Закрываю папку и откидываюсь на спинку кресла. Десятое дело отписано! Тру горящие – словно песок попал! – веки и зеваю так широко, что хрустят челюсти. Беру сотовый и смотрю на светящиеся в темноте цифры: полпервого ночи. Слышу урчание желудка, невольно морщусь: опять забыла поужинать! Теперь стану ночной жрицей – буду есть ночью. Поднимаюсь, ноющие колени едва разгибаются, и, сунув стопы в пушистые тапочки, выхожу из своей комнаты. Увидев светлый прямоугольник стеклянной кухонной двери, вздрагиваю. Со стороны спальни родителей доносится богатырский храп отца, а это значит только одно.

– Эта девчонка! – шепчу зло.

Открываю дверь на кухню и слышу приглушённую, чтобы не мешать отцу, музыку. Мама, облокотившись спиной о стену, сидит за столом, веки её опущены, рот приоткрыт. Из маленького грязно-жёлтого приёмника доносятся отрывистые выдохи, словно кто-то убегает, и мрачная мелодия. Мама вздрагивает, резко выпрямив спину, смотрит на меня и облегчённо вздыхает:

– Напугала.

– Детектив слушаешь? – хмыкаю. Усаживаюсь на табурет и, устало упираясь в стол локтями, подаюсь вперёд. – Леська опять где-то шляется?

Мама слабо улыбается и виновато, словно это она принудительно послала дочь в ночной клуб, опускает глаза. Ухмыляюсь и набираю на сотовом сестру. Мама ни за что не ляжет, пока дочь не вернётся, и упрашивать бесполезно. Выход только один – дать Леське хорошего пенделя, чтобы летела домой аки на крыльях!

В трубке длинные гудки, затем короткие. Терпеливо набираю снова и снова: в клубе музыка такая, что услышать звонок просто нереально. Но это и не нужно. Когда Леська захочет сделать очередное селфи, то увидит пропущенные вызовы. И в зависимости от того, сколько их будет, зависит скорость, с которой она прискачет домой. Набираю, кажется, в десятый раз.

– Нинка! – раздаётся в трубке радостный голос. Сестра кричит не потому, что думает, что я глухая, просто она сама уже почти ничего не слышит. На фоне гулкого «тыц-тыц» Леська орёт: – Зачем звонишь?

Поднимаюсь и, быстро ретировавшись на лестничную площадку, осторожно прикрываю за собой дверь так, чтобы замок не защёлкнулся.

– Угадай! – хмыкаю. – Время хочу узнать! Не подскажешь?

– С кем треплешься? – слышу мужской голос.

– Сестра моя! – отвечает Леська.

– Зови сюда! – орёт мужик, и я вздрагиваю: это точно не Ванька!

– Ага! – смеётся Леська. – Она приедет! С ОМОНом!

– Тогда завязывай! – грубо рявкает мужчина.

По спине моей ползут ледяные мурашки. Судя по голосу, он намного старше Леськи. Сестра пьяно хохочет, и я, сменив тактику, вкрадчиво интересуюсь:

– Похоже, тебе весело. Что за клуб? Надеюсь, это нормальное заведение, а не какой-нибудь притон?

Сестра смеётся:

– Нинка, это же «Голд»! Как можно обозвать притоном самый модный клуб города?

Вздыхаю с облегчением и уточняю:

– А Ванька с тобой?

– Ванька? – рассеянно переспрашивает Леська, и у меня холодеет затылок. – Не-а… Мне пора!

Слышу в трубке короткие гудки, а сердце просто грохочет. В ночной тишине многоквартирного дома кажется, что стук его услышит даже мама! Я осторожно захожу в квартиру и, подхватив из хрустальной вазы ключи от машины, засовываю в карман шорт удостоверение и сотовый. Приоткрываю дверь на кухню и, звякнув ключами перед собой, как можно спокойнее говорю:

– Мам, я за Лесей. Она позвонила, сказала, что такси не может поймать. Не жди нас, ложись спать!

Мама молча смотрит на меня, черты её смягчаются, взгляд полон благодарности. Киваю и торопливо выбегаю из квартиры. Зная, что Леська в безопасности, мама, скорее всего, ляжет спать и утром пойдёт на работу более-менее выспавшаяся. Сбегаю по ступенькам и распахиваю железную дверь. Короткий скрип и звучный хлопок остались позади, а я бегу к своей крошке. На ходу нажимаю на пульте кнопку, пикает отключённая сигнализация. Распахнув дверцу, плюхаюсь на сидение и тут же выстраиваю маршрут на навигаторе. Это Леська наизусть знает все клубы города, а мне, дни и ночи прикованной к работе, придётся повозиться, чтобы найти этот так называемый модный «Голд»!

Кручу руль и выныриваю из спального района на широкую улицу, наполненную ночными огнями и рекламой так, что возникает ощущение, будто окунаешься в безумный танец тысячи новогодних ёлок. Навигатор показывает всего пять километров, но я нажимаю педаль газа до упора, смело обгоняя другие авто. Очень уж не понравился мне грубый голос мужика. И где Ванька? Соседский мальчишка с серьёзным лицом, который часто приходил к нам в гости и смотрел грустными серыми глазами. Они с Леськой неразлучны, кажется, лет с пяти. С тех самых пор, как мне приходилось после школы сидеть с ними обоими до позднего возвращения кого-либо из мам.

Навигатор сообщает, что я на месте, и я давлю на тормоз, высматриваю среди бесчисленного количества машин где бы припарковаться, но мест нет. Стоянка перед зданием, сияющим миллионом разноцветных огней, просто забита. Действительно модный клуб. У входа замечаю длиннющую очередь. Вот блин!

Останавливаю машину на обочине, заглушаю двигатель. Схватив ключи, выскакиваю и нос к носу сталкиваюсь с полицейским.

– Здесь парковаться не положено! – раздражённо рявкает тот. – Уберите машину!

– Я на пять минут, – в спешке бросаю я, но страж порядка хватает меня за локоть.

Вижу каменное выражение его лица, обречённо вздыхаю, сую руку в задний карман шорт и вынимаю корочки мирового судьи. Раскрываю перед его глазами и тоном нежной куртизанки говорю:

– Я на пять минут! Но если вы нетерпеливы, можете поступать так, как вам заблагорассудится!

Мужик меняется в лице: щёки его напоминают спелый помидор, вытаращенные глаза, кажется, сейчас вывалятся из орбит. Оставляю его размышлять о том, что понадобилось судье в ночном клубе, и бегом пересекаю улицу. Плевать, что в неположенном месте, в ушах звучит грубый голос: «Тогда завязывай!», и тревога за сестру растёт с каждой минутой.

Двигаюсь прямиком к здоровенному мужику, голова которого, кажется, растёт сразу из накачанных плеч. Охранник окидывает меня таким взглядом, словно я ошиблась не то что заведением, а миром. Ну конечно! В «Голд», судя по одежде желающих попасть в клуб, принято являться в дизайнерских платьях, и моя однотонная футболка явно не вписывается в дресс-код. Вздыхаю и снова раскрываю корочки:

– Я по срочному делу!

Охранник кивает и, не обращая внимания на возмущённые выкрики из очереди, пропускает. Открываю дверь, и невероятный шум оглушает меня, вибрирующие басы сбивают ритм сердца, влажная духота заставляет дышать глубже и чаще. Проталкиваясь среди танцующих, пытаюсь рассмотреть стройную фигурку сестры. У Леси не так уж много нарядов, очень надеюсь узнать её, даже оказавшись в этом безумном хаосе.

Вот слева! Канареечно-жёлтое платье, длинные светлые волосы, мужчина средних лет рядом. Это она? Бросаюсь к парочке, как вдруг люди, словно воды, расходятся передо мной, разделяя Леську и её грубого спутника. Сестра теряется в толпе, а мужик замирает, беспомощно рассматривая толпу злым взглядом.

Облегчённо вздыхаю, радуясь, что сестра улизнула от опасного субъекта, как тут же снова начинаю переживать за глупышку и выискиваю в толпе её ярко-жёлтое платье. Музыка звучит уже другая, ведущий что-то вещает, но я не прислушиваюсь к словам, пытаясь пробраться сквозь толпу в сторону, где исчезла Леся. Гул нарастает: люди кричат, раздаётся дикий пронизывающий свист и тонкий зубодробильный девичий визг. Оглушённая, вздрагиваю и оборачиваюсь в ту сторону, куда смотрят все.

На площадку, которую освободили танцующие, медленно, театрально подтягивая ноги, выходит фигура в чёрном. Мешковатая одежда, мягкие, будто кошачьи, повадки, полумаска цвета чернёного серебра… Местная знаменитость? Этого ещё не хватало! Теперь продраться сквозь толпу будет ещё труднее.

Юноша начинает ритмично двигаться, и взгляд мой помимо воли всё чаще обращается к танцору. Сердце замирает так сладко, словно мне снова двенадцать и я в хип-хоп группе, носком балетки невольно отбиваю ритм, всё более увлекаясь рисунком танца. Сложные многогранные движения, идеальная отработка, полный контроль над телом. Поддавшись магии танца и не в силах отвести взгляд от парня, испытываю эйфорию. Неподражаемо! Ощущаю, как по щеке покатилась слеза и, мгновенно собравшись, смахиваю её. Расчувствоваться из-за прекрасного танца, когда сестра может быть в опасности? Как глупо!

Озираюсь в поисках Леси, подпрыгиваю, пытаясь рассмотреть хоть что-то жёлтое. Сердце пропускает удар: вон она! Уже у самого выхода. А вдруг тот мужик тоже её заметил? Пытаюсь протиснуться между людьми, но те стоят чрезвычайно плотно и, наслаждаясь выступлением, ритмично двигаются, словно один большой организм. Я ощущаю трение о потные тела и тычки со всех сторон при каждой попытке. Отчаявшись, решаюсь пройти через площадку, на которой идёт выступление. Выскакиваю и, щурясь в свете софитов, растерянно замираю. В какой же стороне выход? Проклятые прожекторы!

Крики стихают, и я ощущаю тысячи взглядов, прикованных ко мне, словно это неприятная щекотка. Стою, а по спине уже медленно ползёт капля холодного пота. Зачем я это сделала? Как теперь быть? В свете софитов стою, ощущая себя голой в простой одежде и без макияжа. Слыша смешки и свист, съёживаюсь, но, ощутив, как моего локтя касается тёплая ладонь, поднимаю голову.

Тот самый танцор. На лице улыбка, глаза влажно мерцают в прорезях полумаски. Кивает и, отпустив меня, поворачивается, поднимает руку, мягко совершает телом волнообразное движение, заканчивает его, акцентируя резким рывком ноги. Сердце моё замирает: я знаю эту связку!

Парень отступает и, коротко кивнув, поднимает руку ладонью вверх, словно приглашая меня на танец. Сердце моё начинает отбивать сумасшедший ритм, дыхание замирает. Я, словно под гипнозом, поворачиваюсь и волной ухожу в партер, усложняя связку, резко выбрасываю руку, передавая очередь партнёру. Он улыбается и, подхватывая ритм, входит в новую связку. Её я тоже знаю! Кровь моя закипает, в голове становится пусто, а сердце наполняется давно забытой радостью. Всё вокруг перестаёт существовать, остаётся лишь музыка, наши тела и ритмичные движения…

Музыка смолкает, и зал взрывается аплодисментами. Крики и свист приводят меня в чувство. Да что я творю! Вырываю ладонь из руки партнёра по импровизации и, вытягивая шею, ищу канареечное платье сестры. Жёлтого пятна не видно, и я отчаянно продираюсь к выходу. У двери замираю и, оглянувшись, перевожу дыхание: откуда тот парень знает эти связки? Это же было невероятно давно! Встряхиваю волосами – какая разница? – и распахиваю дверь.

Очутившись в тёмной подворотне, понимаю, что это не тот выход. Наверно, запасной. Дверь за мной захлопывается, раздаётся щелчок замка: в клуб мне уже не вернуться. Судорожно рассматриваю серые стены, цветные подтёки на асфальте, тёмно-зелёные мусорные баки, закрытые на цепь ворота из сварной сетки. Слышу стон, и сердце замирает. Бросаюсь туда, но вместо сестры вижу троих парней.

– Вы тут девушку не видели? – торопливо спрашиваю. – Светлые волосы, жёлтое платье…

Они смотрят на меня, но взгляды парней пусты. Замечаю, как в руках одного остро сверкает игла, а плечо другого, на вид лет шестнадцати, обмотано резиновой лентой, и сердце, кажется, проваливается в желудок. Отступаю, но с языка слетает:

– Немедленно брось это! – Голос мой дрожит, срывается на фальцет. – Или я вызываю полицию…

– А! – оживляется один из парней и, казалось, только сейчас заметив меня, поднимается: – Мамочка явилась!

– Держи её, – криво ухмыляется второй. – Повеселимся!

Первый хватает меня за локоть, я вскрикиваю от резкой боли в руке, пытаюсь вырваться, но тут подскакивает и второй. Чувствуя на теле липкие руки, кричу, но холодная ладонь закрывает мне рот. Ощущая кожей их рваное дыхание, содрогаюсь от омерзения. Раздаётся треск ткани, грудь сжимают чьи-то пальцы. Мотаю головой, пытаюсь укусить руку, зубы скользят по потной коже.

Гадкий смех, мерзкие комментарии, меня прижимают к холодной стене, бетон царапает кожу плеч. Ощутив противные прикосновения к бёдрам, сучу ногами, пытаясь не дать стянуть с себя шорты. Ощущаю жуткое прикосновение металла и замираю от ужаса, одни из парней разрезает ткань шорт. Паника сжимает горло, в висках стучит кровь. Хотела вернуть сестру, а сама теперь на грани того, чтобы стать изнасилованной малолетками! Незащищённую промежность трогает прохлада, и я, отчаянно вырываясь, пинаю руку того, что с ножом. Раздаётся звон упавшего металла. Кричу изо всех сил.

– Твари! – вторит мне чей-то голос.

Руки, удерживающие меня, исчезают, и я отползаю, поспешно тяну вниз край превратившихся в юбку шорт. Удерживая разодранную футболку, с трудом перевожу дыхание и смотрю на гадов. Их уже четверо… Но один, кажется, не из компании подонков. Размахивая руками, словно мельница, он обрушивается на насильников. С изумлением узнаю того самого танцора.

Но вот мой спаситель пропускает удар и падает. С ужасом смотрю на сжавшееся тело, едва различимое меж мельтешения ног: его же забьют до смерти!

Шарю по карманам, в панике оглядываюсь: где мой сотовый? Выпал? Замечаю, как дверь в клуб медленно закрывается. Кто-то выглянул, но, испугавшись драки, сбежал. Ещё секунда, и путь к спасению будет отрезан! Подрываюсь с места так, словно от этого зависит моя жизнь. Возможно, так и есть. А жизнь моего спасителя точно! Одним прыжком, словно супермен, преодолеваю пару метров до двери и просовываю пальцы в уменьшающуюся щель, от боли в прижатых костяшках сжимаю зубы. Успела! Поднимаюсь на колени и, не обращая внимания на ободранную об асфальт кожу, распахиваю дверь и кричу изо всех сил:

– Пожар! Спасайся кто может! – От ужаса умудряюсь перекричать музыку. – Пожар! Пожар! Звоните ноль один!

Раздаётся испуганный визг, мой крик вторится, троится, и вот уже из клуба в панике выбегают люди. Отползаю в сторону, чтобы не быть раздавленной и, дрожа всем телом, приваливаюсь к стене. Подонки бросились наутёк, а на асфальте, прижимая руки к лицу, едва шевелится мой спаситель. Смеюсь, а по щекам текут слёзы: живой! Из клуба, крича, вываливаются люди, в подворотне становится людно. Хватаю кого-то за брюки:

– Помогите!

Меня поднимают, и я стыдливо прижимаю к голой груди разодранную футболку, одёргиваю штанины разрезанных шорт. Танцор тоже медленно, держась за стену, встаёт и, покачиваясь, отчаянно вертит головой. Наши взгляды встречаются, и парень отталкивается от стены. Хромая и расталкивая людей, подбегает ко мне и, схватив за руки, хрипит:

– Нина, как ты? Они ничего не успели сделать? Нина!

Я изумлённо смотрю на своего спасителя: откуда он знает моё имя? Народ волнуется, раздаются крики. Кто-то просит вызвать пожарных, кто-то полицию. Вздрагиваю: только не это! Мама узнает, и дело закончится сердечным приступом. Громко прошу:

– Не нужно никого вызывать. Пожара нет! Простите.

– Но на вас же напали! – гудит мужской голос справа.

Поворачиваю голову и вижу человека в форме. Охранник? Мрачно отвечаю:

– Те подонки сбежали. И если только у вас тут нет камер, то привлечь их к ответственности не удастся.

– Нет камер, – искренне огорчается мужчина.

Пожимаю плечами: разумеется! Он поспешно стягивает пиджак и накидывает мне на плечи, благодарно улыбаюсь, охранник виновато ретируется. Толпа быстро редеет, я облегчённо вздыхаю. За руку тянет тот самый танцор.

– Нина, с тобой всё в порядке?

Осторожно трогает моё плечо, поворачиваюсь к спасителю:

– Кто же ты? Откуда меня знаешь? – Протягиваю руку и, стянув гладкую пластиковую полумаску, скриплю зубами: – Ванька? – Бросаю серебристый пластик на асфальт с такой злостью, что тот разлетается на куски. – С ума сошёл?! Зачем полез?

Ваня бледнеет, пальцы рук сжимаются в кулаки:

– А мне нужно было просто стоять и смотреть?!

Ощутив слабость, опускаюсь на корточки и, глядя на его содранные в кровь костяшки пальцев, ворчу:

– Дурак! Если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы не смогла посмотреть в глаза твоей матери. – Поднимаюсь и, схватив соседа за запястье, тащу к двери. – Отвезу тебя в больницу.

Он вырывается, опускает глаза:

– Не надо. Я в порядке.

Нетерпеливо рычу:

– В порядке?! А если у тебя перелом рёбер? Не прощу себе…

– Это я себе не прощу, – упрямо говорит тот и, посмотрев на меня исподлобья, добавляет: – Это моя вина!

Брови мои лезут на лоб:

– Что?! Ты-то тут при чём? Это всё из-за Леськи! Найду – уши откручу! Модный клуб? Да она больше и шага из дома не ступит после десяти. Как подумаю, что эти подонки могли на неё напасть, сердце останавливается!

Шарю по пустым карманам в поисках телефона, оглядываюсь и замечаю тёмный прямоугольник у мусорного бака. Поднимаю и, убедившись, что сотовый работает, набираю сестру. Леська, не давая мне и рта раскрыть, тараторит:

– Да дома я, дома! Наслаждайся!

Только собираюсь расписать Леське весёлую жизнь, которая наступит у сестры с этого дня, как та отключается.

– Вот мелкая! – рычу. – Устроила мне ночь экстрима! Хорошо, что дома… Ух!

Сжимая в руках телефон, пытаюсь придумать для сестры наказание помучительнее. Ваня, тронув себя за бок, тихо охает. Вздрагиваю:

– Едем в больницу!

– Нет, – упрямо отвечает тот. И тихо спрашивает: – Можешь подвезти меня до дома?

Иронично щурюсь:

– Чтобы твоя мама в обморок упала от такого счастья?

– Она в командировке, – бурчит Ваня.

Осматриваю его.

– Хорошо, что в маске был, лицо почти не пострадало. – Осторожно трогаю кровоподтёк на шее, Ваня замирает, кусает нижнюю губу. Вздыхаю и, поднимая с асфальта выпавшие во время борьбы удостоверение и ключи от машины, говорю: – Ладно. По пути заедем в аптеку.

Захожу в распахнутую дверь, мгновенно оглушает музыка. Темнота и яркие вспышки заставляют сердце биться быстрее, вокруг ритмично двигаются разгорячённые тела, меня задевает кто-то, с плеча соскальзывает пиджак, грудь оголяется. Неожиданно горло сжимает страх, ужас пережитого возвращается вмиг, паника холодит вены. Меня окружают чужие потные тела, а в памяти возникают противные руки, рваное дыхание насильников. Не в силах дышать, застываю на месте, лицо словно покрывается коркой льда…

На затылок ложится тёплая ладонь, Ваня прижимает меня лицом к своей груди. Чувствую его руку, вдыхаю запах парфюма, который сама подарила на восемнадцатый день рождения соседа, сердце продолжает биться, дыхание восстанавливается. Ваня, закрывая моё лицо, ведёт меня сквозь безликую толпу. Шум тает позади, свежесть ночного воздуха приносит облегчение, отстраняюсь от парня.

– Спасибо.

Он кивает, смущённо отводит глаза, поспешно продеваю руки в рукава, запахиваюсь в пиджак охранника и быстро иду к своей машине. Понимаю, что прижималась к соседу слишком сильно, и тот явно чувствовал неловкость от прикосновения к моей оголённой груди. Стыд царапает нервы, но тут же тает в растущей злости.

Сейчас просто жажду встретить полицейского, который, вместо того чтобы ловить подонков, разгоняет паркующихся, но охранника правопорядка нигде не видно. Разочарованно вздыхаю и, радуясь, что пиджак охранника скрывает мне ноги почти до середины бедра, усаживаюсь на водительское сидение. Можно вести машину, не сверкая промежностью. Ваня молча садится рядом, избегая встречаться со мной взглядом. Шепчет:

– Прости.

Яростно давлю на ручник, рычу:

– Вот заладил! Ты тут ни при чём. И вообще… Ты же спас меня! Если бы не ты…

– Если бы не я, ты бы не попала в беду, – тихо, но уверенно, говорит Ваня. Поднимает лицо, глаза его влажно блестят: – Это я попросил Лесю сделать так, чтобы ты пришла в «Голд».

Замираю в растерянности:

– Зачем?

Молчит, отводит взгляд. Вздыхаю и завожу машину, выруливаю на полупустую дорогу, мимо летят огни ночного города. Ваня сидит, насупившись, не отрывает от окна напряжённого взгляда. Посматриваю на него, хмыкаю:

– Знаешь, я на минуту словно перенеслась в прошлое. Ещё недоумевала, откуда ты знаешь те связки.

– Ты сама меня научила, – не поворачиваясь, бурчит Ваня.

– Я не учила, – насмешливо улыбаюсь я. – Когда приходилось нянчиться с вами, отрабатывала движения, а ты сам повторял за мной, как мартышка. Забавно вспомнить!

Он поворачивается, пронзает странным взглядом:

– Забавно?

Недоумевающе смотрю на него, пожимаю плечами:

– Не хотела тебя обидеть. Леся говорила, что ты занимаешься танцами, но я и предположить не могла, что ты так увлечёшься. – Поворачиваю машину к вывеске, на которой изображён крест: – Кажется, начинаю понимать. Ты хотел показать мне, чего добился? – Нажимаю на тормоз, кручу руль и, поглядывая в зеркало, припарковываюсь. – Только зачем было заманивать меня в клуб? Подойти и пригласить на выступление ниже твоего достоинства?

– Хотел сюрприз сделать, – бурчит Ваня.

Горько усмехаюсь:

– Сюрприз удался! Прикуплю, пожалуй, что-нибудь от нервов.

Выцарапав пару купюр и мелочь из подстаканника, выскакиваю из машины и быстрыми шагами направляюсь в аптеку. Выбирая лекарства, думаю о Ваньке. В детстве я часто смеялась над мальчишкой и его попытками повторить за мной сложные связки. Сейчас понимаю, что перегнула палку. Запало в душу ребёнка желание доказать, что может. Вот и доказал. Много лет упорно трудился и достиг хорошего уровня, а я давно забыла обо всём. Колюче шевельнулась совесть. Схватив пакет с лекарствами, возвращаюсь к машине, смотрю на молчаливо сидящего парня, вздыхаю:

– Извини.

– За что? – поднимает глаза тот.

– Не думала, что тебя так заденут мои слова. – Сажусь в машину и тепло улыбаюсь ему: – А ты молодец! Круто танцуешь. Считай, что доказал мне, что можешь, и отомстил за неверие и насмешки. Признаю своё полное поражение.

Ваня смотрит на меня, уголки его губ опускаются. Пожимаю плечами, завожу машину. Ну что я опять не так сказала? Сосед молча отворачивается, дорога до дома проходит в напряжённом молчании. У двери в квартиру протягиваю пакет:

– Смажь синяки.

Отводит мою руку:

– Ты и сама пострадала.

Приподнимаю брови:

– У нас дома есть аптечка. Не переживай, я о себе позабочусь. Спокойной ночи. И… спасибо. Как бы там ни было, ты спас меня.

Сую пакет ему в руки и разворачиваюсь. Ваня берёт меня за руку.

– Нина. – Окидывает меня выразительным взглядом. – А если твои увидят?

Вздрагиваю: если мама решила дождаться меня, то вряд ли будет в восторге от моего вида. Ваня кивает:

– Я найду тебе что-нибудь.

Отпирает дверь и ныряет в черноту квартиры, загорается свет, и я медленно прохожу в прихожую. Знакомый с детства запах Ваниной квартиры окружает меня, я словно вновь погружаюсь в прошлое. Сосед тщательно прикрывает дверь, щёлкает замок. Ваня торопливо идёт в комнату. До меня доносится его напряжённый голос:

– Хочешь принять душ?

Ёжусь, ощущая себя неловко, но киваю:

– Хорошая идея.

Он выходит навстречу, суёт мне в руки трикотажные шорты и футболку.

– Тебе должно подойти. Всё чистое.

Киваю и разворачиваюсь в сторону ванной комнаты. Забота соседа приятна, но ощущение неловкости не покидает. Может, дело в том, что он видел меня полуголой, да ещё в такой жуткой обстановке. Вздыхаю, обхватив себя руками, закрываю глаза и, подставив лицо под прохладные струи, представляю, как вода смывает с тела чужие прикосновения. Саднят ободранные коленки, ноет плечо. Осторожно вытираю капли вокруг ранок и натягиваю одежду Вани. Свои вещи складываю в стопку и решаю утром всё сжечь. А вот пиджак нужно отдать в химчистку да вернуть сердобольному охраннику.

Выхожу из ванной комнаты, взгляд натыкается на Ваню, который, сидя на диване, пытается смазать спину кремом от ушибов. Вздыхаю и, сунув рваные вещи в пакет от лекарств, присаживаюсь рядом с соседом, беру из его пальцев тюбик:

– Я помогу.

Смотрю на обширный синяк между лопаток, и сердце сочувственно сжимается. Опускаю глаза и, выдавив немного крема, осторожно прикасаюсь к повреждённой коже. Ваня судорожно дёргается, на его напрягшейся спине отчётливо проступают мышцы.

– Больно? – тихо спрашиваю я. – Прости.

Стараюсь распределить крем как можно нежнее, но Ваня продолжает вздрагивать от каждого прикосновения. Плечи его вздымаются всё чаще. Он с шумом выдыхает и странно косится на меня. Поднимаюсь и осматриваю его плечи, замечаю кровоподтёк на боку и, осторожно опустившись на корточки, прошу:

– Выпрямись, я намажу и тут.

Касаюсь повреждённого бока, Ваня впивается в край дивана побелевшими пальцами.

– Боюсь, сломано ребро, раз тебе так больно, – озабоченно бормочу я и, смазав царапины, понимаю глаза на его лицо: – Может, всё-таки отвезти тебя в больницу?

Он смотрит на меня сверху вниз, кадык на его шее дёргается, взгляд темнеет.

– Нет, – хрипло отвечает Ваня. Отворачивается и глухо добавляет: – Всё в порядке.

– Какой храбрый мальчик, – невольно улыбаюсь.

Ваня резко поворачивается, лицо его искажается, словно от вспышки гнева:

– Я давно уже не мальчик!

Резко подаётся вперёд так, что наши носы едва не соприкасаются, и так же неожиданно замирает, не сводя с меня пристального взгляда. Смотрю на его выступающие скулы, волевой подбородок, приоткрытые губы и, ощутив, как начинают заливаться краской щёки, отворачиваюсь. Бормочу:

– Действительно…

Осознаю, что нахожусь в опасной близости от весьма привлекательного лица полуголого мужчины, и поспешно поднимаюсь. Ваня тоже вскакивает, выхватывает тюбик из моих пальцев и, надавив на плечи, заставляет сесть на диван:

– Моя очередь оказывать первую помощь.

Опускается передо мной на колени и, склонив голову, осторожно смазывает ободранные коленки. Морщусь от ноющей боли, но терплю. Ваня поднимает голову и смотрит на мою грудь, тут же отводит взгляд и говорит:

– Я видел, что плечо тоже ободрано…

Поворачивает меня и осторожно поднимает футболку. Добравшись до плеча, легко прикасается к болезненному месту. Вздрагиваю от холодного крема, Ваня легонько дует на ранку. Ощутив горячее дыхание, вскакиваю и, одёрнув край футболки, нарочито весело говорю:

– Спасибо! Я пойду. Если Леся ещё не спит, скажу ей, что ты дома и в порядке. Чтобы не придумала, что ты ушёл из клуба с какой-нибудь красоткой!

Ваня поднимается, и при взгляде на его широкую мускулистую грудь невольно отступаю. Сердце начинает биться быстрее. Да что со мной? Это же Ваня, соседский мальчик! Друг моей младшей сестрёнки.

– Это будет правдой, – говорит он, и его голос непривычно вибрирует. – Ведь я ушёл из клуба с очень красивой женщиной.

По спине ползут мурашки, я нервно хватаю вещи и без лишних слов разворачиваюсь к выходу, но он снова останавливает меня. Растерянно смотрю на его пальцы, удерживающие запястье, а Ваня торопливо произносит:

– Леся помогла мне сегодня, потому что она мой самый лучший друг. – Поднимаю глаза на его взволнованное лицо. Ваня кивает. – Потому что она знает о моих чувствах. Давно уже знает!

Сердце замирает, пакет выпадает из рук. Может, это и не месть вовсе? От догадки волоски на руках встают дыбом.

– Я что, – растерянно уточняю, – нравлюсь тебе?

Ваня притягивает меня к себе и, обняв второй рукой, прижимается губами к моему рту. Смотрю на его закрытые веки, замечаю, как скользит вдоль носа прозрачная слеза. Тело бросает в жар, в голове сумбур. Как же так?

Ваня отрывается от моих губ, его горячее дыхание касается уха:

– Хочу тебя.

Тело моё словно молнией пронзает, руки дрожат. Отталкиваю его, лицо Вани становится напряжённым, словно он ждёт пощёчины. Сжав челюсти, вырываю руку и, повернувшись, хватаю ручку двери. Он обнимает меня со спины, горячие мужские ладони прижимаются к животу, рваное дыхание касается шеи.

– Что мне делать? Я в отчаянии, – шепчет Ваня. – Я ведь в армию ухожу. Как подумаю, что не смогу целый год тебя увидеть, так сердце разрывается. Решил признаться. Хотел показать, чего достиг, чтобы ты гордилась мной! Но план с треском провалился. Ты пострадала, а я… дурак!

Пальцы безвольно соскальзывают с ручки, сердце замирает, по венам, кажется, разливается огонь. Поворачиваю лицо и, встретившись взглядом с Ваней, облизываю враз пересохшие губы. Он медленно с шумом выдыхает, руки его напрягаются, голова опускается. Ощущаю, как он медленно проводит губами по моей шее, и замираю, не в силах пошевелиться.

Ободрённый молчанием, Ваня нежно прикусывает мочку уха, у меня вырывается судорожный вздох. Медленно проводит тёплой ладонью по плечу, зарывается пальцами в волосы и, сжав кулак, требовательно наклоняет мою голову набок и впивается в шею жадными губами, оставляя на коже саднящий засос.

Дрожа всем телом, пытаюсь поймать его губы, но Ваня наклоняет мою голову в другую сторону, проводит языком по коже, нежно покусывает шею. Внутри словно разгорается пламя, сжимаю колени, ощущая растущее желание, обхватываю руками голову Вани, притягиваю к себе, ловлю короткий поцелуй.

Ваня резко отстраняется и, развернув меня, рывком прижимает своим телом к двери. Застонав, сжимаю его напряжённые плечи и, осыпая лёгкими поцелуями гладкую мускулистую грудь, теряю последние капли самообладания. Снова пытаюсь поймать его губы, но, ощутив, как волосы мои вновь в его хватке, подчиняюсь и запрокидываю голову, подставляя шею. Вырывается стон, руки обвиваются вокруг его талии, терпкий мужской аромат кружит голову.

Ваня медленной сладкой пыткой целует мои плечи, рука его ныряет под футболку, пальцы нежно проводят по ареоле соска, сжимают его. Опускаю руки, проводя ладонями по упругим мужским ягодицам, прижимаюсь к Ване всем телом и, ощутив силу его возбуждения, шепчу:

– У тебя есть презерватив?

Он отстраняется, испытующе смотрит на меня, губы подрагивают. Ощущая лёгкое разочарование, выдыхаю:

– Ничего. Можно и иначе…

Ныряю пальцами в его брюки, но Ваня резко отстраняется и, неожиданно рассмеявшись, подхватывает меня на руки. Испуганно пискнув, обхватываю его шею, смотрю в искрящиеся радостью глаза.

– Есть! – кивает он и подмигивает: – Много.

Несёт меня в свою комнату, аккуратно опускает на односпальную кровать и, сев рядом, наклоняется. Не отрывая от моего лица взгляда, проводит пальцами по щеке, отводит волосы, трогает губы.

– Я так счастлив…

Голос его дрожит, прерывается. Ладонь накрывает мою грудь, пальцы сжимают сосок. Закрыв глаза, выгибаю спину и подаюсь навстречу ласке.

– Нина, – зовёт он. Открываю глаза.

Ваня наклоняется и, приоткрыв рот, медленно и нежно проводит своими губами по моим, посасывая, усиливая давление, словно пытаясь испить меня до дна. Отдаюсь страстному поцелую и, обняв парня, впиваюсь ногтями в его спину. Ваня стонет, отдёргиваю руки, боясь, что потревожила его рану между лопаток. Но он прижимается к моему уху, жарко шепчет:

– Да, царапай меня, моя дикая кошечка!

Задирает футболку и, обхватив сосок разгорячёнными губами, страстно посасывает его. Запрокидываю голову и, вцепившись в Ванины волосы, подаюсь всем телом к парню. Ладонь его накрывает вторую грудь, пальцы теребят напряжённую горошину соска. Оторвавшись, Ваня скользит губами по моему животу, нетерпеливо стягивая трикотажные шорты. Не обнаружив трусиков, рычит от возбуждения. Всё во мне сладко замирает, когда он легко касается языком нежных складочек. Проникнув между ними пальцами, нежно посасывает бусину клитора. Перед глазами словно вспыхивают искры, дыхание перехватывает, напряжение в теле нарастает.

Ваня резко отстраняется и, не переставая ритмично проникать пальцами в моё лоно, впивается в губы жарким поцелуем. Опускает мою руку к клитору и, безмолвно требуя, чтобы я ласкала сама себя, продолжает гладить меня внутри. От его страстных поцелуев и нежных движений совершенно теряю голову. Постанывая, массирую клитор и, запрокинув голову, остро кончаю. Тяжело дышу, сердце бьётся редко и сильно.

Ваня вынимает свои влажные от сока пальцы и проводит ими по моим губам, жадно целует. Ощутив свой собственный вкус, испытываю дикое возбуждение от порочности парня. Моё ещё подрагивающее после оргазма тело снова напрягается, тлеющее желание разгорается с новой силой. Протискиваю руку в его брюки и обхватываю пальцами напряжённый член. Слегка сжав, тру нежную кожу. Ваня глухо стонет и, вытянув мою руку, хрипло говорит:

– Так будет слишком быстро. Я на грани…

Порывисто приподнимает меня и, стянув футболку, обматывает ею мои запястья. Вытягивает руки и тихо спрашивает:

– Не против?

Покачав головой, ощутила, что краснею. Ваня поднимается и, не сводя взгляда с моего лица, снимает брюки. Надевает презерватив и пальцами осторожно расправляет его, а я любуюсь молодым поджарым телом, игрой мускулов под загорелой кожей, стараюсь не замечать свежих царапин. От возбуждения я и своих ран не ощущаю, надеюсь, он тоже.

Ваня улыбается и, опускаясь, медленно накрывает моё тело своим. Нетерпеливо двигаюсь навстречу, обхватываю ногами его талию, но Ваня слегка отстраняется так, что его естество лишь чуть касается набухших чувствительных складочек и нежно трётся о них, а я начинаю стонать. Слегка прикусив нижнюю губу, запрокинув связанные руки за голову, прикрываю глаза, отдаваясь желанию.

– Пожалуйста, – шепчу бесстыдно, – пожалуйста!

Но Ваня отстраняется и, разведя колени, склоняет голову над моим лоном. Посасывая клитор, ритмично проникает пальцами совсем в другое отверстие. Я вздрагиваю, пытаюсь отстраниться, но Ваня с рыком наваливается и, продолжая ласкать мою девственную дырочку, резким толчком входит в меня. Кричу от возбуждения, но мой рот закрывают поцелуем. Темп нарастает, я бросаюсь навстречу толчкам и, кажется, уже слышу звон тысячи колокольчиков, тело выгибается, напряжение становится нестерпимым. Лицо Вани искажается, становится жёстким, из раскрытого рта вырывается звериный рык. Ощутив, как он горячо изливается, словно взрываюсь изнутри, мир то рассыпается на миллион огненных искр, то темнеет.

Ваня падает на меня, чувствую биение его сердца, кожа лоснится от любовного пота, дыхание обжигает шею. Спазмы внутри постепенно затухают, туман эйфории рассеивается. Смотрю на серебрящийся капельками лоб Вани, расслабленную улыбку, сильные плечи, и приходит осознание произошедшего. Накрывает волной стыда. Стягиваю с запястий намотанную футболку и пытаюсь осторожно выбраться из-под тяжёлого тела, но Ваня прижимает мои плечи к кровати. Смотрит пристально, отвожу взгляд.

– Нина. – Голос его звучит тихо и серьёзно. Медленно выдыхаю и, собравшись с духом, смотрю в его глаза. – Помнишь, я обещал жениться на тебе?

Удивлённо смотрю на него, растерянно отвечаю:

– Не помню.

Ваня огорчённо качает головой.

– Как же так? А я-то считал, что ты ждёшь, когда я выполню своё обещание!

Мотаю головой:

– Ты шутишь, да?

Он улыбается:

– Мне тогда было шесть лет, но ты согласилась.

У меня вырывается смешок, облегчённо выдыхаю: шутит! Подхватываю:

– У той договорённости даже срок давности вышел!

Улыбка его тает, взгляд становится пронзительным.

– У моей любви нет срока давности, Нина.

Внутри от его слов всё трепещет, в носу становится мокро, глаза наполняются слезами. Всхлипываю и, отвернувшись, ощущаю щекотку слёз. Ваня целует мокрую кожу моих щёк и шепчет:

– Пожалуйста, дождись меня.

Тихонечко прокрадываюсь к своей постели, паркет под ногами предательски поскрипывает.

– Вернулась? – сонно спрашивает Леся. – Ну что, признался он тебе?

Испуганно прижимаю руки к груди, ощущая учащённое биение сердца.

– Не понимаю, о чём ты.

Сестра садится на кровати и, потирая щёки, хитро косится на меня.

– Вот и хорошо. А то все мозги уже вынес!

Опускаюсь на кровать, нервно разминаю пальцы. Озвучиваю вопрос, который так и не решилась задать ему:

– Говорят, сосед в армию уходит. Не знаешь когда?

– Ванька-то? – приподнимает брови сестра. – Так завтра.

Испытываю жгучую смесь облегчения и боли. Не проронив больше ни слова, ложусь в кровать и, закрыв глаза, пытаюсь выбросить из головы все мысли. Не о чем волноваться. Нечего стыдиться. Всего лишь одна ночь. Это не считается. Надо забыть этот спонтанный, умопомрачительный, невероятный секс с Иваном, который оказался очень умелым любовником. Но, увы, слишком молодым. Завтра он уедет, а когда вернётся… Надеюсь, к тому времени у первой любви выйдет срок давности.

Раздаётся стук в дверь, в кабинет заглядывает Люда:

– Нина Ивановна, к вам Фёдор Петрович. Есть времечко принять?

Поджимаю губы и смотрю на помощницу весьма красноречиво. Уж кто-кто, а Люда должна знать, есть ли у меня времечко. Сама с утра притащила стопку папок из соседнего кабинета – Дарья Васильевна в больницу загремела с истощением. Прямо с суда и увезли на скорой! Ещё две судьи в отпусках. Рычу сквозь зубы:

– Разумеется, Людочка! Времени у нас с тобой предостаточно, так ведь?

Сдерживаю желание посоветовать в следующий раз включить мозги и сказать прилипчивому депутату, что я на планёрке, ведь Фёдор Петрович в приёмной может услышать. Но вижу по лицу помощницы, что та поняла намёк. Сегодня ей не удастся уйти с работы раньше меня, даже если небо рухнет на землю. А там и до утра недолго, так что ночевать будем вдвоём на кожаном диванчике приёмной…

Помрачневшая Люда исчезает, и в кабинет важным павлином вступает Фёдор Петрович. Бесцеремонно хватает мою руку, прижимает тыльную часть ладони к своим губам, улыбается:

– Счастлив лицезреть самую прекрасную судью нашего города!

Осторожно выуживаю из его холёных наманикюренных пальцев руку и тщательно маскирую раздражённый оскал вежливой улыбкой, киваю на стул:

– Присаживайтесь, пожалуйста. Что вас привело?

Терпеть не могу такие визиты, общение с представителями власти напоминает хождение по канату над пропастью: приходится следить не только за каждым словом, но и за движением тела, даже за мыслями! Фёдор Петрович подмечает любой случайный жест или косой взгляд, психология – его второе высшее образование. Сейчас уже легче, а раньше он из меня жгуты скручивал! После общения с депутатом приходилось менять рубашку под мантией, та промокала насквозь так, словно я марафон пробежала. Но постепенно я научилась общаться и с такими вот скользкими типами.

Сейчас стараюсь придерживаться официальной линии разговора, вежливо отсекая ежеминутные намёки, возвращаю собеседника в рамки деловых отношений. Но Фёдор Петрович не из тех, кто сдаётся.

– Может, обсудим это за ужином? – вкрадчиво спрашивает он и снова накрывает мою ладонь своей. – Или у меня на даче.

– Извините, Фёдор Петрович, – привычно отодвигаюсь я. – Сегодня у меня очень много работы. Вряд ли я найду время для ужина.

– Тогда за завтраком, – не сдаётся депутат и едва заметно подмигивает: – Я пришлю машину, когда скажете.

Мне отчаянно хочется стереть с тщательно выбритого лица белозубую улыбку, желательно ноутбуком, но я лишь вежливо качаю головой:

– Не стоит, Фёдор Петрович. Я вам уже всё объяснила и уверена, что вы легко решите вашу проблему, если последуете моему совету.

– А вы любите раков? – неожиданно спрашивает мужчина.

Моргаю и теряюсь в мыслях. Вот это да! Решил идти ва-банк? Зная этого человека, уверена, что мне сейчас открыто предложили секс. Конечно, у Фёдора Петровича хватило ума заменить одну букву в слове и тут же елейным тоном пояснить:

– Недалеко от моей дачи есть небольшое озеро, я с удовольствием вас… вам раков наловлю.

Ох, чего мне стоило удержать на лице спокойное выражение! А вот взгляд, увы, выдал мои истинные чувства. Судя по удовлетворённой ухмылке, которая затаилась в уголках губ Фёдора Петровича, он очень доволен, что удалось меня вывести из себя. Не знаю, чем бы закончилась дуэль взглядов, если б не помощница.

– Нина Ивановна, – зовёт из-за закрытой двери Люда. – Через пять минут заседание.

Не сдерживаю облегчения и выдыхаю:

– Извините, Фёдор Петрович, у меня на раков жуткая аллергия. Наслаждайтесь сами.

Подхватываю не глядя первые попавшиеся папки и поднимаюсь. Депутат тоже встаёт, и мне очень не нравится его взгляд. Что-то явно задумал. Но главное – разговор закончен. Иду к двери, которую учтиво придерживает Фёдор Петрович. Ощущаю его взгляд на своей пятой точке. Вот же кобель! Мало ему мозги мне трахать, ещё и под мантию хочет залезть. Ну уж нет, пусть своих раков сам… ест!

На заседании размышляю о том, как сильно мешают людям эмоции стать счастливее. Потерпевшая уже который раз не может выдавить ни слова: как начинает рыдать с начала заседания, так и заливает пол до самого вечера. Жаль её чисто по-женски, но раз уж пошла на такой отчаянный шаг, так возьми себя в руки, сожми булки и постарайся выбить из бывшего мужа-жмота деньги хотя бы на обувь для ваших общих детей. Пыталась с ней разговаривать, и Женечка советовала несколько раз прекратить ненужные истерики. Женька отличный адвокат, но, боюсь, тут она проиграет.

Вымотанная и физически, и морально, всё ещё пытаюсь мыслить и, прихлёбывая энную чашку кофе, отписываю одно из ста-пятисот дел.

– Нина Ивановна, – заглядывает Люда. – Вы идёте?

– Нет, – отвечаю, не поднимая головы. – А ты иди. Василий наверняка уже от голода подвывает…

Простила помощницу уже давно, да и кто устоит против такого танка, как Фёдор Петрович? Усмехаюсь: разве что я. Вообще-то, подруги меня не понимают: депутат достаточно молод и очень хорош собой. А такие мелочи, как жена и дети, в наше время никого не останавливают. Мне ли об этом не знать? Сжимаю челюсти, нет уж. Мужчина напоминает мне удава: блестящее тело, медленные и неумолимые движения. Меня передёргивает, откладываю ручку и тру ноющие веки. Зеваю и смотрю на часы. Почти час, мама будет беспокоиться. Конечно, можно было взять дела домой, но я нарочно тяну время, чтобы у стоянки меня не поджидала машина депутата. Проходили уже. Вскидываю руку и смотрю на часы: можно собираться.

