несколько секунд. Мёртвые оставались ближе живых, особенно ночью. Я повернулся на бок и заставил себя думать о маршруте. Елец, Ефремов, Тула, Серпухов, Москва. Дальше Клин, Тверь, Торжок, Вышний Волочёк, Новгород и Петербург. Ещё один месяц. Возможно, чуть больше, если выпадет снег.

Внизу хлопнула дверь. Голоса стали тише. Кто-то поднялся по лестнице, прошёл по коридору и остановился неподалёку. Я приоткрыл глаза. За дверью послышался короткий скрип, затем шаги удалились.

Следовало встать и проверить щеколду. Тело отказалось выполнять приказ. Я слишком долго жил на обрывках сна, и мягкая постель наконец потребовала весь долг разом. Пальцы ещё лежали возле рукояти пистоля, когда темнота накрыла меня.

Проснулся я от холода. Узкая полоска металла прижималась к коже под челюстью. Лезвие пахло железом и луком. Чужая ладонь лежала на моём плече, удерживая на перине. В комнате было темно. За ставнями шумел дождь.

Я попробовал пошевелить пальцами. До пистоля оставалось меньше локтя. Человек за изголовьем сильнее прижал нож. Кожа болезненно натянулась, по шее скользнула тёплая капля.

— Не двигайся, а то убью.

— Убьёшь — останешься без лекаря, — произнёс я тихо, стараясь выглядеть как можно более уверенно.

Нож не дрогнул. Чужая ладонь сильнее вдавила плечо в перину.

— Значит, проснулся. Вставай медленно. Руки держи перед собой.

Голос показался отдалённо знакомым. Я точно слышал его внизу, явно он был одним из перепивших мужчин. Но сейчас он был совершенно уверенным, без толики той пьяной ленцы и дружелюбия, что были характерны для пьяниц.

Взгляд метнулся к оружию. До него было не больше длины локтя, но пока я буду тянуться, горло мне успеют перерезать как минимум один раз, а больше мне и не нужно. Да и оружие незнакомец держал правильно, отчего хватит короткого движения назад, чтобы вскрыть шею как консервную банку.

— Одеться позволишь?

— Позволю. Попробуешь схватить пистоль — дыр наделаю, пискнуть не успеешь.

Шутил он точно не собирался, но нож убрал. В темноте обозначалось ещё две фигуры, в которых также узнавались люди с первого этажа.

Мне бросили рубаху и кафтан. Одеваться под взглядом трёх пар глаз и ножом, который всё стремился воткнуться мне прямо между лопаток, было неудобно. Но я быстро натянул сапоги, забрал дорожную сумку, бумаги и всё необходимое. Пистоль забрать мне не дали, удостоверившись в хранящемся внутри заряде, как, впрочем, и саблю забрали.

— Куда ведёте?

— Узнаешь на месте.

— К больному?

На мгновение в комнате стало тихо. Человек с ножом толкнул меня к двери.

— Спускайся первым.

Я получил ответ и без слов. Ради ограбления меня прикончили бы во сне и спокойно обыскали комнату. Живым и со всеми инструментами лекаря уводили по единственной причине. Это немного успокаивало. Ровно до той минуты, пока я не вспоминал, что свидетелей подобных ночных прогулок редко отпускали домой.

Хозяйский двор мы пересекли через сарай. В кухне никто не проснулся. Под навесом фыркнул Карай и дёрнул привязь, услышав шаги. Я повернул к нему, но нож тут же упёрся в поясницу.

— Конь остаётся.

— В сумке половина того, что нужно лекарю. Вторая половина закреплена у седла.

— Снимем сами.

Худой уже шарил в перемётных сумах. Он забрал свёрток чистого полотна, кожаный футляр с запасными инструментами и маленький котелок. Караю чужие руки не понравились. Конь прижал уши и попытался цапнуть вора за плечо.

— Тихо, — сказал я. — Останься здесь.

Карай переступил копытами и проводил меня взглядом. За последний месяц я впервые уходил, оставляя ему седло и все вещи. Хотелось верить, что утром хозяйка заметит пропажу гостя и поднятый шум. С другой стороны, искать одинокого пражского лекаря в чужом городе никто не обязан.

Мы вышли через калитку на переулок. Дождь ослаб, зато ветер стал холоднее. Вода бежала вдоль заборов, грязь сразу забилась в сапоги. Человек с пистолем шёл впереди, худой держался сбоку, а главный конвоир дышал мне в затылок. Нож он прижимал к спине чуть ниже левой лопатки. Удар оттуда мог войти между рёбрами и достать до сердца. Из благих намерений людей так не сопровождают.

Елец спал. На перекрёстках горели редкие фонари, возле съезжей избы маячили двое служивых. Нас туда не повели. Перед каждым освещённым местом незнакомцы сворачивали в переулки, проходили через дворы и один раз перелезли через низкий плетень. Маршрут они знали прекрасно.

Я перебирал тех, кому мог понадобиться лекарь, которого следует похищать среди ночи. Беглый солдат. Контрабандист. Помещик, желающий скрыть рану после дуэли. Бунташный атаман, о котором предупреждали на постоялых дворах от Воронежа до Ельца.

Последнюю мысль пришлось отбросить. Атаман не стал бы лично держать нож у пленника. К тому же у моего провожатого была привычка чуть подворачивать правую стопу, а руки пахли дёгтем и конской мочой. Он мог числиться кем угодно, однако слишком хорошо знал конюшни и слишком плохо скрывал ремесло.

Возле северной окраины мы остановились под пустым навесом. Худой достал мешок.

— Голову наклони.

— Если утопите в первой канаве, инструменты пропадут зря.

— Говорливый ты, лекарь. Слишком говорливый. Язык прикуси, а то получишь. Руки не сломаю, нужен ты, но по почкам обхожу.

Мешок натянули до плеч и стянули шнурком. Запах старой муки забил нос. Меня повели дальше, придерживая за локоть. Под подошвами исчез булыжник, затем захлюпала глина. Через несколько минут мы прошли по деревянному настилу. Слева шумела вода. Вероятно, пересекли небольшую речку или мельничный рукав. Дальше дорога поднялась, ветер ударил в лицо даже сквозь ткань.

Я считал шаги и повороты. После трёх сотен сбился, когда меня заставили перелезть через поваленное дерево. Потом залаяла собака, звякнула цепь. Послышался условный свист, на который ответили издалека.

Через полчаса ноги уже вязли в раскисшем поле. Мы снова спустились, прошли вдоль стены и остановились. Скрипнули тяжёлые петли. Внутри пахло сыростью, дымом и немытыми людьми.

Мешок сняли резко. Свет двух лучин резанул глаза. Я стоял в сенях старого дома с провалившимся потолком. В стенах темнели щели, окна заложили досками. Напротив находились пятеро мужчин. Три ружейных ствола смотрели мне в грудь, ещё один — в живот. Пятый держал топор.

— Вот он, — сказал мой конвоир. — В трактире хозяйского мужа осматривал. Бумаги лекарские есть, инструменты тоже.

Коренастый мужчина с седой бородой взял документы. Читал он быстро и уверенно. Печати Карташева изучил особенно тщательно.

— При донском атамане служил?

— Лечил его и других казаков.

— Пулевые раны видел?

— Больше, чем хотелось бы.

— Вынимать умеешь?

— Иногда пулю опаснее трогать. Сначала нужно увидеть раненого.

Седой вернул бумаги моему конвоиру. Тот сразу спрятал их за пазуху. Это не понравилось мне сильнее направленных ружей. Инструменты могли забрать временно. Документы забирали у человека, которому уже не собирались позволять пользоваться своим именем.

— Веди, — распорядился седой. — Если это лекарь, Влас его узнает. Если врёт, яму всё равно выкопали.

Меня провели по узкому коридору. За одной дверью переговаривались несколько человек, за другой кто-то стонал. В дальней комнате горели три сальные свечи. На широкой кровати лежал мужчина лет пятидесяти. Под голову ему подложили свёрнутую шубу. Рубаху разрезали, правое плечо и грудь закрывала пропитавшаяся кровью тряпка. Возле кровати сидел пожилой человек с красным носом и держал кружку.

Раненый открыл глаза.

— Это ещё кто?

Голос был слабым, но в нём сохранилась привычка приказывать.

— Пражский лекарь, Савелий Кузьмич, — ответил седой. — Через Елец ехал. Мы его привели.

— Живым привели?

— Пока живым.

Главарь усмехнулся, затем лицо свело от боли. Значит, имя я получил. Савелий Кузьмич. Ни фамилии, ни прозвища при мне не произнесли.

Седой подошёл ближе и ткнул пальцем в окровавленную повязку.

— Пуля там. С обеда мучается. Влас ковырял, достать не смог. Спасёшь его — получишь денег. Умрёт — ляжешь рядом. Только макушку тебе прострелим, чтобы места в яме меньше занимал.

Пожилой возле кровати обиженно засопел. На табурете лежали щипцы для угля и узкий кухонный нож. Оба инструмента покрывала кровь. Теперь стало понятно, чем Влас «ковырял» рану.

— Всем отойти от кровати, — сказал я.

Седой прищурился.

— Приказывать вздумал?

— Если хотите, чтобы он выжил, — исполняйте.

Один из бандитов шагнул ко мне, но Савелий жестом остановил его.

— Делайте, что лекарь говорит. Пока делает дело, он здесь главный.

Мне вернули сумку. Оружие и документы остались у похитителей. Я подошёл к кровати и сначала положил пальцы на левое запястье. Пульс был частым, слабым. Кожа прохладная, лицо бледное. Раненый потерял много крови, хотя до полного обескровливания оставался запас.

— Когда ранили?

— Перед закатом, — ответил седой. — Часа четыре назад.

— Из чего стреляли и с какого расстояния?

— Из пистоля. Шагов с двадцати.

Я осторожно снял тряпку. Она прилипла, и пришлось полить тёплой водой из кружки. Под правой ключицей чернело входное отверстие. Края были неровными, обожжёнными. Влас расширил его ножом, превратив пулевой канал в рваную щель. Кровь продолжала медленно сочиться из глубины.

Я осмотрел спину. Чуть ниже края правой лопатки кожа выпирала, под ней прощупывалось твёрдое округлое тело. Пуля прошла по касательной через мышцы плечевого пояса и остановилась у поверхности. Это было удачей. Главные сосуды и грудная клетка могли остаться целы.

Я приложил ухо к груди, выслушал дыхание с обеих сторон, затем простучал рёбра пальцами. Воздух входил равномерно. Крови в плевральной полости, похоже, не накопилось. Раненый мог двигать пальцами, чувствительность руки сохранилась. При попытке поднять локоть его скрутило от боли.

— Жить будет? — спросил седой.

— Если повезёт, — выдохнул я. — Пуля застряла у лопатки. Доставать её стану со спины. Спереди нужно остановить кровотечение и удалить всё, что ваш умелец затолкал внутрь.

Влас вскочил.

— Я ему жизнь спасал!

— Ты протолкнул обрывок рубахи глубже и едва не добрался до сосуда. Ещё одна попытка — и он истёк бы кровью.

Савелий медленно повернул голову к пожилому.

— Влас, иди во двор. Если помру, беги быстро. Ребята сперва отрежут тебе руки, потом вспомнят про голову.

Никто не засмеялся. Пожилой вышел, втянув голову в плечи.

Я перечислил необходимое: несколько ламп с хорошим маслом, котёл воды, чистые льняные простыни, крепкий винный спирт, шёлковую нить, тонкие иглы, опийную настойку, камфору, чистый воск и два новых глиняных горшка. Седой слушал всё мрачнее.

— Половины здесь нет.

— Тогда отправляйте людей в город. У аптекаря ищите опийную настойку и камфору, у швеи — шёлк, в торговых рядах — винный спирт. Заплатите втрое, разбудите хозяев или вынесите двери. Мне всё равно, каким способом вы это получите.

— До города далеко. Он дождётся?

— Если прижмём сосуд и согреем — возможно. Без опия я не смогу работать глубоко: он дёрнется, и щипцы уйдут туда, куда не следует. Без спирта и чистого полотна к утру он, вероятно, не умрёт. Через несколько дней рана сгниёт, и тогда можете снова позвать Власа.

Седой посмотрел на главаря. Савелий кивнул.

— Гришку, Лёньку и Митьку в город. Аптекаря разбудить. Лишнего не брать, шум не поднимать. За товар платить.

Последнее указание удивило меня. Эти люди заботились о тишине сильнее, чем о деньгах. Значит, возле Ельца они находились временно либо готовили дело, после которого собирались исчезнуть.

Пока трое отправились за припасами, я заставил остальных работать. Воду кипятили в двух котлах. Инструменты очистили от дорожной грязи, вымыли щёлоком и погрузили в кипяток. На грудь раненого положили сложенное полотно, затем я прижал место кровотечения пальцами через рану. Сосуд находился глубоко, рука быстро затекла. Через несколько минут меня сменил седой, точно повторив положение пальцев.

Савелия укрыли сухими шубами и дали небольшими глотками тёплую подслащённую воду. Вино я запретил. Главарь переносил ожидание молча, лишь временами стискивал зубы.

— Кто стрелял? — спросил я, проверяя пульс.

— Человек, который решил, что ему мало платят.

— С такого расстояния он целился в грудь.

— Поэтому больше платить ему не придётся.

Савелий улыбнулся одними губами. В дальнем конце дома глухо ударили по стене, затем кто-то вскрикнул. Я посмотрел на дверь.

— Не отвлекайся, лекарь. Стрелявший ещё был жив, когда меня сюда привезли. Теперь ребята объясняют ему, как дурно нарушать уговор.

Слова он произнёс спокойно. Ни злости, ни удовольствия в голосе не было. Обычная хозяйственная забота, вроде починки протекающей крыши.

Время тянулось медленно. Спустя полтора часа снаружи послышался условный свист. Люди вернулись мокрые, запыхавшиеся и принесли всё, что я потребовал. Аптекарь продал им две склянки лауданума, небольшой свёрток камфоры и моток шёлковой нити. Спирт оказался крепким и чистым. Увидев количество опия, я понял, что покупать они умели убедительнее обычных горожан.

— Начинаем, — сказал я. — Понадобятся четыре человека. Двое держат плечи и руки, один ноги. Ещё один подаёт свет. Остальные уходят.

Савелий подозвал седого и тихо отдал несколько распоряжений. Я расслышал лишь слова «на рассвете», «обоз» и «с той стороны». После этого главарь посмотрел на меня.

— Давай своё зелье, пражанин.

Я отмерил небольшую дозу лауданума в ложку, развёл водой и заставил выпить. Слабость и кровопотеря усиливали действие опия, поэтому спешить с добавкой было опасно. Через четверть часа Савелий перестал стискивать зубы. Взгляд поплыл, речь стала медленнее. Он всё ещё понимал вопросы и выполнял команды.

Стол пришлось придвинуть к кровати. На нём лежали кипячёные инструменты, спирт, нити, полотно и свечи. Я вымыл руки горячей водой со щёлоком, обработал спиртом и приказал сделать то же самое помощникам. Они ворчали, но подчинились.

Сначала занялся входной раной. Расширять её дальше не требовалось. При свете ламп я осторожно раздвинул края тупыми крючками и увидел в глубине пропитанный кровью обрывок ткани. Он вышел щипцами вместе с несколькими нитями. Следом показалась повреждённая ветвь сосуда. Кровь ударила сильнее.

— Дави здесь, — приказал я седому. — Чуть выше. Сильнее.

Он прижал пальцы, поток ослаб. Я подцепил сосуд изогнутой иглой, провёл под ним шёлковую нить и затянул узел. Руки слушались удивительно хорошо. После месяца в седле и ночи, начавшейся ножом у горла, сознание сузилось до небольшого окровавленного участка под ключицей.

Савелий застонал и попытался подняться. Двое навалились на него.

— Ещё настойки! — прохрипел он.

— Дам немного. Больше нельзя: перестанешь дышать.

Я добавил несколько капель. Раненый облизнул пересохшие губы.

— Надышался я уже. В Пензе купца в погребе заперли, так он трое суток орал. Мы ему воды давали, чтобы дольше орал. Всё думали, куда серебро спрятал.

Седой бросил на него быстрый взгляд.

— Савелий Кузьмич, побереги силы.

— Сил у меня на вас хватит. Купец на четвёртый день сказал. Под полом бани держал, дурень. Двести восемьдесят рублей и камни для жены. Жена красивая была.

— Молчать вам полезнее, — сказал я.

— Ты режь. Разговор боль отгоняет.

Я промыл канал тёплой водой, удаляя сгустки, пороховую грязь и волокна. Лить внутрь спирт не стал: пользы от такого ожога было мало. Края обработал отдельно. Кровотечение уменьшилось, пульс под пальцами сохранялся.

Теперь требовалось добраться до пули. Савелия повернули на левый бок. Под кожей возле лопатки металл прощупывался отчётливо. Я сделал короткий разрез над выпуклостью. Главарь дёрнулся, выругался и внезапно рассмеялся.

— Вот так же Федьку Рыжего резали. Только медленнее. Он у нас из общей доли утаил три рубля. Три! За три рубля человека жалко губить, а порядок дороже.

— И что с ним сделали? — спросил я, не отрывая взгляда от раны.

— Полосами кожу со спины сняли. Потом солью присыпали. Долго жил, крепкий был.

Щипцы коснулись свинца. Я изменил угол, захватил деформированную пулю и медленно вытянул её наружу. Металл звякнул о блюдо. По комнате прошёл облегчённый выдох.

— Достал? — спросил Савелий.

— Достал. Теперь самое опасное — грязь, которую занесли в рану.

— Вырежи грязь.

— Так просто она не уходит.

Я иссек самые размозжённые края, ещё раз промыл канал и оставил отверстие возле лопатки открытым для оттока. В переднюю рану ввёл узкую полоску чистого полотна. Наглухо зашивать пулевые отверстия было нельзя. Сверху наложил повязки, закрепив их широкими полосами вокруг груди и плеча.

Савелий продолжал говорить. Опий развязал ему язык, жар и боль разрушили остатки осторожности. Он вспоминал деревни, где его люди забирали последних лошадей; почтовую карету, сброшенную вместе с ямщиком в овраг; семью приказчика, убитую из-за ошибки в имени. О некоторых эпизодах седой, судя по его лицу, слышал впервые.

— Девчонку тогда зря оставили, — пробормотал главарь. — Маленькая была, лет шести. Спряталась в печи. Через год нас в Тамбове узнала. Двоих повесили. С тех пор детей тоже.

Он не договорил, но рука на мгновение у меня остановилась. Этот урод давно перешёл границу, когда моё желание спасти человека было выше, чем убить. Он рассказывал об убитых детях с тем же равнодушием, с каким обсуждал цену овса. Если главарь оправится, новые люди окажутся в погребах, оврагах и печах. Мои руки возвращали ему возможность продолжить.

Я мог затянуть перевязь сильнее. Оставить в глубине клочок ткани. Добавить лауданума, дождаться редкого дыхания и сообщить, что сердце не выдержало. Люди вокруг ничего бы не поняли. Но какой тогда шанс, что сам я сумею пережить эту ночь? Раз лекарь не справился, то кто-то может подумать, что и в расход пустить можно без длинных раздумий. Однако оставлять его в живых было нельзя. Такие твари не остановятся, сколько бы ни клялись в обратном. И если я не закончу его путь, то души дальнейших жертв лягут именно ко мне на плечи.

Я проверил пульс и поправил повязку. Савелий должен был жить. Пока я называл себя лекарем, убивать на столе не имел права. Разобраться с ним следовало после, если у меня вообще появится это «после».

— Закончил? — спросил седой.

— Основную часть. Его нельзя оставлять одного. Поить понемногу. Если начнёт задыхаться, синеть или перестанет просыпаться, зовите меня. Руку не поднимать. Повязку сменим утром, если кровь промочит насквозь — раньше.

— Он выживет?

— Эту ночь, вероятнее всего, переживёт. Дальше всё решит воспаление. Жар может начаться через день или два. Тогда понадобятся чистые повязки, вода, покой и наблюдение.

Савелий приоткрыл глаза.

— Хороший лекарь. Беречь такого надо.

Седой впервые улыбнулся.

— Сбережём, Савелий Кузьмич.

Именно после этих слов я окончательно понял, что живым меня отсюда не отпустят. «Сберечь» в их языке означало продержать до выздоровления Савелия. После этого моё тело отправилось бы в уже готовую яму или просто бросили в лес на съедение диким тварям. И станет ли кто-то разбираться в том, кого пожрали волки?

Я начал собирать инструменты. Каждый тщательно обтирал, затем складывал в котелок для нового кипячения. Люди следили за руками, но смотрели прежде всего на ножи и щипцы. Лекарства лежали сбоку. Две склянки лауданума, камфора, спирт, нити.

— Настойку оставь здесь, — потребовал седой.

— Оставлю одну склянку. Вторую должен держать при себе, чтобы отмерять дозу. Перепутаете капли с глотками — убьёте главаря.

— Мы тебя позовём.

— Пока добежите, он может захлебнуться собственной рвотой или выдрать повязку. Настойку всё равно нельзя давать без меня.

Седой подумал и махнул рукой. Я поставил полную склянку возле свечи. Вторую убрал в сумку. Затем потребовал чистое полотно для рук. Пока один из помощников разворачивал простыню, я заслонил стол спиной, выдернул пробку и налил часть лауданума в маленький пузырёк из своего набора. Пузырёк вошёл в потайной шов на внутренней стороне кафтана. Туда же я спрятал свёрток камфоры и короткую шёлковую нить.

В основной склянке осталось достаточно, чтобы никто не заметил пропажу. Сумку у меня наверняка отберут. Одежду могли больше не обыскивать. Толку от этого почти не было. Оружия у меня всё равно не было. Да, руками тоже можно убить, но для того должен появиться очень удачный шанс, и далеко не факт, что госпожа Фортуна вновь озарит меня своей белоснежной улыбкой.

Я закончил перевязку и укрыл Савелия. Главарь задремал, продолжая шевелить губами. Последними различимыми словами были чьё-то имя и приказ проверить печь.

За дверью рассвет ещё не наступил. Дождь шумел по гнилой крыше, люди ходили по дому и готовились к неизвестному делу. Седой забрал мою сумку и кивнул человеку с повреждённым мизинцем.

— Посади лекаря в заднюю комнату. Дверь запри. До утра пусть отдохнёт.

Нож снова коснулся моей спины. На этот раз я пошёл без замечаний. Под кафтаном, возле левого ребра, холодил кожу маленький пузырёк.

Заснуть я даже не пытался. В комнате была узкая лавка, соседствующая с колченогим табуретом и пустым сундуком. Окно заложили досками, а дверь закрыли на крепкий засов. При большом желании его можно было выбить, но времени на то уйдёт изрядно, да и бесшумно не получится.

Я прошёл от двери до окна, развернулся и сделал семь шагов обратно. Потом ещё семь. Пузырёк с лауданумом холодил кожу под кафтаном. Выхода я не находил.

Петли располагались снаружи. На крик пришли бы вооружённые люди, а ближайшее жильё находилось далеко. Пистоль, сабля и бумаги лежали неизвестно где. Оставалось ждать ошибки.

За стеной несколько раз прошли. Кто-то принёс дрова, кто-то ругался из-за промокшего пороха. Потом хлопнула наружная дверь, и в коридоре заговорили двое.

— Митька с Фомой вернулись? — спросил знакомый голос человека с повреждённым мизинцем.

— Ещё затемно. Обоз встал у Мокрого лога. Четыре телеги, купец с приказчиком и шестеро охраны. На заставе смена будет после первого колокола.

— Значит, выходим через полчаса. Кузьмич велел забрать всё, что унести с собой сможем, но потом оставаться здесь уже будет просто невозможно. Соберём монатки и будем уходить.

— С лекарем как? Не нравится он мне. Человека режет, а взгляд у самого, будто в шею мне сейчас вцепиться.

— Да заберём. Пока хозяин слаб, пражанин нужен. Коня его тоже уведём, хороший конь, жалко оставлять. Гришка уже в трактир пошёл. Скажет хозяйке, что лекарь уехал ночью, заплатит за постой и приведёт животину окольной дорогой.

— А потом?

— Савелий решит. До Болхова дойдём, там можно и лекаря в овраге оставить.

По всему выходило, что жизнь моя уже решена. К сожалению, жить долго и счастливо мне не дадут. Если не пожалеют пули, то быстро умру, а могут и ножом кольнуть в брюхо и умирать оставят. И буду я как Болконский в небо смотреть, медленно умирая от кровотечения.

Значит, выбраться следовало до возвращения налётчиков.

Я ощупал пузырёк. Настойки хватало, чтобы усыпить взрослого человека, однако её ещё требовалось незаметно подлить и дождаться действия.

За дверью началось движение. Мужчины выходили во двор, проверяли кремни и всыпали порох на полки. Звякнула упряжь, кто-то потребовал запасные пули. Я прижал ухо к доскам и насчитал не меньше семи голосов. Затем наружная дверь захлопнулась, копыта застучали по двору. Дом быстро стих.

Снаружи остались трое или четверо. Требовался повод, по которому меня выведут из комнаты и подпустят к охраннику.

Повод появился сам. Из дальней части дома донёсся глухой стон. Потом что-то упало. Мужской голос выкрикнул имя Савелия, следом послышалась ругань. По коридору пробежали, засов дёрнули так сильно, что он ударил в стену.

На пороге стоял мой ночной конвоир. Нож висел у пояса, в руке он держал пистоль.

— Иди быстро. Хозяину худо.

— Что произошло?

— Его вырвало, потом трястись начал. Шевелись давай.

Он упёр ствол мне между лопаток и повёл к Савелию. Главарь лежал на боку, тяжело дыша. Простыня возле лица была испачкана рвотой, повязка на груди промокла.

Рядом суетился Влас. Пожилой разбойник пытался напоить больного водой из деревянной кружки.

— Я ему только глоток дал, а он всё наружу, — пожаловался он. — Может, вина согреть?

— Выйди и принеси чистую воду, — приказал я. — Эта стояла здесь всю ночь.

— Вода как вода.

— Тогда выпей её сам и ложись рядом. Мне нужен кипяток, остывший под крышкой. Ещё чистое полотно и таз.

Савелий застонал. Влас посмотрел на него и всё же вышел. Конвоир остался у двери. Он убрал пистоль за пояс, налил себе из кувшина и сел на табурет. Кружку поставил возле локтя.

Я очистил ему рот и проверил дыхание. Пульс замедлился после настойки, кровопотери и изнурения. Я приподнял изголовье и оставил Савелия на боку, чтобы тот не захлебнулся при новой рвоте.

— Что со мной? — выдавил Савелий.

— Желудок опустошился после опия. Голова кружится?

— Комната ходит.

— Лежите на боку и не пытайтесь вставать. Следите за дыханием.

Последнее предназначалось конвоиру. Он лениво кивнул. Под глазами лежали тёмные круги, движения стали тяжёлыми.

Я попросил сумку с инструментами. Конвоир принёс её из соседней комнаты, но выпускать из рук не захотел. Ножницы, нить и чистый лоскут пришлось доставать у него на глазах.

Влас вернулся с тазом, полотном и кувшином.

— Поставь у кровати, — сказал я. — Теперь нужен тёплый отвар мяты. Совсем слабый. Если есть мёд, добавь ложку.

— Где я тебе мяту возьму?

— Поищи среди припасов. После неё тошнить станет меньше. Без питья ваш хозяин ослабеет ещё сильнее.

Влас ушёл. Конвоир сделал несколько глотков из кружки и поставил её на табурет. Я попросил его придержать плечо главаря. Когда мужчина повернулся спиной, я заслонил кружку корпусом и вылил в воду часть лауданума.

Улыбка сама по себе наползла на лицо. Убивать я не боялся, иногда это приходилось делать в бою, иной раз из милосердия, а сейчас из справедливости.

Повязку я сменил по-настоящему. Сильного кровотечения не было, дыхание оставалось ровным. Влас принёс мяту. Я отправил его кипятить отвар в кухне. Конвоир допил воду и поморщился.

— Горькая стала.

— А вы посуду чаще мойте.

Он выругал Власа и откинулся к стене. Минут через пять начал часто моргать, ещё через несколько уронил подбородок на грудь.

— Что-то меня рубит.

— Всю ночь на ногах. Открой окно или пройдись по двору.

— И тебя одного оставить?

— Можете стоять, если сумеете.

Он попытался подняться, зацепился сапогом за табурет и тяжело сел обратно. Савелий следил за ним из-под полуприкрытых век. Потом перевёл глаза на меня. Он оказался сообразительнее, чем хотелось.

— Ты что ему дал, пражанин?

Рука конвоира дёрнулась к пистолю, но пальцы уже не слушались. Я вытащил оружие у него из-за пояса. Мужчина завалился на бок и тяжело захрапел. Я же осмотрел оружие, убедившись в том, что оно заряжено и готово к бою.

— Лауданум, — ответил я. — Проспит несколько часов. Если повезёт, проснётся с больной головой.

Бандитский главарь попытался закричать, но из рта вышел лишь слабый хрип.

— Не кричи, урод, — выдохнул я. — Разговор ваш слышал. Думали, что поймали и всё, сопротивляться не стану? Идиоты.

— Тебе не выйти.

— Посмотрим.

Я разрезал простыню на длинные полосы и подошёл к кровати. Савелий попытался ударить левой рукой, но после кровопотери и опия сил почти не осталось. Я привязал запястья к спинке кровати, стараясь не тревожить раненое плечо, затем закрепил ноги на раме.

— Решил со мной торговаться? — спросил он. — Развяжи, и получишь пятьдесят рублей. Коня оставлю. До Петербурга с охраной довезу.

— Вчера вы рассказывали про купца, которого держали в погребе. Про Федьку Рыжего, с которого снимали кожу. Про девочку в печи.

— Под опием человек всякое болтает.

— Назвали места, суммы и имена. Такое не придумывают между двумя вдохами.

В его глазах появилось понимание. Страх пришёл следом, но продержался недолго. Савелий снова превратился в главаря.

— Ты лекарь. Сам сказал, что обязан спасать.

— Я вытащил вас с того света, потому что на кровати лежал мой пациент, — произнёс я. — Теперь операция закончена. Оставлять такую тварь в живых нельзя.

Главарь рванул связанные руки. Кровать скрипнула, повязка на груди сразу окрасилась.

— Влас! Митька! Сюда!

Я закрыл ему рот сложенным полотном и закрепил кляп полосой вокруг головы. Потом поднял с пола нож конвоира.

— Умирать вы будете дольше, чем заслуживаете. Зато успеете вспомнить каждого.

Я вогнал нож в правый бок ниже рёбер, направляя лезвие в глубину, и повернул рукоять.

Тело выгнулось. Узлы выдержали. Из-под кляпа вырвался глухой стон. Я вытащил клинок, вытер о край простыни и отступил. Кровь быстро пропитала рубаху, собралась тёмным пятном на постели. Рана не обещала мгновенной смерти. До возвращения людей Савелий вряд ли доживёт.

Конвоир дышал глубоко, пульс оставался ровным. Я перевернул его на бок, связал руки, локти и лодыжки, затем закрепил пояс на ножке кровати. Кляп ставить не стал. Он оставался живым свидетелем.

В соседней комнате нашёлся незапертый сундук. В нём лежали мой пистоль, кошель и бумаги Карташева. Саблю прислонили к стене, сумы бросили возле печи. Ничего важного не пропало.

Из кухни тянуло мятой. Влас всё ещё возился у очага. Через сени выходить было опасно. Я нашёл заднюю дверь, отодвинул деревянную задвижку и выглянул во двор.

Небо посерело, дождь превратился в холодную морось. Возле стены стояли две пустые телеги, дальше темнела конюшня. У ворот никого не было.

Я успел пройти половину двора, когда за спиной хлопнула дверь.

— Эй, лекарь!

Влас стоял на крыльце с миской в руках. Он увидел оружие, выронил отвар и попятился.

— Стой на месте, — приказал я. — Руки подними.

Пожилой подчинился, но посмотрел на ружьё в сенях.

— Не пытайся. Главарь связан, охранник жив. Когда я уйду, сможешь им помочь.

— Ты Савелия Кузьмича убил?

— Он пока дышит. Если побежишь к ружью, то и себе помочь не успеешь. Не глупи, рука у меня не дрогнет.

Я прошёл к воротам, не сводя с него ствола, и вытащил засов.

Справа треснул кремень.

Я бросился в сторону одновременно с выстрелом. Пуля ударила в ворота на высоте груди, выбив щепу. За пустой телегой прятался худой парень, который ночью нёс мою саблю. Видимо, остался сторожить конюшню и спал в сене. Теперь он торопливо сыпал порох в ствол.

Я перемахнул через оглоблю, схватил парня за рукав и рванул на себя. Он попытался закрыться ружьём, но не вышло. Пистоль описал короткую дугу и рукоять тяжело врезалась ему в висок. Голова парня дёрнулась, ноги подломились, и он тяжело свалился в грязь, не подавая признаков жизни.

Я вырвал ружьё, отшвырнул к стене и обернулся.

Влас исчез с крыльца. У меня было всего несколько секунд, а потому я облил худого водой из бочки. Парень закашлялся и открыл глаза. Попытался подняться, но я прижал ствол к его животу. Пистоль оказался удивительно красноречивым.

— В какой стороне Елец?

— Пошёл ты...

— Второй раз спрашивать буду после выстрела. Город где?

Он посмотрел на открытые ворота.

— За перелеском дорога. Налево пойдёшь, через версту увидишь мельницу. От неё всё прямо.

— Сколько людей ушло к обозу?

— Семеро. Может, восемь. Я не считал.

— Где Мокрый лог?

— У южной дороги, за заставой. Там ручей и старый овин.

Я отступил на шаг и направил ствол ему в левую голень.

— Ты чего? Я всё сказал!

— Чтобы не побежал следом.

Выстрел оглушил двор. Пуля прошла через мякоть ниже колена. Парень закричал и схватился за ногу. Я бросил рядом полосу полотна.

— Перетяни выше раны. Кость, похоже, цела. Будешь лежать спокойно — доживёшь до лекаря.

В сенях появился Влас с ружьём. Я выстрелил из второго ствола над его головой. Старик нырнул обратно. Дальше медлить было нельзя.

Я выбежал за ворота. Сумка била по бедру, сабля путалась в ногах, сапоги скользили. У перелеска дыхание уже рвало грудь, однако я продолжал бежать по следам ночной дороги.

Мельничное колесо показалось за поворотом. Оттуда до первых домов Ельца оставалось меньше версты. Ноги налились тяжестью, в боку кололо, но мысль об обозе не позволяла остановиться. Разбойники вышли раньше меня. Если смена у заставы произойдёт по их расчёту, купеческая охрана останется одна против восьмерых.

Возле крайнего огорода я увидел двух служивых. Они шли по дороге с алебардами и сначала приняли меня за пьяного. Один выставил древко.

— Стой! Оружие на землю!

Я остановился, поднял руки и заговорил, глотая воздух:

— За перелеском разбойничий дом. Восемь человек ушли грабить обоз у Мокрого лога. Нападут после первого колокола. Их главарь ранен, двое остались в доме.

— Саблю брось, сказано!

Второй постовой вгляделся в моё лицо.

— Погоди. Это лекарь, которого вчера у западного въезда проверяли. На гнедом коне был.

— Бумаги здесь.

Я медленно достал сложенные листы и протянул ему. Постовой узнал печати, быстро пробежал верхние строки.

— Откуда кровь на рукаве?

Я посмотрел на кафтан. Во время схватки ткань задела лицо худого.

— Не моя. Меня похитили из постоялого двора и заставили оперировать главаря. Он собирался после налёта уйти из этих мест. Поднимайте людей сейчас. Через четверть часа будет поздно.

Дальний колокол ударил первый раз.

Постовой вернул документы и свистнул так громко, что из караульной избы выбежали трое. Через несколько минут двор заполнили люди. Кто-то седлал лошадей, кто-то заряжал ружья. Командовал молодой офицер в мокром мундире. Он выслушал меня, развернул карту и дважды уточнил, где находится старый овин.

— Пойдёте с нами, — сказал он. — Покажете место.

— Дайте коня. Пешком я вас задержу.

Мне вывели невысокую серую кобылу. Седло оказалось слишком коротким, стремена пришлось опустить на ходу. В отряд вошли шестеро конных, четыре пеших стрелка на телеге и сам офицер. Ещё двоих он отправил к разбойничьему дому.

Мы выехали через южную заставу. Морось секла лицо, дорога блестела жидкой грязью. От оврага нас скрывал низкий холм. За ним офицер разделил людей: телегу оставили на дороге, троих конных послали в обход, остальных повёл к старому овину.

Выстрелы раздались раньше, чем мы заняли место.

Возле Мокрого лога стояли четыре купеческие телеги. Первую развернуло поперёк дороги. Лошадь лежала в оглоблях, охранники стреляли из-за мешков. Разбойники били с двух сторон, используя кусты и стену овина. Один уже забрался на последнюю телегу и рубил верёвки на тюках.

Офицер поднял саблю.

— За мной! Живыми брать, если оружие бросят!

Мы ударили со стороны поля. Первого разбойника снесло выстрелом из седла. Второй развернулся и попытался уйти к ручью, но там появились трое наших конных. Купеческая охрана поняла, что получила помощь, и усилила стрельбу.

Я держался позади офицера. Чужая кобыла шарахалась от дыма. Прицелиться с её спины было невозможно. Я спрыгнул возле телеги и укрылся за колесом. Из кустов выбежал мужчина с топором. Пистоль дал осечку. Пришлось отбить топорище саблей и ударить гардой в лицо. Разбойник отшатнулся, один из постовых навалился на него сбоку и повалил в грязь.

Всё закончилось быстро. Зажатые между обозом и конными, люди Савелия потеряли двоих убитыми. Трое бросили оружие, ещё одного взяли у ручья. Последний успел скрыться среди кустов, но без коня далеко уйти не мог.

Я уже собирался проверить купеческих охранников, когда возле овина закричали:

— Степан ранен! Лекаря сюда!

Постовой лежал у стены, прижимая левую руку к груди. Пуля вошла во внутреннюю сторону плеча выше локтя. Из раны толчками выбрасывало яркую кровь. Ткань мундира промокла за несколько секунд.

Я опустился рядом и прижал сосуд пальцами.

— Полосу ткани! Широкую! И что-нибудь крепкое для закрутки.

Кто-то сорвал с телеги ремень, но он был слишком узким и мог прорезать кожу. Я выдернул из сумки сложенное полотно, свернул в широкую ленту и обвёл вокруг плеча выше раны. Под узел вставил короткий деревянный ключ от тюка. Несколько оборотов затянули петлю. Кровь перестала бить и вскоре лишь медленно сочилась.

— Руку не трогать, — сказал я. — Закрутку не отпускать. Его нужно везти к городскому лекарю сейчас.

Постовой побледнел, но оставался в сознании. Пульс на запястье под раной исчез. Турникет работал. Теперь время шло против руки.

— Сколько он так выдержит? — спросил офицер.

— Чем быстрее доберёмся, тем больше шансов сохранить её. Который час?

Офицер достал карманные часы, открыл крышку.

— Шесть часов и двадцать две минуты.

— Карандаш есть?

Он вынул короткий графитный карандаш из записной книжки. Я написал на белой полосе над узлом: «6:22», ниже поставил широкую черту и повторил цифры на неповреждённом рукаве.

— Зачем это? — спросил один из служивых.

— Чтобы лекарь знал, сколько времени рука остаётся без крови. Повязку в дороге не ослаблять. Если кровотечение начнётся снова, он может умереть раньше, чем вы доедете.

Раненого уложили на освободившуюся телегу, под плечо подложили скатанную шинель. Рядом разместили купеческого приказчика с пулей в икре и охранника, которому рассекло щёку щепой. Им помощь могла подождать.

Офицер проводил телегу взглядом, затем подошёл ко мне.

— Ваше имя, лекарь?

— Борис. По бумагам — Борис Богемский.

— Если бы вы прибежали на четверть часа позже, обоз бы взяли. Степан тоже до города мог не дожить. Благодарю за службу.

— Поблагодарите после того, как ваш человек сохранит руку. В разбойничьем доме остались живые свидетели. Один связан возле кровати, второму я прострелил голень. Главаря ищите в дальней комнате.

Офицер внимательно посмотрел на кровь у меня на рукаве.

— С ним что случилось?

— Он признался в убийствах и собирался приказать убить меня после выздоровления. Я оставил его привязанным с ножевой раной. Возможно, к вашему приезду он ещё будет жив. Но, если вы действительно мне благодарны, завершите его жизнь как можно быстрее.

Офицер помолчал.

— Разберётся воеводская канцелярия. Свидетели имеются, нападение на обоз произошло, ваши бумаги мы видели. До окончания первого опроса из города лучше не уезжать.

— Я направляюсь в Петербург по поручению чиновника Карташева. Каждый день дороги приближает зиму. Запишите мои показания сейчас, а людей из трактира и захваченных разбойников опросите без меня.

Он посмотрел на печать в моих бумагах, выругался себе под нос и велел принести записную книгу. Показания заняли почти час. Я назвал всё услышанное в доме, перечислил людей, описал операцию, лауданум и побег. Под текстом поставил подпись. Офицер добавил собственную приписку о моём участии в задержании банды и приложил лист к бумагам Карташева.

К Ельцу мы возвращались вместе с пленными. Серую кобылу я отдал у заставы и пешком добрался до постоялого двора.

Карай встретил меня громким ржанием и едва не снёс плечом. Хозяйка стояла рядом с кухонным мальчишкой. Его голову уже обрили, а вещи кипятились в большом котле. Увидев кровь и грязь на моём кафтане, женщина перекрестилась.

— Господи, да где же вас носило? Ночью пришёл человек, сказал, что вы уехали. Потом ваш конь чуть руку ему не откусил, и он убежал.

— Карай сегодня оказался умнее многих людей.

Я обнял коня за шею и несколько секунд просто стоял, прислонившись лбом к мокрой гриве. Тело требовало еды, сна и хотя бы одного дня без седла. Разум напоминал о месяце дороги до Петербурга и тучах, ползущих с запада.

Хозяйка накормила меня вчерашней кашей с мясом. За постой денег брать отказалась, сколько я ни настаивал. Через два часа от заставы прислали мальчишку с моими бумагами и короткой запиской: постовой Степан пережил дорогу, кровотечение не возобновилось, городской лекарь уже занимался раной.

Этого было достаточно.

Я закрепил сумки, проверил кремень пистоля и затянул подпругу. От трактира до северного выезда улицы успели наполниться людьми. Город жил обычным утром, почти ничего не зная о том, что купеческий обоз мог не доехать до торговых рядов.

У заставы дежурил тот самый постовой, которому вчера я советовал беречь печень. Он увидел меня и усмехнулся.

— Вам, лекарь, в каждом городе обязательно кровь пускать?

— Я бы предпочёл ограничиться ужином и мягкой постелью.

— Тогда счастливой дороги.

Скучных дней мне всё-таки досталось три. За это время никто не пытался перерезать мне горло, не просил извлечь пулю под наведённым пистолетом, не устраивал налётов на купеческие обозы, да и с политическими интригами вышла накладка. Я ехал на север, спрашивал дорогу у встречных и к вечеру искал место, где Карай мог получить овёс, а я — крышу над головой.

И погода портилась каждый день. Дождь набирал обороты и становился только холоднее. Сначала в нём попадались редкие снежинки, таявшие ещё в воздухе. Потом белые хлопья начали задерживаться на плаще и гриве Карая. По ночам ветер выстуживал избы, а утром возле колодцев появлялись тонкие стеклянные корки. Лужи у дороги схватывались льдом и ломались под копытами с тихим хрустом.

До Петербурга оставалось больше половины пути. У меня имелся один конь, две сумки и весьма приблизительное знание русской географии восемнадцатого века.

Карту Карташев достать не сумел. Дорогой приходилось узнавать направление у крестьян, обозников, постовых и любого человека, бывавшего дальше соседнего прихода. Один советовал ехать через волость, второй уверял, что мост размыло, третий посылал к летнему броду. Я выбирал самый убедительный вариант и надеялся к вечеру не увидеть ту же мельницу с другой стороны.

Навигатор в прошлой жизни раздражал меня, если ошибался на сотню метров. Сейчас я отдал бы за спокойный женский голос, обещающий поворот через пятьсот метров, половину оставшихся денег.

Карай шёл всё медленнее. Грязь тянула копыта, колеи заставляли обходить разбитые участки. Иногда за день мы проходили меньше тридцати вёрст. Мороз сначала скуёт дорогу, затем глубокий снег занесёт развилки, и любая ошибка закончится ночёвкой посреди леса.

Без карты и попутчика я мог уйти в сторону или потерять тракт во время метели. В двадцать первом веке хватило бы звонка спасателям. Здесь спасателям ещё предстояло родиться.

Поэтому останавливаться дольше необходимого я себе запрещал. К полудню давал Караю отдых, проверял копыта и подпругу. До темноты старался добраться до жилья. После Ельца мягкая постель превратилась в роскошь, способную украсть утренние часы.

На четвёртый день дождь окончательно уступил место мокрому снегу. Утром хлопья падали почти отвесно. К полудню ветер усилился и погнал их вдоль дороги. Белая крупа била в лицо, забивалась под воротник. Низкое небо слилось с полями, ближайшие деревья расплылись серыми пятнами.

Я натянул шляпу ниже и позволил Караю искать край колеи. За последним селом мне обещали деревню в пятнадцати вёрстах. Она должна была появиться ещё час назад.

Вместо крыш впереди лежала белёсая пустота. Ветер усилился рывком. Карай остановился и замотал головой. Снег облепил ресницы, из ноздрей валил пар.

— Я тоже недоволен, — сказал я и наклонился к его шее. — Только обратно мы дорогу уже не найдём.

Конь фыркнул, выражая обоснованное сомнение в умственных способностях всадника.

Следы исчезали на глазах. Я спешился, взял повод и пошёл впереди. Под свежим снегом скрывалась жидкая грязь. Сапоги проваливались по щиколотку, плащ тянул назад. Через сотню шагов пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

Справа проступила тёмная полоса. Я принял её за лес и свернул туда, рассчитывая укрыться от ветра. Через несколько минут под ногами захрустела сухая трава, затем показалась глубокая канава. Значит, мы вышли к краю дороги. Направление удалось сохранить.

Я снова сел в седло и держался за канаву, пока та не ушла под нанос. Оставались ветер, память о поворотах и Карай, который упрямо возвращался левее.

Спорить с ним я перестал. Конь чувствовал дорогу копытами лучше, чем я видел её глазами. Через четверть часа впереди мелькнул плетень. За ним возникла низкая крыша, потом вторая. Я выдохнул и похлопал Карая по шее.

Деревня стояла в лощине, половину домов скрывал склон. Из труб тянулся дым. Людей на улице почти не было. Разумный человек сидел у печи и благодарил судьбу за отсутствие необходимости ехать в Петербург.

Я уже выбирал двор для ночлега, когда сквозь ветер донёсся протяжный голос. Слова разобрать не удалось. Голос то поднимался, то падал, выдерживая один и тот же торжественный ритм. Следом ответили несколько человек.

Молитва.

Я повёл Карая на звук. Возле церкви стояли две телеги и десятка полтора крестьян. Люди теснились у проруби в широком пруду. На снегу лежали доски, рядом горели два факела, почти бесполезных при дневном свете.

Священник в мокрой рясе читал молитву, подняв крест. Перед ним двое мужиков держали под руки раздетого человека.

У того подкашивались ноги. Голова свисала на грудь, кожа посинела от холода. Его рубаха и кафтан лежали на досках. Рядом плакала молодая женщина, прижимая к лицу платок.

Я остановился у плетня, ещё надеясь, что ошибся. Мужики подняли больного и опустили в прорубь по грудь. Человек захрипел. Тело выгнулось, но сопротивляться он уже не мог. Священник продолжал читать. После короткой молитвы мужики погрузили его с головой и тут же выдернули обратно.

Женщина вскрикнула.

— Довольно! — крикнул я.

Ветер утащил голос в сторону. Никто не обернулся. Мужики снова взялись за плечи больного с намерением в очередной раз окунуть его внутрь хладной воды.

Я бросил повод мальчишке у плетня и протиснулся через толпу.

— Остановитесь! Вы его сейчас убьёте!

Один из державших мужчину повернул голову. Этого хватило, чтобы я перехватил больного под мышки и потянул к доскам. Второй мужик удержал ноги. Вместе мы вытащили человека из воды.

— Кто таков? — потребовал священник. — Обряд идёт!

— Лекарь. И ваш обряд он уже не переживает.

Больной почти не дышал. Я опустился на колени, повернул его голову набок и очистил рот от воды и слизи. Пульс на шее прощупывался частый, слабый. Из груди вырвался судорожный кашель. На губах появилась розоватая мокрота. Он дышал часто, поверхностно, со стоном на каждом вдохе. Даже сквозь шум ветра слышались влажные хрипы.

— Дайте сухую одежду и одеяло! — приказал я.

Молодая женщина первой бросилась к сложенным вещам.

— Иван! Ванечка, слышишь меня?

Мужчина открыл глаза, но взгляд не задержался на её лице. Его снова затрясло. Зубы стучали, пальцы посинели.

Я накрыл его кафтаном и растёр мокрые плечи сухой рубахой. Требовались сухая постель, тёплое питьё и постепенное возвращение тепла.

— Где он живёт? — спросил я женщину.

— Вон там, за амбаром. Третья изба.

— Показывай дорогу.

Священник шагнул между нами.

— Крещение завершить надобно. Раб Божий от раскола отрекается, через купель хворь телесная и душевная отступит.

Я посмотрел на прорубь, затем на почти безжизненного Ивана.

— Ещё одно погружение, и отступит у него только жизнь. Дорогу освободите.

— Ты в таинство не вмешивайся. Кто тебя знает, лекарь ли ты вовсе?

Спорить на ветру времени не было. Я расстегнул плащ, показал сумку с инструментами и бумаги за пазухой.

— Хотите проверить печати — проверите в тепле. Сейчас человек задыхается.

Женщина вцепилась священнику в рукав.

— Отец Алексей, пустите его. Иван уже меня не слышит.

Тот перевёл взгляд на толпу. Крестьяне молчали, но двое мужчин уже поднимали больного с досок. Решение приняли без благословения.

Я присел перед Иваном, перекинул его руку через плечо и поднялся. Ноги у него волочились. Один из крестьян хотел помочь, однако священник окликнул его. Мужчина замер.

Пришлось взвалить Ивана выше и идти самому. До избы было меньше сотни шагов, но к середине пути спину свело, а сапоги дважды скользнули в грязи.

Женщина бежала впереди, распахивала калитку и дверь. В сенях пахло дровами, кислой капустой и дымом. В избе горела лучина, печь ещё хранила тепло.

— На лавку возле печи? — спросила она.

