Удачных дней рождения за половину прожитого века я мог пересчитать по пальцам одной руки, и то все они относились к тем годам, когда я был ещё молод и не особо разбирался в окружающем мире. Когда ты маленький, то и требования у тебя откровенно не такие большие. Компашка друзей, некоторых из которых ты знаешь от силы неделю, торт и сок с мультиками — вот тебе и праздник. А когда ты уже взрослый и состоявшийся мужчина, то и отсутствие экстренного вызова на работу уже становилось весьма примечательным подарком.

К сожалению, пятьдесят первый день рождения не стал выдающимся. Вместо подарков и приятных слов от семьи я получил звонок от начальника. Я ещё не успел раскрыть глаза и нажать на приём звонка, как уже понимал, что в семь утра просто так поднимать меня не станут.

— Сверидов, спишь? — раздался в трубке голос начальника больницы.

— Нет, румбу танцую, Семён Семёныч. Чем ещё может заниматься ветеран в раннее субботнее утро?

— Не ёрничай. Знаю, что у тебя сегодня праздник, но ты мне срочно нужен.

— Без двойной оплаты я даже ноги из одеяла вытаскивать не стану. Имею право не отвечать на ваше личное желание. Именинникам многое прощается.

— Боря.

Голос главврача сменился с делового на простой человеческий, и я сразу понял, что шутить сейчас не время. Семёныч всегда был профессионалом своего дела, что прошёл всю врачебную карьерную лестницу с самых низов, отчего и понимающе относился к своим сотрудникам. Но это понимание заканчивалось точно в тот момент, когда проблема приобретала действительно значительный масштаб.

— Операция?

— Да.

— Обстоятельства?

— Дети нашли в сарае у деда старую гранату времён ВМВ и подумали, что это колотушка. Произошла детонация. Состав внутри отсырел, но даже так взорвалась. Двоих убило, одну есть ещё шанс спасти.

— А Климов, Луков?

— Оба сейчас заняты. Других хирургов такого профиля у меня сейчас нет, а это по твоей специальности.

— Да уж... Выезжаю.

Я кинул смартфон на кровать и вскочил с такой скоростью, что старая рана на ноге отозвалась болью. Я легко застонал, сжимая челюсти, и подпрыгнул к стулу, на котором по старой холостяцкой привычке держал одежду. Сейчас всё решали действительно секунды, так что времени на выбор наряда не оставалось. Старые штаны и протёртый свитер натянул меньше чем за восемь секунд, вспоминая армейские времена. Правда, во время срочной службы я был лет на тридцать моложе и одевался куда быстрее, но даже так скорость выходила достойной.

Времени чистить зубы и умываться не было. Я даже не стал надевать носки — просто сунул ноги в мягкие кроссовки, подхватил лежащие на тумбочке ключи и вихрем вырвался из квартиры. Из трёх замков закрыл лишь один. Один чёрт, если бы хотели вскрыть, то все три не станут для воров достойной преградой.

Времени ждать лифт не было — в загруженной двадцатиэтажке на полторы сотни квартир даже три лифта не справлялись со своей задачей, а я был не настолько высоко, чтобы не сбежать на лестнице меньше чем за минуту.

Старый «субарик» звонко отозвался на кнопку с ключа и тут же рыкнул двигателем на автозапуске. По-хорошему, его бы даже сейчас прогреть секунд тридцать, но я шмякнулся на сиденье и рванул вперёд, чуть не сбив велокурьера, катящегося по парковке. Тот ответил длинным матом, но если бы я обижался на каждое обзывательство, то помер бы ещё в нулевых, когда сержант крыл нас такими развесистыми конструкциями, что уши сворачивались в треугольники, а сердце с уважением пропускало пару ударов.

Город жил своей жизнью, и большинство работяг уже высыпали на улицу бесчисленными коробочками автомобилей. Каждый хотел как можно быстрее добраться до рабочего места, чтобы не выслушивать нервного начальника, возомнившего себя по меньшей мере богом-императором. И это становилось ловушкой. Машины образовывали пробки едва не на каждом повороте. Я понимал, что каждая утерянная секунда может стоить ребёнку жизни, а потому бешено завертел головой в поисках решения.

И оно было в виде двух смешных человечков в зеленоватых жилетках, чья карета была украшена тремя буквами, что у простого люда обычно вызывали злость и лишь в редких случаях уважение. Сейчас они просто стояли на обочине, выбрав весьма незатейливую позицию, и редко выщёлкивали из потока водителей, причём без особенного рвения. Не то уже успели выполнить план, не то просто с утра не сильно хотели напрягаться.

Я посмотрел на соседний поток. Из города людей выезжало куда меньше, чем спешило к его центру, а я удобно стоял в крайнем левом ряду. Решение созрело моментально, и я просто вывернул руль влево и притопил газ, пересекая двойную сплошную прямо под обалдевшими взглядами экипажа ДПС. Наверняка они подумали, что я либо наркоман, либо идиот, а уж когда я сам подкатил к их позиции и опустил стекло, то глаза старлея полезли из орбит, а ладони вспотели в ожидании нескольких хрустящих «хабариков».

— Старший лейтенант Дорни...

— Старлей, отставить. — я потянулся к бардачку, вытягивая оттуда пластиковую карточку и красную книжечку. — Помощь ваша нужна.

— Гражданин, вы понимаете, что только что под лишение попали.

— Если вы мне сейчас не поможете, то на работу попадёт ещё пара копателей могил.

Лицо сотрудника моментально принялось принимать багровый цвет. Он явно принял это за угрозу, а учитывая мой далеко непрезентабельный вид, это и вовсе казалось большой наглостью. Да и не стал бы я вести себя так в рядовой день, я вообще был показательным водителем, попав в аварию лишь единожды, и то когда под колёсами штабного «козла» неожиданно оказался «лепесток».

— Старлей, — я протянул ему небольшую голубую карточку удостоверения больницы, — Я хирург в «кандрашке». Прямо сейчас на реанимации в больницу везут девочку с проникающим осколочным ранением. Счёт идёт буквально на минуты, и единственный её шанс выжить — я. А через эти пробки я доберусь до больницы к моменту, когда она начнёт остывать. Сейчас вы единственные, кто можете помочь мне, а соответственно и ей отсрочить встречу с апостолом Петром.

Лейтенант явно опешил от такой просьбы, переводя удивлённый взгляд с меня на карту. Потому пришлось протянуть ему и корочку ветерана. Он посмотрел и на неё, после чего закусил губу и вернул мне документы.

— Давай в хвост за нами. — сотрудник развернулся и махнул своему напарнику: — Тоха, заводи мигалки!

Машина ДПС споро вырулила на дорогу, и я пристроился к ней в хвост, радуясь тому, что далеко не все сотрудники ещё потеряли честь и достоинство. Могли бы и задержать меня за такие выкрутасы, а пока решали вопрос, то шансы на выживание раненой опустились бы до полного нуля.

Мигалки рассекли утренний полумрак, и я вцепился в руль обеими руками, стараясь нисколько не отставать от патрульной машины. В зеркале заднего вида мелькали ошарашенные лица водителей, но мне было плевать. Каждая секунда сейчас работала против меня, против той девочки, что умирала на операционном столе, ожидая моего появления.

Дорога до больницы заняла двенадцать минут. Двенадцать минут бешеной гонки по встречной полосе, под вой сирены и отчаянные манёвры, от которых я чувствовал себя профессиональным гонщиком. Удивительно, но собранность почти моментально покрыла меня плавным покрывалом. Армейское прошлое вытравило всю панику, заменив её чётким пониманием того, что пока я жив и двигаюсь, всё можно исправить.

ДПСники остановились у самого приёмного покоя. Я выпрыгнул из машины и поблагодарил их кивком, взлетая по лестнице через две ступени. Влетев в двери, услышал плач встревоженной медсестры и тут же уловил запах крови, смешанный с дезинфекцией. В приёмном отделении царил хаос, но я шёл по коридору, как по минному полю, не обращая внимания на крики санитаров, пытавшихся меня остановить. На входе в предоперационную меня встретил запыхавшийся Семён Семёныч.

— Боря! Слава богу, ты успел, — главврач выдохнул и указал на дверь. — Оснащение готово, бригада на месте. Но...

— Что за «но»? — я уже стаскивал свитер, хватаясь за стерильную одежду, что висела на вешалке.

— Осколок почти коснулся перикарда. Миллиметр, Боря. Ещё чуть-чуть — и всё. Дышать практически нечем, девочка в глубокой коме, давление держится только на адреналине. Если бы ты задержался ещё на десять минут, то отправили бы на вскрытие, а не на операцию.

Я сжал зубы, натягивая хирургический костюм. В голове уже прокручивал схему вмешательства. Миллиметр до сердца — это не просто сложно. Это ювелирная работа, где каждый неуверенный вздох, каждое дрожание пальца могут превратиться в фатальный исход.

— Анестезиолог готов? — спросил я, входя в шлюз для обработки.

— Ждёт твоего слова.

— Тогда начинаем.

Я обработал руки, мне помогли с перчаткой и маской. Всё делалось на автомате, потому что раздумывать было некогда. Операционная встретила меня холодным светом ламп, запахом крови и напряжёнными лицами коллег. На столе лежала девочка. Худенькая, бледная, с перепутанными волосами, прилипшими к вискам. Ей было лет десять, не больше. Рядом стоял кардиомонитор, и писк датчиков звучал как приговор.

— Вводная, — произнёс я, подходя к столу. — Осколок гранаты, рваная рана в области грудной клетки, проникновение в средостение. Состояние критическое. Моя задача — извлечь инородное тело, сохранив при этом целостность сердечной мышцы и крупных сосудов. Всем понятно?

Медики закивали. Я подошёл к столу, взял скальпель, задержал дыхание на мгновение и начал работать.

Операция длилась четыре часа. Четыре часа ада, напряжения, когда каждый разрез должен быть выверен до микрона. Я отсекал ткани, обходя жизненно важные артерии, проклиная себя за каждое лишнее движение. Ассистенты молча подавали инструменты, анестезиолог следил за показателями, и в операционной стояла такая тишина, что слышно было только моё дыхание и писк аппаратуры.

Я работал как одержимый. Когда-то, на войне, я вытаскивал пули из солдат в полевых госпиталях под обстрелами. Там не было ни хорошего освещения, ни стерильности, да даже нормального оснащения и инструментов иногда попросту не доставало. В полевых госпиталях была только грязь, кровь, молитвы, что никто не произносил вслух. Но я выживал и порой вытягивал пациентов из объятий костлявой. Здесь же, в операционной с современным оборудованием, я чувствовал себя почти богом, способным пинками выгнать смерть отсюда уже за то, что она пришла без бахил.

Осколок оказался рваным куском металла с неровными краями. Он застрял между лёгким и перикардом, и каждое движение скальпеля могло задеть сердечную сумку. Я работал с такой осторожностью, что пот градом катился по лицу, заливая глаза. Ассистент то и дело вытирал мне лоб, но это почти не помогало.

Где-то на третьем часу я почувствовал, как начинают неметь пальцы. Усталость накатывала тягучей волной, но сдаваться было попросту нельзя. Я уже видел, как осколок поддаётся с каждой секундой только больше. Ещё немного, ещё чуть-чуть.

— Зажим! — крикнул я, и инструмент тут же оказался в моей руке.

Я пережал сосуды вокруг осколка, аккуратно подцепил его и начал извлекать. Металл противно скрежетал о рёбра, и мне казалось, что я слышу этот звук даже сквозь гул собственной крови в ушах. Наконец, с последним усилием, я вытянул осколок наружу. Он упал в лоток с глухим стуком, и по комнате пронёсся общий выдох.

— Кровотечение, — произнёс я, глядя, как рана начала заполняться алой жидкостью. — Тампонада.

Я работал дальше. Нужно было ушить повреждённые сосуды, остановить кровь, убедиться, что сердце работает нормально. Минуты складывались в часы, и я потерял счёт времени. Когда на мониторе давление наконец стабилизировалось, а пульс девочки стал ровным, я почувствовал, что ноги больше не держат.

— Готово, — выдохнул я, отбрасывая инструменты. — Стабилизирована. Теперь восстановление. Переводите в реанимацию.

Медсёстры суетливо принялись зашивать рану, накладывать повязки, а я отошёл к стене и сполз по ней на пол. Руки тряслись мелкой дрожью, как после первого боя. От тряски я едва сумел снять маску и вдохнул полной грудью, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие.

— Всё, — сказал я самому себе, закрывая глаза. — Она выживет.

Но отдыхать мне не дали. Как только я начал приходить в себя, в операционную, судя по звукам, ворвались. Я открыл глаза и увидел медсестру, что стояла в дверях с бледным лицом.

— Борис Петрович, там... там какой-то мужчина с ножом. Он прорвался через приёмное, угрожает санитарам. Требует морфия.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как мышцы ноют от перенапряжения. В коридоре действительно слышались крики и звуки борьбы. Мне следовало бы вызвать охрану, но те приедут в лучшем случае минут через пять. Сколько же могут умереть за пять минут? Как минимум один, а больше и не нужно.

— Не выходите, — бросил я медсестре и шагнул в коридор.

Там я его и увидел. Грязный, оборванный мужчина с мутными глазами и трясущимися руками. Он держал длинный кухонный нож и размахивал им перед носом перепуганного санитара. На его лице застыла смесь безумия и животного страха. Обычный наркоман, сорвавшийся с катушек, ищущий дозу любой ценой.

— Эй! — крикнул я, привлекая его внимание. — Остановись!

Мужчина резко обернулся, сверкая белками глаз. Нож нацелился в мою сторону.

— Морфия! — заорал он хрипло. — Дайте мне морфия, или я всех здесь порежу!

Я поднял руки вперёд, показывая, что безоружен. Сзади, за дверями операционной, оставались мои коллеги, а в больнице было достаточно тех, кому нужна была помощь. И если безумца не остановить сейчас, то смертей будет слишком много.

— Слушай меня, — сказал я медленно, делая шаг вперёд. — Я хирург. Если ты хочешь получить помощь, я могу тебе помочь. Но без морфия. Ты меня слышишь? Ты не сможешь даже толком взять дозу в таком состоянии.

— Заткнись! — взревел он, замахиваясь. — Я видел, как вы кололи ей! Я видел! Дайте мне!

И прежде чем я успел хоть что-то сказать, он рванулся вперёд, размахивая ножом. Я успел шагнуть в сторону, ощутив, как сталь проходит в миллиметре от щеки. Рефлексы сработали быстрее мозга, и я перехватил его руку, выворачивая вместе с ножом, но нарик оказался удивительно крепким. Он прыгнул на меня, сбивая с ног, и мы вместе рухнули на пол.

Безумец тут же вцепился мне в горло грязными пальцами. Хват у него был страшным, и темнота быстро поплыла перед глазами. Я рванулся, выламывая его запястье, и нож вылетел из пальцев, но далеко не оказался. Мои пальцы сами обхватили голову нарика и с размаху обрушили затылок на плитку. Удар, ещё удар. Мышцы работали как заведённые, окрашивая напольную плитку в красный. И остановился лишь когда тот затих.

Безумец молчал, лёжа на спине, раскинув руки в сторону и уставившись пустыми глазами в потолок. Нож валялся рядом. Я попытался встать, матерясь как сапожник, но ноги подкосились. Я опустился обратно на колени и только тогда взгляд упал на торчащую из живота рукоятку. Это был нож, сейчас торчащий по самую рукоять во мне.

— Чёрт, — выдохнул я, падая на пол спиной.

Вокруг забегали люди. Я слышал крики, топот ног, чьи-то руки пытались перевязать меня, остановить кровь. Но я смотрел в потолок и почему-то улыбался. Девочку я спас, коллег защитил. В конце концов я был в больнице, а значит, меня скоро перевяжут, зашьют, вольют кровь и через пару месяцев о ране будет напоминать только белёсый шрам.

— Боря, Боря, держись! — над головой возникло лицо Семёна Семёныча. — Мы сейчас, потерпи!

Я хотел ему ответить, но язык не слушался. Мир начал темнеть, краски теряли яркость, звуки отдалялись. Где-то очень далеко плакала медсестра, и кто-то уже пытался наложить мне жгут, хотя какой жгут в живот...

В последний миг я закрыл глаза и прошептал:

— Успел...

Очнулся я от того, что моя голова ритмично болталась из стороны в сторону. Ещё не открывая глаз, я подумал, что лежу сейчас на каталке, меня везут в реанимацию и где-то рядом семенит Семёныч, уговаривая меня прожить ещё пару часов, чтобы меня заштопали. Но реальность хлестанула по щеке запахом из смеси конского пота, сырой земли и дыма, а вместо лёгкой прохлады — шквалистый ветер, пробирающий до самых костей.

Веки казались свинцовыми, но первое, что я увидел, — это грязная земля, мелькающая в такт шагам. Мои ноги двигались сами, автоматически, без моей воли. Всё тело гудело от усталости, а живот глухо ныл, будто там всё ещё сидел проклятый нож чёртового любителя опиоидов. Я хотел провести рукой по животу, но конечности слушаться откровенно отказывались. Дёрнув руками, я понял, что запястья туго стянуты верёвками.

Сердце пропустило удар. Я резко поднял голову, и мир поплыл перед глазами. Вокруг простиралась бескрайняя степь, выжженная солнцем до жёлто-серого цвета. Где-то вдали чернели редкие перелески, а над головой висело низкое хмурое небо. И я шёл в колонне таких же бедолаг.

Оглянулся я почти на автомате. Сзади и спереди брели мужчины и женщины, и все они были связаны по рукам, как и я. Верёвки тянулись от каждого пленника к длинному шесту, не позволяющему дёрнуться в сторону никому из пленников. И таких шестов было много, десятки, если не сотни, и у каждого было по двадцать человек. Из-за этого вся вереница двигалась медленно и покорно, понуро опустив головы. И одежда на людях была странной, созданной всё больше домотканой, а из обувки часто можно было увидеть связанные из лыка лапти. Я опустил взгляд на себя и увидел грязную холщовую рубаху, свободные штаны из грубого сукна, а на ногах вместо привычных кроссовок — мягкие кожаные поршни.

Я замер, чувствуя, как тело отказывается идти дальше. Мышцы будто сковало льдом, и теперь они отказывались двигаться.

— Эй, ты, — раздался сзади резкий голос, и я почувствовал, как в спину ткнулось что-то твёрдое и острое. — Иди ровно, не спотыкайся. А то я тебя научу ходить, да так, что своей матери не узнаешь.

Я обернулся. Сзади, на низком косматом коне, сидел всадник в халате и остроконечном шлеме. Лицо у него было смуглым, загорелым от солнца и задубевшим от степного ветра. Глаза узкие и раскосые, а лицо обрамляла чёрная редкая бородка. На поясе у него висели ножны с кривой саблей, а в руках тот держал длинную пику, тупой стороной которой он только что ткнул меня между лопаток. Я перевёл взгляд на других всадников, стараясь подсчитать их численность. Выходило немногим больше двух десятков, и все одеты почти одинаково, но ведь где-то точно должен быть авангард и арьергард, если рассуждать по всем правилам военной науки, а значит, точная численность неизвестна. Но даже этих двух десятков хватало для того, чтобы контролировать обессиленных пленников, даже не думающих о побеге.

Все были при оружии, и у каждого к седлу был приторочен налучник с луком и два колчана, из которых торчало оперенье стрел. У нескольких я даже заметил кобуры с торчащими оттуда рукоятями пистолей. Именно пистолей, дульнозарядных, с кремниевыми курками и массивными навершиями на концах рукояти.

Татары. Это были татары. Я узнал эти лица, эту одежду, это оружие из исторических фильмов и книжек. Но здесь, наяву, они выглядели иначе. Не как актёры в костюмах, а как настоящие воины — потные, злые, с запахом немытого тела и конского пота. Их лошади фыркали, переступали копытами, и от них исходил пар в холодном воздухе.

— Ты оглох? — всадник снова ткнул меня пикой, на этот раз больнее. — Шевелись, пёс.

Я непонимающе моргнул. Голос у татарина был гортанным, с характерным акцентом, но я разбирал слова. Они говорили по-русски? Или это я их понимал? В голове мутилось.

Я снова посмотрел на свои руки. Кожа на запястьях была стёрта верёвкой, под ногтями — чёрная земля. Воспоминания... Я не мог вспомнить ничего, что было после злополучной стычки с любителем веществ. Меня должны были откачать, вернуть в рабочее состояние, а сейчас я шёл посреди южной степи, в окружении страдающих людей и злых степняков...

Мозг стал лихорадочно искать рациональное объяснение. Может, я всё ещё лежу на полу операционной, истекаю кровью, и мой умирающий мозг рисует бредовую галлюцинацию? Или меня всё-таки довезли до реанимации, и сейчас я в коме, и мне снится странный сон? Или, может, я на каком-то масштабном историческом фестивале? Съёмки фильма? Я слышал, что сейчас популярны реконструкции. Вдруг я подписался на что-то подобное, но из-за потери памяти забыл? Я же мог удариться головой и просто сам этого не заметил? Вполне.

Я оглядел идущих рядом пленников. Женщина, лет сорока, с заплаканным лицом и синяком под глазом. Мужчина с седой бородой, который смотрел в землю пустым взглядом. Подросток лет пятнадцати, дрожащий от холода и страха. У него на руке была глубокая ссадина, из которой сочилась кровь, и никто не обрабатывал рану. Другой мужчина, здоровый, но со сломанным пальцем, который торчал под неестественным углом.

Их одежда была не карнавальной. Это была настоящая ветхая, местами дырявая и залатанная, одежда, которая могла принадлежать... Кому? Крестьянам, это точно, но не то чтобы их гардероб сильно менялся на протяжении почти всей истории. Но главным была даже не одежда, а лица пленников. Они были измождены, покрыты пылью и потом. Никакой актёрской игры — только настоящая боль и отчаяние.

Мой взгляд упал на одного из пленников мужчин. Он был физически крепок, в широких штанах и с лицом, которое явно успело ощутить на себе несколько уверенных ударов. Один из глаз совершенно не открывался, сильно заплыв, а на растянутой рубахе виднелись капли крови. Его точно били и со знанием дела, но в глазах не исчез настрой. Он точно был воином и с ненавистью смотрел на своих пленителей. Дал сопротивление? Почти наверняка — один из татар, поправляясь в седле, морщился и поглаживал раненное бедро. Повязка уже давно намокла, и сейчас кровь успела разойтись обширным пятном. Значит, взяли его не без боя.

— Что за чертовщина? — спросил я одними губами, даже не надеясь на ответ.

Происходящее явно выходило за картину привычного ритма жизни, и я посмотрел на свои руки. Они всегда были в целой сети царапин и небольших шрамиков, что копились всю мою жизнь. Я знал их едва не по миллиметру и сейчас мог дать голову на отсечение за то, что это были чужие конечности. Молодые, пусть и мозолистые, но не успевшие приобрести той крепости и чёрствости, характерной для взрослого человека. Да и голос, пусть давно сломался, но казался дерзким и живым. И что выходит? Я в другом теле? Ну уж нет, такую возможность официальная наука отрицала. Всё же я был медиком, а не шарлатаном, которые обещают переселение. Да даже у буддистов всё должно было быть иначе. Если я и переселился, то должен был начать жить заново, а не в теле уже давно взрослого человека.

Я выпрямился, перевёл дух и продолжил идти. Теперь я смотрел не под ноги, а вперёд. В горизонте маячили тонкие столбики дыма. До них было достаточно далеко, брести нужно было точно больше часа, но там была стоянка, и я сильно сомневаюсь, что нас там должны были принять с хлебом и солью. Если вокруг меня действительно татары, то нас, должно быть, тянули на невольничий рынок. А где был самый крупный из них? И какой сейчас век?

Судя по наличию относительно развитого огнестрельного оружия с дульнозарядной системой заряжания, сейчас должен был быть семнадцатый или восемнадцатый век. Большим оружейным экспертом я не был, но склонялся именно к последнему варианту. И если я прав, то к западу от Уральских гор остался лишь один не завоёванный осколок монгольских завоеваний — Крымское ханство.

Я скосил глаза на того самого седобородого, который призывал меня молчать. Он шёл рядом, опустив голову. Я попытался заговорить с ним шёпотом, стараясь не привлекать внимание татар:

— Дедушка, скажи, какое сейчас лето?

Старик поднял на меня испуганный взгляд. Его губы дрогнули, и он еле слышно ответил:

— Лето? Какое лето, мил человек? Уже осень. Год от Рождества Христова тысяча семьсот шестидесятый. Или ты память потерял?

— Похоже на то...

Но не успел я втянуть в лёгкие воздух для следующего вопроса, как на небольшом холме справа показалась одинокая фигура конника. Он взлетел на вершину так быстро, что я даже не успел подумать. Торчал он там всего несколько мгновений, но татары успели его заметить и начать что-то кричать на своём языке, указывая на холм. В солнечном свете его рассмотреть у меня не получалось, но пленители принялись споро хвататься за оружие, крича что-то на своём языке.

Всадник на холме исчез так же внезапно, как и появился, но через несколько мгновений на гребне выросла целая лавина. Сначала один, затем пять, потом сразу два десятка — кони вылетали из-за бугра, и оттуда доносился такой рёв, что у меня мурашки побежали по спине. Кричали по-русски, и в этом крике было столько звериной ярости, что татары засуетились, хватая луки и натягивая тетивы.

Я не сразу поверил своим ушам. Русская речь среди этой степи, где только что звучала гортанная татарская брань, показалась мне глотком свежей воды. Нападающие неслись вниз с холма, и ветер трепал их длинные бороды и лохматые шапки. Казаки. Чёрт возьми, это были казаки. Запорожцы или донцы — плевать. Главное, что сейчас это было спасением.

Первая волна татарских стрел взвилась в воздух и обрушилась на скачущих. Один казак схватился за грудь и повалился с седла, но остальные даже не сбавили скорости. В ответ ударили разрозненные выстрелы — где-то хлопнули пистоли, где-то рявкнули ружья, и я увидел, как двое татарских всадников опрокинулись навзничь, увлекая за собой коней. Дым смешался с пылью, и воздух наполнился запахом серы и крови.

Пленники закричали. Кто-то сразу рухнул на колени, закрывая голову руками, другие бросились врассыпную, но верёвки, привязанные к шестам, не давали им разбежаться. Я пригнулся, чувствуя, как над головой свистят стрелы и пули. Одна из стрел вонзилась в землю рядом с моей ногой, и я отскочил, ударившись плечом о соседнего пленника.

Татары перестроились. Те, что были впереди, развернули коней навстречу казакам, обнажая сабли. Я видел, как сталь сверкнула на солнце, и два отряда врезались друг в друга с такой силой, что лошади вставали на дыбы. Пики ломались, сабли рубили с глухим хрустом, и воздух наполнился хрипом и матом. Казаки пробивали клином строй степняков, и те начинали рассыпаться, но дрались отчаянно, понимая, что отступать им по степи просто некуда.

Я рванул запястья, пытаясь освободиться от оков, но верёвки только сильнее врезались в кожу. Под ногами нашёлся острый камень, и я рухнул на колени, принявшись перетирать им путы. Пенька скрипела, но не рвалась, и я злился на собственную беспомощность.

Рядом с грохотом рухнула лошадь, подмяв под себя всадника. Казак в кафтане ударился головой о землю и замер, его тело дёрнулось пару раз и больше не шевелилось. Я метнулся к нему, волоча за собой упирающихся соседей. Пальцы нащупали у пояса ножны с кинжалом, который я и выхватил, тут же перехватил его и одним резким движением просто срубил верёвку на запястьях. Руки разжались, и я, не теряя времени, принялся рубить путы, что связывали меня с шестом. Пенька подалась со второго удара, и я вырвался на свободу, сразу принявшись освобождать и остальных пленников. Те сразу же плюхались на землю, прячась от летящих с обеих сторон стрел.

И тут я увидел его. Один из татар прорвался сквозь казацкий строй и нёсся прямо на нас, на толпу освобождённых пленников. Он замахнулся саблей, искажая лицо в гримасе злости. Он был уже близко — я слышал топот копыт и его гортанный вопль. В руках у меня ничего не было, кроме кинжала, но и я не Рэмбо, чтобы выбить кинжалом всадника из седла.

Мой взгляд метнулся к павшему казаку, точнее, к его лошади, которая лежала рядом, дёргая ногами. У седла болталась кожаная кобура, из которой торчал массивный пистолет. Я рванул туда, упал на колени рядом с умирающим конём, выхватил оружие, лихорадочно вспоминая, как им нужно пользоваться. Курок уже был взведён, пистоль наверняка был заряжен, оставалось только нажать на спуск.

Татарин налетел на меня, оставалось всего несколько мгновений до того, как сабля врубится в череп. Я вскинул пистоль, и пальцы сами судорожно сжали спуск. Оглушительно хлопнуло, перед лицом появилось облако дыма, а я рефлекторно прыгнул в сторону, уходя с линии атаки. Лишь через несколько мгновений я успел заметить, как татарин хватается пальцами за горло, развороченное мягкой свинцовой пулей. Мягкая пуля превратила его шею в месиво без всяких шансов на восстановление.

Он выронил саблю и рухнул с седла, проехав по земле несколько метров, и затих в придорожной пыли.

Адреналин кипел в крови, я бросил бесполезный пистоль и поднял выпавшую татарскую саблю. Но драться не пришлось. Казаки уже добивали последних сопротивляющихся. Стычка длилась от силы пять минут, и поле покрылось телами — татарскими, казацкими, но большинство степняков были или убиты, или рассеяны по степи. С десяток всадников уносились прочь, а казаки не стали их преследовать, сосредоточившись на пленниках.

Я перевёл дух, опуская саблю. Земля под ногами была скользкой от крови, в воздухе стоял стойкий запах смерти и пороха. Казаки уже спрыгивали с коней, подходили к связанным людям, рубили верёвки и помогали вставать. Кто-то плакал, кто-то смеялся, а я смотрел на того казака, что лежал рядом с павшей лошадью.

Он был ещё жив. Я это понял по тому, как его грудь поднималась в коротких, судорожных вздохах. Губы его посинели, на них выступила пена с кровью, а при каждом вдохе из раны в боку сочился воздух с булькающим звуком. Я опустился на колени, откинул край его кафтана. В груди зияла рваная рана — удар пикой, пробивший лёгкое. Пневмоторакс. Открытый пневмоторакс, и если не заткнуть отверстие, он захлебнётся собственной кровью и воздухом.

Я не допустил и мысли о том, чтобы бросить его. Да, условия полевые, да, у меня нет никакого подходящего оборудования, но этот человек бросился спасать меня, и я был обязан ответить ему тем же.

Не думая, сорвал с себя рубаху, разрывая её на длинные полосы, и скатал их в тугой валик. Затем схватился за кинжал и срезал кусок кожи с ножен, тампонируя отверстие. Поверх наложил повязку, стараясь действовать настолько быстро, насколько это вообще было возможно. Казак весил немало, и сейчас, будучи без чувств, легче нисколько не становился. Потому, обливаясь потом, я смог наложить повязку и затянуть её настолько сильно, чтобы воздух не проходил, но и не пережимал грудную клетку.

Казак дёрнулся, открыл глаза, попытался что-то сказать, но я прижал его плечо к земле.

— Лежи, не шевелись, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. — Ты ранен. Я врач. Если будешь двигаться — умрёшь.

Тот с трудом кивнул, явно не до конца понимая, что вообще происходит, а я просто плюхнулся на задницу, вытирая ладонью крупные капли пота. Конечно, сейчас этот парень сможет прожить хоть сколько-то, но дальше ему нужно помочь. Любая проникающая рана априори считается грязной, а значит, её необходимо вычистить. Но в поле это почти невозможно, а значит, нужно дотянуть до ближайшей станицы.

— Откуда знаешь, как лечить?

Я дёрнулся от голоса и подобрался, понимая, что звон от выстрела в голове заглушал шаги. Сзади стоял пожилой казак, сбивший шапку на бок, и внимательно смотрел на меня. По всему ему было видно, что он заинтересован, а времени придумывать себе предысторию не было.

— Лекарь, — выпалил я. — Грузите его на телегу. Надо срочно до ближайшей станицы добраться и нормально его прооперировать. Иначе он умрёт.

Казак крякнул, но возражать не стал. Он махнул своим, и двое подхватили раненого, аккуратно кладя его на телегу, вовремя подоспевшую. Судя по мешкам и сундучкам на ней, это была телега татар с их походными трофеями.

— Полезай, поедешь с ним, — приказал тот же седой казак.

Возражать я и не думал, запрыгнув на телегу и уместившись на сундуке. Вокруг казаки собирали трофеи и раненых. Всё до сих пор казалось чем-то сюрреалистичным, странным, неестественным, но возница дёрнул вожжами, и запряжённая двойка устремилась в степь, унося нас дальше от места боя.

— Вот и попал ты, Боря...

Телега подпрыгнула на очередной выбоине, и раненый казак застонал, хотя вновь провалился в бессознанку и выходить оттуда не собирался. Я придержал его за плечо, второй рукой проверил повязку и с облегчением понял, что кровь почти перестала пропитывать ткань. Воздух через рану тоже больше не подсасывало, но дыхание оставалось слабым и подтянутым. Каждый толчок отдавался ему в груди, поэтому я уже минут двадцать смотрел в спину вознице с растущим желанием пересадить его на место пациента.

— Земляк, если ты ещё раз загонишь колесо в яму, оперировать придётся уже двоих.

Казак натянул вожжи, обернулся через плечо и окинул меня недовольным взглядом. Возражать он всё же не стал, и телега пошла медленнее. Позади нас растянулась потрёпанная колонна: освобождённые пленники, захваченные лошади, ещё две телеги с ранеными и десятка три всадников. Часть казаков осталась у места боя собирать оружие и присматривать за пленными татарами, а остальные спешили по домам вперёд.

— Тут вся дорога такая, лекарь. До Черкасска потерпеть придётся, скоро уже доберёмся.

Название ударило по памяти. Черкасск был старой столицей донского казачества, стоящей где-то в донских низовьях.

— Черкасск далеко от места, где вы нас отбили?

— Полдня пути отсюда будет. Татарва хутора пограбили, людей в полон повели и давай назад. Думали, видно, что дозоры севернее ушли. Наши утром след нашли, потом ещё дым заметили. Повезло вам, лекарь.

Я повернулся к раненому, проверяя пульс. Он прослеживался, но даже так понятно было, что потеря крови, повреждённое лёгкое и трясучка на дороге неприятностей доставят с горку. Без рентгена я даже толком не мог понять, не обломилась ли пика, задеты ли рёбра и сколько крови собралось в плевральной полости.

— Ты имя его знаешь? Родня в Черкасске есть?

— Гаврила Лунёв это, из Скородумовской станицы. Жена у него, мать старая, детишек трое. Живучий мужик, второй поход с ним хожу.

— Живучесть ему понадобится. По приезде сразу в дом понесём, а ты соберёшь всё, что я попрошу.

Возница хмыкнул и сплюнул за борт. Некоторое время он молчал, поглядывая на меня через плечо, а потом всё же задал вопрос, которого я ждал с момента нашего отъезда.

— Сам-то ты откуда взялся? По говору русский, держишься по-нашему, а одежда на тебе была мужицкая. Руки в мозолях, лекарскому делу обучен, из пистоля стрелять умеешь. Слишком много разного в одном человеке собралось.

Я прикрыл глаза и сделал вид, что снова считаю пульс. Ответ требовался хороший, а заранее его придумать времени не было. Назовись крестьянином — начнут искать владельца или общину. Полезешь в казаки — потребуют назвать станицу, родню и товарищей. Купцу нужны знакомые, деньги и записи, мещанину требуется город, а дворянскую ложь проверят быстрее всего. Без документов я вообще был никем, зато для одного сорта людей отсутствие русских бумаг выглядело объяснимо.

Иностранец. Желательно из места достаточно известного, чтобы название не вызвало смех, и достаточно далёкого, чтобы рядом не нашлось десятка земляков. Ещё при Петре на Русь всякий немец ехать стал, а новая волна вот-вот должна будет появиться после приглашений Екатерины, хотя она ещё не успела на престол взойти.

И что тогда выбрать? Париж? Не подходит, акцента нет. Берлин? Нет, к пруссаку вопросов только больше будет. Семилетняя война ещё не прошла, прусский прихлебатель Пётр Третий не успел выйти из войны, так что прусак мимо. Итальянец? Носители латинской группы языков неплохо могли изучить русский язык, но об Италии при случае я расскажу мало и шансы наткнуться на «земляка» в разы повышаются. Тогда есть Прага. Местные всё равно станут звать меня немцем, но чех и на русском говорить может без больших проблем, и про Прагу я знал куда больше.

— Я из Богемии, родился в Праге. Зовут меня Борисом Сверидовым, а по бумагам имя пишется немного иначе.

Возница так резко обернулся, что чуть не выпустил вожжи. Лошади сразу прибавили шаг, телега тряхнула, и я выругался, прижимая Гаврилу к доскам.

— Ты на дорогу смотри, любитель разговоров. Пациент у тебя один, запасного я пока не заказывал.

— Какой же ты немец, если лопочешь по-русски лучше нашего дьяка? Я всяких приезжих видел, они половину слов языком переломают.

— Я способный.

Казак рассмеялся, успокоил лошадей и назвался Степаном Кривым. Судя по ровным ногам и вполне обычным глазам, прозвище могло появиться и за застольем.

Черкасск показался через час. Сперва над низкой землёй поднялись церковные главы, затем открылись укрепления, крыши куреней и широкая полоса Дона. Город выглядел тесным, шумным и неожиданно большим после пустой степи. За валом и деревянными стенами лепились жилые дома, хозяйственные дворы, лавки и навесы. На дороге стало людно, навстречу попадались всадники, телеги, женщины с коромыслами и оборванные мальчишки, которые бросали занятия ради возвращающегося отряда.

Весть о бое обогнала нас ещё до ворот. Кто-то из казаков ушёл вперёд, и теперь возле въезда толпились люди. Они искали родных, считали раненых, громко спрашивали о пленных и трофеях. Когда наша телега вкатилась внутрь, из толпы вырвалась высокая женщина в тёмной юбке и бросилась к Гавриле.

— Живой он, люди добрые?! Скажите мне сразу, что с мужем случилось?

— Живой, но тревожить его нельзя. Показывай дорогу к дому и приготовь свободный стол.

Женщина на мгновение растерялась, потом кивнула и побежала рядом с телегой. Степан свернул в узкий проезд между дворами, едва не снёс угол плетня и остановился возле крепкого куреня на высоком подклете. Навстречу выбежали ещё две женщины, старуха и трое детей. Я соскочил на землю, сразу ухватился за борт и начал раздавать указания.

— Нужны четверо крепких мужчин, широкая доска или снятая дверь, много чистой воды и два больших котла. Ещё несите чистое полотно, крепкую водку, уксус, мыло, острые ножи, ножницы, щипцы, иглы и прочную нить. Всё железное сложите в котёл и кипятите. В комнате уберите людей, откройте ставни и зажгите столько свечей, сколько найдётся.

Первые несколько секунд на меня смотрели молча. Потом Степан рявкнул на замешкавшихся соседей, и двор пришёл в движение. Двое казаков сняли с петель дверь сарая, уложили на неё Гаврилу и понесли в дом. Женщины бросились к колодцу и печи, дети побежали по соседям. Я шёл рядом с раненым, удерживая повязку и следя, чтобы его грудь оставалась выше живота.

Комнату приготовили быстро. Большой стол сдвинули к окну, застелили сложенным полотном и уложили на него Гаврилу. Я велел подложить под спину свёрнутое одеяло, осмотрел губы и снова посчитал пульс. Сердце колотилось часто, временами удары становились едва различимыми. Жена Гаврилы стояла у двери, прижимая руки к груди, а старуха уже шептала молитву.

Я снял грязную повязку. Края раны разошлись, из отверстия вместе с кровью выступала розовая пена. При каждом вдохе грудная клетка двигалась неровно, правая сторона заметно отставала. Простого закрытия раны могло не хватить. Внутри уже собирались воздух и кровь, и давление постепенно поджимало лёгкое.

Принесли первый котёл. Вода ещё бурлила, на дне лежали ножи, иглы, щипцы и две серебряные спицы, которые хозяйка отдала после короткого спора со свекровью. Нормальный скальпель среди этого богатства отсутствовал. Один небольшой нож оказался тонким и хорошо заточенным, а вместо хирургического зажима мне достались кузнечные щипчики, грубые, тяжёлые и всё же пригодные для работы.

Я вымыл руки с мылом, облил их водкой и заставил двух помощников сделать то же самое. Они морщились, переглядывались и выполняли каждое приказание. На Степана я надел чистую полотняную рубаху задом наперёд, завязал рукава у запястий и поставил возле стола. Вторым помощником стала жена Гаврилы, назвавшаяся Марфой. Её руки дрожали, однако взгляд оставался собранным.

— Степан держит плечи. Марфа подаёт полотно и льёт воду, когда скажу. Если Гаврила очнётся и начнёт вырываться, навалитесь крепче и берегите раненый бок.

— А водки ему дать можно? Может, боль тогда отступит хоть немного.

— Пока он без сознания, пить ему опасно, захлебнуться может. Губы просто водой смочите.

Я обработал кожу вокруг раны водкой и уксусом, стараясь не заливать крепкую смесь внутрь грудной клетки. Затем осторожно раздвинул края и начал удалять грязь. Вместе с засохшей кровью выходили волокна кафтана, мелкие щепки и клочья пакли от первой повязки. Пика прошла между рёбрами, скользнула по верхнему краю нижнего ребра и вышла обратно при падении казака. Крупный сосуд уцелел, иначе Гаврила давно закончил бы свой поход.

На глубине блеснуло что-то тёмное. Я взял щипчики, подцепил твёрдый кусок и вытащил обломок дерева длиной с ноготь. Марфа увидела его, побледнела и качнулась, но удержалась на ногах.

— Это из него достали? Там ещё много осталось?

— Один кусок уже вышел. Остальное будем искать осторожно.

Пальцы затосковали по вменяемым инструментам, но нужно было работать даже под светом нещадно чадящих свечей. Я промыл раневой канал остывшей кипячёной водой, пропустив через него несколько кружек. Жидкость выходила красной, затем розовой, а после стала почти прозрачной. Кровотечение усилилось лишь в одном месте. Я прижал сосуд полотняным тампоном, подождал и осторожно перевязал его тонкой нитью.

Гаврила резко дёрнулся и открыл глаза. Он попытался вдохнуть глубже, захрипел и схватил Степана за рукав.

— Лежи смирно, братец. Лекарь тебя чинит, а ты помоги ему и не дёргайся.

— Дышать трудно, Стёпка... — прохрипел боец, — Грудь горит, мочи нет...

Я наклонился к Гавриле и заставил его посмотреть на меня. Зрачки реагировали, сознание вернулось, речь сохранялась. Это немного улучшало шансы.

— Слушай меня внимательно. Пика пробила грудь, воздух давит на лёгкое. Я сейчас выпущу его, после чего станет легче. Боль придётся потерпеть, зато к детям вернёшься своими ногами.

— Делай, лекарь. Только держи меня, я ведь и дёргаться могу.

Вот за что я всегда уважал военных. Мирный человек в такой момент начинал торговаться, требовал обещаний и спрашивал, насколько будет больно. Боец принимал задачу и готовился её выполнить.

Я выбрал место ниже раны, обработал кожу и сделал короткий разрез над ребром. Гаврила выгнулся, Степан навалился ему на плечи, а Марфа зажала рот ладонью. В разрез я осторожно провёл полую гусиную трубку, которую успели найти на кухне и прокипятить вместе с инструментами. Из груди с шипением вышел воздух, следом потекла тёмная кровь.

Дыхание Гаврилы сразу стало глубже. Синева на губах медленно отступала, пульс сохранил частоту и сделался увереннее. Я дал вытечь крови, следя за состоянием пациента, затем вынул трубку и прикрыл разрез сложенным промасленным полотном. Основную рану стянул несколькими широкими швами, оставив короткий полотняный фитиль для оттока жидкости. Сверху лёг кусок чистой кожи, смазанный воском по краям, потом тугая повязка вокруг груди.

На всю работу ушло около часа. Когда последний узел лёг на место, рубаха на моей спине промокла насквозь, свечи оплыли, а в комнате стало душно от запаха крови, уксуса и человеческого страха. Я снова посчитал пульс, послушал дыхание ухом через свёрнутое полотно и позволил себе выпрямиться.

— Пока он жив, дыхание стало ровнее. Самые опасные часы ещё впереди, поэтому радоваться будем завтра.

Марфа перекрестилась и поцеловала мужа в лоб. Степан медленно отпустил его плечи, посмотрел на окровавленный стол и шумно выдохнул.

— Видел я, как цирюльники стрелы вырезают. Такого дела прежде видеть не доводилось, ты ему из груди сам воздух выпустил.

— Воздуху внутри грудной клетки делать нечего. Если снова начнёт синеть и задыхаться, сразу зовите меня. Хотя, по правде говоря, мне бы и тут заночевать, чтобы потом чрез полгорода не рваться, пятками сверкая.

Я объяснил Марфе, как уложить мужа полусидя, велел давать ему воду маленькими глотками и запретил кормить до вечера. Повязку следовало проверять каждый час, а руки перед этим мыть с мылом до самого локтя. Надо бы хлорную известь приобрести, но за неимением — будем пользоваться тем, что имеется.

Пока казаки переносили раненого на лавку, я собрал использованные инструменты и потребовал снова прокипятить их. Нож, щипцы и иглы выглядели жалкой пародией на хирургический набор. Если судьба продолжит подсовывать мне пациентов с пробитыми органами, придётся заказывать инструменты у хорошего кузнеца и самому чертить придумку.

Во двор я вышел на подгибающихся ногах. Там уже собралась небольшая ярмарка: соседи, родственники, освобождённые пленники и казаки из вернувшегося отряда. Все заговорили одновременно, задавая вопросы о Гавриле, татарах, ране и странном лекаре. Я поднял ладонь и дождался тишины.

— Гаврила жив, операция закончена. Ему нужен покой, поэтому в дом сейчас пойдут только жена и один помощник.

Толпа загудела. Несколько человек перекрестились, пожилая женщина заплакала, а широкоплечий казак с седыми усами протянул мне свёрток одежды.

— Надевай, лекарь, голым по Черкасску ходить негоже. Рубаха новая, шаровары почти новые, сапоги моего сына тебе должны прийтись.

Я поблагодарил его и ушёл за сарай переодеваться. Чужое молодое тело оказалось сухим, крепким и покрытым синяками. На боку темнел старый шрам, ещё один тянулся вдоль предплечья. Рубаха села свободно, шаровары пришлось туже затянуть поясом, а мягкие сапоги подошли удивительно хорошо, хотя портянки натянуть будет не лишним. Сверху мне дали потёртый зипун, что теперь казался парадной формой.

Когда я вернулся, люди расходиться и не думали. Седой казак, который командовал после боя, сидел на лавке возле крыльца и ждал меня. Теперь я разглядел его лучше: лет шестидесяти, левое ухо рассечено, на щеке старый сабельный след. Степан стоял рядом и уже успел пересказать мою легенду.

— Выходит, из Праги ты прибыл? Далеко же богемского лекаря в степь занесло.

— Дальше, чем я собирался. В мои планы татарский плен точно не входил.

— Зовут меня Максимом Фёдоровичем. В отряде я был старшим, поэтому и спрашивать стану первым. Расскажи добрым людям, каким ветром тебя к нам принесло.

Легенду пришлось собирать на ходу. Чем больше подробностей я добавлю, тем легче запутаюсь. Слишком короткий рассказ тоже вызовет подозрения, поэтому требовалась середина.

— Я лекарь из Праги, учился там же и несколько лет работал при частной лечебнице. О России слышал много хорошего, а в Воронеже у меня появился знакомый, который обещал помочь с домом и разрешением на практику. Я хотел открыть собственную клинику, лечить горожан и обучать помощников. По дороге меня встретили люди этого знакомого, завезли за город, забрали деньги, бумаги и инструменты. После удара по голове память смешалась. Очнулся уже связанным среди пленных, дальнейшее вы сами видели.

В рассказе хватало дыр, но слушатели смотрели сочувственно. Ограбленными иностранцами в эту эпоху никого удивить не получалось, но и на большую жалость я не рассчитывал.

— Имя-то у тебя русское, говоришь чисто. Знавал я одного академика столичного, так он даже так чисто не говорил никогда. Да и зачем тебя татям в степи живым оставлять?

— Думаю, прибыток им не лишним был. А имя такое, чтобы уху вашему проще было.

— А крест твой где остался? На шее пусто, и среди пражских лекарей всякие люди встречаются. Слыхал я, что жиды там и людей едят, дескать, нет лекарства лучше, чем кровь человечья.

— Да, вурдалаки настоящие... — выдохнул стоящий рядом Степан.

Из толпы сразу донеслось слово «жид», сказанное тихо и с большим интересом. Я подавил желание прочитать собравшимся лекцию о происхождении, вере и врачебной этике. Вот только предположения их тоже были не такими беспочвенными. И пусть к детям Израиля я отношения не имел, но сейчас их защищать не стоило.

— Крест забрали вместе с одеждой. «Отче наш» я могу прочитать на нескольких языках, а Господь услышит молитву и без серебра на шее.

— На латыни прочитаешь? Дьяк наш говорит, что все учёные лекари её знают.

— Прочитаю и на латыни. Если дьяк желает устроить экзамен, пусть сначала даст мне поесть.

Люди засмеялись, напряжение сошло. Максим Фёдорович тоже усмехнулся и велел принести хлеб, сало и кувшин кваса. Я сел на край лавки, сделал несколько глотков и почувствовал, что желудок готов переварить даже саму деревянную миску.

Поесть спокойно мне всё равно не дали. Люди подходили один за другим, благодарили за Гаврилу и расспрашивали о лечении. Кто-то просил посмотреть старую рану, кто-то жаловался на поясницу, один дед пытался показать мне высыпание прямо посреди двора, едва порты не стягивая. Я отбивался обещанием заняться всеми после сна и уже собирался уйти в дом, когда заметил женщину лет тридцати пяти. Она стояла у плетня, держалась за левую щёку и вздрагивала каждый раз, когда случайно сжимала зубы.

— Давно зуб болит? Ночью сильнее становится?

Женщина смутилась, убрала ладонь и кивнула. Рядом с ней немедленно возникли две соседки, готовые рассказать о болезни больше самой пациентки.

— Третий день мучается Аксинья, к утру совсем извелась. Лекаря у нас давно нет. Сама выдернуть не может.

— Дёргать здесь все мастера. Дайте осмотрю.

Я попросил Аксинью сесть возле окна и повернуться к свету. Для осмотра принесли свечу, маленькое зеркальце и чистую ложку. Я вымыл руки, обернул ручку ложки прокипячённым полотном и осторожно отвёл щёку.

Сам зуб выглядел целым. Десна возле заднего коренного покраснела и отекла, под её краем застряли волокна мяса. Небольшой карман уже начал гноиться, однако распухшая щека пока оставалась мягкой, рот открывался свободно, жара у женщины не было. При должном уходе зуб можно было сохранить.

— Вырывать ничего не станем. У тебя воспалилась десна, туда забилась пища.

Я промыл карман тёплой солёной водой, осторожно вычистил остатки полотняной нитью и снова осмотрел десну. Аксинья морщилась и вцепилась пальцами в край лавки, зато уже через несколько минут смогла сомкнуть челюсти без прежней боли.

— Утром и вечером полощи рот тёплой водой с солью. После еды очищай промежуток чистой нитью, руки перед этим мой. Если найдётся шалфей, заваривай и полощи. От водки и чеснока седмицу-другую воздержись.

— Значит, зуб останется? Я уже клещи приготовила, только духу не хватило.

— Клещи спрячь от греха подальше.

Аксинья расплакалась, обняла меня и тут же отступила, смутившись собственной смелости. Толпа загудела с новой силой. Спасённый от клещей зуб произвёл на казаков едва ли не большее впечатление, чем операция на грудной клетке. Один мужчина сразу потребовал посмотреть его десну, другой вспомнил про больное колено, а старуха из дома Гаврилы объявила, что у неё уже десять лет шумит в ушах.

Максим Фёдорович разогнал желающих взмахом нагайки. Он отвёл меня в соседний курень, где хозяева приготовили лавку, одеяло и таз с водой. Перед уходом старый казак задержался у двери.

— Отдыхай, пражский лекарь. За Гаврилой присмотрят, Степан тебя позовёт при любой беде. Завтра разговор продолжим, у нас к тебе много вопросов.

Дверь закрылась. Я умылся, лёг на лавку и накрылся одеялом, ожидая, что провалюсь в сон раньше, чем голова коснётся свёрнутой одежды по старой армейской привычке. Усталость и вправду навалилась на тело, однако сна всё не приходило.

За стеной разговаривали хозяева, во дворе лаяла собака, где-то дальше кричали пьяные казаки. Черкасск жил обычным вечером, а я лежал в чужом теле в чужом времени, без малейшего понятия, как вернуться обратно.

Если поутру я не окажусь в привычном теле, то нужно было думать, что делать.

Можно было двинуться в Петербург. Там мои знания быстрее всего заметят, а при удаче получится открыть настоящую клинику. Я мог сделать многое, но для начала стоило обосноваться самому и сразу не высовываться, чтобы ненароком под горячую руку будущей великой императрицы не попасть.

Путь до Петербурга измерялся тысячами вёрст. У меня не было денег, документов, лошади, карты и надёжной легенды. На дороге может возникнуть великое множество проблем. Но даже если доберусь, то я рисковал оказаться среди бродяг, ведь для настоящей клиники требовались дом, разрешение, оборудование, лекарства и покровитель с достаточным влиянием.

По итогу я просто повернулся на другой бок и подумал, что утро вечера всяко мудренее будет.

Разбудили меня затемно. Кто-то настойчиво тряс за плечо, и первое мгновение я пытался вспомнить, почему дежурная медсестра не включила свет, но тут же над лавкой возникла борода Степана Кривого.

— Поднимайся, лекарь, Гаврила хрипеть начал. Марфа за тобой прислала, сама возле него места себе не находит.

Сон слетел моментально. Я вскочил, натянул сапоги и зипун, плеснул в лицо холодной водой из таза. За окном ещё держалась ночь, первые петухи только готовились заявить миру о своей важности. Степан уже вышел во двор, поэтому догонять его пришлось бегом.

В доме Лунёвых горели свечи. Гаврила лежал полусидя, тяжело дышал и морщился при каждом движении. Марфа держала его за руку, старуха стояла перед иконами, а возле лавки толклись двое соседей, готовых помочь советом и окончательно испортить мне утро.

— Посторонние выходят во двор. Марфа остаётся, свечу держите ближе к груди.

Соседи послушались после короткого спора со Степаном. Я вымыл руки, снял верхний слой повязки и осмотрел промасленное полотно. Крови прибавилось совсем немного, воздух под кожей не скапливался. Температура у Гаврилы поднялась, хотя сильного жара пока не было. Пульс частый, дыхание болезненное, сознание ясное.

— Хрип давно появился? Он снова синел или терял сознание?

— С полчаса уже хрипит, говорить трудно стало. Воду пил понемногу, всё делала по твоему слову.

Я попросил Гаврилу сделать осторожный вдох, приложил к груди свёрнутое полотно и выслушал обе стороны. Справа дыхание проходило хуже, в горле у него собралась мокрота. Раненый всю ночь боялся кашлянуть из-за боли и теперь расплачивался за терпение.

— Гаврила, сейчас придётся прокашляться. Прижми ладонью повязку и сделай несколько глубоких вдохов.

— При вдохе пикой ворочает. Я лучше ещё немного потерплю.

— Уже дотерпелся до хрипа. Выполняй, пока я добрый и ничего тебе не зажал.

Казачка помогла сесть мужу выше, а я приказал кашлять. Вышло тяжело, и казак согнулся пополам, но смог выплюнуть в миску густой сгусток с кровью, что сразу хрип ослабило.

Я сменил промокшее полотно вокруг дренажа, обработал кожу и заново затянул повязку. Рана выглядела приемлемо для тех условий, в которых её пришлось чистить. Запаха гниения не появилось, кровотечение не возобновилось, края сохраняли нормальный цвет. Для человека с пробитой грудью Гаврила держался вызывающе хорошо.

— Муж у тебя крепкий и везучий.

— Значит, теперь поправится? Можно детям к нему зайти?

— Шансы хорошие, если жар не усилится и рана останется чистой. Детей пускай по одному, руками повязку трогать запрети. Ему нужно каждые два часа глубоко дышать и кашлять, сколько бы он ни ругался.

Гаврила приоткрыл глаза и попытался улыбнуться. Получилась кривая гримаса, однако голос прозвучал крепче.

— Ты меня вчера с того света за кафтан вытащил. Делай что считаешь нужным, лекарь, ругаться стану только для бодрости.

— Если силы на ругань появились, половину работы организм уже сделал. Вторую половину ему портить не будем.

Марфа вынесла мне кружку тёплого узвара и ломоть хлеба. Я выпил прямо возле лавки, ещё раз проверил Гаврилу и оставил подробные указания. К вечеру следовало сменить внутреннее полотно, утром снять дренаж при хорошем состоянии, а каждые несколько часов давать воду и жидкую пищу малыми порциями. Сильная одышка, синюшность, спутанная речь или пропитанная кровью повязка означали срочный вызов.

Во двор я вышел вместе со Степаном. Небо только начинало сереть, над крышами тянулся печной дым. Возле ворот нас уже ждал Максим Фёдорович, одетый в тёмный кафтан и высокую шапку. Старый казак выслушал мой отчёт, одобрительно крякнул и поманил за собой.

— Раз Гаврила до утра дожил, пойдём прогуляемся. Есть у меня к тебе одно дело, времени оно много не займёт.

— Если дело опять связано с дыркой в человеке, сперва дайте поесть. На пустой желудок я становлюсь суровым и начинаю экономить нитки.

— Никакой крови сегодня не обещаю. Завтрак получишь после разговора.

Мы пошли по просыпающемуся Черкасску. Ночная грязь на улицах уже схватилась тонкой коркой, но под сапогами быстро превращалась в кашу. Из дворов выводили лошадей, женщины несли воду, у лавок снимали ставни. В стороне ударил колокол, и несколько казаков на ходу перекрестились.

При дневном свете столица Войска Донского удивляла ещё сильнее. В моём времени словом «столица» называли город, который можно пересекать несколько часов даже на машине. Черкасск укладывался в человеческий шаг. От окраины до центра здесь удавалось добраться за короткую прогулку, а большинство жителей знали друг друга по имени, родне и старым дракам.

Курени стояли тесно, многие поднялись на высоких подклетах и сваях. Между домами попадались деревянные настилы, лодки лежали прямо у заборов. Я вспомнил про разливы Дона и понял, почему здешние люди держали водный транспорт рядом с сенями. Город каждый год готовился немного утонуть, пережить это событие и снова заняться торговлей, службой и соседскими ссорами.

Через несколько улиц показалась площадь с каменным собором. Его главы возвышались над деревянными крышами, рядом тянулись торговые ряды. В воздухе смешались запахи рыбы, дыма, кожи и навоза. Лавочники раскладывали товары, грузчики перекатывали бочки, у привязанных коней спорили двое купцов.

Я ожидал, что Максим Фёдорович поведёт меня к старшинам или новому больному. Он свернул к узкой лавке возле края торгового ряда. Над дверью висела потемневшая доска с нарисованными весами, за мутным окном виднелись рулоны ткани и медная посуда.

— Проходи внутрь, пражский лекарь. Хозяин уже ждёт.

В животе неприятно похолодело. Старик произнёс это слишком спокойно и встал возле двери, оставляя мне единственный путь. Я вошёл и сразу увидел человека за прилавком.

Хозяину было около пятидесяти. Седина уже пробилась в аккуратную бороду, поверх светлой рубахи лежал тёмный жилет, на голове сидела небольшая шапочка. Он перебирал монеты, складывая их в ровные столбики, и поднялся лишь после того, как закончил счёт.

— Доброе утро, господин лекарь. Меня зовут Исаак Лейбович, я торгую здесь сукном, металлом и всем, что казакам срочно понадобится перед походом.

Русская речь у него была свободной, с мягким акцентом. Исаак протянул руку, внимательно посмотрел мне в глаза и перешёл на немецкий. Из всей длинной фразы я разобрал приветствие, Прагу и вопрос о дороге.

Школа, институт и несколько лет работы с немецким медицинским оборудованием оставили в памяти жалкие остатки языка. Для уроженца Богемии этого было позорно мало. Я пожал ладонь торговца и ответил единственной безопасной фразой, которую мог произнести без ошибок.

— Guten Morgen, Herr Isaak. Сегодня я предпочту русский, после ранения головы чужие слова временами путаются.

Исаак кивнул и предложил сесть на табурет. Максим Фёдорович остался у входа, скрестил руки на груди и принялся изучать рулоны сукна. Вид у него был равнодушный, слишком старательно равнодушный.