Пока выключается компьютер, закрываю ноутбук и перекладываю незаконченные дела в пакет. Коридор встречает оглушающей тишиной, лишь стук моих каблуков множит эхо. Выключаю свет и, улыбнувшись охраннику Паше, выхожу в холод вечера. Иду к стоянке и, окинув взглядом пустынный двор, замираю в недоумении: где моя машина?!

Возвращаться влом, набираю сотовый охранника.

– Паша, а где моя малышка?

– Так в ремонт забрали, Нина Ивановна, – удивлённо отвечает Павел. – Вы же сами ключи работнику сервиса отдали! Он расписался. Вызвать вам такси?

– Сама справлюсь, – уловив в голосе охранника насмешливые нотки, раздражённо отвечаю я и отключаюсь. – Твои ж раки!

Конечно, не тайна, чьих рук неожиданный ремонт моей крошки. Машина на ходу, служит безотказно, у меня и в мыслях не было отдавать её в ремонт, да и ключи при мне. Ох, устрою я головомойку нашей охране. Зевнув, решаю: завтра. Набираю номер такси и, прижимая трубку к уху, выслушиваю номер своей очереди на ответ оператора, как вдруг меня пихает прохожий, и телефон выпадает из руки. Раздаётся треск, я приседаю и со злостью смотрю на разбитый экран.

– У вас глаза на затылке, что ли? – спрашиваю зло у неуклюжего мужчины.

– Простите, я вас не заметил, – явно лжёт тот.

И тут слышу знакомый голос:

– Нина Ивановна? Неужели это вы?

Я, не оборачиваясь, на миг кривлюсь: не удалось дождаться снятия осады. Фёдору Петровичу делать, что ли, нечего? Или раков так приспичило, что шлюхи кончились?

– Дима, что ты натворил? – укоряет депутат.

– Простите, Фёдор Петрович, я случайно.

– Телефон сломан? – с елейной улыбкой уточняет депутат и оглядывается на пустую стоянку: – А машина ваша где? Не в ремонте, случайно? – Я изо всех сил сдерживаюсь, когда Фёдор Петрович мягко кладёт горячую ладонь на моё плечо. – Я вас подвезу до дома! Как же хорошо, что у меня дела в этом районе. Вы, Нина Ивановна, слишком красивы, чтобы ходить одной по ночам.

Я бросаю взгляд на закрытую дверь: охранник точно видит, что происходит, но судя по всему, помощи от Павла ждать не стоит. Струсил ли он или же в сговоре с этими? Неважно. Как всегда, рассчитывать я могу лишь на себя. Отвечаю холодно:

– Лучше вызовите мне такси. Мой телефон сломан.

– Ваш телефон! – виновато восклицает Фёдор Петрович, увлекая меня к машине. – Я вам компенсирую его стоимость, и ещё подарю! – расщедрившись, восклицает он: – Два!

– Такси, Фёдор Петрович, – понижаю тон ещё на пару градусов.

Что толку, если я попытаюсь сопротивляться или кричать? Ночь, вокруг никого, передо мной два здоровых мужика, каждый из которых в два раза больше меня. Мой единственный шанс – держать себя в руках. Если скачусь в истерику, этот змей получит желаемое. Пока Фёдор Петрович меня ещё немного уважает (насколько это возможно с его стороны по отношению к женщинам), и за это изо всех сил нужно держаться.

– На улице холодно, Нина Ивановна, – тянет он меня к авто, – подождите в машине. Дима, вызови такси.

Позволяю усадить себя в автомобиль, смотрю спокойно на улыбающегося депутата, хоть в груди сердце так и колотится от предчувствия надвигающейся беды. Дима снаружи отдаляется на несколько шагов и прижимает сотовый к уху. Звонит ли водитель в службу такси или притворяется? Что последует дальше? Смотрю на депутата. Тот вздыхает:

– Может, вы всё же желаете раков?

– Я уже ответила, Фёдор Петрович, что у меня на них аллергия, – ровным тоном напоминаю я, а по спине словно лава течёт. Решаю сдать блокпост, чтобы не проиграть войну: – Может, завтра в обед выпьем кофе? Рядом с судом есть приятное кафе…

– Боюсь, мне мало одного кофе в обед, – парирует депутат.

– Я угощу вас двойной порцией, – беспокойно посматривая на отвернувшегося от машины водителя, тише отвечаю я.

– Мне нравится, – слегка хрипло откликается Фёдор Петрович, – двойное…

Скриплю зубами: вот же кобель! И как мне быть? Не похоже, что он собирается отпустить меня, но и не увёз сразу. Что же ему нужно? И тут до меня доходит, что означал очень тихий звук, который раздался, когда депутат сел в машину.

Спокойно, не делая резких движений, протягиваю руку и, положив ладонь на замок двери, незаметно нажимаю кнопку. Дверь не открывается. Точно: заблокировано. По пищеводу струится лёд, дыхание учащается, в голове проносятся панические мысли. Оборачиваюсь и, отметив влажный блеск глаз депутата, с улыбкой уточняю:

– Как себя чувствует Светлана? На каком она сроке? Семь месяцев, я права? Уже в декрете?

Фёдор облизывает губы, слегка кривится: ему явно не нравится сейчас вспоминать о беременной вторым ребёнком жене. Он наслаждается загнанной добычей и предвкушает долгожданный десерт.

Затем, явно выбросив из головы мысли о жене, депутат кладёт руку на спинку моего сидения и облизывает губы. Я понимаю, что план провалился, и тут же нажимаю на другую мозоль:

– Кстати, я подумала о вашем деле. – Слежу за реакцией мужчины. – Мне кажется, я не все варианты вам рассказала. Есть нюансы из моей личной практики, которые будут вам полезны. Если вам любопытно, конечно.

Его лицо на мгновение искажается в сомнении, в глазах появляется блеск заинтересованности. Всё же я привлекаю депутата прежде всего в деловом качестве, просто он привык брать всё, что плохо лежит. А я лежу плохо, совсем не желаю принимать горизонтальное положение. Понимаю, что сдайся я, как все, всего один раз, – тут же перестану быть целью, но не могу я переступить через себя.

– Потом, – выдыхает Фёдор и, положив руку мне на плечо, притягивает к себе.

Понимаю, что полностью проиграла, когда он наваливается на меня, слюнявит лицо, задирает юбку. Всё, кончилось время «ухаживания». Словно человека подменили: щёлкнул невидимый тумблер и сдержанный бизнесмен превратился в похотливое животное.

Но и я не стану терпеть. Яростно отпихиваю мужчину коленями, но он рывком разводит их в стороны, так что юбка трещит по швам, кусаю жадные губы, пытаюсь разодрать ногтями лицо…

– Да, – выдыхает он жарко, – сопротивляйся! Не то что все эти резиновые дуры! Нина, как же я тебя хочу отыметь во все дыры! Да так, чтобы яйца неделю болели…

Отчаянно ненавижу его в этот момент, так и хочется содрать ему сальную улыбку вместе с кожей. Зря, что ли, выкладываю по два косаря на маникюр? Да что же я такая слабая? Завтра же начинаю ходить в спортзал, если наступит это завтра. Но не станет же Фёдор меня закапывать после жаркого секса в машине с затемнёнными стёклами? Неприкосновенная рожа!

Мужчина с рычанием заламывает мне руки за спину и зубами рвёт рубашку на груди, впивается в сосок. Не сдерживаю стон боли. Вот же сволочь! В промежность тычет своим членом, даже презерватив не думает надевать, гад!

– Жаль, что ты не в мантии, – шепчет, – но мы это ещё исправим!

Ярость застилает глаза: ему ещё и ролевые игры подавай? Хочет и дальше меня иметь… как он там выразился? Во все дыры! Сейчас я ему дыр наделаю! Извернулась и вцепилась зубами в шею насильника. Губам стало горячо, на языке ощутила привкус железа. Фёдор кричит от боли, толкает. Кажется, я откусила от мужика кусок… Сплёвываю и тут же получаю по лицу.

– Ах ты, сука! – кричит. – Ну ты получишь… – Распахивает дверцу: – Димыч! А ну сюда! Ща трахнем эту недотрогу так, что кони двинет.

Пытаюсь вырваться, пока дверь открыта, но мужчина снова бьёт меня. Подвывая, сползаю между сидениями, и тут до меня доходит: а как он дверь открыл? Значит, уже не заблокированы? Пытаюсь отпереть вторую дверь, та поддаётся. А депутат орёт:

– Где ты, твою мать, застрял? Сказал, быстро сюда!

Вижу тень рядом с депутатом и вываливаюсь из машины. Обдирая колени об асфальт, ползу в сторону. Слышу крик, треск, стон… Натыкаюсь взглядом на лежащее тело. Водитель? А кто же там? Страх ещё сильнее сжимает сердце, которое, казалось, забыло, как биться. Кричу, когда ощущаю чьи-то руки на плечах. И вдруг слышу:

– Тише, Нина. Это я!

Кто «я»? Оборачиваюсь и, наткнувшись взглядом на полускрытое глубоким капюшоном бородатое лицо, судорожно втягиваю воздух. Кто это? Хочу вырваться, убежать, но ватные, будто во сне, ноги не слушаются. Руки дрожат и тоже не держат. По щекам катятся слёзы. Незнакомец обнимает меня, прижимает к себе:

– Нина, милая, да как же ты всё время влипаешь в такие ситуации? Сердце разрывается!

Я смаргиваю слёзы и, оттягивая ткань капюшона, всматриваюсь в знакомые глаза:

– Ваня?!

– Это я, – шепчет, целуя, – я, любимая. Всё в порядке, всё хорошо.

Беру себя в руки, отодвигаюсь:

– Стой. Есть сотовый? Надо полицию вызвать. – Скриплю зубами: – Срать, что депутат, я не отступлю, пока его в тюрьму не посадят. Сволочь! Думала, что не осмелится, а он… Да если не за попытку изнасилования, я такие факты обнародую, что он вовек не отмоется! Да я…

– Тише, тише, – прижимает меня Ваня. – Он никогда не причинит тебе вреда.

Спина холодеет, обрываю себя на полуслове.

– Что? – Взгляд парня мне не нравится, я пытаюсь высвободиться и встать: – Что ты натворил, Ваня? Что сделал?

Хочу вернуться, проверить, как там Фёдор Петрович, но Ваня не отпускает. Смотрит в сторону и глухо говорит:

– Не стоит тебе на это смотреть.

Понимание беды накрывает колючим одеялом безразличия так, что шумит в ушах, а перед глазами всё плывёт. Последнее, что помню – как повалилась на руки Вани.

Открываю глаза и смотрю на белый потолок, перевожу взгляд на осунувшееся лицо матери. Она спит, сидя на стуле, и, покачиваясь, вздрагивает во сне. Сердце моё болезненно сжимается, касаюсь сморщенной кисти:

– Мама…

Она распахивает глаза и впивается в мою ладонь:

– Ниночка, как ты? – Не дожидаясь ответа, качает головой: – Как ты нас напугала! Разве можно так себя загонять? А я говорила, что нужно вовремя с работы уходить, высыпаться, питаться нормально.

– Мам, – перебиваю. – Что случилось? Почему я здесь?

– А ты не помнишь? – поднимает она брови и вздыхает: – Ты в обморок упала, когда домой возвращалась. Так напугала! Прямо у подъезда нашли. Хорошо, сосед ночью покурить вышел. Скорую вызвали. Не просыпалась пять часов. Я уж молилась, молилась.

Открывается дверь, заходит медсестра. Ставит поднос на тумбочку, звенит чем-то, пахнет лекарствами, через приоткрытую дверь из коридора доносятся звуки включённого телевизора.

«До сих пор ничего не известно о местонахождении депутата Мершикова. Напоминаем, что сгоревший автомобиль Фёдора Петровича обнаружен сегодня утром на территории закрытого завода по производству хлора. Громкое дело об отравлении хлором…»

– Привет! – входит Леська. – Как ты, трудоголичка, ветром унесённая?

Дверь за медсестрой закрывается, отсекая звук, а я всё смотрю в сторону выхода. И в памяти возникает похотливая ухмылка депутата, его скользкие змеиные руки на моих бёдрах, неподвижное тело его водителя и глаза Вани на бородатом лице. Мершиков исчез, а его машина сгорела?!

Кожа на затылке стягивается от ужаса. Перевожу взгляд на сестру и спрашиваю:

– Ваня, сосед наш, из армии когда должен вернуться?

– А что? – Схватив яблоко из пакета матери, Леся присаживается на кровать. Подмигивает: – Соскучилась? – Поднимает глаза к потолку и, жуя, загибает пальцы. Отвечает: – Ну, через месяц примерно. Надо у тёти Тани спросить. Та календарик ведёт. – Снова мне подмигивает: – Я думала, что ты тоже!

– У меня телефон разбился, – взволнованно отвожу взгляд. – Не звонили из полиции?

– Люда звонила, – тут же принялась отчитываться мама. – Обещала приехать в обед. Ещё Николай Кондратьевич, это ваш…

– Начальник охраны, – перебиваю, ощущая кислый вкус страха. – Что он сказал?

– Спрашивал, когда ты ушла, – смотрит на меня мама. – Что-то у них там с обзорными камерами не так. Извини, я в этом ничего не понимаю. Хочешь, я тебе телефон дам, сама спросишь?

– Все звонки после процедур, – подаёт голос медсестра. Глянув на часы, добавляет: – Время посещения вышло.

Мама целует, Леська машет и выходит из палаты. Невольно прислушиваюсь, но телевизор либо выключили, либо уменьшили звук. Кричу запоздало:

– Телефон оставьте!

Повинуясь медсестре, откидываюсь на спину, подставляю руку. Она протирает мою кожу мягким тампоном, ощущаю резкий запах спирта, морщусь от укола. Настроив капельницу, девушка перекладывает оставленный Лесей телефон на кровать. Говорит:

– Рукой не шевелите.

Киваю и, подхватив телефон, включаю интернет. Новости изобилуют фотографиями закрытого завода и покорёженного чёрного остова автомобиля. Трупов не найдено, следов тоже. Судя по экспертизе, пожар был примерно в три часа ночи. Отключаю ленту и набираю рабочий телефон.

– Люда, это я.

Выслушиваю стенания помощницы о том, как всё плохо, минут пять. Пусть выговорится, ведь дела на работе действительно в плачевном состоянии. Работать некому, дел по горло, но сейчас меня это волнует меньше всего. Прерываю:

– Что там с камерами? Коля маме моей звонил, она ничего не поняла. Да, у меня телефон разбился. Угу, на этот.

Выслушиваю доклад о том, что все ночные записи с камер (как внешних, так и внутренних) таинственно исчезли, и в душе неприятно скребётся червячок сомнений. С одной стороны, Мершиков легко провернёт подобное, чтобы его не обвинили в попытке изнасилования. С другой – он вряд ли стал бы уничтожать все записи. Хватило бы убрать одну, если не хотел, чтобы в интернет попала запись, как я полураздетая вываливаюсь из его машины, да заткнуть Паше рот. Это тоже нетрудно сделать, учитывая, что охранник даже не почесался выйти мне помочь. Хотя совершенно точно знал, что происходит.

По-человечески я его понимаю: жена-дети, ипотека, но… Вздрогнув, перебиваю монолог помощницы:

– А что говорит Павел? Он же ночью дежурил.

– А у него инсульт, – грустно сообщает Люда. – В больнице, вроде даже в той же, что и вы.

– Интересно, – бормочу растерянно я. – Перезвоню.

Что-то совсем странно. Да, Мершиков, когда у него от члена кровь отлила, мог понять, что зашёл слишком далеко, уничтожить записи и сжечь автомобиль, чтобы не нашли следы крови, а себе организовать железное алиби. Может, Павел не такой уж и гнилой, раз его Кондратий хватил от того, что охранник увидел? И позвонить в милицию боялся (и правильно боялся, у Мершикова там все свои), и пережить не смог.

Смотрю на телефон и кусаю губы: не было же Вани. Не могло быть! Ему ещё месяц служить. А парень мне попросту примерещился из-за того кошмара, в который я, надеясь на остатки благоразумия Фёдора, добровольно втянулась. Скорее всего, мне помог какой-нибудь бородатый и голубоглазый прохожий, а я приняла его за Ваню.

Может, сработала ассоциативная память, ведь Ваня спас меня почти год назад от изнасилования малолетками. У меня в тот момент всё расплывалось перед глазами от боли. Этот гад бил меня! Причём грамотно бил, на лице ушибов не заметно. Возможно, сотрясение мозга и галлюцинации. В состоянии аффекта мне ещё не то могло примерещиться. Надо попросить доктора об МРТ, пока в больнице. Когда ещё будет время? И всё же…

Вздыхая, набираю на смартфоне сестры знакомые с детства цифры. Тётя Таня как купила себе сотовый телефон, так никогда не меняла номер.

– Добрый день, тёть Тань, – громко говорю я. Из трубки раздаётся такой гвалт, что даже я едва не глохну. Неудивительно, что нянечка детдома Татьяна глуховата. – Не отвлекаю? Ваня когда возвращается? Точно? А его не могли перевести в другую часть? Понятно… Спасибо! Как вернётся, мама обещала торт испечь! Да, всего хорошего!

Отключаюсь и задумчиво постукиваю прохладным телефоном себя по губам. Ваня не из тех, кто сбежит, это точно был не он! А депутат… Кривлюсь с отвращением: вот же сволочь! Позвал водителя, тот открыл блокировку, и мне удалось сбежать. А прохожий спугнул насильников. Возможно, добрый бородач помог мне добраться до дома. Почему добрый? Ноутбук был при мне, и папки с делами тоже. Не Фёдор же меня милостиво подвёз, раз трахнуть не удалось? Гад!

Надо с Женькой посоветоваться, как бы побольнее отомстить. Посадить его не посадишь, кому как не мне знать об этом. Ах, как жалею сейчас, что оказывала помощь советами! Этот болтун ещё так всё вывернет, что это я его соблазняла. Свидетелей купит, факты подтасует. Вылечу с работы! С последними-то веяниями запросто.

Если только воспользоваться тем, что я знаю о нём. Хотя бы старая история отравления хлором. Завод, конечно, принадлежал не Мершикову, а был зарегистрирован на его жену. Фёдор очень осторожен! Но в том деле до сих пор много белых пятен. СМИ тогда заткнули, полиция быстренько закруглила дело, да и ко мне Фёдор едва ли не каждый день на поклон ходил.

Мозг работает, нервы успокаиваются. Закрываю глаза и размышляю: так легче жить. Больше думать, меньше чувствовать. Дело проходит перед глазами, я не замечаю, как меня одолевает сон. И уже на грани яви у меня вдруг появляется понимание, что никто ничего не сказал про изодранную одежду. А ведь мой костюм превратился в лохмотья! Пробую открыть глаза, но веки тяжёлые, будто налиты свинцом. Сдаюсь и проваливаюсь темноту.

Выхожу из больничной палаты, поправляю сумочку на плече, закрываю дверь. По светлому коридору ко мне неторопливо направляется врач.

– Ни-и-ина-а-а! – растягивая слоги, восклицает он. – Ты что же, решила сбежать не попрощавшись? Разве у нас было так плохо?

– Что вы, Симон Лазаревич, – улыбаюсь с искренней симпатией, – за эти три дня я так отдохнула и выспалась, будто на самый модный курорт съездила! Буду рекомендовать ваше отделение как отличное место для восстановления сил. Недалеко и очень экономично.

– То есть мне ждать косяка исхудавших судей с признаками крайнего истощения? – усмехается Симон.

Пожимаю ему руку: такой хороший дядька! Отличный специалист и невероятно душевный человек! Как мало людей, которые не скатились в банальный цинизм из-за профессии. Задумываюсь, а я к какому типу принадлежу? Сумела ли я, каждый день сталкиваясь с людской болью, сохранить открытое сердце и незамутнённый разум? Неожиданно для себя интересуюсь:

– А где неврологическое отделение? У меня сотрудник там лежит. Хочу проведать.

– Как зовут вашего сотрудника? – услужливо спрашивает Симон Лазаревич.

Достаёт телефон, уточняет у знакомых номер палаты и вот уже ведёт меня сам по пахнущему хлоркой коридору. Слушаю ворчание врача, который не перестаёт сетовать на то, как я себя не люблю. Пожимаю плечами в ответ: работа. А про отморозка, по милости которого я попала в больницу, конечно же, молчу. Умный гад, синяков видимых не оставляет, даже бьёт так, чтобы не привлекли. Хорошо, что сотрясения нет…

И всё же, что тогда случилось? Как узнать правду? Понимаю, что именно поэтому иду к Павлу, а не потому, что беспокоюсь за здоровье охранника. Ведь записи с камер исчезли, и Павел единственный, кроме пропавшего депутата, который может рассказать правду. Ощутив лёгкий укол совести, обращаюсь к доктору:

– Симон Лазаревич, как состояние моего сотрудника?

– Так себе, – косится врач и усмехается. – Хорошо, что вообще выжил! Это как нужно ненавидеть жизнь, чтобы при сахарном диабете запить укол водкой?

– Что? – замираю я, по спине ползёт противный холод от понимания: – Укол?

Впрочем, что удивляться? У меня на дню бывает по три дела о наркотиках, но чтобы Паша… Зажмуриваюсь. Гадство! Какой из него свидетель? А я? Как я не разглядела признаки? Скриплю зубами: да не было их! Павел либо очень осторожен, либо недавно начал употреблять. Усмехаюсь: осторожен? При сахарном диабете уколоться и напиться? Тут попахивает безумием. Либо пахнет ещё хуже. Затылок стягивает льдом при мысли, что, возможно, кто-то заметал следы.

Мотаю головой: нет-нет! Фёдор Петрович – хитрый змей, наверняка он залёг на дно в страхе, что я отвечу на его подлость. И вообще! Нет трупа – нет убийства. И Ваня тут совершенно ни при чём, он примерещился мне от ужаса. Но сердце предательски замирает, в голове возникают версии одна ужаснее другой, и что самое жуткое – всё подтверждается фактами.

– Нина, – уже в который раз зовёт меня доктор, трогает за плечо. – Тебе нехорошо? – Кривится и качает головой: – А я говорил, что ещё недельку надо полежать! Не убежит от тебя работа! Давай продолжим курс…

– Извините, – с вежливой улыбкой перебиваю я. – Задумалась о своих проблемах и выпала из реальности. Далеко ещё идти?

– Перешеек и подняться на этаж, – машет Симон Лазаревич. И уточняет: – Ты точно в порядке? Побледнела. Дай руку.

Проверяет пульс и хмурится. Поясняю:

– Вспомнила, что одно архисложное дело не передала другому судье. Придётся отвечать за это, переживаю.

– Надо выписать тебе успокоительное, – бурчит врач и качает головой: – Девочка, ты совсем себя не бережёшь!

Снова улыбаюсь и тяну его дальше, расспрашиваю о сахарном диабете. Симон Лазаревич кивает на другого доктора:

– Это к нему, Нина. – Смотрит на меня: – Ты в порядке? Если почувствуешь головокружение, сразу ко мне! Звони в любое время.

– Спасибо, Симон Лазаревич, – благодарю искренне. – Я расскажу маме, как вы заботливо ко мне отнеслись.

Щёки врача слегка краснеют, взгляд смягчается. Они с мамой с детства дружны, и, подозреваю, что скромный врач был когда-то в неё влюблён.

– Артур Васильевич, – зовёт знакомого. – Это Нина Ивановна, я вам говорил.

– Помню, конечно, – отрывисто отвечает тот и сухо кивает: – Идите за мной.

Прощаюсь с доктором и спешу за суетливым Артуром, от которого так и веет вечной занятостью. Посматриваю на ещё молодого, но уже измученного жизнью мужчину: видимо, со стороны я выгляжу так же. Совершенно отличается от благодушного и обстоятельного знакомого моей мамы. Симон Лазаревич в свои пятьдесят выглядит гораздо лучше. Вздыхаю: надо прислушаться к советам врача, пока не загнала себя вот так же.

Артур Васильевич распахивает дверь палаты, смотрит на неподвижно лежащего мужчину и быстро рассказывает о состоянии больного. Извиняется и скрывается прежде, чем успеваю поблагодарить. Захожу в тихую палату, закрываю дверь. Вторая койка пуста, в приоткрытое окно врываются звуки с улицы, пахнет цветами. Сладко-горьковатый аромат витает в воздухе, но букета нигде не видно. Может, духи? Дорогие, нехимические. К Паше приходила гостья?

Смотрю на охранника и говорю:

– Я знаю, что ты не спишь. А ты знаешь, зачем я пришла.

Паша открывает глаза и едва заметно морщится. Он всегда так кривится, когда лжёт. Но сейчас дело гораздо серьёзнее, чем привычные опоздания Люды.

Звонок вырывает меня из задумчивости. Прощаюсь с Пашей и выхожу из палаты, отвечаю:

– Да, Лесь.

– Где ты? Я тебя битых полчаса жду! – возмущается та. – Если передумала, так и скажи! Мама только рада будет, а мне, знаешь ли, есть чем заняться.

– Уже иду, – обрываю сестру.

Оборачиваюсь на дверь палаты и разочарованно вздыхаю. Лучше бы доктор не результаты анализов рассказал, а то, что Паша практически говорить не может. Из его «ы-ы» я толком ничего не поняла. Но взгляд охранника мне не понравился совершенно: так смотрит загнанный зверь – с яростью и ужасом. Сомнения ещё сильнее терзают душу, мысли всё время возвращаются к событиям страшного вечера.

Пока вспоминаю всё до мельчайших подробностей, спускаюсь в приёмное отделение, выхожу на улицу и открываю водительскую дверь моей малышки. Леся смотрит на меня слегка обиженно и возмущённо.

– Ну щас!

И кивает на сидение рядом с собой. Хмыкаю: сестра наконец получила возможность водить и отпускать её не собирается. Спорить нет ни сил, ни желания, сажусь рядом с сестрой, но машина не трогается с места. Леська всё ещё выжидающе смотрит на меня, я хмурюсь:

– Что?

– Рассказывай! – требует сестра. – Когда вот так губы поджимала, случалось нечто до чёртиков противное.

– Всё прекрасно, Олеся.

Откидываюсь на спинку сидения и смотрю вперёд. Читаю на заборе огромную надпись: «Машины не ставить». Леська дёргает меня за волосы, кричу:

– Ай! Что с тобой?

– Это с тобой что? – едва не подпрыгивает крайне взволнованная сестра. – В последний раз, когда ты сказала: «Всё прекрасно, Олеся», оказалось, что у папы инфаркт! И пока я в благом неведении веселилась на студенческой вечеринке, вы с мамой ночевали в больнице, а отец пытался выжить! Не смей меня так никогда называть! Ненавижу это имя.

– Леся, – морщусь я и киваю на надпись. – Тут нельзя стоять, поехали.

– Я тут уже полчаса торчу, – заявляет сестра, – и ничего. Говори, что произошло. И не считай меня полной дурой! У тебя коленки в кровь изодраны, хотя по версии соседа упала ты в траву. Но больше всего мне понравилось, что перед этим ты аккуратно сложила ноутбук и папки с делами на лавочку! Я, конечно, при маме не стала Шерлока изображать, но…

Она выразительно смотрит на меня.

– Хорошо, – сдаюсь и киваю: – Трогай. Расскажу по дороге.

Пока говорю, Леся молчит и, сжимая губы добела, не отрывает напряжённого взгляда от дороги. Я замолкаю и жду вопросов. Естественно, они будут. Леся встревожена, напугана, но, как всегда в критических ситуациях, моя маленькая сестрёнка держится так, что позавидует и железная леди. Поэтому мне не страшно пускать её за руль, как она думает, просто я ревную свою крошку. И к тому же Леся не знает, что деньги, которые я давно откладываю якобы себе на отпуск, пойдут на первый взнос за автомобиль мечты моей сестры. Как раз к её дню рождения.

Нас подрезает крутая иномарка с затемнёнными стёклами, но Леся молча и аккуратно уводит машину от столкновения (на лице сестры и мускул не дрогнул), включает поворотник и косится на меня. Слышу единственное слово:

– Сотрясение?

– Нет, – отвечаю и улыбаюсь, когда сестра сбавляет скорость до положенной. – Я прошла полное обследование. Со мной всё в порядке, можешь проверить медкарту.

– Сдалась мне твоя медкарта, – недовольно морщится Леся и бурчит едва слышно: – Я бы с большим удовольствием прочла некролог этого гада.

Сердце моё ёкает.

– Не говори так!

– А что? – хищно улыбается сестра. – Представь, что так вот всё сошлось. Когда водила отвернулся, на депутата напал родственник одного из погибших от отравления хлором. Пока ты лежала в обмороке, тихонько пришил обоих, спрятал тела, а машину сжёг на территории завода. Пламя возмездия! И трупов нет – никто не докажет, что это убийство, и за родственника отомстил! Записи стёрты, а свидетель после укольчика выжил по чистой случайности. Возможно, только потому, что говорить не может.

– Угу, – бурчу я недовольно (сестра только что рассказала одну из продуманных мной версий), – а преступник вежливо отвёз второго свидетеля домой и заботливо уложил на травку. – Покачала головой. – Не сходится, Лесь. Слишком много нужно было знать преступнику: и про камеры, и про болезнь охранника. Чересчур изощрённая месть. И, даже если это было так, проще свалить всё на меня, а не спасать. Мол, депутат напал, попытался изнасиловать, и я его случайно ножиком, который бы обнаружили рядом с моим телом и отпечатками на рукояти.

– Случайно ножиком? – зло ухмыляется сестра. Сворачивая в наш двор, подмигивает: – Четыре раза.

– Леся, – резко обрываю её. – Убийство не повод для шутки. Да и нет его, раз нет трупа. Мершиков мог залечь на дно, чтобы переждать и посмотреть, что я предприму. Скорее всего, так оно и есть, это в его стиле. Всё просто: прохожий спугнул насильника. Этот добрый человек посмотрел мои документы и отвёз домой. Павел подсел на иглу и под кайфом что-то сделал с записями. – Киваю уверенно: – Да, всё так и было.

– Это ты себя так убеждаешь? – заглушив машину, с интересом смотрит на меня сестра. – Не проще ли проверить?

Поджимаю губы и жду продолжения: хитрая улыбка сестры нервирует. Леська тянет меня за руку и показывает на один из балконов:

– Митюгова Даша с третьего едва скальпа не лишилась, когда мать застукала её с сигаретой, помнишь?

– Это незабываемо, – хмыкаю невесело.

Миловидная брюнетка с пышным бюстом и кукольными глазами рыдала на весь двор и клялась матери, что больше не посмотрит на сигарету. Но Руслану Дмитриевну это не успокоило, женщина сторожила дочь денно и нощно.

– Неужели?.. – заметив прикрученный к перилам тёмный прямоугольник, вздрагиваю я.

Леся кивает моей догадке:

– Даша тоже в курсе, так что план тёти Руси провальный, но нам-то это на руку! Посмотрим запись и узнаем, кто тот добрый самаритянин.

Целую маму, обнимаю отца: они так переживали за меня! Папа совсем бледный, надо бы его в санаторий отправить. Посматриваю на сестру: кажется, подарок на день рождения будет не такой шикарный, как бы хотелось. Мама, чтобы не напоминать мне о неприятном происшествии, переключается на сестру. Леське достаётся за рискованный с точки зрения мамы шаг. Родители переживают, что она теперь живёт отдельно. Вздыхаю и иду на кухню.

– Всё нормально, – говорит Леся в ответ на мамины причитания. – Мне не десять лет. Соседка адекватная, район спальный, институт рядом. Ты хочешь, чтобы ради твоих пирогов я вернулась, снова ютилась в одной комнатке со старой девой и тратила по три часа на дорогу?

– Это кого ты тут старой девой назвала? – беззлобно тяну её за нос.

Сестра охает, смеётся, высвобождает нос. Мама качает головой и, не переставая ворчать, уходит к отцу. Леся тут же стирает улыбку с лица и, посматривая на дверь, садится рядом. Отодвигая горячую чашку, включает смартфон.

– Скинула сразу, чтобы не возиться, – объясняет она.

Включает видео, хмыкает нетерпеливо, перематывает. На небольшом экране мелькают люди, жизнь района не останавливается ни на минуту. И вот сестра тормозит ролик, поворачивает ко мне и возбуждённо говорит:

– Смотри! А вот и твой спаситель несёт тебя на руках.

Вижу, но толку от этого мало. Стройный мужчина выше меня, одет в джинсы и толстовку, лицо скрыто капюшоном.

– Машины не видно, – хмыкает Леся. – Неужели этот супермен нёс тебя от самого суда?

– Вряд ли, – бормочу и, замечая короткий взгляд мужчины исподлобья, подаюсь вперёд: – А ну отмотай назад!

Леся отматывает, нахожу момент, когда спаситель поднял голову, приближаю…

– Тень от дерева, – разочарованно выдыхает Леся.

Я же едва сдерживаю дрожь: на мне другие вещи! Этот человек меня переодел? И где одежду ночью достал? А размер как понял? Ваня точно знает. Может, это он? О догадке Леське не говорю: одна мысль, что меня кто-то переодевал, холодит затылок. Хорошо, что сестра не знает, в чём я была, а мама не видела меня утром.

Так Ваня это или нет? Я не узнаю лица, на улице слишком темно, а от фонарей больше тени, чем света, но что-то знакомое было в том, как он поднял голову. Мы просматриваем запись до конца. Опустив меня на траву, спаситель удаляется, чтобы вернуться и положить на скамейку мои вещи, затем стучит в окно первого этажа. И в другое. И в третье.

– Какой настойчивый, – хмыкает Леся и задумчиво тянет: – Всё же машина где-то рядом. Не понимаю. Зачем останавливать её так далеко, когда можно было подъехать к самому подъезду и высадить тебя, не занимаясь физкультурой?

– Он точно знал про камеру, – вглядываясь в изображение, шепчу я. – До того как привёз меня.

– Это не Ваня, – мотает головой Леся. – Точно не он!

– Ваня?

При звуке маминого голоса мы с сестрой вздрагиваем и разворачиваемся. Мама хитро улыбается:

– Что? Выглядите точно так же, как лет десять назад, когда оприходовали без спроса две банки вишнёвого варенья!

Леся смеётся, я утыкаюсь в чашку с чаем. Не могу успокоиться, внутри всё так и пылает. Может, стоит поговорить с тётей Таней? Если человек на видео Иван и он знал про камеру, значит, скрывается парень вовсе не от меня. Но от кого тогда? Давлюсь чаем и откашливаюсь. Мотаю головой в ответ на заботливые восклицания сестры и матери.

– Ничего, всё в порядке.

Нет, не в порядке. Я только что думала, что случившееся, возможно, дело рук Ивана. Нет, это безумие какое-то! Если я сейчас же не поговорю с мамой парня, то просто свихнусь! Выхватываю Леськин смартфон и, не обращая внимания на её возмущённый возглас, выбегаю из кухни. Если я правильно рассчитала рабочий график соседки, она должна быть дома. Жму на звонок.

– Нина, – устало улыбается тётя Таня с порога. – Что такое?

Ощущаю лёгкий укол совести при виде распахнутого халата, из-под которого выглядывает кружевная ночнушка. Растрёпанные волосы и слегка опухшие глаза: мама Вани спала.

– Извините, но мне необходимо с вами поговорить.

– Заходи, – распахивает она дверь.

Вступаю на порог и словно на миг погружаюсь в ночь, которую хранила в своём сердце. Окутывает смесь стыда и лёгкого возбуждения. У меня было не так много мужчин, чтобы судить, но… Ваня действительно умелый любовник. За этот год я пыталась встречаться с мужчиной, который давно за мной ухаживал, но даже его поцелуй был слабым отражением луны на воде по сравнению с моим юным поклонником. И сейчас, погрузившись в знакомый с детства запах Ваниной квартиры, я осознаю, настолько сильно скучала по парню.

Мотаю головой: Нина, соберись! Ты взрослая женщина… Попавшая в беду взрослая женщина. Чтобы прикинуть, с чем придётся столкнуться, нужно понять, что в действительности произошло.

– А Ваня где служит? – задаю вопрос.

Выслушивая обстоятельный ответ тёти Тани, рассматриваю многочисленные фотографии на полочках книжного шкафа. Фото недовольного карапуза с пластмассовым автоматом в руке умиляет. На следующем серьёзный Ваня сидит за партой: спина прямая, руки сложены. Помню его таким, ведь мне приходилось помогать мальчишке с уроками. Меня это страшно раздражало. Тоска вновь кольнула сердце. Разворачиваюсь и уточняю:

– Алтайский край? – Хмурюсь. Чтобы вытравить из сердца привязанность к парню на десять лет меня младше, я запрещала себе даже думать о нём. Теперь же, узнав, как далеко он служит, немного расстроилась: – Надо же, ракетные войска… Леся говорит, ему остался месяц?

– Да, – кивает соседка. Посматривает на меня с тревогой. – А что случилось, Ниночка?

– У нас будет вакансия, – на ходу импровизирую я. – Вот хотела Ване предложить поучаствовать в конкурсе на место. Но, боюсь, что он не успеет вовремя подать заявку.

– Может, можно по интернету? – робко улыбается соседка. – Мы с Ваней переписываемся. Жаль, служащим в их части категорически запрещено звонить по телефону.

– Только электронную почту разрешают? – настороженно уточняю я. Кусаю губу и прошу: – Запишите, пожалуйста, его мейл. Я свяжусь с Ваней и предложу отправить заявку.

Благодарю и иду к выходу. На пороге замираю на мгновение, но прощаюсь. Сжимаю пальцами сотовый, но всё же не решаюсь показать запись. Тётя Таня не нервничала, говорила открыто, непритворно недоумевала. Казалось, она искренне полагает, что Ваня сейчас очень далеко. Всё бы ничего, но почему тогда на полке для обуви стоят начищенные до блеска армейские ботинки? Мужские…

Возвращаюсь к себе, Леся выхватывает свой смартфон.

– К соседке рванула? – ворчливо уточняет она и осуждающе качает головой. – Ну ты, мать, совсем с катушек слетела. Тебе в больнице правильную диагностику провели? Похоже, сотрясение всё же не заметили. Тётя Таня только с суток вернулась, а ты будить.

– У неё мужчина, – глядя в стену, бормочу я. – Там ботинки у входа стоят. Папа такие носил. Только эти новые, блестящие.

– Ты кроме работы своей вообще ничего не видишь, – хитро косится на меня сестра. – Я вот не живу с родителями и то знаю, что у тёти Тани появился поклонник.

Вспоминаю вид соседки и холодею: вот что мне показалось странным! Раньше тётя Таня не особо обращала внимание на свой внешний вид, а сейчас всё изменилось. Волосы взлохмачены, но подкрашены. Когда соседка потирала заспанное лицо, я отметила красивый маникюр, а полупрозрачная кружевная сорочка под халатиком была хоть и длинной, но весьма фривольной для её возраста. Сглатываю и виновато посматриваю на Леську. Сестра откровенно смеётся:

– Говорят, он весьма обеспеченный. Тётя Таня преобразилась за время отсутствия Вани, помолодела и похорошела. Вот что с людьми делает любовь!

На кухню заходит мама, ставит на мойку пустой стакан, я спрашиваю:

– Мам, у тёти Тани появился мужчина?

– Я же тебе рассказывала, – включая воду, ворчит мать. – Вот никогда не слушаешь! Ещё когда Татьяна в Уфе работала, голову потеряла от любви к симпатичному офицерику. Но женат он был, потому и попросила начальника о переводе. В Уфе и платили хорошо, и квартира была. Всё бросила! Не смогла семью разбить, хотя Василий готов был уйти к ней.

– Так этот Василий, – догадываюсь я, – и есть тот симпатичный офицерик?

– Жизнь, доченька, всё расставляет по местам, – вытирая руки полотенцем, улыбается мама. – Василий всё равно развёлся, уж не знаю почему. Долго он Таню искал. Она ведь и фамилию сменила…

– Зачем? – удивляюсь я и быстро переглядываюсь с сестрой. Судя по её приоткрытому рту, она едва сдерживается, чтобы не поделиться догадкой. Я опережаю: – Скрывалась, потому что забеременела от него?

– Всё сложно, – хмурится мать. Косится на дверь, понижает голос: – «Офицериком» я его именовала, потому что прозвище такое Танька ему придумала. Чтобы никто не догадался о настоящем статусе её любимого. Если бы узнали о его связи на стороне, и из партии бы выгнали, да и звёзд бы лишили. Тогда с этим было строго. Честь офицера! А Татьяна на аборт не решилась. – Мама мрачнеет и добавляет тише: – И слава Богу! Не рожая – на аборт. Могла бы вообще никогда не забеременеть. Конечно, было тяжело. Зато вот Ванька вырос богатырь! Глаз радуется!

Смотрю на маму и понимаю, что они с папой много лет поддерживали нашу соседку и материально, и морально, и, по сути, были тёте Тане единственными родственниками. Хоть и не по крови. Молча поднимаюсь и обнимаю мать, к нам присоединяется Леська.

– Какая ты умненькая и добренькая, наша мамочка!

Все смеёмся. Тень подозрений рассеивается: ботинки в коридоре принадлежат тому мужчине. Я собираюсь на работу и, выслушивая причитания мамы, весело улыбаюсь:

– Я хорошо себя чувствую! Отдохнула и выспалась. Кстати, Симон Лазаревич просил передать, что я очень похожа на тебя в молодости. – Посматриваю на маму хитро: – Но ты была ещё ярче! Будто садовая роза.

– Ой, да что ты говоришь, – смущается мама. Прижимает ладони к горящим щекам и косится на дверь родительской спальни. – Какая глупость!

– Вот именно, – вдруг слышу голос папы. – Твоя мама не какая-то там сорванная роза, которая увянет через неделю. Она как сортовой виноград!

– Это как? – прислоняюсь к косяку и смотрю на отца. – Терпкая и сладкая?

– Ох, дочка, – закинув руки за голову, улыбается отец. – Не все ответы на поверхности, не всё в жизни так просто! Твоя мама как виноград потому, что в надёжной и крепкой семье, будто в дубовой бочке, она с каждый годом становится выдержанней и дороже!

– Да что за комплимент такой? – отмахивается мама.

– А мне понравилось, – высовывается из-за её спины Леська. – Ум-м… Мамочка как дорогое вино! Папочка пьянеет от одного вида.

– Алкоголики! – с наигранным недовольством разгоняет нас мама. – Тунеядцы!

– Но-но, – уворачиваясь от полотенца, смеюсь я. – Попрошу без наговоров! Лично я иду денежку для семьи зарабатывать. Смотрю на сестру: – Подвезти?

– А счастье было недолгим, – вздыхает сестра и, желая вернуть владение машиной, с надеждой поглядывает на мать: – Мам, это нормально, что она из реанимации сразу в суд?

– Для её профессии в самый раз, – бурчит отец, снова утыкаясь в газету. – Сама выбрала, пять лет пахала юристом, бралась за такую грязь, на которую другие и смотреть брезговали, сутками не спала. Лучше бы танцам дальше училась, была бы польза.

– Спасибо, папа, – качаю головой. Отец не упускает случая напомнить, что я не послушалась когда-то его и выбрала профессию денежную, чтобы вытянуть семью из нищеты, а не пошла по зову сердца. – Мне моя жизнь очень нравится.

Отец молчит, я киваю маме и с нежной иронией уточняю:

– На обратном пути вина купить?

Чем заслуживаю ещё один шлепок полотенцем по пятой точке. Получив ускорение, со смехом иду к входной двери. В коридоре нос к носу сталкиваюсь с незнакомым мужчиной. Тот бросает на меня такой взгляд, что мне кажется, рентген в больнице заметно уступает этому человеку в проницательности. Даже Леся на минуту замолкает, спрятавшись от бравого военного за моей не особо широкой спиной.

– Это он, – шепчет сестра мне на ухо.

А то я сама не понимаю, что человек в скромном, но тщательно выглаженном костюме, армейских ботинках и с великолепной выправкой тот самый, от кого некогда убежала тётя Таня. Отец Ивана.

Сижу за столом и, пересчитывая папки перед собой, постукиваю ноготками по ноутбуку. Похоже, ночую я сегодня на рабочем месте. С одной стороны, плюс – мысль о том, что придётся выходить вечером одной, заранее вселяет ужас. Оставил в моей душе след депутат Мершиков, и я не знаю, когда сотрутся эти чёрные отпечатки.

С другой стороны, минус – родители будут ворчать неделю, я же только что из больницы выписалась. Вспоминаю, как обиженная Леся отдаёт мне ключи от моей малышки, и в предвкушении, как сестра обрадуется подарку на день рождения, на душе становится светлее. В принципе, если взять путёвку на десять дней, а машину не с автоматом, то я впишусь в накопленную сумму.

Перебираю папки, когда при взгляде на одну из них, волосы на затылке стягивает льдом.

– Люда! – кричу так, что подрывается не только помощница, но и все, кто находился в приёмной. – Это что такое?!

– Так это, – прячет глаза помощница, – Родионова же в отпуске. Её дела на вас отписали. Я говорила, что вы нездоровы, но…

– Нет, – отмахиваюсь я и стучу ногтем по надписи: – Дело об утечке хлора на закрытом заводе? Разве его подняли?

– Апелляция, – облегчённо выдыхает помощница. – Там новые доказательства и свидетели. Дело снова открыли.

Она радуется, что я не собираюсь плеваться ядом на нечеловеческую загруженность, и быстро ретируется. Я же листаю дело. Как вовремя обратились в суд родственники погибших! Мершиков пропал, никто не заткнёт рот прессе, никто не подкупит свидетелей, не наймёт адвокатов. По спине ползут противные мурашки. А я ещё на Ваню думала. Стоп, Нина! Факты и только факты.