— В постель. Подальше от самого жара. Принеси всё сухое, что есть, и нагрей воды.

Я уложил Ивана на широкую кровать. Женщина назвалась Дарьей. Она стянула с мужа мокрые порты, укрыла двумя одеялами. Я положил к ногам завёрнутый в ткань горшок с тёплой водой и потребовал второй.

Пока Дарья возилась у печи, я достал деревянную трубку. Справа внизу дыхание проводилось хуже, слышалось густое потрескивание, а простукивание давало тупой звук. Пульс переваливал за сотню, жар ощущался даже ладонью.

— Давно он болеет?

— Шестой день. Сначала кашлял, потом жар пришёл. Позавчера бок заболел, дышать тяжело стало. Сегодня утром отец Алексей сказал, что медлить больше нельзя.

— Мокрота какого цвета?

Дарья растерялась. Я показал на тряпицу возле кровати. На ней остались буро-ржавые пятна.

— Такая со вчерашнего дня, — сказала она. — Ночью совсем худо было. Он всё вставал, воздуха искал.

Я приподнял изголовье свёрнутым одеялом. Полусидя Иван дышал легче. Попросил выпустить дым и прикрыть щель в окне ветошью.

Диагноз почти не оставлял сомнений. Тяжёлая правосторонняя пневмония, возможно уже с жидкостью в плевральной полости. Переохлаждение после проруби добило остатки сил.

В прежней жизни я назначил бы снимок, кислород и антибиотики. Здесь имелись печь, чистая вода, несколько трав и жена, готовая выполнить любое указание.

Шансы выглядели скверно.

Иван закашлялся. Я помог ему повернуться, придержал плечи. Каждый толчок отдавался болью в боку. После приступа он обмяк, но дыхание стало чуть свободнее.

— Мёд есть? — спросил я.

— Полгоршка осталось.

— Сделай тёплую воду с одной ложкой. Кипяток не нужен. Пусть пьёт понемногу, часто. Есть сушёная малина, смородина, брусника?

— Бруснику мочили. Малина у свекрови найдётся.

— Принеси. Отвар должен быть слабым и тёплым. Слишком крепкими травами его не пои. Водки не давай. Кровь не пускай, даже если кто-нибудь потребует.

Дарья быстро кивала, стараясь запомнить.

— Горчицу на грудь можно?

— Коротко и только через ткань, если кожа целая. Согреет и немного отвлечёт от боли. Ожог ему сейчас совершенно ни к чему. После кашля помогай поворачиваться на здоровый бок и приподниматься. Долго лежать плашмя нельзя. Если начнёт захлёбываться мокротой, сразу сажай.

— А лекарство у вас есть?

Этот вопрос я ненавидел сильнее остальных. В сумке лежал опий, способный успокоить кашель и одновременно угнетавший дыхание. Имелись камфора, спирт, несколько простых порошков. Ни одно средство не уничтожало инфекцию. Опий при таком состоянии мог приблизить смерть.

— Есть то, что немного облегчит боль. Давать буду сам и совсем мало. Лекарства от этой болезни нет.

Дарья побледнела, а я закусил губу. Лекарство найдётся в тот момент, когда человечество наконец откроет для себя пенициллин. А до этого два века, и сомневаюсь, что мне удастся сильно ускорить сей долгий процесс.

— Он умрёт?

Я посмотрел на Ивана. Синюшность губ немного уменьшилась, дрожь становилась слабее. Это ещё не означало улучшения. Организм мог просто исчерпать силы.

— Хворь тяжёлая. Сегодняшняя прорубь сделала её опаснее. Я останусь рядом и попробую провести его через ночь. Обещать больше не стану.

Она прижала ладони ко рту, затем села возле мужа и взяла его за руку.

— Ты слышишь, Ваня? Лекарь останется. Ты только дыши.

Я приказал прокипятить воду, приготовить отдельную кружку и сменить сырые подстилки. Дарье следовало считать дыхание и будить меня при любом ухудшении.

— Кто ещё живёт в доме?

— Мы вдвоём. Детей Господь пока не дал.

— Тогда никого внутрь не пускай. Кашель может передать болезнь. После мокроты мой руки горячей водой с золой, тряпки кипяти. Посуду мужу выдели отдельную.

— Отец Алексей придёт молитву дочитать.

— Через порог пусть молится. Внутрь войдёт после разговора со мной.

Дарья испуганно перекрестилась.

— С батюшкой осторожнее. Он барину всё говорит.

— Что именно произошло у пруда? Почему больного человека повели к проруби?

Она отвернулась к печи и долго поправляла заслонку.

— Иван из старой веры. Его отец и дед двумя перстами крестились. В церковь нашу он прежде не ходил, службы дома читал. После свадьбы отец Алексей требовал, чтобы муж от раскола отказался. Иван всё откладывал.

— А когда заболел, священник объявил причиной раскол?

— Сказал, что крещён Иван неправильно, душа его без защиты осталась. Потому хворь и вошла. Если принять истинное крещение, Господь может исцелить. Иван вчера согласился. Он в жару был, почти ничего не понимал.

— Ты пыталась отказаться?

Дарья посмотрела на дверь.

— Куда мне против отца Алексея? Барский приказчик тоже сказал, что давно пора. Мужу хуже становилось. Я подумала... вдруг правда поможет.

Передо мной сидела напуганная женщина, шестые сутки смотревшая, как муж задыхается. Она хваталась за любую обещанную надежду. Срываться на неё было бессмысленно. Виновника следовало искать в другом месте.

Я объяснил Дарье, как проверять, способен ли Иван глотать, и запретил вливать питьё силой. Оставил рядом кружку, чистую тряпицу и деревянную ложку. Затем накинул плащ.

— Вы уходите? — спросила она.

— До церкви и обратно. Если он проснётся, давай по два-три глотка. При кашле сажай. Если перестанет отвечать или дыхание станет редким, пошли за мной мальчишку.

На улице снег поредел, однако ветер продолжал гнать его вдоль плетней. Карай стоял под навесом соседнего двора. Тот самый мальчишка держал повод и кормил коня хлебной коркой.

Я отдал ему копейку и попросил найти овёс. Потом направился к церкви. Люди у пруда разошлись. Прорубь уже затягивало снежной кашей. На досках осталась мокрая рубаха Ивана. Я поднял её и понёс с собой.

Церковь оказалась маленькой, деревянной, с одной главкой. Рядом стоял поповский дом. Из трубы шёл густой дым. Я постучал. Открыл пожилой служка с редкой бородой. Увидев мокрую рубаху в моей руке, он нахмурился, но впустил. Отец Алексей сидел за столом, переодевшись в сухой подрясник. Перед ним дымилась чашка чая.

— Лекарь всё же явился, — сказал он. — Садись, коли говорить пришёл. На дворе спорить грех и глупость.

— С последним согласен.

Я положил рубаху на лавку и сел напротив. Служка принёс вторую чашку. После улицы горячий чай обжёг пальцы даже через толстую керамику.

Священнику было около пятидесяти. Полное лицо, тяжёлые веки, аккуратно расчёсанная борода. На фанатика он не походил. Скорее на человека, привыкшего считать собственное слово последним в небольшой деревне.

— Как Иван? — спросил он.

— Жив. Тяжёлая болезнь лёгких. Ему трудно дышать, жар держится шестой день, в груди собирается мокрота. После погружения в ледяную воду положение стало хуже.

— Крещение человеку повредить не может.

— Вода повредить может. Холод повредить может. Удушье тоже. Таинство не отменяет работу тела.

Отец Алексей отпил чай.

— Говоришь уверенно. Бумаги твои я разглядеть не успел.

Я протянул удостоверение Карташева и рекомендательное письмо. Читать священник умел хорошо. Он задержался на печатях, дважды перечитал имя и вернул листы.

— Из Праги, значит. Католик?

— Крещён христианином, а этого нам пока для разговора хватит. Для обсуждения иного я сейчас пришёл.

— Иван много лет пребывал в расколе. Жена его просила помочь. Сам он согласился отречься от заблуждения.

— Он согласился в горячке. На ногах без помощи не держался. Вы раздели его на снегу и погрузили с головой в прорубь. Недолго ему было для встречи с Петром. На час позже бы я приехал — и всё, пришлось бы вам отпевание проводить.

— Так положено совершать полное крещение.

— Положено убивать больных?

Чашка стукнула о блюдце.

— Следи за языком, лекарь. Я его душу спасал.

— А тело едва не утопили. Если бы я пришёл на несколько минут позже, душа получила бы полную свободу от тела.

Священник покраснел.

— Ты в моём доме сидишь.

— И благодарен за чай. Это не меняет случившегося у проруби.

Он посмотрел на дверь, словно собирался позвать служку и выставить меня. Я ждал. Выгнать путника он мог. Запретить Дарье впускать лекаря тоже. Тогда Иван остался бы с женой, которая боялась ослушаться священника. Приходилось спорить и одновременно оставлять отцу Алексею путь назад.

— Молитва может поддержать больного, — продолжил я спокойнее. — Человеку легче терпеть страх, когда рядом есть вера. Только молитва не вправляет кости, не останавливает кровь и не очищает лёгкие от гноя. Господь дал людям разум. Пользоваться им тоже обязанность.

— Ты решил учить меня вере?

— Я пытаюсь объяснить границу, за которой вера становится оправданием чужой смерти.

Он молчал. В печи треснуло полено. Я вспомнил другую палату, белые стены и сладковатый запах гниющей плоти.

Девочке было девять лет. За неделю до больницы она потерялась возле дачного посёлка и несколько часов просидела в снегу, дожидаясь, пока её найдут. Соседи предлагали вызвать скорую, но отец запретил. Их община считала врачей людьми, мешающими Божьей воле. Руку мазали маслом, обматывали шерстью и читали над ней молитвы. Когда боль ушла, родители приняли это за исцеление.

К нам её привезла тётка. Кисть почернела до запястья, из-под повязки текла бурая жидкость, давление падало. Инфекция уже пошла вверх по руке.

Кисть спасти было невозможно. Перед операцией мать схватила меня за халат и потребовала ждать чуда до утра. Девочка лежала за дверью в септическом шоке, а взрослая женщина боялась дать согласие на ампутацию.

Разрешение получили через отца и заведующего. Я ампутировал по нижней трети предплечья. Очнувшись, девочка спросила, вырастет ли новая рука. Ответить сразу я не смог.

Родители потом обвинили врачей. Осознать собственную вину оказалось для них тяжелее, чем назначить виноватого в белом халате.

— В моей стране была девочка, — проглотив тяжёлую слюну, я выдохнул. — Она обморозила руку. Родители долго не пускали к лекарям. Молились и ждали чуда. Когда антонов огонь пришёл, пришлось отнять кисть вместе с частью предплечья. Девочка осталась жива и на всю жизнь стала калекой. Родители решили, что виноват человек, который провёл операцию.

Отец Алексей нахмурился.

— Ты был тем человеком?

— Я.

— И сейчас обвиняешь родителей?

— Они любили дочь. В этом сомнений нет. Их любовь подчинилась страху и чужим словам. Человек, которому они верили, убедил их ждать. Вот его вина была тяжелее.

Священник провёл большим пальцем по краю чашки.

— С молитвой та девочка могла бы умереть. Без молитвы тоже могла.

— Верно. Лекарь не всемогущ. Я терял людей после правильного лечения и спасал тех, чьи шансы казались ничтожными. Разница в том, что мы обязаны использовать всё доступное, пока человек жив. У проруби вы отняли у Ивана часть оставшихся сил, потому что связали воспаление лёгких с тем, как он складывает пальцы при крестном знамении.

— Раскол опасен для души.

— Тогда разговаривайте с ним, когда жар спадёт и он сможет понимать слова. Сейчас спор двух и трёх перстов его лёгким безразличен.

Отец Алексей поднялся и прошёл к окну. За мутным стеклом метался снег.

— Ты думаешь, я желал ему смерти?

— Думаю, вы были уверены в своей правоте, но в данном случае она его убить была способна. — я отпил чаю, — Не хочу обвинять, не моё это дело, но давайте пока договоримся, что сейчас вы мешать не станете. Если такое желание крещение провести, то меня в православие перевести можете — мне нет разницы, как молиться и во что священник одет.

Он резко повернулся. Я приготовился услышать приказ убираться. Вместо этого священник спросил:

— Спасти его можешь?

— Попытаться могу. Главного лекарства у меня нет, и болезнь зашла далеко. Нужны тепло, покой, питьё, постоянный уход. Возможно, потребуется несколько дней. Сегодня ночью он может умереть даже при всём этом.

— А если выживет?

— Тогда ещё долго будет слаб. В дорогу и на тяжёлую работу его отпускать нельзя. Крещение в проруби тоже придётся отложить.

Священник вернулся к столу. Раздражение с лица не исчезло, но прежней уверенности уже не было.

— В деревне чужих без ведома барина надолго не оставляют. Земля его, избы его. Приказчик спросит, кто тебя кормить станет и где коня держать.

— За еду и овёс заплачу. Мне нужно разрешение остаться у Ивана хотя бы до утра. Если он переживёт ночь, решу, сколько ещё смогу сделать. В Петербург я спешу, однако бросить его сейчас не получится.

— После наших слов помощи моей просишь?

— Прошу не для себя. И не прошу согласиться со мной во всём. Просто не мешайте Дарье сохранить мужа.

Отец Алексей налил себе остывшего чая, но пить не стал.

— С барином поговорю. Он сейчас в усадьбе, за лесом. Думаю, дозволит тебе остаться. До ответа живи у Ивана и делай, что считаешь нужным.

Я поднялся.

— Тогда мне пора к больному.

Священник посмотрел на мокрую рубаху, лежавшую на лавке.

— Я зайду позже. Без проруби.

За дверью снова выл ветер. До Петербурга оставались сотни вёрст, снег уже заметал дорогу, и каждый потерянный день приближал настоящую зиму. Но в третьей избе за амбаром человек пытался сделать следующий вдох, так что сегодняшней наградой будет не пара-тройка лишних километров, а спасённая человеческая жизнь.

Иван переживал ночь с трудом. Он постоянно метался на постели, несколько раз бредил, сбрасывал одеяло. Дыхание стало частым, хриплым, с долгими паузами после приступов кашля. Дарья сидела рядом, подавала питьё по два глотка и каждый раз смотрела на меня так, словно по моему лицу можно было заранее узнать исход.

Я сам хотел бы его знать и много променял бы на нормальные анализы и антибиотики. Но их не было, лишь две пары рук, печь и горшок с кипятком. Даже дыхание приходилось отсчитывать по собственному пульсу.

Около полудня Иван перестал метаться. Сначала я принял это за ухудшение. Потом заметил, что дыхание стало глубже, а на лбу выступил пот. Жар отступал. Дарья сменила мокрую рубаху, вытерла мужа и снова укрыла. Через час он открыл глаза, узнал жену и попросил воды.

Пневмония иногда отступала именно так — резко, после нескольких суток жара, словно организм наконец находил в себе силы переломить болезнь. Радоваться было рано. За кратким улучшением могли прийти новый подъём температуры, гной в плевральной полости или сердечная слабость.

Поэтому из деревни я в тот день не уехал. На следующий тоже.

Барин разрешил мне остаться через приказчика. Тот изучил бумаги Карташева и назначил плату за постой и овёс. Я спал на лавке у Ивана, а когда кашель затихал, перебирался в холодные сени.

Деревенская жизнь быстро нашла применение лишнему мужчине. В первый день я натаскал воды. Во второй расколол поленницу, потому что Дарья не успевала следить за мужем и поддерживать огонь. На третий едва не получил копытом от коровы, пока поправлял дверцу хлева. По утрам кормил Карая и проверял подковы. После обеда осматривал Ивана, менял тряпки и заставлял его садиться хотя бы на несколько минут.

Руки покрылись трещинами. Спина после топора болела сильнее, чем после дня в седле. На четвёртые сутки я уже обсуждал с Дарьей, какое полено оставить для растопки, попутно понимая, что жизнь готовила меня к иному.

Отец Алексей приходил каждый день. Первое посещение прошло у порога. Он прочитал короткую молитву, спросил о состоянии Ивана и ушёл, оставив горшок мёда. На следующий день вошёл в избу после того, как вымыл руки тёплой водой с золой. Я проследил за этим лично. Священник ворчал, однако выполнил требование.

К разговору у проруби мы больше не возвращались. Он приносил еду, прислал служку помочь с дровами и попросил Дарью кипятить тряпки таким тоном, словно сам придумал это правило. Меня устраивало и такое отступление.

Иван поправлялся медленно. Жар окончательно исчез на третий день, боль в боку ослабла на пятый. Хрипы справа сохранялись, мокрота выходила тяжело, после десяти шагов по избе он начинал задыхаться. Я заставлял его двигаться понемногу, часто отдыхать и продолжать пить. Дарье велел кормить мужа небольшими порциями: жидкой кашей, ухой, яйцами, если удастся достать, и не пытаться вернуть ему силы одной водкой.

На шестой день Иван впервые вышел в сени. Стоял, опираясь на стену, бледный и мокрый от пота, зато на собственных ногах.

— До двора сегодня не ходи, — предупредил я. — Завтра дойдёшь до двери и обратно. Если снова поднимется жар или усилится боль в боку, Дарья сразу пошлёт за отцом Алексеем. Он найдёт лекаря в ближайшем городе.

Иван перевёл дыхание и посмотрел на меня.

— Она сказала, вы меня из проруби достали.

— В прорубь больше не лезь, пока весна не придёт. Желательно и после весны выбирать для купания дни, когда не приходится умирать от воспаления лёгких.

Он слабо улыбнулся.

— Отец Алексей говорит, Господь вас послал.

— Несколько дней назад он придерживался другого мнения.

— Батюшка редко признаёт ошибку вслух. Коли мёд принёс, значит, почти покаялся.

Из комнаты донёсся возмущённый кашель священника. Отец Алексей как раз вошёл через другую дверь и слышал последние слова.

— Болезнь не научила тебя держать язык за зубами, Иван, — сказал он.

Священник покачал головой, но в бороде спряталась улыбка.

Уехал я утром седьмого дня. Перед дорогой ещё раз выслушал грудь Ивана. Справа дыхание оставалось слабее, внизу сохранялся тупой звук, однако влажных хрипов стало меньше. Пульс был ровным. Больной прошёл от постели до стола без помощи и сумел произнести целую фразу, не прерываясь на вдох.

Письменные наставления я передал отцу Алексею и заставил его повторить главное: покой, питьё, питание, постепенное движение и немедленный поиск лекаря при возвращении жара. Священник выслушал без спора.

Дарья сунула мне в сумку хлеб, два варёных яйца и маленький горшок мёда. От платы я отказался. За последнюю неделю они и так скормили мне часть зимних запасов.

— Вы хоть весточку пришлите, когда до Петербурга доберётесь, — попросила она. — Батюшка прочтёт.

— Если найду человека, который едет обратно, пришлю. За мужем следи. Через неделю ему покажется, что он здоров и способен идти рубить лес. Привяжи к кровати, если потребуется.

— У нас верёвка крепкая найдётся.

Иван, сидевший возле печи, благоразумно промолчал. Отец Алексей проводил меня до околицы. Снег за неделю лёг плотнее, колеи замёрзли и держали копыта. Небо прояснилось впервые после метели.

— В столице куда подашься? — спросил священник.

— Сначала найду угол и конюшню. Потом попробую попасть в Медицинскую канцелярию, может быть и получится.

— Чужеземцев там хватает. Русские лекари на них сердятся, а всё равно зовут.

— Значит, постараюсь дать им ещё одну причину сердиться.

Он остановился у последнего плетня и перекрестил меня.

— Дорога после Твери тяжёлая. Держись почтового тракта и не уходи на зимники без проводника. Пусть Господь сохранит тебя.

— И вас. Ивана больше не крестите до полного выздоровления.

— Ступай уже, доктор. Пока я благословение обратно не взял.

Я тронул Карая. На повороте оглянулся. Отец Алексей всё ещё стоял у плетня, сложив руки на животе. За его спиной над избами поднимался дым.

Неделя обошлась мне почти в двести вёрст потерянного пути. Я мог злиться на деревню, на священника, на Ивана и на собственную неспособность проехать мимо. Злость всё равно ничего не меняла. Один человек остался жив. Для семи дней это был достойный результат.

Последний отрезок дороги занял ещё три недели. Москва осталась за спиной шумным и дорогим воспоминанием. В Твери я поменял подкову, в Торжке ждал расчистки тракта. Возле Вышнего Волочка пристал к почтовому обозу и перестал спрашивать дорогу у каждого встречного. Обоз шёл медленно, зато уверенно.

Карай похудел. Я тоже. Из пятнадцати рублей, полученных от Ефремова, осталось меньше девяти. Петербург приближался вместе с пониманием, что в столице деньги исчезнут быстрее дорожных вёрст.

Тридцать первого декабря обоз свернул к Царскому Селу, а я продолжил путь по Московской дороге.

До Нового года оставались сутки. Окрестности столицы встретили меня ровным холодом, белыми полями и неожиданным количеством людей. Навстречу тянулись сани, проезжали кареты, скрипели гружёные подводы. У Средней Рогатки стоял каменный путевой дворец. Чуть дальше дороги расходились, и столб с нарисованными руками указывал направления так понятно, что я едва не расчувствовался. После двух месяцев пути человеческая мысль о дорожном указателе казалась вершиной цивилизации.

Петербург угадывался впереди по дыму и далёкому гулу. Возле постоялых дворов мальчишки прибивали к воротам сосновые ветви. На крыльцах развешивали фонари, рабочие везли бочки со смолой и плошки для праздничной иллюминации. Кто-то уже запускал шутихи, пугая лошадей.

Все готовились веселиться. Я считал деньги и прикидывал цену комнаты.

Праздник мог подождать. Мне требовались жильё, стойло для Карая и работа. Письмо открывало дверь в Медицинскую канцелярию, хотя ещё предстояло выяснить, насколько широко. Чужеземный лекарь без проверяемого диплома вряд ли получит хорошую должность после одного разговора.

Оставался окольный путь: устроиться при госпитале, доказать умение и приблизиться к людям двора. Где-то в этом городе жила великая княгиня Екатерина Алексеевна. Через два года ей предстояло стать императрицей. Мне следовало оказаться рядом достаточно рано.

Пока я располагал только девятью рублями, уставшим конём и задницей, которая за дорогу приобрела форму седла.

В стороне от тракта хлопнул выстрел.

Карай дёрнул ушами, но шага не сбил. Я повернул голову. За придорожной рощей показались люди. Четверо мужчин стояли на вытоптанной площадке, ещё двое держали лошадей. Один из них заряжал пистоль. Второй убирал шомпол.

Охотники не выстраиваются друг напротив друга на расстоянии двадцати шагов.

Я натянул повод.

Дуэли запрещались настолько сурово, что дворяне проводили их подальше от караулов. Роща перед заставой подходила для этого лучше площади. Проезжающие предпочитали смотреть на дорогу.

Мне стоило поступить так же.

Вмешиваться до выстрела я не собирался. Подъехать и потребовать разойтись значило получить пулю от обоих. Всё же продолжить путь не сумел. В том, как держался один из дуэлянтов, было слишком много спокойствия, а в движениях второго — слишком мало контроля.

Первый оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет двадцати пяти. Он снял тёмный кафтан и остался в мундире. Пистоль лежал в руке свободно. Даже издали было видно, что оружие ему привычно.

Его противник выглядел моложе. Он дважды вытер ладонь о полу кафтана, перехватил рукоять и тут же опустил ствол к земле. Лицо блестело от пота, хотя мороз щипал щёки. Секундант что-то шепнул ему и получил резкий ответ.

Я спешился и повёл Карая ближе, оставаясь у края рощи.

Один из секундантов встал между дуэлянтами, произнёс несколько слов и отошёл. Высокий поднял пистоль первым. Движение получилось быстрым и плавным.

Грохнул выстрел. С ветки посыпался снег. Молодой человек остался стоять. Пуля прошла выше его левого плеча. Высокий опустил разряженный пистоль и спокойно ждал.

Теперь стрелял его противник. Он поднял оружие обеими руками. Ствол дрожал, описывая короткие круги. Секундант тихо приказал целиться ниже. Палец на спуске дёрнулся раньше, чем пистоль остановился.

Второй выстрел слился с испуганным ржанием лошадей. Высокого развернуло. Он сделал шаг, попытался удержаться и рухнул на бок.

Я уже бежал.

— Я не хотел! — закричал стрелявший. — Господа, клянусь, я целил в сторону!

— Пистоль бросьте! — рявкнул я на ходу.

Он послушался. Оружие упало в снег. Секунданты склонились над раненым, один пытался поднять его за плечи. Я оттолкнул чужие руки и разрезал ножом штанину.

Пуля вошла в наружную часть правого бедра. Из небольшого рваного отверстия толчками била алая кровь. Под телом быстро расползалось красное пятно.

— В сумке на седле широкая петля с деревянной рукоятью! — крикнул я ближайшему секунданту. — Несите сюда. Второй пусть отправит слугу за доктором и закрытой каретой.

— Доктор живёт у ближней заставы, — сказал мужчина. — Федька, скачи к Андрею Павловичу!

Один из слуг вскочил в седло и понёсся к городу.

Я прижал рану ладонью выше отверстия. Высокий дуэлянт оставался в сознании. Лицо побледнело, губы сжались от боли.

— Ногу чувствуете?

— Чувствую превосходно. Можете спрашивать тише.

— Пальцами пошевелите.

Сапог качнулся. Стопа двигалась. Уже хорошо. Секундант принёс петлю. После Черкасска я возил готовый турникет поверх остальных инструментов. Две полосы плотного полотна, кожаная накладка, деревянная закрутка. Вид у приспособления был грубый, зато собирать его под чужим пистолем больше не требовалось.

Я наложил петлю высоко на бедро, проверил, чтобы ткань не собралась в узкий жгут, и повернул рукоять. Раненый резко втянул воздух. Кровь остановилась после третьего оборота.

— Держите закрутку, — приказал я секунданту. — Ни на палец не ослабляйте.

— Он ногу потеряет?

— Если будете задавать вопросы.

Выходное отверстие нашлось чуть ниже и ближе к задней поверхности. Кость сохраняла правильную форму, нога не стала короче и не вывернулась. Пуля прошла через мышцы навылет, задев сосудистую ветвь. Главная бедренная артерия, судя по положению канала и пульсу ниже раны, уцелела.

Шансы были хорошими. Требовалось быстро довезти пациента до стола.

— Вы лекарь? — спросил один из мужчин.

— Да. Дайте чистый платок.

Я прикрыл обе раны сложенным полотном. Потом увидел в снегу тёмную борозду за тем местом, где стоял раненый. На её конце лежал сплющенный свинцовый шарик. Пуля прошла через бедро, ударилась в мёрзлую землю и отскочила к корню.

Я поднял её и вытер снегом. Деформация оказалась небольшой: один бок приплюснуло, поверхность пересекали следы ткани.

— Поздравляю, — сказал я раненому. — Кость она пропустила. Главный сосуд тоже. Можете оставить на память.

Он протянул руку. Пальцы были холодными, но двигались уверенно.

— Четвёртая, — произнёс он, разглядывая свинец. — Начинается собрание.

— Следующие экспонаты лучше покупать у оружейника.

Стрелявший всё ещё стоял неподалёку, белый как снег.

— Григорий Григорьевич, я клянусь, не желал попасть. Вы сами видели, первый выстрел я принял.

Раненый повернул голову.

— Коли уж вышли стреляться, барон, поздно жаловаться на попадание. Уезжайте, пока караул не услышал пальбу.

— Я останусь и отвечу за всё.

— Тогда отвечать придётся ещё и за собственную глупость. Этого ни один судья не выдержит.

Барон посмотрел на секундантов. Те почти одновременно велели ему садиться на коня. Через минуту стрелявший скрылся за рощей вместе со своим спутником.

Я отметил про себя имя раненого. Григорий Григорьевич. Высокий артиллерийский офицер, спокойно собиравший пули из собственного тела. В Петербурге таких могло быть несколько. В истории — один особенно известный.

Со стороны заставы показались сани. На передке сидел слуга, рядом с ним — мужчина в тёмной шубе с медицинской сумкой. За ними шла закрытая карета. Доктор спрыгнул в снег ещё до полной остановки. Ему было около сорока пяти, широкое русское лицо обрамляли короткие бакенбарды. Он бросил взгляд на кровь, турникет и меня.

— Давно затянули?

— Меньше четверти часа. Пуля прошла навылет через наружную часть бедра. Кость цела, стопа двигается. После ослабления ожидаю кровотечение из мышечной ветви.

Доктор присел, прощупал ногу и коротко кивнул.

— В карету его. Турникет держать затянутым. Григорий Григорьевич, сегодня вы превзошли себя.

— Андрей Павлович, я лежу молча и почти не мешаю.

— В этом и состоит чудо. Кто сей господин?

— Лекарь с дороги, — ответил раненый. — Нашёл пулю быстрее, чем вы нашли рощу.

— Тогда лекарь едет с нами.

Доктора звали Андрей Павлович Лебедев. Это я узнал уже в карете, когда мы сидели по обе стороны раненого и придерживали турникет на ухабах. До его дома возле ближней заставы добрались за четверть часа.

Кабинет занимал половину первого этажа. В соседней комнате стоял крепкий стол, над ним висели две лампы. На полках лежали инструменты, банки с мазями и свёртки полотна. По меркам восемнадцатого века доктор был обеспечен прекрасно.

— Руки вымойте, — сказал я вошедшему слуге. — Потом несите горячую воду, чистые простыни и больше света.

Лебедев поднял бровь.

— В моём доме приказы обычно отдаю я.

— Тогда прикажите то же самое. Пока спорим, ткань на ноге мертвеет.

Он посмотрел на часы и кивнул слуге.

— Исполняй. Воду из котла, полотно из верхнего шкафа. Марью позови.

Мы перенесли раненого на стол. Лебедев дал ему немного опийной настойки. Григорий Григорьевич потребовал ещё и вина, но доктор запретил.

— Три раны при Цорндорфе я пережил без ваших запретов, — заметил пациент.

— Потому сейчас получили четвёртую и решили проверить моё терпение.

Цорндорф расставил имена по местам. Передо мной лежал Григорий Орлов. Пока ещё артиллерийский офицер без графского титула. Через два года ему предстояло поднять гвардию ради Екатерины.

Окольный путь к будущей императрице сам истекал кровью на столе. Эта мысль задержалась ровно до первого стона пациента. Историю следовало спасать теми же руками, которыми я спасал любого другого человека.

Лебедев ослаблял турникет медленно. На втором обороте из входной раны выступила кровь. На третьем она пошла сильнее, однако прежних толчков уже не было: давление упало, повреждённый сосуд частично сократился.

Я прижал его пальцем через рану, а доктор расширил вход вдоль мышечных волокон. Орлов стиснул зубы и вцепился в край стола. Двое слуг удерживали бедро. Лампы давали жёлтый дрожащий свет, от горячей воды поднимался пар.

— Вижу конец, — сказал Лебедев. — Нить.

Я подал шёлк. Доктор провёл его под сосудом тонким крючком и затянул. Кровотечение прекратилось. Турникет мы полностью распустили. Ниже раны сохранились тепло и пульс.

Дальше я удалил из выходного отверстия два обрывка ткани, промыл канал тёплой водой, затем обработал слабым винным спиртом края. Лебедев наблюдал внимательно.

— Зашивать будете? — спросил он.

— Края сведём одним стежком только там, где вы рассекли кожу. Пулевой канал оставим открытым. Внутри грязь и частицы одежды. Нужен отток.

— Согласен. Хотя многие лекари закрыли бы обе дыры пластырем.

— Через несколько дней получили бы жар и гной глубоко в бедре.

Мы вложили короткие полоски чистого полотна, наложили толстую повязку и закрепили ногу между двумя валиками. Вся работа заняла меньше часа. К концу Орлов побледнел ещё сильнее, но оставался в сознании и сумел обругать слугу, слишком туго затянувшего узел на простыне.

Крови он потерял много возле рощи. Во время операции её ушло удивительно мало.

— В ближайшие сутки лежать, пить понемногу, — сказал я. — Ногу держать выше. Повязку проверять каждый час. Если кровь пропитает все слои, давить сверху и звать доктора. При жаре, усиливающейся боли, дурном запахе или спутанности сознания вскрывать и очищать.

— Слышали? — спросил Орлов своих людей. — Новый лекарь уже распоряжается моей жизнью.

— Старую вы сегодня едва не выбросили в снег, — ответил Лебедев. — Пусть распоряжается тот, кто её поднял.

Оставлять раненого у доктора товарищи не захотели. Дуэль могла привлечь следствие, а дом Лебедева знали на заставе. Через полчаса к крыльцу подали закрытые сани с высоким кузовом. На дно уложили перину и одеяла. Я ещё раз проверил пульс на стопе, закрепил повязку и разрешил переносить.

Орлова вынесли четверо слуг. Уже у двери он подозвал меня движением пальцев.

— Как вас зовут, лекарь?

— Борис Петрович Сверидов.

— Где остановились?

— Пока нигде. В Петербург я ещё не въехал.

— Тогда Андрей Павлович вас найдёт. Он находит всех, кто портит ему спокойную жизнь.

— Завтра я сам приеду сменить повязку.

— Вот и договорились. Пулю оставляю себе. За ней тоже придётся следить.

Сани ушли по дороге к городу. За ними уехали секунданты и слуги. На дворе остались следы полозьев, несколько капель крови и Карай, которого успели привести из рощи.

Я собрал инструменты и потянулся за кафтаном.

— Борис Петрович, задержитесь, — сказал Лебедев.

Он стоял возле стола и рассматривал мой турникет. Полотно покрылось кровью, деревянная рукоять потемнела от влаги.

— Мне ещё нужно добраться до города до закрытия заставы.

— Доберётесь. Если бумаги у вас в порядке, я сам дам человека. Но сначала ответьте на несколько вопросов...

После моего рассказа Лебедев смеялся долго. Сначала он пытался сохранить серьёзность, прикрывая рот ладонью. Уже потом, когда я дошёл до рассказа о черкасском кузнеце, который любое изделие норовил выковать с запасом прочности для крепостных ворот, доктор сдался окончательно. Он откинулся в кресле, запрокинул голову и расхохотался так громко, что в дверях показалась Марья. Убедившись, что хозяина не душат и помощь не требуется, она скрылась в коридоре.

Я ждал, грея ладони о чашку. Пока слуги убирали кровь, Лебедев успел расспросить меня о Праге, Доне, карантине и дороге в Петербург. Историю с елецкой шайбой я изложил короче прочих. Подробности расправы над главарём оставил при себе. Хватило похищения, операции под дулами и последующего налёта.

Доктор вытер проступившие от большого веселья слёзы и глубоко вдохнул, восстанавливая дыхание от хохота.

— Простите, Борис Петрович. Я представил, как вы объясняете донскому кузнецу устройство зажима, а тот предлагает взять клещи для лошадиных подков. Вы действительно прожили в Черкасске несколько месяцев?

— Иногда мне казалось, что несколько лет. Особенно во время заразы.

— И сумели покинуть город по собственной воле?

— С конём, пистолем, письмами и большей частью крови внутри тела. Считаю отъезд удачным.

Лебедев снова усмехнулся, затем поднял со стола турникет. Расправил пропитанное полотно, осмотрел палочку-закрутку и провёл пальцем по узлу.

— Меня удивляет другое. Каким образом человек с вашими знаниями вообще очутился на Дону? Пражский лекарь без бумаг, русский язык знаете свободно, говорите с казаками на равных, сосуды перевязываете увереннее многих госпитальных хирургов. Ваша биография звучит занимательно и местами совершенно невероятно.

К этому вопросу я готовился с первого дня в новом веке. Каждая новая встреча всё равно заставляла напрягаться. Ложь приходилось строить из правды, меняя имена, места и даты. Чем подробнее рассказ, тем легче опытному человеку найти в нём слабый шов.

— Я уже оказался здесь, Андрей Павлович. Причины постепенно теряют значение. Гораздо интереснее, где я окажусь дальше.

— Умеете уходить от ответа.

— Иначе до Петербурга не доехал бы.

Он положил турникет на край стола. Веселье ушло из его глаз, оставив спокойное внимание врача, который оценивал сложный случай.

— Допустим. Где вы желаете оказаться?

— Для начала в Медицинской канцелярии. У меня есть рекомендательные письма. Шульц обещал помочь, если доберусь до столицы. Пройду испытание, подтвержу знания и найду место по специальности.

— Канцелярия, — протянул Лебедев. — Вы представляете, сколько там пробудете просителем?

— Несколько недель.

— При хорошем покровителе. С вашими бумагами считайте месяц подарком судьбы. Сначала выяснят, существовали ли ваши учителя, затем потребуют свидетельства, которых у вас вовсе нет. После посадят перед господами, каждый захочет задать вопрос сложнее предыдущего. Успешное испытание даст право начинать службу с самого нижнего места. Там вы сможете годами доказывать, что способны на большее.

— Предлагаете развернуть коня и ехать обратно?

— Предлагаю работать со мной.

Ответ прозвучал спокойно. Я посмотрел на него внимательнее. Лебедеву было около пятидесяти. Хороший сюртук, собственный дом, слуги и кабинет говорили об удачной практике. Во время операции сосуд он нашёл быстро и лигатуру провёл с первой попытки. Такой человек не нуждался в случайном помощнике с дороги.

— Мы знакомы меньше трёх часов.

— Из них около часа держали одного пациента по разные стороны стола. Считаю очень результативным знакомством. Ещё вы без спроса распоряжались моими слугами.

— Последнее считается достоинством?

— Пока не решил.

За стеной звякнула посуда. Марья снова услышала хозяина и выразила мнение чуть громче необходимого. Лебедев поднялся, подошёл к шкафу и достал чистую полоску полотна. Положил её рядом с окровавленным турникетом.

— У меня хватает пациентов и всё меньше времени. Город растёт и вместе с тем всё больше ран. Обещаю вам собственную комнату, возможность оперирования и долю с каждой платы. Если через месяц друг друга не возненавидим, то обсудим постоянные условия.

— А Медицинская канцелярия?

— Никуда не исчезнет. Войдёте туда человеком, который уже практикует в столице и имеет свидетеля своим умениям. Я знаю нескольких господ оттуда. При достойном результате сам представлю вас. Так дорога окажется короче.

Предложение выглядело слишком удачным, настолько, что моя натура не позволяла так спокойно принять предложение, не увидев договор и не прочитав его сотню-другую раз.

— Что вы хотите получить кроме ещё одной пары рук?

Лебедев коснулся пальцем деревянной закрутки.

— Ваши придумки. Я видел много способов останавливать кровь. Этот прост, собирается за минуту и позволяет затянуть повязку одному человеку, где и сам раненый справится. Вы считаете время пережатия и ослабляете петлю постепенно. В операционной каждому действию нашли объяснение. Значит, турникет у вас не единственный.

Я мог продолжить путь в канцелярию, неделями обивать пороги и доказывать право работать. Денег осталось немного. Петербург готовился праздновать, цены на жильё в предместьях уже успели меня порадовать. Рядом стоял врач с хорошей практикой, связями, операционной комнатой и редкой для своего времени привычкой слушать доводы.

Опасность тоже имелась. Отдав знания одному человеку, я связывал с ним своё имя. Лебедев мог присвоить идеи или выставить меня шарлатаном. Скрытность означала тратить месяцы и терять больных, которых можно спасти уже сейчас.

Я поставил чашку на стол и поднялся.

— В седельной сумке лежит свёрток, перевязанный бечевой. Марья никому не позволит пройти по чистому полу в сапогах, поэтому сходите сами либо выдайте мне домашнюю обувь.

И вот тогда понеслось. Лебедев спрашивал обо всём сразу и очень долго, постоянно останавливаясь на деталях, чем вызывал у меня большое уважение. Я бы наоборот потерял интерес, если по всему мы прошлись поверхностно. Но даже так, в конце концов, он всё же хлопнул по листам ладонью.

— Месяц, Борис Петрович. Работаете со мной, живёте здесь, своими чертежами распоряжаетесь сами. Изготовление оплачиваем поровну. Всё, что получим, испытываем вместе и не отдаём мастерам без вашего согласия.

— С пациентов, которых приведёте вы, мне четверть платы. С моих вам четверть за помещение и помощь. Расходы на лекарства считаем отдельно.

— Треть с ваших.

— Тогда вы кормите Карая.

Он выдержал паузу и пожал мою ладонь.

— Согласен. Конь у вас, надеюсь, ест меньше хозяина. Двоих таких постояльцев могу и не выдержать.

— После месяца дороги он заслужил объедать вас без стыда.

Марья встретила известие о новом жильце без восторга. Окинула меня взглядом, задержалась на заляпанных сапогах и спросила, сколько сундуков осталось во дворе.

— Один дорожный мешок, седельные сумки и оружие.

— Грязь с вас куда складывать?

— За месяц она стала частью одежды. Отделяется только вместе с тканью.

— Тогда именно так мы и поступим.

Сомнений в её способностях у меня не осталось.

Лебедев повёл меня по дому, пока Марья готовила комнату. Первый этаж делился на жилую и рабочую половины. Из передней пациенты попадали в небольшой кабинет с письменным столом, кушеткой и двумя шкафами. За ним находилась комната, где мы оперировали Орлова. У дальней стены имелась дверь в кладовую с лекарствами. Ключ доктор носил на цепочке возле часов.

Окна были широкими, потолки высокими. Днём света хватило бы для осмотра, вечером приходилось жечь свечи и масло. Воду носили из кухни. Полотно стирали рядом с местом, где готовили пищу слугам. После операции больного можно было оставить лишь в кабинете, лишив врача возможности принимать остальных.

Для частной практики условия казались роскошными. Для клиники дом подходил плохо.

Я уже видел, где поставить стол для первичного осмотра пациентов и куда провести жёлоб для грязной воды. Потом вспоминал, что дом принадлежит Лебедеву, а знакомы мы один вечер, отчего желание вести крупную перепланировку окончательно улетучилось. Привычка разворачивать госпиталь в любом помещении закрепилась крепче, чем хотелось. Обычно именно мне приходилось брать на себя полное командование, отчего и находиться на позиции второй скрипки казалось странноватым.

— Вы недовольны? — спросил доктор, заметив мой взгляд.

— Считаю, сколько пациентов здесь можно держать одновременно.

— Одного. В крайнем случае двух.

— При заражении они заразят друг друга. После тяжёлой операции человеку нужен отдельный угол и постоянный присмотр. Для полноценной лечебницы потребуется соседний дом либо пристройка во дворе.

— Вы уже собираетесь перестраивать мою усадьбу?

— Пока только мысленно. Это бесплатно.

— В таком случае покажу двор. Там сможете бесплатно возвести ещё пару этажей.

За кухней тянулся коридор к заднему выходу. Во дворе стояли конюшня, сарай, ледник и деревянный флигель. В одной половине хранили дрова. Вторая оказалась мастерской.

Я задержался на пороге. Под окном стоял верстак с тисками. На стене висели пилы, рубанки, коловорот, стамески и клещи. В ящиках нашлись напильники, свёрла, проволока и кожа. В углу темнел токарный станок с ножным приводом. Пыль лежала толстым слоем, ремень сохранился целым.

— Чья мастерская?

— Моя, — с улыбкой ответил доктор. — Когда был лет на десять младше и на двадцать пациентов свободнее, тогда пользовался. Сейчас же она всё больше стоит без дела, а я так, иногда подгоняю рукояти инструментов. Большую часть работы теперь отдаю мастерам.

Я провёл ладонью по верстаку. После месяцев, когда любой деревянный клин приходилось выпрашивать, маленькая мастерская выглядела сокровищницей.

— Здесь можно сделать образцы. Металл всё равно придётся заказывать, зато дерево, кожа и простые механизмы поддадутся нам самим.

— Нам обоим?

— Вы же хотели мои придумки. Придётся иногда держать доску.

— Уже жалею о соглашении.

На втором этаже располагались спальни, библиотека и две комнаты для гостей. Мне отвели меньшую, с окном во двор. Внутри стояли кровать, сундук, умывальный таз и стол. После крестьянских лавок и ночей под плащом комната показалась чрезмерно удобной.

Я перенёс вещи, проверил пистоль и убрал бумаги в запираемый ящик. Карай получил сухое стойло, овёс и первую за долгое время чистку чужими руками. На этом главные условия сделки уже можно было считать выполненными.

Спать мы легли поздно. За окнами гремели колокола, на дороге кричали подвыпившие горожане, ближе к центру вспыхивали праздничные огни. Петербург встречал новый год. Я встретил его в чистой рубахе, под настоящим одеялом и с мыслью, что утром никуда не нужно ехать верхом.

Этого хватило для праздника.

Проснулся я после рассвета от непривычной тишины. Тело по старой памяти ожидало холодной дороги. Спина ныла, ноги требовали пройтись, поэтому лежать долго не получилось.

На столе оставался рисунок складной опоры. Пулевой канал прошёл через бедро, и несколько дней наступать на ногу Орлову нельзя. Обычный костыль найти можно, но удобство подобных изделий часто заканчивалось гладкой палкой с развилкой наверху.

Через четверть часа я уже растапливал печь в мастерской. Для стоек выбрал сухую берёзу без сучков. Отпилил две планки, слегка развёл их кверху и соединил поперечной рукоятью. Верхнюю опору сделал широкой, обернул шерстью и натянул мягкую кожу. Нижние концы сошлись вокруг короткой ножки. В ней просверлил несколько отверстий, чтобы менять высоту деревянным штифтом.

Работа шла медленнее, чем в памяти. Каждую грань приходилось выводить рубанком, отверстия сверлить вручную, перекос замечать после сборки. Зато руки помнили дерево. Отец научил меня держать инструмент раньше, чем я решил стать врачом. В хирургии эта привычка пригодилась сильнее многих университетских лекций.

Лебедев появился, когда я подгонял рукоять.

— Марья ищет вас по всему дому. Решила, что новый помощник сбежал, прихватив завтрак.

— Завтрак я ещё не видел.

— Потому его и ищет. Что это?

— Костыль для Григория Григорьевича. Через несколько дней он всё равно попробует встать. Пусть делает это с опорой.

Доктор осмотрел нижнюю часть.

— Зачем столько?

— Подгоним по росту. Если ошибся на вершок, переставим штифт. Рукоять нужна, чтобы вес приходился на кисть. На верхнюю опору наваливаться всем телом нельзя: передавит нервы и сосуды под мышкой.

— Откуда вы знаете его рост?

— Вчера стоял рядом, пока он ещё держался на ногах. Точно не знаю, поэтому и сделал запас.

— Вы замечаете слишком многое.

— Работа такая.

К полудню костыль был готов. Красотой он не отличался. На стойке сохранился след от сучка, кожаная обивка легла со складкой, нижний наконечник пришлось обмотать сыромятным ремнём. Соединения держались, высота менялась, рукоять удобно лежала в ладони.

Лебедев несколько раз прошёлся с ним по мастерской, изображая раненого. Марья застала хозяина на одной ноге и молча поставила на верстак тарелку с остывшей кашей.

— После завтрака едем к Орлову, — сообщил доктор. — Его человек приезжал на рассвете. Ночь прошла спокойно.

— Повязка сухая?

— Почти. Жара нет, стопа тёплая. Григорий Григорьевич требует разрешить ему праздновать с друзьями.

— Значит, удар по голове пуля всё-таки нанесла, хотя попала в бедро.

Лебедев хмыкнул и взял вторую ложку.

До Литейной стороны мы добирались в закрытых санях. После праздника улицы выглядели уставшими. Возле трактиров дремали извозчики, дворники сгребали грязный снег. Над крышами висел дым. Я смотрел в окно и впервые видел Петербург без дорожного дождя перед глазами.

Город оказался огромным даже после рассказов. Каменные фасады сменялись деревянными домами, улицы упирались в замёрзшие каналы, за оградами поднимались дворцы. На Неве темнели суда, вмёрзшие в лёд. Офицеры, чиновники, купцы, нищие и солдаты куда-то спешили. Столица даже после праздника не умела отдыхать.

Мне предстояло найти дорогу к женщине, которая пока носила титул великой княгини. В будущем Екатерина Алексеевна возьмёт престол при помощи Орловых. Я помнил общий ход событий. Мелкие даты и первые встречи давно расплылись. Григорий мог уже входить в её круг либо только приближаться к нему.

Прямой вопрос погубил бы всё. Чужеземный лекарь, едва прибывший в город, слишком интересуется великой княгиней — отличное начало знакомства с Тайной канцелярией.

Следовало лечить, наблюдать и ждать возможности.

Орлов занимал несколько комнат в большом доме недалеко от артиллерийского ведомства. У крыльца стояли сани, в передней толпились слуги. Нас узнали сразу и провели наверх.

Раненый лежал в просторной спальне, опираясь спиной на подушки. Бледность сохранилась, зато взгляд был ясным. На столике рядом стояли нетронутая каша, серебряный кубок и бутылка вина. Судя по пробке, борьбу за бутылку он пока проигрывал.

— Наконец явились, — встретил нас Орлов. — Андрей Павлович запретил мне вставать до вашего прихода. Я начинаю подозревать, что он хочет удержать меня в постели до весны.

— Если продолжите разъезжать по рощам с заряженными пистолетами, весной кровать вам уже не понадобится, — ответил Лебедев.

Я поставил костыль у стены и подошёл к постели.

— Как прошла ночь, Григорий Григорьевич? Озноб, жар, усилившаяся боль были?

— Боль была. Ещё слуга будил меня каждый час и задавал те же вопросы. Под утро я начал мечтать о втором поединке.

— Мочились свободно? Тошнота, головокружение?

— Всё со мной свободно. Голова кружилась, когда попытался сесть. Сейчас прошло.

Пульс был чуть чаще нормы, ровный и достаточно полный. Кожа оставалась прохладной. Я осмотрел язык, глаза, проверил дыхание. После такой кровопотери ожидал увидеть куда более слабого пациента.

Повязка промокла небольшим тёмным пятном. Свежей крови не было. Мы сняли верхние слои, размочили присохшее полотно тёплой водой и открыли обе раны. Края слегка припухли. Канал оставался свободным, отделяемое было кровянистым, дурного запаха не появилось.

— Пошевелите пальцами.

Орлов выполнил просьбу. Я провёл пальцами по стопе и голени, спрашивая, одинаково ли он чувствует прикосновения. Потом нашёл пульс возле лодыжки. Нога была тёплой, цвет кожи нормальным. Главный сосуд, кость и крупный нерв действительно уцелели.

— Вам повезло, — сказал я. — Рана выглядит спокойно. Это только первые сутки, так что опасность гноя ещё впереди. Сегодня лежите. Завтра сможете садиться чаще. Через несколько дней разрешу пройтись с опорой, если жар не поднимется.

— Ради этого вы принесли деревянное сооружение?

— Ради того, чтобы вы не открыли сосуд при первой попытке доказать всем своё бессмертие.