— Максим Фёдорович рассказал, что вы приехали из Богемии. Я несколько лет жил в Силезии, а в Праге бывал много раз по делам торговым. Приятно встретить почти земляка так далеко от дома.

Вот и закончилась моя удачная карьера иностранного специалиста. Если Исаак действительно знал Прагу, через несколько минут я превращусь в подозрительного бродягу с чужими знаниями.

Убегать было поздно. Оставалось держаться уверенно, пользоваться провалами памяти и первым задавать вопросы. Люди охотнее верят тому, кто ведёт разговор сам.

— В каком году вы покинули Силезию? Через Моравию в Прагу ездили или попадали туда с севера?

— Через Моравию ездил, дорога там спокойнее. В последний раз был три года назад, прожил почти месяц возле Старого города.

Исаак говорил гладко, однако подробностей не давал. Я попросил рассказать, где он останавливался, и услышал ответ про дом знакомого купца рядом с мостом. Названия улицы и церкви торговец обошёл, сразу задав вопрос о моём обучении.

— Вы учились в Карловом университете? Говорят, медицинская школа там уступает венской, хотя пражане спорят с этим до хрипоты.

— Учился в Праге, часть наставников приезжала из Вены и германских земель. Врачу полезнее спорить с болезнями, университетские обиды пациентов не лечат.

— Справедливые слова. Наверняка вы часто бывали на площади перед университетом, там стоит прекрасный фонтан святого Вацлава.

Я медленно улыбнулся. В современной Праге я провёл всего четыре дня во время медицинской конференции, успел увидеть Карлов мост, Пражский град, собор Святого Вита, Староместскую площадь и знаменитые часы. Фонтана перед университетом в памяти не было. За двести с лишним лет город менялся, поэтому отсутствие воспоминания ничего не доказывало. Исаак впервые назвал конкретное место и слишком внимательно следил за моей реакцией.

Похоже, он тоже расставлял ловушки. Я решил оставить его приманку нетронутой и приготовил собственную.

— Фонтан красивый, особенно после ремонта. Вам довелось увидеть медного льва на южной стороне Карлова моста? Прусское ядро отбило ему лапу, и магистрат долго спорил о починке.

Медного льва я придумал целиком. Пруссаки действительно осаждали Прагу за несколько лет до текущего времени, и эта часть придавала лжи необходимую опору. Исаак выдержал паузу, погладил бороду и уверенно кивнул.

— Разумеется, видел. Лапу тогда ещё не восстановили, возле статуи постоянно стояли мальчишки.

Страх отступил, и я едва удержался от того, чтобы растянуться в улыбке. Из этого еврея был такой же силезец, как из меня балерина. Значит, теперь можно было и поразвлечься.

— Странно, магистрат починил льва ещё до моего отъезда. Может, вы спутали его с каменным медведем у Малой Страны?

— Вполне мог спутать, годы всё перемешивают. Расскажите лучше, кто руководил вашей лечебницей.

— Доктор Криштоф Мюллер, ученик венского профессора Шталя. Человек скверного характера и золотых рук.

Имя я собрал из двух самых распространённых германских фамилий, а медицинская история знала столько Шталей, что один из них наверняка подходил по времени. Исаак уточнил название лечебницы, потом спросил про дорогу в Воронеж, знакомого купца и ограбление. Я отвечал коротко, возвращался к удару по голове и держал основную линию рассказа.

После десяти минут вопросы начали повторяться. Торговец снова перешёл на немецкий, произнося фразы медленнее. Я отвечал отдельными оборотами, вплетая их в русскую речь, и даже переходил на мёртвую в моё время латынь.

Исаак наконец откинулся на спинку стула. Он посмотрел на Максима Фёдоровича и развёл руками.

— Ваш лекарь образован, латынь знает, по-немецки говорит после тяжёлого ранения. Его история возможна, большего я вам не скажу.

— В Праге ты никогда не был, Исаак Лейбович. Медного льва на мосту я выдумал. Ты даже цвет его хвоста вспомнить успел.

В лавке повисла тишина. Максим Фёдорович медленно повернул голову к торговцу. Исаак несколько мгновений держался серьёзно, затем громко рассмеялся и хлопнул ладонью по прилавку.

— Хорош лекарь, Максим Фёдорович. Львом меня поймал, хотя сам про фонтан ничего не сказал.

— Фонтан тоже придуманный? Я решил, что просто забыл его.

— Конечно, придуманный. До Праги я доезжал только пальцем по карте.

Напряжение окончательно отпустило. Я поднялся, поправил зипун и посмотрел на старого казака. Тот уже понял, что разговор закончен, но радости от нашей маленькой победы не показывал.

— Значит, экзамен я прошёл?

— На сегодня проверок хватит. Пойдём, Борис Петрович, людям мешаем торговать.

На улице Максим Фёдорович некоторое время молчал. Мы прошли вдоль рядов, свернули к собору и остановились возле пустого навеса. Старик снял шапку, провёл ладонью по волосам и тяжело вздохнул.

— Ты уж прости за этот разговор. Времена нынче лихие, на Дон всякий люд течёт. Беглые, разбойники, лазутчики, охотники до чужого добра. Каждому красивому слову верить станем, скоро собственные кони из-под нас уйдут.

— Я бы на вашем месте сделал то же самое.

— Выходит, зла не держишь? Исаак человек надёжный, с войском давно торгует.

— Зла не держу. В следующий раз найдите проверяющего, который хотя бы раз видел город из своей легенды.

Максим Фёдорович рассмеялся и хлопнул меня по плечу. После этого он сразу посерьёзнел.

— Жить в Черкасске захочешь, никто гнать не станет. Хорошего лекаря у нас давно нет. Раны и болезни каждый день случаются, поэтому дом сперва подыщем, с бумагами завсегда разобраться успеем. За Гаврилу тебе здесь многие благодарны.

— За радушие спасибо. Сейчас мне нужна жаркая баня, чистая одежда и хороший завтрак. Потом можете присылать больных, раз недоверие мы благополучно пережили.

— Баню получишь, кашу тоже найдём. Больных ты сам на свою голову позвал, к полудню весь двор займут.

Старик оказался прав. Баню истопили у его родственников, и я почти час отмывал с кожи кровь, степную пыль и остатки вчерашнего кошмара. За завтраком я уничтожил миску пшённой каши, несколько кусков рыбы, хлеб и две кружки кваса.

Когда я вышел во двор, возле ворот уже стояло человек двадцать. Степан Кривой сидел на перевёрнутом ведре, записывал имена углём на доске и наслаждался властью, а также моим удивлением о его грамотности. Увидев меня, он объявил себя лекарским помощником и потребовал половину будущего заработка.

— Половину получишь обязательно. Сегодня я работаю бесплатно, поэтому можешь сразу считать свою долю.

— С пражскими лекарями торговаться опасно. Ладно, зови первого или сам выберешь, кого мучить?

Я устроил приём в светлой комнате возле двора. На столе поставили таз с кипячёной водой, мыло, чистое полотно и вчерашние инструменты. Степан запускал людей по одному, следил за очередью и быстро научился заставлять каждого мыть руки.

Первым пришёл рыбак с воспалившимся порезом на ладони. Я промыл рану, вынул маленькую чешую и наложил чистую повязку. Следом появилась старуха с больной спиной, которой помогли простые движения и совет меньше таскать в одиночку мешки. Третьим оказался мальчишка с занозой под ногтем. Он орал так громко, что Гаврила со своей пробитой грудью мог позавидовать.

До полудня передо мной прошли кашель, растяжение кисти, два нарыва, натёртые сапогом пятки, воспалённый глаз и мужчина, страдавший от запора после недельного пира. Чудес я не обещал. Где мог, очищал раны, вскрывал поверхностный гной, накладывал повязки и объяснял уход. Остальным назначал покой, воду, доступные отвары и разумную пищу.

Каждому приходилось повторять одно и то же. Грязные руки не должны касаться раны, общий нож сначала следует прокипятить, гной нельзя запечатывать под толстым слоем сала. Водка внутрь помогает далеко не при каждой болезни, а иной раз лучше вообще отказаться. Люди слушали, спорили и звали соседей подтвердить, что их дед лечился иначе и прожил семьдесят лет. Я отвечал, что деду повезло. Везение нельзя разлить по бутылкам.

Плату я не брал. За промытую царапину или совет брать деньги казалось свинством, да и местных цен я пока не знал. Люди всё равно оставляли на крыльце хлеб, яйца, сушёную рыбу и мешочки с травами. К вечеру возле двери образовался небольшой склад, который Степан охранял ревностнее войсковой казны.

Аксинья пришла после обеда. Отёк у неё уменьшился, боль почти прошла, десна выглядела лучше. Она принесла горшок мёда и заявила, что это подарок дому, где живёт лекарь. Спорить с женщиной, вооружённой тяжёлым горшком, я не стал.

Последнего пациента Степан впустил ближе к вечеру. Молодой казак лет двадцати пяти вошёл медленно, заметно припадая на правую ногу. Он был широк в плечах, держался прямо и смотрел с такой угрюмой решимостью, что я сразу отложил чашку.

— Зовут меня Данилой Грековым, Максим Фёдорович дядька мой. Он сказал, что ты можешь посмотреть ногу.

— Хромаешь давно? Рассказывай с самого начала и ничего героического не добавляй.

Данила сел на лавку и вытянул правую ногу. Сапог на ней был подрезан возле голени, подошва с внешней стороны стёрлась сильнее.

— Два года назад конь на спуске оступился. Я через голову перелетел, ногу под седлом зажало. Кость сломалась ниже колена, наши вправили и лубками стянули. Срослась быстро, ходить начал через два месяца. С тех пор колено внутрь тянет, ступня боком идёт, после версты всё горит.

— В походы тебя после этого не берут? На коне сидеть можешь?

— По двору могу, дальше нога немеет. В поход дядька не пускает, говорит, обузой стану. Какая жизнь казаку, если на вороном по степи проехать нельзя?! Сижу дома, чиню сбрую и слушаю, как другие после боя хвалятся. И тоска на меня такая находит! Я ведь пикой и ящерицу могу подхватить, а всё одно хромой ныне и служить не могу.

В его голосе накопилось столько злости, что хватило бы на небольшой полк. Я попросил снять шаровары до колена, поставить обе ноги рядом и медленно пройти по комнате. Правая голень отклонялась внутрь, стопа разворачивалась наружу. Данила переносил вес на внешний край, таз при каждом шаге уходил в сторону.

Я уложил его на стол, сравнил длину ног и прощупал кость. На месте старого перелома образовался плотный бугор, ось большеберцовой кости заметно ломалась. Укорочение составляло около двух сантиметров. Коленный и голеностопный суставы сохранили подвижность, мышцы ослабли, чувствительность стопы оставалась нормальной.

Без рентгена приходилось верить рукам. Перелом сросся под углом, и организм два года подстраивал под него походку. Простыми упражнениями такую деформацию уже не исправить. Для возвращения к нормальной службе кость требовалось разделить в месте старой мозоли, поставить в правильное положение и жёстко зафиксировать.

— Кость у тебя срослась криво. Поэтому стопа уходит в сторону, колено перегружается, а мышцы быстро устают.

— Это я и сам вижу. Ты скажи, исправить сможешь или мне до старости телеги сторожить?

— Возможность есть. Только тебе ходить заново учиться придётся.

Данила несколько секунд смотрел на меня. Смысл дошёл до него полностью, и загорелое лицо заметно побледнело.

— Ты предлагаешь снова сломать мне ногу? В прошлый раз я три дня от боли выл.

— Теперь повреждение придётся сделать под моим контролем. Риски серьёзные, и умереть можешь.

— Хорошо ты людей успокаиваешь, лекарь. После твоих слов хочется сразу заказать гроб и самому в него лечь.

— Я обещаю только то, что способен выполнить. Сказки про лёгкое исцеление рассказывает тот, кто пациента после операции больше видеть не собирается.

Данила встал и прошёлся по комнате. Каждый шаг давался ему с привычным усилием. У двери он остановился, посмотрел на стёртый сапог и резко повернулся.

— Ломай, если другого пути нет. Лучше рискнуть один раз, чем всю жизнь провожать товарищей за ворота.

— Согласен. Сначала подготовим всё необходимое, утром я снова осмотрю тебя перед операцией.

Я ещё раз проверил пульс на стопе и заставил Данилу пошевелить пальцами. Затем попросил принести его обычную опору. Он вернулся с тяжёлой палкой, раздвоенной сверху и обмотанной овчиной. Высота подходила плохо, рукоять отсутствовала, вся нагрузка приходилась на подмышку.

— Эту оглоблю оставим для охраны ворот. Тебе понадобятся два нормальных костыля, после операции без них с лавки не встанешь.

— Других у нас не делают. Плотник под рост вырежет, когда скажешь.

— Сделает такие, которые подойдут тебе сейчас и любому другому человеку позже. Высоту будем менять, нижнюю часть заменять при износе.

Данила посмотрел на меня с сомнением, затем повёл через несколько улиц. Приём пришлось закрыть, Степану я поручил проверить Гаврилу и при тревоге бежать за мной. Солнце уже опускалось, торговые ряды сворачивались, во дворах начинали кормить скот.

Плотник жил возле Ратной станицы. Его мастерская занимала длинный сарай, заваленный досками, колёсными ободьями и заготовками для сундуков. Хозяин, приземистый бородач по имени Савелий, строгал спицу для колеса и встретил нас без радости.

— До темноты заказов не принимаю. Данила, свою палку я тебе чинил месяц назад, второй раз за чужую дурь браться не стану.

— Мне нужны два костыля новой конструкции. Сделать первый образец следует к утру.

Савелий отложил рубанок и посмотрел на меня. Взгляд прошёлся по зипуну, чужим сапогам и чистой рубахе.

— Ты вчера из степи без портов пришёл, сегодня уже мастеров учишь. Иди своей дорогой, немец, у меня работы на неделю.

— Ногу Максиму Фёдоровичу я резать не собираюсь, резать буду его племяннику. Если после операции Данила свалится из-за твоей кривой палки, дядька точно спросит с мастера.

Плотник нахмурился. Данила спрятал улыбку и подтвердил, что операцию назначили на утро. Упоминание Максима Фёдоровича сработало лучше денег, хотя Савелий продолжал ворчать.

— Рисуй свою премудрость. Посмотрю, чего там в Праге с палками придумали.

Бумагу в мастерской не держали. Я взял кусок гладкой доски и уголь, начертил длинную стойку с мягкой поперечиной под мышку и рукоятью на уровне ладони. Нижнюю часть сделал отдельной, входящей между двумя боковыми планками. В ней через равные промежутки шли отверстия, через которые проходил прочный деревянный палец.

— Здесь верхняя опора, её обтянуть войлоком и кожей. Рукоять тоже двигается, для неё делаем три отверстия. Нижняя стойка поднимается и опускается, нужную высоту удерживают два поперечных штыря. На конец поставь сменную накладку из плотной кожи, лучше прибить несколько слоёв.

Савелий перестал ворчать и забрал у меня уголь. Он сам провёл несколько линий, увеличил толщину боковых планок и добавил железные скобы возле отверстий.

— Если палец один поставить, дерево разобьёт. Два выдержат, а железом края обошью. Рукоять лучше клином запирать, тогда дёргаться не станет.

— Делай два одинаковых. Между подмышкой и опорой оставь четыре пальца, когда Данила стоит прямо. Вес он должен держать руками, поэтому рукоять нужна крепкая.

— К рассвету закончу, если Данила останется помогать. За работу кто платить будет?

Племянник Максима Фёдоровича открыл рот, но я остановил его. Денег у меня по-прежнему не имелось. Двор после бесплатного приёма наполнился продуктами и обещаниями, поэтому расплатиться всё же было чем.

— Получишь два мешка муки из тех подарков, что принесли больные. Если костыли выдержат месяц, закажу у тебя ещё четыре пары для других людей.

Савелий протянул ладонь, и мы ударили по рукам. Данила остался строгать планки, а я подробно объяснил ему подготовку. До полуночи разрешалась лёгкая еда и вода малыми глотками. Утром требовались чистая рубаха, вымытая нога, двое крепких родственников и согласие семьи на долгое восстановление.

— После операции несколько недель на ногу даже смотреть с желанием наступить запрещаю. Родные будут помогать тебе мыться, одеваться, менять повязки и выполнять упражнения. Договорись с ними сегодня, сюрпризы здесь никому не нужны.

— Мать согласится, сестра тоже поможет. Дядька ругаться станет, когда узнает, но удерживать меня уже поздно.

— Максим Фёдорович должен знать до начала. Если собираешься прятать от него операцию, я сейчас разворачиваюсь и отменяю всё.

Данила стиснул зубы и кивнул. Он обещал поговорить с дядей сразу после работы и привести его утром. Я заставил повторить все указания, проверил, что он понял риски, и только тогда вышел из мастерской.

Утро началось с Данилы, двух новых костылей и плохих новостей. Плотник Савелий сдержал слово, собрал обе конструкции до рассвета и теперь стоял во дворе, ожидая заслуженной похвалы. Костыли вышли основательными, и я только порадовался, проверяя каждый штырь. Конечно, не хватало резиновых накладок, но конструкция вышла хорошей.

После небольшой доработки Савелий вполне мог наладить производство. Войны, лошади и местное пристрастие решать споры саблями обеспечивали ему постоянных покупателей.

— Хорошая работа, Савелий. На нижние накладки добавь ещё по слою кожи, тогда их хватит надолго.

— Сразу знал, что хорошо выйдет. Ты вчера под рукой мешался и мысли мои сбивал.

— Запомню, что придумал всё сам. Муку тоже заберёшь сам, помощникам она ни к чему.

Плотник сердито засопел и ушёл поправлять накладки. Данила рассмеялся, взял один костыль и подогнал рукоять под ладонь. Сегодня пользоваться ими ему ещё не требовалось. До операции он продолжал ходить на собственной криво сросшейся ноге, а после операции вставать я ему точно не позволю.

Максим Фёдорович появился через несколько минут. О вчерашнем решении племянника он уже знал, а усталый вид выдавал бессонную ночь со спорами. Старик отвёл меня в сторону и потребовал ещё раз перечислить риски.

— Ты после этого всё равно берёшься? Вчера Гаврилу спас, народ к тебе идёт, мог бы спокойно лечить раны и животы.

— Данила понимает опасность и согласен. Нога у него с каждым годом станет болеть сильнее, потом разрушится колено. Сейчас возраст и здоровье дают лучший шанс.

— Если племянник помрёт, сестра меня со свету сживёт. Если останется хромым, он сам тебя достанет.

— Вот поэтому мне нужны хорошие материалы. Начнём с торжища, а операцию проведём после подготовки.

Данила с утра ничего не ел, пил только воду и уже смотрел на окружающих с голодной ненавистью. Мы забрали мешок, небольшой молоток, нож и отправились к торговым рядам. Максим Фёдорович остался готовить дом, чистое полотно и помощников.

На торжище кипела обычная жизнь. Купцы раскладывали ткани и железо, рыбаки кричали о свежем улове, возле бочек с вином толкались казаки. Я шёл вдоль лавок и спрашивал про гипс, алебастр, жжёный белый камень и порошок, который твердеет после смешивания с водой. В ответ мне предлагали мел, известь, толчёную глину и дорогую пудру, способную превратить любую казачью рожу в придворную.

У Исаака Лейбовича нашёлся маленький мешочек привозного алебастра. Порошка хватило бы на слепок ладони, а цену торговец назвал такую, что дешевле было купить Даниле новую ногу в Вене.

— Товар издалека, Борис Петрович. За редкость всегда платят серебром.

— За эти деньги порошок должен сам вправить кость, приготовить ужин и три месяца носить пациента на руках. Мне требуется пуда два, лучше больше.

— Тогда ищите каменоломню. В Черкасске таких запасов никто не держит.

Мы обошли весь ряд, заглянули к иконописцу, печнику и мастеру, который отливал украшения из свинца. Гипса не было. Данила начал поглядывать на солнце и напомнил, что ради операции отказался от завтрака. Я уже думал отложить процедуру на сутки и использовать деревянные лубки, когда в разговор вмешался казак в выгоревшей красной рубахе.

Он выбирал известь возле соседней лавки и слышал наши вопросы. На вид ему было около сорока, один ус заметно превосходил второй, а на поясе висел короткий топор.

— Белый мягкий камень нужен, который ногтем царапается? Я такой видел за Сухим ериком, там весной берег обвалился.

— В воде он растворяется медленно? Если уксусом полить, пузырей почти нет?

— Уксусом камни я отродясь не поливал. Могу показать место, верхом доберёмся меньше чем за час.

Казака звали Ермолаем Чубом. Он согласился ехать сразу, когда узнал, что камень нужен для лечения Данилы. К нам присоединились Степан Кривой и молодой казак Кирюха, который пришёл поглазеть на будущую операцию, а оказался назначен носильщиком. Через четверть часа мы уже выезжали из Черкасска с лопатами, кирками и пустыми мешками.

Данила держался в седле уверенно, хотя правая стопа стояла в стремени под неправильным углом. Я ещё раз спросил о боли и заставил его показать чувствительность пальцев. Он огрызнулся, что за два года успел изучить собственную ногу. Пациент сохранял силы для споров, что радовало меня больше любых заверений.

За городом мы перешли на быстрый шаг. Ермолай повёл отряд вдоль сухого русла, потом свернул к низким холмам. Осенняя степь тянулась до горизонта, ветер гнал пыль между копытами. Вчера здесь меня вели связанным к невольничьему рынку, сегодня я ехал во главе маленькой геологической экспедиции. Жизнь набирала обороты с неприятной резвостью.

Место нашли возле размытого склона. Под слоем бурой земли торчала светлая полоса, местами разбитая на прозрачные пластины. Я спрыгнул с коня, отколол кусок и провёл по нему ногтем. На поверхности осталась глубокая царапина. Камень легко крошился, не шипел под уксусом и после растирания давал белый порошок.

— Похоже, нашли нужное. Теперь копаем чистый слой и стараемся не набрать половину берега.

— Ради этого ты операцию отложил? Обычный белый камень, даже на грузило не годится.

— Через несколько часов он станет крепкой оболочкой для ноги. Если всё получится, Данила будет первым человеком в этих местах с гипсовой повязкой.

— Лучше бы первым оставался кто-нибудь другой. Мне и прежней славы хватало.

Работали почти два часа. Условия не самые адские, но делать было нечего, все работали до седьмого пота, отчего и набрали полные четыре тяжеленных мешка, которые с трудом смогли положить на лошадей.

Повсеместное использование таких повязок появится лишь с Пироговым и Крымской войной, когда поток раненых солдат заставит искать быстрый способ удерживать переломы. Мне же была дарована эта возможность сейчас.

В Черкасск вернулись ближе к полудню. Возле дома Максима Фёдоровича уже ждали мать Данилы, его сестра, Савелий и двое крепких казаков. Увидев четыре мешка камня, старик несколько секунд молчал, потом спросил, собираюсь ли я лечить племянника или строить ему мавзолей.

— Сначала обожжём камень, потом разотрём. Через несколько часов получим порошок для повязки.

— Операцию до ночи затянешь. Парень с утра голодный, мать вокруг меня кругами ходит.

— Кормить его сейчас нельзя. Пусть пьёт воду малыми глотками и помогает готовить материал, работа отвлечёт.

Для обжига нам отдали большую хлебную печь после утренней выпечки. Камень разбили на куски размером с орех, промыли от земли и разложили тонким слоем на железных листах. Сильный жар мог испортить материал, поэтому я дождался, когда печь немного остынет, и только потом поставил внутрь первую партию.

Дальше работа пошла по ощущениям. Заняло не меньше полутора часов перед тем, как появилась первая партия, из которой смогли сделать удачную кашицу в деревянной миске. Она отлично успела застывать, лишь немногим быстрее обычного, но достаточно для работы.

— Работает. Остальную партию готовьте тем же способом, порошок держите сухим.

Пока помощники толкли гипс, я занялся инструментами. Тонкое долото, маленькую пилу, ножи, щипцы и иглы кипятили в котле. Стол выскоблили, вымыли щёлоком и застелили прокипячённым полотном. Возле стены поставили вёдра с горячей водой, водку, уксус, нити и тугие валики для остановки крови.

У Исаака нашлась опийная настойка. Состав и крепость вызывали вопросы, поэтому давать большую дозу я не рискнул. Данила получил несколько отмеренных капель, запил их водкой и улёгся на стол. Боль это не уберёт, лишь немного притупит и сделает воспоминания менее яркими.

Максим Фёдорович привёл двух племянников, которые должны были удерживать пациента. Мать Данилы пыталась остаться в комнате, но я отправил её кипятить повязки. Родственники часто обещают выдержать всё, потом падают в обморок на самое неподходящее место. Знаем. Видели. Проходили. Повторять не хочется.

— Повторяю последний раз. Я разделю кость в месте старого сращения, выставлю ногу ровно и закреплю. Остановить меня после первого удара уже не получится.

— Начинай, пока настойка действует. Если закричу, скажи потом, что это Максим Фёдорович за дверью голосил.

— Кричать можешь сколько угодно. Ногой дёргать запрещаю, держать тебя будут четверо.

Данила закусил сложенный ремень. Помощники навалились на плечи, бедро и здоровую ногу. Я перетянул конечность выше колена широким поясом, проверил пульс на стопе и наметил место разреза.

Быстро рассёк кожу вдоль мозоли, раздвинул мышцы в сторону и добрался до повреждённой кости. Кровь быстро заполнила рану, пришлось затянуть пояс ещё сильнее. Старая мозоль превратилась в плотную неровную массу. Долото пришлось поставить под углом, чтобы сохранить длину ноги и убрать лишний костный клин. Я нанёс первый удар деревянным молотком. Данила захрипел сквозь ремень, стол дрогнул, один из державших едва не отпустил бедро.

— Держите крепче. Ещё два удара, потом станет легче.

Второй удар углубил линию. После третьего кость сухо треснула, и нога получила подвижность в месте старого перелома. Данила выгнулся, ремень выпал изо рта, из груди вырвался длинный крик. Я дождался, когда его снова прижмут, и проверил сосуды.

Малоберцовая кость тоже мешала выправить ось. Пришлось сделать короткий второй доступ и разделить её тонким долотом. Эта часть заняла несколько минут, хотя мне она показалась отдельной сменой в операционной.

Когда обе кости поддались, я взял Данилу за пятку и медленно вытянул ногу, затем повернул стопу, совместил ось коленной чашечки со вторым пальцем и сравнил длину со здоровой ногой. Угол исчез, пятка легла ровно.

Казак уже почти не сопротивлялся, вымотанный манипуляциями. После ослабления пояса стало ясно, что сосуды уцелели, и я выдохнул, но останавливаться было нельзя. После обработки и перевязки требовалось удержать результат.

Я обернул ногу мягким полотном от пальцев до середины бедра. Поверх уложил две длинные деревянные планки. Помощники уже размешали гипс в широкой миске и пропитывали им полосы ткани. Процедура была привычной, и я бы даже начал напевать весёлую мелодию, если бы не тяжёлый хрип казака.

Через несколько минут ткань превратилась в крепкий панцирь. Я провёл ножом продольную линию спереди, полностью разделив верхние слои, и оставил разрез под свободной повязкой. Если нога отечёт, края смогут разойтись и не передавят сосуды.

— Поднимите его на лавку. Ногу кладите на свёрнутое одеяло, пятка должна лежать свободно.

Данилу перенесли осторожно. Он пришёл в себя, посмотрел на белую повязку и пошевелил пальцами.

— Тяжёлая зараза. Такое чувство, что ногу в стену замуровали.

— Ради этого мы и таскали камни. Если пальцы посинеют, похолодеют или потеряют чувствительность, сразу зовёшь меня.

Савелий принёс готовые костыли. Я отрегулировал высоту, поставил их возле лавки и один передал Даниле в руки. Тот попытался приподняться, но я тут же вернул его на подушку.

— Сегодня лежишь и двигаешь только пальцами. Костыли получишь для ходьбы через несколько дней, когда я разрешу. На больную ногу не наступать, гипс не мочить, внутрь ничего не засовывать, даже если зачешется.

Данила закрыл глаза и поднял ладони, показывая полное послушание. Мать впустили в комнату, после чего мне пришлось ещё раз объяснить уход, питание и проверку пальцев. Она выслушала, перекрестила сына и пообещала лично привязать его к лавке при первой попытке выйти во двор.

Операция заняла меньше двух часов. Подготовка гипса съела большую часть дня, поэтому на улице уже клонилось к вечеру. Я проверил Гаврилу, снял дренаж из груди и сменил повязку. Его состояние оставалось стабильным, температура немного снизилась.

После двух пациентов, каждый из которых мог умереть от моей помощи, вопрос собственного жилья перестал казаться мелочью. Принимать больных в чужом курене было неудобно, хранить инструменты и чистое полотно негде. Для операций требовалась отдельная светлая комната, печь, вода и место, куда родственники не будут заходить с курами.

Я умылся, сменил рубаху и отправился к Максиму Фёдоровичу. Его дом стоял возле площади, выделяясь высоким крыльцом и просторным двором. Хозяина на месте не оказалось. Дверь открыл крепкий казак лет тридцати, похожий на Максима разрезом глаз и тяжёлой нижней челюстью.

— Отца ищешь? Он к войсковому старшине ушёл, скоро вернётся.

— Я Борис Сверидов, лекарь. Хотел поговорить о доме для приёма больных.

— Знаю, кто ты такой. Гаврилу спас, Данилке сегодня ногу заново переломал, полгорода уже говорит.

Казака звали Фёдором Максимовичем Грековым. Он оказался средним сыном хозяина, недавно вернулся из похода и теперь приводил в порядок оружие. На столе возле него лежали разобранный пистоль, шомпол и промасленные тряпки.

Фёдор предложил подождать во дворе, вынес кувшин кваса и продолжил чистить замок. Расспрашивал он больше об операции, чем обо мне. Узнав про гипс, покачал головой и заметил, что вся эта премудрость годится для дома.

— В походе лекарю делать нечего. Там пули летают, саблями машут, раненый либо сам до телеги доползёт, либо останется лежать. Учёный человек только под копыта попадёт.

Слова ударили по старой памяти. Я вспомнил полевые госпитали, вой сирен, грязные палатки и солдат, которых вытаскивал под обстрелами. Вспомнил собственную ногу, мину и дни, когда кровь приходилось останавливать прямо на земле. Фёдор ничего обо мне не знал, однако снисходительный тон задел сильнее, чем должен был.

— Ты каждого лекаря перед походом проверяешь? Или смелость определяешь по сумке с инструментами?

— Я вижу человека. Ты Гаврилу хорошо заштопал, в драке от тебя пользы всё равно немного.

— Давай проверим прямо сейчас. Двор свободный, оружие нам не понадобится.

Фёдор положил тряпку на стол и усмехнулся. Он был шире меня в плечах, весил килограммов на двадцать больше и всю жизнь провёл в седле. Моё новое тело имело крепкие мышцы и быстрые суставы, а голова помнила армейские занятия и несколько слишком близких встреч с людьми, желавшими меня убить.

— Потом отцу скажешь, что сам попросил. Лекарей я ещё не борол, будет что за ужином рассказать.

— Рассказывать будешь с земли. Начинай, когда приготовишься.

Казак бросился сразу. Руки сомкнулись на плечах, и он толкнул меня вперёд, попытавшись подбить ногу. Я шмыгнул в сторону и оттолкнул его, разрывая захват. Казак развернулся моментально и вновь сократил дистанцию, стальным хватом поймав меня за пояс.

Сил у него было с запасом, и он оторвал меня от земли, но я зацепился пяткой за колено, отчего вместе мы врезались в стену сарая, с которой посыпалась труха. Фёдор прижал меня предплечьем к груди, пытаясь кинуть через бедро.

Я просунул руку под его локоть, развернулся спиной и резко присел. Центр тяжести Фёдора ушёл вперёд, ноги на мгновение разгрузились. Я выпрямился, дёрнул за руку и отправил казака в короткий полёт через свою ногу.

Он рухнул на утоптанную землю, перекатился и сразу попытался подняться. Я успел захватить правую ногу, зажал голень между бёдрами и потянул стопу на себя. Сустав встал на болевой, Фёдор замер и ударил ладонью по земле.

— Отпускай, лекарь, ногу вывернешь!

— Запомни это чувство перед следующим разговором о бесполезных людях. В походах мне работать приходилось чаще, чем тебе хотелось бы.

Я освободил ногу и поднялся. Фёдор сел, осторожно пошевелил стопой и начал смеяться. Злости в нём не осталось, только азарт и уважение к удачной схватке.

— Боевитый немец попался. С виду чистый книжник, а бросаешься исправно.

— Я лекарь, поэтому хорошо знаю, куда человеку больнее. Тебе ещё повезло, что мы решили бороться без оплаты.

— Что здесь происходит? Я на пять минут из дома ушёл, вы уже двор разнесли.

Максим Фёдорович стоял у ворот и переводил взгляд с сына на меня. За его спиной собрались двое соседских мальчишек, успевших увидеть конец борьбы. Фёдор поднялся, отряхнул кафтан и первым рассказал о споре.

— Я лекаря в поход не пустил, он обиделся и предложил побороться. На землю меня положил честно, претензий не имею.

— У нашей семьи сегодня праздник сломанных ног. Даниле Борис кость правил, тебе разум через колено вернул.

— Моё колено целое, отец. Лекарь хватку вовремя ослабил.

Максим осмотрел нас ещё раз и махнул в дом. Я рассказал ему о необходимости отдельного помещения, перечислил требования и сразу предупредил, что платить пока нечем. Старик выслушал и пообещал поговорить с атаманом.

— Пустые курени в Черкасске есть. Один после весеннего разлива хозяева бросили, другой войску отошёл за долги. Если атаман согласится, какой-нибудь дом тебе выделят на первое время.

— Мне хватит двух комнат, крепкой печи и чистого двора. Остальное приведём в порядок своими руками.

— Завтра узнаю решение. Сегодня пойдём выпьем за начало твоей новой жизни, день у тебя вышел удачный.

Я хотел вернуться к Даниле и ещё раз проверить гипс, но Максим отправил Фёдора вместо меня. Сын согласился без споров, прихватил кувшин и пообещал разбудить весь Черкасск, если пальцы у пациента изменят цвет. Мы со стариком пошли к кабаку возле торговой площади.

Внутри было шумно и тесно. За длинными столами сидели казаки из вчерашнего отряда, спорили о трофеях и вспоминали бой. Степан Кривой заметил нас у входа, поднял кружку и крикнул, что пражский лекарь наконец закончил ломать здоровых людей.

Нас усадили за стол. Хозяин принёс хлеб, рыбу, миску солёных огурцов и кувшин крепкой настойки. Первый тост сказал Максим Фёдорович.

— Выпьем за Гаврилу Лунёва, который пережил татарскую пику. Ещё выпьем за Данилу, чтобы его нога срослась ровно и снова держалась в стремени.

— За лекаря тоже добавь, Максим Фёдорович. Без него Гаврилу сегодня уже отпевали бы.

Кружки столкнулись. Я выпил немного, закусил хлебом и почувствовал, как напряжение дня отпускает плечи. Люди вокруг уже знали про гипс, хотя каждый пересказывал историю по-своему. В одной версии я залил Даниле в ногу расплавленный камень, в другой замуровал туда серебряную пластину, а в третьей отрастил новую кость молитвой на латыни.

Спорить с народной фантазией было бесполезно. Я объяснил ближайшим казакам устройство повязки и пообещал показать результат после сращения. Кто-то слушал внимательно, остальные предпочитали версию с серебряной пластиной.

Из дальнего конца стола поднялся коренастый казак с рыжей бородой. Он весь вечер пил молча, смотрел на меня исподлобья и только сейчас решил высказаться.

— Рано вы его славите. На Дону шарлатанам места нет, немецкими речами нас не купишь.

Разговоры стихли. Максим Фёдорович поставил кружку и уже собирался ответить, но я коснулся его рукава. Старик дал мне разбираться самому.

— Зовут тебя как?

— Прохор Шумилов я. Двадцать лет служу, в трёх войнах был и фокусников повидал столько, что цифры ты такой не знаешь.

— Ну, уж раз так, то давай мы с тобой, Прохор, пари заключим. Оторвёшь меня от земли два раза, до рассвета уйду из города. Во второй попытке ноги должны оторваться от земли полностью.

Прохор рассмеялся и хлопнул ладонями по столу. Он был ниже Фёдора, зато шириной напоминал шкаф из главврачебного кабинета. Под рубахой ходили тяжёлые мышцы, руки могли спокойно гнуть подковы для развлечения.

— Тебя два раза поднять? Я таким лекарем вместо гири разминаться могу.

— Условия услышал. Если вторая попытка сорвётся, отдашь мне свою саблю.

Прохор коснулся рукояти. Сабля была хорошей, с тёмными ножнами и потёртой серебряной насечкой на гарде. Расставаться с ней казак явно не собирался.

— Согласен, люди слышали. После второй попытки сам провожу тебя до ворот.

Мы вышли на свободное место между столами. Прохор поставил меня спиной к себе, обхватил под грудью и поднял одним движением. Ноги оторвались от пола, кабак взорвался смехом и криками. Для надёжности казак встряхнул меня и опустил обратно.

— Первый раз засчитан. Готовься повторить.

— Я всегда готов. Во второй раз повернусь лицом, чтобы все видели мои ноги.

Трюк Джонни Кулона я когда-то показывал молодым ординаторам на спор. Старый боксёр весил около пятидесяти килограммов и умудрялся мешать поднять себя тяжеловесам. Часть секрета держалась на рычагах и смещении веса, вторую обеспечивало давление на чувствительные точки возле шеи и запястья. Противник терял удобный захват, мышцы сбивались с общего усилия, а публика видела чудо.

Прохор встал передо мной и обхватил за пояс. Я положил левую ладонь на его правое запястье, а пальцы другой руки устроил возле шеи под ухом. Со стороны это выглядело попыткой удержать равновесие.

— Поднимай, когда будешь готов. Только потом не жалуйся на спину.

Прохор присел и рванул вверх. В тот же миг я надавил большим пальцем на нерв возле запястья, указательным упёрся под ухо и подался вперёд, ломая линию усилия. Казак дёрнулся от боли, его правая рука ослабла, а корпус ушёл в сторону. Мои ступни остались на полу.

Он выругался, перехватил пояс и попробовал снова. Я усилил давление, согнул колени и перенёс вес к его опорной ноге. Прохор покраснел, жилы на шее вздулись, каблуки заскребли по доскам, но он не поднял меня ни на миллиметр.

— Вторая попытка закончилась. Саблю клади на стол.

— Ты меня за шею давил, немец. С такой хитростью и ребёнок медведя одолеет.

— Условия требовали поднять меня два раза. Про мои руки там ничего не говорилось, свидетелей полный кабак.

Казаки загудели и потребовали от Прохора выполнить уговор. Он ещё несколько секунд сверлил меня взглядом, затем отстегнул перевязь и положил саблю передо мной. Я вынул клинок на ладонь, проверил заточку и вернул в ножны.

— Сабля хорошая, носить буду бережно. За шарлатана можешь рассчитаться ещё одним тостом.

Прохор тяжело сел на лавку. Злость держалась недолго, затем он сам начал растирать шею и расспрашивать, куда именно я нажал. Показывать секрет я отказался, сославшись на пражскую врачебную клятву, которой никогда не существовало.

Степан Кривой поднялся с кружкой. Он дождался тишины и указал на меня рыбьим хвостом.

— Выпьем за хитрого немца. Он наших лечит, наших борет, наших веселит!

В сознание я вернулся медленно и с большим недовольством. Голова гудела, во рту поселился отряд степных землекопов, а язык по ощущениям использовали для чистки сапог. Надо мной висел незнакомый потолок с закопчёнными балками. Справа стояла лавка, слева валялся один сапог, второй обнаружился возле печи.

Вчерашний вечер возвращался отдельными кусками. Кружки, тосты, рассказы про татар, новая сабля на столе и Прохор Шумилов, который несколько раз пытался выведать секрет моего трюка. После неизвестно какой кружки Степан учил меня казачьей песне на каком-то невообразимом варианте суржика, Максим Фёдорович спорил с хозяином о цене кувшина, а кто-то предлагал проверить, умеет ли пражский лекарь танцевать вприсядку. И ноющие колени подсказали, что всё же станцевал...

Судя по целым рёбрам и отсутствию крови на рубахе, праздник прошёл вполне достойно. Сабля Прохора лежала рядом с лавкой, кошелька у меня всё равно не было, одежда сохранилась почти полностью. Потеря одного сапога временно считалась приемлемой платой за начало новой жизни.

Я сел, дождался, пока комната перестанет покачиваться, и нашёл второй сапог. Дом принадлежал Максиму Фёдоровичу, до кабака отсюда было минут десять ходьбы. Каким образом меня доставили на лавку, память сообщать отказывалась.

Во дворе плеснула вода. Следом раздалось энергичное фырканье, от которого моя голова отозвалась новой волной боли. Я вышел на крыльцо и увидел хозяина.

Максим Фёдорович стоял возле колодца по пояс голый и выливал на себя второе ведро. Холодная вода стекала по седым волосам, старый казак только крякнул и потянулся за третьим. Вид у него был свежий, глаза ясные, руки двигались уверенно.

— Доброе утро, пражский гуляка. Спать ты горазд, солнце уже половину двора обошло.

— Человеку после тяжёлой работы нужен отдых. Некоторые всю ночь лили в него настойку и теперь притворяются невиновными.

— В тебя никто силой не вливал. Кружку ты держал крепче сабли.

Он опрокинул на голову третье ведро и протянул мне пустую бадью. Я посмотрел на ледяную воду в колодце, вспомнил состояние собственного черепа и решил ограничиться умыванием. Организм пережил переселение в другую эпоху, татарский плен и две операции. Испытывать его ещё и казачьим закаливанием казалось расточительством.

Максим вытерся грубым полотном, натянул рубаху и сразу перешёл к делу. По его тону стало ясно, что новость он припас хорошую.

— Город всё порешал. Атаман дал добро, дом тебе выделяют, первый месяц живёшь без платы. Дров на неделю подбросят, остальное добывай сам.

— Вот теперь утро действительно доброе. Показывай владения, пока решение не передумали.

— Сначала кваса выпей и хлеб возьми. Дом никуда не убежит, хотя после весеннего разлива мог бы попробовать.

Завтрак вернул мне способность думать. Через четверть часа мы вышли со двора и направились к северной части Черкасска. Саблю я повесил на пояс, впервые почувствовав её вес при ходьбе. Ножны били по ноге, рукоять цеплялась за зипун, а прохожие посматривали на новое оружие с интересом.

Максим вёл через несколько станиц внутри города, здоровался почти у каждого двора и коротко рассказывал последние новости. О выигрыше Прохора знали уже все. Один старик попросил меня показать немецкое колдовство, две женщины предложили поднять их мужей, а мальчишки некоторое время шли следом и пытались нажимать друг другу пальцами под ухо.

Будущий дом стоял возле узкого проезда, в стороне от шумных торговых рядов. Невысокий курень поднялся на крепком подклете, крыша местами просела, один ставень висел на единственной петле. За плетнём находились сарай, маленькая баня и заросший двор. Колодец стоял через два дома, до Дона можно было дойти за несколько минут.

— Здесь жил Ефим Кругляк, старый казак. Три недели назад помер во сне, родни в Черкасске не осталось. Имущество забрали дальние племянники, курень отошёл войску.

— От чего умер? Перед смертью долго болел, кашлял, покрывался сыпью?

— Лет ему было под восемьдесят, по вечерам пил, утром ругал власть. Уснул после ужина, крепко сдобренного горилкой, и больше не проснулся.

Я кивнул и вошёл внутрь. Запах стоял тяжёлый: пыль, старая овчина, мыши и холодная зола. В первой комнате имелись два окна, большая печь, стол и лавки. Вторая была меньше, там сохранились кровать, сундук без крышки и покосившаяся полка. Половицы скрипели, возле трубы темнел старый подтёк.

Дом видел лучшие годы. Крыша требовала ремонта, печь следовало проверить, а от старой постели я собирался избавиться сегодня же. При этом основные требования выполнялись. Передняя комната подходила для приёма, в задней можно жить, печь позволяла кипятить воду и инструменты, сарай годился под склад и маленькую мастерскую.

— Беру. Когда нужно подписать бумаги и кому платить?

— Бумаги атаманский писарь подготовит. Месяц пройдёт, тогда решат про плату или службу войску. Хорошо лечить будешь, лишнего с тебя не возьмут.

— Лечить буду хорошо. За лишнее мы ещё поторгуемся.

Максим передал мне тяжёлый ключ и отправился по делам. Я остался посреди пустой комнаты, покрутил железку в ладони и неожиданно улыбнулся. Два дня назад у меня не было даже собственной рубахи. Теперь появились дом, работа, пациенты, сабля и первый долг за будущую аренду.

Радоваться долго не получилось. Сначала следовало проверить людей, которых я уже успел разобрать на части и собрать доступными средствами. Я запер дверь, спрятал ключ за пояс и направился к Лунёвым.

Гаврила сидел на лавке, ел жидкую кашу и спорил с женой. Цвет лица стал лучше, жар почти ушёл, дыхание оставалось болезненным. Рана выглядела чисто, края держались, отделяемого было мало.

— Сегодня пройдёшь два раза по комнате. Марфа идёт рядом и поддерживает, если закружится голова.

— До двора можно дойти? Я на солнце хочу, в доме уже стены пересчитал.

— До двора доберёшься завтра при хорошем состоянии. Сегодня учишься нормально дышать и не изображать здорового.

Я снова заставил его кашлять, проверил повязку и показал Марфе, где искать признаки воспаления. Гаврила уже мог говорить длинными фразами и жаловаться на больничный режим. Для тяжёлого ранения это было прекрасным признаком.

Данила встретил меня руганью. Нога болела всю ночь, гипс стал теснее, а мать не позволила ему даже сесть без разрешения. Я успокоил родственников, раздвинул края продольного разреза и осмотрел пальцы.

Кожа оставалась тёплой, ногти после нажатия быстро розовели, чувствительность сохранилась. Отёк увеличился в ожидаемых пределах, поэтому повязку я ослабил и добавил мягкое полотно возле края. Данила пошевелил пальцами и признал, что стало легче.

— Сегодня лежишь, ногу держишь выше. Костыли начинаем осваивать через три дня, если раны будут чистыми.

— Три дня на лавке я не выдержу. Дай хотя бы до двери добраться.

— Попытаешься встать, мать позовёт меня. Я добавлю гипса и замурую тебя до пояса.

Мать Данилы поддержала угрозу с таким удовольствием, что пациент сразу замолчал. Я оставил небольшую дозу опийной настойки на ночь, предупредил об опасности лишних капель и вернулся к своему дому.

Возле ворот уже ждали Степан Кривой, Кирюха и Аксинья. За ними стояла телега с вёдрами, мешками извести, вениками и чистой соломой. Новость о выделенном лекарю курене успела обойти город раньше меня.

— Максим Фёдорович сказал помочь с уборкой. Один ты тут до зимы пыль гонять будешь.

— Я принёс щётки и щёлок. Кирюха достал лестницу, Аксинья распоряжается водой.

— Сначала выносим всё из дома. Постель, старые тряпки и солому складываем во дворе, потом решим, что сжечь.

Работа началась сразу. Мы сняли ставни, распахнули окна и вытащили наружу кровать, сундук, лавки и стол. Под старым тюфяком обнаружилось мышиное гнездо, в сундуке нашлись три ржавых гвоздя, обломок трубки и засохший кусок сыра. Ефим Кругляк оставил наследство скромное и разнообразное.

Тюфяк отправился в огонь. Половицы залили горячей водой со щёлоком, выскоблили жёсткими щётками и снова промыли. Степан полез на крышу менять сгнившие доски, Кирюха прибил ставень, Аксинья командовала побелкой. Я очистил печь, проверил тягу и несколько раз прокипятил самый большой котёл.

К середине дня к нам присоединились ещё люди. Марфа принесла чистое полотно, Савелий привёз две новые полки и потребовал записать их в счёт будущих заказов. Ермолай Чуб отдал старый медный таз. Даже Прохор Шумилов появился возле ворот, молча положил связку сухих дров и ушёл, старательно не глядя на саблю у меня на поясе.

Переднюю комнату я разделил на зоны. Возле окна поставили крепкий стол для осмотров, у печи разместили котёл и полку для инструментов. Вдоль стены встали две лавки для ожидающих. Чистое полотно убрали в закрытый сундук, гипс пересыпали в сухие горшки и подняли выше от пола.

Задняя комната стала жильём. Савелий починил кровать, Аксинья набила новый тюфяк соломой, а Кирюха притащил небольшой стол. На стену я повесил саблю Прохора. Вид оружия рядом с медицинской сумкой точно передавал характер моей новой жизни.

После обеда мы побелили стены, ещё раз промыли пол и очистили двор от мусора. К бане пришлось проложить новые доски, сарай получил крепкий замок. Степан нашёл протекающее место на крыше и закрыл его просмолённым полотном до серьёзного ремонта.

Солнце уже опускалось, когда помощники разошлись. Аксинья оставила горшок каши, хлеб и кувшин молока. Степан забрал телегу, пообещал утром привести первых платных пациентов и рассмеялся, увидев мой взгляд.

— Бесплатных ты вчера налечил на год вперёд. Люди сами говорят, что лекарю тоже есть надо.

— Цены сперва установить придётся. С богатого возьмём больше, бедному дадим работу во дворе.

— Вот теперь слышу разумного человека. За запись больных мне положена отдельная доля.

Я выгнал его раньше, чем он успел придумать должность главного управляющего пражской лечебницей. Дом наконец затих. В чистой передней комнате пахло известью, горячим деревом и мылом.

На столе лежала тонкая тетрадь, которую Максим передал вместе с ключом. Половина страниц была исписана хозяйственными заметками Ефима, дальше шла чистая бумага. Я зажёг свечу, обмакнул перо в чернила и начал составлять список необходимого.

Сначала появились инструменты. Скальпели трёх размеров, ножницы, хирургические иглы, пинцеты, зонды, щипцы, зажимы, костная пила, долота, ручная дрель и набор для удаления зубов. Следом пошли котлы, тазы, стеклянные сосуды, весы, ступки и прочный стол с креплениями.

Отдельная страница ушла на расходные материалы. Полотно, нити, воск, мыло, спирт, уксус, соль, мёд, опий, лекарственные травы, древесный уголь и гипс. Требовались чистая шерсть для подкладок, кожа, деревянные планки и запас гусиных трубок. Для каждой операции всё это приходилось мыть, кипятить, сушить и где-то хранить.

И тогда я дошёл до вещей, которые здесь отсутствовали целиком. Резиновые трубки, шприцы привычной конструкции, термометр, хорошие обезболивающие, эфир, антисептики, антибиотики. О рентгене можно было забыть почти на полтора века. Даже простой стетоскоп ещё ждал своего изобретателя.

Список рос, страницы заканчивались, а цены в голове становились всё страшнее. К середине третьей страницы мне захотелось проверить, не начали ли волосы шевелиться от будущих расходов. Нужны были лошадь и телега для выездов, помощник, запас дров, ремонт крыши и постоянная закупка еды. Для переезда на север следовало накопить отдельную сумму, получить бумаги и обзавестись хорошей одеждой.

В прошлой жизни я выполнял долг внутри огромной системы. Больница платила зарплату, закупала инструменты, держала лабораторию и выдавала лекарства. Я мог ругаться на начальство, требовать новый аппарат и спокойно открывать стерильную упаковку, не думая о стоимости каждой иглы.

Теперь система состояла из меня, старого котла и нескольких одолженных ножей. Бесплатное лечение быстро оставит лекаря голодным, а дом снова перейдёт войску. Благородство на пустой желудок держится недолго.

Я провёл под списком жирную черту и записал будущие правила. Срочную помощь оказываю сразу, разговор о плате ждёт исхода. Бедные отдают продуктами или работой. Состоятельные платят деньгами, материалами и услугами. Сложные операции требуют отдельного соглашения.

Получалось сурово, но справедливо. Я не собирался торговаться над человеком, который истекает кровью. Плановое лечение, осмотры и изготовление повязок должны кормить дом и оплачивать инструменты. Иначе до Петербурга я доберусь глубоким стариком в очередном чужом теле, если судьба-злодейка и на этот раз мне подыграет.

Чернила высохли, свеча оплыла почти до половины. После целого дня в пыли и щёлоке глаза болели, спина просила кровать. Я вышел во двор и сел на ступени.

Над Черкасском горели звёзды. Электрический свет больше не прятал их за городским сиянием, и небо казалось огромным. Где-то у реки плеснула вода, лошади переступали в соседнем дворе, издалека доносилась песня.

Грусть пришла неожиданно. Прошлая жизнь временами казалась скучной, но в ней существовал порядок. Дежурства стояли в расписании, деньги приходили на карту, дома ждали горячая вода, холодильник и старый «субарик». Семён Семёныч мог поднять меня в семь утра, зато я точно знал, в каком мире проснусь.

Здесь всё приходилось собирать с начала. Чужое молодое тело, выдуманная Богемия, одолженная одежда, дом покойника и пациенты, которых приходилось лечить средствами из кухни и кузницы. Любая инфекция могла уничтожить мою репутацию вместе с больным.

Я позволил себе несколько минут смотреть на звёзды, затем поднялся. Жалость к себе никогда не помогала на операции и сейчас пользы тоже не приносила. У меня были знания, крепкие руки, поддержка казаков и время, которого прежнему Борису оставалось всё меньше.

Сейчас жители Черкасска считали меня иностранцем, некоторые уже записывали в казаки, остальные ждали первого громкого провала. Между мной и столицей лежали тысячи вёрст даже по прямой, а по относительно безопасным маршрутам - и того больше. Но столица всё равно дело иного масштаба. Там, в Северной Венеции, можно открыть своё дело, найти мастеров, обучить новичков и дать такой пинок медицинской науке, что она полетит вверх со страшным ускорением. И чём быстрее я смогу крепко стоять на ногах, тем больше людей успею спасти, пусть иной раз и косвенно. Ради этого стоило пережить грязь, долги и недоверие.

Калитка скрипнула. Во двор вошёл Фёдор Максимович, держа под мышкой две деревянные сабли и свёрток. Он осмотрел чистые окна, побелённые стены и одобрительно кивнул.

— Быстро ты обжился, Борис Петрович. Дом утром на покойника смотрел, сейчас уже лекарствами пахнет.

— Пришёл проверять уборку или снова бороться? После вчерашнего у меня болят плечи, поэтому выбирай второе осторожно.

— Бороться сегодня не будем. Саблю ты выиграл хорошую, держать её толком не умеешь.

Фёдор развернул свёрток. Внутри лежали кожаные перчатки, два плотных войлочных нагрудника и защита для предплечий. По серьёзности подготовки урок обещал быть неприятным.

— За такую защиту любого нашего бы засмеяли, но ты немец, да ещё и не казак, а лекарь, так что дозволительно. Отец мне пообещал, что если я тебе чего лишнего поврежу, то он мне лично уши поотрывает, а тебе их самому придётся их обратно пришивать. Батька сказал, что с пистолем ты обращаться умеешь, но какой воин с саблей совладать не сможет?

— С пистолетом я обращаюсь лучше, — согласился я. — Наука там нехитрая. Знай себе заряжай, целься и пали.

— Тогда начинаем с ног и хвата. Если однажды встанем рядом в бою, я должен доверять человеку, который прикрывает спину.

Я снял зипун, надел защиту и взял деревянную саблю. Фёдор сразу ударил меня по кисти.

— Рукоять не души, она тебе ничего не должна. Держи крепко тремя пальцами, большой и указательный направляют клинок.

— Предупреждать перед ударами у вас не принято? Я ещё стойку принять не успел.

— Татарин тоже подождёт, пока пражский лекарь устроится удобнее. Вставай вполоборота, левую ногу отведи назад.

Он поправил положение стоп, развернул плечи и заставил несколько минут двигаться по двору без ударов. Шаг вперёд, отход, смещение в сторону, поворот. Ноги нельзя было перекрещивать, пятки не должны прилипать к земле. При каждой ошибке деревянная сабля Фёдора стучала по голени.

Потом начались удары. Фёдор повесил на верёвке связку камыша и показал диагональную рубку сверху. Клинок шёл вместе с корпусом, кисть доворачивала лезвие в конце, свободная рука оставалась возле груди.

Мой первый удар рассёк воздух и задел камыш плашмя. Второй отбросил связку в сторону. После третьего Фёдор забрал саблю, снова показал движение и потребовал работать всем телом.

— Рубишь одной рукой, поэтому клинок гуляет. Начинай от ноги, поворачивай корпус, доводи кистью.

— Я хирург, мне привычнее мелкие движения. Пациенты редко висят на верёвке и раскачиваются.

— В бою перед тобой будет человек. Он двигается быстрее камыша и хочет разрубить тебя первым.

Я повторил удар десятки раз. Ладонь вспотела, плечо начало гореть, дыхание сбилось, но постепенно движение стало обретать хоть сколько-то разумный вид и даже деревянное лезвие перестало проворачиваться. Связка камыша дёргалась после каждого точного попадания.

Но, как сказал мой усатый учитель: "На простых ударах далеко не уедешь". Слова свои он подтверждал не самой красивой, но достаточно эффективной связкой. Он заставлял возвращать клинок к защите сразу после рубки, не уходя в постоянные выпады. Попытка любоваться собственным ударом приносила удар по плечу. Через час руки стали тяжёлыми. Фёдор перешёл к защите и атаковал без предупреждения. Я должен был встретить его клинок под углом, увести в сторону и ответить.

Первую атаку я пропустил в бок. Войлок смягчил удар, но рёбра загудели, активно меня ругая за такую слабую защиту. Вторую остановил слишком поздно, третья выбила саблю из руки.

— Ты точно решил меня учить? Пока больше похоже на месть за вчерашний бросок.

— Мстить стану боевой саблей. Сейчас ты ещё почти здоров.

Он атаковал снова. Я отвёл удар, шагнул в сторону и попытался достать его плечо. Фёдор легко ушёл, зацепил мою саблю и ударил рукоятью в грудь.

— После защиты не стой на месте. Противник вернёт клинок быстрее, чем ты соберёшься.

Мы продолжили. Деревянные клинки стучали, ноги поднимали пыль, по спине тек пот. Каждый пропущенный удар заставлял запоминать ошибку лучше длинной лекции. Через некоторое время я начал замечать движение плеч Фёдора перед атакой.

Он ударил сверху. Я поднял клинок, встретил его и сразу сместился вправо. Ответная рубка прошла возле руки Фёдора, коснулась войлока и заставила его отступить.

— Уже лучше, лекарь. Повтори ещё раз и не радуйся раньше времени.

Следующая попытка закончилась ударом по бедру. Ещё через пять минут я снова провёл защиту и ответил в корпус. Фёдор прибавил скорость, заставляя работать на пределе.

Тренировка растянулась на несколько часов. Мы сделали перерыв только для воды и смены повязки на моей ладони, где лопнула первая мозоль. После этого Фёдор заставил меня взять настоящую саблю и рубить тугую связку лозы, будто я был японским самураем.

Но нельзя было не признать, что вес настоящего оружия тут же изменил движения. Клинок тянул руку вперёд при каждом выпаде, а инерцию приходилось контролировать с каждым разом только сильнее. От того первые несколько ударов вышли сикась-накось, то застревая в лозе, то только её проминая. Пришлось выровнять дыхание, поставить ноги правильно и тут же всё пошло куда лучше. Я выровнял дыхание, поставил ноги и повторил всё по частям. Толчок от земли, поворот корпуса, движение плеча, доводка кистью. Сабля рассекла связку, несколько прутьев упали на землю.

— Для первого вечера сойдёт. Любой татарин тебя в котлету порубит, но уже не за мгновение, а пару взмахов потратит.

— Уже неплохо. Завтра доведём до идеала.

— До идеала тебе, немец, как отсюда до Петербурга. Но стараться будем. Без труда, как говориться, не выловишь рыбку из пруда.

Фёдор собрал защиту и пообещал прийти следующим вечером. Он заявил, что через неделю посадит меня на коня и заставит рубить в движении. Судя по состоянию рук, до этого дня предстояло научиться самостоятельно держать ложку.

Я проводил его до калитки и вернулся в дом. Сабля Прохора снова заняла место на стене, теперь её рукоять казалась знакомее. До настоящего мастерства оставались месяцы и десятки синяков, но первые правильные удары я уже сделал.

Утром болело всё, до чего вчера дотянулась деревянная сабля казака. Я размял плечи, растёр ладони и посмотрел на выигранный клинок. Вещь сама по себе хорошая, можно даже сказать отличная, но без практики я просто останусь обладателем неплохого трофея, которого нужно лишь порубить и поднять сталь с моего бренного тела.