Открываю ноутбук и забиваю в поиск название части, набираю указанный на странице номер, слушаю приветствие и прошу возможности поговорить с одним из служащих. Представляюсь.

– Извините, Нина Ивановна, – слышу вежливый, но холодный ответ, – мы не можем вам помочь. Если Иван Ермолаев проходит свидетелем по важному делу, просим обратиться с официальной просьбой, тогда мы рассмотрим возможность…

Дальше уже не слушаю, прощаюсь, отрываю почту. Бумажка, на которой размашистым почерком тёти Тани написан мейл, лежит рядом. Набираю:

«Привет, Ваня!»

Стираю, набираю:

«Добрый день, Иван Васильевич».

Зависаю над ноутом, теряюсь в мыслях, в дверь заглядывает Люда:

– Я на обед.

Киваю и набираю следующую строчку:

«Мне необходимо с тобой поговорить. Можем ли мы…»

Снова замираю. Можем что? Самоволка? Или мне приехать в часть и потребовать встречи с якобы свидетелем? И зачем, чёрт возьми, мне нужно с ним видеться? Тот мужчина, что спас меня, мог быть кем угодно. Ясно лишь одно – это очень хороший человек. Спас, помог, сам не воспользовался… даже одежду раздобыл! А то, что машину не поставил у подъезда, ещё не означает, что ему было известно про камеру. Если бы я знала лишь номер квартиры, тоже могла подъехать к другому подъезду и бегать искать нужный. Не будешь же переставлять машину каждый раз? Вот бы поблагодарить этого человека!

Вздыхаю, закрываю ноутбук и вздрагиваю. Напротив меня сидит бородатый мужчина с лицом, которое полускрыто капюшоном. Когда он успел войти? Как я его не заметила? Нет! Как он умудрился проникнуть в здание без разрешения?! Любой посетитель проходит целый ряд обязательных процедур, если это не депутат Мершиков.

– Чёрный плащ, – бормочу себе под нос фразу из старого мультика, который Леська в детстве могла смотреть сутками напролёт. А так как мы жили в одной комнате, то я выучила его практически наизусть. – Только свистни – он появится.

На полускрытом лице незнакомца появляется улыбка. Сердце моё ёкает.

– Кто вы? – Он молчит, лишь белые зубы сверкают. Я медленно вздыхаю и строго произношу: – Я благодарна вам за помощь, но всё же это здание не то место, куда может заходить каждый, кто хочет. Представьтесь, пожалуйста, и расскажите, что за дело привело вас ко мне.

Может, пришёл за вознаграждением? На мгновение сдерживаю дыхание и киваю: он заслуживает его. Придётся взять Лесе другую машину. Может, подержанную иномарку?

Незнакомец поднимается и, шагнув к моему столу, опирается об него, нависает надо мной.

– А ты ничуть не изменилась.

При звуке его хриплого голоса я забываю, как дышать. Шепчу одними губами:

– Ваня…

Вскакиваю и, протянув руку, стягиваю с его головы капюшон.

– Ваня! – тихо ахаю. – Это на самом деле ты!

А вот он изменился. Некогда задорное мальчишеское лицо потемнело и осунулось. Провожу кончиками пальцев по выделяющимся скулам, Ваня замирает и прикрывает веки. Отдёргиваю руку, будто обжегшись: что я делаю? Ваня одним прыжком перемахивает стол и сжимает меня в объятиях. Зарываясь в мои волосы жёсткими пальцами, шепчет:

– Как же я соскучился!

Я судорожно втягиваю воздух: от Вани пахнет так же, как от моего отца. Когда-то давно папа возвращался из командировок, и я, уткнувшись в его болотного цвета рубашку, вдыхала острый запах кирзовых сапог, дыма и дизеля. Всё внутри начинает трепетать, ноги становятся ватными, одно лишь прикосновение сметает монолитную стену, которую я старательно возводила одиннадцать месяцев так легко, словно она бумажная.

– Я тоже, – вырывается у меня.

Сколько раз я убеждала себя, что это была самая обыкновенная «случайная связь», и почти ведь поверила в это. Почти… Губы Вани накрывают мои, и я ощущаю горьковатый вкус поцелуя. Обветренные губы мужчины слегка царапают мои, а по тёмной загорелой коже медленно прокладывает путь одинокая слеза.

Судорожно втягиваю воздух, замираю, словно на мгновение погружаюсь в прошлое, когда Ваня вот так же жадно целовал меня в нашу первую и последнюю ночь. Закрываю глаза, обнимаю его за талию, ощущаю под пальцами каменные мышцы. Ого… Раньше Ваня был худощавым парнем, а сейчас я в объятиях человека, чей торс напоминает железную броню.

Поцелуй становится всё настойчивее, рваное дыхание Вани обжигает мне губы, когда мужчина опрокидывает меня на стол и накрывает своим телом. Ощущая его ладонь на своей груди, шепчу:

– Что ты делаешь? Мы не должны…

– Так останови меня, – слышу в ответ хриплый шёпот.

Внутри всё сжимается, словно лава разливается внизу живота, лоно пульсирует. Ваня рывком задирает мою рубашку, проникает пальцами под бюстгальтер, и от его горячих прикосновений к моей груди плавится вся моя решимость остановить его. Слова застревают в горле, вырывается лишь стон. По телу пробегают острые молнии предвкушения, ноги дрожат, обессиленная, сдаюсь под напором Ваниных ласк.

Задираю его толстовку, провожу ладонями по мускулистой спине. Хочется увидеть его обнажённым, полюбоваться, словно хищным поджарым зверем. Мышцы Вани напрягаются под моими пальцами, перекатываются под гладкой кожей. Всё во мне закипает, дыхание перехватывает, и от осознания, что всё это неправильно, ещё сильнее кружится голова. Адреналин будоражит кровь, желание разрывает реальность, и она оседает туманными клочками вокруг меня.

– Ваня, – дрожа всем телом, шепчу я. – Это неправильно, это преступление…

– Какая же статья? – выдыхает мне в губы Иван.

– Развращение малолетних, – шепчу я и тут же задыхаюсь от его бесстыдной ласки.

Рука Вани уже под моей юбкой, трусики спущены, и пальцы мужчины проникают в моё лоно. Я слышу влажные звуки и зажмуриваюсь от стыдливой неги: кажется, я сейчас достигну пика лишь от поглаживаний. Сладкое погружение вызывает дрожь по всему телу, Ваня вынимает пальцы, подносит к своим губам, и от его тёмного порочного взгляда у меня замирает сердце. Он невероятен! Я лишь второй раз с Ваней, а все мужчины превратились в безликие тени. Только он, только его прикосновения, только его запах и движения…

Изнывая от нетерпения, обхватываю талию мужчины ногами так, что его напряжённый член упирается мне в промежность, и между нами лишь тонкая ткань. По телу пробегает судорога, и я, откинув голову, задыхаюсь от сладостного пика. Ваня хрипло смеётся, напоминая существо из преисподней: ему нравится, что я кончила, лишь потёршись о его достоинство. Взгляд Ивана, казалось, прожигает меня насквозь.

Слышу хриплое рычание, едва понимаю слова:

– Ты ждала меня?

– Нет, – признаюсь честно. – Я пыталась тебя забыть…

– Получилось? – мягко двигаясь, уточняет он низким голосом.

Ощущая, как трётся о ещё пульсирующую после оргазма промежность его окаменевшее от вожделения достоинство, едва перевожу дыхание. Ваня нарочито медленно расстёгивает блузку, сдвигает бюстгальтер. По телу пробегают молнии, кончики пальцев немеют, соски твердеют. Выгибаюсь нетерпеливо навстречу, шепчу:

– Ваня, умоляю… Я сейчас рассыплюсь, как уголёк.

– Скажи мне, – водит он по моим губам кончиками пальцев. – Скажи, что я хочу услышать.

Ощущаю на губах солоновато-сладкий вкус и дрожу от нетерпения. Едва владея собой, смотрю на стену. Перед глазами пляшут разноцветные круги, я едва понимаю, куда показывают стрелки на круглых часах. Кажется, до окончания обеда несколько минут. Или несколько часов… Или целая жизнь, наполненная покачиванием волн удовольствия и ощущением жёсткого, но такого желанного тела в безумной близости.

– Хочу тебя, – сдаваясь, шепчу бесстыдно. – Так сильно, что, кажется, я просто умру, если ты немедленно не войдёшь в меня. Хочу ощутить наполненность тобой, твои движения, резкие толчки, ласки на грани безумия, хочу раствориться в тебе, потеряться, слиться…

Ваня порывисто прижимается ко мне, выбивая воздух из лёгких. Накрывает мой рот жадным поцелуем и, сминая губы, проникает нетерпеливо языком. Одним рывком раздирая трусики, с силой прижимает меня к столу и замирает, взгляды наши встречаются. Едва дышу, сердце забывает, как биться. Я смотрю в знакомые и чужие глаза Вани, тону в них без надежды спастись.

Ваня отстраняется на мгновение, вынимает из кармана небольшой квадратик и по-звериному разрывает упаковку зубами. Когда он нервно расправляет презерватив на твёрдом с выступающими венами члене, я замираю от восхищения. Страсть в концентрации, безумие в кубе: руки его дрожат, губы кривятся, грудь вздымается. Желаю увидеть его без одежды, не могу терпеть. Я уже отступила и сдала бастионы – смысл сдерживаться? Подаюсь к нему и стягиваю его толстовку через голову.

Ваня встряхивается, ловит мой восхищённый взгляд и с тихим стоном замирает, даже, кажется, дышать перестаёт. Я медленно провожу кончиками пальцев по чётко очерченной линии его подбородка, опускаюсь к груди, вырисовываю замысловатые узоры. Хочу ощущать Ваню, видеть его, дышать им. Подаюсь ещё ближе и утыкаюсь носом в мягкое местечко между плечом и грудью. С наслаждением вдыхаю терпкий мускусный аромат. Едва не плавлюсь от одного запаха желанного мужчины. С трудом отстраняюсь и опускаю ладони на бока Вани.

Любуясь прекрасным поджарым телом, провожу указательным пальчиком по бороздке между рельефными мышцами. Вспоминаю, что это называется «пояс Аполлона», судорожно втягиваю воздух. Пока ласкала тело Вани, я забыла, что нужно дышать. И как я не замечала, что парень настолько совершенен? Да его в рекламе нижнего белья бы с руками оторвали. Впрочем, руки там не важны, а вот…

Провожу кончиками наэлектризованных пальцев по восхитительной дорожке тёмных волос, которые, словно путеводная нить, манят меня к выходу из лабиринта моих страхов и сомнений. Обхватываю всей ладонью напряжённый член и тихонько тяну к себе. Ваня постанывает и подаётся вперёд, его головка касается моего лона, но замирает. От нетерпения я двигаю бёдрами, сама насаживаясь на член, и не сдерживаю крика.

Ваня, опираясь на стол дрожащими от возбуждения руками, нависает надо мной, но не двигается. По лицу его пробегает судорога. Слышу глухой, похожий на рычание голос:

– Нина, я плохой. Я стал совершенно другим человеком. Мне стыдно признаться тебе в том, что я делал.

Замираю и смотрю Ване в глаза. По его щеке ползёт слеза, влажно прячется в бороде.

– Примешь ли ты меня, – ещё тише спрашивает Иван и опускает лицо, – такого?

– Мы справимся, Ваня, – едва дыша от возбуждения, шепчу я и, приподнявшись, целую его мускулистую грудь. – Что бы ни толкнуло тебя на этот шаг, я… помогу выкарабкаться!

Ваня со стоном наваливается на меня, и я взрываюсь, наполняюсь, распадаюсь на клочки тающего тумана. Меня нет, остаётся лишь размеренное движение и напористая страсть, разрывающая нервы, обнажающая чувства, возносящая на небеса и толкающая на самое дно пропасти.

Обнимаю его влажное от любовного пота тело, собственнически впиваюсь ногтями, шепчу глупости и, постанывая, стремлюсь податься навстречу каждому нетерпеливому толчку мужчины. Принимаю его жадно, отпускаю с неохотой, лишь для того, чтобы снова вобрать и, замерев на миг, рассыпаться на миллиард светящихся точек. Дыхание становится рваным, тяжёлым, в ушах шумит, перед глазами пляшут разноцветные огоньки. Вспоминаю легенды о феях и тихо хихикаю.

Ваня, тяжело дыша, смотрит напряжённо, но вопроса не задаёт. Объясняю сама:

– Светлячки перед глазами крылышками машут. Подумалось, что, наверное, так и привиделись людям феи.

Ваня усмехается и качает головой:

– Нина, ты всегда любила рассказывать сказки.

– Я их терпеть не могла, – возражаю со смехом. – Но приходилось. Ты никак не засыпал, пока я не придумывала очередную историю. – Шутливо колочу его по могучей груди. – Вот же несносный мальчишка! Сказки из книжек тебя не интересовали.

– Потому что я всегда любил только то, что связано с тобой, – горячо шепчет и снова прикипает к моим распухшим губам.

Тут раздаются голоса в приёмной. Я вздрагиваю и, отпихнув Ваню, валюсь на пол. Одёргиваю юбку, понимаю, что от трусиков мало что осталось, и зло шиплю. Сердце тяжело бухается в рёбра, горло перехватывает паника. Ладно, если Люда меня застанет, можно пережить. Но если там посетители… Зажмуриваюсь, представляя все круги ада.

Ваня заглядывает под стол и заговорщически подмигивает:

– Не бойся, я запер дверь.

– Как? – теряюсь я и тут же возмущаюсь: – Откуда у тебя ключи?

Он загадочно приподнимает правую бровь и протягивает руку. Выбираюсь из-под стола и замираю в восхищении. Ваня улыбается, а я, осознав, что снова любуюсь его совершенным телом, резко отворачиваюсь.

– Одевайся побыстрее, – велю тихо. – Надо придумать, как тебя спрятать.

– Не надо, – от жаркого шёпота у самого уха вздрагиваю и передёргиваю плечами. – Меня тут и не было.

Между ног снова становится жарко, низ живота сладко тянет. Я бы так хотела продолжить. Закусываю губу и мотаю головой: да приди же в себя! С должности вылететь захотела? Столько лет коту под хвост! Соберись и придумай, как помочь парню. Что бы его ни вынудило дезертировать из армии, надо поддержать. Возможно, над Ваней издевались сослуживцы или же (что вероятнее всего) вышестоящие офицеры. Иначе такой сильный мужчина не сломался бы. Что-то серьёзное произошло.

– Сегодня же пересмотрю все дела… – говорю взволнованно я.

Ваня прижимает мне палец к губам, не удерживается и, убрав руку, целует. С сожалением отстраняется и кладёт ладонь на стол, точнее, на синюю папку. Я моргаю: эта ещё откуда? Её точно не было!

– Просмотри сначала одно, – тихо шепчет Ваня и улыбается, но глаза светятся грустью. – Уверен, ты сможешь правильно это использовать.

Направляется к двери, открывает её (вечно скрипящую!) невероятно тихо и, когда в кабинет врывается растрёпанная Люда, прикладывает палец к губам и выскальзывает в приёмную. Моя помощница бросается ко мне и хватает за руку:

– Вы слышали новости?

Я растерянно смотрю на Люду: вечно любопытная как сорока, приносящая жареные новости на рыжем хвостике… Она что, даже не заметила Ваню?! Звонит сотовый, я смотрю на крайне взволнованную помощницу, которую так и распирает от желания поведать мне нечто умопомрачительное, быстро отвечаю по телефону:

– Лесь, я перезвоню. Мне некогда…

– Ты на кой удалила видео?! – зло перебивает сестра.

– Какое видео? – не понимаю.

– С камеры Митюговой! – раздражённо рявкает Леська. – Ведь только спеца нашла, который смог бы приблизить лицо твоего самаритянина, улучшить до узнаваемости, а ты… И у тётки Риты тоже записи не сохранились, Дашка в истерике сожгла и камеру, и карты памяти! А я, между прочим, деньги нехилые спецу уже заплатила.

Отключаюсь не дослушав. В голове сумбур (только сложившиеся пазлы вновь распадаются), а за руку нетерпеливо тянет Люда.

– Нина Ивановна, вы не представляете, что произошло!

Возбуждённая помощница машет руками, едва не задыхается, спеша рассказать последние новости. Я, как обычно, не слушаю: какое мне дело, кто с кем и где? Гораздо больше меня волнует, куда делась запись. Я точно не удаляла её с Леськиного телефона. Возможно, случайно нажала на что-то, когда брала сотовый сестры, чтобы показать видео соседке? И зачем вообще схватила? Всё равно ведь не стала нервировать женщину, которая искренне считает, что сын служит в Алтайском крае.

Вспоминаю, как только что с Ваней… вот на этом столе… занималась неистовой любовью, и по телу тут же словно ток пробегает. Как же парень хорош в сексе! Пытаясь скрыть участившееся дыхание, прижимаю ладонь к губам. Люда понимающе кивает:

– Вот и я в шоке! А что, если Фёдора Петровича похитили?!

Вздрагиваю, смотрю внимательно.

– Что? Похитили? Мершикова?!

– А что? – с энтузиазмом отвечает помощница. – Не просто же так то самое дело снова подняли. – Оглядывается воровато и шепчет: – Ну, с хлором. Какая изощрённая месть! Вы же помните, кто распространял слухи об участии депутата в том деле.

– Слухи, – резко обрываю я Лиду, – как ты выразилась. А мы располагаем фактами и следуем закону. Кстати, о законе. Где протокол заседания? Я как пришла, попросила. Или мне до следующего ждать?

– Сейчас всё будет, – белозубо улыбается помощница, но веселья в её глазах нет.

Разворачивается, выскакивает из кабинета и хлопает дверью. Усмехаюсь горько и смотрю на потёртую синюю папку. К горлу подкатывает ком: вся моя интуиция буквально верещит, что лучше не открывать, но в ушах так и звучит хриплый голос Вани: «Уверен, ты сможешь правильно это использовать». Никакой уверенности в этом я не ощущаю. Страх сжимает грудь ледяными тисками.

Мершиков подстроил всё так, чтобы я точно села к нему в машину. Знал, что буду до последнего пытаться образумить его. Жаль, что я не подозревала, насколько сильно он стремился подмять меня под себя, а ведь методы депутата не были для меня загадкой. Но что толку корить себя за наивность! Прошлого не исправить, но его можно проанализировать и найти выход в настоящем. А ещё лучше взять на вооружение, чтобы в будущем избежать возможных ловушек.

Ловлю себя на мысли, что их не будет. И опять будто голос Вани слышу: «Он никогда не причинит тебе вреда». Что он хотел этим сказать? По шее ползёт противный холодок. Смотрю на папку и сжимаю челюсти: возможно, там ответы на все мои вопросы. Но открывать не хочется. Спрашиваю себя почему, и сама себе не могу признаться. Я очень боюсь, что мои худшие опасения верны.

Вспоминаю, что тогда случилось. Да, всё как в тумане, но… Вот бородатый спаситель и распластавшийся на асфальте водитель. Мершикова я не увидела. Ваня сказал, что не нужно смотреть. Сжимаю вспотевшие ладони в кулаки и мотаю головой.

– Нина, соберись! – шепчу. – Да, к Ване у тебя особое отношение, но придётся представить худшее и идти от него к лучшему. – Внушение не помогает. Усмехаюсь: – Что? Другим советовать проще?

Со стоном опираюсь грудью на стол. Ладно, посмотрим в лицо своим страхам, чтобы знать, как помочь Ване при самом плохом раскладе. Чего же я боюсь? Того, что он сбежал из армии и вернулся в родной город. Живёт где-нибудь в подвале, чтобы не нашли… Начальник части не афиширует побег, значит, там произошло нечто гадкое. Настолько, что честный и ответственный парень совершил серьёзное нарушение. Тогда понятно, почему даже мне не дали поговорить с солдатом по телефону.

Выдыхаю: первый мой страх. Второй ещё кошмарнее. Допустим, Ваня убил водителя и Мершикова. Чтобы замести следы, трупы спрятал в одном месте, а машину сжёг на закрытом заводе. Этим он отвёл подозрения от меня и себя да намекнул на дело, о котором никто не говорил вслух, но шептал каждый. В груди болезненно покалывает. Я не хочу видеть в Ване убийцу! Мог ли он совершить преступление? Возмужавший, окрепший, с хищным взглядом и резкими движениями, он из пластичного танцора превратился в непредсказуемого зверя.

Но если так, то это он стёр записи с камер. А охранник? Это был третий страх, который практически уничтожал любую надежду на благополучный исход дела. Если Ваня сделал укол Павлу, то, значит, парень связан с наркотиками. И тогда все его поступки становятся объяснимы и ужасны до леденеющих рук. Потому что Ваня не похож на наркомана, а вот на наркодилера… Зажмуриваюсь и сжимаю челюсти до боли в зубах. Я видела таких немало: жестоких, циничных, не ценящих ничью жизнь, кроме своей. Даже от предположения, что Ваня стал таким же, кажется, во мне что-то умирает.

Мотаю головой: нет! Не мог сын невероятно доброй женщины и выдающегося офицера пасть так низко. Хоть сердце изо всех сил сопротивляется жуткому предположению, мозг работает, как оперативная система. Номера статей Уголовного кодекса, похожие дела. Штрафы, сроки лишения свободы или часы исправительных работ. Не так всё страшно. Но вот убийство… Одёргиваю себя: нет трупа – нет убийства. Да и Люда что-то там о похищении говорила.

Сажусь в кресло и открываю ноутбук. Лучше узнать всё из новостей, чем полагаться на «два раза сломанный телефон», то есть свою помощницу. У Люды страсть к сочинительству, постоянно приходится следить, чтобы она не добавила сочных подробностей в сухие тексты протоколов. Ей бы романы писать! Женские.

Рассказ помощницы похож на репортажи в новостях примерно так же, как любовный роман на детектив. Люда обрисовала Мершикова, как несчастного мужа беременной женщины, которого жестоко подставила, а, возможно, и похитила брошенная любовница. Хмыкаю и гадливо кривлюсь, читая новости. Да кому он нужен? По-женски я сочувствую Светлане, но она сама изо всех сил цеплялась за Мершикова. А та вторая? Она просто бросила депутату деньги, которыми тот хотел уладить «недоразумение», в лицо! После «недоразумения», произошедшего со мной, я бы и сама бросила, только что-нибудь потяжелее. Например, обвинение в попытке изнасилования. Только доказать не получится. Закрываю ноутбук и, опираясь локтями на стол, прячу лицо в сложенные лодочкой ладони. И вновь образ Вани расползается клочками тумана. Вырывается стон:

– Что же на самом деле происходит?

Решительно беру сотовый и набираю номер безмерно уважаемого мной оперативника. Мужчина честен и прямолинеен до крайности, потому и не двигается по карьерной лестнице. Зато я точно уверена, что его мнение никто не купит, оно будет непредвзятым.

– Степан Деомарович, добрый день, – говорю вполголоса. – Можно узнать, кто проводил обыск на закрытом заводе по производству хлора? Хм… Этим верю. Если неофициально, сколько «товара» там обнаружили? – Слышу ответ и подскакиваю: – Сколько?!

Сотовый выпадает из моих ослабевших пальцев. Я не знаю, радоваться мне или нет. Понимаю одно: укол охраннику сделал не Ваня.

– Ниночка, тебе что, больше всех надо? – противным писклявым голоском уточняет судья и высокомерно улыбается.

Смотрю на Розу Игнатовну и едва сдерживаюсь от гнева. В областном суде все под её невысоким каблучком «рюмочкой», и при случае женщина никогда не упускает возможность ввернуть этот самый каблучок в горло и работникам других судов. А при её значительном весе и необъятном телосложении выглядит это страшно. Но я не из тех, кто легко поддаётся «судье в законе», как за глаза называют Розу.

– Ты же с Фёдором Петровичем… – она улыбается ещё шире, – …в особых отношениях.

Чего стоит остаться неподвижной и не обрушить на идеальную причёску Розы… красующиеся на столе розы. Причём вместе с тяжёлой стеклянной вазой. Сама же заставляла меня принимать этого змея ползучего, грозила, чем могла, от лишения премии до снятия с должности. Да, я не из тех, кто легко поддаётся, однако же в конце концов и мне приходится сдаваться. Другие тут не работают. А у меня отец в отставке, мать на копеечной зарплате и сестра с розовой мечтой о мерседесе. Благо не розовом.

– Первая пострадаешь, если я сделаю то, о чём просишь, – железным тоном, уже не улыбаясь, добивает Роза.

Сжимаю папку и рычу:

– Дело всё равно снова открыли!

– Вот и хорошо! – восклицает Роза и любуется на украшенную широкими золотыми перстнями пухлую кисть, которой позавидовала бы и Кустодиевская купчиха. – Значит, тебе есть чем заняться, вместо того чтобы донимать меня глупостями! Там, насколько я помню, десятки выживших пострадавших.

– Глупостями? – сквозь зубы переспрашиваю я. – А как насчёт тех, кто не выжил?

– А это, – Роза подаётся вперёд и, опираясь тестообразной грудью на стол, смотрит на меня исподлобья, – не твоя юрисдикция, деточка! Вот дорастёшь. Нет. Если вдруг дорастёшь, тогда и поговорим.

Вылетаю из кабинета ошпаренной кошкой и прижимаюсь потной спиной к холодной стене. Меня трясёт, хочется плакать от бессилия. Не знаю, Ваня, откуда у тебя эти свидетельства, но зря ты мне их отдал. Ничего я не могу! Всхлипывая, запрокидываю голову и смотрю на белоснежный потолок. Мимо проходят люди, никто даже не оборачивается. Все привыкли к слезам в этом коридоре. Но я не доставлю Розе такого удовольствия! Стираю капли и сжимаю синюю папку: ещё не конец! Не получилось штурмом, устроимся в засаде.

Звоню Степану Деомаровичу:

– Можно с вами встретиться?

Да, признаюсь, люблю короткие пути. Всё же я не смогла удержаться на краю, переступила черту цинизма и сейчас осознавала это. Вместо того чтобы поговорить с этими людьми, которые некогда изменили свои показания, или отдать папку Степану, я ринулась в областной суд. Что это? Захотелось ощутить себя вершителем судеб? Мало той ноши, что уже на моей шее денно и нощно? Захотела не только решать, быть человеку женатым или нет, ещё и на свободу покушаюсь? Самой от себя смешно!

Присаживаюсь на жёсткий стул в кабинете Рогова и молча протягиваю папку. У невысокого, слегка полноватого мужчины его большие карие, как у игрушечного медвежонка, глаза едва не выскакивают из орбит:

– Ниночка, откуда это?!

– Сорока на хвосте принесла, – хмыкаю я.

– Сорока, судя по всему, или бронебойная, или несметно богатая, – ухмыляется Степан.

– Ни то, ни другое, – вздыхаю. – Впрочем, я сама не понимаю, какая она теперь.

– Отставим пернатое в покое, – отмахивается оперативник и смотрит хитро. – Раз птица не стала шантажировать кое-кого этой стопочкой, это нам же на руку. Что же вы хотите за столь щедрый жест?

– Вы невероятно проницательны, – улыбаюсь виновато. – Я хочу узнать все детали дела об обнаруженных на заводе Мершиковой наркотиках.

– Для вас же не секрет, – ухмыляется тот, – что гражданка Мершикова под домашним арестом и ей предъявлены обвинения? Хранение наркотиков в особо крупных размерах. Что же ещё вы хотите знать?

– Степан Деомарович, – холодно улыбаюсь я, – вы же не заставите меня передумать? – Подаюсь вперёд и спокойно предлагаю: – Давайте начистоту! Мершиков записал завод на жену, и Светлана наверняка ничего не знает о наркотиках.

– Раз начистоту, то не будем лгать самим себе, – перебивает оперативник. Он тут же превращается из милого темноглазого мишки в голодного тигра. – Гражданка Мершикова не так уж чиста, как вы думаете, Нина Ивановна. – Протягивает мне лист. – Вот что нашли в детской комнате.

Я хватаю ртом воздух, не в силах поверить прочитанному. Да, по сравнению с находкой на заводе это мелочи, но явно не пятнадцать суток ареста. Поднимаюсь и сухо киваю оперативнику:

– Спасибо. Всё хуже, чем казалось.

– Я позвоню, если будут новости, – снова превращаясь в милого медвежонка, обещает Степан Деомарович. – Надеюсь, это станет достойной… благодарностью вашей щедрости.

Иду, толкаюсь среди людей, ощущаю запах смазки для оружия и кисловатый дух несвежих бронежилетов. Оказавшись на улице, бреду в сторону небольшого парка. Скинув туфли, усаживаюсь прямо на мягкую траву, рассеянно наблюдаю за пинающим разноцветный мячик малышом.

У меня в голове не укладывается, как могла Светлана прятать наркотики в спальне своей дочки. Выходит, я совсем не знала эту женщину. Сочувствовала ей … Даже предлагала нанять Женьку, чтобы та помогла избавиться от жестокого и неверного мужа. Но Светка твердила: «Люблю – не могу», всё прощала. А потом снова названивала мне по ночам да рыдала в трубку, когда муж приходил домой в стельку пьяный и в обнимку с очередной малолеткой.

Мысль о том, что Света сидит на игле, сводит с ума. Она же на седьмом месяце! А Мершиков? Если это он подсадил жену, то… Как же такого гада земля носит? Усмехаюсь горько: зато понятно, почему не уходила. С иглы не слезают так просто. Несчастная женщина!

Чувствую сильные объятия и вздрагиваю.

– Это я.

Узнаю Ванин голос, и сердце замирает. Теплое дыхание щекочет ухо, сильные руки прижимают меня спиной к мужской груди. Не хочу двигаться. Прикрываю веки и на секунду представляю нас обычной парой. Одной из многих, что, держась за руки, гуляют по светлым дорожкам, теряясь во взглядах друг на друга и отдавая всего себя любимому без оглядки на чужое мнение.

Не знаю, что происходит с моим сердцем, почему оно так тянется к молодому парню. Может, проснулся материнский инстинкт? Или же хочется ощутить себя молодой беззаботной девчонкой, которая не продавала десятилетие жизни в обмен на деньги и высокую должность? Которая ещё не перестала жить, не перестала верить, не перестала ждать любви? Но тогда я бы обращала внимание и на других молодых парней моложе, но все они кажутся мне детьми. С ними даже поговорить не о чем. Только в Ване я вижу мужчину.

Молча наслаждаюсь его объятиями, а вдруг это последний раз? Кто знает, что будет завтра. Как же приятно ощущать тепло и заботу, упиваться ласками, принимать страсть и самой растворяться в необузданном желании! Но полностью расслабиться не могу. Спрашиваю себя: можно ли пользоваться молодым соседом, насыщаться им, убеждая себя, что это любовь? Или же стоит прекратить отношения, пока всё не зашло слишком далеко? Даже если бы не жизненные обстоятельства и настораживающие события, которые не дают нам открыто выражать свои чувства. Время не обманешь! Когда Ване исполнится тридцать, мне стукнет сорок. Дальнейшее и представить страшно.

– О чём задумалась? – тихо спрашивает Ваня.

– О том, что нужно найти хорошего доктора, – отвечаю честно. – Пусть пропишут мне таблетки… от тебя!

Он смеётся, прижимает меня к себе ещё крепче, спрашивает:

– Ты больна мной? – Выдыхает жарко в волосы. – Это хорошо. Я хочу, чтобы эта болезнь глубже проникла в тебя, завладела целиком и на всю жизнь.

По спине ползут мурашки, я вздыхаю. Спрашиваю тихо:

– Что случилось, Ваня? Расскажи мне, почему ты сбежал из части. Я смогу тебе помочь. Ты же знаешь, что я сделаю всё, что только возможно. Да и невозможное тоже.

– Знаю, – тихо отвечает он. – Но, прошу, не спрашивай пока ни о чём. Я и так дал тебе больше, чем мог. Поверь, так надо.

От его слов растёт раздражение:

– Дал больше, чем мог? Ты о той папке? Откуда она у тебя? Ваня, ты связан с наркотиками? И в тот вечер ты же следил за Мершиковым, да? Потому-то и смог спасти меня. Ты знаешь, где теперь Мершиков? Жив ли он?

– Зря я пришёл, – угрюмо отвечает Ваня. Прижимает меня, вдыхает так, словно запоминает запах моих волос, и шепчет: – Но я не имею сил оторваться от тебя! Нина, меня тянет к тебе как магнитом! Я сделал всё, чтобы быть как можно ближе. Но не могу ничего рассказать. Умоляю, потерпи всего месяц! Я вернусь, мы поженимся, и ты будешь первой, кто всё узнает.

Ваня поворачивает меня к себе и рывком прижимается к моим губам, так жадно, так нетерпеливо, будто странник в пустыне к спасительной влаге. Насыщается мной, наливается мной, дышит мной, да и я растворяюсь в этом непостижимом мужчине, от которого веет опасностью и тайнами. Кем он стал? И как мы сможем пожениться, если, как я догадываюсь, теперь находимся по разные стороны закона? Пока он помогает мне, поддерживает, но я-то знаю, что когда пройдёт эйфория любви, наступит неутолимая жажда. Что это будет? Жажда власти? Денег? Секса? С молодыми и красивыми…

Голова кружится, опираюсь ладонями о землю, сочная трава приятно щекочет запястья, тёплый ветер обдаёт ароматом сладкой ваты. Не сразу понимаю, что уже одна. Когда исчез Ваня, я не заметила. В один миг стало одиноко и холодно в этот солнечный день посреди всеобщего веселья.

Хмурюсь и подтягиваю колени, обнимаю их. Слова парня расстроили меня, дезориентировали ещё больше. Почему месяц? Если Ваня замешан в деле с наркотиками, то эта папка, как он и намекнул, не должна была ко мне попасть. Возможно, если она «всплывёт» в деле гражданки Мершиковой, то пострадает в первую очередь тот, кто передал сведения закону. По спине ползёт холодок страха. Ни на один вопрос Ваня так и не ответил. Но очевидно, что он каким-то образом связан с Мершиковым.

Звонок вырывает меня из размышлений.

– Нина Ивановна, через десять минут совещание, – сухо напоминает Люда. Девушка всё ещё дуется на меня.

– Собака злая женского пола! – подскакиваю я и, отряхиваясь от травы, несусь к машине. – Не могла чуть пораньше позвонить?

– Я на телефоне уже полчаса вишу. – Голосок Люды заметно дрожит, раздаётся всхлип. – Тут ещё новая ходуля от Роснина. И вообще…

– Скоро буду, – отключаюсь.

Помощница вовсе не обижена, она сильно расстроена. И понятно почему: этот Роснин уже всем в суде мозг вынес. На редкость вредный и дотошный дядька! Очередное ходатайство приволок, а я и так на Люду бросила все дела, чтобы решить вопрос о папке.

В машину влетаю с ходу, кидаю сумочку на заднее сидение, раздаётся странный глухой звук. Вздрагиваю и оборачиваюсь, а на меня уже прыгает незнакомец, зажимает тряпкой рот. Ощущаю противный резкий запах, перед глазами тут же всё плывёт, но я из последних сил впиваюсь ногтями в лицо гаду. Слышу вскрик, с удовлетворением думаю, что попала в глаз, и проваливаюсь в темноту.

– Ниночка! – всплывает из темноты знакомый голос. – Нина Ивановна… Ещё оботри!

Лица касается влага, холодит кожу, пахнет содой. Мотаю головой, моргаю, пытаюсь остановить плывущие пятна и понять, кто передо мной. Кашляю, в груди словно что-то застряло.

– Вот выпей, – хрипло выдыхает кто-то справа.

Взвизгиваю, перед глазами тут же проносятся кадры: салон машины, мужик, тряпка, кровь на пальцах. Вскакиваю, изо всех сил бью того, кто справа. Ощущаю на запястье жёсткую хватку.

– Тише, тише, – снова знакомый голос. – Вы в безопасности. В оперативном отделе… Нина!

– Степан? – узнаю говорящего. Выдыхаю облегчённо и, пытаясь откашляться, сиплю: – Степан Деомарович, что со мной?

– Вас отравили, – объясняет оперативник. – Миша, дай бутылку. И отпусти ты её, ещё синяки оставишь, болван! Нина, выпейте, это минеральная вода.

Послушно делаю глоток, спрашиваю сипло:

– Отравили? Чем? Кто? Зачем?!

– По порядку, – хмыкает оперативник. – Да отравили. Хлором. А зачем – вам придётся выяснять у того идиота, которого вы, дорогая наша суперженщина, превратили в одноглазого пирата. Но только уже после того, как его спасут.

– Идиота? – сипло переспрашиваю я.

Пытаюсь вспомнить, как выглядел нападавший. Нет, я его точно не знаю.

– А как ещё назвать человека, который напал на судью рядом со следственным отделом? Ребята услышали крик, бросились проверить. И как раз вовремя. Для мужика. Подвывающего кретина сразу отнесли в медблок, но док сказал, что глаз не спасти. Хорошо вы его.

– Судья? – оценивающе оглядев меня, хмыкнул Миша и, фривольно подмигнув, оскалился: – Что, этот парень не смог смириться с вашим решением? Решил отомстить?

Степан Деомарович цыкает на сотрудника, виновато улыбается мне:

– Простите, врач у нас один, и раз нападавший пострадал больше, то первую помощь оказали вам мы. Но вот-вот приедет скорая…

– Ну уж нет! – резко сажусь. – Никаких больниц!

Чёрт! Голова кружится, горло сжимает кашель, да ещё и лицо зудит. Отравили хлором? Снова закрытый завод и наркотики? Да что происходит? Сердце сжимает страх: а Ваня? Что с ним? Злодей выследил меня, значит ли это, что он видел Ваню? А что, если следили как раз за парнем? Ведь сосед отдал мне папку, которая перевернёт дело, пока Мершикова нет.

– Нина, – хмурится оперативник, – что за ненужное геройство? Вам обязательно нужно обследоваться, отравление хлором не шутки. Не хотите скорую, я сам вас в больницу отвезу.

– Всё нормально, – отмахиваюсь, чешу подбородок и слегка морщусь: – Пройдёт! Не сильно я и отравилась.

– И всё же, – настаивает Степан, но тут же расплывается в улыбке: – Вам ещё придётся столкнуться с… э… самоочищением организма. Удивительно, что вас ещё не тошнит.

– Нечем, – хмыкаю я. – Поесть некогда было. Впервые рада этому. Но подташнивает немного.

– Выпейте ещё минералки, – протягивает он бутылку.

Послушно пью, а сама пытаюсь понять, зачем кому-то понадобилось нападать на меня, да ещё так необычно. Не нож, не пистолет, не кислота. Холодею и поднимаю глаза на оперативника:

– Может, этот человек и не думал вредить мне?

– Ну да, ну да, – ухмыляется Степан Деомарович, – он решил сделать вам модную маску для кожи. Насильно. Лицо очень чешется? Вот, протрите ещё. Это вода с содой, помогает нейтрализовать хлор.

– Но хлор же не причинит большого вреда? – не сдаюсь я.

– Это вы скажите родственникам погибших, – мрачнеет оперативник.

Стискиваю зубы: как же быть? И тут звонит сотовый.

– Люда! – подскакиваю я, тянусь к телефону. – Совещание… Мне конец!

Степан Деомарович перехватывает смартфон, грозит мне пальцем:

– Забудьте о работе! Я уже созвонился с вашей помощницей и обрисовал ситуацию. А также с вашим руководством. – Оперативник добавляет с хищной ухмылкой: – Они согласились дать вам два дня отгула, лишь бы вы снова не ложились в больницу.

– Ах вы, лис! – смеюсь я. – Знали, что откажусь от госпитализации?

– Нина Ивановна, – меняет тон оперативник, – вы не робот, что бы ни считали по этому поводу. Я подвезу вас до дома…

– До дома Мершиковой, – перебиваю я и смотрю многозначительно. – Вы же не думаете, что это нападение не связано с нашим общим делом?

– Вот именно, дорогая Нина, – нехорошо прищуривается Степан, – вот именно! Очень уж всё это напоминает хитрую ловушку.

Мрачнею теперь я. Да, напоминает. Не бывает таких самонадеянных идиотов, как этот «одноглазый». Его допросят и без меня. Степан Деомарович постарается. А я…

Смотрю на оперативника:

– Поэтому я и хочу поговорить со Светланой. Поймите, мы знакомы много лет, и трудно представить, что она могла пойти на такое. Больше верю, что Мершиков провернул это дело, а на случай обыска спрятал часть товара в детской, чтобы кинуть тень на жену. Не просто же так он записал завод на её имя.

– Муж и жена, Нина Ивановна, – жёстко произносит оперативник, – одна сатана. Вам ли об этом не знать.

Вспоминаю множество дел, где жёны заступались за мужей даже в ущерб себе и детям, несмотря на побои и измены. Загадочная русская душа! Хотелось встряхнуть их, призвать к жизни, но приходилось нацеплять на глаза повязку Фемиды, чтобы не видеть людей, а смотреть лишь на безликие буквы закона. И убеждать себя, что это их жизнь, и не в моих силах ни изменить чужое мировоззрение, ни вытащить несчастных из вечного, привычного, болезненного состояния мучениц.

– Хорошо, – сдаётся оперативник. – Держитесь за меня.

– Незачем, – отказываюсь. – Я прекрасно себя чувствую. Заберу свою малышку.

Степан Деомарович решительно хватает мою руку и кладёт на свой локоть.

– Машину поведу я, – безапелляционно заявляет он.

Я киваю на свой сотовый:

– Теперь-то можно взять?

– Можно? – Оперативник, кажется, не понял, о чём я. Смотрит на Мишу, тот молча протягивает мой сотовый. Степан расплывается в белозубой улыбке: – Ах, телефон! Конечно можно, дорогая Нина Ивановна!

По пути к Свете размышляю о запутанном деле, посматриваю на оперативника. Подозрительно добрый Степан Деомарович не просто так выбил для меня отгулы (вряд ли начальство так легко согласилось отпустить одну из двух оставшихся работоспособных судей) и выступил личным шофёром. Ему тоже это дело не кажется таким уж простым и понятным, как хочет показать.

Тишину разрывает трель звонка.

– Рогов, – рявкает в трубку Степан. Вижу, как он мрачнеет, мельком смотрит на меня. Говорит: – Понял. – Отключается и, не отрывая взгляда от дороги, произносит: – На разговор у вас будет минут десять, а после арест гражданки Мершиковой перестанет быть домашним.

– Почему? – настораживаюсь я.

– Ваш одноглазый пират представил её заказчицей нападения.

Застываю в недоумении, а Степан уже паркуется у особняка Мершиковых. Надрывно лает собака, слышатся радостные детские крики, мы подходим к воротам, оперативник нажимает на звонок. Дверь открывает светящаяся от счастья хозяйка, выражение лица её меняется, смотрит на меня удивлённо:

– Нина? – Переводит непонимающий взгляд на Рогова: – Э… Простите, не помню, как вас зовут.

Я молчу. Женщина не похожа ни на человека, которого обвиняют в хранении наркотиков, ни на злодейку, которая заплатила отравителю. Степан недовольно смотрит на меня, но, не дождавшись ни слова, просит разрешения поговорить. Света кивает, отступает, я вижу её дочку с разноцветным мячиком в руках. Рядом с девочкой виляет хвостом добродушный пёс Мершиковых. Ну не могу я поверить, что Света преступница!

Степан замирает у двери и многозначительно смотрит на часы, я беру Свету за локоть и аккуратно веду беременную женщину в сторонку.

– Меня только что пытались отравить хлором, – шепчу быстро. Решаюсь предупредить женщину: – Нападающий сказал, что ты заплатила ему. Скоро за тобой приедут.

Она бледнеет и, схватившись за живот, со стоном оседает на землю. Я охаю и пытаюсь поймать её. Ругаю себя за то, что не сумела преподнести новость мягче. Света цепляется за телефон, нажимает кнопку срочного вызова:

– Евгений Георгиевич… Кажется, у меня преждевременные роды. – Кричит: – Ай, как больно!

Сотовый выпадает, дочка подбегает к маме, плачет. Молодая девушка (видимо, няня), уводит девочку в дом. Я пытаюсь привести Свету в чувство, сердце так и рвётся из груди: что я наделала?! Степан ругается сквозь зубы, вызывает «скорую». Собака лает и носится вокруг. В ворота звонят, оперативник открывает, но вместо полицейских я вижу седого мужчину в белом халате и с чемоданчиком в руках.

– Вам повезло, что я мимо проезжал! – кричит он и кивает двум широкоплечим санитарам: – Действуйте!

Те быстро укладывают бесчувственную Свету на носилки и выносят. Я замираю в недоумении:

– Вы её даже не осмотрите!

– В машине, – улыбается тот. – Нельзя терять ни минуты.

Степан мрачно кивает доктору:

– Я с вами.

Доктор всё с той же открытой улыбкой раскрывает свой чемоданчик, достаёт что-то, слышу звук выстрела, вижу падающего Степана. Мужчина поворачивается ко мне, и я изумлённо и беспомощно смотрю в чёрное дуло, когда мужчину сбивает рыжий вихрь. Добродушный пёс Мершиковых впивается в руку убийцы, тот кричит от боли. Раздаётся выстрел, пёс скулит, а доктор, услышав звук газующей машины, бросается к воротам. Степан слабо приподнимает руку, раздаётся хлопок, и лжедоктор замирает, на белом халате расплывается алое пятно.

– Нина, машина! – кричит мне оперативник.

Я выскакиваю, пытаюсь понять, которая из удаляющихся машин увезла Мершикову и запомнить номера.

– Мершикову похитили, – слышу рык Степана. – Нина! Номер!

– Чёрт, – вскрикиваю я, не успев запомнить и части. – Фургон синий, «Фиат», номера начинаются на два восемь. Дайте ключи! – Рогов смотрит с сомнением, я нетерпеливо протягиваю руку. – Это из-за меня! Дайте же ключи!

