Главная мысль книги крутится вокруг темы СССР. И вопросы в книге — из тех, которые волнуют каждого, заставшего эту странную эпоху. Компания друзей проживает ее вместе со страной и пытается ответить на самые острые вопросы хотя бы для себя. Пока что книга мне видится именно такой.
— Просто поцеловать? — недоверчиво уточнил Марат.
Любка молча кивнула.
— И станем взрослыми?
— Ага.
И Любка шмыгнула носом. Ей, как и остальным, было страшновато. Бабаня за утянутый оберег ничего не скажет, она почти слепая, не заметит. А все равно страшновато. Черные силы нельзя просить о помощи, то всем известно! Они помогут, да, но потом такую плату заберут!
— Попробуем? — робко предложил Димка. — Ну поцелуем, что нам сделается?
— А потом как стребуют с нас жизни родных! — угрюмо сказал Колька.
— И где теи родные? — так же угрюмо заметил Марат. — Они уже там. Батяню на германской убили, мамку беляки порубили, младших холера прибрала. А у тебя, Колька, если мамка умрет, может, ей оно и лучше будет, отмучается болезная. Она и так чуть живая, а еще вас тянуть.
И ребята молча уставились на реку.
Над страной бушевал огонь гражданской войны, выкашивал взрослых пулями, осколками и тифом, а их дети… дети оставались сами по себе. Тут бы взрослым с голоду не помереть, не до чужих детей. Города полнились бродяжками, помирали и исчезали из жизни они без счету, но те, кто выживали, сбивались в злобные стайки. Компании подбирались иногда весьма причудливые, но эта, пожалуй, и из их ряда выбивалась.
Во-первых, у нее не было старшего. Обычно бродяжки сбивались вокруг того, кто постарше, а лучше вокруг взрослого. Вокруг того, кто посильнее, кто может защитить. А чаще, конечно, заставить и принудить. А у этой компании взрослого главаря не было. Был Марат, крепкий широкогрудый мальчишка, да только не старше остальных. Те же малые двенадцать лет. А что чуть повыше и заметно сильнее, так оно понятно — из семьи потомственных грузчиков. Да только где та семья…
Во-вторых, компании обычно собирались из одной среды. «Котловые» с Марьяновской — сплошь босота с Хитрого рынка, чужие к ним не прибивались, могли зарезать ни за что. «Портовые» — и так понятно, кто такие, они и до гражданской там же промышляли. «Вокзальные» — вот те да, те особенные, среди «вокзальных» и дети «бывших» попадались, и грамотные, и иноверцы, и командовал «вокзальными» настоящий взрослый вор. Но вот сельских там не встречалось, не приспособлены туповатые сельские к вокзальному промыслу, там и сметка требовалась, и ум, шустрость, а более того знание городских да дорожных порядков.
А в этой компании: Марат да Левка — бродяжки пришлые откуда-то с юга, причем Левка из нехристей, Димка из семьи приказчика, вырезанной грабителями в самом начале гражданской, Колька из благородных, а Любка вовсе не городская, с бабкой в пригородном селе пробавляется, а родителей после тифа прикопали. На всех пятерых взрослой родни — бабка почти слепая, на паперти христарадничает, да бледная болезненная женщина, колькина мамка. Тяжело бывшей благородной на фабрике, как заболела два года назад, так и не поправляется, тихо угасает, но все пытается младшую доченьку хоть чем-то накормить, на старшего уже не остается. Тяжелые в стране времена, голодные, не до жалости. Ну а Димка к сапожнику прибился, к беспросветному пьянице. Сапожник и не родня вовсе, так, земляк отца димкиного, из одной деревни они когда-то пошли в люди. Злой и бьет он Димку частенько, ну хоть ночевать пускает под крышу.
Так что голодная у компании жизнь, очень голодная. Иногда — вот как сейчас, по весне — хоть ложись и помирай, до того в животе пусто. А тут Любка. Притащила какую-то круглую железяку. Уверяет, что если поцеловать, враз взрослым станешь. Сказки, конечно, а вдруг правда? Жрать хочется, аж терпеть невмоготу. А взрослые работу могут найти, а на работе паек дают. Маленький паек, но у них сейчас и того нет. Да у них ничего нет. На Любке платьице драное непонятного цвета и вытертая до дыр бабкина кофта, а на мальчишках и того меньше. Как есть оборванцы, босота с Болотного конца. Такие ни сказкам, ни чужим обещаниям не верят, научила жизнь лучше всякого учебника. Но все же — вдруг правда? Да и делов-то — медяшку поцеловать. Да только страшновато. Все знают — черные силы задарма не помогают, а плата у них всегда страшная. Почему черные? А какие ж еще? Белых сил и нет на свете. Вон поп из церкви, что на Сенной, говорил про благодать, и что? Пришли солдаты, попа арестовали, крест с маковки сшибли, у входа бойца с винтарем поставили, теперь там склад военного имущества. А Христос даже не пикнул. Левка с Маратом лазили в церковь через решетку — седла там да ящики какие-то. Все тяжелое, большое, через решетку не протолкнуть. Через решетку только Левка пролезть может, потому что тощий и маленький, а седло никак не пролазит. Так и ушли ни с чем. Левка с голодухи тогда и слег, лежит на чердаке на тряпье всяком и никак встать не может, вчетвером друзья у речки сидят.
— Любка, ты хотела кусочков Левке принести, получилось? — нарушил молчание Марат.
— Принесла, — шмыгнула носом Любка. — Получше выбрала, плесневелые в сторону убрала, мы их с бабаней потом сварим, и будет хлебово.
— Пойдем Левку кормить, только воды еще возьмем, — решил Марат и поднялся первым.
Друзья сглотнули голодную слюну и потянулись следом. Корочки они и сами не прочь отведать, хоть и стыдно. Но стыд не голод, его легко перетерпеть. Только Марат сказал — Левке. И Любка Левке объедки, собранные на паперти бабкой, принесла, не съела сама по дороге. Потому что понимает — они-то еще бегают, а Левке совсем плохо. И друзья то же понимают, потому глотают голодную слюну и помалкивают.
Марат и Левка жили на чердаке фабричного барака. Взрослые туда не лазили, боялись провалиться на гнилье, а мальчишки легкие, мальчишкам можно. Ну и Любке тоже, она ж своя, совсем как мальчишка, только Любка. Так что огляделись, убедились, что никто не смотрит и уши не надерет, и прямо по стенке наверх, под крышу. А что? В стене такие щели, что пальцы легко можно просунуть, а больше и не надо.
А Левка был совсем плох. Почти прозрачный стал, и глаза мутные. В тряпье его почти и не видно.
— Левушка, мы тебе поесть принесли, — дрогнувшим голосом позвал Марат. — Корочек с водичкой. Они мягкие с водичкой, ты поешь, а?
Никого не осталось на свете у Марата, всю родню лихоманка военная прибрала, вот только Левка вместо младшего брата. А теперь и он умирает.
— Ничего не хочу, — тихо прошептал Левка. — Мне сейчас хорошо. Ешьте сами. Вам нужнее. А я… с братьями увижусь, с сестренками. Они там, наверно, меня заждались. Семеро нас было, последний я задержался.
— Левка, да попей хоть водички!
Но Левка светло улыбнулся и закрыл глаза.
— Ы-ы-ы! — сдавленно выдохнул Марат. — Левка, не оставляй меня, сгину! Любка, давай сюда свою железяку, нет сил смотреть!
— Вместе, — серьезно сказала Любка. — Ребята, вместе. Всегда компанией отбивались, так и дальше по жизни пойдем! В смерть и пламя — вместе!
Первой поцеловала затертую медяшку и передала Марату.
Она же и упала первой.
— Обманула тебя бабка, — угрюмо сказал Марат, когда пришел в себя. — Как были маленькие, так и остались.
— Не обманула, — возразила Любка. — Бабаня говорила — умом взрослые, не телом.
— Что ж не предупредила, Любка⁈ Что мне ум? Кто меня, маленького, на работу возьмет, паек выдаст, кто? Взрослые на бирже труда стоят, очередь на две улицы растянулась, дети кому нужны? Эх, Любка! И бабка твоя из ума выжила!
— Она, может, и выжила, — обиженно дрогнул голос у Любки. — Только кормит она меня. Как может, так и кормит. Сердце у ней доброе. А ум… старая она.
— Не скажи, Марат, ум тоже пригодится, — пробормотал Колька и сел. — Любаша, а бабка твоя не говорила, чей ум? А то я сейчас столько знаю, что страшно как-то. Я сейчас и инженер, и военный, и доктор…
— Доктор? — встрепенулся Марат.
— Доктор, Марат, доктор. Знаю я теперь, чем Левку напоить, чтоб очухался. В лес нам надо, корней накопать.
— Так лес за рекой, да и какой там лес, одно название…
— И такой сгодится. И река сгодится. Что ж мы, ребята, у реки сидим — и голодные? Там же рыба!
— Да какая в нашей Грязнушке рыба? — неуверенно пробормотал Димка. — Сколь себя помню, никто там не ловил.
— Димка, а ты точно поумнел? — прищурился Колька.
— Так… вроде да, а вроде и так же все осталось, не пойму пока. А что?
— А то, что весной у рыбы нерест, в камыши она идет.
— Командуй, Колька! — решительно сказал Марат. — Коренья, говоришь? Потом ум искать будем, надо Левку спасать!
И ребята мелкими обезьянками поползли по стене вниз.
Заступ они украли у дорожных рабочих. Сели перекурить рабочие, только самокрутки свернули — а заступа уже нет. Заступ Димка подхватил как самый быстрый на ноги, дунул вдоль по Сенной до переулка, там железяку Любке передал, а сам дальше рванул, только пятки босые засверкали. А уж Любка тот заступ так запрятала — сами потом еле нашли.
Еще Колька сказал, что нужна сеть. Сам же ее и вызвался связать, потому что теперь знает, как это делается. Только ниток нет.
Нитки решили поискать на военном складе. Если там седла валяются грудами, то и нитки для починки должны быть, дратва же из ниток делается. Левка в прошлый раз не нашел, но он ничего не нашел, потому что ночью лазил, а ночью темно и не видно. Так что лезть на военный склад пришлось днем, и лезть Любке, только ей получилось протиснуться сквозь решетку. Мальчишки ее еще больше зауважали, чем прежде — белая от страха, но зубы сжала решительно и полезла! А им только и осталось у сараев сидеть да от страха трястись. Боец-то с винтарем никуда не делся, а вдруг заметит да стрельнет? И не убежать — окошко с решеткой высоко, Любку подсаживать пришлось втроем и так же принимать придется. Но выручил Колька, как увидел за решеткой бледное любкино лицо, тут же побежал и бойца отвлек, за что отхватил знатного леща. Зато Любку Марат поймал и вдвоем с Димкой за сараи утащил, сильно ушиблась Любка, когда на складе шарилась, еле идти могла. Но нитки нашла, целый огроменный моток утащила. Даже два, но второй выронила у решетки, пришлось за ним Кольке возвращаться. Ничего, пронесло, улыбнулась им на этот раз воровская удача.
Копать коренья отправились рано утром, как только посерело небо. Утром — потому что до мостика через Грязнушку надо через весь Болотный конец идти, а там концовские. Поймают, тумаков надают и заступ отберут. А в конце ночи концовские еще спят. Весна, да ранняя, холодно по утрам. А концовские такая же рвань босоногая, выползают на улицу, только когда чуть потеплеет. Ну а друзьям деваться некуда, им Левку лечить. Любка ради такого дела даже к бабке на ночевую не вернулась, на чердаке с ребятами отсиделась. Холодно на чердаке, а все ж не так, как на улице. Кофта драная почти не греет, но со спины Марат, а по бокам Колька с Димкой, так вроде и терпимо. А с едой так и вовсе хорошо, удалось Димке обменять на торгу один моток ниток на солидную краюху хлеба, торговец еще и кусок сала сверху добавил. Пожадничал, конечно, торговец, дороже стоят нитки, но кто ж детям честную цену даст? Хорошо, удалось хоть что-то получить и с торга унести, еле смылись от «котловых». Зато сидят теперь, а в животе так приятно! Сало! С прослойками! По малому кусочку на каждого, но с хлебом — очень даже хорошо! А Левка съесть не смог, как ни упрашивали. Отказывается его желудок от еды, упорно отказывается. Удивительно вообще, как до сих пор жив. Правду говорят, что чернявые — живучие, как кошки.
Все у них ладно получилось с утра благодаря колькиному взрослому уму. Спустились, достали заступ и тихонько прошли через весь Болотный конец до самых мостков. Угваздали ноги босые в ледяной грязи, ну, Болотный конец не зря так прозывается, рабочие бараки на болотине стоят, в окрестных лужах камыш шумит.
На мостках удачно разминулись с телегой, кому-то из деревни приспичило в город поутру. Хотя понятно кому — торговцу. Городу без торговли не жить, ему, кроме еды, и дрова нужны, и сено, и много чего еще. Вот и этот ранний вез на телеге дрова. Хоть и весна, а все же холодновато, и подтапливать надо по уму, и еду на чем-то готовить. Ну, какие дрова… валежник. Но когда топить нечем, и валежник дрова.
Нужные коренья искали долго. Уж рассвело давно, а Колька все кругами да кругами. Только пальцами тычет — вон то копайте и вот тут. Зато накопали целую гору непонятно чего. Так Колька еще и листьев каких-то надрал, и коры ивовой, и еще чего-то, только ему известного.
Накопали, а нести в чем? Ну, до лужи, чтоб от земли отмыть, можно в подоле, это понятно, а до города как? Но тут вдруг отличилась Любка. Сказала, чтоб надрали ей обычной травы, что подлиннее, уселась, несколько прутиков загнула да корой увязала и лихо все травой заплела, да так ловко и плотно, что получилось что-то вроде гнезда певушки-крапивницы, только гораздо больше. Еще и с ручкой. Все коренья туда поместились. Повесили корзинку на палку и потащили. Ну а листья и траву — ту в пучки увязали и так понесли. А Марат еще и сучьев вязанку на плечо закинул.
Шли и тряслись — а вдруг концовские встретят? Но четко рассчитали, не встретились их извечные враги. Концовские с утра делами заняты. Все же при семьях, при плохом, но жилье, там и воды надо на стирку натаскать, и грязную воду в канаву выплеснуть, и за углем на станцию сбегать, и много чего еще. А вот ближе к обеду — тогда да, тогда по Болотному концу чужим не пройти. А они и есть чужие. Хоть и живут вроде на Болотном конце, а все же не совсем, краем на Сенную выглядывают, и концовские справедливо считают их фабричными. Барак же, где Колька с Димкой живут, от трикотажной фабрики построен. Но всё ж живут ближе к Болотному, так что фабричные их справедливо считают концовскими. Ну а достается от тех и других поровну.
Но в этот раз без приключений прошли. Добрались до своей Грязнушки, до излюбленных родных кустов, которые твердо считались закрепленными за их компанией, развели костерок, поставили на огонь чугунок с отбитым краем, который давно на помойке нашли, и Колька начал священнодействовать. А остальные у костра завалились, задубевшие ноги блаженно к теплу протянули.
— А как так получилось, Колька, что ты вон сколько всего теперь знаешь, а мы так дураками и остались? — лениво спросил Димка.
— У Любки спрашивай, — хмуро посоветовал Колька, не отрываясь от готовки. — Ее железяка.
— Да что Любка? Любка знает, что ей бабка наговорила. А ты теперь по уму взрослый. Сам как думаешь?
— Думаю, это мой ум, — сердито сказал Колька. — А у вас — ваш. Вот если б переворотов не было, я бы вырос, стал взрослым, так всё бы это и знал. Я же в гимназии должен был учиться, потом в Медицинской академии, как отец хотел.
— Это что же, по-твоему выходит, я по жизни дураком должен был пойти? — обиделся Димка. — Ну и что, что из приказчиков? Да я, если хочешь знать, получше вас всех считать умею!
— Не ссорьтесь, — тихонько попросила Любка. — Нет больше той жизни, и не будет. В той жизни Колька стал бы профессором, Димка хозяином лавки, я, наверно, воровкой, Марат в ватагу подался бы… А в этой — чего сами добьемся, то и получим.
— Да, но Кольке изначально легче! — возмутился Димка. — Он образованный теперь!
— По-своему всем легче! — рассудительно сказала Любка. — Марату легче — он сильный. Мне легче — я девочка, меня жалеют. Тебе легче — ты хитрый. И Кольке легче — он грамотный. Мы разные, так всегда было. Зато если мы вместе держаться будем, наши сильные стороны сложатся. И еще: Кольке много дано, так может, и плата будет страшной? Но он решился и с нами, и сейчас Левке питье варит. Давайте держаться вместе, как всегда держались? От сего дня — и на всю жизнь?
Марат решительно встал.
— Что, Колька, сварил свое лечебное питье? Давай сюда, мне Левку надо поить.
— Погоди, у меня лучше получится, — поморщился Колька. — Права Любка. Сейчас главное решить надо. Вместе держимся или каждый со своей обидой отойдет? А я не виноват, что грамотный.
— Мне решать не надо, — твердо заявил Марат. — Я друзей не брошу.
— Я тоже, — тихо сказала Любка. — Да и куда мне без вас?
А что вы на меня смотрите? — пожал плечами Димка. — Куда вы без меня? Кто торговался за нитки, не я, что ли? И бегаю я быстрее вас. И еще я теперь знаю, что такое интеграл, а вы не знаете и никогда не узнаете, вот!
— Вот и вставай, интеграл, — буркнул Марат. — Там Левке плохо, а ты тут лежишь, грязь на ногах сушишь.
До фабричного барака дошли, как обычно, но там попались на глаза местным проживальцам и по стенке забрались под вопли пьяного Колывана, чернорабочего с фабрики. Сильно ругался черный мужичонка, грязно, карами пугал, но его угроз никто не боялся. От Колывана сбежать легче легкого, а на чердак он сроду не полезет, побоится. Лестница аж черная от старости, и половины ступенек нет.
Левка не шевелился и глаз не открыл, но хотя бы дышал.
— Испей, Левушка! — жалобно попросил Марат. — Испей, полегчает!
И кружку Левке подсунул. Но у Левки даже ресницы не дрогнули. Тогда Колька решительно забрал у Марата кружку, одной рукой приподнял исхудавшего Левку, а другой ловко опрокинул содержимое кружки Левке в рот. Левка поперхнулся и закашлялся.
— Ты что творишь, ирод? — ахнул Марат.
— Лечу! — сердито отозвался Колька. — Мы, доктора, люди жестокие! Нам лечить надо, нам жалеть нельзя. Рот Левке раскрой, не стой столбом дубовым!
Вместе они кое-как напоили больного.
— Любаша, приложи Левке свой оберег, — решил Колька. — Вместе так вместе, негоже нехристя одного в беде бросать. Левка, целуй железяку, тебе говорю! А то ивовой корой напою, а она горькая!
Мальчик скривился, слабо шевельнулся и прикоснулся заветренными губами к оберегу. И обмяк без памяти.
— Только не умирай, Левушка, — жалобно попросил Марат. — Мы быстро, вот рыбы наловим и тебя накормим. Юшка рыбная — она дюже полезная!
Сеть Колька связал к ночи. Да и не сеть вовсе, а так, сетку для бредня, как он сказал. Мальчики смотрели, как он прилаживает к самодельной сетке кривые ветки вместо ручек, и неуверенно переглядывались.
— Колька! — наконец подал голос Димка. — Я не ною, у меня просто такой вопрос — ты с бреднем в нашу Грязнушку, что ли, полезешь?
— Ага.
— Там же топко!
— Топко, да не везде. Где по весне вода разлилась, не должно быть топко. И по камышам можно пройти. Наверно. У камышей корни клубком, удержат.
Ребята поежились. Весна же, вода ледяная, лихоманку запросто можно подхватить, и по голодухе уже не поправишься.
— Я пойду, — твердо сказал Колька. — У меня детство посытнее было, я крепкий. И Марат пойдет. А ваше дело — костер держать, чтоб было где сразу согреться и обсохнуть.
— Да вы хотя бы дня дождитесь!
— Концовские, — бросил Марат, и все замолчали.
Концовские — это да, они глазастые, они непонятное купанье на Грязнушке враз заметят. И тогда прощай и рыба, и бредень, концовские тоже голодные.
— Да, может, там и рыбы вовсе нет, — пробормотал неуверенно Димка. — Грязнушка — сущее болото. На Песчанке было б лучше.
— Далеко до Песчанки! — отрезал Колька. — И там чужие места. А еще там «портовые». А рыба в Грязнушке есть. Летом нету, а сейчас точно есть. Она на икромет в камыши прет. Ну, чего ждете? Разводите костер. Хворосту мало, но набрали же сухих конских катышей? Они тоже гореть должны.
Потом Димка с Любкой долго всматривались в темноту, вслушивались. Один раз вроде бы послышался вскрик, и Димка чуть не бросился спасать, Любка еле удержала. Сказано было — держать костер, вот и надо смотреть, чтоб не потух.
Колька с Маратом пришли по берегу, мокрые и вусмерть закоченевшие, даже зубами лязгать не могли. Сунулись чуть ли не в костер.
— Ну как, попалось чего? — жадно спросил Димка.
— А то. Сам посмотри.
Димка развернул клубок бредня и чуть не взвизгнул. Там была рыба. Много рыбы. Крупной, живой. А одна так совсем большая, почти с самого Димку, ну разве чуть поменьше, так ему по темноте почудилось.
Рыбу зажарили тут же на костре. И вдруг замялись как-то.
— Ешь первая, Любка, — неловко предложил Колька. — Совсем тощая, тебе расти надо.
Девочка посмотрела на друзей и вдруг заплакала. Так чудно, Любка — и плачет. Никогда не плакала, даже когда в драке нос разбивали, а тут разревелась, как маленькая. Но успокоилась и поела, и все с ней поели. Так тепло, так сытно стало! Так они еще ушицы сварили в котелке, и не просто так, а с кореньями, которые в лесочке накопали — вкусно!
Ушицу прямо из котелка хлебали поочередно, а самую наваристую гущу с донца Левке отнесли. Разбудили и накормили, целую лучинку ради этого дела пришлось спалить.
Левка встал через три дня. Ну, не то чтобы прямо сразу встал. Но сел кое-как сам, улыбнулся Марату жалко и пролепетал:
— Маратик, мне бы помыться, завонялся весь.
У Марата вдруг подозрительно заблестели глаза, шмыгнул носом он и отвернулся. А друзья сделали вид, что ничего не заметили. Марат — он же никогда не плачет, он из семьи грузчиков!
Колька вошел в их жалкую темную комнатку и прислонился спиной к косяку в ожидании ругани. И устал, и поближе к двери, выскочить легче, если маменька не в духе.
Но мать только посмотрела на него измученными глазами. Значит, снова с пайком задержка, и маленькую Веру кормить нечем. А уж как и на чем сама мать держится, Колька не представлял. Верно сказал Марат, скорее бы отмучилась, болезная. Не жизнь, каторга.
— Мама, я рыбы немного принес. Сварить надо бы, она свежая, быстро пропадет.
Маленькая Вера услышала о еде и заинтересованно высунулась из-под одеяла. Хорошее одеяло, до сих пор целое и теплое. Одна из немногих вещей, что остались еще с прошлой жизни. В этом одеяле занесли в барак совсем еще крохотную Верку, когда их выселили из флигеля, что в Конюшенном переулке. Целую телегу добра привезли тогда, да распродалось почти все за два голодных года. Что-то продалось, что-то украли. Вот одеяло осталось, оно для Верки, его никак нельзя продавать, хотя соседки не раз приценивались.
Колька не выдержал, улыбнулся живым темным глазкам сестренки и позвал:
— Верунька, вылазь, я тебе хлебушка принес. И брынзы кусочек. Она пахучая, но вкусная!
Девочка шустро схватила угощение и снова нырнула под одеяло, словно мышка в уютную норку.
— Гулять тебе надо, — дрогнувшим голосом сказал Колька. — Солнышко на улице. А солнышко — оно полезное.
— Не в чем ей гулять, выросла из обувки, другой нет, — неприязненно сказала мать. — Рыба, хлеб — откуда?
— Достал, — буркнул Колька.
— Воровать начал, — горько улыбнулась мать. — Не удержался.
— Достал, — упрямо повторил Колька. — Верке кушать надо. Она маленькая, ей расти да расти. И вы бы, маменька, тоже доставали б. Вон тетки с Сапуновской фабрики каждый выходной на Сенной с ситцем стоят. Выносят понемногу на себе и меняют на еду. И ваши с Трикотажки то ж самое делают. Хоть малый, а прибыток.
— Николай!
Женщина распрямилась, и словно сталь в темных глазах сверкнула.
— Я — шанинка! Ни одна курсистка до воровства не опустится! Ничего у меня не осталось, кроме чести, но честь свою не продам! И не смей осуждать мать!
Колька опустил голову, чтоб спрятать ответный блеск в глазах. Теперь, взрослым умом, он ее хорошо понимал. Шанинка. Слушательница знаменитых шанинских женских курсов, где царили свободомыслие и сострадание к нуждам рабочего класса. После переворота потерявшая свое положение, попавшая на самое дно жизни, где ее этот самый рабочий класс обворовал, а теперь притесняет и унижает. Да, может, у нее честь. Только уносить с фабрики наверняка не позволяют работницы. Сами уносят, ей не дают. Работницы с Болотного конца все передружились-породнились, а она — чужая. И никого не разжалобливают ее порядочность и сочувствие страданиям рабочего класса. Жестокое, голодное время.
— И не водись с местной шпаной, сколько раз тебе запрещала! Это они тебя на кривую дороженьку толкают!
Колька распрямился. Погладил сестренку по голове.
— Вы все же сварите рыбу, мама. Она честно добыта, сами ночью ловили. И хлеб честный, мы его на торгу кое на что наменяли. И сменили б вы работу, мама, не место вам в цеху.
— Что?
— На Сапуновке, говорят, старых инженеров вернули. Без них не справились. И на Трикотажке вернут, фабрике без грамотных специалистов никак, рабочий комитет не справляется с технологическими процессами. Сходили бы, попросили за себя. Старые инженеры наверняка вашу фамилию помнят, пристроят в контору, все не в цеху пылью дышать. И паек получше и вовремя.
— Я — шанинка, никому в ноги не кланялась и не буду!
— А Верку как растить?
Мать сердито сверкнула глазами, но промолчала. Колька еще раз погладил сестренку, вздохнул и побрел к выходу. Кто его самого будет кормить и растить, он не упоминал. Зачем? Верка маленькая, а он уже взрослый, сам должен справляться.
Цепкая мамина рука поймала его за плечо.
— Николай, не воруй, умоляю тебя. Кривая дорожка к свету не выведет, только к стенке!
— Я постараюсь, мама, — сдержанно ответил он и ушел.
Друзья нашлись на их излюбленном месте в кустах у Грязнушки. Не просто так сидели, взрослыми делами занимались. Любка очередную корзинку плела, Димка с Маратом заступом подрубали крутой бережок. Не то чтобы пещерка должна получиться, но все ж за ветром, а навесик сделать, то и не под дождем. И печурку земляную Димка обещал сообразить, в которой и коптить можно, и жарить на огне, и сварить чего. И костра со стороны не видно даже в темноте. Обычное обиталище обычных бродяжек, которых по окраинам не пересчитать. По пещеркам и подвалам, по развалинам всяким, по котлам битумным да по чердакам. Но Марат с Левкой осторожные, на чердаке старались только ночевать, понимали, что опасно злить жильцов, выгонят.
И Левка был здесь, веток ему натаскали, на них он и сидел, на солнышке грелся. Под ветками общая ухоронка скрывалась, там их нехитрое хозяйство спрятано вроде чугунка побитого и прочих подобранных на помойке мелочей. Побогаче до переворота жили, много на помойки выбрасывали из того, что еще послужить способно, вот и пользовались. И чугунок там подобрали, и тарелки щербатые, и ложки гнутые да потемневшие, а везучий Димка даже нож сломанный отрыл. И еще примус, только неисправный. Теперь, со взрослым умом, можно бы его починить, только где керосину взять? Дай бог еды добыть на пятерых.
Колька глянул остро — не видна ухоронка со стороны, хорошо припрятали.
— Ну как, сильно ругали? — сочувственно поинтересовалась Любка.
— Терпимо, — кратко отозвался Колька.
— А меня бабка прибить грозилась за то, что бродяжничаю, — поведала Любка спокойно. — Боится за меня, переживает. А я что? Я же с вами, не сама по себе. Да ей, старой, не объяснить.
После чего засунула в рот мелкий сухарик и смачно захрустела.
За последние дни они немножко отъелись, больше не набегала слюна при всякой мысли о еде, но руки все равно так и тянулись что-нибудь засунуть в рот. И Любка сухариком хрустит, и Левка что-то потихоньку жует. И Димка с Маратом жевали бы, да делом заняты. И взрослый ум подсказывает, что привычка жевать привязалась к ним надолго, как бы не на десятилетия. Голодное детство въедается в память накрепко, никакими конфетами не перебить.
Колька посмотрел, как друзья пыхтят с заступом, вздохнул и опустился на корточки у костерка.
— Поговорить надо. Я считаю, мы не туда идем. Как будто маленькие, как будто на два шага вперед не умеем смотреть.
Димка тут же бросил заступ и возмутился:
— Это кто не умеет смотреть? Может, ты? Я вот умею! Я даже знаю, что такое экстраполяция, а вы не знаете и никогда не узнаете!
— Димка! — укоризненно сказала Любка. — Ты снова за свое, снова отделяешься? Договорились же вместе держаться!
— Он не отделяется, — криво улыбнулся Колька. — Просто у него норов, без споров не может. Говори, Димка, смело.
— Я и говорю! Что не так мы делаем? Сеть длинную связали? Связали. Корыто у концовских утащили? Теперь на корыте плаваем, сеть ночами ставим, не надо в воду лезть. Отъелись на рыбе, и Левку отпоили юшкой! А корыто на день притапливаем! В военный склад тропку наладили? Любка четыре раза уже лазила, и не споймали! Мы на нитки и хлеба наменяли, и крупички немножко! И еще один склад присмотрели! Продовольственные склады хорошо охраняются, так мы их и обходим стороной, только вещевые присматриваем! Слазим на другой склад — обувку себе справим, одежку получше. И вот — пещерку роем, обживаемся понемножку! Едим почти что досыта — что не так? Не ндравится, что пропитание добываем?
— Нравится, — спокойно сказал Колька. — А потом? Рыба скоро на глубину отойдет из Грязнушки.
— Придумаем! — уверенно заявил Димка. — Мы сейчас взрослые, умные — и знаем много!
— Придумаем. А потом?
— Да что ты заладил одно да потому⁈
— А я, кажется, поняла, — вмешалась Любка. — Димка, ты не злись. Ты говорил, мы же тебя слушали? Теперь ты послушай: зимой что будет? И через два года? Так и будем по складам воровать?
— Да кто ж знает, что через два года будет? — пробурчал Димка. — Эва ты хватанула!
— Вот. А говорил, на два шага вперед умеешь смотреть.
— Я думал, на два шага — это на два дня вперед, а вон как хватанули!
— Я знаю, что потом будет, — вдруг сказал обычно немногословный Марат. — Пропажи на складах заметят. Часовых накажут, а у складов посадят засаду. Да не военных посадят, а Чека. Они нас и порешают по темноте. А живыми поймают — В Богодуховскую колонию загонят, хищения у армии отдельным разрядом идут, как особо опасные.
На Марата уставились с огромным удивлением. Молчун, но уж выдал, так хоть падай!
— Маратик, ты никак в полную память пришел? — восхитился Димка. — И как, и что⁈ Что знаешь, скажи!
Марат только плечами повел.
— Что, ты и взрослым молчать будешь да отнекиваться? — рассердился Димка. — Без коммуникации нет взаимопонимания! И не делай мне тупое лицо, все ты понимаешь! Брякнул про Чека, напугал, и в сторону?
— Ну, знаю, как клапана менять, — буркнул Марат.
— Чаво⁈
— Тово!
— Вижу, осознали, что помалкивать надо о наших особенных знаниях, — улыбнулся одними глазами Колька. — Спасибо, Марат, так и дальше держи. Ну, думайте пока, а я пойду, вокруг складов погуляю. Посмотрю, что там и как.
— Вместе пойдем! — тут же подскочила Любка. — Я приметливая!
— Нет, Люба, договорились же. Разведывает один, лезет другой, чтоб глаза часовому не мозолить.
Колька легко поднялся, раздвинул ветки, огляделся и ускользнул. Друзья проводили его озадаченными взглядами, а Димка еще и завистливым.
— Интересно, кто он взрослый? — задумчиво сказала Любка. — Кто-нибудь догадался? Я вот запуталась. Он доктор, но и командир, вон как распоряжается. И инженер, и рыбак, и следить умеет… Какая профессия всего этого требует, не пойму.
— Ты себя хоть поняла? — буркнул Димка. — Плетешь корзинки, молчишь, только улыбаешься. Хотя бы нам скажи, чего сейчас знаешь да умеешь, все полегче будет соображать, как еды добыть!
— Да много чего, Митя, очень много, — так же задумчиво пробормотала Любка. — Но оно кусками и непонятно. Одно с новыми знаниями уяснила твердо: чем меньше о себе болтаешь, тем лучше. Это нас всех касается: меж собой знаем, другим ни к чему. Дети мы, и чавокать не забывать, а про интегралы помалкивать.
— Пользы с тех интегралов! — досадливо сказал Димка. — Формулы, формулы в голове! А как к хлебным местам подобраться, не соображу! Один Колька у нас понимает! Удачлив, благородный!
— Он сказал о будущем подумать, — напомнил Марат.
— Вот думаем, и что⁈ На работу детей не возьмут, это без формул понятно! А жрать хочется! И остается только воровать, как и сейчас воруем, потому что кормить нас некому! Концовских семьи плохонько, но кормят, «котловые» к блатным крепко прибились, дальше по тюрьмам пойдут — а мы? Кому мы нужны? Тут взрослые не знают, как выкрутиться.
— В деревню, на землю, — неуверенно сказала Любка.
— Ага, а кто нам ту землю даст, детям? А обрабатывать? И не знаем как, и сил не хватит. Вон сидишь ты с бабкой на земле, и как оно, сытно? Босиком, и платье драное! А худая — ребра под кофтой видны!
— То прежде, когда дурой была! А теперь огород посажу, глядишь, что и вырастет!
— А знания агрономические есть? — поддел Димка. — А семена? А местные огород не обнесут?
Любка надулась и замолчала.
— Я знаю, как с железом работать, — вздохнул Марат. — Теперь. Но там силы нужны. И инструмент. Если только года через три.
— И только тебе, — въедливо заметил Димка. — А я медь от бронзы не отличу, а чугун от стали. Слова только знаю. И руки у меня… не очень ловкие.
— А Колька наказал подумать! — упрямо напомнила Любка. — Значит, что-то он увидел!
— Вот придет и расскажет!
— А самим? Или мы глупые?
— Я не глупый! — нахохлился Димка. — Но выхода не вижу!
— А ты порассуждай вслух, а мы поддержим, — тихонько посоветовала Любка.
— Ну если только порассуждать… Родителей у нас нет, чтоб кормили, это очевидно. И сил нет, чтоб как взрослым работать, это тоже очевидно.
— И знания наши взрослые нам не в помощь, — пробормотала Любка. — Или в помощь? Димка, ты же в математике теперь силен? Если прийти к профессорам университетским…
— Ага! — едко сказал Димка. — Так они и послушают. В профессорской среде тоже конкуренция. Они друг дружку поедом едят, что им ребенок? Будь я хоть гением, и слушать не станут, а я не гений! Они свои теплые места защищать будут изо всех сил!
— А то ты знаешь, как оно там!
— Я — знаю!
— А кто еще нас может кормить, кроме родителей? — вдруг спросил Марат.
Друзья замолчали. Переглянулись.
— Приют? — неуверенно сказал Димка. — Вы серьезно? Там же голодуха! И болезни! И вши! Вон Серафимовский приют на прошлом годе почти весь вымер — тиф!
— А ничего, кроме приюта, в голову больше не приходит, — растерянно пробормотал Димка. — Так-то оно да, там хоть плохо, а кормят, зиму пересидеть можно, и учат чему-то… но что-то страшновато. Там же старшие. Здесь от них убежать можно, а там как? Бить будут, на себя заставят по улицам побираться. А здесь мы на воле. А воля — она… сладкая! Левушка, а ты что молчишь? Или еще память взрослую не обрел?
— Обрел, — признался Левка. — А молчу, потому что смотрю. И вижу.
— И что ты видишь, Левушка? — очень серьезно спросил Марат. — Скажи нам, вдруг поймем?
— Небо горит, как пламя, а над всею страной плещется алое знамя… — прошептал Левка, светло улыбнулся и замолчал.
— Левушка…
— В нашем роду все были такие, — тихо сказал Левка. — Певцы да музыканты. Далеко вперед видели. А что — не всегда понятно. Если б наших немцы не поубивали, я бы вырос и тоже стал таборным… Пламя вижу впереди. Костры страны горят жарко, многих сожгут, и нам то же грозит… Марат, и ты в огне. Ты командиром будешь. Только доживи. Опасно для тебя впереди, везде опасно, и огонь караулит. Опасайся огня, и своих опасайся. Не бойся, но опасайся, больше ничего не скажу.
— Так война вроде только что закончилась, — озабоченно сказал Димка. — Что-то ты путаешь, Левушка.
— Нет, — серьезно сказал Марат. — Левка — он такой, он и раньше видел, что с нами будет. Я запомню про огонь, Левка, хорошо запомню.
Колька появился ловко и бесшумно. Вроде только что его не было — и вот уже присаживается у костерка как ни в чем не бывало.
— Ну как, посмотрел, Колька? — оживилась Любка.
Всё интересно Любке — ей на склад лезть, надо знать в подробностях, как там и что, любая мелочь может пригодиться.
— Посмотрел, — кивнул Колька. — Не мы одни со склада воруем. Прямо днем тащат, подводами. Даже и не скрываются особо. Подводы грузят, а ни записей об отгрузке, ни проверки грузов нет. И солдатики в сторону смотрят. Там настоящая банда промышляет, не ровня нам. Все в сговоре.
— Воруют, и что? — сплюнул Димка. — Мы вот тоже воруем.
— Не, брат, там совсем другое дело, — задумчиво прищурился Колька. — Мы воруем с голодухи, иначе помрем, а там воруют, чтоб обогащаться. А это совсем, совсем другое дело. Вот из-за таких банд мы и живем плохо. Разруха, так это называется. Но мы эту разруху к своей пользе повернем.
— И как, Колька, можно повернуть в свою пользу то, что на складах воруют? — не понял Димка.
— Я вот что придумал, — сказал Колька, огляделся и понизил голос. — Никому мы не нужны, так надо самим к хлебному месту прибиваться. А где у нас хлебные места?
— Фабрики, куда нас не возьму, да приюты, куда сами не пойдем, хоть на аркане тащи! — фыркнул Димка. — Только что без тебя обговорили.
— Не, брат, ошибаешься, — усмехнулся Колька. — Есть еще одно хлебное место. Самое хлебное. Власть. А власть сейчас большевики взяли. Вот к ним и надо прибиваться.
— Да зачем мы им сдались, большевикам? — возмутился Димка. — Как скажешь! Они вон какие важные, все с наганами ходят да в кожанках! А мы кто? Босота мелкая!
— Они, конечно, важные, — снова усмехнулся Колька. — Да только не очень умелые. Власть взяли, порядок навести не могут. У них склады обносят, а они и не видят. А мы видим. Чуешь, к чему клоню?
— Чую, и еще как! — сердито сказал Димка. — Доносчиками в полиции прислуживать? Воры узнают — прирежут!
— Мы их сами прирежем, — сказал Колька, и жестокий огонек сверкнул в его глазах. — Огромный костер большевики разожгли, не потушить! Времена изменились. Большевики говорят, у них власть народная! Вот пусть народ защищают! Нас защищают! А уркаганы народу не нужны! И не доносчиками мы будем, а разведчиками!
— Ну, если разведчиками, тогда другое дело, — недоверчиво протянул Димка. — А получится? Склады ж не просто так обносят, а по сговору! Там наверняка и милицейские в доле. У милицейских пайка маленькая, могли соблазниться приварком!
— А мы не в милицию пойдем, — твердо сказал Колька.
— А к кому еще можно пойти? За воровство милиция отвечает!
— Мы пойдем в ЧеКа.
Страшное слово громом прокатилось над Грязнушкой, и дети испуганно притихли. ЧК! Жуткая организация. Карающая рука революции, не хухры-мухры! ЧеКа пристрелит, глазом не моргнув! Сколько мешочников ЧК к стенке поставило в прошлые годы, страшно вспомнить! Да и родню у Кольки кто приговорил? Даже на Болотном конце о ЧеКа упоминают шепотом и с оглядкой, на Болотном у всех руки воровством запачканы.
— Ну, значит, ЧК, — рассудительно сказал Марат. — Тебе, Колька, виднее, больше нас понимаешь. Страшно, но все лучше, чем по зиме в приют. А они паек дадут?
— Обязательно дадут, — улыбнулся одними губами Колька. — Только надо это дело правильно обставить.
Правильно обставляли дело целых три дня. И за складами следили тайком, и здание, где ЧК помещается, нашли. Что хорошо — оно в центре, а в центре босяков постовые гоняют, так что ходить можно, не опасаясь, что местная компания прицепится. А они теперь не босяки, удачно на склады слазили, приобулись немножко. И Любке платьице справили. Простенькое, но целое и чистое, совсем Любка стала похожей на городскую домашнюю девочку.
Она и выследила командира ЧК. Не самого главного — главный на машине разъезжает, не догнать — но тоже очень сурового и строгого дядьку. Выследила, до дома проводила и адрес запомнила. Даже имя его подслушать сумела. Со взрослым умом вдруг хитрость проснулась в Любке, изворотливость и поразительные актерские таланты. Чекист слежку и не заметил. Ну, ходит по улице скромно одетая девочка, на глаза не суется, тихая да неприметная, много их таких.
Скромно живет чекист, в бывшем доходном доме комнату занимает, да не барскую, а которую студентам раньше сдавали. Колька, как услышал про то, усмехнулся и сказал, что именно такой чекист им и нужен.
К нему и постучались в дверь поздно вечером трое решительных детей. Трое, потому что Левка и Марат снаружи остались. Как сказал Колька — обеспечивать отход.
Чекист дверь предусмотрительно держал закрытой. Колька, правда, лишь снисходительно усмехнулся. Слабовата дверь на вид, взрослый с одного удара выбьет — и конец тогда чекисту. И в окно его можно достать, не бережется карающая рука революции. Хоть стреляй по профилю у лампы, хоть гранату кидай в окно. Но гранату кидать не стали, просто постучались.
— И хто ето там? — раздался за дверью настороженный голос.
— Свои, товарищ Артем, — четко сказал Колька.
— Свои ночью спят.
— Свои как раз спать не должны, — с усмешкой на то ответил Колька. — А то проспите завоевания революции.
За дверью озадаченно хмыкнули, и дверь отворилась. Колька спокойно посмотрел на ствол нагана, бесстрашно шагнул внутрь и протянул ладошку:
— Здравствуй, товарищ Артем.
А пока мужчина удивленно смотрел на непонятного мальчишку, Любка вроде небыстро, но на самом деле очень даже быстро проскользнула к окну, шторку задернула и фитиль на керосиновой лампе прикрутила до малого, лишь бы чуточку мрак разгонял.
— И кто ж вы такие, ежели свои? — с усмешкой осведомился чекист, искоса наблюдая за нахальными действиями странной девочки.
— Мы-то? — переспросил Колька. — Димка, объясни.
Димка выступил вперед. Так они заранее договорились — переговоры должен вести Димка. Да, Колька самый умный из них, самый грамотный и решительный. Зато Димка — хитрый, как черт, и торговаться умеет и любит. Значит, ему и говорить. Потому что, как ни крути, а им требовалось выговорить себе достойную цену.
Переговоры выдались очень трудными. Нелегко доказать серьезность своих слов маленьким детям. Дети — они же глупые и несмышленые. А тут сидят трое непонятно кто и очень уверенно, со знанием дела обсказывают, как именно и кем разворовываются склады Особой Московской кавалерийской дивизии — дивизии, которая должна защищать завоевания революции, давить контру в самом сердце России! А мальчишки не просто рассказывают об организованных хищениях, но и предлагают, как лучше и надежнее их пресечь. Странно это, очень странно и подозрительно. Так и напрашивается мысль, что их кто-то подослал, а перед тем научил, как и что говорить. Но хитер Димка и красноречив, и особый талант убеждения у него вдруг вместе со взрослым умом прорезался. С трудом, но убедил недоверчивого дядьку.
— Значит, засаду устроить? — задумчиво подвел итог чекист. — А лучше того — в банду агента заслать? Так, может, мне и пойти?
Любка тонко улыбнулась на слова чекиста, а Колька опустил внезапно сверкнувшие сталью глаза.
— Вам, товарищ Артем, никак нельзя того делать, — авторитетно сказал Димка. — Попадетесь враз.
— С чего ж сразу попадусь? Теи бандиты мне на один кулак! Я — власть рабочая, а они кто⁈
— Попадетесь, — уверенно повторил Димка. — Бандиты, может, и не власть, а только не дураки. Они все московские, а у вас южный выговор. С донецких копей вы, товарищ Артем, сразу слышно. И рабочий, а не уркаган. У уркаганов слова другие. Словите заточку в бок и ничем не поможете делу революции.
— Ишь каких слов понабрались от уличных агитаторов! — проворчал чекист. — Говорите, а сами не понимаете, чего. Не словлю, я тоже из крутого теста слеплен — так отвечу, что рассыплются!
— Товарищ Артем! — укоризненно сказал Димка. — Рассыплются, а дело завалите. Не ваша это работа — в засадах сидеть да в банды проникать! Вы командир! В засаде простым бойцам место, а за бандитами Любка получше вас проследит. Она маленькая и девочка, на нее и не посмотрит никто.
— Откуда вы такие свалились на мою голову умные? — проворчал чекист.
— Жизнь быстро заставила поумнеть, — хмуро сказал Колька.
— Ну, жизнь — она да, учительница строгая. Но она и меня заставила. Так что давайте говорите, чего это вы ко мне пришли. Неужели за просто так решили помочь? Гладко говорите, а не верю я вам. Уж извиняйте, братцы, но не дурак тоже.
— Не за просто так! — решительно сказал Димка. — Вы говорите, власть у вас народная. Так мы подумали и решили — мы с вами пойдем! Вместе и до конца!
— Вам, героям, дома надо сидеть, под маминой юбкой! — наставительно сказал чекист. — Малы еще!
— А нет тех юбок, — буркнул Димка. — Любка без родителей осталась, я тоже, а у Кольки мать надрывается, младшую дочку прокормить не может, не до сына ей. Взрослые мы, товарищ Артем, так уж получилось. Сами за себя решаем.
— М-да! — крякнул чекист. — Понятно. А живете тогда чем? Воровством?
— Потому и пришли, что не желаем жить воровством, — тихо, но непреклонно сказал Колька.
И сверкнуло в его голосе что-то такое, что чекист невольно поежился.
— Кстати, о воровстве, — невинно сказал Димка. — Что ж вы, власть народная, о детях позабыли? Потому и воруем, что жрать нечего.
— Что б вы понимали! — возмутился чекист. — Мы новую жизнь с нуля строить начинаем, нет сил на все сразу! Погодите, вот разберемся с контрой, и до вас руки дойдут!
— Ну, построите свою народную власть, а для кого? — нагло спросил Димка. — Для молодежи, которой воровство, пьянки да драки слаще честной работы?
— Да что б вы понимали!..
— А вы не кричите, товарищ Артем, вы делом слова доказывайте, как товарищ Ленин советовал. Вот мы перед вами. Вместе с вами желаем строить новую жизнь. Только нам жрать-то нечего. Отвлекитесь на часок от своей контры, успеете еще их расстрелять. Организуйте из нас детскую коммуну, на довольствие чекистское поставьте, честного взрослого назначьте за нами приглядывать. Нас пятеро всего. Так уж трудно это, что ли? А мы вырастем верными бойцами революции.
— Хе! — чуть не подавился чекист. — Х-хе! На ходу подметке рвете! Ну вы и жучары!
— Мы не жучары, — тихо возразила Любка. — Мы кушать хотим, и жить хотим. И желаем строить вместе с вами светлое будущее. Сквозь огонь ради него пойдем.
Посмотрел чекист на тощую девочку и словно устыдился немного.
— Я подумаю. Может, что и придумаю.
— Да мы уже все придумали, товарищ Артем. Вы от ЧеКа нам только квартиру дайте да пайки, а воспитательницей у нас запросто колькина мама будет. Она и сварит, и образованная, настоящая шанинка, учить нас будет грамоте.
— Шанинка? — тяжело глянул чекист. — Ну-ну. Слышал про таких. Не всю сволочь дворянскую, значит, постреляли. Но постреляем, обещаю.
— У Шанина на Высших курсах в основном девушки неблагородного сословия учились, — сухо сообщил Колька. — И хорошо, что не всех расстреляли. Любой власти образованные требуются. Кто-то детей должен учить. Кто-то лечить. Кто-то — на машинке приказы печатать. Небось к себе в ЧеКа секретаршами грамотных девушек набрали, не фабричных теток каких? Вот у тебя, товарищ Артем, кто делопроизводством занимается? Кто документы составляет да печатает, ведомственной перепиской управляет?
Осекся чекист, и стало понятно, что никто у них этого пока что не делает. А надо бы, потому что в документах страшный бардак.
— Сам занимаюсь, — буркнул чекист недовольно. — Но это не ваше дело.
— Наше, — убежденно сказал Димка. — Нам в этой стране дальше жить. Значит, все дела — наши.
— А вот это — правильный настрой! — похвалил чекист. — Так и дальше держать…
— … и сейчас наше дело — бандитов брать, чтоб они государство рабочих и крестьян своими грабежами не разрушали. Собирайтесь, товарищ Артем, пора засаду организовывать. Похищенное по утрам вывозят, так в засаду ночью надо идти. Этой ночью. Имущество утром повезут, мы подслушали. Извините, что сразу не сказали.
И снова чуть не подавился чекист. Но не подавился, а только поглядел на детей настороженно и оценивающе.
— А что ж сразу не сказали?
— А чтоб не предупредил никто бандитов о засаде, — спокойно пояснил Димка. — Бандиты с кем-то в ЧК в сговоре, иначе никак не получилось бы у них на глазах у всех склады обносить.
Скрипнул зубами товарищ Артем и промолчал. Видимо, и сам о том же подумал. Потом встал, накинул на плечи кожаную куртку и кожаной же кепкой голову свою круглую припечатал. Покосился сердито на занавеску, на еле тлеющую лампу.
— Знать о вас никто не должен, я правильно понимаю?
— Точно так, товарищ Артем. Мы — ваши разведчики. Именно и только ваши. А с виду будем обычной детской коммуной, вы уж постарайтесь.