Но больше всего меня беспокоило то, что у меня до сих пор не было собственного инструмента. Какое-то время удача будет мне прощать это, но у этой дамы очень скверный характер, чтобы и дальше прощать мне такой риск. Продолжать в таком духе значило однажды проиграть из-за тупого лезвия или сломанной иглы.

После завтрака я проверил обоих больных. Гаврила уже ходил по комнате и сердился, что быстро устаёт. Жара не было, дыхание оставалось чистым, края раны постепенно сходились. Данила встретил меня на лавке с поднятой ногой и сразу попросил разрешить ему пройтись.

— Завтра сделаешь три шага с поддержкой. Сегодня будешь лежать и радоваться, что пальцы тёплые.

— Я уже два дня лежу. От такого лечения здоровый человек заболеет.

— Попробуешь встать без спроса, твоя мать добавит к сломанной ноге сломанные руки. Я заранее разрешил ей лечебную процедуру.

Мать Данилы одобрительно поправила рукава. Пациент понял, что численное преимущество потеряно, и отступил. Я проверил чувствительность пальцев, край гипса и повязку над разрезом, затем пошёл к Максиму Фёдоровичу.

Он чинил во дворе сбрую. Фёдор сидел рядом и точил нож, а при виде моей походки весело поинтересовался, готов ли я продолжить урок. Я пообещал сначала испытать на нём несколько способов лечения ушибов.

— Вы опять с утра сцепились? — Максим отложил ремень. — Говори, Борис, зачем пришёл. По глазам вижу, что просить будешь.

— Нужны три рубля в долг. Закажу хирургические инструменты и верну деньги с заработка.

Максим Фёдорович выслушал, ушёл в дом и вернулся с кожаным мешочком. На ладонь легли пять серебряных рублей.

— Бери всё. Хорошая сталь денег стоит, мастер за мелкую работу запросит много. Отдашь, когда сможешь.

— Я просил три рубля.

— Значит, дольше проживёшь в Черкасске и больше наших вылечишь. Мне такой долг подходит.

Спорить с подобным расчётом было трудно. Я поблагодарил его и вернулся за рисунками. На листах появились три скальпеля, прямые ножницы, пинцет, крючки, зонды, иглы разной кривизны, зажимы и костная пила. Отдельно я нарисовал два длинных ампутационных ножа Листона. Сам Листон родится через несколько десятилетий, а ждать его мне было некогда.

Возле каждого инструмента я указал размер, толщину и заточку. Зажимы пришлось упростить до шарнира с фиксатором. Кузнец вряд ли обрадуется кольцам, точной насечке и мелкому замку, хотя хорошему мастеру задача окажется по силам.

Максим привёл меня к Кондрату Жарову. Невысокий широкоплечий кузнец работал возле оружейных мастерских и встретил нас звоном молотка. Он закончил ружейный замок, остудил деталь и только после этого взял рисунки.

— Игрушки какие-то. Я сабли кую, стволы правлю, замки собираю. Здесь железа на два гвоздя, возни на три дня.

— Поэтому мы пришли к лучшему мастеру. Большой молот поднимут многие, тонкий зажим сделают единицы.

— Лестью цену сбить хочешь? После таких слов цена обычно растёт.

Кондрат ворчал, при этом уже проверял размеры и сгибал край листа по линии клинка. Я понял, что заказ его заинтересовал. Мастер набивал цену и хотел услышать, зачем лекарю два тесака без гарды.

Я показал большой нож и объяснил, как приходится отнимать раздробленную конечность. Длинный узкий клинок проходит вокруг кости одним движением, меньше рвёт мышцы и сокращает кровопотерю, что была едва не опаснее всего. Я до сих пор не имел ни малейшего понимания, как определять кровь, а значит, придётся потерпеть без переливания, ибо рисковать я не мог.

— Эти клещи зачем нужны? У моих губы длиннее и держат крепче.

— Пережимать сосуды. Пока лекарь ищет кровоточащую ветвь пальцами, человек теряет кровь. Зажим удержит её и освободит руки.

— Пила у меня хорошая имеется. Любую кость возьмёт.

— Зуб крупный, развод широкий. Она оставит щепки и застрянет в узкой ране. Мне нужно тонкое сменное полотно.

Вопросы пошли один за другим. Кондрата интересовали наклон зубьев, пружина зажима, крепление рукоятей и закалка игл. Я правил чертежи угольком, показывал сечения клинков и всё сильнее убеждался, что Максим выбрал правильного мастера.

— Через два дня сделаю, если мелкие иглы не станут крошиться, — решил кузнец. — За всё возьму четыре рубля и семь гривен.

Максим тут же заявил, что за такие деньги можно вооружить ватагу. Они вспомнили старые заказы, плохую подкову и замок, который Кондрат когда-то переделывал три раза. Я положил на верстак четыре рубля.

— Остальное получишь после проверки. Нож должен резать полотно под собственным весом, зажим удерживать мокрую жилу, пила проходить через баранью кость без крупных сколов. Сломается во время испытания — переделаешь.

Кондрат прищурился, ударил ладонью по моей руке и забрал серебро. Рисунки он спрятал под тяжёлую железку, чтобы ни один лист не унесло ветром.

— Договорились, пражский лекарь. Через два дня приходи после полудня. Узнаем, кто лучше понимает железо.

Возле моего дома уже ждала очередь. Степан Кривой сидел на перевёрнутом ведре и важно распределял людей.

— Сначала старики и дети, затем остальные. Кто полезет без очереди, отправится лечиться домой.

— Когда ты успел стать моим помощником? Утром этой должности ещё не существовало.

— Пока тебя не было. Народ выбрал, я согласился. Всё одно поход пока не намечается, а значит, время мне коротать как-то надо. Да и где ты найдёшь грамотного, что за просто так помогать станет?

— Разумно.

— А-то!

Спорить с пользой оказалось глупо. До полудня я вскрыл два небольших гнойника, вправил палец, удалил сгнивший зуб, перевязал порез и долго убеждал мать простуженного ребёнка отказаться от навоза. Большинство разобрал бы и фельдшер, но его тут не было.

За лечение оставили яйца, крупу, сушёную рыбу и несколько копеек. Плотник пообещал починить забор, вдова принесла чистое полотно. Бедных я принимал за продукты или помощь, с состоятельных брал деньги. Постепенно моя практика начинала кормить себя.

Последний пациент ушёл, и я поставил щипцы кипятиться. Поесть не успел. Калитка ударилась о плетень, во двор вбежала сухая старуха в тёмном платке. Следом примчался мальчишка.

— Лекарь, скорее иди! Наталья Андреевна вторые сутки родить не может. Повитухи всё перепробовали, она уже кричать перестала.

— Где дом и когда отошли воды? Рассказывай по дороге.

— Она жена старшины Коршунова. Воды ночью отошли, ребёнок застрял. Дом возле собора, я покажу.

Мой опыт в акушерстве был близок к нулю. В институте я принимал несколько родов, затем встречал беременных на консультациях перед операциями. Слова про вторые сутки и исчезнувший крик означали беду, поэтому размышлять о специализации времени не осталось.

Я бросил в сумку ножи, иглы, нити, щипцы, чистое полотно и бутылку крепкой настойки. До дома Коршуновых бежал следом за мальчишкой. Возле ворот толпились родственники и казаки, а высокий мужчина в дорогом кафтане ходил от крыльца до колодца.

— Ты пражский лекарь? Я Андрей Коршунов. Спаси жену, заплачу сколько скажешь.

— Освободи комнаты от лишних людей. Приготовьте горячую воду, мыло, чистое полотно, водку и хороший свет. После осмотра скажу больше.

В спальне пахло кровью, потом, воском и травяным дымом. Молодая женщина лежала на широкой кровати, тяжело дышала и почти не реагировала на голоса. Возле неё хлопотали повитухи. Старшая, седая казачка по имени Устинья, рассказала, что несколько часов назад показалась ручка ребёнка. Повернуть его не удалось.

Я вымыл руки и провёл осмотр. Плечо плотно встало во вход таза, отёкшая рука находилась в родовых путях. Ребёнок лежал поперёк, матка долго сокращалась вокруг него. Попытка внутреннего поворота сейчас могла закончиться разрывом и тяжёлым кровотечением.

Сердцебиение ребёнка нашлось слева выше пупка. Редкие глухие удары разделяли долгие паузы. Пульс матери был частым и слабым, кожа холодела.

— Через родовые пути он уже не выйдет, — сказал я Устинье. — Придётся открыть живот и матку. Иначе погибнут оба.

Повитуха перекрестилась. Она поняла положение сразу и посмотрела на меня тяжёлым взглядом.

— После такого женщины редко поднимаются. Ты раньше делал?

— Живот оперировал много раз. Кесарево живой женщине проводить не доводилось. Другого выхода сейчас нет.

Андрею Петровичу я сообщил всё прямо. Он побледнел и уронил плеть, которую до этого сжимал в руке.

— Ребёнок лежит поперёк, его сердце слабеет. Жена истощена. Операция даёт им шанс, риск для Натальи Андреевны огромный.

— Спасай Наташу. Если можешь, вытащи сына живым. Я разрешаю операцию и беру решение на себя.

Дом пришёл в движение. Вскипятили воду, со стола убрали посуду, принесли простыни, свечи и крепкую водку. Устинья осталась главным помощником, молодая повитуха Дарья должна была следить за дыханием роженицы. Для внутренних швов нашлась тонкая струна из бараньей кишки. Я выбрал ровные отрезки, промыл их и опустил в водку.

Наталья очнулась, когда я готовил ей живот. Она говорила с трудом, однако смысл поняла.

— Андрей знает? Он думает, что от него всё скрывают.

— Он знает и ждёт за дверью. Ребёнок застрял, придётся оперировать. Согласие мне нужно услышать от тебя.

— Если мальчик жив, покажите его Андрею. Он семь лет сына ждёт. Я согласна.

Несколько капель опийной настойки смешали с вином и водой. Полноценного наркоза у меня не было. Большая доза могла остановить дыхание матери и погубить ребёнка, поэтому боль оставалась частью операции.

Наталью перенесли на крепкий стол. Женщины удерживали плечи и бёдра широкими полосами полотна, Дарья встала у головы. Я снова вымыл руки щёлочным мылом, облил нож водкой и наметил срединный разрез.

Наталья закричала на первом движении. Я рассекал ткани коротко, пережимал сосуды щипцами и перевязывал их. Спешка могла открыть сильное кровотечение, задержка отнимала жизнь у ребёнка.

Белая линия показалась быстро. Я вскрыл её, развёл края и вошёл в брюшную полость. Матка занимала почти всё пространство. Под ладонью проходили напряжённые сокращения.

— Смотри на меня, Наталья Андреевна. Вдох через нос, медленный выдох. Держись ещё немного.

— Доставайте его скорее! Я выдержу, только доставайте!

Я прикрыл края раны полотном и сделал продольный разрез на матке. Хлынула тёмная кровь, показались оболочки и плечо ребёнка. Разрез пришлось увеличить. Я ввёл руку, нашёл ноги и осторожно вывел их наружу, затем достал плечи и голову.

Мальчик был синим и неподвижным. Я передал его Устинье и сразу занялся матерью. Матка плохо сокращалась, кровь собиралась в ране. Пришлось удалить послед, проверить полость и начать сильный массаж.

— Очисти ему рот и нос, разотри сухим полотном. Проверь пульс на пуповине.

— Пульс редкий. Дитя совсем не дышит, Борис.

Матка начала плотнеть. Я быстро стянул кровящие углы и передал Дарье давление через живот. Открытая рана требовала продолжать шить, мальчику оставались минуты.

Я уложил его на свёрнутое одеяло, выровнял голову и убрал слизь изо рта. Первый осторожный вдох едва поднял грудь. Второй прошёл лучше. Я продолжил вентиляцию, следя за движением рёбер, но сердце билось слишком редко.

Пришлось начать непрямой массаж. Я обхватил маленькую грудную клетку, поставил большие пальцы на нижнюю часть грудины и надавил. Три движения, один вдох. Снова три движения, ещё один вдох.

В комнате стихли молитвы. Наталья лежала с закрытыми глазами, по вискам текли слёзы. Она слышала счёт и ждала крика.

— Давай, парень. Твоя мать ради тебя выдержала такое, что взрослого казака сломало бы. Отец за дверью половицы стёр. Сделай вдох!

Ребёнок дёрнул рукой и беззвучно открыл рот. Я дал короткий вдох, продолжил массаж. Через несколько движений мальчик кашлянул, выпустил слизь и сам втянул воздух. Первый крик вышел слабым и хриплым, следующий заставил всех женщин заговорить разом.

Устинья засмеялась сквозь слёзы. Наталья попыталась поднять голову.

— Он кричит? Скажите, что это мой сын.

— Твой сын жив и уже командует всем домом. Лежи спокойно, работа ещё не закончена.

Я передал мальчика Устинье и вернулся к матери. Кровотечение уменьшилось, матка держала тонус. Предстояло закрыть её стенку, брюшную полость и кожу.

Работа тянулась долго. Наталья несколько раз теряла сознание, пульс слабел. Ей грели ноги, растирали руки и давали воду с мёдом малыми глотками. Я накладывал швы слой за слоем, оставил путь для отделяемого и закрыл рану чистой повязкой.

Когда затянулся последний узел, пальцы дрожали от напряжения. Наталью перенесли в постель. Сознание постепенно прояснялось, дыхание стало ровнее. Она потеряла много крови, а впереди оставались инфекция, воспаление и десятки других опасностей. Сейчас обе жизни удержались.

— Сына сначала отнесите Андрею, — прошептала она. — Я ему обещала.

Устинья завернула мальчика в прогретое полотно и передала мне. Он уже порозовел, часто дышал и сердито двигал кулаками. Я вышел в соседнюю комнату.

Андрей Петрович стоял у окна. Священник и родственники поднялись со своих мест. Кровь на моих рукавах сказала им больше, чем хотелось бы.

— Наташа жива? Почему ребёнок молчит?

Мальчик пискнул и высунул из свёртка кулак. Коршунов вздрогнул. Я раздвинул край ткани и показал ему сына.

— Жена жива, операция закончена. Сын дышит сам. Держи осторожно, ладонь положи под голову.

Казак протянул руки и остановился. Эти ладони знали саблю, поводья и ружьё. Прикоснуться к новорождённому он боялся.

— Я его уроню. Ты лучше сам отнеси к матери.

— Руки у тебя крепкие. Правую положи сюда, левой поддерживай спину. Он слишком долго шёл на встречу, чтобы отец теперь отступил.

Я уложил свёрток ему на руки. Андрей прижал локти к телу и замер. Мальчик пошевелился, открыл глаза и сжал протянутый палец.

Плечи Коршунова дрогнули. Он опустился на колени посреди комнаты, бережно удерживая сына у груди.

— Здравствуй, сын. Я здесь, слышишь? Твоя мать тебя спасла. Мы оба тебя дождались.

Мальчик снова пискнул и крепче сжал палец. Андрей коснулся губами его лба. По щеке прошла слеза, следом появилась вторая. Никто не отвернулся и не попытался утешить взрослого казака.

— Как назовёшь? — спросил священник.

— Наташа хотела Егором, в честь деда. Пусть будет Егор Андреевич. Сначала мать сама должна назвать его.

Коршунов поднялся и передал ребёнка Устинье, затем крепко взял меня за предплечья. От прежней растерянности в его взгляде почти ничего не осталось.

— Сколько я тебе должен? Назови сумму, коней забирай или дом.

— Сейчас ты должен слушать. Самые опасные дни впереди. Усилится кровотечение, начнётся жар, озноб, спутанность, резкая боль или дурной запах — посылай за мной сразу. У Егора следите за дыханием, цветом кожи, теплом и тем, как он берёт грудь.

Я обещал вернуться через несколько часов, затем утром. В спальне Наталья услышала сопение сына и слабо улыбнулась.

— Андрей плакал? Он всю жизнь говорит, что казаки этого не делают.

— В комнате было темно, я плохо разглядел. Сына он держал крепко.

— Значит, плакал. Спасибо тебе, Борис.

— Поблагодаришь, когда встанешь с постели. Сейчас отдыхай и слушай Устинью.

Во двор я вышел пустым и голодным. Дома оставались яйца, крупа и рыба, однако на готовку не хватало ни времени, ни сил. Пришлось идти в кабак возле торговой площади.

Хозяин увидел кровь на моих рукавах, молча принёс таз, затем поставил воду, хлеб, кашу и баранину. Новость о Коршуновых уже добралась сюда.

— Говорят, ты Наталье живот разрезал и живого младенца достал. Весь город уже шумит.

— Люди в Черкасске бегают быстрее лошадей. Сначала дай поесть, позже обсудим устройство младенцев.

Спор начался у длинного стола возле печи. Пятеро казаков говорили об отряде, отправленном к действующей армии. Худой чернобородый мужчина с перевязанной кистью повышал голос после каждой фразы.

— Четвёртый год наших гонят за тысячи вёрст пруссака рубить. Дон кто прикрывать будет? Петербург людей считает да новые бумаги шлёт.

— Присягу государыне давали, — ответил седой казак. — Война общая. Пруссак сюда не дошёл, потому его бьют там.

— Скоро писаря поставят возле каждого хутора. Землю перемерят, беглых вернут помещикам, нас в полки запишут. Потом станем разрешение спрашивать, когда на коня садиться.

Седой ударил кружкой по столу. Вино выплеснулось на доски.

— Порох откуда берёшь, свинец и жалованье? Из Петербурга. Когда крымцы приходят, государевы крепости держат переправы.

В спор включились соседние столы. Одни вспоминали старые вольности, выборную власть и право принимать беглых. Другие говорили о присяге, жалованье и общей войне. Вино быстро превращало доводы в оскорбления.

— Наши деды без столичных генералов жили, — крикнул молодой казак в синем зипуне. — Дон сам решал, с кем мириться и кого бить.

— Твои деды царское серебро брали. Саблю покажи, на ней государев орёл стоит.

— Орёл на железе холопом меня не делает. Саблю я службой заслужил.

— За такие слова в крепости быстро объяснят, кем ты стал. Караульные долго уговаривать не станут.

Молодой вскочил и перевернул лавку. Его товарищи поднялись следом. Сторонники Петербурга тоже встали, седой положил ладонь на рукоять сабли. Хозяина толкнули к стойке, кто-то отодвинул полу кафтана.

Я перестал есть и оценил расстояние до двери. На поясе висела сабля, которой я владел после одного урока. Если клинки выйдут из ножен, пациентов станет много, а чистого полотна у меня почти не осталось.

— Договорите без железа. Сегодня я уже зашил достаточно людей.

Чернобородый повернулся ко мне. Вино и злость блестели у него в глазах.

— Ты немец, в наши дела не лезь. Лечи животы и радуйся, что тебя на Дону терпят.

— Я радуюсь воде и каше. Ещё хочу доесть мясо без чужой крови в тарелке.

Несколько человек засмеялись, напряжение ослабло. Молодой в синем тут же толкнул седого. Тот ударил его в лицо. Столы сдвинулись, казаки сцепились, в руке одного показался длинный нож.

Я поднялся и отбросил лавку, освобождая место. Саблю оставил в ножнах: в тесной комнате она скорее разрубит соседа или хозяина. Пьяный с ножом уже тянулся к противнику.

Дверь распахнулась. Шестеро вооружённых казаков вошли и разошлись вдоль стен, перекрыв выходы. Последним появился высокий широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Богатый кафтан сидел строго, в правой руке он держал золотой пернач.

Кабак замолчал. Сцепившиеся разошлись, нож опустился. Даже самые пьяные выпрямились. Войскового атамана Степана Даниловича Ефремова я раньше не видел, но и представление ему не потребовалось. Его власть ощущалась в том, как вооружённые люди подчинились ещё до первого слова.

— Нож положи на стол, Григорий. Рукоятью ко мне.

Молодой выполнил приказ. Охранник забрал оружие и встал у его плеча.

— Кто начал драку? Говорите по одному.

Несколько голосов поднялись одновременно. Ефремов чуть приподнял пернач, и все замолчали. Он указал на чернобородого и седого.

— Завтра оба расскажете трезвыми в войсковой канцелярии. Сегодня посидите под караулом и вспомните границу между спором и смутой.

— Степан Данилович, мы о службе говорили, — возразил седой. — Он государыню оскорблял, я за присягу вступился.

— Присягу защищают в походе. Здесь ты защищал свою гордость.

Атаман посмотрел на Григория. Тот побледнел, но головы не опустил.

— Донские вольности кабацким ножом тоже не защищают. У войска есть круг, старшины и атаман. Решил говорить за весь Дон — учись отвечать за собственный язык.

Охрана вывела троих. Никто из товарищей не вмешался. Ефремов дождался тишины и медленно осмотрел зал.

— Причины злиться есть у многих. Одни ждут людей с войны, другие боятся потерять землю, третьи выпили лишнее. Завтра причины останутся, кровь на полу ничего не решит. Кто обнажит оружие против своего, будет отвечать передо мной.

Голос он не повысил. Последние слова подействовали лучше крика. Казаки подняли лавки и начали рассаживаться.

Взгляд атамана остановился на моих окровавленных рукавах и сабле. Этого хватило, чтобы выделить меня среди остальных.

— Ты Борис Сверидов, которого Максим Греков поселил в доме Кругляка? Про тебя сегодня говорит весь город.

— Меня так зовут, Степан Данилович. Я оперировал Наталью Коршунову, поэтому выгляжу хуже собственной репутации.

— Мальчик жив? Коршунов уже прислал человека.

— Мальчик дышит, мать тоже жива. Ближайшие дни покажут, насколько прочна наша победа.

Ефремов коротко кивнул. Андрей Коршунов явно был ему важен, хотя атаман ничем этого не выдал.

— За ними присмотрят. Доедай и возвращайся к больным. Кабацких раненых сегодня не будет.

Он приказал хозяину записать разбитую посуду на зачинщиков и вышел. Охрана последовала за ним. Разговоры вернулись, теперь тихие и осторожные.

Спор никуда не исчез. Петербург требовал службы и послушания, казаки держались за землю, круг и старые права. Одни видели в империи опору, другие чувствовали, как их вольности постепенно сужаются.

Но и осуждать я их не спешил. У начальства, как гражданского, так и военного, всегда есть неприятная черта — они не понимают реальной ценности своих приказов на местах. Оно всегда было уверено, что лучше любых других понимает жизнь людей на месте. Но и войско, где каждый выбирает наиболее удобный ему приказ, не способно действовать эффективно.

Я допил воду и вышел в темноту, понимая, что сейчас я не способен изменить войско. Сейчас я могу лишь лечить и делать это отлично.

Меня разбудило ржание под самым окном. Я открыл глаза, прислушался и решил, что после вчерашнего дня мозг требует продолжения кошмара. Собственный дом у меня появился недавно, конюшни во дворе пока не было. Соседские лошади по утрам тоже не стучали копытом в мою калитку, но даже так ржание повторилось с такой громкостью, будто конь был прямо под ухом.

Ржание повторилось, и сон окончательно ушёл. Кто-то уже стоял у калитки. Следом раздался голос Андрея Коршунова:

— Борис Петрович, хватит спать! Выходи хозяина принимать.

Я натянул штаны, накинул рубаху и вышел во двор. Возле крыльца стоял гнедой конь с чёрной гривой, уже осёдланный и взнузданный. На седле висели перемётные сумки, свёрнутая попона и две кобуры. Андрей держал повод и улыбался так широко, что вчерашняя тревога в его взгляде выглядела давним воспоминанием.

— Как Наталья Андреевна? — спросил я. — У Егора дыхание ровное?

— Оба спят. Наташа ночью пила, говорила ясно, жара нет. Егор поел и так орал, что весь дом поднял.

— Это хорошие новости. Я приду после обхода и сам их проверю.

Коршунов передал мне повод. Конь повернул голову, обнюхал плечо и спокойно переступил передними ногами. Я провёл ладонью по шее, осмотрел глаза, зубы и ноги. Животное было молодым, ухоженным и для донской породы довольно крупным.

— Зовут Караем, пять лет. Норов спокойный, выносливый, воды много не требует. В походе шестьдесят вёрст проходил и на следующий день снова под седло вставал.

— Андрей Петрович, я рад, что у тебя родился сын, однако конь со всей сбруей стоит огромных денег. За лечение я бы взял куда меньше.

— За сына отдельно, за Наташу отдельно. Дешевле всё равно выходит.

Он сказал это весело, хотя спорить явно не собирался.

— Мне пока его и держать негде.

— Карай останется в моей конюшне. Корм, уход и подкова с меня, приводить станут по первому твоему слову. Сейчас я хотел, чтобы ты его увидел.

Андрей раскрыл левую кобуру и вытащил длинный кавалерийский пистоль. Тульский замок выглядел почти новым, ореховая рукоять удобно легла в ладонь, ствол был чистым. В правой кобуре лежала пороховница, пули и запасные кремни.

— Это тоже бери. Лекаря теперь из города часто дёргать станут, а степь спокойной только издали выглядит.

— Коня мне мало, решил ещё и вооружить? Так я скоро стану дороже некоторых казаков.

— Казак без коня и оружия тоже недорого стоит. Ты у нас пока непонятно кто, поэтому снаряжайся.

Я проверил полку, курок и крышку. С кремнёвыми пистолетами приходилось разбираться уже здесь, хотя с огнестрельным оружием я дружил куда лучше, чем с саблей.

— Пистоль приму при одном условии. Когда Наталья встанет и Егор окрепнет, ты позволишь назвать цену за лечение. Иначе получается, что я ограбил счастливого отца.

— Называй хоть сейчас, всё равно не возьму обратно ни коня, ни пистоль. Твой долг Максиму Фёдоровичу я тоже закрыл.

Эта новость заставила меня оторваться от оружия. Подобной щедрости я уже совсем не ожидал.

— Пять рублей?

— Пять рублей. Утром занёс, он ругался, затем взял. Сказал передать, что теперь ты должен Коршуновым столько, сколько сам решишь.

— В вашем городе человеку вообще дают самостоятельно распоряжаться долгами?

— Дают. Просто медленно, поэтому мы помогаем.

Я рассмеялся и всё же протянул ему руку. Андрей сжал её, второй ладонью хлопнул меня по плечу.

— Спасибо. За всем присмотрю и постараюсь не угробить ваш подарок на первой же канаве.

— Ты верхом ездить умеешь?

— Несколько раз катался в Сочи. Даже получалось держаться сверху и двигаться в нужную сторону.

Улыбка Коршунова заметно поблекла. Он окинул взглядом мой костюм, сапоги и слишком уверенную позу возле седла.

— Не знаю, где этот твой Соч, но навыка в тебе мало будет. Попрошу вечером Фёдора проверить твою посадку.

— Фёдор уже проверяет саблю, ноги и способность терпеть удары. Если добавится конь, мне понадобится второй лекарь.

Андрей оставил Карая во дворе, чтобы я привык к нему до обхода, и ушёл домой. Я накормил коня куском хлеба, позволил обнюхать руки и осторожно сел в седло. Карай покосился на меня, дождался команды и послушно прошёл вдоль забора.

Тело вспомнило сочинские прогулки быстрее головы. Я держал спину, перестал тянуть повод и несколько раз развернул коня в тесном дворе. До казака мне оставались годы, зато свалиться на ровном месте я уже не боялся.

Старых пациентов я начал проверять сразу после завтрака. Гаврила ходил увереннее, рана оставалась чистой. Данила встретил меня возле двери на новом костыле и честно признался, что ночью сделал шесть шагов вместо разрешённых трёх.

— Ещё одна такая победа, и я привяжу тебя к лавке, — предупредил я. — Кость твоей удали не понимает. Ей нужны покой и время.

— Я всего до порога дошёл. Нога почти не болит, значит, всё хорошо.

— Когда начнёт болеть, исправлять будет поздно. Сегодня ходишь только со мной и ставишь ногу так, как покажу.

Пальцы оставались тёплыми, отёк не увеличился, гипс держал форму. Я разрешил ему короткую прогулку по комнате, поправил высоту костыля и услышал первые разговоры о столичном проверяющем. Мать Данилы утверждала, что в Черкасск едет полковник с полусотней солдат. Сам Данила слышал про генерала, который собирается пересчитать всех казаков и отнять лишних коней.

У следующего пациента генерал уменьшился до майора, зато обзавёлся двумя писарями, личным доктором и сундуком именных указов. Возле торговой площади мне рассказали, что гость уже ночевал на одной из почтовых станций и к вечеру будет в городе.

— Премьер-майор он, — уверял Степан Кривой, помогавший мне нести сумку. — Из самой Военной коллегии. Сабли считать едет.

— Почему именно сабли?

— Людей на Дону считать бесполезно. А вот людей при умении и оружии — важно.

Логика выглядела спорной, но цель поездки была понятна. Семилетняя война требовала людей, лошадей, оружия и денег. Петербург хотел знать, сколько полков Дон ещё способен выставить, совпадают ли войсковые списки с действительностью и куда ушло казённое снабжение. Для такой проверки премьер-майор подходил хорошо: чин достаточно высокий, чтобы открывать склады и задавать неприятные вопросы, а генерала отрывать от войны не требовалось.

В Черкасске приезд уже чувствовался. Возле канцелярии мели площадь, казаки тащили из склада ящики, писари бегали между домами с книгами. После вчерашней стычки в кабаке столичный посланник мог стать для атамана ещё одной головной болью.

Наталью и Егора я оставил напоследок. Андрей встретил меня во дворе и лично отвёл Карая в конюшню. Там стояли ещё пять коней, поэтому мой подарок сразу получил место лучше хозяйского дома.

Роженица выглядела очень слабой, но отвечала ясно. Пульс оставался частым, жара не было, живот болел ожидаемо. Повязка промокла слабо, кровотечение не усилилось. Я обработал рану, сменил полотно и снова заставил всех присутствующих повторить признаки опасности.

Егор спал возле матери. Кожа порозовела, дыхание оставалось ровным, врождённые рефлексы работали. Он ухватил меня за палец с силой, которую трудно ожидать от человека возрастом меньше суток.

— Лёгкие чистые, сердце работает ровно. Кормить часто, держать в тепле, руки перед ним мыть. Если посинеет, перестанет брать грудь или станет вялым, сразу зовите меня.

— Я вчера всё запомнил, — ответил Андрей. — За тобой уже и так весь город бегает.

Снаружи протрубил рожок. Через несколько секунд во двор ворвался молодой казак на взмыленной лошади. Он едва дождался, пока откроют ворота, спрыгнул и крикнул:

— Андрей Петрович, лекарь здесь? За городом на столичного майора напали! Посыльный к атаману прискакал, раненого везут со степи.

Я передал Егора матери и поднялся. Спокойный обход закончился вместе с этой новостью.

— Насколько тяжело ранен?

— Стрела в голове. Древко торчит возле глаза, кровью весь залит. С ними доктор есть, требует помощь навстречу выслать.

Про спокойный обход пришлось забыть. Я приказал Устинье следить за Натальей, взял сумку и пошёл к двери. Андрей уже выводил Карая из конюшни.

— Седло затянуто, пистоль заряжен. Я еду с тобой.

— Оставайся с женой и сыном. Если в городе есть свободные руки, пришли их ко мне домой. Возможно, придётся оперировать сразу после возвращения.

К воротам Коршунова подоспели восемь казаков во главе с Фёдором Максимовичем. Я вскочил в седло, устроил сумку за спиной и направил Карая следом. Конь перешёл на рысь легко, мои внутренности сразу напомнили, что сочинские прогулки длились по часу и проходили под присмотром инструктора.

— Пятками его не бей, — крикнул Фёдор. — Повод отпусти и работай коленями.

— Раненый может умереть, пока ты исправляешь мою посадку!

— Если свалишься, раненых станет двое.

За городом мы ускорились. Карай держался рядом с казачьими конями, не шарахался от криков и слушался повода. Через несколько вёрст боль в ногах отошла на второй план. Навстречу показались всадники, затем две повозки.

Передняя телега шла медленно. Вокруг неё ехали солдаты в пыльных зелёных мундирах, у нескольких белели свежие повязки. На дне лежал мужчина в офицерском кафтане, возле его головы на коленях стоял худой человек в сером дорожном камзоле.

Из правой щеки раненого торчала обломанная стрела. Древко проходило ниже глаза и уходило назад под углом. Лицо, воротник и подложенное полотно пропитались кровью, однако пострадавший оставался в сознании.

— Кто лекарь? — резко спросил мужчина в сером. — Я доктор Карл Фридрих Мейер, состою при премьер-майоре Озерове.

— Борис Сверидов. Осматривать буду на месте, затем решим, где работать.

Я спешился и забрался в телегу. Иван Сергеевич Озеров открыл глаза, попытался повернуть голову и сразу застонал.

— Доктор, второй нашёлся? Тогда вытаскивайте эту проклятую железку.

— Сначала проверю, что она не задела, — ответил я. — Смотрите на мой палец. Глазами, голову не двигайте.

Зрачки были одинаковыми и реагировали на свет. Левую руку и ногу майор двигал уверенно, речь сохранялась ясной. Правый глаз видел, хотя нижнее веко быстро отекало. Стрела вошла возле скулы, прошла через мягкие ткани и, вероятнее всего, упёрлась в кость.

— Кровь изо рта шла? Сознание терял?

— Выплюнул немного. Сознание терял один раз, когда с лошади сняли.

Мейер показал мне повязку возле входа. Крупный сосуд стрела не открыла, сильное кровотечение прекратилось. Нам везло, но любое движение наконечника могло закончить удачную полосу.

— Оперировать надо сейчас, — тихо сказал немец. — Отёк нарастает. Древко шатается при каждом толчке.

— Согласен. До города меньше часа, там есть кипяток, хороший свет и инструменты. Здесь мы уложим его на землю среди пыли и будем искать наконечник пальцами.

— Он может не выдержать дороги.

— Древко укоротим, зафиксируем с двух сторон и поедем медленно. В телеге он выдержит. После полевой операции шансов останется меньше.

Мейер посмотрел на стрелу, затем на степь и согласился. Мы обложили древко плотными валиками, привязали их к голове и плечу широким полотном. Майор переносил каждое прикосновение молча, только пальцы сжимали край шинели.

Пока работали, поручик из охраны рассказал о нападении. В двух переходах от Черкасска на них вылетели около трёх десятков калмыков. Стреляли с коней, пытались отрезать повозки и забрать обоз. Солдаты успели построиться возле телег, затем казаки из сопровождения ударили с фланга. Нападавшие ушли, оставив нескольких убитых, а охрана потеряла двоих и получила пять раненых.

— Почему калмыки напали на государева офицера? — спросил Фёдор.

— Пленный говорил про людей какого-то зайсанга, ушедших из улуса, — ответил поручик. — Они уже месяц грабят дороги. Увидели богатый обоз и полезли, не разобрав знамён.

Фёдор выслушал и отправил двух казаков по следу. Остальные развернули колонну к Черкасску. Я поехал рядом с телегой и удерживал ладонью повязку на каждом ухабе.

Озеров несколько раз спрашивал, далеко ли город. Голос слабел, однако сознание он сохранял. Мейер следил за пульсом и понемногу давал воду.

— Вы действительно из Праги? — спросил он меня после очередной остановки.

— Родом из Богемии. Обсудить преподавателей предлагаю после операции.

— Если спасём Ивана Сергеевича, я сам налью вина и устрою вам экзамен.

— Тогда у меня появилась ещё одна причина постараться.

Возле городских ворот нас встретил десяток казаков и люди атамана. Раненого хотели отвезти в приготовленные для него комнаты, но я настоял на своём доме. Там уже стоял вымытый стол, имелись котёл, чистое полотно и знакомые мне помощники.

Двор заполнился быстро. Степан Кривой растапливал печь, Устинья принесла запас ткани, посыльный помчался к Кондрату Жарову. Легкораненых разместили под навесом. Фёдор и Мейер перенесли премьер-майора в приёмную.

Озерову срезали кафтан и уложили на бок. Отёк вырос, но глаз продолжал видеть. Я вымыл руки, обработал нож и осмотрел вход в рану при свете трёх ламп.

— Древко придётся вынуть, — сказал Мейер. — Если железо останется вместе с ним, работа закончится быстро.

— Если не останется, начнётся сложная часть. Держите голову и тяните строго по оси.

Я рассёк ткань возле входа настолько, чтобы освободить застрявшие щепки. Мейер взял древко узкими щипцами и начал медленно раскачивать. Майор напрягся всем телом.

— Привяжите руки, — приказал он. — Я постараюсь лежать спокойно, однако ручаться за себя не стану.

Фёдор закрепил его запястья широкими ремнями. Давать опий мы не рискнули: после удара по голове дыхание и сознание следовало контролировать. Озеров выпил несколько глотков вина и прикусил свёрнутую кожу.

Древко пошло наружу. Сначала показалась пропитанная кровью древесина, затем обломанный конец. Железного наконечника на нём не было.

Из глубины раны потекла кровь. Я прижал её тампоном, дождался, пока поток ослабнет, и ввёл тонкий зонд. На глубине нескольких пальцев металл встретил его сухим стуком.

— Наконечник сидит в кости, — сказал я. — Пальцами его не достать. Простые щипцы туда не войдут, широкие разорвут щёку.

Мейер выругался по-немецки. Я понял каждое слово, хотя предпочёл этого не показывать.

— Придётся расширить канал и найти край железа, — решил он. — Потом зацепить крючком.

— Крючок сорвётся и уйдёт глубже. Нужен зажим, который дойдёт по каналу узким, ухватит наконечник и удержит при вытяжении.

В этот момент в дом вошёл Кондрат Жаров с кожаным свёртком. Он успел закончить два скальпеля, ножницы, пинцет и один зажим из моего заказа. После взгляда на раненого вопросы о досрочной проверке исчезли.

— Что ковать? — спросил он. — Объясняй коротко.

Я взял уголь и нарисовал на доске узкую трубку с продольными прорезями на конце. Внутри проходил стержень, снаружи двигалась резьбовая втулка. При закручивании втулка должна была сводить насечённые лепестки и запирать их вокруг хвоста наконечника.

— Цанга, — пробормотал я по привычке.

— Что это значит?

— Узкий захват. Возьми тонкую железную трубку, разрежь конец на четыре губы и сделай на них насечку. Снаружи нужен конусный обжим с винтом. Введём раскрытым, зажмём железо и вытянем вместе с инструментом.

Кондрат повернул рисунок, уточнил размер и ушёл во двор к переносному горну. Мейер продолжал смотреть на схему.

— Где вы видели подобный инструмент?

— В истории английского принца Генриха Монмутского. Его ранили стрелой в лицо при Шрусбери, древко извлекли, наконечник остался глубоко возле кости. Хирург Джон Брэдмор расширил канал и изготовил особые полые щипцы с винтом.

— Когда это случилось?

— В тысяча четыреста третьем году. Принц выжил, стал королём Генрихом Пятым и дошёл до Азенкура.

— Вы читали английскую рукопись?

— Латинское изложение. В Праге любят старые медицинские истории.

Ответ прозвучал достаточно уверенно. Мейер хотел продолжить допрос, но Озеров выплюнул кожаный валик.

— Господа доктора, лекция занимательная. Железо в моей голове от неё меньше не стало.

— Сейчас рану придётся расширять, Иван Сергеевич, — предупредил я. — Боль будет сильнее.

— Тогда продолжайте рассказывать про вашего принца. Если он после такой стрелы стал королём, мне хотя бы чин повысят.

Озеров слабо усмехнулся, снова прикусил кожу и кивнул Фёдору. Мы затянули ремни. Я начал постепенно расширять канал тонкими полотняными турундами и гладкими зондами разного диаметра. Для работы Брэдмора требовались дни, у нас имелись минуты, поэтому каждый новый зонд причинял майору страшную боль.

Он ни разу не попросил остановиться. Иногда мы делали короткие паузы, чтобы пульс успел выровняться. Мейер промывал канал тёплым вином, убирал кровь и следил за глазом.

— Наконечник вошёл под скулу, — сказал он после очередного осмотра. — Ещё немного назад, и задел бы крупные сосуды.

— Значит, вытягиваем по тому же пути. Повернём в сторону, получим кровотечение, которое здесь не остановим.

Со двора доносились удары маленького молота. Кондрат ругался на резьбу, требовал воду, снова разогревал металл. В комнате время шло по пульсу майора.

Я рассказал про шестнадцатилетнего Генриха, который отказался покинуть поле боя после ранения. Про зондирование, винные промывания и мёд, которым хирург защищал рану. Мейер задавал короткие вопросы и сам начал угадывать устройство старого инструмента.

— Полые губы входили в гнездо наконечника, центральный винт раздвигал их изнутри, — сказал он. — Ваше устройство работает наоборот.

— У калмыцкой стрелы хвост сплошной. Поэтому мы сожмём его снаружи. Принцип тот же: добраться до железа узким инструментом и запереть захват до вытяжения.

Кондрат вернулся меньше чем через час. На ладони лежала шероховатая трубка длиной в два пальца с четырьмя разрезами. К ней крепился длинный стержень, а по наружной резьбе двигалась конусная втулка. Красоты в инструменте не было, зато губы сходились ровно.

Мы прокипятили его, облили вином и проверили на обломке гвоздя. После затягивания Кондрат повис на рукояти обеими руками, захват не сорвался.

— Подойдёт, — решил я. — Теперь всем выполнять только то, что скажу.

Фёдор встал за головой и удерживал её ладонями. Мейер взял зеркало, зонд и тампоны. Я ввёл инструмент в раневой канал.

Первые два пальца пути прошли легко. Дальше ткани сопротивлялись, металл царапал кость. Майор выгнулся, ремни натянулись, из-под кожаного валика вырвался глухой стон.

— Осталась половина, Иван Сергеевич. Дышите медленно.

— Я дышу. Работайте.

Кончик упёрся во что-то твёрдое. Я изменил угол на несколько градусов, провёл губами вокруг края и почувствовал металл. Мейер подал тонкий зонд, подтвердил положение и убрал кровь.

Я начал закручивать втулку. Первый оборот прошёл свободно, на втором появилось сопротивление. После третьего инструмент сел плотно.

— Захватил, — сказал я. — Сейчас будем освобождать из кости. На счёт три тянем вместе, строго по оси.

Мейер положил пальцы на рукоять рядом с моими. Я начал осторожно раскачивать наконечник. Он не двигался. Пришлось усилить давление, затем повернуть на долю оборота.

Озеров закричал. Правой рукой он вырвал один ремень, Фёдор навалился на плечо и снова прижал его к столу. Я замер, удерживая инструмент в том же положении.

— Продолжайте! — прохрипел майор. — Если отпустите, всё придётся повторять.

Я возобновил движение. В глубине что-то хрустнуло, наконечник подался на несколько миллиметров. По каналу пошла свежая кровь, Мейер сразу прижал края тампонами.

— Ещё раз, — сказал он. — Он вышел из кости.

Мы потянули. Инструмент двигался медленно, каждый миллиметр отдавался в моих пальцах. Из раны показался узкий железный хвост, затем треугольное лезвие с одним отломанным шипом.

— Стойте, — приказал я. — Второй шип держит ткань.

Мейер расширил вход двумя крючками. Я развернул наконечник плоской стороной и провёл его между краями. Через несколько секунд окровавленное железо вышло целиком.

Кондрат поймал его в подставленный таз. В комнате стало тихо. Озеров выпустил изо рта кожу и несколько раз глубоко вдохнул.

— Это всё?

— Стрела вышла, — ответил я. — Теперь проверим, сколько неприятностей она оставила.

Зрение сохранилось, зрачки реагировали, конечности двигались. Сильного артериального кровотечения не началось. Мы промыли канал тёплым вином, удалили щепки, оставили тонкую полоску полотна для оттока и закрыли вход чистой повязкой.

Мейер ещё долго ощупывал шею и считал пульс. Потом сел на лавку и вытер лоб рукавом. Его руки дрожали не меньше моих.

— Я хотел оперировать в степи, — признал он. — Вырвал бы древко, полез крючком и, вероятно, убил его.

— Вы довезли майора живым и удержали кровотечение. Без этого мой инструмент пригодился бы только для вскрытия.

Озеров открыл глаза. Повязка скрывала половину лица, но голос уже окреп.

— Оба можете хвалить друг друга позже. Сначала скажите, проживу ли я до проверки.

— Сегодня проживёте, — сказал я. — Завтра снова отвечу на этот вопрос. Вам нельзя вставать, двигать головой и спорить с врачами. Появятся жар, рвота, судороги, слабость в руке или ноге, ухудшится зрение — доктор Мейер зовёт меня немедленно.

— Проверку всё равно проведу. Я ради неё через половину России ехал и стрелу получил.

— Проведёте лёжа. Писари умеют носить книги, атаман умеет отвечать стоя.

Мейер прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. Премьер-майор посмотрел на меня единственным открытым глазом и коротко рассмеялся, затем поморщился от боли.

— Хорошо, пражский лекарь. Завтра начнём считать донские сабли с вашей. Сегодня я согласен полежать.

Крымское вино предназначалось премьер-майору Озерову. После извлечения стрелы доктор Мейер запретил пациенту пить, зато распорядитель уже успел откупорить бутылку и принести её в мой дом вместе с двумя серебряными кубками. Возвращать добро в войсковой погреб никто не собирался, поэтому к вечеру мы с немецким доктором сидели у открытого окна и понемногу уничтожали лекарство, которое перестало требоваться раненому.

Разговаривали мы на латыни. Мейер хорошо понимал русский, однако временами застревал на нужном слове, а моего немецкого хватало на приветствие, счёт и требование сдать оружие, что засело ещё из фильмов. А объяснять, почему я знаю фразы «не стрелять», «руки вверх» и «Гитлер разбит», было бы очень трудно, а в особенности — кто такой Гитлер.

Вино оказалось густым, терпким и слишком сладким на мой вкус. После бессонной ночи и операции оно быстро нагрело лицо, зато руки наконец перестали дрожать. На столе между нами лежал отмытый наконечник стрелы, а рядом стоял винтовой захват Кондрата.

Мейер поднимал железо к свету, рассматривал четыре губы инструмента и возвращал на место. Несколько раз он собирался заговорить, делал глоток и снова замолкал. Его терпения хватило примерно на половину кубка.

— Скажите прямо, коллега, где вы научились так работать? — спросил он на латыни. — Я видел опытных хирургов в Мюнхене, Вене и Петербурге. Но вы слишком быстро сориентировались и придумали новый инструмент.

— У каждого есть свои удачные дни. Сегодня был мой.

— Ещё вы говорите по-русски как уроженец Рязани, называете себя пражанином и живёте среди донских казаков. Для совпадения много странных случайностей в одном месте.

— Так случается порой.

Я не стал в длинную растекаться в объяснениях, прекрасно понимая, что вряд ли мы встретимся ещё хоть раз за стенами Черкасска. Потому пришлось выдать ёмкую версию моей истории.

Мейер откинулся на стену и улыбнулся. В его взгляде оставалось сомнение, но прямого обвинения я не услышал.

— Очень несчастная дорога для человека с редкими способностями. Почему вы всё ещё здесь? В Петербурге за один такой случай вас приняли бы в госпиталь или хотя бы представили Медицинской канцелярии.

— До Петербурга несколько тысяч вёрст. У меня недавно появились дом, конь и первая приличная сабля. Две недели назад не имелось даже сапог. Сначала требуется заработать на дорогу и получить бумаги, которые переживут следующую встречу с разбойниками.

— Бумаги важнее сабли, — согласился Мейер. — В столице человек без свидетельств быстро превращается из учёного врача в бродячего цирюльника.

— Тогда объясните, каким образом немецкого доктора допустили к чиновнику такого чина. Россия сейчас воюет с прусским королём. После каждого вашего слова охрана должна искать под кроватью карту Петербурга.

Мейер поднял палец и с достоинством поправил меня. В эту минуту он выглядел человеком, у которого задели самую важную часть родословной:

— Я баварец. Прошу никогда не путать честного уроженца Мюнхена с пруссаком.

— Для казака за стеной вы оба немцы.

— Для казака, возможно. Для Военной коллегии между нами имеется существенная разница. Баварский курфюрст не служит Фридриху, баварцы сражались против пруссаков в имперском войске. Я девять лет живу в России, принёс присягу, имею свидетельства из Ингольштадта и рекомендации двух русских генералов. Иван Сергеевич знает меня давно и доверяет моим рукам.

— Значит, одного слова «баварец» всё-таки оказалось мало.

— Для начала разговора его хватает. Остальное решают служба и документы.

Он рассмеялся и разлил остатки вина поровну. Ответ мне понравился. Мейер получил своё место рядом с премьер-майором тем же способом, который предстоял мне: сначала доказал пользу, затем обложил её печатями и именами влиятельных людей.

— Если решитесь приехать в столицу, найдите меня, — продолжил он. — Обычно я живу возле Литейной части, адрес оставлю письменно. Покажу ваши инструменты знакомым, помогу представить прошение и подтвержу, что видел вашу работу. После сегодняшней операции такое свидетельство кое-что значит.

Несколько секунд я молчал. Петербург всё это время оставался далёкой точкой, к которой требовалось когда-нибудь начать двигаться. Теперь в городе появился человек, готовый открыть хотя бы первую дверь.

— Вы плохо выбираете знакомых, доктор Мейер. Сначала премьер-майор со стрелой в голове, теперь подозрительный пражанин без бумаг.

— Зато скучать не приходится. В столице слишком много врачей, которые умеют говорить о науке и боятся прикоснуться к ране. Там человек ваших способностей найдёт место.

Я протянул ему руку. Мейер пожал её удивительно крепко.

В дверь ударили костяшками, после разговора с немцем я уже представил себя Штирлицем в анекдоте, но внутрь вошёл один из атаманских казаков, снял шапку и оглядел пустую бутылку.

— Степан Данилович требует пражского лекаря к себе. Доктору Мейеру велено вернуться к премьер-майору, тот проснулся и хочет увидеть писарей.

— Писарей ему пока нельзя, — одновременно сказали мы.

Казак пожал плечами. Спор двух врачей с премьер-майором его явно не касался. Мейер забрал кубки, наконечник и обещал передать Озерову наше общее решение.

Я надел кафтан и пошёл следом за посыльным. Войсковой атаман ждал в доме, приготовленном для столичного гостя. Возле ворот стояла усиленная охрана, во дворе толпились офицеры из свиты, казаки и двое перевязанных солдат.

Озерова разместили в верхней комнате с открытыми ставнями. Мейер уже сидел возле кровати, держал пальцы на запястье пациента и не позволял поручику развернуть дорожную канцелярию. Степан Данилович стоял у окна с перначом под мышкой.

Майор выглядел плохо. Правая половина лица распухла, повязка закрывала щёку и глаз, губы побелели. При моём появлении он пошевелил пальцами обеих рук и потребовал воды ясным голосом.

Я проверил зрачки, движения, речь и повязку. Кровь почти перестала проступать. Пульс оставался частым, жара пока не было, зрение в правом глазу сохранилось.

— Ну? — спросил Ефремов. — Только без учёных оговорок.

— Майор выживет. Ближайшие дни останутся опасными из-за жара и нагноения, однако саму операцию он перенёс. Сейчас ему нужны покой, вода и доктор Мейер рядом.

— Слышали? — Озеров повернул голову к поручику и тут же поморщился. — Несите книги.

— Книги останутся в сундуке, — ответил я. — Начнёте проверку завтра, если не появится жар. Сегодня ваши обязанности состоят из сна и дыхания.

— Я ради обязанностей сюда приехал.

— Поэтому постарайтесь до них дожить.

Мейер одобрительно кивнул. Ефремов долго смотрел на майора, затем приказал поручику оставить одного писаря за дверью и унести остальные бумаги. Спор закончился раньше, чем Озеров успел собрать силы для нового приказа.

В соседней горнице уже ждали войсковые старшины. Вдоль стен стояли лавки, на столе лежала карта окрестных степей, донесение поручика и две калмыцкие стрелы. Максим Фёдорович сидел ближе к атаману. Кроме него собрались ещё восемь седых казаков, лица многих я видел на площади и в соборе.

Моё присутствие никого не обрадовало. Ефремов указал мне место возле двери и сразу объяснил причину вызова.

— Ты видел раненых с дороги и говорил с охраной. Повторишь, если спросят. Потом решим, нужен ли лекарь дальше.

Один из старшин прочитал донесение. На обоз Озерова напали около трёх десятков всадников. Пятеро остались лежать возле дороги, ещё двоих взяли живыми, остальные ушли на юго-восток. Пленные назвали себя людьми зайсанга, который порвал с ханскими начальниками, увёл несколько кибиток и кормился грабежом.

— Ватага отколовшаяся, — сказал сухой старик с бельмом на левом глазу. — Дондук-Даши их не посылал. Хан сейчас людей для общей войны даёт и с Петербургом ссориться не станет. Отправим ему пленников и письмо, пусть сам виновных судит.

— Пока письмо дойдёт, они ещё три хутора вырежут, — возразил Максим Фёдорович. — Сегодня полезли на майорский обоз, завтра ударят по рыбным ватагам. Степь уважает быструю расплату.

— Убьём людей хана, получим ссору с улусами. Калмыки рядом кочуют, торгуют с нами и вместе на службу ходят. Из-за тридцати дурных голов войну начинать нельзя.

— Война начнётся, если хан станет защищать разбойников. Пока предлагаю догнать тех, чья кровь уже осталась у нашей дороги.

Голоса поднялись сразу с нескольких лавок. Одни предлагали усилить дозоры и дождаться ханского ответа. Другие требовали собрать казаков до рассвета, пройти по следу и вернуть всё награбленное. Старшина возле карты напомнил, что главные силы войска разошлись по дальней службе и разбрасываться людьми опасно.

Ефремов слушал, не вмешиваясь. На вчерашней драке в кабаке ему хватило нескольких фраз, чтобы усмирить вооружённых людей. Здесь перед ним сидели старшины, каждый командовал казаками и привык отстаивать собственное мнение, поэтому атаман позволял им высказать всё.

— Премьер-майор жив, — сказал казак с бельмом. — Государева кровь не пролилась. Охрана отбилась, нападавшие потеряли людей. Этого достаточно для ответа.

— Двое солдат убиты, пятеро ранены, — напомнил я от двери. — У одного саблей вскрыто плечо до кости. Государеву кровь вы считаете отдельно от солдатской?

В горнице стало тихо. Старик повернулся ко мне и нахмурился.

— Лекарь, тебя про раны спросили?

— Меня позвали говорить о людях, которых привезли с дороги. Двое уже не заговорят, ещё один может потерять руку. Для них ответ пока выглядит слабым.

Максим Фёдорович кашлянул в кулак, скрывая усмешку. Ефремов не сделал мне замечания, хотя взглядом приказал дальше слушать молча.

Старшины снова заговорили. Теперь спор касался размера отряда и цели похода. Посылать сотню считали опасным: разбойники могли соединиться с другими недовольными людьми. Собирать полк ради небольшой ватаги тоже не имело смысла.

— Две сотни конных, — решил Максим. — Возьмём следопытов, запасных лошадей и лёгкие телеги. Догоним за два дня, если они к дальним улусам не ушли.

— Три сотни, — поправил другой старшина. — Часть поставим заслоном у переправ. Тогда никто не рассыплется по балкам.

— Через сутки три сотни не соберёшь.

— В Черкасске хватит людей. С ближних станиц подойдут по дороге.

Ефремов положил пернач поверх карты. Разговоры оборвались.

— Хану сегодня уйдёт письмо, — сказал атаман. — Напишем, что преследуем людей, напавших на государева посланника. Мирные кибитки, скот и торговых людей не трогать. Кто возьмёт чужое под видом мести, получит плети и вернёт втрое.

Он провёл пальцем по дороге, где произошла засада, затем сдвинул его к юго-востоку. Все склонились над картой, следя за движением его руки.

— К полудню выступят две сотни из Черкасска. Третья соберётся из ближних станиц и перехватит путь к Манычу. Командовать будет войсковой есаул Рябов, Максим Фёдорович пойдёт с ним. Задача — найти ватагу, потребовать выдать зачинщиков и вернуть пленных с добычей. Станут сопротивляться — бить.

Возражений больше не прозвучало. Седой казак с бельмом медленно кивнул, признавая решение. Спор между осторожностью и местью закончился приказом, который оставлял хану возможность отмежеваться от разбойников и позволял казакам немедленно отвечать на нападение.

Старшины начали распределять сотни, припасы и места сбора. Я представил телеги на степной дороге, раненых поверх грязных попон и казаков, которые умеют перевязать рану клочком рубахи. Решение пришло раньше, чем я успел найти в нём все недостатки.

— Возьмите меня.

Несколько человек посмотрели на меня с одинаковым недоумением. Максим Фёдорович перестал записывать имена.

— Куда тебя взять? — спросил Ефремов.

— В поход. Раз предстоит бой, будут раненые. Я могу оказывать помощь сразу, пока человека ещё можно спасти.

— Ты Озерова оперировал, за ним и следи, — сказал старик с бельмом. — Нечего лекарю среди казаков путаться. В бою тебя самого охранять придётся.

— За майором останется доктор Мейер. Он девять лет служит в России, знает пациента и справится с уходом. В степи за вашими людьми останутся молитва. Иногда её достаточно, но не когда прилетит десяток стрел.

— Наши казаки без пражских лекарей веками ходили.

— Поэтому многие умирали от ран, с которыми могли прожить ещё сорок лет. Я не обещаю сделать всех бессмертными, но со мной живых останется в разы больше.

Максим Фёдорович отложил перо. Он знал цену моим словам лучше остальных: Гаврила, Данила и майор остались живы после случаев, которые местные лекари легко признали бы безнадёжными.

— Польза от него будет, — сказал он. — В хвосте колонны поставим, возле запасных коней. К передовой без приказа не полезет.

— Он верхом едва сидит, — возразил ещё один старшина. — Вчера видел, как его по улице несло.

— Сегодня сидит лучше. Через неделю перестанет пугать лошадь.

— Через неделю поход закончится.

— Тогда лошадь потерпит.

По лавкам прошёл смех. Я дождался тишины и повернулся к атаману.

— Конь у меня есть, оружие тоже. Казённого жалованья не прошу. Нужны место на одной телеге, чистое полотно, котёл, крепкое вино для обработки ран и помощник из тех, кто выполняет приказы.

Ефремов постучал пальцами по перначу. Он явно решал, сколько неприятностей способен создать чужеземный лекарь внутри походной колонны.

— С оружием обращаться умеешь?

— Стреляю хорошо. Саблей Фёдор Греков учит, поэтому врагу пока безопаснее держаться возле меня.

Максим громко хмыкнул. Кто-то из старшин снова рассмеялся.

— Пойдёшь при второй сотне, — решил атаман. — Раненых принимает войсковая казна, значит, полотно и телегу получишь. В бой без приказа не лезть, от сотни не отставать. Если есаул велит уходить, спорить не станешь.

— Всё выполню.

— Тогда собирайся. К полудню должен стоять у северных ворот со всем имуществом.

На этом совет для меня закончился. Старшины остались обсуждать фураж, дозоры и проводников, а я вышел во двор. Ночная прохлада ударила в лицо и сразу выветрила остатки крымского вина.

До похода оставалось меньше суток. За это время требовалось проверить пациентов, передать Мейеру инструкции, собрать инструменты, получить припасы и убедиться, что Карай выдержит седока, который недавно считал часовую прогулку верхом серьёзным достижением.

Мейер встретил мою новость спокойно. Он ещё раз уточнил, куда уходит отряд, затем потребовал оставить письменный список признаков ухудшения у Озерова. Писать по-русски я мог, однако почерк современного врача выглядел бы подозрительнее любого шифра, поэтому наставления записал латинскими словами.

— Сегодня я предложил вам место в Петербурге, — заметил он. — Через час вы записались в степной поход. Вы всегда выбираете самый длинный путь к цели?

— Я военный врач. Привычка идти туда, где скоро появятся раненые, пережила даже удар по голове.

— В вашей истории с каждым кубком открываются новые главы.

— Остальные расскажу в столице. Сохраните премьер-майора живым, иначе ваше свидетельство потеряет вес.

Мы проверили Озерова перед полуночью. Жара не было, сознание оставалось ясным. Майор выслушал новость о походе и велел поручику выдать казакам часть пороха из его обоза, хотя Ефремов об этом ещё не просил.

Утром мой двор превратился в склад. Из войсковой казны привезли два свёртка холста, мешок старого мягкого полотна для корпии, котёл, пять шерстяных одеял, бочонок крепкого вина, воск, сало и моток прочной нити. За отдельную плату удалось получить мёд, соль, овёс и несколько деревянных шин.

Кондрат Жаров принёс оставшиеся инструменты раньше срока. Два длинных ножа, малая пила, ножницы, щипцы, иглы и зажимы легли в кожаный свёрток. Кузнец предупредил, что один из зажимов закалён плохо, и обещал переделать его после возвращения.

— Если сломаешь оба ножа, в степи оставайся, — сказал он. — Второй раз такую тонкую дрянь ковать не стану.

— Вернусь и закажу ещё три. К тому времени поймёшь, что это выгоднее подков.

— Тогда точно оставайся.