Он со стоном суёт руку в карман, морщится и кидает мне связку:

– Только номер, Нина! Не приближайся!

– Конечно, – лгу я и бегу к машине.

Давлю на газ, отчаянно гоню, высматриваю синий «Фиат». Вот вроде он, а вроде не он. Пытаюсь приблизиться, но мужик на мерсе не желает пускать меня вперёд, раздражённо сигналит. Движение плотное, не удаётся ни перестроиться, ни обогнать кого-то. Следую за фургоном, раздаётся звонок:

– Нина? Нина Ивановна, я…

Смотрю на тёмный экран: да что же это? Забыла зарядить! Сую сотовый в карман и сжимаю руль. Ладно, сначала посмотрю, куда похитители привезут беременную. Надо помочь Свете! Сильно переживаю, как она там. Если пострадает женщина или ребёнок, я себе не прощу.

Небо быстро темнеет: вечер уже, да ещё и гроза, кажется, собирается. Вот уже первые капли стучат по стеклу. «Фиат» сворачивает с трассы, я пристраиваюсь следом, стараюсь держаться на расстоянии, фар не включаю. Дождь всё усиливается, дворники не справляются, я вглядываюсь в бушующую непогодой тьму и стараюсь не упустить машину.

Останавливаю, когда совсем уже невозможно что-либо разглядеть, но сидеть на месте нет сил – сердце болит за Светлану. Вылезаю и, пытаясь укрыться от дождя под сумочкой, вглядываюсь в тёмные дома, окружающие меня. Похоже на дачный новострой, нигде ни огонька, кроме одного здания. Сажусь в машину и медленно направляюсь к примеченному строению. Жму на тормоз у соседнего домика, выхожу и, утирая воду с лица, думаю, как поступить. Тёмный фургон под деревом не оставляет сомнений, где преступники, но… что я могу?

Слабая женщина, на что я рассчитывала, когда бросилась за похитителями? А то, что у одного из них было оружие, вгоняло в ужас. Я ничем не могу помочь Свете: ни телефона, ни людей вокруг. Зря я не остановилась у заправки, чтобы позвонить Степану. Думала лишь о том, как либо номер увидеть, либо помочь Свете. Номер сейчас вижу, но толку от этого нет, а помощница из меня, как из утки самолёт!

Размышляя об этом, медленно приближаюсь к домику. Сердце бухается в рёбра, глаза застилает дождь. Вроде вот там чёрный ход. Попробую проверить, как там Света, жива ли. А потом сразу еду искать телефон и звоню в полицию, скорую и Степану! Надеюсь, он ранен не слишком серьёзно.

Дверь поддаётся моему напору, не скрипит. Или все звуки поглощает ливень. Захожу в дом и прислушиваюсь. Звуки барабанящих по крыше капель и ничего более. Осторожно прикрываю дверь и на цыпочках двигаюсь по пустому грязному коридору. Голые стены поблёскивают, доски на полу пахнут лесом, ведро с краской выделяется ярким пятном, как и валяющаяся рядом бежевая роба. Ёжусь от холода (одежда насквозь промокла) и надеваю рубашку из грубой ткани. Роба велика мне на несколько размеров, зато становится немного теплее. Крадусь дальше, пока до слуха не доносятся звуки. Замираю и прислушиваюсь. Что это? Смеётся… женщина?!

Сразу вспоминаю слова Люды о той самой женщине, которая бросила в лицо Мершикову деньги. Возможно ли, чтобы бывшая любовница действительно провернула такую аферу, чтобы отомстить депутату? Качаю головой: верится с трудом, но факты налицо. Наркотики на заводе, исчезновение Мершикова, а теперь и беременная жена похищена. Надо найти Свету!

Осторожно заглядываю за угол, прислушиваюсь, но голоса становятся тише, смех больше не звучит, не слышно ни стонов, ни криков… Кровь пульсирует у меня в висках, ладони потеют. Там, за углом, нет ни дверей, ни закутков, где я бы могла спрятаться. Взгляд опускается на деревянный люк в полу. Может, они держат похищенную в подвале?

Приседаю и легонько тяну ручку люка на себя, та поддаётся легко, и я проскальзываю на крутую лесенку, прикрываю за собой крышку люка. Здесь немного темнее, лишь голая тусклая лампочка высветляет круг на полу. Вздрагиваю, заметив привязанного к стулу человека. Одежда в красно-коричневых пятнах и порвана, голова со спутанными волосами опущена так, что лица не видно, но сомнений нет – это Мершиков!

Глянув вверх, осторожно спускаюсь и приближаюсь к пленнику. Мершиков шевелится, медленно поднимает голову, и при виде меня глаза его расширяются, а рот искажает гримаса:

– Нина…

Молча смотрю на него, а по спине ползёт холодок: надо было сразу бежать, искать телефон, звонить Степану.

– Нина, так ты с ней заодно? – хрипло спрашивает мужчина.

– Вы о ком, Фёдор Петрович? – шепчу я и снова воровато оглядываюсь.

Мерещатся шаги и голоса, грудь то и дело сжимается от страха.

– О ком, – хмыкает Мершиков. – О сучке этой. Как она меня обставила! Даже предположить не мог.

Сверху что-то громыхает, и я испуганно прижимаю ладонь ко рту, приваливаюсь к стене. Будто меня это спасёт. Судя по ссадинам на лице депутата, его били. От одной мысли об этом становится плохо. Что же они сделают с беременной женщиной? Если Света ещё… Не додумав, сгибаюсь и пытаюсь сдержать тошноту. Неправильное решение, зря я полезла в дом, надо срочно выбираться и ехать за помощью.

Наверху всё стихает, бросаюсь к лестнице.

– Нина, стой! – останавливает меня панический шёпот Мершикова. – Нина, Ниночка, развяжи меня! Скорее!

Застываю у лестницы в сомнении (нельзя терять ни минуты!), а депутат быстро говорит:

– Я был не прав, прости! Я… я просто… у меня крышу снесло, Ниночка! Ты такая красивая… Я… Да! Люблю тебя! Развяжи, милая, иначе она меня убьёт!

Вздрагиваю и кидаюсь к нему, как бы то ни было, я не могу бросить Мершикова. Да, сволочь! Но если его смерть будет на моей совести… Ломаю ногти, пытаясь развязать узел. Надо скорее, ведь жизнь его жены и малыша тоже в опасности.

– Да, да, – шепчет Фёдор. – Хорошая девочка! Я тебя… мы улетим к морю! Подарю тебе коттедж, устрою в областной суд. Сделаю всё, что захочешь. Умоляю – скорее!

– Да как вы так вляпались? – рычу сквозь зубы: узел не поддаётся. Вспоминаю про брелок на автомобильных ключах: там замаскирован складной нож! Торопливо вытаскиваю лезвие дрожащими пальцами. – Скажите честно, наркотики на заводе ваших рук дело?!

– Какие наркотики, Нина?! – округляет он глаза. – Ты же знаешь, я с этим бы никогда не связался!

Хмыкаю недоверчиво, отметаю сомнения, говорю:

– Они схватили вашу Свету. Боюсь, её жизнь в опасности!

– Что? – растерянно переспрашивает Мершиков.

И тут верёвка наконец поддаётся, я не удерживаюсь на корточках и падаю, ключи, звеня, валятся на пол. Депутат вскакивает и, подхватив ключи, бежит к лестнице. Замечаю, что он прихрамывает. Поднимаюсь и кидаюсь следом: да, нужно спасать Свету!

Забираюсь по лестнице, помогаю себе руками, наверху быстро оглядываюсь, а Мершиков, не обращая ни на что внимания, несётся к выходу. Несусь за ним: депутат прав, нам ничем не помочь Свете. Там люди с оружием. Жестокие люди, связанные с наркотиками, и, возможно, у них есть пистолеты. Найти телефон и позвонить Степану – это первое.

Выскакиваю из домика и растерянно моргаю, на мгновение дезориентированная темнотой. Как глаза привыкают, вижу запрыгивающего в мою машину депутата и шепчу:

– Нет! Стой…

Подрываюсь с места, но разве может человек догнать автомобиль? Мершиков, не дожидаясь меня, газует, а я всё не могу поверить этому.

– Как же так? – едва не плачу.

Тут дверь распахивается, и я инстинктивно отшатываюсь и прижимаюсь к стене. Из дома выбегают мужчины, в их руках я замечаю пистолеты. Сглатываю подкативший к горлу ком, пытаюсь слиться со стеной. Повезло, что она такого же цвета, как та роба, которую я надела. Может, поэтому меня не замечают…

Похитители смотрят вслед машине, которую угнал спасённый мной депутат. Тоже слежу, как подмигивают алым габаритные огни. Один из мужчин рыкает что-то, перемежая местоимения с заковыристыми матюгами, и похитители бросаются к фургону. Раздаются хлопки дверей, ревёт мотор. Но тот, кто приказывал, с места так и не двигается.

Спина его напряжена, носом водит так, словно принюхивается. Я с ужасом смотрю, как мужчина медленно поворачивается в мою сторону, будто чувствует моё присутствие, ожидаю скорого разоблачения. И тут на мой рот ложится горячая ладонь.

Пискнув от страха, сучу ногами, а меня несут. Перед расширенными от ужаса глазами мелькают чёрные маски, тёмные фигуры. У них тоже оружие! Пригнувшись, они смотрят на мужчину у дома, переговариваются знаками.

Ощущаю ногами землю, удерживающий меня чуть ослабляет хватку, и я, развернувшись, изо всех сил пинаю его. Слыша глухой рык, не теряю времени и бросаюсь к сваленным во дворе стройматериалам, рассчитывая спрятаться, как вдруг затылок обжигает болью. Замираю и падаю на колени. Рядом лицом в грязь валится ударивший меня незнакомец. Не двигается.

Оглядываюсь с ужасом на второго: в руках его автомат, на лице маска, глаз не видно. Он что, своего завалил? Растерянная, прижимаю руку к затылку, недоумённо смотрю на красную ладонь, с которой дождь медленно смывает кровь. Тот, второй, склоняется над постанывающим товарищем и что-то шепчет тому на ухо, затем, резко выпрямившись, уходит.

Слежу за ним взглядом и вдруг вижу приближающийся фургон. Машина останавливается, высыпавшие бандиты вытаскивают сопротивляющегося мужчину. Мершиков? Они догнали его. А что с моей крошкой?! Хмыкаю: какая разница, что с машиной, когда непонятно, что будет со мной. Кто эти люди? Кто те? Неужели я попала в разборку банд?

Мершикова втаскивают в дом, и я прослеживаю, как один из людей в чёрном поднимает руку, а остальные бесшумными тенями окружают дом. Слышу приглушённую ругань и смотрю на поднимающегося мужчину. Он мотает головой, словно вылезший из воды пёс. Оглядываюсь на фиат: интересно, они оставили ключи? Может, мне удастся сбежать?

Подрываюсь, но тут же ощущаю жёсткую хватку на запястье. Взвизгнув, бью мужчину по голове, но тот легко отстраняется от моего кулака. Держит крепко, хоть и осторожно. Может, они знают, кто я? Или приняли меня за другую? Вспомнила услышанный в доме женский смех. Кто же та другая? Неужели это на самом деле та женщина, от которой Мершиков пытался откупиться?

Слышу выстрелы и невольно пригибаюсь к земле. Мужчина мгновенно разворачивается, укрывая меня собой, плечом упираюсь во что-то жёсткое: бронежилет? Сжимаюсь в страхе, но через несколько секунд становится тихо. Лишь слышно, как дождь барабанит по прикрывающей стройматериалы плёнке.

Дверь открывается, из дома выходят люди. Кому-то помогают, кого-то тащат. И Света. Вскрикиваю и рвусь к женщине. Мой страж не удерживает меня, но я и сама замираю в недоумении: беременная женщина мрачно смотрит перед собой, а руки её скреплены за спиной наручниками. Далёкий гул, нарастая, уже почти оглушает, к посёлку подъезжают машины без опознавательных знаков. Я недоумённо наблюдаю, как бандитов рассаживают по фургонам и увозят.

А ко мне уже приближается один из «тёмных». Тот, кто удерживал меня, быстро движется к нему навстречу и, пихнув плечом, бурчит что-то на ухо. Удаляется, а первый медленно подходит. Я шагаю вперёд и одним резким движением молча срываю с него маску. Ваня!

Отступаю… Маска падает в грязь, а я мотаю головой:

– Нет. Ты не мог…

– Нина. – Он делает шаг. Замирает на миг и резко прижимает меня к себе. Шепчет: – Что ты здесь делаешь? Я так испугался за тебя! Я же дал тебе ту папку. Твоя арена – суд, а копьё – закон! Так почему ты здесь?

Дрожу в его объятиях, не понимаю, что происходит. Справляясь с дрожащей челюстью, задаю самый страшный для меня вопрос:

– Ваня, ты наркоторговец?

– Что? – Он замирает и тут же тихо смеётся. – Что за фантазии? Нет, конечно.

– А кто ты? – спрашиваю серьёзно.

– Не могу сказать, – мрачнеет. Тут же переводит тему: – Нина, ты же вся дрожишь! Промокла насквозь! Я тебя отвезу домой.

– Нет, – цепляюсь за его плечи и вздрагиваю, представляя, как в таком виде появлюсь перед родителями. Да их синхронный инфаркт хватит! – Не домой…

Смотрю в небо. Кажется, ещё сильнее потемнело. Или это в моих глазах? Ванино лицо кажется белым пятном.

– Нина… – доносится словно сквозь вату. – Ниночка!

Открываю глаза, вижу мягкий свет, морщусь и жмурюсь.

– Нина…

Медленно поворачиваю голову и узнаю взволнованное лицо Вани. Он вздыхает с облегчением и виновато улыбается:

– Слава богам, ты очнулась! Я так испугался. Хотел уже везти тебя в больницу.

– Что со мной? – бормочу и, ощущая головокружение, с усилием сажусь. – Мутит…

– Тебя по голове ударили, – мрачнеет Ваня, желваки на его щеках дёргаются. – И это моя вина. – Смотрит обеспокоенно. – Я отвезу тебя в больницу. – Замолкает и, глядя в сторону, добавляет: – Только с тобой не пойду.

Я рассматриваю Ваню: ему так идёт мягкий свитер крупной вязки. В нём Ваня выглядит домашним и милым. Трудно поверить, что ещё (не знаю, сколько прошло времени) совсем недавно он врывался в чужой дом с автоматом. Вздрагиваю: кто же он? Кем стал?

– Это может быть не только из-за удара, – говорю тихо. – Меня пытались отравить хлором. Знакомый предупредил, что может тошнить.

– Отравили? – вздрагивает Ваня и подаётся ко мне: – Что…

– Всё в порядке, доза была небольшой, – отмахиваюсь я. И горько усмехаюсь: – Возможно, мне ещё придётся отвечать за превышение самообороны. – Ваня приподнимает брови, и я поясняю: – Я ему глаз выбила.

– Суровая девочка, – хмыкает Ваня.

– Я давно не девочка, – смеюсь в ответ, и мы оба замираем.

Тень произошедшего год назад будто витает над нами. Я смотрю на приоткрытые губы Вани и с трудом отворачиваюсь.

– А где мы?

С преувеличенным интересом рассматриваю бревенчатые стены, белёный потолок и самотканый ковёр на крашеном полу. В маленькое окно, скромно прикрытое серой занавеской, заглядывает ночная тьма.

– В моей берлоге, – улыбается Ваня и обводит рукой вокруг себя: – Так я и живу. Теперь…

– Теперь… – вторю тихо я и пристально смотрю на парня. – Так и не скажешь, что происходит?

– Не имею права, – снова мрачнеет он и глядит умоляюще. – Нина, осталось пару недель подождать! Прошу, не спрашивай. Скоро всё будет так, как раньше!

– Пару недель? – цепляюсь за слова, размышляю вслух: – Это как раз твой дембель? И будет как раньше? Значит, связано с армией, правильно? Но это не побег, иначе не получится жить, как раньше, придётся отвечать. И когда я звонила командиру твоей части…

Ваня быстро подаётся вперёд и закрывает мне рот поцелуем. Его губы властно, дерзко, всецело владеют моими, и мир вспыхивает вихрем ощущений. Дыхание прерывается, тело дрожит, а в голове становится пусто. Я что-то хотела спросить, нечто очень важное. Но что может быть важнее этих напористых губ, которые погружают меня в сладостную дрожь?

Обвиваю его шею руками, притягиваю к себе, Ваня накрывает моё тело своим, и от приятной тяжести прерывается дыхание, а сердце начинает биться, как сумасшедшее. Такой уютный и мягкий свитер щекочет мне кожу. Только обращаю внимание, что на мне нет одежды кроме нижнего белья.

– Ум, – шепчу игриво, – снова раздел меня. Плохой мальчик!

– Я готов тебе доказывать, сколько захочешь, – хрипло отвечает Ваня, – что совсем не мальчик. Пока ты не увидишь во мне мужчину, Нина.

Я вдруг понимаю, что мне нравится дразнить его, называть мальчиком. Меня возбуждает тот возмущённый и слегка обиженный взгляд, который он кидает на меня. А ещё больше нравится, как набрасывается «доказывать»: сильно, властно, неотвратимо.

Обвиваю его торс ногами, прижимаюсь к приятно покалывающему свитеру всем телом, чуть трусь об него. Хочется скинуть последнее, что на мне надето, шепчу:

– Здесь… есть ещё кто-нибудь?

– Никого, – отвечает Ваня и легко улыбается. – Только мои друзья, которые сейчас присоединятся к нам.

– Что?! – подскакиваю и, отстранившись, прижимаю одеяло к груди.

Ваня смеётся и, поднявшись с кровати, вынимает из ящика тумбочки коробку презервативов, косится иронично:

– Без моих друзей, конечно, будет намного приятнее, но…

– Но пусть будут друзья, – с облегчением выдыхаю я.

Улыбаюсь: а Ваня изменился не только внешне. Размышляю, нравится ли мне то, как он разговаривает, как смотрит, как шутит надо мной. Да, нравится! Но ещё больше нравится он сам. Его хищные кошачьи движения, когда Ваня стягивает свитер через голову, его накачанное тело и красивый рельефный пресс, как поднимаются и замирают на миг его широкие плечи, когда он смотрит на меня. Будто у него перехватывает дыхание от моей близости, и это лишает последних капель самообладания.

Я решаю не оставаться в долгу и отомстить за шутку о «друзьях». Выгибаюсь в пояснице, ещё со времён танцев зная, как при этом эффектно смотрится моя высокая упругая грудь, завожу руки за спину и привычным движением расстёгиваю бюстгальтер. Приподнимаюсь и медленно провожу по одному плечу так, чтобы соскользнула бретелька, затем по другому, но грудь оставляю прикрытой. Голубые глаза безотрывно глядящего на меня Вани темнеют, губы приоткрываются.

Но на этом игра не заканчивается. Я кошкой, наблюдая за парнем исподлобья, тянусь к Ване и… хватаю свитер. Поворачиваюсь спиной и, отбросив лифчик, надеваю свитер. Мягкая шерсть ласкает тело и чуть-чуть покалывает, и я не сдерживаю стон. Кажется, моя кожа сейчас настолько чувствительна, что даже такое простое движение доводит до экстаза. Хотела подразнить Ваню, а сама едва не кончила! Что со мной?

Ваня обнимает меня со спины, прижимается, его дыхание обжигает мне шею, дразнит ароматом кофе. Мимолётно думаю, что раньше Ваня предпочитал чай. Я всегда удивлялась, ведь мальчишка насыпал в чашку десять чайных ложек сахара! Смеюсь воспоминанию, и Ваня легонько сжимает меня в объятиях.

– Ах, тебе смешно? – Опрокидывает меня на кровать и, перевернув, заводит запястья за голову, нависает надо мной. Шепчет: – Играешь со мной, моя дикая кошечка?

Я уже не улыбаюсь, смотрю на него, такого хищного, такого настойчивого, и восхищаюсь каждым движением, таю от каждого взгляда, вскипаю от каждого слова. И Ваня видит это, теперь улыбается он. Оставив мои запястья, поднимает свитер так, что и лицо закрыто, и руки спутаны. Это так напоминает нашу первую ночь, что я замираю от предвкушения. По спине прокатывается волна жара, дыхание учащается.

– Наконец-то можно не торопиться, – шепчет Ваня, и я вздрагиваю, ощущая его горячее дыхание на своём животе.

Я почти ничего не вижу, лишь силуэт, и это заставляет меня сжиматься и вздрагивать от каждого прикосновения его длинных изящных пальцев. Ваня, вырисовывая на моём животе замысловатые узоры, обжигает мою кожу горячим дыханием, заставляет ждать прикосновения губ, но… так и не касается. Медленная сладкая пытка, от которой в жилах вскипает кровь и туман застилает голову. От которой становится так жарко и влажно между ног.

Извиваюсь в его руках, не сдерживаю стон, хочу большего, уже готова умолять об этом. Словно ощутив, что я на грани, Ваня касается моего напрягшегося соска. Медленно проводит по ареоле горячим языком, слегка прикусывает. Я вскрикиваю от острого удовольствия и невольно выгибаюсь навстречу, обхватываю торс мужчины ногами. Трусь влажными трусиками о мужское естество. Слышу тихий смех.

– Нет, нет, не так быстро. – От горячего шёпота Вани покрываюсь мурашками. Я хочу, чтобы он шептал мне на ухо, врываясь в меня так нетерпеливо и жадно, как тогда, на моём рабочем столе. И не могу скрыть разочарования, когда он отстраняется. Слышу: – Я ждал встречи с тобой долгих триста тридцать пять дней!

– Ты считал? – удивляюсь я.

– Но не это самое страшное, – хрипло, продолжая чертить на моём животе у самой кромки трусиков кончиками пальцев причудливые рисунки, отвечает Ваня. – Мучительнее было продираться через две тысячи шестьсот часов времени, положенного для сна. Когда все спали, я мечтал о тебе, вспоминал нашу ночь, надеялся, что ты тоже думаешь обо мне…

Ваня замолкает и обхватывает губами второй сосок, легонько тянет его, прижимая языком к нёбу. И я извиваюсь от наслаждения, вскрикиваю и умоляю его. Но мой нежный мучитель и не думает о пощаде. Он отстраняется, и я не могу сдержать разочарования. Снова слышу хриплый шёпот:

– Каково же мне было узнать, что ты даже не ждала меня?!

– Да, – выдыхаю, дрожа всем телом, – я виновна. Накажи меня!

– Ты сама попросила, – рычит он, одним движением стягивая с меня трусики.

Разводит ноги, и от ощущения влажных поцелуев на моих бёдрах едва не схожу с ума. Хочу сбросить свитер, но Ваня прижимает мои руки к кровати:

– Ну уж нет! Ты получишь своё наказание сполна, за все сто пятьдесят тысяч минут, когда я сходил с ума от желания!

Ложится на меня и, оставаясь чуть на весу, трётся о моё тело. Ощущая прикосновения внизу живота, почти поскуливаю от нетерпения, готовая умолять о пощаде.

– Я ждала, – выдыхаю, сдавшись. – Я тоже ждала тебя. Не хотела думать, но думала.

– Как именно думала? – шепчет Ваня, вновь опускаясь к моему животу. Оставляя полоску влажных поцелуев, добавляет: – Хочешь, чтобы я продолжил? Тогда расскажи, как это было у тебя… Подробно!

– Это… Ах! – Вскрикиваю, ощутив лёгкое мимолётное касание его горячего языка к пульсирующей самой чувствительной точке моего тела.

Но, к сожалению, Ваня тут же отстраняется и замирает, ожидая моего рассказа. Хорошо, что свитер не даёт ему видеть, как полыхают мои щёки. Что со мной делает этот мужчина? Ощущаю себя моллюском, которого медленно вытягивают из его привычной раковины. Это и страшно, и немножко больно, и интересно, и возбуждает. От такого спектра чувств я едва могу говорить.

– Это… – Голос мой дрожит и прерывается. – Они атаковали, когда я ложилась спать…

– Кто атаковал? – насмешливо переспрашивает Ваня, легонько хлопает меня по попе: – Кто «они»? Мне уже начинать ревновать?

– Мысли, – не сдерживаю смеха я, напряжение немного отпускает, я с улыбкой продолжаю: – Я пыталась работать так долго, чтобы валиться от усталости и не видеть снов. Но не могла.

– Какие мысли? – поглаживая мои бёдра, тихо уточняет Ваня.

– О том, что было, – выдыхаю я и зажмуриваюсь от наслаждения, когда Ваня касается лобка. – Между нами…

– Продолжай, – почти мурлычет Ваня.

Кончики его пальцев, рисуя круги, медленно приближаются к моему лону. Чертовски медленно! Облизываю губы и резко отвечаю:

– Нечего продолжать. Я запрещала себе думать о том, что было. О том, какое у тебя ошеломительно прекрасное тело и какой ты замечательный любовник! Чтобы выбросить это из головы, я просто себя… Ой…

– Что себя? – медленно и нежно пальцами поглаживая лоно, хрипло спрашивает Ваня.

Не парень, а демон-искуситель! У меня всё тело дрожит, вожделение переплелось со злостью, стаскиваю с головы свитер и смотрю на Ваню.

– Ласкала себя, – отвечаю. – До оргазма доводила, и только тогда удавалось заснуть.

Ваня с довольной улыбкой опускается между моих ног, и я падаю в пропасть бесконечной обжигающей лавы, растворяюсь без остатка в горячих волнах ласкающих движений, постанываю от нежных прикосновений умелого языка, теряю связь с реальностью и кричу от пика наслаждения. Ваня отстраняется, а я всё ещё тяжело дышу, ощущая, как затухают в теле вихри яркого оргазма.

– Тебе было так же хорошо, – хрипло спрашивает Ваня, – когда кончала с мыслями обо мне?

Мотаю головой:

– Нет. Мне никогда не было так хорошо, как с тобой. Каждый раз, как первый, меня будто наизнанку выворачивает. Кажется, что больше удовольствия я не вынесу.

– Давай проверим, – шепчет Ваня, прижимая меня к кровати и накрывая мой рот горячими губами.

Опускаю руку и с удовольствием прикасаюсь к его напряжённому члену. Ощущая кончиками пальцев синтетическую гладкость: и когда успел презерватив надеть? Провожу нежно от основания к головке, ловлю губами Ванин стон. Мне нравится его дразнить… Так почему бы не ответить парню его же монетой?

Нажимаю на его грудь, заставляю перевернуться на спину и, заведя руки Вани, как недавно он мои, за голову, нависаю над ним. Взгляд Вани прикован к моей груди, а я, медленно покачивая бёдрами, устраиваюсь на члене так, что головка лишь чуть-чуть входит в лоно. Едва сдерживаюсь, чтобы не насадиться до самого основания. Похоже, что месть моя обратилась против меня, я желала пойти дальше не меньше Вани.

Но и парню непросто, судя по участившемуся дыханию и расширившимся зрачкам. Ваня двигает бёдрами, пытаясь проникнуть в меня глубже, но я немного отстраняюсь. Трусь об него, словно поглаживаю головку мужчины нижними губками. Не даю члену войти дальше, спрашиваю:

– Расскажи мне о тех ночах, когда думал обо мне.

Ваня усмехается и облизывает губы. Знаю, что ему не будет так сложно рассказать, как он представлял меня и мастурбировал, но не это моя цель. Нежно покусывая его губы, проникаю в рот языком. Двигаю бёдрами и позволяю члену войти чуточку дальше, шепчу:

– Те жаркие ночи, когда ты не спал, ведь проходили в спецподразделении внутренних войск?

Ваня замирает, царапает взглядом, поджимает губы. Тело его напряжено, как у хищника перед прыжком. Я смотрю и понимаю, что отвечать уже не нужно. Случайная догадка, вероятное объяснение происходящему оказалось единственно возможным. Я смеюсь от радости, обхватываю его лицо ладонями, покрываю колючие щёки поцелуями.

– Ваня, я так рада! Спасибо!

– Рада? – хмурится он. – Спасибо? За что?

Я любуюсь его высокими узкими скулами, блестящими глазами и не понимаю, как я могла подозревать Ваню в противозаконных делах. Он и мальчишкой был до болезненного честным. Терпеть не мог несправедливости и поэтому часто влипал в неприятности.

Ещё во дворе мне постоянно приходилось вытаскивать парня из драк. А после он молчал и лишь обиженно пыхтел, когда тётя Таня распекала его. И прижимая палец к губам, умоляюще глядел на меня, чтобы не выдавала. Я фыркала и уходила к себе. Но очень гордилась соседом, который не побоялся заступиться за котёнка, над которым издевались старшие ребята.

Сейчас я готова провалиться от стыда и тут же воспарить от счастья. Целую Ваню, но он не двигается, не отвечает на поцелуй, ждёт моего ответа. Откидываюсь на спину и смотрю на него снизу вверх, а сердце замирает от восхищения.

– Рада, что ты не такой, как я боялась, – признаюсь. – Ты стал другим, и я не понимала. Каких только версий не предполагала, тебе лучше не знать. Не хочу, чтобы ты думал, будто я тебе не доверяю. Но… – Качаю головой: слова кончились, остались лишь эмоции. Улыбаюсь: – Рада, что ты теперь такой.

– Поверь, – кривится он, – тут нечем гордиться.

– Неважно, – шепчу, лаская его могучее, накачанное тело. Теперь понимаю, почему он так выглядит, так смотрит, так действует. Как меньше чем за год из изящного юноши превратился в могучего мужчину. Добавляю серьёзно: – Я тобой горжусь.

С полувздохом приникает к моим губам, целует жадно, как тогда, перед армией, словно напитывается мной. Обнимает крепко, со стоном, и я ахаю от полного проникновения в меня. Тут же смеюсь: озарённая идеей, я и забыла про свою «месть», а Ваня воспользовался моим замешательством и, утвердив власть над моим телом, принялся настойчиво доказывать её. Весьма убедительно!

– Это так весело? – рычит он, но в глазах тоже пляшут искры задора.

Но смех мой быстро тает, тело окутывает истома, кровь по жилам бежит всё стремительнее. И всё, что я вижу, возбуждает ещё сильнее: и приоткрытые губы Вани, и его потемневший взгляд, и напряжённые мышцы. В плечо так и хочется впиться зубами, чтобы ещё сильнее погрузиться в хищный и сладостный танец вечной жизни, соперничество страсти. Не сдерживаюсь, и Ваня громко стонет, но не от боли: ему нравится! Очень нравится, когда я то покусываю его солоноватую кожу, то провинившейся кошкой зализываю розовые следы от своих зубов.

А мне безумно нравится, как он стонет! Я рассыпаюсь угольками от каждого звука, и внутри нарастает такой жар, что, кажется, я сейчас извергнусь, взорвусь, превращусь в расплавленную лаву. А человека Нины просто не станет, растает в огне, сгинет в искрах безумной страсти. Слышу свой крик и на грани яркого оргазма едва не теряю сознание. Крик перерастает в грохот, мир взрывается, рушатся стены…

Не сразу понимаю, что происходит. Тело после пика едва шевелится, в уши будто ваты напихали, перед глазами туман, сквозь который медленно вижу странную картину. Ваня слетает с меня, будто смерч, и бросается к двери. Удивляюсь: так не понравилось? Но тут вижу пустой проём и выбитую дверь на полу, каких-то людей. Ваня валит одного, второго, но затем его скручивают, навалившись втроём.

– О, всё плохо… – бормочу. – Кажется, у меня галлюцинации. Осталось понять, от секса после долгого перерыва или это хлор дошёл до нужных закоулков мозга?

– Нина! – ко мне бросается один из нападающих.

Я с трудом фокусирую взгляд на его лице:

– Степан… Деорамыч? Деорамович… Тьфу! Деомар Степанович…

– Нина, ты под кайфом? – Оперативник заглядывает в глаза, накидывает на мои плечи покрывало, помогает подняться.

– О да, – улыбаюсь и смотрю на Ваню, – ещё под каким! – В голове медленно проясняется, хмурюсь: – Отпустите же моего мужчину, зачем вы его держите?

Вместе с реальностью ко мне приходит понимание, что я стою перед толпой мужиков практически обнажённая. Кутаюсь в покрывало, перевожу взгляд на оперативника:

– И вообще, что вы тут делаете? – Начинаю злиться: – Зачем выломали дверь?!

– Кричали, – пожимает плечами Степан.

– Так, знаете ли, происходит, когда мужчина и женщина занимаются сексом, – рычу я. И шлёпаю по деревянному полу босой ступнёй: – Да отпустите же Ваню!

Степан кивает, и крупный опер недовольно фыркает, но разжимает руки. Улыбаюсь Мише с благодарностью, чем заслуживаю хмурый взгляд Вани. Снова не могу сдержать улыбки: приятно, когда твой мужчина ревнует!

По приказу Степана полицейские покидают комнату, а сам он отворачивается, чтобы дать нам возможность одеться. Я лишь беспомощно осматриваюсь в поисках хоть какой-то одежды, ведь Ваня раздел меня, пока я была без сознания, и даже обтёр. Возможно, одежду он выбросил. Вижу лишь свою сумку.

Ваня открывает скрипучий шкаф и берёт из аккуратно сложенной стопки пару вещей, протягивает мне. Хмыкаю при виде женского спортивного костюма, пытаюсь сдержаться, но в груди разливается неприятный колкий холод. Но тут замечаю этикетку и виновато поджимаю губы, на Ваню не смотрю, когда надеваю новые вещи, которые парень явно приобрёл для меня. Оказывается, я не менее ревнива!

Присаживаюсь на кровать и зову оперативника:

– Степан Деомарович, как вы здесь оказались?

Тот помахивает моим разряженным сотовым. Тут же вспоминаю, как опер переглянулся с подчинённым, и понимающе киваю. Уточняю:

– Но зачем?

– А как бы вы поступили, если бы слабая женщина погналась за вооружёнными бандитами? – Рогов хмыкает и, присев, болезненно морщится.

Замечаю на его боку тёмное пятно и вздрагиваю:

– Ах да! Вы ранены.

– Ах да? – иронично косится он и качает головой: – Рад, что вы помните. И вместо того чтобы лежать под капельницей, я ношусь по городу в поисках одной неразумной судьи, которая возомнила себя великим сыщиком.

– Она в порядке, – сухо прерывает его Ваня.

– А с вами, Ермолаев Иван Васильевич, – мрачнеет оперативник, – я бы хотел поговорить в более… тесной обстановке.

Я замираю, а по спине прокатывается холодок страха. За Ваню.

Я сижу в кабинете Рогова и мрачно наблюдаю, как он барабанит пальцами по столу и буравит тяжёлым взглядом Ваню. Тот молчит и, скрестив руки на груди, смотрит на оперативника исподлобья.

– То есть вы сбежали из своей части, нашли на дороге папку с этими, – постучал по стопке бумаг, – доказательствами и решили передать их Нине Ивановне? Я правильно понимаю?

– Всё так, – спокойно произносит Ваня и указывает взглядом на папку: – Или я должен её был Мершикову отнести?

– Нет, конечно, – строго отвечает Рогов. – Но не кажется вам, что передавать данные по уголовному делу судье по гражданским делам не совсем правильно? Точнее, совсем неправильно. Чего вы этим хотели добиться?

– Ничего, – спокойно говорит Ваня. – Я нашёл папку и отнёс той судье, которую знаю. Думал, что Нина… Ивановна найдёт, кому её передать. Это всё.

– Всё? – ухмыляется Степан Деомарович. – Или всё же вы нарочно собрали эти сведения, чтобы оградить Нину Ивановну от беды?

– Какой беды? – настораживаюсь я и с подозрением смотрю на внешне непроницаемое лицо Вани.

Я-то, зная этого мальчишку… Тьфу! Мужчину. С малых лет его точно знаю, когда он виноват! Стоило спросить, где конфеты, и мне не нужен был ответ, я по одному взгляду видела, кто их съел: Ваня или Леся. Чаще всего на обеих мордашках появлялись виноватые выражения.

– А такой, дорогая Нина Ивановна, – медленно и с улыбкой отвечает Рогов, – которая могла бы вас настигнуть после того, как Мершиков пристав… пристальное внимание на вас обратил.

Замираю, смотрю удивлённо (откуда он знает о попытке изнасилования?), а оперативник продолжает:

– Я покажу вам интересное кино, – поднимается и включает свой сотовый.

Я недоумённо смотрю на экран. Здание суда, машина Мершикова. Замираю: это я выхожу! Оглядываюсь, иду к стоянке, замираю.

– Это снято со стороны жилого дома, расположенного напротив здания суда, – объясняет Рогов, пока я наблюдаю за собой и событиями того ужасного вечера. – Стоило огромных трудов найти эту запись. Но я решил, что исчезнувшие базы с камер наблюдения больше, чем просто сбой системы, как заявило ваше руководство, и не успокоился, пока не нашёл это. Но оно того стоило, не думаете?

Я даже ответить не могу, вцепившись в телефон, не отрываю взгляда от записи. Лицо Вани видно! Конечно, смазано, но я уверена, что специалисты уже потрудились над записью, не потому ли Рогов точно знал, кто мужчина, с которым застали меня оперативники. Но даже не это повергло меня в шок. После того, как Ваня аккуратно обездвижил Мершикова и его водителя (не убивал он никого) и унёс меня на руках, началось то, ради чего Рогов и показывает мне это.

– Невероятно, – шепчу я, не в силах оторвать взгляд от экрана. – Как она могла?!

– Жена Мершикова использовала вас, Нина Ивановна, как наживку, – глухо отвечает Рогов. – Зная, что вы нравитесь её мужу, всячески подначивала его, чтобы получить доказательства его измены.

– Вот сучка, – не сдерживаюсь я. Я же всегда помогала Свете, поддерживала её, а она сблизилась со мной, чтобы получить доказательство измены депутата с судьёй. Всё для того, чтобы при разводе отобрать как можно больше? Догадавшись, вздрагиваю: – Так те записи пропали…

Смотрю на Ваню и замолкаю: неужели он стёр то, что с таким трудом подготавливала Светлана? Она, должно быть, была в бешенстве. Неудивительно, что она приказала своим людям погрузить бесчувственного Мершикова и его водителя и увезла.

– Не уверен, что их стёр ваш друг, – улыбается Рогов. – Тут есть ещё одна сторона. Не её ли скрывает Иван Васильевич?

– Я ничего не скрываю, – упрямо говорит Ваня и смотрит в упор на оперативника: – Я признаюсь, что сбежал из части. Да, я следил за Ниной, потому что люблю её. И когда она оказалась в беде, я помог.

– Да-да, – прервал его оперативник. – За вами уже едут.

Вздрагиваю и с немым вопросом смотрю на Ваню: кто едет? Зачем? Кончики губ Вани едва заметно вздрагивают, веки опускаются и задерживаются на миг дольше, чем нужно, чтобы моргнуть. Намекает не волноваться? Как я могу не волноваться?!

– Так вот, ещё одна сторона, – продолжает Рогов, – явно заинтересована в заводе по производству хлора и во всём, что с ним связано, но пока лишь наблюдает и не вмешивается. То есть, не вмешивалась до сегодняшнего дня.

– К чему вы ведёте, Степан Деомарович? – не выдерживаю я.

– К тому, дорогая Нина Ивановна, – опирается на стол Рогов, смотрит жёстко, – что некто использует вас, как наживку на мелкую рыбу, для того чтобы затем на добычу поймать более крупного хищника. А вашему… мужчине это не нравится. Настолько, что он глаз с вас не спускает и даже добывает сведения, которые больше похожи на средство шантажа. И вот вопрос на миллион: что же это за крупный хищник?

Взгляды мужчин скрещиваются, словно шпаги, и раздаётся вежливый стук в дверь.

Я смотрю, как Степан Деомарович открывает дверь (оказывается, он запер кабинет для нашего разговора, а я и не заметила), отстраняется, впуская гостя. Замираю, узнав мужчину, которого увидела выходящим из квартиры тёти Тани, быстро смотрю на Ваню. Он же знает, кто его отец? Или нет? Ведь тот разыскал его мать уже после того, как Ваня ушёл в армию. Жаль, что я не решилась спросить, рассказала ли соседка сыну об этом, ведь они переписывались.

В работе мне приходится совать нос в частную жизнь людей. Увы, ни один развод, ни один спор, который нужно разрешать, не обходится без этого. Поэтому в обычной жизни я крайне неохотно разговариваю о личном, своём или чужом. Возможно, это тоже повлияло на то, что у меня нет друзей. Да и некогда мне встречаться с ними. Родные дома и сослуживцы на работе – вот мой привычный круг общения. А сестра, как подросла, стала единственной подругой.

Может, так оно и лучше. Я почти уже считала Светлану Мершикову если не подругой, то хорошей знакомой, а оказалось…

Отрываюсь от своих мыслей и поднимаю глаза на гостя. Он тихо переговаривается с Роговым, я не разбираю ни слова. Ваня сидит прямо, на отца не смотрит и ничем не выдаёт того, что знает его. Может, всё же не знает? Я могу спросить и увидеть в его глазах ответ, но… Вздыхаю и перевожу взгляд на Василия. Что мне известно? Имя, место службы в далёком прошлом и намёки. Рассматриваю мужчину, невольно пытаюсь найти схожесть с сыном.

– Хорошо, – поднимается Рогов. – Забирайте своего парня.

Вздрагиваю:

– Своего парня?

Перевожу взгляд на Ваню и хмурюсь. Он улыбается мне, даже подмигивает. Знает?

– Ермолаев служит в его части, – приподнимает брови Рогов.

Смотрю, как встаёт Ваня, отец выводит его из кабинета. Оба ведут себя так, словно чужие. Игра ли это? Но волнение за Ваню проходит. Что бы там ни было, парень не пострадает. Поворачиваюсь к Рогову:

– Вы так просто его отпустили. А намекали на какую-то могущественную сторону.

– Ну, дорогая Нина Ивановна, – мило улыбается этот хитрец, – а что я мог противопоставить документам? Вам, как никому другому, должно быть известно, что в нашей стране больше ценится бумага, чем человек и его догадки. Мне нечего противопоставить справке с печатью. Зато, – он многозначительно хлопает по синей папке, – у нас есть щедрый подарок. Скорее, это походит на приглашение поучаствовать в общей игре, но лучше принять чужие правила, чем оказаться за бортом.

Глаза его азартно сверкают, я и сама не сдерживаю улыбку.

– С чего начнём?

– С того, что я отвезу вас домой, – безапелляционно заявляет Степан. – Я договорился об отгулах для вас не для того, чтобы вы рисковали своей жизнью. У вас другая роль в системе, не зарьтесь на наш хлеб, а я буду держать вас в курсе.

– Хорошо, – смеюсь я, – не буду лишать вас ни куска хлеба, ни куска свинца. Кстати, о последнем. Как ваша рана? Может, это я подвезу вас до больницы? Вы же укоряли, что ищете меня, вместо того чтобы смиренно лежать под капельницей.

– Чуточку преувеличил, – виновато поглядывает Степан, но в карих глазах пляшут смешинки. – Вам всё равно не удастся подвезти меня, ведь ваш автомобиль…

– Точно, – мрачнею я.

Мою крошку отчаявшийся депутат угробил: под дождём не справился с управлением и боднул дерево. Рогов обещал помочь уладить вопрос с компенсацией, но какое-то время я без колёс. Плохо. Соглашаюсь с предложением отвезти меня, стараюсь не реагировать на осторожные намёки оперативника. Конечно, я оставила при себе все воспоминания о событиях вечера, поделилась лишь тем, что поехала за похитителями Светланы, а в доме обнаружила Мершикова, который угнал мою машину. Больше ничего не видела и не слышала. Дело не в том, что я не доверяю Рогову, я не хочу неосторожным словом навредить Ване, который и так, кажется, ради меня пошёл на «побег».

Дома я целую родителей и, приняв душ, ухожу к себе. Я так сильно устала и перенервничала за этот день, что даже уснуть не удаётся. В голове крутятся мысли, не отпускают предположения и догадки. После страшного поступка Светланы я на многие события смотрю иначе. И то, что она говорила мне, уже видится манипуляцией. Как бы я ни старалась судить непредвзято, я тоже человек. И симпатия (или сочувствие?) влияли на то, как я относилась и к скандалам, и к изменам, и к неприятностям с заводом по производству хлора. С этими невесёлыми мыслями погружаюсь в сон.

А утро начинается странно. Открываю глаза и, ощутив подкатывающий к горлу ком, слетаю с постели и пулей несусь в ванную. Так тошнит, словно отравилась. Замираю: так меня же отравили! Наверное, ещё придётся помучиться. Умываюсь и привожу себя в порядок. Включаю зарядившийся за ночь сотовый и при виде трёхзначного числа пропущенных звонков растерянно опускаюсь на стул. Какой отгул? Если не хочу, чтобы моих помощниц и коллегу, которая осталась в суде одна, разорвали на части, нужно лететь на работу. Знать бы заранее, чем грозит легкомысленное отношение к здоровью, но сейчас чувство ответственности перевешивает чашу здравого смысла.

Звонит телефон. Не отрываясь от дела, прижимаю трубку к уху:

– Нин, – обиженно говорит сестра, – ты обещала не опаздывать на мой день рождения!

– Что? – рассеянно переспрашиваю и, вздрогнув, едва не роняю трубку: – День рождения?

Смотрю на дату и холодею: так оно же сегодня!

– Скоро буду, – обещаю, но понимаю, что уже ничего не успеваю.

Собираюсь торопливо, зову Люду, помощница появляется в дверях, приваливается к косяку. За последние несколько дней из активной, пышущей здоровьем девушки даже она превратилась в слабое подобие человека. Вчера вышла судья после больничного, завтра ждём возвращения другой из отпуска, будет полегче. Всё ещё ужасно, но чуточку проще. Можно будет спать не четыре часа в сутки, а целых пять! Неслыханная роскошь, особенно если при этом успеем добраться до кровати.

– Собирайся домой.