Усмехнулся чекист, снова хотел сказать что-то едкое и наставительное, но Колька его опередил.
— Не отказывайтесь от нас, товарищ Артем. Свои люди вам завсегда понадобятся. Мы же скоро вырастем. А врагов лично у вас и сейчас полно, и потом не убавится. Особенно — среди своих. И в вашем ЧК тоже.
Товарищ Артем остро глянул на Кольку, фыркнул недоверчиво:
— Двенадцать лет, говоришь? Ну-ну.
Проверил, заряжен ли наган, и открыл перед детьми дверь.
В засаду отправились не сразу. Буркнул товарищ Артем, что по ночному времени бойцов в оцепление вряд ли собрать, но пару надежных товарищей привлечь получится, да зашагал в другую сторону от складов. Тут и Марат с Левкой подошли.
— Следили за домом, — тихо сообщил Марат. — Прямо под окном сидели. Босота какая-то. Ушли они, ничего не слышали.
Чекист и так по темноте не очень ловко передвигался, а от слов Марата сначала чуть за наган не схватился, а потом споткнулся и выругался. Грязно выругался, как одесский грузчик.
— Товарищ Артем! — сердито прошипел Димка. — При девочке — не стыдно?
— Ты меня поучи еще, сопля зеленая! — буркнул мужчина. — Девочка твоя небось и не такое слышала!
— То слышала от босяков да от пьяни концовской, а то от командира доблестной ЧК! В светлое будущее под маты начальства зашагаем?
— Ну извиняй. Не подумал. А взрослых все же не учи, леща отхватишь.
— Наблюдатели сами ушли али как? — тихо спросил Колька.
— Сами, — коротко отозвался Марат. — По соплям получили и ушли. Их двое всего было.
— Выдумщики! — отрезал чекист. — Чего у меня брать в комнате, одеяло солдатское разве что!
— Неосторожно оброненные слова, вот что. И информаторов смотрят.
Чекист гневно засопел, но промолчал. Не понравилось командиру, что на каждое его слово мальчишки отвечают тремя, да так, что и возразить нечего. Не понравилось, но сдержался, и ребята это оценили. Повезло, на правильного командира вышли. Далеко пойдет, ежели не пристрелят.
«Пара надежных товарищей» проживала в армейском общежитии младшего комсостава. Достучаться до них оказалось не очень просто, и еще труднее вытащить в ночь на внеочередное задание.
— Товарищ Артем, ну куда снова⁈ — возмутился кто-то юношеским баском. — Мы ж только-только с дежурства! А отдыхать когда⁈
— Знаю я ваши отдыхи! С самогонкой да с девками! Проживете денек без пьянок.
— И не денек, ночь уже, добрые люди спят, — донеслось тихое ворчание, но явно сдалась «пара надежных товарищей», застучала сапогами вслед за командиром.
Дальше действовали, как уговаривались. Колька пошумел немножко, а когда от складов выскочила и разразилась лаем собачонка, запулил в нее камнем, а потом и еще одним, и еще. Метко кидал Колька, не понравилось собачонке, с визгом убралась куда-то в переулки. Сбоку склада приоткрылась дверь, часовой покрутил головой, послушал, на всякий случай сходил проверить ворота да и убрался обратно чаи гонять. Тогда вперед двинулся Марат. Под воротами была на колышках закреплена доска, чтоб в щель всякие собаки на склад не пролазили да не грызли армейское имущество, вот ее Марат и сдвинул чуток в сторону. Тяжелая оказалась доска, толстая, но справился потомственный грузчик. А в щель проскользнула тощая Любка. Где собака проберется, там и Любка пройдет, еще и место свободное останется, на хлебных огрызках совсем не набрала тела девчонка. Но дело свое она исполняла уверенно, и скоро тихонько брякнула внутренняя задвижка, приоткрылась малая калиточка на воротах, и Любка торопливо замахала рукой. Проскользнули в ту калиточку чекисты и закрылись изнутри, как будто и не было никого. И там, внутри, наверняка зажигалками себе немножко подсветили да устроились в засаду среди бочек и всяких ящиков. Ну а ребята снаружи остались, присели в тени под забором. Их дело — сигнал подать да потом проследить, куда рванут грабители, если вдруг вырвется кто.
И потянулось ожидание. Хорошо, что недолго, не успели измаяться ребята. Нагло действовали грабители, не скрывались, но и особо на глаза все же не лезли, потому и подкатили три подводы рано утром, когда еще не открылись штабы да конторы, не потянулись на склад военные с предписаниями.
Захват бандитов произошел как-то буднично и быстро. Рявкнул товарищ Артем, что работает ЧеКа, грохнула пара выстрелов, улетел под подводу, словивши крепкого удара в скулу, продажный часовой, и на том все закончилось. Побежал один из чекистов за помощью, товарищ Артем с напарником принялись деловито вязать тела, вот только заметили мальчишки, как в переулке остановилась, а потом круто развернулась еще одна подвода. И лицо возницы разглядели, бледное и испуганное. Явно тоже из банды и вот-вот уйдет. А товарищ Артем со своим наганом в складе, делом занят.
Переглянулись ребята, и Димка решительно кивнул головой. Он самый быстрый, ему и бежать за подводой. Успели сговориться о месте встречи, и только пятки димкины сверкнули.
Время шло, и Колька хмурился все больше. Не вернулся Димка. Уже и бандитов увезли, и склад опечатали, новые часовые у ворот встали. Уже и товарищ Артем в своей ЧК отписался по операции и обратно наружу вышел. Уже и вернулись к нему на квартиру, где договорились с Димкой встретиться. А его все нет.
— Может, заигрался ваш Димка? — предположил товарищ Артем. — Может, проголодался да домой побежал?
— Мы не дети! — отрезал Колька. — И дома у него нет, и кормить его некому. Случилось что-то.
Тут и брякнул в стекло маленький камушек. Выскочили ребята наружу, а под окном Димка сидит. Бледный, губы разбиты в лепешку, и за бок держится.
— Плохо мне, Коленька, — прошептал Димка еле слышно. — Не выдюжу без твоих корешков. Зацепило меня революционное пламя, весь горю…
Сказал и завалился. Отвел Колька осторожно его руку, а на рубашке кровь. Словил Димка заточку, не уберегся.
Всех Колька отстранил и на самого товарища Артема так глянул, что тот присмирел и со своими кривыми руками к ране димкиной не полез. Положили Димку на топчан в комнате чекиста, Любка воду держала, Лева бинт подавал, обработали рану Димке, закрыли кровотечение. Лицо влажным полотенцем ему протерли, он и очнулся. Рассказал шепотом, что случилось. Проследил он за подводой, не подвел. И адрес запомнил, где подводу спрятали, и халупу отметил, куда возница убежал прятаться, а может, и докладывать кому. Там Димку и перехватили «портовые», потому что в порт подвода и уехала. Ну а «портовые» — звереныши малолетние. Димка дубинку из-за пазухи достал, думал отмахаться, малой кровью обойтись, но странно себя повели босяки. Насели, как будто приказал им кто ту халупу от чужих глаз беречь. Троих положил Димка своей дубинкой, да подрезали его. Лишь тогда испугались да убежали босяки, а Димку бросили помирать. На одной воле он обратно дошел.
— Это ты, брат, верно сказал, что для воров да шпаны светлое будущее строим, — озабоченно пробормотал товарищ Артем. — Срочно надо за беспризорников браться! А то, ишь, они на воров работают! Так на коллегии и доложу!
— Потом и доложите, а сейчас поважнее дела есть, — хмуро сказал Колька. — У Димки рана чистая, а все одно воспалиться может. В больницу его надо определить, да не в любую, а в хорошую, где и питание, и уход правильный. В чекистскую больницу.
— С чего ты решил, что у нас таковые имеются? — вскинулся чекист. — Мы власть народная, на тех же пайках, что и весь народ, живем, в тех же больничках дырки свои штопаем!
— Потому и решил, что всякая власть себе побольше норовит хапнуть, — неприятно улыбнулся Колька. — Есть у вас своя больничка. Могу и адрес сказать. Четвертая кремлевская называется. Вот туда Димку и надо. Ты уж постарайся, товарищ Артем, Димка кровь за советскую власть пролил, в особо важной операции ЧК участвовал.
— Все-то вы, босяки, знаете! — проворчал чекист. — В тую больницу и меня не сразу пустят…
Однако извозчика нанял, позвонил куда-то из своей ЧК, и увезли Димку. Как он неохотно пояснил, мнение старых большевиков кое-что да значит. И почудилось ребятам, что «старые большевики» — это не просто знакомые товарища Артема по партийной работе. «Старые большевики» — как название организации прозвучало. Посмотрел Колька остро на Любку, а та в ответ еле заметно кивнула, как будто подтвердила что-то, только им двоим известное.
А товарищ Артем, как вышел из своей ЧК, так и заявил решительно:
— Ну, пойдем, герои, теперь ваше будущее устраивать, чтоб оно светлым получилось! Где вы, говорите, проживаете? Понятно, что на улице, но где именно? Вот туда и ведите.
Переглянулись ребята. Посоветовали товарищу Артему заменить суровую кожаную куртку на простой пиджачок, да и пошли.
В барак к Кольке товарищ Артем осторожно зашел. Большой он, товарищ Артем, высокий да широкий, а барак того и гляди развалится, ежели чего не того плечом задеть.
Долго моргал товарищ Артем, привыкал к сумраку комнаты. Но привык, огляделся, оценил нищую обстановку и недовольно кашлянул. А потом встретился взглядом с колькиной мамой, и словно по голове его шарахнули. Постоял, как будто покачался даже и под ее гордым взглядом слегка в размере убавился.
— Вот, значит, так вы и пробавляетесь? — смущенно пробормотал чекист. — Это, конечно, не дело.
— Спасибо народной власти, — непримиримо сказала женщина.
Вспыхнул гневом чекист, хотел сказать что-то резкое и революционное, но тут Верка головенку из-под одеяла высунула, уставилась с любопытством на незнакомого дядьку.
— Ух ты, какая черноглазенькая! — умилился чекист и растаял.
Присел осторожно на шаткий топчан, руки протянул, и Верунька, вот чудо какое, охотно к нему на руки пошла. Никогда такого раньше не бывало. Правда, раньше если кто заглядывал, так всякие пьяные рожи, которые орали и вечно чего-то требовали.
Пошарил торопливо по карманам чекист и выудил замусоленный кусок сахара.
— Мозги прочищает, когда за документами глаза начинают слипаться! — смущенно пояснил чекист и сунул сладость девочке. — Собственно, об чем речь-то… об документах и речь. Ребята сказали, вы в грамоте разумеете?
— Физика, химия, математика, — настороженно сказала женщина. — Весь естественнонаучный цикл и ряд практических факультативов. Высшие курсы профессора Шанина соответствуют… соответствовали университету. Зачем вам это? Или ищете повод, чтоб расстрелять, как профессора Шанина? Тогда сразу и дочку стреляйте, не выживет без меня.
— Ну что вы сразу в драку? — досадливо сказал чекист. — Советской власти крайне нужны грамотные люди! Крайне! Партия приняла решение принять помощь от специалистов царского времени. В одной же стране живем!
— Тогда вы не по адресу. Я не инженер. А переводчица с французского или немецкого вам вряд ли требуется.
— Переводчица? — оживился товарищ Артем. — Еще как требуется! Но лично мне прямо позарез нужен грамотный секретарь! Тону в бумагах, пальцы от письма судорогой сводит! Спасайте, товарищ…
— Инесса, — сказала женщина. — Инесса Доливо. Секретаршей в ЧК? Неожиданно. И как вы себе это представляете, с моей биографией?
Чекист крякнул. Пошарил в карманах курево и не нашел. Снова крякнул в затруднении.
— Мама, — подал от дверей голос Колька. — Вы — работница с Трикотажки, сейчас имени Коммунистического Интернационала. Так и пишите. Сейчас вы — рабочего происхождения.
— С фабрики? — оживился чекист. — Так это ж совсем другое дело! Прямо завтра и выходите на службу!
— Мне не в чем, — сказала женщина с трудом и отвернулась.
Товарищ Артем осторожно кашлянул.
— Решаемый вопрос, товарищ Инесса, очень даже решаемый. Я, собственно, для того и пришел. Партия приняла решение о борьбе с беспризорностью. Тут мне ваш сын подсказал, что вы готовы взять на воспитание несколько бродяжек, так под это дело ЧК вас и квартирой обеспечит, и карточками на первое время, и с одеждой и обувью посодействует, правда, только военного образца, извиняйте…
— Николай? — вопросительно развернулась женщина.
— Мои друзья, — спокойно сказал Колька. — Мы забот не добавим, вы же нас знаете, мама. Мы взрослые. И за Верунькой приглядим.
— Я даже не знаю, что сказать, — неуверенно пробормотала женщина. — Это так неожиданно… ЧК — и вдруг заботится о детях, специалистов решили допустить до службы…
— Просто скажите «да»! — улыбнулся товарищ Артем. — А остальное — моя забота! Ну не дело это — такая женщина, и в такой дыре!
И, к удивлению Кольки, его суровая, неприступная мама вдруг смутилась. И товарищ Артем почему-то смутился тоже.
А дальше товарищ Артем доказал, что не зря является командиром. События закрутились бешеным хороводом, направляемые властной рукой, и опомнились ребята через два дня уже в большой светлой квартире, умытые, причесанные, накормленные и прилично одетые.
— Ордер от ЧК на жилье! — положил товарищ Артем бумагу на дубовый стол с гнутыми ножками. — Если кто сунется с претензиями — смело палите такому из нагана в мерзкую буржуйскую рожу! Ето раз. И вот удостоверение сотрудницы ВЧК-ГПУ с правом ношения оружия — ето два…
На стол легла красная книжица, следом брякнула кобура с наганом и две пачки патронов. Инесса Доливо неуверенно взяла удостоверение, развернула… удивилась, что-то собралась сказать…
— Мама, вы же не забудете поблагодарить товарища Артема за большевистскую сознательность и доброе участие в нашей судьбе? — сказал Колька.
— Да, конечно, всегда будем рады видеть в нашем доме… — растерянно пробормотала женщина и требовательно уставилась на сына.
— О, вы от меня не отвяжетесь! — хохотнул товарищ Артем. — Я же за вашей коммуной буду приглядывать по линии ЧК! Так что вот вам паек на месяц — ето три! Кушайте на здоровье, поправляйтесь, стране Советов крайне требуется ваш острый ум!
— Кстати, ум, — сказала женщина, и голос ее резко понизился до прохладного. — Я немножко разобрала корреспонденцию — это натуральный хаос. Вы явно никогда не слышали о правилах работы с документами. А уж ваша грамотность вызывает оторопь! Про почерк даже не говорю, это стыд и позор!
— Так я же…
— Вы же! Сядете за парту вместе с детьми, и это не обсуждается! В понедельник, среду и пятницу с восьми до десяти!
Инесса Доливо сверкнула глазами и мстительно добавила:
— Если уж взялись управлять империей, надо соответствовать! Поэтому — будьте добры предоставить и пианино! Смягчу гнев, только если раздобудете фирму «Ротблюм»!
Голос женщины звучал очень строго, но веселый блеск в глазах почему-то голосу не очень соответствовал. Товарищ Артем этот блеск моментально уловил, просиял, быстренько завершил дела и убрался искать пианино нужной фирмы. А женщина нахмурилась и развернулась к детям:
— Николай, как это понимать? Я — Инесса Доливо! В нашей семье были ученые и военные, поэты и дипломаты! Кого точно не было, так это лжецов! Почему в удостоверении значится другая фамилия⁈
— Потому и значится, — хмуро сказал Колька. — Мама, вы как будто только что со студенческого бала. В стране новая власть, идет большая драка за места — вы со своей благородной фамилией подставите под удар и себя, и товарища Артема. Между прочим, дипломаты суть первейшие лжецы, вам ли не знать.
Женщина сверкнула глазами. Снова взяла в руки удостоверение.
— Инесса Волина. Какое плебейство…
— Зато похоже на партийную кличку.
— Я не партийная, Николай, — вздохнула женщина. — Мне любой большевик задаст вопрос, где я работала по партийной линии — что я скажу?
— Скажете, что из оперативной службы Коминтерна, — спокойно сообщил Колька. — Если и после этого пристанут с вопросами, товарищ Артем пообещал любопытному свинцовую пломбу в лоб. И он не шутил. Оперативная служба Коминтерна — секретное подразделение партии, о ней не принято расспрашивать.
— Так это товарища Артема придумка⁈ — мгновенно взъярилась женщина.
— Это Любки придумка, — вздохнул Колька. — Из нас она одна умеет документы подчищать. Она и автобиографию поправила. Вернее, начисто переписала вашим почерком, потому что лишнего вы там изложили, не нужны народной власти такие подробности. А товарищ Артем с нами согласился. В итоге. Он хоть и малограмотный, но умный.
Инесса Доливо, вдруг оказавшаяся Волиной, да еще и сотрудницей секретной службы Коминтерна, в задумчивости прошлась по зале. Остановилась перед ростовым зеркалом. Оттуда на нее пронзительно глянула худая стройная женщина в военной форме, с кожанкой на плечах.
— Как-то все это неожиданно и странно, — призналась женщина. — Еще наган этот. Я и стрелять не умею. И что делать, не представляю.
— Жить, мама, просто жить, — улыбнулся Колька. — Будете ходить на службу, Веруньку растить, учить нас по вечерам, а стрелять вас товарищ Артем научит. Он уже пообещал. Товарищ Артем — он для вас вообще все готов сделать.
— Николай… — опасно протянула женщина. — Ты на что это намекаешь⁈
— Я⁈ — поразился Колька.
Инесса Доливо вгляделась в его абсолютно честные глаза, вспомнила своего дедушку-дипломата и поняла, что с наследственным лжецом она не справится.
— Ну а вы чем будете заниматься?
— Мы-то? — задумался Колька. — А мы, мама, будем строить светлое будущее. Разожжем посильнее костер революции, чтоб никто погасить не смог! Вот дождемся, когда Димку из больницы выпустят, и сразу начнем.
Колька вошел в классную комнату и прислонился плечом к косяку. Совсем как когда-то перед серьезным разговором с мамой об их будущем. Вроде и недавно это было, а изменилось с тех пор решительно все. Не в сыром бараке они теперь прозябают, а в левом крыле господского дома купцов Лепешниковых. Пять комнат выделено под детскую коммуну, две печки стоят, изразцами поблескивают, и дров в бывшей дворницкой сложено столько, что на ползимы хватит, а потом товарищ Артем прикажет — и еще привезут. Комнаты светлые, просторные, одна под занятия отведена, и у девочек своя имеется. Стоит коммуна на довольствии в самой ВЧК, организации серьезной и могущественной, потому пайки сытные, и товарищ Артем еще от себя добавляет. Если б бог существовал, Колька так бы и сказал — рай. Но бог себя не проявляет совершенно, и потому всем в коммуне понятно, что не рай это вовсе, а первый шаг к светлому будущему. Как и обещали большевики. Правильную ребята выбрали дорогу.
Женщина у грифельной доски развернулась и уставилась строго и требовательно.
— Звали, мама?
— Николай, у меня к тебе серьезный разговор. И не стой в дверях, как будто собрался сбежать! Это некультурно!
Колька незаметно вздохнул, отклеился от косяка и уселся за парту. Хорошая парта, дореволюционная, грузчики замучились тащить. За ней и правнуки будут учиться, если страна не сгинет в военном огне.
— Разве мы плохо учимся?
— Вы хорошо учитесь, Николай. Слишком хорошо. Надеюсь, ты понимаешь меня?
— Нет, мама, совсем не понимаю, для чего разговор, если учимся хорошо.
Инесса Доливо раздраженно тряхнула черными кудрями. Вот же… весь в прадедушку! Не понимает он!
— Николай… ты сказал — Люба из деревенских, Дмитрий приказчиков сын, а Марат и Левушка вообще из бродяжек безродных. Ты ведь меня обманул, Николай. Нехорошо родную маму обманывать, я ведь вам только добра желаю.
— Продолжайте, мама.
И в голосе мальчика вдруг такой холодок проскользнул, что у женщины разом пропал весь напор. Она заняла учительское место и уставилась грустно на своего сына, так быстро, так невозможно повзрослевшего.
— Коля, вы слишком хорошо учитесь. Может, ты еще не знаешь, но для успешной и сложной учебы — а я вам даю гимназическую программу, очень непростую на самом деле! — так вот, для успешной учебы необходимо развитое мышление. Тренированное предварительной учебой же. Коля, твои друзья раньше где-то учились и приобрели очень неплохую подготовку. Теперь понимаешь?
— Вы это Левке скажите, — усмехнулся Колька. — Кто ему вчерась грозился указкой за ошибки лупить, не вы?
— Не вчерась, а вчера, не коверкай язык, Николай! И про указку — это я не всерьез, а с отчаяния! И… Коля, ты снова меня сбил с мысли! Николай, твой Левка, конечно, безобразно пишет. На русском. Только он за пианино как сел, сразу заиграл. И не что-то уличное заиграл, а «Фантазии» Алябьева…
— Левка — он такой, — спокойно кивнул Колька. — Талантливый. Он любую мелодию на слух ловит и на любом инструменте может повторить.
— … и с нот. Нотную грамоту талантом не объяснить. Ее учить надобно.
Колька молча уставился в окно.
— Николай, — неуверенно сказала женщина. — У твоих друзей… непростое происхождение, да? Я понимаю, почему вы это скрываете, мне просто обидно, что скрываете и от меня тоже.
Колька вдруг оживился.
— И кто мы, по-вашему?
— Что значит — «мы»? Ты, Николай, понятно кто!
— Нет, мама, говорите и про меня тоже. Чтоб иметь полную картину перед глазами.
— У тебя, Николай, что отцовские, что прадедушкины черты прямо в глаза лезут! — фыркнула женщина. — Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный… о, в тебе много чего намешано, и всего с перебором! Все вы, Доливо, таковы — гениальные мерзавцы, невозможно не влюбиться…
Женщина спохватилась, что говорит лишнее, и замолчала.
— Димка? — подбодрил хмуро Колька.
— А Дмитрий так на меня смотрит, когда я геометрию разъясняю! Я себя подготовишкой чувствую! Мальчик явно из профессорской семьи, и это не скрыть!
— Любка?
— А Люба…
Женщина невольно оглянулась на прикрытую дверь и понизила голос:
— Даже и не знаю, что о ней думать, Николай. Я на днях слышала, она песенку напевает. Посуду моет и поет, тихонько так. На испанском. Николай, я в смятении. Пусть я не знаю самого языка, но уж принадлежность определяю точно, как и то, что чисто она поет. У девочки произношение, как будто она в Кастилии детство провела. В испанском, чтоб ты знал, такие звуки имеются, которых в русском нет, такое не подделать. Коля… мне такие мысли в голову приходят, что становится страшно. Она дочь дипломата, да? Коля, если ее услышит кто — несдобровать ни ей, ни всем нам.
— Я Любке уши оборву, — хмуро пообещал Колька. — Заречется петь что попало. Все, кроме матерных частушек, на всю жизнь позабудет… Левка?
— Наследник бессарабских господарей, — усмехнулась женщина. — Понимаю, что звучит дико, но…
— Пойдет. Марат?
— Ну, он при путейских инженерах рос, тут не ошибешься. Влюблен в железки.
— Вот и хорошо, вот пусть так оно и будет, — совершенно серьезно сказал Колька.
— Так… истина, выходит, еще опаснее? Коля… а куда ж еще опаснее⁈ А…
— Главное, чтоб товарищ Артем чего не надо не заметил. Или он, по-вашему, тоже непонятный?
Инесса Доливо невольно усмехнулась. Товарищ Артем… ее самый бестолковый, но самый старательный ученик.
— Нет, товарищ Артем именно тот, кто и есть. Малообразованный механик с донбасских шахт, руки корявые, лоб непрошибаемый. А туда же, государством норовит править. Такие, как он, страну к краху приведут быстрее и вернее любого предателя… Только ему самому моих слов не передавай, обидчивый он, словно мальчишка.
— И вертите вы им, мама, словно мальчишкой, — неодобрительно сказал Колька. — Подведете под неприятности.
— Николай!
— Я тринадцать лет как Николай и хорошо понимаю, в какой стране живу. А вы, мама, выходит, не очень понимаете. Вы зачем у товарища Артема пианино выпросили? А он и рад вам угодить. Или не знаете, что половина сотрудников в ЧК — из рабочих? Они буржуазную культуру всем сердцем ненавидят. Потому что работали, как проклятые, на заводах, когда благородные на балах кружились. Вы бы еще его бальным танцам взялись учить, совсем кисло получилось бы. Знаете, как оно в ЧК называется?
— Буржуазное разложение, — вздохнула женщина. — Конечно, знаю, я же там работаю. Но, Николай, пойми и ты меня! Пианино — это же обязательная принадлежность любой культурной семьи! Без пианино в доме нет понимания классической музыки, а…
— Не нужна большевикам классическая музыка. У них государство рабочих и крестьян.
Женщина неожиданно жестко усмехнулась:
— А вот тут ты, Николай, очень сильно заблуждаешься. Государство рабочих и крестьян, говоришь? Так главное в твоем утверждении — что государство есть. А если есть государство, то есть и прослойка людей, этим государством управляющая. И этим людям потребуются и образование, и культура, и пианино — и в том числе бальные танцы. Поверь мне, я хорошо успевала по истории и знаю, что не первый это переворот в мире и не последний, и всегда государство возрождало в победителях привычную форму правления.
— И рабочие будут осваивать бальные танцы?
— Рабочие, может, и нет, а товарищ Артем — обязательно будет. Это ведь уже началось. Я работаю в аппарате ЧК и вижу: начальники отделов через одного дальше церковно-приходской школы не продвинулись, а вот жены и подруги их уже, как и секретарши верные — все как одна из наших. Понимают бывшие рабочие, что без образования да без культуры государством управлять не получится, вот и приобщаются хотя бы через жен. Скоро вечерние приемы начнут устраивать. Вот увидишь.
— И вы, мама, значит, при товарище Артеме? Как все неплохо устроилось, верно, мама?
— Николай!
Тяжелые шаги они услышали одновременно и замолчали. И скоро в дверь протиснулась широченная фигура в кожанке и лихой кожаной фуражке с алой звездочкой. Чекист огляделся и весело спросил:
— Что за шум, а драки нет?
Инесса Волина, в замужестве Доливо, смутилась, не зная, что ответить. Если здоровяк ничего не слышал, так это одно, а если слышал, тогда как?
— Мама объясняет мне, что без образования и культуры не может быть правильного управления государством рабочих и крестьян, — ровным голосом сообщил Колька.
— Как складно говоришь! — восхитился чекист. — Ну стервец! Хоть на митинг выставляй! Только прошло время митингов, сейчас не горланить требуется, а решать массу неотложных вопросов! И без образования, права твоя мама, никак в этом деле не обойтись!
Товарищ Артем сдернул фуражку и лихо кинул ее на вешалку. Попал и довольно заулыбался. Потом уселся за парту, расстегнул кожанку и жалобно вздохнул:
— Не хватает грамотных людей, товарищ Инесса, архисильно не хватает! Куда ни сунься — нехватка квалифицированных кадров страшная! Инженеров для заводов нет! Путейские специалисты по стране разрываются! Но заводы — то хотя бы понятно: привлекли старые кадры, приглядывать за ними проверенных большевиков приставили, справляемся понемногу. А вот с банковским делом как? Там же все — буржуи заклятые, ни одного классово близкого, ни одного сочувствующего! А без банков и заводы не могут работать, вот какая петрушка обнаружилась!
— Ай-ай-ай! — ядовито сказала женщина. — И надо было свергать ненавистное самодержавие, ломать государственную машину, чтоб через четыре года признать, что без государственной машины государство никуда не едет!
— Ну, самодержавие не мы свергали, без большевиков управились, — хмуро сказал чекист. — Что нам в руки досталось, с тем и работаем. А государственную машину сломали, признаю — и правильно сделали.
— Так зачем же сломали, если без нее ехать не можете⁈
— Вам, товарищ Инесса, честно сказать или чего поприятнее? — тяжело глянул чекист.
— Честно, разумеется.
— А ежели честно — старая государственная машина нас к старому и вывезла бы. А старого мы… нахлебались. Вы лично, может, и нет, а рабочим да крестьянам лихо приходилось.
— Но ведь невозможно государством управлять без государственного аппарата, товарищ Артем, — уже серьезно сказала женщина. — Вы же неглупый человек, неужели не понимаете?
Чекист вздохнул и словно уменьшился в размерах.
— Будем новое государство строить, более справедливое, иного нет у нас пути, товарищ Инесса.
— Ну да, сначала убили половину России на своей гражданской, развалили страну, а теперь спохватились…
— А нам позволили бы мирно власть взять? — криво усмехнулся чекист. — То-то и оно. Я, собственно, почему пришел-то…
— Товарищ Артем! — неприязненно сказала женщина. — Вы снова⁈ Говорили ж уже! Прекратите использовать детей в ваших темных делах! Почему у Любы появился шрам на лице? Как вы могли такое допустить?
— Отбивается контра, — хмуро сказал чекист. — Но ничего, всем воздадим. И за лицо любкино, и за погибших товарищей, за каждого поименно!
— Мама, мы не дети, — тихо сказал Колька. — Свою судьбу сами выбрали. Вместе со страной пойдем сквозь огонь, потому что другой страны у нас нет.
— Николай, вы — именно дети!
Чекист смущенно кашлянул.
— Товарищ Инесса, я вообще-то к вам пришел. Мне по партийной линии добавили поручение, в комиссии по реформе образования заседаю. А я ж в етом самом образовании… на уровне ученика приходской школы, сами знаете. Но дело делать надобно! Так вот… что за зверь такой «политехническая школа» — надеюсь, хотя бы вы знаете?
— Знаю, разумеется, — озадаченно сказала женщина. — И в чем у вас проблема?
— Во всем у нас проблема! — грохнул кулаком чекист по парте. — А более всего — в знаниях! Можно, я отправлю к вам одного нашего проверенного партийца? Обещаю, товарищ Софья выслушает вашу… скажем так, лекцию со всем вниманием! А потом вместе и обсудим! Глядишь, и я чего-то начну понимать!
— Можно, разумеется, но мне надо посмотреть литературу, освежить знания…
— Ай, спасибочки! — просиял чекист, на удивление шустро для такой фигуры подскочил к двери и зычно крикнул:
— Софья, заходи!
Колька со своего места с улыбкой понаблюдал за растерянной мамой, потом за не менее растерянной девушкой, которую товарищ Артем буквально втащил за руку в классную комнату. А потом ощутил тяжелую руку товарища на собственном плече.
— А пойдем-ка, братец, отседова, не будем мешать, — ласково прогудел чекист. И легко подтолкнул Кольку к двери.
В зале товарищ Артем мгновенно посмурнел и полез за куревом.
— Не курите в доме, — негромко сказал Колька. — Для детей и женщин это очень вредно, я же вам говорил.
— Говорил, да нервы ни к черту с этой комиссией! Я ж в ней от ВЧК, мне ошибаться нельзя! Может, хоть наши девушки разберутся, что там за реформа! — чертыхнулся чекист.
— Нет там ничего сложного, — буркнул Колька. — Политехническая школа — то ж самое, что реальное училище.
— Ну-ка, ну-ка… и ты, получается, знаешь, что да почему?
— Так и ты, товарищ Артем, знаешь, просто слова другие. Политехническая школа готовит будущих рабочих для заводов да инженеров. Это раньше реальные училища делали. Только глупость несусветная эти ваши политехнические школы.
— Это еще почему? — набычился чекист. — Ты говори, да не заговаривайся!
— Я и говорю. Они — всего лишь часть образовательной системы. Часть, товарищ Артем. Чем восполнять намерены недостающее?
— Так… а чего недостает?
— Всего остального и недостает, — пожал плечами Колька. — Классические гимназии готовили к управлению государством, там латынь изучали, а значит, и римское право, это вам любой гимназист подтвердит. Законников готовили в гимназиях, если простым языком. Ну, кадетские школы — с ними понятно… И еще были школы низших ступеней, те попроще, для будущих крестьян да неквалифицированных работяг, вы ж, товарищ Артем, в такой и учились писать да считать. А вы что же, думаете одними политехническими всех подготовить? И командиров для армии, и руководителей, и рабочих, и простых грузчиков — и всех в одной школе, по одной программе? Так не выйдет, только опозоритесь. Грузчики — они ведь учиться не больно-то желают, намучаются с ними учителя.
— Твою ж мать! — сплюнул чекист. Посмотрел на Кольку и торопливо растер плевок ногой.
— Понимаешь, брат, у меня ведь партийное указание на руках — курс на политехническую школу!
— Что ж у вас в партии, простых вещей не понимают? — не поверил Колька.
— Думаю, брат, что все понимают наши товарищи, — тоскливо вздохнул чекист. — Просто… денег нет. Преподавателей нет. Школьных помещений нет. Грамотных ребятишек, и тех нет. Подкосила Россию гражданская война. Если б для буржуев, то хватило бы старых школ, а для всего народу — уже сильно недостает! Ничаво, как-нибудь извернемся…
— Плюнут потомки на вашу могилу, товарищ Артем. Скажут, была в царской России отличная школьная система, а большевики и ту угробили, и своей не создали.
— Пусть плюют, — мрачно сказал чекист. — То в будущем, а нам сейчас надо как-то кадры готовить. Их бы на мое место. И я вообще тебя не за тем отзывал. Помнишь, говорил, что будете при мне тайными разведчиками? Я вот помню. Прав ты оказался. Мне сейчас верные разведчики вот так нужны!
И чекист туго сжал огромный кулак.
— Ставьте задание, товарищ Артем. Или дождаться, когда ребята с тренировки вернутся?
— Знать бы самому, в чем оно, ваше задание, — вздохнул чекист. — Слухай сюда. Ошиблись мы маленько, неправильно оценили сознательность рабоче-крестьянских масс. Сразу ввели военный коммунизм — ан не прокатило. И мужички не шибко хотят с городом зерном делиться, сильны в мужиках куркульские замашки, одного кулака пристрелишь, на его месте двое других тут же появляются… В общем, это не для чужих ушей, но тебе скажу: партия готовит временное отступление. И что временное — особо важная тайна, уяснил? Вернется наше время, с размахом вернется, обещаю. А пока, чтоб напряженность в стране снять, решили мы отступить слегка. Хочет мужик сам торговать хлебом? Да за-ради его жлобской сущности, пусть торгует! Лишь бы город кормил. И финансы слегка приотпустим. Пусть народ в привычной манере поживет, слегка успокоится с войны да разрухи. Не получилось у нас рывком новую жизнь начать, братец, разруха помешала. Так пусть разруха пройдет, тогда по новой попытаем. Вникаешь?
Колька подумал. Выставил пальцы и начал загибать:
— Большевики разуверятся в партии. Снова вылезут богатые. Вернут свои правила жизни. И нам с детьми новых купцов да кулаков деревенских смертный бой вести придется. Понимаю, товарищ Артем.
— Не о том думаешь, братец! — скривился чекист. — Вернее, о том — но о себе! А думать надо о светлом будущем! Я вот думаю! И не представляю, как новая политика, к примеру, скажется на ВЧК! Не ждет ли нас новый термидор, а? А термидор — это, братец, такая поганая штука у французов была…
— Я знаю, — сказал Колька. — На митинге слышал. Вас этому в партийной школе учили?
— Там и учили. А ты и про партийные школы знаешь? Какой революционный товарищ. Слушай задание, революционный товарищ: группе старых большевиков крайне необходимо знать все расклады по партийному руководству. В том числе — по тем, кто в ВЧК. Их служебные дела мы сами выясним, а вот кто чем живет и как обогащается — это надо бы знать заранее. Вникаешь? Нужные адреса предоставлю. Походите, присмотритесь, что там и чего. Понимаю, что вы дети, что немного вас — но мы вынуждены использовать все средства, чтоб защитить государство рабочих и крестьян.
Колька промолчал.
— Некого больше послать, — тихо сказал чекист. — По ВЧК — некого. Сотрудников много, но верных нет. Доверю слежку взрослым — начальство завтра все узнает. Что моя голова полетит, не жалко, сам дурак, но и товарищей подведу, и вашу коммуну утоплю. А вы ребята проверенные. Помоги, брат. Как большевик большевика прошу.
— Большевик, — задумчиво пробормотал Колька. — Над этим стоит подумать. Сделаем, товарищ Артем. Кстати, вы не забыли, что мы дети? С мамой, которая товарищ Инесса, сами объяснитесь за наши отлучки?
— Уф-ф… — расстроился чекист.
— Ах да! — оживился Колька. — Товарищ Инесса сказала, что готова обучить вас бальным танцам.
— Вот это правильное решение! — серьезно оценил товарищ Артем. — Давно пора! В нашей работе умение правильно танцевать — подспорье, и еще какое! Верно понимает потребности партии товарищ Инесса!
В год, последовавший за «просьбой» товарища Артема, дни свернулись в тугой клубок да как покатились! Множество дел навалилось на детские плечи ребят, да таких, что и взрослые не вынесут, и самым трудным, требующим времени и смертельно опасным делом был сбор сведений о руководителях ВЧК да разных партийных товарищах. Казалось бы — делов-то? Прогуляйся по указанному адресу, потолкайся по дворам да послушай, что о начальстве жители судачат, вот тебе и информация. Ага, легко сказать. Оказывается, обзавелись уже руководители личной охраной. Не все, но детям и одного раза чуть не хватило, чтоб засыпаться. Хорошо, неопытные еще были охранники, из рабочих да крестьян. Вот если б бывший полицейский попался, не унесли б ног. А ребята и бывших полицейских потом в охране углядели, и много чего еще удивительного. Как ухитрились? А проснулись вдруг в ребятах и ловкость необыкновенная, и навыки, очень странные для бывших бродяжек. Причем навыки один другого хлеще. То подало голос их неизвестное будущее. Вовремя подало, но уж очень странно. Как высказался недоуменно умница Димка, чтоб это всё взрослым уметь, это надо ж быть одновременно, если касаемо его, профессором математических наук, вором, гимнастом цирковым из самых бесстрашных, артистом подлого жанра травести и мастером неведомого в России хитрого кулачного боя. А ведь так в жизни не бывает же? А у Любки и того страннее набор получался. Любка, ко всему прочему, иностранкой в своем туманном будущем смотрелась, только непонятно, какой именно, потому что одинаково легко понимала все европейские языки и пару каких-то азиатских. И что она вытворяла, иногда у ребят в голове не укладывалась. Одна только ее тайная поездка в личном поезде товарища Троцкого заставила у друзей кровь в жилах заледенеть. А ей хоть бы хны. Она потом и в багажнике машины самого товарища Воскресенского каталась до его роскошной, очень непролетарской дачи, и в салоне мадам Брик в качестве девочки на побегушках отиралась. Много наслушалась в салоне о большевистских начальниках, еще более нагляделась, с тех пор и поселился в ее глазах злой огонек. Так что много ценных да тайных сведений доставили товарищу Артему, иногда таких, что закаленный большевик только хрипел да за наган хватался — это когда про своих непосредственных начальников кое-что узнавал.
Почти все свободное время занимали у ребят дела тайные, так и без них дел хватало, и одно опять же товарищ Артем притащил. Пришел как-то и заявил смущенно, что претензии ему высказали товарищи по партии насчет детской коммуны под руководством товарища Инессы. Мол, понятно, что экспериментальная, очень хорошо, что имени Коммунистического Интернационала — но почему такая маленькая? Пять детей всего. Это и не коммуна получается, а семья не из самых многочисленных. Мол, не устраивает ли таким хитрым образом товарищ Артем сладкую жизнь своей молодой да красивой помощнице? Мол, не началось ли буржуазное разложение у товарища Артема?
Колька, как про обвинения услышал, аж зубами скрипнул. Много чего они разузнали в своей тайной работе и про группу старых большевиков тоже. И что происхождением они почти все или бывшие дворяне, или интеллигентские чада, или детки купцов первой гильдии. Но даже если из рабочих-крестьян — проживали много лет по заграницам, горя российского народа не хлебнули. И что в советской, рабоче-крестьянской Москве — вот странно, да? — все как один имели домработниц, личных водителей, секретарей да адъютантов, отдыхали да лечились в спецсанаториях, проживали в роскошных дачах, отобранных у царских прислужников… Так им ли возмущаться⁈
Но ничего не сказал Колька. Димка — тот много чего сказал, но он такой, чем недоволен, так сразу вслух, а Колька молчалив. Только кивнул да согласился, что правы товарищи старые большевики, не дело это, когда коммуна из пяти послушных ребятишек состоит. И, не успела товарищ Инесса ресницами своими черными хлопнуть, появились в роскошной квартире еще полтора десятка чумазых созданий. И их всех требовалось отмыть, от вшей избавить да от кожных болячек, откормить, приучить к порядку и отучить от криков да толкотни — да за парты усадить. И кто этим всем занимался? Уж точно не товарищ Инесса. Товарищ Инесса только и смогла, что повариху для коммуны нанять, так и ту ребятам пришлось жестко отучать от воровства из детского довольствия. Но ничего, распределили ребята меж собой пополнение, зубы сжали и справились.
И, кроме всего этого, у них еще и учеба же была по гимназической программе. Мало ли что много знали благодаря своей необычной памяти? Много, да не все. Ненужное имеет обыкновение из памяти улетучиваться, вот и половина предметов у ребят совершенно в головах не задержалась, а им вообще-то экзамены скоро в ближней семилетке держать.
А кроме учебы, тренировки проводили — гимнастические и всякие другие, из особо секретных. Потому что знать — это одно, а чтоб сделать, мышцы требуются тренированные, глазомер безошибочный, дыхание мощное и гибкость навроде обезьяньей. И меткая стрельба в тех тренировках занимала ничтожное место. Как сказал Колька, если началась стрельба, значит, задание провалено.
Ну а кроме всего необъятного количества дел — решил Колька, что без детской коммунистической организации их коммуне не прожить. И друзья с ним согласились. У детей должна быть настоящая мечта, к которой стремятся изо всех сил, страдания по сытной да теплой жизни таковую заменить не способны. Что сытная жизнь? Она в коммуне имени Коммунистического Интернационала уже есть. Страна в целом недоедает, но товарищ Артем так хитро дело организовал да оформил — а вернее, и не сам товарищ Артем, а вовсе товарищ Инесса — что питаются дети в коммуне по спецнормам. И проживают в бывшем дворце, по паркету ходят. Тут без веры в светлое коммунистическое будущее быстро скатишься в буржуазное разложение. Потому босяков для коммуны они отбирали сами, и отбирали тщательно. Мечтателей отбирали, честных и справедливых отбирали, и чтоб живой ум в глазах каждого горел. И каждому сообщили на ушко — вступаешь в тайную большевистскую детскую организацию юных разведчиков. Название ей простое — КИМ. Коммунистический Интернационал Молодежи. Так что пришлось и устав организации писать, и программу специальных занятий — и делом юных помощников коммунизма загружать. Самое главное — дела. Без ежедневного личного труда светлое будущее не построить. Так что работали друзья без отдыху и выходных, а частенько и без сна, полтора года одним днем пролетели.
А через полтора года встали они перед товарищем Артемом в светлой зале в своей новой форме «Ротфронт», с юнгштурмовок скопированной, в полном непонимании, для чего их товарищ Артем собрал.
— Значит, так, братцы, — сказал чекист и сердито прочистил горло. — Вы славно поработали. Крепко помогли нашим товарищам, за что от них всех через меня огромная вам благодарность причитается. Но тут вот какое дело… на другую работу меня переводят. Банды мы в Москве в основном выбили, эту функцию от ВЧК передают уголовному розыску, а нашу службу расформировывают. Что касаемо меня… тяжелую промышленность надо восстанавливать, и восстанавливать срочно. Партия решила продать за рубеж часть Алмазного фонда, золотые украшения религиозного содержания и на вырученную валюту закупить в Германии станки. Позарез нужны станки, вот такие сейчас приоритеты! Ну а где алмазы да золото, там особый пригляд нужен. Так что еду я, братцы, по линии ВЧК-ОГПУ в Берлин. Важное дело поручила мне партия, ответственное. Только проверенным товарищам можно доверить операции с валютой, сами должны понимать. Ну и… товарищ Инесса тоже со мной. И сработались крепко с ней, и дело свое она очень хорошо знает. Поезд до Бреста вечером отходит, так что соберемся сейчас, посидим на дорожку, и в путь втроем. Верунька, понятное дело, тоже с нами, нельзя маленькой девочке без мамы, никак нельзя. Ну а вы, братцы…
Товарищ Артем вдруг замолчал, как будто застыдился чего.
— Хлеб в печи, вода в ключах, а голова на плечах, — тихо сказал Колька странные слова. — Мы понимаем, товарищ Артем.
— Понимаете, да не то! — сердито огрызнулся чекист. — Не бросаем мы вас! Вы же в коммуне? Так остается коммуна! Товарищ Софья будет ею руководить, проверенный и ответственный партийный товарищ! А учиться будете во второй трудовой школе, вас уже и в списки внесли! С ровесниками познакомитесь, друзей заведете! А коли такие активные, так и поможете с пионерией, большевистских вожатых там дюже не хватает! Заодно выбросите из головы ваши детские идеи об особом детском движении! У нас рабоче-крестьянская власть, и ежели пионеры, так для всех! Приказ партии — все детские организации объединить! И не делайте мне честные глаза, знаю я, как вы в свою коммуну самых лучших выбирали!
— Мы понимаем, товарищ Артем, — тихо повторил Колька. — Можно мне с мамой и сестренкой попрощаться?
— С чего это нельзя? — буркнул чекист. — Ты меня зверем не выставляй, не выставляй! И попрощайся, и проводи, все по-человечески… а не как у вас!
Товарищ Артем на прощанье погрозил ребятам кулаком и ушел вместе с Колькой на женскую половину коммуны, и уже там загремел его напористый и уверенный голос.
А ребята остались, точно громом пораженные. Нет, они точно знали, что гром тут ни при чем, что убивает небесный электрический ток, но уж очень похоже было. Бумм — и в голове пустота.
— Ребята, а пойдемте гулять? — предложила Любка. — Просто гулять? Когда мы последний раз все вместе гуляли, чтоб не бежать, не спешить?
Димка фыркнул, Марат согласно кивнул, Левка мягко улыбнулся, но никто не возразил, и они отправились гулять. Не сговариваясь свернули к фабричной стороне и пошли не спеша. Проводили взглядами звякнувший переполненный трамвай, прошли мимо трехэтажного здания бывшей женской гимназии, а ныне второй трудовой школы, в которой им предстояло учиться, пропустили открытый автомобиль с важным дядькой на заднем сиденье, два грузовика с курсантами Высших командных курсов… На них поглядывали с ленивым интересом, все же ротфронтовская форма была еще в новинку, но в каких только одеждах не щеголяли москвичи, так что ребята выделялись из массы не очень сильно.
Путь оказался далек, все же велика Москва, но куда им теперь торопиться? Так что в результате они оказались на Сенной, посмотрели на серое здание трикотажной фабрики в ее конце, свернули в знакомый проулок, дошли до берега Грязнушки… и остановились. Воспоминания нахлынули и закружились над ними, как листопадная метель.
— Как будто не уходили, — тихо сказала Любка. — Болотный конец все такой же, и даже наш барак вон стоит. Давно должен завалиться, сгнил весь, а стоит. Вон и мосток в мою деревню. Сходила бы, да померла уже бабка, а больше родни там нет.
— А вон и концовские собираются, — в тон ей сказал Димка. — Щас как подойдут, и получим по мордасам. Все как раньше, вот-вот разрыдаюсь.
— Да наших обидчиков здесь, поди, и нет никого, — улыбнулся Левка. — НЭП же, работы в артелях хватает, старшие все при деле. А это новое поколение шпаны. Подросли.
— Не о том говорим, — обронил веско Марат.
— Так скажи о том! — тут же взъерепенился Димка.
— Сам и скажи. Ты у нас профессор.
Димка возмущенно хрюкнул, но задумался. Спор — оно дело хорошее, но несерьезное, а если серьезно — самый мощный ум действительно у него. Ясный ум ученого, точный и цепкий ум купца. Но и обида, и злость — тоже у него. Такой уж характер.
— И скажу! — зло проговорил он. — Только длинно скажу! Для краткости — это надобно конспект составить, а бумаги нет. Слушать готовы? И вот что я скажу: помните, как именно на этом месте свою судьбу определяли? Помните, как решили с новой властью заодно быть, потому что она — народная? Я вот хорошо помню. И что? Два года мы отдали новой власти. Честно бились за светлое будущее, кровь проливали, вон у Любки со щеки шрам так и не сошел, и Левчик пулю едва не словил. Да и каждому из нас досталось. Но знатно проредили бандитов, спокойнее стало в Москве. А новая власть нас обманула. И не только нас — всех.
Димка замолчал и обвел серьезным взглядом товарищей. Никто не возмутился, слушали друзья молча и внимательно.
— Разве ж так народная власть должна поступать? — с горечью сказал Димка. — Посмотрите — Болотный конец как стоял, так и стоит, ничего в нем не изменилось. Лучшие из рабочих головы в Гражданскую сложили за светлую жизнь, а где она на Болотном конце, та жизнь? Только грязь, да пьянки, да голод, все по-прежнему. А по деревням вообще мрак и обман, не зря столько восстаний было. Уж сколько лет народной власти, а накормить народ не спешат, и жилье хорошее давать не спешат. Говорят — не получается. А за что тогда бились? Чтоб снова купчики да фабриканты вернулись? Чтоб снова им все, а рабочим ничего? Получается, что так. А вместе со всеми и нас обманули. Мы же… в светлое будущее шли. А пришли в НЭП. Новые начальники по Москве в машинах разъезжают, надутые, важные — а управлять-то и не умеют. Станков у них нет. Хлеба нет. Жилья для людей нет. Ничего нет. Школы — и те организовать не смогли, а нам в ней учиться. Ну а лично товарищу Артему лично от меня большой привет с кисточкой. Мы же ему прекрасную службу в ВЧК обеспечили, а он подхватил красавицу Инессу Павловну под ручку и за границу на новую работу. И что с нами теперь будет? Товарищ Софья — она откуда? Из Соцвоса. Ее ручками кривое образование в стране делалось. У нее ни денег, ни власти от ВЧК нет. Она нашу коммуну быстренько с Серпуховской объединит и ручки умоет. И попадут наши младшие кимовцы в кабалу к шпане детдомовской. А мы им светлое будущее обещали. Лично я и обещал. И даже показали краешек его. Вот это меня больше всего давит. Тошно, аж жить неохота. Мы то что, мы, считай, взрослые уже. Марат в кузницу работать пойдет, я, понятное дело, к торговле примажусь, Левчик будет играть по ресторанам, как и раньше на заданиях под прикрытием играл — а младшие как? А что делать дальше, я не знаю. Вот. Что хотел, я сказал, можете ругаться.