Орлов протянул руку. Слуга подал костыль, но я перехватил его и показал рукоять.

— Высоту подгоним позже. Опора ставится со стороны здоровой ноги. Вес держите ладонью. Подмышкой только направляете, всем телом сверху не давите.

— Вы ещё и плотник.

— После нескольких месяцев на Дону пришлось расширить специальность.

Лебедев промыл раны, я уложил новые полоски полотна и закрыл их чистой повязкой. Орлов перенёс процедуру спокойно. Только пальцы на краю одеяла побелели, когда мы очищали выходное отверстие.

— Когда смогу ездить верхом? — спросил он.

— После того как канал очистится и мышца начнёт держать нагрузку. Через несколько недель при хорошем течении.

— Слишком долго.

— Можете попробовать раньше. Тогда снова увидимся за операционным столом, и разговор станет менее приятным.

Он рассмеялся, потом поморщился и положил ладонь на бедро.

Я продолжал смотреть на него дольше, чем требовал осмотр. Сейчас передо мной лежал молодой офицер, известный драками, силой и удачей. Никакого титула, дворцов и власти над огромной империей. Через этого человека проходила самая короткая дорога к Екатерине. Оставалось понять, как ступить на неё и не угодить под колёса истории.

Орлов поймал мой взгляд.

— Андрей Павлович, вы закончили?

— На сегодня. Я оставлю наставления слуге и приеду завтра.

— Оставьте сейчас. Потом прошу всех выйти.

Лебедев нахмурился.

— Вам нужен покой.

— Именно ради покоя хочу поговорить с Борисом Петровичем без свидетелей. Обещаю не вставать, не пить и не вызывать никого на поединок, пока дверь закрыта.

Доктор посмотрел на меня. Я кивнул. Причин отказываться не было, хотя спокойствия внезапная просьба не прибавила.

Лебедев повторил слуге правила смены повязки, забрал таз и инструменты. Остальные вышли следом. Последним задержался крепкий молодой офицер у окна. Орлов указал ему на дверь.

— Тебя это тоже касается, Алексей.

Офицер недовольно поджал губы, однако подчинился, закрыв за собой дверь.

Несколько мгновений Орлов молчал, пожёвывая губы, а я в ответ придвинул стул к постели и сел. Просьба Орлова остаться наедине заставляла меня напрячься. Он посмотрел сначала на костыль, а затем перевёл взгляд на мою сумку.

Из соседней комнаты доносился голос Лебедева. Доктор повторял слуге порядок смены повязки и грозился проверить, сколько вина останется к вечеру. Здесь потрескивали дрова, мерно шёл маятник часов.

Я придвинул стул к постели и сел. Просьба Орлова остаться наедине заставила меня напрячься.

Он первым посмотрел на костыль, потом перевёл взгляд на мою сумку.

— Покажите ещё раз приспособление, которым перетянули мне ногу.

Я достал прокипячённую полосу холста с кожаной накладкой и деревянной закруткой. Бурые пятна возле пряжки отмылись плохо. Орлов разложил турникет на одеяле, проверил крепления и несколько раз повернул палочку. Офицера устройство интересовало всерьёз.

— Вы сказали, что сделали его почти на ходу.

— Первый образец собирал заранее. В дороге пришлось заменить полотно и вырезать новую закрутку.

— Простая вещь.

— Хорошие вещи часто просты. Закрутка даёт нужное усилие. Главное — запомнить время и не держать конечность пережатой дольше необходимого.

Орлов затянул петлю вокруг собственного предплечья. Я сразу наклонился и ослабил её.

— На себе испытывать сейчас не советую. Крови вы уже отдали достаточно.

— Хотел почувствовать усилие.

— Для этого найдём здорового артиллериста. Они, как я слышал, народ крепкий.

Он усмехнулся и снова занялся пряжкой.

— Где вы такое видели?

Именно этого вопроса я ожидал. Военный быстро замечал, что устройство прошло несколько стадий улучшения.

— В Европе, — ответил я. — Во время войны лекари перетягивали конечности ремнями и полосами ткани. Встречались винтовые устройства для операций. Я соединил знакомые способы и кое-что доработал.

— В какой армии?

— Видел у австрийцев. Другие пользовались схожими приспособлениями. Кровь у людей течёт одинаково, поэтому хорошие решения быстро переходят через границы.

— Австрийцы, — повторил он. — Значит, против пруссаков вы тоже бывали?

— Пражанину трудно совсем не заметить войну, когда армии ходят рядом с его домом.

— От ответа вы снова ушли.

— Я лекарь, Григорий Григорьевич. На войне меня прежде всего интересовали раны.

Он принял объяснение лишь наполовину. Турникет лёг на одеяло рядом с его ладонью.

— Сделаете ещё десять таких?

— Для чего вам десять?

— Покажу офицерам. В артиллерии людей рвёт железом чаще, чем хотелось бы. Человека ещё нужно доставить до госпиталя, а кровь, как вы сами знаете, ждать не будет. Если такую петлю сумеет затянуть канонир, люди получат лишний шанс.

Три ранения при Цорндорфе научили Орлова понимать цену нескольких минут. Полотно и кожу можно было купить сегодня, пряжки заказать мастеру, закрутки вырезать самому. Десяток получится собрать за несколько дней.

— Сделаю, — сказал я. — При одном условии: вы соберёте тех, кому собираетесь их раздать, и позволите показать порядок наложения. Где тянуть, сколько держать, как записывать время. Одна демонстрация займёт меньше часа.

— Вы каждого канонира намерены учить грамоте?

— Достаточно запомнить положение стрелки. Важнее понять: петля лишь останавливает сильное кровотечение.

— Разумно. Сколько возьмёте?

— После первого образца назову цену. Нужно узнать стоимость пряжек и кожи. За обучение денег не возьму.

— Почему бесплатно?

— Потому что мне выгодно, чтобы мои изделия работали. Если ваши товарищи станут терять руки из-за неверного применения, следующего заказа я не получу.

Орлов рассмеялся и тут же поморщился. Ладонь легла на повязку.

— Вы быстро становитесь столичным мастером.

— Я способный.

Десять турникетов разойдутся среди артиллеристов, попадут в полковые ящики, затем кто-нибудь попросит ещё. Через несколько лет имя приезжего пражанина забудут, а устройство станут считать привычной вещью. Такой исход меня устраивал.

Орлов продолжал рассматривать меня. Я заметил это и убрал турникет в сумку.

— Вы хотели спросить только о нём?

— Сначала хотел. Потом вспомнил, как вы посмотрели на меня возле рощи.

Вот мы и добрались до опасной части.

— Я осматривал раненого.

— Вы ещё не видели раны. Секундант назвал меня Григорием Григорьевичем, и у вас сделался такой вид, словно покойник поднялся из снега и попросил огня, чтобы трубку прикурить.

— Сильная кровопотеря портит людям зрение.

— Кровь терял я.

— Зато испугались мы оба.

Орлов покачал головой. Улыбка сохранилась, взгляд стал тяжёлым.

— Вы меня узнали.

— Перепутал со знакомым из Праги. Он был выше, старше и носил другое имя. После двух месяцев в дороге сходство показалось поразительным. Когда вы заговорили, ошибка стала ясна.

— Удобное объяснение.

— Другого у меня нет.

— И чем занимался ваш знакомый?

— Пил, дрался и нравился женщинам. Потому я и удивился сходству.

На этот раз смех получился громче. За дверью стих голос Лебедева.

— Пражанин мне уже нравится, — сказал Орлов. — Если встретите его снова, познакомьте нас.

— Вряд ли встречу. Мы давно потеряли друг друга.

Полного доверия в его лице не появилось. Человек из учебников оказался внимательнее книжного портрета.

— Вы говорили об австрийцах, — произнёс он. — Как в Праге смотрят на нынешнюю войну?

— В Праге хотят, чтобы армии перестали ходить по Богемии и считать её удобной дорогой. Корона давно перестала быть объединяющим фактором. Поверьте мне, пройдёт ещё сотня-другая лет, и мы увидим несколько независимых государств на карте Европы. Ну, или попытки завоевать эту независимость.

— Интересное суждение, как для лекаря.

— Других не имею.

Разговор стоило заканчивать. Я всё же спросил:

— Вы верите, что война принесёт России пользу?

Орлов приподнял брови.

— После Кунерсдорфа и Берлина странно задавать такой вопрос. Фридрих едва держится. Ещё один сильный удар может решить дело.

— Может. Русские солдаты возьмут крепости, артиллеристы разобьют прусские батареи, казна оплатит новые полки. Потом всё это рассыплется за несколько недель.

— С чего вы взяли?

Мне требовался Орлов. Через него можно было приблизиться к Екатерине. Одно неверное предложение отправит меня в Тайную канцелярию.

— Потому что наследник престола любит Пруссию сильнее русских побед, — сказал я.

Орлов перестал улыбаться.

— Следите за речью, Борис Петрович.

— Я слежу.

— Тогда должны понимать, как это звучит. Пражанин в первый же день рассуждает о наследнике российского престола.

— Я приехал из Праги и спас вам ногу. Первое проверить трудно, второе вы можете увидеть под повязкой.

— Это не даёт права порочить великого князя.

— Его восхищение Фридрихом ни для кого не тайна. Я лишь довожу известное до естественного конца. Получив корону, Пётр Фёдорович протянет руку прусскому королю. Земли, взятые русской кровью, вернутся прежнему хозяину. Вчерашнему врагу предложат дружбу, а солдатам останутся шрамы.

Орлов резко сел выше, втянул воздух от боли и стиснул край одеяла.

— Лягте, — потребовал я.

— Продолжайте. Раз уж начали говорить подобное, договаривайте.

— Сначала лягте. Если снова откроется сосуд, разговор продолжит Лебедев.

Он опустился на подушки. Свежего пятна на повязке не появилось.

— Вы предрекаете смерть государыни? — спросил Орлов.

— Я видел её лишь на портретах.

— Ответьте прямо.

— Здоровье Елизаветы Петровны тревожит двор несколько лет. Когда-нибудь корона перейдёт к наследнику. Здесь пророческий дар не требуется.

— Зато вы точно знаете, что он сделает потом.

— Поклонники великих полководцев прощают кумирам слишком многое. Иногда даже гибель собственных солдат.

Орлов смотрел на меня как на противника перед выстрелом. Я хотел посеять сомнение и выбрал землю, где легко было закопать собственную голову.

— Это измена, — наконец произнёс он. — Такие речи во время войны иначе не называют.

— Измена требует желания помочь врагу. Я хочу, чтобы победы России остались России.

— Вы пражанин.

— И потому могу сказать вслух то, о чём русскому офицеру опасно рассуждать даже в одиночестве.

Его пальцы медленно разжались.

— Впрочем, наследник ещё не государь. Россия велика. В ней найдётся человек, который окажется достойнее престола и сумеет сохранить достигнутое.

— Кого вы имеете в виду?

— Вы прекрасно знаете эту фигуру.

— Назовите имя.

— Имя превратит рассуждение в заговор. Я лекарь, Григорий Григорьевич. Заговоры плохо оплачиваются и редко заканчиваются здоровьем участников.

— Вы уже сказали достаточно.

— Эта особа приехала в Россию девочкой, выучила язык, приняла православную веру и поняла людей этой страны. Россия стала для неё домом. Великий князь остаётся голштинцем и мечтает о дружбе с Фридрихом.

По лицу Орлова прошла едва заметная перемена. Я попал в цель. Он понял намёк сразу, и понимание оказалось слишком личным для простого придворного знакомства.

— Вы никогда её не видели, — сказал он.

— Пока не видел.

— Откуда тогда знаете, какой она стала?

— Из разговоров. О великой княгине говорят и за пределами Петербурга.

— В пражских трактирах обсуждают русский двор?

— В пражских трактирах обсуждают весь мир. Обычно после третьей кружки.

Орлов продолжал собирать услышанное по частям. Когда Пётр вернёт Пруссии завоёванные земли, сегодняшний разговор приобретёт иной вес. Орлов либо найдёт меня, либо вспомнит во время первого допроса.

Я поднялся и застегнул сумку.

— На сегодня хватит политики. Внизу ждёт доктор. У него дома наверняка собрались больные, и моя помощь пригодится им больше, чем российскому престолу.

— Вы уйдёте после таких слов?

— Вы ранены, я ваш лекарь. К завтрашнему утру решите, кем меня считать. Заодно подумайте о турникетах.

— Вы слишком спокойны.

— Последние месяцы меня похищали, держали под пистолетами и пытались убить. Разговор с раненым офицером пока выглядит приятной частью путешествия.

Я дошёл до двери. Рука уже легла на ручку, когда Орлов окликнул меня.

— Борис Петрович.

Я обернулся.

— Турникеты сделайте. Людей соберу, когда смогу стоять.

— Значит, договорились. Завтра проверю рану и принесу первый расчёт.

Он кивнул. О судьбе империи мы больше не сказали ни слова.

Лебедев ожидал в соседней комнате. По его лицу я понял, что отдельные громкие фразы прошли через дверь.

— Андрей Павлович, забирайте своего пражанина, — крикнул он. — И велите ему сделать десять этих петель. Я заплачу.

— Сначала заплатите за перевязку, — ответил Лебедев. — Потом покупайте хоть сотню.

Мы спустились к выходу. В передней доктор всё же задержал меня.

— О чём вы говорили?

— О войне, медицине и пражских трактирах.

— Григорий Григорьевич редко кричит об измене во время обсуждения медицины.

— Значит, Прага разбередила.

Лебедев тяжело вздохнул и больше не спрашивал.

На улице мороз сразу схватил щёки. После натопленного дома воздух казался особенно резким. Я поднял воротник и пошёл рядом с Лебедевым к ожидавшим саням.

Пётр Фёдорович взойдёт на престол почти через год, заключит мир с Пруссией и вернёт Фридриху завоёванное. Летом Екатерина займёт его место. Я только что подтолкнул к этой мысли одного из будущих участников. Слова могли исчезнуть бесследно или ускорить события. История больше не была строками в книге. Она лежала с простреленным бедром в доме позади меня.

Елизавета Петровна пока жива. Я знал примерный срок её смерти и через Орлова получил нитку ко двору. Возможно, следовало искать путь к государыне и попытаться выиграть для неё несколько лет.

Я отбросил эту надежду почти сразу.

Обмороки, отёки, одышка и кровотечения могли указывать на несколько тяжёлых болезней. Для диагноза требовались недоступные анализы, для лечения — лекарства, которые я пока не мог создать. Даже удачный осмотр оставил бы меня с покоем, ограничением соли и набором слабых средств.

До императрицы ещё предстояло добраться. Придворные медики не пустят неизвестного пражанина к её постели по просьбе артиллерийского офицера. На завоевание имени уйдут месяцы. К тому времени очередной приступ мог стать последним.

Спасти Елизавету Петровну я не успевал. Оставалось подготовиться к тому, что произойдёт после неё, и постараться уменьшить цену перемен.

Сани Лебедева свернули на знакомую улицу. Возле его дома стояла широкая купеческая карета. Пара гнедых била копытами по снегу, кучер кричал на слугу, распахнувшего дверцу. Когда мы подъехали ближе, из кареты почти вывалился грузный мужчина в дорогой шубе.

Он обеими руками держался за горло.

Слуга подхватил хозяина. Тот попытался вдохнуть, изо рта вырвался слабый сип. Лицо налилось тёмной краснотой.

Я выпрыгнул из саней раньше, чем они остановились.

— Что случилось?

— Ел в дороге, сударь! — закричал слуга. — Кусок проглотил и захрипел. Мы увидели дом Андрея Павловича, сюда повернули.

Лебедев уже был рядом. Он расстегнул мужчине ворот, заглянул в рот и потребовал нести его в кабинет.

— Марья! Инструменты и трубку! Живо!

Купец осел на колени. Его грудь дёргалась, полноценного вдоха не было. Времени на разрез трахеи оставались секунды, а предмет находился ниже глотки. Пальцами его не достать.

— Поднимите его, — приказал я слуге.

Лебедев потянулся к шее больного. Я оттолкнул его руку и встал купцу за спину.

— Что вы творите?

— Освобождаю дыхание. Держите, чтобы не упал.

Я обхватил мужчину вокруг живота. Один кулак поставил выше пупка, под рёбрами, накрыл второй ладонью и резко потянул внутрь и вверх. Тяжёлое тело дёрнулось. Изо рта вышел слабый хрип.

Ещё раз.

Купец ударил меня локтем по боку. На четвёртом толчке изо рта вылетел кусок мяса и прокатился под колесо кареты.

Мужчина шумно втянул воздух.

Первый вдох получился сиплым. Купец согнулся в кашле, кожа быстро светлела.

— Медленно, — сказал я, поддерживая его. — Дышите спокойно. Воздух проходит.

— Я... я помираю? — выдавил он.

— Уже передумали.

Лебедев смотрел на кусок мяса под колесом, потом на мои руки. Удивление продержалось недолго. Врач вернулся.

— В дом его. Горло мог повредить, кусок мог оставить часть внутри. Осмотрим в тепле.

В кабинете я проверил дыхание, послушал грудь через свёрнутое полотно и заставил купца покашлять. Воздух проходил с обеих сторон. Голос оставался хриплым, в горле саднило.

— Кровь в слюне увидите — сразу зовите врача, — предупредил я. — Сегодня ешьте мягкое и небольшими кусками. За столом не разговаривайте с набитым ртом.

Купец вцепился в подлокотники. Ему было около пятидесяти, дорогой кафтан туго сходился на животе, на пальцах блестели перстни. Пережитый страх ещё держал крепче моих рук.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Борис Петрович. Я работаю с доктором Лебедевым.

— Сергей Тихонович Железов. Торговый дом мой на Васильевском острове знают. Я ведь уже всё, верно? Ещё малость — и конец?

— Ещё немного, и пришлось бы резать горло, — ответил Лебедев. — Благодарите Бориса Петровича. Его способ оказался быстрее ножа.

Железов перекрестился. Потом попытался подняться и едва не рухнул обратно. Мы усадили его, дали прополоскать рот тёплой водой и подождали, пока дрожь уменьшится.

— Сколько я должен? — спросил он.

— Нисколько, — сказал я. — Полноценного приёма не было.

— Вытащили меня с того света и денег не берёте?

— Кусок мяса вытащил. До того света он вас не донёс.

Купец нахмурился. Мой отказ обидел его сильнее возможной высокой цены. Он сунул руку за кафтан, но я остановил жестом.

— Оставьте деньги. Лучше запомните приём. Если увидите человека, который подавился, не может говорить и почти не дышит, встаньте сзади, кулак поставьте под рёбра и толкайте внутрь и вверх. Младенцев и беременных так спасать нельзя. Со взрослыми может сработать.

— Запомню. Всё равно в долгу не останусь. Понадобятся деньги, материалы, знакомство с мастером — приезжайте. Мой каменный дом на Четвёртой линии Васильевского острова, железные ворота с двумя львиными головами. Любой из приказчиков дорогу покажет.

— Как-нибудь приеду в гости.

— Обязательно приезжайте. Заодно будете смотреть, как я жую.

Слуга помог Железову надеть шубу. Перед уходом купец ещё раз сжал мою ладонь и повторил адрес.

Лебедев дождался, пока за каретой закроются ворота, и повернулся ко мне.

— Где вы видели этот способ?

— В Европе.

— Удобное место. Там, судя по вашим рассказам, придумали всё на свете.

— Остальное я доработал.

Доктор рассмеялся.

— Начинаю понимать Орлова. Десяти вопросов с вами всегда мало.

Разобраться с купцом нам позволил редкий свободный промежуток. В приёмной уже сидели четверо. Марья успела раздать им чай и дважды объяснить, что хозяин дома спасает человека. Теперь она встретила нас взглядом, обещавшим скорую расправу, если мы снова куда-нибудь уйдём.

Первым вошёл мастеровой с распухшим указательным пальцем. Три дня назад он загнал под ноготь щепку, выдернул её зубами и продолжил работать. Палец покраснел, под ногтем скопился гной, боль не давала спать. Я размочил кисть в тёплой воде, тонким ножом открыл гнойник у края ногтя, промыл и наложил свободную повязку. Заодно заставил хозяина мастерской пообещать, что два дня больной не возьмёт рубанок. За приём оставили двадцать копеек.

Следующим оказался сухой канцелярист с кашлем. Он требовал кровопускания, потому что прежний лекарь считал полноту пульса причиной жара. Пульс был обычным, грудь звучала чисто, температура оставалась невысокой. Простуда тянулась после долгой работы в холодной комнате. Я отменил запланированную потерю крови, назначил тепло, питьё, покой и велел немедленно вернуться при одышке или боли в груди. Канцелярист спорил дольше, чем длился осмотр, и заплатил сорок копеек.

Отставного поручика двое слуг внесли почти на руках. Большой палец ноги распух, кожа блестела и горела, даже лёгкое прикосновение вызывало ругань. Подагру Лебедев узнал сразу. Поручик вчера встретил Новый год вином, мясом и собственной уверенностью в крепком здоровье. Мы уложили ногу выше, велели приложить прохладу через ткань, ограничили вино и тяжёлую пищу. Чудесного лекарства у нас не было. За отсутствие чуда поручик заплатил целый рубль и потребовал вернуть ему вино хотя бы через три дня.

Последней привели шестилетнюю купеческую дочь. Девочка держала левую руку прижатой к животу и плакала при попытке согнуть локоть. Нянька призналась, что дёрнула её за кисть, когда ребёнок побежал к проезжей части. Перелома я не нашёл. Осторожно повернул предплечье, согнул руку и почувствовал короткий щелчок. Через несколько минут девочка уже взяла той же рукой деревянную лошадку. Её отец оставил восемьдесят копеек.

На этом утренний приём закончился. Всего Лебедев получил два рубля сорок копеек. Согласно вчерашнему уговору, Марья отсчитала мне четверть — шестьдесят копеек — и записала сумму в хозяйственную книгу.

Я взвесил монеты на ладони. За один день вышло меньше, чем можно было заработать удачной операцией у богача. Зато эти деньги появились без подарков атамана, дорожной случайности и приставленного к горлу ножа. Я получил их за обычную работу в тёплом кабинете. Четыре человека ушли домой в лучшем состоянии, чем пришли.

Для начала этого хватало.

После обеда я снял размеры с турникета и сделал чертёж пряжки. Лебедев обещал назвать надёжного слесаря. Марья выделила мне полку для инструментов. На двери кабинета появилась дощечка: «Борис Петрович, лекарь». Фамилию мы пока не указывали.

К вечеру усталость навалилась сразу. Я поднялся в свою комнату, снял сапоги и положил заработанные монеты на стол. За окном синел ранний зимний сумрак. Во дворе Карай переступал в стойле, из трубы мастерской тянулся тонкий дым. Внизу Марья ругалась с поставщиком дров, Лебедев диктовал кому-то записку, у входа снова звякнул колокольчик.

Петербург продолжал жить вокруг меня.

Ещё вчера я въехал в город чужаком с девятью рублями и седельными сумками. Сегодня у меня были комната, место за врачебным столом, первый заработок, заказ от артиллерийского офицера и приглашение в дом богатого купца. Ни одна из этих нитей сама по себе не вела к власти. Вместе они уже образовывали сеть, на которой можно было удержаться.

Я хотел менять медицину, создавать инструменты, учить врачей чистоте и спасать тех, кого этот век заранее списывал. Для этого требовались деньги, мастерские, люди и имя, которому станут доверять. Мечты о настоящих реформах до сих пор напоминали чертежи в седельной сумке. Теперь появился первый материал для строительства.

Я пустил корни в Петербурге.

Четвёртый турникет вышел в разы лучше первого. Я уложил его рядом с тремя готовыми и затянул пряжку на деревянной болванке. Полотно легло ровно, закрутка повернулась без скрипа. На внутренней стороне я выжег две метки: исходное натяжение и напоминание о времени наложения.

До обещанного десятка оставалось ещё шесть. На стене мастерской рядом со старыми пилами появились мои чертежи. Под окном лежали холст, кожа и заготовки для закруток. Остальные пряжки слесарь обещал после обеда. Заказ Орлова можно было закончить через два дня.

Я зажал следующую палочку в тисках и взялся за напильник. В доме звякнул колокольчик.

Через минуту дверь мастерской распахнулась.

— Борис Петрович, Андрей Павлович зовёт, — сообщила Марья. — Там человек с дороги сложился пополам. Говорит, почки режут.

Я отложил напильник.

— Давно приехал?

— Только вошёл. С ним писарь какой-то и извозчик. Оба умничают, помочь раздеться не могут.

В приёмной пахло мокрой шерстью. Худой мужчина лет сорока пяти сидел на краю скамьи, наклонившись влево. Он держался за бок, лицо блестело от пота. Каждые несколько вдохов боль заставляла его замирать.

Рядом суетился молодой писарь с папкой под мышкой.

— Господин Берестов служит в Камер-коллегии, — объявил он. — Губернский секретарь. Прошу оказать всяческое старание.

— Старание окажем, — ответил Лебедев. — Николай Семёнович, сможете пройти в кабинет?

Мужчина попытался подняться. Его тут же повело к стене. Я подхватил под локоть и помог добраться до кушетки.

Приступ шёл волнами. Между ними Берестов отвечал связно, потом внезапно сжимал зубы и подтягивал колени. Боль начиналась под левыми рёбрами со стороны спины, спускалась к паху. Утром его дважды вырвало. Моча выходила малыми порциями, в последний раз окрасилась красным.

— Жар или озноб были? — спросил я.

— Вчера знобило после улицы. Ночью рубаху не менял, сухая осталась. Господин лекарь, вырежьте эту дрянь. Я больше не вынесу.

— Сначала выясним, что собираемся вырезать. Подобные приступы случались раньше?

Берестов закрыл глаза.

— Первый лет семь назад. Потом отпускало на месяцы. Последние два года почти каждую неделю тянет. Иногда песок выходит. Дважды находил камешки, серые, с горошину.

— Сохранили их?

— Зачем мне хранить такую мерзость?

— По ним можно понять, какие ещё камни у вас образуются. Что обычно едите и пьёте? Мяса много? Вина? Воды в течение дня?

Писарь кашлянул, будто вопросы задевали достоинство Камер-коллегии. Берестов ел скромно, на службе почти не пил, чтобы реже отпрашиваться. После приступов глотал воду кружками, затем снова забывал.

— Струя ослабла давно? — продолжил я. — Бывает, что после мочеиспускания остаётся чувство тяжести внизу живота?

— С осени. Порой в самом конце будто ножом царапает. Приходится ждать и пробовать ещё раз.

Почки продолжали давать камни или песок. Один мог застрять в мочеточнике, ещё один, судя по затруднённому мочеиспусканию, добрался до пузыря.

Я проверил пульс, язык и живот. Брюшная стенка оставалась мягкой, признаков разлитого воспаления я не нашёл. Постукивание по пояснице вызвало резкую боль.

В чистый сосуд Берестов с трудом выдавил немного мутной розовой мочи. На дне вскоре осели мелкие крупинки.

— Каменная болезнь, — сказал Лебедев. — Тут сомнений мало.

— Вопрос в том, где сейчас лежит главный камень.

Я объяснил Берестову осмотр и получил согласие. Смазанный маслом металлический зонд прошёл в пузырь. Пациент побледнел, но выдержал. Кончик инструмента дважды встретил что-то твёрдое. По металлу передался сухой щелчок.

Лебедев услышал его тоже.

— В пузыре, — произнёс он. — И, судя по звуку, крупнее горошины.

Я извлёк зонд и накрыл Берестова простынёй.

— Один камень находится в пузыре. Сегодняшнюю боль, вероятно, даёт другой, который идёт из левой почки. Возможно, там остались ещё.

— Значит, вырежете? — спросил Берестов. — Я потому и пришёл. Доктора мне семь лет каплями живот травят. Один советовал минеральные воды, другой верховую езду. От езды чуть душу не отдал. Деньги я собрал.

— О какой сумме речь? — уточнил Лебедев.

Писарь наконец оказался полезен. Он раскрыл папку и достал перевязанный шнуром кошель.

— Двадцать четыре рубля, — сказал Берестов. — Пять лет откладывал. Жена думает, будто там семнадцать. Остальное занял у сослуживцев. Если мало, отдам жалованье за весну.

Для губернского секретаря это было состоянием. Залоснившиеся обшлаги и заштопанный ворот показывали его цену.

Лебедев вернул кошель писарю.

— Хватит. Сегодня останетесь здесь. Ближе к вечеру сделаем камнесечение. Сначала дадим опий, потом двое слуг будут держать ноги. Борис Петрович поможет мне.

Берестов впервые распрямился. На лице вместе со страхом появилась надежда.

— Сегодня? Господи, благослови вас. Я готов.

— Андрей Павлович, выйдем на минуту, — сказал я.

Лебедев посмотрел с удивлением, однако пошёл следом. В коридоре я плотно прикрыл дверь.

— Мы ничего сегодня резать не будем.

— Приступ тяжёлый, камень найден, деньги у человека есть. Чего вы хотите ждать?

— Хотя бы прекращения почечной колики. Он обезвожен после рвоты, почти не спал и истощён годами боли. Вы собираетесь добавить разрез промежности и извлечение камня.

— Завтра он будет таким же. Через неделю тоже. Камень сам не исчезнет.

— Я понимаю. Оперировать его на живую нельзя.

Лебедев понизил голос.

— Других больных вы сами держали, пока я работал. Давали вино, лауданум, кожу между зубами. Теперь вдруг нельзя?

Перед глазами возник операционный стол прежней жизни: яркий свет, ровный писк приборов, маска анестезиолога. Видение исчезло, оставив опийные капли и двух слуг, которым предстояло удерживать человека во время жестокой операции.

— Короткий разрез и обработка раны отличаются от камнесечения. От боли он может уйти в шок. Сердце сорвётся, дыхание остановится. Даже если переживёт сам разрез, вы станете работать внутри дёргающегося человека. Один неверный ход рассечёт сосуд или прямую кишку.

— Вы предлагаете оставить камень и брать деньги за припарки?

— Прошу несколько дней.

— Ради чего?

Ответ у меня был. Оставалось произнести его вслух и превратить старое знание в обещание.

— Я попробую заставить его уснуть на время операции.

Лебедев долго смотрел мне в лицо.

— Опий в нужной дозе заставит уснуть навсегда.

— Опий здесь не поможет. Мне нужны крепкий винный спирт, купоросное масло, хороший стеклянный перегонный прибор и несколько мастеров.

— Вы опять что-то видели в Европе?

— На этот раз видел достаточно, чтобы бояться. Потому и прошу срок.

— Сколько дней?

— Три. За это время Берестов отдохнёт, восполнит потерю жидкости и дождётся выхода нынешнего камня. Проверим, нет ли жара. Если мой способ не получится, вернёмся к вашему.

Доктор провёл ладонью по подбородку.

— Вы хотите испытать новое средство на человеке перед камнесечением.

— Сначала испытания пройдут иначе.

— Три дня, — повторил он. — Потом я оперирую привычным способом. Каждый лишний день в доме оплачивать не заставлю, но больной должен согласиться.

Берестов согласился раньше, чем я изложил опасность. Мы уложили его в гостевой комнате, дали тёплой воды и несколько капель лауданума. Писарь отправился предупредить жену и службу.

Я вернулся в мастерскую. Заказ Орлова внезапно превратился в помеху, однако бросать его было нельзя. Я выстрогал две закрутки, разметил полотно и вспомнил купца, который недавно едва не задохнулся у наших ворот.

Железные ворота с львиными головами нашлись на Четвёртой линии без труда. Железов принял меня как старого знакомого и продемонстрировал, как тщательно пережёвывает хлеб.

— Видите, Борис Петрович? Исполняю наставления. За столом молчу, жена счастлива. Она хочет платить вам пожизненно.

— Тогда я разорил бы ваш торговый дом.

— Для этого придётся прожить лет двести. Проходите. Как раз судака подали.

В столовой нас ждали запечённая рыба, каша, огурцы и две бутылки вина. Железов велел убрать одну.

— После знакомства с вами начал дорожить умеренностью. Раньше на столе стояли три.

Судака я прежде не пробовал. Белое мясо пахло укропом и печёным луком, оказалось плотнее щуки и мягче, чем я ожидал.

— Ну как? — спросил купец.

— Теперь понимаю, почему ради него зовут незнакомого лекаря к обеду.

— Ради судака я зову только полезных людей. Незнакомых кормлю кашей.

— Рассказывайте, что вам понадобилось. Деньги, товар, человек?

— Три человека. Аптекарь или химик, который достанет чистое купоросное масло и крепкий винный спирт. Стеклодув, способный сегодня же сделать реторту с длинным горлом и приёмный сосуд. Ещё слесарь для стойки, водяной бани и нескольких соединений.

Железов перестал жевать.

— Собираетесь золото варить?

— Если бы умел, пришёл бы за мешком угля.

— Золото из угля мне нравится ещё больше. Для чего всё это?

— Хочу получить одно лекарственное средство.

— Какое средство задумали?

— Сначала получу, потом дам название.

Купец отложил вилку. Взгляд стал расчётливым.

— Я дам вам всех троих за один день. Если средство получится, секрет будет стоить денег. Честно предлагаю долю заранее.

— Честно отвечаю: обещать долю не готов.

— Тогда зачем мне помогать?

— Я спас вам жизнь и отказался от платы. Вы сами предложили обращаться за знакомствами.

— Предложил. Купец, который раздаёт знакомства без надежды на прибыль, скоро сам ест чужую кашу.

— Если средство окажется пригодным и я решу его продавать, разговор начну с вас.

— А если решите хранить секрет?

— Значит, у меня будут причины.

Железов усмехнулся и снова взял вилку.

— Скользкий вы человек, Борис Петрович. С виду лекарь, внутри приказчик. Первое право разговора принимаю. Бумагу писать не станем.

— Бумага всё равно ничего вам не раскроет.

— Потому и не станем тратить чернила.

За четверть часа Железов составил мне путь. Аптекарь Фишер держал заведение возле Немецкой слободы. Рядом работал задолжавший купцу стеклодув Гофман. Слесарь Молчанов уже делал пряжки для моих турникетов. Петербург был велик лишь для человека без связей.

— Карету возьмите, — сказал Железов. — До ночи пешком половины не объедете.

— Верну вечером.

— Возвращайте завтра. Степан любопытен, зато читать не умеет. Пользуйтесь этим преимуществом.

Фишер выслушал меня по-русски, затем попросил повторить всё на латыни. «Сладкое купоросное масло» он знал. На полке нашлась склянка старого препарата от спазмов, но жидкость пожелтела и пахла кислым.

— Свежий эфир получают редко, — сказал он. — Слишком быстро улетает. Купоросное масло портит спирт, а посуда любит лопаться.

— Мне нужен лучший спирт, чистая кислота, сухая поташная соль и помещение на несколько часов. Работать буду сам.

— Вы аптекарь?

— Хирург, которому пришлось учиться химии.

Письмо Железова убедило Фишера. Материалы обошлись в шесть рублей и обещание вернуть две дорогие склянки.

Гофман ворчал из-за срочности, пока я рисовал реторту, приёмник и изогнутый наконечник. Готовую реторту он лишь вытянул и согнул, приёмник подобрал из старого заказа.

У Молчанова я забрал пряжки, заказал стойку и жестяную чашу. Слесарь выругался, потребовал двойную цену и управился меньше чем за час.

Последней покупкой стала клетка. Возле конюшен мальчишки за тридцать копеек принесли мне четырёх живых крыс. Кучер оставил клетку рядом с собой и всю дорогу ругался.

К дому Лебедева мы вернулись в сумерках. Марья увидела бутыли, стекло, металлическую стойку и клетку.

— Я спрашивать не стану, — объявила она. — Только в доме крыс не будет.

— Они останутся в мастерской.

— Тогда мастерская отныне тоже домом не считается.

Берестову стало легче. Боль отступила до тупой, температура не поднялась. Я велел собирать всю мочу через сложенное полотно и продолжать давать воду малыми порциями. Лебедев заглянул в мастерскую, осмотрел покупки и особенно задержался возле клетки.

— Это ваши первые больные?

— Это первые помощники. К утру постараюсь получить средство.

— Вы обещали начинать с другого испытания. Теперь понимаю, с какого.

— Если крысы не проснутся, к человеку мы не подойдём.

Фишер приехал после закрытия лавки. Лампы мы оставили у двери. Реторту установили в песчаной бане, приёмник погрузили в снег с водой. Длинное горло уходило к холодному стеклу.

Смесь нельзя было перегревать, а выпущенные в комнату пары могли вспыхнуть от одной искры.

Первый прогон занял больше двух часов. Мутноватая жидкость пахла резко, испарялась медленно и оставляла влажный след. Проверочная бумага Фишера покраснела.

— Кислота прошла вместе с парами, — сказал аптекарь. — Такое внутрь давать нельзя.

— Дышать этим тоже нельзя. Будем очищать.

Жидкость промыли, отделили верхний слой и подсушили поташом. Вторую перегонку я повёл на слабом жару. К полуночи прозрачные капли исчезали со стекла без следа.

Фишер поднёс горлышко к носу, осторожно направил воздух ладонью и отшатнулся.

— Сильнее моего старого масла.

— Так и должно быть. Закройте пробку. В комнате с открытым огнём склянку даже не доставайте.

— И этим вы хотите лечить?

— Пары заставят человека потерять сознание. Если удержать нужную глубину, он не почувствует ножа.

Аптекарь посмотрел на меня как на безумца, потом на склянку как на золото.

— Вы говорили, что знаете название после получения.

— Серный эфир. У вас он называется сладким купоросным маслом.

— Я знаю эфир. В книгах пишут о каплях от колик. Про такой сон там ничего нет.

— Теперь будет что добавить в книги.

Я остановил его следующий вопрос. Сначала предстояло убедиться, что очистка удалась.

Клетку вынесли в пустой сарай. Под стеклянный колпак Гофмана я посадил крысу и положил ткань с несколькими каплями эфира. Фишер следил за временем, я считал дыхание.

Животное заметалось, потом легло на бок. Дыхание оставалось частым и ровным. Я снял колпак и вынес крысу на чистый воздух. Сначала лапа не отвечала на прикосновение, затем дёрнулась.

Через несколько минут крыса подняла голову. Ещё через несколько попыталась укусить Фишера.

— Жива, — с облегчением сказал он.

— И быстро приходит в себя. Повторим с меньшим количеством, потом с чуть большим. Нужно понять границу.

За ночь мы провели пять опытов. Малое количество вызывало шаткость, большее лишало крыс реакции на боль. Свежий воздух быстро возвращал их в сознание. Одну мы передержали: дыхание стало редким, и несколько минут мне пришлось помогать ей дышать. Она всё же очнулась.

Граница между сном и смертью оказалась именно такой узкой, какой я её помнил.

Под утро Фишер уснул на стуле. Я проверил Берестова. В сложенном полотне нашёлся маленький неровный камень. Почечная колика почти ушла, моча стала светлее. Камень в пузыре никуда не делся, зато теперь пациент мог подойти к операции после еды, сна и нескольких спокойных суток.

Остаток утра я проспал. После обеда закончил ещё два турникета и сделал проволочную маску с несколькими слоями полотна. Концентрацию можно было менять лишь числом капель и притоком свежего воздуха.

На третий день я позвал Лебедева в сарай. Крысы после опытов ели хлеб и пытались прогрызть клетку. Доктор осмотрел каждую, выслушал рассказ Фишера и потребовал показать всё заново. Мы усыпили одну крысу малым количеством эфира. Лебедев ущипнул её за лапу, затем осторожно уколол кожу иглой. Реакции почти не было. Я убрал колпак. Животное задышало глубже и вскоре перевернулось на живот.

— Допустим, пары действуют, — сказал Лебедев. — Крыса спала меньше минуты.

— Количество можно добавлять понемногу и поддерживать сон.

— Камнесечение продлится дольше. Человек тяжелее крысы, дышит иначе и способен задохнуться от собственной рвоты. Вы сами говорили, что одна едва не умерла.

— Поэтому рядом всё время будет отдельный человек. Он следит только за дыханием и пульсом, держит голову, убирает маску при опасности.

— Кто станет этим человеком? Фишер, который впервые увидел опыт вчера? Вы нужны мне у стола.

— Я научу аптекаря и буду контролировать его.

Лебедев покачал головой.

— Нет. Опыты на крысах доказывают, что вы нашли яд с удобным действием. Проверять его сразу камнесечением я не позволю.

— Вчера вы собирались резать Берестова на живую.

— Я знаю опасности привычной операции. Ваш способ добавляет ещё одну, о которой мы почти ничего не знаем.

Спорить было трудно. В прежней жизни рядом с наркозным аппаратом стояли кислород, отсос и лекарства. Здесь имелись маска, пальцы на лучевой артерии и открытое окно.

— Проведём испытание на здоровом человеке, — сказал я.

— Где вы найдёте добровольца?

Я снял кафтан и протянул его Фишеру.

— Уже нашёл.

Аптекарь выронил рукав. Лебедев выругался так выразительно, что крысы притихли.

— Вы сошли с ума, Борис Петрович.

— Возможно. Зато вы знаете мой обычный пульс, видели, как я дышу, и умеете освобождать дыхательные пути. Если средство сработает на мне, получим хотя бы одно человеческое испытание без разреза.

— Если не сработает, я лишусь помощника и буду объяснять властям, зачем задушил его в сарае.

— Испытание проведём в кабинете при открытых окнах. Огонь погасим. Начнём с нескольких капель. Маску уберёте сразу, если дыхание станет редким, пульс ослабеет или меня вырвет. Голову повернёте набок. Если дыхание остановится, разогнёте шею и будете вдувать воздух через ткань.

— Сколько вещества убивает человека?

— Точного количества я вам не назову. Всё зависит от чистоты эфира, воздуха, веса и состояния больного. Ошибётесь с дозой — я могу не проснуться.

Фишер побледнел.

— После таких слов приличный человек отказывается.

— Приличный человек вчера приготовил для меня эфир и сегодня принёс часы.

Лебедев ходил по сараю, сцепив руки за спиной. Я ждал. Запретить мне опыт он мог лишь силой, но без него я не собирался начинать.

— Никакого камнесечения сразу после, — произнёс он наконец. — Сначала вы полностью придёте в себя. Потом осмотрим Берестова и решим, есть ли право продолжать.

— Согласен. Ещё запишите каждую каплю и время.

— Командовать будете, пока не уснёте. Дальше командую я.

Мы перенесли всё в кабинет. Марья выгнала слуг, распахнула форточки и собственноручно залила водой угли в печи. Узнав, что я собираюсь делать, она назвала нас тремя образованными идиотами и осталась у двери с тазом и полотенцами.

Я лёг на кушетку. Подушка показалась слишком высокой, поэтому Лебедев убрал её. Фишер сел справа с часами и листом бумаги. На столе стояли эфир, маска и вода.

— Последний раз спрашиваю, — сказал Лебедев. — Вы уверены?

— Уверенность здесь вредна. Я понимаю риск и всё равно согласен.

Он проверил мой пульс.

— Семьдесят два. Ровный.

— Дыхание шестнадцать. Сначала дайте привыкнуть к запаху, затем добавляйте медленно. Если начну сопротивляться, удерживайте руки, маску не прижимайте наглухо.

— Я помню.

На полотно упали первые капли. Маска легла на лицо.

Запах оказался сладким и обжигающим. В горле запершило. Я вдохнул ещё раз, заставляя себя лежать спокойно. Комната поплыла по краям, голоса сделались гулкими. Сердце билось отчётливо, каждый удар отдавался в ушах.

— Пульс чаще, — донёсся голос Лебедева.

— Это... ожидаемо.

Фишер записал время. На маску добавили эфир. Я почувствовал, как собственные пальцы становятся чужими. Хотел поднять руку и проверить, послушается ли она, однако рука осталась на кушетке.

Потолок медленно отдалился. Кто-то попросил меня открыть глаза. Я хотел ответить, что они открыты. Потом понял, что уже ничего не вижу.

Время исчезло. Сначала вернулся холод. Он лежал мокрой полосой на лбу. Потом возникли голоса.

— Дышит глубже.

— Борис Петрович, слышите меня?

Я услышал и попытался вдохнуть. Горло саднило, язык казался огромным. В груди было тяжело, зато воздух входил. Надо мной склонилось лицо Лебедева. Позади него белел Фишер, сжимая часы.

Я поднял руку. Она дрожала, но большой палец всё же удалось выпрямить.

— Начинаем?

Лебедев выпрямился и посмотрел на мой поднятый палец.

— Начинать вы сейчас способны разве что новый сон. Сядьте сперва.

Он подхватил меня за плечи. Комната качнулась, кушетка попыталась уйти из-под ног. Я успел опереться ладонью и остался сидеть.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

— Семь минут вы не отвечали, ещё четыре приходили в чувство, — сказал Фишер. — Дышали всё время. Один раз слишком редко, но доктор убрал маску.

— На боль реагировал?

Лебедев показал мне булавку.

— Сначала отдёрнули руку. Через две минуты я уколол сильнее, и вы даже не поморщились. Пульс вначале участился, потом стал мягче. Сейчас почти прежний.

— Записи дайте.

— В таком состоянии вы в них увидите новые буквы, — заметил Фишер.

Я всё же взял лист. Строки расплывались, однако числа удавалось разобрать. Провал в памяти начинался раньше исчезновения реакции на укол. После снятия маски дыхание восстановилось за несколько минут.

Первое испытание на человеке закончилось удачно. Этого было слишком мало для уверенности и достаточно для следующего шага.

— Берестова осмотрим через час. Если температура нормальная и приступ не вернулся, назначим операцию на завтра. На полдень.

Лебедев сложил руки на груди.

— Десять минут назад вы лежали без памяти. Теперь раздаёте назначения.

— Значит, голова уже работает.

— Голова у вас работала и перед тем, как вы добровольно вдохнули яд. Это слабое доказательство.

Марья протянула мне воду и пригрозила сама отменить операцию, если я снова упаду.

— С больным поговорим сегодня. Он должен знать, что мы собираемся испытать средство, которое никто из нас прежде не применял во время операции.

Фишер покосился на закрытую склянку.

— Если сказать именно так, разумный человек уедет.

— Тогда мы узнаем, что он разумный. Право уехать у него останется до первой капли.

Лебедев усмехнулся без веселья.

— В Праге все хирурги столь заботливы к желанию больного?

— Только те, кому приходится потом смотреть его семье в глаза.

Через час я уже ходил ровно. Во рту держался сладковатый привкус, голова болела, словно после тяжёлого похмелья.

Берестов сидел в постели и перебирал лежавший на блюдце камешек, вышедший из левой почки. Рядом стоял его писарь. Увидев нас троих, Николай Семёнович отложил находку.

— Ну что, господа лекари? Нашли способ?

— Нашли средство, которое может усыпить вас на время операции, — ответил я. — Сегодня оно усыпило меня. Боли я не чувствовал и самого испытания не помню.

— Значит, завтра режьте.

— Сначала дослушайте. Средство опасно. От его паров дыхание может ослабнуть или совсем остановиться. Возможны рвота, удушье и смерть. Мы изучали действие на крысах и на мне. Для безопасного применения этого недостаточно.

Берестов перевёл взгляд на Лебедева.

— Андрей Павлович, он всегда так обнадёживает?

— С первого дня знакомства, — сказал доктор. — Остальные опасности тоже назовём. Камень извлекается через разрез между ног. Можно задеть сосуд, кишку или мочевой путь. После операции бывают кровь, задержка мочи, воспаление и горячка. Даже при удачном извлечении камня обещать жизнь никто не вправе.

Писарь побледнел сильнее больного.

— Николай Семёнович, может, следует послать за супругой?

— Чтобы она заперла кошель и меня вместе с ним? Позовёшь после операции.

Он спустил ноги с кровати. Годы боли остались в глубоких складках возле рта.

— Семь лет я жду следующего приступа. На службе сижу ближе к двери, ночью всё равно просыпаюсь. Пять лет собирал деньги и трижды передумывал. Если уеду, через месяц опять приползу к вам.

— Можно оперировать привычно, с вином и опием, — сказал Лебедев. — Риск от неизвестных паров исчезнет, остальные останутся.

— И двое слуг станут держать мне ноги, пока вы режете?

— Четверо, если понадобится.

Берестов помолчал.

— Я выбираю сон. Если умру, писарь подтвердит, что меня предупреждали. Деньги жене вернёте за вычетом расходов.

— Ваше решение запишем, — сказал я. — До утра можете его изменить.

— Борис Петрович, я его семь лет менял. Назначайте час.

Операцию назначили на полдень. Вечером Фишер повторил испытание на двух крысах из новой склянки. Обе уснули и очнулись. После этого мы занялись комнатой.

Стол перенесли ближе к окнам. Ковёр свернули, мебель вынесли, пол вымыли горячей водой со щёлоком. Инструменты кипели в закрытом котле, простыни и салфетки сохли возле кухни. Одной чистотой заражение не победить, однако давать грязи готовый путь в рану я не собирался.

Свет оказался новой проблемой. Декабрьский день собирался длиться несколько часов. Небо висело над крышами серой крышкой. Обычно Лебедев поставил бы возле стола две лампы. С открытым эфиром это могло закончиться пожаром раньше первого разреза.

— Ни одной лампы в кабинете, — сказал я.

— При таком свете вы перепутаете камень с моим пальцем, — возразил Лебедев.

— Потому начинаем ровно в полдень. Шторы снимаем. Одну лампу оставим за дверью в коридоре и погасим перед подачей эфира.

— После полудня станет темнее.

Марья, слушавшая нас с порога, неожиданно вмешалась:

— В спальне у Андрея Павловича зеркало большое. Оно утром всю комнату слепит, если занавеску не задёрнуть.

Лебедев нахмурился.

— Зеркало весит больше вас.

— Значит, понесут двое слуг, — решил я. — Поставим напротив окон и направим отражение на стол.

— Если разобьют, новое закажете из своей доли.

— Если операция удастся, закажу вам два.

Утром температура Берестова оставалась нормальной. Пульс бился ровно, язык был влажным, боль в боку почти исчезла. Моча выходила с прежним трудом, крови стало меньше. Я выслушал грудь деревянной трубкой и осмотрел рот. Шатающихся зубов не нашёл. Желудок был пуст с вечера.

После этого проверили меня. Головная боль прошла, дыхание и пульс вернулись к обычным значениям.

Фишер привёз свежий эфир в двух тёмных склянках. Мы проверили каждую, затем я поставил рядом с аптекарем Марью.

— Она считает дыхание вслух и записывает всё, что вы добавляете.

Марья приняла это поручение спокойнее Фишера.

— Если господин аптекарь снова перепутает, я его за ухо от стола отведу.

— Для науки полезнее сначала предупредить, — сказал он.

— Я предупрежу громко.

Тяжёлое зеркало внесли боком и поставили напротив окон. Серебристая поверхность поймала бледный свет и вернула на середину комнаты широкое пятно. Глубины оно не освещало, но руки Лебедева и край будущего разреза теперь можно было различить.