От моих слов на её лице появляется тень надежды, я же поднимаюсь из-за стола и, ощутив дурноту, едва не роняю папки на пол. Люда меня удерживает:

– Нина Ивановна! Вы так побледнели! Всё в порядке?

– Нормально, – выдыхаю.

Снова ощущаю тошноту, прижимаю ладонь ко рту.

– Вам бы к врачу, – советует Люда.

– Да это всё проклятый хлор, – бормочу. Киваю: – Прошло уже, пошли. Сегодня у Олеси день рождения, мне ещё подарок забрать надо.

– Подвезти? – заботливо спрашивает Люда.

Со смехом смотрю на помощницу: и куда полумёртвая моль делась? Глаза горят любопытством, ротик приоткрыт.

– Интересно посмотреть на подарок Леське? – улыбаюсь и киваю серьёзно: – Ты меня очень выручишь. Я совершенно потеряла счёт времени.

– Немудрено, – тяжело вздыхает Люда. – Я забыла, что такое секс.

Вздрагиваю и ощущаю, как горят щёки, а внизу живота потеплело. Самой от себя смешно, но даже слово «секс» вызывает вихрь картинок, от которых хочется лезть на стену. Руки Вани на моём животе, длинные тонкие пальцы вырисовывают круги на чувствительной коже, будят огонь внизу живота, разгоняют кровь по жилам. Тело парня, сильное и поджарое, от одной мысли о котором прикусываю губу, сдерживая стон. Я думаю о Ване каждый день, каждый миг. Он со мной и когда я отписываю по ночам дела, и когда вступаю в зал суда, и на планёрках. Жаль только, что лишь в моём сердце и моих мыслях, а не рядом. Я не могу ощутить его объятия и поцелуи, о которых с каждым днём мечтаю всё больше.

В рафике Люды смотрю в окно и снова борюсь с тошнотой. Помощница без умолку болтает, будто хочет компенсировать часы, в которые приходилось напряжённо работать, и теперь вываливает на меня новости последних двух недель. Я же думаю о том, как быстро летели дни. И в то же время тянулись немилосердно долго. Даже во сне я волновалась за Ваню. То мне снилось, что его призвали к ответу за дезертирство и посадили в тюрьму. То я просыпалась в поту оттого, что привиделось, будто его послали в горячую точку.

От салона, где я забрала наконец подарок для сестры, еду сама. Пахнет новым пластиком и не выветрившейся резиной. Я всё же решила взять для Олеси новый автомобиль и, пожертвовав удобством в пользу механики, купила машину с небольшим кредитом. Улыбаюсь в предвкушении реакции сестры: сегодня Леська уже не спросит, как папа доберётся до санатория, она же сама первая с радостью предложит отвезти его. И даже если он будет сопротивляться, отвезёт его точно.

В подъезде замираю у двери соседа, но не решаюсь позвонить. Тётя Таня, как ни спрошу о Ване, в ответ лишь счастливо улыбалась. Ждала, что сын вот-вот вернётся из армии. Значит, она ничего не знает о его «самоволке». Да и с Василием я больше не сталкивалась, а спросить прямо не позволяла совесть. Честно говоря, даже смотреть в глаза женщине я не могла. Боюсь представить, что она скажет, когда узнает. Если узнает.

Вздыхаю и поворачиваюсь к нашей квартире. Цепляю праздничную улыбку (хоть чертовски устала, но сестра имеет право на праздник) и готовлю красивую коробочку, в которой лежат ключи от машины. Нажимаю звонок, хотя могу открыть дверь сама. Леська распахивает её и нетерпеливо втаскивает меня в коридор.

– Подарок, – начинаю торжественно.

– Да, отличный подарок, – перебивает Леська и подмигивает: – Надо же, день рождения мой, а подарок тебе! Но мне ни капельки не обидно.

И, не давая даже туфель скинуть, тянет меня в комнату. Застываю на пороге. За большим столом, который ради праздника вытащили в гостиную, кроме родителей вижу тётю Таню, её мужчину и их сына. Ваня оборачивается и с улыбкой машет мне:

– Привет, Нина! Я вернулся.

Разглядываю его, будто не узнаю. Гладковыбритое лицо, мальчишеская улыбка, блеск голубых глаз. Он словно снова вернулся на год назад, стал тем открытым и весёлым мальчишкой, который занимается танцами. Просторная футболка скрывает накачанные мышцы, аккуратная стрижка приоткрывает белую кожу на висках. А вот щёки уже подзагорели. Где же он был это время? Почему так сильно похудел?

– Ты изменился, – говорю.

Леська тащит меня к столу и усаживает рядом с Ваней. Проклятые туфли всё ещё на мне, но я уже не смогу подняться и уйти, чтобы снять их. Ваня примагничивает меня, невозможно оторвать даже взгляда от его приветливого лица. Хочется протянуть руку, прикоснуться, провести кончиками пальцев по коже, прижаться к нему, вдохнуть мужской запах. Но я сижу и просто смотрю, как будто между нами невидимая стена. Непреодолимая пропасть десяти лет. Частокол из сплетен и осуждения подобных отношений. Разлом, который может возникнуть между нашими семьями, если правда станет известна. Мне, как старшей, придётся взять в руки контроль над ситуацией и прекратить эти отношения.

– А мне кажется, ничуточки, – весело щебечет тётя Таня. – Как уехал, таким и вернулся. Может, чуть подзагорел.

– Возмужал как есть, – басит мой папа. – И подрос! Смотри, был ростом с Лесю, а теперь выше Нины!

– Да он Нинку перерос ещё в школе, – смеётся мама. – Да и когда ты их видел? Всё служба да служба. Хорошо, что помнил, как детей зовут! Да и мы с Таней всё на работе. Нина была Ване и сестрой, и матерью.

Вздрагиваю, как от удара. Становится ещё противнее оттого, что я не сдержалась и не сумела предотвратить эту связь сразу. А теперь придётся выдирать Ваню из груди… возможно, вместе с сердцем. Леська ставит передо мной бокал и восклицает:

– Штраф опоздавшей! До дна!

Я отвлекаюсь, смотрю на вино, хмурюсь: я ещё ничего сегодня не ела, да и чувствую себя неважно, но именинница настаивает. Поднимаю бокал, но стоит терпкому виноградному аромату коснуться обоняния, как к горлу подкатывает тошнота. Бокал выпадает, на белоснежной скатерти разливается алое пятно, а я, стуча по паркету каблуками, бегу в ванную. Склоняюсь над унитазом: проклятый хлор! Жаль, нельзя выбить тому гаду второй глаз! Когда же станет легче?

– Ты, случаем, не беременна? – слышу тихий голос сестры.

Медленно поворачиваюсь и, вспоминая свой женский цикл, с ужасом смотрю на бросившуюся мне на помощь Лесю.

Возвращаюсь за стол, игнорирую хитрые взгляды сестры. Какая беременность? С чего она это взяла? Я даже расхохоталась после её предположения. Из-за того, что затошнило от бокала вина? Так это усталость и пить не стоило на пустой желудок. И то нападение наверняка всё ещё аукается, не говоря о пережитом потрясении.

Смотрю на Ваню и тут же отвожу взгляд: щёки горят, сердце стучит, кажется, в висках. Беременность бы всё усложнила. После ужина я собираюсь поговорить с парнем и прекратить эти отношения. Присаживаюсь за стол, а Леська остаётся стоять. Поднимает бокал и произносит:

– Предлагаю тост. За родителей! – Поворачивается к папе и продолжает: – Если бы не было вас с мамой, не было бы и меня. Спасибо, что вырастили и воспитали! Всегда вместе, словно неразлучники – милые попугайчики. Даже если один из них больше ворчит, а вторая молчит, главное, что вы всегда вместе!

– Леся, – перебивает насторожившаяся мама, – я уже достаточно напугана. Замуж выходишь?

– Институт бросаешь? – нахмурился отец. – Или уезжаешь в другой город?

Да и я, заинтригованная, не отрывала от сестры настороженного взгляда. Что она задумала? Слишком много слов для моей взбалмошной Леськи, больно уж серьёзное выражение лица. По спине ползёт холодок: а что, если она сейчас выдаст то же самое, что сказала мне в ванной? Неважно, что это неправда. Моим родителям достаточно подозрения, а о реакции Вани я боюсь даже задумываться. Слушая стук сердца, смотрю на улыбающуюся сестру.

– Леся, говори уже, – не выдерживает мать.

– Та-дам! – выкрикивает Леся и взмахивает бумагой, на которую родители косятся с подозрением. Я же облегчённо выдыхаю. – Сестра купила путёвку отцу, но я решила, что неправильно вас разделять даже на неделю. И вот – путёвка для мамы!

– Откуда у тебя деньги? – хмурюсь я.

– А ты думала, что единственная в семье, кто может зарабатывать? – хитро щурится Леся. – Я взяла пару курсовых, плюс несколько рефератов. Оказалось, что это не так сложно. Особенно мне нравится то, что число моих клиентов растёт в геометрической прогрессии.

– Леся, – ворчит смущённая мама. Поглядывает на гостей и кусает губы: – Купила бы себе чего-нибудь. Зачем деньги потратила? Это твой день рождения…

– Которого могло не быть, если бы не вы, – безапелляционно заканчивает сестра. И снова поднимает бокал. – И мы вновь возвращаемся к тосту. За вас, мои дорогие родители! Вы служите примером для всех нас, и если повезёт полюбить так же сильно, то нужно изо всех сил держаться за это чувство, невзирая на предрассудки. Правильно?

– Разумеется, – спокойно говорит мама, и отец кивает.

И тут я ощущаю на себе взгляды, но головы не поднимаю. Теперь-то понимаю, куда клонит сестра. Интриганка! Леся и раньше изо всех сил сталкивала нас с Ваней и теперь не отступает. Видела, что я задумалась после её слов о беременности. Это лишь провокационный вопрос, а я не догадалась. А вот Леся после моей реакции поняла, что отношения с соседом зашли слишком далеко. Решение прекратить это безумие сегодня же укрепилось. И начинать надо с Леськи, пора уже щёлкнуть сестру по носу. Поднимаюсь и беру коробочку с бантиком.

– А пока ты будешь ждать свою любовь, – говорю, – держись обеими руками за нового друга.

И протягиваю сестре подарок. На лице Леси недоумение, она открывает подарок, глаза увеличиваются, моргает часто-часто.

– Это же… – Смотрит на меня недоверчиво. – Это же… – Губа её дрожит, и сестра бросается ко мне на шею. – Нинка! Я тебя обожаю!

Обливает меня вином, я чертыхаюсь, алые капли разлетаются по всему столу, родители смеются, тётя Таня смущённо улыбается, а её спутник весело щурится. На Ваню не смотрю, убегаю в свою комнату. Рубашка безнадёжно испорчена. Снимаю и, разглядывая живописное пятно, вздыхаю. Может, химчистка поможет?

Стук в дверь заставляет вздрогнуть, я натягиваю халат.

– Войдите.

На пороге тётя Таня, и я не сдерживаю разочарованного вздоха. Тут же одёргиваю себя: неужели я ждала Ваню? Сейчас?

– Нина, можно попросить совета? – осторожно уточняет соседка.

– Конечно, – и киваю с улыбкой на стул, – присаживайтесь, пожалуйста. Что случилось?

– Вася только что ушёл, просил его извинить. – Соседка рассеянно опускается на краешек кровати, нервно теребит оборку кружевной блузки, отводит взгляд. – Его вызвали по срочному делу. И я решила воспользоваться моментом. Ниночка, посоветуй, пожалуйста. Дело в том, что Василий…

Она замирает, не в силах открыть старую тайну, я не тороплю. Присаживаюсь рядом и терпеливо жду. Соседка поднимает глаза, смотрит так опасливо, словно ожидает моего порицания. Эх, не знает она, что её осуждения я боюсь гораздо больше.

– Это отец Вани, – краснеет тётя Таня и вжимает голову в плечи. – Так получилось, что Вася был женат, когда мы встречались. Я не знала. Потом, когда я сбежала, он, оказывается, развёлся. Искал меня, а когда нашёл, я рассказала про сына…

Говорит всё тише и замолкает.

– Понятно, – киваю коротко, по-деловому, чтобы соседка не смущалась. – А какая помощь нужна от меня? Это ваше личное дело.

– Он жениться хочет, – осторожно, будто не веря своему счастью, говорит соседка. – Но настаивает на брачном контракте. А я в этом ничего не понимаю. – Смотрит на меня умоляюще: – Может, посмотришь?

Не сдерживаю смешка: вот это кадр! Я-то думала, что любовь Василия шла через года, окрыляла и вдохновляла на поиски сбежавшей любимой. Но как-то не вяжется это с брачным контрактом. Чертовски подозрительно. Киваю:

– Конечно, я посмотрю.

Договариваюсь о встрече у себя на работе. Не говорю пока ничего, но, скорее всего, попрошу пообщаться с моей соседкой Женьку. После того как прочитаю сама, чтобы понимать, в какие сети втаскивает тётю Таню её властный командир. Ловлю себя на мысли, что уже забочусь о матери Ивана, как о родственнице, но оправдываю себя, что это лишь из-за хорошего отношения с соседями.

Тётя Таня уже давно ушла, а я не могу заставить себя выйти к гостям. Встретиться взглядом с Ваней. Может, оставить всё как есть? Судя по поведению парня за столом, сосед не стремится раскрывать тайну наших отношений. Но не эгоистично ли оставлять Ваню для себя, не давая ему возможности найти девушку по возрасту? Да, мне очень нравится секс с ним. Ваня великолепен в постели, но не значит ли это, что я лишь пользуюсь парнем?

Чтобы отвлечься и дать себе повод остаться в комнате, открываю ноутбук и погружаюсь в работу. Ощущаю осторожное прикосновение к плечу и вздрагиваю. Сколько же времени прошло? Поднимаю глаза и при виде мамы улыбаюсь:

– Что такое?

– Ниночка, уже за полночь. – Мама гладит меня, будто маленькую девочку, по голове. – Я понимаю, что у тебя много дел, но и о себе забывать не стоит. Ложись спать, лучше утром пораньше встать и доделать.

– Хорошо, – я тру горящие веки и зеваю, – сейчас иду.

– Ты обиделась на Ваню? – вдруг спрашивает мама. Я недоумённо хмурюсь, и она поясняет: – Ты ни разу за ужином на него не посмотрела. И ушла быстро.

– Я устала, мама, – вздыхаю я и ни капли не преувеличиваю.

Я устала не от работы, а от себя. От мыслей о Ване, от чувств к Ване, от притяжения к Ване. Стоит подумать о нём, как сердце начинает биться быстрее. И я снова нагружаю себя работой. Берусь за все дела, не возмущаюсь откровенной манипуляцией начальницы, которая отписывает мне самые трудоёмкие и спорные вопросы, сплю по четыре часа в сутки.

Мама обнимает и молча целует, я улыбаюсь. Да, стоит сегодня пойти спать пораньше, мне действительно нехорошо. Надо бы выделить время в обед и навестить знакомого мамы, чтобы переговорить об отравлении и его последствиях. Раздаётся звонок, беру сотовый.

– Нина Ивановна? – слышу отрывистый голос Рогова.

– Что случилось? – настораживаюсь.

До этого Степан Деомарович никогда не позволял себе позвонить по личному телефону вне рабочего времени, даже зная, что я ещё в суде.

– Простите, что так поздно, – так же отрывисто, будто лающе, говорит Рогов. – Хотел сообщить, что уладил вопрос с чрезмерной самообороной…

– Что? – непонимающе переспрашиваю я и выдыхаю: – Ах да…

Я же нападающего без глаза оставила. Пришлось бы несладко, подай он на меня заявление. Возможно, меня лишили бы премии, если не места. Рогов мне действительно очень помог, а я упустила этот важный вопрос из виду. Говорю:

– Спасибо.

– Не за что, – хмыкает он иронично, – считайте это ответным жестом на предоставление очень ценных сведений. Знаете, в этой папке действительно есть крючок к разгадке нашего дела.

– Нашего? – перебиваю я и воодушевлённо улыбаюсь. – Вы же сами журили моего соседа, что он вовлёк меня в это дело.

– Нашего, – сухо отвечает Рогов, – то есть моего отдела. Нина Ивановна, я категорически против, чтобы вы вмешивались в это дело.

– Обещали, что будете держать в курсе, – мрачнею я.

Мне действительно важно знать, как продвигается дело о неприятной находке на закрытом заводе. Это как-то связано с Ваней, хоть он и не подаёт вида.

– Конечно, – мягко отвечает Рогов. – И держу. Завтра заеду в обед, поговорим.

Опять мысленно откладываю визит к доктору. Рогову, конечно, хочется сказать спасибо и за это, ведь он мог отодвинуть меня в сторону. Цивилисты не занимаются уголовными делами. Приходится вызнавать у криминалистов, чтобы быть в курсе.

Вспоминаю о том, что Ваня обещал объяснить всё, как придёт из армии, а я сбежала. И не выслушала его, и не поставила точку в наших отношениях. Сама себя обманываю? Надо решиться и посмотреть Ване в глаза, поговорить с парнем прямо, а не пытаться понять самой, что происходит. Но сначала я посмотрю на брачный договор, который составил его биологический отец. Странный человек, который при высоком звании, больших деньгах и обширных связях восемнадцать лет не мог найти женщину. Даже если она изменила фамилию, всё равно не верится.

Прощаюсь со Степаном Деомаровичем, ещё раз благодарю. Он действительно избавил меня от больших проблем. Принимая ароматную ванную, смотрю в потолок и слушаю тикающую тишину. Слышно даже, как лопается ароматная пена да шумит в трубах вода. Родители уже спят: после спешных сборов мама валилась без сил. Леська, конечно, молодец! Очень хорошую идею воплотила, даже денег заработала, но могла бы и предупредить, чтобы я позаботилась о сборах заранее.

Сестра хотела сделать сюрприз, и он удался. Даже затмила мой подарок, но лишь на миг. Вспоминаю, как обрадовалась сестра, с каким воодушевлением говорила о завтрашней поездке, когда повезёт родителей, и улыбаюсь. Ваня тоже улыбался, глядя на Олесю. Сердце ёкает.

Опускаюсь с головой под воду и выдыхаю: пузырьки приятно щекочут лицо. Совсем как лёгкие поцелуи соседа. Выныриваю и, откашливаясь, протираю ладонями лицо. Да что же это такое?! Не могу не думать о нём. О его сильных руках, нежных пальцах, широких плечах, мягких и настойчивых поцелуях. Прикусываю губу до лёгкой боли и провожу ладонью по груди, а затем по скрытой под белоснежным слоем пены коже. Я не вижу свою руку и представляю, что это прикосновения Вани.

По телу пробегают приятные до дрожи волны, дыхание учащается. Закрываю глаза и представляю лицо Вани: его губы приоткрываются, такие мягкие и дарящие море наслаждения. Слышу его рваное дыхание, ощущаю его возбуждение, нетерпеливые прикосновения, мечтаю ощутить его в себе…

Раздаётся звонок, и я вздрагиваю всем телом, испуганно смотрю на дверь. Медленно возвращаюсь в реальность и, смеясь (как школьница, боюсь, что родители застанут меня за мастурбацией!), тянусь к сотовому. Номер неизвестный, отвечаю:

– Да?

– Нина Ивановна?

Голос незнакомый, хрипло-грубоватый. Хмурюсь раздражённо: мой номер часто дают знакомым, которые порой путают адвоката с судьёй и просят проконсультировать. Чаще всего я отсылаю в адвокатскую контору, но выслушать всё же придётся, раз ответила. Вздыхаю обречённо:

– Слушаю.

– Не советую садиться за руль.

Связь прерывается, смотрю растерянно на сотовый: что это было? Угроза? Или предупреждение? У меня и машины сейчас нет, малышка в ремонте. Хочу отложить телефон и забыть о странном звонке, как сотовый снова вибрирует. Номер не определён.

– Да, – настороженно вслушиваюсь.

– Знал, что ты не спишь.

Услышав голос Вани, замираю, а сердце пускается вскачь. Он продолжает:

– Я сегодня как увидел тебя, так сразу захотел. Не двигался, чтобы не застонать от вожделения. И да! Я запрещаю тебе надевать эту юбку!.. Если меня нет рядом.

– Что? – теряюсь. – Чем тебе не нравится моя юбка? Она удобная. Классика!

– Она слишком эротично облегает твои стройные бёдра. И пиджак! Его тоже не надевай. Это же вызов для мужчины. Его так и хочется сорвать с тебя.

Сглатываю подкативший к горлу ком. Внизу живота мгновенно разгорается пожар, мысленно ругаюсь, не нужно было себя ласкать. После слов Вани моё тело становится горячее воды. Сжимаю колени и сухо отвечаю:

– Ваня, послушай, так больше не может продолжаться…

– Ты права, – хрипло перебивает он, – не может. Скоро всё изменится. Я обещал тебе, что всё объясню, и сдержу своё слово.

От звука его голоса я возбуждаюсь ещё сильнее. Лицо горит, и я протираю кожу ладонью. Ваня слышит всплеск и тут же спрашивает:

– Ты в ванне?

Я молчу и ищу силы сказать, что между нами всё кончено, да хотя бы отключиться, но продолжаю прижимать сотовый к уху. Ваня тихо говорит:

– Как бы я хотел оказаться сейчас рядом! Дотронуться до твоего влажного тела, отвести мокрые пряди волос от лица, прикоснуться губами… – На миг между нами повисает тихая недосказанность, а в груди моей колотится сердце. Ваня хрипло спрашивает: – Нина, скажи, как бы ты хотела, чтобы я поцеловал?

Мысли мечутся белками, дыхание останавливается: я не привыкла к таким разговорам, хоть и слышала, как помощницы обсуждали секс по телефону. Мне же было не до подобных развлечений. Хочу ли я попробовать это? Ваня в ожидании ответа молча дышит в трубку. Тут словно что-то щёлкает внутри меня, может, подействовало вино, а возможно, повлияло то возбуждение, до которого я себя довела, поглаживая тело и представляя Ваню. Какая разница? Я хочу этого! Выдыхаю:

– В губы.

Собственный голос кажется мне деревянным и ни капли не сексуальным. В мыслях всё это выглядело совершенно иначе, на деле оказалось как-то слишком прозаично. Добавляю поспешно:

– Ваня, извини, я очень устала. Поговорим завтра.

– Нина, – тихо перебивает Ваня, и у меня от его голоса мурашки по коже бегут, – закрой глаза и расслабься на минуту. Слушай и представляй, хорошо? Если захочешь что-то ответить – пожалуйста, не сдерживайся. Начну я.

Сердце моё бьётся сильно и размеренно. Внизу живота всё горит, напряжённые бутоны розовых сосков торчат из белоснежной пены. Я послушно опускаю веки и задерживаю дыхание. Слушая хрипловатый голос Вани, провожу кончиками пальцев по своей коже.

– Я касаюсь мочки твоего уха мягко-мягко, – шепчет Ваня, – будто задеваю случайно, но ты знаешь, что это не так. Я опускаюсь к шее и провожу языком по тонкой пульсирующей жилке. Приникаю жадно к ямочке у ключицы… Целую немного болезненно, хочу оставить след на твоей алебастровой коже…

Я судорожно вдыхаю, а те места, о которых говорит Ваня, горят огнём, словно он и правда рядом, будто я действительно ощущаю прикосновение.

– Скажи, тебе нравится? – спрашивает Ваня.

Я задыхаюсь от желания рассказать, как на меня действует он сам и его игры, но не могу выдавить ни слова. Собираюсь с мыслями, говорю немного скованно:

– Твой голос очень приятен, но мне немного неловко.

– Хорошо, – мягко отвечает Ваня. – Я не буду давить. Просто слушай и касайся кожи там, где я тебя ласкаю в своих мечтах, хорошо?

Я киваю и не сдерживаю смешка: Ваня же не видит. Но выдавить ни слова не могу. Возникает чувство, будто я совсем юной случайно наткнулась на порножурнал. До чёртиков интересно, до ужаса страшно и невероятно головокружительно.

Ваня единственный, кто призывает меня к жизни. К настоящей жизни, в которой существуют мои желания, мои мысли, моя свобода. Я задавила всё это ещё давно, когда в стране грянул кризис, и родители остались без средств к существованию. Танцы растаяли в тенях прошлого, как и поклонники (а я была красивой и отлично двигалась), времени на свидания и встречи не было, работа сжирала года, оставляя после себя лишь горечь утраченных надежд и рухнувших в бездну звёзд.

И вот сейчас Ваня говорит такие вещи, от которых у меня волоски встают дыбом по всему телу, а внутри разгорается огонь такой силы, что, кажется, сейчас воспламенится вода, в которой я сладко нежусь.

– Я провожу кончиками пальцев по твоей груди, – продолжает Ваня, – и словно случайно задеваю напряжённый сосок…

– И я дрожу, – шепчу я, сжимаясь от собственной смелости. – Прижимаю твою ладонь к своей груди, прошу ласки…

– Хорошо, – выдыхает Ваня. Тон его голоса становится ещё ниже. – Я поддаюсь, но лишь на пару мгновений, а затем…

Он замолкает, и я слушаю собственное сердце, которое бьётся, словно набат.

– Ваня? – не выдерживаю.

– Я тут, – смеётся он. – Пришлось расстегнуть штаны, иначе порвутся! На чём я остановился? Моя рука на твоей груди… Я ласкаю твой сосок кончиками пальцев, дотрагиваюсь нежно, осторожно сжимаю его, обрисовываю ареолу…

Я провожу рукой по своей груди и, прикрыв глаза, представляю, что это Ваня. Дыхание сбивается, в лоне разгорается настоящий пожар. Вырывается стон:

– Хочу большего.

– Хорошо, – выдыхает он и хрипло говорит: – Я сажаю тебя на край ванны и опускаюсь между твоих ног, прижимаюсь к лобку губами, оставляю дорожку горячих поцелуев, пока не прикасаюсь к нежным лепесткам нижних губ…

– Ваня, – шепчу, отчаянно краснея.

При этом пальчиками ласкаю себя внизу, едва сдерживая стон удовольствия, чтобы не разбудить родителей. Но тут по телу словно ток пробегает, и я, выгибаясь, рвано дышу, ощущая себя на волнах высшего наслаждения. В трубке слышу рычание и глухой стон:

– Я тебя хочу. Всегда, каждый день хочу слышать, как тебе хорошо, и желать тебя до потемнения в глазах.

Я расслабляюсь в воде и, ощущая, как затухают приятные волны оргазма, шепчу:

– Моя очередь. Я опускаюсь перед тобой на колени, нежно прикасаюсь к твоему члену…

Замолкаю и слушаю, как дыхание Вани учащается. Интересно, он тоже ласкает себя в этот момент? Спросить не осмеливаюсь, я и так отважилась на то, чего никогда не делала. Да и не с кем было. Все мои короткие романы становились скучными после первой же ночи. Мужчина добивался своего и относился, как к завоёванной игрушке. С ней можно поиграть, когда есть желание и время, но уже нет стремления угождать и дарить удовольствие. Разочарование за разочарованием. Но Ваня особенный, и мне хочется подарить ему то, что не давала никому, даже если решила с ним расстаться. Поэтому продолжаю:

– Провожу кончиками пальцев по напряжённому стволу… Очерчиваю каждую выступающую венку. Мне нравится твой член, он красивый. – Закрываю глаза и представляю Ваню обнажённым. Я говорю совершенно искренне: – Любуюсь бороздкой вдоль головки, провожу по ней языком…

– Нина, – едва дыша, шепчет Ваня, – можешь выйти сейчас на площадку? Пожалуйста…

Отключается, а я недоумённо смотрю на сотовый: что я сделала не так? Сказала что-то не то? Вздыхаю и, отложив телефон, с плеском выбираюсь из воды. Быстро обтеревшись, накидываю махровый халат, волосы заматываю тюрбаном в полотенце. Сунув стопы в тапочки, тихонько выхожу из квартиры.

Ваня уже там. Стоило двери закрыться, как парень бросается на меня и прижимает к стене.

– Что?..

Ваня закрывает мне рот жадным требовательным поцелуем. Хрипло постанывая мне в губы, задирает халат, и я чувствую его пальцы там, где до сих пор влажно от любовного сока. Слова застревают в горле, а тело словно пронзает ток. Обвиваю руками шею Вани, прижимаюсь, явственно ощущая низом живота твёрдость мужского естества. Теперь понимаю, зачем он меня позвал. Смеюсь:

– Какой ты нетерпеливый!

Ваня крадёт мой смех вместе с дыханием новым страстным поцелуем, и мне становится не до веселья. Пальцы мужчины умело ласкают и нижние губы, и набухший бутон клитора. Я выгибаюсь, поддаваясь волне надвигающегося оргазма. Но Ваня не дарит мне разрядку, отстраняется, чтобы освободить свой член из брюк. Шепчет на ухо:

– Скажи ещё раз.

– Что? – с трудом выдыхаю я.

– Что он тебе нравится, – хрипло отвечает Ваня, вновь касаясь меня внизу.

– О да, – дрожу я. – Мне всё в тебе нравится. Твоё тело прекрасно! О-о-о… Я сейчас кончу.

– Ну уж нет. – Ваня рывком отстраняется, приподнимает мою ногу, поддерживая за бедро. – Теперь мы вместе.

Входит в меня одним движением, и я едва сдерживаю вскрик. Не останавливаясь, Ваня продолжает яростно атаковать моё разгорячённое тело. Волны удовольствия накатывают, сносят меня, лишают разума и воли. Кусаю грудь Вани через футболку, слушаю его хриплый стон и, извиваясь в мужских руках, теряю связь с реальностью. Перед глазами алое марево, внизу живота пожар, а по венам, кажется, растекается лава. Такого обжигающего оргазма у меня не было никогда.

Ваня, сбивая дыхание, смеётся:

– Ты два раза кончила или мне показалось?

Смущённо опускаю голову, но парень не позволяет, поднимает за подбородок, смотрит в глаза.

– Ты яркий огонь, Нина! Всегда такой была. Да, ты тушила себя, чтобы выжить, не давала себе жить по-настоящему. Много лет походила на угли, но я-то всегда знал, что под ними всё то же пламя! Свети для себя и для меня, Нина, не сдерживай себя. Пожалуйста.

Всё же осторожно высвобождаюсь, поправляю халат и беспокойно осматриваю тёмную лестницу. Даже так поздно кто-то мог нас увидеть. Я совсем потеряла голову, раз веду себя, как заигравшийся подросток с бушующими гормонами.

– Нам нельзя больше встречаться, – не глядя на Ваню, говорю я. – Мы слишком разные, между нами пропасть. Пусть всё будет как раньше.

– Нет, Нина. – В голосе Вани звенит сталь, и это настолько неожиданно, что я невольно поднимаю голову. – Обратного пути нет. Я долго колебался, прежде чем признаться. И мне было нестерпимо больно видеть тебя с другим мужчиной. Я знаю, что тебя гложет разница в возрасте, но для меня её нет, Нина. Я не чувствую между нами той пропасти, о которой ты говоришь. Она – лишь плод твоего воображения.

– Этот плод документально подтверждён, – перебиваю я и вздыхаю: – Вань, ты удивительный! Мне действительно нравится с тобой… быть. Но подумай сам! Через десять лет мне будет почти сорок, а ты всё ещё будешь молодым.

– Я не вампир вроде, – смеётся он, – чтобы быть вечно молодым. – Опускает руки мне на плечи. – Нина, позволь себе гореть! Не думай о будущем. То, чего ты боишься, может и не случиться. Может, через год меня собьёт машина или заберёт неизлечимая болезнь.

– Тьфу на тебя, – содрогаюсь я. – Что ты такое говоришь?

– Предполагаю, – улыбается он. – Жизнь коротка, Нина. За этот год я понял, что нельзя её откладывать на потом. Этого «потом» может и не быть.

Взгляд его мрачнеет, на миг в лазурных глазах мелькает боль. У меня сердце сжимается: что же он пережил за этот год? Спросить не успеваю: Ваня опускает голову, осторожно снимает презерватив, аккуратно завязывает. Любуюсь, как Ваня поправляет брюки, застёгивает пояс на поджаром торсе. Мощное тело он качал не для красоты, а чтобы противостоять тем опасностям, с которыми столкнулся. До армии он был открытым и улыбчивым, а сейчас словно повзрослел на десять лет. На те десять лет, что нас разделяют. Может, поэтому парень не ощущает этой пропасти?

Молча обнимаю его, Ваня утыкается носом мне в шею, целует.

– Нина, – шепчет, – даже скрывая свой огонь, ты остаёшься для меня путеводной звездой. Ради тебя я преодолею всё.

Провожу ладонью по короткому ёршику его волос, вдыхаю мускусный мужской аромат. От Вани приятно пахнет, хочется дышать им, жить им, наслаждаться им.

– Но я не могу, – с болью в голосе отвечаю сама себе. – Я не имею права мешать тебе жить. Влюблённость пройдёт, ты встретишь хорошую девушку и женишься на ней.

Ваня молчит, ощущаю, как напрягается его тело, слышу шумный вздох. Парень отстраняется и смотрит сверху вниз по-новому: жёстко, настороженно. У меня мурашки бегут по спине от его взгляда, словно под прицелом вдруг оказалась. Невольно отступаю, говорю:

– Ты меня идеализируешь, Ваня. Я не такая. Все эти красивые слова об огне и звёздах, они не про меня. А я… – Смотрю в его глаза и решаю порвать прямо сейчас, чтобы ни ему, ни мне не стало больнее. Решительно произношу: – Я просто пользуюсь тобой, твоим красивым телом, ты меня возбуждаешь, даёшь мне то, что я хочу.

– Тогда почему отталкиваешь? – перебивает он и говорит холодно: – Пользуйся дальше. Я тоже этого хочу. – Приподнимает бровь. – Не нравится слушать красивые слова? Больше не буду их произносить. Если хочешь, заключим договор. Будем любовниками. Тебе же нравится моё тело? А я очень сильно хочу тебя. Можно составить расписание.

У меня вырывается смешок:

– Расписание?

Смотрю недоверчиво: почему он так изменился? Я сделала ему больно? Или всё, что говорил Ваня, сказано лишь для того, чтобы уломать меня на секс? Каждое произнесённое им слово причинило мне боль. Выпрямляюсь, говорю строго:

– Хорошо. Но как только ты начнёшь встречаться с кем-то, мы это прекращаем.

– Согласен, – кивает он и смотрит угрюмо. – А ты говори, если тебе кто-то понравится. Всё должно быть честно. Между нами никаких тайн.

– Договорились, – протягиваю раскрытую ладонь.

Ваня крепко жмёт мою руку. Лицо его становится злым, я тоже не остаюсь в долгу.

– Кстати, о тайнах. Ты обещал мне объяснить «побег» из части и свою причастность к делу Мершикова.

– Объясню, – кивает он и идёт к своей квартире. – Завтра в обед.

Щёлкает замок, а я всё смотрю на закрытую дверь. Опять обед? И как мне за час поговорить и с Роговым, и с тётей Таней, ещё и с Ваней? Про доктора вообще молчу. Теперь в больницу даже позвонить не успею. Вздыхаю и иду домой, в груди ощущаю тяжесть. Вроде и победила, Ваня согласился на компромисс. Но почему же кошки скребутся на сердце?

Утром, умываясь, размышляю, не сменить ли зубную пасту. И как раньше не замечала, какая она противная? Просто ужасная! Не выдержав, выплёвываю пену и быстро прополаскиваю рот. Даже затошнило от этой гадости! Смотрю срок годности: вроде нормальный. Может, хранение неправильное? Иду на кухню, бросаю тюбик в мусорное ведро.

– Доброе утро! – суетится мама. – Паста закончилась?

– Испортилась, – отвечаю. – Как бы кто не отравился. Новую куплю.

– Кофе будешь? – не отвлекаясь от сковородки, спрашивает она.

– Ага, – киваю и опускаюсь на стул.

Разминаю виски: голова гудит. До кофе я считаюсь лишь условно проснувшейся. Мама ставит передо мной дымящуюся чашку и замечает:

– Ты очень бледная. Уверена, что не нужно показаться врачу? Позвонить Симону Лазаревичу?

– Зачем ему звонить? – заходит на кухню отец.

Целует маму и меня, опускается рядом. Я улыбаюсь:

– О! Это дикая сцена ревности?

– Пока только вопрос, а от ответа будет зависеть следующая сцена, – спокойно отвечает папа. Смотрит на маму: – Этот ботаник не успокоился ещё? Снова к тебе клинья подбивает?

– Ну что ты говоришь? – краснеет мама. Я снова расплываюсь в улыбке, а она прижимает ладони к пылающим щекам: – Я хотела попросить Нину принять без очереди. Посмотри на дочь, она такая бледная!

– Так с чего ей загорелой быть? – отхлёбывая из чашки ароматный чай, ворчит отец. – Другие копят на отпуск, в Турцию едут загорать, в Египет. А наши дочери готовы на работе здоровье оставить, чтобы нам сохранить. Где-то мы просчитались, неправильное воспитание девочкам дали!

– Самое правильное, – смеюсь.

– Тогда где мои внуки? – недовольно хмурится отец. – Тебе уже тридцать скоро, а до сих пор ни мужа, ни детей! Нет, моя вина…

Улыбка моя становится вымученной: заезженная пластинка! Наверняка кто-то из сослуживцев отца звонил утром и хвастался внуками. Теперь папа долго ворчать будет. Но мне повезло. Звонко заливается дверной звонок, мама спешит открыть дверь, слышу её громкое:

– Олеся! Ты так рано.

– Помогу собраться, – смеясь, отвечает Леська. Влетает на кухню и выхватывает у меня из руки блинчик с мясом. Жуя, говорит: – Наверняка вы ещё и не начинали…

– Мама ещё вчера вещи уложила, – задумчиво говорю я.

Меня не злит, что сестра стащила блин у меня, а не взяла из тарелки на столе, где лежат точно такие же. Я как раз размышляла, хочу ли я есть. Видимо, не хочу. Отхлебываю кофе и смотрю на часы:

– Отвезёшь родителей без меня? Я вызову такси.

– Я и тебя завезу, раз родители уже готовы, – с энтузиазмом заявляет Леська.

Папа давится блином и кашляет, мама смотрит огорчённо и качает головой:

– Леся!

– А что? – невинно хлопает ресницами сестра и вскакивает: – Жду в машине!

– Чемодан захвати! – кричу ей вслед.

– Мне нельзя тяжести таскать, – слышу ответ.

– А нам всем можно, – ворчу я.

Отставляю кружку и поднимаюсь, мама взволнованно говорит:

– Нина, ты ничего не поела. Хоть с собой возьми…

– Мам, – морщусь. – Мне некогда будет. Поем в обед.

– Только обязательно! – кричит мама вслед.

Ухожу к себе и облачаюсь в строгий серый костюм. Так, планёрка, затем суд… Должна выйти из отпуска Родионова, уже станет полегче. Обед… Прости, мама, поесть не удастся. Вызываю такси. Леська только машину получила, пусть не выделывается. Спускаю чемодан и, погружая его в багажник, прошу сестру везти родителей аккуратно. Целую и смотрю на часы: таксист уже должен был приехать. Пока жду, оборачиваюсь на дом, взгляд невольно притягивают окна Ермолаевых.

Завидев силуэт, вздрагиваю и отворачиваюсь. Тут же ругаю себя: что со мной? Может, это и не Ваня. А если и он, чего я так боюсь? Это просто мой сосед, а теперь ещё и официальный любовник, с которым мы будем встречаться по расписанию и без обязательств. В постели Ваня великолепен! Рано или поздно он выбросит из головы все эти бредни про любовь, и мне будет не так больно, когда он уйдёт. Никакого разбитого сердца, лишь останутся приятные воспоминания. Я всё сделала правильно.

Подъезжает жёлтый автомобиль, сажусь в такси и называю адрес. Сегодня, когда мы встретимся, я назначу наше первое свидание. Улыбка касается моих губ, а сердце начинает отплясывать джигу. Я в волнительном предвкушении, словно школьница, которая пригласила парня домой во время отсутствия родителей.

Отвлекаюсь на стук в дверь.

– Нина Ивановна, к вам Ермолаева.

– Пусть заходит, – набивая текст, отвечаю машинально.

Отписываю дело, но думаю об информации, которую щедро вывалил на меня Рогов. Надо бы навестить Светлану. Кажется, она искренне меня ненавидит, только не понимаю за что: я Мершиковой помогала и поддерживала столько, сколько мы знакомы. Она же, прикрываясь мандатом мужа, попыталась скрыть наркотики на заводе. Понятно, что Мершиков оформил предприятие на жену, чтобы официально не иметь активов, но был ли он замешан в деле с самими наркотиками, следователи не уверены.

По документам, которые принёс мне Иван, следователи нашли свидетелей, и всплыли новые факты. Похоже, то страшное происшествие – злая насмешка судьбы. Кладовщик принёс со склада не ту коробку. Случайно среди сотен других выбрал именно ту, что за безобидной накладной скрывала наркотики. Возможно, кто-то «помог» опасному веществу попасть в руки кладовщика. Рогов был мрачен как туча. Я его понимаю: тогда никто и не заикнулся о наркотиках! Мершиков ли заткнул рты людям или кто-то ещё? Дело всё ещё запутанно.

А Светлана каждый день меняет показания. Теперь она утверждает, что это я подставила её и мужа. Прислушиваюсь к себе: каково это – ощутить себя в шкуре Эскобара? Гаденько как-то.

Дверь открывается.

– Ниночка, это я, – смущённо произносит тётя Таня. – Извини, что отвлекаю тебя от работы.

– У меня обеденный перерыв, – закрываю ноутбук. – Вы не отвлекаете.

– Ты не пообедала? – ахает соседка. – Из-за меня!

– Не из-за вас, – качаю головой. – Присаживайтесь. Вы принесли тот документ?

Ермолаева суетливо вынимает из сумочки лист бумаги, а я с сочувствием смотрю на её руки. Теперь они ухоженные, с идеальным маникюром, но всё равно видно, сколько их хозяйке пришлось работать, чтобы и самой выжить, и сына вырастить. А тот богатый и влиятельный офицер, который закрыл глаза на тяжёлую жизнь любовницы с ребёнком, теперь требует подписания брачного контракта. Честно говоря, к биологическому отцу Ивана неприязнь у меня с каждым днём только растёт.

Погружаюсь в чтение. Нужно бы позвонить Женьке, она говорила, что не пойдёт на обед. Мельком смотрю на соседку, нет, лучше сама схожу.

– Простите, – говорю, – мне нужно поговорить с адвокатом. Подождите, пожалуйста. Люда, принеси чай.

– Не нужно, – смущается тётя Таня.

Я же иду к Женьке, вижу её весело болтающей с новеньким охранником.

– Вот почему ты на обед не пошла, – шучу я. – Стройнеешь!

Женя кокетливо заправляет локон за розовое ухо и отвечает:

– Да зачем мне? Я и так хороша!

Парень кивает, но, повинуясь моему многозначительному взгляду, быстро ретируется к посту. Я же иду за подругой в её кабинет и показываю контракт:

– Что думаешь?

Женька смахивает с лица игривую улыбку, на глазах превращается в другого человека: жёсткая, хваткая, она быстро пробегает взглядом по строчкам.

– Страннее брачного контракта не встречала, – откладывает листы, чешет затылок. – Создаётся впечатление, что его составил не мужчина, а женщина. Если бы захотела выйти замуж лишь для того, чтобы через год развестись и отжать у мужика всё его имущество.

– Но предложил контракт именно жених, – мрачно говорю я. – И мне всё это очень не нравится.

Рассказываю про давнюю любовь этих двоих.

– Может, тебе стоит поговорить с этим Василием, раз так сильно переживаешь за соседку? – приподнимает тонкие брови Женя. – Если хочешь, я буду её представителем.

– Спасибо, – благодарю подругу.

Поднимаюсь, а Женька, уже выбросив дело из головы, щебечет о новеньком охраннике. Мол, не женат и такой милый. Я рассеянно, не слушая, киваю.

– Кстати, помнишь того охранника, который в реанимации лежал?

– Павел? – замираю я у выхода. – Что с ним?

– Его выписали, – отвечает Женька.

Жму плечами и открываю дверь, а подруга продолжает:

– Но у больницы его сбила скорая. Насмерть. Антон сейчас рассказал. Похороны завтра.

Растерянно прикрываю за собой дверь Женькиного кабинета, смотрю на серую стену. Скорая помощь сбила? Как так? Это же с какой скоростью она должна была подъезжать к больнице, чтобы пострадавший погиб на месте?

– Нина Ивановна! – Поворачиваюсь и вижу, как ко мне бежит Люда: – Роза в законе по городскому звонит!

– Тсс, – оглядываюсь и шиплю на помощницу: – Работать здесь надоело?

Вот же девчонка бестолковая! То, что мы между собой называем так судью из областного, не значит, что Люда может орать об этом на всю Ивановскую. Двери в суде тонкие, уши за ними большие и чувствительные. Многие из тех, кто в тесной компании смеётся над Розой Игнатьевной, радостно подставят соседку. Вздрагиваю: соседка! Тётя Таня одна в кабинете, а должен прийти Ваня. Бегом возвращаюсь к себе и выдыхаю: Вани нет. Отдаю соседке листы и визитку Женьки.

– Ничего опасного для вас мы не усмотрели, но всё же советую подписывать документы в присутствии адвоката. Это моя хорошая знакомая, она согласилась помочь. Позвоните ей и договоритесь о времени встречи.

Ермолаева, рассыпаясь в благодарностях и извинениях, смущённо отступает к выходу. Я же, отнекиваясь (ничего же не сделала), прощаюсь с соседкой и звоню Рогову.

– Степан Деомарович, – тихо спрашиваю я, – а почему вы и словом не обмолвились об уби… о гибели охранника, в смену которого похитили Мершикова?

– Покоченушта! – рыкает Рогов. – Нина, я перезвоню.