— Товарищ Артем приказал учиться, — задумчиво заметила Любка. — Учиться руководить страной правильным образом… и с пионерией просил помочь.
— Дурацкая затея! — отрезал Димка. — Любая массовая организация — дурацкая затея! Мы, кимовцы, тем и сильны, что на два десятка человек у нас и преподавательница была из лучших, и командиров групп аж пятеро, и все идейные, опытные и ответственные — это я про нас, если не поняли. И силовая поддержка от ВЧК немало значила. И дело у кимовцев, настоящее серьезное дело! Мы — разведчики партии! Мы — лучшие! Мы кимовцев специально по всей Москве подбирали и специально к серьезным делам готовили! А что такое пионерия? Ты пионер, я пионер, и вон те воришки с Сухаревки, и бандюки из «портовых» — тоже пионеры⁈ Мы с ними насмерть бились, а они теперь пионеры?
— В пионеры, говорят, не всех принимают, — тихонько заметил Лева.
— Это сейчас не всех, — криво улыбнулся Димка. — Но я уже понял, как рабоче-крестьянская власть действует. Власти надо, чтоб мы в одной куче были. Так руководить легче. А вот сколько ты, Лева, в пионеры бы взял с нашего Болотного конца? Молчишь? Помнишь, как они над нами издевались толпой? То-то и оно. Из них строители светлого будущего никакие. Да и — а чем пионеры займутся? Игрой, вот чем! Мы-то взрослые, знаем, что пионерия со скаутов скопирована, а скауты и есть игра обеспеченных детей на природе. Так светлое будущее не построить! Любка… а ты чего лыбишься? Я что-то неправильно сказал?
— Вспомнила, — сказала Любка и засмеялась. — Вспомнила, как ты здесь вот так же митинговал. А потом пришел Колька и сказал, что надо делать.
— И попал пальцем в небо! Предала нас его народная власть!
— Не совсем, — рассудительно сказал Марат. — Мы начинали с Грязнушки, голодные и разутые-раздетые, а сейчас? Сытые, в ротфронтовках, в крепкой обуви. И живые. А сколько босяков по зимам загнулось?
— Спорим, Димка, что и сейчас то же будет? — весело предложила Любка. — Придет Колька и скажет, как жить дальше!
Димка хмыкнул, открыл рот, чтоб возразить… почесал затылок и усмехнулся.
— Я, конечно, люблю спорить. Но не дурак. Не буду я с тобой, Люба, спорить. Так, на всякий случай.
И они все негромко рассмеялись.
Кольку они заметили издалека. Такая у ребят выработалась привычка — замечать все издалека. Очень нужная для случаев, когда требовалось убраться с чужих глаз и не отсвечивать.
Николай шел неторопливо, изредка поправлял светлые волосы, которые ерошил весенний ветер. Командирская сумка-планшет покачивалась сбоку в такт шагам.
Странно, — заметил Димка. — Сумка пустая. А зачем тогда взял?
— Странно, — почти одновременно с ним сказала Любка. — Только сейчас обратила внимание: его мама темненькая, Верунька вообще как настоящая цыганочка, а Колька светлый, как одуванчик.
— А чего это ты только к Кольке приглядываешься? — обиделся Димка, на что Любка показала ему язык.
Николай подошел, снял сумку и устроился на ней на крутом обрывчике к Грязнушке, и все это с таким видом, словно заранее договорились тут встретиться.
— Повесили носы, юные коммунисты-разведчики? — хмыкнул он.
— Есть из-за чего, — серьезно сказала Любка. — Митя говорит, большевики и народ, и лично нас предали. Поманили сказкой о рабоче-крестьянской власти и предали.
— Угу, — никак не обозначил своего отношения к страшным словам Колька. — И как думаете дальше жить?
— Да уж проживем! — с вызовом сказал Димка. — Сейчас — совсем не то, что два года назад! Сейчас мы, считай, взрослые! Найдем, где пристроиться, не пропадем! Наших младшеньких только жуть как жалко!
Колька молча кивнул, принимая слова к сведению, и уставился на мутную воду Грязнушки. Ранней весной речушка полностью оправдывала свое название, всю грязь с Болотного конца в себя принимала, и еще с Трикотажки в нее текло всякое. Грязнушка и есть.
— Коль, а сам-то ты что думаешь? — неловко спросил Димка.
— Я-то? Да ничего. Буду жить. Во вторую трудовую школу пойду доучиваться, там в пионеры вступлю, потом, наверно, и в комсомольцы, если примут.
— Сдался, да? — тут же возмутился Димка. — Склонил голову и, как все, в пионеры? Простил предательство?
Колька задумчиво усмехнулся, и Димке стало слегка неуютно. Знал он, отлично знал своего друга! После таких вот усмешек такое иногда выдавал Колька, что от стыда сквозь землю хотелось провалиться.
— Давай разбираться с обидами на большевистскую власть, — вздохнул Колька и подобрал с земли маленький прутик. — Мы же не дети, взрослые. Царя скинули не большевики, согласны?
Колька оглядел молчащих друзей.
— Значит, согласны. Что империя к тому времени сама рассыпалась, думаю, тоже спорить не станете. Царь отрекся, в стране разброд, солдаты с фронта целыми полками бегут. Эсеры сказали — землю крестьянам. И большевики подхватили. А страна у нас крестьянская. Конечно, крестьянам хочется земли, они же с нее живут. Вот и встала страна за тех, кто ту землю крестьянам пообещал.
— А потом продразверстки! — выкрикнул Димка. — Разве ж так землю отдают⁈
— Помолчи, Димка, — вмешался Марат. — Мы тебя выслушали. Теперь пусть Колька говорит.
Колька черкнул на земле кривую галочку и серьезно посмотрел на друзей:
— И вот тут у большевиков был выбор. Можно рискнуть и власть взять. А можно отступить, сказать, что еще не время. Допустим, не стали бы брать власть большевики и эсеры, и анархисты с ними. К кому она бы ушла? К тем же, кто уже страну до развала довел, кто показал, что не способен страну спасти. И тогда Россия кончилась бы. И большевики решились на захват власти. Понимали, отлично понимали старые революционеры что не готова Россия для новой жизни, что сто лет ей еще до социализма расти — а что делать? Что делать, Димка?
Димка опустил глаза и промолчал. Не было у него достойного ответа. Да и сказал же Марат молчать.
— Вот так и получается, что вроде выбор был, а на самом деле не было. И любое решение к худшему вело. В шахматах это цугцвангом называют, а в жизни — катастрофой.
Значит, разобрались, почему большевики взяли власть. Смотрим дальше. А дальше большевики свои обещания выполнили — землю отдали крестьянам, заводы рабочим, и везде награбленное разграбили. Лучше от этого стало? Нет, и не могло стать лучше. Потому что земля как родила плохо, так такой же и осталась. И заводы как были отсталыми и опасными, лучше не стали. Железо — оно железом и осталось, хоть кто им владей. Так что большевики обещания поначалу честно выполнили. А стало жить намного хуже. Потому что страна сама с собой воевала. Лучших людей на фронтах Гражданской перебили, промышленность сильно разрушили, и лошадей во множестве на фронта забрали, где их и поубивали шрапнелью. Конечно, большевики могли бы сдаться, чтоб свои в своих же не стреляли. Но кто бы тогда к власти вернулся? Те, кто страну до ручки довел. Так что не сдались большевики, а всех мобилизовали, лучшие свои полки в землю положили, но власть удержали.
— Вот тут бы и начали строить светлое будущее, никто ж больше не мешал, — угрюмо сказал Димка, не вытерпев молчания.
— А некому, Димка, — усмехнулся Колька. — И тогда было некому, и сейчас. Все, кто управлял государством, все, кто руководил заводами, хлебными закупками, банками, железными дорогами и речными да морскими судами — все они врагами новой власти оказались. А они врагами и были. Они же страну до ручки довели, не забываем. А у новой власти и потери в руководстве огромные — лучшие из лучших на Гражданской погибли. Как управлять государством, кому? И тут у большевиков снова был выбор…
Друзья завороженно проследили, как на земле появляется очередная галочка.
— … и выбор был простой. Доверить руководство страной самому народу, как о том большевистская теория говорила. Или взять руководство в свои большевистские руки и учиться править самим. Вот как вы думаете: тетки с Трикотажки — они хотя бы знают, откуда на их фабрику сырье везут, по каким ценам и у кого закупают и какие при этом договоры составляют? Или, может, слесари да токари понимают, как завод всем необходимым для работы обеспечить и потом продукцию по стране распределить? Или, может, крестьяне сами новые сорта выведут да районирование сделают? Да крестьяне и слов таких не слыхивали. А рабочие умеют на станках работать, управлять — совсем другая профессия. А управителей-то и нет. Вот так и получилось, что бывший механик с Донбасса стал бороться с бандитизмом, ничего в этих делах не понимая. Сам товарищ Артем — умный, честный и ответственный, но сколько бед он наворотил по незнанию — только мы с вами видели. Но в ВЧК хотя бы работа несложная, дави контру — вот и все дела. А вот как взялись товарищи большевики производственными связями управлять, тут все и посыпалось. И не управлять нельзя, и управлять не получается. Снова цугцванг.
— Ну и нечего было браться, если не умеют! — непримиримо буркнул Димка.
— А кому ж еще? — укоризненно напомнила Любка.
— Ну как-то же за границей справляются без большевиков! — разозлился Димка не на шутку. — Не разваливаются страны! И промышленность работает! Локомобили откуда везем? Из Англии, из Германии! И за станками куда товарищ Артем отправился⁈
— Так за границей всегда получше жили, — примирительно сказала Любка. — Там и грамотности побольше, и промышленность. Не брыкайся, Митя, уж я это точно знаю. В России и жили похуже, и в Гражданскую разрухи добавилось.
— Вот именно потому я и иду в трудовую школу, — спокойно продолжил Колька. — И пионерским делам буду отдавать все свои силы. Потому что сил у России на большее просто нет. Не получилось у большевиков даже с политехническими школами. Мечтатели они хорошие, а руководители плохие. Не подумали, что не потянет страна связку заводов со школами, нет у нас таких людей, которые организовали бы, и еще долго не будет — слишком сложное это дело. И пионерия больше на детскую игру смахивает, а за счет массовости движение вовсе скоро выродится — но и на настоящее детское движение нет людей у страны и еще долго не будет. Зато будет очень много проходимцев и приспособленцев. Решила партия резко увеличить свою численность, все они туда и хлынули. И черных дел понаделают столько, что век не исправим. И не увеличивать партию нельзя, кто-то должен страной управлять. И здесь цугцванг. Все я понимаю, ребята.
А ребята молча смотрели на Грязнушку. Мрачную картину нарисовал Колька, страшновато в такое будущее смотреть.
— А сейчас вроде снова выбор есть, — вздохнул Колька. — Можем отступить надолго, может, даже на сто лет. Пришел НЭП, а вместе с ним пришли и иностранные деньги, и товары. С нэпманской Россией мир готов торговать, нэпманская Россия для капиталистов, считай, своя, родная. Пошла продукция из деревень потихоньку, немножко отступил голод. И товары пошли от артелей да фабрик, и кредиты иностранные в залог на наше золото. Только вместе с НЭПом и купчики вернулись. Если отодвинуться от власти — следом за ними полиция придет купчиков защищать. А там они и до руководства государством дотянутся. И вернется Россия в свою прежнюю колею нищей и голодной окраины цивилизованного мира. А потом вовсе исчезнет, как чуть не исчезла в семнадцатом.
— Что ж получается, Колька? — дрогнувшим голосом сказал Димка. — Со всех сторон плохо, да? А куда ж тогда идти?
— В светлое будущее, — серьезно ответил Колька. — По самому краешку над пропастью. И раз за разом будем выбирать из худших — наименее худшее. Сейчас наименее худшее — временный НЭП, как и предупреждал товарищ Артем. Ну, такая вот дорога у России — из катастрофы в катастрофу.
— А дойдем?
— А не знаю! — весело отозвался Колька. — У России часто выбор появляется, но выбираем-то не мы. Мы люди маленькие, только за себя отвечать можем. Ну, кто со мной в светлое будущее?
— Я, — тут же сказала Любка нежным голосом. — Я от тебя, Коленька, никуда, так и знай.
— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — ревниво поддразнил Димка.
— Дурачок ты, Митя, — улыбнулась Любка и обняла друга за плечи.
— Тили-тили тесто, жених да невеста! — тут же хором грянули Марат с Левкой.
— Сами дураки! — огрызнулся Димка и покраснел.
— Забавно: дурачок и дурак вроде слова одинаковые, но до чего разные! — заметил Лева. — Особенно, когда ты, Любка, их говоришь. На такого дурачка, пожалуй, и я бы согласился.
— Ага, разбежался! — буркнул Димка и прихватил девушку за талию.
Левка рассмеялся и обнял Любку с другой стороны. А ему на плечи положил свою крепкую руку улыбающийся Марат. Колька ухмыльнулся и без сомнений устроился рядом с Маратом.
— Ну, пошутили, будущее свое определили, теперь о делах серьезных, — заявил он.
— Ох! — вырвалось у Димки. — Так это мы шутили⁈ А что ж тогда серьезное?
— Слушайте сюда! — понизил голос Колька. — С товарищем Артемом я переговорил. Он товарищ хоть малограмотный, а умный, мои доводы принял. Отряд юных коммунистов-разведчиков решено перевести на нелегальное положение. Растворимся в Коммунистическом Интернационале Молодежи, недавно в Вене был учредительный конгресс, вот под них и замаскируемся. Младших вывезем в санаторную школу для детей революционеров, есть такая при обществе старых большевиков. И располагается недалеко отсюда, в бору за любкиной деревней. Воздух там, говорят, целебный. Товарищ Софья соответствующую бумагу от ВЧК получила. Там они и жить будут, и учиться. Под видом сирот бойцов революции.
— А на самом деле? — спросил Марат.
— И на самом деле они все — сироты. А мы после школы будем к ним приходить и проводить специальные занятия по прежним программам. Мы ж у них старшими групп так и останемся. В город из санатория каждый день грузовик ездит за продуктами, подвезут.
— А деньги для занятий, оборудование? Там много чего требуется. Отмычки. Грим. Карты топографические. Инструменты, оружие…
— Что ж мы, два года в секретных делах — да учебу деньгами обеспечить не сумеем? — удивился Колька.
— А как с режимом секретности?
— А пионерская организация для чего? Устроим турпоход в лес, а там в шалаш и… А физические тренировки можно под лечебную гимнастику замаскировать, или под цирковой кружок.
— А неуспевающих как отчислять? — усомнилась Любка. — Обидятся и разболтают про спецподготовку кому не надо.
— А мы не будем отчислять. Просто тех, кто не тянет, переведем в одну группу — и выведем ее из серьезных дел. Они будут считать, что по-прежнему в КИМе, а на самом деле будут просто пионерами. Если и болтанут потом чего — скажем, наводили секретности для интересу, вроде такая у нас была игра. В эту же группу и детей революционеров стоит определить, которых туда будут привозить.
— Нормально, — оценил Димка. — Товарищ Артем из Берлина вернется, а у нас уже новая группа разведчиков подготовлена.
— А не факт, что он вернется, — ровным голосом сообщил Колька. — Я ему посоветовал там остаться. И маме то же самое сказал. Они обещали подумать.
— Колька!
— Что — Колька? Мы товарищу Артему крепко помогли информацией, в результате он и сам уцелел, когда чистили ВЧК от фракционеров, и маму сумел из-под удара вывести за границу. Но товарищ Артем — не политик. Командир особого отряда ВЧК по борьбе с бандитизмом — это он еще потянет, а в политике его съедят. Примкнет к кому не надо и сгинет в очередной чистке. Если что, пусть лучше послужит революции за границей.
У Любки вдруг понимающе сузились глаза.
— А твоя мама — она случаем не в Иностранный Отдел переведена, а Коленька?
— Я этого не говорил. А вы этого не слышали.
— И чьи мы тогда разведчики, если товарищ Артем не вернется? — недоуменно спросил Димка.
Колька криво усмехнулся:
— Группы старых большевиков, чьи же еще. Они революцию начинали, кому доверять, если не им? Товарищ Артем оставил надежного человека для связи. Но он будет знать только меня. Извините, ребята, в партию сейчас много всяких налезло, как бы до нас не добрались. Всеми рисковать я не имею права. И насчет всех… Левка, тебе с нами в трудовую школу не стоит идти. Ты же музыкант. Ты своей музыкой партии больше пользы принесешь, чем мы все своей разведкой. Есть в Москве курсы при консерватории, общество старых революционеров тебе направление даст и стипендию назначит, через Соцвос оформят, все чисто будет, никто не подкопается…
Левка задумчиво опустил голову.
— Левчик, мы все равно разойдемся своими путями через два года, — настойчиво сказал Колька. — Просто ты — первый. Ты делу революции отдал столько сил, что не всякому взрослому по плечу. Нам тебя упрекнуть не в чем.
— Прав Колька, — пробормотал Марат. — Пора уж тебе пожить мирной жизнью. И мне легче будет. У меня же никого, кроме тебя, нет. А ты когда уходил играть на ночные пьянки руководства ВЧК, ты же по лезвию ножа там ходил! А я же…
Марат сглотнул и замолчал. Потом достал из кармана небольшой пистолет и неловко сунул в ладошку Левке.
— На всякий случай, братишка, — со смущенной улыбкой пояснил он. — Это я… с одной эсеровки-боевички снял. Все рвалась на митинг с товарищем Кировым, ну и… он дамский, но для скрытного ношения самое то.
Левка ответно усмехнулся. Сунул руку в карман. Блеснули на весеннем солнце костяные накладки на рукоятке изящного револьвера.
— Лариса Рейснер, — пробормотал Левка. — Красивая была женщина, буйная. Валькирия революции. Она на людях предпочитала вообще-то маузер, а этот у нее для души был… и для спальни еще. Но выпила сильно и потеряла. А я там внизу играл как раз… Держи, Марат.
— Ну, началось… — протянула Любка. — Митя, тебе пушку подарить?
— А давай! — обрадовался Димка.
— А утащишь?
— От тебя — хоть трехдюймовку!
И осекся Димка, замолчал растерянно. Потому что Любка действительно протянула ему свой «бульдог», который ей минимум дважды спасал жизнь.
— Так я, так мне ж нечем… — пробормотал он в смятении.
— Дурачок ты, Митя, ничего в жизни не понимаешь. Держи, пока не передумала.
— И-и, хором! — радостно скомандовал Колька.
И над Грязнушкой грянуло весело и звонко:
— Тили-тили-тесто, жених и невеста!
А потом они просто плакали перед расставанием. Потому что революция — она такая, в ней слезы и радость рядом, а смерть так и вовсе всегда над головой.
Конец первой части.
Любка
Легковушка команданте Фернандеса вывернула из переулка, стремительно развернулась и затормозила в клубах пыли.
— Мигель!
Из дома со сгоревшей крышей неторопливо вышли несколько бойцов революционной испанской армии. Кто-то сплюнул с пренебрежением под ноги, кто-то демонстративно отвернулся. Невысокий крепыш с черной повязкой на голове насмешливо отсалютовал команданте винтовкой. Охрана команданте на заднем сиденье автомобиля ответила ему злыми взглядами и дулами винтовок.
— Мигель, чертов засранец! — крикнул команданте сердито. — Чтоб удержал позиции до завтрашнего вечера! Пока не пройдет эвакуационная колонна, ни шагу назад! Хоть раз проявите свою доблесть не за столом с выпивкой! Ты понял меня, Мигель? Это приказ командования!
— Фернандес, а что ты сделал, чтоб мы удержали позиции? — ответно заорал Мигель. — Может, танки нам прислал? Нет? Нас чертовы франкисты долбят из пушки, что мы ей сделаем своими винтовками, а, Фернандес? Я половину отделения за вчера потерял! Настоящих мужчин, не ровня тебе!
— Нет танков и не будет! — отрезал команданте. — Вот вам ящик гранат, радуйтесь этому! И подкрепление примите!
— Подкрепление? — недоверчиво прищурился Мигель. — Это твои подручные, что ли, подкрепление? А они знают, с какой стороны у винтовки ствол?
Худая женщина в форме интербригад с винтовкой на плече и тощим вещмешком в руке выбралась из машины и спокойно сказала:
— Я подкрепление.
Горластый крепыш недоуменно уставился на нее. Потом перевел взгляд на команданте.
— Фернандес, это ты так надо мной издеваешься, да? Зачем нам эта чика?
— Придержи язык, придурок! — буркнул команданте. — Она из разведки, понял? Из настоящей разведки! И когда тебе сообщали, где и какими силами двинутся боши — это она тебе сообщала! Товарищ Чана достойна самого уважительного отношения!
— Спасибо за похвалу, команданте, — неодобрительно сказала женщина. — Особенно за то, что обо мне теперь знают с обеих сторон фронта все, у кого имеются уши.
Фернандес безнадежно махнул рукой, мол, да какая теперь разница, упал на сиденье и повелительно махнул рукой. Охранники выставили на дорогу ящик с гранатами, и машина унеслась обратно в клубах пыли.
— Коммунист! — с отвращением процедил Мигель. — Сам как баба, потому что коммунистами командует баба! Пассионария!
Потом снова обратил свое внимание на женщину.
— Что это у тебя за винтовка такая странная? Ты зачем ее тряпками обмотала? От грязи бережешь?
— Вот именно, — спокойно согласилась женщина.
Мигель неодобрительно покачал головой:
— Женщинам не место на войне. Тебе лучше мыть полы в доме своими тряпками. Товарищ Чана… Чанита, да? У тебя выговор не наш. Ты откуда?
— Оттуда.
Товарищ Чана прошла мимо крепыша в дом. Скептически осмотрела полуразрушенную лестницу наверх. Накинула на плечо второй ремень винтовки и легко поднялась по остаткам лестницы на полусгоревшее перекрытие. Мигель шумно выдохнул «чертова баба!», мелко перекрестился и последовал за ней. Один из бойцов, вислоусый пожилой мужчина, переглянулся с товарищами, и все единодушно решили тоже удовлетворить свое любопытство. Да и — когда это испанские мужчины позволяли себе отставать от баб? Шаткая лестница, естественно, такого издевательства не перенесла и рухнула под весом нескольких тел. Пыль, сажа и проклятия густо полетели сквозь прогоревшие перекрытия в небеса благословенной Испании.
Наверху, у узкой пробоины в каменном фронтоне, двое не обратили на шум особого внимания. Мигель — потому что прекрасно знал своих товарищей и ничему не удивлялся, а женщина просто была занята делом — рассматривала в мощный цейсовский бинокль окрестности.
— Вон там что?
— Там? Это где осокорь? Поместье одного винозаводчика. Господский дом, барак для рабочих, давильный цех да пара сараев. Так, ничего особенного.
— Это там франкисты?
— Какая догадливая чика. Естественно, там! Засели за каменным забором, не достать! А они нас оттуда пушкой ковыряют и ковыряют! Только соберем баррикаду поперек улицы — бабах снарядом, и собирай снова! А если сильно высовываемся, пулемет начинает работать! Сколько ребят уже потеряли, а этому Фернандесу все равно! Неделю уже прошу у него хотя бы одну пушку!
— Сколько франкистов?
— А кто их считал? — сплюнул Мигель. — Много, и каждый день еще прибывают. А у меня пятидесяти бойцов в отряде не осталось! Пойдут в наступление, чем я буду отбиваться?
— Не похоже, чтоб в поместье было много солдат, — сказала спокойно женщина. — Не вижу.
— Еще бы они высовывались! Мы тоже, знаешь ли, стреляем!
Женщина кивнула, вроде как приняла к сведению, и снова поднесла к глазам бинокль.
— А вон там, правее, где кусты в линию, там что?
— Река, что же еще? — удивился Мигель. — Кусты вдоль реки и растут. Откуда ты приехала, чика, что не знаешь простых вещей? В Испании все городки у рек стоят. У нас, знаешь ли, жарко! А сады — они воды требуют!
Прошелестел и разорвался вдалеке снаряд.
— Ну вот, снова начали! — с ненавистью сказал Мигель. — Пообедали, теперь нам до вечера будут наваливать!
— Одна горная пушка, — озадаченно пробормотала женщина. — И пара станковых пулеметов. Негусто. И дистанция плевая, двести пятьдесят…
После чего отложила бинокль и аккуратно освободила от тряпок оптический прицел винтовки. Мигель, приоткрыв от удивления рот, наблюдал за ее действиями. А женщина удобно устроила винтовку в пробоине, медленно повела стволом вправо и влево, словно примерялась, а потом начала быстро стрелять. После нескольких выстрелов заткнулся пулемет, потом замолчала пушка.
— За щитком спрятались, сучьи дети, — пробормотала женщина. — Но вылезут, куда они денутся… Эй, компанеро! Бинокль возьми. Следи за пулеметной точкой. Если кто пристроится снова стрелять, скажешь.
— Какой я тебе компанеро, чика? — огрызнулся Мигель. — Мы, чтоб ты знала, отдельный боевой отряд анархистов революционной армии Испании! Черную повязку видишь?
— Именно это я и имела в виду, — невозмутимо сказала женщина и выстрелила. — За пулеметом следи.
Мигель ругнулся, но подчинился. К его огромному удивлению, женщина за пару минут добила артиллерийский расчет и переключилась на пулеметчиков.
— Вот как-то так, — с удовлетворением констатировала она через полчаса. — Тишина, покой и порядок, никто голов не высовывает, стрелять не хочет. Можете восстанавливать свою баррикаду, вы же этим всю неделю занимались? Иди-иди, я здесь посмотрю. Воды только поднимите, умоюсь с дороги.
— Женщина, только о красоте думает! — недовольно ругнулся Мигель. Осторожно прошел по обгоревшему перекрытию к лестнице и озадаченно уставился на обломки. Прыгать на них сверху почему-то не хотелось.
— Через два дома отсюда вижу приставную лестницу, — прозвучал спокойный голос женщины. — Скажи своим балбесам, чтоб принесли.
Мигель мысленно чертыхнулся, но послушно заорал приказ. Принесли лестницу, с грохотом уронили на стену. Мигель осторожно спустился по ней вниз, посмотрел на озадаченных товарищей, скорчил недоуменную рожу и сказал:
— Снайпер. Баба-снайпер. Видали? Баррикаду быстренько навалите, пока тихо. И… Серхио! Угощение гостье сообрази! Или мы засранцы какие-то?
Женщина спустилась через час, видимо, учуяла ароматы горячей еды.
— Товарищ Чана, от всего сердца! — сказал усатый Серхио. — От всех ребят отряда лучшей женщине-стрелку свободной Испании!
— Спасибо, — без особого восторга сказала женщина. — Я еще воды просила. И в баррикаде с краю оставьте проход в два метра.
— Зачем? — не понял один из молодых бойцов и подал женщине ведро с водой. — Баррикада должна перекрывать весь проезд, для того и строим!
Женщина с наслаждением умылась, мокрыми руками пригладила непокорные волосы. И только потом ответила:
— Надо прикатить от франкистов пушку.
— Что⁈
— Завтра здесь будут немецкие танки, — спокойно сказала женщина. — Немного, всего рота. Но без пушки их не остановить. Ваши баррикады они расстреляют в упор.
— А с пушкой? — мрачно спросил Мигель.
— И с пушкой тоже. Но можно задержать. На сутки. Даже на двое суток. Эвакуационные колонны пройдут завтра. Может, послезавтра.
— Или через три дня? — ядовито спросил Мигель.
— В армии революционной Испании такой беспорядок, что может быть все. Надо держаться, пока не уйдут эвакуационные колонны. Городок не обойти по горам, дорога одна, и она через город. Ее и надо удержать.
Бойцы хмуро переглянулись.
— Понятно, — с горечью сказал Мигель. — Бросаете нас. Где ваша Красная Армия, русская? Вы обещали помочь! Прислали пятьдесят легких танков против бошевских полутора тысяч, и это все⁈ Предатели.
— Лично я вас не бросаю, — невозмутимо заметила женщина. — Стемнеет — пойдем за пушкой. А пока я спать. Начнут стрелять из пулеметов — разбудите.
— А если из пушки? — не удержался Мигель.
— Из пушки не начнут. Я всех артиллеристов убила, даже подносчика снарядов и шофера.
— Мы не нанимались прикрывать бегство интербригад, — упрямо заявил Мигель.
— Интербригады уходят через Мадрид. А здесь повезут в Советский Союз детей испанских коммунистов. В эвакуационных колоннах — только дети.
— Коммунистических спиногрызов спасаете, а о наших детях никто не думает, — буркнул Мигель.
— Мигель! — тихо вмешался пожилой Серхио. — Они — дети! Побойся бога.
Крепыш яростно сверкнул глазами, но заткнулся. Женщина удовлетворенно кивнула. Поднялась по лестнице наверх и затихла там. Скорее всего, действительно заснула. Бойцы озадаченно переглянулись.
— Командир, — неуверенно подал голос один из молодых бойцов. — Мы вправду пойдем вечером к франкистам за пушкой?
— И не подумаю! — сердито фыркнул Мигель. — Кто она такая? Раскомандовалась! Пусть идет, куда хочет! А я приказываю всем оставаться на местах!
— Мы не тупые коммунисты, чтоб без споров идти за вождем, как бараны, мы анархисты! — тихо, но непреклонно заявил усатый Серхио. — У нас каждый имеет право голоса!
— Это так, — неохотно согласился Мигель. — Говори, Серхио.
— Вот я и говорю. Трусы могут сидеть здесь, а я пойду с девчонкой за пушкой.
— Кого ты назвал трусами⁈
— Я себя назвал мужчиной. Остальные про себя пусть решают сами.
— Мигель, чика сказала, завтра здесь будут танки, — пробормотал кто-то. — Против танков нам не удержаться. Глупо погибать, когда война проиграна. Что нас держит в этом городке? Приказ команданте Фернандеса? Так он наверняка уже грузит семью на советский теплоход! Говорят, Мадрид сдадут без боя.
Мигель яростно сверкнул глазами. Непроизвольно схватился за кобуру пистолета, но сдержался.
— Трусов здесь никто не держит! — прорычал он. — Дорога из города вон там! А я пойду с Серхио добывать нам пушку! И завтра мы поджарим бошам задницы!
Бойцы под его взглядом замолчали и разбрелись по позициям.
Женщина спустилась вниз, когда начало смеркаться.
— Мне нужны трое, — объявила она холодно. — Возьмите побольше гранат. И поторапливайтесь, в горах темнеет быстро.
— Мы знаем, чика! — недовольно сказал Мигель. — Мы готовы.
— Тогда идем. И предупредите по пути всех, чтоб не встретили машину стрельбой с перепугу.
Они отошли за дома и стали пробираться через позиции к правому флангу. Немногочисленные бойцы устраивались на отдых, кое-кто готовил на костре нехитрую еду. У первого же костра Мигель задержался, чтобы переговорить со старшим группы. Серхио и молодой боец, которого все привычно звали Диего Третий, потому что в отряде еще были Диего Второй и Первый, нерешительно приостановились, но женщина бросила коротко:
— Не отставайте. Я за вас пушку не потащу.
Серхио чертыхнулся, обернулся на Мигеля, потом махнул рукой и заспешил за непонятной женщиной.
Река встретила их тихим шумом.
— Я вперед, вы через три минуты следом, — негромко распорядилась женщина. — Встречаемся у ограды поместья со стороны реки.
— А если… — заикнулся Диего Третий.
— Поэтому я иду первой.
И женщина беззвучно исчезла.
— Ведьма! — сердито прошипел боец. — Слова не дает сказать!
— Ведьма, — задумчиво согласился Серхио. — Но она знает, что делает.
— Почему ты так решил⁈ Она — самоуверенная баба, которая много болтает, только и всего!
— Потому что она за час перебила артиллеристов и пулеметчиков, а мы неделю теряли под обстрелами ребят и ничего не могли сделать.
— У нее винтовка хорошая, — недовольно буркнул боец.
— А плохому танцору штаны мешаются.
— Ты кого назвал плохим танцором⁈
— Тихо. Три минуты прошли. Идем. Да в реку не свались.
Молодой боец сердито сверкнул глазами, но время для ругани кончилось, пришлось идти за старшим товарищем молча.
Внезапно Серхио остановился, и боец чуть не ткнулся носом в его спину.
— Матерь божья…
Диего Третий обогнул товарища и еле сдержал возглас. Три трупа лежали у кустов темными пятнами.
Серхио осторожно присел у трупа, склонился, приглядываясь.
— Немцы, — прошептал он еле слышно. — Не франкисты, немцы. Дозором шли. А она их зарезала, как баранов.
— Проклятая ведьма… — тихо ругнулся кто-то в темноте.
Диего Третий испуганно вскинул винтовку, но Серхио успел положить руку на ствол.
Из темноты выбрел Мигель.
— Чего встали, что у вас? — прошептал он сердито.
— Чика вырезала дозор немцев, — негромко сообщил Серхио.
— Матерь божья… и где она?
— Сказала, встретимся у ограды поместья со стороны реки.
На ограду они вышли уже в полной темноте. Остановились и зашушукались, соображая, что делать.
— Заткнитесь, — прилетел им неласковый совет от ограды.
Глаза потихоньку привыкли к темноте, но женщину они обнаружили, только когда она шевельнулась.
— Идем к пулемету, — прошипела она еле слышно. — Компанеро, надеюсь, ты помнишь, где он? Там должен быть часовой.
Стараясь не шуметь, они перебрались через каменную ограду, пригнулись и пошли в сторону пулеметной точки. Но когда добрались до нее, выяснилось, что снова опоздали. Дежурный пулеметчик валялся на земле с перерезанной шеей, Диего Третий чуть ногу себе не сломал, когда споткнулся об тело. Так он и обнаружил, что горло у немца перерезано, потому что ткнулся рожей в лужу крови. Хотел заорать от отвращения и ужаса, но получил чувствительного пинка под ребра и опомнился.
— Подержите урода, мне его спросить надо. Если есть фонарик, посветите, других часовых, похоже, тут нет.
Фонарик имелся у Мигеля. Но — выдавать себя светом на неприятельских позициях⁈
— Быстрее! Он в себя приходит, я его одна не удержу.
Мигель переборол страх и включил фонарик. Немец в узком луче света подслеповато прищурился, дернулся, ткнулся горлом в лезвие ножа и замер.
— Чего встали? Держите его.
Серхио и Диего Третий опомнились и крепко прихватили пленного с боков. Женщина склонилась над немцем и приставила финку к его глазу.
— Сколько солдат в имении? Где находятся? Говори, или глаза вырежу!
Мигеля пробрало до печенок от зловещих интонаций в ее голосе. Немца, очевидно, тоже, потому что забормотал он в полнейшем ужасе, Мигель ни одного слова не понял, хотя военный разговорник вроде бы знал неплохо. Зато женщина поняла все прекрасно. Удовлетворенно кивнула и ударила без замаха. Вытерла финку об форму убитого и спокойно сообщила:
— Здесь всего взвод солдат. Целую неделю вы отбивались от взвода немецких солдат. А ночуют они в поместье. Гранаты готовьте. По команде забросаете немцев через окна. Я к входу, там еще часовой.
Видимо, они как-то обнаружили себя, потому что часовой у дверей поместья настороженно окликнул их, потом заорал пронзительно и тут же затих. Дальнейшее для бойцов отдельного отряда монархистов сплелось в сумасшедший клубок. Рвались гранаты в глубине дома, кто-то часто и суматошно стрелял из окна, на Мигеля из темноты набежали сразу двое и покатились в ожесточенной борьбе, Диего Третий прыгал вокруг клубка тел и лупил прикладом, не особо разбирая, по кому попадает… а потом бой внезапно кончился, только хриплое дыхание вырывалось из пересохших глоток.
— Чего расселись? Пушку слабая женщина должна тащить? Переводите ее в походное положение, сейчас грузовик подгоню.
Мигеля вдруг одолел истерический смех. Слабая женщина? Слабая⁈ Женщина⁈
— Чика, ты и машину умеешь водить? — кое-как справился Мигель с собой.
— И еще лепешки пеку. Пошевеливайтесь.
За руль автомобиля все же сел Диего Третий. Это не дело, когда женщина за рулем, а мужчины, как засранцы какие-то, трясутся в кузове! Женщина сочла ниже своего достоинства спорить с мужчинами, просто не стала забираться в кузов, пошла рядом с пушкой.
— Подумаешь, гордая! — сплюнул Мигель. — Ну и иди пешком!
Через несколько минут он осознал, что чика не гордая, чика умная. А он, Мигель — законченный кретин. Потому что заболтался со старшим боевой группы и забыл предупредить бойцов о предстоящей операции, и встретил ревущую двигателем машину суматошный винтовочный огонь. Чике пули нипочем, наверняка сразу спряталась за орудийным щитком, а вот сидящим в кузове пришлось несладко.
— Тупицы! — взвыл Мигель, вскочил в полный рост и принялся яростно размахивать фонариком.
Рядом с Мигелем пуля с треском расщепила борт, и он с ужасом осознал, что вообще-то стоит в кузове, набитом ящиками со снарядами…
Диего Третий получил свою пулю в грудь совсем рядом с баррикадой, каких-то метров тридцать не довел машину до укрытия. Тут и стрельба затихла, даже до самых тупых наконец дошло, что не станут франкисты размахивать над головой включенным фонариком.
Мигель бегал по позициям, ругался грязно и страшно и все порывался кого-нибудь расстрелять, да только как найдешь виноватого? Стреляли все, стреляли много. Удивительно, что в машине хоть кто-то остался живой.
Усатый Серхио сидел у костра, смотрел, как женщина равнодушно жует жареное мясо, и все не решался начать разговор.
— Военная разведка, да? — наконец сказал он. — Настоящая? У вас в армии все такие? Вот если бы сюда прибыла хотя бы парочка дивизий из таких, как ты, франкисты сейчас не под Мадридом стояли бы, а драпали в Марокко!
— Я команданте Фернандесу язык вырву, — беззлобно пообещала женщина. — Я не из военной разведки, компанеро. И в Красной Армии не все такие, как я. Там обычные бестолковые бойцы, такие же, как вы, может, чуть получше.
— И в этом обманули, — невесело усмехнулся Серхио. — А как кричали, что государство рабочих и крестьян — лучшее в мире!
— Компанеро, ты мечту и жизнь все-таки разделяй немножко, — посоветовала женщина. — Наше руководство мечтает сделать государство рабочих и крестьян лучшим в мире. Это правда. Но в жизни толпа малограмотных крестьян одинаково бестолкова что в Испании, что в России. Только у нас они лезут командовать, а у вас — толпой по сгоревшей лестнице. Даже и не знаю, что хуже.
Серхио вспомнил, как навернулся с лестницы вместе с бойцами, и невольно ухмыльнулся.
— На самом деле, может, оно и к лучшему, что у Советского Союза нет сил помочь вам победить, — вдруг серьезно сказала женщина.
Серхио удивленно воззрился на нее.
— Вы все равно не смогли бы удержать власть. Даже во время войны, перед угрозой поражения вы все перегрызлись, перессорились и не признаете никаких авторитетов. У нас в России было то же самое.
— И как вы справились с хаосом политической борьбы? — хмуро поинтересовался Серхио, догадываясь об ответе.
— Да очень просто. Перестреляли всех врагов, потом сомневающихся, а потом и союзников. В том числе анархистов. У нас не было другого выбора, компанеро, только из худшего выбрать наименее худшее. Древние правду говорили: промедление смерти подобно. Зато мы выжили, и сейчас из тех, кто выжил, пытаемся построить лучшее в мире государство рабочих и крестьян.
— А сумеете, после такой крови?
Женщина непроницаемо усмехнулась и качнула головой.
— Я уйду, как только пройдет эвакуационная колонна, — сменила тему она. — Не потому, что не хочу помочь вам, просто у меня есть еще и своя война. А когда уйду я и уйдут интербригады, вас уничтожат. На вашем месте я бы подумала о детях. В Советской России анархистам места нет, так что предлагать вам советский теплоход не буду. Но есть Франция.
— Там не очень рады революционерам, — буркнул Серхио.
— Да, но это если перебраться туда официально. Вот нисколько не поверю в то, что у анархистов нет хороших знакомых среди контрабандистов.
Серхио усмехнулся и не стал отрицать очевидного.
— Нас слишком много, — пробормотал он. — Такую толпу женщин и детей обязательно заметят.
— Во Франции — да. Но есть заморские территории. В Аргентине, например, никому нет дела до твоих политических взглядов, лишь бы законов не нарушали.
— Аргентина? Дорого. Очень дорого. И еще нужны деньги, чтоб устроиться на новом месте.
— И что, после двух лет войны у анархистов не появилось случайно найденных на дороге денег?
Серхио сердито засопел. Женщина легко рассмеялась и потянулась к своему вещмешку.
— Вот, это золотые слитки швейцарских банков. Случайно подобрала на дороге. Мой взнос в безопасность ваших семей.
Серхио недоверчиво посмотрел на золото, потом уставился на женщину.
— Чего смотришь? Мне не требуется вера в бога, чтоб понять простую истину: дети есть дети, они будущее человечества и потому должны жить.
— Нам тоже не требуется вера в бога, мы анар[исты!
— Однако божью матерь поминаете через слово и креститесь по сто раз на день.
— Это просто привычка… ведьма ты, чика. Злобная красивая ведьма. Мигель сразу в тебя влюбился.
— Я — не его случай.
— Он это понимает получше тебя. Поэтому и бесится. Ты не обижайся на него… слишком сильно.
— Не буду, — улыбнулась женщина, и сквозь маску жестокой убийцы Серхио на мгновение увидел ее истинную — нежную, ласковую, любящую и любимую.
— Если не тайна — почему ты воюешь вместе с нами? — решился спросить он. — И вообще — воюешь? Я ведь вижу, что своим правительством ты не очень довольна.
— Не тайна. Фашисты — враги моего народа. И когда они будут ломиться в Москву, может быть, им не хватит для победы именно того немца, которого я пристрелю здесь.
И столько мрачной убежденности было в ее голосе, что Серхио невольно поежился.
Утро смертельной битвы с фашистскими танками началось с криков. Мигель, который с расстройства из-за глупой гибели Диего Третьего перебрал на ночь крепкого вина, выбрался из штаба отряда с больной головой, раздраженный и мечтающий кого-нибудь расстрелять, раз уж вчера не получилось. Но у анархистов, чтоб расстрелять, все-таки требовались основания, иначе товарищи по политической борьбе могли не понять и устроить ответную пальбу. Так что Мигель поднял револьвер, выстрелил вверх и рявкнул:
— Что здесь творится? Старший группы, объясни, чего орете!
— Мы не орем, а требуем пушку к себе на позицию! — заорал старший группы, прикрывающей центральную улицу. — У нас — главное направление, танки на нас пойдут! Значит, нам и пушку! А она упрямится, коза криворогая!
И обвинительно ткнул стволом пистолета в молчащую женщину.
— Ф-р-р-р!
Бойцы с огромным удивлением проследили полет пистолета. Потом уставились на старшего группы, который почему-то оказался под ногами женщины, скрюченный и явно не осознающий, на каком он свете. Потом все схватились за оружие.
Мигель мучительно скривился от боли в затылке и снова выстрелил из револьвера в воздух.
— Следующая пуля прилетит смутьяну в лоб! — серьезно предупредил он, и это немножко охладило бойцов. Все же Мигель был выборным командиром, и был в своем праве.
— Пабло! — подал голос Серхио. — Чего стонешь? Или ты не мужчина? Мужчина должен терпеть боль!
Упомянутый Пабло кое-как сел.
— Женщина не должна пинать в такие места! — стонущим голосом заявил он. — О-ой, как я ходить буду…
Мигель наконец вник в происходящее.
— Вы, горлопаны! — угрожающе сказал он. — Вы, вы, которые пришли чего-то требовать! Кто из вас умеет стрелять из пушки? Шаг вперед! Ну, чего мнетесь? Или я невнятно говорю, или тихо?
— Пусть она и стреляет, — угрюмо заявил кто-то. — Только на нашей позиции.
— Она захватила пушку, когда вы пьянствовали. Она умеет из нее стрелять. Значит, она будет стрелять из пушки там, где решит она!
Бойцы решению не обрадовались.
— Чика, а почему ты не хочешь, чтоб пушка защищала центральную улицу? — наконец догадался спросить Мигель.
— Потому что танковую броню в лоб из горной пушки не пробить, — спокойно сказала женщина. — Я буду стрелять по танкам, которые пойдут в прорыв по центральной улице, но сбоку, чтоб пробить бортовую броню.
— Всем понятно? — рявкнул Мигель. — Чика будет защищать центральную улицу так, как она считает правильным! Кто думает, что он самый умный, пусть пойдет к бошам, захватит еще одну пушку и распоряжается ей с полным на то правом! А сейчас — занять позиции, приготовиться к обороне, а то разгалделись тут, как торговки на воскресном базаре!
Недовольные бойцы убрели обратно, поминутно оглядываясь и корча чике многообещающие рожи.
— Отправь бойцов готовить запасные позиции, — распорядилась женщина. — Я покажу, где.
— Зачем? — искренне удивился Мигель. — Мы поставили пушку в сарай, выломали боковую стенку — это прекрасная, замаскированная позиция! Зачем готовить что-то еще и потом тянуть туда пушку под обстрелом?
— Затем, что боши умеют считать! — отрезала женщина. — Место стрельбы они определят с четвертого выстрела и разнесут сарай по камешкам! Мне нужны запасные позиции!
— Сделайте ей запасную позицию, — сдался Мигель.
— Не одну. Четыре.
Мигель утомленно вздохнул, Серхио рассмеялся, ободряюще хлопнул друга по плечу и пообещал, что займется этим.
А потом на городок пошли танки.
Мигель наблюдал за ними из сарая, в котором замаскировали пушку, и ему казалось, что дула всех танков повернуты на него одного. И страшно хотелось заорать чике, чтоб она не стреляла, не привлекала внимания стальных монстров. А женщина спокойно крутила маховики прицела, дожидалась одного ей известного момента.
— Бам-м-м!
Мигель мгновенно оглох и отупел. Он смотрел, как беззвучно шевелятся губы женщины… он просто смотрел. Потом мимо него пробежал Игнасио со снарядом в руках, и до Мигеля наконец дошло, что женщина командует заряжать. Как заряжать пушку, она недавно показала всем желающим, так что Мигель опомнился, оттолкнул Игнасио и зарядил орудие.
— Бамм!
Мигель снова оглох. Перед ним подпрыгнул от восторга Серхио и потряс над головой сжатыми кулаками. Мигель развернулся — на дороге дымился танк. Два оставшихся медленно разворачивали башни в поисках дерзких артиллеристов.
— Бамм!
И снова танцует счастливый Серхио. Сильный тычок в плечо — женщина повелительно показывает, что пора менять позицию. Мигель грязно ругается, надеясь, что в шуме боя его не слышно, и хватается за упоры…
Двигатель машины заглох на полдороге. Водитель суматошно дергал все рукоятки и жал все педали.
— Бензин кончился! — наконец жалобным голосом закричал он.
Мигель выругался и одним прыжком запрыгнул в кузов грузовика. Он точно помнил, что там стояли две канистры с бензином.
Но канистр не оказалось ни на месте, ни вообще в кузове.
— Где бензин⁈ — бешено заорал Мигель. — Вчера здесь был бензин! Где он⁈
Глаза водителя трусливо забегали.
Пропили, обреченно понял Мигель. Вот почему было так шумно ночью на позициях. В стране, ведущей два года гражданскую войну, остро не хватало всего. Кроме вина. У любого рачительного хозяина в подвале имелось вино. Любой рачительный хозяин готов обменять вино на ценный бензин не торгуясь. И, конечно, любой боец революционной армии Испании не упустит такого момента. Мало ли что. Вдруг завтра прилетит с приветом твоя именная пуля? Вот и спустили бензин под выпивку. И еще год назад Мигель не задумываясь сам бы поступил так же. Но сейчас он был командиром и не понимал, как можно было вчера пропить горючее, от которого сегодня зависят их жизни!
Танковый снаряд разорвался в опасной близости от автомобиля. Потом еще один. Похоже, танкисты засекли перемещения машины и теперь торопились ее накрыть.
— Толкайте, — спокойно сказала женщина. — Горные пушки рассчитаны на перемещения вручную. И ящики со снарядами снимите, хотя бы несколько.
И Мигель впрягся в транспортировку орудия с острым ощущением стыда за товарищей. Если б она хотя бы заорала. Тогда можно было б рявкнуть в ответ. Но она сказала спокойно, и столько в ее голосе было скрытого презрения…
Взорвался от прямого попадания за их спинами злосчастный грузовик, но они уже вкатили орудие на запасную позицию. И снова зачастили пушечные выстрелы, снова радостно затанцевал Серхио.
А потом у них кончились снаряды. Они ведь хранились там, в кузове грузовика. Что успели снять и оттащить, расстреляли, остальное сгинуло в страшном взрыве вместе с грузовиком и вороватым водителем, не вовремя побежавшим за очередным снарядным ящиком.
К счастью, немецкие танкисты этого не знали и предпочли временно отступить, чтоб не подставлять борта зловредной неуловимой пушчонке.
Мигель размазал рукавом по лицу сажу, перемешанную с едким потом, уселся прямо на землю у развалин штаба и с затаенной гордостью выдохнул:
— Победили! Сегодня мы надрали бошам задницу!
Серхио посмотрел на чику и предпочел отмолчаться. А злоязыкая ведьма спокойно заметила:
— Завтра будем встречать танки гранатами. Твои герои не побегут?
Мигель чуть не задохнулся от возмущения — но промолчал. Вот уже год он являлся командиром отдельного отряда анархистов революционной армии Испании, досконально изучил за это время своих товарищей и ясно осознавал: могут побежать. Да что говорить за других, когда он сегодня сам не побежал только потому, что было стыдно проявлять трусость перед женщиной!
К его огромному облегчению, утром не пришлось доказывать злобной чике, что мужчины Испании — настоящие мужчины. Снова появилась в клубах пыли легковушка Фернандеса, и команданте заорал, не покидая сиденья:
— Мигель, ты еще живой? Колонна прошла ночью, можешь уводить своих бандитов! Товарищ Чана, поспешите, мы не можем ждать!
— Не может он! — сплюнул под ноги Диего Второй. — Боится, что пристрелим!
К удивлению Мигеля, проводить отчаянную разведчицу выползли все, включая часовых, которым покидать посты было запрещено под страхом расстрела — но когда это анархистов пугал расстрел?
Сама процедура расставания Мигелю страшно не понравилась — каждый самолично подошел, обнял женщину и расцеловал в губы! И очередь Мигеля оказалась одной из последних! А потом еще бойцы стали смущенно пихать ей в руки немудреные подарки. И нет чтоб подарить сережки или ожерелье — в подарки шло исключительно оружие, вплоть до патронов от дамского пистолета! Как понял Мигель, в порыве чувств его придурки хотели и артиллерийский снаряд притащить, и остановило их только отсутствие образца. Все под ноль расстреляла товарищ Чана, спасая жизни лихих бойцов, ничего для подарка не осталось, а утащить вовремя не догадались.