Степан Кривой помог разложить имущество по двум сумкам и долго требовал взять его помощником. Я отказал: в городе оставались Гаврила, Данила, Наталья и новорождённый Егор. Степан уже умел менять простые повязки, кипятить инструменты и различать опасный жар. Здесь от него было больше пользы.

Перед выходом я обошёл всех четверых. Гаврила ходил по комнате и рвался присоединиться к сотне, хотя рана на боку ещё не закрылась. Данила выпросил обещание оставить ему саблю на случай нападения на город. Наталья держалась без жара, Егор ел и возмущался каждым прикосновением.

К полудню Карай стоял осёдланным возле моего крыльца. На правой стороне седла висела кобура с пистолем, слева я закрепил медицинскую сумку. Сабля Прохора тянула пояс вниз, а скатка с попоной делала меня похожим на торговца, который решил увезти весь дом.

Последней частью снаряжения стала белая полотняная повязка. Я вырезал из старого красного кафтана две полосы, сложил их крестом и пришил к ткани крупными стежками. Потом обмотал повязку вокруг левого плеча поверх одежды.

Официального смысла такой знак пока не имел. Международное соглашение, которое сделает красный крест защитой для врачей и раненых, появится больше чем через сто лет. Сейчас яркий знак решал простую задачу: любой казак в суматохе мог увидеть, где находится лекарь.

— Крест красивый, — оценил Степан. — Издали видать. Стрелять по тебе тоже удобнее.

У северных ворот Черкасска собиралось войско. Сотни строились вдоль дороги, старшины проверяли людей по спискам, мальчишки держали запасных коней. Лёгкие телеги с сухарями, крупой, порохом и моим котлом уже вытянулись за последними рядами.

Казаков оказалось больше двух сотен. К основной колонне присоединились добровольцы, охотники за отбившимся скотом и родственники убитых солдат. Над всадниками поднимался целый лес пик, длинные древки покачивались и уходили остриём в светлое небо. Между ними виднелись ружья, знамёна и меховые шапки.

Карай чувствовал общее возбуждение. Он перебирал ногами, тянулся за соседними конями и несколько раз пытался перейти на рысь. Я удерживал его коленями, ослаблял повод и вспоминал наставления Фёдора.

Запах конского пота, кожи, пороха и дорожной пыли вернул старое чувство. Формы, строя и привычных команд вокруг не было, зато передо мной снова собиралась полноценная военная колонна. Люди проверяли оружие, ругались из-за места в строю и прятали тревогу за грубыми шутками. Через несколько часов кто-то из них мог лечь на землю и позвать врача.

В прошлой жизни я выезжал с подразделениями в санитарной машине, носил бронежилет и знал, куда доставят тяжёлого раненого. Здесь весь мой госпиталь помещался в двух сумках и на одной телеге. Отступать от принятого решения из-за этого не хотелось.

Фёдор подъехал сбоку и осмотрел меня от сапог до белой повязки. На его седле висели карабин и две пистольные кобуры, к правому стремени крепилась короткая пика.

— На коне ты выглядишь как куль с дерьмом, — сообщил он. — Кривой, раздутый и вот-вот свалишься.

— Спасибо за поддержку. Ты всегда так поднимаешь дух перед походом?

— Зато куль полезный. Если мне стрелу в голову поймают, будешь рядом и соорудишь ещё одни клещи.

Он шлёпнул меня по плечу, едва не сбив набок, и встал впереди второй сотни. Я поправил седло, проверил застёжку сумки и нашёл глазами медицинскую телегу.

Возле ворот появился Ефремов. Атаман поднял пернач, разговоры стихли, пики перестали качаться. Впереди колонны трубач набрал воздух. Короткий медный сигнал прокатился над дорогой и деревянными стенами. Первые ряды тронулись, следом пошли сотни, телеги и запасные кони. Черкасск медленно остался за спиной, а впереди раскрылась степь.

Первые несколько вёрст войско сохраняло подобие порядка. Впереди шли проводники и десяток лучших следопытов, за ними двигались сотни, запасные кони и телеги. Я держался возле медицинского возка и радовался уже тому, что Карай пока не пытался избавиться от седока.

После полудня строй растянулся почти на версту. Казаки сбивались по знакомству, менялись местами, передавали друг другу фляги и обсуждали предстоящую драку со страшным оживлением.

Трезвых вокруг хватало, однако веселье чувствовалось в каждом ряду. Кто-то успел принять перед дорогой, остальные пьянели от движения, оружия и общего дела. Молодые перекликались через головы, старики вспоминали прошлые походы, а один усатый казак предлагал пари на первого пленного.

К вечеру затянули песню. Начал хриплый голос из первой сотни, затем к нему присоединились десятки глоток. Пели про тёмную воду, далёкий берег и казака, который обещал вернуться раньше весеннего разлива, хотя по смыслу песни возвращаться он явно не собирался.

Фёдор ехал впереди меня и подхватывал громче всех. Голоса расходились над степью, пугали птиц в траве и делали две сотни всадников похожими на людей, которые давно соскучились по хорошему сражению.

— Вы на разбойников идёте или свадьбу справляете? — спросил я, когда песня закончилась.

— На свадьбу собираются с меньшей радостью, — ответил Фёдор. — На свадьбе скучно бывает, а тут дело каждому есть.

— Удивительно разумное объяснение. После него мне сразу стало спокойнее.

— Лекарю спокойствие вредно. Руки расслабятся, начнёшь пришивать людям лишнее.

Он рассмеялся и пришпорил коня, уходя к своему десятку. Карай проводил его завистливым взглядом, однако подчинился поводу и остался возле телеги.

Я смотрел на покачивающиеся пики и пытался понять устройство земли, в которую меня занесло. Севернее государственная карта выглядела сравнительно просто. Где-то далеко находился Петербург, оттуда спускались указы, деньги, назначения и неприятности, а любой местный начальник мог назвать человека, которому обязан властью.

Но чем южнее, тем больше политика складывалась в клубок. Рядом с обычно лояльными казаками кочевали улусы, что постоянно меняли сторону своей преданности. И всё это со сторон обжимали интересы крымского хана, стамбульского шаха, горских князей и русского императора. И один случайный выстрел на дороге мог стать страшно дорогим с точки зрения политики.

Мысль о Петербурге вернулась вместе с воспоминанием об Озерове. После выздоровления он должен был отправить в столицу донесение, а значит, мог передать ещё одну записку. До сих пор мой план добраться до столицы состоял из предположений. Теперь появилась причина действовать раньше. Меньше чем через два года Елизавета Петровна умрёт, Пётр Фёдорович получит престол и почти сразу подарит Фридриху всё, что русская армия оплатила кровью.

В Восточной Пруссии уже несколько лет действовала русская администрация. Впереди оставались новые победы, падение Кольберга и положение, при котором Пруссия окажется у края поражения. Потом один восторженный идиот превратит тяжелейшую войну в историческую рану на теле русского общества.

Екатерина возьмёт власть через несколько недель после этого. Я не помнил точных дат, но последовательность помнил точно: сначала смерть Елизаветы, затем прусский мир Петра и только после него переворот.

Если великая княгиня получит предупреждение заранее, у неё появится время подготовиться. Достаточно выступить раньше, задержать Петра до подписания мира или хотя бы не позволить вернуть Фридриху занятые земли. Цена нескольких строк могла измеряться десятками тысяч жизней и итогом всей военной кампании.

Оставалась мелочь: убедить будущую императрицу, что безродный пражский лекарь с Дона знает решения, которые её муж примет через два года. За такое сообщение я и сам бы сослал себя далеко и надолго. Но передавать письмо через стандартного посыльного глупо, значит, надо переговорить с майором, что называется, с глазу на глаз.

Следопыты разошлись широким веером. Через час они определили направление, ещё через два нашли место, где разбойники меняли лошадей. Среди примятой травы лежала разорванная подпруга, а на кусте висел клочок синей ткани.

— Спешили, — решил десятник возле куста. — Добрых коней берегли, на свежих ушли.

Седой следопыт по имени Ларион снял ткань с ветки и долго разминал между пальцами. Потом понюхал её и посмотрел вдоль едва заметной тропы.

— Тряпку ножом резали. На колючке только прицепили.

— Зачем им нас за собой звать? — спросил я.

— Может, дураки. В степи всякие люди водятся.

Ларион сказал это без улыбки. Ткань он завернул в кисет и поехал к есаулу, после чего передовые дозоры увеличили вдвое.

К вечеру след потерялся на каменистой земле. Утром его нашли снова возле высохшего русла, причём рядом обнаружились три кострища, свежие кости барана и поломанный колчан. Разбойники оставляли за собой слишком удобную дорожку. Я высказал это Фёдору. Он выслушал, сплюнул в траву и проверил затравку карабина.

— Рябов тоже видит. Потому дозоры далеко не отпускает.

— Тогда почему продолжаем идти точно туда, куда нас ведут?

— Потому что за ними пришли. Свернём из страха перед каждым лоскутом — до зимы по степи кружить будем.

Ответ звучал разумно и оттого нравился мне ещё меньше. Засада всегда строится на решении, которое жертва считает единственно правильным.

Третий день начался спокойно. Солнце поднялось над ровной степью, ветер гнал по траве длинные волны, а передовые разъезды исчезали за дальними буграми и возвращались с одинаковыми донесениями.

После полудня справа хлопнул выстрел. Через несколько секунд донёсся второй, затем сразу несколько. Песня оборвалась на половине строки, казаки потянулись к оружию, старшины начали растаскивать сотни по местам. Рябов послал вперёд полусотню. Основные силы развернулись широким фронтом и двинулись к невысокой гряде, за которой гремели редкие выстрелы.

Я остался с телегами. Приказ не лезть в бой сохранял силу, и нарушать его в первой стычке было бы хорошим способом доказать всем правоту старика с бельмом.

Стрельба продолжалась меньше четверти часа. Из-за гряды выскочили несколько всадников, один вёл чужую лошадь с пустым седлом. Следом показались казаки передового дозора.

Первого раненого держали в седле с двух сторон. Стрела вошла ему в левое бедро и сломалась возле древка. Второй прижимал ладонь к окровавленному боку, третий лежал поперёк седла без движения.

Я велел ставить котёл, раскладывать холст и переносить людей за телегу. Живых оказалось пятеро. Двое получили лёгкие порезы, одному пуля прошла через мышцы плеча, у казака со стрелой быстро наливалось бедро, а последний упал вместе с конём и сломал голень.

Фёдор присел рядом, пока я разрезал штанину вокруг стрелы. На его щеке появилась свежая царапина, карабин пах порохом.

— Сколько их было?

— Человек пятнадцать. Дозор увидели и вместо бегства пошли навстречу. Дали залп, покрутились рядом, потом ушли за балку.

— Ваши их преследовали?

— Полусотня уже гонит. Одного степняка положили, второго конь унёс с кровью.

Наконечник сидел в мышце и, судя по направлению, не дошёл до кости. Крупный сосуд тоже сохранился, хотя кровь шла обильно. Я перетянул бедро выше раны, расширил вход и вытащил железо щипцами.

Раненый закусил ремень и ругал по очереди меня, разбойников и собственную лошадь. Сил на ругань хватало, что улучшало прогноз.

— Они знали, где дозор? — спросил я после перевязки.

— Либо знали, либо увидели раньше. Ларион говорит, что из балки могли уйти без единого выстрела.

Рябов приехал к телегам вместе с Ларионом и двумя десятниками. Следопыт доложил, что противник оставил кровь на траве и хорошо заметную цепочку копыт, ведущую к южным балкам.

— Они могли уйти по камню и потеряться за четверть часа, — сказал Ларион. — Вместо этого дают нам след и людей под ружья подставляют. Ведут к месту, которое выбрали заранее.

Один из десятников предложил остановить сотни и послать широкий разъезд в обход. Второй возразил, что при такой осторожности ватага успеет уйти к улусам.

— Ларион прав, это похоже на подготовленную засаду, — сказал я. — След стоит проверить с обеих сторон до движения основных сил.

Есаул мельком посмотрел на мои окровавленные руки. Уважения к лекарю в его взгляде хватало, военного советника он во мне пока не видел.

— Ранами занимайся, Борис. Разъезды я сам расставлю.

Он всё же отправил по десятку всадников на фланги, затем приказал передовой полусотне продолжить погоню. Решение приняли быстро, и основное войско начало собираться раньше, чем я закончил вторую повязку.

К телегам подъехал Максим Фёдорович. Он осмотрел раненых, велел передать мне двух казаков в помощь и потребовал готовиться к движению.

— След свежий. Рябов хочет прижать их до темноты.

— Сломанную ногу нужно закрепить, остальных уложу на возок. Через четверть часа тронемся.

Максим покачал головой и указал на юг. В полуверсте виднелись крыши маленького хутора, окружённого невысоким частоколом.

— Останешься там. Раненых отвезём с тобой, дадим охрану. Завтра заберём на обратном пути.

— Они способны двигаться. Даже со сломанной голенью человек перенесёт дорогу после шины.

— Телеги замедляют сотню. Разбойники рядом, и след до ночи остынет, а мы их догнать способны, если нас останавливать не станут.

— Тогда оставьте одну телегу. На хуторе мы окажемся отдельно от войска, которое специально ведут в засаду.

Максим нахмурился, однако ответить не успел. К нему подскакал казак от есаула и передал приказ немедленно выдвигаться. Передовые полусотни уже скрылись за дальней балкой.

— Восемь человек останутся с тобой, — сказал Максим. — Частокол крепкий, воды и сена хватит. До утра управимся.

— Мне обещали место при второй сотне. Про хутор на совете речи не было.

— В походе решения принимает есаул. Ты сам на это согласился.

Формально он был прав. Практически меня отделяли от двух сотен сабель, оставляли возле следа противника и забирали единственную медицинскую телегу, хотя раненые могли ехать дальше.

— Кто предложил остановиться именно здесь?

Максим посмотрел внимательнее. Мой вопрос ему не понравился.

— Хутор нашли люди Рябова. Не ищи измену в каждом приказе, Борис. К вечеру будем далеко, разбойникам станет не до вас.

— Если это западня, им как раз станет до нас. Раненые и лекарь — приманка дешевле целой сотни.

— Восемь казаков удержат хутор от любой шайки, которая сумеет пройти у нас за спиной. Прикажу отправить вестового, как только схватим ватагу.

Он хлопнул меня по плечу и уехал, оставив спор без продолжения. Фёдор задержался возле телеги, зло глядя вслед отцу.

— Я останусь.

— Тебя поставили впереди второй сотни. Самовольно останешься — подведёшь свой десяток.

— Здесь дело нечистое.

— Поэтому мне пригодятся люди, которым приказали охранять хутор. Возвращайся и смотри, кто первым предложит двигаться дальше после темноты.

Фёдор выругался, снял с седла пороховницу и бросил мне. Затем передал мешочек с пулями и наклонился ближе.

— Увидишь огни — стреляй раньше, чем начнут говорить. Степняки за добрым словом ночью не приезжают.

Он догнал сотню. Телеги тронулись следом, копыта и колёса подняли пыль, лес пик постепенно ушёл за гряду. Через четверть часа степь снова выглядела пустой.

Хутор состоял из нескольких строений. Жители при виде войска ушли в камыши вместе с женщинами и детьми, оставив двух стариков присматривать за домами. Частокол окружал строения неровным кольцом и доходил человеку разве что до груди. Для защиты от случайных татей хватит, но супротив решительного отряда требовались люди, оружие и время, а из трёх условий у меня было только последнее.

Охраной командовал хорунжий Андрей Сыч. Вместе с ним остались семеро казаков, двое из которых выглядели моложе моей сабли. У каждого имелось ружьё, запас пороха и холодное оружие.

Я снова осмотрел раненых. Казака со сломанной голенью звали Матвей Кочет, после наложения шины он смог сесть и потребовал ружьё, которое ему и выдали. Простреленное плечо у Семёна Бурого двигалось плохо, зато одной рукой он уверенно держал пистоль.

Казака со стрелой звали Пахом. Кровотечение остановилось, пальцы ноги оставались тёплыми и чувствительными. Он тоже мог стрелять лёжа. Двое казаков с лёгкими порезами после перевязки вернулись в строй и ушли вместе с сотней. На хуторе осталось трое раненых, поэтому подсчёт Сыча сходился.

— Значит, одиннадцать ружей, — подсчитал Сыч. — Двое стариков ещё пищали принесут. Если кто сунется, встретим плотно.

— Сначала проверим частокол и заткнём всё, где пролезть можно, — парировал я. — Потом разнесём воду по дворам, подготовим заряды и выберем запасные позиции для стрельбы.

Хорунжий прищурился. Моя белая повязка нравилась ему ещё меньше моих распоряжений.

— Ты ранеными командуй, лекарь. За ограду я отвечаю.

— Тогда отвечайте. Начните с западной стороны, где между брёвнами проходит человек. После этого поставьте часового на крышу амбара и запретите разводить огни после заката — под светом нас вмиг стрелами нашпигуют.

Он хотел возразить, но посмотрел на щель и передумал. До вечера мы заложили слабые места досками, брёвнами и мешками с землёй. Возле ворот поставили корыто с водой, по дворам разнесли вёдра, а из амбара перетащили две бочки к внутренней стене.

Я разделил защитников на три группы. Четверо держали ворота и южную сторону, трое смотрели на запад, оставшиеся прикрывали север и восток. Раненые получили места возле подготовленных бойниц, где можно было стрелять сидя или лёжа.

Запасные заряды разложили по сухим мискам. Два мальчишки должны были носить воду, пули и заряженные ружья. Я оставил за собой участок возле амбара, откуда видел колодец, ворота и большую часть двора.

— Разбойники ещё в степи, зато пражанин уже похоронил нас по местам, — проворчал Сыч.

— Если они не придут, утром посмеётесь. Если придут, времени на устройство обороны уже не дадут.

Солнце опускалось медленно. В степи не появилось ни одного всадника, от войска тоже никто не вернулся. После темноты Сыч поднял на крышу второго часового.

Я поел сухарей, запил водой и проверил повязки. Матвей Кочет уснул, Пахом лежал с открытыми глазами и прислушивался к каждому шороху за частоколом.

Около полуночи на юге появился огонь. Сначала одна красная точка, затем вторая и третья. Они двигались вдоль горизонта, разделялись и снова сходились. Часовой тихо свистнул. Люди заняли места, ружейные полки прикрыли от ночной сырости, ворота подпёрли вторым брусом. Оба старика перекрестились и зарядили длинные пищали.

Я поднялся на амбар. В темноте различались всадники с факелами. Их было много, гораздо больше восьми человек, которые могли отстать от основной ватаги.

— Не наши, — сказал Сыч рядом. — Казаки огнями себя ночью не показывают.

— Ждём, пока подойдут на верный выстрел. По отдельным всадникам порох не тратить.

Факелы остановились в двух сотнях шагов. Из темноты к воротам выехал один человек и крикнул на плохом русском:

— Открывай! Свои идут, от есаула!

Никто во дворе не ответил. Всадник повторил требование и приблизился ещё на десяток шагов.

— Имя есаула скажи! — крикнул Сыч.

В ответ грянул выстрел. Пуля ударила в частокол ниже крыши, защитники пригнулись. Факелы разлетелись в стороны, из темноты донёсся топот.

Первый натиск пришёлся на ворота. Степняки стреляли с коней, проносились вдоль ограды и пытались заставить нас ответить беспорядочным залпом. Сыч удержал людей, пока всадники не приблизились на пятьдесят шагов.

— По коням! — приказал он. — Первые четверо, огонь!

Четыре ружья ударили почти вместе. Один факел упал в траву, лошадь пронзительно закричала, остальные всадники отвернули. Вторая группа защитников выстрелила вслед и сразу ушла на перезарядку.

Нападавшие сменили направление. Несколько человек спешились возле западной стороны, подползли к частоколу и начали рубить колья короткими топорами.

Я послал туда двух казаков и Семёна с пистолем. Сам остался возле ворот, где двое раненых заряжали ружья для тех, кто стрелял.

Через щели замелькали тени. Выстрелы выбивали щепу из брёвен, а над головами свистели стрелы. Одна из них оказалась зажигательной, но её тут же затушили, окатив ведром. Западный участок затрещал. Между кольями показалась рука с топором, затем в щель полез человек. Семён выстрелил почти в упор, степняк исчез снаружи, а казаки навалили на пролом бочку с зерном.

У ворот кто-то пытался поджечь створки. Я видел свет под нижним краем и дым, который потянулся во двор. Сыч с двумя казаками вылил воду через верх, после чего стрелок снаружи ранил одного из них в предплечье.

Я перетянул руку выше раны, быстро наложил тугую повязку и отправил казака заряжать оружие. Пуля прошла через мягкие ткани, кость уцелела, а значит, защитник ещё мог работать одной рукой.

Штурм продолжался рывками. Степняки отходили, стреляли из темноты, затем снова бросались к ограде. Каждый раз они проверяли другой участок, хорошо знали число дворов и почти сразу нашли самые низкие места частокола.

После третьей атаки сомнений не осталось. Кто-то рассказал им, где нас оставили, сколько было раненых и какая охрана осталась на хуторе. Узнать всё это по следам за несколько часов смог бы Ларион, однако разбойники пришли прямо и потребовали открыть от имени есаула.

Один из молодых казаков получил стрелу в грудь. Наконечник пробил кафтан и вошёл между рёбрами; при каждом вдохе из раны выступала пенистая кровь.

Я закрыл отверстие сложенным промасленным холстом и закрепил повязку. Парень дышал часто, синел и цеплялся за рукав.

В моей сумке не было ни трубки для дренирования плевральной полости, ни аппарата, способного поддержать дыхание. Оставалось посадить его, следить за состоянием и продолжать бой рядом.

— Я помру? — спросил он.

— Сегодня запрещаю. Дыши коротко и держи холст рукой, пока я не вернусь.

Он попытался усмехнуться и закашлялся. Я вложил ему в ладонь край повязки, после чего поднялся к восточной стене.

Там начался четвёртый приступ. Нападавшие подтащили связки сухой травы и бросали их к частоколу. Огонь освещал людей с ружьями, саблями и луками; я насчитал около тридцати. Защитников на ногах осталось девять. Порох расходовался быстро, вода в корыте доходила до дна, а сарай снова занялся возле крыши.

— К колодцу двоих! — крикнул я. — Остальным держать восток. Стрелять только по тем, кто несёт огонь или лезет на ограду.

Сыч принял приказ без спора. Хуторная оборона окончательно перестала делиться на лекарскую и казачью работу.

Пахом лежал возле бочки и заряжал сразу два ружья. Матвей со сломанной ногой стрелял из-за мешков, каждый раз откатывался на спину и ругался, пока мальчишка подавал новый заряд.

Степняки пошли плотнее. Трое добрались до частокола и подсадили четвёртого наверх. Я выстрелил ему в грудь, Сыч снял второго, однако ещё один перелез возле сарая. Он спрыгнул во двор с саблей и бросился к колодцу. Старик встретил его выстрелом из пищали, промахнулся и получил удар по плечу. Я перехватил саблю Прохора обеими руками и успел змеем вывернуться, рубанув противника в плечо. Степняк выронил оружие. Старик ударил его прикладом в висок, отправляя в смертельный нокаут.

Двое других ворвались через пролом. Сыч собрал людей у сарая, казаки встретили их пистолями и пиками. Один упал сразу, второй успел ранить Матвея в бок и погиб под тремя ударами. Пролом закрыли горящей телегой, развернув её поперёк ограды. Пламя мешало подойти снаружи и одновременно освещало нас лучше дневного солнца.

До рассвета оставалось меньше часа. Восточный край неба начал сереть, и нападавшие это тоже заметили. Они собрались для последнего натиска, перекрикиваясь за оградой.

— Если ворвутся, отходим к амбару, — сказал я Сычу. — Раненых помещаем за мешки. Дверь держим до последнего.

— Не ворвутся. У них тоже кровь кончается.

Последняя атака оказалась самой короткой. Степняки приблизились, попытались дать залп, но мы тут же ответили хлопками выстрелов, тут же остудившими пыл. Над степью почти сразу затрубили. Атакующие замерли и почти сразу стали отходить. Пара бойцов развернулась в сёдлах, продолжая палить из луков и закрывая людям отход.

Преследовать мы не стали, дураков среди нас не было. Степняки давно были известны своими ложными отходами, а потому двигаться за стену никто не стал, а я вернулся к раненым. Молодой казак со стрелой в груди оставался жив, хотя дышал всё хуже. Матвею рассекли бок без повреждения живота, старик у колодца получил глубокую рану плеча, ещё троим требовались перевязки.

Возле ворот нашли одного живого степняка с раздробленным бедром. Казаки втащили пленного во двор и положили рядом с телом человека, которого я рубанул по руке. Я остановил кровь жгутом и осмотрел рану. Нога ниже повреждения побелела, пульса на стопе не было, кость стала месивом. Без ампутации он умрёт от кровопотери или позднее от заражения.

— Кто вас послал? — спросил Сыч. — Откуда знали про хутор?

Пленный молчал. Лицо у него посерело, на губах выступила кровь. Он посмотрел на белую повязку с красным крестом и перевёл взгляд на мои руки.

— Я могу остановить кровь и отнять разбитую ногу, — сказал я. — Будешь говорить — получишь шанс дожить до суда.

Степняк понял достаточно. Его губы растянулись в слабой ухмылке, а в глазах появилось злое веселье человека, сохранившего последнюю карту.

— Ты своим слишком веришь, лекарь.

Топот копыт послышался после восхода. Дозорный дал сигнал, и все похватались за оружие, смотря на широкую полосу пыли, приближающейся к нам. Среди неё блестели пики, и успокоились мы только в то мгновение, как показалась хоругвь.

Казаки увидели хутор задолго до ворот. Колонна замедлилась, песня и разговоры стихли, передние ряды растянулись. Им открылись обугленная крыша сарая, рухнувшие ворота, пролом в частоколе и тела, которые мы ещё не успели убрать.

Максим первым спрыгнул с коня. Он прошёл через двор, глядя на убитых, нашёл глазами Фёдора возле стены и только после этого подошёл ко мне.

— Сколько потеряли?

— Климов, двое казаков и один возчик мертвы. Харламов до вечера не дотянет, остальные ранены в разной степени.

Казак медленно потянул шапку, крестя грудь. Люди за его спиной сразу поняли всю тяжесть, отчего шапки одна за другой стали покидать головы.

— Ватагу взяли у солёной балки, — сказал есаул. — Двадцать семь положили, этих захватили живыми. Остатки ушли к Манычу.

— Поздравляю, — ответил я. — Пока вы громили тех, кого вам оставили для приманки, вторая часть ватаги пришла сюда.

Кочетов резко повернул голову. Его усы были забрызганы кровью, в седле за ним висели два трофейных колчана.

— Следи за языком, пражанин. Мы приказ исполняли.

— Я тоже. Приказ требовал сидеть здесь и ждать, пока нас вырежут. Мы почему-то исполнили его плохо.

Во дворе стало тихо. Фёдор поднялся у стены, придерживая здоровой рукой раненое плечо. Несколько казаков из второй сотни встали рядом с ним. Рябов подошёл ближе, и взгляд у него не выражал ничего доброго.

— Я оставил охранение. По нашим расчётам, враг находился в семи вёрстах к югу.

— По вашим расчётам враг четыре дня убегал и каждый раз показывал след. Я предупреждал, но вы оставили нас.

— Борис прав, — произнёс Фёдор. — Они пришли прямо к хутору. С трёх сторон, с факелами и тараном. Так случайные разбойники пустой двор не штурмуют.

— Один из умирающих говорил по-русски, — добавил я. — Он знал, что основная сотня ушла далеко. Перед смертью посоветовал меньше доверять своим.

Эти слова изменили лица вокруг. Казаки начали оглядываться друг на друга, и Рябов сразу это заметил.

— Разговоры прекратить. Мёртвых собрать, раненых готовить к дороге. Пленных держать порознь.

Он повернулся к Кочетову и приказал выставить людей за частоколом. Сотник стиснул зубы, однако подчинился. Максим отвёл меня к колодцу. На его рукаве засохла кровь, под левым глазом наливался синяк.

— Надо было заставить Рябова взять вас с собой, — сказал он. — Я поверил, что вернёмся раньше.

— Вернулись вы вовремя... Для похорон.

Максим кивнул, пусть и слова вышли жёстче.

— Пленных спрашивали? — поинтересовался я.

— Да, с плетью и пряником. Оба молчат.

— В городе попробую разговорить. Сейчас у меня живые важнее.

Максим кивнул и пошёл помогать с телами. Я вернулся к Фёдору, разрезал остаток рукава и занялся плечом.

Наконечник вошёл сверху, прошёл через мышцу и остановился возле лопатки. Крупные сосуды уцелели, кисть двигалась, пальцы чувствовали прикосновение. После ночи в ране уже находились грязь, ткань и обломки древка, поэтому оставлять железо до Черкасска было опасно.

Фёдор сел на перевёрнутое ведро и зажал зубами ремень. Я расширил вход, провёл зонд вдоль наконечника, ухватил железо щипцами и вытянул по каналу. Он выдержал молча, только каблуки вырыли две борозды в земле.

— Теперь куль с дерьмом вытащил из тебя железку, — сказал я, промывая рану вином.

— Полезный куль, — выдохнул Фёдор. — Я это сразу говорил.

К полудню хутор превратился в перевязочный пункт. Людей с лёгкими ранами посадили в сёдла, тяжёлых уложили на телеги поверх сена и одеял. Климова и остальных погибших завернули в плащи.

Харламов умер, пока его переносили. Копьё распороло кишечник, живот стал твёрдым, пульс исчезал под пальцами. Он попросил передать жене серебряный крест и тихо ругался, когда боль усиливалась. Я держал его за руку до последнего вдоха.

Карай нашёлся возле северной балки. Конь вернулся к колонне сам, с порванным поводом и кровью на груди. Кровь принадлежала человеку, которого он растоптал у ворот, на самом Карае обнаружились две неглубокие царапины.

Обратная дорога заняла почти три дня. Отряд двигался медленнее, чем на охоте, впереди и сзади постоянно шли усиленные дозоры. Пленных вели возле телег, связывали на ночь по разным сторонам стоянки и кормили отдельно.

Они продолжали молчать. Первый смотрел сквозь людей и отвечал плевком, второй понимал русскую речь слишком хорошо для своего притворства. Следы верёвки на его запястьях воспалились, и я обработал их, получив в ответ презрительную улыбку.

— В Черкасске улыбаться станет труднее, — предупредил Фёдор. — Там пражанин достанет из сумки учёную железку.

— Для начала я дам им воды и позволю поспать. Уставший человек иногда охотнее выбирает правду.

Фёдор посмотрел на мои инструменты и решил, что смысл прячется между словами. Разубеждать его я не стал.

Город показался к вечеру третьего дня. Низкие дома лежали среди проток, над крышами поднимался дым, у пристаней темнели лодки. После степи Черкасск должен был выглядеть спокойным, тесным и почти домашним. Спокойствия в нём не было. Возле ворот собралось слишком много вооружённых людей. Они пропустили колонну, узнавая родных среди раненых, однако обычных криков и шуток не слышалось. Люди говорили коротко, сбивались в группы и замолкали при появлении старшин.

Пока телеги проходили внутрь, я уловил несколько обрывков. Кто-то говорил про государевых людей, другой требовал созвать круг, третий проклинал Петербург. Старик возле стены уверял, что к утру в город войдут солдаты.

— Что здесь случилось? — спросил Максим у караульного.

Тот посмотрел на нас и облизал губы. Отвечать при Рябове он явно не хотел.

— К Степану Даниловичу езжайте. В городе с полудня худо.

Мне сразу вспомнился Озеров. Все три дня дороги я думал о письме Екатерине, перебирал безопасные формулировки и пытался решить, сколько будущего допустимо открыть человеку из Военной коллегии. Теперь тревога возле ворот вытолкнула эти мысли.

Я передал тяжёлых раненых Степану Кривому, который прибежал навстречу телегам, и велел приготовить всё нужное. Фёдора пришлось почти силой отправить вместе с ними.

— Сам едва сидишь, — проворчал он. — Куда понёсся?

— Проверю майора и Мейера. Потом вернусь к вам.

Карай пошёл по улице быстрой рысью. Чем ближе становился дом, приготовленный для столичного гостя, тем больше людей встречалось вокруг. Казаки стояли возле плетней, спорили, переходили с одной стороны улицы на другую.

Перед воротами собралась толпа. Несколько десятков человек теснили караул, требовали показать тела и допустить старшин. Одни кричали, что столичного чиновника зарезали свои же солдаты, другие обвиняли сторонников Петербурга, третьи уже предлагали закрыть переправы.

Охрана Озерова удерживала крыльцо с ружьями и примкнутыми штыками. Один из особо резвых дончан полез вперёд с саблей наголо и тут же получил прикладом в лицо от души, тут же повалившись на землю. Поручик, которого я видел возле майора, стоял на верхней ступени и грозил стрелять в каждого, кто войдёт во двор. И вид у него был более чем воинственный, отчего причин ему не верить у меня просто не было.

Я соскочил с коня, протиснулся между людьми и получил локтем в раненую спину. Перед глазами вспыхнуло, ноги на мгновение ослабли.

— Лекарь! — закричал кто-то. — Пражского пропустите!

Толпа разошлась на полшага. Этого хватило, чтобы прошмыгнуть к воротам. Поручик узнал меня и опустил оружие. Лицо у него было совершенно серым, волосы слиплись от пота.

— Вы где были? — спросил он. — Доктор умер, майор умер, а эти звери хотят дом разнести.

Последние слова я услышал, однако смысл пришёл не сразу. В голове всё ещё существовал Озеров с перевязанным лицом, требовавший бумаги, и Мейер, который обещал адрес возле Литейной части.

— Когда они умерли?

— Перед полуднем. С ночи обоим стало дурно. Мейер думал, что пища испортилась, потом сам слёг. К утру начались судороги. Посыльного за вами отправили, а вас в городе нет.

Я поднялся на крыльцо. Караульные впустили меня и снова сомкнули ружья за спиной. Озеров находился на той же кровати, где я осматривал его перед походом. Лицо осунулось, губы потемнели, повязку сорвали. Рана под скулой выглядела спокойной: сильного отёка, гноя и свежего кровотечения не было. Мейера уложили на лавку в соседней комнате. Его сюртук висел на спинке стула, рукава рубахи были закатаны, на столе лежали раскрытый футляр и пузырьки. Он до конца пытался понять, что происходит, но не успел. Кожа у него остыла, мышцы затвердели, а на пальцах остались бурые рвотные следы.

Злость захлестнула неожиданно. Злился я на себя, хотя и понимал, что убил обоих не я. Но будь я рядом, оба могли остаться в живых, вместе с реальной возможностью добраться до Петербурга и обосноваться там.

Со двора донёсся крик. Толпа ударила в ворота, караульные ответили руганью. Поручик рванулся к лестнице, но с улицы прозвучала команда, перекрывшая шум: прибыл Ефремов. Атаман вошёл во двор с двумя десятками доверенных казаков. Он не повышал голос и не пытался перекричать площадь. Первых зачинщиков вытащили из толпы, остальных оттеснили от ворот древками пик.

— По домам разойтись, — приказал Степан Данилович. — Через четверть часа на улице останутся караулы и те, кому разрешено службой.

Кто-то потребовал общего круга. Ефремов повернул голову в сторону крика и велел сотнику записать имя. Второго требования уже не прозвучало.

— С заката по улицам пустить конные пары. Возле кабаков поставить людей, переправы закрыть до утра. Сходки больше пяти человек разгонять, оружие у спорщиков отбирать.

Площадь начала пустеть. Казаки уходили медленно, продолжая оглядываться, однако открыто спорить никто не решился. Через несколько минут возле ворот остались караул и старшины. Ефремов поднялся в комнату и остановился между телами, сняв шапку.

— Живым обещал оставить, — произнёс он.

— От раны майор не умер. Мейера убило то же самое.

— Ты уверен, что это яд?

— Очень похоже. Требуется осмотр изнутри.

Поручик вскинулся. Мысль о вскрытии начальника оказалась для него страшнее смерти.

— Премьер-майор состоит на государевой службе. Я не позволю резать его тело без приказа Военной коллегии.

— Если отправите в Петербург два закрытых гроба и рассказ о внезапной болезни, оттуда пришлют людей искать правду, — сказал я. — Они приедут с солдатами, пушками и готовым подозрением. Смерть офицера при исполнении легко сочтут убийством по воле всего Войска Донского.

Ефремов медленно провёл ладонью по усам. Для Петербурга цепочка выглядела слишком стройной. Столица могла потребовать выдачи старшин, прислать следственную комиссию и подкрепить её полками. Среди казаков хватало людей, которые встретили бы такой отряд выстрелами ещё на подходе.

— Что получишь после вскрытия? — спросил Ефремов.

— Причину смерти, примерное время и способ отравления. Если повезёт, найду сам яд.

— Делай. Поручик будет смотреть, писарь запишет каждое слово.

Атаман приказал запереть дом и никого не выпускать. Под охрану взяли поваров, слуг, распорядителя припасов и двух казаков, стоявших ночью у дверей.

Работу начали с Мейера. Доктор умер позднее, его тело сохранило больше признаков. Писарь сидел у окна и бледнел с каждой фразой, которые я произносил полушёпотом.

Желудок и верхняя часть кишечника оказались резко воспалены. На слизистой виднелись кровоизлияния и участки повреждённой ткани. Такие изменения могли дать едкая жидкость, тяжёлая инфекция или сильный минеральный яд.

У Озерова картина повторилась. Его рана оставалась чистой, оболочки мозга не были затронуты, внутри черепа отсутствовали кровоизлияния, способные объяснить внезапную смерть. Оба организма разрушил один процесс, начавшийся с желудка.

Поручик рассказал, что вечером майор ел жареную рыбу, кашу и хлеб. Ту же пищу получили охранники, повар и писарь; никто из них не заболел. После ужина Озеров велел принести крымского вина, чтобы выпить за скорое возвращение войска с победой.

Мейер сначала отказался, потом позволил себе один кубок. Через несколько часов у обоих начались жжение во рту, рвота, резь в животе и сильная жажда. Доктор успел дать воду и растёртый уголь, однако сам вскоре потерял возможность работать.

— Где бутылка и кубки? — спросил я.

Поручик показал на ящик возле печи. Стеклянная бутылка лежала завёрнутой в холст, рядом стояли два серебряных кубка. Кто-то предусмотрительно собрал всё после смерти.

На дне оставалось несколько мутных капель и белёсый осадок. Я смешал их с крупинками древесного угля, переложил в железную ложку и нагрел над свечой, удерживая лицо в стороне. В воздухе появился слабый чесночный запах. Это мало что доказывало, да и спектрометрию провести я сейчас не мог.

— Причиной смерти стал минеральный яд, с большой вероятностью мышьяк, — продиктовал я писарю. — Его добавили в вино перед подачей. Оба выпили из одной бутылки, первые признаки появились в одинаковое время. Рана премьер-майора к смерти отношения не имеет.

Поручик перекрестился. Ефремов стоял возле двери и не шевелился.

— Кто принёс вино? — спросил он.

Распорядителя припасов ввели в комнату. Тот дрожал так сильно, что не смог сразу поклониться. Бутылку он выдал по записке Мейера из запертого сундука, а наверх её отнёс казак Андрей Птахин, приставленный к гостевому дому.

— Где он?

— После обеда домой ушёл. Сказал, живот прихватило.

Ефремов только глянул на одного из бойцов, как двое сразу побежали за Птахиным.

Я накрыл тела полотном и вымыл руки с щёлочью, понимая, что если потребуется срочная операция, то трупный яд добавит мне погибших пациентов.

— Нападавшие знали, где нас оставить, — сказал я атаману. — В городе в это же время убивают Озерова и единственного врача, способного подтвердить, что майор поправлялся. Оба дела требуют людей среди казаков.

— Ты считаешь, что это один замысел?

— Нападение на проверяющего заставило вас послать две сотни в степь. Город лишился части надёжных бойцов, Озеров остался без меня, а убийца получил время. Слишком много удачных совпадений.

Ефремов подошёл к окну. На улице уже темнело, по площади двигались первые конные патрули.

— Кому это выгодно?

— Тем, кто хочет полного отделения Дона от России. Мёртвый государев офицер вызовет ответ Петербурга. Следственная экспедиция, аресты и солдаты дадут крикунам доказательство, что столица пришла отнять последние вольности. После первой крови они получат людей, которые вчера ещё не собирались бунтовать.

— Обвинение тяжёлое.

— Поэтому я пока обвиняю замысел. Точные имена необходимо ещё получить.

Ефремов обернулся. В его лице впервые за весь вечер появилась усталость.

— Птахина приведут. Ты займёшься им утром вместе с есаулом.

— К утру тот, кто заказал убийство, узнает о поисках и уйдёт. Птахин может умереть раньше, чем заговорит.

— Город закрыт. Каждый выезд держат мои люди.

— В хуторе нас тоже держали люди, выбранные войсковым начальством.

Ефремов несколько секунд смотрел мне в глаза. Затем велел отдыхать и не лезть в дело одному. Формально это звучало приказом, хотя прямого запрета я не услышал.

Казаки вернулись без Птахина. Его дом оказался пуст, соседи видели хозяина возле рыбных рядов уже после полудня. Жена с детьми два дня гостила у родни на другом берегу. Я попросил Степана Кривого прислать ко мне мальчишку, который разносил воду возле пристани. За медную копейку тот вспомнил человека, похожего на Птахина: казак купил лепёшку, долго смотрел на переправу, затем вошёл в кабак возле старого причала.

Докладывать Ефремову означало потерять ещё час. Его люди обыскивали город по дворам, а Птахин сидел в месте, где легко раствориться среди рыбаков и лодочников. Я взял медицинскую сумку, накинул чистый кафтан поверх перевязки и пошёл к причалу.

Ночь уже легла на протоки. На перекрёстках горели факелы, конные пары останавливали прохожих, из закрытых кабаков доносились приглушённые голоса. Город подчинился приказу атамана, но под этой тишиной продолжал жить страх.

Птахин нашёлся за последним столом. Коренастый казак лет тридцати пяти сидел спиной к стене, пил пиво и держал правую руку возле пояса. Внешность совпадала с описанием распорядителя: рыжая борода, рассечённая бровь, серебряная серьга.

Я сел напротив. Он узнал меня раньше, чем я назвал имя.

— Лекарь пришёл брюхо лечить?

— Ты подал Озерову бутылку крымского вина. Теперь майор и доктор Мейер мертвы.

Птахин отпил из кружки. Глаза быстро проверили дверь, окно и людей возле стойки.

— Подавал. Мне велели, я отнёс. Дальше спрашивай у покойников.

— Кто передал бутылку после погреба?

— Пошёл вон, пражанин. Пока своими ногами ходишь.

Он поднялся, оставил на столе монету и двинулся к задней двери. Я пошёл следом. За кабаком тянулся узкий проход между сараями. Птахин пропустил меня до середины, затем развернулся и выхватил нож. К этому я был готов, хотя и понимал, что после резни на хуторе нахожусь не в лучшем виде.

Я отступил от первого выпада, позволил клинку пройти возле груди и бросил в лицо Птахину горсть порошка из раскрытого пакета. Обычная печная зола попала в глаза. Казак выругался и вслепую рубанул ножом воздух. Я увернулся и врезал по рукам сумкой. Птахин удержал оружие, но мне хватило мгновений его замешательства, чтобы прижать руку к стене и выхватить иглу, прижимая ту к внутренней стороне локтя.

Птахин обмяк раньше, чем успел закричать. Боль прошла от локтя до пальцев раскалённым разрядом, нож упал в грязь. Я слегка изменил угол иглы, и ноги у него подкосились.

— Дёрнешься, рука может остаться плетью, — тихо сказал я. — Идёшь впереди, держишь ладони на виду.

Похоже, уверенности во мне было достаточно для того, чтобы казак послушался. На соседнем дворе стояла брошенная телега, прикрытая окровавленным холстом. Я заставил Птахина забраться под него, привязал запястье к борту и повёз через две улицы к своему дому.

Патруль остановил нас возле площади. Я показал красную повязку и сказал, что везу умершего с хутора. Патрульные лишь кивнули и посторонились.

Дома Птахин попытался броситься к двери. Я затянул верёвку на его локтях, посадил на низкую скамью и привязал ноги. Иглу вынул, проверил движение пальцев и положил инструмент на стол.

— Атаман велел тебя искать. Можешь рассказать мне сейчас или утром говорить перед старшинами.

— Тогда утром и поговорю.

— До утра тебя убьют. Люди, заказавшие Озерова, уже знают, что бутылку подавал ты. Им достаточно поджечь мой дом или пустить пулю через окно. — Я приложил палец к голове и сделал жест выстрела.

Птахин усмехнулся, однако взгляд скользнул к ставням. Первый страх появился, им я и поспешил воспользоваться, решив, что сейчас лучший момент для того, чтобы дать понять казаку, что именно я контролирую начало боли и её конец.

Я поставил перед Птахиным миску воды, позволил сделать два глотка и отодвинул. Потом положил ладонь на его онемевшие пальцы и подробно объяснил, какие мышцы перестанут двигаться, если игла войдёт чуть глубже.

— Ты лекарь, — пробормотал он. — Людей спасать должен.

— Сегодня я спасал людей, которых ты оставил умирать на хуторе. Потом вскрывал человека, давшего мне шанс попасть в Петербург. Терпение кончилось.

Птахин отрицал связь с нападением. Я спрашивал, кто передал бутылку, где лежал порошок, сколько заплатили и каким знаком подтвердили приказ. На первые вопросы он отвечал руганью, затем начал путаться. Он утверждал, что сам забрал вино из сундука. Через минуту проговорился о человеке с ключом. Сказал, что бутылка всё время была запечатана, потом упомянул новый воск на горлышке.

Я возвращал его к каждому противоречию. Когда он замолкал, игла касалась кожи возле локтя. Второй раз вводить её глубоко не пришлось.

Через час Птахин попросил воды. После третьего глотка он назвал сумму: двадцать рублей серебром, больше его годового дохода. Половину получил заранее, остальное обещали после смерти Озерова.

— Кто заказал?

Он закрыл глаза:

— Если скажу, меня нигде не спрячут.

— Если промолчишь, до рассвета не доживёшь. Имя даст тебе единственный шанс попасть под охрану Ефремова. Иначе ни я, ни атаман тебе жизнь не спасём.

Птахин долго слушал звуки за стенами. По улице прошёл патруль, копыта отстучали возле ворот и стихли. В сенях скрипнула половица. Птахин перестал дышать, а я повернулся к двери и увидел, как деревянная щеколда медленно поднимается снаружи.

Дверь рывком распахнулась, и человек шагнул внутрь. Он вошёл внутрь быстро, боком, занося за спину руку. Лицо скрывала надвинутая шапка, а низ закрывал шарф. Единственное, что я успел рассмотреть, — это блеск короткого клинка, что устремился мне в грудь.

Я рванул кафтан со спинки стула и бросился навстречу. Кинжал прошил плотную ткань, нападавший тут же дёрнул рукой, высвобождая оружие, но я отступил на шаг и со всей силы врезал ногой по стулу. Мебель врезалась нападавшему в колено, и тот вскрикнул, всплёскивая руками.

Я тут же метнулся к столу, но убийца уже высвободил оружие и ударил. Клинок прорезал рукав, рана тут же обожгла предплечье, разбрызгивая кровь. Отступать в тесной комнате было некуда. За спиной стояла печь, справа сидел привязанный к скамье Птахин, слева нападавший уже отбрасывал стул, вновь идя вперёд.

Глиняная миска попала под пальцы сама, и я со всей силы ударил ей по кисти убийцы. Посуда раскололась, и осколок разрезал чужую ладонь, но пальцы оружие удержали. Второй рукой он схватил меня за ворот и потянул на хищное сверкнувшее острие.

Мы врезались в стол. Инструменты, кубок и свеча полетели на пол. Горящий огарок погас в луже воды, комната провалилась в темноту, где остались тяжёлое дыхание и скрежет сапог.

Нападавший давил клинком снизу. Я держал его запястье обеими руками, чувствуя, как лезвие режет кафтан возле живота. Я отпустил одну ладонь и ткнул большим пальцем туда, где находился глаз. Он дёрнул головой. Палец попал в щёку, ноготь содрал кожу, зато давление на миг ослабло. Я ударил лбом в лицо. Хрустнул нос, на губы брызнуло горячее. Человек отшатнулся, потянул меня за ворот и вместе со мной рухнул на стол.

Доски под нами треснули. Столешница съехала, ударила Птахина по коленям и опрокинула скамью. Пленник упал набок, связанный по рукам и ногам. Он закричал, когда тяжёлый край прижал ему пальцы.

Я оказался сверху и попытался вдавить руку с кинжалом в пол. Незнакомец ударил коленом между ног. Воздух вышел одним хрипом, тело согнулось, а рукоять ножа врезалась в висок.

Перед глазами вспыхнул белый круг. Следующий удар пришёлся в рот. Губу разорвало о зубы, кровь заполнила язык. Я покатился по полу, ударился плечом о печь и услышал, как человек поднимается.

В темноте звякнул металл. Нападавший наступил на щипцы, выругался сквозь зубы и выдал себя. Я нащупал возле печи полено, махнул на звук и попал по ноге. Он рухнул на одно колено. Я ударил ещё раз, целя в голову, но полено встретило выставленное предплечье. Кинжал полоснул по дереву, срезал длинную щепу и едва не достал пальцы.

Я пополз вдоль печи. На сундуке у дальней стены лежал пистоль Коршунова. После возвращения из степи я прочистил ствол, зарядил оружие и оставил рядом с пороховницей. До него было четыре шага через комнату.

Нападавший понял направление. Он бросился наперерез, поймал меня за сапог и дёрнул назад. Подбородок ударился о пол, зубы клацнули. Кинжал вошёл в половицу перед лицом и вырвал щепу.

Я пнул каблуком. Первый удар попал в плечо, второй — в подбородок. Хватка ослабла. Я подтянул колено, развернулся и врезал подошвой в разбитый нос.

Человек отлетел к Птахину. Тот лежал возле скамьи, прижав связанные руки к груди. Нападавший схватил его за ворот, рывком поднял и прикрылся пленником.

— Убей его! — прохрипел Птахин. — Чего ждёшь?

Ответа он не получил. Кинжал один раз прошёл возле его запястий. Верёвка натянулась, несколько волокон лопнули. Нападавший толкнул пленника на меня и пошёл следом.

Птахин врезался плечом в грудь. Мы упали. Связанный казак бился, мешая подняться, а над его спиной уже появилась рука с клинком.

Я поймал первое, что попалось под ладонь, и ударил. Медная кружка смялась о висок нападавшего. Он качнулся, но сразу ударил рукоятью мне в скулу. Кинжал опустился снова. Я перекатился вместе с Птахиным. Остриё вошло в его кафтан возле бока, прорезало ткань и кожу. Пленник заорал, дёрнулся так сильно, что сбил убийцу с ног.

Все трое сплелись на полу. Птахин пытался выбраться, нападавший тянул из-под него руку с ножом, я бил локтями и коленями во всё, до чего мог дотянуться. В комнатной тесноте исчезли стойки, красивые движения и возможность выбрать направление. Остались ногти, зубы, кровь на досках и задача пережить следующую секунду.

Моя ладонь нащупала горлышко бутылки. Я схватил её за дно и ударил сбоку. Стекло лопнуло о лицо нападавшего. Он откинулся, зажал глаз и впервые закричал. По щеке потекла кровь, в коже торчали осколки.

Я сбросил Птахина и поднялся на четвереньки. До сундука оставалось два шага. Позади заскребли сапоги. Кинжал вошёл в левое плечо возле ключицы. Удар получился скользящим, лезвие прошло под кожей и вышло через рукав, однако боль обожгла всю руку. Нападавший рванул нож на себя, расширяя рану. Я развернулся и ударил обломком бутылки.

Зазубренное стекло распороло ему предплечье. Пальцы разжались, кинжал укатился под лавку. Человек посмотрел на пустую ладонь, потом на меня и бросился головой вперёд.

Мы ударились о сундук. Крышка распахнулась, бельё и свёртки посыпались на пол. Пистоль соскользнул с края, ударился о доски и остановился под табуретом. Нападавший обхватил меня за пояс. Я бил бутылкой по спине, пока в руке не осталось одно горлышко. Кафтан на нём стал мокрым, но хватка только крепла. Он поднял меня и швырнул в стену.

Полка сломалась. Горшки посыпались на голову и плечи, один разбился о затылок. Я рухнул рядом с табуретом, не понимая, где верх.

Человек наклонился за кинжалом. Левый глаз заливала кровь, нос превратился в красную массу, из разрезанного рукава капало на пол. Он нашёл клинок и выпрямился. Мои пальцы легли на рукоять пистоля. Я выдернул оружие из-под табурета, взвёл курок и направил ствол от пола. Нападавший увидел движение слишком поздно. Он успел сделать шаг и занести кинжал.

Выстрел оглушил комнату. Пламя вырвалось почти у его груди. Пуля вошла слева от грудины, разбила рёбра и вышла возле лопатки вместе с клочьями ткани и кровью. Человека отбросило на столешницу. Он ударился спиной, сполз на колени и попытался вдохнуть.

Воздух выходил из раны с влажным свистом. Нападавший посмотрел на меня здоровым глазом, прижал ладонь к животу и медленно завалился на бок.

Я продолжал держать разряженный пистоль. Уши заложило, комната двигалась короткими толчками. Сквозь пороховой дым проступали перевёрнутая мебель, тёмные пятна на стене и ноги убитого.

Он больше не шевелился. Кровь растекалась под телом и затекала между половицами. Я поднялся, держась за сундук. Левая рука висела тяжело, пальцы скользили по мокрому рукаву. Требовалось убедиться в его смерти и в том, что Птахин доберётся до атамана.

Как оказалось, пленник сидел возле опрокинутой скамьи. Перерезанная верёвка ещё держала запястья, хотя между руками появилось достаточно места. Он смотрел на мёртвого и тяжело дышал.

— Имя повтори, — потребовал я. — Перед кем получил деньги?

Птахин перевёл взгляд на меня. В нём исчез прежний страх. Я сделал шаг к нему и увидел движение за своим плечом в отражении медного таза. Что-то тяжёлое ударило в затылок. Боль даже не успела прийти. Пол поднялся навстречу, свет погас, и я провалился в темноту. Сознание вернулось вместе с ведром холодной воды.

Вода ударила в лицо, залила нос и рот, прошла под рубахой. Я захлебнулся, перевернулся на бок и упёрся ладонями в мокрый пол. Желудок сжался, перед глазами заплясали чёрные точки. Холод заставил тело вспомнить дыхание.

— Дыши, пражанин, — сказал Фёдор. — Если помер, скажи сразу. Я второе ведро зря таскать не стану.

Он стоял надо мной с пустой бадьёй в здоровой руке. Левое плечо было перетянуто моей повязкой, рукав висел свободно. Лицо осунулось после дороги и операции, зато ругаться рана ему не мешала.

Я сел. Комната качнулась и медленно вернулась на место. Во рту стоял вкус крови, пороха и колодезной воды.

— Сколько времени?

— Солнце час как поднялось. Я пришёл узнать, жив ли ты после вчерашнего, а калитка открыта. В доме бойня, хозяин валяется возле сундука. Решил, что вода быстрее молитвы.

Я поднял руку к затылку. Волосы слиплись, под пальцами обнаружилась длинная припухлость и рваная рана. Прикосновение отдалось болью в глазницах. На ладони осталась свежая кровь.

Пальцы двигались одинаково, речь сохранялась, правую и левую стороны я различал. Это успокаивало лишь отчасти. Тошнота, головокружение и потеря сознания после удара по затылку означали серьёзную травму. В моём времени меня уложили бы на томографию и оставили под наблюдением. Здесь рядом стоял раненый казак с ведром.

— Меня рвало?

— На полу и без тебя грязи хватает. Когда нашёл, ты дышал ровно. Зрачки одинаковые, я проверил, как учил. Разбудить не смог.

— Сколько я лежал, не знаешь?

— Никто не видел. Соседка слышала выстрел глубокой ночью, но выходить побоялась. После атаманского приказа люди сидят по домам и ждут.

Я осторожно ощупал края раны. Кость под ними оставалась твёрдой, явной ступеньки или подвижных обломков не было. Это ещё ничего не доказывало, однако давало возможность подняться.

Фёдор сунул мне под руку перевёрнутый табурет. Я встал со второй попытки. Боль прошла от затылка к вискам, желудок снова подкатил к горлу.

— Сиди, — приказал он. — Сам вокруг посмотрю.

— Сначала плечо.

Я снял разрезанный кафтан и осмотрел рану возле ключицы. Кинжал прошёл по касательной через кожу и верхний слой мышцы. Кровотечение почти остановилось, сосуды и сухожилия уцелели. Фёдор промыл порез остатками чистой воды, приложил сложенное полотно и затянул повязку.

Получилось грубо, но надёжно. Я заставил его снять собственную повязку. Рана после извлечения стрелы выглядела воспалённой по краям, гноя и красных полос пока не было. Новую перевязку он терпел молча, бросая взгляды на разгромленную комнату.

При дневном свете последствия схватки выглядели хуже. Стол лежал на боку, полку сорвало со стены, осколки посуды хрустели под сапогами. На печи, сундуке и половицах темнели брызги. В стену вошла пуля или кусок раздробленной кости, оставив выбоину в штукатурке.

Тела не было. Возле сломанной столешницы осталась широкая лужа крови. От неё к двери тянулся смазанный след, местами прерывавшийся там, где тяжесть поднимали над полом. На косяке отпечаталась красная ладонь.

Пистоль лежал возле моей ноги со спущенным курком. Ствол покрывала копоть. Я поднял его и вспомнил грудь нападавшего в огне выстрела, рваную выходную рану и свист воздуха.

— Он был мёртв, — сказал я. — Пуля прошла через грудную клетку. С таким ранением отсюда не уходят.

— Сам не ушёл, — согласился Фёдор. — Его вытащили.

Ночная кровь сохранила направление. Мы прошли в сени, затем во двор. На пороге след расширился: тело зацепилось за доску, и тот, кто тащил, перехватил его. Возле калитки земля была вытоптана.

Дальше начиналась сухая улица. На пыли виднелась борозда до угла забора, после неё след обрывался возле двух глубоких колей. Убийцу погрузили на телегу или перебросили через неё. Колёса ушли к рыбным рядам, где за ночь прошёл десяток повозок.

— В одиночку мёртвого мужика до улицы дотащить можно, — произнёс Фёдор. — Дальше телега. Значит, либо Птахин заранее знал, где её искать, либо снаружи ждали.

Я вернулся в комнату. Возле скамьи валялись верёвки, которыми связывал пленника. Один виток оказался разрезан, остальные растянуты и перепутаны. На узле осталась кровь с содранных запястий.

Воспоминание вернулось рывком. Кинжал проходил возле рук Птахина, волокна лопнули. После выстрела я смотрел на мёртвого и решил, что опасность закончилась. Пленнику хватило нескольких секунд, чтобы освободиться и подобрать тяжёлый предмет.

На полу возле сундука лежал железный пестик от ступки. Один конец покрывала кровь и несколько волос.

— Этим ударил, — сказал Фёдор. — Хорошо приложил.

— Я сам дал ему время.

— Ты сам притащил убийцу государственного офицера в свой дом, один его допрашивал, дверь толком не запер и дождался ещё одного убийцы. Если собираешься перечислять глупости, до обеда не закончим.

— Дверь была заперта.

Фёдор подошёл к щеколде. Дерево оставалось целым, на петлях и косяке не нашлось свежих следов. Поднять её снаружи можно было тонким ремнём или проволокой через широкую щель.

Такую хитрость знали многие. Тревожило другое: нападавший вошёл уверенно, в тёмной комнате сразу увидел меня и Птахина, затем попытался освободить пленника. Он пришёл не грабить.

— Что Птахин успел сказать? — спросил Фёдор.

— Почти всё нужное. Сколько получил, кто передал деньги, где встречались. Он назвал человека из войскового начальства, который приказал отравить Озерова.

Фёдор перестал рассматривать дверь. Весёлости в его лице больше не осталось.

— Кого он назвал?

— Имя скажу Ефремову. Птахин мог соврать, спасая себя, и мог назвать человека, на которого ему указали заранее. Если повторять обвинение каждому встречному, настоящий заказчик узнает раньше атамана.

— Мне доверяешь меньше Птахина?

— Тебе доверяю достаточно, чтобы не делать следующей мишенью. Человек, названный пленником, мог распоряжаться казаками во время похода. Он знал, где оставят раненых, когда мы окажемся далеко от города, и сколько людей останется возле Озерова.

Фёдор выругался тихо и длинно. Он понял, насколько коротким стал список.

— Один он всё это не устроил.

— Птахин получил вино от посредника. Нападавший вошёл после патруля. Потом кто-то подал телегу и помог убрать тело. В городе действует несколько человек.

— И ты решил полезть к ним один.