— В моём доме впервые зеркало служит делу, — сказал доктор. — Обычно оно сообщает человеку, что годы прошли зря.

— Сегодня пусть сообщит, куда вести нож.

Слуги закрепили стол. На скамье лежали зонд, ножи, проводник, расширитель, щипцы, губки и лигатуры. Я проверил каждый инструмент, затем заставил Лебедева назвать порядок подачи.

— Вы мне ассистируете. Зонд держите левой рукой, правой подаёте инструмент. В рану без команды не входите.

— Я провёл больше камнесечений, чем вы видели в этом городе уборных.

— Сегодня главный у стола я. Если вы с этим не согласны, наркоз не начинаем.

Доктор несколько мгновений смотрел на меня, затем протянул ладонь.

— Главный вы. Когда станете делать глупость, я всё равно скажу.

— За это и держу вас рядом.

Берестова привели в чистой рубахе. Он шёл сам, хотя возле стола остановился. Окна, зеркало, ремни для ног и разложенные инструменты объясняли больше наших предупреждений.

— Николай Семёнович, решение можно изменить сейчас, — сказал я.

— Тогда уберите стол с дороги и дайте мне мой кафтан.

Я кивнул Марье. Она уже потянулась за одеждой.

Берестов усмехнулся и поднял ладонь.

— Проверял, правда ли отпустите. Вижу, что отпустите. Потому остаюсь.

— После начала сна решать будем мы.

— Тогда постарайтесь решить хорошо.

Он лёг. Мы ещё раз объяснили, что сначала появятся резкий запах, шум в ушах и головокружение. Берестов попросил связать руки заранее.

— Руки останутся свободными, — сказал я. — Если начнёте срывать маску, их удержат. Ремни на ногах нужны для положения, они не должны причинять боль.

— Странное утешение перед ножом.

— Другого у меня нет.

Лебедев провёл зонд в мочевой пузырь. Металл встретил камень с ясным щелчком. Я запомнил направление, затем инструмент извлекли до погружения в сон.

Берестов перекрестился.

— Жене скажите, что семнадцать рублей действительно лежали в кошеле. Про остальные семь пусть узнает позже.

— Сами расскажете, — ответил я.

— Вы обещаний не давали.

— Сейчас дам одно.

Лампу в коридоре погасили. Дверь закрыли. В кабинете остались серый свет, отражённое пятно от зеркала и запах горячей воды. Форточки были открыты, холод полз по полу. Фишер смочил маску первыми каплями. Я держал пальцы на запястье Берестова.

— Дышите спокойно. Воздух проходит свободно.

— В горле жжёт.

— Сделайте два обычных вдоха. Если станет совсем тяжело, поднимите руку.

Берестов вдохнул. Пальцы его сжались на краю стола. Через несколько вдохов взгляд потерял резкость.

— Ещё немного, — сказал я Фишеру.

Аптекарь добавил эфир. Берестов дёрнул головой и попытался убрать маску. Лебедев мягко прижал его предплечья.

— Николай Семёнович, лежите спокойно. Всё идёт как договаривались.

— Шумит... колёса...

— Пульс сто четыре, — сообщил я. — Дыхание двадцать два.

— Десять вдохов в минуту. Я записала, — сказала Марья.

Ещё через минуту рука больного обмякла. Я поднял веко, проверил зрачок, надавил ногтем на кожу. Ответ оставался слабым. Дыхание шло глубоко, с лёгким хрипом.

— Маску уберите. Даём чистый воздух.

Фишер отвёл руку. Мы подождали, пока пульс стал ровнее. Берестов не проснулся и на укол не отреагировал.

— Начинаем работать, — сказал я.

Слуги согнули его ноги и закрепили в нужном положении. Прежняя операция требовала четырёх сильных людей, которые удерживали бы кричащего больного. Сейчас двое лишь поддерживали колени. От этой тишины инструменты казались особенно громкими.

Я вымыл руки ещё раз. Лебедев ввёл зонд и нашёл камень. Щелчок отдался в рукояти.

— Держите точно здесь. Желоб развёрнут ко мне.

— Держу. Камень у шейки, чуть левее.

Я положил ладонь на промежность, нащупал зонд и выбрал линию. Света едва хватало. Зеркало давало плоское мутное сияние, за моей рукой сразу начиналась тень.

Первый разрез прошёл слева от середины. Кожа разошлась, кровь выступила широкой полосой. Берестов остался неподвижен.

— Дайте губку.

Лебедев промокнул край раны.

— Реакции нет. Пульс девяносто шесть.

— Фишер, пока эфир не добавляйте.

Я продолжил глубже, ориентируясь на зонд. Обычно скорость ценилась выше осторожности: чем короче мучение, тем больше шанс удержать пациента. Сон Берестова позволял работать медленнее.

— Вы слишком долго ищете путь, — тихо сказал Лебедев.

— Зато не придётся искать рассечённый сосуд.

— Дыхание восемнадцать, — произнесла Марья.

Зонд лежал под пальцем. Я раскрыл путь к шейке пузыря и ввёл проводник по желобу.

Берестов застонал. Бёдра напряглись, ремни скрипнули.

— Сон слабеет, — сказал Фишер. — Добавить?

— Несколько капель. Постепенно.

Маска вернулась к лицу. Я дождался расслабления и расширил разрез. Из глубины пошла моча с кровью. Зонд освободился.

— Убирайте его. Проводник держите.

Лебедев извлёк металл и принял расширитель. Я ввёл палец в рану. Камень обнаружился сразу: твёрдый, шероховатый, крупнее, чем обещал звук зонда. Он лежал поперёк и плохо подходил к выходу.

— Камень большой. Дайте широкие щипцы.

Лебедев вложил рукояти мне в ладонь.

— Если раскрошится, придётся собирать осколки.

— Потому сжимать буду ровно.

Щипцы прошли по проводнику. С первого раза я поймал край и потерял его. Металл щёлкнул впустую. Берестов снова застонал.

— Пульс учащается, — сказал Фишер. — Дать ещё эфир?

— Дыхание сначала назовите.

Марья считала движения груди.

— Шестнадцать. Стало тише.

— Маску оставьте на расстоянии. Пары подавайте с воздухом.

Я изменил угол. Камень царапнул щипцы и повернулся. На втором захвате он лёг между губками. Я сжал рукояти до сопротивления и потянул.

Камень дошёл до шейки пузыря и застрял. Рывок мог разорвать ткани, слабое усилие выпустило бы добычу обратно.

— Разрез придётся расширить, — сказал Лебедев.

— Вижу. Держите щипцы вместо меня.

Он принял рукояти, сохраняя натяжение. Я взял нож. Отражённый свет дрогнул: один из слуг возле зеркала переступил с ноги на ногу.

— Замрите у стены, — бросил я. — Ещё раз сдвинете зеркало, выйдете из комнаты.

Свет остановился. Я осторожно увеличил внутренний край раны. Кровь закрыла глубину, Лебедев промокнул её губкой.

— Теперь тянем вдоль оси. Медленно.

Я снова взял щипцы. Камень подался на толщину пальца. В этот момент хрип у головы оборвался.

— Грудь не движется.

Я отпустил щипцы. Лебедев перехватил их, удерживая камень на месте.

— Фишер, маску прочь. Окно распахнуть полностью.

У головы Берестова уже суетился аптекарь. Лицо больного посерело, рот был приоткрыт. Пульс под пальцами ещё бился, частый и слабый. Воздух не проходил.

Я разогнул шею и поднял подбородок. Вдоха не последовало. Нижняя челюсть была тяжёлой, язык ушёл назад и закрыл глотку.

— Ложку с тканью.

Марья подала обёрнутую полотном ручку. Я разжал зубы, открыл рот и завёл пальцы глубже. Скользкий язык удалось подцепить через край полотна и вытянуть вперёд. Берестов всхрапнул. Грудь поднялась, затем медленно опала.

— Держите язык, — приказал я Фишеру. — Всё время вперёд. Голову набок. Если отпустите, он снова задохнётся.

Аптекарь ухватил ткань обеими руками. Второй вдох оказался глубже. Потом пришёл третий.

— Пульс становится сильнее, — сказал я. — Марья, считайте.

— Восемь вдохов... девять... теперь десять в минуту.

Лебедев продолжал стоять у раны, сжимая рукояти щипцов.

— Камень держу. Кровь идёт умеренно. Что делаем?

Я посмотрел на лицо Берестова. Цвет медленно возвращался. Дыхание оставалось редким, зато каждый вдох пропускал воздух. На боль пациент пока не реагировал.

— Эфир больше не даём. Продолжаем, пока сон сохраняется. Если дыхание опять ослабеет, бросаем всё и занимаемся им.

— Согласен. Возвращайтесь к столу.

Я промыл руки в спирте и горячей воде, снова взял щипцы. Любая секунда могла вернуть больного в сознание или снова отнять дыхание.

— Тянем вместе, — сказал я. — Вы поддерживаете края, я веду камень.

Лебедев ввёл расширитель. Я потянул вдоль созданного пути. Камень прошёл ещё немного, остановился и наконец выскользнул с влажным тяжёлым звуком.

Щипцы качнулись в руке.

На их губках сидел серо-жёлтый овальный камень размером с небольшое голубиное яйцо. Поверхность покрывали острые бугры.

— Господи, и с таким внутри человек ходил? — выдохнул Фишер, продолжая держать язык больного.

— Семь лет, — ответил Лебедев. — Камень в воду.

Я положил добычу в таз и вернул палец в рану. Крупных обломков не чувствовалось. Небольшой сгусток вышел вместе с мочой. Мы осторожно промыли канал тёплой кипячёной водой.

Берестов дёрнул ногой.

— Он просыпается. Дыхание четырнадцать, — сказала Марья.

— Хорошо. Фишер, язык держите до уверенного глотка. Лебедев, осмотрите внутренний край.

Доктор проверил рану и покачал головой.

— Один сосуд кровит.

Я увидел пульсирующую точку. Зажим лёг на неё, под ним затянулась лигатура. Кровь замедлилась. Рану оставили открытой для оттока, уложили чистую полосу ткани и повязку.

— Снимаем ремни. Ноги опускаем вместе.

Слуги исполнили команду. Фишер наконец отпустил язык: Берестов сглотнул и закашлялся. Я повернул его голову набок. Кашель оказался слабым, но самостоятельным.

Мы перенесли пациента на заранее согретую постель. Возле него остались Марья и Фишер. Я сел у края кровати и считал пульс, пока дрожь в собственных пальцах не утихла.

От первого разреза до повязки прошло меньше четверти часа. Для старого камнесечения это считалось долгой работой. С эфиром время уже измерялось иначе.

Берестов открыл глаза через несколько минут. Взгляд прошёл мимо меня, задержался на потолке, вернулся.

— Где... Андрей Павлович?

— Здесь я, — ответил Лебедев. — Лежите спокойно.

Пациент облизнул сухие губы и поморщился.

— В горле словно сапогом прошлись. Когда начнёте?

Я взял из таза промытый камень, положил его на чистое блюдце и поставил перед Берестовым.

Он долго смотрел на серо-жёлтый комок.

— Это из меня?

— Из вашего мочевого пузыря. Операция закончена.

Берестов перевёл взгляд на повязку, осторожно пошевелил пальцами ног и снова уставился на камень.

— Я ничего не помню.

— Ради этого всё и затевалось.

— Совсем ничего. Был запах, потом колёса загремели. Теперь вы стоите и показываете мне эту булыжную мостовую.

Лебедев тихо рассмеялся.

— Мостовая была внутри вас. Борис Петрович её разобрал.

— Заберу камень домой.

— Если переживёте ближайшие дни, заберёте вместе с распиской, — сказал я. — Сейчас победы нет. Кровотечение может вернуться, рана способна воспалиться. Пить будете малыми порциями, вставать запрещаю. О боли, ознобе, тошноте и трудности дыхания сообщаете сразу.

— Даже после такого вы умеете испортить человеку радость.

— Это входит в плату.

Берестов закрыл глаза. Угол рта у него всё ещё подрагивал от улыбки.

До вечера мы дежурили по очереди. Моча отходила через рану с примесью крови, повязку пришлось сменить дважды. Температура не поднялась, пульс замедлился. Берестов выпил воды и уснул обычным сном.

Фишер переписал записи набело. В них были время подачи эфира, изменения пульса и дыхания, остановка, извлечение камня и пробуждение. Возле провала дыхания он оставил кляксу.

— Рука дрогнула, — признался аптекарь. — Я думал, он умер.

— Я тоже так подумал, — сказал Лебедев.

— В следующий раз один человек держит дыхательные пути с первой минуты, — ответил я. — Голова разогнута, нижняя челюсть выдвинута. Полотняную петлю для языка приготовим заранее. Маску переделаю, чтобы воздух входил свободнее.

— Вы уже говорите о следующем разе.

— После одного удачного пробуждения средство безопасным не стало.

Фишер унёс записи в мастерскую, чтобы проверить остаток эфира и закупорить склянки. Марья осталась у больного. Мы с Лебедевым вернулись в кабинет.

Комната выглядела хуже поля боя. На полу стояли тазы, возле стены лежали ремни и простыни. Зеркало отражало пустой стол и два усталых лица. Зимний свет исчез, поэтому в коридоре снова горела лампа.

Лебедев поднял блюдце с камнем. Тот занял почти всю середину.

— За двадцать четыре года практики я вырезал девять камней, — сказал доктор. — Двоих больных потерял на столе, ещё троих после. Каждый кричал так, что слуги потом отказывались входить в кабинет. Сегодня человек лежал спокойно, а через несколько минут спросил, когда мы начнём.

— Чуть раньше он перестал дышать.

— Вы вернули дыхание и закончили операцию.

— В этот раз успел.

Лебедев поставил блюдце на стол и повернулся ко мне.

— Вы понимаете, что сделали революцию?

Слово прозвучало слишком громко для пустого кабинета. Революция обещала чистый разрыв между прошлым и будущим. На столе лежала окровавленная губка, за стеной стонал Берестов, а в мастерской стояла склянка, способная подарить сон и смерть одной лишней порцией.

— Мы научились добывать новый яд, Андрей Павлович.

— Яд, который избавляет от боли.

— И останавливает дыхание. Мы не знаем точной чистоты каждой перегонки, не умеем измерять долю паров в воздухе или определять нужное человеку количество. У нас нет надёжной маски, отдельного человека для наркоза и способа быстро вентилировать лёгкие. Сегодня нас спасли внимательность и удача.

— Ещё ваши знания.

— Знаний пока мало. Нужны десятки опытов, одинаковая посуда, правила очистки, записи по каждому больному. Придётся учить людей следить за дыханием и освобождать рот раньше, чем лицо посереет. Понадобится прибор, который даст смешивать пары с воздухом, а не лить капли на ткань по догадке.

Доктор провёл пальцем по краю блюдца.

— Значит, революцию отложим до следующей перегонки?

— До дня, когда больной уснёт, проснётся и никому в комнате не покажется, что произошло чудо.

Лебедев посмотрел на зеркало, затем на закрытую дверь комнаты Берестова.

— Вы умеете портить радость даже доктору.

— Это тоже входит в плату.

Он рассмеялся, на этот раз тихо, и протянул мне лист с записями. Я сел у стола, обмакнул перо в чернила и первым пунктом написал: «Дыхательные пути». Работы впереди было много. Очень много.

На следующее утро наконец была закончена вся партия. Полотно легло на верстак ровной петлёй. Кожаная подкладка закрывала место давления, пряжка не цепляла ткань, закрутка свободно проходила в удерживающие петли. Я затянул устройство на деревянной чурке, проверил швы и поставил рядом с остальными девятью.

Первый образец отличался от десятого сильнее, чем хотелось. Понятно, что кустарное производство не может дать одинакового качества, но внутренний перфекционист кричал от ужаса. Да, каждое работала, но разница была невооружённым взглядом и не увидел бы её лишь слепой в абсолютно тёмной комнате.

В армии это быстро станет проблемой. Одну петлю канонир повернёт дважды, другую придётся затягивать четыре раза. Первый солдат испугается боли и ослабит полотно слишком рано. Второй решит проявить стойкость, продержит перетянутую руку полдня и потеряет её уже после спасения от кровотечения. Нужна была одинаковость, ставшую основой для дальнейших инструкций.

Я разложил рядом десять узких дощечек. На каждой выжег круг, разделённый на четыре части. Человек, наложивший турникет, должен был повернуть метку к положению тогдашней часовой стрелки. Замена точной записи получалась грубой, зато подходила даже тому, кто писал только собственное имя.

За стеной кашлянул Берестов. Кашель был слабым, осмысленным и сопровождался ругательством в адрес Марьи, которая снова принесла ему воду вместо чая. Значит, ночь он пережил.

Я накрыл турникеты полотном и пошёл к нему. Температура оставалась нормальной. Кожа сохраняла обычный цвет, пульс оказался чуть чаще вчерашнего. Повязка промокла, однако свежей крови почти не было. Берестов перенёс осмотр молча, после чего потребовал вернуть камень.

— Он лежит в кабинете Лебедева.

— Значит, Андрей Павлович присвоил моё имущество.

— Вы заплатили за извлечение. О праве собственности в договоре ничего не было.

Берестов слабо усмехнулся и тут же поморщился. Боль вернулась вместе с ясной головой, хотя по сравнению с семью годами приступов казалась ему терпимой. Я позволил дать малую порцию лауданума и велел Марье продолжать считать пульс. После вчерашнего эфира любое желание усыпить больного сильнее прежнего требовало отдельной борьбы с самим собой.

С улицы донёсся стук колёс. Карета остановилась возле дома. Следом послышался голос слуги, затем тяжёлый удар о ступеньку и раздражённое замечание человека, который плохо управлялся с костылём.

Я вышел в переднюю как раз вовремя, чтобы увидеть Орлова. Он стоял у двери, опираясь на моё изделие, и стряхивал с плеч снег. Повреждённую ногу держал чуть впереди. Рядом топтался молодой артиллерийский офицер с большой холщовой сумкой. Лицо Орлова выглядело бледнее, чем при нашей последней встрече, зато взгляд оставался весёлым.

— Я пришёл за заказом, — объявил он. — Ваш слуга хотел усадить меня в передней и побежать за доктором.

— Разумный человек. Вам следовало послушаться, граф.

Слово вышло легко и замерло между нами. Орлов перестал отряхивать рукав. Его спутник поднял голову. Даже слуга возле двери посмотрел на меня с любопытством.

В шестидесятом году графом Григорий Григорьевич ещё не был. Титул появится после переворота, вместе с деньгами, землями и близостью к новой государыне. Я успел посадить в его голову мысль о Екатерине, теперь собственным языком добавил к ней доказательство, которого просить никто не собирался.

— Кем вы меня назвали? — спросил Орлов.

Отступать следовало спокойно.

— Графом. В Праге любой человек, прибывший в хорошей карете, со слугой и офицером у плеча, требует обращения выше настоящего чина. Ошибка въелась в язык.

— Вчера я напоминал вам пражского знакомого. Сегодня получил титул. Ваши ошибки щедры, Борис Петрович.

— Могу исправить обращение на «упрямый пациент». Оно точнее.

Орлов оглянулся на ступени, которые только что преодолел.

— Если бы русские офицеры лежали в постели с каждой такой царапиной, Россия не увидела бы ни одной победы.

— Если бы офицеры исполняли приказ лекаря, победы обходились бы дешевле.

Он постучал костылём по полу. Наконечник выдержал. Спор о титуле остался снаружи разговора, но никуда не исчез. Орлов умел откладывать вопросы до удобного часа.

Я велел вести его в кабинет и позвал Лебедева. Рану всё равно следовало осмотреть. Орлов возразил, что приехал за турникетами, а свою ногу привёз лишь потому, что оставить её дома было неудобно. Возражение закончилось на первой ступени: доктор появился сверху и распорядился снять с гостя сапог.

До кабинета мы дошли медленно. Проходя мимо комнаты Берестова, Орлов услышал стон и остановился. Дверь оставили приоткрытой ради воздуха. На постели лежал вчерашний пациент, рядом Марья меняла кувшин с водой. На столике блестело блюдце с серо-жёлтым камнем.

— У вас уже другой раненый? — спросил Орлов.

— Чиновник из Камер-коллегии, — ответил Лебедев. — Вчера извлекли камень из мочевого пузыря.

— Операция прошла успешно?

— Пока жив, жара нет, кровь убывает. Не назвал бы операцию, но по моей методике выживаемость определённо будет выше стандартной.

Орлов посмотрел на камень. Потом его внимание перешло к проволочной маске, которую Марья по моей просьбе оставила на верхней полке. Полотно с неё сняли, однако форма выдавала назначение плохо.

Я положил ладонь Орлову на плечо и направил дальше.

— Пациенту нужен покой. Турникеты в мастерской.

— Сначала ваша нога, — напомнил Лебедев. — Потом турникеты. Вчера этот господин лежал на столе тихо, словно спал. Борис Петрович усыпил его новым препаратом и вырезал камень без единого крика.

Желание заткнуть приютившего меня доктора стало почти физическим. Перед ним стоял гвардейский офицер, связанный с артиллерией и двором. Лебедев выбрал именно этот момент, чтобы объявить об опыте, который едва не закончился смертью больного.

— Андрей Павлович любит успехи раньше времени, — сказал я. — Мы применили известное аптекарям летучее масло. Результат требует проверки.

— Известное масло? — переспросил Орлов.

— Сладкое купоросное, — с готовностью пояснил Лебедев. — Его пары лишают чувствительности. У нас есть особый аппарат, маска и записи. Во время операции больной перестал дышать, но Борис Петрович нашёл причину и вернул дыхание.

Я мысленно перебрал способы заставить взрослого человека замолчать без повреждения здоровья. Подходящего среди врачебных инструментов не нашлось.

Орлов пожал плечами.

— В маслах я ничего не понимаю. Если человек выжил, значит, лекарство помогло.

Речь звучала равнодушно. Взгляд говорил другое. Он задержался на маске, затем на мне. Я уже видел это выражение во время разговора о наследнике: Орлов складывал услышанное по частям и запоминал каждую. Чужой пражанин сначала предсказал будущую цену русских побед, потом случайно назвал артиллерийского офицера графом, а через несколько дней заставил человека проспать тяжёлую операцию. Для одного совпадения набралось слишком много деталей.

Лебедев наконец заметил мой взгляд и замолчал.

В кабинете я разрезал повязку на бедре Орлова. Входное и выходное отверстия выглядели спокойно. Отёк уменьшился, гноя не было, кожа вокруг оставалась тёплой без багровой каймы. При надавливании он морщился, чувствительность стопы сохранялась.

— Сколько можно ходить? — спросил он.

— От кровати до кресла и обратно. Сегодня вы уже истратили запас на дорогу сюда.

— Тогда зря приехал.

— Получите возможность похвастаться царапиной перед артиллеристами. Для офицера это тоже лечение.

Я наложил чистую повязку. Крови на снятом полотне было мало. Поездка обошлась без вреда, хотя сообщать это Орлову следовало осторожно. Он превращал разрешённые десять шагов в двадцать ещё до конца фразы.

Турникеты принесли в кабинет. Я показал каждую петлю, проверил пряжки и объяснил назначение дощечек. Спутник Орлова оказался поручиком Хитрово. Он слушал внимательнее заказчика, дважды перетянул собственную руку и сумел остановить пульс только с третьей попытки. Этого хватило, чтобы доказать необходимость общего обучения.

Орлов отсчитал восемь рублей: стоимость материалов, работа Молчанова и моя плата. За первый столичный заказ я получил меньше, чем хороший портной за кафтан, зато изделия уйдут в полки.

Перед уходом он попросил завернуть отдельно один турникет и маску.

— Маска остаётся здесь, — сказал я.

— Я хотел лишь рассмотреть.

— Рассмотрели достаточно.

Он улыбнулся и взял свёрток с турникетами.

— Через неделю соберу людей. Если сумею стоять, покажете им свою петлю. Если не сумею, покажете у моей постели. Заодно расскажете об известном масле.

— Турникет к маслу отношения не имеет.

— Теперь имеет. Обе вещи сделал один пражский лекарь, который раздаёт титулы раньше государыни.

Орлов произнёс это негромко. Хитрово уже вышел в переднюю, Лебедев складывал инструменты и мог не расслышать. Я встретил взгляд будущего фаворита будущей императрицы.

— Рану покажете через три дня, Григорий Григорьевич.

— Непременно, Борис Петрович.

Он ушёл, оставив после себя мокрые следы от костыля и ощущение затянутой на шее петли.

Лебедев искренне удивился моему недовольству. По его мнению, Орлов служил в артиллерии, знал образованных людей и мог дать новому способу известность. Я напомнил, что Берестов перенёс операцию меньше суток назад и ещё способен умереть от воспаления. Известность, пришедшая раньше результата, обычно называлась скандалом.

Доктор признал довод и пообещал впредь молчать. Обещание человека, который пять минут назад рассказывал почти незнакомому офицеру о новом препарате в коридоре, я занёс в ту же мысленную книгу, где хранились гарантии карточных игроков.

До обеда я просидел возле Берестова. Он выпил воды, съел несколько ложек жидкой каши и снова уснул. Дыхание было ровным. Записи Фишера лежали у меня на коленях.

Мы знали число капель, время и частоту дыхания. Эти сведения создавали приятную видимость порядка. В первой склянке эфир получился слабее. После повторной перегонки — чище и сильнее. Маска впитывала жидкость неодинаково, часть паров уходила через края. Берестов весил больше меня и уснул от меньшего количества, поскольку у меня испытание начиналось осторожнее и продолжалось дольше. Из четырёх крыс одна засыпала после восьми капель, другая после двенадцати. Сравнивать их по весу мы могли на глаз.

«Малое количество», «несколько капель», «дыхание стало тише» — такими словами от науки удобно прикрываться до первого покойника.

Я перенёс записи в кабинет и сел за стол. На отдельном листе выписал вес испытуемого, количество эфира, время до сна, частоту пульса и дыхания. Массу людей пришлось определять приблизительно. Аптекарские весы для человека не годились. Весов с площадкой в доме не имелось.

Попытка вывести дозу на фунт быстро превратилась в гадание. Эфир поступал через лёгкие, его доля зависела от воздуха, плотности полотна, температуры комнаты и силы вдоха. Даже точное число капель мало что объясняло. Нужна была закрытая система с управляемым притоком воздуха, мерный испаритель и способ поддерживать дыхание. Для передовой всё это выглядело слишком хрупким.

Я провёл ладонью по лицу и посмотрел на шкаф с лекарствами. В армии главная нужда возникала раньше операции. Раненого следовало вынести из-под огня, остановить кровь, уменьшить боль и довезти до хирурга. Эфир для этого подходил плохо: стеклянные склянки, летучие пары, открытый огонь, необходимость следить за дыханием. Одного сонного фельдшера хватит, чтобы обезболивание закончилось удушьем.

На полке стояла тёмная бутылка лауданума. Опий уже возили в лекарских ящиках. Его растворяли в вине, давали каплями, закладывали в пилюли. Он успокаивал боль и понос, усыплял, вызывал рвоту, сужал зрачки и останавливал дыхание. Одинаковая ложка одного настоя могла помочь, другого — убить. В прежнем времени проблема казалась давно решённой.

Я перечитал слово «опий» и стукнул себя ладонью по лбу.

Где опиум, там морфий. Булгаков всплыл в памяти раньше учебника. Врач, писатель и препарат, ставший для него спасением, зависимостью и материалом для повести. После этого пришла химия: опий содержал смесь веществ, сильнейшее обезболивающее можно было выделить, очистить и превратить в соль. На передовой раствор морфия оказался бы полезнее бутылки лауданума. Доза меньше, действие предсказуемее, перевозить легче. Иглы у меня уже были. Стеклодув мог сделать шприц после нескольких попыток.

Мысль выглядела настолько очевидной, что я несколько минут злился на себя. Я гнался за эфиром и операционным сном, пока готовое сырьё стояло в шкафу.

Потом восторг прошёл. Формулу морфина я помнил приблизительно. Способ выделения — кусками из университетского курса и истории фармакологии: вода, известь, фильтрование, осаждение, повторная очистка. В моём распоряжении находились аптекарские весы, стекло Фишера и память человека, который последний раз занимался органической химией много лет назад.

Этого могло хватить для начала.

Я отнёс Лебедеву список: опий хорошего качества, гашёная известь, нашатырь, спирт, бумага для фильтров и несколько чистых сосудов. Объяснять цель подробно не стал. После утреннего выступления доктор временно лишился права на тайны. Он прочитал перечень, спросил, не собираюсь ли я снова кого-нибудь усыплять, и получил поручение наблюдать Берестова.

К вечеру Фишер доставил два сорта опия. Один пришёл через английских купцов, другой купили у восточного торговца. Тёмные липкие куски пахли резко и отличались цветом. Аптекарь считал второй лучше, поскольку платил за него дороже. Такой способ определения чистоты был популярен во все века.

Первый опыт начали утром. Я растёр малую порцию опия, залил горячей водой и долго перемешивал. Тёмная жидкость прошла через фильтр, оставив густой осадок. Добавление извести изменило цвет и запах, часть примесей выпала хлопьями. После нового фильтрования раствор пришлось выпаривать на водяной бане, удерживая огонь далеко от спирта и остатков эфира.

Фишер следил за работой через моё плечо. Он знал свойства каждого вещества лучше меня, зато не понимал, что именно я ищу. Я понимал результат и плохо помнил дорогу. Получалось справедливое разделение невежества.

После добавления раствора нашатыря на дне появились бледные крупинки. Мы оставили сосуд до утра. Кристаллы выросли мелкими, сероватыми, смешанными с тёмной грязью.

Фишер потёр один стеклянной палочкой.

— Это соль?

— Основание. По крайней мере, должно быть им.

— Как называется?

Слово «морфин» появится лишь через десятилетия. Давать ему имя человека, который ещё даже не родился, казалось лишней наглостью.

— Пока называйте сонным веществом опия.

Малая часть растворилась в слабой кислоте. Раствор получился желтоватым. После повторного осаждения кристаллы стали светлее. Их было так мало, что весы Фишера едва показали движение.

Первую крупинку я растворил в известном объёме воды. Каплю нанесли на царапину крысе. Животное затихло через несколько минут, дыхание замедлилось, зрачки сузились. Через час оно снова двигалось и пыталось выбраться из клетки.

Лебедев наблюдал опыт молча. Утреннее обещание он пока соблюдал.

Вторая крыса получила такую же долю и почти не отреагировала.

Я повторил опыт на следующий день с новой порцией раствора. На этот раз животное обмякло слишком быстро. Дыхание упало до редких судорожных движений. Я растирал ему грудь, согревал тканью и несколько раз уже собирался признать смерть. Крыса выжила, однако до вечера лежала на боку.

Три одинаковые дозы дали слабый сон, почти полное отсутствие эффекта и состояние возле смерти.

Причина могла находиться в растворе, кристаллах, размере животных или моих руках. Все варианты были одинаково плохи.

Я вернулся к весам. Аптекарский гран был слишком велик для уверенной разовой дозы. Делить порошок на глаз запрещал здравый смысл. Раствор и счёт капель помогали лишь при известной концентрации. Наши кристаллы сохраняли примеси, втягивали влагу и растворялись не полностью. Каждая новая партия опия содержала другую долю действующего вещества.

Сырой морфий получить оказалось легче, чем чистый спирт в дороге. Превратить его в лекарство было труднее.

Следующие четыре дня я делил между больными и мастерской. Берестов на вторые сутки перенёс жар. Мы меняли повязки, промывали рану и заставляли его пить. К утру температура снизилась. На четвёртый день он уже требовал перо и служебные бумаги. Я разрешил только письмо жене и заставил указать в нём все двадцать четыре рубля. Человек, переживший камнесечение, мог позволить себе короткий приступ честности.

Орлов прислал записку. Рана оставалась спокойной, доехать он снова собирался лично. Я ответил запретом и приложил рисунок воспалённой конечности. Художественных способностей не хватило, зато угроза получилась убедительной.

Обычный приём тоже продолжался. У приказчика с кашлем я выслушал хрипы и назначил покой, тепло и питьё вместо кровопускания. Женщине с обожжённой ладонью снял грязную мазь, промыл пузыри и наложил чистую повязку. У мальчика нашёл в ухе горошину, которую его мать три дня пыталась протолкнуть глубже шпилькой. Работа возвращала чувство почвы под ногами. Здесь я видел проблему и понимал, что делать.

В мастерской уверенность исчезала.

Мы меняли количество извести, температуру воды и время выпаривания. Фишер предложил промывать осадок спиртом. Кристаллы становились светлее, выход падал почти вдвое. Из десяти частей одного опия получалось больше вещества, чем из пятнадцати частей другого. Цвет больше не говорил о силе. Запах тоже обманывал.

Я завёл таблицу для каждой партии. Вес сырья, объём воды, количество извести, время нагрева, вид осадка, приблизительная масса продукта. Рядом шли опыты на крысах. Записи заполняли листы и не давали ответа, какой раствор можно ввести раненому солдату.

Даже чистый морфий оставался опасным. Он снимал боль, дарил сон, подавлял дыхание и быстро превращал помощь в потребность. Я помнил пациентов прежнего времени, которые начинали с укола после операции и заканчивали поиском новой ампулы. У Булгакова эта дорога заняла меньше года. На войне, среди боли и свободного доступа к препарату, она могла стать ещё короче.

Значит, требовались правила: учёт каждой крупинки, ограничение доз, наблюдение за дыханием, запрет выдавать раствор без записи. Прежде правил нужен был препарат, две порции которого действовали одинаково.

На пятый вечер я поставил рядом три блюдца. В первом лежал серый порошок, во втором желтоватые иглы, в третьем почти белые кристаллы. Все три содержали нужное вещество. Ни одно я не решился бы дать человеку.

Фишер вытер руки полотном и спросил, что будем менять завтра.

Я посмотрел на исписанные листы. Моих старых знаний хватило, чтобы найти дверь. За ней начиналась работа химика: чистые реактивы, точные весы, повторяемое осаждение, проверка состава. Хирург мог запомнить последовательность операций. Понять все процессы по памяти он уже не мог.

— Завтра ничего не меняем. Опыты останавливаем.

Фишер удивился. Он считал последние кристаллы лучшими.

— Они лучшие на вид. Для лекарства этого мало. Пока каждая порция действует по-своему, перед нами яд неизвестной силы.

Я закрыл опий в шкафу и забрал ключ. Признать предел собственных навыков оказалось неприятнее, чем вскрыть гнойник без обезболивания. В прежней жизни лаборатория выдала бы чистое вещество, сертификат и концентрацию на ампуле. Здесь лабораторию предстояло создать самому либо найти человека, который понимал химию глубже аптекарских рецептов.

Фишер назвал двух профессоров и одного аптекаря при госпитале. Первый не стал бы разговаривать с лекарем без бумаг. Второй потребовал бы объяснить происхождение способа. Третий мог продать секрет тому, кто заплатит больше. Железов сумел бы открыть любую из этих дверей, но за каждой ждал новый долг.

Я вернулся в кабинет, разложил записи и начал составлять требования к весам. Коромысло должно было реагировать на доли грана. Гири придётся делать отдельно, сверяя несколько раз. Потом понадобится мерная посуда с одинаковыми делениями и способ проверить чистоту вещества без опытов на живом человеке.

За окном давно стемнело. Дом затих. Из комнаты Берестова доносился ровный храп, в коридоре горела одна лампа. Я дошёл до строки «химик» и обвёл её дважды.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Лебедев. За пять дней после операции он успел выспаться и вернуть обычный цвет лица. Сейчас лицо снова стало бледным.

Я отложил перо.

— Что с Берестовым?

— С ним всё спокойно.

Лебедев прикрыл за собой дверь. Несколько мгновений он молчал, словно подбирал слова, хотя фраза требовалась короткая.

— Борис Петрович, к вам пришли.

Лебедев ещё несколько мгновений стоял у двери, прижимая ладонь к медной ручке. Его молчание сообщало о госте больше, чем имя и чин. Андрей Павлович умел спорить с богатыми пациентами, выгонял из дома пьяных офицеров и однажды выставил за порог купца, который предложил расплатиться краденым серебром. Бледнел он гораздо реже.

— Кто пришёл? — спросил я. — И почему вы говорите об этом таким голосом?

— Он не представился. Велел позвать вас и ждать в гостиной, — ответил Лебедев. Потом он посмотрел мне прямо в глаза и понизил голос на пару тонов: — В доме солдаты.

Я закрыл записи, убрал перо и повернул ключ в дверце шкафа. Серые, жёлтые и почти белые кристаллы остались внутри вместе с пятью днями бесполезной уверенности. Ключ лёг во внутренний карман, специально сделанный мною в подкладке. Если посетителя интересовали мои опыты, скрывать следы уже поздно. Плохо, что я не успел озаботиться этим раньше, но уж что есть, то есть.

В коридор я вышел первым и едва не упёрся в грудь двухметровому гренадеру. Он стоял в двух шагах от двери, широко расставив ноги. Ружьё с примкнутым штыком лежало на плече, с полей треуголки капал активно таявший снег. Ещё двое заняли лестницу, четвёртый ждал возле выхода во двор.

Мгновенного ареста не последовало. Старший среди солдат приложил два пальца к шляпе и попросил пройти в гостиную. Просьба прозвучала вежливо, при этом штык за его плечом находился возле моего лица, совершенно не добавляя мне уверенности. В прежней жизни подобное называлось добровольно-принудительным сопровождением до выяснения обстоятельств.

Лебедев двинулся рядом. Солдат шагнул между нами и указал доктору на место возле стены. Андрей Павлович сжал губы, однако подчинился. Я успел понять главное: гостя интересовал именно я, хозяину дома пока отвели роль свидетеля.

В гостиной горели все свечи. У дальней стены стояли ещё два солдата, возле окна молодой писарь раскладывал на столике бумаги. Центральное кресло занимал мужчина лет пятидесяти в тёмно-синем камзоле без яркой вышивки. Он пил чай из чашки с золотой каймой и рассматривал рисунок на фарфоре.

Этот сервиз Лебедев хранил в застеклённом шкафу на самый особый случай. Марья доставала его дважды за год, а мыть доверяла только себе. После спасения Железова я однажды спросил цену и получил ответ, сравнимый с годовым заработком мастерового на крупной столичной фабрике. Сейчас блюдце стояло на папке с бумагами, крышка сахарницы лежала прямо на полированном столе.

Незнакомец мог оказаться кем угодно: придворным лекарем, богатым вельможей, человеком из сыскной канцелярии. Манера пользоваться чужой дорогой вещью сразу отбросила первые два варианта. Так демонстрировали власть чиновники, которым не требовалось повышать голос.

Время меняло покрой камзолов, названия ведомств и размеры печатей. Сам чиновник как вид сохранялся удивительно хорошо. Я встречал его прежнюю разновидность в больничных управлениях, комиссиях и кабинетах людей, способных остановить работу одной подписью. Аккуратные руки, спокойный взгляд, папка возле локтя и полная уверенность, что любой вошедший начнёт оправдываться раньше первого вопроса.

Он отпил чай и поставил чашку на блюдце. Поздороваться первым ему тоже не требовалось. Писарь у окна поднял голову и приготовил перо.

Я прошёл к свободному креслу и сел напротив. Разрешения никто не давал. Мои колени находились слишком близко к низкому столику, поэтому я отодвинул его на ладонь и посмотрел на гостя.

Страх никуда не исчез. Он устроился под рёбрами холодным плотным комком и заставил считать солдат, двери, расстояние до окна. Показывать его было нельзя. Дашь такому человеку увидеть слабину, и через минуту сам объяснишь, чем виноват, где спрятал доказательства и почему заслуживаешь наказания.

— Чай у Андрея Павловича хороший, — сказал я. — Фарфор ещё лучше. Надеюсь, Марья переживёт ваше знакомство с сервизом.

Уголок рта незнакомца дрогнул. Он впервые осмотрел меня целиком: потрёпанный домашний кафтан, свежие пятна от реактивов на манжетах, порез на пальце и сапоги, которые я не успел сменить после мастерской.

— Борис Петрович Сверидов, — произнёс он, будто смакуя моё имя. — Лекарь, прибывший из Праги через донские земли. В Петербурге живёте у доктора Лебедева, принимаете больных и изготовляете медицинские приспособления. Всё верно?

— В общих чертах. Обычно человек сначала называет себя, потом пересказывает чужую жизнь.

— Моё имя ничего вам не объяснит. Служба пока объяснит слишком многое. Зовите меня Иваном Сергеевичем, этого достаточно для нашей беседы.

Имя могло быть настоящим. С тем же успехом он взял его у первого писаря в коридоре. Я кивнул, принимая правила ровно настолько, насколько требовалось.

Иван Сергеевич не стал тратить время на вопросы о дороге, учителях и пражских знакомых. Он раскрыл папку, провёл пальцем по верхнему листу и сразу перешёл к причине визита.

— В столице последние недели ходит занятный слух. Здесь появился странный иностранец, приехавший неизвестно откуда. На Дону он успел убить человека, затем возвратил умершего к жизни. По иной версии, убитых было несколько, а оживший оказался ребёнком. Рассказчики путаются в подробностях, зато в имени лекаря проявляют редкое согласие.

Так звучала моя жизнь после прохождения через десятки чужих ртов. Отравленный Тимофей, застреленный нападавший, новорождённый Егор и Савва Медведев с пробитым лёгким превратились в одного человека. Я убил его утром, воскресил к обеду и, вероятно, успел взять плату за обе услуги.

— Слух составлен плохо, — сказал я. — Умершего я вернуть не сумел. Ребёнок родился без дыхания, сердце у него продолжало работать. Я очистил дыхательные пути и помог лёгким раскрыться. Человек, которого считают убитым мной, пришёл в мой дом с кинжалом.

Перо писаря заскрипело. Иван Сергеевич не посмотрел в его сторону. Пояснение его почти не интересовало, поскольку сведения он уже собрал.

— Вы сразу поняли, о каких случаях идёт речь. Это облегчает разговор, ведь тогда они правдивы хоть от части, — заметил он. — В нашей канцелярии лежит достаточно бумаг, чтобы занять ими отдельный шкаф. Войсковые старшины просят проверить иностранца, который вмешался в следствие. Полковой лекарь требует оценить ваши способы. Один офицер сообщает о приспособлении, способном сохранить солдату жизнь при ранении. Другой почтенный человек пишет о больном, проспавшем камнесечение. Есть просьба госпитального доктора, записка аптекаря и несколько писем без подписи.

Он перечислял их без пауз, наблюдая за моей реакцией. Орлов мог оказаться офицером с турникетом. За почтенным человеком угадывался Железов или кто-то из гостей Лебедева. Фишер вполне подходил на роль аптекаря, хотя добровольно посылать донос не стал бы. Письма без подписи оставляли простор для всех остальных.

Я заметил, что его канцелярия получила слишком много просьб. Отказать всем сразу оказалось труднее, чем прислать шесть солдат.

— Именно поэтому я здесь. Меня попросили разобраться, и я разбираюсь. Иногда государственная служба состоит в чтении большого числа глупостей ради одной полезной строки.

Я перечислил возможных отправителей: войскового атамана, Карташева, Орлова и неизвестного человека, чьё имя чиновник раскрывать не собирался. Иван Сергеевич взял щипцами кусок сахара и опустил в чашку.

Ответа я не получил. Он помешал чай, хотя сахар уже растворился, и закрыл папку.

— Происхождение сведений относится к моей работе. Ваше происхождение относится к моей работе тоже, хотя спрашивать о нём я не стану. На иностранца вы совершенно не похожи, Борис Петрович.

Я поинтересовался, имеют ли иностранцы особые признаки, и предложил пройти осмотр подходящим канцелярским инструментом. Шутка не заставила его даже моргнуть.

— У вас русская речь человека, который привык менять её под собеседника. С казаками вы говорили проще, с докторами используете латинские слова, с офицерами быстро вспоминаете их будущие титулы. Пражский лекарь мог выучить язык. Он хуже знал бы устройство донского войска, русские военные привычки и способы, которых ещё нет в книгах.

Оговорка с Орловым добралась до нужных ушей за пять дней. Возможно, сам Григорий Григорьевич написал о ней в письме. Возможно, Хитрово пересказал разговор за офицерским столом. В Петербурге тайна жила до первого хорошего ужина.

Я откинулся на спинку кресла. Солдат возле двери немного сместился, сохранив между нами прямую линию. Иван Сергеевич заметил движение и продолжил тем же спокойным голосом.

— Бумаги с Дона называют вас Борисом Петровичем Сверидовым. Их подписали люди, чьи печати признаёт Сенат. Они подтверждают службу, участие в следствии и разрешение покинуть Черкасск. Меня эти документы совершенно не уверяют.

Я напомнил о настоящих печатях и подписях. Карташев проверял меня дольше, чем многие священники проверяют покойника перед погребением.

— Документы доказывают, что человек с вашим лицом несколько месяцев жил на Дону под этим именем. Откуда он взялся раньше, бумаги молчат. Пражская история начинается с дороги и заканчивается вашим словом. Для обычного лекаря этого хватило бы. Вокруг вас обычные события держатся плохо.

Возразить было чем. Каждый отдельный эпизод имел понятное объяснение: военный опыт, университет, удача, необходимость. Вместе они выглядели хуже любого признания. Человек без прошлого появился возле Черкасска, лечил тем, чего местные доктора ещё не знали, пережил покушение, вмешался в заговор, затем отправился в столицу и за несколько недель усыпил больного эфиром.

Чиновнику не требовалось доказывать путешествие во времени. Ему хватало несоответствия между мной и рассказанной биографией. Неизвестность в государстве ценилась дешевле вражеской формы.

— Чего вы хотите? — спросил я. — Правду о Праге, признание в колдовстве или устройство турникета в трёх экземплярах?

— Для начала я хочу увидеть аппарат, о котором мне написали. Потом решим, какую правду вы способны предложить.

Он поднялся, и солдаты сразу отступили от стен. Писарь промокнул записи песком, сложил листы в папку и пошёл впереди. Чашка с золотой каймой осталась на столе. Лебедев проводил её таким взглядом, словно уже видел трещину.

В мастерскую нас повели всем отрядом. Андрей Павлович попытался присоединиться, старший солдат преградил путь ружьём. Иван Сергеевич разрешил доктору идти после короткой паузы. Разрешение выглядело уступкой и одновременно напоминало, кто распоряжается в чужом доме.

На верстаке стоял перегонный аппарат. Медные соединения потемнели от нагрева, стеклянная колба сохраняла желтоватый налёт. Рядом лежала проволочная маска с новым полотном, трубки, мерная склянка и тетрадь Фишера. Остатки эфира я держал в прохладном ящике возле наружной стены.

Иван Сергеевич обошёл стол. Руками он ничего не трогал, зато взгляд задерживался на каждой детали. Двое солдат встали по сторонам от аппарата, ещё один занял дверь во двор.

— Этим вы возвращаете мёртвых? — спросил чиновник. — Устройство выглядит скромно для такого дела.

— Этим получают пары, которые лишают человека чувствительности. Мёртвым они помогают сохранить прежнее состояние. Живого при ошибке могут к нему приблизить.

Лебедев шагнул к столу и начал объяснять перегонку. Я наступил ему на носок, после чего доктор запнулся. Утренний урок с Орловым ничему его не научил; перед новым слушателем желание рассказать о чуде снова победило осторожность.

— Средство прошло один опыт на человеке и одну операцию, — продолжил я. — Во время вмешательства больной перестал дышать. Мы восстановили проходимость дыхательных путей, он очнулся и сейчас поправляется. Надёжной дозы у нас нет. Аппарат требует переделки.

— Однако вы уже пользовались им на пациенте. Отсутствие надёжности вас тогда не остановило.

— Пациент семь лет страдал от каменной болезни и согласился на риск. Без паров его держали бы четверо слуг, а он чувствовал бы каждый разрез. Выбор был между несколькими опасностями.

Иван Сергеевич попросил показать эфир. Солдат потянулся к ящику, я перехватил его руку за запястье. В ту же секунду штык возле двери опустился и упёрся остриём мне под рёбра.

— Стекло внутри стоит без прокладки, — объяснил я. — Если ваш человек выдвинет ящик рывком, склянка разобьётся. Пары вспыхнут от лампы раньше, чем вы успеете решить, кого арестовывать.

Солдат посмотрел на чиновника. Тот коротко кивнул. Я медленно отпустил запястье, погасил ближайшую свечу и велел Лебедеву открыть створку окна.

Морозный воздух вошёл в мастерскую вместе со снегом. Я выдвинул ящик на половину, снял верхнюю дощечку и достал тёмную склянку. Пробка держалась плотно, уровень жидкости за пять дней почти не изменился.

Иван Сергеевич рассмотрел сосуд на свет. Я позволил ему осмотреть пробку, затем вернул склянку в ящик. Вдыхать эфир ради чиновничьего любопытства никто сегодня не собирался.

— Соберите аппарат, маску, сосуд и записи, — распорядился он. — Стекло заверните отдельно. За сохранность отвечаете головами.

Двое солдат принялись освобождать верстак. Лебедев наконец понял направление событий и встал между ними и столом. Он говорил спокойно, хотя пальцы на его правой руке дрожали.

— Это имущество моего дома. Аппарат изготовлен на мои деньги, препарат принадлежит больному и лекарю. Покажите распоряжение на изъятие.

Писарь раскрыл папку и протянул лист с печатью. Лебедев прочитал первую строку, дошёл до подписи и вернул бумагу. Спор закончился раньше, чем успел начаться.

Иван Сергеевич дождался, пока маску завернут в полотно. Потом он повернулся ко мне и произнёс фразу, ради которой привёл столько людей.

— Борис Петрович Сверидов, по распоряжению вы поступаете под стражу до завершения проверки. Оружие и ключи передадите старшему. Сопротивляться не советую.

— На каком основании меня арестовывают? Вы нашли в аппарате запрещённое вещество или решили, что пражанин обязан выглядеть иначе?

— Основания изложат там, где их положено излагать. Пока вас задерживают как человека с неустановленным происхождением, причастного к смерти нескольких лиц и проводящего опасные опыты. Для одного вечера этого достаточно.

Старший солдат снял с меня саблю, забрал пистоль из кабинета и потребовал ключи. Ключ от шкафа с опием я отдал отдельно, предупредив о яде внутри. Писарь записал каждую вещь, включая мешочек с деньгами и складной нож.

Лебедев не попытался преградить им дорогу. Он ещё раз посмотрел на печать и отступил к стене. В его положении сопротивление привело бы лишь к аресту хозяина, после чего Берестов остался бы на руках у Марьи.

— У Николая Семёновича вечером нужно сменить повязку, — сказал я. — Если жар поднимется снова, проверьте отток и края раны. Опий давайте прежней малой дозой, дыхание считайте до и после.