— Скажи настоящее имя! — попросил Диего Первый. — Я буду поминать тебя в благодарственных молитвах до конца жизни!
— Ишь какой шустрый вылез! — возмущенно загудели остальные бойцы. — Мы тоже будем поминать, еще и почаще тебя!
Женщина улыбнулась и сказала непонятное слово.
— Аморе, — пояснила она. — Мое имя значит любовь.
— Не смерть? — натужно пошутил Мигель.
Женщина согласно кивнула:
— То, что друзьям любовь, врагам однозначно смерть. Прощай, компанеро.
И впервые Мигелю не захотелось ей возражать. Главное — она выделила его, попрощалась именно с ним! А другим ничего не обломится!
Но настроение, и так поганое, испортил Серхио. Вылез и перетянул внимание женщины на себя!
— За подарки принято отдариваться, — вдруг сказал он. — А когда еще мы встретимся? Подари мне твою волшебную винтовку… товарищ Чана.
— Да называй чика, я привыкла, — мягко усмехнулась она.
А потом спокойно сняла с плеча свою уникальную винтовку и отдала Серхио. И укатила вместе с команданте, даже не обернувшись на прощанье, хотя все бойцы дружно благословляли ее вслед.
— Становись! — мрачно скомандовал Мигель.
Видимо, все были настолько расстроены разлукой со злобной чикой, что выстроились в шеренгу без обычных пререканий. Мигель прошелся вдоль редкого строя, пересчитал бойцов. Многих, слишком многих приняла здесь в свои объятия жаркая, каменистая, горячо любимая земля Испании. Даже горластый Пабло, казавшийся бессмертным скандальный, наглый Пабло словил вчера осколок в голову и успокоился навечно, так и не успев объяснить дурной чике, что нельзя пинать мужчин между ног, от этого может не быть детей, а испанская семья без полудюжины детей, считай, и не семья вовсе…
Следовало произнести прощальную речь, а потом расходиться, чтоб пробираться поодиночке к родным местам. Это понимали все, понимал и Мигель, но слова застряли у него в горле. И тогда он просто поднял револьвер и выстрелил вверх, отдавая последний салют побежденной революции. Бойцы так же молча вскинули свое разномастное оружие…
Фашистский самолет вывернул из-за крыш черной смертью, перечеркнул пулеметной строчкой короткий строй бойцов, сбросил бомбу и исчез, чтоб на повторном заходе добить уцелевших. Мигель этого уже не увидел — для него жизнь оборвалась вместе с черным облаком взрыва. Но самолет завершил свое дело, и скоро на площадке перед разрушенным штабом лежали только изорванные тела, смотрящие в чистое небо Испании пустыми глазами.
Именно такую картину и увидел командир танковой роты, спокойно въехавший на головном танке в покоренный городок. Он удовлетворенно кивнул, собрался скомандовать дальнейшее движение, но кое-что привлекло его внимание. Винтовка. Снайперская винтовка германского производства с очень дорогим, качественным оптическим прицелом. Такого оружия в его коллекции еще не было. Так что он выбрался из люка, спрыгнул с брони и подошел к убитому оборванцу, внимательно выбирая место, куда ступить. Может, поэтому и не увидел, что чертов повстанец еще жив. Зато услышал.
— Лети в свой ад, — прохрипел Серхио. — Может, именно тебя не хватит, чтоб сломить непокорную Москву.
А потом поднял винтовку и стрелял, пока его не закололи штыками набежавшие пехотинцы.
А товарищ Чана благополучно пережила легкий шторм в Лионском заливе, сошла с судна контрабандистов на берег с небольшой группой семей анархистов, но сразу отделилась от них, чтоб обнаружиться во французском Сете в образе строгой парижанки, прибывшей на лечение грязевыми ваннами, но и там не задержалась и скоро оказалась в шумном портовом Марселе — уже без всякого образа, потому что такие мелочи в разноплеменном Марселе никого не волновали. Тем не менее она походила по городу, чтоб убедиться, что ее личность на самом деле никого не заинтересовала. В Марселе шли затяжные осенние дожди, прохожие прятали головы в воротники, и на одинокую женщину под серым зонтом никто не обращал внимания. Лишь тогда она постучалась в скромную дверь неприметного дома в Сен-Жюст.
Ей долго не открывали, но женщина оказалась настойчивой. Наконец обитатели квартиры поняли, что она просто так не уйдет, и дверь неохотно скрипнула.
— Спите, товарищ Артем? — неодобрительно сказала женщина и прошла внутрь.
— Любка! — ахнул грузный мужчина и торопливо закрыл за ней дверь. Потом замялся и настороженно спросил:
— Ты здесь кто? Курьер ВЧК-ОГПУ или по делам военной разведки?
— Я здесь просто Любка, — улыбнулась она. — Не волнуйтесь, товарищ Артем, вы неплохо спрятались.
— Однако ты нас нашла, — проворчал мужчина и по старой русской традиции повел ее на кухню чаевничать.
— А вы почаще контактируйте с деятелями Коминтерна, тогда вас не только я, но и исполнители германской разведки найдут, — хмуро сказала Любка.
— Понятно, — помрачнел мужчина. — Значит, товарищ Вальтер. Тварь немецкая. Да и Марсель… вроде большой город, а все на виду, не спрячешься. Придется уезжать, коли засветились.
Любка отхлебнула из фарфоровой чашки терпкий чай, прикрыла глаза и мечтательно сказала:
— Как здорово… Как будто снова дома, все ребята рядом, и вы сейчас будете ставить нам очередную задачу. А Инесса Павловна снова рассердится и потребует оставить нам детство… кстати, где она, товарищ Артем?
— Все же ты не сама по себе заявилась, — невесело констатировал мужчина. — Ася скоро придет. У нее в портовых профсоюзах свои дела. Мы тебе оба требуемся, да?
— Да. У меня для вас два взаимоисключающих приказа. Центр требует вашего немедленного возвращения. Организация старых большевиков рекомендует перебраться за океан.
— Немедленно возвращаться, значит? — задумчиво пробормотал товарищ Артем. — А причина?
— Обычная, — пожала плечами Любка. — Перевод на другую работу. По выданным мне установкам — для организации Высшей разведшколы ВЧК.
— Это было бы здорово… Ася здесь тоскует. По березкам, по московским зимам… по советской жизни.
— Что, так плохо во Франции? — удивленно вскинула бровь Любка.
— Да кому как. Обеспеченным буржуа неплохо, остальным… не в благополучии дело, Любка. Мы — русские, наше место на родине. Душу от тоски иногда рвет. Да и разведка — это так мелко, несерьезно по сравнению с тем, какие дела мы могли бы вершить в Москве… и я не о себе говорю. Я-то что, рядовой боец партии. А вот Ася — прирожденный руководитель, ей во главе любого наркомата настоящее место! А мы вместо этого здесь по углам от французской охранки прячемся!
— Значит, думаете возвращаться, — спокойно кивнула Любка. — Понимаю. Предложение старых большевиков не рассматриваете?
— Рассмотрели уже, — буркнул товарищ Артем. — Они со своим предложением к нам уже третий раз подкатывают. Но их предложение — сидеть в Латинской Америке на кассе чрезвычайного фонда организации старых большевиков. Просто сидеть и ждать непонятно чего. Мы там с тоски помрем. А товарищ Константин думает, что делает нам своим предложением царский подарок.
— Уже не думает, — ровным голосом сказала Любка. — Товарищ Константин полгода как расстрелян по обвинению в работе на пять враждебных разведок. И еще семнадцать членов организации вместе с ним. Организация обезглавлена, товарищ Артем.
— Семнадцать? — глухо спросил товарищ Артем. — Кто?
— Товарищ Лидия. Товарищ Левон. Товарищ Карл. Организационное бюро и Теоретическое общество — оба в полном составе.
— За что? — потерянно спросил мужчина. — Организация давно отошла от активной политической деятельности, какую она представляла опасность? Просто группа по интересам, обычные пенсионеры…
— Большевики обычными не бывают, товарищ Артем. Теоретическое общество на последнем своем заседании закрыло многолетнюю внутреннюю дискуссию о путях развития советского государства. Закрыло итоговым документом, в котором признало, что социалистическая революция в России потерпела неудачу и переродилась в уродливую помесь тирании с элементами госкапитализма и национал-социализма. И рекомендовало членам общества сосредоточиться на теоретическом обосновании предпосылок следующей социалистической революции. То есть — заняться долгосрочным теоретическим планированием. На следующий день итоговый документ лежал на столе у руководства партии. Через неделю начались аресты. Полагаю, причина расправы — в итоговом документе. Там были изложены очень неприятные для партии выводы. Причем — выводы обоснованные.
— Из-за обычных теоретических споров… — пробормотал мужчина. — … просто из-за слов погибли люди, посвятившие себя служению революции…. Не понимаю. Это какая-то чудовищная ошибка…
— Это доносчик, — спокойно сказала Любка. — И излишнее доверие старых большевиков новой советской власти. Они совершенно перестали исполнять требования конспирации.
— Тогда чей приказ ты привезла, если организация разгромлена? — неожиданно спросил мужчина.
Любка неопределенно улыбнулась:
— Товарищ Артем… ну вы же старый революционер. Еще и чекист. Неужели не понимаете? Вот есть пионерская организация, очень массовая, всем известная. А в ней есть члены Коммунистического Интернационала Молодежи, организации более могущественной, но гораздо менее известной. А внутри КИМа существует отряд юных разведчиков-коммунистов — организация небольшая, совершенно секретная и никому не известная. Так же и с обществом старых большевиков. В целом это сборище пенсионеров, которые надоедают новой власти бесконечными просьбами насчет улучшения жилищных условий, санаторных путевок и спецобслуживания. Но небольшая группа в этой организации занималась уже серьезным делом — теоретическим исследованием результатов социалистической революции. Именно с ней вы были на связи, когда работали в ВЧК. А совершенно секретная Организация Старых Большевиков была создана уже после вашего отъезда, и создана в связи с перспективой полного истребления в стране инакомыслящих. Они — настоящие большевики, товарищ Артем, не предавшие идеалов революции. Я от них.
Скрипнула входная дверь. Любка плавно отстранилась к стене и развернула дуло маленького пистолета ко входу в кухню. Потом узнала фигуру женщины в проеме и спрятала оружие.
— Гриша! — выдохнула женщина и бросилась к мужчине. — Что? Что случилось? Что-то с Верой?
— Все в порядке, Ася, — пробормотал товарищ Артем, вдруг оказавшийся в домашних условиях Григорием. — Любка привезла приказ Центра возвращаться.
— Наконец-то! А почему на тебе лица нет?
— Ничего страшного, наши внутренние партийные дела, — пробормотал мужчина и замолчал.
— А вы с возрастом только хорошеете, Инесса Павловна, — вежливо отметила Любка. — Не планируете еще заводить детей? Колька точно поддержал бы.
— Люба! Фу на тебя, скажешь тоже! — рассмеялась женщина и наконец расслабилась. — Как там Николай, как вы все? Рассказывай!
— С Николаем все в порядке, руководит огромным больничным комплексом, одновременно сам оперирует и еще заведует какой-то жутко секретной лабораторией, — послушно доложила Любка. — Не женат, три любовницы…
— Люба, фи! Не наговаривай на моего сына!
— Ну, сейчас, может, и четыре, — улыбнулась Любка. — Марат — командир Рабоче-Крестьянской Красной Армии, вся автомобильная служба Киевского военного округа на нем. Левка — молодец, простой заведующий Домом культуры где-то в Молдавии. А Димка… о, Димка у нас высокого полета птица. Мне, чтоб его увидеть, надо на прием записываться, и все равно не пустят. Димка у нас проектирует промышленные гиганты страны!
— Ну а ты сама?
— А я никто, — улыбнулась Любка. — И звать меня никак.
— Понятно. Ты зачем к нам приехала?
И на Любку уставились глаза опытной, никогда не забывающей об опасности разведчицы.
— Привезла два приказа, — усмехнулась Любка. — От Центра — возвращаться. От организации старых большевиков — перебраться в Новый Свет для дальнейшей глубокой консервации. В первом случае вас ожидает возможный арест и расстрел, во втором — безвестность и расставание с родиной и активной революционной работой навсегда. Выбирать вам.
— Ася, Любка преувеличивает опасность! — решительно сказал мужчина. — Мы — опытнейшие, проверенные бойцы революции, партия не может пренебречь такими кадрами! В крайнем случае я потребую встречи с самим товарищем Сталиным! Мое имя для него кое-что да значит! Ася, возвращаемся немедленно! Если мы хоть чем-то, хоть самой малостью поможем родине построить светлое будущее — надо рискнуть!
— Гриша, успокойся, — непререкаемым тоном произнесла женщина. — Мы подумаем. Взвесим все аргументы. И примем обоснованное решение.
— Ну тогда я пошла, — легко сказала Любка. — Провожать не надо.
Семейная чета проводила ее несколько растерянными взглядами.
— Ах да, — остановилась у дверей Любка. — Я вот о чем еще хотела спросить, чуть не забыла… Когда арестовывали старых большевиков, никто из них не оказал сопротивления. А ведь тот же товарищ Константин в свое время был руководителем боевой организации и уж стрелять умел, как и скрываться от преследования. Почему, товарищ Артем? Почему, когда их убивали, никто не сопротивлялся?
— Тебе этого не понять, — хмуро сказал мужчина. — Ты из следующего, более беспечного поколения, а мы посвятили свои жизни служению революции. Что для нас жизнь? Просто расходный материал. А революция — всё. И если рядовые сотрудники ОГПУ, просто выполнявшие приказ, еще могут послужить стране, любому из нас проще отдать свою жизнь, чем застрелить бойцов революции.
— А я думаю, они все просто надеялись еще вернуться в систему, — неприятно усмехнулась Любка. — Надеялись до последнего, до самого расстрела. Товарищ Артем, когда придут арестовывать вас, не идите, как баран на бойню, не теряйте моего к вам уважения. Как говорят мои испанские друзья — мужчина должен оставаться мужчиной. Надеюсь, вы сделаете правильный вывод. И правильный выбор. Прощайте.
Левка
Сержант государственной безопасности Иван Быков внутренне поморщился. Спортсмен-гиревик, он не употреблял спиртное сам и терпеть не мог коллег с перегаром. Однако терпеть приходилось, потому что от непосредственного начальства несло каждое утро таким выхлопом, что мухи на лету дохли.
— Явился? — неприветливо глянул на него капитан Галан. — Как всегда, бодрый, чисто выбритый и подтянутый? Садись, не отсвечивай, смотреть тошно…
Капитану Галану с утра тошно было смотреть на весь мир, но что поделать — служба.
Сержант Быков переглянулся с лейтенантом Колядой, третьим в их оперативной группе, но тот лишь пожал плечами.
— Не стреляйте глазами, я все вижу! — проворчал капитан. — Шифровка пришла. Из Москвы.
Оперативники резко подтянулись. Шифровки из Москвы чаще всего означали неприятности. И иногда — для самих оперативников. Времена беспокойные, предвоенные, шпионы так и кишат, и предать может любой.
— Надо взять одного чижика, — лениво пояснил капитан. — Так себе, обычный местный деятель, Домом культуры железнодорожников заведует, что ли. Работы на полчаса. Но! Взять его поручено нам, особой оперативной группе московского отдела ВЧК-ОГПУ. Вроде как мы все равно здесь, заодно и его прихватим. Это логично, тем не менее… настораживает. Вопросики?
— Что на него? — деловито спросил лейтенант.
— Он еще не рассказал, — хмыкнул капитан. — А из общеизвестного…
Он достал из стола серую папку, полистал.
— Леон Ким. Хм, отчества почему-то нет… Заведующий Домом культуры… не, не железнодорожников, вагоноремонтного завода. Не местного, с Молдавии. Член союза композиторов, о как, поняли, да, откуда московские ниточки тянутся? Детский музыкальный коллектив, ага… под его руководством награжден путевкой в Артек, откуда они отправились с концертами по нашей необъятной… Забавно, да? Гастроли! У детей! Интересно, и кто им организовал такое чудо? Так-так-так… ага, профсоюзы. Ну, эти могут. И даже обязаны. И здесь чисто.
— Если артист — буржуйская контра! — убежденно сказал лейтенант Коляда. — Все они с душком! Вон сколько их покрутили, и не кончаются!
— Все может быть, — задумчиво протянул капитан. — Но на первый взгляд — образцовый гражданин страны Советов, ни пятнышка на биографии. Талантливый композитор, поэт и детский педагог. Революционные песни пишет, осознали? Вот то-то же. Сразу и не понять, за что прихватить.
— Имя не наше, — заметил лейтенант. — И фамилия. Сотрудничество с иностранной разведкой?
— Не, детдомовский, — поморщился капитан. — Там после революции имена давали — без бутылки не поймешь. А Ким — это коммунистический интернационал молодежи. С этой стороны гражданин чист. И со всех остальных тоже.
— Но на чем-то же он прокололся? — раздраженно сказал лейтенант. — Если пришло распоряжение взять!
— Вот я и смотрю, — поморщился капитан. — Ищу несоответствия. И пока что не вижу. А прокололся он… пока что ни на чем. Информация на него пришла. Мол, очень странную музыку сочиняет. И исполняет. Западную. Буржуазную. Мы-то в музыкальных веяниях не очень, у нас своя специфика работы, но один бдительный товарищ, крепкий специалист в музыкальных вопросах, отметил и проинформировал. Да не нас проинформировал, паскуда, а комиссию партконтроля. Так что придется брать и серьезно спрашивать, чего он играет и откуда это взял. И не тянет ли это на разложение социалистического общества.
Капитан снова поморщился. Ему это дело явно не нравилось. Сержанту Быкову тоже. Информация… скажут тоже. Обыкновенный донос от завистливого коллеги. Сколько уже таких бумажек прошло через руки оперативной группы, не сосчитать. И в каждом доносе надо разобраться, установить истину. Может, человек вовсе не виновен. А пока разберешься — жизнь уже поломана, как и здоровье. Одна надежда — капитан. Заслуженный работник ВЧК-ОГПУ, двадцать пять лет на страже социалистического государства. Громадный опыт и волчья хватка. Уж капитан разберется.
— В целом — наша привычная, обыкновенная работа по контрреволюционным элементам, — подытожил капитан. — Вот только музыка… но брали мы и композиторов. Ладно, по коням. Этот деятель через час прибудет со своим коллективом на вокзал, там его и возьмем привычным порядком. Раньше встанем — раньше сядем, причем за стол с бутылочкой, а не куда вы подумали!
Сержант Быков снова внутренне поморщился. Работу свою он любил, считал, что воюет на первой линии, защищает завоевания революции от всякого непотребного люда, и глумливые алкогольные шуточки капитана резали слух и неприятно контрастировали со священными задачами органов госбезопасности. Но — начальство есть начальство, к тому же капитан Галан в работе отличался хваткой, крепким профессионализмом и нечеловеческой работоспособностью, и сержант гордился, что на стажировку попал именно к нему. Так что приходилось терпеть и считать, что пьянки капитана — последствие его сложной и опасной работы, где нервы на износ и сердце на разрыв.
Однако «по коням» получилось не сразу. На захват враждебного элемента абы какую машину не пошлешь, а разгонная «эмка», как только отъехала от управления, так и осела сразу на два колеса. Кто-то неизвестный с черными помыслами бросил перед управлением хитро изогнутые проволочки, вот на них колеса и пропоролись. Не всех, ох, не всех врагов социалистического государства еще истребили! Явных — тех вычистили под ноль, но много осталось тайных ненавистников!
И ладно бы одно колесо повредили, а то сразу два. А запаска — одна. Пока нашли, пока поменяли — время вышло. Примчались к вокзалу, злые, как черти, и уже без всяких надежд на удачный перехват клиента. Никуда он, конечно, от госбезопасности не денется, можно и в гостинице его принять, но гостиница — это двери, и иногда их приходилось ломать, что шумно, тяжело, неприятно и под ложечкой сосет от шанса получить пулю через филенку. А на вокзале иное дело. Подошел аккуратно сзади в толпе, прихватил под локоточки, и все дела.
Клиента все же успели перехватить на вокзале. Успели, но капитан Галан заметно поморщился. Почему успели-то? Да потому, что этот деятель устроил концерт прямо на привокзальной площади. И неплохой, надо признать, концерт, народ вокруг сцены стоял плотной толпой. И? Как брать-то? Не, можно, конечно, проломиться сквозь любую толпу, форма ОГПУ очень способствует повышенной проходимости, расступятся людишки, никуда не денутся, но сержант остро чувствовал, что неправильно это. Нельзя брать клиента на глазах множества свидетелей, с шумом, с криками. Вернее — можно, но нельзя, вот такая странная ситуация.
— Ждем, — процедил капитан. — Концерт послушаем. В последний раз человек выступает, можно сказать, прощальная гастроль.
И снова сержанта Быкова царапнул цинизм капитана. Дело в том, что Ваня Быков с детства и петь любил, и потанцевать умел с шиком и оттяжечкой, и происходящее на сцене его мгновенно очаровало и заворожило. А тут — «прощальная гастроль». Худой смуглый мужчина с сияющей трубой в руках не заслуживал такого пренебрежения, потому что был мастером с большой буквы. А уж дети его! Звонкие, чистые, как напряженный нерв! И все, как один, пионеры. Они — светлое будущее страны! Они — лучшие! Недаром их наградили путевкой во всесоюзную здравницу. Артек — это признание заслуг, публичное принятие в отряд строителей коммунизма!
Но исполнение — да, очень необычное. Что сержанта поразило больше всего — в ряду детей-музыкантов стояли пять барабанщиков. Не один, не два — пять! И барабанами своими они творили просто чудеса. Вот вроде бы знакомая песня, много раз слышанная в самом различном исполнении — «Бандьера росса». Песня правильная, революционная, настоящая рабоче-крестьянская! Но сколько ее слышал сержант, она всегда звучала бравурно, празднично, с уверенностью в победе. А тут как вступили глухим рокотом барабаны, аж мурашки по спине пробежали. А потом сводная группа девочек запела — без обычных улыбок, очень серьезно глядя на слушателей. И в их чистых голосах ясно, страшно вставала судьба тех, кто пел эту песню на баррикадах — они все погибли. И вдруг осознал сержант, что так ведь оно и было на самом деле. Те, кто первым поднялся в бой — тот первым и погиб. Первые революционеры на бой шли с ясным пониманием, что увидеть победу им не суждено. И песня эта — не радостный марш на самом деле, а горькая память о героях. И печальный финальный, мягкий голос волшебной трубы в руках руководителя — как клич лебединый в небесах…
Да, все же странную, очень необычную музыку исполняли дети. И как исполняли! Сержанта словно закружила и на крыльях унесла в небо мелодия, прихотливо украшенная многоголосием, звенящая чистыми детскими голосами, рельефная, акцентированная причудливыми восточными ритмами барабанов. И слова правильные, что-то про родину. Улетай на крыльях ветра ты в край родной, родная песня наша… да, как-то так. И душа сержанта чуть не улетела на родину вместе с песней.
Ну а заключительную песню детского концерта, ее страшную, нечеловеческую силу сержант запомнил на всю свою оставшуюся жизнь. Вроде и не встречавшаяся Ивану прежде, и не на русском, на испанском, но аж до костей пробирает, когда тихие детские голоса заявляют твердо: «Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо»! Гражданская война в Испании — она же совсем недавно отгремела, тут даже перевод не требуется — не сдадимся и не отступим, только так можно понять!
Сержант настолько пропал в удивительной музыке, что очнулся, только когда лейтенант Коляда толкнул в бок и зло прошипел:
— Работаем!
Но зато когда сержант пришел в себя, действовать начал без раздумий, решительно и быстро. Вообще его роль в оперативной группе заключалась в моральном подавлении. Когда сверху угрожающе нависает кто-то с комплекцией Вани Быкова, у любого драчуна пропадает желание сопротивляться. Вот сержант и рванул вперед подавлять и пугать.
И — не получилось. Окружил руководителя детского ансамбля хоровод восторженных поклонников, девушек в большинстве, не враз растолкаешь — да и неудобно как-то толкать девушек, неправильно. И еще у сержанта появилось ничем не обоснованное, но твердое убеждение, что клиент их заметил. Заметил, понял, что чекисты по его душу явились, и какие-то выводы сделал. И вдруг передал футляр со своей волшебной трубой девочке-солистке. И сказал ей тихо и со значением:
— Маша, ты знаешь, что делать.
Сержант в это мгновение уже совсем рядом был и все прекрасно услышал. И лейтенант Коляда услышал и тут же дернулся за футляром. Но музыкант вдруг сказал негромко, но властно:
— Инструмент — государственная собственность.
И столько в его голосе прозвучало угрозы, что лейтенант замешкался, а потом и вовсе отступил. Государственная собственность… с ней не шутят! С ней, если неправильно себя поведешь, такие выводы могут последовать — расстрельная стенка избавлением покажется! Так что девочка с чистыми синими глазами кивнула и исчезла беспрепятственно, а лейтенант Коляда от злости на свой испуг тут же взял музыканта на болевой прием. Сержант Быков на специальных курсах этот прием тоже изучал. Хороший прием, болезненный и очень надежный. Против такого силача, как сержант, не очень эффективный, но хлюпика вроде музыканта им можно в бараний рог свернуть.
И — снова не получилось.
— Поаккуратней с рукой, — абсолютно спокойно предупредил музыкант. — Я ей работаю.
А когда лейтенант Коляда не внял, как-то хитро провернулся и выпрямился уже свободным. И что-то такое в его глазах увидел лейтенант, что попятился. Но тут уже сержант Быков не сплоховал, аккуратно зафиксировал музыканта сбоку и тихонько сообщил ему на ушко, чтоб окружающих не смущать:
— ВЧК-ОГПУ. Гражданин, вы задержаны. Пройдемте к машине.
Но куда там «не смущать». Как музыканту руки крутили, половина площади видела. И ансамбль его, дети с пионерскими галстуками, смотрели на происходящее широко распахнутыми и непонимающими глазами.
Впрочем, никто не вмешался, не попытался музыканта освободить. Так оно на задержаниях обычно и бывало, и даже красные командиры сдавали свои наградные револьверы и покорно топали к машине. Вот и музыкант пошел. Только дернулся еле заметно, когда лейтенант со злости саданул ему по почкам, но капитан недовольно поморщился, лейтенант сигнал считал правильно и отстал, побежал за дорожным чемоданом музыканта. Личные вещи задержанного — там много интересного может обнаружиться.
До местного управления ГПУ доехали спокойно. Железок под колеса больше никто не бросал, капитан молчал, ну а если молчит капитан, сержанту тем более не стоит рот раскрывать. Та что сержант тоже молчал, только поглядывал на задержанного и все более впадал в недоумение. Несмотря на свой статус стажера, поработать сначала в армии, а потом в органах госбезопасности сержант успел прилично и типы людей представлял, да и определял, неплохо — очень полезный вообще-то в работе навык. Но на музыканте застрял.
Вот насчет себя самого сержант, например, не обольщался. Он по сути кто? Да простой деревенский парень, которого силушкой бог не обидел. И картина мира у сержанта простая: погнали наши городских! Дрался он не то чтобы охотно, но погонять чужих никогда не упускал случая, ибо считал это правильным. Потому и в госбезопасность пошел — чтоб контру гонять!
И личность лейтенанта Коляды у сержанта не вызывала вопросов. Встречал он по жизни таких, очень часто встречал! Лейтенант — главарь хулиганской шайки и по духу, и по ухваткам, большой любитель поиздеваться, показать свою власть и силу, лейтенант сержанту полностью понятен.
И капитан Галан понятен. Умен и расчетлив капитан, и циничен до мозга костей. Драться и издеваться капитан не любит, безжалостно давит только тех, кто мешает его успеху. Наверняка сначала безошибочно пробился в партийные вожаки, оттуда дальше во власть, и в ВЧК-ОГПУ занял самое козырное место, всех растолкал. Работа против контры — это вам не борьба с бандитизмом, где и стреляют, и финку в бок норовят вогнать. Работа против контры — она чистая, интеллигентная. А почету несравненно больше.
Та что понятен капитан сержанту.
А вот задержанный — нет. Ясно, что музыкант к уголовному миру отношения не имеет, вон какая у него речь правильная. Да и — музыкант. Но и от контры разительно отличается. Не пытается требовать, угрожать, пугать громкими именами. Не кричит, что арест — чудовищная ошибка… Но он и не безвинный гражданин. Безвинные — те после ареста растерянные сидят, пришибленные, ничего не понимающие. А этот… якобы музыкант сидит себе спокойно, на подпирающего бок громилу-сержанта не обращает внимания, на капитана поглядывает с легким презрением… и этим презрением вроде бы смахивает на кого-нибудь из «бывших» — но только смахивает. Сержант видел его на сцене, видел, как он смотрит на своих детей из ансамбля — «бывшие» так на детей рабочих не смотрят. «Бывшие» — они себя от быдла очень четко отделяют и дистанции этой никогда не нарушают, они в возвышенности своей над толпой силу берут, гордость. А музыкант этот с детьми был заодно, во всем это на концерте чувствовалось.
И вдруг мелькнула у сержанта чудовищная мысль, что «музыкант» — вовсе и не музыкант, а кто-то из своих. Из ВЧК-ОГПУ. Или еще выше. Уж очень спокоен. Как будто в родную стихию попал. Вот только музыка… Такой талант красной книжицей госбезопасности не купишь, такой талант зарабатывается каждодневным трудом за инструментом. Ну и кто он тогда, этот… Леон Ким? Или прав, как всегда, капитан, заявив: «Поймаем — спросим»?
Еще больше утвердился сержант в своих подозрениях, когда прибыли к местному управлению ГПУ. Обычные граждане на управление смотрят как? Да со страхом, с опасением в основном. Иногда — с уважением. А этот задержанный смотрел привычно, как на свое место работы. Скользнул взглядом по паре дежурных машин, по часовому у входа, одобрительно кивнул крепким решеткам на окнах первого этажа.
Капитану его спокойствие не очень понравилось. Со спокойным клиентом работать тяжело. Спокойному клиенту надо серьезные обвинения предъявлять, да еще подкрепленные весомыми фактами, спокойного клиента «на арапа» не возьмешь. А это — долгая, кропотливая работа, которую никто не любит. Так что усмехнулся капитан и коротко приказал:
— В камеру его. Пусть подумает.
Сержант Быков исполнительно кивнул. В камеру — значит, в камеру. Ход понятный и эффективный. Сержант и сам такое решение принял бы. Посидит пару суток без еды, в темноте и тесноте, переполненный тревогой о своей судьбе — глядишь, спокойствия поубавится. И появится желание сотрудничать со следствием, чтоб поскорей закончился этот кошмар. Ну или хотя бы страх в душе поселится. С запуганными тоже легко работать.
И — не получилось в очередной раз. Музыкант скользнул отстраненным взглядом по лицу капитана — и вдруг тяжело усмехнулся:
— Леонид Галан, да? Какая встреча. Тебя, значит, не выгнали за пьянку? Так не за пьянку надо было выгонять, совсем за другое. Помнишь дело сына купчихи Хвостовой? Того, который тебя, гнида предательская, от охранки в своем доме прятал? Вижу, помнишь. И я помню. Вот за что тебя следовало выгнать. Не докопались тогда товарищи чекисты до истины. Но теперь докопаются, обещаю.
Сержант стоял совсем близко, потому и заметил, что капитан даже дышать перестал. Нет, он не испугался, капитану страх, по мнению сержанта, вообще неведом — капитан сейчас с бешеной скоростью анализировал ситуацию, вырабатывал наилучшую тактику поведения.
— Отставить! — в результате отрывисто скомандовал капитан. — В кабинет его.
Музыкант удовлетворенно кивнул, развернулся и пошел, как хозяин положения. И даже при сопровождающих лицах. Сержант Быков с одной стороны, лейтенант Коляда с другой. А капитан сзади пристроился. Сержант Быков случайно его взгляд перехватил, направленный в спину задержанному — и передернуло сержанта. После таких взглядов задержанные в ГПУ долго не живут. И вообще — не живут.
В кабинете, выделенном московской опергруппе, сержант усадил задержанного на допросный стул. Хороший стул, крепкий — и к полу привинчен. И стол тоже. Так что, появись у какого задержанного отчаянная мысль стулом работника ВЧК-ОГПУ садануть или столом грудину проломить — не выйдет. Как искренне считал сержант, вошедшему в кабинет и севшему на допросный стул одна оставалась дорога. И вела она вовсе не в светлое будущее.
Капитан кивнул сержанту, чтоб оставался за спиной задержанного, давил своим близким присутствием. А лейтенант Коляда по собственной инициативе там же пристроился. Любил лейтенант это дело — давить.
Начал капитан допрос мягко, как-то интеллигентно даже. Полистал серую папочку, пошуршал листами протокола, поинтересовался именем-отчеством.
— Без отчества, — коротко ответил музыкант.
Капитан заинтересованно склонил голову:
— Скрываете? Есть что скрывать?
Сержант задержанному даже посочувствовал. Цепок капитан в работе, цепок и беспощаден. Всего пара слов, и вот уже первое обвинение готово. И попробуй теперь оправдайся. Что ни скажи, а обвинение в протоколе останется.
— Свое не помню, от детдомовского отказался. Цену себе своими успехами зарабатываю, не рабоче-крестьянским происхождением, Леонид Никонианович.
Дернулся капитан. Еле заметно, но дернулся. Как будто пробила его броню мощная винтовочная пуля. А с чего дернулся, сержанту непонятно. Николаевич он, не Никонианович. Кому положено, те знают, и наверняка проверили каждую строчку автобиографии. Непонятных товарищей в отделе по борьбе с контрреволюцией быть не должно, их и нету — самого сержанта тоже проверяли досконально, не кулак ли или сын кулака. Но пронесло, до двоюродных дядей не докопались. А как не иметь родни в кулаках, если полдеревни — родня? Хоть троюродный, да найдется. Но не докопались проверяющие до отдаленной родни, и спокоен сержант. А капитан вот дернулся. И сержант окончательно уверился, что имеет странный музыкант на его начальство папочку с компроматом. Только не поможет она. Попал на допросный стул — считай, что пропал, дальше дело по конвейеру пойдет. Никому музыкант тайн капитана Галана не выдаст, нет и не будет у него такой возможности. Отсюда и до конца его только сам Галан и будет слушать. Ну и опергруппа его, но сержант и лейтенант свои, крепко с капитаном повязаны.
Видимо, похожие мысли и у капитана появились, потому что просветлел капитан лицом и кивнул удовлетворенно:
— Так и запишем. От рабоче-крестьянского отчества отказался по идейным соображениям.
Всё, для музыканта это уже приговор. Но капитан только начал допрос и выпускать жертву не собирался.
— И репертуарчик у вас странный, — ласково сказал капитан. — Буржуазный. Разложением советских граждан занимаетесь, чуждые культурные ценности продвигаете?
— Музыка не может быть буржуазной, — спокойно сказал музыкант. — Это абстрактный вид искусства, в любом учебнике о том сказано. Но аналогии у людей вызывает различные, это верно. Только они не от музыканта зависят, а от культурного уровня слушателей. Вы вот буржуазные голоса услышали, а ваш сержант — лебединый клич в небесах.
— Но что создана ваша так называемая абстрактная музыка представителями буржуазии — не отрицаете?
— Это вы про ту, что на концерте слышали? — насмешливо хмыкнул музыкант. — Так ее Бородин написал, Александр Порфирьевич. Наш, русский гений. И даже в буржуинстве его не сумеете обвинить, Бородин до восьми лет крепостным числился, в жизни всего добился своим трудом и талантом. И музыка его будет звучать вечно. Про ВЧК-ОГПУ забудут когда-нибудь неблагодарные потомки, а песня невольниц по-прежнему будет летать на Землей.
— Возможно, — не стал спорить капитан. — Проверим вашего Бородина. А что скажете про латиноамериканские темы, а? Про вульгарные и очень откровенные песенки загнивающего Запада? Вы ведь их исполняли охотно! Подтверждаете?
— Ах вот откуда ноги растут, — спокойно произнес музыкант. — Донос. Капитан… я — член Союза композиторов. Руководитель детского музыкального ансамбля, только что вернувшегося из Артека. Моя совесть чиста. А вот твоя… Ты что творишь? Ты же меня защищать обязан от доносов. Это твоя работа, капитан. Враг советского народа — он не здесь, а на другом конце доноса сидит. Выяви его, накажи по всей строгости закона. Сделай это, капитан. Все тебе тогда прощу, обещаю.
Вроде и спокойно говорил музыкант, но такое, от чего у сержанта холодком пробрало между лопаток. Всё его деревенское воспитание вопило, что прав музыкант! Насмотрелся сержант гнид и клеветников и в своей деревне, и на службе, полностью с музыкантом согласен — давить надо доносчиков! В детстве — морды бить в кровь! А не поумнеют до взрослости — на Колыму их, лес валить!
Но капитан уже все решил. Одним взглядом подал сигнал лейтенанту, и тот набросился на музыканта со спины. Хотел любимый свой прием провести, разбить задержанному лицо об стол, но не вышло. Слегка сдвинулся музыкант, и сорвались руки у лейтенанта, не прошел толчок. Навалился он на худое тело, попробовал силой взять…
— Что же ты творишь, капитан, — прохрипел из-под лейтенанта задержанный. — Ты же профессионал, не то что твои костоломы. Ты же видишь, к чему все идет! Зачем уничтожаешь лучших? Придет лихое время — кто встанет на защиту страны Советов, кто? Всех сожжете на кострах революции!
— Помогай, чего стоишь? — прошипел сержанту лейтенант Коляда.
Сержант заторможенно кивнул, уставился на капитана. Если он подаст сигнал…
Лейтенант вдруг выругался и отпрыгнул, словно его головой по зубам приветили. Но, судя по тому, что за лицо схватился, так оно и было. Мало кто решался противостоять сотрудникам ВЧК-ОГПУ, вот и не был готов лейтенант получить, как говорили в деревне, сдачи.
— Вспомнишь мои слова, капитан, да поздно будет! — зловеще пообещал музыкант. — Когда встанешь с пистолетиком одним в руке батальонным комиссаром, а на тебя бойцы в панике побегут! И некому будет броситься под танки с гранатами, всех мечтателей революции к тому времени уничтожишь! А за то бегство и сам к расстрельной стенке встанешь! Твой дружок Лева Мехлис тебе приговор и подпишет! Обещаю!
Лейтенант снова кинулся на задержанного. Дальнейшее для сержанта спуталось в необъяснимый и страшный клубок событий. Вот мелькнула рука музыканта — и лейтенант замер в замахе, а потом и осел на задержанного. Должен был придавить своим немалым весом, но не придавил — потому что музыканта уже не было на стуле. По-змеиному ловко и стремительно он словно перетек под стол — и в следующее мгновение уже капитан нелепо взмахнул руками и съехал туда же, по пути крепко приложившись затылком об спинку стула. Выглядело так, словно капитана из-под стола за ноги дернули со страшной силой. Короткий хрип — и музыкант вывернулся из-под столешницы и выпрямился. И на сержанта даже не смотрит. Воспользовался моментом сержант, кинулся вперед, чтоб провести свой коронный захват, но музыкант не прочь дернулся, а наоборот — вперед подшагнул и слегка вбок. А потом словно лошадь сержанта лягнула. В челюсть. Сначала искры из глаз посыпались, а потом и темнота подступила…
Очнулся сержант госбезопасности Иван Быков быстро. Могучая шея смягчила страшный удар, да и челюсть у первого силача деревни оказалась на удивления крепкой. Лежа на полу, увидел он, как музыкант заканчивает переодеваться в капитанскую форму. Попробовал подняться и завалился обратно. Не удержали Ваню ватные ноги. Вот точно так же себя он чувствовал, когда в деревне лошадь лягнула. Но откуда бы в кабинете взяться лошади? А музыкант — музыкант ли⁈ — только глянул на него искоса. Достал из кобуры пистолет капитана, привычно проверил обойму, поморщился, шагнул к сержанту и забрал у него оружие, Иван только промычал возмущенно.
— Лежи, дурак, сотрясение у тебя, — насмешливо посоветовал музыкант, бросил запасные обоймы в свой чемодан, туда же запихнул свою гражданскую одежду и спокойно покинул кабинет. Сержант только и смог, что бессильно наблюдать.
Ну, полежал сержант, послушал. Была у него слабая надежда, что остановят музыканта на выходе, там же вооруженный дежурный сидит, и еще часовой у входа снаружи. Но не донеслось стрельбы. Значит, вражина ушел беспрепятственно. И такая злоба накатила на сержанта, что поднялся он кое-как на ноги и побежал — в коридор, по коридору, за поворот… глянул мельком на осевшего на своем стуле дежурного и выскочил наружу. А там часовой глазами хлопает, и музыкант спокойненько так уходит с площади в переулок.
— Почему пропустил⁈ — прохрипел сержант в бешенстве.
Получилось невнятно, знатно его приложил контрик, но часовой понял и забормотал виновато:
— Так он как вышел, как давай ругаться, что машину не прислали! А я же за машины не отвечаю…
Махнул рукой сержант и рванул следом за музыкантом. Добежал до края площади, чтоб только увидеть, как запрыгивает враг в кузов полуторки. Надо полагать, первую попавшуюся машину остановил, авторитетом формы воспользовался, тварь вражеская!
И такая ярость накатила на сержанта, что рванул он машине вослед. Понимал, что глупо это — соревноваться с техникой в скорости, но что еще делать-то⁈ Только бежать.
Вообще сержант Быков бегал плохо, задыхался под своим весом. Но то на длинных дистанциях, на кроссах. Иное дело — стометровка. На стометровке у Вани мало соперников. Ноги у него мощные, как у слона, силища во всем теле дурная, звериная. Рванул и догнал полуторку. Она как раз на перекрестке слегка притормозила, так сержант с разгону в кузов и запрыгнул. Успел еще увидеть, как приподнялся ему навстречу музыкант. И снова — темнота…
Очухался сержант — вокруг лес, птички поют, листва над головой. Голова болит, челюсть опухла. И руки за спиной связаны. Крепко его приложил враг, только непонятно чем. Попробовал шевельнуться и охнул.
— Живой? — раздался веселый голос музыканта. — Ну ты и здоров, брат. Я уж думал, всё, убил доблестного защитника завоеваний революции. А ты только недельку твердого не сможешь откусить, а потом хоть снова на ринг.
— Не брат ты мне! — промычал сержант ненавидяще и кое-как сел. Оказывается, со связанными руками даже сесть — непростая задача.
Музыкант выпрыгнул из кабины полуторки, уставился с интересом:
— Это почему еще не брат?
Хотел сержант гордо отмолчаться, но обида так и рвалась наружу, не стерпел.
— Потому что контра!
— Сержант, такие обвинения доказывать надо, — серьезно сказал музыкант, после чего легко забрался в кабину и поставил сержанта на ноги. — Прыгай вниз.
Сержант посмотрел, переборол тошноту и спрыгнул. В голове тут же взорвалась боль, да такая, что ноги подкосились. Приняла его в свои объятия ласковая лесная трава.
— Чего разлегся? — раздался над ним насмешливый голос. — Вставай! Нам сегодня еще далеко идти!
— Никуда не пойду! — упрямо промычал сержант.
Музыкант вздохнул, присел рядом на корточки, заглянул в глаза участливо. Хотел сержант в лицо его наглое плюнуть, да опухшая челюсть помешала.
— Видишь ли, Ваня… Я вообще-то тебя для пользы дела убить должен. Отпущу — ты же подмогу вызовешь и погоню устроишь.
— Убивай.
— А я не хочу. Ты ж не враг стране Советов. Дурачок деревенский, не за свое дело взявшийся, но не враг. Отпустить бы тебя. Но тогда уже вы меня убьете. Вот такие дела. Поэтому не упрямься, как дите малое, а вставай и топай, куда приказываю. Через двое суток отпущу живым, обещаю. Вставай, брат, не дури.
— Не брат ты мне!
— Да почему⁈
Отдышался сержант. Унял свою слепую ярость. Попробовал пошевелить челюстью. Убедился, что работает челюсть, больно только. И прав гадина — откусить хлеба не получится.
— Ты напал на сотрудников госбезопасности при исполнении, вот почему! Сущность свою контрреволюционную полностью проявил! И ждет тебя неотвратимое революционное возмездие!
— Ну, в управлении я жизнь свою спасал, — усмехнулся музыкант. — Я что, по-твоему, должен был позволить себя забить?
— Да! — убежденно сказал сержант. — Даже если ошибочно арестовали — руку на государство поднимать не смей! Ты ж даже не оправдывался, сразу в бега! По всему видно — контра!
— Вот в этом вы и допустили огромную ошибку, романтики революции, — грустно сказал музыкант. — Вас убивают, а вы не защищаетесь. А вот если бы каждый из сотни тысяч оболганных и расстрелянных хотя бы по парочке садистов из ВЧК на тот свет прихватил — как думаешь, задумались бы в руководстве, что что-то не то делают? И ведь даже пример перед глазами имеется. Кронштадтский мятеж кровью умылся, но показал власти ошибочность ее политики. Расстрелянные у прорубей матросы своими жизнями страну тогда спасли, да мало кто это понимает… И вообще, оправдываться — плохой вариант. Вы же меня не слушали. Вы меня за пару суток искалечили бы, да еще без еды и сна подержали — у меня бы сил на побег не осталось. А так я здоров и на свободе.
— Ненадолго! — пообещал сержант.
— Я тебя услышал и понял, — спокойно сказал музыкант. — Теперь ты помолчи и послушай, что на самом деле произошло. Я, Ваня, настоящий композитор, родственными связями не пользуюсь, всего добился трудом и талантом. Потому у меня много завистников. Ты же чекист, должен представлять, что творится в творческой среде. А творится там кумовство и родственные связи, и национальная протекция, и грызня за теплые местечки в Союзе. А я в грызне не участвую, я детей музыке учу. Воспитываю будущих строителей коммунизма и настоящих защитников социализма. И ничего у ВЧК против меня нет, просто потому, что ничего и нет на самом деле. Я, Ваня, настоящий строитель социализма, не чета нашей музыкальной шобле. Понятно? Смотрим дальше. На меня организовали донос с целью уничтожить. Кто меня должен защищать? Советская власть. Такой в революции негласный договор заключен: люди отдают свою жизнь служению рабоче-крестьянской власти, наша власть нас защищает. А вы меня не защитили. Вы даже разбираться не стали, сразу приняли сторону доносчиков. Вы для меня, Ваня — преступники. И по законам тоже. Ломать ребра невинным — такого ни в одном законе нет. Поэтому, Ваня, не упоминай тут о революционном возмездии. Ты обычный преступник под прикрытием государства. А теперь встал и пошел, время на разговоры кончилось.
— Не пойду, — бесстрашно буркнул сержант. — Можешь убивать.
— Пойдешь. Я ведь могу и рассердиться. Оставлю тебя здесь связанным, без оружия и документов. Пока найдут — по рукам некроз от веревок пойдет, и отрежут тебе ручки твои преступные. А потом расстреляют позорно свои же за утрату оружия и удостоверения сотрудника ВЧК-ОГПУ. И еще за то расстреляют, что сбежал, товарищей своих ранеными в кабинете бросил. Расстреляют, в ров сбросят и сверху плюнут. Так что, если хочешь — оставайся. Или передо мной топай. Тогда отпущу через два дня, мое слово твердое. С документами и револьвером. Скажешь, что без памяти в кузове двое суток провалялся, а я вроде как тебя за мертвого принял. А ты потом в бреду по лесам блудил. Тогда, может, и не расстреляют, просто на Колыму загонят, но там хорошая природа, там жить можно. Послужишь еще социалистическому отечеству.
Попробовал шевельнуть руками сержант и с ужасом понял, что не чувствует уже рук. Заплакал от бессильной злобы и встал.
— Спиной развернись. Вещи понесешь, хоть какая-то от тебя польза.
Нагрузили на сержанта Быкова скарб, как на осла. Хозяйственный враг даже лопату из кузова достал и в укладку сунул. Больно уперлась лопатка сталью в спину, но из гордости промолчал сержант. А потом с огромным облегчением почувствовал, что перевязывает ему руки музыкант, и как-то хитро это делает. Руки в локтях за спиной связал, но стягивать и выворачивать в суставах не стал. И кисти связал, но уже впереди, и тоже неплотно. И, что совсем гадость, между ног остаток веревки пропустил, так что и не поднять теперь рук, не развязать хитрых узлов. Малую нужду справить можно, а развязаться никак.
— Вперед.
Зашагал сержант по лесу. Тут как раз кровообращение в руки начало возвращаться, чуть не взвыл сержант. Правду сказал проклятый контрик: еще чуть-чуть промедлил бы, и потерял бы свои руки Ваня.
— Тебя все равно поймают! — угрюмо пообещал сержант.
— Кто? — весело удивился за спиной музыкант. — Вы, что ли? Вам, ребята, до профессионалов расти еще и расти! Вы пока что только и умеете, что хватать тех, кто не сопротивляется и не прячется. Но вот нарвались на того, кто сопротивляется. И?
Хотел скрипнуть зубами сержант, да побоялся. Челюсть болит, лишний раз лучше не беспокоить. Болит и болью своей постоянно напоминает, что случилось, когда ВЧК нарвалась на того, кто сопротивляется. Так что промолчал сержант и дальше молча пошел.
Вообще-то сержант не сдался и способности соображать не потерял, несмотря на жестокие удары по голове. Воспользовался тем, что вражина сзади идет и рук его не видит, и начал упорно бороться с веревками. И ногтями узлы пытался растянуть, и мышцы напрягал, и кисти выворачивал. Безрезультатно, но если один человек узлы завязал, другой всяко может эти узлы развязать, надо только стараться. И Иван старался.
И еще сержант Быков очень надеялся, что кто-нибудь да заметит их странную компанию и куда надо быстро сообщит. Это только городским кажется, что лес безлюдный. Да, в нем не живут — но люди бывают всякие разные и в самых неожиданных местах. Начало лета, время ягод и грибов еще не пришло, но детвора — она ж неугомонная, деревенская ребятня запросто может в лес наладиться за вениками, за диким луком, на рыбалку на лесное озеро или просто за приключениями на свои бедовые головы. В лес и пастух может забрести в поисках потерявшейся скотины. Посевная прошла, мужики могут на полянки лесные ходить, от кустов и кочек очищать покосы. Телегу могут наладить на ближайшее болото за мхом для конопатки. И еще егеря есть, и лесники — тем вообще по работе положено за лесом присматривать. И еще через лес ведут всякие дороги и дорожки, по которым нет-нет да передвигаются люди. Вообще даже по самому глухому лесу пройти сутки незамеченным — это надо сильно удачливым быть. Или подготовленным.
К сожалению, музыкант оказался и удачливым, и подготовленным. Шел по лесу — словно по невидимой тропке шагал. Ни в болото не забрел, ни на узкоколейку под паровоз не выбрел. И на поля деревенские не угодил, и на делянки углежогов. И избушка лесника на пути не повстречалась, и все дорожки лесные переходил музыкант осторожно и с оглядкой. И словно заранее знал, где они, эти дорожки. Черт, да они ни разу даже в овраг не уперлись!