— Я собирался доставить Птахина атаману.

— После того как сам его украл у атаманских людей.

Спорить с этой формулировкой оказалось трудно. Вчера мне требовалась скорость. Утром остались разбитая голова, исчезнувший свидетель и дом, который выглядел местом пьяной резни.

Я заставил себя пройти по комнате ещё раз. Нападавший потерял нож возле Птахина, затем нашёл его перед последним броском. После выстрела клинок оставался рядом с телом. Тот, кто убирал мертвеца, мог забрать оружие, но в темноте и спешке легко пропустить.

Под лавкой лежали щепки, черепки и смятая кружка. В дальнем углу, за ножкой шкафа, поблёскивал металл.

Я опустился на колени. Голова сразу закружилась, пришлось ухватиться за стену. Фёдор отодвинул шкаф сапогом и поднял кинжал.

Клинок был короче ладони с пальцами, обоюдоострый, широкий у основания и резко сужающийся к концу. Простая перекладина почти не выступала за края. Рукоять изготовили из тёмного рога, закрепили двумя медными заклёпками и обмотали возле навершия красным шнуром.

Фёдор вытер лезвие о тряпку, повернул к свету и нахмурился.

— Калмыцкая работа.

— Слишком удобно, — сказал я.

— Нож настоящий.

— Настоящий калмыцкий кинжал мог купить казак, взять в бою или снять с пленного. Убийца Озерова использовал мышьяк, подменил воск на бутылке и выбрал время, когда лекарь ушёл из города. Его люди умеют заметать следы. Такой человек не оставит оружие с подписью, если только подпись ему не требуется.

Фёдор снова посмотрел на насечку. После нападения на обоз, степной ловушки и ночного штурма ещё один калмыцкий след складывался в слишком аккуратную цепь. Любой следователь из Петербурга охотно поверил бы, что майора преследовали люди отколовшегося зайсанга, а казаки стали случайными жертвами.

В этой версии отсутствовал человек, приказавший оставить хутор. Не требовались сообщники среди караулов, отравитель в гостевом доме и телега, ожидавшая возле моей улицы. Кинжал закрывал все неудобные вопросы одним понятным врагом.

— Подстава, — заключил Фёдор.

— Возможно. Ефремову покажем и клинок, и верёвки. Ещё требуется найти патруль, который должен был пройти здесь после выстрела.

— Я пришёл от Степана Кривого через площадь. Ночной караул менялся возле собора. Там узнаем.

Я завернул кинжал в чистую тряпку и положил в сумку. Пестик трогать не стал: кровь на нём высохла, а в Черкасске всё равно не существовало способа доказать, чьи волосы прилипли к железу. Для Ефремова хватит осмотра дома и моего разбитого затылка.

Перед выходом Фёдор заставил меня выпить воды и съесть половину лепёшки. Тошнота осталась, пища удержалась. Это позволило идти, хотя каждый шаг отдавался в голове глухим ударом. Дом заперли снаружи и предупредили соседку, чтобы никого не впускала. Она перекрестилась, посмотрела на окровавленную одежду и спросила, требуется ли позвать священника.

— Пока позовите Степана Кривого, — ответил я. — Пусть придёт с двумя людьми, ничего внутри не двигает и ждёт атамана.

Улицы Черкасска жили настороженным утром. Рыбные ряды открылись наполовину, возле колодцев говорили шёпотом, конные патрули проверяли дворы. Смерть Озерова уже перестала быть слухом. Люди знали про яд, мёртвого немца и закрытые переправы, каждый добавлял к истории своего виновника.

Мне хотелось идти быстрее. Тело сопротивлялось: земля временами уходила вбок, яркий свет резал глаза, под повязкой возле ключицы пульсировала рана. Фёдор держался слева, чтобы подхватить здоровой рукой, и делал вид, что просто идёт рядом.

До атаманского дома оставалось две улицы, когда впереди показался конный разъезд. Шестеро казаков ехали со стороны восточных ворот, ведя в поводу осёдланную лошадь без всадника. Во главе находился Андрей Коршунов.

Он увидел нас, поднял ладонь и направил коня поперёк улицы. Под правым глазом у него темнела бессонная тень, пистоль лежал на коленях.

— Борис, тебя ищут люди Ефремова. У тебя что с головой?

— Потом. Птахин ушёл из моего дома. Рыжая борода, рассечённая бровь, серьга в левом ухе. Одежда в крови, руки стёрты верёвкой.

Коршунов переглянулся с казаками. Несколько лиц сразу стали внимательнее.

— Значит, это был он.

— Кого вы видели?

— На рассвете рыбак возвращался из камышей возле старой протоки. За восточной стеной встретил человека с окровавленным кафтаном. Тот вёл телегу, сверху лежала рогожа. Рыбак окликнул, человек бросил телегу, снял коня и ушёл к сухой балке.

— Лицо разглядел?

— Рыжая борода и серьга. Ещё руки в крови. Рыбак решил, что перед ним убийца майора, и добрался до ворот. Мы нашли телегу. Под рогожей кровь, стекло и след от тела, самого тела нет.

Птахин выбрался из города до смены караула. За стеной он избавился от трупа или передал его сообщникам, затем потерял телегу из-за случайного свидетеля. Если доберётся до проток, лодки или тайного укрытия, искать придётся неделями, и удачный результат совершенно не гарантирован.

— Давно ушёл?

— Около часа назад. След свежий. Двое моих уже пошли впереди.

Я схватился за луку пустого седла. Коршунов посмотрел на повязку, мокрые волосы и руку, которой я держался за коня.

— Ты никуда не едешь.

— Я знаю Птахина в лицо и могу заставить его говорить. Живым он нужен сильнее, чем мёртвым.

— С такой головой ты с коня свалишься.

— Тогда привяжете к седлу. Птахин назвал заказчика убийства Озерова. Если его догонят люди заговорщиков, свидетель исчезнет окончательно.

Последняя фраза решила спор. Коршунов спрыгнул, затянул подпругу на запасной лошади и помог мне подняться. Мир качнулся вместе с седлом, затем выровнялся. Карай оставался у Коршуновых, поэтому подо мной оказался незнакомый гнедой мерин, спокойный и широкий в спине.

Фёдор уже выбирал себе коня у замыкающего казака. Раненой рукой он почти не пользовался, зато в седло поднялся быстрее меня.

— Ты остаёшься, — сказал я.

— После прошлого раза один ты уже остался. Дом до сих пор отмывать придётся.

Коршунов развернул разъезд к воротам. Один казак поскакал к Ефремову с коротким донесением, остальные проверили пистоли и ослабили сабли в ножнах.

За стенами начиналась сухая дорога. На пыли отпечатались свежие подковы, след уходил к низким холмам и заросшей камышом балке. Я прижал сумку с завёрнутым кинжалом к боку и наклонился к гриве. В голове билось имя, которое успел назвать Птахин. Теперь между ним и атаманом оставались несколько вёрст, беглый свидетель и люди, уже дважды сумевшие убрать своих.

Коршунов поднял руку. Кони сорвались с места, и городская стена покатилась назад.

Мерин быстро показал, за что его оставляли при разъезде. Норов у него был ровным, и мне даже удавалось держаться на его спине, даже когда перед глазами расплывалось пятно.

— Если свалишься, потеряем время и тебя. Возвращайся, мы его сами схватим, — заявил Коршунов, видя моё состояние.

— Вы его в лицо не знаете. Рыжих бород на Дону хватает.

Коршунов дёрнул щекой, сдерживая ругань. Он мог приказать человеку развернуть моего коня, но имя заказчика убийства остановило его и на этот раз.

Впереди ехали двое казаков, отправленных по следу раньше нас. Птахин торопился, оставляя глубокие отпечатки подков, сбитую траву и свежий навоз, даже не пытаясь скрывать следы. У развилки он повернул в северную балку, хотя южная дорога быстрее выводила к протокам, где скрыться было не так сложно.

— Может, нас ведёт?

— За ним уже двое идут. Двигаемся дальше, — ответил Фёдору Коршунов.

На хуторе женщина с двумя детьми сообщила, что Птахина встретили трое казаков. Один носил синий башлык и ехал на коне с белой мордой. Четверо всадников спокойно направились через лес, уже не опасаясь погони.

У входа в лог я предложил ждать людей Ефремова. Понятный след, условный свист и встречающие складывались в ловушку.

— За час Птахин доберётся до лодки, — ответил Коршунов. — На воде мы его потеряем.

— Заговорщики провели телегу через закрытый город, дали ему коня и выставили людей. Их больше, чем мы видим.

Предложение Фёдора разделиться пришлось отвергнуть почти сразу, а я чувствовал, как всё идёт прахом. Вместо короткой погони я оказался далеко от города, и если вернуться без Птахина, то так и останусь чужаком, а ещё вероятнее, что меня изгонят из города за такую ошибку.

Мы вошли под деревья цепью. Двое передовых двигались шагом. Один держал пистоль, второй наклонился к шее коня и рассматривал след. Коршунов ехал за ними, мы с Фёдором замыкали. И через несколько минут мы увидели между деревьями коня с белой мордой, рядом с которым на боку лежал человек в синем башлыке, а из спины его торчал нож.

Убитый был молод, лет двадцати пяти. Кровь на губах уже подсохла, кожа сохраняла тепло. Нож вошёл между рёбрами сзади и, вероятно, задел сердце или крупный сосуд.

— Один из тех, кто встретил Птахина, — сказал я. — Умер недавно.

— Между собой сцепились?

— Его ударили сзади. Он даже оружие не вынул.

Фёдор осмотрел землю и указал на следы. Три цепочки уходили дальше по логу.

— Отсюда три коня пошли дальше. Четвёртый стоит.

— Значит, Птахин ещё с двумя, — произнёс Коршунов. — Совсем близко.

Тело могло лежать здесь как приманка. Я поднял голову и увидел на склоне срезанную ветку. За ней мелькнуло что-то светлое.

— Ложись, засада!

Выстрел бахнул откуда-то сверху. Коршунов успел повернуться в последнее мгновение, и пуля прошла всего в нескольких миллиметрах от его лица, выбивая щепу из дуба за спиной. Но тут же зарявкали выстрелы с обеих сторон.

Передовой казак выгнулся в седле, из его груди вырвалась кровь. Второму пуля перебила предплечье, пистоль вылетел из руки.

Я рухнул за корни с мертвецом, стараясь разглядеть в дыму от выстрелов хоть что-то.

— К деревьям! — закричал Коршунов. — Справа трое! Слева вижу ещё!

Казаки отвечали по вспышкам. Противников оказалось гораздо больше четырёх: они заняли оба склона и стреляли сверху. Я прижался к дубу, поймал в дыму человека, целившегося в Коршунова, и разрядил пистоль. Оружие оглушительно треснуло в руке, и силуэт упал, всплеснув руками.

— Назад по логу! — приказал Коршунов. — Раненых забираем!

Оставшиеся кони метались. Фёдор поймал повод одного, здоровой рукой помог раненому забраться в седло. Пуля ударила в луку и сорвала кусок дерева.

Один из наших попытался вытащить передового с простреленной грудью. Я крикнул, что тот погиб, но казак поднял голову, и в это мгновение пуля влетела ему прямо в скулу. Но стрелки не останавливались: у них явно был запас стволов, поскольку палили словно и не переставая.

У меня подогнулись колени, и Фёдор потащил меня за ворот. Я заставил его отпустить: стрелки били по тем, кто двигался парой. Коршунов и последний невредимый казак прикрывали отход ружьями погибших.

Противники начали обходить. Между деревьями мелькали чекмени, слышались короткие команды на русском. Это окончательно убивало удобную версию о калмыцкой шайке.

— Птахин! — крикнул я. — Они уберут тебя следующим! Ты уже видел одного!

Ответил выстрел. Пуля ударила в землю возле сапога.

— Он слева! — сообщил Фёдор.

Я тоже увидел рыжую бороду за вязом. Птахин был без шапки, с перевязанными руками. Рядом стоял казак с ружьём и подталкивал его стволом. Видно, Птахин и тут оставался пленником.

— Андрей! Вон он, у кривого вяза!

Коршунов развернул ружьё, однако Птахин закрывал собой конвоира. Тот утащил беглеца выше по склону. Мы продолжили отход. Лог стал глубже, впереди показалась полоса яркого света. За последними деревьями лежала узкая поляна, дальше поднимался голый склон.

На поляне нас ждали пятеро. Двое стояли на колене с ружьями, ещё трое держались рядом с осёдланными конями. Они пропустили раненого казака на середину открытого места и выстрелили. Конь рухнул первым. Всадник перелетел через шею и остался лежать на спине. Второй выстрел ударил в дерево возле Фёдора.

Мы прижались к краю леса, чувствуя, как сзади приближаются остальные, закрывая ловушку. Коршунов быстро осмотрел склон, людей впереди и своих бойцов. На его лице появилась ясность человека, который уже принял неприятное решение.

— Фёдор, веди лекаря вправо. Там кусты идут по склону. Мы ударим в середину, отвлечём.

— Вместе прорвёмся, — ответил Фёдор.

— Вместе здесь ляжем. Борис знает имя. Он должен добраться до Ефремова.

Я вытащил саблю. Рука дрожала, клинок едва не задел ветку.

— Пойдём все вправо. Если двое останутся, их убьют за минуту.

— Приказ услышал?

— Я не твой казак.

— Поэтому можешь заткнуться.

Он сорвал с пояса запасной пистолет погибшего и сунул Фёдору. Последний невредимый казак проверил кремень на своём ружье, после чего встал рядом с Коршуновым. Сзади противник приближался уже совсем открыто, в их рядах я насчитал восемь, ещё пятёрка впереди, итого тринадцать только увиденных.

— Живым нужен лекарь! — крикнул кто-то сзади. — Остальных кладите!

Приказ изменил всё. Меня требовалось захватить, Коршунова и Фёдора разрешили убить. Значит, имя Поздеева в голове уже не являлось единственной причиной.

— Слышали? — спросил я. — В меня стрелять не станут. Используем это.

Коршунов повернул голову и снова посмотрел на стрелков. Он уже понял, к чему я веду.

— Что задумал?

— Выхожу первым и закрываю вас. Подпустим ближе, дадите залп. Потом бьём вправо и берём коней.

— Тебя свяжут раньше.

— Пусть попробуют.

Я не дождался разрешения. Вложил саблю в ножны, поднял руки и вышел из-за деревьев. На поляне стало тихо. Стрелки впереди держали ружья наготове, но стволы отвели от груди.

— Оружие брось! — приказал старший среди них. — Пистоль и саблю на землю!

— Пистоль разряжен. Сабля в ножнах. Подходи и забирай.

— Сам бросишь.

— Тогда стойте до вечера. Вашим сзади хочется закончить быстрее.

Старший выругался и махнул рукой. Двое пошли ко мне, держа в руках сабли, а стрелки сместились так, чтобы видеть края леса. Голова снова поплыла, поляна накренилась, и левый сапог зацепился за траву. Один из казаков ухмыльнулся и ускорил шаг, подойдя на три шага и оставляя товарища немного сзади и справа.

Я дождался, пока он потянет руку за пистолем, и ударил. Ладонь обхватила его запястье, и я рванул вниз, врезаясь лбом в лицо. Сам чуть не вырубился, однако засадник потерял равновесие, и я выдернул его саблю, отталкивая вперёд.

Спереди грохнули, и пуля пробила казака между лопаток. Второй, секунду назад уверенный в своих силах, шагнул вперёд, и в этот момент из леса ударил нестройный залп. Двух стрелков посекло, а казак предо мной дёрнулся от страха, за что тут же получил саблей по груди. Сталь взрезала одежду и брюхо, вываливая внутренности.

Я едва успел выхватить у него пистоль, как Коршунов призвал к атаке. Мы побежали вперёд, к правому краю поляны. Фёдор выстрелил на ходу, ранив кого-то из стоящих у лошадей, а я пальнул по стрелку, что выглянул из-за деревца. Не убил, но пуля вырвала шмат плоти из его руки.

Коршунов влетел в одного из предателей и с одного удара рассёк ему лицо. Я отбил выпад второго. Удар прошёл тяжело, кисть онемела. Казак оказался крепким, свежим и уверенным. Он сразу ударил снова, целясь в бедро.

Я отступил, пропустил лезвие рядом с ногой и полоснул его по руке. Порез вышел неглубоким. Противник развернул саблю и ударил гардой в лицо. Губы лопнули, и я чуть не рухнул, видя поднимающееся оружие. Выстрелить в меня его товарищи не могли, зато сабля решала проблему без всякого риска.

Фёдор врезался в него сбоку. Они покатились по траве. Раненая рука подвела Фёдора, казак оказался сверху и потянулся к ножу. Я ударил его саблей в шею. Клинок вошёл возле ключицы и застрял в кости. Пришлось наступить сапогом на грудь и выдернуть оружие. Кровь ударила на руки. Казак захрипел, попытался закрыть рану и быстро затих.

— Поднимайся! — крикнул я Фёдору.

У коней шла рубка. Коршунов с последним бойцом теснили троих, но сзади уже выбегали люди из леса. Пули свистели над поляной, стрелять в общей свалке было трудно.

Фёдор поднял саблю погибшего. Вместе мы ударили во фланг. Первый противник увидел нас и повернулся. Фёдор связал его клинок, я полоснул по животу. Ткань разошлась, следом раскрылась широкая рана. Казак рухнул, прижимая ладони к выпавшим петлям кишок. Меня едва не вырвало. Организм сохранил для этого силы, хотя ноги уже отказывались держать.

— На коней! — приказал Коршунов.

До ближайшего оставалось несколько шагов. Последний противник у привязи выстрелил почти в упор. Казак рядом с Коршуновым дёрнулся. Половину его шеи разорвало дробью или несколькими рублеными кусками свинца. Он упал, заливая траву.

Коршунов зарубил стрелка и схватил два повода. Фёдор добрался до третьего коня. Я сделал шаг к ним. Сзади налетел человек и ударил плечом. Мы упали рядом с мёртвым. Противник попытался придавить мне руку коленом. Я ткнул пальцами в глаза, получил кулаком в висок и на секунду потерял поле зрения.

Сабля лежала рядом. Казак увидел её раньше, потянулся и открыл бок. Я выхватил нож с его пояса и всадил под рёбра. Клинок вошёл мягко. Противник выгнулся, ударил меня локтем и обмяк, но тут же я почувствовал, как нечто тяжёлое сзади падает на голову. Боль даже не успела прийти, как тьма перед глазами завладела всем пространством вокруг.

Сознание возвращалось кусками. Меня перебросили животом через седло. Голова свисала с одной стороны, связанные ноги — с другой. Руки стянули за спиной, верёвка врезалась в запястья.

Каждый шаг коня бил ребром седла под живот. Меня тошнило, но пустой желудок выдавал только горечь. Я открыл глаза. Подо мной двигалась пыльная земля, сапог всадника временами касался плеча. Попытка поднять голову закончилась вспышкой боли.

— Очнулся, — сказал кто-то.

— Пускай. До пристани недалеко.

Я снова закрыл глаза и начал считать. Имя, место, год. Борис Петрович Сверидов. Дон. Тысяча семьсот шестидесятый.

Пальцы двигались. Ступни тоже. С правой стороны лица текла кровь, губа распухла. Резкая боль под затылком усиливалась при каждом толчке, однако сознание сохранялось. О Фёдоре и Коршунове я ничего не знал. На поляне они оставались живы. Люди Поздеева могли взять их в плен или добить после моего падения.

Я прислушивался к голосам. Вокруг ехало не меньше восьми человек, двое обменивались словами, называя друг друга знакомыми именами. Через некоторое время лес закончился. Солнце ударило по глазам, затем снова ушло за склон. Отряд двигался между холмами, выбирая низины.

Я повернул кисти. Узел был затянут профессионально, свободного хода почти не осталось. Верёвка на ногах проходила через лодыжки и колени. В таком виде побег существовал только в плохом приключенческом романе.

— Где Птахин? — спросил я.

Всадник ударил ладонью по затылку. Боль прошила тело до пяток.

— Молчи, пока разрешения не дали.

— Значит, уже убили.

Конь начал спускаться, и тут же показались узкие тропы, ведущие к воде. Меня сняли уже внизу, взявшись по рукам и ногам. Пристань пряталась в ложбине между холмами. Узкий рукав Дона подходил почти к склону. Его закрывали камышовые острова, отчего со стороны степи его нельзя было увидеть до последнего мгновения.

У берега стояли две длинные лодки и небольшой парусный струг. На песке лежали бочки, мешки, ящики с оружием. Выше разбили лагерь: пять костров, привязь для коней, несколько навесов.

Казаков здесь было не меньше трёх десятков. Часть лиц я мог видеть в Черкасске, но знакомых среди них не нашёл.

Меня бросили возле центрального костра. Плечо ударилось о землю, из раны возле ключицы снова пошла кровь.

Люди подходили посмотреть на пленника. Один узнал во мне лекаря Коршуновых, другой вспомнил операцию премьер-майора. Дружеского любопытства в голосах не было. Они рассматривали причину, из-за которой их замысел потребовал новых трупов.

— Где Коршунов и Фёдор? — спросил я.

— Скоро узнаешь, — ответил казак с рассечённым подбородком. — Если останется кому узнавать.

Он перевернул меня на колени и проверил узлы. Я осмотрел лагерь. У воды грузили мешки в струг, возле дальнего костра сидели вооружённые люди, на склоне стояли часовые.

Это был подготовленный путь отхода. Через рукав они могли выйти к большой воде, разделиться и уйти по станицам. Лагерь существовал заранее: сухие дрова, запас пищи, сменные лошади.

Птахин привёл нас к месту сбора. Его след использовали, чтобы выманить людей, знавших об отравлении, затем убрать их подальше от Черкасска. В стороне поднялся мужчина в дорогом тёмно-зелёном чекмене. Ему было около сорока, широкие плечи ещё не тронул возраст. Круглое лицо обрамляли коротко подстриженные усы, на пальце блестел тяжёлый перстень.

Казаки расступились. Мужчина подошёл без спешки и остановился напротив. Я знал имя, хотя видел его впервые.

— Михаил Поздеев, — сказал я.

Он слегка поднял брови и оглянулся на своих людей. Моё знание имени его удивило.

— Андрей Птахин всё-таки успел назвать. Я надеялся, что после вашего разговора он оставит хоть одну тайну при себе.

— Где он?

— Получил расчёт. Птахин оказался слабым человеком. Слабые люди сперва продаются, затем начинают бояться и продаются снова.

— Ты приказал отравить Озерова и Мейера.

— Озеров должен был умереть в степи. Калмыки плохо выполнили уговор, а ты появился возле обоза и сделал остальное ещё хуже.

Поздеев присел передо мной. Голос он не повышал, однако разговоры вокруг прекратились.

— Откуда ты взялся, Борис Петрович? Пражский лекарь, который говорит по-русски, знает латынь, режет людей без страха и командует обороной лучше половины сотников. Ефремов приютил тебя, Коршунов подарил коня, Озеров уже собирался писать о тебе в Петербург. За несколько недель ты оказался там, куда другие идут годами.

— Зависть слабовата для убийства государственного посланника.

— Зависть здесь ни при чём. Ты снова видишь отдельного человека и пропускаешь Войско. — Он поднялся и обвёл рукой лагерь. — Петербург далеко. Оттуда присылают бумаги, требования и людей, которые считают наши сабли. Им нужен Дон, когда начинается война. Им нужны наши кони, зерно, рыба и кровь. Когда война заканчивается, они вспоминают про суды, налоги и гарнизоны.

— Поэтому решил травить офицеров мышьяком?

— Поэтому мы решили остановить следующий шаг. Сегодня майор считает сабли. Завтра в Черкасске поставят постоянный полк. Послезавтра войскового атамана будут назначать без Круга, а казачий суд заменит чиновник, который ни разу не ночевал в степи.

— Озеров приехал с врачом и небольшой охраной. Для оккупации маловато.

Поздеев усмехнулся. Вокруг него никто не смеялся.

— Большая Россия всегда начинает с одного человека и бумаги. Потом бумага становится приказом, приказ приводит солдат. Ефремов думает, что удержит власть, если будет кланяться вовремя и платить нужным людям. Я хочу, чтобы Дон оставался у Войска.

— Ради этого подставил калмыков, убил своих казаков на хуторе и сегодня положил ещё несколько.

— На хуторе должны были погибнуть свидетели первого нападения. Ты превратил их в бойцов и удержал двор. Сегодня Коршунов мог остановиться у леса. Он выбрал погоню.

— Выбор удобный: всё, что сделали твои люди, стало виной убитых.

Поздеев посмотрел на кровь, проступившую через мою повязку. Его голос оставался спокойным.

— Ты человек другого порядка. Для тебя государство уже везде, от него нельзя отойти дальше следующей дороги. Здесь расстояние пока даёт свободу. Я эту свободу не отдам.

Он говорил убедительно. В другой ситуации часть его доводов стоило бы признать. Петербург действительно урезал донскую самостоятельность, использовал казачьи полки и всё плотнее подчинял Войско общим учреждениям. От свободы Поздеева пахло мышьяком, сгоревшим хутором и кровью на лесной поляне.

— Что дальше? — спросил я. — Убьёшь Ефремова, объявишь Кругу, что Дон отделяется, и позовёшь турок?

Казаки вокруг зашевелились. Поздеев поднял ладонь, останавливая возмущённые голоса.

— От России Дон уходить не собирается. Государыне служили и служить будем. Служба должна идти по старому праву: Войско само выбирает старшин, само судит своих людей и выставляет полки по договору. Петербург получает сабли, когда они нужны, и держит чиновников за нашей границей.

— Озеров мог согласиться?

— Озеров приехал считать имущество, людей и пушки. Таких посылают перед тем, как затянуть повод.

— Значит, не спрашивал.

— С Петербургом просьбы работают только тогда, когда за ними стоит сила.

— У тебя три десятка людей, две лодки и струг. До силы далеко.

Поздеев наклонил голову. Я задел что-то важное, но понять его выражение не успел.

— Здесь три десятка. В Черкасске больше. По станицам ещё больше. Одни знают весь замысел, другие выполняют отдельные просьбы и думают, что помогают Войску. Даже Ефремов пока не понимает, сколько его людей слушают иные приказы.

Эта фраза предназначалась мне перед смертью. Живым человеком с таким знанием Поздеев отпускать не мог.

— Зачем привезли сюда? — спросил я. — На поляне могли убить.

— Я хотел увидеть тебя. Из-за тебя спокойный план превратился в резню.

— Птахин всё равно бы проговорился.

— Птахин получил бы деньги и уехал. Страх появился у него после того, как ты вскрыл тела и назвал яд.

Поздеев снял с пояса пистолет. Оружие было дорогим: тёмное дерево, серебряная насечка, тщательно подогнанный замок.

— Ты возник на Дону неизвестно откуда и сразу полез туда, куда тебя не звали. Мне жаль терять умелого лекаря. Оставить тебя рядом уже нельзя. Двое казаков подняли меня под руки. Ноги после долгой верёвки затекли, я едва удержался. Меня протащили к ровному месту возле костра и поставили на колени.

Я посмотрел на склон. Часовые стояли на прежних местах. У реки грузили последние мешки. Спасения не было, времени оставалось на несколько вдохов.

— Ефремов узнает, — сказал я. — Старик на дороге передал, куда мы ушли.

— Бондарь до города не добрался.

— Женщина на хуторе видела нас.

— Она видела погоню за убийцей майора. К вечеру найдут тела в лесу. Решат, что вас перебила шайка Птахина, а тебя утащили к калмыкам.

Поздеев остановился передо мной. Один из людей схватил меня за волосы и заставил поднять голову.

Смерть уже приходила ко мне однажды. Тогда были белый свет операционной, кровь на перчатках и несколько секунд на понимание. Сейчас пахло костром и речной тиной, колени давил песок, связанные руки онемели.

Я думал о Фёдоре под мёртвым конём. О Коршунове с пулей в боку. О Максиме Фёдоровиче, который дождётся сына, и Наталье с младенцем, ради которых Коршунов когда-то привёз мне коня. Поздеев поднял пистолет. Дуло остановилось напротив моего лба.

— Прости, лекарь. Ты мог быть полезен, но выбрал не то время.

Большой палец Михаила лёг на курок и медленно взвёл его. Металл сухо щёлкнул.

С вершины холма стеганул выстрел. Казак, державший меня за волосы, дёрнулся и повалился на спину, выпуская меня. Я рухнул вперёд, успев подставить плечо. Почти одновременно с тем пистолет Позднева грохнул над головой. Пуля прошла рядом с ухом и выбила песок возле костра.

— С холма! К оружию! — закричал кто-то у навесов.

Над ложбиной раздался знакомый голос:

— За Войско! Бей изменников!

Я сначала не узнал силуэт, показавшийся на вершине, но потом понял, что это был Максим Фёдорович, за спиной которого показались всадники, что волной пошли вниз с оружием наперевес.

Первый нестройный залп прокатился над лагерем, выстрелами срубая мятежников. Поздеев отступил назад, а люди его ответили редкой стрельбой. Я ждал, что сейчас мятежный казак выхватит саблю и довершит казнь, но тот бросился назад.

— Струг отводить! — рявкнул он.

Двое казаков бросились ко мне. Один занёс саблю, целясь в шею. Я попытался уйти в сторону, связанные ноги подвернулись, и тело только перевалилось на бок. Выстрел пришёл откуда-то сверху. Казак с саблей остановился, посмотрел на тёмное пятно, расползавшееся по груди, и осел возле моих колен. Второй пригнулся за костром и разрядил ружьё в сторону холма.

Я узнал Коршунова по голосу раньше, чем увидел.

— Бориса живым! К воде их не пускать!

Человек за костром начал перезаряжать ружьё. Он откусил бумагу патрона, высыпал порох и потянулся за шомполом. Я попробовал подтянуть колени, но связанные ноги едва сдвинулись по песку. Казак заметил движение и опустил приклад мне на рёбра. Воздух вышел из груди, перед глазами потемнело.

— Лежи, лекарь. Скоро до тебя доберутся.

Он снова взялся за шомпол. Помешать второй раз я уже не смог. Руки за спиной онемели, ноги слушались плохо, голова раскалывалась после каждого резкого звука. Отчего — из-за канонады — я едва успевал различать происходящее.

От реки донёсся треск. Люди Поздеева столкнули струг с песка, но большое судно село кормой на мель. Гружёные мешки тянули его вниз. Несколько человек полезли в воду, толкая борт плечами.

Коршунов увидел это и повёл своих к пристани. Ему преградил путь высокий казак, что, к моему удивлению, крутил саблями в обеих руках. Но Коршунов действовал по-простому — увернулся от выпада и впечатал носок сапога бойцу в живот. Казак согнулся пополам, и тут же его затылок разошёлся надвое от упавшей на него сабли.

Фёдор добрался до костра. Казак с ружьём развернулся на звук и вскинул приклад. Фёдор выстрелил раньше. Пуля ударила врага в лицо, кровь брызнула на угли. Человек упал рядом со мной, придавив связанные ноги.

— Борис! Живой?

— Пока да. Поздеев уходит к воде!

Фёдор схватил мертвеца за ворот и стащил с меня. Освободить руки он не успел. Со стороны навесов налетел казак, ударил его плечом и опрокинул на песок.

Они сцепились вплотную. Раненой рукой Фёдор пользоваться не мог, противник навалился сверху и прижал его предплечьем за горло. Свободная ладонь потянулась к ножу.

Я попытался перекатиться к ним, однако тело отказалось двигаться. Оставалось смотреть, как лезвие выходит из ножен. Фёдор подбил опорную руку коленом, вывернулся, перехватил запястье и трижды ударил врага лбом в переносицу. Хруст я услышал даже сквозь стрельбу. Казак обмяк. Фёдор выхватил его нож и подполз ко мне.

— Голову убери. Верёвку задену.

Лезвие коснулось пут на руках. В этот момент возле костра разорвалась пороховая фляга. Пламя поднялось выше человеческого роста, горящие щепки ударили по земле. Фёдор закрыл лицо и прижался ко мне.

Со стороны реки протрубил короткий сигнал. Люди Поздеева начали отходить. Они отстреливались парами: один держал склон, второй бежал к лодкам, потом менялись. Отступление слишком хорошо отработали для ватаги, случайно собравшейся возле тайной пристани.

Максим вывел конных между кострами и водой. Его люди ударили во фланг отходящим. Передний всадник получил пулю в грудь, но остальные не остановились. Они врезались в строй, и несколько минут у берега шла тесная рубка.

Я потерял Поздеева среди дыма. Последний раз тёмно-зелёный чекмень мелькнул возле ящиков с оружием. Потом там сошлись две группы казаков, загорелся навес, а к воде побежали лошади.

Фёдор снова взялся за верёвку. Нож прошёл между запястьями, несколько раз царапнул кожу и наконец перерезал путы.

Я перевёл руки вперёд. В плечах вспыхнула боль, пальцы остались чужими и холодными. Развязать ноги удалось только после того, как Фёдор перепилил ещё один узел.

— Встать сможешь?

— Помоги сесть. Дальше посмотрим.

Он подхватил меня здоровой рукой. Мир сразу накренился. Костры поплыли в сторону, желудок свело. Я опёрся ладонями о землю и несколько раз глубоко вдохнул.

— Тебя опять по голове били?

— Дважды. Потом везли через седло. Сейчас это уже неважно.

— Для лекаря ты на удивление плохо понимаешь, что важно.

Фёдор хотел подняться, однако побледнел и прижал повреждённое плечо. После лесной схватки повязка снова промокла. Помочь друг другу мы могли только советами, поэтому остались возле костра.

По лагерю продолжали стрелять, хотя исход уже определился. Струг Поздеева отошёл от берега, и сейчас по нему палили, пусть и без особенной результативности.

Максим остановил лошадь возле центрального костра. На чекмене виднелись кровь и пыль, на левом рукаве чернел пороховой ожог. Он осмотрел меня, Фёдора и мёртвого казака между нами.

— Живы оба. Уже прибыль.

— Поздеев ушёл, — сказал я.

— Видел его?

— Как тебя и даже лучше. Он пристрелить меня пытался, так что всё я видел.

Максим повернулся к воде. Там уже хозяйничали люди Коршунова: вытаскивали раненых, проверяли лодки, сбрасывали мешки со струга.

— Михаил Поздеев?

— Войсковой старшина Михаил Поздеев. Он приказал отравить Озерова и Мейера. Нападение в степи, хутор, Птахин — всё его работа.

Максим долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Фёдора.

— Ты его видел?

— До лагеря я не дошёл. Мы с Коршуновым из леса вырвались, встретили ваших у старой дороги и повели сюда. Поздеева среди бегущих не заметил.

— Я видел, — повторил я. — Говорил с ним перед казнью.

— Разберёмся после боя. Сейчас лежи и не потеряй сознание.

Максим тронул коня. На первых шагах он держался прямо, затем неожиданно наклонился к луке. Я решил, что он рассматривает тело возле костра. Через несколько мгновений казак выпрямился и поскакал к пристани.

Фёдор проводил его взглядом.

— Не поверил.

— Поверил в то, что я кого-то видел. Имя ему не понравилось.

— Поздеев рядом со Степаном Даниловичем много лет. Его каждая собака в Черкасске знает.

— Поэтому он смог собрать людей, открыть переправы и вывести меня за город. Птахин назвал его до побега.

— Назвал тебе, когда висел связанный в твоём доме.

Фёдор произнёс это без обвинения. Оттого слова ударили сильнее. Я похитил человека, применил иглу, потерял пленника и отправился в погоню против приказа Ефремова. Теперь единственный свидетель был мёртв, а заговорщика видел только чужак с разбитой головой.

— Найдём пленных, — сказал я. — Здесь три десятка людей. Кто-то заговорит.

Фёдор помог мне подняться. На ногах я удержался, привалившись спиной к столбу навеса. Бой затихал. Отдельные выстрелы доносились из-за холмов, возле воды стонали раненые.

Я заставил себя идти к ним. После десятка шагов Коршунов заметил меня и выругался.

— Ложись обратно. Тебя едва с верёвки сняли.

— У вас раненые.

— У нас лекарь сейчас рухнет им под ноги.

Он успел подхватить меня, когда колени действительно согнулись. Вместе с Фёдором они усадили меня возле перевёрнутого ящика.

— Кто выжил? — спросил я.

— У наших шестеро убитых. Раненых пока одиннадцать. У них насчитал девять мёртвых, пятерых взяли. Остальные ушли по воде и через холмы.

— Максим послал погоню?

— Послал. Сам остался собирать людей.

Коршунов говорил коротко и дышал через зубы. На левом боку под разорванным чекменем виднелась длинная царапина от сабли. Кровь уже остановилась.

— Как вы выбрались из леса?

— Твой бросок сработал. Мы прорубились к коням. Когда тебя свалили, вокруг собралось слишком много людей. Фёдор хотел возвращаться, пришлось увести силой. Я решил, что живой отряд даст тебе больше пользы, чем два трупа на поляне.

— Правильно решил.

— До хутора гнали без дороги. Там узнали, что Максим с людьми уже ищет нас. Старик-бондарь до города не добрался, зато женщина с овечьего хутора послала сына следом за разъездом. Мы встретились возле колодца и повернули сюда. Двух коней загнали, третий пал на спуске.

— Пришли вовремя.

Коршунов посмотрел на след от пули в песке возле костра.

— На один удар сердца позже — пришлось бы везти лекаря ногами вперёд.

Он отправился к своим людям. Фёдор остался рядом, придерживая плечо. Раненых начали приносить к воде. У одного пуля раздробила голень, второй получил сабельный удар в предплечье, третий захлёбывался кровью из простреленного лёгкого. Я попытался подняться ещё раз, но Фёдор надавил на здоровое плечо.

— Сиди. Здесь есть старый походный лекарь.

— Я могу помочь.

— Руки видишь?

Я поднял ладони. Они дрожали. Пальцы плохо сгибались после верёвок, правая кисть быстро наливалась отёком. В таком состоянии скальпель становился опаснее пули.

Пришлось смотреть. Походный лекарь перевязывал тех, кому мог помочь, казаки таскали воду и рвали полотно. Над человеком с ранением груди склонились двое, затем один накрыл его лицо кафтаном.

Пленных посадили возле струга. Четверо были ранены, пятый сохранил на лице наглое спокойствие. Я попросил подвести меня ближе.

— Кто командовал лагерем? — спросил Максим.

Казак со спокойным лицом сплюнул в песок.

— Андрей Птахин.

— Птахин лежит мёртвый возле леса, — сказал Коршунов. — Его нашли с пулей в спине.

— Значит, предводитель помер.

— Михаил Поздеев был здесь, — вмешался я. — Он говорил с вами перед боем?

Пленный посмотрел на меня и усмехнулся разбитыми губами.

— Лекарю голову крепко отбили. Михаил Семёнович сейчас в Черкасске возле атамана. Нас Птахин собрал, он деньги давал и приказы передавал.

Остальные повторили то же. Один видел Птахина возле старого причала, второй получил от него порох, третий пошёл в лагерь охранять груз. Поздеева никто якобы не встречал.

— Они лгут, — сказал я.

— Возможно, — ответил Максим. — Только в Черкасске ты назовёшь это имя Степану Даниловичу. До тех пор ни один человек его не услышит.

— Если Поздеев уже там, он подготовит другую историю.

— Если он здесь был, мы найдём след. Если его здесь не было, твоя ошибка может поднять половину Войска против другой. Поэтому до города рот держишь закрытым.

Я хотел спорить и остановился. Максим был прав хотя бы в одном: публичного обвинения сейчас хватило бы для новой перестрелки. Среди спасителей могли находиться люди Поздеева. Он сам хвалился, что раздавал отдельные поручения тем, кто не знал всего замысла.

— Хорошо. Поговорю только с Ефремовым.

Максим кивнул и отошёл. Его ладонь на несколько секунд прижалась к правому боку. Я заметил движение, но он сразу поправил пояс и начал отдавать следующий приказ.

До темноты люди обыскали лагерь. В ящиках нашли порох, свинец, два десятка новых ружей, турецкие монеты и чистые бумаги с войсковыми печатями. Прямой связи с Поздеевым среди них не оказалось. Письма сожгли в жаровне перед началом боя: в золе сохранились только обугленные края.

Отдельный разъезд вернулся без погони. След разделился на три стороны, к воде подошла ещё одна спрятанная лодка. Поздеева никто не видел.

Меня уложили под навесом. Походный лекарь осмотрел затылок, сменил повязку и велел не вставать. Его руки были уверенными, советы разумными, поэтому спорить я не стал.

Ночь прошла тяжело. Я проваливался в короткий сон, просыпался от боли и каждый раз вспоминал щелчок курка перед лицом. Возле воды стонали раненые, караулы перекликались на склонах. Перед рассветом умер ещё один казак.

Утром отряд выступил в Черкасск. Убитых положили на две телеги, тяжёлых раненых — на третью. Пленных связали попарно и посадили под охраной. Лагерь сожгли после того, как вынесли оружие.

Для меня нашли место на телеге. Я попытался попросить коня, но Максим даже не стал слушать.

— До города доедешь лёжа. Один раз уже решил, что разбитая голова помогает скакать быстрее.

— Поздеев получит лишние часы.

— Он получил их вчера, когда ушёл. Теперь ты доберёшься живым и расскажешь всё атаману.

Сам Максим сел на коня. Двигался он осторожно, правую руку держал возле пояса. На вопрос о ране ответил, что чужой кровью залило в рубке.

Дорога заняла почти весь день. Отряд растянулся: телеги вязли в песке, раненые требовали остановок, пленные один раз попытались бежать. Двоих коней пришлось менять на хуторе.

Я лежал на сене и перебирал события последних суток. Ошибка начиналась задолго до лесной засады.

Ефремов приказал дождаться утра и не лезть в дело одному. Я услышал удобную часть: прямого запрета не прозвучало. Потом похитил Птахина, провёл допрос без свидетелей и позволил пленнику сбежать. Имя Поздеева оказалось только в моей памяти.

После побега я снова выбрал скорость. Вместо доклада атаману поскакал по следу с шестью людьми. Заговорщики получили удобную возможность убить свидетеля, расправиться с преследователями и уйти из лагеря.

Если бы я привёл людей Ефремова к своему дому, Птахина заперли бы под охраной. Если бы дождался большого разъезда, лес окружили бы с двух сторон. Поздеев мог прийти к пленнику сам или отправить человека, за которым удалось бы проследить.

Теперь Птахин лежал возле леса, шестеро казаков погибли у пристани, ещё несколько могли умереть от ран. Поздеев исчез, а его люди подготовили простое объяснение: всем руководил мертвец. Я спас Озерова от стрелы и всё равно потерял его. Нашёл убийцу и своими руками уничтожил возможность доказать его слова. Увидел заказчика и позволил ему уйти. Личное поражение редко выглядело столь чистым.

К Черкасску подошли перед вечером. Я ждал увидеть закрытые ворота, вооружённые толпы и людей Поздеева на улицах. Город встретил нас обычным шумом пристаней.

Рыбаки вытаскивали сети, возле рядов торговались женщины, по настилам бегали дети. На площади стояли караулы Ефремова, однако копья держали у ног. После убийства Озерова и ночных сходок прошло всего несколько дней, а Черкасск уже вернулся к повседневной жизни.

— Что в городе? — спросил Коршунов у караульного.

— Тихо с утра. Степан Данилович старшин собирал, потом велел кабаки открыть. Про майора объявили, что убийцу нашли и погоня ушла следом.

— Кого нашли?

— Птахина. Говорят, он с калмыками связался.

История Поздеева добралась раньше нас. Птахин уже стал единственным виновником, ещё до того как его тело привезли к воротам.

Караульный посмотрел на телеги с мёртвыми, перекрестился и побежал докладывать. Отряд двинулся внутрь. Жители расступались, разговоры стихали, женщины искали знакомые лица среди раненых.

Я сел на телеге. Голова закружилась, но оставаться лёжа больше не мог. Где-то впереди находился Ефремов. Мне требовалось попасть к нему до Поздеева или хотя бы до общего совета старшин.

На площади Максим поднял руку, останавливая колонну. Он хотел что-то приказать и вдруг выронил поводья. Сначала его тело медленно наклонилось вправо. Затем сапог вышел из стремени, и Максим рухнул на настил. Фёдор оказался рядом раньше меня.

— Отец!

Я спрыгнул с телеги. Земля качнулась, пришлось схватиться за колесо. Коршунов и двое казаков уже переворачивали Максима на спину.

Лицо стало серым, губы побелели. Дыхание оставалось частым и поверхностным. Правую ладонь он прижимал к боку.

— В дом его, — приказал я. — Быстро и ровно. Фёдор, открой дверь. Коршунов, пошли за водой и инструментами.

Дом Максима стоял неподалёку. Его внесли в горницу и уложили на стол, за которым мы недавно ели и спорили. Я разрезал чекмень, рубаху и увидел под рёбрами тугую повязку.

Ткань пропиталась кровью. Входное отверстие находилось справа, ниже последнего ребра. Выхода на спине не было.

— Когда ранили?

— В начале, — выговорил Максим. — Возле воды.

— Ты весь день ехал с пулей в животе?

— Людей вести было надо.

Я снял повязку. Кровь выходила медленно, почти перестала. Живот оказался напряжённым и болезненным, справа уже проступала широкая синюшность. Пульс на запястье едва ощущался.

Пуля прошла внутрь. Она могла повредить печень, почку, кишечник или крупный сосуд. Судя по тому, что Максим оставался в седле до города, кровотечение шло медленно. Теперь запаса не осталось.

— Вино, чистое полотно, свечи! — крикнул я. — Ножи в кипяток. Найдите помощника!

Фёдор замер возле стола.

— Вытащишь?

— Сначала найду источник крови.

Слова прозвучали увереннее, чем мои мысли. В современной операционной Максима уже везли бы под лампы, одновременно переливая кровь и готовя наркоз. Здесь у меня были нож, игла, нитки и таз горячей воды.

Я вымыл руки вином. Пальцы продолжали дрожать, повреждённая кисть распухла, зрение временами двоилось. Для операции на печени требовалась точность, которой сейчас не существовало.

Отказаться я тоже не мог.

На стол положили инструменты. Я взял нож и наметил разрез вдоль правого подреберья. Если пуля разорвала печень, оставался шанс прижать сосуд, наложить грубый шов и тампонировать рану. Шанс был ничтожным, но другого не осталось.

Максим поймал меня за запястье.

Сил в его руке почти не было. И всё же пальцы сомкнулись крепко.

— Хватит, Борис.

— Отпусти. Кровь внутри, я должен добраться!

— Ты сам едва стоишь.

— Я стою. Разговаривать будем после.

Максим покачал головой. На губах появилось слабое подобие прежней усмешки.

— Прожил достаточно. Сыновей вырастил, внука видел, за Войско ходил. Хорошая мера.

— У тебя внутри кровь. Её можно остановить.

— Тогда рука чего трясётся?

Я сжал рукоять сильнее, но дрожь только усилилась.

— Найду другого лекаря.

— Пока найдёшь, порог перейду. Время моё пришло.

— Не тебе это решать.

— И не тебе. Лекарь не бог, Борис. Через предначертанный порог жизни не перешагнёшь, сколько человека ни режь.

Он говорил с паузами, после каждого предложения набирал воздух. Фёдор стоял у изголовья, смотрел на отец и молчал. Коршунов отвернулся к окну.

— Я уже вытаскивал людей, которых считали мёртвыми, — сказал я. — Потерпи несколько минут.

— Потому и остановиться не умеешь.

Пальцы Максима ослабли, но запястье он не отпустил.

— Поздеева видел?

— Видел. Он был у костра.

— Тогда атаману расскажешь. Спокойно расскажешь. Без ночных похищений и скачки всемером.

— Расскажу ему всё, что видел.

— Федьку не бросай. Он горячий, сперва бьёт, потом думает.

— Я слышу, отец, — сказал Фёдор. Голос у него сорвался. — Сам можешь сказать.

Максим повернул к нему голову.

— Сейчас и говорю. Мать береги. За Натальей с малым присмотри. Дом на тебе.

Фёдор накрыл ладонью отцовскую руку.

— Всё сделаю. Только ты дыши.

Максим закрыл глаза. Его грудь поднялась ещё раз, остановилась, потом последовал короткий хриплый вдох.

Пальцы соскользнули с моего запястья. Я положил нож на стол и коснулся шеи. Пульса не было. Зрачки оставались широкими, на боль не отвечали. Несколько секунд я продолжал искать сердцебиение. Потом прижал ладонь к груди, хотя уже понимал результат. Сердце остановилось после долгой кровопотери. Без крови для переливания, кислорода и возможности немедленно закрыть повреждение вернуть его было невозможно.

— Борис, — тихо произнёс Коршунов.

Я убрал руку.

— Он умер.

Фёдор стоял неподвижно. Затем снял шапку, перекрестился и наклонился к отцу. Коршунов вышел во двор, чтобы сообщить семье.

Я накрыл Максима чистым полотном. Ножи продолжали кипеть в котелке, свечи горели, на полу стояли тазы с водой. Всё было подготовлено к операции, которая не началась. В доме стало тесно от людей. Прибежали родственники, кто-то заплакал в сенях, казаки начали снимать оружие и креститься. Мне задавали вопросы, но я не слышал их смысла.

Я вымыл руки. На коже оставалась кровь Максима, хотя я почти не касался раны. Вода в тазу быстро порозовела. Потом вышел во двор и сел на скамью возле стены. Черкасск продолжал жить. По настилу проехала телега, на соседнем дворе лаяла собака, с реки тянуло тиной. Люди возле ворот говорили вполголоса. Несколько казаков прошли к дому и сняли шапки.

Я смотрел на свои руки. За сутки они не сделали ничего полезного. Я не удержал Птахина, не остановил Поздеева, не помог раненым у пристани и не спас Максима. Даже вскрыть живот умирающему не хватило бы сил.

Дверь скрипнула. Фёдор вышел во двор и сел рядом. Он больше не держал повреждённую руку на перевязи. Плечо сразу начало кровить, но сейчас ему было всё равно. Некоторое время мы молчали.

— Ты должен вернуться в дом, — сказал я. — Мать и родня ждут.

— Они прощаются. Мне уже сказал всё, что хотел.

— Я мог заметить рану раньше. На пристани он прижимал бок, потом медленно шёл. Утром держался за пояс.

— Он приказал походному лекарю молчать. Тот перевязал его после боя и хотел уложить на телегу. Отец пригрозил привязать к дереву.

— Значит, лекарь должен был сказать мне.

— Ты без помощи сидеть не мог. Он решил довезти людей домой и довёз.

— С пулей в печени.

— Отец всегда был упрямым.

Фёдор говорил ровно. Только здоровая рука сжималась на колене до белых костяшек.

— Я даже не начал операцию, — произнёс я. — Он остановил.

— Потому что знал, чем закончится.

— Я обязан был попробовать.

— Попробовал бы и зарезал его на столе на несколько минут раньше. Потом всю жизнь вспоминал бы разрез.

Я повернулся к нему. На лице Фёдора не было злости.

— Ты меня успокаиваешь?

— Отец велел не бросать. Начинаю исполнять.

Несмотря на всё, я коротко усмехнулся. Фёдор тоже попытался улыбнуться, но отвернулся к улице.

— Когда Коршунов привёз тебя в телеге, отец хотел выгнать пражского бродягу со двора, — продолжил он. — Потом дал тебе дом, в поход взял и людей за тобой повёл. Сегодня шесть казаков легли, пока тебя вытаскивали. Он бы этого не сделал ради человека, которого считал пустым.

— От этого легче не становится.

— И не должно. Мёртвых лёгкими словами не провожают.

Он помолчал и добавил:

— Ты спас Данилу. Спас Коршунова с семьёй. Вытащил Озерова после безнадёжного ранения. На хуторе удержал людей до рассвета. Одна смерть на твоём столе этого не перечёркивает.

— Сегодня она кажется тяжелее всех спасённых.

— Тогда неси эту ношу, пражанин.

Колонна у городской площади распадалась на части. Пленных уводили в сторону, телеги с убитыми везли к собору, а легкораненые брели за знакомыми. Возле последней повозки столпились казаки, один из которых активно размахивал рубахой, зовя меня к себе.

Коршунов увидел меня и пошёл навстречу. Хромал он сильнее, чем у пристани, зато голос сохранил прежнюю силу.

— Ты куда поднялся?

— Раненых в мой двор. Всех, кто ещё дышит. Тяжёлых несите на твёрдом. Устинью и Кривого найдите, пускай топят и воду ставят.

— У тебя дома десяток при большом желании разместить можно, и то потом ягоде упасть негде будет.

— Значит, двор займём. Под навесом положим тех, кому можно ждать.

Коршунов посмотрел в сторону дома Максима. По его лицу сразу стало ясно, что ответ он уже понял.

— Старик умер?

— Умер несколько минут назад.

Он снял шапку и перекрестился. Несколько казаков рядом услышали ответ, разговоры сразу стихли. По площади новость разошлась моментально, и мужчины волной сняли головные уборы.

Но мне отвлекаться было некогда. К моему дому добралось семнадцать человек, один из которых умер в пути, и ещё двоих с домов принесли, откуда их принесли родные. В передней лежали трое, в горнице четверо, остальных разместили под навесом и вдоль плетня.

Все хотели помощи одновременно. Каждый считал, что именно его кровь уходит быстрее чужой. Все вокруг от меня требовали помощи, но Устинья разогнала любопытных полотенцем. Но суета была такая, что я почти сразу понял опасность того, что кого-то излишне опоить опием.

Я поднялся на крыльцо и несколько раз ударил рукоятью ножа по столбу. Сухой стук заставил ближайших людей обернуться.

— Молчать! Кто способен ходить, отходит к дальнему плетню. Лежачих оставляете на месте. Без моего слова воду и настойку никому не давать. Ослушаетесь — и сами с ранеными ляжете!

Мне требовалось увидеть всех до первой операции. Я начал от калитки и двигался вдоль стены, задерживаясь возле каждого человека меньше минуты. Сознание, дыхание, пульс, цвет кожи, источник крови. Рука скользила под кафтан, пальцы находили мокрую ткань, ухо прижималось к груди через свёрнутое полотно.

Четверых внесли в дом. Казак с ранением груди захлёбывался каждым вдохом. У второго кисть превратилась в кровавую массу. Третий лежал после удара саблей по голове и отвечал только на сильную боль. Четвёртый побелел после ранения под коленом, кровь уже пропитала две повязки и останавливаться не собиралась.

— С этих начнём, — приказал я. — Остальных проверяем каждую четверть часа. Худо станет или перестанет отвечать — то сразу меня кличте.

Устинья оглядела двор и нахмурилась. Запомнить мои распоряжения для семнадцати человек не смог бы и опытный госпитальный писарь.

— Через четверть часа я половину имён забуду. Степан тоже считать умеет только кружки.

— Зато буквы знает.

Я велел принести тонкие дощечки, оставшиеся после починки крыши. Степан расколол их топориком на продолговатые плашки, Кондратов подмастерье просверлил возле края отверстия, Устинья нарезала тесёмки.

На каждой дощечке углём появлялись имя, станица, характер ранения и оказанная помощь. Время отмечали по четвертям песочных часов, которые Коршунов забрал у знакомого приказного. Условные знаки различали три группы: крест получали нуждавшиеся в немедленной помощи, две черты — способные подождать, круг — легкораненые. После опия рядом с именем ставили крупную букву и число отмеренных капель. Система вышла грубоватой, зато работала.

Я оставил Устинью распоряжаться двором и вошёл к самому тяжёлому. Двое казаков уже перенесли его ближе к окну.

Казака звали Саввой Медведевым. Ему было около двадцати пяти. Пуля вошла слева возле четвёртого ребра, ударила в кость и раскололась. Основная часть вышла сбоку вместе с куском плоти. Я закрыл отверстие промасленным полотном и снова выслушал лёгкие. Слева дыхание проходило хуже, однако сохранялось во всех отделах. Шея не раздувалась, сердце не смещалось, кожа после закрытия раны немного порозовела. Воздух попадал в плевральную полость, крови внутри пока собралось немного.

— Савва, слышишь меня?

— Слышу. Только далеко стоишь.

— Сейчас стану ближе. Пулю вытащить придётся.

— Вытаскивай. Она мне без надобности.

Он попытался усмехнуться и закашлялся. На губах выступила кровь.

Я отмерил опийную настойку сам и записал дозу на дощечке. Больше нескольких капель давать было опасно: дыхание уже страдало. Савве вложили между зубами свёрнутый ремень, руки и ноги удерживали трое казаков.

В комнате стояли Степан и молодой подмастерье Кондрата по имени Митька. Мейер лежал мёртвым второй день, Максим умер в соседнем доме, Фёдор прощался с отцом. Помощников приходилось готовить во время самой операции.

— Митька, свечу держишь над моим плечом. В рану не лезешь, даже если кровь брызнет. Степан убирает кровь полотном и подаёт только тот инструмент, который назову.

— Я уже помогал с Гаврилой, — напомнил Степан.

Первый костный обломок вышел щипцами легко. Второй держался за надкостницу, его пришлось отделить ножом. После этого кровь пошла сильнее. Я пережал сосуд, перевязал его и осторожно ввёл палец вдоль раневого канала.

Свинец нашёлся глубже. Твёрдый неровный край лежал между повреждённым ребром и лёгким. Каждый вдох Саввы толкал ткань к моему пальцу.

Перед глазами на мгновение возникла другая операционная. Белый свет ламп, ровный писк монитора, худое тело десятилетней девочки и металлический осколок, застрявший между лёгким и сердечной сумкой. Тогда вокруг стояла подготовленная бригада, давление удерживали лекарства, а одно движение измерялось миллиметрами. Сейчас ситуация была иной, но задача сохранялась.

Я ввёл узкий зонд, нащупал положение фрагмента и провёл вдоль него тонкие щипцы. Захватить с первого раза не получилось. Свинец повернулся, Савва дёрнулся и закричал сквозь ремень.

— Держите плечи! Свечу ниже!

Вторая попытка дала хороший захват. Я медленно потянул щипцы наружу. Фрагмент зацепился за край ребра. Пришлось немного изменить угол, подвести плоский крючок и освободить зубчатый край.

Кусок свинца вышел вместе со сгустком крови и упал в миску. Размером он оказался с ноготь, сплющенный и острый с одной стороны.

Почти сразу из глубины ударила алая кровь. Миска быстро наполнилась.

Я прижал источник пальцем, попросил зажим и несколько долгих мгновений искал повреждённый сосуд. Он проходил вдоль нижнего края ребра. Зажим сомкнулся, под него легла нить. Кровотечение ослабло.

Лёгкое расправлялось. Через раневой канал продолжал выходить воздух, поэтому зашивать всё наглухо было нельзя. Я оставил короткий дренаж из гусиной трубки, вывел его через нижний край, сблизил мышцы редкими швами и наложил герметичную повязку из промасленного полотна. Трубку прикрыл отдельным клапаном, который выпускал воздух наружу и прижимался на вдохе.

Савва дышал часто, но уже глубже. Розовая пена на губах больше не появлялась. Пульс оставался слабым и быстрым.

— Я ещё живой? — спросил он, когда ремень вынули.

— Пока живой. Пулю не отдам, даже не проси, мой трофей законный.

И дальше всё пошло длинной очередью, в которой я перестал различать, что происходит. Казаку с раздробленной кистью было сложнее всего. Никогда не любил ампутацию, а особенно в таких условиях, но делать нечего, а значит, нужно работать.

Сначала я думал её отнять, но решил, что однорукому казаку будет худо, отчего присмотрелся лучше. Мизинец и безымянный точно не спасти, но вот с остальными можно попытаться.

— Держись, Игнат, попытаюсь тебе хоть часть пальцев сохранить.

Казак ничего не успел сказать и лишь закричал до хрипоты, даже несмотря на опий. Пила прошла через основание пястных костей, отнимая гарантированно мёртвые пальцы, а культю сформировал так, чтобы оставшиеся пальцы не сильно потеряли в подвижности.

Работа продолжалась до темноты. Песочные часы переворачивали десятки раз. Дощечки покрывались новыми значками: сменена повязка, дано питьё, проверен пульс, опий запрещён, требуется повторный осмотр.

Система уже спасла одного человека. Родственница Игната принесла ему кружку вина с настойкой, решив облегчить боль. Устинья увидела букву на дощечке и отобрала питьё раньше, чем он сделал глоток. Другая отметка показала, что раненого в бедро давно не проверяли. Когда к нему подошли, повязка снова промокла, а кожа начала холодеть. Перевязанный сосуд соскользнул, и его успели перехватить до большой кровопотери.

К ночи во дворе осталось двенадцать человек. Легкораненых разобрали по домам с письменными указаниями. Двоих перенесли к родственникам неподалёку, четверых я оставил внутри, остальных — под навесом.

Фёдор пришёл после захода солнца. Он сменил окровавленную рубаху, умылся и держался прямо. Повреждённое плечо распухло, повязка присохла к коже.

— Садись, — приказал я. — Сегодня ты последний.