— Я помню, — ответил Лебедев. Он одёрнул камзол и обратился к Ивану Сергеевичу: — Борис Петрович живёт в моём доме и работает со мной. Куда послать человека с одеждой и кому подать прошение?

— Когда место пребывания можно будет сообщить, вас уведомят. Одежда ему пока не понадобится.

Последняя фраза прозвучала хуже угрозы. Солдаты вывели меня через переднюю. Марья стояла возле кухни, прижимая к груди край передника. В дверях комнаты показался бледный Берестов, которому хватило упрямства подняться после камнесечения. Лебедев рявкнул на него и заставил лечь, сохранив этим хоть какое-то подобие обычного порядка.

Во дворе ждала закрытая карета. Чёрные стенки не имели гербов, окна закрывали деревянные ставни. Один солдат забрался внутрь первым, второй подтолкнул меня к ступеньке и сел с другой стороны. Колени упёрлись в чужие шинели, плечи зажали с двух сторон.

Дверца закрылась, снаружи повернулся ключ. Воздух пах мокрой шерстью, кожей и ружейным маслом. Узкая щель над ставней пропускала серую полоску света, по которой нельзя было определить даже сторону движения.

Карета тронулась. Первые минуты я ждал поворота к ближайшей караульной части. Потом мостовая стала ровнее, колёса ускорились. Никто из конвоиров не разговаривал. На вопросы о дороге старший отвечал взглядом.

В воображении уже появлялась холодная камера, допрос под лампой и этап на восток. Сибирь в январе звучала особенно убедительно. Там пришлось бы снова начинать путь с пустых рук: искать жильё, лечить людей, договариваться с мастерами и объяснять каждому начальнику, почему ссыльный знает больше местного доктора.

Через шестьдесят с лишним лет по этой дороге пойдут декабристы. Пока они не родились, дворянские общества ещё не возникли. Само слово означало только месяц. Я получал возможность стать ранним участником движения, не написав манифеста и не выйдя на площадь. Для исторического первенства повод выглядел сомнительно.

Бежать из кареты было бессмысленно. Двое солдат прижимали меня бёдрами, снаружи ехали ещё люди, оружие осталось у писаря. Даже успешный побег превращал врача с подозрительными бумагами в государственного преступника. Я мог лишь считать повороты и ждать.

После длинного прямого участка грохот мостовой исчез. Под колёсами заскрипел плотный снег, лошади пошли осторожнее. Холод усилился возле щелей. Мы либо выехали на широкую площадь, либо пересекали замёрзшую воду. Через несколько минут камень снова загремел под ободами.

Карета остановилась после восьмого поворота. Снаружи раздались команды, лязгнуло железо, затем дверцу открыли. Свет ударил в глаза.

Передо мной стояло длинное трёхэтажное здание, составленное из одинаковых частей. Фасад уходил вдоль улицы, окна повторялись с пугающей аккуратностью. Над входом висела доска коллегии, возле ступеней дежурили часовые.

Тюрьма выглядела бы честнее. Коллегия означала бумаги, свидетелей и людей, способных решить судьбу за столом, ни разу не повысив голос. Иван Сергеевич поднялся следом, поправил перчатки и прошёл внутрь. Его чайная беседа оказалась лишь приглашением на настоящее представление.

Меня провели по длинному коридору и заперли в пустой комнате. Внутри стояли стол, две лавки и печь, которую не топили с утра. Решётки на окне не было, зато створка открывалась только снаружи. Под окном тянулся двор, дальше виднелась ещё одна стена здания.

На стол поставили воду и кусок хлеба. Я выпил половину кружки, хлеб оставил. Желудок слишком хорошо понимал положение и временно отказался от обязанностей.

Ожидание растянулось. За дверью менялись шаги, звонил колокол, несколько раз проносили тяжёлые ящики. Один из них звякнул стеклом. Значит, аппарат доставили целым или уже собирали его осколки.

Я попробовал выстроить обвинение. Смерть Тимофея расследовал Карташев, прямой вины за мной не осталось. Нападавшего я застрелил при свидетеле, тело унесли сообщники. Документы с Дона признавали моё имя и право на дорогу. Эфир законом не запрещался, поскольку законодатели о нём почти ничего не знали.

Самым опасным оставалось отсутствие прошлого. Любой настоящий пражанин имел учителей, соседей, записи в приходе и людей, помнивших его молодым. У меня существовала только история, которую никто не мог быстро проверить. Война делала письмо в Прагу долгим, зато государственная машина умела ждать.

К полудню дверь открыли. В комнату вошли четверо солдат, старший вернул мне только кафтан и велел следовать за ним. Руки связывать не стали. Два штыка за спиной исполняли ту же задачу.

Мы поднялись на второй этаж и прошли через галерею. Шум людей становился громче. Возле двойных дверей стояли офицеры, писари и двое мужчин в медицинских париках. Один держал под мышкой латинскую книгу, другой спорил о свойствах купоросного масла. Услышав шаги конвоя, оба замолчали.

Двери открылись в большую аудиторию. Ряды скамей поднимались к задней стене, перед ними стоял длинный стол. Комната была почти полной. Я насчитал около тридцати человек: военные мундиры, гражданские камзолы, духовное лицо, несколько врачей и трое господ, которых выдавали испачканные реактивами пальцы.

На столе уже расположили мой аппарат. Колбу закрепили в стойке, трубку соединили с приёмным сосудом, маску положили на белое полотно. Рядом стояли склянка эфира, тетрадь Фишера и блюдца с морфиновым осадком. Кто-то успел открыть шкаф Лебедева и забрать всё, что счёл интересным.

Иван Сергеевич занял место сбоку от стола. Мне указали на одинокий стул перед первым рядом. Положение подсудимого сохранилось, хотя вместо судей собрались люди, способные отличить реторту от ночного горшка.

Я сел и осмотрел аудиторию. Знакомых лиц не нашлось. Несколько человек изучали меня открыто, остальные переговаривались над бумагами. Молодой офицер в первом ряду постукивал пальцами по ножнам. Пожилой доктор шевелил губами, перечитывая записи Фишера.

Процесс не начинался. Писари приготовили перья, солдаты закрыли двери, Иван Сергеевич дважды проверил часы. Люди продолжали ждать.

Для обычного допроса собралось слишком много зрителей. Если аппарат хотели испытать, им требовался больной или животное. На столе не было клетки, ремней и хирургических инструментов. Значит, ожидали человека, чьего мнения хватит вместо опыта.

Я перебрал немногих, кого смог вспомнить. Президент Академии наук, придворный врач, кто-то из Шуваловых, важный военный. Сама Елизавета Петровна сюда не приехала бы, особенно в своём состоянии. Наследник отправил бы слугу и приказал принести диковину во дворец.

В коридоре послышались быстрые шаги. Разговоры оборвались один за другим. Иван Сергеевич закрыл часы и встал, следом поднялись офицеры, врачи и академические господа.

Дверь распахнулась, и вошёл ОН.

Широкоплечий человек задержался у двери только на миг. Кто-то из профессоров произнёс: «Михаил Васильевич», и имя стегануло по сознанию плетью.

Я присмотрелся повнимательнее. Разум сразу сделал десяток предположений, и ни одно не казалось мне хоть сколько-то выдерживающим критику. Уже сейчас Ломоносов был тем человеком, который многие сотни лет будет предметом восхищения целых поколений учёных. Химик, физик, астроном, географ, историк, поэт, художник, стеклодел и человек, способный среди всего этого ещё ругаться с академической канцелярией. Наверное, именно он был первым, о ком стоило сказать: талантливый человек талантлив во всём.

С портретным Ломоносовым сходства оказалось меньше, чем обещала память. Лицо было шире, нос тяжелее, щёки краснее от мороза. Парик сидел набок, край манжеты был испачкан чем-то тёмным. Впрочем, все такие портреты были выполнены в стиле идеализма, где многие проблемы внешности искусно скрывались, но даже так художники явно проявили к оригиналу немного милосердия. Впрочем, никто не идеален.

Сам Ломоносов моего потрясения не заметил. Он прошёл к столу, снял перчатки и склонился над колбой. Люди вокруг ещё стояли. Михаил Васильевич махнул рукой, разрешая им сесть, и тут же забыл об аудитории.

Он проверил соединение колбы с трубкой, провёл ногтем по замазке, поднял приёмный сосуд к окну. На маску взглянул дольше: сжал каркас, отогнул ткань и нашёл внутренний слой для эфира. Затем спросил у Ивана Сергеевича, кто выдувал стекло, и постучал по стенке колбы.

— Верх толст, дно тонко. При сильном жаре треснет. Трубка узка, пары станут задерживаться, а если здесь закупорить, всё содержимое окажется на потолке. Мастеру скажите, чтобы второй делал по чертежу и не фантазировал.

Михаил Васильевич откупорил склянку, едва заметно втянул воздух и сразу закрыл её ладонью. Узнал сладкое купоросное масло, определил двойную очистку и заметил оставшуюся воду. Потом спросил, кто его гнал. Я поднял руку.

Впервые с момента появления он посмотрел прямо на меня. Взгляд оказался быстрым и неприятно цепким. Так хороший врач осматривал больного, который уже соврал о выпитом вине и только выбирал следующую ложь.

— Вы и есть пражский лекарь?

— С утра был им.

Уголок его рта поднялся, но учёный ничего не сказал. Иван Сергеевич передал ему папку, и Ломоносов углубился в чтение. Длинные места пропускал, возле цифр задерживался, дважды возвращался к описанию дыхания Берестова.

Аудитория терпеливо ждала. Один из врачей попытался объяснить назначение маски, однако Ломоносов остановил его поднятым пальцем и продолжил читать. Моё восхищение уступило место тревоге. Предо мной стоял великий человек, одно решение которого могло сильно поменять мою жизнь.

Ломоносов добрался до последнего листа, положил бумаги рядом с маской и несколько мгновений смотрел на весь набор. Потом придвинул склянку к колбе и указал на неё.

— Из винного спирта и купоросного масла получаете летучую жидкость. Ею пропитываете ткань. Больной вдыхает пары, после чего лишается чувствительности и памяти. Так?

— В целом так, — подтвердил я.

— Летучие частицы входят через лёгкие и действуют на нервы. Сила зависит от чистоты, количества паров, времени вдыхания и самого человека. При избытке может остановиться сердце.

Я уставился на него уже без всякой осторожности. Термины отличались от моих, однако цепь он восстановил почти полностью. Затем последовал целый ворох вопросов об испытании, процессе проведённой операции и пробе на себе, что наиболее заинтересовало учёного. Ломоносов заключил, что границу безопасного действия мы ещё не нашли. Я уточнил: выразить её одной цифрой не получится.

Он снова посмотрел на записи Фишера. Там были минуты, число вдохов и количество капель. Мне самому таблица казалась началом работы. В его руках она выглядела признанием в недостатке знаний.

— Это крайне рискованно, Борис Петрович, — произнёс Ломоносов. — Один человек проснулся без боли, и вы уже готовите средство для следующих. Между сном и смертью здесь может лежать несколько лишних вдохов.

Я указал на записи. Ломоносов возразил, что опыт должен повторяться: спирт и очистка различаются, маска нагревается от лица, больной дышит то глубже, то слабее. Четыре неизвестные величины измерялись одной склянкой и часами. Возразить было трудно. Последние дни я говорил Лебедеву почти то же самое, только менее изящно.

Ломоносов провёл пальцем по рисунку аппарата и пожал плечами, а в голосе проступило лёгкое разочарование.

— Слухи обещали больше. Редкий случай, когда слухи интереснее химии.

По аудитории прошёл сдержанный смех. Иван Сергеевич не улыбнулся. Он следил, куда повернёт разговор после научной части.

Пожилой врач с латинской книгой поднялся со своего места. Его беспокоил вопрос, который Ломоносов будто намеренно обходил: кто дал мне право испытывать неизвестное вещество на подданном императрицы. Опыт без дозволения он назвал незаконным. Заявления больного, Лебедева и аптекаря не заменяли решения Медицинской канцелярии. О новом способе следовало сообщить, состав представить и только после опытов под надзором просить о допуске.

Другой профессор поддержал его. В несколько более длинных выражениях он объяснил, что лишать человека чувств при помощи ядовитых паров противно человеческой природе. Боль дана телу как предупреждение, а сознание позволяет больному молиться и готовиться к исходу. Вмешательство в оба порядка могло иметь последствия, которые невозможно измерить часами.

Военные слушали внимательнее учёных. Офицеру, который видел поле после сражения, рассуждение о полезности боли редко казалось убедительным. Молодой человек у первого ряда поморщился, когда профессор дошёл до молитвы во время камнесечения.

Третий голос потребовал выяснить происхождение аппарата и бумаг. Четвёртый напомнил о смерти человека на Дону. Вопросы начали наслаиваться. Через минуту обсуждали уже моё право называться лекарем, подлинность пражских свидетельств, полномочия Лебедева и нравы иностранцев.

Я сидел перед ними и понимал, как выглядит настоящая коллективная осторожность. Каждый говорил о безопасности, законе и благе больного, но это было не больше чем обычное прикрытие.

Ломоносов позволил шуму подняться ещё немного. Затем взял со стола стеклянную пробку и ударил ею о край пустого стакана. Звон получился тонким и резким.

— Господа, — сказал он. — Ваши мнения я уже слышал. Некоторые даже прежде, чем сей лекарь приехал в Петербург. Теперь послушаем его.

Профессор с книгой попытался напомнить о порядке заседания. Михаил Васильевич повернулся к нему и поинтересовался, входит ли в этот порядок ответ человека, которого собрались осудить. Профессор сел, сохранив достоинство в той мере, в какой позволил скрипнувший стул.

Ломоносов указал мне на аппарат.

— Объясните сами. Кратко, словно перед вами люди, способные понимать. Что происходит с больным и почему он возвращается?

Я поднялся и подошёл к столу. Руки оставались свободными, хотя солдаты у двери внимательно следили за каждым движением.

— Боль человек ощущает, пока повреждённое место, нервы и мозг способны действовать вместе, — начал я. — Пары этого вещества на короткое время нарушают такую связь. Больной теряет сознание, перестаёт отвечать и позже не помнит происходившего. Тело при этом сохраняет дыхание и движение крови, если количество паров оказалось достаточным для сна и недостаточным для смерти.

Я показал внутренний слой маски и щель возле её края. Свежий воздух должен был поступать постоянно. Эфир добавляли малыми порциями, наблюдая за дыханием, пульсом, движением глаз и цветом кожи. При опасных признаках подачу прекращали. Возвращение сознания зависело от выведения летучего вещества через лёгкие.

— Почему больной перестал дышать? — спросил Ломоносов.

Я рассказал о расслаблении мышц и запавшем языке. Один из врачей возразил, что язык не способен задушить человека, поскольку прикреплён к нижней челюсти. Пришлось предложить ему лечь на спину, глубоко уснуть и позволить соседу проверить. Сосед отодвинулся. Проверка не состоялась.

Ломоносов уточнил, почему эфир не вводится через желудок. Через лёгкие действие начиналось быстрее и так же быстро ослабевало после снятия маски. Выпитую дозу уже не убрать; к тому же средство раздражало ткани и оставалось горючим.

Последнее слово заставило военных переглянуться. Михаил Васильевич спросил об освещении. Я описал единственную удалённую лампу и зеркало, которым мы направляли зимний свет на операционный стол. Он одобрил решение коротким кивком, затем потребовал рассказать о повторной перегонке и хранении.

Вопросы шли один за другим. Через четверть часа Ломоносов перечислил почти все слабые места: неизвестную чистоту, непостоянную дозу, разное впитывание ткани и зависимость испарения от температуры. Один удачный опыт на человеке ничего не доказывал. Каждое замечание било точно и одновременно приносило облегчение. Наконец рядом находился человек, которому не приходилось объяснять ценность измерений.

— Решение любопытное, — подвёл итог Ломоносов. — И полезное, если вы научитесь удерживать действие в требуемых пределах. Пока перед нами вещество, которое способно избавить от муки вместе с жизнью. Продолжать опыты можно лишь с большой осторожностью.

Профессор с книгой немедленно услышал в этом поддержку. Он снова заговорил о запрете, изъятии аппарата и передаче записей комиссии. Несколько человек на скамьях закивали.

Ломоносов нахмурился и заметил, что профессор услышал удобное слово и уже закрывает шкаф на ключ. Врач напомнил: правила существуют ради осторожности, а Сверидову следовало прежде обратиться в Медицинскую канцелярию и получить допуск.

Теперь Ломоносов посмотрел на меня. В его взгляде появилось ожидание, почти весёлое. Он словно заранее знал, что покорного согласия не дождётся.

— Здесь господин профессор прав, — сказал он. — До опыта над больным вам следовало посоветоваться с коллегами и добиться дозволения.

— Сколько времени заняло бы дозволение?

Профессор ответил, что должное исследование требует столько времени, сколько необходимо. Просто отличная система измерения, обычно означающая срок от нескольких месяцев до полной утраты интереса.

— Берестов ждал операцию семь лет, — сказал я. — Боль не позволяла ему работать и спать. Дальше он мог ждать решения коллегии, пока камень рос, воспаление поднималось к почкам, а кто-нибудь составлял заключение о необходимости нового заключения.

Врач возразил, что болезнь не давала мне права подвергать Берестова иной опасности.

— Он знал и согласился. Без эфира его привязали бы к столу, четверо помощников держали за руки и ноги, а хирург резал бы промежность под крик и дёрганья пациента. Такой порядок разрешён, поэтому считается человечным. Я провёл операцию совершенно безболезненно.

В аудитории стало тихо. Лебедева рядом не было, и от этого говорить оказалось проще. Мне не требовалось думать, какие последствия получит хозяин дома за каждую мою фразу.

Профессор предложил исправлять порядок установленным способом.

— Для начала понадобится прошение. Потом его перепишут из-за неправильной бумаги. Через полгода создадут комиссию, которая назначит заседание после праздников. Больному всё это время предложат потерпеть. Бюрократия, господа, бюрократия.

Иван Сергеевич прищурился. Писарь за его спиной перестал писать на долю секунды, затем быстро наверстал пропущенное. Последнюю фразу мне наверняка предстояло увидеть в отдельной бумаге.

Ломоносов глядел на меня долго. Веселье исчезло, оставив усталость человека, который слишком часто спорил с канцеляриями и хорошо знал цену каждому прошению.

— Доля правды в ваших словах есть, — произнёс он. — Иногда даже большая доля. Однако всякий глупец, отравивший больного, тоже объявит, что правила мешали ему двигать науку. Отличить полезную смелость от самонадеянности приходится до похорон.

— Тогда отличайте быстрее.

Кто-то шумно втянул воздух. Иван Сергеевич прикрыл глаза, будто заранее видел новую стопку бумаг. Ломоносов несколько мгновений смотрел на меня, потом рассмеялся. Смех у него оказался низким и коротким.

— Этого человека я желаю расспросить без хора, — сказал он чиновнику. — Освободите его и велите отдать одежду. Петербург нынче холоден.

Иван Сергеевич напомнил, что я доставлен по распоряжению и до завершения разбирательства нахожусь под охраной. Ломоносов спросил, кто именно должен завершить научную часть разбирательства. Ответить чиновник мог лишь одним способом.

Скамьи загудели. Один профессор заявил, что частная беседа исключит коллегию из решения, второй потребовал оставить аппарат под печатью, третий отказался давать опытам одобрение. Ломоносов слушал их с видом человека, который решает, кого поставить в угол первым.

— Аппарат оставьте, — распорядился он. — Склянку запечатайте. Записи тоже останутся здесь, копию выдайте господину Сверидову. От ваших решений я его не освобождаю. От солдат освобождаю до тех пор, пока мы не закончим разговор.

Старший конвоя вернул мне кафтан, ремень, кошелёк и нож. После нескольких часов под штыками даже собственный ремень казался доказательством свободы. Служитель накрыл аппарат полотном. Возвращаться за ним придётся — с разрешением либо с ломом и парой людей Железова.

Ломоносов надел перчатки, поправил парик и двинулся к выходу. Мне оставалось последовать за ним. Во дворе ветер сразу полез под полы кафтана. С Невы тянуло холодом, мелкий снег шёл почти горизонтально. Возле ворот ждала крытая карета Ломоносова, однако он прошёл мимо неё. Мы вышли на улицу, где колёса экипажей продавили в снегу глубокие серые колеи.

Михаил Васильевич шагал быстро. Плечи он держал чуть наклонёнными вперёд, словно привычно шёл против ветра. Двое прохожих узнали его и поклонились. Он ответил одному, второго даже не заметил.

Первые минуты Ломоносов говорил о погоде, позднем льде на Неве, широких полозьях для саней и плохо обожжённом кирпиче новых домов. Я отвечал осторожно, ожидая вопроса об эфире, Праге или Доне. Вопроса не появлялось.

Сначала я решил, что он проверяет мою осведомлённость. Потом заподозрил, что Ломоносов просто думает вслух и любой предмет вокруг превращается для него в задачу. Для универсального человека город был огромной плохо устроенной лабораторией.

Возле набережной ветер усилился. Я придержал шляпу и прервал объяснение о трещинах в граните.

— Михаил Васильевич, вы вытащили меня оттуда ради разговора. Давайте перейдём к сути, пока я ещё чувствую лицо.

Он остановился и посмотрел на меня с тем же быстрым вниманием, с каким изучал замазку на колбе.

— К сути вы всегда торопитесь. Оттого и попали под караул.

Ломоносов свернул к стене дома, где ветер бил слабее. Под карнизом лежала узкая полоса чистого снега. Мы пошли по ней, мешая друг другу плечами.

— Кто вы такой, мне почти безразлично, — сказал он. — Пражская история дурно сочинена.

Я спросил, чем ему не понравилась Прага. Оказалось, всем. Я говорил по-русски лучше многих писарей, ругал канцелярии с опытом зависевшего от них человека, знал военные нужды и не знал, кому принято кланяться. В руках была работа хирурга, в голове сведения химика, в манерах временами появлялся лекарский ученик. Вдобавок я называл людей титулами, которых у них ещё нет. Прага эти проблемы только усугубляла.

Холод вдруг перестал занимать внимание. Об оговорке с Орловым знал чиновник. Теперь знал Ломоносов. Сколько ещё людей прочитали ту же строку, оставалось гадать.

Объяснений у него было несколько, каждое хуже предыдущего, и ни одно нельзя доказать. Потому тратить время на выбор Ломоносов не собирался. Человек, который рассуждал о пути северными морями в Индию, умел откладывать невозможную задачу до появления новых сведений.

— Тогда зачем помогли?

— Вы интересны. Академия полна людей с правильными бумагами, способных годами объяснять, почему опыт нельзя начинать. Вам же в резвости поступков не занимать.

Ломоносов остановился возле ворот, пропустил сани и продолжил тише:

— Профессура сердита из-за опасности и обиды. Вы сыграли без неё и получили результат. Теперь придётся признать важное дело пражского лекаря либо доказать, что дела не было. Склоняюсь, что многие захотят примкнуть ко второму решению.

Его самого больше занимало, что ещё я прячу. Прямота прозвучала почти дружелюбно. Я вспомнил три блюдца с кристаллами, оставленные на столе. Ломоносов не спросил о них в аудитории ни разу. Значит, заметил и отложил до подходящего момента.

Аппарат он считал грубым и понятным, способ применения — гораздо более ценным. Сонное вещество из опия тоже не укрылось от его глаз. В бумагах оставались турникет, трубка для дыхания, очищение ран и ещё десяток вещей. Каждый раз я знал направление, хотя дорогу вспоминал по частям. По словам Ломоносова, так бывает с человеком, который учился плохо или слишком давно.

Я промолчал. Снег оседал на его плечах и красном камзоле, таял возле воротника. Михаил Васильевич не стряхивал его.

— Я могу помочь вам, Борис Петрович, — продолжил он. — С профессорами, канцелярией, хорошим стеклом, весами и химической лабораторией. Могу добиться, чтобы ваши опыты рассматривали по результату, а не по происхождению лекаря. Взамен вы станете делиться тем, что знаете.

— Делиться всеми знаниями?

— Начните с того, что готовы показать. Потом посмотрим, насколько вы разумны, а я полезен.

Предложение не содержало обещаний дружбы и потому выглядело честно. Ломоносов хотел знания. Я хотел защиты, лабораторию и доступ к людям, возле которых решалось будущее страны. Обмен мог устроить обоих, пока один из нас не решил, что отдал больше.

— Вы просите без цены за помощь.

— Сегодня цена равна вашему свободному пути по улице. Я могу постараться уменьшить число ваших возможных врагов.

Я ничего не обещал. Ломоносов назвал адрес дома, дни работы в академической лаборатории и имя служителя, которому следовало передать записку. Контакты были даны буднично, словно речь шла о покупке угля.

Перед нами открывалась набережная. За белой полосой льда темнели проруби, над ними поднимался пар. На другом берегу город растворялся в снежной мгле.

У меня оставался вопрос, ради которого стоило рискнуть возникшим расположением.

— Мне нужна встреча с Екатериной Алексеевной.

Ломоносов замедлил шаг. Он не переспросил, какую Екатерину я имею в виду.

— Вы говорите о великой княгине?

Я подтвердил. Ломоносов спросил о цели встречи.

— Этот ответ я предпочту отдать ей самой.

Михаил Васильевич остановился. Ветер трепал полы его камзола, позади звенели колокольчики саней. Он рассматривал меня долго и на этот раз без веселья.

— Слишком большие амбиции для лекаря, которого утром забрали из чужого дома, — сказал он. — И слишком ранние.

— Значит, позже вы сможете устроить разговор?

— Я сказал лишь, что нынче рано. Великая княгиня любит людей занятных и умеет узнавать о них без приглашения. Если продолжите удивлять Петербург с прежним усердием, она сама вас найдёт. Девушка она неглупая.

Раз уж Ломоносов не боялся назвать будущую императрицу княгиней, то его явно не так сильно страшили титулы.

— Вы с ней знакомы?

— В столице все с кем-нибудь знакомы. Полезнее знать, кто кого слушает.

Он протянул руку. Перчатка была в мелких ожогах, на большом пальце темнело старое чернильное пятно.

— Подумайте о моём предложении, Борис Петрович. И сочините новую легенду. Эту даже опровергать скучно.

Я пожал его руку. Ладонь оказалась широкой, хватка тяжёлой.

Ломоносов развернулся и пошёл обратно к ожидавшей карете. Через несколько шагов его окликнул служитель, выбежавший из ворот с папкой. Михаил Васильевич забрал бумаги, продолжая движение, и уже на ходу раскрыл верхний лист.

Я остался посреди улицы. Снег ложился на плечи, извозчики ругались у перекрёстка, ветер гнал по мостовой серую позёмку. Где-то за стенами коллегии профессора решали, имею ли я право лечить людей. В кармане лежал адрес человека, который мог открыть мне химическую лабораторию и дорогу к Екатерине, если сочтёт обмен выгодным.

Ломоносов сел в карету, ещё раз взглянул на лист и что-то сказал кучеру. Лошади тронулись. Красный камзол на миг показался в окне, затем экипаж скрылся за снежной завесой.

Ломоносов исчез в снежной завесе, а я ещё некоторое время стоял посреди улицы, сжимая в кармане бумажку с адресом. Ветер пробирался под ткань, пронзая одежду, но уходить не хотелось. Утро вышло динамичным, и знакомство с Михаилом Васильевичем стало, пожалуй, самым результативным со времени моего переселения в это тело.

Обмен, предложенный учёным, выглядел опасным. Все полезные знакомства в Петербурге почему-то начинались с угрозы, ареста или огнестрельной раны. Возможно, столичное общество просто не знало иных способов представиться.

Я наконец двинулся к дому Лебедева, за последние недели превратившемуся одновременно в жильё, больницу и мастерскую. Ноги за время заседания и прогулки успели замёрзнуть, желудок напоминал, что утренний чай остался нетронутым рядом с Иваном Сергеевичем, а собственный аппарат теперь лежал под печатью коллегии. Радоваться следовало осторожно, но причины для радости всё же имелись.

На углу возле закрытой табачной лавки сидел человек. Деревянная скамья стояла под узким навесом, поэтому снег почти не доставал её. Мужчина наклонился вперёд, упёр локти в колени и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. На таком морозе люди садились лишь по двум причинам: ноги больше не держали либо идти становилось некуда.

На нищего он не походил. Тёмно-зелёное пальто было сшито из хорошего сукна и аккуратно подогнано по плечам, серебряные пуговицы тускло блестели под снегом. Сапоги давно носили, однако чистили тщательно. Рядом лежала трость с костяным набалдашником, возле лавки ждал молодой слуга, растерянный и явно не знавший, чем помочь хозяину.

Я прошёл ещё несколько шагов и остановился. Мужчина прижимал правое предплечье к животу, удерживая его левой рукой. Правый рукав был короче левого и заканчивался кожаным чехлом возле запястья.

— Вам дурно? — спросил я, возвращаясь к скамье.

Мужчина поднял голову. Ему было около сорока, хотя глубокие складки у рта и седина на висках прибавляли ещё несколько лет. Лицо оставалось породистым и твёрдым даже сейчас. Глаза быстро прошлись по моему кафтану, рукам и кошельку на поясе.

— Если вы предлагаете водку, молитву или чудесную мазь, ступайте дальше, — произнёс он. — Всё это уже пробовали, иногда одновременно.

Разговаривал он ясно, без пьяной рыхлости и попытки вызвать жалость. Такой пациент нравился мне заранее, хотя обещать что-либо было рано.

— Я лекарь. Для начала предлагаю осмотр.

— Лекарь на улице без саквояжа?

— Саквояж утром арестовали вместе с хозяином. Хозяина уже отпустили, судьба инструмента пока под вопросом.

Угол его рта дрогнул. Боль тут же вернула лицу прежнее выражение. Мужчина закрыл глаза и сильнее сжал правое предплечье. Я сел рядом, оставив между нами пол-локтя.

— Где болит?

— В ладони.

Я посмотрел на пустой короткий рукав. Он заметил мой взгляд и откинул кожаный чехол. Кисти не было. Культя заканчивалась чуть выше лучезапястного сустава неровной светлой полосой. Рана зажила давно: сухая кожа обычного цвета, никакой припухлости, трещин или свежих потёртостей. Через середину рубца тянулось небольшое втяжение. Хирург сделал столько, сколько умел и позволили обстоятельства.

— Могу коснуться?

Мужчина кивнул, предупредив, что выше рубца чувствительность сохранена. Я согрел пальцы дыханием и осторожно ощупал культю. Кожа оставалась холодной после улицы, воспаления не было. Надавливание на рубец вызывало неприятное покалывание, но та боль, которая согнула пациента на скамье, от прикосновения почти не менялась.

— Теперь больнее?

— Так же. Большой палец тянет к мизинцу, остальные свело. Ногти входят в ладонь, будто я сжал кулак и не могу разжать. Пальцев нет четвёртый год, а ногти, проклятые, растут исправно.

Диагноз был понятный. Нервы, которые прежде приносили сведения от кисти, никуда не исчезли. Мозг продолжал ждать от них сигналы и хранил карту отсутствующей руки, что и приносила фантомные раны. И чем дальше развивалось оружейное искусство, чем больше становилось ранений от осколков, тем больше становилось ветеранов, испытывающих такую фантомную боль. Но вот как её лечить — даже моё время не объясняло.

— Когда лишились кисти?

— Под Гросс-Егерсдорфом. Прусское ядро забрало ладонь. Я ещё удержался в седле, хотя толку от этого оказалось мало. Кавалерист без правой руки годится разве что рассказывать, как следует воевать другим.

Он представился Петром Алексеевичем Вельяминовым, отставным ротмистром. После ранения Вельяминов выжил, получил отставку и с тех пор объехал врачей Петербурга, Москвы и Риги.

Лечили его старательно. Пускали кровь, ставили пиявок на плечо, натирали культю камфорой и скипидаром, давали опий, велели купаться в холодной воде и держать руку над горячими углями. Один немецкий доктор нашёл болезнь в селезёнке, другой посоветовал жениться. Последнего Вельяминов запомнил особенно хорошо, поскольку был женат уже двенадцать лет.

— Опий помогает? — спросил я.

— Заснуть помогает. Потом просыпаюсь с тем же кулаком. Иногда боль отпускает на неделю, иногда возвращается трижды за день. Нынче прихватило в санях. Я велел остановиться, потому что дома дети. Не люблю, когда они видят меня таким.

С хирургической точки зрения делать здесь было нечего. Культя сформирована терпимо, кожа цела, признаки невромы при грубой проверке отсутствовали. Можно было повторить опий, предложить тепло, массаж, новую мазь и присоединиться к длинной очереди людей, которые уже брали с него деньги.

Вместо этого я смотрел на его левую кисть. Пальцы сжимали трость. В отполированном набалдашнике расплывалось кривое отражение руки. И тут идея пришла совершенно неожиданно. Зеркальный ящик. Отражение здоровой руки обманывало мозг, позволяя увидеть отсутствующую конечность и разжать её.

— Пётр Алексеевич, я не могу обещать, что вылечу вас. Причины вашей боли лежат выше рубца, а возможно, и выше плеча.

— Голову мне уже лечили, — сухо сообщил он. — Бритый затылок и три нарыва ничем не помогли.

— Я говорю о том, как тело помнит руку. У меня есть одна мысль. Она покажется вам глупой, зато не требует крови, огня и лекарств.

Вельяминов открыл глаза. Приступ понемногу слабел, хотя пальцы левой руки всё ещё белели на трости. Я назвал адрес Лебедева и попросил приехать завтра утром до общего приёма. Если опыт не поможет, он потеряет час и получит право добавить меня к списку столичных дураков.

— Плату берёте вперёд? — поинтересовался ротмистр.

— После. И лишь за пользу.

— Молодой человек, такие слова разорят вас быстрее любой ошибки.

— Поэтому Андрей Павлович не доверяет мне вести счёт.

Он повторил адрес слуге и позволил помочь себе подняться. Когда Вельяминов взялся за дверцу саней, новый спазм прошёл по отсутствующей кисти. Лицо его побелело, однако ни звука он не издал.

Я дождался, пока сани скроются за поворотом, и продолжил путь. В кармане по-прежнему лежал адрес Ломоносова. За последний час у меня появился ещё один опыт, который стоило бы ему показать лишь после того, как он сработает.

Лебедев встретил меня в передней. За время моего отсутствия он успел представить по очереди тюрьму, пытку, ссылку и тайное убийство, причём последнее почему-то казалось ему самым вероятным. Увидев меня целым, Андрей Павлович сначала обнял меня, затем оттолкнул и потребовал объяснений.

Я рассказал о заседании, Ломоносове и оставленном под печатью аппарате. Про предложение лаборатории умолчал до тех пор, пока мы не закрыли дверь кабинета. Лебедев выслушал, сел в кресло и несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Вас утром увезли солдаты, — наконец произнёс он. — К вечеру вы возвращаетесь знакомым Михаила Васильевича. Я начинаю бояться оставлять вас одного.

— Правильное нежелание. Завтра будет ещё один пациент.

Доктор прикрыл глаза. Узнав про отсутствующую кисть и боль в ней, он заметно успокоился: болезнь хотя бы не грозила взрывом, пожаром или новой комиссией. Спокойствие исчезло, когда я попросил зеркало из его спальни.

— То самое, которое мы вчера тащили к операционному столу?

— Оно достаточно высокое, а раму можно снять.

— Оно стоило сорок два рубля и ехало из Венеции дольше, чем вы добирались из Праги.

— Вот и проверим, чего стоят итальянцы против русской медицины.

Андрей Павлович заявил, что русская медицина прекрасно обходилась без участия его спальни, но согласился, перенеся ту в мастерскую, где вынули из тяжёлой рамы. Для ящика подошли доски, оставшиеся после изготовления футляров под турникеты. Я велел Фоме принести пилу, тонкие рейки и мягкую ткань, затем мелом наметил размеры. Короб получался длиной в две ладони, с открытым верхом и двумя отделениями. Зеркальная пластина вставала посредине вертикально. Вельяминов должен был положить здоровую руку перед стеклом, а культю спрятать за ним.

Со стороны левого глаза отражение покажется правой кистью. Мозг увидит две руки, хотя одна будет существовать лишь в стекле.

Лебедев обошёл стол и посмотрел внутрь. Устройство явно не произвело на него впечатления.

— Вы собираетесь лечить человека его отражением?

— Считайте, что так. Иногда решение лежит на поверхности.

Объяснение доктора не удовлетворило, зато плотницкая работа увлекла. Он потребовал обить края сукном, чтобы пациент не оцарапал культю, и предложил сделать в торцевой стенке полукруглые вырезы. К полуночи короб стоял на столе. Зеркало удерживали четыре рейки, щели закрывала тёмная ткань, а внутренние доски я натёр воском, чтобы руки скользили свободно.

Проверить устройство пришлось на себе. Я сел точно напротив перегородки, спрятал правую руку и положил левую перед зеркалом. Отражение послушно превратилось в правую. Когда я пошевелил пальцами, на короткое мгновение возникло странное чувство, будто спрятанная кисть тоже двинулась.

— Фокус, — заключил Лебедев. — Хороший, однако всё равно фокус.

— Главное, чтобы им легче стало.

— А если не станет?

— Вернём зеркало в спальню и забудем разговор.

Вельяминов приехал раньше назначенного времени. За окнами только серело, Марья растапливала печи, а Фома ещё протирал снег в передней. Ротмистр вошёл без слуги, снял кафтан и сразу заметил деревянный короб на столе.

Ночь он почти не спал, и это отразилось на лице. Под глазами легли тёмные круги, движения стали резкими. Правое предплечье Вельяминов держал прижатым к груди, словно боялся задеть невидимые пальцы о мебель.

— Вот ваша мысль? — спросил он. — Ящик и зеркало?

— Ещё понадобятся две руки. Одну вы принесли, а дальше — моя забота.

Шутка прошла мимо. Вельяминов сел, позволил снять кожаный чехол и положил левую кисть в ближнее отделение. Я передвинул короб, добиваясь правильного угла. В зеркале появилась правая рука с целыми пальцами, лежавшая точно там, где должна была находиться утраченная.

Ротмистр замер. Его взгляд остановился на отражении.

— Уберите зеркало.

Он резко отдёрнул здоровую руку. Отражение исчезло. Стул скрипнул по полу, Вельяминов поднялся и прижал культю к груди.

— Пётр Алексеевич, боль усилилась?

— Я сказал, уберите эту дрянь.

Лицо его налилось кровью. Злость прикрывала испуг, и делала это плохо. Лебедев двинулся к зеркалу. Я остановил его жестом и остался сидеть. Если сейчас нависнуть над Вельяминовым вдвоём, он уйдёт.

— Вы знали, что это отражение, — сказал я. — Всё равно на мгновение увидели свою руку.

— Именно поэтому я велел убрать.

— Что почувствовали?

Вельяминов не ответил. Он смотрел на пустое отделение, тяжело дыша. Я ждал, пока гнев даст место любопытству. Военные часто терпели боль лучше, чем беспомощность, а сейчас он впервые увидел действие, которое мог совершить сам.

— Пальцы словно дёрнулись, — признал он наконец. — Все разом. Потом кулак сжало ещё сильнее.

— Значит, голова поверила глазам хотя бы на мгновение. Этого мы и добивались.

— Вы обещали облегчение, Борис Петрович.

— Этого и добиваюсь.

Ротмистр посмотрел на дверь. До неё оставалось шесть шагов, и никто не собирался его удерживать. Я предложил вернуть чехол, выпить чаю и уехать. Попытку можно было повторить через неделю либо никогда. Вельяминов медленно сел.

— Что требуется делать?

— Положить обе руки. Культю спрячьте за зеркалом. Смотрите только на отражение и повторяйте движения, которые я покажу.

При слове «культя» он напрягся. Правое предплечье осталось возле груди.

— Она не любит тесных мест.

— Внутри достаточно пространства, края закрыты сукном. Я не стану касаться вас без предупреждения.

— Дело не в краях. Когда двигаю остатком руки, пальцы сжимаются сильнее.

Вот чего он боялся. Чтобы спрятать предплечье за зеркалом, требовалось опустить плечо и разогнуть локоть. Такое движение уже запускало знакомый спазм. Вельяминов предпочитал неподвижность, потому что любое действие подтверждало присутствие мучительной кисти.

Я снял собственный кафтан и закатал правый рукав до локтя. Сев рядом, положил обе руки на стол и медленно сжал пальцы.

— Сейчас ваша отсутствующая ладонь уже сжата. Хуже сделать трудно. Попробуем дать ей обратный приказ. Если боль станет нестерпимой, вы поднимете предплечье, и мы остановимся.

— Приказ, — повторил он с горечью. — Я четыре года приказываю ей разжаться.

— До сих пор глаза докладывали, что руки нет. Сегодня они сообщат другое. Возможно, голова наконец поверит хотя бы одному из вас.

Вельяминов поднёс культю к вырезу, остановился и снова отнял. Со второй попытки край рукава коснулся сукна. На третьей он вытянул предплечье за зеркалом и положил его на доску.

Я поправил его плечи. Здоровая кисть легла по другую сторону точно на такой же высоте. В отражении перед Вельяминовым находились две целые руки.

— Смотрите на правую, — попросил я. — Сначала только шевельните указательным пальцем.

Левый указательный палец дрогнул. Зеркальный правый повторил движение. Под тканью короткого рукава напряглись мышцы предплечья.

— Что-нибудь чувствуете?

— Будто палец двигается внутри кулака. Места ему нет.

— Не тяните силой. Ещё раз, медленнее.

Мы повторили движение. Потом добавили средний палец, безымянный, мизинец. Большой Вельяминов трогать отказался: именно его, по ощущениям, вдавило в середину ладони. Я не настаивал. Первые несколько минут мы занимались пальцами, которых не существовало, и следили за настоящей левой рукой.

Пот выступил у ротмистра на висках. Он дышал часто, временами закрывал глаза, и тогда я просил снова посмотреть в зеркало. Без зрения упражнение превращалось в прежнюю бесплодную попытку.

— Теперь сожмите левую руку, — сказал я. — Настолько, насколько уже сжата правая.

Пальцы медленно собрались в кулак. В стекле сжалась правая кисть. Вельяминов выругался сквозь зубы и попытался выдернуть культю, однако удержал её внутри. Он смотрел. Костяшки левой руки побелели, большой палец лёг поверх указательного. Я попросил ослабить давление совсем немного. Кулак в зеркале разжался на четверть.

Вельяминов судорожно вдохнул. Взгляд его метнулся ко мне и сразу вернулся к зеркалу.

— Мизинец отпустило.

Лебедев у окна перестал дышать громче пациента. Я поднял ладонь, предупреждая его молчать. Любое торжество сейчас разрушило бы внимание.

— Продолжайте. Смотрите на пальцы и раскрывайте их по одному.

Здоровая кисть дрожала. Мизинец выпрямился, следом безымянный. Средний застрял на половине движения. Вельяминов начал торопиться, лицо исказилось от боли.

Я велел вернуть пальцы в прежнее положение и остановиться. Он зло посмотрел на меня, но выполнил. Мы начали снова, медленнее. На этот раз каждый палец двигался отдельно, будто ротмистр заново учился владеть рукой после долгой болезни.

Средний палец разогнулся. Вельяминов прошептал, что ноготь вышел из ладони. Затем освободился указательный. Самым последним оставался большой, прижатый поперёк несуществующей кисти.

— Он не двигается, — сказал ротмистр. — Словно прибит.

— Поверните левую ладонь вверх. Очень медленно.

Он развернул руку. Зеркальная кисть открылась навстречу его взгляду. На коже не было следов, которых он ждал четыре года. Большой палец слегка отодвинулся.

Правое предплечье дёрнулось за стеклом. Вельяминов вскрикнул и тут же рассмеялся одним коротким выдохом.

— Пошёл. Сукин сын пошёл.

Мы отвели большой палец до конца. Потом Вельяминов раскрыл всю ладонь и прижал её к воображаемой поверхности стола. Отражение показывало спокойную правую руку с широко расставленными пальцами.

Несколько мгновений ничего не происходило. Ротмистр не шевелился, только смотрел в зеркало. Потом плечи его опустились. С лица ушло напряжение, державшее его с момента появления в доме.

— Боли нет, — произнёс он так тихо, что я сначала решил, будто ослышался. — Ладонь лежит открытая. Я её чувствую, но она больше не болит.

Лебедев подошёл ближе и спросил, уверен ли он. Вельяминов повернул голову, и отражённая кисть исчезла из центра взгляда. Испуг мгновенно вернулся. Я попросил снова смотреть на зеркало и несколько раз спокойно согнуть и разогнуть пальцы. Боль не возвращалась.

Это ещё не означало излечения. Эффект мог продержаться час, день или исчезнуть на лестнице. Мозг получил убедительную картинку, однако четыре года привычки одним утром не стирались.

Я показал Вельяминову, как повторять упражнение дома. Короб он мог заказать любому столяру, зеркало требовалось высокое и ровное, движения — одинаковые и неторопливые. При усилении боли следовало остановиться, дать руке покой и попробовать позже.

— Сколько я вам должен? — спросил он, всё ещё рассматривая отражение.

— Сегодня нисколько. Сначала посмотрим, вернётся ли приступ.

Вельяминов убрал руки из короба. Правая культя показалась из-за зеркала, и он невольно отвёл взгляд. Спазма не возникло. Ротмистр несколько раз согнул локоть, поднял предплечье и осторожно прижал к груди. Лицо оставалось спокойным.

— Вы нашли боль в зеркале и там её оставили, — сказал он.

Ротмистр поднялся, надел кожаный чехол и протянул мне левую руку. Рукопожатие вышло крепким. На пороге Вельяминов задержался и пообещал прислать столяра за размерами ящика. Заодно он намеревался привезти плату, поскольку лечение, за которое лекарь отказывается брать деньги, создавало дополнительные подозрения.

Фома проводил его к саням. Через открытую дверь в переднюю ворвался холодный воздух, донёсся стук трости о ступени и спокойный голос ротмистра. Я опёрся ладонями о стол.

Напряжение отпускало медленно. Опыт сработал почти так, как я помнил, и именно это пугало сильнее неудачи. Память из другой жизни снова выдала готовый ответ, но объяснить каждый шаг я не сумел бы ни Ломоносову, ни профессорам, ни самому Вельяминову. Лебедев стоял перед зеркалом и поочерёдно прятал руки за перегородку.

— Человек четыре года чувствовал сведённые пальцы, — задумчиво произнёс он. — Вы показали ему отражение, и пальцы разжались. Где же тогда была болезнь?

— В том месте, куда мы пока не умеем заглядывать.

— В душе?

— В голове. С душой пусть разбираются люди с лучшим образованием.

Доктор хотел спросить ещё, но из передней донеслись быстрые шаги. Дверь распахнулась прежде, чем Фома успел объявить посетителя.

На пороге появился полицейский нижний чин в тёмно-зелёном мундире и промокшей от снега треуголке. Он снял её, тяжело перевёл дыхание и оглядел нас. Лицо у него было серым, возле воротника темнело бурое пятно. Кровь успела подсохнуть и принадлежала явно другому человеку.

— Доктор здесь живёт? — спросил он. — Нужен лекарь. Сейчас же.

Лебедев шагнул к двери, однако сверху позвала Марья. Берестову с утра стало жарче, и оставлять его после камнесечения доктор не собирался. В доме уже ждали ещё трое больных, один с распухшим горлом и затруднённым дыханием.

— Я не могу уйти, — сказал Андрей Павлович. — Объясните, что случилось.

Полицейский посмотрел на меня. Он всё ещё сжимал треуголку обеими руками, и костяшки пальцев побелели.

Я взял со стола перевязочную сумку, проверил ножницы и пузырёк со спиртом. Зеркальный короб остался рядом с двумя отражёнными пустыми отделениями.

— Я пойду. Расскажите по пути.

Вместе мы выбежали на улицу, почти не касаясь ступеней. К тому мгновению, когда я оказался снаружи, служителя правопорядка пришлось догонять.

— Далеко? — спросил я, лёгким бегом догнав его у перекрёстка.

— У Синего моста. Там цирюльник комнату снимает и медициной понемногу занимается. Сегодня слуга человека к нему привёз, потом шум послышался. Внутри двое лежат, хозяин пропал. Один мёртвый, второй вроде дышал.

У перекрёстка ждали полицейские сани. Возница погнал лошадь сразу, едва мы уселись, и полозья запрыгали по замёрзшим колеям. Мой спутник представился капралом Гаврилой Сысоевым. Бурое пятно на его воротнике оставил слуга погибшего: тот пытался поднять хозяина, перепачкал руки и вцепился в первого, кто вошёл.

— Когда их нашли? — спросил я. — Сколько прошло времени?

— С четверть часа, может, больше. Хозяин дома послал мальчишку в полицию.

— Окна открыли? — спросил я. Сысоев покачал головой. Он боялся, что цирюльник вернётся и обвинит их в пропаже вещей, поэтому комнату заперли, возле двери оставили солдата. — Там чем-нибудь пахло? Постарайтесь вспомнить точно, даже если запах показался обычным.

— Водкой, лекарствами. Сладко ещё. Будто яблоки в погребе сгнили. Раньше я такого не чуял.

Вот тут я чуть не выругался и рявкнул вознице, чтобы тот торопился. Благо дом стоял в переулке за Мойкой, зажатый между двумя лавками. Сама комната оказалась на втором этаже, снималась второй год с исправной оплатой, отчего хозяин не сильно интересовался происходящим за дверьми.

Третьяков видел его около часа назад. Павел Семёнов сбежал вниз без шапки, оттолкнул служанку и исчез во дворе. Никто его останавливать не стал: мало ли чего торопится, но и сыск был не моим делом, отчего я взбежал по лестнице и рванул дверь на себя. В нос тут же ударил запах эфира. Пришлось намотать на лицо смоченное полотенце и войти внутрь, заранее предупредив, что если упаду, то за мной входить бессмысленно и нужно выбивать окна снаружи.

Я задержал дыхание и вошёл. Комната была длинной и тесной. Посередине стоял стол с привязанным к нему мужчиной, возле печи лежал второй человек. На полу блестела разлитая жидкость. Я прошёл к окну, сорвал задвижку и толкнул обе рамы наружу. Морозный воздух ворвался внутрь, поднял бумаги и заставил лампу мигнуть.

До неё оставалось три шага. Поднимать лампу было опаснее, чем погасить. Я набросил на стекло мокрое полотенце, прижал его и дождался, пока пламя исчезнет. Потом распахнул второе окно, вернулся к помощнику и ухватил его под мышки.

Он оказался совсем молодым, худым, в заляпанном фартуке. Тело безвольно тянулось по полу, голова запрокидывалась, каблуки цеплялись за доски. Возле порога мне помог Сысоев. Вдвоём мы выволокли парня на площадку и положили на снятую с петель дверь чулана.