— Говоришь, не боишься, что споймаем, что ж так бережешься? — не вытерпел сержант.
— Да я не вас опасаюсь, — беззаботно сказал музыкант. — Но вы же, как кого упустите, дополнительные силы подключаете. Вот пограничники с собачкой — те уже могут меня отыскать. И среди милицейских много еще ветеранов осталось с Гражданской, которые бандитов по лесам гоняли, у них тоже навык соответствующий имеется.
— И поймаем! — посулит сержант.
— Ну, это вряд ли. Ваши меня сейчас на дорогах ищут. Часовой видел, как я машину остановил, вот эту машину и перехватывают и на выездах из города, и везде по области. Но мы суету в лесу переждем. А в лесу, брат, меня непросто взять. Скоро задождит, и не возьмет след собачка. А когда прочесывать наладятся, меня в том лесу уже не будет. Так что вперед, Ваня. И не топай так громко, не отбивай зазря ноги, все равно не услышат. Я, брат, вашу контору хорошо знаю, потому к уходу всегда готов. И если еду куда, обязательно изучаю местные карты — а зрительная память у меня неплохая. Из чего следует — идем мы сейчас там, где не должны на людей натолкнуться.
Помолчал в бессильной злобе сержант Быков. И возразить этой сволочи нечего, и узлы не поддаются! Зато поддался сержанту неожиданный вывод.
— А ведь ты из наших! — брякнул сержант. — Где бы ты еще подробные карты увидел? Они же все секретные!
— Ай молодец, — серьезно сказал музыкант. — Догадался. Ну, думай теперь дальше. Интересно, додумаешься до правильных выводов или побоишься?
— Не из трусливых! — огрызнулся сержант.
— Это в бою, — все так же серьезно возразил музыкант. — А признать хотя бы внутри себя, что ВЧК в расправах погрязло, тебе уже, брат, страшновато. Потому что тогда сам оказываешься замаранным.
— Не брат ты мне!
— М-да? Ну тогда стой. Вот как раз овражек подходящий, грохну тебя, раз уж не брат, хворостом забросаю да дальше пойду.
Вроде и готов был к смерти сержант, но сердце вдруг ухнуло вниз.
— Шучу, — безразлично добавил музыкант. — Но ты все равно стой. А лучше садись и отдыхай, пришли мы.
Опустился на корточки сержант, а потом и вовсе по стволу березы сполз и уселся на землю. Потряхивало его, и непонятно отчего — то ли от испуга, то ли от усталости да сотрясения мозга. И подташнивать начало.
Бездумно он наблюдал, как музыкант ловко и привычно орудует лопаткой, словно и не музыкант вовсе, а заправский разведчик. А музыкант быстро подрубил крутой глинистый склон овражка, бесцеремонно вытащил из укладки на спине сержанта корявый топор, изъятый из кабины полуторки, вырубил несколько кольев, соорудил навес… тут и дождь закапал, мелкий, но неприятный.
Освободил музыкант сержанта от поклажи и под навес загнал. И сам там же устроился с охапкой хвороста. Скоро заплясали огоньки, разгорелся крохотный костерок.
Вот это другое дело! — удовлетворенно сказал музыкант. — И подсушимся, и переночуем в тепле — и комариков дым немножко разгонит. А то они злые на городских, местные комарики, загрызут.
— Не городской я, деревенский! — непримиримо буркнул сержант.
— Ты-то понятное дело. А я городской.
Сержант с сомнением покосился на навес. Городской он, как же. Ну, может, и городской. Только диверсант. Или вовсе шпион разведок пяти государств.
А музыкант прислонился спиной к глинистой стенке, глаза прикрыл, и стало заметно, что он тоже устал.
Ага, не железный, возрадовался мысленно сержант и продолжил упорно растягивать и ослаблять узлы на кистях рук. И вроде как стали поддаваться проклятые узлы.
— Какие вы все-таки сволочи, — вдруг вздохнул музыкант. — Ведь жил же мирно, никого не трогал. Детей музыке учил — и каких детей! Им цены нет! А получил мой ансамбль путевку в Артек — и готово, завистник донос накатал, и вы тут как тут. При детях арестовали, не постыдились. А они же… они же верили советской власти. А вы их веру в грязь втоптали. Мою судьбу поломали — за нее не обидно. Я-то что, ну, не смогу выступать на концертах, но музыку в любом сарае писать можно, а мне больше и не надо. А вот что у детей убили веру в справедливость — этого я вам никогда не прощу.
— Я мы в твоем прощении не нуждаемся, — огрызнулся сержант.
— Ваня, — настойчиво сказал музыкант. — Дурачок ты деревенский. Но умом-то тебя природа не обидела! Слушай и постарайся понять. Может случиться, ты в системе останешься, я тебе хорошую легенду обеспечил. Будешь врагов социалистического отечества изничтожать — то дело хорошее, правильное, много у нее врагов. Только ты с умом уничтожай, ладно? Запомни: чем грамотней человек, тем больше он недостатков у власти способен заметить, тем больше ею недоволен. Это нормально, Ваня, нельзя за это расстреливать, вы же так уничтожите самую лучшую часть населения, и кто останется? Запуганные, да тупые, да всякая гниль да мразь — а для них социализм не требуется, не примут они социализм, и пойдут все наши завоевания прахом!
— Интеллигенты — все сплошь контра! — убежденно сказал сержант. — Уж я знаю, нагляделся на допросах!
— Контра, — усмехнулся музыкант. — Но полезная. А кто за технологическими процессами на заводах проследит, если не они? Кто технические расчеты сделает? Кто хорошие спектакли поставит, гениальные песни напишет? Ты, что ли? Кто власти на ошибки укажет, если не они? Кто в том же Иностранном отделе работать будет? Ты? У тебя на роже написано, что ты из Пантелеевки, и сколько ни учи, и акцент, и привычки деревенские обязательно вылезут. Хороший зарубежный агент только из иностранца может получиться, такие дела. А вы весь Коминтерн к стенке поставили.
— Да потому что контры они!
— Ваня… ну пусть они контры. А перевербовать? А использовать их сеть в своих интересах? Да и не контрики они в основном, просто умные люди и имеют свой взгляд на пути развития социалистического государства. Да ты хотя бы себя вспомни. Каким ты был, когда в ЧК пришел, и какой сейчас? Подучился, опыта набрался, наверняка ведь стали появляться мысли, что и там непорядок, и тут неправильно? И знакомствами ты оброс в ВЧК, связями. А пойдет ваше руководство под нож, кто ты тогда со своими связями будешь? Будешь ты предатель и шпион сигуранцы вместе с приятелями и своим руководством, гарантирую.
— Чего? — не понял сержант незнакомое слово.
— Зря я это все говорю, — вздохнул музыкант. — Не слышишь и понимать не хочешь. Ладно, тогда о тебе поговорим и твоей группе. Лейтенанта я на тот свет отправил, ему там самое место, и не спорь. Садист он, в мучительстве наслаждение получает, таким не место на земле.
— Как — на тот свет? Чем? Голыми руками, что ли? — не поверил сержант.
— Карандашом, Ваня, обыкновенным заточенным карандашом. Который перед вашим капитаном лежал. А капитан твой жив, но это пока что. Большую ошибку он совершил, когда на меня руку поднял.
— Сам виноват, — буркнул сержант. — Зачем запугивал?
— Специально, — улыбнулся музыкант. — Чтобы он испугался и на допрос меня повел, чтоб получше разобраться в угрозе. Если б в камеру отправил, как изначально планировал, оттуда было б сложней выбраться. Но ты не отвлекай меня, слушай, это и тебя касается. Леонид Галан — он профессионал, начинал службу еще в царской охранке. Очень умело в революционное подполье внедрялся, талантливо. Мало кто о его прошлом осведомлен, по виду он настоящий большевик с дореволюционным стажем. Но я знаю. И ты теперь знаешь. Подумай, что он с тобой сделает, чтоб тайну свою сохранить.
— Вранье, — твердо сказал сержант.
— Как хочешь. Что не вранье, на своей шкуре убедишься. Дальше: ты Ваня, под серьезное служебное расследование вернешься. И позиция у тебя очень незавидная. Ведь что увидят следователи? Что ты меня догнал и вместе со мной сбежал. Вот если б ты трупом был, тогда другое дело, тогда ты герой. А к живому сразу вопрос, почему не скрутил меня, не задержал. Ты вон какой здоровый, спортсмен, наверно. А я тощий. Не поверят, что я тебя победил в рукопашной. Ты же целый, ножом не порезанный, голова не разбита.
— Ага, а челюсть? — проворчал сержант. — Чем-то стукнул, до сих пор болит.
— Ногой, Ваня, ногой. Я музыкант, руки свои берегу, мне кулаками нельзя бить. А ногами я на балалайке не играю, ими самый раз по челюсти лупить. Но ты дальше слушай. Вот следы нашей ночевки найдут, что подумают? Подумают, что добровольно со мной пошел. Крови нет, следов волочения тоже. Значит, сам ты со мной шел, не заставлял я тебя. Еще и вещи наши тащил — значит, напарник мой по шпионским делам. И оружие при тебе останется, и документы, и никак ты это не объяснишь требовательным товарищам. Тут тебе, Ваня, и конец. Точно на моем месте окажешься, хорошо прочувствуешь, каково это. Месть это, но не за свою судьбу поломанную, а за детей, понял?
— И зачем ты мне все это объясняешь? — враз охрипшим голосом спросил сержант.
— А затем, брат, чтоб ты осознал: надеяться тебе в твоем положении остается только на умного, честного и справедливого следователя. Который тебя выслушает и постарается понять, а не признания выбивать да к расстрельной стенке тащить. Только на него, нет у тебя другого варианта спасти жизнь. Ваня… если случится чудо и останешься в системе, постарайся стать таким следователем. Дай надежду на справедливое разбирательство тысячам арестованных, нет у них другого способа спастись, кроме как повстречать в допросном кабинете хорошего человека. То есть тебя.
— Ну и зачем ты мне это говоришь? — тупо повторил сержант.
— А не знаю, — вздохнул музыкант. — По привычке, наверно. Я, брат, педагог и работу свою стараюсь выполнять честно. Вот, даже тебя пытаюсь направить на путь истинный.
— Контра ты, а не педагог, — сплюнул сержант.
— Ну, одно другому не мешает.
Музыкант отвернулся, подтянул к себе чемодан, открыл и стал перебирать вещи. На землю небрежно легли документы сержанта и его револьвер.
— Только зря таскаю лишнюю тяжесть, — проворчал музыкант. — Дальше сам потащишь. И вообще — что-то пить хочется. Пойду к ручью, ополоснусь, напьюсь, одежду почищу, чемодан вот еще от грязи ототру. Не скучай тут без меня.
И музыкант ловко выскользнул из-под навеса под моросящий дождь.
Сержант завороженно смотрел на револьвер. Шанс, это его шанс! Он яростно рванул руки, начал выкручивать кисти из ослабленных узлов. Содрал кожу, но высвободил одну руку! Дрожащими от нетерпения пальцами развязал узлы, сбросил опостылевшую веревку, схватил револьвер, торопливо проверил обойму — заряжен! То ли от усталости, то ли по беспечности допустил контрик ошибку и теперь ответит за все!
Сержант быстро смел свои документы с земли, сунул в карман, вжался в уголок ниши и приготовился к встрече. Успокоил дыхание, посмотрел на оружие — ствол не дрожал. Потянулись минуты ожидания. Сержант напряженно прислушивался, пытался уловить шаги музыканта. Ну не может же он из оврага подняться абсолютно бесшумно, не дух же он! Но время шло, а музыкант не появлялся. Тогда сержант решился и рывком выкатился из-под навеса. Вскочил, огляделся — никого. Настороженно спустился вниз к ручейку — никого. Только дождь чуть слышно по листве шумит. Выметнулся сержант наверх, крутнулся туда и сюда — никого. Был музыкант и словно растворился в вечернем лесу.
Сержант вернулся к навесу, оглядел оставленные вещи. Лопата. Топор. Помятое ведро. Тонкая веревка. И ни следа от музыканта. Все как обсказывал проклятый контрик: будто сам Ваня с контриком сбежал, в лес его проводил, отпустил, а себе удобный ночлег приготовил. Именно такую картину розыскники и увидят. А веревка… и что? Вещи сержант ею увязывал. Или вообще водителя душил — куда-то же он делся?
Сержанту вдруг захотелось сесть на землю и завыть. Еле удержался на остатках пролетарской гордости. Что делать-то, что делать⁈ Сбежать вслед за музыкантом? Так ведь поймают. Музыканта, может, и не поймают, а Ваню точно загребут. ВЧК — организация могучая, по всей стране щупальца раскинула, не скрыться.
Сержант присел к потухшему костерку и криво усмехнулся. Музыкант. Да какой он к черту музыкант? Коллега он, можно на том хоть большевистскую клятву дать. Хищная рыбина, профессионал, вынырнул на миг из тайны и обратно в ее глубины ушел. Имеются в ВЧК-ОГПУ, теперь это понятно, особо секретные отделы со специально подготовленными людьми, на одного из которых и не повезло оперативной группе нарваться. И как теперь объяснять произошедшее? Ведь не поверят же! Сержант сам такому бреду не поверил бы.
Сержант вдруг озлобился на капитана. Ну что тому стоило просто соблюдать социалистическую законность, что⁈ Ну, есть донос, и что? Хватать-то зачем? Можно же было спокойно разобраться! Вызвать независимого специалиста по музыке, чтоб дал профессиональную оценку творчеству этого Леона Кима, или опросить его коллег, с родителями детей побеседовать — да самим хотя бы подумать, в конце концов! Что такого вредительского может скрываться в испанских революционных песнях? Но — это ж работать надо! Куда проще — посадить на допросный стул, врезать по почкам, сам и сознается и любой протокол подпишет! Вот и посадили, и врезали. А сделали б все, как по закону положено, и поехал бы себе музыкант дальше концерты с детьми давать, людей радовать, а опергруппа спокойно занялась бы своим делом о вредительстве на станкостроительном заводе, врагов социалистического отечества разоблачала бы и к ногтю брала!
Повздыхал сержант. Потом всхлипнул от избытка чувств и от жалости к себе. Потом решительно выбрался из-под навеса. Он, сержант Быков — сотрудник ВЧК, здесь его страна, и никуда бежать не надо. Надо вместе со страной пройти тот путь, который ему предназначен судьбой, нет других у коммуниста Быкова вариантов. Расстреляют — значит, заслужил. А нет — еще послужит социалистическому отечеству.
В управление он вернулся ближе к полудню. Пока дошел до машины, пока убедился, что в баке еще остался бензин, пока кое-как вывернул обратно на дорогу… и все это по темноте, по незнакомой местности. Но справился сержант. Подогнал полуторку прямо к управлению и решительно прошел внутрь. Открыл дверь в знакомый кабинет. Тут его и прихватили. Двое руки зажали, загнули, третий быстро освободил кобуру от оружия и карманы охлопал.
Усадили сержанта на допросный стул. Поднял он голову. Капитан Галан глянул на него холодно и равнодушно.
— Ну, рассказывай, сержант, как в сговор с врагом вступил, как убил лейтенанта Коляду, как помог сбежать вражине. Все рассказывай.
Оценил тогда сержант всю изысканность мести музыканта. Усмехнулся молча. И вместе со страной пошел по пути, предназначенному ему судьбой.
Димка
Тихий шум мотора известил Галину Панченко, что кто-то прибыл к бывшему дому купца Левина, ныне Дому советских специалистов. Это могли послать и за ней. У заведующей Домом интернациональной дружбы, что в городке американских инженеров, много забот, и для пользы дела стоило бы жить там же, в городке, но супруг отказался со своей обычной нетерпимостью к чужому мнению. Отказался сам и строго-настрого запретил ей.
— Галка! — сказал он ей проникновенно. — Я для чего тебя учил? Ну думай же, чего творишь! Проживание в городке рядом с иностранными специалистами — достаточное основание для обвинения в шпионаже! Держись от своих подопечных как можно дальше! Да, они милые, культурные и образованные мужчины. Но у тебя всего одна жизнь. Понятно?
И, как всегда после спора с мужем, ей сразу все стало понятно. Жить рядом с американцами действительно было чревато, а то, что ее супруг жутко ревнив, она и без того знала. И в целом его позицию одобряла. Ее, красавицу-хохлушку, суета возбужденных мужчин порядком утомляла и иногда откровенно раздражала. Ведь знают, что у нее двое детей, все знают! И все равно лезут! Хоть руки этим янки за спиной связывай.
Но приехали не за ней. На этот раз прибыл сам супруг, ведущий инженер-проектировщик Комбината, флагмана советской нарождающейся индустрии. Дмитрий Иванович Ким собственной персоной. Горячо любимый, обожаемый муж. Возвращающийся домой далеко не каждой ночью. Проклятая стройка отнимала его от семьи надежней любовниц. И ведь даже скандала не закатить. Партия приказала, и точка! А что бывает, когда приказы партии не исполняются, она на строительстве уже нагляделась.
Дмитрий молча бросил на столик толстый портфель с чертежами, разулся, легко поцеловал жену на ходу, прошел к высокому окну в полтора света и там замер в молчаливой отрешенности. Она с тревогой уставилась на его резко очерченный, исхудавший профиль. Как же ему достается на этой стройке! Смертельно тяжело, смертельно трудно и смертельно опасно. И не бросить, не отказаться — приказ партии! Опять там произошло что-то жуткое. Прорвало плотину, возведенную в нарушение всех норм зимой, в сорокаградусные морозы? Рухнули опоры временного транспортера? Произошло очередное крушение на комбинатской железной дороге? И во всем, конечно, виноват проектировщик?
Она прекрасно знала эту его манеру — в моменты выбора замирать неподвижно у окна и просчитывать варианты, ведущие пусть не к победе, но хотя бы подальше от поражения, а то и смерти. Костры революции взметнулись до небес и теперь сжигали своих создателей.
Вот так же он стоял когда-то, не решаясь признаться ей в любви. Дурачок. Такой умный, такой внимательный, такой гений, и умудрился не заметить, что бедная студенточка влюблена в него без памяти с самой первой встречи. Дурачок, гениальный дурачок. Как она старалась привлечь его внимание! И училась лучше всех на курсе, и бегала на все соревнования, где выступал ее любимый преподаватель, бешено хлопала в ладошки, когда он победно рвал финишную ленточку. Записалась следом за ним в боевую комсомольскую дружину! Согласилась, дура влюбленная, на смертельно опасную роль «приманки»! Дважды чуть не погибла в рейдах, спаслась только благодаря кошачьей изворотливости да оглушительному визгу! Шефствовала вместе с Дмитрием Ивановичем над пионерской дружиной Замоскворечья, учила боевитых девчонок хитрым приемам рукопашного боя, а прежде им сама научилась! Влюбленными глазами смотрела! И все без толку.
Да и как бы он ее заметил, если в него были влюблены все студентки поголовно? Сквозь такую толпу не пробиться! Еще бы — самый молодой, самый талантливый преподаватель Технического университета, гений! Спортсмен, ученый, комсомольский вожак и просто сумасшедше красивый парень! Еще и со своей московской квартирой и очень обеспеченной жизнью, м-да.
Она тогда все же сумела собраться, вспомнила, что будущий инженер и обязана уметь пользоваться мозгами, и хорошенько подумала. После чего решила, что короче прямого пути ей дороги не найти, и надо признаваться самой, коли мужчина слепой дурак. Подкараулила Дмитрия Ивановича одного в вечерней аудитории, что само по себе оказалось очень непросто. Вошла — и замерла в нерешительности. И он тогда вот так же стоял у окна, отрешенный и холодный. А потом повернулся и сказал:
— Галка, ну ты чего от меня бегаешь? Или не видишь, что я в тебя влюбился без памяти?
Что потом было… Вскипела горячая украинская кровь, в общем. И сразу бац — и ребенок. И следом бац — и еще один. Лишь тогда кое-как опомнились.
А в другой раз он вот так стоял, когда затрещала по швам семейная жизнь. Подружки дико завидовали ее удаче, а не знали, что любимый мужчина в быту — нетерпимый спорщик. На любое высказанное мнение тут же кидается в жесткий спор и, естественно, побеждает, с его-то эрудицией и умом. А пробуешь отмолчаться — злится и уже из-за этого давит. Она и так пробовала смягчить, и этак, и все бесполезно. Всегда неправа, всегда виновата и дура. А у нее вообще-то собственная гордость. И кровь — огонь пополам с динамитом. И поползли трещинки по семейной идиллии, а в те трещинки и холодность, и отчужденность. А потом кончилось терпение у горячей Галки Панченко, да как полетели искры! Совсем она собралась сгрести детей в охапку да уйти куда глаза глядят, до того жизнь семейная обернулась каторгой. И быть бы беде, но вовремя приехала одна очень загадочная женщина.
Дмитрий Иванович ее даже не представил, вот до чего докатились их отношения. Просто одним воскресным утром за столом обнаружилась худая особа. Худая, но красивая, тут не поспоришь. Посидела за завтраком, посмотрела, как Дмитрий Иванович обращается с юной супругой, поулыбалась отстраненно и иронично. А после завтрака нагло уединилась с ним в кабинете.
Взорвалось все внутри Галки от жгучей ревности. Прямо при ней амуры с другой крутит! И сделала она то, за что потом было мучительно стыдно — полезла под дверь подслушивать, как какая-то баба деревенская.
А в кабинете меж тем произошел очень короткий разговор.
— Димка, ты сдурел? — раздался холодный голос женщины. — Ты чего над влюбленной девочкой измываешься, умом своим бахвалишься?
— Да я…
— Дима, по роже дать?
Ответ сурового и властного супруга Галку тогда просто поразил.
— Дай, — пробормотал он очень виноватым голосом.
И сразу прозвенела такая оглушительная затрещина, что Галка, не помня себя, ворвалась в кабинет спасать любимого мужчину. Кинулась на незнакомку с выставленными вперед ногтями, все приемы враз позабыла. Одно желание в голове: выцарапать наглые гляделки! Ну и, естественно, промахнулась. Выяснилось, что те приемы женщина получше нее знает и никогда о них не забывает. Отстранилась незнакомка, легонько повела ладошкой по подбородку, и полетела Галка вольной птичкой по кабинету — прямо в руки супругу. А он поймал ее, стиснул в объятьях и рассмеялся, как сумасшедший:
— Галка, ну ты даешь! С когтями на целого майора госбезопасности!
А потом вдруг опустился перед бешеной супругой на колени, обнял и повинился:
— Прости меня, дурака заумного!
Поднял голову, уставился на нее жалобно, как побитый щенок. А у самого щека даже не багровая — синевой отливает. Ну и растаяло женское сердце, конечно, все забыла и простила влюбленная дурочка. А Дмитрий Иванович вскочил как ни в чем не бывало, колени отряхнул и весело сообщил:
— Знакомься, Галка! Любовь Ивановна Ким, или просто Любка. Моя любимая строгая сестренка. Только что из командировки и сразу в гости, с детьми поздравить, посмотреть, как мы тут дружно живем… Ну а что она майор госбезопасности, ты и так знаешь и уже забыла. Ведь забыла, да?
Только тогда и узнала Галя Панченко, что муж ее хоть и детдомовский, а не одинок. Пятеро их, Кимов, и все один необычнее другого. Умница Дмитрий Иванович на их фоне как-то обычным середнячком вдруг оказался.
Сестра мужа вечером и объяснила ей кое-что.
— Димка — спорщик от природы, — сказала она, задумчиво потягивая тонкую сигаретку. — Ты его всерьез не принимай.
Галка тогда поразилась. Как — не принимать всерьез? Он же… доктор наук, гениальный математик! Глыбища! Она же перед ним никто!
— А ты разделяй, — хладнокровно посоветовала женщина. — Математик и глыбища — это на работе. А дома он упрямый и занудный спорщик, а ты хозяйка и мать. Я уеду скоро, он не удержится, снова начнет давить. А ты его по башке.
— Как по башке⁈
— А полотенцем. Как противного вредного мальчишку. Главное — не принимать его споры всерьез. Он, Димка, хороший, только останавливаться не может. Ты же с пионерами работала. С противными мальчишками неужели не наловчилась управляться?
Кивнула невольно Галка. С мальчишками она и вправду умела управляться. Представила, как отвешивает доктору наук полотенцем по шее, а потом строгим голосом отправляет мыть руки, и ужаснулась. А потом решила: так ему и надо! Крепче любить будет.
Любка действительно уехала на следующий день, но до того позвонила куда-то, приехал смуглый застенчивый паренек, назвался Леоном Кимом, и они втроем замечательно просидели всю ночь за разговорами, Галка отвлекалась, только чтоб детей покормить и спать уложить, так было интересно. Много чего секретного и удивительного услышала она в ту ночь, но поразили ее больше всего две темы. Одна — когда заспорили о школьной литературе. Очень сложная задача перед советской властью встала — на книгах каких писателей учить детей? И скромный тихий Леон вдруг сказал с непоколебимой убежденностью:
— Не в книгах сложность, не в писателях. Учить по любым книгам можно. Вся сложность — в преподавателях. Талантливых педагогов мало, и тех давят, а государство и не смотрит, важными делами занято. Талантливый педагог по любой книге научит, а бесталанный и гениальную книгу испортит.
Дмитрий Иванович тут же по своей привычке в спор кинулся, но Леон явно знал его манеру, потому что перебил коротко и неожиданно властно:
— «Мать» Горького. О чем книга?
— О революционной борьбе рабочего класса против буржуев, против царизма, — осторожно сказал Дмитрий Иванович, как будто опасался подвоха. — О стремлении рабочих к новой, светлой жизни. Так в школе нас учили.
— Вот именно, в школе. А ничего, что рабочий класс, если книге верить, не знал и ничего не хотел знать о революционной борьбе, и светлую жизнь никак себе не представлял? Об этом, между прочим, прямо на первых страницах очень ясно написано, а преподаватели почему-то не видят. И по-хорошему, если верить Алексею Максимовичу, рабочему классу надо бы со своей мерзкой пьяной манерой жить сначала разобраться. Ну, мы же помним Болотный конец? Сильно там к светлой жизни стремились? И вот есть у школы книга, прекрасная книга о гнусной рабочей жизни — а преподавателей, которые могут с этой книгой работать, нет. О революционной борьбе, и точка. А на то, что главный герой в книге — одиночка среди рабочих, исключение из правил, преподаватели не обращают внимания. Им сказали — о революционной борьбе. Они повторили. И сколько будет стоять советская власть, так эта книга и будет считаться «о революционной борьбе». И даже когда Советский Союз рухнет, выбросят книгу на свалку, и все равно будут считать, что она — о революционной борьбе рабочего класса.
Усмехнулась при этих словах Любка, и Дмитрий Иванович тоже усмехнулся очень мрачно, а Галину словно холодом обдало. Эти, за столом, говорили о кончине Советского Союза, словно своими глазами видели!
Она тогда тоже решилась подать голос, спросила, где же взять хороших преподавателей.
— Нигде, — спокойно ответил ей Леон и печально улыбнулся. — Педагогика — не ремесло, искусство, а в искусстве гениев во все времена мало.
Галка еще тогда возмутилась, мол, при царе как-то же преподавали, и во всем мире литературу преподают, чем большевики хуже? На что уже Дмитрий Иванович спокойно разложил вопрос по очень понятным полочкам:
— Во всем мире, Галка, у преподавателей задачи попроще — научить, как положено книгу воспринимать в соответствии с рекомендациями государства. Ну так это и у наших учителей не хуже получается. Но нам-то, в рабоче-крестьянской школе, совсем другое требуется. Нам правда нужна. Умение видеть жизнь такой, какая она есть, без идеологического обмана. Не сумеем — не вверх пойдем, скатимся ниже уровня царской школы, потому что поломали ее и надо восстанавливать. А нам не восстанавливать бы, а идти другим путем вверх. А для этого преподаватели нужны. Которых нет. А Левка говорит, что и не может быть. А Левка, если что скажет, ему лучше сразу верить.
Переглянулись при этих словах странные люди за столом, поулыбались чему-то только им понятному и о другом заговорили.
Ну а второй раз поразилась супруга ведущего инженера-проектировщика Комбината, когда Левка сел к пианино, и начались песни. Особенно — одна, первая.
— Давно не бывал я в Донбассе, тянуло в родные края, туда, где поныне осталась в запасе шахтерская юность моя! Осталась она неизменной, хотя от меня вдалеке. Там девочка Галя живет непременно в шахтерском своем городке…
Пел Дмитрий Иванович, выводил грустную историю о девочке Гале, лихом парне и их несбывшейся любви — и смотрел при этом на Любку, очень грустно смотрел. И Любка пела вполголоса, задумчиво уставившись в окно, но чутким ревнивым сердцем Галя понимала, что рядом она сейчас с Димкой, для него поет и про него. И Левка поглядывал на друзей как-то уж очень сочувственно.
— Прости, что не в этом краю искал и нашел я похожую очень на давнюю юность твою, на гордую юность твою… — закончил песню Дмитрий Иванович, прерывисто вздохнул и отошел к окну. И Любка туда же отошла. И положила ему руку на плечо, словно утешая. Взорвалась бы Галка от ревности, точно взорвалась бы, да Левка перехватил ее взгляд и еле заметно головой покачал. Мол, ошибается ревнивая женушка, все не так, как выглядит. Ну, а коли сказано было, что Левке лучше верить, промолчала Галка, схоронила ревность в глубине сердца. Только решила твердо: ноги этой Любки больше в их доме не будет. И еще решила отловить наглую названую сестру своего мужа и все ей в глаза высказать.
Но Любка перед отъездом пришла сама.
— В юности нравился мне твой Димка, — объяснила она просто. — Очень нравился. Ну и я ему тоже. Но развела нас жизнь, а потом работа.
— Да как работа может развести? — пробормотала Галка, ошеломленная такой откровенностью. — Вернулась вечером домой и…
— Моя — может. Мне по работе детей нельзя, а Димке настоящая семья нужна, с домашним теплом и уютом. Вот так и выбрал тебя… за то, что глазами мы очень похожи. Твое это теперь место рядом с Димкой. Береги его, как я бы его берегла.
— А ты… — заикнулась Галка.
— А я к нему теперь сама не подойду. У меня же работа. А по работе мне иногда подходы к мужчинам необходимы. К разным мужчинам. Моя красота — революционное оружие, понимаешь?
Поняла Галка — и заплакала от жалости к этой суровой красивой женщине.
— Я у вас больше не появлюсь, — деловито закончила Любка. — Незачем мешать семейному счастью. А ты его береги. Я должна быть уверена, что передала балбеса в надежные руки.
— Справлюсь! — твердо пообещала тогда Галка.
И Любка уехала навсегда. А Галка действительно справилась. Провела семейный корабль через все рифы и бури. И когда сорвался ее Димка от нервных перегрузок и запил по-черному — надавала полотенцем и вытащила. И когда упал прямо на работе с инфарктом — выходила. И когда начал большой руководитель поглядывать на завлекательных помощниц да секретарш — пережила. Только пообещала простецки, что Любке на одного кобеля пожалуется, что семью с детьми на баб променял. «Кобель» побелел, весь перекосился и мужскую силу от страха на полгода потерял.
И вот снова стоит Дмитрий Иванович у окна и невидяще вдаль смотрит. Снова случилось что-то страшное. Подошла к нему Галка, нежно прижалась, голову ему на плечо положила. Вздохнул любимый муж. И твердо сказал:
— Нам надо развестись. Срочно. Прямо завтра разведемся, и уезжай с детьми подальше отсюда. Машину я дам.
— Нам надо развестись! — твердо повторил он.
На нее накатила обида, да такая жгучая, что слезы из глаз закапали сами по себе. За что⁈ А она так надеялась, что все семейные бури позади! И два «якоря» подрастают, милые Сашка с Люськой! Он и их хочет бросить⁈
— За что⁈ — спросила она с мукой в голосе.
Поморщился недовольно муж. Точно так, как будто услышал от нее очередную глупость на спецсеминаре по вычислительным методам.
— Неверный вопрос. Все мои педагогические труды привели к поразительно бесплодным результатам. И она еще называется советским инженером.
Галина мгновенно взбесилась. Сколько можно учить⁈ Она — мать двоих детей и взрослый человек! Гад!
— Димка, прекрати немедленно! — сердито потребовала она. — Да, я понимаю, что мой вопрос «за что?» подразумевает мою же вину! А вопрос «почему?» выставляет меня деревенской дурочкой, требующей разъяснить очевидные вещи! И в любом случае я оказываюсь неправой! Зануда!
— А ты неплохо изучила мои приемчики! — бессовестно улыбнулся он. Потом обнял и вытер ей слезы. И к Галке сразу вернулось спокойствие. Все в порядке, муж рядом. А она — влюбленная дура.
— Правильное слово — «объяснись», — с усмешкой подсказал муж. — Не «объясни», а «объяснись». И ситуация сразу разворачивается против меня. Теперь уже я виноват получаюсь. Чувствуешь разницу?
— Вот и объяснись!
— Вот и объясняюсь.
Он мягко развернул ее к окну.
— Полнеба светится, — тихо сказал он. — Строительство первой очереди Комбината завершается. Это, Галка, пылают костры революции. На них мы и сгорим.
Она молча ждала страшное продолжение. Почему-то она поверила мужу сразу и безоговорочно. Видимо, что-то копилось и у нее в подсознании и теперь получило свое подтверждение.
— Белович арестован, Галка. Камышин и Гузь арестованы, осуждены и расстреляны. Баумгертнер в специзоляторе, а для него это смерть, ему ведь за восемьдесят. Стройка потеряла больше тридцати инженеров только за этот год. Это, Галка, расправа. Мы следующие.
— Они, которых арестовали… они виноваты?
— Конечно, они виноваты. Стройка ведется с такими нарушениями и несоблюдением темпов, что расстреливать надо всех. В том числе и меня.
— Дима, тогда почему ты…
— А что я мог сделать? — сердито сказал он. — Что? Партия поставила нам задачу за пять лет построить Комбинат. В открытой, продуваемой ветрами степи. Дорог нет. Жилья нет. Воды нет. Электричества нет. Тепла нет. Есть только руда — будущий металл, в котором дико нуждается наше молодое государство. Строители — двадцать тысяч заключенных и десять тысяч вольнонаемных, в основном охрана. Советских инженеров — жуткая нехватка. Царским инженерам нет доверия, и их тоже жуткая нехватка. Как строить⁈ А задача поставлена. Вот и строили… в сорокаградусные морозы, когда строить нельзя. Руками неквалифицированных заключенных, чего делать нельзя. Без общего плана строительства, что запрещено на уровне обычной логики, потому что ведет к диким неоправданным затратам. Под руководством неопытных инженеров, что просто преступно. Руками голодающих рабочих строили, которые жили в землянках, как рабы в древности. При страшной текучке инженеров, при грубом вмешательстве в стройку необразованных политработников. Пятнадцать тысяч заключенных похоронили в Сухой балке, практически весь состав первостроителей заморили голодом, болезнями и жуткими условиями труда. Но построили. Криво, косо, кое-как. На производстве постоянные аварии. Нас за такую работу расстрелять надо по-хорошему. Вот и расстреливают. Ищут виноватых и расстреливают. Я в числе виноватых. Это же я просчитывал на коленке прочность временных сооружений. Которые вдруг оказались постоянными. Галка, ты тоже безусловно окажешься под ударом. Всех, обеспечивавших райскую жизнь американским инженерам, прижмут к ногтю, это ясно как дважды два. Так что срочно разводись, возвращай девичью фамилию, хватай в охапку детей и исчезай на просторах нашей необъятной, пока не поздно. Без вас у меня… будет больше маневра.
Она посмотрела в окно, на гигантское зарево, и ей стало страшно. Костер революции… такой многих сожжет!
— Дима, — сказала она. — Но ведь получается, что партия поставила невыполнимую задачу, вы ее выполнили, как смогли, и вас же теперь за это истребляют? У нас в руководстве страны засели враги, да?
— Если б это было так просто! — вздохнул мужчина. — Не враги, Галка, вот что самое плохое. Уж врагов я бы лично передушил, а Любка бы помогла. Враги — легко решаемая проблема…
— Не понимаю, — призналась она беспомощно.
— Да это просто. Вот смотри…
Он покрутил головой, подошел к шахматному столику, на котором днем она разбирала теорию дебютов, и сгреб с него три фигуры.
Работа государства, Галка — это как номер жонглера…
— Что?
Ты смотри, смотри, вопросы потом.
Миг — и шахматные фигурки залетали над руками мужчины причудливым танцем.
— Жонглирование, Галка — технически сложное искусство. Можно бы жонглировать одинаковыми шариками, так проще, но у меня шахматные фигурки. Они все разные по форме, хватать неудобно, вес разный, оттого и кидать каждую необходимо с разной, строго отмеренной силой. Но этого жонглеру мало, и он встает на свободно висящий канат, и задача резко усложняется. Нужно следить за фигурками, каждую кидать с разной силой, менять способы жонглирования для зрелищности, одновременно удерживать равновесие и не забывать, что под канатом — головы людей, на которые лучше не ронять ничего и самому не падать. И еще — у меня три фигурки, но их может быть и пять, и больше. Это само по себе чрезвычайно сложно, а на канате сложнее стократно. Зато получается феноменально красивый номер.
Фигурки с легким стуком вернулись в руки мужчины.
— Вот точно так и государством управляют, — вздохнул он. — Тысячи задач одномоментно летают в разуме руководителя, и все они взаимосвязанные, то есть изменение в одной тут же вызывает изменения в остальных, и еще нужно следить за равновесием, то есть за внешнеполитической обстановкой… Это, Галка, работа, и работа чрезвычайно сложная. Жонглировать несколько лет учатся, и природные данные нужны. А для руководства государством требуется гораздо больше. Образование в первую очередь, большой практический опыт, солидная управленческая культура… и огромная готовая база. А у нас — база разрушена гражданской войной, профессиональных управленцев истребили или выгнали за границу, а управлять взялись помощники аптекарей, землемеры, слесари, учителя… да профессиональные заговорщики в огромных количествах. Результат — государство заклинило. Фигурки посыпались на головы зрителей, жонглер потерял равновесие и упал.
— Все-то ты, Димка, врешь! — недоверчиво сказала она. — Вот же оно, наше первое социалистическое государство, за окном!
— Вот именно, — хмуро сказал он. — Государство. Но какое? Жонглировать-то не получается. И тогда начали упрощать номер. Стали контролировать не пять фигурок, не три, а одну. И не фигурку, а гладкий шарик, с ним проще. И с канатом решили не рисковать, понизу ходить проще. А что там, внизу, головы людей — так кто их считает? Новые народятся. И — пошел номер жонглера. Только такой, что на него и глядеть неохота. Ходит человек по головам людей и шарик из руки в руку перекладывает. Зачем ему разные фигурки, личности с образованием и собственным мнением? С ними же сложно, с ними не получается жонглировать! Вот шарик, с ним проще! Ему, шарику, отдай приказ построить Комбинат, и достаточно! А уж шарик нагонит подневольного народу да заставит! А за то, что номер уродливым получился, всегда виноватых можно найти и расстрелять. Вот умные, например, всегда виноваты. Потому что видят уродливость номера, недовольны, негодуют и негодования своего не скрывают. Умные — они действительно враги по всем параметрам, хватай любого и не ошибешься. Вот так, Галка, мы и живем. Вот потому тебе и надо исчезнуть. А я уж тут, с развязанными руками… много чего смогу.
— А ведь ты ненавидишь большевистскую власть, — вдруг тихо сказала она.
— Ненавижу, — просто согласился он. — За наши порушенные мечты ненавижу. Мы ведь мечтали о светлом будущем. Мы не силы — мы жизни наши отдали служению революции. А теперь сгораем на ее кострах. Уходи, Галка, пока не поздно, очень тебя прошу.
— Подожди, Димка, с этим уходом, разобраться надо… Это что же получается, нам лучше к царской власти вернуться⁈
— Нет смысла, — покачал он головой. — Царское правительство тоже работало отвратительно и привело страну к революции. Царская власть — прошлое.
— Тогда… жить как на Западе? У них же как-то получается? Американские инженеры — очень грамотные, да и техника западная в целом хороша…
— Западная модель вообще очень хороша, — задумчиво согласился он. — Но… Нам западный опыт не поможет.
— Да почему не поможет? Мы что, хуже⁈
— Ну, в каком-то смысле…
— Димка! Как дам сейчас полотенцем по шее!
— У нас нет колоний, — вздохнул он. — У Англии есть, у Франции есть, у какой-то сраной Бельгии есть, а у нас нет. А колонии — это богатства. У нас нет и не будет морской торговли, мы континентальная держава. А морская торговля — это богатства. И мы поздно вышли на мировую арену. Все вкусные колонии уже разобраны, за них теперь воевать надо. И вообще за достойное место в мире теперь надо воевать, просто так не потеснятся. Вон Германия попробовала, так ее толпой задавили. Еще у нас очень низкий уровень грамотности населения. И очень маленький процент городского населения. В сумме это означает невозможность технологических рывков обычными способами. И еще у нас отсутствует теория социалистического государства. У буржуазии теория их государства есть, и философы свои есть, а у нас нет, и Марксом-Энгельсом эту дыру не закроешь. Мы, Галка, сейчас просто не знаем, как оно должно выглядеть, наше социалистическое государство. И никто не знает. А начнем использовать западный опыт — буржуазное государство и построим. После чего начнем воевать за лучшее место в мире. А мы вообще-то ради другого революцию устроили.
— Да, но… вот то, что ты объяснил про неумелого жонглера — это отвратительно! — передернула плечами она.
— Ну вот такой у нас путь, — вздохнул он. — Другого не предполагается.
— И на что вы тогда надеетесь? — помолчав, спросила она. — Ты, Левка, Любка? На что-то же вы надеетесь?
— На будущее, — буркнул он. — Больше не на что. Надеемся, что террор — временное явление, болезнь роста. Помогаем государству изо всех сил… жонглировать, да. Не даем первому в мире социалистическому государству развалиться окончательно. А на что еще надеемся… Надеемся, что со временем подрастут грамотные советские инженеры. Что повысим грамотность населения. Наладим культуру производства. Пусть тяжело, через кровь, но построим промышленность. Научимся управлять государством. Найдем союзников, вот Германия с нами в похожем положении оказалась… Разработаем теорию социалистического государства. И пойдем в светлое будущее. Мы, конечно, не дойдем, но хотя бы наши дети…
— А получится? — прямо спросила она.
Он неопределенно пожал плечами:
— Что-то получается. Что-то… сама видишь.
— А получится? — упрямо повторила она.
Доктор математических наук задумался — и отрицательно качнул головой.
— Левка считает, что получится, — пробормотал он. — Любка тоже. А я считаю, что мы не туда свернули. Теорию социалистического государства запретили разрабатывать, а это же принципиально важно. И раз за разом выбираем самые примитивные, самые жестокие решения. И совсем не работаем с людьми, уперлись в тупую пропаганду, и только… в результате построим государство, но окажется, что социализм никому не нужен, одни жлобы и воры вокруг.
— Димка, ты говоришь страшные вещи!
— Да не страшные, а просто правду. А что ты не видишь правду, так это в том числе и моя вина.
И он неловко улыбнулся ей. Она сердито сдвинула черные брови.
— Какая ты все же у меня красавица! — признался он и легко подхватил ее на руки. — Так бы целовал и целовал!
Он уселся в кресло, она уютно устроилась у него на коленях. Это было их любимое времяпровождение — сидеть вот так и болтать обо всем на свете. Ну и целоваться, разумеется.
— Ты — один из первых советских человеков, — улыбнулся он и ласково взъерошил ее волосы. — Настоящая, истинная советская девочка. Ты, Галка, просто не понимаешь, насколько уникальна твоя судьба.
— А она уникальна? — улыбнулась она.
— Суди сама. Ты детство провела где?
— В Первой пролетарской детской коммуне, где же еще.
— Имени Коммунистического Интернационала Молодежи, — усмехнулся он. — Я знаю. А ты — знаешь ли? Единственное в своем роде детское учреждение. В шефах — всесильная ВЧК-ОГПУ. Специальный отбор воспитанников по интеллектуальным и физическим показателям. Санаторное проживание и питание. Прекрасные учителя. Усложненная программа обучения, уровня лучших технических училищ царской России. Специальная боевая подготовка. Танцы и музыка, иностранные языки. Очень дружный, сплоченный коллектив, без издевательств со стороны старших, железной дисциплины пионерский отряд… Галка, ну ты же не слепая, почему ты считаешь, что все школы и коммуны у нас такие?
— Да не считаю я так! Но мы же к этому стремимся, и скоро все школы сравняются с нашей!
— Да не стремимся мы. И не будут наши школы такими даже близко. Элементарно потому что настоящих педагогов не хватит. Мало их, как и настоящих инженеров. У вас работали избранные из лучших, и вожатые в пионерском отряде были из очень непростых ребят, и материальное обеспечение — куда до него рядовым школам… ты, Галка, в детстве жила если и не в коммунизме, то где-то очень рядом. Поняла?
— Поняла, — озадаченно сказала она. — Наверно. И ты в этом виноват?
— Я виноват в том, что ты настоящей жизни не видела.
— Ну неправда! Я и в школе вожатой работала, и…
— Работала, да. Со мной вместе, я помню. Но — в какой школе? Или ты думаешь, что в каждой школе девчонок-пионерок учат приемам японского боевого искусства? Что в каждой школе есть свое часовое производство, где школьники могут применять на практике свои знания и зарабатывать реальные деньги?
— Нет, но…
— Этой школой, Галчонок, руководил один мой очень интересный друг, и школа та была не простая, а тоже под шефством ВЧК. Именно в нее готовились принимать воспитанников вашей коммуны. И еще… Ты ведь кимовка. Никогда не задумывалась над тем, что кимовцев не встретить в других школах, только в вашей? А КИМ, я тебе скажу — очень, очень непростая организация.
— Тогда мой институт тоже особенный? — недоверчиво спросила она.
— Просто хороший. Его особенность в том, что комсомольской работой в нем занимался я. Поэтому в студенческом общежитии не было пьянок, а боевая комсомольская дружина занималась настоящим делом, а не бродила раз в месяц по соседним улицам. Ну а потом ты вышла замуж за одного перспективного преподавателя, переселилась в хорошую квартиру с пианино и приходящей домработницей, по работе стала общаться с интеллигентными, образованными людьми, а потом вообще с веселыми американскими инженерами… ты, Галка, провела свою жизнь в настоящем социализме, я тебе даже завидую. А жизнь у нас на самом деле сильно другая. И идет она в бараках да в коммуналках. Или вот на строительстве Комбината. Социализмом там… пока что не пахнет. Пьянством там пахнет, воровством. И тюрьмой. Обычная жизнь обычной России, не очень-то она и изменилась. А ты заглянула в будущее…
— Не рассказывай, — тихо попросила она. — Что уж теперь… сама увижу. Завтра… разведусь с тобой, соберу ребятишек, и поедем куда-нибудь… жить настоящей жизнью первого в мире социалистического государства. Мы справимся, не переживай за нас. Ты только сам выживи. Обещай, что выживешь и вернешься к нам. А мы справимся.
— Я не обещаю, я просто выживу, — хмуро сказал он. — Меня взять непросто. Я старые навыки не забыл! Но и вас я в безвестность не брошу выживать. Поедешь к одному моему другу. Не в Москву, но рядом. У него там… военный госпиталь, ограда и своя охрана, можно сказать, государство в государстве… Он предупрежден и ждет вас.
— Дима, госпиталь? Да я же в медицине…. Я же инженер!
— Как раз инженером и будешь. У госпиталя своя энергетическая установка, локомобиль называется. Обслуживать, ремонтировать, регулировать, потребителей переключать — и дрова в топку подкидывать. Именно для инженера работа. И дети с тобой рядом побудут, там теплое помещение.
— Ремонтировать? — засомневалась она. — Да я же только теоретически…
Она погрузилась в мрачные раздумья. А потом упрямо тряхнула головой:
— Справлюсь!
— Яша, что ты за мной везде таскаешься? Как нянька, честное слово! Посидел бы в машине, отдохнул, ведь запарился весь! В поселке для спецконтингента контриков нет, одни зэки!
— Нет, Дмитрий Иванович, куда вы, туда и я! — твердо сказал Яшка и полез из машины. — Мне партия поручила вашу жизнь беречь!
— Ну, береги тогда, я не против, — насмешливо высказался Дмитрий Иванович. — Не отставай!
И широко зашагал в поселок для спецконтингента. Яшка беззвучно ругнулся и заспешил в наступающих сумерках следом.
Вообще Яшка Рябоконь на судьбу не мог пожаловаться. Лихим комсомольцем был в юности Яшка Рябоконь, и на танцах успевал подраться, и в комсомольской дружине походить, и везде первым, везде на виду. Вот и приметили Яшку очень серьезные люди. Сначала в армии на доверительный контакт вышли, а после армии, когда закончил он с отличием шоферские курсы, так вообще с конкретным предложением подошли. И стал Яшка тайным сотрудником могущественной организации. И в этой работе показал себя на все сто. Яростно врагов рабоче-крестьянской власти разоблачал, находчиво. И карал беспощадно, если поручали такое. Ну а потом и вовсе очень ответственную работу поручили: стал Яшка возить важных товарищей. Работа как раз для него: и в машине разбирается отлично, и водитель лихой, но расчетливый и безошибочный, и внешностью обладает располагающей, и улыбкой сияет рабоче-крестьянской… И кулаки пудовые. Так что ежели что — Яшка и телохранителем поработает. Что и говорить, работа не для каждого, не всякий достоин и не всякий справится. Зато и катался Яшка по жизни как сыр в масле — обеспечение специальное, и льготы специальные.
Но что самое сладкое было в этой работе — ходили все важные товарищи под его неусыпным тайным надзором. И ходили до поры до времени. А потом раз — и нету важного товарища, сгорел на работе. И доклады Яшки на столе у следователя главным обвинением лежат. Упивался Яшка своей тайной властью над сильными мира сего — но не злоупотреблял. Ничего в докладах своих не выдумывал. Если виновен важный товарищ в чем, так и писал — виновен. А если невиновен — ничего не писал. Яшку за это очень ценили в организации. Приписать да выдумать любой дурак сумеет! А чтоб составить доклад так, что каждая строчка в нем на расстрельную статью тянет — тут таланты Яши требуются! Так что быстро двигался по жизни комсомолец Яков Рябоконь, Дмитрий Иванович Ким у него уже пятым клиентом числился.
Но не везет в последнее время Яшке. Нечего ему писать на Дмитрия Ивановича Кима. Исходит Яшка черной завистью, на коллег своих издалека поглядывая. Белович — арестован и уже расстрелян! А не надо было блистательному руководителю в любовницах путаться. Вот они и донесли на него все трое, отомстили, что неважными драгоценностями одаривал. А подсказал им да направил в нужную сторону кто? Личный водитель управленца, кто же еще. Только он мог знать всех любовниц клиента в лицо, лично их драгоценности в руках держал да черную обиду в сердцах любовниц взращивал!