— Сначала скажи, сколько умерло.

— После ворот никто. Этого достаточно будет.

Фёдор сел на табурет. Я размочил повязку, промыл рану и убедился, что пуля прошла по касательной. Воспаление уже начиналось, зато гноя в глубине пока не было.

— Отец лежит дома, — произнёс он, пока я работал. — Мать велела позвать тебя, когда закончишь. Хочет спросить про последние минуты.

— Приду сейчас.

— Сначала руки вымой и поешь. Она ждать умеет.

Я хотел сказать, что голода не чувствую, но в животе свело от запаха хлеба. Устинья поставила передо мной миску каши и осталась рядом, пока я не съел половину.

Дом Грековых встретил тишиной. Плач закончился, родственники говорили шёпотом. Максим лежал в большой горнице на широкой лавке. Его обмыли, переодели в чистую рубаху и тёмный казачий кафтан. Сабля покоилась рядом, шапку положили у ног.

У изголовья сидела его жена. Я прежде видел её лишь мельком во дворе: полная седая женщина, которая редко вмешивалась в разговоры мужа. Теперь Прасковья Григорьевна смотрела прямо и спокойно, почти не выражая эмоций, окружённая многочисленными родственниками.

— Федя рассказал, — сказала она. — Максим сам тебя остановил.

— Остановил. Рана была смертельной в наших условиях. Пуля повредила что-то крупное в животе, скорее всего печень. Он потерял много крови по дороге.

— Он долго мучился?

— Боль была сильной, но он до последнего в сознании был. Сильный казак.

Прасковья Григорьевна опустила взгляд на мужа. Её пальцы медленно разгладили складку на рукаве его рубахи.

— Тебя винил?

— Меня он винил только в упрямстве.

Уголок её рта дрогнул. На улыбку этого движения не хватило.

— Значит, ушёл в добром уме. Сам таким был всю жизнь, а другим не прощал.

Она взяла Максима за руку. Я стоял рядом и снова перебирал последние минуты. Наверняка я мог сделать многое, но чем дольше думал, тем больше понимал, что без переливания крови он умер уже на берегу.

— Он довёз людей домой, — продолжила Прасковья Григорьевна. — Так и запомни, иначе сама тебя коромыслом погоню из города.

Тело вынесли из дома на отдельной открытой повозке. Сверху положили тёмный кафтан, который Максим надевал на войсковые советы. Сабля лежала на груди, рядом с ней поставили шапку. Впереди шли сыновья и родственники, следом — казаки из его отряда. За ними несли погибших у пристани.

Город встречал процессию молча. Возле домов стояли женщины с детьми, старики крестились, казаки снимали шапки. Вчера тех же людей встречали криками победы. Теперь никто не называл поход удачным.

Я шёл рядом с Фёдором. После бессонной ночи голова болела сильнее, собственная повязка тянула кожу, ноги иногда теряли уверенность. Во дворе за ранеными остались Устинья и Степан. Каждая дощечка содержала мои распоряжения, поэтому впервые за сутки я мог отойти, не оставляя после себя полную слепоту.

После отпевания Степан Данилович Ефремов вышел перед людьми. На нём был парадный кафтан, рядом стояли войсковые старшины. Поздеева среди них я не увидел.

Атаман снял шапку и долго смотрел на гроб. Войсковые старшины за его спиной тоже стояли с непокрытыми головами.

— Максим Фёдорович Греков прожил жизнь, за которую казака помнят дольше одного поколения, — начал он. — Ходил против крымца и турка, водил людей в степь, судил споры, держал слово перед товарищем и перед государевой службой. — Атаман обвёл взглядом толпу. — Он погиб в дни, когда нас пытались столкнуть друг с другом. Одни поднимали оружие против своих, другие прикрывали измену разговорами о казачьей воле. Максим показал настоящую волю. Она живёт в обязанности отвечать за землю, семью и тех, кто стоит рядом. Вольный казак не прячется за чужой спиной и не травит гостей из одной кружки. Пусть сыновья помнят отца, Войско — верного казака, а враги — человека, который и после смертельного выстрела разрушил их замысел. Прощай, Максим Фёдорович. Земля тебе пухом и память долгая твоему делу.

Гроб опустили в землю рядом с другими погибшими. Фёдор бросил первую горсть, за ним подошли братья. Когда настала моя очередь, сухая земля глухо ударила по крышке.

Вернувшись домой, я осмотрел всех раненых. Савва встретил меня хриплой руганью, потому что Степан заставлял его кашлять по расписанию. Дыхание слева сохранялось, повязка не раздувалась. У Игната пальцы оставались тёплыми. Рана бедра не кровила. За одну ночь порядок на дощечках превратился для помощников в привычку.

Ближе к вечеру за мной пришёл казак Ефремова. Атаман собирался начать официальный допрос пленных.

Пленных держали в караульном доме возле войсковой канцелярии. Окна закрыли ставнями, у дверей стояли люди атамана. Пятерых посадили отдельно, чтобы они не могли договориться. Раненым сменили повязки, еду и воду передавали через караул.

Допрос шёл в небольшой комнате. За столом сидели Ефремов, войсковой писарь и двое старшин. Коршунов с Фёдором стояли у стены. На столе лежали оружие из лагеря, турецкие монеты, печати и обгоревшие остатки бумаг.

Первого пленного ввели со связанными руками. На пристани он получил сабельный порез плеча, но держался уверенно.

— Кто собрал людей? — спросил Ефремов.

— Андрей Птахин.

— Кто приказал убить майора Озерова?

— Про майора ничего не знаю.

— Михаила Поздеева у пристани видел?

— Не видел. Лекарь после ударов головой многих узнаёт.

Второй повторил ту же историю почти теми же словами. Птахин обещал деньги за охрану груза. Птахин приказал задержать погоню. Птахин говорил, что государев майор мешает Войску. О Михаиле Поздееве никто якобы не слышал.

Пятого пленного, самого спокойного, я запомнил ещё у струга. Он отвечал медленно, иногда поправлял других и ни разу не попросил пощады.

— Птахин мёртв, — сказал Ефремов. — Мёртвому удобно отдавать каждый приказ.

— Живой предводитель лучше платит, — ответил казак. — Нам другой без надобности.

После пленных настала моя очередь. Писарь развернул новый лист и приготовил перо.

Писарь записал нападение в доме, побег Птахина, лесную засаду и лагерь у воды. Я повторил каждое слово Поздеева, которое сохранилось в памяти: признание в смерти Озерова, разговор о будущем Дона, приказ готовить казнь и отход к пристани.

— Кто слышал ваш разговор? — спросил один из старшин.

— Люди Поздеева. Сейчас они называют Птахина.

— Бумага с подписью нашлась?

— Бумаги сожгли.

— Самого Михаила Семёновича после боя кто видел?

— Я видел до начала перестрелки.

Старшина откинулся к стене, а Ефремов определённо не выражал ко мне доверия.

— Поздеев из Черкасска уехал за день до вашего возвращения. Передал, что отправился собирать людей по дальним станицам. Дом пуст, слуги говорят разное. Я разослал дозоры и приказы задержать его.

— Значит, вы мне верите.

— Верю, что ты говорил с человеком, которого счёл Поздеевым. Верю, что Птахин работал с кем-то из старшин. Для войскового суда этого мало.

— Он знал про смерть Озерова и нападение на хутор.

— Без доказательств это просто слова и не больше.

В комнате стало тихо. Я снова оказался перед тем же тупиком. Птахин умер, убийца из моего дома исчез, бумаги сгорели, пленные держались за заученную историю. Поздеев получил время и мог собрать сторонников далеко от Черкасска.

Допрос продолжался до темноты. Ефремов задавал одни вопросы в разном порядке, сталкивал ответы, обещал сохранить жизнь тому, кто заговорит первым. Пленные путались в количестве оружия и времени прибытия, однако в главном оставались едины — командовал Птахин.

Когда последнего увели, атаман приказал усилить караул и допускать к пленным только трёх названных людей. Мне разрешили осматривать раненых утром и вечером под надзором.

Я уже собирался уходить, когда возле двери появился молодой караульный. Он остановился на пороге и попросил разрешения обратиться к атаману.

— Борис Петрович, один из них к вам просится. Говорит, правду расскажет только лекарю.

Ефремов сразу поднял голову. Усталость исчезла из его взгляда.

— Кто именно просится?

— Тот, что возле струга спокойно сидел. Тимофеем Крамным назвался.

— Почему мне не говорит?

— Боится. Сказал, до утра не доживёт, если при всех рот откроет.

Коршунов тихо выругался. Ефремов велел привести пленного в комнату, но караульный покачал головой.

— Он встать не может. Едва говорит.

Мы пошли все вместе. Караульный повёл нас по узкому проходу к дальней камере.

Тимофея держали в дальней камере. Возле двери стояли двое казаков, третий сидел на табурете внутри. Пленный лежал на соломе, повернув голову к стене. Рядом стояла пустая кружка.

Я увидел его дыхание и сразу ускорил шаг. Остальные признаки можно было проверять позже.

Грудь поднималась редко, между вдохами проходили долгие паузы. Кожа побледнела, губы посинели. На оклик он открыл глаза, зрачки оказались сужены до точек.

— Тимофей, слышишь меня?

Его губы шевельнулись. Звука не вышло.

Я проверил пульс. Сердце билось медленно и слабо. Пленный терял сознание, дыхание становилось всё мельче.

— Что ему давали?

Караульный у двери побледнел. Его рука сама потянулась к поясу, где висели ключи.

— Воду. Потом настой от боли принесли. У него плечо ныло.

— Кто принёс?

— Из канцелярской кладовой взяли. Кружку писарский служка подал, я сам видел.

— Поднимайте его. Голову ровно. Окно открыть!

Фёдор и Коршунов уложили Тимофея на спину. Я очистил рот, выдвинул нижнюю челюсть и начал вдувать воздух через сложенное полотно. Грудь поднялась. Пленный выдохнул самостоятельно, следующего вдоха не последовало.

Пришлось продолжать за него. Через несколько вдохов в груди пленного появился слабый самостоятельный толчок.

— Воды, соль, уксус! Посылайте за Устиньей и моей сумкой!

Ефремов остался у двери. На его лице исчезло всё, кроме холодной ярости.

— Спасти сможешь?

— Если доза ещё всасывается, шанс есть. Сейчас дыхание держу я.

Коршунов сменил меня после короткого объяснения. Он запрокинул голову пленного, зажал нос и сделал вдох. Я нащупал пульс, растёр грудь, попытался привести Тимофея в сознание болью, но реакция была нулевой.

Рядом лежала кружка, на дне которой было несколько капель. Опий — я узнал его сразу. Свидетеля отравили внутри запертой войсковой тюрьмы, под охраной людей Ефремова. Убийца вошёл сюда через ту же дверь, что и мы.

Тимофей Крамный умер через несколько минут, несмотря на все попытки его оживить. Я старался до последнего, но попытки вновь запустить его организм не увенчались успехом.

— Хватит, Борис Петрович, — произнёс Ефремов.

Я отстранился. На губах Тимофея остался тёмный след от настоя.

— Кружку никому не трогать. Караульных оставить здесь. Служку, который принёс лекарство, задержать.

— Уже послали за ним, — ответил атаман. — Что было в кружке?

— Убойная доза опия. Такая и слона положит.

— Кого?

— Неважно.

Атаман приказал оцепить камеру, и вместе мы двинулись в сторону канцелярской кладовой, где и хранились часть лекарств. Но важнее всего было то, что там были опиумные настойки.

Но стоило только глянуть на стойку, где я оставил пузырёк, как стало понятно — сосуда там не было. Я моментально выгнал всех из комнаты, надеясь, что они не затопчут следы, хотя и смотрели на меня как на идиота, но я был уверен в том, что сам не трогал этого пузырька.

Но всё было совершенно целым, включая висящий на двери стальной замок. Ключи от него имелись у писаря и дежурного караульного. Оба стояли перед нами и наперебой уверяли, что никто кладовую не открывал. А писарский служка, который помогал здесь, исчез.

— Давайте за ним, — рявкнул Ефремов двум казакам, — быстро!

Я уже полагал, что парнишка успел ушмыгнуть из города, поскольку, несмотря на стоящие дозоры, дыр было более чем достаточно. Однако оба казака вернулись меньше чем через полчаса, притащив за собой и самого служку. Как оказалось, сбегать он даже и не думал. Его просто закинули внутрь одного из складов на берегу реки, связали по рукам и ногам, да сунули в рот кляп. По его словам, его кто-то оглушил ещё до смены караула.

Я потребовал раздаточную тетрадь. В ней отмечали всё, что брали из кладовой. Последняя страница оказалась вырвана.

— Кто знал про эту тетрадь? — спросил я.

Старший писарь пожал плечами.

— Все, кто хоть раз получал припасы. Без записи я ничего не выдаю.

— Вчера выдавали опий?

— По вашему слову дважды. Для раненого в плечо и для казака после допроса.

— Тимофею я ничего не назначал.

Писарь посмотрел на атамана.

— Служка сказал, что Борис Петрович велел дать настой пленному. Я приказал записать расход и выдал ключ.

— Когда он это сказал?

— Перед вечерним допросом. Страница тогда ещё была на месте.

Кто-то воспользовался моим именем, получил доступ к яду, а затем убрал запись. Убийца знал порядок в канцелярии и успел подготовиться до того, как Тимофей попросил встречи. Значит, пленного могли слушать или заранее понимали, что он сломается. Я проверил оставшиеся пузырьки. Опий пропал один. Печати на спирте и порошках не тронули.

— Закрывайте выходы из города, — сказал я. — Обыщите караульный дом, канцелярию и жильё каждого человека, который подходил к кладовой. Снимите дежурных. До проверки никого из них не отпускать.

Один из старшин нахмурился.

— Ты здесь распоряжаться взялся?

— Убийца только что прошёл через вашу охрану. Если ему дать ещё час, пропадёт сосуд, одежда и всё остальное.

— Обыскивать казаков по приказу чужеземца никто не станет.

— Тогда обыскивайте по приказу атамана.

Ефремов оборвал спор. Двух людей он отправил к пристаням, ещё четверых — проверять дворы. Писарю приказал составить список всех, кто дежурил с полудня. После этого повернулся ко мне:

— Ты в проверке не участвуешь.

— Моё лекарство украли и моим именем прикрылись. Кому как не мне участвовать?

— Поэтому тебя от неё отстраняют. Любая найденная тобой улика вызовет новый спор.

— Я быстрее ваших людей узнаю сосуд и запах состава.

— Покажешь такой же пузырёк и опишешь настой. Дальше разберёмся сами.

Возразить я не успел. Двое казаков встали рядом. Оружие у меня не забрали, однако смысл их появления был ясен. Да и не в состоянии я был противостоять сразу двум бойцам. Они меня в бараний рог бы скрутили даже в лучшие мгновения моего здесь нахождения.

Проверка затянулась до ночи. Казаков уводили по одному, осматривали их одежду и отправляли искать сосуд по канцелярии, караульному дому и соседним дворам. Меня держали рядом, однако к найденным вещам не подпускали. После полуночи один из караульных отвёл меня к Ефремову. В комнате атамана остались только стол, два стула и лампа, хотя это совершенно его не волновало. Похоже, атаман успел привыкнуть к спартанским условиям на переходах.

Атаман положил передо мной вырванный из чужой рубахи карман. В нём нашли стеклянную пробку от лекарственного сосуда. Карман принадлежал одному из дежурных. Казак клялся, что рубаху носил весь день и пробку видел впервые.

— Его задержали? — спросил я.

— Посадили отдельно. Он служит у меня девятый год. Мог взять опий. Мог получить пробку от того, кому нужно подставить первого попавшегося.

— Остатки настоя нашли?

— Пока ничего.

— Значит, пробка сама по себе ничего не даёт.

— Вот и с твоими словами о Поздееве та же беда.

Ефремов сел напротив. Несколько мгновений он молчал, затем заговорил прямо:

— Михаил Семёнович был рядом со мной много лет, и я знаю его лучше многих в этом войске. Он был при мне в войнах против всех, на кого направлял скипетр Петербург, он всегда поддерживал меня в спорах и в любых договорах. Я видел его жадным, видел упрямым и злым, но не предателем.

— Теперь считаете?

— Теперь я допускаю это, но никак не больше, пражанин. Вера и суд живут по разным правилам.

— Он признался мне в убийстве Озерова.

— Свидетели мертвы или молчат. У тебя нет ни одного доказательства. У тебя нет документов, нет родни на Дону, нет ни одного человека, кто бы ответил за тебя до появления в степи. Да, ты много спас наших людей, но от дел твоих и многие отдали свою кровь и жизни. И от чего же я должен верить тебе больше, чем верному своему другу?

— Тогда соберите круг и заставьте его ответить перед всем людом.

Ефремов ударил ладонью по столу с такой силой, что я едва не подскочил на месте.

— Круг может расколоть войско! Ты человек здесь новый, умный, но временами дурак. Поздеев известен многим, и многие за ним пойдут. Одни поверят мне, другие же решат, что атаман неудобного старшину убрать решил по клику чужака. И как думаешь, сколько надо будет времени для того, чтобы сабли покинули ножны? По его клику поднимутся многие казаки, сотники и полковники.

— Попросите столицу о помощи. Они помогут.

— Ты сам старался сделать так, чтобы войско царское на Дон не пришло. Сам ведь говорил о том, что без него обойтись надо, а сейчас просишь меня депешу в столицу направить? Вступит только полк сюда хоть одной ногой, и власть моя ещё сильнее пошатнётся. А мне сейчас ещё и бунта не хватало.

— Поэтому Поздееву позволят уйти?

— Поэтому ты принесёшь доказательство, которое услышат обе стороны.

— Где я должен его искать, если вы запретили мне участвовать в проверке?

— Среди живых людей. В деньгах, письмах, оружии, показаниях. У тебя голова на плечах есть, так что если ты прав, то найдёшь их.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы только что разрешили мне искать самостоятельно?

— Я потребовал доказательства. Способ выбирай с умом. Захватишь казака, полезешь в чужой дом или устроишь перестрелку — посажу рядом с пленными.

— А если доказательств не будет?

— Круг никто собирать не станет. Поздеева объявят в розыск за уклонение от допроса, если он не вернётся. Обвинить его в измене я не смогу.

— Он соберёт сторонников.

— Поэтому времени мало. Действуй, немец, если правым себя считаешь.

Ефремов встал, показывая, что разговор окончен.

— До утра останешься здесь. Тебе приготовили боковую комнату.

— Под замком?

— Под присмотром. Убийца воспользовался твоим именем. Пока я не понимаю зачем, мне выгодно сохранить тебя живым и не дать тебе исчезнуть.

— Очень утешает.

— Другого утешения сегодня не будет.

В боковой комнате стояли лавка и кувшин с водой. Караульный устроился снаружи. Я лёг, закрыл глаза и до рассвета так и не уснул.

Едва за окном посветлело, дверь открылась. Меня повели домой трое казаков: один шёл впереди, двое держались за спиной. За ночь по Черкасску разошлась весть о смерти пленного. Возле моего двора уже собрались родственники раненых, и караулу пришлось расчищать проход.

В доме лежали люди после пристанского боя. Ещё нескольких принесли ночью из дальних куреней. Савве Медведеву требовалось постоянно следить за дыханием. У Игната Болдырева после операции на кисти поднялся жар. Двое ждали повторной обработки. Легкораненые занимали двор и мешали носилкам.

— Здесь лечить уже нельзя, — сказал я сопровождавшему сотнику. — Передайте Ефремову: мне нужен отдельный дом.

— Атаман приказал доставить тебя сюда.

— Тогда пусть зайдёт внутрь и попробует пройти между больными.

Сотник вошёл, задел сапогом таз и остановился возле первой же лежанки. Через четверть часа он вернулся с разрешением занять пустующий курень возле старого рынка.

Перевод начали сразу. Тяжёлых несли на дверях, легкораненые шли сами. Во дворе нового дома поставили два шатра. Под первый отправили тех, кто ждал осмотра. Во втором разместили кухню, котлы и чистое полотно.

В сенях Степан записывал имена и снимал старые повязки только по моему приказу. Большую горницу отвели под операции. В боковой лежали больные со свежими ранами. Малую комнату заняли люди с гноем и жаром.

Я запер лекарства в сундук и передал ключ Устинье.

— Второй ключ будет у меня. Сундук открываете при двух людях. Каждую выдачу записывать. Моего устного приказа больше недостаточно.

— А если ты занят у стола? — спросила она.

— Получишь записку с моей подписью и дозой.

— Подпись уже один раз использовали.

— Поэтому рядом распишешься ты. После выдачи останется две записи.

Сотник выделил караульного. Тот поставил табурет у сундука и сразу заявил, что в лекарствах ничего не понимает.

— От тебя требуется видеть руки, — объяснил я. — К сундуку подходят Устинья и я. Остальные остаются на расстоянии.

Грязные повязки складывали в ведро и сжигали за домом. Полотно, пригодное для повторного использования, кипятили отдельно. Инструменты из гнойной комнаты не переходили на операционный стол. Перед работой помощники мыли руки горячей водой с мылом, затем обтирали спиртом.

Правила приняли далеко не сразу. Родственники приносили старые рубахи, требовали лечь рядом с больными и спорили из-за очереди. Один казак отказался мыть руки золой, потому что считал её пригодной только для бабьей стирки. Я вывел его из операционной и позвал другого.

— Раненому нужен брат, — возмутился он.

— Ему нужны чистые руки. Брат подождёт во дворе.

После второго отказа люди перестали спорить у двери. Кто хотел помочь, выполнял порядок. Остальные передавали еду через Степана.

К вечеру дом начал работать без постоянного крика. В сенях решали, кому помощь нужна первой. В большой горнице проводили операции. Чистые и гнойные больные лежали раздельно. Помощники больше не искали инструменты по всему двору.

Я успел осмотреть каждого и впервые знал точное число пациентов.

Их оказалось двадцать три. Первую ночь новый порядок выдержал. Утром помощники уже сами направляли людей в нужную часть дома, следили за котлами и приносили мне записи о жаре и смене повязок. На второй день Лука нарушил распоряжение.

Он помогал с повязками после боя и быстро научился подавать инструменты. Мать Егора Синицына принесла кусок домашнего полотна. На ткани остались старые пятна, но женщина уверяла, что выстирала её в щёлоке. Лука пожалел её и заменил повязку без записи.

К утру третьего дня Синицын начал метаться. Пульс участился, кожа вокруг ранения на бедре покраснела. Из узкого входного отверстия вышла капля мутного гноя.

Я разрезал повязку и сразу почувствовал тяжёлый запах. Под кожей образовалась полость. Края слиплись раньше, чем очистилась глубина раны.

— Кто менял полотно? — спросил я.

Лука признался сам:

— Я разрешил его матери. Думал, чистое.

— Останешься здесь.

— Останусь помогать?

— Смотреть и запоминать.

Синицына перенесли на стол. Я дал ему опий, закрепил ногу и расширил отверстие. После первого движения ножа наружу хлынул гной. Лука отвернулся.

— Глаза на рану, — приказал я. — Ты должен увидеть результат своего решения.

Он заставил себя повернуться.

Гной уходил глубоко вдоль мышцы. Я раскрыл карман, промыл его тёплой водой с вином и удалил серые участки ткани. Там, где мышца сохраняла кровь и сокращалась от прикосновения, я останавливался. Всё мёртвое становилось пищей для гнили.

Синицын кричал, пока опий не притупил боль. Двое казаков удерживали его за плечи и здоровую ногу. Когда полость очистилась, я провёл через нижний край сложенную полоску полотна. Она должна была отводить остатки гноя и не давать ране закрыться раньше времени.

— Зашивать не станете? — спросил Лука.

— Закроем сейчас — гной останется внутри. Завтра промоем снова. Если краснота пойдёт выше или больной перестанет узнавать людей, положение станет хуже.

— Он выживет?

— Пока сердце держит. Дальше зависит от того, остановили ли мы воспаление.

Я закончил обработку и долго отмывал руки, ногти и запястья. Потом вывел Луку к остальным помощникам.

На столе оставили таз с гноем, снятое полотно и удалённые куски ткани. Запах заставил людей отойти к стене.

— Синицын поступил с чистой раной, — сказал я. — Вход закрылся, внутри оставалась кровь. Чужое полотно принесло грязь. Лука нарушил правило и скрыл замену. Сегодня мы вскрыли глубокое воспаление. Завтра этот человек может умереть.

Мать Синицына заплакала. Лука опустил голову.

— Я виноват. Можете выгнать.

— Если выгоню, ты запомнишь только стыд. Останешься при Синицыне. Будешь промывать рану, менять дренаж под присмотром и отмечать пульс. Остальным покажешь каждое изменение.

— Сделаю всё, что скажете.

— Начнёшь с кипячения полотна, которое принесла его мать. После этого сожжёшь его.

С того дня мои правила перестали казаться причудой пражского лекаря. Помощники сами проверяли воду и не допускали родственников к повязкам. Лука провёл возле Синицына всю ночь. К утру жар немного снизился, краснота не поднялась выше бедра.

Утром я ещё раз промыл рану Синицына и велел Луке следить, не вернётся ли жар. Закончить обход остальных больных мне не дали. С улицы донёсся топот нескольких лошадей, затем у ворот появился посыльный от Ефремова.

Оказалось, что прибыл ещё один чиновник, появления которого совершенно никто не ожидал, отчего в городе возник настоящий переполох, поднявший на ноги казаков.

Чиновник Военной коллегии прибыл после полудня. Впереди ехали шесть драгун. За ними следовала дорожная карета, две повозки и солдаты Озерова, собранные в отдельную колонну. На площади их встретил Ефремов.

Меня вызвали туда прямо из госпиталя. Караульный снова пошёл следом. По нему было видно, что ему нисколько не нравится меня сопровождать, но держится он крепко, без всяких вопросов.

Чиновник представился обер-аудитором Алексеем Петровичем Карташевым. Вместе с ним приехали писарь и полковой лекарь Карл Фридрихович Шульц. Карташев уже находился на юге с проверкой полковых счетов, когда получил донесение о смерти майора Озерова.

Он выслушал Ефремова, принял бумаги покойного майора и сразу потребовал привести старшего из оставшихся солдат.

— До завершения разбирательства люди Озерова подчиняются мне, — объявил Карташев. — Караулы у места убийства и пленных сменить. Прежних дежурных опросить раздельно. Ни одного человека из Черкасска к солдатам без моего разрешения не допускать.

Ефремов сжал челюсти, но спорить при строю не стал. Да, здесь он был главным де-факто, но юридически подчинялся Петербургу, а значит и прибывшему обер-аудитору.

Карташев начал с караульного дома. Осмотрел камеру Тимофея, кружку, кладовую и раздаточную тетрадь. О пропавшем опии спрашивал трижды: у писаря, караульного и у меня. Ответы писарь записал отдельно.

— Состав принадлежал вам? — спросил обер-аудитор.

— Его приготовили по моему указанию.

— Дозы назначали вы?

— Для двух раненых. Тимофею Крамному опий я не давал.

— Однако служка назвал ваше имя.

— Служку связали до выдачи. Его словами воспользовался другой человек.

— Либо служка изменил показания после смерти пленного.

— Тогда найдите сосуд.

Карташев закрыл тетрадь.

— Найдём всё, что сохранилось.

Из канцелярии он направился в госпиталь. Шульц остался осматривать больных, а Карташев потребовал мои журналы. Устинья встала перед сундуком с лекарствами и отказалась отдавать ключ без моего слова.

— Открывай, — сказал я.

Она подчинилась. Писарь пересчитал сосуды и переписал надписи. Карташев наложил печать на замок сундука. Вторую печать поставили на ящик с журналами.

— Без лекарств я потеряю людей, — предупредил я.

— Получите необходимое в присутствии моего писаря и полкового лекаря. Каждая доза будет записана.

— Больные не станут ждать, пока ваш писарь пообедает.

— Тогда он будет обедать здесь.

Шульц подошёл от кроватей. На его рукаве осталась кровь после осмотра Синицына.

— Троим требуется постоянная помощь, — сообщил он. — Изъятие лекарств сейчас опасно.

— Лекарства останутся в доме под печатью, — решил Карташев. — Вы будете присутствовать при выдаче. Заодно проверите способы этого человека.

Он впервые назвал меня таким образом.

— Борис Петрович Сверидов, — напомнил я.

— Это имя ещё предстоит подтвердить.

Карташев развернул распоряжение и прочитал его при Ефремове. Мне запрещалось покидать Черкасск до окончания следствия. Письма и посыльные подлежали проверке. Оружие пока оставляли, поскольку прямого обвинения не предъявляли.

— На каком основании меня удерживают? — спросил я.

— Вы владелец яда, которым убили свидетеля. Вашим именем получили доступ к сосуду. Вы первым обнаружили смерть майора и последним говорили с ним о заговоре. Этого достаточно для проверки.

— И недостаточно для обвинения.

— Поэтому вы стоите здесь, господин Сверидов, а не сидите под замком.

На моё удивление, Карташев приказал допрос вести в одной из комнат «госпиталя». Видимо, приехавший вместе с ним доктор оказался более чем разумен и понимал всю опасность того, что трое человек запросто могут умереть, так и не переждав ночь. Возле двери поставили драгуна, за стол усадили писаря. Там уже лежали изъятые журналы, раздаточная тетрадь и протокол вскрытия Озерова.

Обер-аудитор прочитал его при мне. Сначала лицо у него оставалось спокойным. Потом он дошёл до воспалённого желудка, белёсого осадка в вине и заключения о мышьяке.

— Премьер-майор и состоявший при нём доктор выпили из одной бутылки, — произнёс Карташев. — Через несколько часов у обоих начались рвота и судороги. Умерли они почти одновременно. После этого вы вскрыли тела.

— По приказу войскового атамана. Поручик Озерова и писарь присутствовали.

— Разрешения Военной коллегии на вскрытие государственного чиновника у вас не было.

— Разрешение из Петербурга шло бы несколько месяцев. За это время причина смерти сгнила бы вместе с телом.

— Вы считаете, что можете так отвечать государственному чиновнику? — Карташев оторвал взгляд от бумаги.

В одно мгновение мне захотелось послать этого аудитора так далеко, что от ходьбы его ноги сточились до костей. В прошлой жизни я видел столь много самовлюблённых идиотов, которые по стечению обстоятельств сели в чиновничье или офицерское кресло и стали смотреть на всех остальных как на бесправных плебеев. Уж не знаю, каков этот аудитор внутри, но нелюбовь к чиновничеству у меня едва ли не привилась.

— Считайте, что я привык отвечать прямо.

Он отложил протокол и несколько раз прошёлся по комнате.

— Признаться честно, я ожидал увидеть последствия неудачного лечения. Судя по донесениям, человек мог умереть. Но вместо этого я нахожу последствия отравления и внутреннее столкновение между казачьими головами.

— Если продолжите перечислять, то и я сам стану себя подозревать.

Писарь поднял голову. Карташев промолчал, потом вернулся за стол. Он потребовал назвать полное имя, место рождения, лечебницу и наставников. Сказать, что я устал повторять одну и ту же легенду, — не сказать ничего, но приходилось держать себя в рамках, чтобы показания между собой не пересекались.

— Ни свидетельства об учёбе, ни письма, ни дорожного вида, ни метрической записи, — подвёл итог обер-аудитор. — Даже рекомендательного письма от человека, который звал вас в Воронеж, не сохранилось.

— Будь вы рабовладельцем, то наверняка бы знали, что под татарским кнутом бумаги не дадут совершенно ничего.

— Но вам оставили жизнь, образование и прекрасный русский язык. Русское имя у уроженца Праги, русская речь, пусть и с весьма занимательным выговором, не самая худшая латынь и крайне отвратительный немецкий. Добавить ко всему этому неожиданно умение воевать и воинами же командовать.

— Мы не всегда можем контролировать стечение обстоятельств, в которое попадаем. А что до войны... Прага не настолько спокойное место, чтобы не обеспокоиться нужными навыками не только в лечении, но и уничтожении себе подобных.

Карташев кивнул писарю.

— Каждое расхождение отмечайте на полях. Отдельно выпишите всё, что можно проверить через Воронеж и людей, бывавших в Праге.

— Вы уже решили, что я лгу?

— Я решил, что человек без документов обязан отвечать больше человека с документами. Ваша история возможна, война рождает и не такие легенды. Но возможность ещё не делает рассказ правдой.

— И зачем вам в Петербург?

— Столица — город возможностей. Черкасск мал для моих возможностей и навыков. А в столице я способен реализовать себя как можно лучше.

— Но в столице есть Медицинская канцелярия, полиция и суд. Без документов вы станете для них очень интересной целью...

— Поэтому я и собирался получить рекомендации Озерова и Мейера.

— Оба человека, способные рекомендовать вас, умерли. Свидетель против старшины умер. Убийца Птахина убит вами, тело исчезло. Удобная цепь.

— Для меня она оказалась крайне неудобной.

— Это предстоит установить. Пока остаётесь в Черкасске и исполняете распоряжения доктора Шульца. Показания продолжим после проверки больных.

Он велел писарю сложить бумаги и вышел в большую горницу. Я последовал за ним. Шульц уже снял сюртук, закатал рукава и успел поссориться с Устиньей из-за котла. Полковой лекарь считал кипячение чистого полотна излишней тратой дров. Устинья отвечала, что после сырого полотна один человек едва не умер и второй ошибки она не допустит.

— Доктор Шульц, — обратился Карташев, — ваши выводы?

— Здесь много правил и громадный расход всего, что только есть. На один дом расходуют воды и топлива больше, чем полковой лазарет на роту.

— Значит, способы бесполезны?

Шульц поджал губы.

— Я этого не сказал. После пристанского боя сюда принесли двадцать три человека. Некоторые находились в тяжёлом состоянии. С тех пор ни один не умер. Два сильных нагноения, один повторный разрыв сосуда, горячка после повреждения кисти. При подобном числе огнестрельных ран я ожидал худшего. В разы.

— Удобные записи можно составить после события, — заметил Карташев.

— Дощечки висели возле больных. Их видели все. Мы можем провести опрос, но что это принесёт?

Шульц провёл нас вдоль лежанок и ставил под сомнение почти каждое решение. Зачем я оставил рану Синицына открытой? Почему запретил опий человеку с редким дыханием? Отчего заставлял раненых в грудь кашлять? Для чего требовал мыть руки перед переходом к следующему больному?

Я отвечал коротко. Гною требовался выход. Опий подавлял дыхание. Кашель освобождал лёгкие от крови и мокроты. Руки переносили грязь от одной раны к другой. Шульц спорил, проверял повязки и заглядывал в записи.

Возле Саввы Медведева он задержался надолго.

Савва лежал полусидя. Цвет кожи стал лучше, жар немного снизился. Герметичная повязка держалась, из гусиной трубки за последние часы вышло несколько капель мутной крови. Раненый дышал часто, однако разговаривал полными фразами и сразу потребовал, чтобы приезжий доктор не давил возле сломанного ребра.

Шульц осмотрел вход и выход пули, провёл пальцами по грудной клетке, посчитал пульс.

— Свинец находился между ребром и лёгким?

— Часть пули застряла возле повреждённой кости. Осколок извлечён, сосуд перевязан. Воздух и кровь выходят через трубку.

— Каким образом вы определили, что лёгкое сохраняет работу? Через рану смотрели?

— По дыханию, цвету кожи, движению обеих сторон груди и звуку.

— Какому звуку?

Я приложил ладонь к груди Саввы и попросил сделать несколько вдохов. Через ткань и шум комнаты различить что-то мог лишь человек, который заранее знал, что ищет.

— Ухом к груди я слышу дыхание, однако положение неудобное, повязка мешает. Требуется короткая деревянная трубка. Я бы назвал её стетоскоп. Однако у меня её нет, — я поймал на себе взгляд Шульца. — Да, такой аппарат я видел у одного учёного из Берна, сейчас это повторить важно.

Само собой, врал я страшно. Первые предки стетоскопов начнут появляться уже после эпопеи Наполеона. Француз Лаэннек придумал самую простую бумажную трубку в момент посещения пациентки с излишней массой тела. Через ладонь прослушать её не было никаких возможностей. Это сработало и дало возможность услышать сердцебиение. Правда, бумага была крайне недолговечным материалом, так что француз перешёл к дереву. И лет двадцать модель так и существовала до того момента, пока уже житель Альбиона не усовершенствовал конструкцию.

Савелия нашли в мастерской возле рынка. Он уже делал Даниле костыли и после короткого объяснения заявил, что лекарям скоро потребуется деревянный человек целиком. Я нарисовал трубку длиной в две ладони с расширением на одном конце и сквозным каналом.

Я потребовал плотную древесину без трещин и гладкий внутренний канал. Савелий решил, что я собрался играть музыку. Узнав, что через трубку будут слушать дыхание, он напомнил о дарованных Господом ушах. Обещание заплатить закончило спор, и через два часа у меня уже был прибор. Да, условия производства малость диктовали условия, отчего трубка вышла сильно толще, а канал неровным, но это уже был рабочий инструмент.

Шульц наблюдал за мной, скрестив руки.

— Начнём с человека, у которого обе стороны груди целы, — предложил я. — Иначе сравнивать будет не с чем.

Степан Кривой согласился стать образцом после обещания не резать его ради науки. Я поставил широкую часть трубки под правую ключицу и передал узкий конец Шульцу.

— Пусть сделает глубокий вдох.

Шульц выслушал правую сторону, затем левую. После этого сам несколько раз переставил трубку.

— Шум одинаковый.

— Теперь Савва.

Не трогая повязку и дренаж, я приложил трубку выше раны, затем к спине и боку. На здоровой стороне воздух проходил отчётливо. Слева звук был слабее. В нижней части появлялись влажные хрипы, терявшиеся среди разговоров и скрипа лежанок.

Шульц попробовал сам. Он заставил Савву дышать глубже, выслушал несколько точек и нахмурился.

— Слева действительно тише. Внизу что-то перекатывается.

— Кровь, воспалительная жидкость или мокрота в лёгком. Точно назвать причину одним звуком я не могу. Зато завтра проверим те же места. Если дыхание станет слабее, а хрипы поднимутся выше, состояние ухудшается.

Я согнул палец и выстукал грудную клетку Саввы сначала справа, потом слева. На здоровой стороне звук выходил более ясным. Возле раны и ниже становился коротким и глухим.

— Простукивание тоже сравнивают с неповреждённой стороной, — объяснил я. — Полость с воздухом, плотная ткань и скопление жидкости отвечают по-разному. Ошибиться легко, поэтому одного признака недостаточно.

Шульц повторил мои движения. Первый удар получился слишком сильным, Савва выругался и пообещал ответить приезжему доктору после выздоровления. Со второй попытки Шульц услышал различие.

— На здоровой стороне грудь звучит свободнее.

— Отмечаем границу глухого звука и проверяем позднее. Так можно увидеть изменение, не раскрывая рану.

Я дал ему трубку и подвёл к Игнату Болдыреву. После операции на кисти тот почти всё время лежал, боялся кашлять и жаловался на тяжесть в груди. Без прибора дыхание казалось ровным. Через дерево в конце выдоха слышался тонкий свист, а после кашля появлялись влажные хрипы.

— Этого ухом с расстояния не разобрать, — признал Шульц.

— Именно. — я похлопал доктора по плечу.

Он потребовал принести уголь и сам нарисовал на дощечке места, где слышал звуки у Саввы. Рядом записал частоту дыхания и пульс. Доверия ко мне у него больше не стало, но к прибору появилось профессиональное любопытство.

Закончить проверку мы не успели. От дальней стены позвал Лука. Трофим Елисеев, тот самый казак с пулевой раной бедра, которого ночью едва не потеряли из-за соскользнувшей перевязки сосуда, начал жаловаться на распирающую боль.

Снаружи рана выглядела спокойно. Края входного отверстия сошлись, сильной красноты не было, повязка оставалась почти сухой. Пульс на стопе сохранялся, кожа была тёплой. Шульц уже собирался перейти к следующему больному, когда я надавил выше раны.

Трофим дёрнулся и схватился за край лежанки.

— Здесь больнее?

— Будто нож внутрь загнали. Вчера терпеть можно было.

Под кожей прощупывалось плотное напряжение. Жар у него был небольшим, пульс стал чаще. Я осторожно провёл зонд через вход. На глубине инструмент встретил мягкую разрушенную ткань. После лёгкого давления наружу вышел гной с тёмной кровью.

Шульц наклонился ближе.

— Глубокий затёк. Вход закрылся раньше канала.

— Пуля прошла через мышцу, рядом было кровотечение. В глубине остались сгустки и мёртвые участки. Придётся раскрывать.

Карташев разрешил снять печать с лекарственного сундука. Писарь записал расход опийной настойки, Шульц поставил подпись. Трофиму дали малую дозу. Она притупила боль лишь отчасти. После смерти Крамного увеличивать количество никто не собирался.

Ногу закрепили ремнями. Я расширил вход по ходу мышцы. Трофим закричал и попытался согнуть колено, двое помощников удержали бедро. Из глубины пошёл густой гной. Следом вышли размягчённые сгустки и клочья серой ткани.

Шульц работал напротив. Он промокал кровь, держал края крючками и сразу понял, почему короткого разреза недостаточно.

— Полость уходит вверх.

— И к задней стороне бедра. Если оставить карман, всё соберётся снова.

Я раскрыл канал дальше. Живая мышца сокращалась и кровила. Мёртвые участки оставались серыми, легко рвались под щипцами и пахли гнилью. Возле перевязанного сосуда работали особенно осторожно: сорванная нить могла стоить Трофиму жизни.

Под конец обнаружился второй карман. Я сделал отдельное небольшое отверстие ниже основного разреза, провёл через полость полотняную полоску и оставил оба конца снаружи. Через такой дренаж можно было промывать рану и не позволять краям закрыться.

Трофим обессилел, но сознание сохранил. Пульс на стопе не исчез. Кровотечение остановилось после перевязки двух мелких сосудов.

— Зашивать будете? — спросил Шульц.

— Только сближу края там, где нет гноя. Основной канал останется открытым. Завтра снова промоем и уберём дренаж лишь после прекращения выделений.

Я наложил повязку и снял ремни. Трофим долго приходил в себя, потом пошевелил стопой.

— Ногу сохранили?

— Ногу сохранили. Ходить сможешь, если воспаление остановится.

— А хромать стану?

— Скорее всего. Пуля и гной уничтожили часть мышцы. Тренироваться придётся изрядно, но если лениться не будешь, то и в седло залезешь. Но вот бегать за скакуном уже сложнее.

— За конём пусть сыновья бегают. Мне бы верхом удержаться.

Его перенесли в комнату с нагноениями. Лука получил новое распоряжение следить за температурой, пульсом и количеством отделяемого. Шульц лично проверил, чтобы грязные инструменты ушли в отдельный таз.

После операции он мыл руки дольше, чем во время первого обхода.

— В полковом лазарете такую рану чаще прижгли бы и туго закрыли, — сказал он. — Потом объявили бы, что больной умер от дурной крови.

— Дурная кровь часто начинается с хорошей повязки поверх гноя.

— Вы любите спорить.

— Вы тоже приехали не соглашаться.

— Я могу письменно подтвердить, что вы обладаете врачебными знаниями и способны проводить сложные операции. Подтверждать обучение в Праге не стану. Этого я не видел.

— Мне достаточно честной записи.

— Взамен составите подробное описание вашего порядка. Сортировка раненых, дощечки, кипячение полотна, обработка инструментов, раздельное содержание гнойных больных. Отдельно опишете простукивание груди и эту трубку.

— Добавлю порядок осмотра ран и признаки, по которым нельзя закрывать канал.

Шульц удивлённо поднял брови.

— Вы легко отдаёте способы, на которых могли бы заработать имя.

— Моего имени не хватит на все полковые лазареты. Если порядок повторят другие, выживет больше людей.

— Или его испортят и обвинят автора.

— Тогда запишем так, чтобы испортить было труднее.

Шульц протянул мне руку. На этот раз его жест означал признание коллеги, хотя до дружбы оставалось далеко.

— Вы действительно собираетесь в Петербург?

— Собираюсь. После того как закончу дела здесь и получу бумаги.

— Моё свидетельство поможет войти в дверь. Оно не сделает вас законным врачом. В столице спросят университетский диплом, присягу, происхождение и разрешение на практику. Способности могут заинтересовать Медицинскую канцелярию, но они же привлекут внимание полиции. При первом противоречии вас объявят самозванцем.

— Значит, придётся принести такие результаты, которые им будет жалко потерять.

— Петербург умеет терять полезных людей из-за одной неверной печати.

Договорить он не успел. Из малой комнаты вышел писарь Карташева. В руках он держал мой лекарский журнал, раскрытый возле середины. Обер-аудитор шёл следом.

— Господин Сверидов, — произнёс Карташев, — объясните эту запись.

Журнал положили на чистый стол. На странице находились назначения после пристанского боя. Моя рука отмечала имена, время перевязок, состояние пульса и количество опия. Между двумя строками появилась ещё одна:

«Крамному Тимофею — опийная настойка, восемьдесят капель, единоразово при боли».

Ниже стояла подпись: «Б. Сверидов».

Почерк походил на мой. Автор повторил наклон букв, привычно сократил слово «опийный» и вытянул последнюю линию подписи. Человек видел мои записи и тренировался их копировать.

— Я этого не писал.

— Подпись ваша? — спросил Карташев.

— Подделана. Посмотрите на дозу.

Шульц взял журнал. Его глаза остановились на числе.

— Восемьдесят капель за один приём, — медленно произнёс он. — Для ослабленного раненого это смертельно опасно. Дыхание может остановиться.

— Оно и остановилось, — напомнил Карташев.

— Человек, который несколько часов назад отказался увеличить дозу при операции и объяснил действие опия на дыхание, такой ошибки не допустил бы, — возразил Шульц. — Тем более не записал бы её открыто.

Карташев сравнил спорную подпись с предыдущей и приказал принести раздаточную тетрадь.

— Запись сделана до изъятия журналов, — сказал он. — Значит, кто-то имел к ним доступ в госпитале или раньше.

— И знал мои сокращения, — добавил я. — Почерк он выучил. Медицину — нет.

Обер-аудитор закрыл журнал:

— Составьте список всех, кто держал эти книги в руках. Помощники, писари, караульные, родственники больных. Никого не выпускать из города!

Но если бы после допроса всё было так просто, то я был бы счастлив, но утро встретило нас далеко не добрыми новостями. Из тёплых объятий сна меня выбил крик множества голосов. Некто требовал верёвку, другие голоса кликали сотника, но всё перебивал голос десятка женщин.

После допроса мне было дозволено вернуться обратно в госпиталь. У двери оставили двоих бойцов, явно подтверждавших, что обер-аудитор не снял с меня подозрений. Теперь меня охраняли одновременно от побега и от человека, сумевшего скопировать мою подпись.

Я натянул сапоги и вышел в сени, стараясь хоть немного прийти в себя.

— Что случилось?

— У колодца народ собрался, — ответил драгун. — Утопленника нашли.

— Давно его обнаружили?

— Только что подняли шум. Сотник велел вас не выпускать без сопровождения.

— Тогда сопровождайте.

Второй караульный хотел дождаться приказа Карташева, однако с улицы уже звали лекаря. Спор закончился быстро. Один драгун пошёл впереди, другой пристроился за моей спиной.

Толпа собралась возле общего колодца в двух улицах от рынка. Люди стояли от стены до стены, перекрывая проход. Над головами поднимался колодезный ворот, рядом валялись два пустых ведра. Женщины кричали, казаки требовали разойтись, но сами тянулись ближе.

— Дорогу лекарю! — рявкнул сопровождавший меня драгун.

Упоминание лекаря подействовало лучше угроз. Люди начали расступаться. Возле сруба стоял Фёдор Коршунов. Он увидел меня и перехватил за локоть.

— Там человек, Борис Петрович. Мальчишка воду набирал, руку увидел.

Я наклонился над колодцем. Внизу, среди расходящихся кругов, плавало мужское тело. Оно перевернулось спиной вверх, рубаха раздулась, одна рука зацепилась за верёвку ведра.

— Достать сможете?

— Крюк несут.

— Петлю опустите. Крюком порвёте его. Не хватает нам мертвечины в воде.

Верёвку обвязали вокруг балки, на конце сделали широкую петлю. Молодой казак спустился до половины сруба, подцепил утопленника под руки. Четверо мужчин навалились на ворот. Тело медленно поднялось из темноты, ударилось плечом о брёвна и показалось над краем.

Его уложили на землю. Вода стекала с волос и кафтана. Мужчина был молод, широк в плечах, на лице уже проступила синюшность. От толпы отделилась казачка в красном платке. Она увидела покойного, остановилась, затем бросилась к нему.

— Гаврила! Господи, Гаврила!

Фёдор успел подхватить её раньше, чем она упала на тело. Кто-то произнёс, что это Гаврила Нечаев с Кривой улицы. Свадьбу играли после Троицы, жене едва исполнилось восемнадцать. Вчера вечером Гаврилу видели возле кабака. Домой он не вернулся, однако молодая жена решила, что муж заночевал у приятеля.

Я присел возле мёртвого. Тело окоченело не полностью. Гаврила провёл в воде несколько часов. На затылке, висках и шее повреждений не было. Под рубахой нашлись старые следы плети и свежая ссадина на локте. Рёбра, руки и ноги оставались целыми. Изо рта пахло вином.

Я раздвинул веки, осмотрел губы и рот. Следов едкого вещества, крови и рвоты не нашлось. Зрачки ничего мне уже не говорили. Лёгкие можно было проверить при вскрытии, хотя и это не дало бы полной уверенности, вошла вода при жизни или вскоре после смерти.

— Его убили? — спросил Фёдор.

— Видимой причины смерти нет. Мог упасть пьяным и захлебнуться. Мог умереть раньше. Тело нужно отвезти в госпиталь и осмотреть ещё раз.

— Он выпивал, — громко сообщил старик из толпы. — Вчера с Петькой Пшеничным кувшин брали.

Сразу нашлись люди, готовые вспомнить каждую чарку, выпитую Гаврилой за последний год. Для них дело уже разрешилось: молодой казак напился, пошёл за водой, перегнулся через сруб и упал.

Я посмотрел на ведро возле ног. Если Гаврила пришёл за водой, рядом должен был остаться коромысло или собственная бадья. Ничего похожего не лежало. Впрочем, за ночь предметы могли унести.

— Из этого колодца воду больше не брать, — приказал я. — Ни для питья, ни для каши. Поставьте караул и закройте сруб досками.

— Из-за одного мертвеца всю воду вычерпать хотите? — возмутилась женщина с двумя вёдрами.

— Хотите напоить детей водой, в которой несколько часов лежало тело?

Она отступила. Фёдор выбрал двух казаков и поставил у колодца. Я попросил взять чистую посуду, зачерпнуть воду с поверхности и со дна, затем доставить оба образца в госпиталь. Толпа расходилась медленно. Молодую вдову увели соседки. Тело Гаврилы положили на снятую с петель дверь.

До полудня я успел провести повторный осмотр. Вскрывать Гаврилу без разрешения Ефремова и Карташева не стал. На коже не появилось новых следов, во рту и на одежде сохранялся запах вина. Смерть могла оказаться несчастным случаем. Меня тревожило другое: человек попал в колодец без ведра, а вокруг сруба никто не заметил следов борьбы.

Первую больную привели, когда я менял дренаж Трофиму Елисееву. Женщина согнулась, прижимая руки к животу. За ней вошла дочь с тазом. В сенях женщину снова вырвало.

— С утра началось, — сказала девушка. — Живот режет, вода из неё выходит.

— Из колодца с утопленником пили?

— Господь с вами! Мы на соседней улице воду берём. После вашего приказа к тому колодцу не подходили. Нет ни у кого желания на штыки нарываться.

У больной был частый пульс, сухой язык и сильная жажда. Живот болел схватками, твёрдого напряжения под рукой не чувствовалось. Крови в испражнениях пока не было.

Я велел перенести её в пустой шатёр во дворе. Через несколько минут привели двух братьев с такими же жалобами. Потом прибежал посыльный с Рыбной улицы: в одном доме слегли сразу пятеро, включая троих детей.

К часу дня больных стало четырнадцать. Одни только жаловались на боль, другие уже не могли отойти от ведра. Рвота началась у половины. Все уверяли, что приказ исполнили и из закрытого колодца воду не брали.

Сначала я им не поверил. Вода требовалась каждому дому, а до соседнего колодца приходилось идти лишние две улицы. Запрет лекаря легко нарушить, если никто не видит. Затем Степан записал места, откуда приходили больные. Они жили в разных концах Черкасска и пользовались четырьмя общими колодцами.

— Покажи список, — потребовал я.

Он развернул лист. Первый колодец находился возле рынка, второй у Рыбной улицы, третий рядом с церковным двором, четвёртый ближе к пристани. Между ними было слишком большое расстояние для одной случайной грязи.

— У кого вода со всех этих колодцев?

— Пока только с того, где нашли Гаврилу.

— Отправь людей. С каждого взять по две кружки: сверху и после нескольких оборотов ворота. Посуду перед набором обдать кипятком. Подписать углём, откуда образец. Пусть проверят все общие колодцы, солдатский и несколько дворовых.

Драгун у двери преградил Степану дорогу.

— Господин Карташев приказал никого не выпускать с поручениями Сверидова без его ведома.

— Тогда беги к Карташеву сам, — сказал я. — Передай, что в городе началось массовое отравление водой. Пока вы проверяете моё право отдавать приказ, люди продолжают пить.

Караульный выругался и отправил напарника. Через четверть часа приехали Карташев и Шульц. Обер-аудитор выслушал меня, посмотрел список больных и распорядился выделить солдат для сбора воды. К каждому солдату Ефремов добавил казака. Ни одна сторона уже не доверяла другой настолько, чтобы позволить ей ходить по городу в одиночку.

Шульц осмотрел больных и пришёл к тому же выводу.

— Пища у них разная, — сказал он. — Вино тоже. Общей остаётся вода.

— Воду могли испортить намеренно.

— Чем именно?

— Пока неизвестно. Если это яд, то мы обнаружим что-то схожее. Если в колодцы попали нечистоты, глазами причину не увидим. Последствия уже видны.

Первые образцы принесли в глиняных кружках, затянутых полотном. Я выставил их на стол у окна. Вода из колодца возле солдатского расположения оставалась прозрачной, почти без запаха. Такой же оказалась вода из двух закрытых дворов. В четырёх общих колодцах плавали мелкие тёмные частицы. После отстаивания на дне появился сероватый осадок. Запах был слабым, с гнилью, и становился заметнее после нагревания.

К вечеру проверили семь общих колодцев. Чистым оказался один, стоявший возле дома вдовы сотника и закрытый тяжёлой крышкой. Вода у солдат тоже не вызывала подозрений. Пять городских источников были испорчены, шестой ещё проверяли.

Узнать об этом успели раньше, чем Карташев приказал молчать. Родственники больных разнесли весть по улицам. Кто-то добавил, что солдаты заранее заперли свой колодец и не дают казакам воду. Через полчаса к их расположению пошла толпа.

Гул услышали даже в госпитале. Я вышел во двор. По улице двигались мужчины и женщины с вёдрами, коромыслами, бочонками. Но волновали меня не они. Меня беспокоил блеск сабель в солнечных лучах. Пока что их было не так много, а те вооружённые казаки, что шагали среди толпы, старались держать оружие в ножнах, а пистоли в кобурах.

— Куда собрались? — крикнул я.

— За чистой водой! — ответили из толпы. — Царские себе колодец сохранили, наших травят!

Мои драгуны переглянулись. Один потребовал вернуться в дом.

— Если они дойдут до караула, раненых станет больше. Ведите к Карташеву.

Мы догнали людей возле площади. Впереди уже показалась ограда, за которой стояли повозки Озерова и палатки прибывшего конвоя. Солдаты успели построиться в две шеренги. Первая опустила ружья, и на уровне груди блеснули штыки.

Толпа остановилась в двадцати шагах. Задние продолжали напирать, не видя оружия. Кто-то бросил пустое ведро через головы. Оно ударилось о землю перед солдатами.

— Разойтись! — приказал офицер. — Ещё шаг, и применим оружие!

— Воду отдайте! — крикнул казак в расстёгнутом кафтане. — Наши дети животами маются, а вы за штыками прячетесь!

Офицер поднял руку. Солдаты взвели курки, и я понял, что эта ситуация слишком сильно накалилась. Один взгляд солдат намекал о том, что ещё чуть-чуть — и раздастся первый залп, что окрасит землю в красный. И если дать этому залпу случиться, то шансов на сохранение мира внутри у меня просто не останется.

— Солдаты! — рявкнул я, вобрав в голос все командирские нотки, что только у меня были. — Опустить оружие!

К моему удивлению, некоторые из них послушались совершенно рефлекторно. Стволы опустились вниз, и вот уже штыки смотрели не в грудь собравшейся толпе, а куда как ниже. Но стоило офицеру осознать себя и рявкнуть на подчинённых, как ружья вновь поднялись.

— Отойдите, Сверидов, — ответил офицер. — Они вошли в расположение воинской команды.

— Пока ещё не вошли. Выстрелите, и весь Черкасск окажется здесь.

Со стороны площади подоспел Карташев. Рядом ехал Ефремов, за ним двигались казаки атаманского караула. Войсковой атаман спрыгнул с коня и прошёл вдоль толпы. Крики начали стихать.

— Кто повёл людей на солдат? — спросил он.

Ответа не последовало. Каждый пришёл сам, зато слух направил всех в одно место.

— Вода у них есть! — выкрикнула женщина. — Наши колодцы отравили, их колодец цел!

— Потому что возле него всю ночь стоял часовой, — сказал я. — Частные колодцы с крышками тоже остались чистыми. Тот, кто портил воду, выбирал места, куда мог подойти без помех.

— Откуда знаем, что это не сами солдаты сделали?

— Ниоткуда. Сейчас доказательств нет. Если начнёте бой до проверки, доказательства уже никому не понадобятся.

Люди заговорили разом. Одни требовали пропустить их к воде, другие обвиняли Карташева и покойного Озерова. В ответ солдаты крепче сжали ружья.

Я поднял с земли брошенное ведро.

— Этого колодца на весь город всё равно не хватит. Через два часа вы с запасом вычерпаете воду, а утром у вас останется яма с грязью. Нужен подвоз с Дона выше по течению, за последними куренями. Набирать под охраной, в закрытые бочки. Дома воду кипятить в обязательном порядке.

— А сейчас детям что давать? — спросила женщина.

Карташев повернулся к офицеру.

— Выделить из запаса воду для госпиталя и семей, где уже есть больные. Выдавать по спискам войсковой канцелярии. К колодцу поставить смешанный караул.

Солдаты опустили ружья лишь после второго приказа. Ефремов велел казакам развернуть толпу. Вёдра начали передавать к воротам рядами. Угроза боя отступила, однако люди расходились с теми же подозрениями.

Мы вернулись в канцелярию. На стол положили карту Черкасска, списки колодцев и первые записи Шульца. Больных насчитали уже тридцать семь.

— Закрыть пять колодцев, поставить караулы, — распорядился Карташев. — Воду из чистых дворов брать с разрешения хозяев.

— Этого мало, — сказал я. — Нужно объявлять карантин.

Ефремов тяжело посмотрел на меня.

— Из-за поноса запереть столицу войска?

— Из-за причины, которой мы не знаем. Если в воду бросили яд, новые случаи прекратятся после смены источника. Если нечистоты, болезнь может переходить через руки, посуду и отхожие места. Люди уже ходят по соседям, ухаживают за больными, выливают всё на улицы.

— Закрою город, и завтра на рынках не будет хлеба.

— Оставите открытым — через несколько дней некому будет его покупать. Сейчас болеют взрослые. Дети теряют воду быстрее и начнут умирать первыми.

Карташев постучал пальцем по списку колодцев.

— Если заражение устроено ради беспорядка, карантин усилит слухи. Скажут, что царский чиновник запер казаков и оставил солдатам чистую воду.

— Для этого смешанные отряды должны делать всё вместе, — ответил я. — Казаки и солдаты набирают воду, сопровождают бочки и охраняют колодцы. На каждой улице выдачей заведуют местный десятник и ваш человек. Тогда обвинить одну сторону станет труднее.

Ефремов провёл ладонью по бороде.

— Что именно ты называешь карантином?

— Закрыть въезд и выезд до выяснения причины. Больных блокировать от живых. На каждом дворе с заболевшими поставить метку. Запретить общие трапезы, кабаки и рынок на несколько дней. Испражнения засыпать золой и землёй в ямах подальше от воды. Всех заставить мыть руки. Пить только привозную или кипячёную воду.

— Народ не примет.

— Народ полчаса назад шёл на штыки. После похорон лучше не станет.

Шульц поддержал меня. Он предложил разделить госпиталь: раненых оставить в доме, больных животом разместить в шатрах и двух соседних куренях. Людей с кровью в испражнениях держать отдельно. Карташев потребовал письменное распоряжение и назначил солдат для контроля у пристани.