— Одеяло под него. Голову набок. Остальные вниз, здесь нужен воздух, — распорядился я. — И уберите лампы со всей лестницы.

Толпа отступила на несколько ступеней. Сысоев остался рядом, купец застыл у стены и крестился. Я разрезал ворот рубахи помощника, положил пальцы на шею. Пульс находился с трудом: частый, слабый, временами пропадающий под пальцами. Дыхание напоминало редкие судорожные вздохи.

Рот был забит рвотой. Я обмотал пальцы полотном, разжал зубы рукоятью ложки и вычистил всё, до чего сумел добраться. Из глотки потянулась слизь с тёмными кровяными прожилками. Парень не кашлянул и даже не дёрнулся.

Я выдвинул его нижнюю челюсть, запрокинул голову и снова прислушался. Воздух прошёл с хрипом, грудь едва поднялась, затем застыла. Я попросил Сысоева удерживать челюсть и вытянул язык через сложенное полотно.

— Он умрёт? — спросил капрал. Голос у него стал тише, чем в доме Лебедева.

— Если будете отвлекать, узнаем быстро. Держите крепче и считайте вслух промежутки между вдохами.

Сысоев начал считать. Дошёл до двенадцати, затем грудь помощника дрогнула. Следующего вдоха не было до пятнадцати. Кожа вокруг губ оставалась серой, ресницы не шевелились.

Я зажал ему нос и выдохнул воздух в рот через чистый край полотна. Грудь поднялась. После второго выдоха из глотки снова донёсся влажный звук. Пришлось повернуть парня на бок, очистить рот и начать заново.

Толпа за спиной притихла. В восемнадцатом веке возвращать дыхание рот в рот считали то ли неприличием, то ли бессмысленной забавой. У меня не было времени объяснять, что приличия плохо заменяют кислород.

После нескольких вдохов пульс исчез. Я проверил шею ещё раз, приложил ухо к груди и начал давить ладонями на нижнюю часть грудины. Доска под телом скрипела, Сысоев сбивался со счёта, купец молился уже вслух. Тридцать нажатий, два вдоха. Потом снова.

На втором круге под пальцами мелькнул слабый толчок. На третьем помощник вздрогнул всем телом, закашлялся и выбросил на полотенце остатки рвоты. Я сразу повернул его набок. Кашель вышел тихим, мучительным, зато стал первым звуком, который действительно принадлежал живому человеку.

— Тише, парень. Дыши, — сказал я, удерживая его голову. — Больше от тебя пока ничего не требуется.

Я велел отнести его вниз, уложить на бок возле открытого окна и одного не оставлять ни в коем случае. На вопрос же о том, что делать с самим посетителем, я просто покачал головой, но наверх поднялся, пусть и по цвету лица можно было понять, что порог смерти он перейти успел.

Мужчине на столе было около двадцати пяти. Хороший камзол расстегнули, кружевное жабо лежало на стуле, светлые чулки оставались чистыми. Кожаные ремни удерживали запястья и бёдра. Судя по царапинам на коже, перед смертью он всё же пытался вырваться.

Тело уже остывало. Пульса не было, зрачки не реагировали на свет из окна. На нижней стороне шеи и возле ушей проступили тёмные пятна. Реанимация здесь лишь сломала бы рёбра покойнику.

Во рту зияла лунка на месте верхнего коренного зуба. Крови вытекло мало: несколько пятен на салфетке и тонкая дорожка на щеке. Зато глубже, возле глотки, лежала густая смесь крови и рвоты. Веки были припухшими, губы посинели.

— Зубом убили? — спросил Сысоев. Он стоял у окна и старался дышать только наружным воздухом.

— Щипцы сделали свою работу. Убило всё остальное. Он уснул слишком глубоко, его вырвало, а следить за дыханием оказалось некому.

— Помощник был рядом. Значит, он и должен был следить за господином.

— Ага, но и сам он от смеси пострадал.

Я развязал один ремень и осмотрел руку покойного. Ногти посинели, на пальцах не было крови. Под столом стоял таз, почти пустой. Возле него валялись щипцы с целым зубом между губками. Работа, ради которой всё затевалось, заняла бы у опытного цирюльника меньше минуты. Для смерти времени понадобилось больше.

На табурете у изголовья стояла машина. Кто-то попытался повторить мой аппарат по чужому описанию и тем материалам, которые нашлись поблизости. Медный сосуд соединили кожаным рукавом с жестяной маской. Внутрь набили губку, пропитанную жидкостью. Воздух должен был проходить через сосуд при каждом вдохе, однако отдельного отверстия для свежего воздуха не имелось. Человек снова и снова вдыхал содержимое мешка вместе с эфиром и собственным выдохом.

К крышке привязали карточку. Чернила расплылись от попавшей жидкости, но слова читались ясно: «Машина для безболезненного врачевания, устроенная по способу доктора Сверидова».

Я сорвал карточку и спрятал в карман прежде, чем Сысоев повернулся. Поступок был малодушным, зато имя на вещественном доказательстве могло превратить вызванного лекаря в соучастника быстрее, чем я успел бы произнести слово «подделка». Сначала требовалось понять, откуда они узнали достаточно для сборки машины.

Сам аппарат скрыть всё равно было невозможно. Сысоев подошёл ближе, рассмотрел маску и спросил, похожа ли она на изъятое у меня устройство. Я ответил, что сходство есть лишь в замысле. Телега тоже похожа на карету, если смотреть со стороны лошади.

— Значит, цирюльник сам придумал? — Капрал прищурился. — Удобно получается.

— Если бы он придумал сам, оставил бы отверстие для воздуха. Здесь собрали пересказ, пропустив каждое место, где следовало думать.

Возле машины стояли три склянки. Две были пусты, третья оставалась закупоренной наполовину. Я смочил жидкостью край полотна и сразу почувствовал жжение на пальцах. Эфир испарился быстро, оставив влажный след и едва заметную маслянистую кайму. Чистый препарат так себя вести не должен.

Запах тоже выдавал примеси. Сквозь знакомую сладость пробивалась кислота, рядом ощущалось что-то тяжёлое, почти сивушное. Перегонку торопили, жидкость плохо промыли и, скорее всего, не отделили воду. Павел Семёнов создал смесь, действие которой менялось от каждой ложки.

Я поставил склянку обратно и вытер пальцы мокрой тканью. Кожа покраснела. Даже короткого прикосновения хватило, чтобы понять: в дыхательные пути покойного вместе с эфиром отправили остатки кислоты.

— Это ваше лекарство? — спросил Сысоев.

Я качнул головой:

— Скорее похоже на моё.

Я согласился и попросил прежде найти все бумаги цирюльника. Если он действительно работал по чужим заметкам, там могли остаться имена следующих пациентов.

Мы начали с письменного стола. В верхнем ящике лежали счета за пиявок, порошки, крепкое вино и новые щипцы. Во втором нашлись письма от должников, два вырванных зуба в бумажных свёртках и кошелёк с серебром. Человек, собиравшийся бежать заранее, деньги бы забрал. Значит, Павел Семёнов понял, что натворил, только после смерти пациента.

Под стопкой старых объявлений обнаружилась тонкая тетрадь. Несколько страниц занимали описания больных, затем почерк менялся. Новый писец писал быстро, сокращал слова и оставлял широкие поля. Я узнал фразы раньше, чем понял источник.

«Доктор Фишер показал, что пары сладкого купоросного масла погружают больного в бесчувствие...» Дальше шло описание маски, стеклянного сосуда и наблюдения за дыханием Берестова. Некоторые слова передали неверно, числа перепутали, предупреждения сократили до двух строк. Всё выглядело как запись, сделанная со слов человека, который присутствовал на заседании Медицинской канцелярии и продавал копию тому, кто туда не попал.

Я перелистнул страницу. Возле нарисованного сосуда стояли пометки Павла Семёнова: сколько купоросного масла взять, сколько винного спирта добавить, как долго греть. Часть цифр он исправлял дважды. Последняя запись сообщала, что жидкость пришлось гнать ночью, поскольку господин Ладыгин обещал двойную плату за удаление зуба без боли.

Под ней находились две короткие строки. Почерк оставался ровным, словно речь шла об обычных расходах.

«Опыт первый. Мещанин Григорий Белов. Спал, кричал мало, очнулся исправно».

«Опыт второй. Пётр Артемьевич Ладыгин. Коренной зуб».

Я посмотрел на молодого дворянина. Второй опыт закончился на столе. Удача с первым пациентом убедила цирюльника, что все ошибки простительны. Такой вывод люди делали охотнее любых расчётов.

Дальше шёл список на ближайшие дни. Купцу собирались вправлять вывих, отставному поручику — удалять камень, ещё двум посетителям — рвать зубы. Возле каждого имени стояла сумма. Павел Семёнов уже принимал задатки и обещал сон без страданий.

Сысоев прочитал список через моё плечо и тихо выругался. Он забрал тетрадь, завернул в чистую бумагу и прижал печать. Я не спорил. Здесь находилось достаточно сведений, чтобы искать цирюльника, писца и людей, которым он успел продать смесь.

Снизу позвали: помощник пришёл в сознание. Мы нашли его в хозяйской гостиной. Парня уложили на ковёр возле окна, накрыли двумя одеялами и сунули к ногам тёплые кирпичи. Он дрожал, кашлял и смотрел вокруг совершенно бессмысленно. Хозяйка сидела рядом с тазом и отодвигалась при каждом его движении.

Я опустился на колени, проверил пульс и дыхание. Воздух входил в обе половины груди, справа слышался влажный хрип. После рвоты часть содержимого могла попасть глубже, поэтому считать его спасённым было рано.

— Как зовут? — спросил я. — Ответь полным именем и не торопись.

— Матвей... Матвей Корнеев, — выдавил он между вдохами. — Я у Павла Семёнова в ученье.

— Что помнишь последним? Начни с приезда господина и ничего не пропускай.

Матвей закрыл глаза. Хозяин велел держать маску, пока господин перестанет дёргаться. Ладыгин уснул быстро, но вскоре начал хрипеть. Павел Семёнов решил, что тот просыпается, и добавил жидкости на губку. Потом господина вырвало. Помощник снял маску, наклонился над ним и сам почувствовал дурноту.

— Окно почему не открыли? — спросил я. — Лампу зачем оставили гореть?

— Хозяин велел закрыть. От холода господин мог простыть, а с улицы люди заглядывали. Про огонь он ничего не говорил.

Матвей начал кашлять. Я повернул его набок и подождал, пока приступ закончится. На полотенце появилась жидкая слизь без свежей крови. Это давало некоторую надежду.

— Где Павел Семёнов взял записи? — продолжил Сысоев. — Кто принёс тетрадь?

Парень помнил худого молодого человека в канцелярском кафтане. Тот приходил вечером, долго торговался с хозяином и ушёл с деньгами. Имени Матвей не слышал. Спустя два дня Павел Семёнов начал собирать машину, уверяя, что столичные учёные уже всё испытали, а разрешения нужны только тем, кто боится заработать самостоятельно.

— Жидкость он сам изготовил? — спросил я. — Кто помогал при перегонке?

— Я держал сосуды. Первый раз всё было прозрачное. Нынче мутилось, но господин приехал раньше. Хозяин сказал, что сойдёт.

После этих слов Матвей отвернулся и заплакал. Слёзы текли молча, плечи тряслись под одеялом. Ему едва исполнилось семнадцать, и несколько минут назад он сам лежал рядом с мёртвым. Вины это не отменяло. Только делало её сложнее.

Я попросил Сысоева отложить допрос до вечера. Парню требовались тепло, покой и постоянный присмотр. При усилении одышки его следовало немедленно доставить к Лебедеву. Капрал согласился после того, как я пообещал письменно перечислить признаки ухудшения.

В передней появился слуга Ладыгина. На его манжетах засохла кровь, лицо стало белее снега. Он спросил, можно ли везти господина домой и что говорить матери. Ни один университет не учил отвечать на вторую часть.

Я объяснил, что Пётр Артемьевич умер до нашего прибытия. Зуб удалили успешно, но во время сна дыхательные пути закрылись рвотой и кровью. Слуга слушал, не мигая, затем спросил, мучился ли хозяин.

— Сознания он, вероятнее всего, не вернул, — сказал я. — Страх и боль пришлись на минуты до сна. После он уже ничего не понимал.

Это было всё утешение, которое позволял осмотр. Слуга поклонился и ушёл наверх вместе с двумя людьми. Вскоре над лестницей раздался женский крик: приехала родственница погибшего. Дом окончательно перестал быть местом, где можно спокойно собирать показания.

Сысоев распорядился вынести тело, опечатать комнаты и выставить караул. Я напомнил, что разлитую жидкость нельзя смывать возле огня и что печь сегодня лучше не топить. Капрал записал предупреждение на обороте старого счёта, потом посмотрел на меня с подозрением.

— Вы слишком хорошо знаете, что здесь делали, Борис Петрович. Подьячему это не понравится.

— Мне самому не нравится сильнее. Аппарат собирали по рассказу о моей операции. Если хотите узнать источник, ищите писца, присутствовавшего при заседании или получившего протокол.

— А если цирюльник учился у вас? Подьячий наверняка начнёт именно с этого вопроса.

— Тогда ему пришлось бы знать хотя бы одно правило из тех, которые он нарушил. Найдёте Павла Семёнова — спросите, видел ли он меня прежде. Ответ вас разочарует, зато сократит запись.

Сысоев хмыкнул. Он велел солдату проводить Матвея в полицейскую часть, как только тот сможет сидеть, и пообещал прислать за мной подьячего. Я оставил адрес Лебедева и поднялся в последний раз.

Эфирный запах почти исчез. Мороз успел покрыть инеем края лужи, бумаги лежали под снегом, который надуло через окно. Пустая маска на конце кожаного рукава смотрела в потолок. Рядом темнели ремни на столе и аккуратно вырванный зуб.

Я провёл первую операцию над Берестовым без разрешения. Разница казалась очевидной: я знал, чего опасаться, следил за каждым вдохом, держал рядом помощь и остановился, когда дыхание исчезло. Для погибшего Ладыгина эта разница уже ничего не значила. Его убила копия моего способа, собранная по словам моего помощника и проверенная чужим первым успехом.

Секрет больше мне не принадлежал. Возможно, никогда и не принадлежал. Эфир открыли задолго до моего рождения, стекло выдували без моих советов, врачи искали способ выключить боль веками. Я лишь соединил известные части раньше положенного времени и решил, что сумею удержать результат в одной комнате.

Закрытая дверь оказалась плохим замком. Сквозь неё прошли слухи, затем протокол, чертёж и обрывки предупреждений. Самые важные части потерялись первыми. Так всегда случалось с пересказами: чудо сохранялось, цена исчезала.

В кармане шуршала карточка с моим именем. Я достал её и снова прочитал надпись. Павел Семёнов продавал не эфир. Он продавал способ доктора Сверидова, уже признанный успешным в чужом пересказе. Если завтра в другом конце Петербурга погибнет ещё один человек, фамилия на новой карточке останется той же.

Можно было требовать запрета, искать писца и запирать записи под двумя печатями. Это остановило бы Павла Семёнова, если его поймают. Следующий цирюльник соберёт машину по слухам, а следующий аптекарь перегонит жидкость по запаху. Каждый удачный опыт станет рекламой, каждая смерть — поводом прятать тело.

Оставался другой путь. Сделать правильный способ доступнее подделки. Описать очистку, проверку каждой партии, подачу свежего воздуха, наблюдение за дыханием и действия при рвоте. Потребовать, чтобы эфир применяли только обученные люди и при свидетелях. Для этого нужны были лаборатория, печать и учреждение, которое я ещё вчера считал главным препятствием.

Этим учреждением могла стать только Медицинская канцелярия. Признание вышло неприятным. Бюрократия продолжала тормозить работу, профессора продолжали защищать свои кресла, Иван Сергеевич продолжал собирать сведения с улыбкой вежливого палача. Однако только у них имелись весы, люди и право разослать правила дальше одной петербургской улицы.

Я вернулся к Сысоеву и попросил передать Фишеру: утром ему понадобятся протокол заседания, список всех писцов, имевших к нему доступ, и время для разговора. Капрал спросил, с чего Медицинская канцелярия станет выполнять просьбы человека, которого вчера едва не признала шарлатаном.

— Потому что сегодня у неё появился первый труп, — ответил я. — Если промедлим, он останется первым только по счёту.

До дома Лебедева я добрался затемно. Снег набился за ворот, пальцы всё ещё пахли кислой дрянью из склянки Павла Семёнова, а в голове по кругу шёл список его будущих пациентов. Хотелось вымыться, переодеться и хотя бы час провести без чужой смерти перед глазами, но желания слишком часто не пересекаются с реальностью. А реальность вновь требовала моей помощи.

Стоило мне только войти внутрь, как меня едва чуть не сбила Марья.

— Ребёнок задыхается. Андрей Павлович велел послать за вами, но мальчишка ещё не вернулся. Мы уже думали, что придётся искать по всему городу.

На скамье возле стены сидела женщина в распахнутой шубе. Она прижимала к груди шерстяную шапку и шептала одну молитву за другой, всякий раз сбиваясь на середине. Рядом стоял мужчина с руками переплётчика, пытаясь успокоить супругу.

Я вошёл туда, не снимая кафтана. Мальчику было лет шесть. Он сидел на кушетке, опираясь ладонями о матрас, и тянул голову вперёд, будто пытался достать ртом воздух. Каждый вдох проходил с протяжным свистом. Ямка над грудиной проваливалась, рёбра проступали под рубахой, губы отливали серым.

Лебедев держал возле его рта серебряное зеркало. Стекло покрывалось слабым пятном и снова очищалось.

— Савва Костин, — сказал доктор. — Болен четвёртый день. Сначала жар и горло, сегодня к вечеру стало теснить дыхание. Я пробовал снять налёт губкой. Под ним кровь, плёнка сидит крепко.

Я попросил свечу, открыл ребёнку рот и прижал язык рукоятью ложки. Миндалины, мягкое нёбо и задняя стенка глотки были затянуты грязно-серой плёнкой. Края уходили ниже, к гортани, а дыхание имело сладковато-гнилостный запах.

Дифтерия. Здесь её называли злокачественной жабой, горлянкой и ещё десятком имён. Название ничего не меняло. Сыворотку создадут больше чем через столетие, до антибиотиков оставалось ещё дольше. Но кое-что я сделать всё же смогу.

— Сколько времени? — спросил Лебедев. Он смотрел на втяжение между рёбрами и понимал ответ почти так же хорошо, как я.

— Счёт идёт на минуты. Нужна трахеотомия.

У Лебедева имелся старый набор для такой операции. Он купил его у немецкого хирурга десять лет назад и ни разу не решился использовать. В деревянном футляре лежали короткий нож, два тупых крючка, расширитель и изогнутая серебряная канюля. Внутренняя трубка вынималась для очистки. Шотландский хирург додумался до простой вещи раньше многих последователей; слизь в дыхательных путях не уважала авторитетов и быстро забивала любой металл.

Я отправил Марью кипятить инструменты и воду. Лебедеву велел перенести стол к окну и собрать чистое полотно. Потом вышел к родителям. Я объяснил коротко. Горло Саввы перекрывает плотная плёнка. Через несколько минут воздух может перестать проходить совсем. Разрез на шее позволит вставить трубку ниже препятствия. Да, операция может выйти смертельной, но без неё шансов почти не оставалось.

Родители несколько мгновений смотрели на меня, потом друг на друга. Наконец, отец собрался с силами и кивнул. Я едва слышимо выдохнул и запер пред их лицом дверь, даже не став слушать просьбы остаться с сыном. Слишком много паникующие родители могли принести проблем, а пациент без того тяжелый.

Савву уложили на спину. Под плечи подложили свёрнутое одеяло, голову удерживал Лебедев. Двое слуг прижали руки и ноги. Мальчик сразу начал метаться; лёжа дышать стало тяжелее. Свист превратился в хрип, кожа вокруг губ потемнела.

Я провёл пальцем от щитовидного хряща вниз, нащупал кольца трахеи. У ребёнка всё оказалось меньше, мягче и подвижнее, чем хотелось. На коже углём наметил среднюю линию.

— Савва, слушай только меня, — сказал я. — Сейчас будет больно, но ты держись. Руками ничего не трогай, даже если сильно захочешь.

Он едва заметно кивнул. Воздух уже не позволял ему тратить силы на плач.

Я промыл шею спиртом и сделал вертикальный разрез. Савва выгнулся, слуги удержали его. Кровь выступила сразу, хотя крупных сосудов нож не задел. Я раздвигал ткани тупо, крючками, всё время возвращаясь к средней линии. Торопливость могла увести к сонной артерии или вскрыть щитовидную железу; осторожность могла отнять последние секунды.

Лебедев промокал кровь и называл дыхание. Сначала вдохи шли часто, затем между ними появились паузы. На третьей паузе грудь поднялась только после судорожного рывка.

Белёсая трахея показалась в глубине раны. Она двигалась под пальцем при каждом усилии ребёнка. Я закрепил её двумя крючками, дождался нового вдоха и ввёл нож между кольцами.

Из отверстия ударил воздух с кровью и густой слизью. Савва закашлялся через разрез, забрызгав мне руки. Я расширил отверстие, ввёл наружную канюлю, вынул проводник и вставил внутреннюю трубку.

Первый вдох прошёл свободно. Грудь поднялась, свист исчез, но всего лишь на короткое мгновение. Ребёнок дёрнулся, и внутри серебряной трубки поднялась серая масса, смешанная с кровью, закрывая просвет. Плёнка оторвалась ниже гортани и вошла в канюлю, словно пробка.

Я выдернул внутреннюю трубку. Сгусток сидел в ней плотно и тянулся глубже. Тонкими щипцами удалось захватить край. Плёнка рвалась, скользила, снова уходила внутрь. Лебедев держал наружную канюлю, чтобы та не вышла из свежей раны.

— Перо, самое длинное, и мокрое полотно, — потребовал я. Марья уже подала оба предмета, будто успела услышать мысль раньше слов.

Я обернул гусиное перо тонкой полосой ткани, ввёл через канюлю и провернул. На конце показалась густая слизь. Савва закашлялся, из отверстия вылетел серый обрывок длиной с палец. Следом пришёл резкий вдох.

Я очистил внутреннюю трубку в горячей воде, вернул её на место и закрепил ленты на шее. Воздух проходил. Губы медленно розовели, плечи опустились. Мальчик больше не рвался из рук; он лежал с закрытыми глазами и дышал через серебро.

Лебедев отпустил голову и только тогда заметил кровь на своём рукаве. Её было немного, основная часть принадлежала плёнке и слизистой. Он хотел объявить операцию удачной, но я остановил его взглядом.

Первые минуты мы выиграли. Болезнь продолжала снимать плёнку со стенок гортани, выделения продолжали идти, канюля могла закупориться снова. Даже при свободном дыхании яд болезни уже находился в крови и мог ударить по сердцу. Объяснить последнее языком этой эпохи оказалось труднее, чем вскрыть трахею.

Я показал Марье, как удерживать наружную трубку, вынимать внутреннюю, промывать её горячей водой и возвращать на место. Возле постели поставили две одинаковые миски, щипцы, перья, чистые полосы полотна и часы. Каждые несколько минут следовало слушать воздух у канюли, следить за цветом губ и записывать пульс. При хрипе трубку очищать сразу, при остановке дыхания звать нас и вдувать воздух через неё.

— Дежурного менять раз в два часа, — сказал я. — Один человек не выдержит всю ночь. Родителей можно по одному, но к трубке не прикасаться. После каждого касания руки мыть щёлоком.

Лебедев напомнил, что я сам едва стою. Я посмотрел на часы. С момента приезда полицейского прошло меньше половины суток, хотя по ощущениям Петербург успел дважды сменить население.

Авдотью впустили к сыну. Она остановилась возле постели, увидела разрез и серебряную дугу на шее, потом прижала кулак ко рту. Савва открыл глаза. Говорить он не мог, зато узнал мать и пошевелил пальцами. Этого хватило, чтобы она опустилась на колени.

Я оставил их на несколько минут и пошёл писать две записки. Фишеру сообщил о погибшем Ладыгине, загрязнённом эфире и краже протокола. Ломоносову написал ещё короче: «Ваше предложение делиться знаниями принято. Причина лежит в морге. Нужны вы и ваши весы утром у Лебедева». Записки отправили с разными посыльными.

Остаток ночи прошёл возле канюли. Дважды внутренняя трубка забивалась слизью, один раз в ней оказался новый кусок плёнки. Марья справилась со второй очисткой сама. Савва пил воду по каплям, лихорадка держалась, пульс оставался слишком частым. К рассвету он уснул, продолжая дышать ровно и тихо.

Операция подарила ему несколько часов. Я не знал, сколько ещё удастся купить. В прежней жизни такое признание звучало бы поражением. Здесь несколько часов могли стать единственным лекарством, которое имелось в наличии.

Фишер приехал первым. Он принёс под мышкой запечатанный протокол заседания и выглядел так, словно всю дорогу придумывал оправдания. Увидев карточку с моим именем, сел без приглашения.

— Я говорил только перед членами канцелярии, — начал он. — Записи после заседания отдал Ивану Сергеевичу. Копию велели изготовить для архива. Клянусь, Борис Петрович, цирюльникам я ничего не продавал.

— Поэтому вы здесь, а не в караульне. Список писцов принесли? — Я подвинул ему тетрадь Павла Семёнова.

Доступ к протоколу имели четверо: секретарь, два переписчика и молодой писарь, который переносил бумаги между комнатами. Последний, Семён Жилин, уже третий день не являлся на службу. Фишер считал это доказательством. Я считал это хорошим поводом искать человека, сохраняя возможность обнаружить обычную пьянку.

Ломоносов появился через полчаса. С ним пришёл слуга, нёсший ящик с весами, стеклянными чашками, бумажными полосками и небольшим перегонным прибором. Михаил Васильевич снял шубу, посмотрел на моё лицо и сообщил, что предложение следовало принимать раньше. Потом из соседней комнаты донёсся кашель через металлическую трубку, и он сразу забыл об упрёке.

Я показал ему Савву. Ломоносов долго рассматривал канюлю, попросил вынуть внутреннюю часть и проверил, как она соединяется с наружной. Мальчика он не расспрашивал. Положил два пальца на запястье, посчитал пульс, посмотрел записи за ночь и тихо произнёс, что успели мы чудом.

Мы устроились в мастерской. Огонь в печи погасили, окно открыли, лампы вынесли в коридор. После вчерашней комнаты Ладыгина я предпочитал исследовать эфир при свете зимнего утра. Ломоносов одобрил предосторожность и поставил перегонную колбу в сосуд с тёплой водой. Прямого пламени возле образца он допускать не собирался.

Сначала сравнили вес равных объёмов. Жидкость Павла Семёнова оказалась тяжелее чистого эфира Фишера. Потом капнули её на синюю бумагу, окрашенную растительным настоем. Полоска покраснела. После добавления сухой поташной соли смесь зашипела. В ней оставалась кислота.

Ломоносов разделил образец на несколько малых частей. Одна почти исчезла с тёплого стекла и оставила резкий эфирный запах. Другая испарялась медленнее. На дне третьей после осторожного нагревания осталась мутная маслянистая капля с тёмными хлопьями.

— Вода, кислота, дурной спирт и всё, что попало в сосуд с грязью, — подвёл итог Фишер. Он растёр остаток стеклянной палочкой и поморщился. — Такую смесь нельзя давать даже по каплям от колик.

— Лекарством её назвать нельзя, — сказал я. — Перед нами яд, в котором доля самого опасного меняется от глотка к глотку. Первая порция способна почти не подействовать, следующая остановит дыхание.

Михаил Васильевич поправил, что слово «яд» слишком удобно: чистый эфир при избытке сделает то же самое. Разница лежала в возможности повторить результат. Здесь лёгкие частицы уходили первыми, тяжёлые оставались, кислота обжигала ткани, а количество воды меняло испарение. Два человека, смочившие одинаковые губки из одной склянки, могли получить разные средства.

Он взял карточку Павла Семёнова щипцами и приблизил к окну. Бумагу украшала гравированная рамка, в углу стояло изображение узкой гранёной склянки. Такая же форма повторялась на полях тетради.

Фишер узнал её. Полгода назад Медицинская канцелярия заказывала похожие сосуды для аптек: плоские грани позволяли укладывать их в ящики, длинная шейка уменьшала испарение. Заказ выполнил торговец стеклом Рогов в Апраксином дворе. Большинство аптек брало сосуды ящиками, цирюльники покупали по одному или два.

Сысоев явился, когда мы ещё обсуждали список писцов. Он сообщил, что Павла Семёнова задержали утром у заставы. Цирюльник признал покупку записей и назвал человека, который снабдил его первой склянкой. Имя он знал только по вывеске: «лекарский помощник Ефремов». Адреса у него не было.

Через час мы стояли в лавке Рогова. Торговец сначала помнил сотни покупателей и ни одного лица. Печать Медицинской канцелярии заметно улучшила память. Гранёные склянки он действительно продавал многим, но один человек за последние недели приходил четыре раза. Брал малыми партиями, требовал тёмное стекло и приносил обратно пустые ящики, чтобы соседи не видели товара. Звали его Афанасием Ефремовым. Расплачивался серебром, счета просил не писать.

Посыльный Рогова однажды отвозил заказ в подвал возле Екатерингофской дороги. Там принимали людей по вечерам. Окна закрывали ставнями, на двери висела табличка о починке хирургических инструментов. Фишер слышал об этом месте: после драк и неудачных дуэлей туда обращались те, кому не хотелось объяснять раны полицейскому лекарю. Ефремов прежде служил помощником при полковом цирюльнике, затем исчез вместе с частью казённых инструментов.

Ломоносов потребовал сперва осмотреть подвал снаружи и перекрыть выходы. Сысоев заверил, что полиция умеет входить в дома без помощи профессора химии. Михаил Васильевич ответил: умение входить он не оспаривает, его тревожит способность выходить из горящего помещения. После этого капрал согласился взять только четверых людей и запретить им пользоваться огнём.

Я собрал сумку. Положил перевязочный материал, ножницы, две лигатуры, пузырёк спирта и деревянную закрутку с широкой тесьмой. Фишер спросил, зачем лекарю ехать на задержание. Вчера в комнате Павла Семёнова лежали два человека, и полиция нашла меня позже беды. Сегодня я хотел оказаться раньше.

К полудню мороз усилился. Подвал находился под домом канатного мастера, в стороне от улицы. Одно окно выходило в узкий двор и было закрыто досками, второе смотрело в канаву. Из щелей тянулся пар. Возле чёрного хода Сысоев оставил двух солдат, ещё двоих повёл к главной двери.

Через доски я уловил сладкий запах. Он смешивался с дымом, горячим металлом и чем-то прогорклым. Ефремов гнал новую партию прямо сейчас.

Сысоев постучал рукоятью сабли и объявил, что принёс раненого. За дверью затихли шаги. Засов отодвинулся, створка открылась на ладонь. Капрал ударил плечом, человек внутри отлетел к стене.

Мы спустились по трём ступеням в низкую комнату. Возле печи стоял стол с ретортой. Трубка уходила в приёмную склянку, поставленную в таз с потемневшей водой. Пламя вырывалось из щели поддувала. На полках теснились маски, ножи, зубные щипцы и десятки тех самых гранёных сосудов.

Афанасий Ефремов оказался сухим мужчиной с обожжёнными бровями. Он держал в руке железные щипцы. У дальней стены его помощник торопливо сгребал бумаги в мешок.

Сысоев велел обоим отойти от печи и поднять руки. Помощник подчинился. Ефремов посмотрел на дверь, на солдат, затем узнал меня.

— Сверидов, — произнёс он. — Значит, сам пожаловал смотреть, как работают по его способу.

— Отойдите от стола. В колбе эфирные пары, рядом открытое пламя. Одно неверное движение сожжёт всех в подвале.

Он усмехнулся и заявил, что знает своё ремесло. Правая рука при этом сжимала щипцы всё сильнее. Сысоев шагнул к нему. Ефремов отступил, задел локтем стойку, и стеклянная трубка треснула.

Приёмная склянка упала первой. Она ударилась о край таза, разлетелась, жидкость плеснула по столу и на пол. Резкий запах хлынул к печи. Я успел крикнуть, чтобы все легли.

Огонь прошёл по полу голубой полосой и сразу поднялся стеной. Хлопок ударил по ушам. Полицейский Егор Чернецов прикрыл лицо руками; на нём вспыхнули рукава. Его отбросило на перевёрнутый стул. Ефремов исчез за пламенем, помощник бросился к задней двери.

Я сбил Чернецова на пол и накрыл его шерстяным кафтаном. Он кричал и пытался вырвать руки. Под тканью огонь погас, зато из правого предплечья толчками шла кровь: осколок стекла разрезал руку почти до кости.

Сысоев повалил Ефремова возле печи. Двое солдат вытащили помощника во двор. Пламя уже лизало полки, нагревало закрытые склянки. Одна лопнула с сухим треском.

— Все наружу! — крикнул я. — Здесь сейчас начнут рваться сосуды.

Чернецов не мог подняться. Я протащил его к ступеням за ворот рубахи, Сысоев подхватил за пояс. Во дворе солдаты уложили его на снег. Я запретил засыпать ожоги и занялся кровью.

Выше раны затянул широкую тесьму, вставил деревянную рукоять и повернул. Струя ослабла, потом остановилась. Время наложения пришлось написать углём прямо на белой манжете. Кожа обеих кистей покраснела и покрылась пузырями, на правой местами сходила лоскутами. Мы осторожно поливали руки прохладной водой из ведра, прикрывая рану чистым полотном.

Из подвала вынесли Ефремова. Волосы у него опалило, на щеке темнел ожог, но ходил он сам. Он смотрел на дым, валивший из двери, с такой обидой, словно полиция испортила удачный опыт.

Жильцов вывели на улицу. Канатный мастер и соседи таскали воду цепью от колодца. Тушить спиртовую смесь водой в подвале было плохой затеей, зато загоревшееся дерево другого выбора не оставляло. Сысоев велел заложить дверь мокрыми рогожами и лить воду на потолок со стороны первого этажа. Через несколько минут пламя стало слабее. Дом устоял.

Чернецова отправили к Лебедеву в полицейских санях. Закрутку я ослабил после того, как Сысоев наложил давящую повязку поверх раны. Кровь снова проступила, но уже не била. Тесьму оставили рядом на случай, если сосуд откроется в дороге.

Уцелевшие бумаги собрали во дворе. В мешке помощника лежали копии протокола, чертёж маски, список покупателей и расписка Семёна Жилина. Писарь получил пятнадцать рублей за «верное описание способа доктора Сверидова со всеми мерами». Мер оказалось меньше, чем обещала расписка.

Ефремова допрашивали в комнате при полицейской части. Сысоев посадил его у холодной печи, связал руки и поставил на стол обгоревший мешок. Я остался у двери. Фишер приехал позже и подтвердил почерк Жилина на служебных копиях.

Ефремов признал покупку сразу. Жилин рассказал ему об операции Берестова: больной уснул, камень извлекли, через несколько дней он смог сидеть и принимать посетителей. В канцелярии спорили о законности, однако никто не отрицал результата. Для Ефремова этого хватило.

Он несколько раз очищал жидкость, пробовал пары на собаках, затем усыпил раненого контрабандиста, которому вынимал пулю из плеча. Человек выжил. После второго успеха Ефремов продал запись Павлу Семёнову и ещё двум цирюльникам. Убийцей он себя не считал. Ладыгин умер в чужой комнате, Павел нарушил правила, а сам способ уже прошёл проверку на государственном чиновнике.

— Берестов дышать перестал, — сказал Фишер. Он сжал край стола, вспоминая, как держал язык пациента. — Мы едва его вернули.

— И всё же вернули, — ответил Ефремов. — После того в канцелярии вас слушали, записывали и спорили, кому достанется честь. Если средство было сырым, зачем пустили слух по столице? Если готовым, отчего применять дозволено только вам?

Сысоев велел ему отвечать на вопросы, а свои оставить для суда. Ефремов повернулся ко мне. Ожог на щеке блестел, голос оставался спокойным.

— Скажите сами, доктор. Чем ваш первый опыт над Берестовым отличался от нашего? У вас бумага красивее? Или один живой чиновник превращает риск в науку?

Ответов имелось много. До Берестова я испытывал эфир на животных и на себе. Я предупредил больного о смерти и оставил ему выбор. В комнате были свежий воздух, люди у головы, записи каждого вдоха и средства для помощи. Эфир прошёл повторную очистку. За дыханием следили непрерывно.

Эти различия спасли Берестова. Они были важны. Вопрос всё равно попал точно.

Я не знал безопасной дозы. Не умел получать одинаковые партии. Не имел разрешения и выбрал первого больного сам. Когда дыхание остановилось, нас спасли подготовка, быстрая реакция и удача. После операции я спрятал записи в мастерской, надеясь сначала довести способ до совершенства. Снаружи люди увидели только чиновника, который уснул перед ножом и проснулся без боли.

Ефремов повторил видимую часть. Павел Семёнов повторил его повторение. На каждом шаге исчезали предупреждения, зато уверенность становилась громче.

— Мой опыт отличался тем, что я лучше понимал опасность, — произнёс я. — Этого оказалось достаточно для Берестова и недостаточно для Ладыгина. Ваш вопрос справедливее, чем вам поможет на суде.

Сысоев нахмурился. Фишер уставился в бумаги. Ефремов впервые перестал усмехаться.

Я попросил перечислить всех покупателей, пациентов и места хранения жидкости. Он потребовал обещать, что признание облегчит участь. Обещаний я не давал, зато сообщил: следующая смерть добавит к его делу ещё одно имя. После долгой паузы Ефремов начал говорить.

К вечеру список занял три листа. Полицейские разъехались по адресам, Фишер отправился в канцелярию искать Жилина, а я вернулся к Лебедеву.

Чернецов лежал в гостевой комнате. Порез на предплечье Лебедев перевязал, движение пальцев сохранилось. Ожоги выглядели тяжёлыми, особенно на правой кисти, но глубокого обугливания не было. Капрал Сысоев оставил возле него солдата и обещал прислать деньги на лечение. Для полиции это почти считалось нежностью.

Савва всё ещё дышал через канюлю. За день её очищали девять раз. Жар усилился, ребёнок стал слабее, однако губы оставались розовыми, воздух проходил свободно. Авдотья научилась держать миску и подавать Марье чистую внутреннюю трубку. Антон сидел у стены, сжимая переплётный нож в ножнах, словно полезный инструмент мог защитить сына от болезни.

Я проверил канюлю, сменил повязку и вернулся в мастерскую. На столе лежали мои записи: первые опыты на крысах, испытание на себе, дыхание Берестова, чертёж маски, замечания после остановки дыхания, три неудачные перегонки морфия. До сегодняшнего дня я делил их на сведения, которыми можно поделиться, и сведения, которые следует удержать.

Такое деление больше не работало. Секрет уже вышел на улицу, только вышел изуродованным. Пытаться вернуть его означало оставить подражателям обрывки, слухи и право заполнять пустоты догадками.

Я разложил листы по порядку. В начало положил описание очистки и проверки каждой партии. Следом — устройство маски, приток свежего воздуха, запрет огня, постоянный счёт дыхания, положение головы и помощь при рвоте. Отдельный лист отвёл остановке дыхания. Сверху написал крупнее, чем обычно: «Средство не применять без человека, отвечающего только за дыхание».

Перо царапало бумагу, пальцы быстро устали. За стеной тихо посвистывал воздух в серебряной трубке Саввы. Из гостевой доносился стон обожжённого Чернецова. Оба звука напоминали, сколько стоит пропущенная строка.

Ломоносов пришёл после заката. Он принёс известие, что канцелярия готова собраться утром: смерть дворянина и пожар оказались убедительнее прежних просьб. Я передал ему всю стопку.

— Здесь всё, что мы знаем об эфире, включая ошибки, — сказал я. — Завтра это получит канцелярия. Потом нужно напечатать правила и разослать их врачам, хирургам и аптекам. Чем скорее правильный способ станет доступен, тем труднее будет продавать тайну.

Михаил Васильевич пролистал первые страницы и задержался на описании остановки дыхания Берестова. Он напомнил, что открытые записи дадут новым людям возможность повторить опыт. Я согласился. Возможность у них уже была, только вот важных знаний не хватало.

— Значит, хотите отдать своё преимущество, — произнёс он. Вопроса в голосе не слышалось, только проверка окончательного решения.

Я посмотрел на закопчённую карточку Павла Семёнова, лежавшую возле чернильницы. Моё имя на ней уцелело лучше человека, которым его прикрывали.

— Преимущество, из-за которого другие работают вслепую, слишком похоже на соучастие в убийстве. А я, знаете ли, не большой любитель копить список смертей на своём счету. Пусть повторяют способ, но сначала сделаем так, чтобы они могли повторить и меры безопасности.

Ломоносов собрал листы, перевязал их шнуром и поставил на узле свою печать. Утром предстояло убедить Медицинскую канцелярию, что запрещать эфир уже поздно, а скрывать его устройство опаснее самого вещества. На этот раз я собирался спорить за право работать вместе.

В Медицинскую канцелярию я снова пришёл сам. Это обстоятельство следовало бы счесть признаком возросшего доверия к учреждению, однако двое солдат у дверей всё равно проверили моё имя по списку, а писарь отобрал чернильницу, словно я собирался утопить в ней кого-нибудь из профессоров.

В зале уже стоял аппарат. Его отмыли от копоти, сменили обгоревшую тесьму и поставили посреди стола рядом с тремя склянками. В одной находился эфир Фишера, две другие привезли из комнат Ладыгина и подвала Ефремова. Мутные остатки чужих опытов выглядели убедительнее любой моей речи.

Ломоносов сидел у окна с запечатанной стопкой записей. Напротив расположились Рейзер, Крузе, Шиллинг и ещё несколько членов канцелярии. Фишер выбрал место у двери. После побега писаря Жилина он выглядел человеком, который заранее оставил себе свободный путь к отступлению.

Рейзер открыл заседание перечислением последствий. Один дворянин погиб, полицейский получил ожоги, в городе нашли ещё два адреса, где собирались применять неизвестную смесь. Затем он предложил объявить усыпление эфиром незаконным и карать за него как за умышленное причинение вреда.

Крузе поддержал запрет. По его мнению, способ невозможно было доверить хирургам, если даже его создатель однажды остановил дыхание больного. Шиллинг добавил, что государство обязано пресечь опасное увлечение прежде, чем оно доберётся до госпиталей.

— До госпиталей оно уже добралось, — сказал я. — Жилин продал копии трём людям. Ефремов успел перепродать их дальше. Мы знаем лишь тех, кого назвали на допросе.

Рейзер возразил, что тем более следует изъять записи и уничтожить аппараты. Он говорил уверенно, будто эфир исчезнет вместе с казённой бумагой. На столе перед ним лежала склянка вещества, описанного химиками задолго до моего рождения в этом мире.

Я напомнил, что жидкость умеют получать аптекари, а маску можно собрать из жести, ткани и трубки. Для тайного опыта хватит слуха о человеке, который уснул перед ножом и проснулся без боли. Запрет добавит к этому слуху цену и заставит подражателей прятать неудачи.

— Вы предлагаете разрешить то, что уже убило человека? — спросил Крузе. Он положил ладонь на протокол смерти, заранее выбрав самый тяжёлый довод.

— Я предлагаю признать, что приказ не вернёт Ладыгина и не отнимет у аптекарей перегонные сосуды. Его убила цепь ошибок: грязная жидкость, закрытая комната, отсутствие человека у головы, рвота и открытый огонь. Мы можем описать эту цепь так подробно, чтобы повторить её стало труднее.

Шиллинг заметил, что преступники редко читают наставления. Я согласился: преступники редко просят разрешения у канцелярии. Порядок требовался врачам и хирургам, которые сейчас получали сведения от торговцев, писарей и удачливых шарлатанов.

Ломоносов развязал шнур на записях. Он не стал защищать меня и начал с того, что опыт над Берестовым тоже нельзя признать достаточным. Одна удачная операция доказывала возможность обезболивания, но ничего не говорила об одинаковости смеси, границах применения и обучении помощников.

После этого он взял мутную склянку Ефремова и поставил рядом с чистой. Разница была видна даже человеку, который никогда не держал реторты.

— Перед вами два пути, господа, — произнёс Михаил Васильевич. — В одном случае мы оставляем способ на рынке тайн, где мерой служит жадность продавца. В другом исследуем его открыто и делаем верное приготовление проще ошибочного. Закрыть знание, которое уже продаётся, невозможно. Можно лишь решить, кто объяснит его первым.

Он предложил создать при канцелярии временную лабораторию, проверить получение эфира несколькими последовательными опытами и составить правила для врачей. Руководить работой должен был я. Последнее предложение вызвало больше сопротивления, чем весь разговор о смерти Ладыгина.

Рейзер напомнил о моём сомнительном положении в столице. Крузе указал, что я не состоял в штате канцелярии. Шиллинг осведомился, кто станет отвечать перед Сенатом, если под моим руководством умрёт новый больной. Чужестранцу здесь охотно доверяли внутренности пациента, но гораздо осторожнее — казённую печать.

Ломоносов дождался, пока возражения иссякнут, и предложил поставить во главе себя. Канцелярия получала известное имя, действительного статского советника и человека, чью подпись было трудно объявить случайностью. Я получал лабораторию, помощников и право определять ход опытов. Все стороны могли сделать вид, что добились своего.

Решение приняли с ограничениями. До окончания проверки эфир запрещалось применять на людях без особого разрешения. Каждую склянку следовало учитывать, каждый опыт проводить при двух свидетелях, а журналы хранить в канцелярии. Ломоносов отвечал за исследование, Фишер — за медицинскую часть протоколов, я числился приглашённым хирургом.

Отдельным пунктом канцелярия потребовала от полиции забрать у найденных подражателей жидкость и аппараты. Самих владельцев следовало опросить и отпустить, если они ещё никого не лечили. Это решение далось профессорам тяжело: наказание выглядело деятельнее описи. Ломоносов настоял, что нам нужны сведения о распространении способа, а тюрьма быстро учит свидетелей забывчивости.

Под документом оставили место и для моей подписи. Первую букву фамилии я вывел твёрдо, середина расползлась, а последняя напоминала крючок для извлечения камней. Рейзер посмотрел на неё с сомнением. Я сообщил, что действие эфира мы намерены сделать устойчивее моего почерка.

Лабораторию выделили на втором этаже флигеля. Там имелись две печи, вытяжной короб, большой стол и шкаф со стеклом. Открытый огонь рядом с парами оставался плохим соседством, поэтому перегонку проводили у дальней стены, а испытания переносили в комнату напротив. Между дверями поставили служителя с ведром песка. После пожара канцелярия внезапно обнаружила уважение к простым предосторожностям.

Мне дали аптекаря Мельцера, молодого доктора Орлова и двух служителей. Мельцер умел получать эфир лучше всех нас и хуже всех переносил замечания. Орлов записывал быстро, задавал вопросы ещё быстрее и поначалу считал каждый новый сосуд началом научного триумфа. На третий день восторг прошёл.

Первая партия вышла мутной. Во второй резкий запах примеси сохранился после повторной перегонки. Третья испарялась иначе, чем образец Фишера. Мельцер обвинял спирт, Орлов — температуру, служитель — холод в помещении. Я обвинял наше желание получить ответ раньше, чем мы научились одинаково задавать вопрос.

Мы разложили работу на шаги. Спирт брали из одного запечатанного запаса, кислоту отмеряли на одних весах, посуду мыли и сушили по установленному порядку. Ломоносов заставил отмечать температуру комнаты, время нагревания и массу каждой фракции. Увидев в журнале слово «медленно», он перечеркнул его и спросил, сколько именно минут означает эта учёная мера.

Одной жидкостью дело не ограничивалось. В старой маске заслонка ходила слишком свободно, поэтому одинаковое движение пальца давало разный приток воздуха. Жестянщик изготовил три новых диска, на лучшем мы выбили риски для закрытого, среднего и полного положения. Трубки нарезали одной длины, соединения проверяли дымом вдали от эфира. После этого аппарат перестал зависеть от привычки моей руки.

Чисел всё равно не хватало. Термометр помогал следить за нагревом, весы — сравнивать сырьё, но чистоту готовой жидкости приходилось проверять доступными средствами. Мы смотрели прозрачность, сравнивали испарение равных капель, искали кислую примесь и следили, остаётся ли на стекле след. Только после этих проб допускались животные.

На собаках я отказался работать. Для сравнения партий выбрали крыс одинакового размера, хотя одинаковость у живых существ существовала главным образом в отчётах. Каждой давали пары через один аппарат. Орлов считал вдохи, Мельцер отмечал время потери движений, я следил за дыханием и пробуждением.

Результаты упрямо расходились. Одна крыса засыпала быстро, другая долго металась, третья едва не перестала дышать. Причина нашлась в ткани маски: после промывки она удерживала разное количество жидкости. Мы заменили куски одинаковыми слоями полотна и стали взвешивать их до и после смачивания.

Каждую поправку проверял человек, который не участвовал в её создании. Аптекарю из Главной аптеки выдали копию порядка и заперли от нас в соседней комнате. Первый опыт он прекратил через час: в тексте не было сказано, до какой сухости остужать сосуд перед взвешиванием. Во второй раз он получил прозрачную жидкость, однако отобрал слишком широкую фракцию. Лишь третья попытка дала образец, прошедший наши пробы. Ошибки раздражали, зато показывали места, где будущий читатель непременно догадается неправильно.

На шестой день треснула трубка. На восьмой служитель перепутал две пробки, и пришлось вылить готовую партию. На девятый Мельцер обнаружил, что новый спирт слабее прежнего, хотя поставщик клялся в полной одинаковости бочек. Я начал понимать, почему в будущем стандарты занимали сотни страниц и всё равно не спасали от человеческих рук.

Ломоносов приходил ежедневно, иногда до рассвета. Он проверял журналы, повторял измерения и каждый раз спрашивал, сможет ли другой аптекарь выполнить написанное без наших пояснений. Если ответ был сомнительным, опыт не засчитывался.

— Вы требуете от бумаги слишком многого, — пожаловался Фишер после очередной правки. — Хороший врач поймёт и короткую запись.

— Хороший врач спросит лично, — ответил Ломоносов. — Печатаем мы для того, кто спросить не сможет.

Составление труда досталось мне. Я пытался диктовать Орлову, однако он незаметно улучшал текст: простое «повернуть голову набок» превращалось у него в рассуждение о естественном ходе телесных жидкостей. После двух страниц я отобрал перо.

Пальцы быстро сводило. Строки уходили вверх, буквы цеплялись друг за друга, чернила собирались кляксами. По вечерам я переписывал наиболее важные места, а утром Ломоносов возвращал листы с пометками. Его особенно раздражали слова без наблюдаемого признака. Фразу «следить за дыхательными путями» он заставил заменить перечнем: освободить рот от крови и рвоты, удерживать голову повёрнутой, при хрипе выдвинуть нижнюю челюсть.