Отлично работают коллеги, ударными темпами. Камышин — арестован! Гузь — застрелен при попытке к бегству! Даже на дряхлого геолога Баумгертнера накопали компромат! Ах, как красиво сработал коллега! Наркотики — не шутка! И пусть блеял на суде старичок, что опиаты ему требовались, чтоб унять постоянные сильные боли, что только для себя доставал — беспощаден оказался советский суд. Улетел на срок профессор Баумгертнер и врачиху, которая его пожалела и опиатами снабжала, за собой утянул. Жаль, не дожил старикашка до расстрела, сам собой помер. Рак у него оказался, действительно болел. Но — были опиаты? Были. Вот и получи срок.
А на Дмитрия Ивановича до сих пор у Яшки ничего нет. Серьезные товарищи в серьезной организации уже недоумение высказывают. Мол, не расслабился ли ты, Яша, не потерял ли рабоче-крестьянскую бдительность? Да не расслабился он и не потерял — но нет ничего на клиента! В рестораны не ходит, деньгами не сорит! Подарками любовниц не осыпает, нет у него любовниц, хоть и красив сногсшибательно, сволочь, и девки на него заглядываются. Но верен, гад, своей женушке. И она ему — тоже. Яшка даже слегка отступил в отчаянии от собственных принципов, попытался ненавязчиво знойную красавицу сам соблазнить — не выгорело дело. Так огреб — в голове до сих пор гулом отзывается. Тяжела рука у красотки! Больше не рисковал Яшка к ней подступаться. Она ведь в следующий раз не сковородником могла навернуть, а утюгом!
И по работе главного расчетчика стройки не зацепить. Не разбирается Яшка в строительных делах. А кто разбирается — с Дмитрием Ивановичем не связываются. Товарищ Ким за каждым своим словом следит, лишнего от него не услышишь. А кто пытался внаглую надавить — горько о том пожалели. Вон товарищ Лодейников потребовал запустить эстакаду к красной дате — посмотрел спокойненько товарищ Ким и предложил Лодейникову под ту эстакаду на динамических испытаниях самому встать. Так сказать, гарантом прочности. И сообщил бесстрастно, что по его расчетам рухнет эстакада без грунтоукрепительных работ с вероятностью в девяносто процентов. Не был трусом товарищ Лодейников, Гражданскую прошел и героем вернулся, но на десять процентов все же не рискнул поставить свою жизнь, и на то не посмотрел, что многие были свидетелями разговора. А эстакада, естественно, рухнула, потому что не ошибается в расчетах товарищ Ким. Бросились расследовать — а у товарища Кима на руках все документы с подписями и Лодейникова, и прочих ответственных лиц. Еле выкрутился тогда товарищ Лодейников, только связи в ВЧК и спасли. А товарищ Ким дальше продолжил работать — спокойно, безошибочно, круглыми сутками напролет, всего себя отдавая делу строительства первого в мире социалистического государства. Восстановили по его расчетам эстакаду, на испытаниях сам Ким под нее и встал, не побоялся. А чего ему бояться, если прочность — стопроцентная? Пошли по стройке позорные слухи о трусе Лодейникове — а не подкопаешься. Сам товарищ Ким ведь слова не сказал.
Нет, обвинить несложно, но Яшка привык свою работу выполнять качественно, с фактами — а их-то как раз и не было. А в организации уже ногами начинают топать. Вызвали на тайную встречу и объяснили политический момент. Лодейников — человек ВЧК, ему дорогу в директора Комбината расчищают. И почти расчистили, один камушек на дороге остался. Но твердый, сука. Не гранитный даже — базальтовый! Дмитрий Иванович Ким называется. А Яшка, дрянь неблагодарная, недорабатывать вздумал! Так ведь Яшке недолго и голову снять и в личные водители товарищу Киму другого поставить, более расторопного! Облился тогда холодным потом Яшка, клятвенно пообещал… да все пообещал! Поверили ему серьезные товарищи в последний раз.
А Яшке счастье наконец улыбнулось. Робко этак, неуверенно — но опытен Яшка, уловил птицу удачи за хвост намертво. В Доме советских специалистов тихий гром по этажам прокатывается — Дмитрий Иванович Ким с женой развелся! Бросил несчастную с двумя малыми детьми, взяла бедняжка малышей на руки да с одним узелком вещей исчезла из жизни коварного обманщика!
Чуть не взвыл тогда Яшка. Ведь действительно исчезла без следа! И не расспросить теперь, не разузнать подробности! Но лег первый камушек на весы советского правосудия, уверенно лег. Всякие непотребства случаются в семьях советских руководителей, и на них обычно с пониманием закрывают глаза. Но когда надо — открывают и смотрят. И наказывают.
А Яшка вдруг почуял, что жареным запахло для его клиента. И стал он совершать непонятные, необъяснимые телодвижения. Вот зачем всю неделю после позорного развода мотается вечерами в поселок для спецконтингента? Что там за интересы для лучшего инженера-расчетчика Комбината? Так он и днем туда пару раз заглянул. Замучился Яшка за ним по грязи таскаться, а надо. Кроется что-то подозрительное в поступках клиента, и понятно, что тут и надо копать. А что копать? Товарищ Ким с зэками не общается, с охраной вредительских разговоров не ведет. Просто ходит и смотрит. Вот совсем как и в этот раз. И ведь не спится гаду. Лучше б к любовнице сбегал, жены-то нет. Но нет у Дмитрия Ивановича любовницы, Яшка это знает твердо. Яшка каждый день клиента мысленно по минутам расписывает, и для тайной любовницы там места не нашел.
Остановил машину Яшка возле Дома советских специалистов уже в полной темноте. Нет, фонарь на подъезде исправно горит, но по углам да на улицах давно черные тени.
— Хороший ты водитель, Яша, — вдруг задумчиво произнес Дмитрий Иванович. — Безотказный. Четвертый месяц меня возишь, а я про тебя даже не знаю ничего.
После чего достал пачку папирос и спокойно закурил.
Внутренне насторожился Яшка. Ну не нравится ему, когда чужие о его жизни начинают выпытывать. Не к добру обычно такой интерес. Но ответил спокойно, вежливо:
— Благодарствую, хорошее слово любому приятно.
— Что приятно, оно понятно, — усмехнулся в темноте салона Дмитрий Иванович и взмахнул огоньком папироски. — Но все же — откуда ты взялся в моей жизни, комсомолец? Ведь комсомолец же? Стесняешься говорить или есть чего от меня прятать? Расскажи о себе.
Понял Яша, что вежливый инженер его за жабры прихватил. И не отпустит. А ему из образа выходить пока что нельзя.
— Так откуда взялся-то… — пробормотал он якобы смущенно. — Оно понятно, что из тех ворот, что и весь народ…
Не улыбнулся Дмитрий Иванович грубоватой шутке, не рассмеялся, ждал требовательно продолжения.
— Обычная жизнь советского комсомольца у меня, товарищ Ким, — четко доложил тогда Яшка. — В комсомол вступил на заводе. В активе был, потом армия. После армии закончил шоферские курсы. Показал себя хорошим водителем, партия доверила возить и охранять ответственных товарищей. Вот и вся моя немудреная жизнь. Или у вас есть ко мне замечания, товарищ Ким? Так говорите прямо, я исправлюсь!
Вопреки ожиданиям Яшки, не стал товарищ Ким уверять, что нет у него замечаний. Но и претензий по работе не выдвинул. Просто выбрался из машины. Следующую папироску закурил. И Яшке предложил. Отказываться от такого в среде личных водителей было не принято, так что выбрался из-за руля Яшка, рядом встал, задымил. Отметил с сожалением, что хорошие папиросы у товарища Кима, но не исключительные, в ларьке для советских специалистов свободно продаются. И здесь не на чем подцепить.
— Ну а сам-то ты из каких краев?
— Москвич я, на Трикотажке жил, — коротко отчитался Яшка.
Дмитрий Иванович неожиданно оживился.
— На Трикотажке, говоришь? А на какой? На Первой, или которая на Пресне?
— На Первой, — озадаченно сказал Яшка.
— На Первой… а что, с концовскими по-прежнему зарубаетесь? Вы же с Болотным концом извечные враги были?
— Как сейчас, не знаю, а при мне зарубались, конечно! — заулыбался Яшка. — И из-за девок, и так… а вы неужели из тех же краев, товарищ Ким?
— Да не, мимо пробегал… — задумчиво протянул Дмитрий Иванович и уставился на темные окна дома.
Это был шанс перевести разговор на нужную тему.
— Неладно вы с супругой расстались, Дмитрий Иванович, — осторожно сказал Яшка. — Не по-человечески. Ну, разругались, бывает… Но сказали бы мне, я б ее с детишками хотя бы до поезда отвез, билет помог достать. А так… куда она пошла с малыми на руках, что с ней? О детях душа, наверно, болит? Если что, я ж и сейчас подмогну, достану там чего нужного, устрою…
— Хороший ты парень, Яша, — вздохнул Дмитрий Иванович.
И вдруг развернулся и уставился на своего водителя в упор.
— Только что ж ты за мной следишь, сучонок?
У Яшки аж дыхание перехватило. Он-то ожидал, что скажет чего-нибудь о супруге клиент, может, поручит разыскать, может, даже адрес назовет, где она спряталась, стерва… а оно вон как повернулось. Не о супруге, оказывается, мысли инженера-расчетчика, а о личном водителе. И мысли эти из тех, что означают позорный провал.
— Да Дмитрий Иванович…
— Вот где ты не на ту дорожку свернул, а? Ведь простой рабочий парень. Комсомолец даже. Хреновый, конечно, комсомолец, если с концовскими дрался, настоящий комсомолец должен был вместе с ними социализм строить, но все вы такие, ненастоящие… Но парень-то ты в целом неплохой! Заводчанин, солдат, рабочий! Наш, советский человек! И стукач! Как так-то, а?
На Яшку вдруг накатила черная злоба.
— Я не стукач! — рявкнул он. — Я — сотрудник ВЧК-ОГПУ! А ты — контра недобитая!
— Нет, Яша, ты как раз стукач! Ты не гоняешься за басмачами по пескам, не ловишь хунхузов на границе! Ты даже вредителей не ищешь, хотя их полно везде! Ты следишь за теми, кто изо всех сил строит промышленность для рабоче-крестьянского государства, чтоб потом их уничтожить! Камышин, Гузь — ваша работа! Ты за них будешь проектировать, шавка⁈
— Они — заслужили стенку!
— Конечно, заслужили! Вы, уроды, поставили их в безвыходное положение, а теперь судите, как будто сами не виноваты!
— И до тебя доберемся, Дмитрий Иваныч! — запальчиво пообещал Яшка. — Недолго тебе осталось на воле бегать!
— Пасть у тебя, Яша, маловата, чтоб меня сожрать!
— Посмотрим!
— Ну да, ты же фабричный, а фабричные понимают, только когда по роже получат!
Яшка мгновенно подобрался. По роже давать — он как раз был в этом деле специалистом. И силушкой природа не обидела, и с детства любил подраться. На Трикотажке был если не первым ухарем на районе, то точно вторым! А потом еще и подучили на секретных курсах.
Но почему-то не помогли Яшке секретные курсы. Смазалась в темноте фигура Дмитрия Ивановича, и сначала в носу вспыхнула пронзительная боль, а потом вдруг не получилось вдохнуть. С ужасом Яшка начал задыхаться, так с ужасом и провалился в беспамятство.
А Дмитрий Иванович огляделся, открыл заднюю дверку «виллиса», и из пространства между сиденьями наружу выскользнул мужчина. Деловито сдернул с валяющегося Яшки шоферскую кожаную куртку, подобрал такой же картуз, напялил и молча поспешил следом за Дмитрием Ивановичем к подъезду.
— Сначала в ванную! — распорядился Дмитрий Иванович в квартире, не включая света. — А то воняет от тебя — боялся, что Яшка учует. Специально в салоне курил, чтоб вонь перебить.
Пока таинственный незнакомец шумел водой в ванной, Дмитрий Иванович сидел за столом в гостиной и нервно барабанил пальцами по столешнице. Гость вышел из ванной, кутаясь в короткий женский халат. Пробрался в темноте к креслу и неловко уселся.
— Здравствуй, что ли, Дима?
— Здравствуй, товарищ Артем.
Товарищ Артем провел рукой по стриженой голове и облегченно откинулся на спинку кресла.
— Спасибо тебе за ванную, — тихо сказал он. — Думал, сдохну от грязи.
— Отвык от родины по заграницам? — язвительно осведомился Дмитрий Иванович. — Так сидел бы там и не высовывался. Любка вам что сказала? А ты? Несгибаемый большевик, слов на вас на всех нет…
— Любка сказала, мы услышали. Ася решила присоединиться к Организации Старых Большевиков, она сейчас при деле. А я Любке не поверил. Передай ей при случае — может и дальше мной гордиться, без драки я не дался. Чисто ушел, когда увидел, что к чему.
— А что ж тогда в спецконтингенте, если чисто ушел?
— Да представляешь, я туда как антисоветский элемент загремел! Я — как антисоветский! Работал по чужим документам механиком на Южточмаше, а там такое творится на производстве, зла не хватает! Ну и высказался пару раз. Душа же болит за рабочее дело! А меня хлоп под локотки. Хотел на этапе свалить, но ребятки научились за эти годы работать, бдительно охраняют, падлы, так и приехал. Пока огляделся, заразу подцепил, еле выкарабкался… а тут и ты нарисовался.
— Понятно. Накормить?
— Да уж не помешает. Сам знаешь, как на стройках коммунизма кормят.
— Знаю. Гораздо лучше, чем поначалу. Товарищ Лодейников сумел доказать, что сытый зэка работает вдвое лучше голодного, и помирает не сразу. Вот снабжение и улучшили. Вроде сволочь, а какое полезное дело сделал.
Дмитрий Иванович молча ждал, пока гость насытится.
— Спасибо тебе, Дима… за все.
— Сочтемся. Слушай задачу, товарищ Артем. Завтра в Центр со Входной-Комбинатской пойдет порожняк. В шесть утра. Следовательно, добраться туда надо этой ночью, поспать не получится. Схема пути — на столе, сумка с вещами и едой под столом. Устроишься в порожняке сам, у меня связей на железной дороге нет. В Горьком тебя будут ждать. Надеюсь, явку Организации Старых Большевиков не забыл? Тебе туда. Там сами решите, что делать дальше. Мое мнение — присоединяйтесь к Инессе Павловне. Она же сейчас в Латинской Америке? Поддержите ее надежной мужской компанией. Выходы за границу по линии Коминтерна, как я понимаю, сохранились. Здесь ветеранам революции сейчас… опасно. Сожжет вас костер революции, слишком сильный запалили.
— А ты?
— А я буду строить первое в мире социалистическое государство, — усмехнулся Дмитрий Иванович. — Меня так просто не взять. Я, в отличие от вас, чистоплюев, и шантажом не гнушаюсь пользоваться, и прямыми угрозами. Не пропаду, товарищ Артем.
— Там у подъезда тело валяется. Если он очнулся, мне не выйти. И с третьего этажа прыгать не те годы.
— Наверняка очнулся. Но тело я сейчас уберу.
— Тогда… прощай, что ли? — дрогнувшим голосом сказал товарищ Артем.
— Еще чего. До встречи. Не навсегда расстаемся. Гитлеровцев вместе будем уничтожать.
— Что?
— Да неважно, очередные левкины откровения…
Яшка сидел на асфальте и надрывно кашлял. Вообще-то он мог уже встать и ехать признаваться в провале, но было страшно. Работа в ВЧК-ОГПУ — очень ответственная работа, за такую ошибку запросто уберут и другого на машину поставят, желающих много набежит на козырное место! Так что сидел Яшка, кашлял, горевал о своей загубленной жизни и не знал, что делать.
И тут из подъезда вышел Дмитрий Иванович. Поднял голову, почему-то недовольно посмотрел на фонарь, потом прошел к машине и спокойно уселся на свое обычное место впереди, рядом с шофером.
— Яша, чего на асфальте рассиживаешь? — раздался его безмятежный голос. — Поехали.
— Куда? — растерянно прохрипел Яшка.
— Ленина, двенадцать.
Яшка похолодел от страха. По этому адресу находилась его организация.
— Зачем?
— Яша, твое дело — баранку крутить.
В полностью раздерганных чувствах Яшка поднялся, машинально отряхнул штаны и уселся за руль. И лишь потом спохватился:
— Дмитрий Иванович… моя куртка, там же документы…
— За своими вещами следить надо, — безразлично сказал Дмитрий Иванович. — Поехали.
Тупо кивнул Яшка, и они поехали. Около грозного здания машина остановилась, Дмитрий Иванович легко выпрыгнул наружу и повелительно сказал часовому у входа:
— К старшему майору госбезопасности товарищу Валдису Розе. Он ждет.
Старший майор госбезопасности и в ночное время находился на рабочем месте — впрочем, как и многие из советских руководителей. В стране происходили гигантские перемены, и ответственным товарищам приходилось работать круглосуточно, на износ, на разрыв аорты. Уставился настороженно на вошедшего старший майор красными от недосыпа глазами. Происходящее никак не укладывалось в привычные рамки. Бывало, что клиента приводили сюда с заломленными руками. Бывало, притаскивали без сознания. Иногда вежливо вызывали повесткой или звонком. Но чтоб клиент заявлялся сам⁈
— Звони товарищу Кабирову, майор, — властно сказал странный клиент. — При мне звони, прямо сейчас. Он подтвердит мой статус.
— Старший майор!
— Это пока что. Звони.
Зловеще усмехнулся старший майор госбезопасности. Значит, звонить? И клиент не знает, что товарищ Кабиров не имеет привычки работать по ночам? Тогда он…
— Домой звони, — ответно усмехнулся странный клиент.
И продиктовал номер. Вот тут старшего майора и проняло. Поднялся он, как лунатик, и позвонил. И товарищ Кабиров ответил сразу же, словно не спал и ждал звонка. Да так ответил! Л-ласково! И то, что пообещал звание снять, самым безобидным прозвучало! Выслушал свое непосредственное начальство товарищ пока что старший майор, вытер вспотевший лоб.
И отдал честь непонятному посетителю. Так, на всякий случай. Чай, рука не отсохнет.
— Продолжай службу, майор, — бросил клиент и ушел. Уселся обратно в машину, глянул насмешливо на водителя.
— Домой, Яша.
— А потом? — решился Яшка на вопрос.
— Потом? К семи утра к подъезду, на Вторую площадку поедем.
Молча кивнул Яшка и взялся за руль.
— Вот чем вы хороши, фабричные, так это тем, что понятливыми становитесь, когда по роже получите, — удовлетворенно хмыкнул Дмитрий Иванович. — Легко с вами. Не журись, Яшка! Ты же гарный хлопец! Мы с тобой еще гитлеровцев будем вместе крошить!
— Что?
— Да так, не обращай внимания, просто научное предположение…
Колька
Михаил Соломонович Розенбаум возвращался из Политуправления слегка озадаченным. Он не понимал происходящего. Нет, то, что выдернули с одной работы с переводом на другую — это не удивляло. В бурные тридцатые в первом рабоче-крестьянском государстве больше полугода на одном месте обычно и не задерживались. Шла чистка, великая чистка управленческого сословия. Наконец-то подросли, окрепли собственные советские кадры руководителей, и страна спешно избавлялась от ненадежного наследия прошлого, от всяческих попутчиков, двурушников, бывших, от эсеров и меньшевиков, от анархистов, от примазавшихся и прочей околореволюционной накипи. Как следствие — дефицит проверенных кадров страшнейший. То, что надежными товарищами спешно затыкали самые ответственные, горячие, внезапно освободившиеся места — это понятно. Непонятно другое: с чего это должность комиссара в обычном военном госпитале оказалась настолько важна, что сорвали с работы именно его, самого Мишку Розенбаума? Михаил Соломонович трезво оценивал свой уровень, и должность комиссара госпиталя выглядела, мягко говоря, мелковатой для него.
Понижение? Утрата доверия?
Михаил Соломонович так и этак обдумал страшные слова и пришел к выводу, что понижение — да, а с потерей доверия пока что неясно. Вроде как даже наоборот, привлекли самого надежного, самого профессионального специалиста для решения сложного вопроса. Только — в чем сложность⁈ Комиссар подмосковного военного госпиталя? Подумаешь, невидаль. Видывал товарищ Розенбаум и посерьезнее поручения, и прекрасно справлялся.
Он снова вспомнил озабоченное лицо Евдокимова, ответственного товарища из Политуправления. Именно в его команде Михаил Розенбаум прошел по всем ступеням партийной работы, нигде не оступился. Не мог товарищ Евдокимов бросить своего верного соратника. Тогда что? Непонятно. И объяснения какие-то невнятные. Мол, сгорел предыдущий комиссар госпиталя на работе. Требуется срочная замена. Это понятно, ответственные товарищи сгорают часто, но… масштабы не те!
Михаил Соломонович поморщился. Знал он предыдущего комиссара, лично знал. И как он сгорел, знал тоже. Некрасивая получилась история. Партийная работа — дело нервное, нагрузки запредельные, не всякий выдержит. Спасали нервную систему кто как умеет. Кто — женщинами, а кто водкой. Крепко выпивал товарищ Ухарев, всегда выпивал. Но с порученной работой тем не менее справлялся. И вот допился до белой горячки. Устроил в коридорах Политуправления безобразную сцену с криками, матами и стрельбой в потолок, еле удалось замять. Товарища Ухарева, понятное дело, отправили на лечение. И… и что? Не первый это срыв ответственного товарища, не последний, рядовое, можно сказать, событие. А меры приняты не рядовые.
Так и не пришел ни к какому выводу товарищ Розенбаум. Но обостренным партийным чутьем уловил — неладно дело! И решил на новом месте работы быть вдвойне осторожным, осмотрительным.
Ему было бы понятнее, если б знал товарищ Розенбаум — не первым он едет на смену комиссару заурядного военного госпиталя. И не вторым. На удивление быстро сгорали почему-то политработники в этом странном месте. Но не доверили товарищу Розенбауму тайны, и потому ехал он к новому месту работы в полной уверенности, что во всем разберется и со всеми проблемами справится.
К новому месту работы товарищ Розенбаум явился не один, а, как говорится, «в силах тяжких». Чтоб, значит, сразу определить свою позицию. Представлять нового комиссара прибыл специальный посланец из Военно-санитарного управления, а со стороны Политуправления обстановку на месте решил прозондировать сам товарищ Евдокимов.
И на душе Михаила Розенбаума сразу стало значительно спокойней. Не отказались от него товарищи, не лишили своего могучего покровительства!
Сам госпиталь Розенбауму на первый взгляд понравился. Расположен правильно, в чистеньком подмосковном лесочке, строения добротные, капитальные…
И военная охрана на пропускном пункте.
И колючая проволока поверху высокого забора скромно отсвечивает.
Товарищ Евдокимов, начинавший служение революции в рядах ЧОНа, на военных зыркнул настороженно. Товарища Розенбаума такая серьезная охрана тоже озадачила. Только представитель Военно-санитарного управления улыбнулся благосклонно — видимо, знал что-то о госпитале, подобную охрану объясняющее. Знал, но с партийными товарищами знаниями не поделился. Товарищ Розенбаум в памяти соответствующую зарубку тотчас поставил. Вот так, на мелочах, скрытые враги советской власти себя и проявляют.
Сверились со списочком военные и любезно ворота распахнули — проезжайте, товарищи! И сразу еще одна зарубочка в памяти у товарища Розенбаума — не проявляют военные должного рвения. Зачем-то со списочком стали сверяться. Как будто товарища Евдокимова в лицо не знают.
Вход в главный корпус Михаила Розенбаума не поразил, видали и побогаче. И встречающих что-то жидковато. Но в целом… в целом тоже понравилось. Чисто, аккуратно, деловито. Прошлись по главному корпусу, полюбовались на служебный кабинет комиссара госпиталя. Вручили ключи от сейфа товарищу Розенбауму. Мол, работай, товарищ, все секреты теперь в твоем распоряжении. После чего познакомили нового комиссара с ведущими врачами, поручкались взаимно — и уставились вопросительно. Мол, не тяни кота за хвост, здесь люди занятые, и работа ждет. А вот это уже товарищу Розенбауму страшно не понравилось! А где экскурсия по палатам и лабораториям, где живое общение с персоналом? Где организованные встречи с выздоравливающим комсоставом? Где хотя бы вводное совещание в кабинете начальника госпиталя? Не уважают здесь комиссара, что ли⁈
Тут начальник госпиталя словно спохватился и пригласил высокую делегацию к себе в кабинет. Кивнула делегация благосклонно, прошла в кабинет — и внутренне скривилась. Стол большой — а пустой. Ни угощения, ни выпивки за знакомство, ни пепельницы даже! А начальник госпиталя улыбается, скотина, и к боковой стеночке всех подталкивает. Мол, полюбуйтесь, что у меня тут есть!
Полюбовались. Висит на стене в скромной рамочке благодарственное письмо. И подпись внизу — Молотов. А рядом еще одна рамочка, и еще одно благодарственное письмо. Это уже от Маленкова. И дальше еще ряд писем в рамочках, но их уже не читали, первых двух хватило.
Побледнел представитель Военно-санитарного управления. Из чего следовало — не видел он раньше этих писем, не было их на стене. То есть — к встрече с высокой делегацией начальник госпиталя все же готовился. И отсутствие спиртного на столе с лихвой компенсировал тем, что на стене.
И товарищ Евдокимов как бы закаменел. Видимо, срочно менял в голове установки на общение с начальником госпиталя. А потом и вовсе попрощался со всеми и срочно убыл — дела не ждут. Следом за ним и представитель от Военно-санитарного управления испарился. И остался Михаил Розенбаум с начальником госпиталя один на один.
Лихим бойцом в свое время был Мишка Розенбаум, приходилось и в сабельных рубках с бандитами схватываться. Умел он смерти в лицо смотреть, не испугался и страшных писем, только улыбнулся дьявольски да гимнастерку свою под ремнем по привычке поправил. И сказал приятельски начальнику госпиталя:
— Ну что, показали друг дружке свою силу, пора и познакомиться? А скажи-ка, Николай Иванович, в вашем царстве кормят или как? А то у меня с утра крошки во рту не было.
Оценил жест начальник госпиталя, склонил голову уважительно.
Думал товарищ Розенбаум — тут им в кабинет медсестра сервированный столик и закатит. Обычно примерно так в серьезных организациях происходит. Медсестра, секретарша, помощница или повариха — главное, что всегда молодая и симпатичная. Но они просто прошли в небольшую столовую для медперсонала, и тарелки себе сами принесли, без симпатичной медсестры как-то обошлись. Не очень это понравилось товарищу Розенбауму, но недовольство свое он придержал, не ко времени оно.
— Позицию твою понимаю, — прямо сказал Михаил начальнику госпиталя после завершающего компота. — Частенько ее встречаю. Мешаем мы, комиссары, вам всем работать. Лезем своими неграмотными рылами в очень сложные вопросы. Так?
Думал товарищ Розенбаум — станет открещиваться от поклепа начальник госпиталя, руками и ногами от обвинений отпихиваться. Но тот только улыбнулся и кивнул, мол, именно так и есть.
— В этом и кроется причина разногласий между специалистами и политработниками, — проникновенно продолжил комиссар. — Если прямо здесь, сейчас, решим между нами этот вопрос — сработаемся, палок в колеса друг другу пихать не станем и жалобами вышестоящие органы заваливать не будем.
— Но вы действительно лезете в очень сложную работу со своими неграмотными распоряжениями.
— Вот тут ты неправ, и сильно неправ! — поднял палец товарищ Розенбаум.
Знал свои сильные стороны товарищ Розенбаум и умело ими пользовался. С юности считался он сильным оратором, блистал на митингах, умел виртуозно массы людей за собой увлекать одним пламенным словом. И с годами это умение не утратил, наоборот отшлифовал до совершенства. И сейчас четко, убедительно разъяснил недоверчивому начальнику госпиталя, что деятельность настоящего большевика-комиссара не может мешать работе специалистов, никак не может! Не выжил еще из ума товарищ Розенбаум, чтоб дозировки лекарств врачам указывать, не его это работа! Пусть врачи лечат, пусть хорошо лечат! А задача комиссара — следить, чтоб работа госпиталя служила интересам народа! Чтоб лечили в госпитале с равным вниманием хоть комбрига, хоть рядового бойца с обморожением! Чтоб бойцы, прибывшие на излечение, чувствовали, видели серьезную о себе заботу со стороны рабоче-крестьянского государства! Чтоб именитые профессора к низшему медперсоналу обращались с уважением, по-человечески! Чтоб, наконец, воровства, кумовства и прочих злоупотреблений не было ни в одном советском учреждении, тем более в таком важном, как военный госпиталь! И получается комиссар в таком разе не надсмотрщиком, а опытным лоцманом, проводником людей в светлое будущее, в коммунизм!
Яркую речь выдал товарищ Розенбаум, даже поварихи заслушались. И аплодисментами наградили. Товарищ Розенбаум их восторг отметил и оценил, как и то, что среди поварих парочка молодых и миловидных имеется. Не злоупотреблял спиртным товарищ Розенбаум, но работа же нервная, ответственная, как-то напряжение надо снимать, а красавиц вокруг много, а он мужчина из себя яркий, видный, и в глазах огоньки дьявольские веселые горят…
А вот начальник госпиталя речью не заслушался. Хмыкнул иронично и сказал, что, мол, если все так и будет, как изложил товарищ комиссар, так это просто счастье. Но потом уже серьезно добавил:
— Правильная у тебя позиция, Михаил Соломонович, согласен и поддерживаю полностью. Партийный контроль за работой начальства крайне нужен. Контроль — он вообще нужен, без него беда и произвол. А внимание к бедам простых людей нужно вдвойне, ведь именно для светлого будущего простых людей революцию делали, не для чего-то иного.
— Так что — мир и согласие, работаем вместе? — решительно протянул ему руку товарищ Розенбаум.
Протянутую руку начальник госпиталя пожал, твердо пожал, как рабочий-металлист или даже как цирковой борец, оценил его хватку товарищ комиссар, впечатлился.
— Работаем, товарищ комиссар, — обронил начальник госпиталя и поднялся. — Очень ваша большевистская работа требуется в наше непростое время. А то ведь буржуазные проявления так и лезут. Кое-кто из ответственных товарищей до того в новую элиту заигрался, что требует для себя отдельного обслуживания, симпатичных официанточек ему подавай. И своим высоким положением не брезгуют пользоваться вовсю, склоняют подчиненных женщин к сожительству, молодым и красивым в советских учреждениях буквально проходу не дают. Скоро кулаком в зубы подчиненным совать станут, как держиморды царские. С этим безобразием надо решительно кончать, и кончать безжалостно.
Сказал начальник госпиталя и ушел, а комиссара словно к стулу придавило. Как-то не думал он, что сказанное к нему самому применить можно. Он же, он же… на страже завоеваний революции стоит, на очень ответственной, нервной работе, понимать этот момент надо, учитывать! И… и как он узнал⁈
Посмотрел вслед начальнику госпиталя товарищ Розенбаум и твердо решил: это враг.
Открыл товарищ комиссар сейф в своем кабинете, достал документацию да принялся за работу. Хоть и пил страшно его предшественник, а работу свою туго знал — на каждого специалиста госпиталя отдельная папочка заведена. И на большинство рядового медицинского персонала — тоже.
Нашлась папочка и на начальника госпиталя. Вчитался товарищ комиссар в сухие строчки документов. Потом еще раз вчитался. И огорченно выругался. Короткая у товарища Кима Николая Ивановича оказалась биография, короткая и чистая. Беспризорник, детдомовец — самое что ни на есть пролетарское происхождение. Закончил Первую трудовую школу, потом медицинский институт. В институте — старательный студент и спортсмен. Но не комсомолец. Не счел себя достойным комсомола будущий доктор Ким. А ведь именно в комсомольской работе легко можно найти зацепки. Много в юном азарте говорят комсомольцы такого, что через десяток лет уже не приветствуется партией. А то и наказывается. Политика партии изменилась, а сказанные сгоряча слова в протоколах собраний остались. Вот было, к примеру, эсперантистское движение в России. Очень оно в молодой Советской России приветствовалось. Еще бы — интернационализм! И многие комсомольцы за то эсперанто глотки свои молодые рвали. А потом раз — и обратили внимание, что рядом с интернационализмом и пацифизм обретается, и зарубежные связи странного толка. И — закатилась звезда эсперанто, поставили к стенке идейных интернационалистов, не вписались они в боевую жизнь молодого рабоче-крестьянского государства. Не сочетается идея мировой революции с пацифизмом, такие вот дела. Так что вслед за идеологами эсперанто и молодые крикуны свои головы потеряли. Кто в переносном, а кто и в прямом смысле. А кто-то, например, в комсомольской юности за Троцкого кричал… Но не комсомолец доктор Ким, не кричал он ничего, только учился да на спортивных соревнованиях первые места брал. А как закончил учебу — пошел работать по профессии, и хорошо пошел, аж до начальника военного госпиталя. Но и в работе никак его вражеская сущность не проявилась. Госпиталь по проценту выздоровлений лучшим в Военно-санитарном управлении числится. И, как выяснилось, очень ответственные товарищи в нем свое здоровье поправляют, тут вообще не за что ухватить… Вот как так, а? Ведь явный же враг, а прищемить не за что!
Задумался глубоко товарищ Розенбаум, к своему громадному опыту памятью обратился. И составил для себя перечень задач. Первое — надо найти комсорга медицинского института, узнать, под каким именно предлогом от чести стать комсомольцем отказался гражданин Ким. Уж очень оно странно — лучший студент, спортсмен — и не комсомолец. Еще одно важное дело — собрать как можно больше сведений о гражданине Киме. С кем дружит, против кого дружит. Вдруг да затесались среди его знакомых специалисты еще царских времен? Да, он один из первых советских студентов, тут не придерешься, но кто-то же его учил⁈ Может такое быть, что бывший студент поддерживает связи со своими учителями? Несомненно да. А если кто из этих учителей успел погореть, то вот уже и ниточку к непогрешимому начальнику госпиталя можно протянуть…
Думал товарищ Розенбаум, планировал, а на самом деле ему начальника госпиталя было немножко жаль. Живет себе, работает, и хорошо работает — и знать не знает, что рвется к власти группа товарища Евдокимова, и в той группе свои люди в Военно-санитарном управлении должны посты занимать, никак не гражданин Ким, ни к какой из властных групп не принадлежащий. Не повезло бывшему студенту и спортсмену, сгорит на работе. И письма в рамочках не защитят. Письма в рамочках — вообще дело довольно опасное, такое же опасное, как наградное оружие. Не первый год госпиталь работает, наверняка много благодарственных писем от ответственных товарищей в нем накопилось — и не все из этих товарищей еще на коне. И становятся их письма не защитой, а черной меткой. Стоит вытащить такое письмо на свет, и загремит начальник госпиталя туда же, куда и автор благодарственного письма. А как иначе? Это ж уже организованная контрреволюционная группа получается!
Вот и еще один пунктик в свой план добавил товарищ комиссар — как-то организовать негласный обыск в кабинете начальника госпиталя.
Ну и обязательным пунктом — работа с личным составом. Вроде ничего тайного не знают рядовые сотрудники, не допущены они к тайнам. Однако вся работа — и тайная, и явная — именно их руками выполняется. И если организовать приемные дни да внимательно слушать простых людей — много интересного можно услышать…. Такие приемы, конечно, больше ВЧК-ОГПУ подходят — так ведь товарищ Розенбаум как раз оттуда. И связей с нужными товарищами не потерял. Серьезно настроен товарищ комиссар очистить вверенный ему военный госпиталь от чужеродных элементов, и начальник госпиталя в списке среди первых числится. Кричит классовое чутье комиссара — враг он! Слишком самостоятельный, слишком независимый. И начальство не уважает. На все у него собственное мнение, которое просто по умолчанию не может всегда совпадать с партийной линией. И главное — слишком умен товарищ Ким. А слишком умные — всегда враги. Новому советскому государству не слишком умные нужны, а верные. Вот как Михаил Соломонович Розенбаум, например.
И принялся со следующего утра товарищ комиссар за работу. Подкатил к пропускному пункту на машине, закрепленной за ним от Политуправления, бойцы охраны мгновенно перед ним ворота распахнули — значится уже в списочках машина, нет товарищу комиссару никаких препятствий. И потеплело сразу у комиссара на душе. Бывший военный, порядок и дисциплину он очень ценил и уважал.
Вот так, с теплом в груди, и пошел товарищ комиссар в свой первый обход по корпусам и палатам. Нагляделся за день столько болей и мучений, как будто снова на Деникинский фронт попал. Но — каждому солдату, каждому командиру нашел правильные слова поддержки. А кому не слова требовались, а помощь — поддержал делом. Потерялись документы у бойца, волокитят бюрократы? Так на то и поставлен комиссар, чтоб подобные вопросы решать быстро и безжалостно. Комиссар может мимо бюрократических служб напрямую к комиссару нужного учреждения обратиться, а уж он там кулаком по столу грохнет! Вмиг и документы найдутся, и копии к утраченным оформятся! Или вот другой вопрос: жалуются санитарки, что до пропускного пункта далеко им идти, отчего то на работу запоздают, то на служебный тепловоз после работы не успеют. А если с детьми, так вообще беда. И куда ни обращались, помощи нет. Потому что начальник госпиталя — он только в госпитале начальник. А охраной периметра почему-то занимается отдельная военная часть. И командир той части, если с начальником госпиталя не дружен, может на просьбы этого начальника внимания не обращать. И ничего командиру части не сделаешь, не будешь же из-за мелочей пропускного режима идти на прием к наркому. А комиссару намного проще вопрос решить. Один звонок комиссару военной части — а уж тот командиру мозги живо прочистит, есть для того у комиссара и полномочия, и сила. Быстро еще один пропускной пункт образуется, прямо возле платформы служебного тепловоза. Забегают солдатики, за день будочку поставят! А на следующий день и дорожку через парк расчистят да песочком посыплют в виде, так сказать, шефской помощи…
И таких вопросов десятки решил за день комиссар. И это не считая того, что и политучебу в палатах организовал, и собрание коммунистов, находящихся на излечении, провел. Великого ума, надо признать, был человек, придумавший институт комиссаров! В плановом, централизованном хозяйстве рабоче-крестьянского государства без вот такой неформальной каждодневной работы комиссаров невозможно многие вопросы решить. Не способен никакой план учесть все ежедневные случайности и накладки, а комиссар способен. В результате уматывается к концу рабочего дня вусмерть. Да и какой у комиссара рабочий день? Скорее, рабочие сутки. Пылают костры революции, жарко горят, только успевай дрова подкидывать — да уворачиваться от обжигающих языков пламени, чтоб самому не сгореть.
Вот и товарищ Розенбаум к вечеру умотался так, что один гул тяжелый в голове да желание упасть и не вставать. Но — помнит о своей сверхзадаче посланец партии, держится. Снова идет в обход по корпусам и палатам, не вмешивается на этот раз в разговоры, только случает внимательно и пытается понять происходящее. И особым отделом мозга настраивается на одно слово — Ким. Как только произнесет кто фамилию начальника госпиталя, в слух обращается комиссар, ни одного слова не упустит.
Много он узнал о начальнике госпиталя всего за один день. Прямо говоря, боготворят начальника госпиталя врачи. Кто завидует черной завистью, кто тайно исходит ядовитой ненавистью, кто уважением сияет — но боготворят все. Потому что Николай Иванович умеет делать невозможное. Именно так, не больше и не меньше. Вытаскивает безнадежных больных. Вроде должен умереть человек, уже умирает, но попадает в руки Николая Ивановича, и остается ни с чем безносая. Причем даже ведь и не режет. Имеются прекрасные хирурги в госпитале, великолепно со своей работой справляются. Николай Иванович — он по другой части. Как понял товарищ Розенбаум, часто бьются головой военные. В военных конфликтах — это само собой разумеется. Но и в обычной службе происшествий хватает. От близких разрывов, от ударов прикладами — но чаще всего от падений с лошади теряют военные сознание и не всегда его обратно возвращают. Много кавалерийских частей в РККА, часто падают конники на учениях да тренировках… и получают в результате тяжелейшие контузии, с которыми никто не знает, что делать. Не лечатся контузии, такие вот дела. Самого товарища Гайдара не могут врачи вытащить, страдает великий детский писатель от страшных головных болей, руки себе в припадках режет, чтоб перенаправить нескончаемую боль в другое место, водкой себя глушит… А попал товарищ Гайдар в руки Николая Ивановича и ожил. По крайней мере, так в госпитале говорят. Румянец на щеки вернулся, даже обратно в армию просится, не видит своей жизни вне борьбы за рабоче-крестьянское дело. В армию товарища Гайдара, понятное дело, не вернули. Безрассудные да неопытные шестнадцатилетние командиры полков только в Гражданской были возможны ввиду чрезвычайных обстоятельств, но окрепло рабоче-крестьянское государство, выросли, обучились военному делу новые командиры. Нет больше места в армии героям Гражданской войны, прошло время сумасшедших самоучек. Кто принял новую данность — тихо ушли в гражданскую жизнь. Кто не принял — тех тихо убрали. И только лучше всем от этого стало. Вон тот же Гайдар — какие прекрасные повести для детей в результате написал!
Так что везут, со всех концов страны везут к Николаю Ивановичу Киму страшно контуженных, буквально в надежде на чудо везут. И чудеса происходят. Никто не знает, как контузии лечить. И товарищ Ким не знает. Но как-то лечит. Загадочно это, странно и непонятно, надо разбираться, нет ли здесь буржуазных происков врагов советской власти.
И еще кое-что странное мелькнуло в разговорах. Ругалась санитарка на сильно пьющего мужа, кляла свою глупость и его подлость — а товарка возьми да заметь вполголоса, что не плакать надо, а обратиться к Николаю Ивановичу, он, мол, и не таких в чувство приводит, из белой горячки на ноги ставит и в трезвую жизнь пинком отправляет. Хоть и тихо говорили санитарки, а все расслышал товарищ Розенбаум. И отдельно отметил, что всерьез призадумалась страдалица над советом. Значит, не на пустом месте слух, что-то умеет товарищ Ким. А вот это — уже очень ценное знание. Пьют ответственные товарищи, страшно пьют. А как тут не пить, когда висит над душой тяжким грузом судьба страны? Когда берешься за небывалое и не уверен, справишься ли? Зато в том, что за неудачу по голове не погладят — уверен твердо! Вот и заливают слабые на алкоголь товарищи отчаяние водкой. А артисты, а певцы да музыканты? Вот где нервные души, вот где алкоголизм таланты губит пачками! И как с алкоголизмом справиться, никто не знает. Кроме Николая Ивановича Кима, так получается.
Лаборатория номер тринадцать — вот какое название мелькнуло в разговорах среди врачей в курилке. Никто туда не вхож, кроме начальника госпиталя и пары доверенных лаборанток. Секретные там ведутся дела, очень секретные. Не зря о них в курилках болтают всякое.
Товарищ комиссар на всякий случай лабораторию под таким номером поискал, по всем корпусам заново прошелся. Но нет в лечебных корпусах такой лаборатории. Тогда в госпитальный парк товарищ Розенбаум вышел, вечерним воздухом подышать. И уставился на тропинки. Куда-то же они ведут?
Ну, одна тропинка привела к неприметной калиточке в заборе. Правильная такая калиточка, на замке, кто попало на территорию госпиталя не зайдет и оттуда не выйдет. А вот другая тропинка уперлась в двухэтажное здание в дальнем краю госпитального парка. Товарищ Розенбаум туда-сюда прошелся — обычное здание. Вот только вход для людей — из парка, а ворота для машин — снаружи, с подъездной дорожки за стеной. И для чего так? Для чего может требоваться такое здание? И ни таблички у дверей, ни даже привычного «посторонним проход запрещен».
— Михаил Соломонович, а вы случаем не в разведке ли воевали? — раздался веселый голос у него за спиной.
Обернулся товарищ Розенбаум — и обомлел. Нет, всяких женщин он в своей жизни встречал, во многих влюблялся со всей страстью, но та, что стояла рядом с начальником госпиталя — она словно молния в голову. Так навернула своей тревожной красотой, что все слова из головы товарища Розенбаума вылетели и с огромным трудом обратно вернулись.
— В разведке, — прохрипел товарищ Розенбаум, не отрывая взгляда от стройной красавицы. — В конной.
— И ведь не потеряли навыков на комиссарской работе, сразу все секреты углядели.
Прошел Николай Иванович мимо товарища Розенбаума, личным ключиком таинственную дверь открыл. А молчаливая незнакомка на дорожке осталась. Опомнился кое-как комиссар, в себя пришел. Пока не видит женщину, легче немножко. Но — только немножко.
— Работа у меня такая, — с достоинством ответил он. — Я комиссар, все ваши приказы и распоряжения обязан своей подписью визировать. Оттого и знать должен все на подведомственной территории, чтоб понимать, что подписываю. Что это за здание такое странное, Николай Иванович? Ни таблички, ни инвентарного номера даже?
— А это не наше здание, — спокойно сказал начальник госпиталя. — В нашем парке находится, но не наше. Оно в ведомстве хозяйственного управления Кремля. Вы точно хотите знать, для чего оно?
Словно холодком потянуло на комиссара. Почувствовал он, что суется на запретную территорию. Туда, где голову откусят и выплюнут. Почувствовал, но остановиться не смог. Отчаянно смел и удачлив был разведчик Мишка Розенбаум, и в звезду свою по-прежнему верил. Не запугать его грозными словами!
— Отчего ж не знать, Николай Иванович? Кремль — это ж тоже наше рабоче-крестьянское государство, нам Кремля бояться нет причин.
Усмехнулся Николай Иванович, дверь распахнул и внутрь товарища комиссара кивком пригласил. Пригнулся слегка в низкой двери товарищ Розенбаум, вошел. Незнакомка следом за ним проскользнула, пахнуло на комиссара свежестью и щемящим ароматом. И снова словно молотом по голове комиссара навернуло — дум-м-м-м!
Щелкнул выключателем начальник госпиталя, загорелись везде лампы разом. Огляделся товарищ Розенбаум, ничего особенного не увидел. Обыкновенная приемная медицинского учреждения. Разве что кушетка чуть пошире, чуть повыше. Да стены не побелены, а светлой тканью затянуты. Да стол врачебный основательно выглядит, дореволюционно. Сделал для себя вывод бывший разведчик: это медицинский кабинет. Побогаче, чем обычно, но медицинский кабинет. Вон и скляночки характерные в шкафчике блестят. И белые халаты докторские висят на вешалке за легкой ширмой.
— Очень хочется тебе знать, что это за учреждение такое? — задумчиво сказал начальник госпиталя. — Скажу. И даже покажу. Никому нельзя, тебе можно. Это, Михаил Соломонович, охранная грамота госпиталя от всяких мелких бюрократов да вредителей. Моя вынужденная дань ответственным товарищам в Кремле.
Прошелся свободно по кабинету Николай Иванович, пиджак свой скинул и в белый халат облачился. И незнакомка то же самое проделала — в брючном костюме она была, ее стройность и волшебные формы особо подчеркивающем.
— Мы здесь жен ответственных товарищей в порядок и правильный вид приводим, Михаил Соломонович. Распорядок дня у них напряженный. Много сидеть приходится. Много стоять. И по партийной необходимости — иногда много пить. Да еще и годы идут. Вот и начинают у жен ответственных товарищей суставы побаливать. Нервы вразнос идут. Морщины образуются раньше времени. И головные боли часто мучают. Но жены ответственных товарищей всегда должны быть на высоте, им на государственных приемах превосходство советского строя иностранцам демонстрировать доверено. Легкий шаг должен быть у жен ответственных товарищей, свежая кожа и чарующий смех. Вот всем этим и многим другим мы здесь с товарищем Галиной и занимаемся. И знать об этих делах посторонним не стоит.
— Так я и не посторонний, — сглотнул товарищ Розенбаум.
— Потому и доверена тебе тайна. И чтоб всяческие сомнения тебя покинули, мы тебе часть врачебных секретов продемонстрируем. На себе оценишь. Для того сюда и шли. Раздевайся, Михаил Соломонович, ложись на кушетку.
Бросил неловкий взгляд на незнакомку комиссар. Не впервой ему при женщинах раздеваться. И сам раздевался, и женщин раздевал, ничего постыдного в том не видя. Но почему-то при незнакомке не поднимается рука к пряжке ремня.
— Галя, да отвернись ты, — усмехнулся начальник госпиталя.
Отвернулась женщина, а начальник госпиталя наоборот уставился пронзительным взглядом. Словно под рентгеном сбросил товарищ комиссар ремень, тяжело брякнула кобура маузера по стулу. Вот и гимнастерка туда же легла, и роскошные галифе следом.
— А ведь застужался ты, Михаил Соломонович, жестоко застужался. Вон как спину ведет. Мучают боли?
— Иногда, — коротко признался товарищ комиссар. Неловко ему почему-то при незнакомке о своих болячках говорить. Привык он в глазах женщин неотразимым красавцем выглядеть, высоченным богатырем.
— И контужен ты неоднократно, как и все, лично в атаку ходившие. И пара дырок лишних в теле. Геройская у тебя была юность, Михаил Соломонович.
Молча согласился с ним комиссар. Что было, то было. Уж такие были времена. Героическая эпоха, все героями были, никого судьба не берегла.
Лег он по указанию Николая Ивановича на кушетку. Прикрыли его легкой простыней. И прямо сквозь эту простыню прошлись по его телу руки — и мужские, и неожиданно сильные женские.
— Это, Михаил Соломонович, восточный массаж, — прозвучал над ним негромкий голос начальника госпиталя. — Особо секретная техника. Закрой глаза и наслаждайся. Сейчас тебе легко станет. И головные боли отступят. И сердце ровнее застучит. Не бережешь ты себя, герой.
Промолчал товарищ Розенбаум. Только отметил, что ничего про сердце не говорил, а доктор все равно знает. Значит, не врут, действительно умеет невозможное.
Закрыл он глаза и словно на теплых волнах закачался. Мяли и растягивали его тело умелые руки, растягивали и гладили. И действительно ушла куда-то боль, которую Михаил Соломонович давно считал неизбежной спутницей своей жизни. Тихо перекликались над ним голоса, мужской и чарующий женский, только непонятно перекликались, больше по латыни. А не успел освоить латынь бывший гимназист Мишка Розенбаум, позвали его властно фронты Гражданской войны.
Он и сам не заметил, что в какой-то момент заснул. И снилось ему невнятно, что сидит он на кушетке, женщина его сбоку обнимает и вопросы тихим голосом задает, а он на них послушно отвечает. Хороший такой сон, ласковый. И женщина на него таким лучистым взглядом смотрит, что так и хочется ей всю жизнь рассказать до донышка. Как маме. Очнулся — мужское и женское лицо над ним склонились, смотрят внимательно.