Отключается, а я недоумённо смотрю на сотовый. Степан Деомарович крайне редко обращался ко мне без упоминания отчества, а такого ответа я от него вообще никогда не слышала. Телефон оживает, вижу номер Вани, отвечаю:

– Ты уже здесь?

– Да, жду внизу, – сухо отвечает он.

Я хватаю сумочку и иду к выходу, от обеденного времени осталось десять минут, лучше поговорить с Ваней на улице.

Сбегаю по лестнице в нетерпении: права ли я в своих предположениях? Сердце бьётся так, будто я не со второго этажа спустилась, а поднялась на десятый. Киваю охраннику, который приглянулся Женьке, и выскакиваю из здания. У дверей какое-то столпотворение, я с трудом просачиваюсь сквозь толпу. Времени на разговор с Ваней мало, но я мгновенно забываю об этом при виде его самого.

Высокий, длинноногий и широкоплечий, он великолепно смотрится в любой одежде, но я не могла и представить, как ему идёт строгий костюм-тройка. Белоснежная рубашка и идеально завязанный галстук, который можно увидеть лишь на успешном бизнесмене, но передо мной стоит соседский парень Ваня. Протягивает мне букет алых роз и улыбается так нежно, что сердце замирает. Машинально беру цветы, смотрю на парня недоумённо:

– Зачем это?

– Просто захотелось тебя порадовать, – отвечает он и, поцеловав меня в щёку, уходит.

– Эй! – возмущаюсь я. – А обещание?

– Выполню вечером! – не оглядываясь, поднимает он руку.

Слышу, как помощницы судьи Родионовой обсуждают упругий зад моего поклонника, и от понимания произошедшего по шее ползут мурашки. Вот же… лис! Притворился, что принимает мои условия, договорился о встрече, а сам сделал ход конём. И это его «Выполню вечером!» прозвучало очень двусмысленно. Ощущая, как краснею, молча кусаю губы. Вот как теперь повернуться, зная, что за спиной собрались самые языкастые кумушки нашего серпентария?

А цветы красивые! Сочные тугие бутоны, бархатные лепестки, зелёные шёлковые листочки на тонких длинных стеблях. Умопомрачительный аромат щекочет ноздри, хочется уткнуться в соцветия носом и насладиться моим первым нормальным букетом, как в мультике «Просто так». Вот только Иван подарил их не просто так. Он заявил миру, что мы встречаемся. Набираю сообщение на телефоне: «Проставляешь, что теперь начнётся у меня на работе?»

«Да. Все будут знать, что у тебя есть мужчина».

«Но это неправда».

«Правда. Мы решили вчера, что стали сексуальными партнёрами».

Бессильно опускаю руку с телефоном и смотрю на небо. Вот как можно было не обговорить этот вопрос? Я имела в виду, что мы будем встречаться тайно, но Ваня не обязан читать мои мысли. От злости замахнулась букетом, метя в урну, как ко мне подскочила Люда:

– Нина Ивановна, там Роза в за… Роза Игнатьевна звонит! Говорит, что-то срочное…

Чертыхаясь, – да что я ей сегодня так понадобилась? – пробираюсь сквозь толпу и бегу наверх, оглядываюсь на едва плетущуюся Люду:

– Что опять?

Помощница хитро улыбается, и я понимаю, что меня снова разыграли. Но на этот раз я не против, ведь Люда выручила меня, вызволив из не очень приятной ситуации, избавила от расспросов и косых взглядов. Всучиваю ей букет:

– Молодец!

И скрываюсь в кабинете. Зарываюсь в работу так, что почти не реагирую на звонки и сообщения. Конечно, новость разлетелась голубями от дворового кота во все стороны. Даже Роза снова позвонила, крутила-вертела, пыталась выведать хоть что-то, но я упрямо сворачивала разговор к текущим делам.

– Нина Ивановна?

Поднимаю голову, вопросительно смотрю на Люду, помощница мнётся:

– Можно пойти домой?

Киваю рассеянно и снова погружаюсь в дело.

– А розы? – несмело спрашивает она.

– Забирай.

Я от злости на себя, на Ваню и на весь свет наконец доделываю сложный долг, с которым никак не получалось уложиться в срок. Лишь спустя некоторое время, закрыв файл, понимаю, что отмахнулась от Люды цветами Вани. После неприятного укола досады приходит мстительное удовлетворение: букет не был подарен для моего удовольствия, как во всеуслышание заявил сосед, а был лишь ходом игрока. Хочешь поиграть, Ваня? Я тоже могу.

Зеваю, потягиваясь, сморю на часы: ого, как поздно! Вызываю такси и, отключив технику, иду к выходу. Новенький дремлет на посту, и я тихонько проскальзываю мимо. Я так устала и вымоталась, что не раздражаюсь на болтовню таксиста, расплачиваюсь с чаевыми, поднимаюсь к себе. Мстительно смотрю на дверь соседа: вот так! Ответный ход. Не дала я тебе возможности «исполнить вечером». Вечер остался во вчерашнем дне.

Открываю замок и вхожу в квартиру. Сумка выпадает из моих рук. Коридор мягко освещён десятками мерцающих свечей, а пол усыпан лепестками роз. Слышу приглушённую романтическую музыку и ругаюсь сквозь зубы. Леська решила воспользоваться тем, что родителей нет дома, а я постоянно на работе? Вот я её сейчас… Нет, сначала тому, кого сестра решила впечатлить этим киношным приёмчиком, член бантиком завяжу!

Хлопаю дверью (пусть хоть трусы наденет!) и врываюсь в комнату. И здесь свечи, стоят сердечком, в середине которого тоже лепестки роз. На столике два бокала и бутылка вина. Ни сестры, ни её таинственного ухажёра не вижу. И тут меня со спины обнимает Ваня. То, что это он, я точно знаю. Как я это поняла? Просто сердце замерло на миг и, обливаясь горячей кровью, понеслось вскачь.

Оборачиваюсь, и наши губы соприкасаются. Поцелуй становится всё жарче, страсть выжигает мне нутро, даже, кажется, кровь в венах вскипает. Я зла на Ваню и хочу его безумно. Он всё ещё в том строгом костюме, лишь галстук слегка ослаблен. Злость растёт вместе с желанием. Мой ход? Хорошо.

Медленно развязывая галстук, стягиваю его и, проводя рукой по широким плечам Вани, обхожу его. Беру за запястья и стягиваю руки парня галстуком. Шепчу на ухо:

– Ты был очень плохим мальчиком.

Как мне пришла такая идея? Как-то я смотрела фильм. Один из ухажёров вытащил меня в кинотеатр, но я проспала почти весь сеанс. Выслушала о себе много нового: мужчина решил, что я благосклонно отношусь к его недвусмысленному вниманию. И ведь проглотила и нежные нашёптывания, и полуобъятия, и поглаживания коленок. Поклоннику было невдомёк, что я просто крепко сплю. Поэтому когда он полез под юбку и получил сумочкой по носу, то оскорбился до глубины души! Прижимая к окровавленному лицу платок, под хохот довольных зрителей, которые не только кино посмотрели, но и насладились мини-спектаклем, выскочил из кинозала.

Я же, выспавшись, доглядела фильм, который оказался весьма фривольной экранизацией только для взрослых. Интересная атрибутика и красивые обнажённые тела меня тронули мало, а вот количество статей, которые можно было вменить главному герою, впечатлили! Мужчине тому я на Новый год на корпоративе торжественно вручила пачку носовых платков и плётку. Сослуживец не понял юмора и перевёлся в другой суд.

Кто бы мог подумать, что в настолько романтичный момент я вспомню именно об этом? Да, в фильме была плохая девочка, но… Сценарий можно менять по мере необходимости. От одной мысли об игре мой голос зазвучал хрипло.

– Раздевайся.

Ваня застывает, медленно поворачивается, смотрит молча. Миг, и в его голубых глазах появляется чертовщинка, а красивые губы расплываются в улыбке. Я же дрожу от возбуждения и собственной выходки, но отступать не намерена.

– Это несколько затруднительно, – шепчет он и указывает взглядом вниз. – Мои руки связаны.

– Тогда, – едва дышу я, а в лицо бросается краска, когда решаюсь, – я тебе помогу.

Неторопливо опускаюсь, запрокидываю голову, неотрывно глядя в его глаза. Руки мои касаются пряжки ремня на брюках. Ваня судорожно втягивает воздух. Уголки губ его подрагивают, кадык дёргается. Парню явно нравится эта игра, и я смелее расстёгиваю ремень. Медленно вытягиваю его из шлёвок и шутливо несильно хлопаю Ваню по бедру:

– Придётся тебя наказать.

Ваня сжимается, глаза его темнеют, а брюки у моего лица оттопыриваются так сильно, что я не сдерживаю довольной улыбки. До сих пор он доминировал в постели, но сегодня я хочу иного.

Слегка наклоняю голову набок и лукаво смотрю исподлобья. Медленно приоткрываю рот и, почти касаясь губами ткани брюк, шепчу:

– Какое же наказание придумать?

Ваня не сдерживает стона, прожигает жадным взглядом, рычит:

– Нина…

Я качаю пальчиком и прикасаюсь им к своим губам:

– Тсс. Я не разрешала тебе говорить.

Поднимаюсь медленно, прижимаясь к Ване, провожу грудью по его торсу, поглаживаю ладонями, стягиваю пиджак с широких плеч. Теперь Ваня дважды пленён: связан галстуком и обездвижен пиджаком. Мне это нравится, хочется испытывать власть над привлекательным и сексуальным мужчиной.

Кусаю нижнюю губу, и Ваня судорожно вдыхает, тянется ко мне за поцелуем, но я отстраняюсь и резким движением разрываю на нём великолепную белоснежную рубашку. Треск ткани, отлетевшие пуговицы и вздымающаяся грудь Вани. Как же он красив! Провожу кончиками пальцев, обрисовывая мускулы, и хрипло спрашиваю:

– Так что ты хотел мне рассказать? Начинай… Если ты замолчишь или мне не понравятся ответы, то… тебе не понравится, что будет.

Мне хочется дразнить Ваню, потревожить его фантазию, подстегнуть страхи и страсть. Останавливаюсь и слегка приподнимаю брови. Ваня понятливо начинает:

– Я хотел признаться тебе…

С первыми же звуками я продолжаю ласкать его тело, поглаживать, вырисовывать узоры вокруг аккуратных сосков. Голос Вани прерывается, переходит на хрип, но стоит ему замолчать, я отвожу руки.

– …что не сбегал из войсковой части. Мне… – Я касаюсь впадинки пупка и провожу указательным пальчиком по тёмной полоске ведущих вниз волосков. Ваня прикрывает веки, а я останавливаюсь на поясе его брюк. Ваня поспешно продолжает: – Мне предложили службу в закрытой части внутренних спецвойск, и я согласился. Нина… пожалуйста…

Я улыбаюсь и медленно расстёгиваю пуговицу брюк. Слушая рассказ Вани о службе, опускаю ткань, освобождая покачнувшийся член. Осторожно провожу кончиками пальцев по стволу, очерчивая набухшие венки, прикасаюсь к плоти губами. Ваня подаётся бёдрами вперёд, но я отстраняюсь. Я не наигралась, а он ещё не всё мне рассказал.

– Хочу узнать, что произошло в ночь, когда похитили Мершикова, – шепчу, легко касаясь губами головки члена Вани.

Ваня хрипло рычит, но не двигается. С трудом произносит:

– Не могу… Это опасно. Ты и так пострадала…

– Тебе не кажется, что я могу пострадать сильнее, если буду в неведении? – уточняю я и провожу языком от головки члена до его основания.

Ощущаю, как Ваня дрожит, слышу шёпот:

– Какая сладкая пытка…

– Продолжу, только если понравится ответ, – с удовлетворением отвечаю я.

– Мершиковы лишь марионетки, – сдаваясь, выдыхает Ваня. – Мы пытаемся вывести на чистую воду того, кто стоит за ними.

– И кто же стоит за ними? – Мне хочется сдаться самой, но я продолжаю игру, пытая и себя. Внизу живота скручивается обжигающий жгут, лоно пульсирует от желания. – Скажи мне!

Обхватываю головку члена губами, и Ваня едва может говорить:

– Это…

Тут к моему горлу подкатывает ком. Я давлюсь и, отшатнувшись, вскакиваю. Сбивая горящие свечи, бегу в ванную комнату. Склоняюсь над раковиной и, проклиная хлор и одноглазого преступника, жалею об испорченном вечере. Тошнота всё не проходит, уже саднит горло, на глазах выступают слёзы.

Появляется Ваня, он освободился от пут и натянул брюки.

– Нина, тебе плохо?

Я даже ответить не могу, спазмы не отступают. Лишь машу ему, чтобы ушёл. Мне стыдно и неприятно, что он видит меня такой. Ваня не обращает внимания на мои манипуляции, обнимает и, поглаживая по спине, протягивает полотенце. Велит:

– Ну-ка, собирайся. Едем в больницу.

Симон Лазаревич с улыбкой смотрит на меня, снимает старинный, видавший виды тонометр, затем хитро косится на Ваню:

– А этот молодой человек ваш…

– Сосед, – говорю.

– Мужчина, – одновременно произносит Ваня.

Скриплю зубами и чувствую, как опалило щёки. Доктор понимающе усмехается и продолжает:

– Мне кажется, я знаю причину недомогания, но подождём результата анализов. Придётся вам провести ночь здесь.

– Хорошо, – киваю.

Ваня отвечает на звонок и отходит в сторону. Слышу его приглушённое:

– Да, звонил. Ниночке нехорошо стало, я отвёз её в больницу. Будь другом, потуши свечи в квартире родителей. Я кое-что погасил, но там ещё много. Как бы пожара не случилось. Да, я сильно испугался, Нина была такая бледная.

Я с трудом отвожу взгляд от его спины и хмурюсь.

– Семён Лазаревич, не слишком ли долго я не могу избавиться от последствий отравления хлором? Я и соду пила, и прошла курс детоксикации, но…

– Не спешите, дорогая моя, – прерывает меня врач. – Отдохните. А утром по результату анализов я выпишу необходимые препараты.

– Мне повезло, что сейчас ваше дежурство, – благодарно улыбаюсь я.

– Вы вообще, – он косится на Ваню, – невероятно везучая девушка. Позвольте откланяться!

Он поднимается и, пожав руку Ване, выходит из палаты. Парень присаживается ко мне на кровать и, накрыв мою кисть горячей ладонью, смотрит с бесконечной заботой:

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше, спасибо, – отвечаю и киваю на телефон. – Леся?

– Она уберётся в квартире, не переживай. – Щёки Вани розовеют, уголки губ дёргаются: – Жаль, что пытка… так быстро закончилась.

Смущённо отвожу взгляд, но Ваня обхватывает мой подбородок, приникает к губам жадным ртом, нежно исследует нёбо горячим языком. Отстраняется и шепчет:

– Когда же ты перестанешь меня стесняться?

– Я не тебя стесняюсь, – вздыхаю я, – а себя. Точнее, своего возраста.

– Глупенькая, – улыбается Ваня.

– Да ладно? – распахиваю глаза. – Зря столько училась?

– Хорошо, – тут же соглашается Ваня, – умненькая. А раз так, то поймёшь, что мне неважно, сколько тебе лет. Ты для меня самая красивая, молодая, сексуальная…

– Но сколько это будет продолжаться? – перебиваю и горько улыбаюсь. – Красота женщины быстро увядает, а моя угаснет ещё быстрее.

– А ещё утверждаешь, что не дурочка, – мягко улыбается он и, подавшись ко мне, шепчет: – Я люблю тебя не только глазами, но и сердцем. А в нём ты всегда останешься самой прекрасной женщиной на земле!

И целует так нежно и осторожно, что я замираю, будто ощущаю мимолётное прикосновение крыльев бабочки. А в мыслях сумбур и в душе разлад. Может, действительно Ваня прав и стоит наслаждаться этим моментом? Вздрагиваю и смотрю в глаза парня.

– Ты сказал, что испытал такое, что заставило тебя жить сегодняшним днём. Что же с тобой произошло?

– Жизнь, – грустно улыбается Ваня и берёт мои руки. Поглаживая пальцы, продолжает: – Когда смерть ходит рядом, начинаешь ценить жизнь в каждом моменте, потому что следующего может не быть. Моя служба порой была…

Я застываю в ожидании продолжения, но Ваня лишь качает головой:

– Не хочу вываливать на тебя это. Просто знай, что я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы над твоей головой никогда не сгущались тучи.

– Говоришь так, будто в твоей власти влиять на погодные условия, – усмехаюсь я, но Ваня смотрит серьёзно. Киваю: – Я верю тебе. Понимаю, что та папка меня от чего-то защитила, но и ты пойми. Я не такая слабая и беззащитная, как может показаться. И сумею постоять за себя. Когда я поехала в дом Мершикова с Роговым и моя жизнь висела на волоске…

– Что? – белеет Ваня.

Испуганно сжимаю его пальцы.

– Всё хорошо, я же не пострадала.

Ваня поднимается и, отвернувшись, тихо произносит:

– Я же договорился с ним. – Усмехается и качает головой. – Решил, что если сделаю это, то тебя не тронут. – Поворачивается и, упав перед кроватью на колени, произносит: – Я самонадеянный дурак, Нина! Ты была права. Я так отчаянно хотел доказать, что не ребёнок! Но доверчиво рискнул самым дорогим и едва не потерял. Прости меня.

– Ты меня пугаешь, – невольно дрожу. – С кем «с ним»? О чём ты говоришь?

– С Мершиковым, – признаётся Ваня.

У меня по спине мурашки ползут, глаза расширяются.

– Ты пошёл на сделку с этой сволочью?!

– Я хотел тебя защитить, – упрямо говорит Ваня.

– О да, – усмехаюсь, – великолепно справился! Он меня едва не…

Замолкаю и смотрю на Ваню растерянно и недоверчиво. Боюсь озвучить свою догадку, но сейчас, глядя на произошедшее по-другому, вижу общую картинку. Словно один кусочек изменил весь пазл.

– Ты сказал в ту ночь, что Мершиков не причинит мне вреда. Каюсь, я подумала, что ты его убил.

– Увы, нет, – жёстко усмехается Ваня, и меня от этой его ужимки передёргивает.

В кого превратили моего соседа в спецвойсках? Словно передо мной сидит не паренёк, которого я когда-то учила танцам, а незнакомый мужчина, опасный и жестокий. Но нет! Ваня не может быть таким. Сцепляю пальцы и, опустив глаза в пол, осторожно осведомляюсь:

– Но мог бы? – Злюсь на себя за этот вопрос. Зачем спрашивать, если не хочешь получить правдивый ответ? Да и Ваня молчит. Выдыхаю: – Что же тогда произошло? Расскажи мне, наконец!

Ваня целует мои руки и смотрит исподлобья. От его виноватой улыбки становится совсем тоскливо. Говорю:

– Хорошо, тогда начну я. Ты… Нет, это не под силу одному человеку, да к тому же я видела и других мужчин в масках. Вы следили за Мершиковым, чтобы поймать на этого червяка ту хищную рыбу, которая стоит за наркотиками? Я говорю не про те наркотики, что нашли сейчас, а про те, из-за которых погибли люди якобы от отравления хлором? Так?

Ваня смотрит прямо, не моргает, не улыбается, взгляд гнетущий. Думаю, это можно считать за «да». Вздыхаю тяжело и поджимаю губы. Вот и отгадка.

– Интересно, значит, некто знал, что на самом деле произошло, но в то время не стали выводить преступника на чистую воду. Интересно почему? – Ваня, конечно, молчит. – А теперь вдруг решили поиграть в рыбака и рыбалку? И как же ты «договорился» с Мершиковым, если он был наживкой?

– Я защищал Мершикова, Нина, – наконец говорит Ваня. – Это было моё задание. Рассказать об этом никому не мог, так как был под присягой. И ослушаться не в силах. Помнишь, я легко и незаметно пробрался к вам в суд? И даже стереть видеозаписи с…

– Стой-стой, – перебиваю его. – То есть Фёдор Петрович служил приманкой добровольно? – Нервно хохотнув, качаю головой. – Эта гнида, зная, что его защищает государство, решил воспользоваться тем, что вы подтёрли записи с камер.

Замолкаю, не в силах продолжать. Ваня снова целует мои руки и смотрит жёстко.

– Я бы никогда не допустил этого, Нина. Я обходил периметр, а когда вернулся, увидел, что происходит, и… – Взгляд Вани потемнел, губ коснулась стальная усмешка. – Едва не потерял того, кого должен был охранять. Потом я объяснил Мершикову, что можно, а что нельзя, если он и дальше хочет, чтобы его защищали.

Смотрю на Ваню: он заикнулся о записях с камер. Это он их стёр? Видимо, так же легко, как у нашей соседки Митюговой. Просто человек-тень! Это его в спецвойсках так обучили? Просачиваться туда, куда никто не может, стирать то, что никто не видит, и уходить так, что… Как тогда Ваня сказал? «Меня тут и не было». Только сейчас мне стал понятен смысл фразы.

Но тогда это значит, что на охранника напал не сам Мершиков. Неужели Ваня мог подвергнуть опасности жизнь невиновного человека?

– Ты знал, зачем Мершиков подъехал ночью к суду? – спрашиваю я.

– Разумеется, – кивает парень, и у меня ёкает сердце. Знал? Ваня продолжает: – Потому и был удивлён, когда увидел тебя.

Тут приходит моя очередь удивляться:

– Как так? Зачем же Мершиков там был?

– Чтобы передать ту самую папку, которую я потом, когда жена Мершикова похитила мужа, отдал тебе.

Моргаю: а я только решила, что мне стало всё понятно! Я всего лишь была для Мершикова алиби. Ну и в случае моего возможного согласия – приятным времяпрепровождением в ожидании некой встречи.

– А та папка? – осторожно уточняю я. – От кого она должна была меня защитить? От того, с кем встречался депутат? – Спина холодеет, когда я продолжаю: – Ночью у суда… И охранник попадает в больницу. А потом его сбивает скорая…

Перед глазами темнеет, к горлу снова подкатывает ком. Я прижимаю руку ко рту и пытаюсь подняться, чтобы убежать в туалет, но Ваня удерживает меня, подаёт утку, говорит:

– Тише, тише. Не сдерживайся.

Зажимаю рот и, ощущая жуткую тошноту, мотаю головой. Вот только не при нём! Ваня настаивает, не отпускает, и мне приходится сдаться. Он протягивает мне салфетки, которыми я утираюсь, гладит по спине, говорит нежные слова. А я от стыда готова сквозь землю провалиться! Ведь образ прекрасной, сильной, независимой женщины рушится вмиг. Я и так переживаю, что стара для него, а теперь ещё и немощна.

Вырывается стон от отчаяния, и Ваня тут же настораживается:

– Тебе хуже? Вызвать врача?

– Нет, – качаю головой. – Мне лучше. – Начинаю злиться: – Тебя дома не ждут? У тебя мать скоро замуж выходит, а ты ночами пропадаешь!

– Ага, – с удовольствием поддакивает Ваня и подмигивает. – И это самый чудесный подарок, который я могу ей… им подарить, тебе не кажется? Думаю, мама и её мужчина проводят время не хуже, чем мы.

– Надеюсь, намного лучше, – ворчу я, а Ваня смеётся и целует меня в висок. Я же уныло кошусь на утку и снова зажмуриваюсь. Потом вздрагиваю и недоумённо смотрю на Ваню: – Её мужчина? Почему ты так его называешь?

– А как ещё его обозвать? – пожимает плечами Ваня. – Дядя Вася? – Ухмыляется. – Не по погонам как-то. То, что Василий Анатольевич получил руку моей матери, не даёт мне права ломать субординацию.

– Но он же твой… – вскрикиваю я и осекаюсь. Вдруг тётя Таня ещё не призналась сыну? Ей явно не понравится, что я раскрыла тайну до неё. Тяну: – Э… Он же больше не твой командир. Ты отслужил.

– Срок проходит, субординация остаётся, – пожимает Ваня широкими плечами и улыбается. – Тебе отдохнуть надо. Поспи, а я побуду рядом. Хочешь, песенку спою?

– Марш «Славянки»? – усмехаюсь. – Нет уж, спасибо!

Ваня улыбается и, осторожно уложив меня, накрывает больничной простынкой. Усаживается рядом и, поглаживая кисти рук, тихонько начинает петь композицию, под которую я танцевала двадцать лет назад. Поёт он на английском, но я давно знаю перевод этой замечательной песни.

Улыбаюсь, а дыхание перехватывает. Как я танцевала тогда! Я не просто совершала заученные движения, я вкладывала в танец душу и сердце. Выражала рисунком танца свои мечты. Оттого сейчас внутри всё сжимается от сладкой боли.

Кусаю губу, а по щеке катится слеза. Не замолкая, Ваня проводит по моему лицу кончиками пальцев, стирая влагу. Да, песня приносит мне боль, но при этом она меня оживляет! Возрождает что-то, возвращает к истоку, наполняет энергией и уверенностью в себе.

Ваня заканчивает и, наклоняясь, целует меня так нежно, так бережно, что не сдерживаюсь и начинаю плакать. Вместе со слезами из меня уходит недоверие к этому молодому внешне, но такому мудрому и сильному духом мужчине, растворяется страх перед осуждением общества. Я мечтала о том, чтобы заниматься своим любимым делом и встретить настоящую любовь. Да, я больше не танцую, но я обожаю свою работу, а мужчина…

– Ваня, – сквозь слёзы шепчу я. Он смотрит в глаза, улыбается, и я решаюсь: – Кажется, я люблю тебя.

Ваня молча тянется ко мне, прижимается губами, а затем осторожно ложится на узкую кровать так, что я оказываюсь в тёплых объятиях. Кладёт мою голову себе на плечо и счастливо выдыхает. Я не сдерживаю улыбку и, устроившись поудобнее, закрываю глаза.

Просыпаюсь и вижу, что Ваня ещё рядом. Лежит на самом краешке, мило сложив губы трубочкой, посапывает. Боже, совсем как мальчик! Но жизнь продемонстрировала, кто из нас больший ребёнок. Я, казалось, уже давно взрослая, вела себя по-детски. Переживала, что скажут люди, когда увидят нас вместе, ждала чьего-то одобрения, слов «хорошая девочка», которых никогда не последует.

Улыбаясь, пропускаю сквозь пальцы гладкие пряди мягких волос Вани, а он усмехается и, прищурившись, смотрит на меня. Шепчет:

– Доброе утро, любимая.

У меня перехватывает дыхание, щёки горят, по груди растекается лава, а на глаза наворачиваются слёзы. Отворачиваюсь и бормочу:

– Да что же такое?! Слёзы словно сами текут. – Вытираю мокрые щёки и, всхлипнув, тихо прошу: – Можешь подняться? Мне нужно…

Ваня вскакивает и осторожно помогает мне встать с кровати. Иду в туалет, умываюсь и смотрю на себя в зеркало. Почему я то смущаюсь, то набрасываюсь на Ваню, то рыдаю ни с того ни с сего? Может, пора в отпуск? Всё же мне не двадцать пять лет, чтобы работать сутками и не замечать этого. Видимо, нервная система расшаталась. Купить успокоительного… коньяка, например. Смеюсь сама себе и снова утираю слёзы. Две бутылки!

Слышу осторожный стук в дверь и быстро выхожу, улыбаюсь бодрому Симону Лазаревичу, отвечаю на его всегда вежливое и неторопливое приветствие.

– Пришли ваши анализы. – Врач опускается на кушетку. Перебирает бумажки и улыбается. – Знаете, они сейчас приходят сразу на… как там молодёжь говорит? На «мыло»! Ох, – смотрит на меня смеющимися глазами и качает головой, – в мою молодость мыло было лишь хозяйственное. А сейчас и жидкое, и твёрдое, и натуральное, и виртуальное! До чего техника дошла! А я не могу привыкнуть. Так и переписываю с компьютера от руки себе в шпаргалки.

Чем дольше он говорит, тем больше я начинаю нервничать. Симон будто подготавливает меня к чему-то. Наверное, анализы плохие. Он всё шуршит «шпаргалками» да вспоминает молодость, а у меня начинают трястись колени.

– У меня рак? – не выдерживаю я.

Ваня вздрагивает и, побелев как мел, смотрит на врача. Лицо того удивлённо вытягивается.

– С чего вы взяли?

Сглатываю ком в горле и всхлипываю:

– Вы тянете! Да я и сама плохо себя чувствую. И настроение меняется, как погода у моря, и слабость, и тошнота.

– Всё это нормально, – вытаскивает он листок с моей фамилией, – для беременности.

Вроде в палате тихо, а у меня в ушах будто набат. Нормально для беременности. Для беременности. Беременности. По спине ползёт холодок, а затем по телу проносится волна жара.

– Беременности?! – вскакиваю я и смотрю на Ваню. – Не может быть!

– Не может? – приподнимает седые брови врач и глядит с прищуром. – Утверждаете, что не вступали в половые сношения?

– Не утверждаю, – смущаюсь я и тут же вскидываю голову. – Но всегда с презервативом. Как я могла забеременеть?

– Ох, милая, – смеётся Симон Лазаревич. – Да у нас в акушерском отделении троих из сотни младенцев принимают именно с таким вопросом. И как я могла забеременеть?! Презерватив не даёт стопроцентной гарантии, можешь прочитать на упаковке.

– Я пропала, – шепчу. – Мама меня убьёт.

– Когда начнёт убивать, – говорит врач, протирая очки клетчатым платочком, – напомните ей, как она замуж выходила на пятом месяце беременности. У меня и компромат есть, – подмигивает он, – на фото! Подвенечное платье нарочно купили широкое, но…

– Правда? – присаживаюсь рядом. – Мама никогда об этом не говорила.

– Иван запретил, – хитро ухмыляется Симон. – И его можно понять. Когда у тебя рождаются дочки, начинаешь нервничать, чтобы они не встретили такого же нетерпеливого, как их папаша. – Он смотрит поверх очков. – Это я как отец утверждаю! Сам следил за дочерью до самого института, словно сыч. Но, мне кажется, ты давно переросла тот возраст, когда нужно бояться родителей.

Киваю молча и сжимаю пальцы в кулаки. Доктор что-то говорит, а я не слушаю. Мысли расползаются клочками тумана, сердце колотится так, словно я взбежала на десятый этаж. Вот тебе и «хлор»! Похоже, все приступы тошноты к отравлению отношения не имели. Да и та доза, как говорил доктор, была невысокой.

– Нина…

Поднимаю голову и растерянно озираюсь: доктора уже нет. Я и не заметила, когда он ушёл. Ваня опускается передо мной на колени и берёт мои руки в тёплые ладони. Смотрит нежно, говорит:

– Ты расстроена?

– Я? – Моргаю и робко улыбаюсь. – Мне страшно.

– Что скажут родители? – допытывается Ваня.

Мотаю головой и смотрю тоскливо. Я и сама не знаю, почему страх холодными пальцами сжимает мой затылок, но Ваня не отступает:

– Нина, пожалуйста. Будь откровенна со мной. Чего именно ты боишься?

– Да всего, – всхлипываю я. По щекам крупным бисером катятся ненавистные слёзы, но теперь я их не останавливаю. Это всё гормоны, скоро пройдёт. Высвобождаю ладони из рук Вани и загибаю пальцы: – Боюсь, что уже стара для ребёнка. Что не получится выносить его. Что родится больным. Что с моей сумасшедшей работой я не смогу его воспитать. Что…

Ваня приподнимается и подаётся вперёд, накрывает мой рот нежным поцелуем, и я замолкаю. Наши губы легко соприкасаются, Ваня проводит своими по моим осторожно и ласково. Шепчет, обжигая дыханием:

– Всё будет хорошо, любимая.

Я зажмуриваюсь, а по щекам снова текут слёзы. Утираю их зло и бормочу:

– Боже, если так будет все девять месяцев, придётся купить ведро, как у царевны Несмеяны!

Ваня хмыкает и легонько щёлкает меня по носу:

– Восемь.

– Что «восемь»? – удивляюсь я.

– Ты чем доктора слушала? – Он смеётся и тянет меня на себя, я падаю на него, и мы оба оказываемся на полу. Ваня шепчет: – Хорошо, что я слушал. – Переворачивается и, очутившись сверху, нависает надо мной. Целуя в лоб, говорит: – Ты не старая. И хватит так заявлять. – Касается губами носа. – Нет на свете ничего, с чем бы моя любимая не справилась. А уж выносить ребёнка точно сможет. И не раз!

Я хохочу и, ощущая щекотку от его дыхания, чешу нос. Ваня целует мои веки.

– Наш ребёнок будет самым здоровым, умным и красивым.

Смотрит потемневшими глазами и хрипло добавляет:

– В маму…

И жадно прижимается к моему рту. Нетерпеливо раздвигает губы, проникает языком и, переплетая его с моим, со стоном закрывает глаза. Ощущаю, как тут же наливается и твердеет его мужское естество, упирается мне в низ живота, и не сдерживаю ответного стона. В крови словно закипает лава, по коже пробегает волна сладкой дрожи.

– Как представлю, что ты кормишь младенца, перед глазами от желания темнеет, – шепчет Ваня.

Его горячая ладонь сжимает мою грудь сильно, собственнически, пальцы задевают отвердевший сосок. Я выгибаюсь от ласки, перед глазами вспыхивают искры, низ живота обхватывает огонь, между ног становится влажно. Двигаю бёдрами, трусь промежностью о его каменный член…

– Кх! – Мы вздрагиваем и смотрим в сторону, откуда раздался звук. У двери стоит медсестра с подносом и иронично рассматривает нас. – Даже не знаю, кому укол делать. Вроде по списку женщина, но подставил пятую точку совершенно иной гражданин!

Я краснею, судорожно выбираюсь из-под Вани и рывками поправляю одежду. А вот Ваня не теряется, садится по-турецки и подмигивает медсестре:

– Я согласен за неё хоть сотню уколов получить!

– Сотню? – Медсестра приподнимает накрашенные брови и ухмыляется. – Тогда наслаждайся последней минутой на попе, после процедуры во имя любви ты ещё долго не сможешь сесть!

Ваня смеётся, а я тяну его за руку, умоляя выйти. Парень упирается и предлагает у самой двери:

– А можно я ей укол сам сделаю? Я умею! И справка есть! – Сестра лишь фыркает, а Ваня склоняется и шепчет мне на ушко: – И много чего ещё умею. Поиграем потом в доктора и медсестру?

– Иди уже, – смеюсь я, выпроваживая будущего отца, – игрун! Жди в приёмной. Я попрошу меня выписать и спущусь.

Он кивает и, сунув руки в карманы, направляется к лестнице, а я возвращаюсь и со вздохом опускаюсь на кушетку. Приспускаю трусики и готовлюсь к уколу, когда неожиданно распахивается дверь и Ваня кричит:

– Выходи за меня!

И тут в мою попу втыкается игла.

– Твою мать! – кричу от неожиданности и боли.

– Хорошо, – послушно кивает Ваня. – Я ей позвоню.

И закрывает дверь. Медсестра откровенно хохочет, а я зарываюсь горящим лицом в простыню. Не такого предложения я ждала.

Когда медсестра покидает палату, я, массируя ноющее мягкое место, то морщусь, то посмеиваюсь. Это незабываемо, даже если меня разобьёт старческий маразм и одолеет склероз! Так, стоп. Ваня ругался, что я в бабушки раньше времени себя записываю, просил перестать. Начинаю прямо сейчас. Это просто… незабываемая жесть! Ваня неподражаем.

Оживает сотовый, жужжит, едет в вибрационном запое по столику. На экране высвечивается имя подруги-адвоката.

– Женька! – радуюсь я. – Ты по делу?

– А как же? – хмыкает подруга. – Хочу поздравить тебя с замужней соседкой. Сегодня, как только открылся ЗАГС, в нашем городе родилась ещё одна ячейка общества. Я проследила за подписанием договора и получила номерок симпатичного адвоката твоего офицерика.

– Он не мой, – смеюсь, – теперь уж точно!

И мечтаю, чтобы она так сказала о Ване. Мой… Благодарю подругу и, радуясь за тётю Таню, размышляю, когда же соседка откроет тайну своему сыну.

В ожидании справки хожу вдоль окна, с замиранием сердца выглядываю во двор. Вижу Ваню на лавочке, в его руках цветы! Откуда? Как и когда успел раздобыть букет? Уникальный парень. Звонит сотовый, отвечаю:

– Да?

– Нина Ивановна, – вкрадчиво спрашивает Рогов, – вы же хотели поговорить со Светланой Мершиковой? Возможно, сейчас последний шанс это сделать. Дело в том, что, похоже, у неё нервный срыв. Сейчас её осматривает тюремный врач, возможно, её переведут в другую тюрьму. Для людей с отклонениями в психике.

– Что? – вздрагиваю я. – Она же беременна!

– Тем более, – вздыхает Рогов. – Врач серьёзно опасается, что женщина что-то сделает с собой и навредит будущему ребёнку.

– Когда её переведут? – деловито спрашиваю я, размышляя, чем же могу помочь несчастной. После того как я узнала о своей беременности, что-то неуловимо изменилось в отношении к другим женщинам в таком же положении, будто объединяющий нас глубинный смысл жизни взвывал к состраданию. Тянуло помочь тем, кто носит под сердцем дитя. – Я постараюсь приехать до этого.

– Сегодня, – озадачивает меня оперативник. – Я предположил, что вы захотите увидеться с ней, поэтому взял на себя смелость и выслал за вами машину. Вот только на территорию больницы Мишу не пустили. Вы же помните моего коллегу Михаила?

– Разумеется, помню, – передёргиваю плечами, вспоминая многозначительную ухмылку того здоровенного парня в кабинете Рогова. – А где тогда машина?

– Выходите через запасной ход, – велит Рогов, – и идите к забору. Там за кустами дыра, сможет пролезть даже Миша! Он ждёт на обочине, за забором. Поторопитесь! Я задержу комиссию, как смогу, но…

– Выезжаю, – бросаю я, вскакивая с места.

Света… дурочка беременная! Зачем она пошла на это? Как бы ни убеждал меня Рогов, я всё равно не могу поверить, что мать будет прятать наркотики в детской. Это же её ребёнок! Маленькая девочка, такая светлая и радостная. Вспоминаю, как Мершикова открыла калитку, улыбающаяся и безмятежная. Мать только что играла с ребёнком во дворе. А потом сделала вид, что у неё боли в животе, вызвала лжедоктора с пистолетом. Всё это кажется театром абсурда, и что-то постоянно тревожит меня в этой истории, не даёт забыть о ней. Мысли то и дело возвращаются. Поэтому мне и необходимо поговорить со Светой. Посмотреть ей в глаза и услышать из её уст то, что она наплела про меня следователям.

Собравшись, прошу медсестру оставить готовую справку в приёмном покое. Мол, у меня срочные дела и я заеду за больничным позже. Или Люду пришлю. Хочу позвонить предупредить Ваню, но, глядя на чёрный экран телефона, недоумеваю: сломался? Вроде заряжала. На кнопки смартфон не реагирует. Шиплю раздражённо:

– Вот засада!

И телефона Вани я не помню. Ладно, может, мой отомрёт, так сразу позвоню. Времени нет, я бегу к запасному выходу, на улице озираюсь в поисках забора. В машине у Миши попрошу сотовый и свяжусь с Лесей, она предупредит парня. Поправляя сумочку на плече, заглядываю за каждый куст в поисках той самой дыры. Из-за невысокого деревца мне навстречу выходит мужчина в мятой и порванной одежде.

При виде повязки на его лице вздрагиваю и, узнав того самого человека, который попытался меня отравить хлором, отступаю.

– Стойте! – кричит он.

Взвизгнув от ужаса, прижимаю руку к животу, словно это может защитить моего ребёнка, и, развернувшись, бегу от мужчины. Горло сжимает ужас, хриплю в панике:

– Помогите!

Слышу топот за спиной, крик:

– Умоляю! Стойте! Вам нужно знать… Погодите! Дайте сказать!

Спотыкаюсь, едва не падаю в куст и тут вижу впереди искомую дыру в заборе, которую не заметила с самого начала и прошла мимо. Пробираюсь к ней, высовываюсь и, завидев машину, ору в отчаянии:

– Помогите! Миша!

Вываливаюсь с другой стороны и, взвизгнув от страха, подскакиваю при виде приближающегося одноглазого. Тот кричит:

– Мершикова не нанимала меня! – Застываю на месте и поворачиваюсь. Одноглазый, приникнув к забору, выдыхает: – Это…

Раздаётся хлопок, и тело мужчины вздрагивает. Распахнутый на полуслове рот на помертвевшем лице пугает, стекленеющий глаз, казалось, и сейчас пронизывает меня. Отшатываюсь и натыкаюсь спиной на каменное тело, оборачиваюсь. Миша смотрит настороженно:

– С вами всё в порядке? Не ранены?

– Нет, – мотаю головой и, наблюдая, как тело одноглазого заваливается на бок, всхлипываю: – Зачем вы стреляли?

– Вы кричали. – Громила обнимает меня, осторожно поворачивает. – Просили о помощи. Он же напал на вас.

Ведёт меня к машине, помогает сесть и заботливо пристёгивает.

– Я защищу. Не бойтесь. Рогов прислал меня на помощь. Этот парень сбежал из тюрьмы. Его соседи говорили, что он поклялся отомстить вам.

– Но, – растерянно оборачиваюсь на забор, где за дырой, невидимое в кустах, лежит мёртвое тело. – Кажется, он что-то хотел мне сказать. О Мершиковой…

– Он лишь хотел, чтобы вы остановились, – жёстко говорит оперативник. Выруливая с обочины, он рычит: – И мог вас убить! Зачем вы встали?

– Я… – бормочу и замолкаю.

Мне нечего сказать, я сама не понимаю, почему перестала убегать. Тело колотит от адреналина, в голове будто вата. А Миша несётся так, словно за нами гонятся все наркоторговцы мира. Так, значит, Рогов послал своего сотрудника, чтобы защитить меня от убийцы? А Светлана была лишь морковкой, чтобы выманить меня из больницы? Но… почему тогда он увёз меня? Ведь преступник убит. Нужно было вызвать полицию, оцепить территорию…

Осторожно смотрю на оперативника, а по шее ползёт лёд страха. Стараясь, чтобы голос мой не дрожал, прошу:

– Остановите, пожалуйста. Меня тошнит.

– У меня приказ, – сухо отвечает Миша и кивает на сумочку: – Можно туда.

Вжимаюсь в сидение. Дыхание перехватывает, в животе сворачивается тугой колючий ком страха. Не за себя, за моего малыша. А ведь правда, о том, что происходит в деле Мершикова, я знаю исключительно со слов Рогова. Документов не видела, со свидетелями не общалась. Я же только судья, и мои привычные дела – это разводы, долги и разделение имущества, а не уголовные. Единственные доказательства, которые я видела, да и то мельком, были в той синей папке, которую я передала оперативнику. Документы, которые должны были защитить меня от кого-то…

К горлу подкатывает ком, по спине скользят капли холодного пота. Папка, которая должна была защитить меня от того, кто стоит за депутатом! Некто неуязвимый, чтобы нагло и безнаказанно торговать наркотиками. Достаточно могущественный, чтобы прикрыть одно упоминание о них, когда на заводе по производству хлора случилось чрезвычайное происшествие. Тот, кому я безоговорочно доверяла, потому что он не брал взяток и не опасался увольнения. И только сейчас приходит понимание, почему Рогов никого не боялся и не нуждался в деньгах. И от осознания чудовищной правды темнеет перед глазами. Так вот за кем охотилось подразделение, в котором служил Ваня!

Неудивительно, что Рогов бегает, как здоровый лось, хоть и получил пулю в бок! Не было никакой пули. То, что я видела, лишь специально разыгранный для меня спектакль. Или не для меня, а для кого-то другого? Для того, кто охотится на Рогова, ведь оперативник «спас» меня тогда. Но какую же роль играет Светлана? Я не понимаю… Она точно звонила доктору и изображала боль в животе. Или не изображала? А доктору доверяла. Нет, я видела её смеющейся в том доме… Смеющейся ли? Иногда на слух трудно различить, смеётся человек или рыдает.

Мог ли Рогов, воспользовавшись тем, что в семье Мершиковых всё плохо, провоцировать ревность Светы, чтобы манипулировать самим депутатом? Ведь это оперативник показал мне видео, где похищают Мершикова. Мог ли он знать, что против него идёт игра и начать собственную? Разумеется! Та запись подтверждение! Кому придёт в голову ставить камеру, чтобы она снимала здание суда? Чтобы присматривать за автомобилем? Чушь собачья! Припаркованную на обочине машину сразу увезёт эвакуатор, это же опасность террористического акта. И как я сразу об этом не подумала?

Но что, если Рогов чист, а я пририсовала ему рога и копыта? Оперативник ни разу не был замечен в каком-нибудь сомнительном деле. Боже, я совершенно запуталась! Единственный, кому я продолжаю безоговорочно верить – это Ваня. Даже себе не так доверяю, как ему. Парень сказал, что Мершиков помогает вывести на свет того, кто стоит за наркотиками, значит, депутат всё же вне подозрений. Хоть и сволочь, но… Нет! Простить его не удаётся.

Самое главное, о чём сейчас нужно думать – куда меня везут. И зачем. Дома на обочинах становились всё ниже, деревья мелькали чаще, мы выезжаем за город, и от осознания того, что я сама пришла к похитителю, и никто не знает, где я, стало совсем тоскливо. Прижала руку к животу. Как же мне спасти нас? Раз Рогов решился на похищение судьи, значит, вконец обнаглел и уже не боится закона. Или считает законом себя.

Зачем я ему? Мыслей не приходило, но то, что Рогов постоянно крутился около меня, наводило на догадку, что я как-то связана с делом. Осталось только понять, как именно. А ещё лучше придумать, как спастись. Ясно, что там, куда меня везут, не будет ничего хорошего, судя по взгляду, который иногда на меня бросает Миша. Мне с самого начала он не понравился, особенно его неприкрытая похоть, с которой он рассматривает мою грудь. Ловлю на себе очередной раздевающий взгляд и, заметив ухмылку, вздрагиваю: может и не довезти… сразу.