Главное правило занимало одну строку: у головы больного должен находиться отдельный человек. Он не помогал хирургу, не подавал инструменты и не следил за раной. Его делом оставались вдохи, цвет лица, свободный рот и заслонка аппарата.

В труд вошли устройство маски, подготовка комнаты, проверка жидкости и обязанности каждого участника. Отдельно мы описали остановку дыхания у Берестова, смерть Ладыгина и пожар у Ефремова. Фишер предлагал оставить имена в закрытом протоколе. Я настоял на открытом тексте: без последствий запреты превращались в придирки составителей.

Мы отказались указывать безопасную дозу. Её не существовало в виде числа, пригодного для каждого человека. В наставлении описали постепенную подачу, признаки достаточного усыпления и причины немедленно перекрыть пары. Рейзер назвал это признанием несовершенства. Я предпочитал несовершенное правило совершенной лжи.

За пределами лаборатории последствия прошлой недели тоже менялись. Савва Костин пережил жар, канюлю очистили ещё несколько раз, затем плёнок стало меньше. На одиннадцатый день Лебедев вынул трубку. Мальчик говорил шёпотом и требовал у отца бумагу, что для его состояния было хорошей жалобой. Чернецов сохранил пальцы, хотя правая кисть пока сгибалась плохо.

К концу второй недели три новые партии стояли перед нами в одинаковых склянках. Их готовили последовательно из проверенного сырья, каждый раз заново выполняя весь порядок. Жидкость прошла простые пробы без различий, а животные засыпали и просыпались в близкие сроки. Разброс оставался, но теперь он больше походил на разницу между живыми существами, чем между содержимым сосудов.

Четвёртую партию приготовил тот самый аптекарь из Главной аптеки, пользуясь чистовой копией и не задавая нам вопросов. Она тоже прошла проверку. Для науки это значило больше трёх наших успехов: порядок наконец отделился от людей, которые его составляли.

Мельцер запечатал горлышки сургучом. Орлов внёс последние числа в два журнала, после чего Ломоносов поставил подпись под таблицей.

— Впервые у нас три склянки одного средства, — сказал он. — Это уже можно приготовить повторно. Остаётся проверить, сумеют ли люди повторить порядок применения.

Снизу загрохотали колёса. Карета вошла во двор слишком быстро, кучер закричал на служителей, и вскоре на лестнице послышалось несколько пар ног. В лабораторию вбежал секретарь канцелярии с перекошенным париком.

Он сообщил, что привезли тайного советника Петра Сергеевича Вешнякова, члена Комиссии о коммерции. Домашний врач опасался за его жизнь и велел ехать туда, где в этот день собрались хирурги. Титул прозвучал раньше болезни и занял в рассказе больше места.

Вешнякова внесли на снятой с петель двери. Ему было около шестидесяти. Камзол расстегнули, рубаха прилипла к груди, ноги он подтянул к животу. Возле головы шёл слуга с тазом. Кислый запах объяснял, зачем тот понадобился.

Домашний врач Брандт рассказал, что выпячивание в правом паху появилось много лет назад и обычно вправлялось. Утром оно осталось снаружи. Затем начались боль, рвота и вздутие, перестали отходить газы. Ванна, кровопускание и табачная клизма положения не изменили.

Пульс у Вешнякова был частым и слабым, кожа покрылась холодным потом. Живот вздулся и болезненно напрягался при прикосновении. В правом паху лежала плотная опухоль размером с яблоко. Осторожное давление её не сдвинуло.

Кишечная петля застряла в грыжевом кольце. Сначала сдавливались сосуды, затем должна была погибнуть стенка кишки. После её разрыва помочь здесь уже никто бы не сумел.

Крузе и Шиллинг осмотрели больного вслед за мной. Крузе попробовал вправление, Вешняков закричал и едва не потерял сознание. Я остановил профессора: грубым давлением можно было протолкнуть внутрь уже повреждённую кишку и получить несколько часов ложного облегчения.

Необходимость операции признали быстро. Выбрать хирурга оказалось труднее. Крузе соглашался рассечь кольцо при опии, вине и полном отказе от эфира. Брандт возразил, что измученный болью человек будет двигаться, а ножу предстоит работать рядом с сосудами. Шиллинг отказался отвечать за пары, остальные сослались на отсутствие утверждённого решения.

Чин пациента действовал на врачей сильнее его пульса. Если Вешняков умирал от ущемления, виновной оставалась болезнь. Если смерть наступала под новой смесью, к ней прилагались фамилии всех участников.

Тайный советник открыл глаза и попросил господ закончить спасение собственных должностей. Голос был слабым, привычка распоряжаться сохранилась полностью. Он спросил, кто уже оперировал под эфиром. Взгляды сошлись на мне.

Я объяснил, что без рассечения кишка может погибнуть в ближайшие часы. Операция грозила кровотечением, повреждением кишки и воспалением раны. Эфир уменьшал боль и движение, одновременно мог вызвать рвоту или остановить дыхание. Наш порядок снижал опасность, гарантий не давал.

— Вы прежде делали такую операцию? — спросил Вешняков. Он смотрел внимательно, хотя новый приступ уже заставлял его сжимать край носилок.

В другой жизни я делал подобное при ярком свете, с наркозным аппаратом, антибиотиками и людьми, знавшими свои обязанности. Борис Сверидов к ущемлённой грыже ножа ещё не прикладывал.

— Я знаю ход операции и вижу её опасности, — ответил я. — Среди присутствующих опыт применения эфира у меня самый большой. Этого недостаточно для спокойствия, но достаточно для решения.

Вешняков посмотрел на три запечатанные склянки и спросил, зачем мы их изготовили. Ломоносов объяснил: чтобы любой подготовленный человек мог повторить результат по одному порядку. Больной велел начинать проверку.

Рейзер напомнил, что канцелярия ещё не дала окончательного разрешения. Вешняков пообещал после смерти лично явиться на заседание и поддержать осторожного чиновника. Попытка усмехнуться перешла в рвотный позыв. Мы повернули его голову и едва успели подставить таз.

После приступа пульс стал слабее. Спор закончила физиология, обычно выступавшая убедительнее протокола. Я велел перенести больного в просторную комнату возле лаборатории, накрыть стол чистым полотном и приоткрыть верхние створки окон. Лампы вынесли в коридор, приготовили горячую воду, тазы, песок и инструменты.

Брандту достался пульс, Фишеру — склянка и журнал. Для маски требовался человек, который будет заниматься только дыханием. Орлов вызвался, но я отказал: на животных он работал уверенно, захлёбывающегося рвотой человека ещё не видел.

Крузе наблюдал от двери. На просьбу занять место у головы он ответил, что не станет участвовать в опыте. Остальные хирурги тоже нашли причины отойти от стола.

Тогда Ломоносов раскрыл наш труд на разделе о дыхании. Он перечитал страницу, снял камзол и попросил ещё раз показать заслонку. Я напомнил: считать вдохи вслух, следить за их глубиной, при хрипе освободить рот и выдвинуть челюсть, при ослаблении дыхания сразу перекрыть эфир. Мои распоряжения во время операции не должны были менять этих правил.

— Именно ради этого мы две недели портили бумагу, — сказал он. — Посмотрим, достаточно ли хорошо испортили.

Михаил Васильевич занял место у изголовья. Фишер снял сургуч с первой склянки. Сладкий запах напомнил о Берестове, переставшем дышать на моём столе, и о Ладыгине, которого уже нельзя было вернуть.

Теперь у нас имелись одинаковый состав, проверенный аппарат и распределённые обязанности. Права на ошибку по-прежнему не было.

Я вымыл руки, разложил инструменты и нащупал напряжённую опухоль. За окнами синел ранний зимний вечер. Ломоносов поднёс маску к лицу Вешнякова и начал считать вдохи.

— Один, — произнёс Ломоносов. — Два. Три.

Учёный отлично держал маску, не прижимая её излишне к лицу. Фишер лишь стоял рядом со склянкой в руках и после каждой моей команды добавлял на ткань несколько капель. Вешняков было отворачивался, пытаясь сопротивляться, но смесь делала свою работу, сводя любое сопротивление на нет. Его веки дрогнули, пальцы разжались, но дыхание оставалось достаточно частым.

За моей спиной толпились люди, что перманентно меня раздражали, но прогнать их было нельзя. Всё же они учёные, и звание обязывало их наблюдать. Ладно хоть с советами не лезли, и на том спасибо.

Лебедев прибежал последним. Он успел снять шубу, увидел опухоль в паху и три приготовленные склянки, после чего лицо его стало ещё мрачнее.

— Кишка ущемлена с утра, — сказал я. — Рвота, задержка газов, слабый пульс. Вправление не удалось.

— Значит, поздно. Даже если освободите петлю, воспаление его доконает.

— Возможно. Без операции он погибнет наверняка.

Лебедев посмотрел на Вешнякова. Тот уже не слышал нашего разговора. Проверив реакцию век и напряжение челюсти, я велел Фишеру прекратить добавлять жидкость. Больной вздохнул глубже, однако на щипок кожи не ответил -- обезболивающий эффект работал на полную катушку.

— Мне нужен человек у стола, — напомнил я.

— Я не стану резать вместе с вами, Борис Петрович. Тут и без эфира надежды мало. Если же он умрёт во сне, никто не станет разбирать, что убило его прежде.

Отказ прозвучал честно. Остальные предпочитали молчание, из которого при нужде можно было изготовить любую позицию.

Ломоносов дочитал очередной десяток вдохов, перекрыл заслонку и передал маску Фишеру.

— Держите так. Считать вслух и ничего более не делать. Если дыхание изменится, зовите меня.

Он снял парик, положил его на подоконник и подошёл к столу. Руки уже были вымыты до локтей.

— Михаил Васильевич, у головы нужнее отдельный человек.

— Я порядок знаю. Фишер тоже не дурак. А вам одному сейчас недостанет ещё двух рук.

Спокойствие Ломоносова меня поражало. Говорил он столь спокойно, будто предлагал не участвовать в операции, а подержать лист бумаги. Спорить ни времени, ни желания у меня не оставалось, а потому я поставил его слева от себя и велел действовать только по моей просьбе. Он сопротивляться не стал и кивнул. Кажется, за всё время нашего знакомства он не стал задавать дополнительных вопросов.

Мы ещё раз распределили обязанности. Ломоносов подавал полотно и удерживал края раны, Орлов отвечал за свет и инструменты, Брандт не выпускал запястья больного. Фишеру запрещалось отвлекаться даже ради упавшего ножа. На столе стояли тазы с горячей и остывшей кипячёной водой, лежали промытые нити и две иглы. Я проверил всё сам. Не потому, что не доверял людям: испуганный человек легко забывает даже то, что повторял весь день.

За дверью приготовили жаровню, но в комнату её не вносили. Горячие кирпичи завернули в ткань и положили у ног Вешнякова, чтобы он не мёрз под открытыми окнами. Пламя оставалось в коридоре, эфир — на другом конце стола. Две недели назад такие предосторожности показались бы присутствующим странностью. Вот только «вспышка» у Ефремова со всеми показала, что так нужно.

Кожа над опухолью была натянута и блестела. Я провёл разрез вдоль выпячивания. Вешняков вздрогнул, но не проснулся. Фишер замедлил подачу, Брандт сообщил, что пульс участился. Кровь выступала небольшими тёмными каплями; Ломоносов промокал её сложенным полотном, не закрывая мне поле.

Слой за слоем я разделял ткани, пока под пальцами не показался грыжевой мешок. Работать приходилось при свете двух ламп, выставленных в коридоре за открытой дверью. Тень от моей руки ложилась поперёк раны. Орлов держал отражатель из полированного металла и каждый раз поправлял его раньше, чем я успевал попросить.

Мешок вскрылся, выпустив немного мутноватой жидкости. Запах был тяжёлым, однако явной гнили я не почувствовал. В глубине лежала туго сдавленная кишечная петля — багровая, почти неподвижная. Узкое кольцо охватывало её у основания.

— Если она погибла? — тихо спросил Ломоносов.

— Придётся удалить повреждённую часть и соединять концы. Здесь это почти приговор.

Я ввёл под край кольца желобоватый зонд, прикрывая им кишку. Для разреза выбрал нож с тупым концом. Места было мало: одно неверное движение открывало сосуд или стенку кишки. В комнате слышались только счёт Фишера и короткие сообщения Брандта о пульсе.

Кольцо поддалось после второго осторожного движения. Петля сразу вышла свободнее, но её цвет не изменился. Я расширил разрез ещё на толщину лезвия и осмотрел борозду от сдавления. Разрыва не было. Хорошего в этом оставалось ровно столько, чтобы продолжать.

— Полотно, тёплое, — попросил я.

Ломоносов взял кусок из таза, отжал и подал мне. Мы обернули кишку и стали ждать. Фишер дошёл до ста двадцати вдохов и начал счёт заново. Мне казалось, что ткань под полотном давно мертва. Резекция требовала времени, которого у Вешнякова могло не оказаться, и шва, способного не пропустить содержимое кишки. В моей прежней операционной это было трудной задачей. Здесь — ставкой против очень плохих шансов.

Через несколько минут я снял полотно. Багровый цвет у края стал светлее. По поверхности прошла слабая волна сокращения, будто кишка вспомнила своё назначение. Я приложил пальцы к брыжейке и почувствовал тонкую пульсацию.

— Жива? — спросил Лебедев от двери.

— Пока жива. Кровь возвращается, и стенка сокращается, но борозда слишком тёмная.

Я подождал ещё, снова согрел петлю и убедился, что цвет продолжает возвращаться. Тёмная полоса на месте ущемления сохранялась, но стенка не расползалась и отвечала сокращением на прикосновение. Удалять её было опаснее, чем оставить.

Я заставил себя ждать ещё несколько минут. Решение о резекции нельзя было принять из страха и столь же нельзя было отменить из надежды. Плохая стенка могла разорваться после вправления и залить живот содержимым; ненужное удаление требовало соединить два скользких конца кишки в глубине раны, при слабом свете и без права проверить шов. Цвет стал ровнее, пульсация в брыжейке усилилась, сокращение повторилось уже без прикосновения. Три признака говорили одно и то же. Этого хватило.

Кишка ушла в брюшную полость без усилия. Я проверил, не зацепилась ли она за край, затем перевязал мешок и начал закрывать рану. Самая опасная часть операции закончилась. Именно в такие минуты люди обычно позволяли себе облегчение и совершали последнюю ошибку.

Фишер считал уже тише. Между числами появились заметные промежутки, но мои руки уже были заняты швом.

Ломоносов повернул голову к изголовью.

— Перекрыть пары, — приказал он.

Фишер замешкался, и Михаил Васильевич сам шагнул к маске. Он закрыл заслонку, снял ткань с лица Вешнякова и повернул его голову набок. Изо рта потекла слюна. Вдох прозвучал хрипло, следующий оказался едва заметным.

Ломоносов открыл рот больного, быстро провёл пальцем вдоль щеки и выдвинул нижнюю челюсть. Потом наклонился так близко, что почти касался ухом губ.

— Дыхание есть. Редкое. Окно шире, — велел он и снова начал считать, оставляя между числами ровно столько времени, сколько длилось ожидание вдоха.

Никто не спросил меня, что делать. Я тоже ничего не подсказал. Смотрел краем глаза и продолжал шить, потому что у головы выполняли записанный порядок точнее, чем смог бы выполнить его я, разрываясь между раной и дыханием.

На шестом счёте грудь Вешнякова поднялась глубже. На девятом исчез хрип. Цвет лица, успевший стать серым, медленно улучшился. Ломоносов не возвращал маску.

— Пульс? — спросил он у Брандта.

— Слабый, но ровнее прежнего.

— Пусть просыпается.

Я затянул последний узел и закрыл рану чистым полотном. Операция закончилась без пробуждения больного под ножом и без остановки дыхания. Этого хватало, чтобы сейчас назвать исход удачным. Для победы требовалось пережить следующие дни.

Вешняков закашлялся через четверть часа. Ломоносов удерживал его голову повёрнутой, пока изо рта не вытекла жидкость. Потом больной открыл глаза и попытался подняться.

— Лежать, Пётр Сергеевич, — сказал Брандт. — Операция окончена.

— Операция прошла удачно? — спросил Вешняков, снова опуская голову на подушку.

— Это выяснится позднее, — ответил я.

Тайный советник посмотрел на меня с явным раздражением. Вероятно, при дворе существовали люди, способные объявить успех до наступления результата. В медицине такие тоже встречались, но я старался не вступать в их число.

Его перенесли в небольшую комнату при канцелярии. От поездки домой я отказался: тряска могла вызвать кровотечение, а домашние слуги слишком быстро испортили бы весь порядок ухода заботой. Кровать отодвинули от печи, воздух проветривали коротко, больному давали понемногу тёплой воды. Есть я запретил до возвращения работы кишечника.

Первую ночь я провёл рядом. Вешняков просыпался от боли и требовал опия. Я позволил малую дозу, достаточную для отдыха, но отказался повторять её по первому требованию. Опий мог скрыть ухудшение и ещё сильнее остановить кишечник. Тайный советник назвал меня мучителем, затем уснул и через час снова потребовал пить.

Его слуга дважды пытался принести бульон и один раз — подогретое вино. Все три подношения я отправил обратно. После полуночи явился секретарь с бумагами на подпись; его пришлось выставить уже Лебедеву. Сам Лебедев остался дежурить вторую половину ночи. От операции он отказался, но бросить больного после неё не смог, и это примиряло меня с его прежней осторожностью лучше любых объяснений.

К утру пульс стал полнее, хотя жар немного поднялся. Живот оставался вздутым. Рана не кровила, края сохраняли обычный цвет. Это ещё ничего не доказывало: мёртвая кишка иногда давала больному передышку, прежде чем воспаление разливалось по животу.

Я проверял живот каждый час. Боль не должна была расползаться от раны во все стороны, мышцы — становиться твёрдыми, а пульс — учащаться при падающем жаре. Ни один признак сам по себе не решал дела. Вместе они могли предупредить раньше, чем человек начинал умирать на глазах. Пока боль оставалась возле разреза, дыхание было свободным, язык — влажным. Мы продолжали ждать.

Ломоносов пришёл рано, принёс журналы и прежде всего спросил о дыхании. Я показал запись: ослабление началось после длительной подачи, пары прекратили сразу, хрип исчез после поворота головы и выдвижения челюсти, возвращать эфир не потребовалось.

— Значит, Фишер заметил поздно, — сказал он.

— Вы заметили вовремя.

Он внёс это в наставление отдельной строкой. Человеку у головы следовало считать вслух постоянно и громко, не понижая голоса: счёт позволял другим услышать перемену прежде, чем лицо больного успевало посинеть. Для меня это было важнее самой операции. Кишку я освободил благодаря прежнему опыту. Ломоносов остановил опасность, впервые применив порядок на человеке и не ожидая моей команды.

К полудню собралась комиссия. Рейзер предложил считать опыт незавершённым до выздоровления Вешнякова. Крузе согласился с неожиданной охотой и добавил, что пробуждение после операции ещё не доказывает безопасности эфира. Оба были правы, хотя причины их осторожности различались.

Фишер передал журнал. В нём стояли время начала подачи, число вдохов, количество добавленной жидкости, изменения пульса и все действия при ослаблении дыхания. Рядом лежала склянка с остатком эфира, запечатанная для проверки. Впервые после операции спорить предстояло с записью, а не с воспоминаниями участников.

Крузе потребовал уточнить, сколько именно эфира получил больной. Фишер назвал вес склянки до и после операции. Тогда Шиллинг спросил, нельзя ли считать это безопасной дозой для человека сходного сложения. Я напомнил о разнице между крысами из одной клетки и о том, как быстро Вешняков перешёл от ровного дыхания к редкому. Число в журнале описывало один опыт; превращать его в обещание для следующего больного было рано.

— Если бы порядок не составляли, что изменилось бы? — спросил Рейзер.

— Фишер продолжал бы подавать пары, пока я не оторвался бы от раны, — ответил я. — Или пока больной не перестал бы дышать. Сегодня вмешался Михаил Васильевич. В другой комнате должен суметь вмешаться любой обученный помощник.

— Следовательно, средство безопасно?

— Следовательно, опасность можно заметить раньше. Безопасных паров здесь нет.

Решение отложили. На этот раз меня это устраивало. Разрешение, выданное над человеком с ещё неподвижным кишечником, стоило бы немногим больше рекламы шарлатана.

На второй день жар не усилился. Вешняков сердился на воду, на кровать, на Брандта и особенно на меня. Раздражение требовало сил и потому радовало. Живот оставался напряжённым, но рвота не возвращалась. Я слушал его несколько раз, прикладывая ухо через сложенное полотно. К вечеру в тишине послышалось слабое урчание.

— Вы улыбаетесь весьма неприлично, — заметил больной.

— Ваш кишечник начал работать. Он первый сообщил добрую новость.

— Передайте ему мою благодарность и велите поторопиться.

Наутро отошли газы. Это событие Брандт записал в журнал с торжественностью, достойной военной победы. Вешняков получил несколько ложек жидкой каши и немедленно потребовал жареной птицы. Я обещал рассмотреть просьбу через неделю, если он перестанет мешать собственному выздоровлению.

К этому времени возле канцелярии уже дежурили два чиновника из Комиссии о коммерции. Они справлялись о состоянии Вешнякова утром и вечером, однако внутрь не входили. Каждый ответ уносили во дворец быстрее, чем лекарственные распоряжения доходили до соседней комнаты. Болезнь одного влиятельного человека внезапно сделала судьбу эфира государственным делом.

При смене повязки края раны оставались спокойными. Небольшая припухлость соответствовала сроку, отделяемого почти не было. Я всё ещё опасался воспаления внутри живота, но боль уменьшалась, пульс выравнивался, жар спадал. На четвёртый день Вешняков смог сесть с помощью слуги и продиктовал секретарю письмо в Комиссию о коммерции. По его мнению, болезнь уже отняла у государства слишком много рабочего времени.

В тот же день Медицинская канцелярия собралась снова. На столе лежали наши журналы, четыре проверенные склянки и чистовая рукопись наставления. Рядом поместили заключение Брандта о состоянии пациента. Имя тайного советника придало цифрам вес, которого не имели ни Берестов, ни погибший Ладыгин. Это было несправедливо и полезно одновременно.

Рейзер прочёл решение медленно. Применение серного эфира допускалось при операциях, если жидкость приготовлена по утверждённому порядку и проверена перед употреблением. В комнате запрещались открытый огонь и лишние люди. Один помощник назначался исключительно для наблюдения за дыханием; все изменения и количество поданного средства вносились в журнал. Первые опыты должны были проходить под надзором Ломоносова либо лица, письменно им уполномоченного.

Нарушение любого пункта прекращало разрешение до нового рассмотрения. Продажа неподготовленным людям запрещалась. О каждом тяжёлом осложнении надлежало сообщать канцелярии.

Фишер попросил определить, где разрешается готовить средство. После короткого спора производство оставили Главной аптеке и лаборатории Ломоносова; госпитальные аптеки могли присоединиться после проверки приборов и одного опыта под наблюдением. Склянки следовало нумеровать, опечатывать и выдавать по записи с именем хирурга и больного. Эта часть решения вызвала больше возражений, чем медицинская: контроль над бутылками задевал привычные доходы.

Лебедев спросил, что делать при срочной операции вдали от Петербурга. Ответа, который нравился бы всем, не нашлось. До накопления наблюдений эфир разрешили только там, где имелись обученный помощник, запас воздуха и возможность вести журнал. Несколько человек назвали это чрезмерной осторожностью. Я подумал о Ладыгине и промолчал: мёртвые редко участвуют в заседаниях, поэтому живым приходится помнить за них.

— Вы требовали порядка вместо запрета, — сказал Рейзер, откладывая лист. — Получили порядок вместе с ответственностью.

— Без ответственности этот порядок ничего не стоит, — ответил я.

Крузе заметил, что один удачный больной ещё не создаёт новой хирургии. Ломоносов согласился и поставил подпись первым. После этого возражение потеряло часть силы: никто в комнате не обещал чуда, речь шла лишь о способе продолжать работу и не повторять уже известные ошибки.

Дверь открылась, и двое помощников Ломоносова внесли перевязанные бечевой стопки свежих листов. От бумаги и краски пахло сильнее, чем от склянки с запечатанным эфиром. Набор основных частей начался ещё во время опытов; теперь к труду добавили краткое описание операции Вешнякова и исправление о непрерывном счёте дыхания.

На заглавном листе стояли имена Ломоносова, Фишера и моё. Ниже тянулось длинное название о приготовлении, испытании и осторожном употреблении серного эфира при хирургических действиях. Печатник сумел превратить две недели клякс, споров и дохлых крыс в труд, выглядевший так, словно его составляли люди, с самого начала знавшие, что делают.

Ломоносов раздал экземпляры членам канцелярии и задержал у себя последний.

— Ознакомление обязательно, — сказал он. — Если это ошибка, её следует найти до следующего больного. Если новый способ верен, незнание станет опаснее самой новизны.

Я взял один экземпляр. В моей прежней жизни медицинские наставления устаревали быстрее, чем их успевали печатать. Одни учёные говорили одно, другие их тут же опровергали, но сейчас одного имени Ломоносова хватало для того, чтобы получить большой вес в научной среде.

И этого хватило для того, чтобы оставить остальную профессуру замолчать, отчего и моё участие в этом заседании не имело более смысла. Может быть, когда-то я и сам буду определять действительность, но пока что Ломоносов попросил меня дождаться его.

Когда учёный вышел из зала, лицо его несло явный отпечаток страшной усталости. На его месте я бы ощущал себя точно так же, особенно с учётом свалившегося на его голову неизвестного пражанина со странным списком знаний.

— Завтра к восьми будьте готовы, — сказал Ломоносов.

— К новому больному?

— Хуже. К Шувалову. Вы показали зубы высшему свету, так что вам пора сделать так, чтобы вы их не лишились.

Дом Шуваловых встретил нас жарой, светом и бесчисленным количеством людей, что втягивали в своё общество. Однако я почти сразу заскучал. Людей было много, вот только речи их тянулись обо всём и ни о чём сразу. И чтобы дойти до истины, приходилось выждать многоминутный рассказ.

Лакей принял мою шубу, другой поправил воротник и отступил, признав поражение. Камзол Лебедева сидел прилично, однако среди расшитого шёлка я выглядел лекарем, позванным проверить кухонные ножи.

Ломоносов вошёл рядом и сразу оказался на своём месте. В карете он успел прочесть две записки и заснуть, теперь шёл сквозь толпу со спокойствием, достойным переплюнуть знаменитого Каа.

— Вы обещали короткий разговор, — напомнил я.

Ломоносов возразил, что обещал лишь представить меня хозяину, а о длине разговора разумно промолчал. Собравшиеся праздновали решение канцелярии; по его мнению, мне следовало терпеть последствия собственного успеха.

— Праздник в правила обращения с эфиром не входил.

— Считайте его опытом: выясним, сколько учёных помещается рядом с бесплатным вином.

Нас встретил хозяин. Иван Иванович Шувалов оказался моложе, чем я ожидал. Светлый камзол и мягкий голос делали его похожим на учёного, которому по недоразумению достался дворец.

Он обнял Ломоносова, выслушал сообщение о канцелярии и повернулся ко мне. Взгляд задержался на следах кислоты возле ногтей и рассечённой во время операции костяшке.

— Так вот кто две недели не выпускал Михаила Васильевича из лаборатории.

— Выпустить его было можно. Заставить уйти оказалось труднее.

Шувалов сослался на обратную версию Ломоносова, затем пообещал, что сегодня меня не станут допрашивать, резать или заставлять что-либо нюхать.

— После таких обещаний обычно следует самое неприятное.

Шувалов улыбнулся, но ответить не успел: его окружили гости. Ломоносов тоже исчез среди академических господ. Он знал, что среди двух десятков незнакомых лиц я предпочёл бы общество дохлой крысы, и всё же не оглянулся.

Большой зал занимал почти весь этаж. Вдоль стен и на двух люстрах горели свечи. Открытого огня было столько, что Фишер лишился бы чувств раньше первого больного. У дальней стены музыканты настраивали инструменты.

Я насчитал три выхода и одно исправное окно. Остальные гости искали знакомых и покровителей. Я искал воду и свободный проход.

Отступив к стене, взял бокал вина и держал его как часть одежды. Из еды попробовал рыбный пирог. Рядом немедленно возник сухой господин с лентой через плечо.

— Правда ли, что тайного советника Вешнякова резали спящим и он ничего не чувствовал?

— Во время операции — ничего.

Господин немедленно объявил новое средство совершенно безопасным. Я сообщил, что оно способно остановить дыхание. Он отставил бокал и напомнил, что Вешняков остался жив.

— Именно поэтому мы две недели учились не убивать остальных.

Он решил, что я шучу, и засмеялся. Вскоре слух о моей неразговорчивости опередил меня. Я получил возможность наблюдать: молодой офицер прихрамывал, у старой дамы дрожали пальцы, полный сенатор тайком расстёгивал камзол. При дворе болезни скрывали лучше долгов.

Возле музыкантов стояли три темноволосые девушки в светлых платьях. Самая младшая смеялась чаще других и поймала мой взгляд, когда я считал её дыхание после танца. Пришлось отвернуться к столу.

На серебряном блюде лежал запечённый карп, окружённый зеленью и лимоном. Я успел подумать, зачем его смерть потребовала столько украшений, когда рядом появился Шувалов.

— Вы весь вечер изучаете моих гостей. Много нашли больных?

— Хватит на приёмную. Только лечиться никто не согласится, пока может стоять прямо.

Я указал на его усталость и третий почти нетронутый бокал. Хозяин назвал наблюдательность опасным даром: при дворе за неё порой платили дороже, чем за лечение. Я заверил, что предпочитаю прежнее ремесло.

— Тогда расскажите о Вешнякове. Столица уже считает, что он вернулся к службе.

Я объяснил, что больной только начал принимать пищу, диктует письма лёжа и остаётся под наблюдением. Шувалов слушал внимательно.

— Пётр Сергеевич требует бумаги, значит, почти здоров.

— Он требовал их через два часа после операции. Я устранил ущемление, Ломоносов следил за эфиром, организм Вешнякова сделал остальное.

— Вы старательно делите успех. Неужели и вину делите столь же охотно?

Голос остался мягким, но разговоры поблизости начали стихать. Иван Иванович сделал ещё полшага ко мне.

— Ответьте как придворный лекарь. Человек умер на столе. Кто виноват: врач, который его резал, или Бог, который не пожелал спасти?

Я посмотрел на Ломоносова. Он слышал каждое слово, однако взял с подноса засахаренную вишню и отвернулся. Помощи не ожидалось.

— Вы спрашиваете о вине или об ответственности?

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Врач отвечает за больного всегда. Виновен он, если пренебрёг известной опасностью, скрыл ошибку или взялся за то, чего не умеет.

— А если всё сделал правильно, но человек умер?

— Тогда ответственность остаётся, хотя вины может не быть.

— Удобное различие. Кто решит, всё ли было сделано правильно?

— Другие врачи, записи, вскрытие. Иногда никто. Это не освобождает того, кто держал нож.

Шувалов медленно повернул бокал в пальцах.

— Больной тоже отвечает?

— За то, что сообщил до операции и на что согласился. Помощник — за порученную работу. Врач — за решение начать и каждое действие после него.

— Богу вы оставили мало места, Борис Петрович.

— Бог не держал маску Вешнякова и не считал вдохи. Ссылаться на Него удобно после того, как люди перестали исполнять свои обязанности. Я предпочитаю сперва проверить человеческие руки.

Кто-то за спиной втянул воздух. Для первого появления в свете я сказал достаточно, чтобы исполнить предсказание Ломоносова и лишиться зубов. Сам учёный изучал вишню, словно от неё зависела работа Академии.

— А если врач сделал всё возможное и всё равно не спас?

— Он должен назвать каждое действие и объяснить, зачем оно было нужно. Я тоже обязан выдержать такой разбор, иначе мне нельзя давать нож.

Шувалов помолчал, затем поднял бокал.

— Хороший ответ. Особенно для человека, который мог спрятаться за чудом после первого успеха. Здесь многие охотно делят с Господом славу и оставляют Ему всю вину.

Он коснулся моего бокала своим. Разговоры вокруг возобновились. Ломоносов наконец съел вишню и подошёл к нам.

Я спросил Ломоносова, почему он не предупредил об испытании. Учёный объяснил, что тогда ответ наполовину принадлежал бы ему, и подвёл итог: Шувалов доволен, я сердит, зубы остались на месте. Для первого появления при дворе этого было достаточно.

Музыканты заняли места. Хозяин повёл нас ближе, слуги поправили фитили и поставили два канделябра возле нот. Шёлковые юбки проходили от пламени на расстоянии ладони.

— Свечи стоят слишком близко, — сказал я.

— Здесь так ставят много лет, — отозвался Шувалов.

— Пожару это неизвестно.

Он велел слуге отодвинуть один канделябр. Второй остался возле музыкантов: его закрывал контрабас, и спорить дальше во время первых нот было поздно.

После итальянской арии к певице присоединились три замеченные мной девушки. Самая младшая встала с краю и следила за нотами. После канцелярии и четырёх коротких ночей тепло действовало сильнее вина. Я уже выбирал опору для спины, когда девушка отступила, пропуская музыканта.

Край платья лёг на свечу, потемнел, затем по ткани пробежал огонёк. Девушка продолжала петь ещё один удар сердца, не понимая, почему люди изменились в лицах.

Пламя поднялось по складке к талии. Я бросил бокал и оказался рядом раньше, чем оборвалась музыка. Девушка закричала и дёрнулась к окнам. Юбка наполнилась воздухом, огонь перекинулся на рукав.

— Стойте! Ложитесь на пол!

— Уберите это! Господи, уберите!

— Не бегите. Руки прижмите к груди.

Она почти не слышала. Я перехватил её поперёк тела, повалил на паркет и сорвал с кресла шерстяное покрывало. Прижал его к платью, накрыл девушку до подбородка и прокатил на другой бок.

Кто-то нёс кувшин вина. Я остановил его, велел Ломоносову отвести людей, а Шувалову — найти комнату возле кухни.

— Чистое полотно, ножницы, два ведра и тазы. Быстро.

Пламя задохнулось, под шерстью тлела ткань. Я сбил два уголька и осмотрел платье. На правом плече ткань прилипла к коже, ниже талии огонь задержала плотная нижняя юбка.

Ломоносов повторил распоряжения, и гости отступили. Девушку переложили на скатерть и подняли за четыре края. Следом двинулось человек двадцать.

— Все останутся здесь, — сказал Шувалов у двери. — Михаил Васильевич, кого пропустить?

— Двух женщин, домашнего врача и слуг с водой, — ответил Ломоносов. — Остальные помогут больной, если перестанут мешать.

В соседней комнате на диван постелили полотно. Ткань разрезали ножницами. Свободные куски снялись легко, прилипшие я оставил, чтобы не сорвать кожу. Женщины прикрыли девушку простынёй; одна держала здоровую руку, другая поддерживала голову.

Первое ведро оказалось ледяным. Я опустил пальцы и сразу отдёрнул. Домашний врач признался, что велел принести ледяную воду: холод, по его мнению, должен был вытянуть жар. Я приказал разбавить её тёплой, чтобы охлаждение не причиняло новой боли.

— Затем следует смазать ожог свежим маслом и приложить снег, — настаивал он.

— Масло удержит тепло и грязь возле раны. Снег повредит кожу холодом. Уберите оба.

Врач выпрямился.

— Я девять лет служу в этом доме и лечил ожоги прежде вашего приезда в Петербург.

— Значит, девять лет повторяли одну ошибку. Масло не вытягивает жар. Это легко проверить на нагретой крышке.

Врач возмутился сравнением больной с посудой. Я заметил, что именно поэтому опыт следует проводить на крышке, а ему сейчас лучше считать пульс.

Шувалов услышал конец спора и спросил, чей способ даст Варваре меньше боли. Я выбрал непрерывное охлаждение и велел укрыть здоровую сторону. Домашний врач закрыл ящик и согласился отложить спор.

— Тогда считайте пульс и называйте каждое изменение, — распорядился Шувалов.

Воду лили от шеи вниз, меняя наполненные тазы. Крик девушки перешёл во всхлипы. Ломоносов сам проверял каждое ведро рукой, а я следил за временем по часам Шувалова.

Когда девушка начала различать слова, я узнал её имя — Варвара Ивановна Гендрикова, фрейлина Её Императорского Величества. Дышала она свободно, на головокружение и тошноту не жаловалась, зато требовала помочь ей встать.

— Пока придётся лежать. Скажите, если станет трудно вдохнуть или появится кашель.

— Вы долго ещё будете лить воду? Кожа всё равно горит.

— Уже меньше. Вы отвечаете спокойно, это хороший признак.

— Я не отвечаю спокойно.

— Тогда вы хорошо притворяетесь.

Она попыталась улыбнуться и тут же сжала зубы от боли. Когда кожа остыла, воду убрали. Дрожь усилилась, здоровую сторону укрыли: после большого ожога холод тоже становился опасен.

Голос Варвары оставался чистым, кашля не было, лицо огонь не задел. У основания шеи тянулась красная полоса с пузырями. Плечо и рука пострадали сильнее. На боку красная влажная кожа чередовалась с бледными местами, хуже реагировавшими на прикосновение.

В первый час глубину легко было оценить неверно. На шее шансы были хорошими, рубец на плече мог стянуть руку, бок тревожил сильнее всего. Ожог накрыли чистым полотном. Я разрешил малую дозу опия, чтобы сохранить возможность следить за дыханием.

После перевязки Варвара потребовала отвезти её во дворец или хотя бы домой. Я запретить поездку силой не мог, но объяснил, что тряска нарушит повязку, а зимний холод после большого ожога способен ухудшить состояние.

— Решение останется за вами. Только о последствиях я предупредил.

Она помолчала, всматриваясь в моё лицо.

— Моё лицо обгорело? Скажите правду. При дворе мне без него нельзя.

— Лицо огонь не задел. Пострадали основание шеи, плечо и бок.

— Шею и плечи видно при каждом придворном платье. След останется?

Шувалов и женщины возле дивана ждали утешения. Ложь помогла бы до первой смены повязки, после чего страх вернулся бы вместе с недоверием.

— На шее ожог, вероятно, заживёт с небольшим следом. Плечо и бок повреждены глубже. Я не обещаю, что рубцов не будет.

Она решила, что это означает неизбежный шрам. Я возразил: в первый час точного ответа никто не даст. Можно сохранить рану чистой, уменьшить боль и не позволить рубцу стянуть плечо.

— Возможно, след окажется мягче, — закончил я.

— Врачи любят слово «возможно»?

— Врачи любят обещать. Это слово обычно честнее.

Губы у неё дрогнули. Варвара отвернулась к спинке дивана, по щеке прошла слеза.

Варвара сказала, что через две недели должна показаться при дворе. К тому времени повязка, скорее всего, останется на месте, и государыня непременно потребует объяснений.

— Ответите, что загорелось платье.

— Вы не знаете двора. Там спросят, почему загорелось именно моё платье и кто это видел.

— Перечислите всех гостей. Пока они будут спорить, вы успеете выздороветь.

Она коротко рассмеялась сквозь слёзы и тут же поморщилась. Мне оставалось признать, что сухая шутка подействовала весьма неплохо. Да и давно уже была проведена прямая корреляция между хорошим настроением и ускорением выздоровления.

Я отошёл к столу. Возле окна стоял тот самый запечённый карп. Кожа на боку рыбы блестела под соусом, чешую повар снял широкими полосами.

Мысль возникла сразу. Я вспомнил пациентов прежней жизни, чьи ожоги закрывали обработанной рыбьей кожей. Её прочная основа прилегала к ране, удерживала влагу и служила временным покровом.

Рыба с блюда не годилась. Нужны были свежие карпы, чистая вода и крепкий спирт. Следовало снять чешую, жир и мясо, промыть и обеззаразить кожу, сохранив её основу.

Ломоносов проследил за моим взглядом.

— Вы думаете о лечении или проголодались?

— После этой мысли рыбу есть уже не хочется. Рану можно закрыть рыбьей кожей.

Он переспросил, правильно ли расслышал. Очищенная кожа должна была временно защитить рану, удержать влагу и уменьшить боль при перевязках. Снять её предстояло после появления собственного покрова или при первых признаках воспаления.

— Почему карп? — спросил Ломоносов.

— Его легко достать, кожа прочная. Нужно снять чешую, жир и мясо, промыть и выдержать в спиртовом растворе.

Точный порядок предстояло подобрать ночью. Несколько полос можно было проверить отдельно, однако состояние раны следовало оценить уже завтра.

Ломоносов нахмурился.

— Способ вы знаете, точного порядка ещё нет. После разговора об ответственности вы выбрали удачный вечер для признания.

— Поэтому и признаюсь сразу.

Шувалов подошёл к нам. Спокойствие хозяина дома впервые дало трещину.

— Я слышал достаточно, чтобы испугаться, и слишком мало, чтобы понять. Вы можете помочь Варваре Ивановне?

— Могу предложить способ, который раньше здесь не применяли. Он способен защитить ожог и уменьшить рубцевание, но гарантий нет.

Плохо очищенная кожа могла занести гниение в рану. При постоянном наблюдении покрытие можно было вовремя снять. Я видел такое лечение, но здесь сам его ещё не проводил.

— Михаил Васильевич, что вы скажете?

— Для врача полная правда — достоинство. Для опыта её мало. Я помогу составить порядок очистки и проверить материал.

Без нового способа оставались чистые повязки, наблюдение и надежда на благоприятное заживление. Рыбья кожа давала дополнительный шанс, обещанием не являлась.

С дивана донёсся голос Варвары.

— Обсуждать меня лучше рядом со мной. Я ещё не умерла.

Мы вернулись. Шувалов сел возле дивана, чтобы говорить без придворного расстояния.

Шувалов сообщил, что новое лечение потребует нескольких недель покоя. Варвара отозвалась, что слышала про рыбью кожу и предпочла бы, чтобы её состояние обсуждали с ней. Я описал порядок: завтра оценить глубину, наложить подготовленные полосы лишь на подходящие участки и следить за жаром, болью, запахом и краями раны.

— Будет больно?

— Первая обработка будет. Потом покрытие может уменьшить боль при перевязках.

— Я останусь такой же?

— После глубокого ожога кожа меняется. Насколько сильно — ещё неизвестно.

— Вы опять говорите правду, когда все ждут другого ответа.

— Вы сами этого потребовали.

Она закрыла глаза на несколько секунд.

Варвара снова попросилась домой, где оставались её вещи и слуги. Я напомнил о родственниках, посетителях и лекарях с чудесными мазями. Если повязку снимут без меня, отвечать за результат я не стану.

— Мои люди исполнят приказ.

— Ваш приказ или приказ старшего родственника?

Варвара открыла глаза. Судя по молчанию, вопрос попал точно.

Шувалов предложил освободить комнаты во внутренней половине дома, приставить знакомых женщин и немедленно отправить известие семье и во дворец. Ни один посетитель не войдёт без разрешения.

Варвара спросила, где буду находиться я. Шувалов обещал присылать за мной столько раз, сколько потребуется, однако это её не устроило: ночью я мог оказаться в другом конце города.

— Вы сказали, что врач отвечает за больного всегда. Останетесь здесь?

Ломоносов кашлянул в кулак. В его глазах появилось слишком явное удовольствие.

— Вы подслушивали разговор.

— В зале его слышали все. Так вы останетесь?

— Мужчина должен отвечать за свои слова. Прикажите приготовить мне комнату.

Первые карпы прибыли за час до рассвета, и все шесть оказались мёртвыми. Рыбу разложили на медном подносе в бывшей гостиной. Ещё вечером здесь стояли музыканты, теперь вдоль стен тянулись столы с тазами, склянками и кипячёным полотном. Варвара спала в соседней комнате после опия. В доме говорили шёпотом, словно громкий голос мог причинить ей новый ожог.

Я посмотрел на карпа, которого принесли вскоре. Его можно было пустить в суп, но вот для работы не годился по причине своей кончины, причём сильно раньше сегодняшнего дня, судя по потемневшим жабрам.

— Кто их выбирал?

Управляющий Шувалова поклонился и сообщил, что рыбу купили у лучшего поставщика. Тот клялся: карпы ещё вечером ходили в садке.

— Вечером они могли ходить хоть в церковь. Мне нужны живые сейчас. Отправьте людей сейчас же.

— В такой час лавки закрыты, Борис Петрович.

— Мне вас учить, как делать срочные покупки? — я тяжело выдохнул. — Всучите деньги и купите всю живую рыбу. Карпов, щук, лине́й — кого найдут.

— Для больной следует приготовить уху? — спросил домашний врач.

Он простоял рядом всю ночь, недовольный тем, что его отставили в сторону. Теперь явился в свежем камзоле, принёс коробку с мазями и смотрел на меня с явным презрением.

— Больной пока нельзя давать уху. Рыба нужна мне.

— Зачем хирургу живая рыба?

— Когда понадобится ваша помощь, я объясню.

— Я служу в этом доме девять лет. Варвара Ивановна — фрейлина государыни, а не нищая из госпиталя, на которой дозволено испытывать любую выдумку.

— Именно потому вы сейчас выйдете или вас выведут.

Домашний врач решил, что ослышался. Ломоносов, стоявший у окна с моими записями, даже не поднял головы.

— Иван Иванович распорядился помогать вам, — произнёс врач. — Он не давал вам права удалять меня от больной.

— Считайте, что он поднялся на ранг выше до того момента, пока мы не исправим сегодняшнюю проблему.

Врач побледнел и шагнул ближе. Я закрыл ладонью коробку с мазями. Дверь открыл Шувалов — он тоже не спал и успел сменить праздничный камзол на тёмный домашний.

— Вам отказано в помощи? — спросил он врача.

— Мне отказано даже в объяснении.

— Борис Петрович, это необходимо?

— Поверьте, у меня нет ни малейшего желания шутить сегодня.

Шувалов задержал взгляд на мне, затем попросил домашнего врача ждать в библиотеке. Тот собрал коробку так резко, что внутри звякнули склянки.

— Когда всё закончится, мы продолжим разговор, — сказал он.

— Если всё закончится хорошо, продолжайте его сколько угодно.

Дверь закрылась. Ломоносов перевернул страницу и заметил, что при дворе я осваиваюсь быстрее, чем обещал.

— Вчера я лишился возможности спокойно есть рыбу. Сегодня — домашнего врача. Пока двор приносит одни убытки.

— Вы ещё не видели счёт за карпов.

Живого линя доставили через половину часа, потом ещё двух. Рыба билась в кадке и расплёскивала воду на паркет. Я осмотрел кожу, выбрал самую крупную и велел оглушить ударом по голове. Управляющий спросил, что приготовить из остального, но получил приказ держать рыб живыми до вечера.

Только после этого я объяснил порядок. Чешую снимали тупой стороной ножа. Кожу отделяли широкими полосами, не касаясь внутренней поверхности пальцами. Жир и остатки мяса приходилось соскребать особенно тщательно. Полосы промывали в нескольких водах, затем переносили в разведённый винный спирт.

— Долго держать в спирте? — спросил Ломоносов.

— Слишком мало — останется грязь. Слишком долго — основа станет жёсткой. Первые полосы вынем через полчаса, остальные позже. Сравним прочность.

— Сравним на больной?

— На рану попадёт лучшая. Остальные растянем, промоем и оставим в тепле. Если появятся запах или муть, не используем ни одной.

Ломоносов записал время погружения. Он не пытался вмешиваться в выбор, хотя каждое моё распоряжение превращал в опыт с числами. К восходу у нас имелись четыре пригодные полосы. Они сохраняли гибкость, не рвались при лёгком натяжении и пахли только спиртом.

Варвара проснулась от того, что женщины начали менять простыни. Боль вернулась раньше ясного сознания. Она сжала здоровой рукой край подушки и потребовала сказать, где находится отец.

— За ним послали ночью, — ответил Шувалов. — Дорога задержала гонца. Он скоро будет здесь.

— Значит, вы начнёте без него?

— Начну с вашего разрешения, — сказал я. — Мне нужно убрать отслоившуюся и явно погибшую кожу, затем закрыть рану временным покровом.

— Рыбьей кожей, как вы говорили вчера?

— Вы хорошо слушали вчера.

— Я плохо спала. Что вы сделаете с моей кожей потом?

Я объяснил, что красные и чувствительные участки могли зажить сами. Бледные места на боку и плече вызывали сомнение. Сегодня я не стану иссекать их глубоко: первые часы обманывали даже опытного хирурга. Через несколько дней станет видно, где сохранилось кровообращение.

— А эта кожа рыбы прирастёт ко мне?

— Русалкой вы не станете, — хмыкнул я.

— Вы обещаете, что будет меньше боли?

— Обещаю сделать всё, чтобы её уменьшить. Полностью избавить вас от неё способна только Смерть.

Варвара посмотрела на прикрытые полотном тазы, где ждали прозрачные сероватые полосы. Отвела взгляд она только после того, как убедилась, что я не собираюсь смягчать ответ.

Эфирный аппарат поставили у изголовья. Огонь погасили ещё перед приготовлением материала, ставни раскрыли. Ломоносов проверил маску, склянку и часы. Вмешиваться в мои действия он не собирался; дыхание Варвары становилось его единственной работой.

— Когда усну? — спросила она.

— Сначала появится шум в ушах. Считайте вслух.

— До какого числа?

— Если дойдёте до ста, Михаил Васильевич признает своё поражение.

— Я признаю плохой эфир, — возразил Ломоносов. — Поражений за мной не водится и счёт открывать не собираюсь.

На четырнадцати Варвара сбилась, на семнадцати перестала отвечать. Ломоносов приподнял её нижнюю челюсть и начал собственный счёт. Пульс оставался частым, но ровным.

Я снял вчерашнее полотно. Там, где пузыри лопнули, ткань прилипла к влажной поверхности. Её отмачивали тёплой кипячёной водой. Ножницами я срезал свободные лоскуты эпидермиса, щипцами убрал волокна платья и остановился у каждой сомнительной границы. Глубокая обработка в первый день могла отнять ткань, ещё способную выжить.

На шее выступала кровь от лёгкого прикосновения — хороший признак. Плечо кровило местами. На боку оставались два бледных участка, почти нечувствительных до эфира. Их я очистил лишь сверху и отметил очертания в журнале.

— Дыхание реже, — сказал Ломоносов. — Двенадцать за минуту.

— Уберите маску. Воздух.

Он отвёл маску, повернул голову Варвары и продолжил считать. Через минуту частота выросла. Я промыл рану и разложил подготовленные полосы рыбьей кожи внутренней стороной вниз. Они прилипали к влажной поверхности, повторяя плечо и изгиб бока. Края закрепил редкими стежками там, где здоровая кожа позволяла, сверху положил мягкое полотно и широкую повязку без сильного давления.