— Ты в порядке, Михаил Соломонович? Заснул, мы даже забеспокоились немножко.
— Устал, — признался комиссар. — Забыл, когда в последний раз высыпался.
— Ну тогда одевайся, Галя отвернется.
Хмыкнул весело товарищ Розенбаум. Зачем отворачиваться теперь-то, какой в этом смысл? Товарищ Галя все его тело своими пальцами исследовала и наверняка до самых мелких подробностей запомнила. Но отвернулась красавица послушно, потянулся он за одеждой — и неожиданно почувствовал, что абсолютно здоров. Как будто юность вернулась, когда еще не получил он пулю в бок, не разбило его близким разрывом снаряда. И сгибается легко, и разгибается без боли, и в голове такая ясность мыслей!
— Да ты волшебник, Николай Иванович! — изумленно сказал комиссар. — Или… товарищ Галя волшебница?
— Это просто наша работа, — ровным голосом сказал начальник госпиталя и незаметно у носа комиссара крепкий свой кулак сжал и продемонстрировал. — И, чтоб было понятней, Галя с женщинами работает, я с мужчинами. Только так и никак иначе. Просто сегодня особый день, у Гали учеба, потому мы вдвоем.
Товарищ Розенбаум понял это так, что не бордель здесь, а именно медицинский кабинет, и вздохнул украдкой. А он-то уж напланировал почаще сюда заглядывать… на лечение.
Тем не менее восточный массаж оказал некое волшебное воздействие, и вышли они из секретного здания вполне дружеской компанией. Правда, красавица Галя больше молчала, только улыбалась иногда тревожно и таинственно, но уж Михаил Соломонович около нее настоящим соловьем заливался. И договорились они с начальником госпиталя крепко дружить, ведь одно важное большевистское дело им поручено делать — защитников рабоче-крестьянского государства лечить да в строй обратно ставить. Вот этим и надо заниматься — комиссару со своей стороны, а докторам со своей.
И совсем почему-то вылетели из головы товарища Розенбаума указания, полученные в Политуправлении. Забыл о них товарищ комиссар и ни разу не вспомнил за все последующие дни. Вернее, не то чтобы не вспомнил, а… неважными они стали. Как бабка отшептала. И когда пришло сообщение из медицинского института, что не удалось разыскать бывшего комсорга, сгорел товарищ комсорг на ответственной комсомольской работе, кого-то не того поддержал и не к тем примкнул и поэтому чисто физически теперь не может сказать, под каким предлогом отказался от звания комсомольца товарищ Ким — только плечами пожал комиссар и убрал папку с личным делом начальника госпиталя на дальнюю полку в сейф. И когда позвонил товарищ Евдокимов, поинтересовался делами, лишь коротко отчитался, что работает, не вдаваясь в подробности, чем товарища Евдокимова явно озадачил. Но почему-то не обеспокоила товарища Розенбаума озадаченность начальника, положил он трубку и снова занялся своей непростой комиссарской работой. А работы было столько, что надорвешься такую глыбищу двигать. Тяжело, очень тяжело социалистические отношения входили в жизнь. Тут и с пьянством надо бороться, и с разгильдяйством, которым издавна славится русский народ, и с безграмотностью, и с неразберихой планового хозяйства, и еще с тысячей действительно проклятых задач и вызовов. Но не для того зажег костры революции лихой конник Мишка Розенбаум, чтоб перед трудностями отступить. Надо справляться, иного нет у страны пути.
Крепко загружен работой товарищ комиссар, совсем про отдых забыл и про сон тоже, а образ волшебной красавицы Гали из памяти все равно не стирается. Ходит комиссар по палатам, поддерживает бодрым словом больных, вникает в дела и беды госпиталя, помогает справляться с ними по мере сил, а глазами всех встречных женщин так и провожает, так и прощупывает. Но — не нашел комиссар красавицу Галю ни среди врачей, ни среди медсестер. Ну а санитаркой она никак не могла быть. Слишком утонченная, слишком сильная. И духи у нее дорогие. Нет, только не санитарка, у санитарок руки от работы грубые, и голос от ругани грубый тоже, санитарки все приземистые и крепкие в талии, больше на тумбочку похожие, чем на женщин. А Галя… она волшебная.
Товарищ комиссар на всякий случай даже по приемным начальников отделений прошелся — вдруг красавица там секретаршей сидит? Сам он точно бы такую не пропустил, к себе приблизил бы, так неужто начальники отделений не мужчины, неужто глупее него? Но не нашлась Галя и в секретарских владениях.
Крякнул тогда бывший разведчик, подумал и подступился к делу поисков с профессиональной основательностью. Частым гребнем по госпитальным хозяйствам пошел, заглянул даже туда, куда прежде ни одна комиссарская нога не ступала. И то сказать — ну какие интересы могут быть у комиссара госпиталя, например, в ассенизаторском участке? Он и знать не знал, что таковой в госпитале имеется. Но — нашел и заглянул. Местные представители пролетариата настолько не ожидали визита комиссара, что даже бутылку самогона не успели спрятать, так и застыли со стаканами в руках в ожидании начальственной кары. Но ничего им не сказал комиссар, только усмехнулся понимающе да дальше пошел. Не до выпивших слесарей ему, поважнее дело имеется.
И наконец улыбнулась ему удача. Обнаружилась рядом с двухэтажным бараком-общежитием для медицинских работников неброское сооружение. Вроде как котельная, но не она — и труба несерьезная, и проводов электрических что-то многовато к ней ведет.
Сунул свой нос горбатый, в молодецкой драке не единожды перебитый, в незапертую дверь комиссар — и замер. В машинном помещении, спиной к нему, молодая стройная женщина в рабочем комбинезоне уверенно работала гаечными ключами. То ли деталь какую меняла, то ли просто гайки подтягивала. Оценил комиссар стройность фигурки, засмотрелся. И тут женщина слегка развернулась, и ударила прямо по сердцу комиссара тревожная красота ее лица. Она! Много красивых женщин встречал по жизни комиссар, но тревожная красота — только у нее.
Не задумываясь он шагнул вперед и обнял ее. И прошептал весело да ласково:
— Вот я тебя и поймал, красавица Галя!
Вообще-то очень красив был комиссар, высок да силен, и красота его на женщин безотказно действовала. Как и немалая должность. Часто он обнимал да целовал их без предупреждения, особую сладость в том находя, и примерно представлял основные варианты дальнейших событий. Чаще всего ему предстояла шутливая борьба и неискренние возмущения, и к ним он был готов. Но женщина вдруг обмякла в его руках, словно сознание потеряла, скользнула вниз, а там, внизу, вдруг упруго вывернулась из его мужской хватки, провернулась на пятках, в сторону отскочила — и уставилась настороженно и зло. Тут бы пошутить комиссару, разрядить обстановочку — а не может он ни слова сказать. Потому что, выворачиваясь, женщина изо всех сил саданула ему локтем промеж ног. Повезло, что немножко промахнулась, в последнее мгновение на инстинктах чуть сместился, чуть зажался комиссар, но и так мало не показалось. Стоит, от боли еле на ногах держится, сил хватает, только чтобы не свалиться на бетонный пол. А в голове всего две мысли крутятся. Первая — «вот сука!» А вторая — «не она». Потому что, выкручиваясь из объятий, крепко прижалась к нему женщина грудью, и никакой там упругости комиссар не ощутил. Обычная мягкая грудь рожавшей и кормившей женщины. А красавица Галя, в его представлении, никак не могла ни рожать, ни кормить. Ее предназначение — в обожании мужчин купаться.
Наконец, кое-как выдохнул товарищ Розенбаум. Прохрипел «извините, обознался», окончательно взял себя в руки и начальственным голосом потребовал отчета, что здесь и как.
— Панницкая, дежурный оператор, — представилась женщина и слегка отступила. — А здесь находится резервный пункт электропитания госпиталя, паровик и генератор в связке. На случай войны. В мирное время обеспечиваем аварийные потребности госпиталя в случае перебоев электропитания.
— Ну, показывайте, — снисходительно сказал товарищ Розенбаум. Шагнул пару раз вслед за женщиной и вздрогнул. Понятно стало, почему она стояла перед ним так странно, бедром чуть в станину агрегата не упираясь. На неприметной боковине агрегата покоился здоровенный такой газовый ключ. Рука женщины, получается, на его длинной рукояти лежала.
Представил товарищ Розенбаум, как увесистая железяка прилетает ему в голову, и снова содрогнулся. И страшно разозлился. Кто она такая, чтоб на самого комиссара с железкой в руке выступать⁈ Но ничего пока что не сказал товарищ Розенбаум. Перед кем тут говорить? Перед ней? Ну так их отношения предельно ясны, железкой готова встретить. А просто так сотрясать воздух — бессмысленное дело.
А вообще-то резервный пункт электропитания комиссару понравился. В механизмах он не разбирался, но чистоту и порядок оценил. Хорошее место для работы, уединенное, чистое и ответственное. И знаний требует, любого дурачка здесь не поставишь…
Заметил комиссар узенькую дверь в боковой стене и по привычке туда двинулся — если проверять, так проверять все.
— Только не шумите, товарищ комиссар, — дрогнувшим голосом предупредила женщина. — Дети мои там. Наигрались, намаялись, спят.
Товарищ Розенбаум женщине не очень поверил, приоткрыл дверь и глянул. Действительно дети. Девочка и мальчик, погодки по виду, мирно спят на диванчике, и одеяльцем заботливо прикрыты.
— У меня дежурства суточные, — виновато сказала женщина. — Детей не с кем оставить, с собой беру. Но они послушные, в дежурке играют, в машинный зал не лезут.
— Ну-ну, — сказал товарищ Розенбаум.
После чего развернулся и на выход двинул. В дверях оглянулся, и снова ударила ему в сердце тревожная красота женщины. И снова он засомневался — она или не она? Потом вспомнил, как и куда получил удар острым локтем, ожесточился и быстро пошел в свой кабинет. Там не задумываясь составил приказ по госпиталю и лично в отдел кадров отнес, чтоб быстрее получилось.
И получилось действительно быстро. Не прошло и часа, как перехватил его в коридорах начальник госпиталя. Перехватил и сообщил равнодушно:
— Твой приказ, комиссар, я порвал и выкинул. Не имеешь права ты такие приказы писать. Визировать мои — обязан, но не более. И в отделе кадров специальное распоряжение на этот счет лежит.
— Нарушения трудовой дисциплины прикрывать вздумал? — тяжело спросил товарищ Розенбаум. — Дети на объекте повышенной опасности — серьезнейшее нарушение! За такое увольнять надо к чертовой матери! Нечего этой Панницкой занимать ответственное место! Так что ты, товарищ Ким, сам сейчас приказ на увольнение напишешь, при мне! А я завизирую!
Качнулся с пяток на носки начальник госпиталя, уставился спокойно на взбешенного комиссара. И в свой кабинет вежливо пригласил. И там, в кабинете, расположился вольготно в кресле, кивком товарищу комиссару на соседнее указал. И заговорил лениво:
— Мы, Миша, когда революцию устроили, на прежде небывалое замахнулись — на справедливую власть рабочих и крестьян. Не обещали мы людям немедленного изобилия и не могли обещать, на данном этапе невозможно это. Но справедливость обещали сразу. И это возможно. Технически — возможно. А практически для этого, Миша, требуются честные, справедливые руководители в огромных количествах. А где их взять, если люди совсем недавно при дворянском да царском произволе жили? Да и вообще слаб человек в массе своей, мелочен и корыстен — вот как ты. Но мы обещали, на обещании этом в Гражданской победили. И тогда появился институт комиссаров. Коммунисты — первые из первых, честь и совесть рабочего класса, им право отстаивать справедливость дано и немалые полномочия для того приписаны. Ты, Миша, именно ты должен следить, чтоб в госпитале справедливость торжествовала. А ты, сучонок, замужнюю женщину полез лапать, отпор получил и решил властью своей ее наказать, на малых детей не посмотрел, с приказом на увольнение в отдел кадров побежал.
— Я, Коля, по советскому закону действую, — с железной уверенностью в своих силах сказал комиссар. — И я своего добьюсь, не сомневайся. И на тебя управу найду тоже. Еще посмотреть надо, кого ты там пригрел.
— Ты сначала ясли приличные по стране настрой, чтоб чего-то требовать, защитник справедливости, — буркнул начальник госпиталя.
Но все же скользнула по его лицу легкая тень. Понял комиссар, что попал по больному месту, и внутренне обрадовался. И решил — здесь надо копать, здесь! Но начальник госпиталя долго ему радоваться не позволил.
— Ожидал я такой ответ, Миша. И заранее написал жалобу в специальную комиссию партконтроля. На тебя, Миша, написал. Что позоришь ты высокое звание коммуниста, домогаешься женщин, пользуясь своим положением, как распоследняя дворянская сволочь себя ведешь. Странные формы приняла советская власть, совсем не те, которые планировались изначально. И вовсе она теперь не советская. Но институт комиссаров — несомненная находка, многие ошибки способная выправить. Просто здорово, что в институте комиссаров и контроль за вами же предусмотрен, да не простой, а многовариантный.
— Не боюсь, — небрежно бросил комиссар.
Но легкий холодок забрался внутрь и начал неприятно давить на сердце. Что-то неладное с этой Панницкой, вряд ли начальник госпиталя вынесет на всеобщее обозрение ситуацию с домогательствами — но вдруг? Вроде и надежная позиция у комиссара, свидетелей не было — но вдруг? Жалоба в партконтроль — в любом случае неприятное пятно на служебной характеристике. А начнут копать, расспрашивать — там и другие пятна появятся. Но и отступать нельзя, слабость показывать. Товарищи в Политуправлении должны в любом случае прикрыть…
— И этот твой ответ я предполагал, — усмехнулся начальник госпиталя. — На друзей в Политуправлении надеешься? Много у тебя друзей еще с Гражданской, понимаю. А вот понимаешь ли ты, что они тоже болеют, тоже ко мне за помощью обращаются?
Моргнул недоуменно товарищ Розенбаум. О ком это он?
— Ты же из группы товарища Евдокимова, — укоризненно сказал начальник госпиталя. — Который вовсе не Евдокимов, а Сац Аркадий Исакович. Много у него болячек с Гражданской, но особенно досаждает одна, очень постыдная, из-за нее семья рушится… Ты ведь в курсе, да? Вот и я теперь в курсе. Ко мне он недавно обратился за помощью, больше не к кому. И я ему помогу. А он за это обещал помочь мне. Теперь понятно?
Закаменел в своем кресле комиссар. Такого поворота он не ожидал. Но…
А начальник госпиталя неторопливо достал папочку, перед комиссаром положил.
— Смотри, Миша, внимательно смотри. Это — благодарственные письма от очень ответственных товарищей. Ты же их хотел обнаружить да почитать, когда моих подчиненных на обыск подбивал? Так я сам даю — читай. Некоторые из товарищей сгорели уже на работе, и тебе кажется, что это — оружие против меня. Но ты сильно ошибаешься. Просто пролистай письма, и поймешь — болеют многие. И те, которые могли бы прийти и прихватить меня под локоточки — они тоже могут заболеть. А врачи далеко не всемогущи. И тогда у них останется одна надежда — я. Как ты думаешь, готовы ответственные товарищи сгубить свою последнюю надежду? Я вот думаю, что нет. А ты?
— А ты, значит, всемогущий? — прохрипел комиссар.
— Нет, — улыбнулся начальник госпиталя. — Но перед лицом смертельной болезни людям свойственно надеяться на чудо. Теперь все понял? Иди, Миша, работай. Мне нравится, как ты работаешь. Неукротимой ты энергии человек, и в целом справедливый. Когда не мнишь себя великим начальством. Иди и больше не распускай руки.
Поднялся комиссар, словно кукла, и вышел из кабинета. Только в коридоре опомнился. Оглянулся ошеломленно — что это было⁈ Но вернуться и потребовать ответа не решился.
И покатилась жизнь комиссарская дальше, наматывая на себя по пути клочки чужих судеб и проблем.
Снова навалилась на комиссара прорва первостепенных дел, но красавицу Галю он почему-то выкинуть из головы не мог. Выбрал даже свободное время, соблазнил парочку миловидных медсестер, утешил мужское самолюбие — но все не то. Как вспомнит женщину с гаечным ключом в руке, ее непокорный взгляд — так и тянет мучительно сломать ее, под себя бросить ее тревожную красоту. По ходу дел своих несколько раз даже подходил комиссар к станции резервного электропитания, но войти не решился. Отчаянным конником был Мишка Розенбаум в Гражданскую, ничего не боялся, но то война. А в гражданской жизни страшнее. Притаилось в сплетении московских улочек Политуправление, и всемогущее ВЧК-ОГПУ притаилось, и сам Кремль маячит вдалеке темной громадой — и все они высятся над судьбой комиссара. Один неверный шаг — и нет товарища Розенбаума, сгорел на работе. Хорошо санитаркам всяким да слесарям, какой с них спрос, работай себе да работай, а комиссар высоко сидит, с комиссара за все спрашивают, и если упадешь — разобьешься насмерть. Потому осторожен товарищ Розенбаум. Оператора Панницкую начальник госпиталя почему-то защищает. А начальника госпиталя — очень ответственные товарищи. Войдешь в станцию резервного электропитания — и загремишь под фанфары…
Так что отступился товарищ Розенбаум, на работе своей сосредоточился. Только внутри стойкое недоумение поселилось. Неужели власть какого-то доктора сильнее власти партийной? Неужели нет на докторов никакой управы⁈ Да быть такого не может! В первом в мире рабоче-крестьянском государстве нет силы выше партии! А посмотришь на начальника госпиталя, как ходит он по коридорам да улыбается беспечно — получается, что есть…
Чуть не запил от черных мыслей товарищ комиссар, чуть не повесился от утраты веры в большевистские идеалы. Но не запил, потому что не испытывал тяги к алкоголю, и не повесился, потому что крепкий был душой, жизнелюбивый. Просто работал товарищ комиссар с верой в свою правоту и своего часа ждал. И дождался.
Сначала прокатилась невидимая волна смятения по госпиталю, даже больные встревожились. Поползли слухи по ординаторским да курилкам один другого невероятней. И потемнел лицом прежде улыбчивый начальник госпиталя. А потом прилетел товарищу Розенбауму по секретной линии связи приказ: начальника госпиталя взять под контроль и сопровождение впредь до прибытия группы захвата, все попытки к бегству пресечь твердой рукой. Сверкнул дьявольской улыбкой товарищ Розенбаум, поправил на боку верный маузер и отправился к начальнику госпиталя в кабинет. Обычно волшебный доктор сутки напролет по палатам проводил да по лабораториям, но сейчас комиссар был уверен — в кабинете он. У ответственных товарищей со временем особое чутье на беду вырабатывается и специфическая реакция уничтожать перед арестом опасные документы. Так что в кабинете начальник госпиталя, бумаги жжет. Так оно и оказалось.
Чего не угадал товарищ Розенбаум — не жег документы начальник госпиталя. Просто сидел за пустым столом, задумчиво пальцами постукивал по одинокой тетради на зеленом сукне.
— Явился, довольный? — отметил он появление комиссара. — Ну, радуйся, ваша взяла.
Улыбнулся товарищ Розенбаум торжествующе, без приглашения в кресло уселся, да так, чтобы выход перекрыть. И маузер под руку поудобнее передвинул.
— Кайся, вражина, — ласково предложил он. — Зачтется.
— Не зачтется, — вздохнул начальник госпиталя. — Но каюсь. История моего падения — она давняя…
В слух обратился товарищ комиссар. Не часто ему душу перед арестом изливают, страшно любопытно ему, что приговоренный чувствует.
— Мы, Миша, еще в детстве решили быть вместе с рабоче-крестьянской властью. Клятву дали. И клятву ту сдержали и до сих пор держим. Но уже тогда, в детстве, понимали, что непросто будет, что много дров наломает новая власть, продираясь по неизведанному пути. И как себя сберечь на кострах революции, очень сильно думали. Несколько у нас получилось вариантов. Самый простой — не выделяться. С рабочего какой спрос? Работай, довольствуйся малым да будь готов за рабоче-крестьянское государство по первому зову жизнь отдать не раздумывая. Неплохой вариант, только голодный и для честолюбивых, умных и одаренных не очень подходящий, гибнет талант среди рабочего беспробудного пьянства бесповоротно. Подумали мы — может, культурная стезя защитит? Музыканты да поэты — существа слабые и беззлобные, да с самой душой человеческой дело имеющие. Так мы думали. Оказалось — злобы, зависти и подлости среди поэтов много больше, чем среди мещан. Только поднялся талант моего друга — сразу донесли, оболгали, постарались уничтожить. И власть тут же подключилась, не нужны новой власти непокорные таланты…
Еще мы думали — жизнь внутри силовой структуры защитит. Но как начались волны чисток — все разумные теперь из-за границы не рискуют возвращаться. Потому что чистки не государственной необходимостью вызваны, а личными интересами. Личным же интересам талантливые и непокорные тоже не нужны.
Был еще не самый чистый способ — шантажом да угрозами себя защищать, в общую гонку за власть включиться. И пока что на волне мой друг, но… гонка за властью — она же бесконечная. Многих придется утопить, чтоб на чужих головах удержаться и не захлебнуться. Не всякая совесть подобное допустит.
Ну а свой вариант я, Миша, считал лучшим. Я ставку на незаменимость сделал…
— У нас незаменимых нет! — убежденно перебил комиссар.
Печально усмехнулся начальник госпиталя, пальцами по тетрадке снова побарабанил.
— Сам так думаешь или за другими повторяешь? Я, Миша, исследовал то, что нас людьми делает, самой сущностью человеческой занимался. Во всей стране нас трое всего над этой темой работали — Бехтерев, Бокий да вот я. Но Бокий — он не ученый, он мошенник и авантюрист, а у Бехтерева моих возможностей не было. Бехтерев просто людей изучал, а я себя, свои силы. Лаборатория номер тринадцать именно над этим работала. Я, Миша, людьми управлять могу. Это очень редкое, очень ценное свойство, и в его изучении я впереди всей планеты шел. Результаты моих исследований прямо в Кремль отправлялись. Ответственных товарищей очень сильно интересует возможность управлять людьми. Уверен был — моя работа меня защитит. Но решили ответственные товарищи, что незаменимых людей нет. А это ошибка, системная ошибка, такого жизнь не прощает. На самом деле — все люди незаменимые. Убираешь человека, ставишь на его место другого — он то же самое дело по-другому и сделает. А если дело из особо сложных — так не сделает вовсе, или сляпает кое-как. Вот это, Миша, одна из страшных ошибок рабоче-крестьянской власти, которая страну в итоге погубит.
— Не зря тебя арестовывают, — убежденно заметил комиссар. — То, что ты говоришь, только враг может сказать.
— Я, Миша, правду говорю, ничего более. Только вы правду слушать не умеете. Знаешь, на чем я погорел? Вызвали меня недавно в Кремль и попросили оценить руководящие способности некоторых товарищей, используя мои уникальные возможности и положения теории человеческой сущности. Я сложную работу провел и правду сказал. С этого момента и пошел отсчет часов до моего ареста. Понимаешь, Миша? Я правду сказал, моими словами дорожить надо, как великой драгоценностью… но не умеете вы правду принимать и теперь уж никогда не научитесь.
— Я правду всегда слышал! Потому и пошел воевать за рабоче-крестьянскую власть, не за белых!
— Вот сейчас и проверим, — усмехнулся начальник госпиталя и переложил тетрадочку поближе к комиссару. — Вот, видишь? Это лабораторный журнал. В нем эксперименты текущего года зафиксированы. Что проверяли, на ком, когда, как и с каким результатом. Последняя запись тебя касается. Ты был участником эксперимента, тебя мы с Галиной исследовали, реакции твои, поведение твое, подсознательные установки. Это не сказки, это, Миша, строгая наука. В журнале — только факты. Почитай, и посмотрим, как ты примешь правду о себе.
Сказал начальник госпиталя и уставился пронзительно. Не чувствуя рук, подтянул к себе тетрадку комиссар, открыл. Прочитал свою предварительную характеристику, испугался. Если предварительно товарищу Киму столько его постыдных тайн видно, то что эксперимент обнажит⁈ Но читает дальше товарищ Розенбаум, глаз от тетрадки оторвать не может, словно загипнотизированный. Читает о том, как его специальными духами с феромонами одурманили, на женщину подманили, как во время массажа незаметно особое вещество вкололи, которое откровенность вызывает да критичность мышления давит. Читает, что представилась медиатор Галина его мамой, рядом подсела да вопросы всякие задавала. И на все вопросы товарищ Розенбаум, как послушный сын, все начистоту и ответил. Весь расклад сил среди ответственных товарищей выдал, как какой-то румынско-польско-японский шпион. Но самое страшное — признался, что иногда в невменяемое состояние приходит, и тянет его тогда людей бить да ломать, сладость особую он от этого получает. Особенно когда ломает женщин. И не раз уже это он проделывал. И сам же сказал, что для него спусковым крючком служит, отчего он зверствует. Оказалось — от осознания собственной власти. Что-то перемкнуло в голове Мишки Розенбаума на Гражданской, то ли от разрывов близких, то ли от множества страшных смертей вокруг, и стал он внутри себя зверем…
Читает товарищ Розенбаум, а пальцы-то дрожат.
— Ну как, принимаешь эту правду?
— Ложь!
Усмехнулся начальник госпиталя, тетрадочку к себе вернул, а товарищ Розенбаум почему-то и не сопротивляется.
— Мы ведь, Миша, тебя с Галиной почти вылечили. Еще пара сеансов — и вернулся бы в человеческое обличье. Ты представляешь теперь, какую вы работу уничтожили? Ведь таких, как ты, во власти много! Говоришь, незаменимых нет? А кто после меня на мое место встанет, кто будет мозги править? Профессор Соколов? Так он хирург, прекрасный хирург, но в моей работе даже не ориентируется! Люди незаменимы, Миша, а вы их уничтожаете не задумываясь! Выбьете всех умных да непокорных, кто вам останется? Стадо баранов⁈ Та со стадом баранов светлое будущее не построить, только сарай для скота!
— Предлагаю застрелиться! — коварным голосом предложил товарищ Розенбаум. — И дело свое спасешь, от коллег опасность отведешь, и пыток избежишь!
Усмехнулся понимающе начальник госпиталя.
— На Галину намекаешь, сучонок? Так уехала она. Муж свои проблемы решил, к нему она вернулась, тебе не достать, руки коротки. Да и я пыток не боюсь. Это ты их бойся. А я еще своей стране послужу. На таких, как я, она держится и держаться будет. Может, и пройдем по лезвию в светлое будущее. А сейчас проводи меня, Миша, вышло мое время здесь. Да не гляди волком на лабораторный журнал, не в единственном он числе, все уже в Кремле о тебе знают. Идем.
Встал товарищ комиссар, послушно к выходу зашагал. Прошли они по ночным коридорам, начальник госпиталя прощально кивнул дежурным медсестрам. Потом по темному парку прошли до калитки. Открыл ее своим ключом товарищ Ким, вышли они и оказались на берегу небольшой подмосковной речки. У берега причал деревянный темнеет, а у причала катерок на легком ветерке покачивается.
Похолодел от догадки комиссар. Вот как собрался уйти враг! Его в госпитале будут искать, у железной дороги, на шоссе — а он на катере по речке, и ищи-свищи!
— Одно еще дело у нас осталось, Миша, — раздался спокойный голос начальника госпиталя. — Привет я тебе должен передать от мужа Галины. За то, что преступил большевистскую совесть, воспользовался властью и к чужой жене руки протянул. Стрелять за такое надо. Но нам еще вместе фашистов крошить, так что живи, на фронте каждый боец потребуется. Живи, но по роже получи.
И вспыхнули звезды в глазах комиссара, осел он задом на сырую землю. А когда очухался, катерок уже мотором тарахтит, по реке вдаль шлепает. Тут и проснулись у товарища комиссара навыки, наработанные за время Гражданской. Выхватил он маузер и начал садить по катеру пулю за пулей. И на пятом выстреле куда-то попал. Бабахнуло так, что уши заложило у комиссара. А когда он проморгался да очухался, катера уже не было. Разлетелся катер на куски и мгновенно затонул.
А после взрыва вдруг набежали какие-то решительные люди через калиточку, маузер у комиссара из рук выбили да принялись изощренно ругаться. Мол, мог бы и промазать, дурака кусок! А то осталась от начальника госпиталя одна фуражка, вон на волне качается! И кого судить тогда рабоче-крестьянским судом⁈
Хотел сказать комиссар недоуменно, что не было на голове начальника госпиталя никакой фуражки, да не смог. Умело врезал начальник госпиталя по роже, так дал, что челюсть сломалась, не может говорить комиссар. Так что сначала комиссар сказать не смог, а потом не до странностей с фуражкой ему стало. Потому что начали ему всякие неудобные вопросы задавать. И первым делом спросили, почему товарищ комиссар к начальнику госпиталя в одиночку пошел, ни парторга с собой не прихватил, ни пару бойцов из охраны, ни хотя бы несколько командиров из выздоравливающих? И почему, если уж один пошел, позволил начальнику госпиталя через калиточку выйти и в катер сесть? Ведь маузер на боку болтался!
А товарищ комиссар и рад бы ответить, но, во-первых, не может из-за сломанной челюсти, а во-вторых, просто не знает, что сказать. И действительно — почему⁈ Шел, как овечка, следом, как будто с вражиной заодно был!
Правильно расшифровали товарищи в форме его молчание, деловито заломили ему руки за спину и повезли на следствие. А на следствии уж все ответы получат, и не таких раскалывали!
Марат
Когда рядовой Серебряков узнал о распределении, он только вздохнул печально. Чтоб ему повезло? Да ни разу в жизни! Попасть в самую отстающую, с дурной славой отдельную автороту славного семьдесят пятого авиационного полка — его удел, ничей больше. Похоже, и само его рождение было когда-то большой ошибкой мироздания. Собрал на себе все болячки и травмы детства, потерял семью, ничего не приобрел… ну а что до сих пор жив — так кто-то же должен в мире страдать? Ну, вот для этого у мироздания есть рядовой Серебряков. Наверняка загонят в вечные наряды и будут издеваться все кому не лень, как оно и получилось в первые месяцы армейской службы. И с чего бы что-то изменилось? Только не у рядового Серебрякова. Вообще-то их, первогодков, в автороту распределилось около десятка, но Серебряков был уверен, что все несчастья службы достанутся именно ему.
За пополнением на полуторке приехал сам командир роты, крепкий широколицый капитан в потертой форме. Расставил пошире свои ноги в запыленных сапогах, уставился непроницаемо на жиденький строй новобранцев. И отправил всех в кузов, но рядового Серебрякова — к себе в кабину. Серебряков внутренне вздохнул и смирился в очередной раз со своей участью. Много ли надо в армии для несчастья? Ему — всего лишь проехаться в кабине с начальством. После чего его обязательно запишут в стукачи со всеми вытекающими вроде «темной», отчуждения и всеобщего презрения.
Полуторка бодро тряслась и подпрыгивала на грунтовке, капитан поглядывал на дорогу, на рядового — и помалкивал. Ну а рядовой Серебряков вообще по жизни предпочитал молчать, обстоятельства быстро научили держать язык на привязи и регулярно о том напоминали.
Капитан нарушил молчание только перед расположением части, и сказал вроде бы немного, но самым неприятным образом.
— Выкрест?
Серебряков чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он-то считал, что его национальность во внешности никак не отражается, самый обычный русак. И по всем документам проходит русским. А оно вон как.
— Выкрест, — удовлетворенно кивнул капитан. — Идиш хорошо знаешь? И не молчи, когда начальство спрашивает.
— Знаю, — разлепил губы Серебряков.
— Знаешь, и помалкивай. Но меня научишь. За это сделаю из тебя шофера.
Серебряков покорно кивнул. Ну да, шофером. Ему⁈ Шофер — одно из теплых армейских мест. Шофер — это служба без нарядов, по большей части вне армейского городка, это по сути свобода. И немалые, по сравнению с обычными солдатами, возможности. Лучше — только на продовольственном складе. И что, вот это все — вечному неудачнику Серебрякову? Да ну.
А для чего капитану потребовалось знать идиш, он вообще не понял. А потому сразу выбросил из головы. Мало ли какая бывает дурь у начальства.
Отдельная авторота 75-го авиационного отдельно и располагалась на окраине небольшой железнодорожной станции с каким-то странным местным названием: то ли Сбараж, то ли Сбыгощ, Серебряков не успел прочитать на указателе, уж слишком резво ездил капитан. Поворот, другой — и полуторка уперлась железным лбом в железные же ворота. Вот оно, новое место службы, приехали.
В маленькое окошко выглянул озабоченный часовой, ворота со страшным скрипом раскрылись. Капитан открыл дверцу, вольготно выставил свой пыльный сапог на подножку. И ласково спросил часового:
— Скрипишь?
Красноармеец почему-то застеснялся.
— Тащ каптн, я…
— Бегом. Засекаю время.
И капитан действительно уставился на часы. Красноармейца словно ветром сдуло.
Управился часовой минут за десять. Прискакал с банкой смазки, следом прибежал пяток рядовых со здоровенной вагой на плечах, ворота сноровисто приподняли, петли обильно смазали и ворота обратно опустили. Качнули туда-сюда — не скрипят. И выстроились в ожидании взбучки. Новобранцы из кузова наблюдали за действом, раскрыв рты. Сурово здесь!
— Благодарю за службу, — уронил скупо капитан. — Продолжайте выполнение обязанностей.
Вернулся в кабину, и полуторка быстро проехала на армейскую территорию, новобранцы в кузове чуть не попадали. Такая же стремительная остановка около чего-то, сильно смахивающего на казарму, и снова грохот в кузове.
— Нехватка младшего командного состава страшная, все хотят в штабах служить, — пробормотал капитан. — Или как минимум на продовольственном складе. А о бойцах кто заботиться будет? О ротном хозяйстве? Петли на воротах — и те не смазаны. Ты подумай над этим, рядовой Серебряков. А сейчас на выход.
Серебряков вздрогнул. Он точно помнил, что не представлялся капитану. Никто не представлялся. А он знает.
Новобранцы выстроились около… на первый взгляд, доски почета.
— Ознакомьтесь с информацией, — жестко приказал капитан. — Все читать умеют? Кто не умеет — шаг вперед.
Читать умели все. И прочитанное произвело впечатление. С одной стороны — фамилии красноармейцев с краткими примечаниями. Кто за что поощрен, награжден внеочередным отпуском, переведен в сержантский состав. И с другой стороны — тоже фамилии. Только не поощренных — осужденных. И кратенько — за что.
— Прочитали? Уясните с первого раза и навсегда: воровство, издевательства над сослуживцами, драки, самовольные оставления части, отказ от несения воинской службы, пьянство — здесь не пройдут. Всех слишком хитрых ожидает военный трибунал, я обещаю. Все понятно, рядовой Грицан?
— А что сразу я? — безмятежно отозвался один из новобранцев.
— Что? — слегка задумался капитан. — А вид у тебя, как у одесского жулика. Потому поступаешь в распоряжение сержанта Драчинского, вон он тебя уже ждет, объем работ обозначит. Не выполнишь до ужина — отправишься куда следует за неисполнение приказа. Не выполнишь три раза — военный трибунал. Вперед.
Новобранцы проводили взглядами слегка скисшего одессита. Сделали выводы, каждый свои, и влились в нелегкий армейский быт.
А быт действительно оказался нелегким. Для начала — капитан Ким, в разговорах между красноармейцами просто и крайне хамски Морда, жил в части. И не просто в части, а в той же казарме, что и все, только в отдельной комнатке. Вставал, гадина спортивная, вместе со всеми и бежал на спортплощадку — тоже вместе со всеми. А там зорко следил, чтоб красноармейцы не только руками-ногами размахивали, гимнастические движения изображая, а действительно тренировались. В результате рядовой Серебряков через месяц аж семь раз подтянулся, и это при том, что прежде в жизни этого не умел. И отжимания освоил, и приседания с напарником на шее, и разнообразные кувырки, и все остальное, так любимое спортсменами и ненавидимое всеми остальными. Мало того — рядовой Серебряков по своей невезучести угодил в группу, с которой капитан занимался дополнительно днем. Изучали в той группе приемы рукопашного боя. Всего лишь три приема, капитан почему-то был уверен, что для боя этого вполне достаточно — но изучали всерьез. После занятий в этой группе мышцы не просто ныли — они орали от издевательства над собой. Что странно, в группе занимались, если можно так сказать, первейшие из слабаков. Как невозмутимо пояснил капитан, силачам да первым парням на деревне занятия без надобности, они и так драться умеют, пусть лучше двигатель изучают.
Кстати про учебу: в отдельной автороте учились все, учились постоянно. Рядовой Серебряков вообще свободных от учебы красноармейцев ни разу не заметил. И некоторые предметы ему показались… не странными, нет, но как-то не очень подходящими для простых красноармейцев. Почему-то у Серебрякова сложилось убеждение, что военная топография — она для командиров. А в отдельной автороте ее изучали рядовые. И ладно бы только ее, все же военная наука, это понятно. Устройство двигателя и прочих агрегатов — тоже понятно, все же авторота. Вождение — само собой, без практического вождения шофером не стать. Уставы — ну, в армии без них никуда. Слесарное дело… хм, машины ломаются постоянно, и как-то их надо возвращать в рабочее состояние, со слесарным делом тоже понятно. А вот черчение? Математика? Химия? Физика? Русский язык? Хотя с русским языком тоже понятно, складывалось впечатление, что всех не владеющих русским языком специально отправляли служить в отдельную автороту. Иногда такие кадры приходили, что только диву даешься, как они вообще в армию попали. Как будто арканами в горах ловили и в связанном виде на призывные пункты доставляли…
А ведь и основное назначение автороты — грузы возить — никто не отменял…
Так что бегали красноармейцы как ошпаренные, успевали и там и здесь, двадцати четырех часов в сутках явно не хватало. Бегали и кляли свою судьбу. И отдельную автороту неласковыми словами каждый день поминали, и командира своего тем более. Многие его ненавидели всей душой, считали, что превратил капитан армейскую службу в настоящую тюрьму. Потому что ездили регулярно со всякими грузами и видели — в других частях совсем не так. В других частях красноармейцы ходили лениво, нога за ногу, а не бегали, как в автороте. В других частях и офицеров не всегда получалось увидеть — то они дома, то болеют, то в командировке. А капитан Ким всегда в части, зверь жестокий. В других частях и в самоволки ходили, и самогонкой баловались, и ничего. И приторговывали понемножку армейским имуществом, чтоб служба легче шла. А в автороте с этим строго. Приблатненный одессит рядовой Грицан, например, сначала из нарядов и работ не вылазил, а потом и вовсе исчез. Вроде как протянул ручки к чему не положено и пошел на встречу с военным трибуналом. Капитану Киму, говорят, здорово влетело за плохую дисциплину во вверенном ему подразделении, но он только плечами пожал и продолжил работать в прежней манере, ничего не изменилось.
А рядовому Серебрякову, вот странное дело, служба понравилась. Может, потому что любил он учиться. И семилетку одним из лучших окончил, и книги всякие читал, и вообще… интересовался тем, что вроде как практической ценности не имело. Например, стихами.
А может, ему понравилось, что в автороте учили именно военному делу, учили всерьез, по-настоящему. Делали из простых, часто дурковатых новобранцев настоящих воинов. Рядовой Серебряков не успел оглянуться, как и сам начал обучать других. Ну, учил капитана вечерами идишу, это само собой, хотя непонятно для чего. Но и обучение русскому языку как-то незаметно тоже на нем оказалось. Не то чтобы у него получалось хорошо преподавать, но как мудро заметил капитан, это в любом случае гораздо больше, чем ничего. По крайней мере, призванные из республик стали уверенно понимать команды и основные слова из армейского быта. А рядовой Серебряков научился говорить неторопливо, четко и ясно, как настоящий учитель.
А еще он научился водить машину. И ремонтировать ее в чистом поле при помощи проволоки, плоскогубцев и чертовой матушки. И носиться по разбитым дорогам в дождь и грязь, под палящим солнцем и в промозглую слякоть, сутками не смыкая воспаленных глаз. Но это все шоферы вроде как умеют. А в отдельной автороте дополнительно еще учили покидать машину быстро и правильно, с оружием в руках, безошибочно находить удобные оборонительные позиции и занимать их стремительными бросками или ползком, учили мгновенно обходить противника по флангам, выходить за спину и уничтожать кинжальным огнем — холостым, разумеется. Учили правильно реагировать на обстрелы из кустов, выскакивать из кузова на ходу, быстро рассыпаться редкой цепью, прочесывать лесные массивы, использовать специальные армейские сигналы — и многому другому обучал их жестокий капитан Ким. Стонали красноармейцы под непосильными нагрузками, от учебы мозги закипали, сложные знания никак не желали укладываться в красноармейских черепушках, но безжалостен оказался капитан Ким, и сам учил, и здорово умел определять тех, кто сослуживцев нужному обучить способен. Рядовой Серебряков, например, сам не заметил, как сержантом оказался. Вроде и командовать не любил, и не умел, и хиловатым был для сержантской должности, но оказалось, что в отдельной автороте капитана Кима сержант не столько командовать должен, сколько учить — а учить теперь уже сержант Серебряков любил и немного умел. А командовать… командовать своими учениками много проще, чем просто красноармейцами. Совсем другие взаимоотношения между учителем и учениками выстраиваются, не требующие непременно большой физической силы, железного характера и чугунных кулаков.
Постепенно, незаметно он втянулся в военную службу. Стал даже находить в ней своеобразную прелесть. Всегда обут, одет и накормлен — разве это не здорово? Ему, прошедшему суровую школу голодного детства и не менее голодной, нищей юности подростка без родителей армейское обеспечение казалось раем, который рабоче-крестьянское государство так яростно отрицало.
Еще у него были понятные, нужные стране обязанности. Отдельная авторота занималась тем, что перемещала все прибывшие на железнодорожную станцию грузы на аэродромы, основные и запасные, на авиационные склады и хранилища. А это и снаряды, и патроны, и различные авиационные агрегаты да механизмы. Работа ответственная, работа важная, которую требовалось выполнять в любую погоду, в любых условиях. И они выполняли. А тяжелая учеба… с каждым месяцем службы Серебряков все больше понимал ее необходимость. Ведь все в армии взаимосвязано. То же черчение — как без него в слесарно-токарных работах? Или в топографии? И без топографии никак, это же карты, это дороги, по которым ездить. И без основных понятий по химии не понять по-настоящему, как работает двигатель, как действуют смазки… а без физики вообще пиши пропало. Это если хочешь быть настоящим воином. Но в армии с хотением просто. Хотят все, а кто не хочет, того заставляют, и в результате все равно хотят все и именно то, что требует командир.
Так что служба шла своим чередом, и сержант Серебряков все чаще задумывался над тем, что капитану Киму ответственный, грамотный старшина требуется как воздух. Ну а Денису Серебрякову требуется какое-никакое обеспеченное будущее, так почему не на сверхсрочной, не старшиной? Работа, нужная стране, работа ответственная, понятная, знакомая, он с ней справляется.
Но все изменилось, как говорится, в одночасье. И дошло вдруг до сержанта Серебрякова, что армия — это не только отдельная авторота 75-го авиационного полка, и что та, остальная армия — она совсем другая. И следовало хорошенько подумать, а стоит ли связывать с этой, другой армией свою жизнь.
А всего-то лишь в роту наконец прислали политрука. Слегка, так сказать, закрыли страшную нехватку низового командного состава.
Молодой выпускник политического училища явился в расположение отдельной автороты, сияя начищенными сапогами. Почему-то именно сапоги всем бросились в глаза, так политрука и стали звать Сапогом за глаза, а иногда, вполголоса, и в глаза. Но вообще-то политрук по документам был Александром Тимофеевым.
А политрук доложился капитану и пошел бродить по всему немалому хозяйству автороты. Немалому — потому что ротой она называлась за неимением более подходящего слова, а так-то по численности находилась ближе к батальону. Потому и отдельная, что ни в какие рамки не помещалась.
Политрук бродил два дня. На третий куда-то позвонил, прибыло разнообразное начальство, и полетели клочки по закоулочкам. Памятный стенд с отличниками службы и залетчиками спешно раскурочили, списки осужденных отломали и выбросили, оставили только доску почета. По жалким итогам строевого смотра прописали всей автороте усиленную строевую подготовку с исполнением строевых же песен. Общеобразовательную учебу отменили отдельным жестким приказом, чтоб не отвлекала от несения воинской службы. И запретили категорически отработку боевых действий, не входящих в функции автороты. Шоферы должны возить грузы, точка.
А сержант Серебряков нарвался на неприятности индивидуально. Перехватил его на выходе из казармы политрук. Поставил перед собой по стойке смирно, оглядел с ног до головы и спросил:
— Сержант, а почему не комсомолец?
И что ему отвечать? Правду? Что верующих в комсомол не принимают? Ну, хоть сержант и причислял себя к вечным неудачникам, и обоснованно причислял, все же сам себе неприятности старался не организовывать. Потому вытянулся еще сильнее и промолчал. Товарищ политрук — командир грамотный, училище даже закончил, сам спросил — сам и ответ найдет. Так оно и получилось.
— Исправляйся, — приказал политрук. — Чтоб заявление завтра у комсорга лежало.
Оглядел на прощание строгим взглядом и отправился остальных сержантов проверять. А сержант Серебряков поморгал глазами, подумал… и пошел к капитану Киму.
Всем было известно, что обедает обычно командир роты, если погода хорошая, за зданием казармы, под старой яблоней. Там у него и стол дощатый, и скамейка для этого дела имеются. И лучше товарища капитана в обед не трогать, служебными вопросами не донимать. Потому что намекнул капитан, что и ему требуется от рож красноармейских иногда отдыхать, и все его намек поняли и приняли. Им-то что, три года отслужили и разбежались, а капитану всю жизнь на придурков любоваться, ни одна нервная система такого надругательства не выдержит. Но сержант Серебряков в этом смысле являлся исключением, причем двойным. Во-первых, отношения ученика и учителя все же сильно отличались от привычной армейской субординации. А во-вторых, у сержанта Серебрякова не рожа, а лицо, и это многое тоже меняло. Потому за казарму он пошел вполне уверенно, и подошел тоже уверенно — но у самого стола мужество вдруг его покинуло. Ну, это как всегда, в самый неподходящий момент.
— Садись, чудо, — вздохнул капитан и отставил тарелку. — Слезы вытри. Рассказывай.
— Товарищ капитан… почему⁈ — выпалил сержант Серебряков неожиданно для самого себя.
Ну вот, рассказал, называется. Неудачником родился — им же и помрет. Неудивительно, что круглое капитанское лицо от удивления вытянулось. Как бы не послал за такой рассказ… двигатели перебирать.
Почему «что»? — деликатно уточнил капитан. — Почему я тебя выделил в первый день? Или почему в сержанты произвел? Или, может, почему на машину посадил? Что тебе непонятно?
— Харпэ, товарищ капитан! — тут же возмутился Серебряков по привычке, часто его капитан донимал подобными ехидными уточнениями. — Тут все понятно, я же о другом!
— Н-да? И почему я тебя выделил при первой встрече?
Сержант замолчал в затруднении. Как-то он об этом не задумывался раньше. Ну, выделил и выделил, что такого? За личные достоинства. Или еще проще — глянулся. Хотя чем он мог «глянуться»? Не девица все же. Маленький, дохленький… был тогда. И молчаливый. И вправду — за что?
— При чем тут это, — пробормотал он в результате. — Я хотел спросить, почему товарищ политрук ломает все, что вы в части наладили, и почему ему это позволено. Он же ваш подчиненный, заместитель! А вы смотрите и не возражаете!
Капитан с наслаждением отхлебнул чай. Прищурился.
— Так ты полагаешь, политрук — мой подчиненный?
— Конечно! Он же ваш заместитель! И вы капитан, а он…
— Вот тут ты, брат, сильно ошибаешься. Да, я командир роты, а он заместитель. Но — по политической части. А политическая часть — это, брат, очень серьезная штука. Я-то кто? Просто командир. А он, брат, делает так, чтоб вы из сброда балбесов стали настоящими советскими гражданами.
— Товарищ капитан, да вы в сто раз побольше его делаете!
— Не отрицаю. Но я, брат, просто служу. Командую авторотой, руковожу перевозкой военных грузов, обучаю солдат военному делу. Я так и в царской армии служил бы. И в польской. И в румынской. А наш политрук делает так, чтобы армия стала рабоче-крестьянской, большевистской, чтоб служила народу. Чуешь разницу?
— Вижу, а не чую! — сердито сказал сержант. — Он нажаловался начальству, те приехали и не разобравшись развалили всю боевую учебу! Вредитель он самый настоящий, а не политрук!
— И это не отрицаю, — спокойно согласился капитан. — Вредитель самый настоящий. Но только потому, что молодой, неопытный и малообразованный. Что не отменяет того, что он — политрук. Между прочим, политрук может меня от командования своей властью отстранить, дано ему такое право. Если увидит, что антисоветские действия совершаю. Пойми, брат: пока что политрук в армии — главная сила. Он же не просто так вам газеты читает и разъясняет прочитанное — он приучает вас жить не только своими мелкими интересами, но и нуждами страны, и всего мира. И он актив в роте создает, который должен дисциплину держать. Я дисциплину за счет наказаний и поощрений держу, это эффективно, но только пока я рядом. А дисциплина из идеологических соображений, из-за коммунистического мировоззрения — это, брат, совсем другое дело, это страшная сила. Чуешь разницу? Ах да, ты не чуешь, ты видишь…
Сержант Серебряков завистливо вздохнул. Как здорово объясняет капитан! Вроде бы шутливо, расслабленно, даже чай пьет, но логика в разъяснениях железная, не подкопаешься! Сразу все ясно и понятно. Но…
— Я понял, товарищ капитан. Политрук в роте — главный. Тогда ж зачем он боевую учебу поломал? Чем она вредила воспитанию советского человека?
— Да по неумелости, — пожал плечами капитан. — Строевую подготовку на плацу проводить много ума не надо, вот он и привел роту к привычному. Его самого так в училище гоняли, он сюда знакомый образ действий перетащил, потому что другого не знает. Боевая учеба — это ж, брат, дело сложное, требующее знаний, а кроме того — времени и денег. Мы на учебе и патронов уйму жжем, и бензину столько же, и форму рвем. И на первый взгляд без толку. Вот начальство обозлилось и запретило всё разом. И их даже в чем-то можно понять. Рабоче-крестьянской нашей армии много чего жизненно не хватает, а тут мы, такие наглые, палим бензин тоннами, а перевозим грузов меньше других. Меня за такие фокусы из Киевского особого поперли с понижением, я так-то майором раньше был. И отсюда выперли б, да солдат учить некому. Грамотных командиров нехватка жуткая, а командир нашего полка — мужик умный и понимающий, вот он и дал мне добро на создание учебно-боевой роты, и поддерживает незримо, как может. Мы, между прочим, обученными водителями всю дивизию обеспечиваем. Ты же сам недавно ругался, мол, только сделаем из балбесов настоящих шоферов, как их забирают и других балбесов присылают, похлеще первых. Вот такие, брат, у нас с тобой дела.