Ефремов сопротивлялся дольше всех. Он понимал цену закрытого рынка, остановленных лодок и вооружённых караулов. Затем с улицы принесли мальчика лет шести. Ребёнок уже не мог пить, глаза запали, кожа стала сухой. Мать держала его на руках и просила сделать хоть что-нибудь.

Атаман посмотрел на неё и приказал бить в колокол.

Карантин объявили до заката. Четыре повозки отправили за городскими пределами к протоке выше по течению. На каждую посадили двух казаков и двух солдат. Бочки вымыли горячей водой, крышки стянули верёвками и опечатали на месте набора. Первую воду направляли в госпиталь, остальную развозили по улицам.

Людей с рвотой и поносом становилось всё больше. Мы заняли соседний пустой дом. В сенях Степан записывал имя, улицу и источник воды. Шульц осматривал тяжёлых, я распределял питьё. В большой котёл налили чистую воду, добавили соль и мёд. Я пробовал каждую порцию. Раствор должен был оставаться слегка солёным и сладким. Пересоленная вода усилила бы жажду, избыток мёда мог ухудшить понос.

— Давать понемногу, — объяснял я помощникам. — По несколько глотков после каждого раза. Вырвало — подождать и снова по глотку. Не вливать кружку сразу.

Женщины просили средство, которое остановит болезнь. Опия я не давал. Он замедлял дыхание и кишечник, а при неизвестном отравлении мог скрыть ухудшение. Угля для всех не хватало, да и время его пользы уже прошло.

Тогда я вспомнил корневища, которыми в деревнях лечили понос задолго до появления аптечных порошков. В наших местах растение называли калганом, узиком и лапчаткой. Отвар получался терпким из-за дубильных веществ. Причину болезни он не устранял, зато мог уменьшить потерю жидкости у людей без крови в испражнениях.

Я описал растение Устинье: невысокие стебли, жёлтые цветки, листья, расходящиеся возле земли, толстый красноватый корень. Она сразу узнала лапчатку.

— За дальними огородами есть, ближе к сырой балке, — сказала она. — Бабы корень от живота копают.

— Нужен весь, какой найдём.

Карташев напомнил, что мне запрещено покидать Черкасск.

— Тогда пошлите людей без меня. Если они принесут похожий корень, а растение окажется другим, отвечать будете вы.

Обер-аудитор помолчал, затем выписал разрешение на выезд под конвоем. Ефремов дал шестерых казаков, Карташев столько же солдат. Устинья поехала с нами, поскольку знала место лучше. Вооружённый отряд для сбора травы выглядел чрезмерно, однако после утренней толпы никто не решился ослаблять охрану.

За последними куренями мы пересекли протоку и поднялись к сырой балке. Казаки держались с одной стороны, солдаты с другой. Разговор не складывался. Каждый помнил штыки возле колодца.

Устинья первой нашла лапчатку. Низкие растения прятались среди травы, на тонких стеблях желтели небольшие цветки. Я выкопал одно ножом и разрезал корневище. Внутри оно быстро покраснело, на языке оставило сильную терпкость.

— Это она. Собирайте корни. Землю стряхивать здесь, мыть будем чистой водой.

Солдаты копали штыками, казаки ножами. Через несколько минут один драгун сломал тонкий корень и услышал замечание от пожилого казака. Тот показал, как поддевать землю сбоку. Дальше они работали рядом. До примирения было далеко, но общее дело заставило людей хотя бы перестать смотреть друг на друга через прицел.

Мы наполнили два мешка и вернулись до темноты. Корни перебрали, вымыли привозной водой, нарезали и подсушили возле печи. Первую часть я велел долго кипятить в малом котле. Отвар стал красновато-коричневым и таким терпким, что сводило рот.

Его получали взрослые с частым водянистым стулом, сохранившие возможность пить. Детям и самым слабым давали меньше. Людей с кровью, высокой горячкой или сильной болью оставляли на одном солевом растворе и наблюдении. Лапчатка могла ослабить симптом, но не превращала заражённую воду в безопасную.

К ночи у нескольких больных позывы стали реже. Женщина, которую привели первой, смогла выпить две кружки раствора и удержала их. Мальчик, заставивший Ефремова объявить карантин, начал узнавать мать и попросил пить сам.

Я не считал это победой. В соседних комнатах лежало больше пятидесяти человек. По городу продолжали собирать тех, кто пил воду утром и накануне вечером. Шульц едва успевал отмечать пульс, Степан перепутал две улицы в списке, во дворе не прекращался стук бочек.

После полуночи в госпиталь пришёл Фёдор. Одежда у него промокла до пояса, руки пахли тиной.

— Мы начали чистить колодец у Рыбной улицы, — сообщил он. — На дне нашли мешок с камнями. Внутри навоз, требуха и тряпь. Во втором колодце такой же.

Он положил на стол мокрый обрывок верёвки. Узлы были затянуты одинаково, мешки подготовил один человек или люди, работавшие вместе.

— Тело Гаврилы испортило первый колодец? — спросил Фёдор.

— Нет. Кто-то всё это спланировал.

К двум часам ночи заболевших насчитали пятьдесят восемь. В соседнем доме закончились лавки, и людей укладывали на снятые с петель двери. Во дворе кипели три котла. В одном готовили питьё с солью и мёдом, во втором вываривали полотно, третий оставили для воды. Перепутать их было легче лёгкого, поэтому я приказал обвязать ручки разными лоскутами и выставил возле каждого по человеку.

Хватало ли этого? Ничерта. Каждые пятнадцать-двадцать добавлялся новый больной. И шли они столь постоянным потоком, что я не представлял, что можно сделать для того, чтобы облегчить их страдания.

Шульц, бывший мне помощником, осмотрел очередную пострадавшую и поднялся с колен.

— В этом доме оставлять её нельзя. Здесь даже пройти между больными трудно.

— Через двор пустуют ещё два куреня. Хозяева уехали на дальний хутор.

— Кто даст разрешение занять их?

— Тот, кто успеет первым. Пошлите драгуна к Карташеву, казака к Ефремову. Пока они спорят, ломайте замки.

Шульц посмотрел на меня, ожидая шутки. Я уже разворачивал следующего больного к свету.

— Вы отвечаете за это распоряжение, Сверидов.

— Запишите моё имя на дверях.

По моему приказу сработали быстро. Не прошло и пяти минут, как затрещали замки. И к тому моменту, когда пришли первые согласия от начальства, туда уже понесли первых больных. Людей пришлось разделить по состоянию. Тех, кто мог пить и самостоятельно ходил до ведра, перевели в дальний дом. В среднем доме лежали ослабевшие, нуждавшиеся в постоянном отпаивании. Ближний курень заняли дети, старики и люди с непрекращающейся рвотой. На дверях появились дощечки с числом больных и именем старшего помощника. Грязная посуда оставалась внутри, чистую принимали у порога. Родственникам разрешили передавать еду, вход во двор закрыли.

Шульцу дважды объяснять порядок не потребовалось. Он быстро разделил помощников на пары, назначил обходы и заставил Степана завести отдельный лист для каждого дома. Даже опийный сундук, до сих пор опечатанный по приказу Карташева, перестал вызывать споры. При этой хвори опий мог подарить несколько тихих часов и отнять возможность заметить угасание дыхания. Мы обходились без него.

С каждым часом Шульц забирал на себя всё больше работы. Я называл признаки, он через полчаса уже находил их сам. Сухой язык, нитевидный пульс, холодные кисти, редкая моча. Он перестал спрашивать разрешения на каждую кружку раствора и сам уменьшал порцию, если больного рвало.

Но сколько бы мы ни старались, смерть обмануть не получалось. Помер один из стариков. Он был без сознания, и напоить его не получалось. За ним через час потеряли беременную женщину. Ещё двоих детей удалось потянуть чуть больше. Их отец уверял, что пили воду только из дворцового колодца, но потом выяснилось, что вечером бабка варила кашу на воде, которую принесли с площади до официального их закрытия. И если брата мы ещё смогли удерживать на этой стороне жизни, то вот смерть сестры стала вопросом времени. Мы пытались её отпоить и согреть, но её постоянно рвало, и в одно мгновение грудь девочки поднялась в последний раз.

Мать закричала. Её вывели во двор, тело накрыли простынёй. Я остался у лавки, потому что рядом лежал её сын и видел всё. Он протянул руку к сестре.

— Дяденька лекарь, она проснётся?

Я поправил одеяло на его плечах.

— Она умерла. Тебе нужно пить, чтобы остаться с отцом и матерью.

Мальчик отвернулся к стене. Устинья принесла свежую кружку и села возле него. Я перешёл к следующей лавке.

Второй ребёнок умер утром в дальнем курене. Младенца скрывали дома до судорог. Когда родители решились принести его, кожа уже посинела, дыхание срывалось. Мы успели только понять, насколько поздно его доставили.

После четвёртой смерти Шульц остановил меня в сенях и сунул в руки кусок хлеба.

— Ешьте, пока есть две свободные минуты.

— От хлеба больных меньше не станет.

— От вашего падения их станет больше. Я не собираюсь объяснять Карташеву, почему позволил единственному человеку, знающему этот порядок, умереть от упрямства.

Хлеб застревал во рту. Я запил его остывшим отваром и вернулся к спискам. Спать хотелось так сильно, что строки расплывались. Несколько раз я ловил себя на одной и той же записи. Руки пока слушались, голова ещё могла считать пульс и объём выпитого, а значит, нужно было работать до последнего.

Чуда не случилось. Лапчатка уменьшила понос у части взрослых, солёное питьё вернуло сознание нескольким тяжёлым, однако болезнь продолжала забирать тех, кого принесли поздно. Здесь отсутствовали иглы, растворы для вливания в вену, лаборатория и возможность определить возбудителя. И ведь это был не мой профиль, я не до конца понимал, как бороться, ведь это не пуля, что застряла в ране, не перелом, ни ампутация. Враг был невидим и не готов был поддаваться.

К утру больных стало шестьдесят четыре. Ефремов прислал ещё двенадцать женщин для ухода, Карташев выделил солдат на караулы. Вместе с ними пришли новые жалобы.

Торговцы подняли цену на хлеб вдвое. Две лавки вовсе закрылись, хозяева объявили, что запасов осталось на день. У ворот уже собирались женщины. Они требовали открыть рынок и пропустить лодки с мукой. Казаки обвиняли приезжих торговцев, торговцы ссылались на перекрытые дороги, а десятники просили дать им право отбирать зерно силой.

Ефремов вошёл в госпиталь злой и непривычно бледный. Купцы требовали за ковригу серебро, а запасов в войсковых амбарах хватало всего на несколько дней. Атаман опасался и пустых закромов, и обвинений в том, что старшины наживаются на голоде.

Я предложил установить твёрдую цену, переписать все запасы и начать продажу семьям с детьми и больными. Ефремов возразил, что торговцы сразу спрячут мешки. Тогда оставалось ставить караулы и искать зерно. Определить порцию для выздоравливающих я мог, на управление рынком времени уже не оставалось.

За атаманом ждали писарь, два старшины и разгневанный торговец в дорогом кафтане. Их заботы были важны для всего Черкасска. Для меня они оставались шумом за дверью, пока в ближайшем доме люди теряли воду быстрее, чем помощники успевали её восполнять.

Следом пришёл десятник с Нижней улицы. Он сообщил, что в одном дворе спрятали троих заболевших. Семья боялась метки на воротах и запрета выходить. Испражнения выливали за сарай, посуду мыли в общей лохани. К утру слегли две соседки, ходившие туда помогать.

— Всех привести сюда, — потребовал я.

— Хозяин с ружьём сидит. Говорит, в заразный дом жену не отдаст.

— Возьми людей Ефремова.

— Уже послал. Только таких дворов может быть десяток.

Этим он напомнил о границах любого приказа. Можно закрыть ворота Черкасска, поставить часовых у колодцев и перекрыть пристани. Заглянуть в каждый курень мы не могли. Люди прятали больных из страха, жалости и упрямства. Они переносили грязное бельё, делили посуду, целовали умирающих, потом шли за хлебом и водой.

Я велел Степану принести все листы приёма. Шульц присоединился ко мне за столом. Мы разложили записи по времени появления первых симптомов, затем отметили улицы и источники воды. Чернил не хватало, поэтому использовали уголь и обломки красного кирпича.

Первая группа складывалась ясно. Люди пили из пяти общих колодцев накануне вечером или рано утром. Заболевали семьями, почти одновременно. Между первыми случаями имелось слишком мало времени для передачи хвори от одного человека другому.

Во второй группе картина изменилась. Несколько больных пользовались чистыми дворовыми колодцами. Общей воды с первыми семьями они не пили. Зато одна женщина стирала бельё у заболевшей сестры. Старик помогал выносить ведро из заразного дома. Две соседки ухаживали за скрытыми больными. Мальчишка носил еду в дом на Рыбной улице и ел там из общей миски.

Шульц перечитал записи и провёл пальцем между двумя столбцами. Первая волна пришла из колодцев, вторая уже начиналась внутри домов. Отравленная вода разбросала болезнь по всему Черкасску, после чего для её продолжения источники стали лишними.

Содержимое мешков явно собирали возле больных. Требуха помогла воде протухнуть и скрыла настоящую причину. Шульц посмотрел во двор, где женщины полоскали полотна в корыте с горячей водой, и пришёл к тому же выводу: отравители хотели поднять толпу и направить её на солдат.

Чистый колодец гарнизона подтверждал этот замысел. Дальше болезнь вышла из-под контроля. Люди Поздеева могли не понимать, насколько быстро хворь переходит через руки. Сохранялась и худшая возможность: они всё понимали и рассчитывали на большее.

На последней мысли я задержался. Перед глазами снова возникло тело Гаврилы Нечаева. Его бросили в первый колодец, чтобы собрать толпу и направить людей к остальным источникам. Мы осмотрели кожу, рот, кости. Внутрь я так и не заглянул.

Я спросил, где похоронили Гаврилу. Вдова забрала тело после полудня, а Ефремов разрешил похороны за городом.

— Его нужно выкопать и осмотреть кишечник.

Шульц отодвинул листы. Вскрытие казака после христианского погребения могло привести к новой толпе. Труп пролежал в воде, затем несколько часов на воздухе, поэтому лекарь сомневался, что мы найдём что-либо полезное.

Я напомнил про отсутствие ведра, запах вина и целую кожу. Гаврилу могли выбрать из-за пьянства, однако теперь у нас имелись две волны одной болезни и мешки с заражённой грязью. Ночной осмотр давал шанс установить причину. Присутствие Шульца превращало мои наблюдения в свидетельство двух лекарей, что имело значение для Карташева.

Он долго молчал. Из соседнего куреня позвали к больному с судорогами. Мы вместе поднялись, вернулись к работе и больше часа не касались Гаврилы. Решение Шульц принял уже после обхода.

— Только при письменном распоряжении обер-аудитора, — произнёс он. — Могилу вскроют его солдаты. После осмотра всё обработаем и сразу закопаем.

— На эти условия я согласен.

Карташев выслушал нас без удовольствия. Он потребовал изложить причины на бумаге, вызвал Ефремова и полчаса спорил с ним за закрытой дверью. Атаман вышел первым.

— Если родня узнает, скажу, что это нужно для поиска убийц, — предупредил он. — Назовёшь казака заразной падалью, сам от народа отбиваться будешь.

— Мне достаточно тела и двух часов.

— Получишь один. До рассвета могила должна выглядеть прежней.

После полуночи мы выехали за город. С нами отправились Фёдор, четверо драгун и два казака, знавшие место. Лопаты обернули мешковиной, чтобы железо не звенело о камни. Фонари зажгли уже за последними дворами.

Свежую могилу нашли быстро. Земля ещё не успела осесть, венок лежал поверх рыхлого холма. Казаки сняли его и принялись копать. Никто не разговаривал. Через четверть часа лопата ударила в крышку.

Гроб подняли верёвками и поставили возле ямы. Шульц снова попытался остановить меня.

— Последний раз спрашиваю: вы уверены, что осмотр даст больше слухов и догадок?

— Уверенности нет. Поэтому мы здесь.

Крышку открыли. Запах заставил одного драгуна отойти. Тело пролежало в земле меньше суток, разложение только начиналось. Мы закрыли лица сложенным полотном, обмыли руки уксусом и надели поверх одежды длинные рубахи. Инструменты я принёс в отдельном свёртке. После работы им предстояло долгое кипячение.

Сначала я снова осмотрел голову и грудь. Свежих повреждений не появилось. Затем вскрыл грудную клетку. В дыхательных путях оказалось мало пены, лёгкие не выглядели тяжёлыми и переполненными водой. Этого было мало для уверенного вывода, однако смерть от обычного утопления становилась сомнительной.

Главное обнаружилось в животе.

Кишечник был раздут и заполнен мутной жидкостью. В нескольких участках слизистая покраснела, на ней проступили тёмные кровоизлияния. Содержимое почти не походило на переваренную пищу. Такой человек перед смертью должен был страдать от тяжёлого поноса, даже если болезнь развивалась всего несколько часов.

Шульц наклонился ближе, удерживая фонарь.

— При жизни он уже был болен.

— И сильно обезвожен. Посмотрите на кровь в крупных сосудах и пустой мочевой пузырь.

— Это могло начаться после того, как он пил из испорченного колодца.

— Могло. Только тело нашли первым, а мешки уже лежали в других колодцах. Гаврила либо помогал их опускать и заразился, либо его заранее напоили той же дрянью.

Я осмотрел желудок. В нём оставалась жидкость с резким винным запахом и мелкими тёмными частицами. По виду они напоминали грязь из колодезных образцов. Установить совпадение без лаборатории я не мог. Для понимания замысла хватало и этого.

Гаврила нёс в себе огромное количество заразного содержимого. После смерти мышцы расслабились, вода проникла под одежду, всё из кишечника оказалось в колодце. Мешки портили остальные источники, тело усиливало первый и притягивало к нему весь город. Человек превратился в биологическую бомбу, хотя люди, устроившие это, такого выражения никогда не слышали.

Шульц выпрямился и отвёл фонарь.

— Они бросили в воду больного человека.

— Сначала заставили его сделать часть работы. Нужно узнать, где он был в последние сутки.

Мы закончили осмотр, промыли полость крепким уксусом и закрыли тело. Крышку вернули на место. Могилу засыпали, землю утрамбовали, сверху уложили венок. Казаки тщательно стерли следы возле холма.

До города мы ехали быстро. На первой улице я направил коня к дому Гаврилы. Фёдор попытался напомнить о разрешении Карташева, но я уже спешился у ворот.

В доме было темно. На стук никто не ответил. Я ударил кулаком сильнее.

— Дарья! Откройте! Это лекарь.

За дверью послышалось движение. Женский голос спросил, что случилось. Вместо ответа я снова ударил в створку. Засов наконец отодвинулся.

Вдова стояла перед нами в накинутом на плечи платке. Лицо опухло от слёз. Увидев солдат, она отшатнулась и потребовала оставить уже похороненного мужа в покое.

Дарья ответила на вопросы после того, как Фёдор назвал имя отца и пообещал, что её не обвиняют. Гаврила последний раз вернулся домой позавчера вечером. Жаловался на живот, винил тухлую рыбу и велел сжечь снятую во дворе рубаху. Жена пожалела хорошую вещь и спрятала её в сарае. Фёдор сразу отправил туда казака.

Главной находкой стали двенадцать рублей серебром. Таких денег у Гаврилы раньше не водилось. Муж объяснил, что Вобла помог ему найти лёгкую работу на одну ночь. На расспросы отвечал зло, выпил вина и снова ушёл. Воблу Дарья видела только издалека возле рыбных сараев: худой, высокий, светловолосый, с непривычно растянутыми словами.

Казак вернулся с рубахой, завёрнутой в рогожу. На ткани остались засохшие бурые пятна. Я приказал ничего не разворачивать в доме и передать свёрток людям Шульца для сожжения. Дарья смотрела на нас всё испуганнее.

— Гаврила людей отравил?

— Не сам, но руку к этому точно приложил.

Имя оказалось прозвищем, поэтому искать его по спискам было бесполезно. Фёдор разбудил людей у рыбных сараев. Один работник вспомнил светловолосого пришлого, снимавшего угол у вдовы на Пристанской улице. Другой назвал его Петром и сообщил, что за худобу казаки прозвали постояльца Воблой.

Степан перебрал листы новых больных. Пётр нашёлся в ближнем заразном доме. При поступлении он назвался Петром Рябовым, родни в Черкасске не указал. Его привели двое грузчиков, затем сразу ушли. Состояние отметили как тяжёлое.

Мы со Шульцем бросились через двор. В доме горели две свечи. Вобла лежал у стены, голова свесилась с подушки, губы покрылись сухой коркой. Помощница сказала, что за последний час он трижды потерял сознание и перестал пить.

Пульс едва прощупывался. Кожа была холодной, дыхание частым. Если он умрёт, вместе с ним исчезнет первый живой свидетель, способный связать отравление с людьми Поздеева.

— Подогреть раствор, — приказал я. — Принести чистые полотна. Шульц, держите его на боку.

Мы начали отпаивание по ложке. Первые порции Вобла выплюнул. Я растёр ему грудь, смочил губы и снова поднёс ложку. Он закашлялся, проглотил часть и открыл глаза. Взгляд оставался мутным.

— Пётр, слышишь меня? Где Поздеев?

Губы шевельнулись, звука не вышло.

— Допрашивать его ещё рано, — сказал Шульц. — Сначала верните ему сознание.

Следующие два часа растянулись в бесконечную череду ложек, рвоты и коротких провалов. Мы согревали Воблу нагретыми кирпичами, меняли мокрое полотно, считали пульс. Дважды я думал, что сердце остановится. Потом он попросил пить сам. Кружку я не дал, продолжил с ложки.

Под утро Вобла смог удержать несколько глотков и сфокусировал взгляд на моём лице.

— Ты лекарь, — прошептал он. — Про тебя говорили.

— Назови настоящее имя.

— Петром зовут. Рябов — чужая фамилия. Я из-под Царицына пришёл, в Черкасске первый месяц.

— Кто заплатил Гавриле?

Он закрыл глаза. Я сжал его плечо.

— Гаврила мёртв. В колодцах нашли мешки. Ты тоже умираешь от той заразы, которую принёс в город. Помоги остановить остальных.

— Поздно уже. Всё сделано.

— Что именно сделано?

— Колодцы ваши... Гаврилка помогал. Я мешки показал, куда кинуть. Он один раз руками в жижу полез, потом животом лёг. Я сказал вина выпить. Думал, дотянет.

— Кто дал тебе эту жижу?

Вобла попытался отвернуться, сил не хватило.

— Люди старшины. С хуторов привезли. Там хворь была, целая семья полегла. Собрали всё из ямы, кишки скотские добавили. Мне велели найти местных, кто за серебро полезет.

— Михаил Поздеев приказал?

— Его человек говорил. Самого видел один раз, возле стругов. Он сказал, чтоб город без воды оставили и шум подняли. Солдатский колодец трогать запретил.

Шульц перестал записывать и посмотрел на меня. Связь, которой не хватало Карташеву, лежала перед нами на пропитанном потом тюфяке.

— Где Поздеев сейчас? — повторил я.

Вобла облизнул потрескавшиеся губы.

— Я не знаю места. Он людей собирает. Ваш гарнизон на хутор ходил, потом у пристани половину выбили. Теперь хворь докончит. Когда солдат и казаков по караулам растащат, старшина вернётся с войском.

— Сколько с ним людей?

— Много обещали. — он закашлялся. — Несколько сотен может привести.

— Когда?

Пришлый успел тяжело вдохнуть, но слова утонули в первом ударе колокола. Мы с Шульцем одновременно повернулись к окну. Колокол бил часто, без праздничного раската.

— Набат...

Колокол продолжил греметь, пока мы смотрели друг на друга. Казалось, что он будет бить вечно, но вдруг в этот грохот ворвался выстрел. За ним почти сразу повторило ещё два, но уже дальше, будто со стороны площади, а потом от пальбы исчезла всякая возможность различать звуки.

— Пришли, — выдохнул Вобла. — Старшина слово держит.

Я прижал его к подушке. Времени для полноценного допроса уже не оставалось. Мёртвый свидетель Карташеву ничем не поможет.

— Степан, позови старшего караула. Петра перенести в дальнюю комнату, к нему поставить двух солдат. Никого не подпускать, даже если назовутся людьми атамана. Поить тем же раствором по ложке.

Шульц уже складывал записи в сумку. Через окно он пытался разглядеть улицу, однако снаружи виднелись только бегающие огни. В соседнем доме закричала женщина. Помощницы заговорили разом, несколько больных поднялись на лежанках.

— Всем оставаться на местах! — приказал я. — Свет у окон погасить. Двери запереть, воду и лекарства разнести по комнатам.

Фёдор распахнул наружную дверь. Во двор вбежал один из драгун, отправленных с нами на кладбище. Шапку он потерял, рукав мундира был разрезан возле локтя.

— На Пристанской рубятся! Конные вошли с востока, другие с лодок полезли. Караул у водяных телег перебили. Люди кричат, что солдаты город травят.

Поздеев не стал ждать, пока болезнь уложит весь гарнизон. Ему хватило расставленных караулов, пустых улиц и страха, который уже несколько дней копился возле каждого закрытого колодца. Теперь выстрел из любого окна можно было назвать солдатским, а нападение на патруль — защитой казачьей воли.

Главная цель находилась в центре города. Пока Ефремов жил и командовал, Поздеев оставался беглым старшиной, за которым тянулись трупы Озерова, Мейера и Максима. Стоило убрать атамана, и каждое преступление можно было утопить в общей смуте.

— Где господин Карташев? — спросил я.

— В доме, где стоял майор. Туда стягивают конвой.

— Доктор Шульц, берите инструменты и все перевязочные материалы. Идите к Карташеву с двумя драгунами.

Он застегнул сумку и посмотрел на меня.

— А вы куда собрались?

— К Ефремову. Он должен узнать про Воблу раньше, чем Поздеев доберётся до него.

— Вы третью ночь не спали и едва держитесь на ногах.

— Мы тут все стоять не сможем, если я не доберусь!

Фёдор предложил идти со мной. Я отправил его поднимать казаков, которым он доверял. Один человек возле Ефремова приносил меньше пользы, чем десяток на соседней улице. Спорить он не стал, только вытащил пистолет и велел мне не лезть под первую же пулю.

Во дворе остались двое казаков и солдат с перевязанной рукой. Этого едва хватало для защиты больных. Я проверил пистоль Коршунова, досыпал порох на полку и вышел через заднюю калитку.

До атаманского дома было меньше версты. Плёвое расстояние в любой другой день, но сейчас оно растягивалось в разы. Но делать было нечего: чем дольше буду думать, тем хуже могут стать последствия. Потому я выдохнул и наконец стартовал.

Бежать с тотальным недосыпом было тяжело, дыхание сбивалось от каждого шага, и только адреналин заставлял меня двигаться дальше.

Впереди затопали копыта.

Из-за угла вылетел всадник. На нём был тёмный чекмень без знаков, в правой руке он держал длинную пику. За его спиной мелькнули ещё люди, но они повернули к площади. Всадник увидел меня, опустил наконечник и направил коня вдоль улицы.

До ближайших ворот оставалось шагов десять. Я бросился туда. Створки оказались заперты изнутри. За плетнём кто-то вскрикнул и сразу замолчал. Но конь шёл слишком быстро. Всадник перехватился за древко, и наконечник перестал прыгать, нацелившись мне в грудь. Убежать от него не было ни одного шанса, а если нельзя последовать инстинкту побега, то оставалось только драться.

Я отступил к стене дома, вытягивая из-за пояса пистолет. Взвести курок было делом всего одного мгновения. Скоба ушла назад, и кремень ударил о чиркало, выбивая целый ворох искр. Пистолет раскатисто рявкнул, из ствола вырвалось облако дыма, закрывающее весь обзор перед глазами.

Пуля ударила всадника прямо под правую руку. Его развернуло, сапог выскочил из стремени, и он рухнул на дорогу. Конь шарахнулся от дыма в сторону, толкнув меня крупом. Я рухнул, собравшись в полёте, и едва не врезался головой о стену дома.

Когда поднялся, то увидел, что боец лежит. Казак ещё был живой и тянулся рукой к сабле. Я пинком отправил её в сторону и проверил пульс. Он ещё был жив, и если догадается чем-то закрыть рану, то есть шанс выжить, но спасать его у меня времени и возможностей не было совсем, а вот конь его мог пригодиться.

Сил не было, а животное дрожало, отчего забраться в седло удалось со второй попытки. Конь сорвался с места раньше, чем я устроил ноги, но теперь улица уходила под копыта, и до самой площади я сумел добраться всего за пару минут.

Возле атаманского дома собралось больше сотни человек. Одни пришли с ружьями и саблями, другие держали вилы, багры и топоры. Несколько женщин требовали воды. С крыльца им отвечали люди Ефремова, но слов уже никто не слушал.

— Наших у колодцев режут!

— Солдаты хлеб забрали!

— Атаман продал Черкасск чиновнику!

Каждый новый крик подхватывали с разных сторон. Я увидел одинаковую работу: один человек бросал обвинение и отступал, а двое в другой части толпы повторяли его громче. Поздеев привёл достаточно людей, чтобы направлять страх остальных.

Проехать к крыльцу не удалось. Передние шарахнулись от коня, задние сразу сомкнулись. Кто-то схватил повод и потребовал назвать сторону. Я ударил его по руке плоскостью сабли.

— Лекаря пропустите! Я от заразного дома!

Это помогло сильнее оружия. Люди начали расступаться, боясь прикоснуться к одежде. Коня пришлось оставить у крайнего плетня. Дальше я протискивался пешком, закрывая локтем пистоль и удерживая клинок остриём вниз.

На крыльце появился Ефремов. Он был в рубахе и коротком кафтане, саблю успел подпоясать поверх одежды. За ним стояли Коршунов и восемь казаков. Лица вокруг повернулись к атаману, крик на несколько мгновений ослаб.

— Оружие опустили! — голос Ефремова перекрыл площадь. — Кто пришёл за ответом, получит ответ. Кто пришёл стрелять из-за чужих спин, будет повешен.

— Ты сначала скажи, зачем солдат в город впустил! — выкрикнули слева.

— И кто колодцы отравил!

— Про колодцы уже знаем, — ответил Ефремов. — Виновных назову, когда получу доказательства.

Я добрался до первого ряда и поднял руку.

— Степан Данилович! Доказательство есть! Мы нашли человека, который нанял Гаврилу. Он назвал Поздеева.

Ефремов услышал. Коршунов тоже повернулся ко мне. Между нами оставалось меньше двадцати шагов, однако площадь снова взорвалась голосами. Люди требовали привести свидетеля, кто-то обвинял меня во лжи, сзади закричали, что к дому идут солдаты.

В этот момент я заметил человека возле самого крыльца.

Он стоял боком к атаману, в старом сером зипуне, с непокрытой головой. Пока остальные тянули шеи и смотрели на приближающийся конвой, его правая рука скользнула под полу. Из-под ткани показалась короткая сабля.

Я толкнул стоявшего впереди казака и бросился к крыльцу. Нападавший сделал два быстрых шага. Коршунов смотрел в другую сторону. Ефремов поднял ладонь, пытаясь снова остановить крик.

— Сзади! — заорал я.

Атаман начал поворачиваться. Сабля пошла снизу, под рёбра. Я успел ударить первым. Чужой клинок царапнул кафтан Ефремова. Моя сабля вошла нападавшему в шею возле плеча. Удар вышел тяжёлым, лезвие застряло. Человек выпустил оружие и повис на моих руках. Я упёрся сапогом ему в спину и выдернул клинок. Кровь плеснула на ступени. Передние ряды отшатнулись. Кто-то закричал, что лекарь зарубил казака. Другой голос потребовал бить людей атамана.

Ефремов схватил меня за плечо.

— Кто свидетель?

— Пётр, прозванный Воблой. Он привёз заразу с хуторов и нанял Гаврилу. Поздеев приказал оставить солдатский колодец чистым, а после болезни ударить по городу.

Но не успел я договорить, как прозвучал выстрел. Ефремов дёрнулся. Его пальцы соскользнули с моего плеча, на кафтане ниже правой ключицы появилось тёмное пятно. Атаман сделал шаг назад и сел на ступень.

Коршунов выстрелил поверх голов туда, откуда пришла пуля. Казаки на крыльце закрыли Ефремова телами. Толпа рванулась сразу в разные стороны. Одни пытались уйти, другие полезли вперёд, третьи подняли оружие, решив, что стреляют солдаты.

Со стороны улицы ударил залп. Пули прошли над площадью и разбили ставни соседнего дома. Офицер кричал, чтобы люди ложились и бросали оружие. Его приказ потонул в общем грохоте.

Я опустился возле Ефремова. Кровь быстро пропитывала кафтан, стекала по боку. Он оставался в сознании, хотя лицо посерело.

— Руку чувствуете?

— Чувствую. Пальцы тоже.

Я нащупал пульс на запястье. Он сохранялся, становился всё чаще. Воздух из отверстия не выходил, дыхание справа проходило. Пуля могла миновать грудную клетку, но кровь под ладонью продолжала прибывать.

— Его нужно унести с площади.

Коршунов сорвал с себя пояс и прижал сложенный кусок ткани к ране. Двое казаков подхватили атамана. Спускаться с крыльца в толпу было некуда.

Солдаты пробивались к нам двумя рядами. Передние работали прикладами и штыками, задние держали ружья наготове. Часть людей расступалась. Несколько вооружённых казаков встретили их выстрелами из-за перевёрнутой телеги.

Первый солдат упал, схватившись за живот. Офицер отдал команду. Ответный залп ударил по телеге и людям за ней. Двое рухнули сразу, третий пополз к дому, оставляя широкий след.

После этого площадь окончательно потеряла остатки порядка. Стреляли из окон, из переулков и через плечи. Казак возле меня получил пулю в щёку и повалился на ступени. Коршунов оттащил тело, заслонил атамана и крикнул солдатам, чтобы те дали проход.

Карташев находился во втором ряду. В руке он держал пистолет, рядом с ним шёл поручик с окровавленной повязкой на голове.

— Ефремова в дом! — приказал обер-аудитор. — Первая полурота держит площадь, остальные за мной!

Солдаты сомкнули вокруг крыльца три стороны. Четвёртой оставалась стена. Мы вынесли атамана через дом, выбили заднюю калитку и пошли дворами. Ефремов пытался держаться на ногах, после второй ограды ослаб и повис на руках казаков.

Дом, занятый Карташевым, стоял через улицу. Окна нижнего этажа закрыли ставнями и заставили изнутри сундуками. Во дворе лежали мешки с землёй, у ворот расположились солдаты. С крыши стрелки били по переулку, откуда наступали люди Поздеева.

Нас впустили через узкий проход. Следом створки снова закрылись, поперёк легло тяжёлое бревно. Пуля ударила в ворота и выбила щепу возле лица поручика.

Ефремова положили на стол в комнате Озерова. Тот самый стол, за которым государев посланник ел перед смертью, теперь накрыли чистой простынёй. Я разрезал атаманский кафтан и рубаху.

Входное отверстие находилось на два пальца ниже наружной части ключицы. Пуля шла назад и немного вниз. Спереди ткани быстро наливались кровью, на спине выходного отверстия не было. Дыхание с обеих сторон оставалось одинаковым. При надавливании на рёбра воздух из раны не выходил, кашля с кровью тоже не появилось.

Я провёл пальцами вдоль лопатки и нашёл плотную болезненную припухлость ближе к её наружному краю. Под кожей прощупывалось что-то твёрдое.

— Свинец здесь. Грудь он не пробил.

— Тогда почему столько крови? — спросил Карташев.

— Задета сосудистая ветвь. Крупная артерия цела, иначе пульс на руке уже пропал бы и он умер на площади. Ветвь тоже способна его обескровить.

Атаман открыл глаза.

— Режь, лекарь. Потом объяснишь.

— Доктор Шульц уже в доме?

Карташев обернулся к поручику. Тот успел сделать только шаг к двери, когда в коридоре загремели сапоги. Шульц вошёл с двумя сумками. За ним солдаты внесли мой инструментальный ящик и котёл.

— Я предполагал, что без работы вы меня не оставите, — сказал он. — Кто ранен?

Он увидел Ефремова и сразу снял сюртук.

Воду поставили на огонь ещё до нашего прихода. Инструменты опустили в кипяток, стол придвинули ближе к печи. Шульц проверил дыхание и пульс, затем посмотрел на пропитанные полотна.

— Слишком слаб для опия.

— Давать не будем. Если потеряет сознание, причина будет в крови.

Ефремов услышал и усмехнулся одними губами.

— Хорошо утешил.

Я велел Коршунову держать давление на ране до последнего мгновения. Солдаты принесли лампы, Карташев выставил из комнаты всех лишних. За стенами продолжалась стрельба. Ворота несколько раз содрогнулись от ударов. Люди Поздеева пытались ворваться во двор со стороны переулка.

Когда инструменты вынули из котла, мы обмыли рану крепким вином и уксусным раствором. Ефремову дали сложенный ремень. Он сжал его зубами, левую руку привязали к краю стола. Правую я оставил свободной для проверки пульса.

Коршунов убрал полотно. Кровь сразу заполнила отверстие. Я расширил рану вдоль волокон грудной мышцы. Ефремов выгнулся, ремень заскрипел на зубах. Шульц развёл края крючками и промокнул кровь. В глубине ничего не было видно.

Пришлось искать пальцем. Канал уходил под мышцу, вдоль верхних рёбер. Главный сосуд проходил глубже и ближе к руке. Его пульсация ощущалась ясно. Кровь шла из меньшей ветви, спрятанной в разорванной ткани.

Снаружи грохнул залп. Одно из оконных стёкол лопнуло, хотя ставня удержалась. С потолка посыпалась пыль. Шульц даже не поднял головы.

— Ниже вашего пальца, — сказал он. — Там снова набирается.

Я сместил давление. На мгновение показалась алая струя. Зажим вошёл почти на ощупь и сомкнулся со второй попытки. Кровь ослабла, но не прекратилась. Разорванный сосуд разошёлся на два конца.

— Держите первый.

Шульц перехватил зажим. Я нашёл второй конец глубже в мышце, вытянул его крючком и пережал. Под каждый легла отдельная лигатура. Нити затянулись, рана перестала быстро наполняться.

Ефремов выпустил ремень и тяжело вдохнул.

— Уже закончили?

— Кровь остановили. Пуля осталась у лопатки.

— Тогда доставай.

Голос стал тише. Пульс под моими пальцами едва чувствовался. Кожа на лице похолодела. Оставить свинец можно было, если он лежал глубоко и попытка извлечения грозила новой травмой. Здесь пуля находилась почти под кожей, а длинный грязный канал требовал выхода.

Мы повернули атамана на левый бок, не отпуская перевязанные сосуды. Твёрдый край пули двигался под пальцем возле лопатки. Я сделал короткий разрез над ним. Шульц надавил с другой стороны, и в ране показался сплющенный свинец.

Щипцы захватили его за край. Пуля вышла вместе с клочком ткани и упала в миску. На дне звякнуло тяжёлое серое пятно.

Ефремов этого уже не услышал.

Голова атамана обмякла, правая рука соскользнула со стола. Коршунов позвал его по имени. Ответа не последовало.

Я проверил шею. Пульс сохранялся, редкий и слабый. Дыхание стало поверхностным.

— Он жив. Поднять ноги, укрыть всем, что найдёте. В рот ничего не лить.

Шульц промыл канал тёплым раствором. Мы оставили полотняный дренаж между двумя отверстиями, сблизили переднюю рану редкими швами и туго перебинтовали плечевой пояс. На операцию ушло меньше часа. За это время внизу дважды стреляли из окон, один солдат умер у лестницы, ещё троих принесли во двор.

Когда последний узел лёг на повязку, с улицы донёсся новый крик. Собравшиеся требовали показать атамана. Кто-то объявил, что его застрелили по приказу Карташева. Другие уверяли, что пражский лекарь уже дорезал Ефремова на столе. Слух успел пройти через осаждённый квартал быстрее любого посыльного.

Карташев стоял возле двери. На его камзоле темнела чужая кровь, пистолет оставался за поясом.

— Он выживет?

Я посмотрел на бескровное лицо Ефремова. Перевязанные сосуды больше не кровили, воздух проходил в оба лёгких, рука сохраняла тепло. Мы устранили то, что могли устранить ножом и нитью. Потерянную кровь вернуть было нечем.

— Если придёт в сознание до утра, надежда будет. Сейчас остаётся согревать, следить за дыханием и молиться.

— Мне нужен ответ для людей.

— Другого ответа у меня нет.

Очередной удар снаружи потряс ворота. Солдаты в сенях подняли ружья. С площади донеслось имя Поздеева, подхваченное десятками голосов. Шульц сел возле стола и положил пальцы на запястье атамана. Я остался с другой стороны. Между нами лежал человек, чьё сердце пока продолжало биться, а за стенами уже делили его власть.

— Просыпайтесь, Степан Данилович, — тихо сказал я. — Иначе к утру нас здесь разорвут.

Меня разбудили за плечо. Я поднял голову и несколько секунд смотрел на стоявшего передо мной Шульца, не понимая, где нахожусь и почему доктор склонился над столом. Потом заметил простреленные ставни, опрокинутую лавку у двери и солдата с ружьём в коридоре. Память вернулась вместе с болью в шее и тяжестью в висках.

Я уснул прямо за столом. Перед лицом стояла ступка с густой бурой мазью, рядом лежала короткая деревянная трубка толщиной в палец. Из неё торчал конец тонкой иглы, обмотанный ниткой. На дне кружки засох остаток крепкого настоя.

Некоторое время я пытался вспомнить, зачем всё это приготовил. После операции Ефремова руки ещё продолжали работать, хотя голова уже отказывалась. Среди лапчатки, собранной за городом, мне попались белена и дикий мак. Белену Устинья велела сразу выбросить. Я отложил несколько листьев, затем добавил остаток опийного состава, который Шульц выдал для тяжелораненых и внёс в расходную тетрадь. Получившаяся смесь могла усыпить человека, вызвать бред или остановить дыхание. Точную дозу без весов определить было невозможно. Именно поэтому я сделал одну иглу и собирался применить её лишь в крайнем случае. Да, на японца в тёмных тряпках я совершенно не смахивал, но по детству успел потренироваться с духовой трубкой, и получалось у меня весьма недурственно.

— Сколько я спал?

— Меньше часа, — ответил Шульц. — На улице светает. Стрельба почти прекратилась, зато людей перед домом стало вдвое больше.

Он говорил с запинками и дважды оглянулся на дверь. Обычно доктор подбирал слова долго, особенно когда хотел возразить. Сейчас он вовсе не мог начать объяснение.

— Что с атаманом?

Шульц сжал губы и поманил меня за собой.

Комната Озерова находилась через коридор. У стены сидел Коршунов, положив ружьё на колени. Карташев стоял возле окна и через щель в ставне следил за двором. На столе лежал Ефремов. Его укрыли двумя одеялами, под ноги положили свёрнутый тулуп. Лицо оставалось бледным, губы посинели, но глаза были открыты.

Атаман повернул голову в мою сторону.

— Выглядишь хуже меня, пражанин.

Голос прозвучал тихо и хрипло. Для меня этого хватило. Я подошёл к столу, приложил пальцы к шее, затем проверил запястье. Пульс стал полнее и немного реже. Правая кисть сохраняла тепло, пальцы двигались. Повязка возле ключицы оставалась сухой. Ефремов пережил первые часы после кровопотери, хотя любое усилие ещё могло отправить его обратно в беспамятство.

— Как давно пришли в сознание?

— Успел выслушать немца. Он утверждает, что вставать мне нельзя.

— Доктор прав. Вам даже говорить пока следует меньше.

— Говорить придётся много. Сначала докладывай.

Я попросил дать ему тёплой воды с мёдом. Ефремов выпил несколько глотков и потребовал продолжать. Пришлось начать с Гаврилы, найденного в колодце. Я рассказал о мешках с заражённой грязью, чистом источнике в расположении солдат, двух волнах болезни и ночном вскрытии. Имя Воблы заставило атамана нахмуриться. Показания больного Карташев уже успел записать через писаря, поэтому добавил точные слова о людях Поздеева и нападении после ослабления гарнизона.

Ефремов слушал молча. Только один раз попросил повторить сумму, найденную у вдовы Гаврилы. Двенадцать рублей оказались достаточно большими деньгами, чтобы купить помощь бедного казака, и достаточно малыми для человека, готового утопить город в собственной заразе.

Дальше пошёл отчёт о ночном нападении. Конные вошли с востока, люди со стругов ударили по пристани, несколько местных караулов перешли на их сторону. Солдаты удержали три квартала и дом Карташева. У атаманского двора бой почти закончился. Часть казаков разошлась, часть пришла к этому дому требовать Ефремова. Поздеев находился среди них и уже объявил, что государев чиновник захватил власть, а пражский лекарь зарезал раненого атамана.

— Сколько потеряли? — спросил Ефремов.

Карташев назвал восемь погибших солдат и одиннадцать тяжелораненых. Казаков насчитали больше двух десятков, хотя тела продолжали находить на улицах. Среди горожан тоже были убитые. Ночную стрельбу никто не мог разобрать по сторонам.

Ефремов закрыл глаза. Грудь под одеялом поднималась неглубоко. Я решил, что он снова теряет сознание, и потянулся к его шее. Атаман отвёл мою руку.

— Значит, Михаил всё же решился.

В его голосе не осталось прежнего сомнения. Поздеев много лет находился рядом с ним, ходил в походы, мирил станицы, спорил о власти Петербурга. Ефремов до последнего искал другое объяснение. Теперь это объяснение стоило Черкасску отравленных колодцев и нескольких десятков жизней.

— Прикажите поручику очистить улицу, — сказал Карташев. — Когда подойдут остальные драгуны, я арестую Поздеева и старшин, которые его поддержали.

— Тогда половина толпы решит, что государевы солдаты схватили казаков после убийства атамана, — ответил Ефремов. — До вечера полыхнут станицы.

— Вы предлагаете ждать, пока они возьмут дом?

— Я предлагаю выйти.

Атаман сбросил одеяло и поднялся в одно движение. Доктор попытался перекрыть ему путь, но я остановил его жестом и поддержал Ефремова за левое плечо. Он попросил сесть, лицо мгновенно посерело, а крупные капли пота выступили на лбу. Казак переждал головокружение, свесил ноги и потребовал принести одежду.

— Вы потеряли слишком много крови, — сказал Шульц. — Несколько шагов могут открыть перевязанный сосуд.

— Если останусь здесь, сосуды скоро станут последней моей заботой.

Карташев встал между столом и дверью.

— Я отвечаю за безопасность государева следствия. Выпустить вас к вооружённой толпе после покушения я не могу.

Ефремов посмотрел на него снизу вверх. Даже сидя в одной рубахе и с повязкой через грудь, он сумел заставить обер-аудитора замолчать.

— Алексей Петрович, за дверью мои казаки. Они пришли за мной. Если выйдут ваши солдаты, начнётся второй бой. Если выйду я, они хотя бы выслушают.

— Вы можете умереть на крыльце.

— Тогда умру у всех на глазах, и Поздееву будет труднее объявить, что меня тайно зарезали.

Чиновник сжал челюсти. Он привык запрещать, опираясь на полномочия Военной коллегии, но сейчас бумага не могла остановить людей за воротами. Я видел это ещё ночью. Дом выдержал один приступ. Второй мог закончиться пожаром.

— Пусть идёт, — сказал я.

Шульц резко повернулся ко мне.

— Вы понимаете его состояние?

— Лучше всех в этой комнате. Поэтому пойду рядом и остановлю, когда он начнёт падать. Если удержим его на столе, через час сюда полезут со всех сторон. И у меня нет ни одного предположения, которое позволило бы решить, что бой закончится в нашу пользу.

Коршунов принёс чистую рубаху и тёмный кафтан. Правый рукав пришлось разрезать по шву, чтобы провести руку без лишнего движения. Повязку спрятали под одеждой, кафтан застегнули до середины груди. Ефремов отказался от перевязи и сабли: вес тянул повреждённое плечо. Вместо оружия ему нашли тяжёлую трость Озерова. Набалдашник был серебряным, дерево выдерживало вес крупного мужчины.

Пока его одевали, я вернулся к столу. Мазь в ступке загустела. Я провёл иглу через трубку, проверил, чтобы оперение из ниток не цеплялось за стенки, затем убрал оружие во внутренний карман. Одного попадания могло оказаться мало. Второго выстрела у меня не было.

К выходу Ефремов шёл медленно. Первый десяток шагов дался ему тяжелее всей дороги от атаманского дома ночью. Левой рукой он опирался на трость, правую прижимал к боку. Я держался рядом, готовый подхватить. Позади двигались Карташев, Шульц и Коршунов. Солдаты в сенях расступались молча.

Возле ворот крики звучали особенно громко.

— Покажите атамана!

— Отдайте лекаря на круг!

— Государевых вон из Черкасска!

Поручик велел стрелкам зарядить ружья. Ефремов ударил тростью по полу и приказал снять бревно. Створки открыли настолько, чтобы прошёл один человек. Утренний свет хлынул во двор вместе с запахом дыма, навоза и крови.

Перед домом стояло несколько сотен людей. Ночная толпа изменилась. В первых рядах собрались вооружённые казаки, за ними теснились горожане, женщины и подростки. В отдалении можно было увидеть мертвецов, лежащих возле забора под белой тканью. Рядом я заметил Фёдора, который держался пока спокойно, но в окружении бойцов, что явно были готовы вмешаться по необходимости.

Ефремов вышел первым.

Шум оборвался не сразу. Ближайшие отступили от ворот, следующие напирали сзади, ещё не понимая причины. Потом имя атамана прошло вдоль улицы. Люди начали снимать шапки. Несколько казаков опустили ружья.

Со стороны он выглядел достаточно крепким. Кафтан скрывал бинты и почти не шевелившуюся правую руку, трость можно было принять за знак достоинства. Бледность в сером рассвете терялась. Только я чувствовал, как его спина вздрагивает при каждом вдохе.

Ефремов остановился в трёх шагах от ворот. Дождался полной тишины и заговорил:

— Хорошо же вы меня из царского плена вызволили! Пулю в меня посадили, дом мой осадили, людей моих режете — и всё кричите, что спасаете атамана!

Голос сначала прозвучал глухо. Последние слова он произнёс громче, и они дошли до дальних рядов. Толпа задвигалась. Кто-то попытался возразить, но соседи заставили его замолчать.

— С ночи мне рассказывают, что Черкасск поднялся за казачью волю. Я поглядел на эту волю с лекарского стола. В ней казак стреляет в казака из-за чужой спины. В ней колодцы забиты заразой, дети мрут без воды, караулы рубятся у собственных ворот. Хорошую волю вы себе нашли. Только пахнет от неё могилой.

Он перевёл дыхание. Я коснулся его локтя. Ефремов едва заметно качнул головой и продолжил:

— Вы кричите про чужаков. Чужак Карташев прислал солдат к водяным телегам, пока наши люди прятали больных по домам. Чужак Шульц три дня не отходил от заразных палат. Пражанин, которого вы требуете повесить, вытащил с того света ваших сыновей, вскрыл обман с колодцами и этой ночью вынул пулю из меня. А что сделали те, кто называет себя защитниками Дона? Привезли хворь с хуторов, купили Гаврилу двенадцатью рублями, бросили его тело в воду и ударили по городу, когда лекарей уже не хватало на живых.

В толпе заговорили. Имя Гаврилы знали многие. Его молодая вдова стояла возле края улицы, и люди невольно посмотрели в её сторону. Карташев подал знак писарю. Тот вынес запечатанный лист с показаниями Воблы, но Ефремов пока не взял его.

Атаман смотрел поверх голов. Я проследил за его взглядом и увидел Поздеева. Михаил Семёнович стоял возле перевёрнутой телеги. На нём был тёмно-синий зипун, вышитый серебром, у пояса висела сабля с серебряной рукоятью. Вокруг держались два десятка вооружённых людей. После появления живого Ефремова они не отступили, хотя несколько казаков уже отошли к соседним рядам.

— Михаил Семёнович, — спокойно произнёс атаман. — Что же ты прячешься? Выходи. Людей ко мне привёл, дай им услышать твой голос.

Поздеев медленно прошёл вперёд. Люди расступались. Он остановился шагах в пятнадцати, снял шапку и поклонился.

— Рад видеть вас живым, Степан Данилович. Нам сказали, что чиновник держит вас силой, а лекарь закончил начатое стрелком.

— Теперь видишь, что наврали.

— Вижу раненого атамана, окружённого государевыми штыками. Разговору под ружьями доверия мало.

Ефремов провёл большим пальцем по серебряному набалдашнику трости, дважды постучал им по дереву и опустил руку. Жест выглядел следствием слабости. Коршунов за моей спиной сразу сделал шаг в сторону. У плетней задвигались казаки атаманского караула. Они расходились по краям толпы, пропускали людей вперёд и постепенно замыкали людей Поздеева в широкое кольцо.

Михаил Семёнович заметил движение слишком поздно. Он повернул голову к одному переулку, затем к другому. Выходы уже занимали люди Ефремова. Солдаты оставались у ворот и не вмешивались.

— Ружья убери, и поговорим, — предложил Поздеев.

— Мои казаки ружья держат. Твои ночью из них стреляли.

— Пусть решит Войско. Собирай круг, если считаешь меня виновным. Перед кругом я отвечу.

По рядам прошёл одобрительный гул. Поздеев рассчитывал на него. За последние недели Ефремов несколько раз отказывался выносить обвинение без свидетелей, и старшина знал об этом. Круг давал возможность утопить факты в речах о старых правах, службе Петербургу и чужеземном лекаре.

Атаман впервые за всё утро улыбнулся.

— Хорошо сказал. Круг тебе нужен — круг и получишь. Войсковые старшины здесь. Казаки здесь. Хоругви только не хватает, так ты её ночью пулями прострелил. Становитесь кругом, станичники!

Люди начали двигаться. Передние ряды разошлись по сторонам, освобождая середину улицы. Старшины вышли ближе к Ефремову. Я узнал двоих, сидевших с ним после похорон Максима, остальных видел в атаманской канцелярии. Четверо держались возле Поздеева. Девять встали отдельно. Остальные казаки сомкнулись вокруг них неровным полукругом, продолжавшимся за домами.

Ефремов велел писарю читать.

Сначала прозвучали показания Дарьи Нечаевой: деньги, Вобла, ночная работа, испачканная рубаха. Затем писарь зачитал признание Петра. Люди Поздеева привезли заразное содержимое с хутора, велели испортить общие колодцы и сохранить источник гарнизона. После начала хвори старшина должен был вернуться с собранными людьми. Под последними строками стояли подписи Карташева, Шульца, Фёдора и двух солдат.

— Приведите свидетеля! — потребовал Поздеев. — Бумага отвечает тем, что в неё положил писарь.

Карташев вышел ближе к Ефремову.

— Свидетель жив, находится под караулом в заразном доме и едва держит воду. Тащить его сюда я не позволю. После круга трое старшин могут отправиться к нему вместе с доктором Шульцем и услышать показания. До того отвечать будут люди, присутствовавшие при признании.

Шульц подтвердил каждое записанное слово. Следом выступил Фёдор. Он рассказал, где нашли Воблу и как пришлый назвал людей Поздеева. По толпе прошёл тяжёлый шум. Один из людей старшины поднял ружьё, целясь в писаря. Коршунов приставил пистолет к его затылку и заставил бросить оружие.

Ефремов продолжил разбирать события по порядку. Когда убили Озерова и Мейера, Поздеев уехал из города. Когда нашли людей Птахина и захватили пристань, он не явился на допрос. Когда началась болезнь, Михаил Семёнович не прислал ни телеги воды, ни лекаря, ни десятка казаков. Зато его люди знали, какой колодец останется чистым. Ночью они вошли в Черкасск одновременно с ударами набата и первым делом объявили Ефремова пленником.

— Ты много лет говорил мне, что Петербург отнимает у Дона волю, — произнёс атаман. — Я слушал, потому что часть твоих слов была правдой. Войско теснили указами, старые права урезали, на службу требовали всё больше людей. За это можно спорить со мной, писать в столицу, собирать старшин. Ты выбрал яд в колодцах. После этого твоё дело уже не о казачьей воле. Ты хотел поднять бунт внутри Войска, убить тех, кто не пошёл за тобой, и сесть на готовое место.

— Моего имени нет ни в одном приказе, — ответил Поздеев. — Больной пришлый мог назвать любого. Деньги у Гаврилы мог оставить чиновник. Ночью люди взялись за оружие, потому что солдаты первыми пролили кровь.

— А ты где был все эти недели, Михаил Семёнович?

— Собирал казаков для защиты Войска.

— От кого защищал?

Поздеев указал на Карташева.

— От тех, кто пришёл отнять у нас остатки власти. Озеров хотел подчинить Черкасск гарнизону. Этот продолжает его дело. Тебя держат возле их стола, твоих казаков разоружают, любого старшину можно назвать изменником по слову чужака. Сегодня возьмут меня. Завтра круг оставят только для песен.

Несколько голосов поддержали его. Ефремов позволил им высказаться. Один старшина напомнил о прежних спорах с Военной коллегией, второй потребовал вывести солдат из города. Третий начал обвинять меня в смерти Озерова. Шульц шагнул вперёд и громко подтвердил подделку в журнале, смертельную дозу и мои медицинские знания. Карташев добавил, что дело против меня остаётся открытым, однако ни одной связи между мной и заражением колодцев следствие не нашло.

Фёдор перечислил людей, погибших с начала заговора, и назвал отца. Коршунов рассказал о пристани, где Поздеев лично держал пистолет у моей головы. Двое казаков подтвердили, что видели старшину в том лагере. Раньше они молчали, опасаясь его родни. Сейчас вокруг стояли люди атамана, а сам Ефремов оставался жив.

Уверенность уходила из рядов Поздеева. Сначала один человек положил ружьё на землю. Следом оружие опустили ещё трое. Старшины, стоявшие рядом с Михаилом Семёновичем, отодвинулись на несколько шагов.

Ефремов поднял трость.

— Казаки! Слышали обвинение и ответы. Считаете Михаила Поздеева виновным в измене Войску, отравлении колодцев, убийствах и ночном бунте?

Первым ответил правый край круга. Затем голоса пошли вдоль улицы и слились в один рёв. Несколько человек кричали против, но их слова потерялись. Старшины один за другим подняли руки. Даже двое прежних сторонников Поздеева присоединились к большинству.

— Взять его для суда, — приказал Ефремов. — Живым. Остальным сложить оружие и ждать разбора. Кто сейчас выстрелит, сам назовёт свою вину.

К Михаилу Семёновичу направились Коршунов и четверо казаков. Поздеев посмотрел по сторонам. Кольцо сомкнулось, проход к переулку перекрывали люди, ещё недавно пришедшие по его зову. Он медленно надел шапку и положил ладонь на рукоять сабли.

Я сунул руку под кафтан.

— Михаил, не глупи, — сказал Ефремов. — На твоей совести и так достаточно крови.

— Моё имя ты на расправу чужакам отдал.

Сабля вышла из ножен.

Поздеев ударил ближайшего казака гардой в лицо, оттолкнул второго и бросился к Ефремову. Коршунов не мог стрелять: за спиной старшины находились люди. Атаман поднял трость, но правая рука висела неподвижно — ни одного удара он бы сейчас не сдержал.

Я выхватил трубку, вложил её в рот и дунул из всех сил. Игла пролетела несколько саженей и вошла Поздееву в шею выше ворота. Он взмахнул свободной рукой, вырвал её на бегу и продолжил идти. На кончике осталась кровь. Мазь уже попала под кожу.

Михаил Семёнович успел сделать ещё четыре шага. Коршунов встретил его сбоку и отбил первый удар пистолетом. Сабля скользнула по стволу. Поздеев развернулся и ударил снова. Коршунов отскочил, один из казаков попытался навалиться сзади и получил локтем в лицо. Ещё двое закрыли Ефремова. Старшина рубанул по выставленной трости, расколол серебряный набалдашник и занёс клинок в третий раз. С попадания иглы прошло около половины минуты. Его ноги начали путаться. Он качнулся, попытался удержаться за плечо казака и вместе с ним рухнул на землю.

Несколько человек закричали, что пражанин убил старшину. Дальние ряды снова пришли в движение. Я подбежал к Поздееву, выбил саблю из пальцев и прижал руку к его шее. Пульс бился часто. Дыхание сохранялось. Зрачки реагировали на утренний свет.

— Он жив! — крикнул я. — Состав усыпляет. Через несколько часов очнётся с больной головой и даст показания Карташеву.

Это было обещание, в котором уверенности оставалось меньше, чем хотелось. Я не знал, сколько мази удержалось на игле и как организм Поздеева перенесёт белену. Сейчас он дышал, и этого хватало.