— Заканчиваю. Эфир больше не давайте.

— Она получила меньше Вешнякова, — сказал Ломоносов.

— В ней массы меньше, причём разительно. Запишите результат, на будущее пойдёт.

Варвара открыла глаза, когда мы убирали инструменты. Она попыталась коснуться плеча, но женщина перехватила руку.

— Рыба уже на мне?

— Уже.

— Значит, мне нельзя есть линя, чтобы не обидеть родственников?

— В ближайшие часы вам вообще нельзя есть.

Боль оставалась, однако исчезло мучительное ощущение открытой раны. Я дал малую дозу лауданума, проверил дыхание и дождался, пока Варвара снова уснёт. Только тогда Шувалов сообщил, что семья приехала.

Граф Иван Симонович Гендриков вошёл в библиотеку первым. Высокий, широкоплечий, в мундире, он меньше всего походил на человека, которого остановит закрытая дверь. Следом появилась мать Варвары и молодой офицер, назвавшийся её братом. Домашний врач стоял у окна и успел сообщить им достаточно, чтобы объяснение началось с обвинения.

— Вы покрыли мою дочь рыбьей кожей без согласия семьи? — спросил граф.

— С согласия вашей дочери.

— Ей четырнадцать лет. Она была испугана, ранена и одурманена опием.

— Согласие она дала. Моё вмешательство требовалось срочно, так что ждать вас не было никакой возможности.

Граф потребовал немедленно отвезти Варвару домой. Я отказался снять повязку ради дороги и перечислил опасности, стараясь объяснить, что сейчас у неё самое лучшее положение из возможных.

— Чистое бельё прилипнет к ожогу, — сказал я. — А достойный уход вчера предлагал масло и снег.

— Следите за словами, — произнёс брат Варвары.

— Я слежу за раной. За словами можете следить вы.

Молодой человек рванулся вперёд. Шувалов встал между нами, а граф остановил сына одним движением руки, сам оставаясь совершенно спокойным.

— Допустим, она останется, — сказал Иван Симонович. — Когда вы вернёте ей прежний вид?

— Никогда.

Мать Варвары побледнела. Шувалов попросил меня говорить осторожнее, но осторожная формулировка не меняла сути. Я описал два вероятных исхода. Красные участки могли закрыться сами. Глубокие, если подтвердится их гибель, заживут грубым рубцом, стянут плечо и останутся заметными у основания шеи. Другой путь требовал пересадки собственной кожи Варвары.

— Откуда вы намерены её взять? — спросил граф.

— С наружной стороны бедра, немногим выше края чулка. Если в ближайшее время придворная мода сильно не изменится, то донорское место никто не заметит, кроме её будущего мужа.

— Вы хотите изрезать здоровое тело девочки, которой предстоит выйти замуж?

— Иного выхода нет.

— Никаких новых опытов. Пусть плечо заживёт само.

— Заживёт, — согласился я. — Рубец станет плотным, потянет руку вниз и, возможно, не даст поднять её выше груди. Зато бедро останется нетронутым. Будущий муж наверняка оценит предусмотрительность, когда ваша дочь не сможет сама причесаться. И это не самое страшное. — я принялся загибать пальцы. — Шрам может утянуть кожу сильнее, и это потянет за собой лицо. Это раз. Красота девушки пострадает ещё сильнее, что помешает её службе при дворе. Это два. Во дворе пойдут пересуды о внешности девушки, что сильно повлияет на её эмоциональное состояние. Это три. Дальше продолжать?

Граф шагнул ко мне и схватил за край камзола. Брат снова оказался рядом. Ломоносов не двинулся с места — он наблюдал так же спокойно, как у эфирной маски.

— Вы забываетесь, лекарь.

— Я стараюсь, чтобы вы запомнили. Целая кожа под платьем не вернёт движение руке и не скроет рубец над воротом. Вы просите меня выбрать худший исход ради места, которое никто не увидит, кроме, собственно говоря, того самого будущего супруга.

— Вы гарантируете, что пересаженная кожа приживётся?

— Не просите у меня невозможного.

Пальцы на моём камзоле сжались сильнее, и шов возле ворота затрещал. Граф, кажется, услышал его тоже.

— Тогда как вы смеете настаивать без уверенности в результате?

— Потому что иной вариант почти определён. К тому же я доктор, а не шарлатан, потому говорю вам прямо о всех проблемах.

Мать Варвары спросила, сколько боли придётся перенести дочери. Первую операцию она уже выдержала под эфиром. Вторую можно было провести так же; донорское место будет болеть после пробуждения, зато само взятие кожи Варвара не почувствует.

— Вы уже усыпляли её этим средством? — спросил граф.

— Михаил Васильевич следил за дыханием. Всё записано по правилам канцелярии.

— Я отвечаю за подачу эфира, — сказал Ломоносов. — Опасность была замечена вовремя, пробуждение прошло спокойно.

Граф отпустил мой камзол. Поддержка Ломоносова подействовала лучше моих объяснений, хотя окончательного согласия я всё равно не получил.

— Решение примет Варвара Ивановна, когда сможет выслушать нас без опия, — сказал я. — Вы вправе советовать ей. Заставить меня резать её против воли не вправе никто, как и требовать отказа вместо неё.

— Она ребёнок, — возразила мать.

— Достаточно взрослая, чтобы жить с результатом нашего решения.

Разговор продолжился возле постели после полудня. Варвара выслушала отца, потом меня и задала только два вопроса: будет ли видно место на бедре в придворном платье и сможет ли она снова поднимать руку.

— Донорское место останется под бельём, — ответил я. — Движение плеча пересадка должна сохранить лучше, но заниматься рукой придётся долго.

— Кожа точно моя? Рыбьей на всю жизнь не останется?

— Только ваша.

— Тогда я согласна, — быстро определилась девушка и перевела взгляд на графа. — Батюшка, не смотрите так. Замуж меня выдавать вам, а рукой жить мне.

Иван Симонович долго молчал, затем потребовал ещё раз назвать все опасности. Я назвал: кровотечение, воспаление, гибель пересаженных участков, новый рубец на бедре, повторная операция. После этого он дал согласие. Благодарности в его голосе пока не было, зато появилась готовность исполнять распоряжения. Для начала хватало и этого.

Следующие четыре дня рыбья кожа оставалась на месте. На красных участках она держалась плотно и подсыхала по краям. Под ней не нарастали боль и жар, запаха не появилось. Варвара впервые позволила сменить наружное полотно без слёз и объявила, что готова простить линям их происхождение.

Два бледных участка на боку и плече не изменились. При снятии покрытия они почти не кровили. Граница погибшей ткани стала отчётливой. На пятый день я назначил пересадку.

Комнату снова освободили от огня и лишних людей. Мать Варвары осталась за ширмой; две женщины открыли только наружную сторону бедра, всё остальное закрыли простынями. Ломоносов занял место у изголовья.

— Сегодня до ста считать не стану, — сказала Варвара. — В прошлый раз вы всё равно помешали.

— Да-да.

Она уснула на пятнадцати. Я удалял погибшую ткань тонкими слоями, пока вся поверхность не начала давать мелкие точки крови. Слишком глубокий срез обнажил бы жир и лишил трансплантат питания; слишком осторожный оставил бы мёртвый слой. На плече потребовалось больше времени, чем на боку.

Затем перешёл к бедру. Широкое лезвие шло почти параллельно коже. Помощница натягивала её двумя чистыми полотнами, а я снимал тонкие полосы — достаточно прочные, чтобы перенести щипцами, и достаточно тонкие, чтобы они смогли получить питание от раны. Донорская поверхность выступила ровной росой крови. Её закрыли подготовленной рыбьей кожей и полотном.

— Дыхание ровное, — сообщил Ломоносов. — Пульс чаще.

— Крови потеряла немного. Уменьшите эфир и продолжайте считать.

Полосы собственной кожи я уложил на очищенные участки без натяжения. Между ними оставил узкие щели для отделяемого. Края закрепил тончайшей нитью, которую удалось найти у Шувалова, затем накрыл влажным полотном и мягкой повязкой. Пока трансплантаты лежали белыми клочками и ничем не доказывали будущей жизни.

— Закончено, — сказал я. — Теперь всё решит кровоснабжение.

— Значит, опять ждать, — отозвался Ломоносов.

— Хирургия большей частью состоит из работы. Остальная часть — ожидание последствий.

Варвара проснулась без рвоты, но на боль в бедре пожаловалась раньше, чем вспомнила о плече. Я дал ей малую дозу лауданума и запретил лежать на правом боку. Граф Гендриков выслушал отчёт, поблагодарил меня сухим поклоном и спросил, когда станет известен результат.

— Первые признаки — через два-три дня. Окончательно рано судить и через неделю.

— Вы умеете назначать сроки, которые нельзя проверить сразу.

— Болезни делают то же самое. Я лишь перевожу.

После пересадки Шувалов выделил мне комнату рядом с Варварой, карету и постоянного извозчика. Комнатой я почти не пользовался. Утром ехал к Вешнякову, который уже пытался работать лёжа; оттуда — в канцелярию, к Берестову и ещё двум больным, потом возвращался менять наружные повязки и проверять запах, жар, боль и цвет кожи.

— Вы опять спали в дороге, — сказал извозчик на третье утро, когда карета остановилась у дома Шувалова.

— Я только закрыл глаза.

— От самой канцелярии. Дважды будил на поворотах, чтобы головой стену не разбили.

— Значит, вы исполнили обязанности помощника. Сегодня поедем медленнее.

— Сегодня вы снова уснёте.

Он оказался прав. Я засыпал между двумя мостами, просыпался от остановки, входил к очередному больному и некоторое время вспоминал, какое сейчас утро. Дни различались состоянием ран. У Вешнякова вернулся аппетит. У Берестова заживал разрез. У Варвары на второй день пересаженные полосы перестали быть мертвенно-белыми; под ними не скапливалась кровь, края держались.

Это ещё не означало успеха. Кожа могла погибнуть на третий или четвёртый день, воспалиться, сдвинуться при одном неловком движении. Я заставлял Варвару лежать почти неподвижно, а она каждый раз спрашивала, сколько ещё часов осталось до свободы.

На четвёртое утро после пересадки я ехал из канцелярии к Шувалову. За ночь выпал свежий снег. Колёса вязли в серой каше, лошади шли шагом, и я впервые не спал: перед глазами стояли розовые точки на пересаженной коже. Они могли означать начало приживления. Могли оказаться последней краской перед гибелью.

Карета замедлилась возле невысокого каменного дома при церкви. У ворот толпились дети в одинаковых серых рубахах. Старшие таскали поленья, двое малышей делили корку хлеба, ещё одна девочка держала за руку мальчика, который едва стоял на ногах. Над дверью висела доска: дом призрения для сирых и оставленных.

Я смотрел на девочку и видел другую — худую, десятилетнюю, под белым светом операционных ламп. Осколок лежал между лёгким и сердечной сумкой. Четыре часа я вынимал его, останавливал кровь и убеждал себя, что успел. После той операции мне всадили нож в живот, и я открыл глаза уже в чужом теле, среди людей, для которых чистые руки казались причудой.

— Остановите, — сказал я.

Извозчик натянул вожжи и оглянулся через плечо, ожидая другого приказа. Лошади продолжали медленно тянуть карету вдоль ограды.

— Борис Петрович, до Шувалова осталось меньше четверти часа. Вы сами велели не задерживаться.

— Варвара спит, повязку раньше полудня не тронут. Остановите у ворот.

— Вы хотите выйти именно здесь?

— У самых ворот. Дальше я пойду пешком.

Карета встала. Дети у ворот перестали делить хлеб и уставились на герб Шувалова. Я открыл дверцу, ступил в снег и направился к дому призрения.

За воротами пахло мокрыми дровами, щами и давно не проветривавшейся одеждой. Дети отступили к стене, но не разбежались. Их было человек пятнадцать; другие лица смотрели из окон.

Герб на дверце кареты произвёл на них большее впечатление, чем мой камзол. Девочка с хлебной коркой поклонилась, мальчик рядом повторил за ней и едва не упал. Я успел подхватить его за локоть. Рука под тканью оказалась тонкой и горячей.

Девочка сказала, что Федька всегда был слабым, а нынче кашлял сильнее. Он попытался возразить и сразу закашлялся — влажно, глубоко. На сером рукаве осталось тёмное пятно без крови. Я присел, приложил ладонь к его лбу и попросил глубоко вдохнуть. Воздуха мальчику хватило лишь до середины вдоха.

Дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла широкоплечая женщина в шерстяном платке. В одной руке она держала половник, другой отодвинула детей от меня.

— А ну в дом! Кто позволил к господину приставать? Вы что здесь делаете?

— Осматриваю мальчика.

— Без спросу? — Она прищурилась, заметила мою сумку и стала ещё сердитее. — Вы кто таков будете?

— Доктор. Борис Петрович Сверидов.

— Докторов к нам не звали. Настоятель ничего не говорил, попечитель тоже. Если вам кто обещал плату, ступайте к тому человеку. Здесь денег нет.

Федька снова закашлялся. Женщина притянула его к себе, словно я собирался взыскать долг с него.

— Мне ничего не обещали. Я увидел детей с улицы и хочу их осмотреть.

— За осмотр тоже платить надобно. В прошлый раз лекарь взял два рубля, ещё велел купить порошки. Мы три месяца эти два рубля вспоминали.

— Сегодня вспоминать будет нечего. Платы не возьму, порошков у меня пока нет. Позвольте начать с мальчика.

Она посмотрела на карету, на герб Шувалова, затем на извозчика. Тот сидел на козлах с лицом человека, который уже простился с полуденным обедом.

— От самого Ивана Ивановича приехали?

— Карета его. Я приехал по собственной глупости.

Женщина не поняла, следует ли улыбнуться. За её спиной в дверях прибавлялись дети.

— Бесплатных докторов не бывает, Борис Петрович.

— Считайте, что сегодня вы встретили настоящее чудо в моём лице. Во всяком случае, если я окажусь плохим доктором, то вы ничего не потеряете, кроме небольшого количества времени.

Она наконец отступила и представилась Агафьей Матвеевной. Я велел отвести Федьку к печи, дать тёплой воды и найти чистую ложку. Последнее требование ей не понравилось.

Прихожая оказалась тесной. Вдоль стены стояли лавки, над ними сушились рукавицы. Из большой комнаты вышли ещё два десятка детей. Кто-то сообщил, что господин станет слушать грудь, и возле меня мгновенно образовалась очередь.

Всего в доме жили пятьдесят восемь детей. Троих утром отвели на работы, одна девочка лежала. Я велел начать с неё, затем привести самых маленьких и всех, у кого были жар, сильная боль либо свежая рана. Остальных Агафья Матвеевна должна была разделить по жалобам. Она заметила, что жалуются здесь все, и получила право самой выбирать, кому хуже.

Комнату для осмотра нашли возле кухни. Я потребовал таз, горячую воду, мыло, чистые тряпки и бумагу. На весь дом имелась одна расходная книга, поэтому листы пришлось вырвать из собственной тетради.

Первой принесли шестилетнюю девочку. Она лежала, свернувшись, и не позволяла касаться живота. При осмотре выяснилось, что болел пах: там налился гноем большой нарыв. Лицо у девочки было бледным, температура высокой.

Агафья Матвеевна призналась, что девочка третий день лежала; всё лечение свелось к капустному листу. Я вернул лист кухне и потребовал кипячёную воду, полотно и помощницу: нарыв следовало вскрыть, пока гной не нашёл худшую дорогу сам.

Девочка услышала и заплакала. Я показал ей тонкий нож, потом убрал его за спину и спросил имя.

Девочку звали Дуней. Я честно предупредил, что будет больно, разрешил кричать и ругаться, однако попросил не бить ногами. Дуня сквозь слёзы призналась, что ругаться не умеет. Агафья Матвеевна, по моему мнению, могла научить после операции.

Старшая фыркнула, зато Дуня на мгновение перестала плакать. Нарыв я вскрыл одним движением, выпустил гной, промыл полость и оставил полоску полотна для оттока. Эфир ради такого вмешательства принёс бы больше риска, чем пользы. Девочка всё же пнула меня пяткой, а потом потребовала обещанной воды.

Дальше дети пошли один за другим. Я записывал имена, возраст, жалобы и будущие назначения. Следы заразной чесотки нашлись у десятерых из одной комнаты. Бельё требовалось кипятить, заболевших — расселить. Стены позволяли лишь первое.

Мальчику с распухшей после драки кистью я вправил два пальца и примотал их к соседним. Запрет работать правой рукой впервые заставил его обрадоваться доктору.

Другой подросток неделю держал руку у груди после падения с сарая. Сустав ещё удалось вернуть на место без разреза, хотя крик услышали в коридоре.

После крика очередь стала короче на шесть человек. Остальные решили не рассказывать о падениях. Я попросил передать, что заново ломаю лишь тех, кто врёт о боли. Очередь потеряла ещё двоих, и Агафье Матвеевне пришлось возвращать беглецов за воротники.

Большинству детей требовались еда, тепло, мыло и несколько недель без сырости. Рёбра проступали под кожей, дёсны кровили, за ушами прятались расчёсы. Каждый третий кашлял; в нескольких грудях я слышал хрипы и влажное бульканье.

Федьку уложили возле печи. После тёплой воды он дышал спокойнее, но жар не снизился. Справа внизу дыхание было слабее, под лопаткой слышались влажные хрипы. Я записал его первым в списке для повторного осмотра.

Я велел при ухудшении посылать за мной к Лебедеву, особенно если Федька начнёт синеть, путаться в словах или перестанет пить. Пока ему требовались тепло, вода, покой и постоянный присмотр. Малышам у печи предстояло спать теснее. Агафья Матвеевна хотела возразить, но Федька задремал, прижав к щеке ложку, и спор закончился.

Время я заметил, когда извозчик появился в двери. На его шапке растаял снег, лицо выражало сдержанную ненависть ко всему врачебному сословию.

— Борис Петрович, вы велели остановиться на четверть часа. Третий час пошёл, а от Ивана Ивановича дважды приезжал слуга.

— Скажите ему, что уеду после последнего ребёнка с жаром, кровью или сломанной костью.

Извозчик оглянулся на очередь и напомнил о корме для лошадей и обеде для людей. Я дал денег на овёс и два пирога.

Он ушёл, сообщив двери, что лекарям следует выдавать кареты без колёс. Вернулся с пирогами и вскоре сам держал мальчишке ногу, пока я промывал рассечённое колено.

Последнюю девочку я осмотрел уже после полудня. За ухом у неё была неглубокая рана от щепки. Я вынул кусок дерева, промыл рану и закончил список на сорок третьем имени. Остальные пятнадцать выглядели достаточно здоровыми, чтобы подождать до следующего приезда.

Агафья Матвеевна провела меня по дому. В спальнях кровати стояли вплотную. На некоторых спали по двое; самым маленьким стелили тюфяки на полу. В кладовой оставалось два мешка муки, крупа, сушёный горох и половина бочки капусты. Мяса не было. Рыбу давали, когда купцы жертвовали остатки, молоко — по большим праздникам.

Дом содержался пожертвованиями. Один купец починил крышу, графиня присылала свечи и полотно, настоятель собирал после службы. Иногда неизвестный благотворитель оставлял несколько рублей. Когда деньги задерживались, кашу варили жиже. Старшие терпели молча, младшие — громче.

Она сказала это без жалобы. Так сообщают о погоде, которую невозможно изменить. В одиночку я мог вскрыть нарыв, вправить сустав и составить длинный список. От худобы, тесноты и сырости мой саквояж не помогал.

— Через два дня привезу серную мазь, полотно и лекарства. Федьку проверю раньше, если пришлёте человека.

— Обещать легко, — ответила Агафья Матвеевна. — К нам многие входят с широкой душой. Потом душа сужается, когда купец показывает счёт.

— Тогда считайте, что я ничего не обещал. Просто оставьте список возле расходной книги.

Я отдал ей листы. Внизу приписал адрес Лебедева и имя Марьи, которая сумела бы найти меня даже в Тайной канцелярии. Агафья Матвеевна прочла первую страницу, провела пальцем по именам и впервые перестала смотреть на меня как на возможного мошенника.

Она удивилась, что я записал каждого осмотренного. Я указал на оставшихся и сообщил, что теперь придётся вернуться: тетрадь уже испорчена, следовало извлечь из неё пользу.

У ворот дети снова окружили карету. Мальчик с перевязанными пальцами поднял здоровую руку, Дуня показала язык из окна, а Федька остался у печи. Я сел, развернул остывший пирог и велел ехать к Шувалову.

Извозчик предложил по дороге поискать богадельню, госпиталь и раненую лошадь. Я велел ехать прямо к Шувалову, а возможную лошадь объехать как можно быстрее. Это распоряжение он впервые за день признал разумным.

В доме Шувалова меня ждали. Лакей встретил на ступенях и сообщил, что граф Гендриков справлялся обо мне четыре раза, Иван Иванович — три, а домашний врач предложил послать людей на поиски. Я спросил, сколько раз обо мне справлялась Варвара.

— Варвара Ивановна велели передать, что если вы не явитесь до обеда, они встанут сами.

— Самая убедительная угроза. Проводите меня к ней.

В комнате возле постели собралась вся семья. Иван Симонович стоял у окна, его супруга сидела рядом с дочерью. Шувалов и домашний врач расположились у стола. Последний посмотрел на мой рукав, испачканный гноем и кровью, и отступил.

— Вы опоздали на три часа, — сказал Гендриков.

— Зато вы оставили Варвару Ивановну в постели. Я опасался, что придётся ловить её на лестнице.

— Я почти встала, — сообщила она. — Маменька спрятала туфли.

— Разумное лечение. Иногда лучшие средства уже находятся в доме.

Я вымыл руки, сменил камзол на оставленный здесь халат и снял наружную повязку. Запаха не было. Донорское место под рыбьей кожей оставалось сухим. На плече и боку пересаженные полосы порозовели, края соединились с раной, при лёгком нажатии цвет уходил и возвращался. Кровь начала питать новую кожу.

Я проверил пульс, температуру, чувствительность пальцев и попросил Варвару осторожно шевельнуть кистью. Затем поддержал локоть и позволил отвести руку на несколько дюймов.

— Болит меньше, — сказала она. — Значит, кожа прижилась?

— Первые дни она пережила. Это очень хороший признак.

— Вы снова оставили себе путь для дурной новости.

— Путь оставляет сама рана. Я лишь не загораживаю его словами.

Иван Симонович подошёл ближе.

— Скажите прямо: опасность миновала?

— Главная — да. Воспаление ещё возможно. Часть краёв может погибнуть, рубцы останутся. Сейчас всё идёт лучше, чем я рассчитывал.

— А плечо? — спросила мать.

— Когда кожа окрепнет, начнём понемногу двигать рукой. Если лежать неподвижно месяц, рубец стянет плечо. Будет больно и медленно.

Варвара вздохнула и попросила хотя бы пересесть к окну. Я разрешил поднять изголовье и сидеть недолго, сохраняя руку на подушке. Для неё это прозвучало как освобождение из крепости.

Домашний врач признал, что вид лучше ожидаемого, и собрался представить наблюдение Медицинской канцелярии. Я потребовал приложить температуры, состояние ран и дозы эфира: одна рыба превратила бы отчёт в сказку. Осмотр закончился заменой полотна. Варвара выдержала её спокойно.

Когда женщины закончили устраивать подушки, Иван Симонович пригласил меня в библиотеку. Шувалов пошёл с нами. На столе уже лежали две бумаги, чернильница и кожаный кошель. По его толщине я понял, что разговор будет неприятным.

— Варвара жива, рука сохранена, лицо не пострадало, — начал Гендриков. — Лекарства, рыба, полотно и всё содержание оплачены нами. Теперь следует рассчитаться за вашу работу.

— Я ещё не закончил лечение.

— Потому вам заплатят сейчас за сделанное, а после выздоровления — отдельно.

Шувалов подвинул кошель ко мне.

— Иван Симонович определил триста рублей. Двести добавляю я. Пожар случился в моём доме, и вы спасли Варвару Ивановну вместе с честью хозяина.

Пятьсот рублей. Лебедев за спокойный год практики мог заработать примерно столько, если не брался за тяжёлые операции и не содержал при доме человека, который тратил деньги на стекло, крыс и эфир. Мне предлагали год чужого труда за несколько бессонных дней и риск, исход которого до сих пор зависел от капилляров толщиной с волос.

— Сумма чрезмерна, — сказал я.

— Вы дважды резали мою дочь, — ответил Гендриков. — Я видел, что осталось от её платья. Сумма мала.

— Тогда тем более оставьте её у себя.

Он нахмурился. Шувалов перестал улыбаться.

— Вы отказываетесь от платы? — уточнил хозяин.

— От этой платы.

— Назовите свою цену, — сказал Гендриков. — Чин, место при дворе, покровительство? Если просьба в моих силах, я исполню.

Настороженность в его голосе объяснялась просто: человек, отказавшийся от денег, собирался потребовать то, чего нельзя внести в расходную книгу. За дверью лежала молодая фрейлина. Семья успела представить достаточно странных и неприличных способов благодарности.

Я достал из кармана чистый лист, написал адрес дома призрения и протянул его Гендрикову.

— Отправьте пятьсот рублей сюда.

Он прочёл, перевернул бумагу и посмотрел на меня.

— Что это за место?

— Дом для сирых и оставленных детей. Пятьдесят восемь человек, два мешка муки и слишком мало дров. Сегодня я осмотрел сорок три ребёнка.

— Поэтому вы опоздали? — спросил Шувалов.

— Один мальчик лежит с горячкой и хрипами, у девочки был нарыв, ещё у нескольких свежие повреждения. Карета проезжала мимо, я решил воспользоваться этой возможностью и проверил их по чистоте душевной.

Гендриков постучал запиской по ладони.

— Вы понимаете, что пятьсот рублей для такого дома — огромное пожертвование?

— Для меня тоже. Разница в том, что мне удастся заработать себе на хлеб с маслом и без этого, а вот у этого приюта почти нет финансирования.

— Хотите, чтобы деньги передали от вашего имени?

— Лучше от имени Варвары Ивановны. Пусть при дворе помнят её помощь детям вместо пожара. Это хорошо сработает на её имя.

Шувалов тихо рассмеялся.

— Вы спасли мою честь во второй раз и снова распорядились ею без спроса.

Гендриков спросил, кто помешает растащить пожертвование. Я предложил его приказчику проверить расходную книгу и оплатить припасы напрямую. Шувалов приписал к адресу распоряжение своему управляющему: муку, крупу, мясо, дрова, мыло и полотно доставят сразу, часть денег оставят на врача и лекарства.

— Этого достаточно? — спросил он.

— На первое время. Потом снова стану приставать к людям с широкой душой.

Гендриков убрал записку во внутренний карман. Недоверие осталось, но теперь относилось скорее к моему здравому смыслу.

— Я привык платить долги, Борис Петрович. Считайте, что этот остался за мной.

— Лучше считайте его уплаченным. Иначе однажды я могу воспользоваться вашей привычкой.

— После сегодняшнего отказа даже интересно, чего вы попросите.

Мне тоже было интересно. Близость к семье фрейлины и Шувалову стоила дороже пятисот рублей, особенно в год, когда двор готовился сменить хозяина. Однако превращать лечение Варвары в торговлю я не хотел. Просьбы пригодятся позже, когда будут касаться страны, а не моего кошелька.

Я простился с Гендриковыми, оставил домашнему врачу порядок наблюдения и забрал у Шувалова чистый камзол. Комнату в его доме сохранили за мной, но ночевать там сегодня я не собирался. Варвара могла обойтись без моего взгляда несколько часов, Лебедев — вряд ли.

К его дому мы добрались в сумерках. Извозчик остановил карету и заметил, что впервые за четыре дня привёз меня туда, куда было приказано с утра. Я дал ему лишний гривенник за детей и пирог.

Дверь открыл сам Лебедев. Он оглядел карету, мой новый камзол и пустые руки.

— Живой. А Марья уже решила, что вас оставили при дворе навечно.

— За что меня так ненавидит Марья?

— Она приготовила ужин, и он третий раз остывает. Входите. Мне нужно рассказать вам, какую славу вы устроили на мою голову.

Марья поставила передо мной щи, хлеб и потребовала съесть всё до последней ложки. Лебедев сел напротив и довольно потёр ладони.

— О фрейлине уже знает половина Петербурга.

— Половина была в доме Шувалова. Это не новость.

— Вторая половина знает от первой. У сегодняшнего пациента племянник служит поварёнком в богатом доме. Говорят, вы вырастили фрейлине новую кожу из рыбы.

— Через неделю скажут, что хвост тоже вырос.

— Важно другое: поварёнка сегодня расспрашивали люди из покоев государыни.

Ложка остановилась у моего рта.

— Кто именно расспрашивал?

— Имени он не знает. Велели повторить, как загорелось платье, кто сбил огонь и почему девушка не кричала во время ножа.

— До Елизаветы Петровны?

— До её покоев — совершенно точно. А там слухи движутся быстрее слуг. Вы спасли фрейлину, не испортили ей лицо и применили средство, которое уже обсуждает канцелярия. Государыне о вас либо доложили, либо доложат завтра.

Лебедев ожидал радости. Я видел лишь ещё одну дверь, которая открывалась слишком близко к престолу и Тайной канцелярии одновременно.

— Вы хмуритесь, — заметил он. — Другой лекарь отдал бы год дохода за такую известность.

— Сегодня я как раз отказался от годового дохода.

— От чего отказались?

Я рассказал о пятистах рублях и доме призрения. Лебедев дослушал, поставил кружку и попросил повторить сумму. После повтора он долго смотрел на меня.

— Вы отдали пятьсот рублей чужим детям.

— Я их не успел получить. Отказаться от чужих денег проще.

— На пятьсот рублей можно купить дом.

— В доме уже живут пятьдесят восемь детей. Осталось купить им еду.

— Борис Петрович, когда я подобрал вас на дороге, вы казались опасным человеком. Теперь понимаю: вы просто разорительны.

— Деньги были Гендрикова и Шувалова. Разорятся они нескоро.

Лебедев покачал головой, но спорить перестал. Вместо этого спросил о детях, записал имя Федьки и пообещал утром послать Марью с лекарствами. За жалобами на моё безумие скрывалось привычное решение помочь.

Я доел щи и только тогда заметил календарь возле окна. Марья каждый день зачёркивала прошедшее число. До конца февраля оставалось совсем немного.

Я провёл в Петербурге несколько недель. За это время усыпил человека эфиром, привлёк внимание канцелярии, Шувалова и, возможно, самой императрицы. Всё это казалось движением, пока я не посчитал оставшиеся месяцы.

Елизавета Петровна умрёт в конце декабря по здешнему календарю. Пётр Фёдорович получит корону и почти сразу остановит войну, вернёт Фридриху завоёванное русской кровью и приготовится воевать ради Голштинии. У меня оставалось меньше десяти месяцев, чтобы приблизить Екатерину, убедить Орлова и не попасть под следствие раньше времени.

— Что вы считаете? — спросил Лебедев.

— Сколько больных успею спасти.

— С вашим усердием — бесчисленное множество.

Я посмотрел на зачёркнутые числа. Мне предстояло найти придворных и офицеров, которые окажутся рядом с престолом в решающий день. Лечить их было легче, чем объяснить, от какого позора я собираюсь спасти Россию. Впервые оставшиеся десять месяцев показались коротким сроком.

Первая подвода застряла в воротах. Возница тянул лошадь под уздцы, двое приказчиков толкали колесо, а дети по другую сторону ограды давали советы такой громкости, будто от них зависела вся доставка. На телеге лежали мешки с мукой и крупой, бочонки с солониной, связки сушёной рыбы и ящики, из которых пахло яблоками. За первой подводой ждала вторая, нагруженная дровами, за ней — третья с полотном, шерстяной тканью, мылом и свечами.

Мы с Лебедевым стояли у церковной ограды и мешали не меньше детей.

— Пятьсот рублей, — в очередной раз произнёс он. — Вчера я ещё надеялся, что вы устали и прибавили лишний ноль.

— Надежда вредна, когда речь идёт о моих поступках.

— Это я уже понял. Но зачем столько игрушек?

Он указал на небольшую телегу, которую подвели к воротам следом. Поверх корзин лежали деревянные лошадки, куклы из ткани, несколько расписных мячей и целая связка свистулек. Приказчик Шувалова, исполнявший составленный нами список с чрезмерной добросовестностью, добавил к припасам то, чего в списке не было.

Дети встретили игрушки таким криком, что лошадь попятилась. Мальчик с перевязанными мною пальцами первым протиснулся между створками, схватил деревянную саблю и немедленно получил от Агафьи Матвеевны полотенцем по затылку. Саблю она отобрала, однако через мгновение вернула — вместе с приказом не рубить ею людей, лошадей, стены и хлеб.

— Согласен, — сказал Лебедев. — Игрушки были необходимы. По крайней мере, теперь они станут калечиться новым способом, а мы не останемся без работы.

К воротам вынесли длинную лавку. На неё ставили ящики с лекарствами: серную мазь, камфару, сушёные травы, банки с мёдом, масло для ламп, чистое полотно и несколько простых инструментов. Лебедев проверял каждую надпись, а я сверял количество с запиской. Деньги не передавали в руки попечителя. Приказчики Гендрикова и Шувалова сами купили всё необходимое, привезли счета и собирались оставить небольшую сумму на свежие продукты.

Это было разумнее мешка монет и почти не оставляло места для воровства. Почти — потому что человек при желании способен украсть даже снег зимой.

Из дома выбежала Дуня. Она увидела меня, прижала ладонь к перевязанному боку и остановилась, словно вспомнила, что больной полагается ходить медленно. За ней показался Федька в слишком большом овчинном тулупе. Жара у него уже не было; кашель оставался глубоким, но мальчик стоял сам и дышал без прежнего свиста.

— Куда собрались? — спросил я.

— Смотреть, — ответила Дуня. — Нам платье привезли.

— Ткань, — поправил Федька. — Платье ещё сшить надо.

— Значит, тебе смотреть нельзя. Ты ещё не портной.

Федька насупился и заявил, что умеет пришивать пуговицы. Я велел доказать это на чужом камзоле, а не на моём, после чего осмотрел его прямо у ворот. Дыхание справа оставалось слабее, но хрипов стало меньше. Тепло, вода и покой сделали за сутки больше, чем сделали бы многие порошки.

Агафья Матвеевна появилась на крыльце с расходной книгой под мышкой. Вчера она не верила одному бесплатному доктору, сегодня получила три подводы добра и теперь подозревала весь мир в сговоре.

— Борис Петрович, скажите этим господам, чтобы больше ничего не выгружали. У меня кладовая не растёт от щедрости.

— Дрова сложат во дворе. Муку — в сухой комнате. Ткань займёт место старых тюфяков, когда их набьют заново.

— А яблоки? А солонину? А мыло? Они шесть ящиков мыла привезли. Детей мыть станем или улицу?

— Сначала детей. Если останется, можно и улицу.

Она посмотрела на меня так, будто решала, не освободить ли место в кладовой за счёт доктора. Лебедев поспешил сообщить, что часть лекарств заберёт к себе и будет выдавать по надобности. Это успокоило Агафью Матвеевну ненадолго.

— Игрушки куда девать? — спросила она. — Через час половину сломают, через два передерутся из-за целых.

— Раздайте вечером.

— Почему вечером?

— Тогда хотя бы весь день будут вести себя хорошо в надежде получить лучшую.

— Вы детей совсем не знаете, — заключила она. — Через четверть часа найдут, где спрятано, и к обеду разберут сами.

Спорить я не стал. В вопросах детской души она обладала опытом, которого не было ни у меня, ни у Медицинской канцелярии.

Приказчик Гендрикова раскрыл бумагу и попросил принять поставку. Вверху значилось имя Варвары Ивановны. Агафья Матвеевна медленно прочла его, провела пальцем по печати и перекрестилась.

— Фрейлина? Та самая, что в пожаре пострадала?

— Та самая.

— Откуда она о нас узнала?

— От меня. Но помощь записана за ней.

— Значит, благодарить следует её.

— Именно это я и пытаюсь объяснить Петербургу.

Она поставила в книге подпись, больше похожую на боевой шрам, и пошла командовать разгрузкой. Дети образовали живую цепь. Мешки им не доверили, зато куски полотна, коробки со свечами и пустые корзины переходили из рук в руки. Даже самые маленькие несли по полену, хотя дрова складывали в двух шагах от телеги.

Лебедев долго молчал. Дуня получила тряпичную куклу, прижала её к груди и тут же отдала девочке помладше. Мальчишка с повреждённой кистью выбрал свистульку, не сумел удержать её перевязанными пальцами и позволил Федьке спрятать в карман. Во дворе впервые не слышалось ни кашля, ни плача — только визг, смех и сердитый голос Агафьи Матвеевны.

— Признаюсь, вчера я считал это глупостью, — сказал Лебедев. — Не саму помощь. Сумму. Пятьсот рублей на один дом, когда таких детей по городу тысячи. Думал, вы просто захотели красиво отказаться от награды.

— А теперь?

— Теперь у меня почему-то тепло на душе. Хотя бедной женщине до весны придётся думать, куда девать ваше добро.

— До весны большая часть будет съедена, сожжена или изношена. Потом кладовая снова опустеет.

Лебедев покосился на меня.

— Вы умеете испортить человеку даже хорошее чувство.

— Чувство не испортится от правды. Сегодня этим детям повезло. Загорелось платье нужной девушки, рядом оказался я, её отец решил заплатить, а Шувалов прибавил своё. Слишком длинная цепь случайностей, чтобы на ней держать пятьдесят восемь жизней.

— Но сейчас они сыты.

— Сейчас — да. И это уже немало.

Во двор внесли свёртки ткани. Среди серого полотна попались два куска синего и зелёного сукна. Девочки окружили их, споря, кому какой цвет идёт больше. Через месяц ткань превратится в рубахи, простыни и тёплые юбки. Через год они станут заплатами. Однако сегодня дети смотрели на неё как на придворный гардероб.

Я подумал, что половина стоявших перед нами больна не от несчастного случая и даже не от бедности. Они были больны от отсутствия будущего. Их кормили, пока находилась мука, учили молитвам и отдавали в услужение при первом удобном случае. Самые сильные становились грузчиками и подмастерьями, самые ловкие могли прибиться к ремеслу, а остальные исчезали в тех улицах, куда приличный человек не заходил после темноты.

— Их следовало бы учить, — сказал я. — Не только читать Псалтирь. Считать, писать, работать инструментом. Одних — столярному делу, других — ткачеству, кузнечному ремеслу, аптекарскому делу. Среди пятидесяти восьми наверняка найдётся человек, способный понимать книги лучше нас обоих.

— Лучше вас — возможно, — отозвался Лебедев. — Лучше меня — не позволю.

— Тогда придётся учить хорошо.

— Кто станет учить? Нужны мастера, помещение, книги. Ремесленник не бросит мастерскую ради сирот. А если детей отдать к нему, половину он превратит в бесплатных слуг.

— Значит, платить мастеру и проверять, чему он учит.

— Из каких денег? Ещё пятьсот рублей отдадите?

— Найду человека, у которого они есть.

— И каждый год будете устраивать пожар на знатной девице?

Я усмехнулся. Лебедев задавал правильные вопросы, на которые у меня не было правильных ответов. Понадобились бы постоянное содержание, надзор, обучение, правила, наказания без побоев, работа без превращения детей в рабов. Я знал, что подобные учреждения могут существовать. Но помнить об успехах Макаренко было не то же самое, что уметь стать Макаренко.

— Здесь нужен Макаренко, — произнёс я.

— Кто этот человек?

Слово вырвалось слишком легко. Я посмотрел на Лебедева. Он терпеливо ждал фамилию благотворителя, которому можно написать сегодня же.

— Великий человек, — ответил я. — Жаль, его сейчас нет в Петербурге.

— В Москве?

— Гораздо дальше.

— Выпишите его. Шувалов даст карету.

— Боюсь, даже его карета не доедет.

Лебедев спросил, чем прославился этот недоступный человек. Я сказал, что тот умел превращать беспризорников в людей, которые отвечают не только за себя, но и друг за друга, становятся мастерами, учителями и учёными. Объяснение прозвучало торжественнее, чем следовало. Доктор оглядел двор и заметил, что Агафья Матвеевна уже делает примерно то же самое, хотя книг об этом наверняка не писала.

— Начать можно с малого, — продолжил он. — Вы составили список больных. Составьте список тех, кто умеет читать, шить, считать. Найдите среди взрослых двух терпеливых. Не академия, зато через год дети будут знать больше, чем сегодня.

— А вы только что объясняли, почему ничего не получится.

— Я объяснял, почему не получится сразу. Это разные болезни.

Мы договорились, что он будет приезжать сюда дважды в неделю, пока я не разберусь с собственными делами. Агафья Матвеевна получила новую тетрадь для температуры, ран и лекарств. Услышав о второй тетради для занятий, она схватилась за голову, но всё же назвала троих старших детей, умевших читать, и вдову дьячка, которая иногда помогала с письмом.

Этого было слишком мало для системы и достаточно для первого шага. Я записал имя вдовы рядом с расходами на лекарства. Потом вспомнил о времени.

Карета Гендрикова ждала у ворот. Собственный извозчик Шувалова получил утро без меня и, вероятно, впервые за неделю пообедал вовремя. Варвара вернулась в родительский дом накануне вечером; сегодня я обещал осмотреть её вместе с Лебедевым.

— Успеем, — сказал он, заметив мой взгляд на часах приказчика. — До дома графа недалеко.

— Прошлый извозчик тоже так думал.

Выехать сразу не удалось. Дуня потребовала показать кукле, как правильно носить повязку, Федька спросил, когда ему разрешат выйти во двор, а мальчик с пальцами спрятался, чтобы я не снял лубок. Агафья Матвеевна нашла его за мешками с мукой и передала мне за воротник.

Когда карета тронулась, дети бежали рядом до угла. В руке у Дуни болталась кукла с перевязанным животом. Лебедев смотрел в заднее окно, пока серые рубахи не исчезли за снегом.

— Всё-таки тепло, — произнёс он. — Что бы вы там ни говорили.

— Я ничего не говорил.

— Именно поэтому.

Дом Гендриковых встретил нас непривычной тишиной. После четырёх дней у Шувалова, где по коридорам постоянно носили воду, рыбу и окровавленное полотно, здесь всё выглядело так, будто болезнь обязана соблюдать придворные приличия. Лакеи ступали бесшумно, двери закрывались без стука, в воздухе пахло воском и сухими цветами.

Нас провели в светлую гостиную на втором этаже. Варвара сидела возле окна в широком платье, правую руку держала на подушке. Бледность почти прошла. Волосы были собраны высоко, чтобы не касаться основания шеи. Рядом сидела её мать, а у стены стояли две служительницы.

— Вы опоздали всего на четверть часа, — сказала Варвара. — Значит, дети здоровы?

— Значит, сегодня я научился уходить вовремя.

— Ложь, — сообщил Лебедев. — Нас выгнали, потому что мешки уже не помещались во дворе.

Варвара улыбнулась и спросила о доставке. Я перечислил муку, дрова, полотно и лекарства. Об игрушках умолчал, но Лебедев немедленно сообщил и о них. Мать Варвары удивлённо посмотрела на дочь.

— Я не распоряжалась игрушками, маменька. Но если помощь дана от моего имени, разве я могу быть против?

— Через неделю вам придётся благодарить при дворе людей, которые станут благодарить вас.

— Тогда Борис Петрович должен написать мне, за что именно я благодарна.

— За возможность потратить ваши деньги, — сказал я. — Это редкая честь.

Иван Симонович вошёл, когда я мыл руки. Он поинтересовался, приняты ли припасы, и удовлетворённо кивнул, узнав о книге расходов. Долг он считал уплаченным аккуратно и, вероятно, не собирался позволить мне отказаться ещё раз.

Осмотр начали с донорского места. Женщины поставили ширму, помогли Варваре лечь и открыли только наружную сторону бедра. Рыбье покрытие уже почти отделилось само. Под ним розовела влажная поверхность, местами затянутая тонкой молодой плёнкой, без гноя и неприятного запаха. Края оставались чувствительными, но воспаления не было.

Лебедев приблизил свечу и долго рассматривал рану.

— Здесь вы тоже снимали кожу? — спросил он.

— Тонкий верхний слой.

— И это место уже закрывается само?

— Не само. Варвара Ивановна, её кровь и хороший уход сделали большую часть работы. Я лишь выбрал, откуда взять ткань.

— Вы умеете быть скромным только тогда, когда рядом граф, — заметила Варвара из-за ширмы.

— Граф здесь ни при чём. Рядом ваш отец.

Иван Симонович кашлянул. Служительницы опустили глаза, скрывая улыбки. Я наложил на бедро лёгкую чистую повязку и перешёл к плечу и боку. Здесь изменения были важнее. Пересаженные полосы стали розовыми, перестали отличаться от окружающей раны мертвенной белизной и держались по всей поверхности. На двух краях оставались тёмные точки, но они были малы. При осторожном нажатии кожа бледнела, затем цвет возвращался.

Лебедев повторил движение моим пальцем и отдёрнул руку, будто ожидал, что кожа отпадёт.

— Она живая, — произнёс он.

— Именно на это мы рассчитывали.

— Но она лежала отдельно. Вы сняли её с бедра, перенесли сюда, а кровь снова пошла через неё.

— Сначала её питала жидкость из раны. Потом соединились мелкие сосуды.

— За пять дней?

— Первые соединения появляются раньше. Сейчас они уже достаточно крепки, чтобы кожа не погибла от одного взгляда.

— От моего взгляда или вашего?

— Ваш гораздо тяжелее.

Он не обиделся. На лице у него было то выражение, с которым ребёнок смотрит на фокусника и одновременно пытается поймать спрятанную нитку. Лебедев попросил ещё раз показать границу трансплантата и признался, что ожидал увидеть почерневшую корку.

Гордость поднялась во мне раньше осторожности. Неделю я ждал запаха, жара, серого цвета и отслоения. Теперь кожа была тёплой и живой. Даже тёмные края не могли испортить этого зрелища.

— Прижилась с первого раза, — сказал я. — Так пойдёт дальше, скоро станем пересаживать не только кожу. Жир тоже можно переносить. Если какой-нибудь красавице покажется, что природа дала ей недостаточно в одном месте, возьмём из другого и прибавим.

В комнате стало тихо. Одна служительница посмотрела на грудь Варвары, другая — на её бедро. Мать медленно подняла брови. Иван Симонович перевёл взгляд с меня на дочь и обратно.

— Речь о восстановлении впадин после ран, — добавил я. — Прежде всего.

Уточнение помогло мало. Лебедев отвёл меня к умывальному столику и наклонился почти к самому уху.

— Вы действительно можете увеличить... то, что имели в виду женщины?

— Теоретически. Жир можно пересадить, часть его приживётся. Но результат непостоянен, возможны уплотнения и воспаление.

— И вы об этом говорите при четырнадцатилетней фрейлине?

— Уже не говорю.

— Чудеса, — прошептал он. — Не пересадка. То, что вас до сих пор пускают в приличные дома.

Вернувшись к постели, я обнаружил, что Варвара улыбается слишком невинно. Она попросила объяснить, в какое именно место можно прибавить жир. Мать велела ей не слушать лекарские разговоры, а Иван Симонович сообщил, что осмотр пора продолжить без новых открытий.

Я проверил чувствительность кожи и движения пальцев, затем поддержал Варвару под локоть.

— Сегодня поднимем руку чуть выше. Остановитесь, когда боль станет резкой.

— В прошлый раз вы сказали остановиться раньше боли.

— В прошлый раз ткани были слабее. Теперь им нужна работа, иначе рубец стянет плечо.

— А если кожа снова оторвётся?

— Не оторвётся. Но торопиться всё равно нельзя.

Она медленно отвела локоть. До уровня плеча оставалось далеко, однако движение стало свободнее. На середине Варвара задержала дыхание.

— Тянет у шеи.

— Тянущая боль допустима. Жгучая или острая — нет. Ещё на палец и обратно.

Она подняла руку выше и опустила, поморщившись только в конце. Лебедев держал ладонь над пересаженной кожей, готовый поймать её, если мои обещания окажутся ложью.

— Завтра повторите три раза, — сказал я. — Не больше. Потом прибавим по одному движению в день.

— Когда я смогу сама поднять руку к волосам?

— Если продолжите так — через несколько недель. Когда вернётесь ко двору, придётся заниматься каждый день.

— При дворе нельзя махать руками.

— Тогда делайте это до выхода из комнаты. Полезная привычка для придворного человека.

Она снова отвела локоть, уже без моей помощи. Движение было маленьким, но своим. Иван Симонович смотрел на дочь, не пытаясь скрыть облегчение. Его супруга перекрестилась и впервые за весь осмотр позволила себе улыбнуться.

В коридоре раздались быстрые шаги. Дверь открыл старший лакей.

— Ваше сиятельство, прибыл посланный из дворца. Требует видеть Бориса Петровича Сверидова.

Улыбка исчезла с лица графини. Иван Симонович выпрямился.

— Кто послал?

Лакей не успел ответить. В комнату вошёл человек в тёмно-зелёном мундире. Он снял шляпу, поклонился хозяевам дома, затем Варваре и только после этого повернулся ко мне. В руках он держал плотный конверт с крупной красной печатью.

Государственный герб я узнал сразу.

— Доктор Борис Петрович Сверидов?

— Он самый.

— Её императорское величество государыня Елизавета Петровна изволили обратить внимание на ваше искусство и повелели вам прибыть в указанное место и в назначенный час. Все подробности содержатся в письме.

Он протянул конверт. Я не взял его сразу. Ещё вчера Лебедев рассказывал о расспросах возле покоев императрицы; сегодня ответ лежал передо мной, скреплённый печатью, которую разумнее было не заставлять ждать.

— Её величество желают видеть меня как врача? — спросил я.

— Мне велено передать письмо и удостовериться, что оно вручено лично. О причинах приглашения мне не сообщено.

— Когда требуется ответ?

— Ответом будет ваше прибытие.

Я принял конверт. Воск ещё хранил слабое тепло, словно послание запечатали совсем недавно. Лебедев вытянул шею, Варвара забыла о руке, а граф Гендриков смотрел на письмо с тревогой человека, который слишком хорошо знал: государыня редко замечает подданного без последствий.

Посланник поклонился ещё раз и вышел. Лакей закрыл за ним дверь.

— Открывайте, — сказала Варвара.

— Это приказ или просьба пациента?

— Приказ фрейлины, из-за которой вас заметили.

Иван Симонович велел дочери не торопить меня. Лебедев, напротив, заявил, что письмо с императорской печатью не становится безопаснее от ожидания. Я провёл пальцем по гербу.

Оставалось понять, приглашали ли меня войти или требовали явиться на допрос.