Осторожно осматриваюсь: скорость приличная, если я выскочу из машины, могу и выжить, а вот ребёнок… Нет, это не выход. При взгляде на заднее сидение внимание притягивает пистолет, который оперативник не убрал в кобуру, а бросил на лежащий сзади пиджак. Резко отворачиваюсь, пока Миша не понял, что я заметила оружие. Невидяще пялюсь в окно и, слушая бешеный стук собственного сердца, сглатываю подкативший к горлу комок.

Когда-то я проходила обязательные курсы владения оружием, посещала тир. Но смогу ли я выстрелить в человека? Нет, вопрос неправильный. Сумею ли я схватить пистолет достаточно быстро, чтобы приказать остановить машину? А что потом? Вокруг лес. Может, стоит подождать до населённого пункта и, вынудив похитителя остановить, позвать на помощь? Опасно. Во-первых, он может придавить кого-нибудь, когда я наставлю пистолет. А во-вторых, я не уверена, что этот самый населённый пункт нам встретится.

Лучше потребовать, чтобы мужчина покинул машину, а самой вернуться на ней. Риск огромный, но всё же меньше, чем то, что ждёт меня в конце нашего путешествия. Возможно, Рогов решит просто сбросить путающуюся под ногами судью в какой-нибудь овраг. И никто никогда не найдёт моё тело.

Дождавшись, когда Миша отвлёкся на поворот, резко перегибаюсь через сидение и, схватив оружие, наставляю на похитителя:

– Немедленно останови!

Он косится и лишь ухмыляется. Мельком смотрю на пистолет: не на предохранителе. Почему же Михаил не слушается? Выставляю оружие и кричу:

– Я выстелю, не сомневайся!

– Так стреляй, – пожимает оперативник плечами.

Дышу тяжело, в голове сумбур, сердце разрывается от страха. Решаюсь и жму курок, но раздаётся лишь щелчок. Миша тут же жмёт на тормоз, если бы я не была пристёгнута, вылетела бы через лобовое стекло. Ремень больно давит на грудь, чувствую удар по запястью. И в следующий миг, постанывая, поднимаю голову и вижу, как Миша аккуратно берёт вылетевший из моей руки пистолет пакетом.

Смотрю на него с ужасом, понимая, что попалась в ловушку! А оперативник вновь заводит мотор и ведёт машину в неизвестном мне направлении. С этого мгновения Миша на меня даже не смотрит. Он специально действовал на нервы, чтобы я схватила оружие. И теперь нет смысла убегать, раз у больницы лежит труп с пулей из этого пистолета, а в машине оперативника «преступница» и улика с отпечатками пальцев судьи. Конечно, экспертиза может определить, стрелял ли человек из данного пистолета, но мне ли, слушая разговоры в коридорах суда, не знать, как всё можно перевернуть с ног на голову?

Поэтому сижу тихо и размышляю о том, что от меня нужно Рогову. Надеюсь, что ему что-то нужно, а не только пальчики судьи на пистолете. Умирать очень не хочется. Кусая губы, поглаживаю живот. Не волнуйся, малыш! Мама найдёт выход. Осторожно беру сумочку и, убедившись, то похититель не реагирует, тереблю сотовый. Не включается! Неудивительно, что Миша не забеспокоился. А мне хочется треснуть себя по лбу, когда вспоминаю, как Рогов с оперативниками ворвались во время безудержного секса с Ваней. В моём сотовом отслеживающее устройство, которое поставил этот же Миша, пока я лежала без сознания после нападения одноглазого. Возможно, что и отключился телефон по команде.

А тот мужчина у больницы… Возможно, он хотел рассказать мне о том, что происходит на самом деле. И Рогов позвонил, чтобы это предотвратить. Не потому ли подстроил всё так, чтобы я бежала через чёрный ход? Глупо было не предупредить Ваню! Да он бы и не отпустил. Хочется выть от бессилия и страха. Что же делать? И снова глажу живот: я не должна поддаваться панике. Необходимо найти выход! Спокойно… Вдох-выдох.

Наконец машина тормозит. Я оглядываю приземистые домики небольшого посёлка, даже, скорее, деревни. Судя по заколоченным окнам и покосившимся заборам, вряд ли тут кто-то живёт. Идеальное место, чтобы забыть в подвале одного из заброшенных домов труп пропавшей судьи. Стоп! Нельзя поддаваться унынию.

Миша покидает машину, я тоже отстёгиваюсь и выхожу. Без ключа автомобиль не поедет, даже попытаться закрыться изнутри в машине не получится. Готовлюсь дорого продать свою жизнь, а лучше выжить. Миша кивает, приглашая идти за ним в один из домов. Следую за оперативником, а сама оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь, будь то бутылка, штырь или, на худой конец, доска, но ничего нет. И вот у самого дома вижу погнутый гвоздь, споткнувшись, падаю на колени.

– А, чёрт, – выдыхаю, стараясь как можно незаметнее взять и спрятать добычу. Поднимаюсь и, отряхивая руки, исподлобья смотрю на громилу: – Ну и дыра! Каблуки в землю проваливаются.

Миша безразлично идёт дальше, даже и не думая мне помогать. Да мне и не нужна его помощь. Я думаю о том, можно ли прямо сейчас, воспользовавшись моментом, вонзить ему в шею или ещё куда ржавый гвоздь и, выхватив ключи, убежать к автомобилю. С какой силой нужно ударить? В какое место? Жаль, оперативник намного выше меня, боюсь, что дотянуться до глаз не смогу. Да и громила силён, может запросто меня отпихнуть так, что отлечу на пару метров.

Когда проходим в покосившуюся калитку, всё это тут же вылетает из моей головы при виде Светланы. Женщина стоит на крыльце и нервно курит сигарету. Под глазами беременной залегают глубокие тени, помада на губах аляповато размазана, напоминая кровь. Приглядываюсь и едва сдерживаю крик: это кровь! Судя по следу, кто-то с размаху ударил её по лицу. В груди тут же будто вскипает что-то, грозно смотрю на Мишу, но оперативник лишь хмыкает и, не обращая внимания на молчаливо дымящую женщину, открывает дверь. Кивает:

– Входи.

Я оглядываюсь на Светлану, которая на меня даже не посмотрела. Спрашиваю саркастично:

– И как оно, стоило того? Мершиков, конечно, гад, каких мало, но это же как нужно ненавидеть отца своих детей, чтобы подставить его под статью?

Света медленно поворачивается и, глядя на меня в упор, цедит:

– Хвала всем демонам, что та похотливая мразь не отец моих детей!

Миша пихает меня в шею, и я, чтобы не упасть, вбегаю в дом. За спиной захлопывается дверь, и всё погружается в темноту. Я, дрожа, выставляю руки вперёд и осторожно, едва переступая и нащупывая перед собой пол, чтобы не навернуться в какую-нибудь яму или погреб, исследую помещение. Небольшая пустая комната, пыльная и с каким-то хламом по углам. Нащупываю ещё одну дверь, но, подёргав ручку, убеждаюсь, что заперто. Забиваюсь в один из углов и, опустившись на корточки, обхватываю себя руками. Теперь остаётся только ждать.

Что значат слова Светланы? То, что не Мершиков отец малышки? Но кто тогда и почему депутат мирился с чужим ребёнком? И тут же, тихо рассмеявшись, понимаю: да он и не смирился! Гулял направо и налево, шлюх домой таскал, да не по одной. Уж мне ли не знать? Света мне ночами звонила и рыдала в трубку. Качаю головой: а чего она ждала? Судя по поведению мужчины, для него не было секретом, что дети не его. А возможно, он знал, чьи именно.

По шее ползёт неприятный холодок: кажется, и я догадываюсь чьи. Но даже мысль об этом повергает в шок. Если я права, то трагедия на закрытом заводе случилась именно по этой причине. Двое влиятельных людей объединились, чтобы заработать на сбыте наркотиков. Так удобно – власть и закон! Но, как водится, не поделили женщину. И вот он, камень раздора. Чужой ребёнок!

Шли годы, копились обиды, которые не гасили и деньги. И вот в какой-то момент Мершиков решился сдать партнёра, и закрутилось. Светлана скакала как мячик между ними. Зная её, подозреваю, что нервы стерва попортила обоим. И судя по разукрашенному лицу, продолжает это делать. Мужики тоже хороши! Каждый пытался использовать женщину в своей игре против партнёра. Никто не хотел лишаться денег! И каждый яростно желал подставить другого.

Если всё так, как я думаю, то дело плохо. Раз Светлана ревновала мужа ко мне, то Рогов, возможно, думает, что сможет использовать меня как рычаг давления на Мершикова. Горько усмехаюсь: оперативника ждёт разочарование. Плевать на меня Фёдору Петровичу с высоты своего положения! Он лишь собирался со мной развлечься, пока сидел в ожидании своего похищения. Но нарвался на Ваню, который популярно объяснил депутату, что так делать нельзя.

Итак, что же ожидает меня? Если выберусь – суд и явный срок. Увы, с отпечатками на пистолете и «свидетелем» нечего и думать о свободе. Плюс, разумеется, отстранение от должности, которое ввергнет в нищету всю мою семью. На душе становится совсем гадко. Даже если я подниму всех знакомых, половина из которых в неприятное дело вмешиваться не станет, мне не спасти свою жизнь. Не существование как таковое, а благоустроенность. Увы, Рогов меня раздавит так же легко, как грузовик лягушку.

Но всё это неважно, когда речь идёт о большем, чем деньги. Прижимаю руки к животу и едва сдерживаю рыдания от бессилия. Я обязана спасти моего малыша! Даже если впереди ждёт тюрьма. Это неважно. Я справлюсь. Главное, не дать себя убить, чтобы сохранить дар, который сделала мне судьба.

Раздаётся грохот железа, дверь со скрипом открывается, и я морщусь от яркого света, бьющего по глазам, но всё равно не вижу, что в проёме. Слышу глухой голос:

– Выходи.

Прижимаю ладонь ко лбу, настороженно смотрю на человека, а узнав его, покрываюсь холодным потом. Это же Евгений Георгиевич, «врач», который «погиб» от руки Рогова! В ушах звенит, мысли путаются, я спотыкаюсь. Одно дело – размышлять о преступлении, другое – видеть подтверждение своих догадок. Неясным остаётся только моё участие в этом деле: почему Рогов так рьяно вцепился в меня? Неужели думает, что Мершиков влюбился в судью? Это глупо. Стоит только вспомнить, как депутат удирал, сверкая пятками, бросив меня на произвол судьбы, так всё сразу ясно. Мне. Но не Степану Деомаровичу.

Мужчина хватает меня за локоть и нетерпеливо тащит в сторону второго дома, чуть больше и новее, чем тот, в котором держали меня. Я оборачиваюсь, но Светланы на крыльце не вижу. Впрочем, что ей здесь делать? Возможно, она и при моём появлении там стояла лишь для того, что убедиться – птичка в клетке. И доложить тому, ради кого предала мужа и себя. Ведь судя по тому, как Рогов легко подставлял женщину, ему плевать на неё. Лишь бы прикрывала их делишки да ноги раздвигала.

«Мёртвый» преступник вталкивает меня в комнату и ведёт к одному из двух старых продавленных диванов, с силой сажает на один и замирает рядом. Я смотрю на лжедоктора исподлобья и, незаметно сжимая гвоздь, ожидаю чего угодно. Но мужчина не двигается, глядит прямо перед собой. Слышу шаги и приближающиеся голоса, вторая дверь отворяется, и в комнату входит… отец Ивана!

– Василий, – шепчу в потрясении, не сумев сдержаться.

Он скользит по мне озадаченным взглядом, оборачивается к двери, в проёме которой появляется сам Рогов. Степан Деомарович улыбается мне так, словно это не его подручный притащил меня сюда, а мы случайно встретились в городском кафе:

– Как себя чувствуете, Нина Ивановна?

– Спасибо, – отвечаю в тон, – неплохо, несмотря на то, что меня похитили.

– А как ваш малыш? – с неизменной заботой в голосе уточняет Рогов.

Мне хочется гвоздём проткнуть ему что-нибудь стратегически важное. Да как он посмел спросить о ребёнке?! И в следующее мгновение я настораживаюсь: так он знает о моей беременности? Да я сама только что о ней узнала. Но нечего удивляться, если вспомнить, откуда меня забрал Миша. Плохо, очень плохо в создавшейся ситуации. Смотрю на отца Вани, и в животе скручивается узел страха. Кажется, я неправильно поняла причину своего похищения.

– Как вы можете убедиться, – не дождавшись моего ответа, елейным тоном продолжает Рогов, – любовница вашего незаконнорождённого сына и ваш будущий внук в полном порядке. Можем ли мы продолжить обсуждение нашей маленькой проблемы?

– Не можете! – решительно заявляю я и смотрю на Василия. – С похитителями нельзя договариваться, потому что они никогда не выполняют своих обещаний.

– Я не могу иначе, – с обречённой улыбкой отвечает отец Ивана.

– Вот и славно, – кивает Рогов и, приподняв брови, смотрит на своего подельника: – Верни её на место.

– Вы не будете нас разлучать, – тоном, не терпящим возражений, заявляет Василий, – или никакого обсуждения и не состоится.

– Но… – заикается было Рогов, а потом расплывается в улыбке. – Впрочем, почему бы и нет? – Поворачивается к лжедоктору: – Не будем разделять будущего деда и будущего внука? Или кто там родится?

Евгений Георгиевич, если это, конечно, настоящее имя преступника, ухмыляется и кивает на дверь. Я поднимаюсь и подхожу к Василию, беру его ладонь обеими руками. Он чувствует мою дрожь и едва заметно пожимает мою кисть. Я опускаю голову и, стараясь не встречаться взглядом ни со Степаном, ни с лжедоктором, иду к выходу. Слышу, как фыркает Рогов за спиной. Словно сытый кот, удивлённый странным поведением мыши.

Не доставлю оперативнику удовольствия! Не буду ни спрашивать его, ни умолять отпустить, ни обвинять в предательстве. Смысла не вижу, но вот Рогов, судя по реакции, ожидал от меня чего-то иного.

Послушно захожу в темноту комнаты, оборачиваюсь и быстро осматриваю коридор, который ведёт из этой части дома в ту, где мы только что были. Когда дверь отрезает свет, прячу лицо в ладонях и сажусь на корточки. Едва сдерживаю отчаяние, в гулкой тишине отчётливо слышен мой всхлип.

– Тише, девочка, – опускаясь рядом, обнимает меня за плечи Василий. Шепчет на ухо: – Я никому не позволю причинить тебе вред.

Отнимаю руки от лица и глухо спрашиваю:

– Что вы тут делаете? – Он молчит, я повышаю голос: – Зачем вы здесь?

– Потому что здесь ты. – Снова улавливаю в его тоне нотки безнадёжности, от которых мурашки волнами бегут по спине. – Ты знаешь о законе кармы?

Услышать такой вопрос от военного настолько нелепо, что у меня вырывается смешок:

– Что?

– Я вот не верил, – так же тихо и обречённо продолжает Василий, – а зря…

– Да что вы такое говорите? – злюсь я.

– А как ещё объяснить то, что ситуация повторяется? – Слышу невесёлый смешок. – Как и двадцать лет назад жизни молодой красивой женщины угрожает опасность. Как и её не рождённому ребёнку. Разница лишь в том, что тогда это был мой будущий сын, а сейчас дитя моего сына. Ты же слышала, что сказал Рогов? Это правда. Иван Ермолаев мой родной сын. Поэтому я жизнь отдам, но не позволю навредить моей невестке.

Я замираю, даже дыхание задерживаю: что же случилось двадцать лет назад? Ощущаю плечом тепло мужского тела, слышу учащённый стук его сердца. Василий волнуется за меня, а я думаю о ребёнке. И о Ване. Вздыхаю и стараюсь мыслить здраво.

– Василий… простите, как ваше отчество?

– Зови меня папой, – дрогнувшим голосом просит он.

Я запинаюсь на полуслове, но, поразмыслив, пожимаю плечами:

– Хорошо, папа. Давайте оставим вопросы кармы и повторяющихся событий на то время, когда мы сядем с вами за общим столом и, попивая горячий чаёк, поспорим о мироздании?

– Давай, – тихо смеётся он и добавляет: – Но предупреждаю сразу, что не спорю о мироздании с теми, кто обращается ко мне на «вы».

– Скажи мне, – послушно перехожу на «ты», – почему ты здесь? – Предупреждая его ответ, тут же добавляю: – Меня привезли только что, и почти сразу я встречаю тебя. Но слышу, что мной уже шантажируют. Ты знаешь, что это за место?

– Конечно знаю, – слегка удивлённо отвечает он. – Я приехал на встречу с Роговым, но договориться мы не сумели. Я уже почти одолел его, как он поставил мне «шах и мат», объявив о том, что ты убила человека, и только от моего «правильного» решения зависит, посадят ли тебя в тюрьму.

– Понятно, – мрачно отзываюсь я и уточняю: – А разговор, конечно же, о найденных на заводе наркотиках? Или о той папке, которую передал мне Ваня? Догадываюсь, что в ней были свидетельства, которые могли раскрыть вину Рогова.

Слышу злой смех и настораживаюсь:

– Что смешного?

– Я не над тобой смеюсь, девочка. Над собой. Рогов подловил меня на том же, на чём я его, – рассерженно поясняет Василий. – Та папка, которую я через Ваню передал тебе, чтобы Рогов понял, что ты под моей защитой. Степан знал, что если с тобой что-то случится, эти данные всплывут.

– Понятно, – говорю и устало опускаюсь на пол. – То-то он с момента, как получил папку, постоянно вился рядом. А теперь поймал нас обоих, так что бояться больше некого?

– Не сиди на полу, – ворчит Василий. – В твоём положении нельзя простужаться. Вот, сядь на мой пиджак. – Слышу шорох, ощущаю тёплые руки и, послушно усевшись на мягкий свёрток, согреваюсь в отеческих объятиях. – А теперь расскажи, что именно произошло. Никогда не поверю, что ты убила кого-то.

Киваю и, насмешливо улыбаясь (в темноте этого не видно), начинаю рассказ о том, как улизнула из больницы, и что за этим последовало. Василий молчит, лишь тяжело дышит да едва слышно скрипит зубами.

– Ясно, – произносит отрывисто. – Это хорошо.

– И чем же хорошо? – невесело усмехаюсь я. – Тем, что человек, который хотел мне рассказать о Рогове, погиб? Или тем, что Степан Деомарович не собирается меня убивать, а лишь хочет посадить в тюрьму?

Холодею при мысли, что мне на самом деле очень повезло. Что могло помешать оперативнику, например, «случайно» задеть меня пулей так, что я бы за несколько минут истекла кровью? Уверена, для опытного оперативника не составило бы труда это сделать. Я была в двух шагах!

– Иван отличный парень, – неожиданно меняет тему Василий. – Веришь ли, как увидел его в военкомате, сразу узнал. У меня сердце кольнуло, хотя никогда не жаловался на эту мышцу. – Вздохнул и тихо продолжил: – Будто на себя в молодости посмотрел. Поговорил с кем надо, чтобы ему один хороший человек предложил особую службу.

– Подождите, – хмурюсь я. – Говорите, что впервые увидели Ваню в военкомате?

– Да, – отвечает Василий. – В тот день я приехал в ваш город, чтобы встретиться с Мершиковым, но столкнулся с этим парнем. – Он замолкает на мгновение, слышу вздох. – Словно в зеркало посмотрел и не смог снова отвернуться. Понимал, что могу подвергнуть его и мать опасности, но…

– Но? – с замиранием сердца уточняю я. Василий только что признался мне, что встречался с Мершиковым! – Неужели вы связаны с наркотиками?

Василий молчит и мягко гладит меня по волосам. Словно и не слышит вовсе. Вздыхаю и спрашиваю:

– Зачем вы собирались встретиться с Мершиковым?

– Снова на «вы»? – хмыкает он.

– А мы не о мироздании говорим, – резко отвечаю я.

– Тише, – тревожно просит он. – Тебе нельзя волноваться.

– И как мне не волноваться, – едва не срываюсь на крик, – когда оказывается, что отец моего парня наркобарон?

Он смеётся, и я в ярости отталкиваю мужчину.

– Ты же судья, – всё ещё посмеиваясь, говорит он. – Разве можно обвинять без доказательств?

– Не путайте судью и прокурора, – ворчу я. – Обвинять не моё дело, но я могу сложить два и два!

– Вижу, – подтрунивает он, – что получилось в результате этой немудрёной математики пятьсот тридцать один.

– Почему именно пятьсот тридцать один? – удивляюсь я.

– А меня больше волнует, почему не миллион. – Василий неожиданно меняет тон на суровый: – С чего ты решила, что я наркобарон?

– Всё просто, – отвечаю, не понимая, почему он отпирается. – История двадцатилетней давности. Вы намекнули, что Татьяну похитили, чтобы вынудить вас сделать что-то гадкое. Затем вы появляетесь там, где происходит проблема, которая, как оказалось, связана с наркотиками. Встречаетесь с Мершиковым, договариваетесь с Роговым. Не о поставке ли новой партии? Признайтесь, что вы и есть тот загадочный и неуловимый поставщик, которого сами же якобы ищете. Какое прекрасное прикрытие! И после этого ещё спрашиваете о карме?

– О карме ты говорить не захотела, – снова смеётся Василий. Но смех тут же обрывается, отец Вани серьёзно поясняет: – Нина, двадцать лет назад мне пришлось в обмен на жизнь любимой женщины отпустить преступника, которого я поймал с поличным. Этот человек не только служил со мной в одной части, но и был братом моей жены. Я собирался развестись с Галей, но тут случается ЧП, и Степан требует, чтобы я прикрыл его. Да ещё Галя грозится выпрыгнуть из окна, если брошу её. Татьяна уговорила меня отпустить Рогова, а сама сбежала. Я всё равно развёлся с Галиной, но любимую искать не посмел.

Спина моя холодеет, хочется лично придушить Рогова.

– Так он шантажировал вас все эти годы? – с горечью спрашиваю я. – Вот сволочь.

– Но когда я встретил Ваню, решил, что судьба дарит мне шанс всё исправить. Я сделал всё, чтобы научить парня защищать себя и семью. И уже не отставал от Рогова, следил за ним, тщательно собирал все мелкие промахи и серьёзные ошибки, – признаётся Василий. – Перевёлся в управление по борьбе с наркотиками, переманил на свою сторону Мершикова. Депутат оказался мастером подводных игр. Он долго не соглашался сотрудничать, но стоило рассказать, что сестра Рогова использовала депутата, чтобы затянуть в сети брата, сдался.

– Сестра? – озадаченно переспрашиваю я и судорожно втягиваю воздух. – Так это…

Та женщина, что при всех бросила Мершикову в лицо деньги! Был скандал, но его быстро замяли. Та красавица и есть бывшая жена Василия?

– Галина Деомаровна, – кивает он. – Мершиков тогда разозлился так, что мы с ним быстро договорились. Депутат легко манипулировал своей женой, с которой у Рогова установились весьма близкие отношения, и даже вынудил её попытаться подставить самого себя.

– Погодите, – мотаю головой. – То есть вы сотрудничали с Мершиковым, чтобы подловить Рогова? Фёдор Петрович знал о том, что Светлана любовница Рогова, и сделал всё, чтобы женщина пошла на преступление и подставила его самого? Но зачем?

– Она подкинула наркотики на завод, чтобы подорвать репутацию мужа. Тогда при разводе получила бы всё. После этого, как по цепочке, начали поднимать дела об отравлении хлором. Я сделал всё, чтобы распространить слухи о возможной ошибке. Мол, отравление было вовсе не хлором. Рогов пытался замять всё это, свалив вину на жену депутата, но внимание к себе уже привлёк. А дальше как круги на воде… Уверен, что те, кто поставляет Рогову товар, наверняка прибыли в город.

– Так вы всё это затеяли, чтобы выйти на поставщиков? – потрясённо ахаю я.

– Нет. – Голос Василия звенит болью и ненавистью. – Я лишь хочу, чтобы Рогов так думал. Поэтому и уговаривал его сдать поставщика. Но Степан вывернулся. Заявил, что ты в его руках. А мне было нужно лишь, чтобы его люди слышали, о чём мы говорим. Этого достаточно для…

– …того, чтобы Рогов бесследно исчез, – потрясённо заканчиваю я. Качаю головой: – Если бы Рогов признался, тем самым подписал бы себе смертный приговор. Вот это партия! Ваша месть очень изощрённая. Но зачем нужен брачный договор? Тётя Таня приходила ко мне за советом. Уж простите за интерес.

– Имеешь право знать, – вздыхает он. – Только в этом трудно признаться. Дело в том, что я болен. Неизлечимо и, скорее всего, жить мне недолго.

Сердце замирает у меня в груди:

– Что? И сколько это «недолго»?

– Настолько, что я тороплюсь закрыть все долги, – говорит он, и по мягкому тону я знаю, что Василий улыбается. – Хочу всё оставить любимой женщине и ребёнку, обеспечить их тем, чего лишил по своей трусости, но…

– Без завещания, чтобы их не пугать, – снова заканчиваю за него и порывисто прижимаюсь к его груди.

– Не нужно жалости, девочка, – тихо говорит он. – Это всего лишь жизнь. Я был дрожащей тварью столько лет. Лишь получив диагноз, перестал бояться.

– И поэтому заговорили о карме, – улыбаюсь сквозь слёзы.

Мне больно от мысли, что Ваня ещё не обрёл отца, а уже теряет его. Василий обнимает меня, шепчет:

– Не говори им, когда выберемся.

И тут раздаётся скрежет замка. По глазам бьёт яркий свет, звучит жёсткий голос:

– На выход!

Василий тяжело поднимается, берёт меня за руку, помогает встать. Я щурюсь, а в груди загнанной птицей бьётся сердце. Когда выберемся? Если! Если выберемся. Как бы ни успокаивал меня Василий, не верилось, что всё будет так просто. Рогову незачем оставлять нас в живых.

Ругаю себя, что так опрометчиво доверяла оборотню в погонах. Идеальная репутация и нарочитая неподкупность восхищали меня. Сейчас же, думая об этом, поражаюсь, как могла не замечать очевидного? Нет идеальных людей! Их не существует. А если ты встречаешь такого, то стоит насторожиться: человек, который играет в доброго супергероя – отличный актёр, и только. Но Степан Деомарович, судя по рассказу Василия, долгие годы оттачивал своё мастерство, неудивительно, что я поддалась очарованию «защитника». А защищал Рогов лишь свои интересы, сейчас я это осознаю.

Иду медленно, опускаюсь на тот самый продавленный диван, поднимаю взгляд на расположившегося напротив оперативника. Степан Деомарович смотрит своими тёмными блестящими глазами – такими обманчиво добрыми и честными! – и улыбается. А у меня мороз по коже ползёт, и волосы на затылке льдом стягивает. Не выбраться нам отсюда! Точно не выбраться!

– Что-то хотите мне сказать, Нина Ивановна? – почти мурчит и жмурится от удовольствия и осознания собственной неуязвимости Рогов.

– Я бы предпочла не разговаривать с вами, – отвечаю зло и, сдерживаясь, всё же задаю мучащий меня вопрос: – Зачем вы приказали убить одноглазого человека?

– Не понимаю, о чём вы, – ещё шире улыбается Рогов.

Но я-то вижу, что не только понимает, но и глумится. Жалею, что оперативник от меня далеко, сжимаю тот самый ржавый гвоздь, который прихватила с собой. Сейчас с удовольствием лишила бы глаза и этого оборотня.

– Это же вы приказали бедняге отравить меня, – говорю мрачно. – А ещё удивлялись, что нашёлся глупец, который не побоялся напасть на судью неподалёку от вас. Зачем надо было его убивать?

– Это вас нужно спросить, – не сдаётся оперативник и приподнимает брови: – Возможно, вам хотелось прикрыть грязные делишки отца своего любовника? У меня есть свидетели, что это якобы нападение организовали вы сами, чтобы пресечь слухи о том, что люди на заводе отравились вовсе не хлором.

– Вы сумасшедший, – говорю я. – Зачем мне это?

– Потом придумаю, – слегка поморщившись, отмахивается Рогов и, ухмыляясь, смотрит на противника. – А сейчас, – вытащив пистолет, неожиданно бросает его Василию, – даю тебе последний шанс.

Отец Вани ловит оружие, парой быстрых движений проверяет магазин и уточняет:

– И для кого эта пуля?

– Тебе решать, – хищно кривится Рогов, кивает на меня: – Если желаешь Нине добра, убей её! Или отдам женщину своим парням.

У меня дыхание от ужаса перехватывает, а Василий в порыве ярости мгновенно вытягивает руку, раздаётся звук выстрела. Всё происходит так быстро, что я ещё пару мгновений пытаюсь осознать трагедию, а тело отца Вани уже тяжело наваливается на меня. Холодея от ужаса, перевожу взгляд на Рогова.

– Ой, – ухмыляется он, – кажется, это был холостой патрон. Но кто об этом узнает? А я лишь защищался.

Лжедоктор, который стоит за диваном, где вольготно расположился Рогов, наводит дуло пистолета, из которого только что застрелил Василия, на меня. Зажмуриваюсь…

– Стой, – велит Рогов, я распахиваю глаза. Степан Деомарович поднимается и направляется ко мне. Невольно вжимаюсь в спинку, когда он, спихнув тело на пол, усаживается рядом и, положив руку на спинку дивана, улыбается мне так, словно мы у него на работе: – Нина, вы мне нравитесь. Честно! Я не хотел бы терять вас. Может, мы сумеем договориться?

Смотрю на него и борюсь с желанием вцепиться в противную рожу. Но зная, что на меня направлено дуло, сижу без движения. Будто со стороны слышу собственный бесцветный голос:

– Что вы хотите?

– Хочу, чтобы вы жили долго и счастливо, – берёт меня за руку Степан. О, как хочется вырвать кисть и двинуть оперативнику по роже! А Рогов продолжает обманчиво ласковым тоном: – Родили бы ребёночка. Может, стоит ради этого забыть небольшие неприятности?

– И помочь уладить те, что коснулись вас? – понимающе уточняю я и качаю головой: – Вы же сами говорили – я всего лишь цивилист. Уголовные дела не по моей части.

– Так это же легко исправить, – мягко уговаривает меня Рогов. Поглаживая мою кисть, смотрит в глаза. – Один звонок Розе Игнатьевне, и в вашей карьере произойдёт приятное изменение. Что скажете?

Я молчу, не зная, что ответить. Откажусь – и меня сразу убьют. А может, не сразу… Содрогаюсь, вспоминая слова Рогова о том, что отдаст меня парням. Но согласиться – значить продать этому дьяволу с ласковой улыбкой и тело, и душу. Стать второй Светланой без прав и воли. Быть пешкой, которую можно трахать, а можно бросить на растерзание псам, когда нужно будет отвлечь от себя внимание других опасных тварей.

Закрываю глаза и медленно вдыхаю. Прости, малыш! Мама не сможет выполнить обещание, не сумеет защитить тебя. Но и жить так, как предлагает оборотень в погонах, я не смогу. Если соглашусь – убью себя, хоть и продолжу дышать. Не смогу посмотреть в глаза ни Ване, ни своим родителям. Сглотнув подкативший к горлу ком, сжимаю во второй руке ржавый гвоздь и с улыбкой смотрю на Рогова.

– Хорошая девочка, – с лёгкой хрипотцой в голосе говорит он и, приоткрыв рот, подаётся ко мне.

По моему телу проходит гадливая волна, но я обвиваю плечи мужчину руками и позволяю его губам прикоснуться к моим. Искоса смотрю на второго: тот гадко ухмыляется. Рогов усиливает напор, рука его сжимает мою грудь, а я, примерившись, одним движением втыкаю гвоздь в шею оперативника.

Рогов замирает, в распахнутых глазах его замечаю удивление, по моим пальцам струится горячая кровь. Лжедоктор не видит гвоздя, принимая хрипы раненого за любовные стоны, продолжает лыбиться. Я тихо выдыхаю, радуясь, что помню лекции по самообороне и не промахнулась с ударом, нашариваю у Рогова пистолет. Надеясь, что преступник не заметит, взвожу курок.

Но звук получается слишком громким, а тело Рогова сползает с дивана. Лжедоктор напрягает руку, и я, понимая, что не успею выстрелить первой, замираю на миг. Звук выстрела, и я недоумеваю – боли нет. Преступник же, прижав руку к груди, падает, а в окна и в дверь врываются люди в масках. Я недоумённо смотрю на подбегающего ко мне Ваню, роняю пистолет и, прижав руки к губам, сдерживаю рыдание.

Ваня падает передо мной на колени, быстро ощупывает.

– Нина, Нина! – кричит. – Ты не ранена?

– Смотри, – шепчу немеющими губами. – Он убит. Это твой отец…

Ваня отпихивает тело Рогова и склоняется над Василием. Ощупывает его и, разодрав одежду, судорожно выдыхает. Я вижу бронежилет, и от облегчения перед глазами темнеет. Борясь с тошнотой, пытаюсь удержать сознание. Слышу чёткие приказы Вани. Кажется, он говорит, что у командира сломаны рёбра.

– Ваня… – раздаётся слабый шёпот. Я сползаю с дивана и падаю перед Василием на колени. Вижу, что командир пришёл в себя. Тот смотрит на сына и ворчит: – Что же ты так долго? Забыл, чему учил?

– Провинился, – зло рычит Ваня и, помогая товарищам перенести Василия на носилки, добавляет: – Вам придётся выжить, чтобы наказать меня за это!

Сослуживцы Вани уносят раненого, а сам он бросается ко мне. Сжимает так, что становится нечем дышать. Чувствую влагу на лице и не знаю, кто из нас плачет. Не хочу отпускать его, не желаю ни на секунду оставаться одна! Прижимаюсь ещё сильнее, хотя и так кажется, что мы одно целое. Это и есть семья.

– Да, – шепчу сквозь рыдания. – Да…

– Что «да», Нина? – целуя меня, спрашивает Ваня.

– Выйду за тебя, – смеюсь и плачу.

Он поднимается и, подняв меня на руки, выносит из дома. Вокруг шум, борьба, парни из внутренних войск скручивают преступников. Вижу, как ведут Светлану. И её затравленный взгляд, который женщина бросает на тело Рогова, пугает меня. Неужели она любит этого монстра?

– Я убила Рогова? – спрашиваю едва дыша.

– Он живуч как таракан, – усаживая меня в машину, едко отвечает Ваня. – Так что придётся ответить перед судом.

– Судом? – Смотрю с надеждой. – Удалось найти доказательства его причастности к торговле наркотиками?

– Нет. – Ваня усаживается рядом и смотрит серьёзно. – Рогов осторожен и не оставляет хвостов, но вот с одним свидетелем прокололся. Помнишь того охранника, которого сбила скорая?

– Павел, – киваю я. – Он что-то видел в ту ночь, потому и погиб?

– Он не погиб, – улыбается Ваня и выруливает из канавы. – Да, машина Павла сбила, но мужчину удалось спасти. Пришлось раненого спрятать, а похоронить пустой гроб, чтобы Рогов не добрался. По пути сюда ребята рассказали, что свидетель очнулся. Состояние у мужика ужасное, но того, что он уже успел рассказать, достаточно, чтобы отрубить голову этой гидре.

Я молча смотрю на дорогу, пытаюсь осознать, что страшная опасность позади. Руки дрожат, к горлу то и дело подкатывает тошнота. Раз за разом проигрываю в памяти произошедшее: гвоздь, выстрел, Ваня. Качаю головой:

– Ты не удивился, когда я сказала, что Василий твой отец.

– Я знал, – хмыкает он. – В военкомате служит мой хороший знакомый. Я посещал секцию восточных единоборств, которую он вёл. Именно Глеб предложил мне место в спецвойсках и намекнул, что стоит присмотреться к командиру. Пока служил, я расспрашивал Василия Анатольевича о жизни. Быстро выяснилось, что он служил там, где работала мама. Именно в то время я был зачат. Оговорки командира были так похожи на мамины! А уж когда застал этих двоих вместе, то отпали последние сомнения. – Ваня, хитро подмигивая, шепчет: – А потом всё ждал, когда они решатся поведать мне эту страшную тайну!

Я смеюсь и замечаю, что Ваня не поворачивает на дорогу, которая ведёт к нашему дому, а едет прямо.

– Куда ты меня везёшь? – удивляюсь.

– Замуж же хотела, – улыбается он.

– Сейчас?! – пугаюсь я. Оправляю испачканный в крови костюм, провожу пальцами по исцарапанным коленкам. – В ЗАГСе вызовут полицию, если мы так заявимся!

– Ага, – с удовольствием кивает Ваня. – Решат, что я тебя похитил! – Смеётся: – Я шучу, Нина! Сначала мы заедем в больницу, а потом уже в ЗАГС. Хочу убедиться, что с тобой всё хорошо. – Смотрит на меня нежно. – И с нашим малышом.

Всхлипываю и утыкаюсь лбом в его плечо. Спрашиваю:

– Почему ты так сильно хочешь жениться на мне?

– Ты красивая, – серьёзно отвечает он, – добрая, умная, сексуальная… – Стучит себя по губам подушечкой пальца. – Что же ещё? Ах да! – Ехидно добавляет: – А ещё беременная! Так что я не оставил тебе выбора.

– Погоди-ка, – потрясённо вздрагиваю я. – Не может быть! – Качаю головой, не веря своей догадке. – Ты это подстроил? Когда? Как?

– Не понимаю, о чём ты, – смеётся Ваня. Останавливает машину и, целуя меня в щёку, с хитрой улыбкой добавляет: – Это же могли расценить как давление на суд!

Хмыкаю в сомнении, но Ваня тут же разметает все аргументы одним поцелуем. Впрочем, почему одним?

В комнату влетает растрёпанная фурия, и я вздрагиваю:

– Кто ты? И куда дела мою сестру?

– Очень смешно! – фыркает Олеся и пытается пригладить взъерошенные от волнения и нервных метаний волосы. Окидывает меня возмущённым взглядом: – Ты ещё не одета?!

– Это как посмотреть, – ухмыляюсь я и бросаю горделивый взгляд в большое зеркало. – Бельё, которое подарила мне сестрёнка, такое красивое, что я думаю – может, мне так к жениху выйти?

– Издеваешься? – Олеся запускает пальцы в свои волосы, и мне становится ясно, что с причёской у неё будет бардак, пока я не выйду из дома. – Там выкуп уже вовсю идёт! Девчонки продержат сватов как можно дольше, нет проблем! Но ты же не хочешь опоздать на регистрацию? Или передумала замуж выходить?

– Хм, – глажу чуточку выступающий животик. – Тут без вариантов, если тебе дорог друг детства. Папа до сих пор на Ваню волком смотрит, как видит. Пальцы так к ремню и тянутся! Только и спасает, что намёки на его собственную свадьбу, когда мама на пятом месяце мной беременная была.

– Так, может, стоило ещё месяц подождать? – саркастично усмехается Олеся. – Традиции прежде всего!

– Боюсь, мы и так слишком затянули, – мрачнею я. – Василия Анатольевича из больницы отпустили только с медсестрой.

– Да я же несерьёзно, – с сочувствием обнимает меня Олеся. Вздыхает: – Ты же не виновата, что пришлось столько времени угробить на этого двуличного типа Рогова. Вот же сволочь, так упорно тянул тебя за собой. И Мершикова, гадина, как только не обзывала. Я думала, как родит, так подобреет, но нет, сука – состояние неизлечимое. Хорошо, что, несмотря на все кривотолки, правду не скроешь!

– Особенно если она задокументирована, запечатлена на видео и подкреплена показаниями свидетелей, – благодарно улыбаюсь я. – Спасибо Василию Анатольевичу, который передал в распоряжение внутреннего расследования всё, что собрал на Рогова. Да и за рекомендованного адвоката спасибо. Женька обиделась, грозилась на свадьбу не прийти. И как объяснить подруге, что обожглась так, что не доверяю даже своему отражению?

– Но оно тебе нравится? – разворачивает меня Олеся к зеркалу. – Стройная, красивая, в белоснежном кружевном белье и дорогущей подвязке, на которую не поскупилась твоя любимая сестрёнка! Я жду не дождусь, когда Ваня с тебя её зубами будет снимать.

– А может, обойдёмся без этого? – краснею я. – Мне не девятнадцать лет, чтобы задирать юбку при гостях.

– Прекрати! – возмущённо топает Леся. – У тебя красивые ноги! Можно и похвастаться.

– Олеся! – раздаётся мужской голос за дверью. – Где шарики?!

– Где-где, – ворчит сестра, – сказала бы в рифму, да королевам не пристало так выражаться! – Кричит: – Сейчас покажу! – Улыбается мне. – Две минуты, надевай пока платье, и я помогу тебе его застегнуть. Или маму позвать?

– Нет! – вздрагиваю я. – Она заплачет же…

– А у тебя макияж, – заканчивает за меня Олеся и кивает. – Я быстро!

Я слежу, как за ней закрывается дверь, и вздыхаю. Это значит, что одеваться нужно самой. Как всегда, помощников море, а помочь некому. Люда разыгрывает целое представление для сватов. Она месяц готовилась и грозилась раздеть их до нитки. Улыбаюсь: обнажённый жених – это что-то интересное. Особенно если учесть, какое у Вани тело. Только вот делить его я ни с кем не желаю! Потому попросила помощницу ограничиться лишь содержанием кошельков Вани и его друзей.

Мамы тихонько рыдают в обнимку уже с самого утра, поэтому Олеся даже не заикается о помощи. Женька отвезла меня к стилисту, но на обратном пути её колымага задымилась, и мне пришлось пробираться подворотнями в халате и с фатой на голове, потому что до дома оставался квартал и вызывать такси дольше, чем так добежать. Кстати, о Женьке! Беру сотовый:

– Ты в порядке?

– Нет! – чуть не плачет подруга. – Спаси, меня похитили пожарные!

– Это их нужно спасать, – смеюсь я, представляя, какое зрелище устроила красивым накачанным парням моя неугомонная Женька. Добавляю ехидно: – Хватай того, что посимпатичнее, и бегом на свадьбу. Может, под шумок и вас поженят! Только паспорт требуй, мало ли что.

– Обижаешь, – тут же меняет Женька тон на деловой. – Забыла, с кем разговариваешь?

– Не выходи из роли, – поддеваю я подругу и притворно вздыхаю: – Жаль, что твоя колымага не вчера загорелась. Девичник прошёл бы гораздо веселее с бравыми пожарными!

– Да разве с тобой можно веселиться? – обиженно тянет подруга. – Пить тебе нельзя, в клубе слишком громко, а стриптизёры плохо двигаются! Скукота!

– Что делать, если у меня на пластику глаз намётан, – подтруниваю я. – Те парни двигались чуть изящнее медведей-шатунов, даже в такт не попадали. К тому же одеты, как нетрадиционные. Вот если бы ты предложила стриптизёров в пожарных костюмах, может, я бы и передумала.

– Допросишься! – подхватывает подруга. – Будет тебе стриптизёр-пожарный!

– Ага, – хихикаю я. – Его тут сразу загасят. Если не Ваня, так его отец. Дальше второго этажа не пройдёт!

– Спорим? – воодушевляется подруга.

– Береги поголовье тех, кто спасает жизни, – сдаюсь я. – Выбирайся из плена и беги ко мне, а то платье помочь надеть некому. Кстати, мне пора!

Отключаюсь и, с улыбкой качая головой, поворачиваюсь к шкафу. Заметив в распахнутом окне мужскую фигуру, вздрагиваю и цепенею от ужаса. В следующее мгновение понимаю, что на незнакомце форма пожарного, на голове противогаз, а в руках цветы. Облегчённо выдыхаю: это не подосланный Роговым убийца, а всего лишь шутка моей проказницы-подруги, и облегчённо выдыхаю:

– Вы меня до чёртиков напугали! – Вспоминаю, что стою в белье и, закрываясь руками, киваю на прислонённую к окну лестницу: – Спуститесь сами или помочь?

Стриптизёр вдруг спрыгивает и идёт ко мне, протягивает цветы. Я сдёргиваю со спинки стула халат и, накинув его, ощущаю, как начинаю злиться. Шутки шутками, но предел должен быть! Вырываю букет и бью цветами стриптизёра по закрытому маской лицу (всё равно не больно!), велю:

– У вас два выхода, – показываю на дверь и на окно, – и пять секунд, чтобы убраться. Четыре, три…

Но упрямец начинает танцевать! Неплохо двигается, кстати, в отличие от тех вчерашних. Интересно, где его Женька откопала? Да о чём я? У меня сваты подступают, платье не надето, свадьбу на носу, а он тут красиво стягивает с себя брюки. Ого, какая попка! Почти такая же крепкая, как у моего Ванечки.

– Представление окончено! – кричу я и, раз парень не реагирует, подхожу и рывком стягиваю с его головы противогаз. – Ваня?!

Моей жених смеётся и подхватывает меня на руки:

– Не понравилось? А я слышал, ты мечтала о стриптизёре-пожарном!

– Ты что делаешь? – ахаю я и стягиваю ворот халата на шее. – Плохая примета увидеть невесту до свадьбы!

– Правда? – искренне удивляется Ваня. – Мне кажется, плохая примета не видеть ту, на ком собираешься жениться. Мало ли кого встретишь у алтаря! Сюрприза можно и не пережить.

– Да я не о том, – смущаюсь я. – Нельзя видеть наряд невесты.

– Наряд? – Ваня перестаёт улыбаться, взгляд его темнеет. Шепчет: – Ты собралась замуж выходить в этом? Весьма необычно! И уж точно незабываемо.

Кивает на виднеющуюся подвязку. Я одёргиваю халатик и мотаю головой.