Коршунов связал ему руки за спиной. Люди атамана разоружили последних сторонников. Старшины потребовали продолжить круг после того, как раненых унесут с улицы и восстановят караулы у воды. Ефремов согласился, затем пошатнулся.

Я успел подставить плечо. Атаман тяжело опёрся на меня, но перед толпой удержался на ногах. Его левая ладонь поднялась и слабо хлопнула меня по плечу.

— Хорошая трубка, пражанин. Спасибо за помощь.

— Поблагодарите, когда вернётесь на стол живым.

— Опять испортил торжество.

До ворот Ефремов дошёл сам. За ними силы оставили его разом, и трость выскользнула из левой руки и ударилась о доски. Я подхватил атамана под здоровое плечо, Коршунов навалился с другой стороны. Вдвоём мы дотащили его до комнаты Озерова и уложили на тот же стол. На кафтане возле ключицы проступило небольшое тёмное пятно.

— Я предупреждал, что рана откроется.

— Зато город пока не открылся от края до края, — выговорил Ефремов.

Он попытался улыбнуться, однако губы только дрогнули. Шульц уже разрезал нитки на рукаве и осторожно снял кафтан. Кровь прошла сквозь верхние слои повязки, дальше не добралась. Пульс под пальцами оставался частым, рука сохраняла тепло. Мы сменили наружное полотно, туже прибинтовали плечо и снова укрыли атамана.

Карташев вошёл следом. За ним солдаты внесли Поздеева. Бывший старшина ещё не очнулся. Чиновник приказал запереть его в дальней комнате, заковать ноги и поставить у двери четверых часовых. У пленника отобрали пояс, сапоги, пуговицы с чекменя и даже шнурок с нательным крестом.

Белена могла вызвать бред, судороги и внезапную ярость. Я попросил положить Поздеева на бок, оставить воду и следить за дыханием. Карташев назначил для этого отдельного солдата.

С улицы донёсся стук в ворота. Поручик выглянул через бойницу, поговорил с кем-то и распорядился открыть проход.

Во двор внесли первых раненых. На носилках лежал молодой драгун с простреленным бедром. За ним двое казаков волокли товарища, державшего обе ладони на животе. Следом появился мальчишка с рассечённой головой, не узнававший собственного отца. За воротами ждали новые люди.

Ночной бой закончился для тех, кто ещё мог держать оружие. Для нас он только начинался. Я велел переносить тяжёлых в большую комнату, ходячих оставить во дворе и сразу разделить раненых в живот, грудь и конечности. Приказ пришлось повторить дважды. Казаки не желали лежать рядом с солдатами, солдаты хватались за ружья при каждом резком движении людей в чекменях. Тогда я сорвал со стены простыню, расстелил её на полу и объявил, что на одном краю будут умирать государевы люди, на другом — войсковые, если они продолжат спорить.

Это подействовало. Ружья отнесли к воротам, раненых уложили рядами. У драгуна пуля прошла навылет через наружную часть бедра, не задев кость и крупные сосуды. Я затампонировал отверстия и перешёл к казаку с животом. Клинок вошёл справа, ниже рёбер. На рубахе темнело содержимое кишечника. Шансы оставались ничтожными, но раненый смотрел на меня и просил позвать брата.

Я велел готовить стол. Пальцы не слушались. Когда я взял иглодержатель, металл дрогнул перед глазами. Заразные дома, могила Гаврилы, бой и операция Ефремова слились в одну длинную смену.

Шульц поймал меня за запястье.

— Отдайте инструмент.

— Я открою рану. Вы посмотрите кишечник.

— Вы сейчас промахнётесь мимо кожи.

Я вырвал руку, взял иглу и попытался провести нить через ушко. Конец ткнулся в металл, согнулся.

— У нас во дворе ещё люди.

— Поэтому вы уйдёте спать.

— Карл, вы один их не вытянете.

— Вместе с лекарем, который падает на стол, я потеряю больше. Сколько часов вы спали за трое суток?

Я не смог вспомнить. Шульц забрал иглодержатель, вложил его в руку помощника и подтолкнул меня к двери.

— Я проведу операцию. Ранения в конечности оставлю ученикам. Если потребуется ваше решение, вас разбудят.

— Здесь нет моих учеников.

— После последних дней их половина Черкасска. Для начала достаточно.

Я попытался осмотреть следующего раненого, сидевшего у стены. Пол качнулся, колени ослабли. Пришлось схватиться за дверной косяк. Шульц оказался рядом.

— Теперь вы пойдёте сами или мне приказать солдатам отнести вас?

Спор закончился. До дальней комнаты я всё равно не добрался. Опустился на ближайшую лавку в коридоре, собираясь посидеть несколько минут, и положил голову на свёрнутый кафтан.

Последним звуком стал скрежет передвигаемого стола. Я проснулся от собственного рывка. Несколько мгновений видел только потолок и солнечный прямоугольник на стене. Затем вспомнил раненых во дворе, казака с распоротым животом и дрожащую иглу.

Подняться удалось слишком быстро. В глазах потемнело, пришлось снова сесть. Лавка стояла там же, но меня успели укрыть тулупом, под голову положили мешок с тряпьём. В коридоре было тихо. За окном солнце поднялось выше крыш.

Я нашёл солдата у лестницы и спросил, сколько времени.

— К полудню идёт, господин лекарь.

— Какому полудню?

Часовой посмотрел на меня настороженно.

— Следующего дня. Вы почти сутки проспали.

Я оттолкнулся от стены и пошёл к большой комнате. За дверью обнаружились чистый пол, три занятых тюфяка и два пустых стола. Запах крови сменился уксусом и горячей водой. Молодой драгун спал, его нога была закреплена между досками. Казак с ранением живота лежал ближе к печи. Повязка закрывала ему половину туловища, дыхание оставалось слабым, однако он был жив.

Шульц сидел возле окна и писал в журнале. За прошедшие сутки он постарел на несколько лет: глаза покраснели, щёки ввалились, на подбородке проступила тёмная щетина.

— Почему меня не разбудили?

— Потому что я запретил.

— Сколько умерло?

Доктор отложил перо.

— Двоих принесли слишком поздно. У одного пуля вошла в череп, второй потерял кровь из бедренной артерии ещё на улице. Казак с ранением груди умер во время операции. Ещё один не проснулся к утру после удара по голове. Остальных удержали.

Четверых не стало, пока я спал. Я смотрел на пустые места у стены и пытался решить, мог ли изменить хотя бы один исход. Пуля в череп и перерезанная бедренная артерия не оставляли надежды. Что случилось в груди третьего, теперь уже не узнать.

— Казаку с животом вы зашили кишку?

— Разрез оказался один. Я всё сделал.

За сутки Шульц провёл большую часть операций, проверил заразные дома и записал назначения. Впервые с начала хвори я мог исчезнуть почти на день, и работа не остановилась.

Я осмотрел троих оставшихся. Драгун двигал стопой и чувствовал пальцы. Живот раненого казака пока оставался мягким, жар ещё не начался. Третьему Шульц соединил рассечённое сухожилие и оставил рану открытой для оттока. Здесь я бы сделал почти то же самое.

Во дворе ждали пятеро ходячих. Им требовались смена повязок, удаление щепок и швы на неглубоких порезах. Я успел обработать плечо, рассечённую ладонь и рваную рану на щеке. За четвёртого взялся Шульц.

— Вас требует господин Карташев, — сообщил он. — Уже второй раз присылал солдата.

— Пусть подождёт. У этого человека в ноге обломок дерева.

— Обломок достану я. Если чиновник пришлёт третьего, тот унесёт вас вместе со стулом.

Пришлось отдать щипцы. Перед уходом я проверил Поздеева.

Пленник лежал на тюфяке возле стены. Ноги стягивала короткая цепь, руки были связаны спереди, чтобы он мог пить. В комнате сидели двое солдат и казак Ефремова. За сутки бывший старшина пришёл в сознание. Зрачки оставались расширенными, губы пересохли, пульс бился чаще нормы. Белена ещё не вышла полностью. На запястьях появились кровавые полосы: после пробуждения он долго рвался из верёвок.

— Голова кружится? — спросил я.

Поздеев отвернулся.

— Воду удерживаете? Рвота была?

— Ты лучше спрашивай, сколько проживёшь после суда.

Голос звучал хрипло, речь оставалась ясной. Я оттянул нижнее веко, проверил язык и живот. Признаков смертельного отравления уже не было. На подоконнике стояла миска с кашей, к ней он почти не притронулся.

— Кормить понемногу, воду давать часто, — сказал я караульным. — После еды осматривать рот и руки. Ложку, кружку и миску сразу уносить. Одного с ним не оставлять.

Поздеев тихо рассмеялся.

— Боишься, что помру раньше твоей столицы?

Я остановился у двери.

— Боюсь, что вы снова лишите ответов людей, которых успели похоронить. На этот раз у вас не получится.

Карташев занял небольшую комнату на втором этаже. Простреленные ставни там уже сняли, стекло заменили промасленной бумагой. За столом сидел Ефремов. На нём была чистая рубаха, правая рука лежала в перевязи. Атаман выглядел немного лучше, хотя до лица здорового человека ему оставалось далеко. Перед ним стояла кружка чая и тарелка с сухарями.

Сам чиновник пил чай из чашки Озерова. Рядом лежали моя тетрадь, журнал назначений и пачка листов под красной лентой.

— Садитесь, Борис Вацлавович, — предложил Карташев. — Мы уже опасались, что доктор Шульц перестарался и усыпил вас той же смесью.

— Я обошёлся без белены.

Ефремов указал на свободный стул.

— Садись, пражанин.

Я подчинился. Карташев подвинул ко мне тетрадь.

— Прежде всего закрываем прежний вопрос. Запись о выдаче опийного состава признана поддельной. Исполнителя мы пока не установили, причастность людей Поздеева будет проверяться отдельно. Показания доктора Шульца, больных и жителей Черкасска подтверждают, что вы обладаете лекарскими знаниями и использовали их для помощи. Все подозрения с вас сняты.

После недель под охраной слова прозвучали удивительно просто. Я открыл тетрадь. Между страницами сохранились записи, лист с поддельным назначением лежал отдельно в бумагах Карташева. Корешок возле вырванного места пометили печатью.

— Значит, я снова могу выходить из города без конвоя?

— Можете, если город не закроют из-за хвори. Кроме того, я подготовлю рекомендательную бумагу. В ней будут подписи господина Шульца и моя печать. Документ не сделает вас выпускником университета, однако подтвердит проверку ваших знаний и обстоятельства утраты прежних бумаг. В Петербурге этого хватит, чтобы вас сначала выслушали, а уже потом запирали.

— Щедрое обещание для человека.

Ефремов поднял кружку левой рукой.

— За мою жизнь я уже благодарил. Теперь благодарю за Черкасск. Без тебя мы бы сперва передрались у пустых колодцев, потом легли рядом от хвори.

— Люди ещё болеют. До конца далеко.

— Справимся, чтобы не ждать одного пражанина возле каждой кружки.

Последняя фраза насторожила меня. Карташев забрал перевязанные листы и разложил перед собой три бумаги.

— Мы обсуждали, где судить Михаила Поздеева.

Ефремов сразу помрачнел.

— Обсуждали вы. Я сказал: суд будет здесь. Войсковой круг уже признал его виновным. Он казак, старшина и преступления совершил на земле Войска.

— Среди его преступлений убийство государственного посланника и нападение на регулярные войска. Он поднял мятеж против коронной власти, пытался сорвать проверку Военной коллегии и отравил целый город. Такое дело выйдет за пределы войскового суда в тот момент, когда первый лист ляжет в Сенат.

— Если увезёте его тайком, по станицам скажут, что старшину схватили за разговоры о старых правах. Через год получите нового Поздеева, только осторожнее прежнего.

— Если оставлю его вам, в Петербурге решат, что Дон прикрыл своего человека и избавил столицу от неудобных показаний. К тому же у Поздеева остались сторонники. До первого побега хватит одного подкупленного караульного.

Спор начался до моего прихода. Ефремов требовал открытого войскового суда в Черкасске. Карташев собирался передать пленника следственной комиссии в Петербурге. Атаману нужно было показать, что круг способен сам покарать изменника. Чиновнику требовался живой обвиняемый, связанный со смертью Озерова и нападением на солдат.

Оба посмотрели на меня, ожидая поддержки. Я взял чашку, обнаружил в ней остывший чай и выпил половину.

— Судить дважды его не получится. Зато отправить вместе с ним людей от обеих сторон можно.

Ефремов прищурился.

— Говори понятнее.

— Круг уже вынес решение о вине и приказал взять Поздеева живым. Запишите всё, что произошло перед домом: обвинения, ответы, голоса старшин. Пусть Войско назначит нескольких представителей. Они поедут с пленником, отвезут решение круга, дадут показания и будут присутствовать при разбирательстве. Тогда в Петербурге получат Поздеева, а казакам никто не скажет, что его украли ночью. Если столичный суд захочет узнать волю Дона, она будет стоять перед ним в сапогах и отвечать своим голосом.

Карташев провёл пальцем по краю листа.

— Представители могут оказаться его людьми.

— Их выберет круг. Добавьте солдатский конвой и своего писаря. Бумаги храните отдельно от пленника. Для побега придётся одновременно подкупить обе стороны.

— А если Петербург потребует судить без казаков? — спросил Ефремов.

— Тогда ваши люди увидят это сами и привезут ответ обратно. Сейчас спор идёт из-за того, чему потом поверит Войско. Свидетелям верят больше, чем указу, который прочитали после события.

Ефремов долго молчал. Правой рукой он шевельнуть не мог, левая сжимала край стола. Наконец атаман посмотрел на Карташева.

— Троих выберет круг. Один будет из старшин, которые до этой ночи держались рядом с Михаилом. Пусть потом никто не говорит, что вы взяли только моих людей.

— Двоих старшин и войскового писаря, — ответил чиновник. — Они подпишут опись улик и поедут под защитой конвоя. До решения комиссии смогут присутствовать при допросах, если это не помешает следствию.

— При казни тоже будут.

— До приговора ещё нужно довезти обвиняемого живым.

Согласие оказалось хрупким, но его хватило. Карташев сразу перешёл к срокам.

— Выезд завтра на рассвете. Первый переход — к Царицыну. Там Поздеева поместят в гарнизонную тюрьму, пока я соберу сопровождение для дальнейшей дороги и отправлю донесения в столицу.

— Завтра? — переспросил Ефремов. — У меня улицы в крови, заразные дома полны, половина караулов только сегодня вспомнила присягу.

— Именно поэтому завтра. В Царицыне крепкие стены, регулярный гарнизон и меньше людей, готовых умереть за Михаила Семёновича.

Атаман выругался, но возражения закончились. Он потребовал оставить достаточно драгун для охраны водяных обозов. Карташев согласился взять в дорогу только двенадцать солдат и усилить их казаками. Людей для этого должен был выбрать сам Ефремов.

Я уже собирался вернуться к раненым, когда чиновник остановил меня.

— Вы тоже выезжаете.

— В качестве кого?

— Лекаря при конвое и свидетеля. Поздеев сутки назад получил под кожу смесь белены с опием. Доктор Шульц сообщил, что последствия могут вернуться. Кроме того, пленник отказывается от пищи и уже пытался разорвать путы. Если он умрёт по дороге, мы никогда не докажем, сам ли он это сделал и не помог ли ему кто-нибудь.

— В Черкасске больше пятидесяти больных.

— Их состояние стабилизируется, — сказал Шульц от двери.

Я не слышал, как он вошёл. Доктор держал в руках окровавленный фартук и выглядел ещё более уставшим.

— Новых тяжёлых случаев с утра нет. Воду доставляют, раствора приготовлено достаточно. Я останусь, пока в заразных домах не пройдёт опасность. Ваши помощники знают порядок.

— Вы сами вторые сутки на ногах.

— Сегодня посплю. Вы доказали, что это полезно.

Карташев подвинул ко мне чистый лист.

— Запишите, что понадобится для пленника в дороге. Носилки, вода, пища, лекарства. Оружие и верёвки выберут другие люди.

Поездка в Петербург до этого дня оставалась целью, которую я откладывал после каждого нового раненого. Теперь столица сама тянула меня за ворот, привязав к конвою человека, несколько раз пытавшегося меня убить. Отказаться я мог. Подозрения сняли, запрет на выезд отменили. Только мёртвый Поздеев оставил бы без ответов слишком многое: имена сообщников, убийство Озерова, происхождение поддельной записи, людей в столице, на которых рассчитывал старшина.

Я взял перо.

— Потребуется крытая повозка. В седле он после белены не выдержит. Две фляги кипячёной воды на каждый день, соль, мёд, простая каша. Отдельный котёл. Чистое полотно, уксус, уголь, слабительное и опийный состав под печатью. Последние два средства выдавать только мне.

— Зачем слабительное человеку, которого едва откачали после яда? — спросил Ефремов.

— Если появятся признаки, что белена ещё остаётся внутри. Без нужды не дам. Главное — проверять его каждый час и не позволять прятать еду или осколки посуды.

Карташев записал распоряжение на полях и поставил подпись.

Остаток дня ушёл на передачу больных. Вместе со Шульцем мы обошли три заразных дома. Я оставил отдельные листы для тяжёлых, выздоравливающих и заболевших недавно. Устинья получила ключ от сундука с солью, Степан отвечал за кипячение инструментов и перевозку больных.

У нескольких пациентов жар начал спадать. Вобла всё ещё лежал без сил, зато пил сам и отвечал на вопросы. Карташев поставил возле него караул: свидетель должен был дождаться отдельного допроса. Двоих детей перевели из тяжёлой комнаты к матерям. После всех смертей это казалось малой победой, которой приходилось дорожить.

Перед закатом я вернулся к себе. На столе лежали возвращённые инструменты и ящик с лекарствами. Печати Карташева сняли. Я уложил две рубахи, тёплый кафтан, записи, инструменты и пистоль Коршунова. Сабля, снятая с убитого всадника, осталась у солдат.

Фёдор пришёл, когда я укладывал полотняные бинты.

— Значит, уезжаешь.

— До Царицына точно. Дальше Карташев собирается вести Поздеева в Петербург.

— Я просился в конвой. Атаман оставил меня здесь.

— Людей Поздеева ещё будут искать. Ефремову нужен человек, которому он доверяет.

Фёдор кивнул, хотя решение ему не нравилось. Он хотел сам довести убийцу отца до суда. Вместо долгого прощания помог закрыть ящик, проверил замок и передал мне небольшой свёрток с сухарями и вяленой рыбой.

— Коршунов приведёт Карая к рассвету. Конь застоялся, так что держи повод крепче.

Спать я лёг до темноты и впервые за несколько недель проснулся раньше, чем меня позвали. Черкасск встретил рассвет тишиной. Улицы охраняли караулы, общие колодцы закрывали доски с красными крестами. Мимо дома прошла водяная телега в сопровождении солдата и двух казаков.

Конвой собирался у восточной заставы. Крытую повозку Поздеева окружали драгуны. За ними стояли два десятка казаков, выбранных Ефремовым. Трое представителей Войска проверяли опечатанный сундук с показаниями. Карташев спорил с поручиком о запасных лошадях. Шульц приехал проводить нас и в последний раз осмотрел пленника.

Поздеев сидел внутри повозки, прикованный одной рукой к железной скобе. На ногах оставалась короткая цепь. Увидев меня, он отвернулся к маленькому оконцу.

Коршунов появился последним. Он вёл под уздцы Карая. Конь узнал меня, потянулся мордой к плечу и тут же попытался проверить содержимое дорожной сумки. На груди у него давно затянулись царапины, полученные у ворот после степного боя. Шерсть блестела после чистки, новая подкова звонко ударила по утоптанной земле.

Я закрепил инструменты у седла, убрал пистоль в кобуру и поднялся в стременах. Карай переступил с ноги на ногу, вскинул голову и потянулся к стоящим впереди коням.

Дорога тянулась вдоль донского рукава. Справа лежала выгоревшая степь, слева над водой поднималась сплошная стена камыша. После Черкасска эта тишина казалась непривычной. Никто не кричал о воде, не бил в набат и не тащил ко мне очередного больного. Колёса повозки поскрипывали на ухабах, копыта мерно били сухую землю.

Первые два часа я ждал выстрела из каждой балки. Потом поймал себя на том, что разглядываю птиц над рекой и считаю рыбацкие лодки у дальнего берега.

Карай тоже успокоился. У заставы он рвался вперёд, сердился на повод и пытался обойти передних драгун. Теперь шёл рядом с правым колесом, иногда косился на придорожную траву. Я несколько раз позволил ему ухватить верхушки полыни, пока сотник казачьей охраны не велел держать строй плотнее.

Поздеева везли за плотными стенками повозки. Задний полог подняли, и внутри открывался решётчатый отсек, наскоро собранный из дубовых жердей. Одной рукой пленник оставался прикован к железной скобе, ноги стягивала короткая цепь. Возле заднего борта ехали два казака, ещё двое менялись с ними каждый час. Ключ от наручника и цепи хранил поручик.

Я осматривал пленника на каждой остановке. После белены зрачки пришли почти в норму, сердце уже не пыталось выскочить из груди. Поздеев понемногу пил, съел два сухаря, размоченных в воде, и ни разу не пожаловался на боль. Он должен был радоваться тому, что пережил мою смесь. Вместо благодарности старшина наблюдал за дорогой и молчал.

К полудню я подъехал к заднему борту и протянул ему флягу.

— Выпейте. До следующего привала воды не получите.

Поздеев взял флягу свободной рукой. Пил медленно, маленькими глотками. На запястьях остались тёмные полосы от верёвок, лицо осунулось, борода спуталась. С виду передо мной сидел измученный пленник, которому предстояли Царицынская тюрьма и долгий суд.

Что-то в нём всё равно не сходилось.

Я видел людей после настоящего поражения. Одни говорили без остановки, другие прятали глаза, третьи пытались ухватиться за любую надежду. Поздеев держался слишком ровно. Он поник с того утра, когда Ефремов назвал его изменником перед кругом, однако тяжести окончательного краха в нём не чувствовалось. Старшина словно пережидал дурную погоду, заранее зная, что тучи скоро уйдут.

— Думаете, скоро вернётесь? — спросил я.

Он отнял флягу от губ.

— Каждый человек куда-нибудь возвращается, пражанин.

— Вам приготовили место в Царицыне.

— Ты слишком часто видел смерть, чтобы верить в приготовленные места.

Поздеев вернул воду и отвернулся к решётке. Разговор закончился, зато тревога осталась.

Я оглядел охрану. Людей выбирал Ефремов, троих представителей утвердил круг, солдат привёл Карташев. Среди казаков я не видел ни одного знакомого лица. Фёдор остался в Черкасске, Коршунов тоже. Даже поручика я до этого утра встречал лишь несколько раз у дома Озерова. Для безопасности такой состав казался разумным: ни один человек не мог собрать вокруг себя весь конвой. Теперь отсутствие знакомых начало раздражать.

Я подъехал к поручику и попросил ещё раз проверить ключи.

— Проверял на заставе, — ответил он. — Оба при мне.

Он похлопал по кожаной сумке под перевязью.

— Пленник ведёт себя спокойно?

— Слишком спокойно.

— Хотите, чтобы он плясал в цепях?

— Хочу понимать причину его спокойствия.

Поручик посмотрел на повозку, затем на казаков по обе стороны дороги.

— До ночёвки четыре часа. Там поставим его в середину лагеря. Сейчас вокруг три десятка ружей. Даже если половина людей окажется предателями, второй половины хватит.

Уверенности в его голосе было больше, чем оснований для неё. Я хотел обратиться к Карташеву, ехавшему в голове колонны, но в этот момент дорога сузилась. Справа к ней подошла неглубокая балка, слева разрослись камыши. Передние драгуны вытянулись по двое. Повозка закачалась на колеях и заставила нас отстать.

С воды донёсся крик цапли. Карай резко поднял голову. Уши повернулись к камышу. Я успел увидеть, как несколько стеблей качнулись против ветра.

— Стой! — крикнул я.

Первый залп заглушил голос.

Камыш вспыхнул длинной полосой. Пороховой дым вылетел над дорогой, лошади шарахнулись в степь. Драгун передо мной выгнулся в седле и рухнул под копыта. Второму пуля разбила лицо. С козел повозки свалился возница, поводья потянулись по земле.

Карай рванул вправо. Я удержался и пригнулся к его шее. Над головой просвистела пуля, за спиной кто-то закричал. Лошади повозки понесли, решётчатый отсек закачался. Один из казаков у заднего борта схватил упряжную лошадь под уздцы, второй выстрелил ему в спину.

До этого мгновения они оба считались охраной.

Предатель развернул коня и ударил саблей ближайшего драгуна. Ещё один казак выхватил пистоль и выстрелил в поручика. Пуля прошла мимо, зато лошадь под ним взвилась. Поручик вылетел из седла, кожаная сумка с ключами оказалась сверху.

Из камышей полезли люди. Их было не меньше трёх десятков. Одни бежали по мелководью, другие выскакивали на дорогу из заранее прорубленных проходов. На них были казацкие чекмени, крестьянские кафтаны, солдатские куртки без знаков. После первого залпа многие бросили длинные ружья и достали пистоли, сабли, топоры.

Карташев что-то кричал впереди. Драгуны пытались развернуть лошадей, однако узкая дорога мешала сомкнуть строй. Из балки справа ударил второй залп. Нападавшие приготовили огонь с двух сторон. Передняя часть конвоя отхлынула к степи, задняя прижалась к повозке. Между ними упали кони, перегородив проход.

Я выхватил пистоль Коршунова. Возле колеса появился человек с топором. Он схватился за борт и полез к Поздееву. Я выстрелил почти в упор. Нападавшего отбросило под колёса, дым закрыл повозку.

Перезаряжать времени не было. Я сунул пустой пистоль за пояс и потянулся к сабле драгуна, зажатой под его телом. Карай снова дёрнулся. В плечо коня вцепился пеший бунтовщик, другой попытался достать меня клинком. Я ударил каблуком, заставляя Карая отступить, и лезвие прошло перед грудью.

Слева загрохотали выстрелы солдат. Несколько нападавших упали у камыша. Остальные пригнулись, потом полезли дальше. Они не пытались перебить весь конвой. Люди Поздеева били туда, где стояла повозка, а в остальных местах только удерживали охрану на расстоянии.

Поручик поднялся на колено. Лицо его было залито кровью после падения. Он потянулся к сумке, но казак-предатель подскочил первым и ударил рукоятью сабли по голове. Ключи исчезли у него в руке.

— К повозке! — закричал я. — Они взяли ключ!

Трое драгун услышали. Один пробился ко мне, двое остались за телами лошадей. Мы двинулись к заднему борту, прикрываясь повозкой. Из решётки высунулась рука Поздеева и поймала брошенную сумку. Старшина уже не выглядел больным. Он рвал застёжку зубами, пока один из сообщников прикрывал его корпусом.

Драгун рядом со мной выстрелил. Казак упал, сумка осталась у Поздеева. В следующую секунду из камыша прилетела пуля. Солдат схватился за живот и сел прямо на дорогу.

Я добрался до него, зажал рану ладонью. Кровь шла толчками. Отверстие находилось левее пупка, крупные сосуды могли остаться целы. Драгун пытался поднять ружьё.

— Лежите и давите сюда обеими руками.

— Надо удержать повозку...

— Остальные удержат.

Я сам не верил этим словам. Позади трещало дерево. Кто-то рубил дубовые жерди топором. Цепь зазвенела, раздался голос Поздеева. Он отдавал приказы спокойно и коротко. Бунтовщики стаскивали с козел тело возницы, другие перерезали постромки.

Мне пришлось оставить раненого. Я поднял его ружьё, но кремень оказался сорван, затравка высыпалась. Бросил бесполезное оружие и потянул из ножен саблю лежавшего казака.

Карташев сумел собрать впереди восемь или девять человек. Они стреляли залпами и медленно двигались к нам, обходя убитых лошадей через степь. Нападавшие из балки отступали перед ними, продолжая палить из-за кустов. Если продержаться несколько минут, передняя часть конвоя добралась бы до повозки.

Люди Поздеева это тоже понимали.

Двое развернули уцелевшую пару лошадей поперёк дороги. Третий поджёг пучок сухой травы и сунул под разбитый ящик с пороховыми зарядами. Пламя побежало по соломе.

— Назад! — крикнул поручик.

Взрыв ударил по ушам. Я увидел, как взлетели доски и чёрная земля. Кони понесли, люди попадали. Повозка дёрнулась вперёд: сообщники Поздеева успели подрезать разбитую упряжь и прицепить двух свежих лошадей, выведенных из камыша.

Пленника уже освободили от скобы. Он стоял у заднего борта, держась одной рукой за жердь. Цепь на ногах сняли, на запястье ещё висело железное кольцо. Кто-то протянул ему саблю.

Я бросился к повозке.

Карай понёс меня через дым. Нападавший выскочил сбоку и попытался схватить повод. Сабля достала его по плечу, человек развернулся и упал. До колеса оставалось несколько шагов, когда из дыма показался всадник на серой кобыле.

Он шёл наперерез, низко пригнувшись над лукой. В руке блеснуло древко пики. Я потянул Карая влево. Остриё скользнуло по седельной сумке и разорвало ремень. Я ударил саблей, попал по древку. Всадник пропустил нас, резко осадил кобылу и вернулся.

Второй удар пришёлся Караю в грудь тупой частью пики. Конь вскинулся. Я потерял стремя, успел ухватиться за гриву, но всадник врезался плечом. Земля ударила в спину, воздух вышел из лёгких.

Сабля отлетела под колесо. Пистоль выскочил из-за пояса. Я попытался подняться, увидел копыта серой кобылы и перекатился. Остриё вошло в землю рядом с боком.

Нападавший спрыгнул. Он был широкоплечим, с рыжей бородой и рассечённой бровью. Вместо второго укола он перевернул пику и ударил древком. Я закрыл голову рукой. Боль прошила предплечье, пальцы онемели.

До сабли оставалось слишком далеко. Пистоль лежал ближе, но был разряжен. Нож остался в сумке у седла. Рыжий поднял пику над головой.

Пальцы наткнулись на камень. Плоский, тяжёлый, с острым краем. Я схватил его обеими руками и встретил следующий удар. Древко скользнуло по камню, задело плечо. Рыжий потерял равновесие, сделал шаг вперёд. Я поднялся с колена и ударил его в висок.

Первый удар заставил нападавшего пошатнуться. Второй пришёлся над ухом. Рыжий опустился на колени, попытался ухватить меня за кафтан. Я ударил ещё раз. Он повалился лицом в пыль.

Пока я выбирался из-под древка, бой возле повозки закончился.

Карташев с драгунами остался за дымящейся грудой ящиков. Между нами стояли люди Поздеева. Они не наступали. Несколько человек держали ружья наготове, остальные затаскивали раненых к камышу. Повозка уже двигалась к прорубленному проходу, однако в камыш она войти не могла. У воды ждали широкие лодки.

Поздеев спрыгнул на землю. Его подхватили под руки. После белены и дня в цепях ноги слушались плохо, но старшина заставил себя выпрямиться.

Я нашёл саблю и пошёл к нему.

— Михаил Семёнович!

Он остановился. Между нами было шагов двадцать. Двое бунтовщиков сразу подняли ружья.

— Оставьте его, — приказал Поздеев.

Стволы опустились неохотно.

— Зачем? — спросил я. — Свидетелей вы раньше не жалели.

— Ты лекарь. Тебе поверят, когда расскажешь, сколько людей здесь было. Пусть Ефремов знает, что за мной стоят казаки, которых он ещё вчера считал своими.

— После Черкасска за вами стоят убийцы и отравители.

— Черкасск переживёт. Память у людей короткая, обида долгая. Войско ещё вспомнит, кому оно обязано кланяться за каждый свой шаг.

Поздеев говорил без прежней усмешки. Он проиграл круг, потерял место и едва не умер от моей иглы. Всё это оказалось для него одним неудачным сражением. Войну он продолжал.

— Вы не дойдёте далеко. Протоки перекроют.

— До этого часа ты мешал мне больше остальных. Теперь помешать уже ничем не сумеешь.

Он сделал знак человеку рядом. Тот подошёл ко мне с пистолем. Я поднял саблю, однако другой бунтовщик навёл ружьё в грудь.

— Живым, — напомнил Поздеев.

Удар рукоятью пришёлся сбоку, выше уха. Колени подломились. Земля качнулась, шум боя отдалился. Последним я увидел Карая. Конь кружил возле дороги, мотал головой и не подпускал к себе человека, пытавшегося поймать повод.

Сознание вернулось от горячего дыхания на лице.

Я открыл глаза и увидел над собой конскую морду. Карай обнюхал щёку, фыркнул и провёл языком по подбородку. Попытка отвернуться от его заботы отозвалась такой болью в голове, что пришлось замереть.

Солнце сдвинулось далеко на запад. Дорога опустела. Над местом боя висели мухи, в траве потрескивала догоревшая повозка. Где-то у реки стонал человек.

Я сел, придерживая голову ладонью. Пальцы стали липкими. Кожа над ухом была рассечена, кость под ней оставалась целой. Меня тошнило, перед глазами плавали тёмные пятна. Поздеев приказал оставить меня живым, но его люди не позаботились, чтобы я сохранил рассудок.

Карай стоял рядом. Повод волочился по земле, на груди осталась свежая ссадина. Ремень седельной сумки разрубили, ящик с инструментами исчез. Забрали и запас еды. Кобура висела пустой.

Я ощупал карманы. Тетрадь, деньги и бумага Карташева находились во внутреннем кармане кафтана. Нападавшие либо не успели обыскать меня, либо исполнили приказ Поздеева буквально.

На дороге лежали убитые. Я насчитал шестерых драгун и четырёх казаков из конвоя. Тела нападавших тоже остались, их было семь. Ещё пятеро охранников подавали признаки жизни.

Стон у воды повторился. Я добрался до камыша и нашёл того самого драгуна с ранением живота. Он лежал на боку, обе руки прижимал к ране. Кровотечение ослабло, но лицо стало серым.

— Где остальные? — спросил я.

— Ушли... за ними. Господин Карташев повёл. Меня оставили с ранеными. Потом услышали лодки... ваши казаки двоих добили. Остальные бросились к воде.

— Кто-нибудь поехал в Черкасск?

— Казак... молодой. На гнедом. Поручик послал.

Я дал ему несколько глотков из фляги, найденной возле мёртвой лошади. Шить живот на дороге без инструментов и помощников было бессмысленно. Раненому требовалась повозка и операция. Возле остальных нашёл ещё двоих, способных говорить. Один получил пулю в плечо, второму рассекли бедро саблей. Я перетянул раны полосами из рубахи убитого, уложил людей в тень и оставил рядом воду.

Ждать помощи я не мог. За несколько часов Поздеев успел бы уйти в любую протоку. Я поймал повод Карая, несколько раз глубоко вдохнул и поднялся в седло. Мир снова накренился. Пришлось обхватить шею коня и переждать дурноту.

— В Черкасск, — сказал я. — Давай, дружище.

Карай пошёл шагом, затем сам перешёл на рысь. Я держался за луку и всматривался в дорогу. Следы конвоя и нападавших перемешались. Часть людей Поздеева увела лошадей в степь, создавая ложный путь. Остальные ушли к воде.

До города я не доехал.

Из-за балки показались казаки. Сначала четверо, затем весь разъезд — человек пятнадцать. Они шли быстро, с заряженными ружьями. Увидев меня, передние растянулись полукругом.

— Оружие бросай! — приказал седой урядник.

— Уже отобрали. Я лекарь из конвоя Карташева.

Урядник подъехал ближе и узнал Карая.

— Борис Вацлавович?

— Поздеев ушёл к реке. На дороге раненые. Им нужна телега и люди, которые умеют держать повязку.

— Знаем про старшину. До заставы добрался Гришка Севрюгин. Под ним конь пал, сам с пулей в боку. Ефремов поднял три разъезда и отправил лодки по верхней протоке. Мы идём к месту боя.

Я развернул Карая.

— Тогда покажу проход в камыше.

— Вам бы голову перевязать.

— Перевяжете на дороге. Пока мы стоим, Поздеев гребёт.

Урядник не стал спорить. Двух казаков послал к раненым, ещё один стянул мою голову чистым платком. Мы двинулись обратно.

Возле разгромленного конвоя уже появились люди Карташева. Сам чиновник сидел на перевёрнутом ящике. Левая щека была рассечена щепкой, кафтан почернел от пороха. Поручик лежал рядом без сознания, но дышал. Четверо уцелевших драгун вернулись после погони ни с чем.

Карташев увидел меня и встал.

— Где вы были?

— Поздеев приказал оглушить меня и ушёл. Очнулся недавно. Они приготовили лодки в камыше.

— Мы нашли две пустые. Следы ведут дальше по берегу, потом пропадают.

— Лодок было больше. Я видел их перед ударом.

Чиновник вытер кровь со щеки.

— Двое казаков из охраны помогали нападавшим. Один убит, второй ушёл с Поздеевым. Значит, состав конвоя передали заранее. Даже маршрут знали.

— И место, где дорога прижмётся к воде.

— Я приказал изменить путь только вчера вечером. Об этом слышали семь человек.

Семь имён давали начало новому следствию, однако живого обвиняемого среди нас уже не было.

Мы вошли в камыши по прорубленному проходу. Под ногами хлюпала вода, стебли цеплялись за одежду. Возле берега нашли обломок цепи, мешок с сухарями из повозки и следы десятков людей. Дальше отпечатки разделялись. Одни уходили к месту, где стояли лодки, другие тянулись вдоль узкой косы.

Разъезд разбился на три группы. Я пошёл с урядником по косе. Голова гудела, каждый шаг отдавался под повязкой. Несколько раз мне казалось, что впереди слышны вёсла. Казаки замирали, прислушивались и находили только плеск воды о корни.

Через полверсты след вывел к маленькой заводи. В грязи отпечатались два лодочных киля. На ветке висела полоска мокрой ткани. У самой воды лежало сломанное весло.

Урядник присел и провёл ладонью по борозде.

— Отсюда ушли. Лодки тяжёлые, человек по десять в каждой.

— В какую сторону?

Он посмотрел на течение. Рукав расходился на три протоки. Одна вела к Дону, две петляли среди островов и снова соединялись далеко ниже.

— Могли выбрать любую. По воде следа не оставишь.

С востока донёсся далёкий ружейный выстрел. Мы поспешили туда, но нашли другой разъезд. Казаки поймали только старика-рыбака, прятавшегося в шалаше. Тот видел три лодки. В каждой сидели вооружённые люди. Одна пошла вниз по течению, две свернули в боковую протоку. Рыбак не смог сказать, в какой лодке находился Поздеев.

К закату подошли две лодки Ефремова. Они перекрыли верхний выход, проверили острова и никого не встретили. Бунтовщики ушли раньше. К тому же у них имелись свежие кони в степи, сообщники по станицам и несколько часов форы.

Карташев всё равно приказал продолжать поиски до темноты. Разъезды прочесали берега, лодки прошли по двум рукавам. Нашли брошенный кафтан, окровавленную повязку и ещё одно весло. Ни Поздеева, ни его главных людей среди находок не было.

Ночь собралась над рекой быстро. Камыш превратился в чёрную стену, вода отражала редкие звёзды. Дальше плыть без огней становилось опасно. С огнями мы были бы видны с любого острова.

Урядник вернулся последним. Он снял шапку и доложил Карташеву:

— Нижнюю протоку прошли до большого острова. Там они разделились ещё раз. Одна лодка брошена, возле неё следы коней. Ушли в степь. Сколько людей и куда повернули, в темноте не разобрать.

Чиновник смотрел на реку. Опечатанный сундук с показаниями уцелел, большинство свидетелей оставались живы, изменников можно было искать по именам. Только главный пленник исчез.

— Возвращаемся к раненым, — решил Карташев. — Утром отправим погоню к станицам и донесения в Царицын. Все переправы должны получить описание Поздеева.

— К утру он сменит одежду и сбреет бороду, — сказал я.

— Значит, будем искать человека без бороды.

Я остался у воды ещё на несколько минут. За спиной разводили костры для раненых, готовили носилки и собирали убитых. Впереди плескались протоки, каждая из которых могла унести Поздеева к новой пристани, новому имени и новым людям.

До известного мне восстания оставалось тринадцать лет. Емельян Пугачёв пока служил обычным донским казаком и едва ли думал о царском имени. После всего, что произошло, я уже не мог считать будущее неизменным. Поздеев умел ждать, говорить об отнятой воле и превращать обиду в оружие. Такой человек не прошёл бы мимо Пугачёва. Он мог примкнуть к нему, подтолкнуть раньше положенного или сам разжечь первый огонь.

Мне оставалось добраться до Петербурга и попытаться изменить слишком многое до того, как они встретятся.

Почти две недели после побега Поздеева я прожил между госпиталем, домом Ефремова и заразными домами. Ни на час не останавливались постоянные поиски беглого старшины, но тот будто сквозь землю провалился, не оставив за собой ни одного следа.

Карташев собирался выехать сразу после похорон погибших конвойных. Поручик лежал без сознания, четверо драгун не могли держаться в седле, мне мешали головная боль и тошнота после удара. Затем из заразного куреня вынесли ещё два тела. Отъезд снова отложили.

Хворь отступала медленно. Чистую воду продолжали возить из верхней протоки, возле колодцев стояли караулы. Последним заболел мальчик из дома у пристани. Устинья выяснила, что семья прятала старую бочку с колодезной водой. Мальчика отпаивали двое суток. Он выжил, после чего наступила тишина.

Утром четырнадцатого дня я открыл журнал и долго смотрел на пустую строку под вчерашним числом. Ни одного имени. Шульц заглянул через плечо, постучал пальцем по столу и осторожно произнёс:

— Если до вечера никого не принесут, можно считать распространение остановленным.

— Можно считать, что нам повезло с последними семью днями.

Шульц усмехнулся. За время эпидемии его русский язык стал заметно свободнее, зато сюртук окончательно потерял вид столичной одежды. Но изменения были нам только в плюс, поскольку теперь он перенял мои практики.

В заразном доме оставались одиннадцать человек. Двое ещё не вставали, у остальных вернулся аппетит. Я распорядился продержать их отдельно несколько дней, вымыть стены щёлоком и сжечь солому после выписки.

— Это последний общий обход, — сказал я. — Дальше вы справитесь без меня.

Устинья, менявшая полотно возле двери, резко выпрямилась.

— Куда это мы без тебя справимся?

— Туда же, куда справлялись последние две недели. Шульц вёл половину палат, ты держала воду и чистое полотно, Степан следил за записями.

— Вместе работаем, потому и выходит дело. Уедешь, господин доктор вернётся к своим полкам, и останемся со Степаном вдвоём. Он кровь увидит и сразу умные слова забывает.

Из сеней донёсся возмущённый голос Степана:

— Всё я помню. Про грязные руки, частый пульс и чтобы гной закрывать не смели.

— Вот и слушай дальше, раз уши целы, — ответила Устинья.

Спорить они могли до обеда. Я взял журнал и вышел во двор. Карантин формально сохранялся, однако проходы открыли, рынок работал третий день, лодки снова разгружались у пристаней.

Последний большой обход я начал с Грековых. Данила встретил меня во дворе. Он стоял на здоровой ноге, опираясь на два костыля, и пытался достать с жерди уздечку. Загипсованную ногу держал над землёй. Увидев меня, пациент опустил уздечку и с показным спокойствием двинулся навстречу.

Костыли он переставлял уверенно. Возле крыльца Данила развернулся, прошёл обратно и остановился передо мной.

— Могу до ворот и назад шесть раз. Вчера ходил восемь.

— Вчера к вечеру нога болела?

— Немного тянула.

— Значит, сегодня ходишь четыре раза. Гипс покажи.

Он помрачнел, но уселся на лавку. Отёк почти ушёл, кожа оставалась тёплой, пальцы слушались. Под гипсом не было мокрых пятен и дурного запаха.

— Когда снимем? — спросил он.

— Через несколько недель. Сначала кость должна окрепнуть. Наступать на эту ногу пока запрещаю.

— Ты говорил, что ходить научишь.

— Научу после сращения. Сейчас ты хорошо научился падать вместе с костылями и снова на них залезать.

Данила фыркнул. Его мать вынесла миску с варёными яйцами и потребовала взять в дорогу хотя бы половину. Я согласился на два, иначе она сложила бы в сумку весь десяток.

Данила проводил меня до калитки и понизил голос:

— Дядька хотел, чтобы я снова сел на коня. Он этого уже не увидит. Я всё равно сяду.

— Сядешь. Если не станешь торопить ногу и ломать мою работу.

— Тогда возвращайся и сам проверь.

Обещать я не стал. Пожал ему руку и вышел на улицу.

У Коршуновых пахло свежим деревом и молоком. Андрей Петрович встретил меня возле конюшни. Карай высунул голову из стойла и потянулся к карману, где обычно лежал хлеб.

Ссадина на груди коня зажила. Разрубленную в засаде сумку мастер заменил парой кожаных коробов. Коршунов отказался говорить о цене.

— В столицу с мешком на верёвке не поедешь, — объяснил он. — Позор будет всему Черкасску.

— В столице никто не узнает, откуда мешок.

— Карай расскажет. Он конь приметный.

Наталья сидела возле открытого окна. Шов на животе давно сняли, края раны срослись плотной розовой полосой. Жара, боли в глубине и выделений не было. Она уже вставала с постели, кормила Егора и жаловалась лишь на слабость.

Мальчик заметно округлился. Я послушал сердце, проверил дыхание, кожу и живот. Егор проснулся, ухватился за деревянную трубку и потянул её в рот.

— Сильный, — сказала Наталья. — Андрей уже решил, что он раньше ходить научится, чем говорить.

— Андрей через месяц посадит его в седло, если вы не отберёте ребёнка.

— Я уже пригрозила Устиньей. Её он боится.

Коршунов взял сына и спросил, можно ли считать опасность миновавшей.

— После такой операции за Натальей нужно следить долго. Сейчас всё идёт хорошо. Рана закрылась, живот мягкий, жара нет. Егор прибавляет вес и дышит чисто. Продолжайте делать то, что делали до моего прихода.

— Ты говоришь так, словно сегодня уходишь, — заметила Наталья.

— Завтра утром. Карташев закончил бумаги.

Андрей вернулся с новым дорожным плащом, двумя рубахами и тёплыми перчатками.

— До Москвы ещё лето кончится, — сказал он. — Бери. За Карая тоже не спорил, сейчас поздно начинать.

Я хотел возразить, посмотрел на Наталью с сыном и промолчал. Когда-то этот дом встретил меня криками и кровью. Теперь Егор сердито сопел у матери на руках. Лучшего результата своей работы я пожелать не мог.

Ефремова нашли в канцелярии перед раскрытой картой Дона. Правую руку он держал на перевязи, левой отмечал станицы, где видели незнакомые разъезды. Атаман оставался бледным после кровопотери, двигался медленно, зато голос звучал по-прежнему громко.

Сотник ушёл. Ефремов дождался, пока дверь закроется, и кивнул на свободный стул.

— Осматривай. Шульц утром уже мучил, теперь твоя очередь.

Я снял перевязь и осторожно отвёл его руку от тела. Плечо подалось вперёд, затем в сторону. Высоко поднять руку Ефремов ещё не мог, пальцы иногда немели, сила оставалась слабой. Пульс на запястье сохранялся, кисть слушалась.

Входная рана под ключицей затянулась. Возле лопатки, откуда мы извлекли пулю, оставалось небольшое отверстие с чистым отделяемым. Краснота вокруг уменьшилась, запаха не было. Дыхание с обеих сторон звучало ровно.

— Руку понемногу двигать каждый день, — сказал я. — До сильной боли не доводить. Саблю этой рукой пока не поднимать. Если пальцы станут холодными, онемение усилится или рана снова распухнет, сразу звать Шульца.

— Он тоже уезжает.

— До того несколько дней, но он обещал отправить себе замену.

Ефремов попробовал сжать пальцы. Кулак получился слабым, но собрался полностью.

— Хороший удар этой рукой нескоро вернётся.

— Для распоряжений у вас остаётся голос.

— Голосом Поздеева не догнать.

За две недели поиски принесли три ареста, две перестрелки и десятки противоречивых слухов. Поздеева видели на реке, северной дороге и в степи. Он мог давно перебраться за пределы Войска.

— Карташев отправит описания по дороге до Петербурга, — сказал я. — Его будут искать.

— Бумага по воде не гребёт и в степи следа не берёт. Однако поймаем. Через год, через пять лет, всё равно поймаем.

Ефремов вернул руку на перевязь и некоторое время молчал. Потом свернул карту, отодвинул её и неожиданно спросил:

— Сколько тебе Карташев обещал в столице?

— Свободу добраться туда. Остальное придётся добывать самому.

— Значит, ничего не обещал.

— Рекомендательное письмо и свидетельство Шульца открывают несколько дверей.

— За дверями ещё надо найти человека, который станет слушать пражанина без диплома. Здесь тебя слушают.

Я понял, к чему он ведёт, и почувствовал неприятную тяжесть в груди. Последние дни я готовился к дороге, считал деньги, перебирал уцелевшие инструменты, обсуждал с Карташевым заставы и ночлеги. О возможности остаться старался не думать.

Ефремов позвал казначея. Тот вошёл с толстой книгой, положил её на край стола и остался у двери.

— Войску нужен лекарь, — продолжил атаман. — Такой, который сам работает и других учит. Оставайся в Черкасске. Из войсковой казны будешь получать по десять рублей серебром каждый месяц. Дом, где устроил госпиталь, закрепим за тобой без платы. Караю корм и конюшня пойдут от Войска. Устинью, Степана и ещё двух помощников посадим на жалование.

Десять рублей в месяц делали меня обеспеченным человеком. Во дворе можно было построить операционную и печь для кипячения воды. Мне больше не пришлось бы искать каждую иглу и торговаться за полотно.

— Весной поставим войсковой лазарет на двадцать лежачих мест, — добавил он. — Расходы на лекарства, полотно и железо берёт казна. За лечение бедных платить станет Войско. С состоятельных пациентов берёшь свою цену и деньги оставляешь себе. Двух молодых казаков выберешь для учения. Через Карташева запросим разрешение Медицинской канцелярии, Шульц приложит свидетельство. Пока ответ идёт, работать будешь под моей рукой. Никто тебя за отсутствие старой бумажки не тронет.

Казначей раскрыл книгу. На чистой строке уже стояли дата и начало записи. Оставалось вписать моё имя.

Предложение давало положение, деньги, защиту и место для работы. Здесь меня знали. У меня были пациенты, друзья и помощники, которых уже не требовалось убеждать кипятить воду.

В Петербурге меня ждали проверки, чужие кабинеты и вопросы, на которые у Бориса Сверидова не существовало правдивых ответов. Любая ошибка могла закончиться тюрьмой. Дорога занимала месяцы. Поздеев оставался где-то впереди и наверняка готовил новую попытку ударить.

Стоило назвать своё имя, и жизнь становилась понятной на годы. Утром обход, днём операции, вечером обучение помощников. Данила вернулся бы в седло, Егор сделал первые шаги. Мне нашлось бы место среди этих событий.

Именно поэтому отказываться оказалось трудно.

— Степан Данилович, я благодарен за предложение. Оно щедрее всего, на что я мог рассчитывать.

— Тогда казначей запишет.

— Я всё же поеду.

Ефремов долго смотрел мне в глаза. Злости в его взгляде не появилось. Скорее усталость человека, который заранее ожидал такой ответ и всё равно решил попытаться.

— Денег мало?

— Денег достаточно, и я благодарен, но в столице, если получится убедить нужных людей, то часть наших порядков уйдёт дальше одного города.

— Столичные люди заберут твои записи, поставят на них свою печать и забудут имя.

— Такое возможно. Тогда я заберу записи обратно и найду другую дверь.

— А если посадят?

— Карташев обещал сначала предупредить.

Атаман коротко рассмеялся и сразу придержал раненое плечо. Казначей закрыл книгу.

— Упрямый ты человек, Борис Петрович.

— На Дону иначе долго не живут.

— Это верно. Предложение останется в силе. Вернёшься через год или через десять, дом найдётся. Если к тому времени его не сожгут очередные спасители атамана.

Он протянул левую руку. Я пожал её осторожно.

— Вернусь при первой возможности.

— Постарайся, чтобы возможность появилась раньше Пугачёва, о котором ты однажды проговорился возле реки.

Я замер. Во время ночных поисков кто-то запомнил имя и донёс Ефремову.

— Слышал это имя в дороге, — ответил я. — Молодой казак, беспокойный. Поздеев умеет находить таких людей.

— Потому и отпускаю. Узнаешь в столице что-нибудь важное для Войска, передашь мне. За дом и жалование платить будешь вестями.

— От жалования я отказался.

— От дома тоже пока не отказывался. Мне хватает этого долга.

После полудня мы со Шульцем заперлись в малой комнате госпиталя. На стол легли тетради, дощечки с записями, листы Карташева и чистая бумага. За окном Устинья командовала стиркой, Степан считал оставшиеся мешки соли.

Наставление начиналось с простых правил. Воду кипятить, руки мыть до прикосновения к ране и после него. Полотно стирать со щёлоком, вываривать и хранить сухим. Инструменты после гнойных больных складывать отдельно, старые повязки сжигать. Опий выдавать по записи, капли считать вслух при двух людях.

Шульц добавил проверку пульса и дыхания. Я отметил места прижатия крупных сосудов и записал признаки опасности: холодная кожа, спутанность сознания, слабое сердцебиение, непрекращающаяся кровь, синюшные губы и дурной запах из раны.

Для заразных больных составили отдельный лист: вода с солью и мёдом малыми порциями, отдельная посуда, частые проверки детей и стариков, яма для испражнений.

— Они не врачи, — напомнил Шульц. — Если написать слишком много, начнут лечить всё подряд.

— Поэтому на каждом листе сверху ставим: при сомнении звать лекаря. Их задача удержать человека до помощи и не ухудшить состояние.

— Лекаря ещё требуется найти.

— Вы обещали прислать.

Шульц отложил перо.

— В полковом лазарете есть подлекарь Иоганн Бергер. Молод, терпелив и мечтает уехать подальше. Я напишу начальству. Если прикажут, он прибудет осенью.

— До осени людей будут лечить Устинья и Степан.

— После этой эпидемии я доверю Устинье раньше, чем некоторым лекарям с дипломом. Главное, запретите ей бить Бергера полотенцем при первой ошибке.

— Это условие вы сообщите ей сами.

Шульц задумался и вычеркнул условие из своего письма.

Вечером Устинья прочитала наставление вслух и потребовала запретить родственникам приносить настойки. Степан настоял на отдельной таблице для опия. Лука попросил оставить рисунок деревянной трубки.

Я проверил каждого. Устинья приготовила питьё для обезвоженного больного, Степан разложил дощечки по тяжести состояния, Лука показал, как пережать сосуд. Митя Рябов назвал признаки нагноения.

Они ошибались, спорили и подглядывали в листы. Две недели назад их знания спасли десятки людей. Этого хватало, чтобы оставить госпиталь без постоянного страха.

Утром Карташев ждал меня возле канцелярии. На столе лежали три листа, опечатанных красным воском. Первый удостоверял, что Борис Петрович Сверидов, уроженец Праги, находится в России с ведома обер-аудитора и свободно следует в Петербург. В нём перечислялись мои приметы, Карай и оружие. Второй лист предписывал заставам не задерживать меня по обвинениям, уже проверенным в Черкасске, и давать место с государевой почтой. Третий был обращён к Медицинской канцелярии. Карташев подтверждал моё участие в прекращении эпидемии и спасении атамана. К письму прилагалось свидетельство Шульца.

— Эти бумаги не подтверждают образование, — предупредил чиновник. — Они подтверждают вашу пользу и снимают вопросы, возникшие здесь. В столице отвечать всё равно придётся.

— Теперь меня хотя бы выслушают до ареста.

— При вашей манере разговаривать обещать этого не могу.

Он передал пакет в промасленном полотне. Первую рекомендацию Карташев тоже оставил внутри, исправив дату отъезда.

— До Царицына пойдёте с войсковой почтой. Дальше присоединитесь к казённому обозу до Москвы. Я разослал предупреждения после нападения, маршрут будут менять на каждой крупной заставе. О поездке знает мало людей.

— Вы сами остаётесь?

— На три дня. Нужно закончить опись имущества Поздеева и допросить задержанных. Потом поеду другим путём. Если мы снова окажемся в одном конвое, Михаил Семёнович может решить, что судьба даёт ему второй шанс.

Во дворе ждал Ефремов с двумя казаками. Один держал небольшой мешок. Атаман выглядел так, словно пришёл провожать обычного гонца. Правая рука лежала на перевязи, левая сжимала трость.

— Здесь пятнадцать рублей серебром, — сказал он. — Круг постановил взять их из денег, найденных в доме Поздеева. Остальное имущество останется под печатью до решения суда. Эти деньги идут тебе за лечение людей во время хвори и за мою жизнь.

Пятнадцать рублей позволяли оплатить дорогу и пережить первые недели в столице. После появления в Черкасске я задолжал три рубля и считал каждую копейку. Теперь у меня были серебро, инструменты, одежда и бумаги с тремя печатями.

— Слишком много, Степан Данилович.

— Мало. Остальное получишь, когда вернёшься.

На площади собрались около полусотни человек. Для Черкасска это, видимо, считалось скромными проводами. Коршунов держал Карая. Рядом стояли Наталья с Егором, Фёдор, Данила, Устинья, Степан, Лука, Шульц и выздоровевшие после эпидемии. Позади теснились казаки, которых я шил после пристани и мятежа. Все были живы и сочли это достаточной причиной прийти.

Фёдор подошёл первым. Его плечо зажило, движения почти восстановились. Он протянул мне саблю Прохора в новых ножнах.

— Старую в засаде потерял. Эту у камышей нашли, клинок цел. В столице пригодится меньше, чем здесь. Всё равно бери.

— Ты говорил, что она слишком хороша для лекаря.

— За последний месяц ты ею работал чаще, чем инструментами. Значит, заслужил.

Он обнял меня одной рукой. Коршунов передал повод Карая. К седлу были привязаны плащ, попона, еда и свёрток от Натальи.

— Там рубашка для крестника, — сказала она. — Отдашь, если когда-нибудь вернёшься с семьёй. Андрей решил, что ты обязан назвать первого сына Егором.

— Я только предложил, — возразил Коршунов.

— Он приказывает тише, когда знает, что его не послушают.

Егор проснулся и заплакал. Я коснулся его маленькой ладони. Пальцы сразу сомкнулись вокруг моего указательного пальца.

Данила добрался до Карая и похлопал коня по шее.

— К моему возвращению ходи своими ногами, — сказал я.

— К твоему возвращению обгоню этого коня.

— Тогда мне придётся задержаться в Петербурге лет на двадцать.

Устинья сунула в короб травы, иголки и чистую нить, проверила деньги и пригрозила Степану, когда тот попытался добавить бутыль самогона.

— Питьё лекарю тоже нужно, — оправдывался он.

— В дороге купит. Твоё пойло только для промывания сапог годится.

Шульц протянул руку. Его письмо лежало у меня вместе с бумагами Карташева.

— В столице найдите доктора Гауба при госпитальной школе, — сказал он. — Он любит новые способы и терпеть не может самоуверенных молодых людей. Постарайтесь показать ему трубку раньше, чем начнёте спорить.

— Вы считаете меня молодым?

— Для самоуверенности возраст значения не имеет.

Мы пожали руки. Степан отвернулся и провёл ладонью по лицу. Устинья крепко обняла меня и потребовала писать. Я пообещал присылать новые наставления.

Первые капли дождя упали на площадь, когда я поставил ногу в стремя. Над Доном собрались тёмные тучи. Ефремов поднял лицо к небу.

— Дождь дорогу размоет. Можешь отложить до утра.

Я оглянулся на госпиталь, курени и людей возле канцелярии. Здесь у меня были дом, положение и дело, созданное собственными руками. Одна фраза возвращала меня к ним.

— Если останусь до утра, вы снова позовёте казначея.

— Позову. И жалование подниму.

— Поэтому выезжаю сейчас.

Я тронул Карая. Возле рынка нас ждали четверо казаков войсковой почты и телега с донесениями. За последними домами дождь усилился, дорога потемнела, колёса начали вязнуть.

На подъёме я обернулся в последний раз. Черкасск расплывался за серой завесой. Церковные главы ещё виднелись над крышами, потом их закрыл дождь.

Впереди лежали Царицын, Москва и Петербург. Сотни вёрст плохих дорог, заставы, ночлеги, болезни и люди, которым придётся доказывать каждое слово. Поздеев оставался на свободе. В столице меня могли встретить с интересом, подозрением или кандалами.

Несколько недель назад я очнулся в степи без имени, денег и права на жизнь. Теперь подо мной шёл Карай, в сумке лежали инструменты, за пазухой — бумаги с государевой печатью, а позади оставались люди, которые ждали моего возвращения.

Дорога обещала быть долгой. Я знал, что справлюсь.