– Нет, конечно. То есть да, но будет ещё и платье.

Поглядываю на шкаф, который, хвала всем богам, закрыт. Ваня опускает меня и, удерживая за талию одной рукой, второй нетерпеливо стягивает с меня халатик. Говорит хрипло:

– Тогда нужно немедленно всё снять, раз это плохая примета.

– Снять? – растерянно моргаю я.

– Конечно, – Ваня прижимает меня к стене. – Нам совершенно не нужны плохие приметы. И это тоже лишнее. – Срывает тонкое кружево трусиков. Приникает к моим губам и за миг до касания выдыхает: – Всё лишнее, кроме тебя!

Рука его пробирается меж моих бёдер, кончики пальцев скользят по влажной промежности, лаская бархатные складочки, словно случайно задевают пульсирующий бутон. Я выгибаюсь в спине и, не сдерживая стона, прижимаюсь к Ване всем телом. По жилам словно огонь растекается, волны сладкого удовольствия уносят меня к вершине так стремительно, что я забываю обо всём на свете. Свадьба? Да кому она нужна? Есть лишь я и мой мужчина, и Ваня правильно сказал: когда мы вместе, всё остальное лишнее. Наш мир особенный и яркий, наполненный безудержными стонами, ярким наслаждением друг другом, жарким шёпотом и нежными прикосновениями.

В руках Вани я ощущаю себя дорогим инструментом, настолько бережно обращается со мной мой герой. А я в благодарность за невероятную заботу и искреннюю любовь отдаю ему себя без остатка, играю мелодию сердца, музыку души. Позволяю ему всё, что только пожелает, доверяюсь полностью, раскрываюсь полностью. Когда мы вместе, между нами нет границ, мы словно становимся единым целым, одним вдохновением страсти и жаром наслаждения. Растворяемся друг в друге, дополняем партнёра и обретаем истинных себя. Каждый раз, погружаясь в пучину сладкой муки, я возвращаюсь обновлённой. Возрождённой. Настоящей!

Оглушающий свист вырывает меня в реальность. Тяжело дыша, смотрю на Ваню:

– Что это?

– Сигнал к бегству, – едва переводя дыхание, смеётся Ваня. Целует меня и, на ходу натягивая брюки, выпрыгивает из окна.

У меня сердце замирает, но Ваня, ловко перебирая руками, быстро спускается. Я же вздрагиваю и, накинув на голое тело халатик, бросаюсь к окну. Смотрю, как мой жених, помахав мне, прыгает в Женькину машину. Ах, интриганка! И ведь почти не солгала: вот и пожарные (парни ухмыляются и подмигивают мне), и колымага её занята. Мой почти муж там спешно переодевается к свадьбе, потому что вот-вот меня выкупят. Прижимаю ладони к горящим щекам. А я ещё не одета!

Чертыхаясь, бегу к шкафу, сдёргиваю с плечиков пышное платье и, путаясь в кружевах, спешно натягиваю его. Изловчившись, распутываю на спине шнуровку, одновременно запинывая остатки белья под кровать. И как раз вовремя: дверь открывается, и в комнату вваливается смеющаяся компания подруг. Меня окружают, помогают со шнуровкой, Леська ворчит, что причёска растрепалась, что макияж надо подправить. Не успеваю толком ничего ответить, как меня тянут к выходу, где, поправляя кривой узел наспех завязанного галстука, сияет улыбкой мой Ванечка. Мы оба краснеем и смеёмся, когда нас, подталкивая в спины, ведут к выходу.

Я всё ещё не могу поверить, что это реальность! Сжимаю ладонь Вани, следую за ним, сажусь в лимузин, рассеянно принимаю бокал шампанского, конечно же, безалкогольного! Пригубив, «закусываю» поцелуем. Ваня прикасается губами к моим нежно, словно к цветочному бутону.

– Не могу в это поверить, – шепчет, словно читает мои мысли, Ваня и прижимается лбом к моему. – Всё происходит на самом деле? Ущипни меня!

Я улыбаюсь и, потянувшись к жениху, осторожно прикусываю мочку его уха. Ваня сжимает мои плечи и, не сдерживая стона, приникает к моей шее. Оставляя дорожку влажных поцелуев, опускается ниже…

– Эй! – возмущённо вскрикивает заглянувшая в лимузин Олеся. – Платье помнёшь! Руки от неё убрал! Только испорти Нинке причёску, и я тебе волосы выдеру!

– Осторожно, – шепчу я Ване. – Сестра сегодня нервная.

– Спасибо за предупреждение, – так же тихо отвечает он и, едва сдерживая смех, подмигивает: – У меня для неё приготовлен сюрприз, который мгновенно исправит ей если не характер, то настроение!

– Надеюсь, не такой, как был преподнесён невесте? – ехидно уточняю я.

– Намного лучше, – таинственно отвечает Ваня.

– Врун. – Делаю вид, что обиделась. – Не могу представить что-то лучше того, что было.

– Я тебе докажу, что могу гораздо больше, – хрипло обещает Ваня, но, стушевавшись под раздражённо-убийственным взглядом Леси, отодвигается: – Потом. Когда ликвидируем основную угрозу. Где мой свидетель?!

Лимузин движется, мимо пролетают и остаются позади дома и деревья. А ещё моя прежняя жизнь. Все мои страхи и комплексы, от которых упрямо освобождал меня Ваня. Там же осталась и моя работа (увы, после скандала с Роговым пришлось покинуть должность), но я не жалею. Впереди у меня новая жизнь! Как сказал Ваня – остальное лишнее. Я верю своему юному внешне, но такому мудрому и надёжному мужчине.

Мельтешение гостей, оглушающий голос регистратора, подписи в брачном свидетельстве и вспышки фотокамер – всё это удалось пережить, потому что рядом Ваня. Я опираюсь на руку мужа и сияю от счастья. Всё правильно! Так и должно быть. Мне говорят, что я расцвела и похорошела, даже помолодела.

Оставив пиджак в лимузине, Ваня несёт меня по мосту так легко, будто я пушинка! Нас окружают люди, аплодируют, а мимо проезжающие машины гудят, слышны выкрики:

– Какая красивая пара!

– Счастья и любви! Горько!

Мы целуемся, и Ваня кружит меня, а я не сдерживаю испуганный визг. Прижимаюсь к мужу, шепчу:

– Осторожнее, я без белья.

Грудь мужа словно каменеет, взгляд мгновенно меняется. Ваня облизывает губы и переспрашивает:

– Без белья? Почему?

– Потому что один пожарный, – шепчу ему на ухо, – когда спасал меня от пламени страсти, разорвал его. А быстро найти другое я не успела.

Ваня сглатывает и, опуская меня, нетерпеливо тянет к машине. Вслед несутся крики:

– Куда же вы? Что, жених, быстро как спёкся? Полмоста только нёс невесту! Эй, красотка! Иди ко мне, я тебя ни на миг с рук не спущу…

Ваня останавливается и, неторопливо обернувшись, спокойно смотрит на мужчин.

– Я такого отношения к моей жене не спущу, – закатывая рукав рубашки, громко произносит он. – И готов доказать это по очереди каждому или всем вместе, мне всё равно. Одолеете меня? Тогда можете обратиться к моей жене. И никак иначе!

Мужики рассматривают моего мужа, а он уверенно смотрит на них, закатывая рукав на другой руке. Мышцы на его перевитых венами мускулистых предплечьях перекатываются под тёмной загорелой кожей. Мужчины переглядываются и, отвернувшись, удаляются, а я льну к Ване и с улыбкой шепчу:

– Какой ты суровый, даже возбуждает.

– Нина, – хрипло произносит он. – Чего ты добиваешься? Сначала заявляешь, что без белья, теперь это… Я не железный! Хочешь, чтобы я утащил тебя в кусты?

Смотрю на мужа, и сбивается дыхание: какой же он сильный и мужественный. Прикусываю губы, и Ваня со стоном приникает к ним, раздвигает языком, жадно исследует моё нёбо, трётся о мой язык. Дыхание наше сбивается, смешивается. Ванины руки скользят по моей талии, сильные ладони сминают через платье мои ягодицы, приподнимают…

– Нет, ну нормально? – возмущённо заявляет Олеся. Мы вздрагиваем, а сестра, уперев руки в боки, наступает на нас: – Мы тут с голоду умираем, а они друг другом никак не насытятся! У вас целая брачная ночь впереди! Не говоря уже о медовом месяце. Пожалейте гостей, дотерпите до ресторана, а там можете куда-нибудь исчезать. Искать вас никто не будет.

– Обещаешь? – хрипло перебивает Ваня.

Олеся опускает взгляд и, заметив оттопырившиеся брюки моего мужа, закатывает глаза.

– Вот же жеребец! Нинка, и как ты его терпишь?

– Едва, – так же тяжело дыша, выдаю я и чувствую, что краснею.

– Ага, – ехидно щурится сестра, – едва терпишь, чтобы не уединиться где-нибудь. – Она хлопает в ладоши. – Так, всё, с ритуалами покончено, брысь в лимузин! – Тянет меня за руку и шепчет на ухо: – Там кнопочка такая, нажмёшь – и поднимется перегородка. Только не шумите. – Поднимает голову и машет кортежу машин: – Молодые на месте! Двигаем в ресторан!

Тянет симпатичного свидетеля Вани в сторону Женькиной развалюхи:

– Мне надо с вами кое-что обсудить.

– Но я хотел сделать пару снимков.

Парень оглядывается, машет хорошей камерой с серьёзным объективом. Но Олеся неумолима, она запихивает несчастного в автомобиль и запрыгивает следом. Ваня с предвкушающей улыбкой тянет меня в лимузин. Искомая кнопочка находится быстро, а обречённый взгляд водителя перед этим показывает, что не мы первые используем длинную монстромашину подобным образом. И я уже безумно рада, что не успела надеть нижнего белья.

Самое яркое событие свадьбы, которое я не забуду никогда: приглушённый сиреневый свет, разукрасивший моё белоснежное платье в волшебный оттенок, превратив меня в мифическую фею, и сказочные блики на блестящей от любовного пота коже моего возлюбленного. Жадные губы, нежные прикосновения, жаркие стоны, сладкие слова признаний – всё слилось в радужный поток совершенно невероятных ощущений, рассыпалось от оглушающей разрядки. Увы, тихо вести себя нам не удалось.

Я просыпаюсь и, зевая, сладко потягиваюсь. В комнате темно и тихо, лишь тикают часы. Приподнимаюсь и оглядываю пустую кровать, в колыбельке дочки тоже нет. Улыбаюсь и, сунув стопы в тапочки, топаю в другую комнату. Так и есть!

Муж, развалившись на диване, похрапывает, а дочка, раскинув ручки и ножки, тихонечко посапывает на его животе. Прислоняюсь к косяку и любуюсь идиллией. Ваня, словно почувствовав мой взгляд, просыпается и, щурясь, смотрит на меня.

– Доброе и очень раннее утро, любимая. Танька ночью проснулась, я её покачал тут, чтобы тебя не будить. И она меня усыпила.

Голос его спросонок звучит чуточку хрипло, и это очень заводит. По телу моему будто молния пробегает, между ног становится жарко и влажно, дыхание сбивается. Я прислоняю указательный палец к губам и тихонько крадусь к сладкой парочке, осторожно беру ребёнка на руки и несу в спальню, укладываю в колыбельку и, убедившись, что дочка крепко спит, возвращаюсь.

На ходу стягиваю с себя футболку мужа. Обожаю носить его вещи, дышать им, жить им. Ваня тут же приподнимается, тянется ко мне руками, и я запрыгиваю на кровать. Губы наши встречаются, и поцелуй быстро из нежного перерастает в страстный, жадный и ненасытный. Это уже скорее борьба, столкновение, требование.

Я провожу ладонями по бугрящемуся стальными мышцами торсу любимого, прижимаюсь к коже губами, вдыхаю его запах. Аромат чистого мужского тела, слегка мускусный и неуловимо дымный. Как бы долго ни принимал ванну Ваня, но от него всегда пахнет костром, и мне это безумно нравится. Как и его новая профессия. Конечно, сердце моё обливается кровью каждый раз, когда я слышу сирену пожарной машины, а дыхание перехватывает от беспокойства за любимого, но я безумно горжусь им.

Он тоже говорит, что гордится мной. Пусть я уже не вершу чужие судьбы и получаю намного меньше, но я счастлива на должности социального адвоката. Помогая тем, кто не может позволить платного специалиста, ощущаю себя на своём месте. Без давления руководства, бесконечных интриг и подводных течений интересов власть имущих я чувствую себя свободной. Да, проблем меньше не стало, и корочками уже не козырнёшь, но это неважно.

Прижимаюсь к животу Вани, целую его горячую кожу, проникаю языком в чашечку пупка, прикусываю и, слушая нетерпеливый стон мужа, тихо смеюсь. Провожу кончиками пальцев по линии блестящих волосков, которая влечёт меня к самому главному. Накрываю ладонью напряжённую мужскую плоть, нежно массирую через ткань трусов, которые подарила любимому на Новый год. Как же приятно видеть на Ване эти яркие труселя с забавным рисунком. В них муж выглядит домашним… Нет, не так. Моим!

Я присваиваю этого невероятного мужчину, окутываю заботой и вниманием в благодарность за надёжность, которой он меня окружил. В награду за настойчивость, с которой он меня добивался. Казалось, сердце моё не выдержит всё возрастающих волн нежности и страсти, но день проходит за днём, а я живу семьёй, дышу любовью.

Ваня перехватывает инициативу, и вот я прижата к дивану его крепким мускулистым телом, ощущая на себе невероятно приятную тяжесть, едва дышу от нетерпения. Лоно горит и пульсирует, и каждое прикосновение Вани, ласкающего мои влажные складочки, отзывается по всему телу волнами сладкой дрожи. Мир взрывается жаром и рассыпается пеплом, заволакивая всё алым маревом острого пика, и сразу меня накрывает второй волной оргазма. Ваня рычит от возбуждения (мужу очень нравится доводить меня до такого состояния), целует, терзает губы жадно, сминая их, проникая и владея мной, присваивает меня так же нетерпеливо, как и я его.

Мы сливаемся и, яростно двигаясь навстречу друг другу, усиливаем напряжение, от которого, кажется, уже искрит воздух в комнате и вот-вот раздастся взрыв нашей негаснущей страсти. Ваня отстраняется, покидая моё тело, оставляя меня стонущей от разочарования. Целует в висок и разворачивает к себе спиной. Входит яростно, сразу врывается на всю длину, заполняет меня, и я едва сдерживаю крик.

Ваня опускается на меня, прижимая к дивану правильной тяжестью, двигает бёдрами резко, рвано, атакуя моё тело, доводя до исступления, наполняя блаженством с каждым толчком. Прикусывает мне кожу у основания шеи, и по телу моему пробегает сладостная, почти на грани боли волна иссушающего жара. Вспыхивает огнём внизу живота, концентрируется в самой чувствительной точке, и вмиг разливается по телу, заполняя высшим наслаждением каждую клеточку.

Ваня целует меня, переваливается на спину и, притянув к себе, шепчет на ухо:

– Чуточку передохнём, и на второй раунд?

– Это ещё что за марафон? – смеюсь я, выводя кончиками пальцев замысловатые узоры на его груди.

– Меня не было целые сутки! – обвиняет муж. – Очень соскучился, но что увидел, когда пришёл? Спишь так сладко, что и будить не посмел. Даже крик Танечки не потревожил твой сон. – Прижимает меня сильнее и погружается носом в мои волосы, вдыхает с шумом и добавляет: – Ты устала. А это значит…

– Второй раунд отменяется? – игриво перебиваю я, вырисовывая круги на его теле всё ниже и ниже.

– И не мечтай! – сурово отвечает муж и улыбается. – Значит, что я готовлю завтрак, а ты можешь поспать ещё полчаса.

На том мы заканчиваем обсуждение планов и приступаем ко второму раунду.

Поздним утром я просыпаюсь от странного ощущения: мне одновременно мокро и тепло. Открыв глаза, вижу улыбающееся личико дочки, очень уж довольное. Отрываю голову от подушки, понимая, что спала на мокрой постели. Несколько секунд соображаю, что это может быть, а затем вижу пустой тюбик от детского масла.

– Проснулась? – заглядывает в комнату муж. Оценив размеры проблемы, улыбается: – Ого, какая мама хорошо промасленная! Хоть бросай оладьи и пристраивайся на третий раунд…

– Третий раунд переносится в кабинет прокурора! – Глянув на часы, слетаю с кровати. – Я опаздываю! – Мечусь по комнате, собирая разбросанные вещи, поскальзываюсь на разлитом масле и падаю на пол. – Ваня с интересом наблюдает за моими метаниями, а я едва сдерживаюсь: – Почему раньше не разбудил? Теперь прокурор меня так… отлюбит, что…

Ваня проходит и, садясь рядом, целует в губы, заставляя замолчать. Смотрит иронично:

– Не знал, что у вас с начальником такие горячие отношения. – Я пытаюсь вырваться, но муж не пускает. Шепчет: – Ложись-ка ты в постель! Может, выспишься и вспомнишь, что сегодня суббота.

Я замираю и недоверчиво смотрю на часы. Точно суббота! Я уже не на должности судьи, но до сих пор не могу привыкнуть, что у меня, как у нормальных людей, есть выходные дни, когда можно понежиться в постели и не сидеть ночами за делами. А днём – о счастье! – даже прогуляться с семьёй!

Смеюсь и приникаю к мужу, вдыхаю манящий аромат оладий и малинового варенья, а к нам уже ковыляет Танечка. Обнимает нас, лепечет что-то по-своему, смеётся. Ей нравится, что моя кожа скользкая. Но вот мне не нравится. Со вздохом беру дочку и осторожно, чтобы не поскользнуться, поднимаюсь и иду в ванную.

Когда мы с Таней, вымытые и румяные, спускаемся на первый этаж дома Василия Анатольевича, из кухни выходит мама Вани. Видит внучку и распахивает объятия. Я аккуратно веду дочку к бабушке и оставляю их вдвоём, сама прохожу на кухню. Целую неподвижно сидящего в инвалидном кресле свёкра, улыбаюсь ему:

– Доброе утро!

Он смотрит на меня ласково, на миг опускает веки. Увы, болезнь не пощадила его, почти полностью парализовав, но мы и это считали чудом, ведь врачи прогнозировали Василию Анатольевичу скорую смерть. Но в тот день, когда Рогов выстрелил в моего будущего свёкра, что-то сдвинулось при переломе рёбер, и течение болезни изменилось. Мы научились радоваться каждому дню, который проводили вместе.

Я обнимаю мужа, который тут же отмахивается лопаточкой:

– Ешь!

Сажусь за стол и откусываю первый, самый вкусный кусочек горячей оладьи. Макаю в вазочку с вареньем и засовываю остатки оладушка в рот. Муж оборачивается и, смеясь, слизывает с моих губ варенье.

– Сладкая моя!

– Ма! – слышим мы и замираем.

– Она заговорила! – кричит бабушка Таня. Врывается на кухню с внучкой на руках и бежит к Василию. – Дед, она заговорила!

– Ма! – весело заявляет Танечка и добавляет ещё громче: – Ма!

По щеке Василия медленно ползёт прозрачная капля, и бабушка Таня нежно целует мужчину. Ваня обнимает меня со спины и, глядя на родителей, с которыми мы живём в одном доме, тихо говорит:

– А ты не верила, что у любви нет срока давности.

Я смотрю на Нину, и сердце сжимается от любви. Какая же сестра красивая! Ангел… Ну ладно, очень строгий ангел с мечом правосудия в руках. Это платье ей так идёт! Невзирая на то, что молодые совершенно наглым образом устроили первую свадебную ночь в дороге, всё равно Нина – само совершенство! После того как я, матерясь, поправила макияж и причёску. И теперь, сидя за свадебным столом, я молча наслаждаюсь происходящим.

Ваня нежно смотрит на жену, держит её руку, не отпуская ни на секунду. Даже в туалет водил сам, благо согласился постоять у двери. Я умильно качаю головой: совершенно непробиваемый парень. И да… Я чуточку завидую сестре. Её счастью, её удаче. В неё влюбился такой замечательный человек. Уверенный, сильный, настойчивый. Он и раньше был таким, а после армии эти черты ещё и усилились. Узнав, что Ваня родной сын уважаемого офицера, я не удивилась. Стало понятно, в кого у парня такое стремление к справедливости. А ещё сила любви… Ведь у его родителей она прошла неизменной сквозь двадцать лет! А Нинка думала, Ваня её за год забудет. Наивная.

Вот бы и мне так влюбиться! Вздыхаю и, отхлебнув шампанского, смотрю на пустующее место рядом с Ваней. А свидетель со стороны жениха так и не явился. Сначала Ванька ждал его, спрашивал, звонил, а потом махнул рукой. Но мне это кажется неправильным. В загсе его заменил тесть Нины, а сейчас некому помочь мне. Придётся всё тащить самой. Снова вздыхаю и улыбаюсь симпатичному парню, который наполняет мне опустевший бокал.

Осторожно беру пальцами тонкую хрустальную ножку бокала и поднимаюсь.

– Тост! Предлагаю…

– Предлагаю дать слово свидетелю со стороны жениха, – перебивает густой бас.

Я вздрагиваю и, как все, оборачиваюсь. По сверкающему разноцветными огнями цветомузыки ресторану, словно карающий ангел, к праздничному столу направляется идеал. У меня даже бокал в руке дрожит, поэтому я его ставлю и опять смотрю на нового гостя. Высокий, на голову выше меня, широкие плечи, узкие бёдра… Строгий синий костюм на молодом мужчине сидит так, словно на него сшит. Воротник белоснежной рубашки небрежно расстёгнут, а из-за него щегольски выглядывает шейный платок.

Гость обнимает Ваню, жмёт руку, а я не могу оторвать восхищённого взгляда от правильных черт, волевого подбородка и белоснежной улыбки. Лишь небольшой шрам, пересекающий густую бровь, рушит ощущение идеальной мужской красоты. И это свидетель со стороны жениха?!

Ваня обнимает Нину, они смотрят на меня и смеются, и я отмираю. Понимаю, что так и стояла, пялилась на гостя не отрываясь, и ощущаю, как щёки заливает краска. Начинаю злиться и, вскинув подбородок, смотрю на гостя с вызовом:

– Опоздавшим тост не положен! Какой же вы свидетель, если опоздали на регистрацию?

Да, вот именно. Из-за него я так сильно нервничала, не знала, куда метаться и что делать в первую очередь, когда не было помощи от свидетеля жениха.

– Извините, – улыбается он так, что хочется улыбнуться в ответ и авансом простить ему ещё сто пятьдесят опозданий, лишь бы хоть иногда любоваться его очаровательными извинениями. – Служба.

Одёргиваю себя. Я, как взмыленный Фигаро, бегала от Нинки к Ваньке, потеряла не меньше двух килограмм, а он «извините»? Хмыкаю и качаю головой:

– Даже если так, служба у вас каждый день, а друг женится раз в жизни… Вы же друг, раз Ваня сделал вас своим свидетелем? Или мимо проходили?

– Я тот, кому единственному дали увольнительную, – ухмыляется очаровательный нахал и кивает серьёзнее: – Я искренне сожалею, что опоздал на регистрацию. Прости, Вань. Сам знаешь, как…

– Знаю, – без намёка на обиду перебивает Ваня. – Главное, что пришёл.

Он улыбается и что-то шепчет Нине. Сестра смотрит на гостя, и глаза её расширяются.

– Костя? – подаёт она голос. – Так это вы меня… – Она запинается и косится на тестя: – Так это с вами я познакомилась в одном пригородном посёлке. Извините, не узнала, вы были в… было темно. Кстати, как ваше самочувствие?

– Рука у Вани тяжёлая, – откровенно смеётся Костя и дотрагивается до шрама. – Но я не жалуюсь, заслужил. Не сориентировался, что происходит, принял вас за другую девушку.

Мне становится чудовищно любопытно, что же произошло в том посёлке. Да и не только мне, судя по притихшим гостям. Но Костя не собирается делиться секретами. Он неожиданно поворачивается и направляется ко мне. Я сажусь и сжимаюсь на стуле, ощущая себя рядом с ним маленькой девочкой, беспечно забредшей к медведю. Огромный, сильный, опасный… Сердце бьётся чаще.

– Вы правы, я виноват, – нависая надо мной, громко говорит Костя и ухмыляется. – И не только в опоздании. И готов понести любое наказание. Уверен, что вы сумеете придумать достойное испытание для проштрафившегося свидетеля.

– А-а, – растерянно тяну я, но ловлю ироничный взгляд сестры и подбираюсь: – Конечно сумею! Готовьтесь к… страшной каре!

– Я готов, – кивает он.

Смотрю в его синие глаза и ощущаю, что таю в исходящей от мужчины уверенности, от его белозубой улыбки, от одурманивающего обоняние горьковатого парфюма. Резко поднимаюсь и говорю первое, что приходит в голову:

– Хотели произнести тост? Хорошо. Спойте его!

Радуюсь неожиданной идее. Вот сейчас весь его идеальный образ разобьётся вдребезги! Когда услышу фальшивое нечто, пойму, что нет в этой жизни идеала, и выброшу Костю из головы. Загружу его работой по организации развлечений, а сама буду веселиться.

– Только если вы составите мне компанию, – снова улыбается этот наглец.

– Да пожалуйста, – жму плечами и посматриваю коварно: – Но не дуэтом. Пусть это будет соревнование.

– Тогда придётся придумать приз, – приподнимает Костя брови.

– Кто проиграет, исполняет желание победителя! – смело заявляю я.

Отлично! Даже уговаривать не придётся взять контроль на себя. Выиграю и прикажу. Пусть теперь он побегает! Отомщу наглецу за опоздание, за то, что бросил на меня и регистрацию, и катания перед рестораном… Заодно и посмеюсь! Это же свадьба. Надо веселиться, а не любоваться служащим, которого занесло лихим ветром.

Костя протягивает руку и с улыбкой ведёт меня к небольшой сцене. Приглашённая группа приедет только через час, когда гости наедятся и будут готовы к танцам, а сейчас мне предстоит разбить в пух и перья одного наглеца. Подключаю аппаратуру, а Костя поднимается на сцену. При каждом его движении ткань костюма натягивается, проступает контур накачанных мышц, и мне становится до жути интересно, как на Косте смотрится форма… А ещё любопытнее, как он смотрится без неё.

Тряхнув головой, – с шампанским надо завязывать, мне ещё свадьбу сестры провести надо! – я тоже поднимаюсь на сцену. Беру один из микрофонов и смотрю на Костю:

– Что будете петь? У нас тысячи фонограмм.

– Предоставлю выбор даме, – слегка кланяется он.

Ухмыляюсь: это он зря. Я лишь хотела наказать его, а теперь ещё и поиздеваюсь. Шанса не упущу и отыграюсь за испорченные новенькие туфли, в которых совсем не планировала ходить по гальке, чтобы нести молодым шампанское в роще невест. Это была работа свидетеля! Как и ещё сотня дел, которые мне пришлось переделать за Костика.

Коварно улыбнувшись, нахожу фонограмму забытой песни, которую в юности обожала моя сестра. Свидетель наверняка и не слышал о такой. Протягиваю Косте один из двух микрофонов, а сама поворачиваюсь к гостям.

– Как вы знаете, почти у каждой пары есть особенная песня, – с нежностью глядя на сестру, говорю я. – И у наших молодожёнов она, конечно же, тоже. Я приглашаю жениха и невесту на первый танец!

Конечно, я рассчитывала сделать это гораздо позже, даже договорилась с певцом, что он исполнит эту композицию, но… Не считая того, что я сейчас повеселюсь, наблюдая за Костей, как он будет пытаться коверкать английские слова и попадать в ноты, так ещё и исполню для сестрёнки её любимую песню. Смахнув непрошеную слезинку, нажимаю воспроизведение.

– Первый куплет и припев за мной, – прикрыв ладонью микрофон, тихо говорю Косте. – Второй за вами, третий вместе. Всё понятно?

– Более чем, – снова улыбается он.

Ничего-ничего! Когда поверну тебе ноутбук, чтобы ты прокаркал свою партию, ещё заплачешь. Вступление позади, подношу микрофон к губам и, с нежностью глядя на сестру и её мужа, начинаю по-английски:

Я слушаю свой усиленный голос и остаюсь довольна: исполнение идеальное! Не зря я столько раз пела эту песню. Хоть не готовилась выступать сама, но очень рада, что сделала такой подарок Нине. И, судя по искрящимся слезами глазам сестры, она оценила этот жест. Но… Тайком показываю ей кулак и беззвучно кричу:

– Макияж!

А затем с предвкушением развлечения разворачиваю ноутбук к Косте. Проигрыш уже заканчивается, на экране тают последние секунды, и я представляю, что сейчас творится в его голове… Слышу красивый бас и замираю.

Недоверчиво смотрю на Костю: это он поёт?! Вибрирующий, низкий, будоражащий до дрожи голос, казалось, проникает в самую душу. Ни единой фальшивой ноты! Да он даже в ноутбук не смотрит! Поздно приходит понимание, что Костя действительно хороший друг Вани, раз знает наизусть эту песню. Но когда он припев начинает петь по-русски, превосходно рифмуя строки, я не могу сдержать слёз. Это не мужчина, это чудовище! У меня же на лице сейчас будет маска панды…

Перевожу взгляд на танцпол и снова всхлипываю: Нина и Ваня улыбаются друг другу так, что сердце замирает. Из сладкого облака умиления меня выдёргивает мужской шёпот:

– Давай в третьем куплете разделимся: ты по-английски звонче, я фоном по-русски, а припев мы исполняем оба на родном языке.

А у меня сердце останавливается оттого, что его горячее дыхание опаляет мне щёку. Да что творится-то? Ну красив, ну шампанское… всё равно ноги так дрожать не должны!

Он отступает, а я едва не падаю, будто потеряв опору. Костя тут же обнимает меня за плечи и, помогая устоять, начинает петь:

Ты не позволяла себе любить…

Я прихожу в себя и подхватываю по-английски со второй строчки. Гости свистят и рукоплещут нашему дуэту, а мы поём так, будто тренировались месяц! Я удивляюсь тому, как легко ведёт Костя, но не выступает вперёд, даёт блистать моему голосу, оттеняет его. Украшает! А когда мы вдвоём начинаем припев, творится безумие. Под крики «браво», мы поём, усиливая друг друга:

Музыка ещё играет, а я, не в силах сдержать слёзы, утыкаюсь в грудь великану-Косте и, растроганная, всхлипываю. Ощущаю горячую мужскую ладонь на своём затылке и слышу язвительный голос сестры:

– Леська, макияж!

Встрепенувшись, отворачиваюсь и, быстро приведя себя в порядок, снова беру микрофон.

– А теперь, дорогие гости, давайте определим победителя этого соревнования! Я называю имя, а вы своим криком, свистом и топотом показываете степень того, как вам понравилось исполнение. Вот этим измерителем, – я поднимаю над головой маленький, не крупнее сотового, аппарат, – и определим, кто вам понравился больше. Для начала наш неторопливый гость – Константин!

Зал взрывается так, что меня качает. Не думала, что можно издать столько шума! Зафиксировала полученный показатель и подняла руку:

– А теперь я, ваша любимая Олеся!

Вот уверена в победе была! Но сейчас, с тоской глядя на аппарат, понимаю, что безнадёжно проиграла. Обаятельный прогульщик очаровал своим гладким басом всех: от гостей до… меня! В сердцах отбрасываю децибеломер, а Костя прикасается к моему плечу:

– Не расстраивайтесь, вы тоже очень хорошо пели. Но у меня бакалавриат.

– Это нечестно! – возмущаюсь я. – Почему вы не сказали?

– Вы не спрашивали, – пожимает он плечами и приближается, отчего у меня снова ноги становятся ватными. Шепчет на ухо: – Кроме того, мне чертовски хотелось победить. Теперь вы должны мне желание.

Практически отпрыгиваю и шиплю рассерженной кошкой:

– Так вы хотели произнести тост? – Кричу: – Несите водку! Свидетель будет говорить.

Мне приносят водку и две рюмки. Игнорирую их, беру бутылку и, сняв одну из испорченных галькой дорогущих брендовых туфель, мстительно произношу:

– Штрафная для опоздавшего свидетеля!

В туфлю убирается почти вся бутылка, но я так зла, что не испытываю сочувствия. Протягиваю «бокал» Косте и, приподняв брови, невинным тоном произношу:

– Не говорите, что слабо.

– Не рассчитывайте, что хитростью избежите исполнения моего желания, – ухмыляется он и берёт туфлю.

Я с интересом слежу за происходящим.

– Нина, я, как никто другой, знаю, как сильно скучал Ваня в разлуке, – громко произносит Костя и улыбается: – Порой доставал этим жутко, ведь я не был влюблён и не понимал, как можно думать о ком-то двадцать четыре часа в сутки, петь странные песни и строчить письма, которые нельзя отправлять…

Гости смеются, а я смотрю на мужчину и понимаю, что у меня не было шансов выиграть. И как я не догадалась, что Ваня научил Костю этой песне. Разумеется, сослуживец соседа знал её наизусть! Получается, он обманул меня дважды! Хмурюсь: может, налить ему и вторую туфлю? Пусть сразу упадёт под стол и храпит до утра! А я избавлюсь от необходимости выполнять его желание… Интересно, а чего он хочет?

Раздаются аплодисменты: Костя закончил свой тост и теперь под гиканье и подбадривание гостей пьёт водку из моей туфли. Ловлю укоризненный взгляд Нины и отворачиваюсь: это не сестру выставили идиоткой! И тут же вздыхаю: это же её свадьба, а я тут дуэль устроила. Хлопнув в ладоши, говорю:

– А теперь танцевать!

Ничего, что музыканты ещё не пришли, я включаю танцевальные треки и хромаю к Косте. Протягиваю руку:

– Отдайте.

– Я молодец? – спрашивает он гордо и переворачивает туфлю, показывая, что выпил всё, до капли.

Я смотрю, как Костя покачивается, как блестят его глаза, и понимаю, что сделала очередную глупость. Надевая туфлю, спрашиваю:

– Когда вы ели в последний раз?

– Вчера, – охотно отвечает он. – Утром выполнял поручения, чтобы отпустили в увольнительную, в обед бегал, искал командира… Надо было подписать бумагу. А ужин… – Он бросает жадный взгляд на стол: – Надеялся перекусить на свадьбе.

– Горе луковое, – тащу его за руку к столу и усаживаю. Быстро накладываю в первую попавшуюся тарелку всё подряд, пихаю в руку мужчины. – Закусывайте быстрее! И побольше! – Он начинает жевать, а я сажусь напротив и, подперев рукой голову, смеюсь: – Не думала, что такой мускулистый и крупный мужчина «поедет» с одной маленькой туфельки…

– Туфелька не такая уж маленькая, – жуя, замечает Костя.

– Тридцать седьмой размер! – возмущаюсь я.

– Тридцать девятый, – педантично поправляет он и улыбается. – Я не имел в виду длину, она глубокая и много влезло… А я вообще-то не пью.

– Совсем? – удивляюсь я. – Тогда почему сделали это?

– Ты сказала, – неожиданно переходит он на «ты» и смотрит так, что сердце замирает.

– Э-э, – тяну смущённо и отворачиваюсь. – А вы очень внимательный, раз точный размер заметили.

– Я и до этого знал, – признаётся непьющий мужчина, которого я случайно напоила. – И размер одежды… груди…

Взгляд его опускается. Я машинально обнимаю себя и возмущаюсь:

– Эй! Ты что, сталкер?

– Почти, – кивает Костя и тыкает пальцем в сторону танцующей пары: – По просьбе друга я дежурил у вашего дома и наблюдал за тобой и Ниной, чтобы вас никто не трогал.

Я же вздрагиваю: мне это не кажется забавным, по спине ползёт холодок страха. Вынимаю из маленькой поясной сумочки сотовый и фотографирую нового знакомого.

– Э, нет, – достаёт он свой. – Это запрещено, извини.

Я же с ужасом смотрю, как с моего телефона пропадает только что сделанная фотография. Поднимаю глаза и шепчу:

– Да ты кто вообще?! – Холодею от догадки: – Это ты стёр видео нашей соседки, где Ванька Нину нёс?

Костя отводит взгляд и закидывает в рот что-то из еды. Я начинаю злиться. Хватаю его за руку и тяну к балкону:

– А ну, идём! – Выскочив на свежий воздух, захлопываю дверь, отсекая звуки музыки, и разворачиваюсь к Косте. Тыкаю его пальцем в грудь: – Значит, ты следил за мной? Знаешь размер моей груди? Что ещё тебе известно, Костя, а?

– Что ты любишь петь по дороге в университет, – улыбается мужчина. – Что ты обожаешь собак и всегда выносишь им остатки еды. Что ты предпочитаешь лифту лестницы. Что ты плачешь в дождь и очень любишь своих родных…

– Конечно люблю! – с вызовом заявляю я. – Как их не любить?

– Вот и я спрашиваю себя: как тебя можно не любить, Леся, – неожиданно подаётся ко мне Костя. Сжимая в объятиях, хрипло произносит: – Прости за спешку, у меня совершенно нет времени. Знала бы ты, через что мне пришлось пройти, чтобы получить этот шанс… Я очень хочу своё желание прямо сейчас!

И приникает ко мне, накрывает мои губы жадным ртом, проникает внутрь безжалостно и властно. Так, что у меня подгибаются колени и кружится голова. Горьковатый травянистый аромат мужского парфюма смешивается с запахом спиртного, и я совершенно пьянею, растекаясь в объятиях Кости. Обвиваю руками его шею, приникаю всем телом, и Костя с силой вжимает меня в себя, словно стремится соединиться со мной, стать одним целым. Что вытворяет его язык в моём рту! Я схожу с ума, раз позволяю ему делать это. Так бесстыдно, так развратно, так… возбуждающе.

Наконец он неохотно отстраняется, а я, судорожно втягивая воздух, пытаюсь понять, на каком я свете. С этим точно проблемы… Зато я вдруг чётко осознаю, что не хочу, чтобы он меня отпускал. Смотрю в глаза Кости, шепчу:

– Ты сказал, у тебя нет времени. А точнее?

– Мне нужно вернуться через час, – выдыхает мне в губы Костя.

– Бежим? – чувствуя, как замирает сердце, испуганно предлагаю я.

Я не верю, что сказала это, а он улыбается, и у меня от этой улыбки дыхание прерывается. Боже, Леська, неужели ты влюбилась с первой ссоры? С первой песни? С первой туфельки? Ты спятила? Но мне плевать! Я хочу Костю, и у нас всего час, и он уже убегает песком сквозь пальцы. Безрассудно? Да! Но об этом я подумаю потом. А сейчас…

Костя уже спрыгнул вниз, – благо первый этаж! – и протягивает руки:

– Я тебя поймаю. Верь мне.

Я верю, но страшно до дрожи! Зажмурившись, прыгаю, Костя подхватывает и ставит на землю. Мы бежим к дороге, ловим тачку, Костя высыпает купюры и вопросительно смотрит на меня. Краснея, я называю домашний адрес. Надеюсь, сестре и родителям некоторое время будет не до свидетелей. Меня царапает чувство вины, ведь я бросила Нину во время свадьбы, но… Чёрт побери, она уже счастлива, а мне сейчас кажется, что этот мужчина – мой едва ли не единственный шанс. И я понятия не имею почему. Но я сорву этот билет, каким бы он ни оказался. Потому что… осталось всего пятьдесят минут!

Было бы у меня больше времени на раздумья или меньше хмеля в крови, поступила бы так? Не знаю, но сейчас я бросаюсь на Костю прямо в машине, владею его горьковатыми губами, пью его дыхание. Таксист ворчит, просит подождать, гонит как ненормальный. Я отмахиваюсь, кричу, что у нас всего сорок минут, а потом… Мне казалось, что «потом» просто нет! И это давило на сердце, разрывало душу, и всё равно, что мы только встретились, мне казалось, я знаю Костю всю жизнь. Может, это вина песни, которую мы пели, или романтичное настроение, плевать!

Мы целуемся в машине, обнимается в лифте, я запрыгиваю на Костю в пустой квартире и лишь показываю, куда нести. Он падает на кровать и, прижимая меня к себе, вырывает стон. Я нетерпеливо рву с него одежду, шепчу:

– Хочу видеть тебя без всего! – Спрашиваю хитро: – Ты же, наверняка, видел меня голой, так?

– У тебя слишком прозрачные шторы, – мычит он мне в губы. – Замени немедленно!

– Так мы будем шторы менять оставшиеся тридцать минут? – неискренне задумываюсь я. – Как ты полагаешь, синие, как твой костюм, пойдут?

Он рычит, бросается на меня, сминает мои губы в требовательном поцелуе, проникает внутрь языком. У меня по венам разливается лава, внизу живота пульсирует. Кажется, ещё секунда, и я взорвусь от желания. Запускаю обе руки в брюки Кости и довольно рычу: такой большой и такой твёрдый! Я немедленно хочу ощутить его в себе, но Костя не торопится. Рычу:

– Двадцать минут.

– Презерватива нет, – целуя, хрипло отвечает он и задирает мне юбку: – К сожалению, пока только так…

Ощущаю его горячую ладонь на своём пылающем лоне и выгибаюсь от желания. Костя проводит пальцем по влажным лепесткам, нежно массирует пульсирующий бугорок, проникает внутрь, и я едва сдерживаю крик. Прижимаясь к его каменной груди, насаживаюсь на пальцы Кости, не имея сил сдерживаться, во власти накрывающей меня жаркой, душной волны удовольствия, взлетаю на небеса, чтобы замереть на миг… и рухнуть вниз. Тяжело дыша, смотрю на Костю, сжимаю пальцами его каменное от желания естество и пытаюсь осознать, жива ли я. Такого острого и выворачивающего наизнанку оргазма я никогда не испытывала. Но я хочу большего! И тут, вспомнив о приготовленных свадебных конкурсах, на которые я забила, сбежав с мужчиной, вытаскиваю из поясной сумочки презерватив. Вскрикиваю счастливо:

– Один есть! – гляжу на Костю и осекаюсь. Боже, что он подумал? И тут же пытаюсь оправдаться: – Я это приготовила для шутки, на свадьбу…

– Шутки в сторону, – расстёгивая брюки, рычит Костя. – Ты попалась, детка!

У меня по спине прокатывается холодок лёгкого испуга и волнующего возбуждения. Помогаю Косте освободиться от одежды, а затем стягиваю с себя платье. В голове будто тикают часы, отмеряя оставшиеся минуты блаженства. И я не собираюсь упускать ни одной. Стоит Косте натянуть презерватив, осёдлываю его, а мужчина практически рычит, переворачивает меня, подминает под себя.

– Не торопись, детка, – выдыхает хрипло. – Я большой и у меня давно не было секса, а ты маленькая и хрупкая…

– И очень возбуждённая, – шепчу и умоляюще смотрю в его глаза: – Ты сводишь меня с ума… Прошу, погаси этот дикий огонь!

Костя дрожит всем телом, приникает к моим губам, втягивает их, сминает языком, и, двигая бёдрами, входит в меня так глубоко, до грани сладкой боли. Заполняя меня собой, приносит одуряющее наслаждение. О да! Он не просто большой – огромный! Двигается во мне с трудом, тяжело. То ли шепчет, то ли стонет:

– Какая ты узкая, моя девочка… О… Я скоро кончу… Не могу терпеть…

– Ещё, – подмахиваю я бёдрами и, постанывая, обхватываю ногами его талию. – Костя, я… ещё… Я тоже… О-о-о…

Тело словно пронзает тысяча молний, перед глазами мелькают яркие вспышки. Я приникаю губами к солоноватой коже мужчины, пью его движения, наслаждаюсь стоном оргазма, а сама едва соображаю, на каком свете.

За окном начинает безостановочно гудеть клаксон – это таксист, который обещал отвезти пассажира в часть, намекает, что время истекло. Я не хочу отпускать Костю, но отталкиваю его:

– Иди…

Он выходит из меня, и сразу становится одиноко. Я знаю, что это одиночество я теперь не заполню ничем… пока Костя не вернётся. Одеваясь, он смотрит на меня пристально, говорит хрипло и сурово:

– Обещай мне…

– Конечно, – невольно всхлипываю я. – Дождусь, не сомневайся!

– И не думал, – хмыкает он нахально. – Я ребятам наказал за тобой приглядывать. Обещай мне…

– Уговорил, – выдыхаю, вытирая слезу. – Я выйду за тебя.

– Разумеется, – безапелляционно заявляет Костя. – Я уже попросил разрешения у твоего отца, когда встретил его возле дома.

Я смотрю на него изумлённо:

– У тебя самомнение не меньше, чем член!

– Спасибо, – смеётся он и становится серьёзным: – Обещай мне…

– Да что обещать-то? – не выдерживаю я.

Полностью одетый, он наклоняется и, целуя в губы, шепчет:

– Поменяй шторы.

И стремительно уходит. Я откидываюсь на постели, не в силах подойти и хотя бы посмотреть вслед уезжающей машине, не в силах поверить, что всё это происходит со мной. Со мной! Которая никогда не верила в любовь с первого взгляда. В случае с Костей – с первого подсматривания.

Звонит сотовый. Смотрю на экран и, включив, виновато шепчу:

– Сестра, прости!

– Понравился сюрприз от Вани? – иронизирует Нина и тут же меняет тон на суровый: – Муж мне клялся, что у Кости серьёзные намерения, только поэтому я…

– Предательница! – улыбаюсь я, а по щекам катятся слёзы. Реву от счастья и горечи одновременно: – Вы все предатели! Все знали о Косте, кроме меня, да?

– Ты плачешь? – волнуется сестра. – Что случилось?

– Ничего, – улыбаюсь сквозь слёзы. – Просто я влюбилась.

Отключаюсь и, глядя на шторы, решаю: да, именно синие!

Автор стихов Коротаева Ольга.