— Товарищ капитан, так если у политработников сила, что ж вы не среди них? — пробормотал сержант. — Вы со своими знаниями сколько полезного для армии сделали бы!
— М-да? Ну поменяй нас местами, и что получится? Грамотный старший политрук Ким и старший лейтенант Тимофеев со своей семилеткой и политическим училищем в командирах роты. А ротой ежедневно командовать требуется, солдат обучать шоферскому делу, техническое обслуживание машин проводить. И много наш лейтенант наруководит? Тут строевой подготовкой не обойдешься. Нет, брат, каждый хорош на своем месте.
— Политрук — не очень хорош! — неуступчиво поджал губы сержант.
— Научится потихоньку. Нехватка командиров жуткая, негде толковых взять, понимаешь? А нам, чтоб ты знал, передислокация ближе к границе предстоит вместе со всем полком. А передислокация к западной границе, считай, ничем от боевой операции не отличается. И потери у нас будут, и трудности такие, что врагу не пожелаешь. Я нашего политрука работой по самые жабры загружу, глядишь, человеком станет. Или хотя бы обучение новобранцев русскому языка с тебя снимет, все легче.
— Броневые вставки из автомашин тоже снимать? — неохотно спросил сержант. — Если уж мы по политруковским понятиям теперь живем?
— Вставки, — поморщился капитан и поднялся. — Вот, кстати, хороший пример эти вставки. Бронированная дверца жизнь водителя не раз спасет. И вроде бы приказ снять вставки — настоящее вредительство.
— Вредительство и есть!
— А теперь вот о чем вспомни: стране не хватает металла на самое нужное. Катастрофически не хватает. У нас кабины грузовиков фанерные. У нас истребители — фанерные. У нас в штурмовых самолетах броня идет только на бронеспинки кресел пилотов, на остальное не хватает. И вот с этой точки зрения уже наши левые, не очень честным путем добытые бронелисты на вставки для кабин выглядят вредительством. Того, что мы себе утащили, может, не хватит для штурмовиков, и будут большие потери среди летчиков, а их, брат, готовить посложнее, чем шоферов. Так что, брат, давай-ка поменьше такими словами бросаться. Вредительства хватает, но основное от неумелости идет, от неграмотности. Чуешь, к чему я?
— Чую, — вздохнул сержант. — Учиться и учиться управлять государством самым серьезным образом. Товарищ капитан, он меня заставляет в комсомол вступить.
Капитан остановился на полуобороте, поглядел озадаченно:
— И чем тебе комсомол не глянулся? Вступай.
— Я верующий, товарищ капитан, вы же знаете.
— А я атеист. И что? Вот, вместе за судьбу автороты переживаем. Я из тебя вообще планирую офицера сделать, то есть командира, мне твоя вера не мешает. Чем тебе комсомол не глянулся? К чему-то не тому призывает, плохому учит?
— Нет, но комсомольцы все безбожники и с церковью борются…
— Церковь — не вера. По башке им давно пора надавать. Пусть церковники сначала объяснят, как так они, якобы духовно возвышенные и чистые, веру свою на куски раскололи, в сварах погрязли, еретиков сотнями тысяч уничтожили, даже в своих церковных делах очень некрасиво выглядят, а потом уже чего-то вякают. Вера — в глубине души, брат. Вот там ее и храни, не в церкви. А в комсомоле просто оставайся человеком. И вот увидишь, ты еще самым лучшим комсомольцем станешь. Еще вопросы есть?
— Один, — пробормотал сержант и неловко опустил глаза. — Как вы живете здесь и работаете? Вы намного умнее и грамотней остальных командиров, вы лучше разбираетесь в военном деле, чем даже командир полка, я же вижу. А подчиняетесь всяким дуракам и их дурацкие приказы вынуждены выполнять. Неужели не обидно?
— Обидно, — легко сказал капитан. — А что делать, если вокруг столько дураков? Всех победить никаких сил не хватит. Вот и остается таким, как я да ты, просто служить, просто выполнять свою работу самым серьезным образом. И тогда, быть может, удержим свою родину на краю пропасти, пройдем по лезвию. Вот только на это одно и надежда. Чуешь, нет? Вижу, что не чуешь. Тогда скажи мне, сержант Серебряков, о чем мечтает, о чем болтает основная масса солдат в нашей роте, а? О победе коммунизма во всем мире?
— Как бы в самоволку сбегать, самогону купить и отпраздновать ночью в гараже с дружками, — неохотно буркнул сержант.
— Во-от! А кто им не позволяет такое непотребство совершить? Всего лишь один командир роты да пара-тройка сержантов. Пока мы на посту — вся армия на посту. На нас с тобой да таких, как мы, вся страна держится, понимаешь? И надо нам с тобой, брат, продержаться до тех времен, пока любители самогона и драк деревня на деревню настоящими советскими гражданами не станут. Учить их и учить! И в этом деле политруки — на переднем крае, в первой шеренге идут. Как думаешь, сержант Серебряков — получится у нас выстоять?
— У меня? — печально вздохнул сержант. — Таки чтобы у меня да что-то в жизни получилось правильно? Не смешите мою тетю, товарищ капитан.
— Ну всё, застрадал! Евреем ты, Диня, родился, евреем и помрешь. Но сначала переживешь всех. Шагом марш писать заявление о приеме в комсомол.
— Слушаюсь, — вздохнул сержант, развернулся и рубанул строевым шагом.
И на третьем шаге до него, совершенно внезапно и без всякого внешнего повода, вдруг дошло, для чего товарищ капитан изучает идиш. А вот чтобы таких хитрожопых, как сержант Серебряков, лучше понимать! Наверняка капитан Ким и тюркские наречия изучает, а вполне может быть, что и знает уже, и остальные языки, бытующие в роте, тоже. Потому что не раз ловил сержант Серебряков себя на ощущении, что не учит идиш капитан, просто вспоминает. Откуда, каким образом? Так это ж капитан Ким! Он знает всё.
В течение следующего месяца сержант Серебряков с огромным удовольствием наблюдал за, как выразился капитан Ким, «приведением политрука к центральному бою». Авторота начала готовиться к передислокации на западный театр ожидаемых боевых действий, и забот навалилось столько, что не вздохнуть. И часть из них товарищ капитан тут же переложил на политруковские плечи. Сначала товарищ политрук, конечно, отнекивался и напоминал о своих чисто политруковских обязанностях, но капитан Ким сказал, как припечатал:
— Настоящий командир обязан быть примером солдату во всем! А какой из тебя пример, если ты простейшей замены двигателя сделать не можешь⁈ Убьют меня, как ты возглавишь роту? Саша, не ерепенься, вперед и с песней!
— Я не Саша, а товарищ политрук! — ерепенился политрук, но только поначалу. Недели через две он уже молча одергивал гимнастерку и впрягался в работу. Но при этом, надо отдать ему должное, успевал и политинформацию провести, и передовицу «Правды» зачитать да разъяснить, и помощников себе в каждом взводе подобрал и обучил. И комсомольскую организацию оживил волшебными пинками. И, что самое приятное для красноармейцев, сам осознал, что для водителей да ремонтников строевая подготовка — не самое главное в службе. И незаметно свел ее к необходимому и достаточному минимуму.
И обучение новобранцев русскому языку, как и предсказывал капитан, политрук тоже взял на себя. Вернее, капитан волевым решением взвалил эту работу на политруковские плечи, да так, что тот и не пикнул. На этой почве сержант Серебряков, к немалому своему удивлению, сильно сблизился с товарищем политруком, потому что по ходу учебы сам стал неплохо понимать и узбеков, и казахов — а как обучать красноармейцев русскому, если общего языка нет? Вот сержант и помогал политруку переводчиком. Ну а в процессе, слово за слово, как-то незаметно сблизились, можно сказать, даже подружились. Ну а что? Оба городские, оба грамотные, и разница в возрасте небольшая. И вдруг обнаружилось, что вовсе не вредитель товарищ политрук, а просто баран, упертый в свой крохотный набор военных знаний. Как и объяснял товарищ капитан — молодой, неопытный и малообразованный. А это, как опять же сказал товарищ капитан — случай тяжелый, но излечимый. Молодость со временем кончится, сложности автомобильного дела политруку сержант потихоньку разъяснял и показывал, ну а неопытность сама быстро прошла во время перебазирования роты.
Капитан Ким вовсе не шутил и не преувеличивал, когда сравнил передислокацию с боевыми действиями. Столько матов от высокого начальства и угроз отдать всех под трибунал сержант Серебряков за все время своей службы не слышал. Автомобили требовались всем, требовались все и немедленно. И никого не волновало, что машины вообще-то регулярно ломаются, застревают в грязи, что для каждой требуется водитель, бензин, масло и запчасти, а для каждой даже небольшой колонны требуется командир, умеющий работать с картами — вынь и положь! А еще личный состав роты, растянувшийся по местности на полтысячи километров, требовалось как-то кормить, водить в баню, обстирывать…
И еще по машинам стреляли.
В первый раз это случилось, когда политрук сидел рядом с сержантом в кабине и многословно разъяснял товарищу комсомольцу освободительную сущность рабоче-крестьянской Красной Армии. Мол, западные братья-славяне только и ждут, когда с них сбросят польско-панское иго, прелестные гуцулки встретят воинов цветами, а прикарпатские украинцы бросятся обнимать красноармейцев со слезами радости на глазах. Сержант, которому капитан Ким перед передислокацией довел реальное положение дел, машинально кивал, следил за обстановкой и ясно видел, что их колонна из шести машин приближается к очередному месту возможной засады. На тренировках, так не вовремя прерванных ябедой политрука, бойцы специально учились такие места примечать заранее по ряду примет.
Тут и прилетела в бронированную дверцу полуторки пуля.
Да не одна.
Сержант начал действовать мгновенно, точно так, как отрабатывали на тренировках. Не остановился, не затормозил резко, а протянул грузовик до ближайшей канавы — и только там ударил по тормозам. Перегнулся через ошалевшего политрука, распахнул пассажирскую дверцу и сильным толчком вышиб политработника наружу. Политрук улетел в канаву, только фуражка сверкнула.
А сержант выдернул из крепления карабин, выкатился из машины, залег за скатами и торопливо нашарил на груди сигнальный свисток. Где капитан Ким раздобыл эти дьявольские устройства, неизвестно, но их мерзкие трели гарантированно перекрывали шум автомобильных двигателей. Ну а таблицу звуковых сигналов в роте намертво заучили все и сдавали зачеты по сигналам ежемесячно. Как и по флажковым, и по световым.
Услышав знакомые сигналы, водители пришли в движение. Перебежками выдвинуться по флангам! Подавить огнем противника, чтоб он, сука, голов поднять не смел! Обойти с тыла и расстрелять в упор сволочей!
Через десять минут хрипящий от бега боец притащил к головной полуторке три винтовки незнакомой конструкции и доложил, что «конец плешивому котенку», наделали в трех диверсантах больше двух десятков дырок.
Тут-то политрук и ожил. Выскочил из канавы, бледный от бешенства, схватил сержанта за грудки и начал трясти:
— Ты почему не выполнял мои приказы, сволочь⁈ Я же скомандовал атаку!
Сержант Серебряков чисто машинально сбил захват в сторону. Учил его капитан Ким всего трем приемам, но зато научил на совесть, чуть обратно в канаву не улетел политрук.
— Руки придержите, — посоветовал сержант. — Чай не в царской армии, не белый офицер.
— Ты почему не выполнял мои приказы⁈ — снова рявкнул политрук и схватился за наган. — Под трибунал пойдешь за сопротивление политработнику!
И о таком развитии ситуации предупреждал сержанта капитан Ким. Словно будущее умел предвидеть. Потому сержант заранее знал, что отвечать.
— Если виновен — пойду, — тихо сказал он. — Но приказы ваши никто не услышал, потому и не выполняли. Моторы ревут, вокруг стреляют, тут мой свисток еле слышно, не то что ваш писк. Громче кричать нужно было. Мои приказы бойцы услышали и выполнили, засаду уничтожили.
Боец, притащивший винтовки, поглядел-поглядел на происходящее и зачем-то поднял с земли трофейное оружие. И начал разбираться, остались ли в нем патроны. Политрук увидел это и почему-то побледнел еще больше.
— Ладно, показывайте, кого вы там прищучили! — буркнул он недовольно.
Вот так и спустили, что называется, на тормозах.
Потом уже, когда полуторка снова затряслась на ухабах с тремя трупами в кузове, сержант спросил невинным голосом:
— Значит, крестьянство прикарпатское радостно встретит нашу рабоче-крестьянскую? С цветами?
— Цветы будут, — буркнул политрук. — А это, наверно, не крестьяне были, а полицаи местные. Или вообще военные.
Сержант с версией произошедшего согласился, и дальше ехали в полном молчании.
Чем все закончилось, сержант Серебряков услышал совершенно случайно. Ну, не совсем случайно на самом деле, немножко подслушал.
— Саша, ты дурак, — проникновенно сообщил политруку капитан Ким. — Бойцы тебе жизнь спасли, а ты что? Ты зачем за наган хватался, в драку лез? Ты знаешь, что случалось с царскими сволочами-офицерами, которые любили рядовым в зубы присунуть? Не знаешь? Пуля им прилетала. В спину. Ты что, царская сволочь? Саша, ну коммунист же! Не стыдно?
Судя по невнятному бормотанию, политруку было стыдно.
А капитан Ким поймал потом сержанта Серебрякова. Высмеял за то, что подслушивал. Коротко похвалил за действия по уничтожению засады. И посоветовал на товарища политрука обиды не держать. Мол, товарищ про совесть не забыл, военному делу научится, будет с кем фашистов крошить.
— Что? — не понял сержант Серебряков.
— Ничего, забудь. Но будь готов.
— Буду.
Кимовцы
Батальонный комиссар Галан снял фуражку, вытер рукавом гимнастерки потное лицо. Надел фуражку и снова побежал вдоль окопов. Приказ командира корпуса жесток и ясен: остановить гитлеровцев! Остановить любой ценой, насмерть стоять! Потому что за спинами батальона комиссара Галана по мосту шли и шли на восток разбитые красноармейские части, тянулись машины с эвакуированными, торопливой толпой валили беженцы, катили редкие пушки без снарядов… и если не остановить вал фашистской армии, огромной толпе у моста конец. В кровавую кашу перемесят гусеницами танков. Батальон должен держать дорогу, пока на восточный берег не уйдет последний солдат. Что при таком раскладе ожидает бойцов батальона и самого комиссара, комиссар Галан старался не думать. Потому что и так ясно — они смертники. Чем держать фашистов, чем? Винтовками⁈ Двумя станковыми пулеметами с половинным боекомплектом? Пушек нет. Мин нет. Гранат — и тех нехватка. Пойдут по дороге танки — и не станет батальона. Да и какой там батальон — две неполных роты. Чуть больше сотни бойцов.
Нет, где-то были и патроны, и снаряды к пушкам, и полевые кухни. Но разве их найдешь в неразберихе торопливого отступления? Связи нет, что происходит у соседей на флангах — неизвестно. Может, там уже прорвались гитлеровцы и катят сейчас по дорогам, замыкают кольцо очередного окружения. А батальон только что вырвался из предыдущего, страшной ценой потери половины личного состава вырвался. Командир батальона пал смертью храбрых, с одним наганом повел бойцов на прорыв. Командиры рот остались лежать в безымянном лесочке, где схлестнулись с фашистами в кровавой рукопашной. Один батальонный комиссар остался из старших командиров, уцелел за счет звериного чувства на опасность, боевого опыта да огромной удачи. Вот и останавливай гитлеровцев как хочешь. А не остановишь… и об этом лучше не думать.
Красноармейцы торопливо рыли окопы и стрелковые ячейки, угрюмо поглядывали на дорогу, выходящую из далекого леса на горизонте. Пока что по ней катились только отставшие машины и телеги отступающих частей, но чудилось, чудилось уже за горизонтом грозное рычание вражеской техники. А патронов — на один короткий бой…
Комиссар забрал у ординарца фляжку с водой, жадно присосался. И плевать, что теплая. Хорошо, что хоть такая пока есть. Но скоро кончится. Солнце палит немилосердно, пыль рвет горло, глотают бойцы воду и не могут напиться. И все поглядывают на далекий лесок.
— Товарищ батальонный комиссар, кажись, подкрепление идет, — подал голос ординарец.
Комиссар поглядел на дорогу и грязно выругался. Он просил подкрепление! Не десяток подростков в мешковатой форме, а подкрепление! Но, похоже, это все, кого командир корпуса смог отправить ему в помощь.
Прибывшие выстроились перед ним неровной шеренгой. Комиссар неприветливо оглядел их. Сопляки какие-то.
— Товарищ батальонный комиссар, бойцы Московского добровольческого комсомольского полка прибыли в ваше распоряжение, — интеллигентным негромким голосом доложил сутулый юноша.
Комиссар внутренне покривился. Он терпеть не мог чересчур грамотных. Вечно они возражают, на всё у них, видите ли, собственное мнение!
— Почему без патронов, комсомольцы? — язвительно спросил комиссар. — Так убегали, что растеряли? Полк, говорите? А остальные где? К мамке под юбку спрятались?
— Стреляли, потому патроны кончились, — сухо сказал сутулый комсомолец. — А полк погиб. Мы — всё, что от него осталось.
— Воевать не умеете! — не задумываясь отрубил комиссар.
— А вам обязательно надо унизить подчиненных? — неприветливо спросил боец. — Без этого не командуется?
Комиссар Галан ощерился. Именно этого он и добивался — чтоб ему возразили. Чтоб вылез самый смелый и активный! И тогда — смять его, растоптать! А потребуется — расстрелять! И тогда остальные подожмут хвосты и будут беспрекословно выполнять приказы, как положено в Красной Армии! Задача любого командира — задавить любые попытки неповиновения! Чтоб боялись командира сильнее танков! Жестоко, да, но на том стоит армейская дисциплина, без этого позиции не удержать, побегут бойцы при первых же выстрелах.
Что-то сверкнуло на гимнастерке комсомольца. Комиссар шагнул вперед, пригляделся. И нехорошо усмехнулся. Красная звезда в пламени. Знакомый значок. Большими дураком надо быть, чтоб носить его открыто. Нет больше кимовцев, вычеркнула их из истории карающая рука революции.
— Кимовец? Не всех, выходит, еще перебили? Перебьем, обещаю!
И протянул руку, чтоб сорвать значок. Комсомолец неуловимо, мягко отстранился. Слегка опустил голову. Весь как-то словно подобрался. И батальонный комиссар вдруг обратил внимание, что винтовку боец держит не по уставу, дулом вниз. Не по уставу, но привести в боевое положение — одного движения хватит.
Комиссар опустил руку. Нет, он не испугался. Но было что-то этакое в фигуре кимовца. Четко ощущалось, что схвати комиссар значок, дерни — тут и останешься с пулей в башке. Да и остальные комсомольцы как-то… как будто ощетинились.
— Винтовка почему без штыка? — перевел комиссар разговор на другое.
— Пристреляна без штыка. Снайперский вариант.
Комиссар недоверчиво прищурился. Снайпер? Редкий зверь.
— Старшина! — позвал комиссар. — Захаров! Прими пополнение! Патронов им выдели, распредели как-нибудь!
И добавил уже для комсомольцев:
— Ну что, москвичи, патроны для вас найдем, а вот еды, к сожалению, нет. Ресторан немножко отстал, но к вечеру обещались!
— Мы еду и не просим, — все так же сухо сказал кимовец. — Все равно здесь все останемся. Мы позиции не бросаем. Разрешите приступить к обустройству ячеек, товарищ батальонный комиссар?
— Разрешаю, — усмехнулся комиссар. — Идите. Не до споров сейчас, врага бить надо. А вот после боя договорим.
Комсомольцы ушли на позиции. Комиссар проводил их взглядом. Двенадцать сопливых пацанов и одна девчонка-санинструктор, самая крупная среди них, кстати. Такая, пожалуй, запросто на себе раненого вытащит. Не то что остальные задохлики — винтовки при ходьбе прикладами за землю цепляют! Пополнение, мать их…
Он со злостью оглядел поле. Место для позиций неудачное, но нет рядом подходящих для обороны мест. Ни высотки, ни крутого берега реки — чистое поле, обходи по флангам кто хочешь и на чем хочешь! Бойцов — на одну усиленную роту, да и те уже битые, пуганые, внутренне уже готовы отступать. А отступать нельзя. Приказ — стоять насмерть.
Комиссар выругался и собрался снова бегать вдоль окопов. Подбодрить, поддержать, приказать. Бойцы должны видеть, что командир — с ними. И если что — шлепнет без сомнений.
И тут наконец от сборного пункта прибыло настоящее подкрепление. Две сорокапятки. Всего две. Но — пушки! А с пушками есть надежда остановить и броневики, и, если повезет, и танки! Не уничтожить, нет, хотя бы остановить, и то хлеб!
Молоденький лейтенант-артиллерист слегка убавил его радость, когда сказал, сколько и каких снарядов приходится на один ствол. Комиссар тоскливо выругался, но потом махнул рукой и успокоился. В конце концов, десять осколочных снарядов — это намного лучше, чем вообще ничего!
Комиссар быстро договорился с артиллеристами, что те встанут под прикрытием линии окопов, и даже отправил им в помощь отделение бойцов, чтоб помогли обваловать позиции. Бойцы поднимались с ворчанием, неохотно. Они все и так вымотались на рытье окопов и на дядю пахать явно не стремились. Комиссар мгновенно озверел, с размаху влепил ближайшему в ухо и бешено зашипел:
— Что, твари, без пушек против танков хотите остаться⁈ Приказы старшего по званию отказываетесь выполнять? Застрелю! Бегом!
Бойцы прониклись серьезностью момента, подхватили лопаты и тяжело побежали. Комиссар усмехнулся с мрачным удовлетворением. Это война, сволочи, тут уговаривать не будут!
Бой начался как-то быстро и обыденно. Выкатилась из-за дальнего леса парочка броневиков, раскатилась в стороны от дороги, хлестнула пулеметными очередями по красноармейским позициям, и началось. Развернулась в длинную цепь пехота, пошла перебежками за броневиками, ахнула торопливо сорокапятка, оглушительно затрещали винтовки.
— Беречь патроны! — заорал батальонный комиссар. — Подпустить на дистанцию поражения! Подпустить!
Не выдержал и побежал по окопам, тычками и криками восстанавливая порядок. Опомнились и подключились сержанты, и скоро только одна винтовка на фланге била редко и неторопливо.
— С-сука! — вызверился комиссар и помчался, пригибаясь, туда.
Влетел в окоп, увидел, как дернулась от выстрела сутулая спина кимовца, в ярости схватил его за воротник.
— Отпусти, — внятно сказал стрелок. — Я пулеметчиков выбиваю.
Комиссар выдохнул и отпустил. Хотел сказать что-нибудь язвительное, но тут вдруг взметнулась земля, и по голове тупо ударило. Снаряд, отстраненно понял он. Засекли снайпера. Поднялся на ноги, выплюнул землю, выглянул из окопа. Так и есть, танки. Три серые коробочки неторопливо ползли по полю. Вроде и немного — но танки! А у артиллеристов только осколочные снаряды.
Через несколько минут артиллеристов можно было уже не учитывать. Немецкие танкисты уничтожили стоящие в чистом поле пушки быстро и умело. И снова поползли вперед. А за ними — броневики. А за броневиками пошла пехота…
И бойцы побежали. Сначала по одному, ползком, а потом словно лавина сорвалась. Слепая, обезумевшая лавина.
— Куда⁈ — потрясал наганом батальонный комиссар. — Стоять! Назад!
Его торопливо оббегали с обезумевшими лицами. Комиссар выстрелил раз и другой — никакого результата. Торопливо бросился обратно в окопы. Тут же наткнулся на убитую комсомолку-санинструктора. Девушка лежала, широко раскинув руки, перечеркнутая пулеметной очередью. Ее винтовка сиротливо валялась на бруствере — она стреляла до последнего момента своей короткой жизни.
Он нашел комсомольцев на левом фланге, у самой дороги. Они лежали, вжавшись в землю, и стреляли расчетливо и не спеша, как будто не на них ползла неотвратимая бронированная смерть. Двое пареньков возились с пулеметом, торопливо расчищали лопатками сектор для стрельбы.
— Одна лента осталась! — сверкнул зубами один из них. — Надо потратить с толком!
А потом комсомолец вдруг дернулся, провернулся и упал. Шальная пуля попала безошибочно, точно в голову.
Кимовец-снайпер перестал стрелять, обернулся. Глянул на комиссара пронзительно и нечеловечески остро.
— Что, комиссар, всех перестрелял, некому больше пойти с гранатами под танки? — донесся до комиссара его хриплый голос.
Комиссару стало страшно. Он вспомнил, где и от кого слышал эти слова.
Ударил совсем близко разрыв. Комиссар пригнулся и невольно отступил. А потом развернулся и побежал.
За его спиной снова звонко выстрелила винтовка. И еще раз. И еще. Комсомольский добровольческий полк вел свой последний бой, старался забрать как можно больше вражеских жизней, чтоб именно их не хватило гитлеровцам под стенами Москвы.
Четко застучал станковый пулемет, страшным фланговым огнем выкашивая пехоту — и исчез во взрыве. Последний раз выстрелила снайперка, сверкнула саперная лопатка, дико закричал гитлеровец с разрубленным плечом, и автоматные очереди многократно перечеркнули грудь отчаянного кимовца…
А батальонный комиссар Галан через трое суток вышел с группой бойцов к сборному пункту. Повелительно приказал бойцам заградотряда проводить его к командиру, но пограничники скользнули равнодушными взглядами по его знакам различия, по документам — и провели совсем в другую сторону…
— Левка! — вырвалось радостное у батальонного комиссара при виде знакомой фигуры с шинелью, наброшенной на плечи.
Лев Мехлис бросил на него холодный взгляд и словно не узнал.
— Это он сбежал из прикрытия переправы? Расстрелять. Перед строем.
И Лев Мехлис стремительно ушел, явно на втором шаге выкинув личность приговоренного из головы.
— А что я мог сделать один против танков? — крикнул батальонный комиссар Галан. — Я не виноват!
Дуло винтовки равнодушно ткнуло ему под лопатку.
И в последний миг его жизни вдруг встало перед его глазами давнее, вроде бы надежно вычеркнутое из памяти событие.
— Что же ты творишь⁈ — словно издалека снова хрипел ему голос непонятного музыканта. — Всех сожгли костры революции, с кем встанешь против танков⁈
Усмехнулся на эти слова бывший капитан ВЧК-ОГПУ Леонид Галан. Мол, да, славно поработал и не жалею ни о чем! Перестрелял, передавил романтиков революции, победил безоговорочно! Потому что во всех своих ипостасях, всегда Леонид Галан оставался боевым псом сильного государства. А романтики сильному государству… не нужны. Неудобные они. Спорят, вопросы задают, на все имеют свое мнение. Ну вот их и нет.
Поэтому он поднял голову смело и принял заслуженную смерть от своего сильного государства бестрепетно, без сомнений в сердце.
-=-=-
Нескончаемая колонна беженцев медленно тащилась от разбитого моста обратно, уменьшалась постепенно — счастливцы, имеющие сельскую родню, рассасывались по деревням переждать страшное лихолетье. Кто возвращался в город — брели все какие-то серые, подавленные, покрытые дорожной пылью.
Только одна группа выделялась ярким пятном. Детский музыкальный ансамбль оставил свои громоздкие инструменты на обочине и шагал в обратно в город целеустремленно, сосредоточенно, словно имея перед собой четкую цель. И у каждого на груди с вызовом пламенел пионерский галстук.
Гитлеровцы появились неожиданно. Приглушенно загудели моторы, и по мгновенно освободившейся дороге не спеша покатили грузовики. Солдаты поглядывали сверху на беженцев, перешучивались, сверкали довольными улыбками, но в целом на жалкую толпу у обочины не обращали особого внимания.
А вот два мотоцикла с пулеметчиками в колясках покатили вдоль колонны уже конкретно, с видом охотников, заметивших добычу. И еще один мотоцикл остановил колонну далеко впереди.
Солдат поднял руку и повелительно закричал:
— Kommissare? Kommuniste? Juden? Forwarts!
Никто в колонне не пошевелился. Поначалу. Потом кого-то стали настойчиво выталкивать из толпы наружу. А гитлеровец на мотоцикле повел взглядом по беженцам — и уставился на красные галстуки.
— Ну вот, ребята, и нашло нас наше поле Куликово, — тихо прошептала девочка-подросток и сжала побелевшими пальцами футляр с кларнетом. — Все помните, как учил Леон Иванович? Начну стрелять — сразу бегите к лесу. Да не как бараны бегите, а врассыпную, пригибаясь… Все поняли?
— Машка, не дури! — яростно прошептали ей в ответ. — Ты девочка! Отдай пистолет нам!
— Сами дураки. Я кимовка. Меня учили стрелять, а вас нет.
— Машка…
— Всё, не спорьте, я пошла. И… отомстите за меня, кто уцелеет. Я им живой не дамся.
Не слушая больше сердитого шепота за спиной, она выступила вперед и пропела ангельски нежным голоском:
— Herr Offizier, schauen Sie bitte dieses Wunder an!
Мол, посмотрите, какое я вас сейчас чудо покажу! И опустилась на коленки прямо в пыль перед мотоциклом. Гитлеровцы заинтересованно склонились, а двое так даже подошли поближе.
Тонкие девичьи пальчики отщелкнули застежки футляра. Сверкнул золотом на черном бархате благородный инструмент.
Откинулась потайная крышка сбоку. Небольшой пистолет с перламутровыми накладками на рукоятке уверенно лег в узкую ладошку…
Вообще у дамского пистолета мощность не впечатляет. Пуля запросто может застрять в толстой шинели, отрикошетить от медали, ребра или даже документов в нагрудном кармане… но это если стрелять на дистанции и в корпус. А она стреляла в упор.
И целилась в горло.
Последний патрон она оставляла для себя. Но увлеклась, растратила все. Впрочем, гитлеровцы сделали работу за нее, опомнились и застрелили, и в бешенстве еще искололи неподвижное тело штыками. А потом принялись поливать свинцом убегающих подростков. Так что до леса добежали только трое. Добежали, укрылись за спасительными стволами. Один из них обернулся и яростно пообещал:
— Отомстим, Маша, всем отомстим! В пыль сотрем Германию, камня не оставим! И на рейхстаге напишем твое имя!
Через месяц их приняли в партизанский отряд «Богатырь» разведчиками. До рейхстага они не дошли. Один поймал пулю в грудь в бою с полицаями. Другого схватили на явке подпольщиков, пытали и повесили на площади. Третьего выдали местные жители, он вместе с командиром отряда богатырем Иваном Быковым отбивался до последнего патрона, вместе с ним и сгорел в подожженном гитлеровцами доме. Одно хорошо — мучений от огня не испытал, умер от ран прежде, чем на них обвалилась пылающая кровля.
Последнее, что он услышал — очень странные слова своего командира:
— Искупил я свою вину перед твоим наставником, малыш, всей своей кровью искупил. Так Леону Ивановичу на небесах и передай. Мол, бил Ванька Быков фашистов изо всех сил, покрошил немерено, авось именно этих и не хватит, чтоб захватить Москву. Кабы не перебитые ноги, напоследок в рукопашную пошел бы, еще б кого с собой прихватил… Передашь?
— Сами и передадите, — усмехнулся юный разведчик разбитым ртом.
— Не, брат, мне в аду гореть. Потому что тварь я конченая, заслужил. А ты вверх лети, к нему. Вам, романтикам революции, на земле не место, чистые у вас души.
Они встретились не в шесть часов вечера после войны и даже не в семь часов у Никитских ворот, как положено в романтических историях. Прошло три года после победного сорок пятого, когда четверо мужчин в простых костюмах и одна изящно одетая женщина как будто случайно сошлись в центре столицы и не спеша пошли памятным маршрутом туда, где все началось когда-то — к Болотному концу. На них поглядывали: на мужчин равнодушно и в основном из-за того, что без кепок, зато женщину провожали оценивающими взглядами. Мужчины — привлеченные резкой красотой ее лица, женщины же пытливо изучали явно иностранный и очень недешевый крой ее одежды.
— Познакомимся, что ли? — со смешком предложил светловолосый мужчина. — А то даже не знаю, как к кому обращаться. Может некрасиво получиться. Если при свидетелях.
— Да я кем был, тот и есть! — тут же вскинулся крепкий брюнет. — Сохранил в целости имя и фамилию, не то что некоторые!
— И совсем не изменился характером, — мягко улыбнулась женщина. — Чуть что, сразу в бой. Вечный спорщик Димка. Как Галя тебя не пришибла до сих пор? Поражаюсь ее любви.
— А мы с ней расстались, вот и не пришибла.
— Димка, а в глаз⁈
— Она сама выбрала, — криво усмехнулся брошенный муж. — Как поняла, что со мной сравнялась, так сразу уважение куда-то ушло. А за ним и остальные чувства. Не, так-то мы не разошлись, внешне все в порядке. Но женат я сейчас исключительно на работе. Восстанавливаю тяжелую промышленность на бывших оккупированных территориях. Там, сами понимаете, кроме руин, ничего пока что нет. Дмитрий Иванович Ким, директор Киевспецпроекта, разрешите представиться. Левка, а ты у нас кто?
— Леон Коси-Кодряну, подпольщик, глаза и уши Украинского фронта, — усмехнулся смуглый худой мужчина. — Но это большой секрет. Потому что по-прежнему — глаза и уши. Режу националистическое подполье на присоединенных территориях.
— Левка, а не боишься, что…
— Легенду сам товарищ Артем подтвердил. И утвердил. Он мой большой начальник. Как-то сумел пробиться к Верховному, оправдался, восстановил положение и влияние. Ну и я в его тени.
— Левка, но эта война же скоро кончится?
— Ребята, вы меня знаете. Я не гордый. Устроюсь в какой-нибудь дом культуры, детей буду учить музыке, песни буду писать.
— Вот по песням тебя и вычислят! — сердито сказала женщина. — У тебя уникальный стиль! Будет листок валяться на улице, найду и сразу увижу, что ты написал!
— Кто любил вычислять, того уж нет, — сказал Леон, и в глазах мелькнул стальной отблеск. — Хулиганы зарезали. Прямо в эвакуации.
— А, ну тогда да, остальные в упор тебя не узнают на всякий случай!
— Любка, а ты чего такая сердитая? — улыбнулся Леон. — Вы же с Димкой только что встретились, вроде не успели полаяться?
— А положено мне, — спокойно сообщила Любка. — Я же аргентинка по рождению, квартеронка, горячая кровь, благородное воспитание, то-се. В узких кругах — товарищ Чанита. А для кругов широких — никто. И звать меня никак.
— Значит, на родину не вернешься? — грустно спросил Леон. — Навсегда там?
Любка достала тонкую сигарету, закурила.
— Так сложилось, Левушка. Прикипела душой к Испании. А здесь… ну кому я нужна? Убийца, разведчица, актриса… здесь вот такие, как Димка, требуются. Страну восстанавливать, социализм строить.
— Любка, ты нам нужна!
— Так вот она я, Левушка. Бери.
Под тихий смех компании Леон подхватил ее на руки и закружил на зависть проходящим мимо мужчинам. Любка грустно смотрела в его лицо, изящно отставив руку с сигаретой в сторону.
— Мальчики, почему вы одни? — спросила она, вернувшись на асфальт. — Ну, я-то понятное дело почему, а вы? Так нельзя!
Ответом ей было неловкое молчание.
— Так, я чего-то не поняла? Димка, а ну объясняй, пока по лбу не получил!
Дмитрий Иванович хмуро отвернулся. Любка недоуменно обвела друзей взглядом.
— Любка, давай я скажу, — вздохнул Николай. — Мы, Любка, жизнь любим во всех ее проявлениях, и женщины у нас были, а у меня так и не одна, и не пять… ну, ты же меня знаешь, да? Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный, всё такое… Ну ты же под дверью подслушивала тогда, я знаю! Но тут вот какое дело… Женщины — не то. По сравнению с тобой.
— Колька, ну не городи ерунды! Нашел тоже красавицу со шрамом во всю щеку!
— Да дело не в красоте! Хотя ты вообще-то сумасшедше красивая и подать себя умеешь. Ты, Любка, с нами навсегда. Сквозь огонь. Других таких нет. Ну, мы не нашли. А возьми ту же Галку Панченко — и любящая, и красивая, и честная, и умная — а жизнь изменилась, и отошла она от Димки, как пароход от пристани. Как стала большим начальством в легкой промышленности, так сразу и потеряла интерес к простому инженеру Димке.
— Ребята, обещайте мне…
— Любка, мы ищем! Как найдем достойную, так сразу. А пока что — ты наша и сестра, и жена, и боевая подруга на всю жизнь для всех. Извини, если что не так.
— Все так, — дрогнувшим голосом сказала Любка. — Вы мне тоже… Коля, ну а ты-то как уцелел? Ты в такие жернова попал — там и посерьезней тебя личности сгинули! Прятался все эти годы, да? Коля, найдут! Война кончилась, сейчас в документах начнут порядок восстанавливать и найдут!
— Так уже нашли, — спокойно сообщил Колька. — Нашли, наказали, простили, отпустили и наградили за особые заслуги.
— Отпустили⁈
— А меня нашли под моей прежней фамилией. И не здесь, а там. Далеко на западе. Честь имею представиться: Николай Доливо-Штерн, фольксдойче, ученый с мировым именем, широко известный в очень узких кругах, создатель и руководитель детской психиатрической лечебницы в пригороде столицы Третьего рейха. В конце войны захвачен в плен, допрошен, прощен и отпущен.
— И тебя не расстреляли? — недоверчиво спросила Любка.
— А за что? — легкомысленно пожал плечами Николай. — Просто врач, просто работал. Я в эмиграции по документам с двадцатого года — а у немцев отличные документы, не подкопаешься.
— А здесь тогда как оказался, если немец?
— Так кто-то должен лечить психику наших больших военных начальников? После войны у многих кукуха съехала. Ну вот, предложили переехать, я согласился.
— Колька, ну врешь же! — рассердилась Любка. — А наградили за что? Ты сказал — тебя наградили!
— Да… я ж в Германии не только лечил, но и разнюхивал, и подглядывал. Ну и передавал куда надо потом, естественно. Про любимую актрису Гитлера Книппер-Чехову слышали, да? Ну вот примерно так же. Ее ведь тоже сначала арестовали. А потом отпустили. И наградили — тайно. Вот представьте, что я Книппер-Чехова. Только мужчина. Ну, как-то так.
Любка опасно прищурила глаза:
— Так слухи про личного врача Лени Рифеншталь…
— Не было! — быстро сказал Николай. — А что было — все неправда. И вообще не болтайте, а то дойдет до мамы, а она ж мама! Все мозги вынесет за недостойное поведение.
— Ладно, прикроем, коллега, так и быть, — хмыкнула Любка. — Тем более что Инессе Павловне, как всегда, не до тебя, двоих детишек от товарища Артема растит в Аргентине. Но что-то ты, Коленька, все же врешь! Вернулся в Москву, спокойно ходишь там, где тебя многие знали и запросто узнают… не верю.
— Я? Вру⁈ — округлил честные глаза Николай. — Я ж не в Москве живу, в Новосибирске! А здесь так, наездами! А и узнает кто — ну и что? А я скажу, что брат, потому и похож! Тем более что был у меня двоюродный, в Гражданскую где-то сгинул…
— Коля, — устало вздохнула Любка. — Ну кому ты заливаешь? А отпечатки пальцев? Ты с номенклатурой работаешь, твои отпечатки в спецкартотеке, лично видела.
— Ладно! — с досадой сдался Николай. — Вот же недоверчивая! Между прочим, со всеми остальными мои сказки вполне проходят! Ну да, на самом деле наверху знают, кто я такой. Признали, что в моем деле слегка перегнули, предложили все забыть и начать с чистого листа. Я согласился.
— Коля…
— Я согласился, но ничего не забыл.
— Ой! — вдруг охнула Любка. — Ребята! А где Болотный конец?
Они долго смотрели на новые заводские корпуса, которые поднялись на месте бывшей рабочей окраины.
— Когда-то же его должны были снести, — пробормотал Дмитрий Иванович. — Он и так еле держался, весь сгнил. Болото засыпали грунтом от строительства метро, перемешали со шлаком, утрамбовали…
— Ребята, у меня такое чувство, что это наше детство землей засыпали, — задумчиво сказала Любка. — Чтоб забыли все, о чем мы мечтали. Как будто и не было никогда весны революции.
— Аналогично, — кивнул Николай.
— Да что вы такое несете? — тут же взъерепенился Дмитрий. — В войне победили? Победили! Живы остались? Социализм строим? Карточки отменили? Скоро товарами магазины наполним и вообще здорово заживем!
— Димка, сам-то веришь? — с упреком сказала Любка.
— Нет, — неохотно согласился он. — Но возражать буду из принципа!
— Кто бы сомневался…
— Так, ребята, поностальгировали и хватит! — решительно сказал Николай. — Мы теперь редко будем встречаться, так используем возможность определить на будущее собственную жизнь.
— Нет, вы мне сначала докажите, что нашу юность землей засыпало! — упрямо возразил Дмитрий. — Сказали «А», так продолжайте! Я вот ничего такого не чувствую! Строю светлое будущее ударными темпами!
— Ты прав, — серьезно кивнул Николай. — Давай разберемся. Чтоб не оставлять между нами темных тем. Подведем, так сказать, промежуточный итог строительства светлого будущего. Первый и самый главный факт — мы победили в войне. Доказали всему миру, но прежде всего себе, что наш строй могуч и жизнеспособен…
— Да, победили! И я к победе тоже руку приложил! Будешь оспаривать?
— Победили, — поморщился Николай. — Но какой ценой?
— Да мы за ценой не постоим!
— Димка, ты из нас самый легитимный, наверняка следил за судьбами кимовцев. За своей группой точно приглядывал, они ж тебе были как младшие братья. Как они?
— Никак, — мгновенно помрачнел Дмитрий. — Выживших нет. Это не моя информация, товарищ Софья вела картотеку коммунаров, не только кимовцев, вообще всех. Я с ее разрешения полистал. Нет больше наших орлят, Колька. Они добровольцами на фронт ушли. Все без исключения. Московский добровольческий комсомольский полк, Белорусский фронт. Там и остались, в Белоруссии.
— Димка, а разве так может быть? — недоверчиво спросила Любка. — А раненые? Их же должны были отправлять по госпиталям, кого-то потом комиссовать…
— Значит, раненые. Люба, было отступление. А в отступлении кто-то должен прикрывать отход основных сил. И держаться до конца и больше. Какие госпитали, о чем ты? Как ты думаешь, кто вызывался добровольно на смерть? Там они, Любка, все лежат, даже в плен никто не попал. Немцы бойцов комсомольского добровольческого полка расстреливали на месте наравне с комиссарами. Ну а кто избежал боев в прикрытии… Любка, ну ты же знаешь наших, сама учила их быть впереди всех. Они и шли впереди всех. В атаку — первыми, в разведку — первыми. Первыми ловили пули в грудь. А кого-то и в спину застрелили. Чтоб не поднимал в атаку. Бывало на фронте и такое, и не такое тоже бывало.
— Я, собственно, к чему веду, — хмуро сказал Николай. — Война безжалостно прошлась по всем. Но в первую очередь выкосила лучших. Не только кимовцев. Левка, помнится, у тебя был ансамбль?
— Был, — коротко отозвался Леон.
— Понятно, — протянул Дмитрий. — Марат? А твоя особая автомобильная рота как войну прошла?
— Как все. Три состава похоронил. Лучшие погибли все. Самого лучшего, старшину Серебрякова, уже после войны потерял на Западной Украине, вон Левка знает, что там творится.
— Ну и моя группа «молодых инженеров» тоже… там, — вздохнул Дмитрий. — Добровольцы, горячие сердца… Я понял. Но ты добивай, Колька, не жалей.
— Добиваю. Да, мы победили. Снова прошли по лезвию ножа над пропастью вместе со страной. Но цена победы неподъемна. Выбиты лучшие, а кто уцелел, души сожгли на войне. Такого нагляделись, что веры в человечество поубавилось очень сильно. Нам не с кем строить светлое будущее. Не с кем. Романтиков революции больше нет. Есть сильное государство. Свободомыслие давится, а после войны будет давиться с особым ожесточением, чтобы поколение победителей вдруг не возомнило себя хозяевами страны. Это — квалифицированное мнение Теоретического общества Организации Старых Большевиков. Я к нему присоединяюсь. Мы сейчас строим и продолжим строить сильное государство, не светлое будущее нашей мечты, такова реальность.
— Что бы они там понимали! — сердито выпалил Дмитрий. — Сидят в своей Аргентине, теории строят! Просрали революцию! Мы им сколько развединформации добыли, жизнями рисковали, детство свое на шпионские дела угробили, а они⁈ Соплежуи! Сдались без борьбы!
— Чтоб бороться, надо хотя бы понимать, за что борешься, — заметил Николай. — А с пониманием у нас и сейчас большие проблемы. Теории социалистического строительства как не было, так и нет. Ну выбили бы старые большевики всех сторонников сильного государства — а дальше? Погрязнуть в партийных спорах, когда надо экономику поднимать и крепить оборону? С этими задачами может справиться только сильное государство, так пока что считается. Если б я, Дима, точно знал, что делать, я бы лично перестрелял кого требуется, были у меня такие возможности. Но я… на своем уровне специалист. Работу госпиталя могу организовать, людей могу лечить. И не более. Да и все мы такие. Практики.
— Ты не знаешь, что делать, Димка не знает, что делать — и что тогда делать⁈ — сердито буркнула Любка.
— Почему это я не знаю? — усмехнулся Николай. — Знаю. Надо жить. Всеми силами строить социализм. Теоретическое общество полагает, что точка невозврата давно пройдена, но тут я с ними не согласен. Мы через такую войну всем народом прошли по лезвию ножа! Это что-то да значит! Я считаю, у нас есть еще надежда на светлое будущее. Вырастет новое поколение. Станут получше условия жизни. Подрастут грамотные специалисты. Воспитаем новых кимовцев… и прорвемся в светлое будущее. Мы же решили идти вместе с большевиками? Не отступимся?
Леон мягко улыбнулся и молча протянул ему свою руку. Поверх его руки легла жесткая ладошка Любки. Сверху, с ревнивой быстротой — крепкая спортивная ладонь Дмитрия…
— Маратик, — вдруг сказала Любка. — А я вот смотрю на тебя и думаю — а чего ты молчишь? И не как обычно молчишь, а мрачно? Мне, Маратик, от твоего молчания как-то не по себе. И почему не в форме? Ты же у нас профессиональный военный. А не в форме. А?
— Не в форме — потому что сокращение армии, — неохотно сказал Марат. — Скоро начнется. А я там… не ко двору пришелся.
— И кто ты сейчас?
— Капитан запаса. Начал войну капитаном, им и закончил. Обычное для армии дело. Да я не пропаду, Люба, не переживай. Хорошему шоферу всегда работа найдется.
— Угу, — задумчиво сказала Любка. — А сейчас ты куда?
— На кладбище.
На Марата уставились недоуменно все.
— Годовщина, — еще более неохотно сказал он. — У меня же семья была. Жена и двенадцать детей. Приемыши послевоенные, я к ним, как к родным, прикипел. Убили их на Западной Украине бандеровцы. Узнали, что семья офицера, и убили. А потом сожгли. Серебряков их защищал до последнего, с ними погиб. Лучший друг и семья. Надо помянуть.
— Мы с тобой, — твердо сказал Дмитрий. — Нам тоже… не стоит забывать. Засыпали наши юные мечты землей — но мы-то еще живы! Живы, Марат, и отплатим всем!
— Знаете что? — хмуро сказала Любка. — А я, пожалуй, вернусь на родину. Похоже, здесь для меня есть срочное дело. А то у нас государство сильное, но доброе. Пройдет лет пять, и выпустят на свободу убийц, и будут они жить-поживать. Еще и во власть пролезут. Так не пойдет. Костры революции должны такую мразь выжигать дотла. Марат, я тоже с тобой. Как в детстве — вместе сквозь огонь навсегда.
— Бойся! — прошипел Вано. — Испанка идет!
— Ну и что? — удивились друзья.
— Так мы ж на собрании должны сидеть!
— Испанка — тетка что надо, — убежденно сказал Серго. — На экзаменах зверствует, не без этого, а по жизни она с нами. В походы ходит, спектакли в СТЭМе ставит. А с собраний линяет еще побыстрее нас. Она их, как это… игнорирует, во. Так что стоим и не бежим.
Высокая худая преподавательница оглядела компанию бойкими глазами.
— Попались, компанерос? — хмыкнула она. — Согласна, лучше собрания может быть только столовая. Левое плечо вперед — шагом марш.
— Да я, Любовь Ивановна… — замялся Серго.
— На нуле, а остальные в минусе? Ну, это нормально. Топайте, угощаю. Вернее, подкупаю. Вы мне нужны. Топайте-топайте, а то комсоргу сдам. На расчленение.
Заинтригованные приятели потянулись следом за ней в студенческую столовую. По случаю общефакультетского собрания — неслыханное дело! — она оказалась полупустой. Повара на уклонистов от общественной деятельности зыркали недружелюбно, но проигнорировать компанию с преподавательницей во главе не осмелились.
— Эх, хорошо, а вкусно поесть еще лучше! — довольно потерла руки Испанка. — Да и не очень вкусно — тоже пойдет… чего замерли, como moai de Rapanui?
— Любовь Ивановна! — тут же возмутился Гиви. — Мы не эти самые, мы бравые мучачос!
— Балбесы вы малограмотные. Лопайте.
Ложки забрякали мгновенно и дружно.
— Любовь Ивановна, вы тоже не любительница собраний? — на правах старшекурсника чуть ли не приятельски спросил Серго. — А почему? Ведь они — важная часть общественной жизни, не?
Вилка замерла в пальцах женщины.
— Милый Серхио, — непринужденно сказала она на испанском. — Есть в дешевых книжонках Дюма один любопытный персонаж, шут. Он вез письмо и, когда ознакомился с содержанием, решил его перевести на древнегреческий и заучить, вроде как не понимая смысла — настолько информация оказалась опасной для носителя. Вам, советским оболтусам, древнегреческий не под силу, но испанский, надеюсь, я в ваши головы запихала? Вот твои вопросы лучше задавать на испанском.
— Ну да, — буркнул Серго. — В институте иностранных языков.
— Зато повара не поймут.
Серго развел руками и под смешки приятелей кое-как слепил свой вопрос на испанском. Преподавательница очаровательно поморщилась, но тыкать старшекурсника носом в ошибки при друзьях милостиво не стала.
— Да, я презираю бессмысленный официоз. Мы не для того разожгли костры революции. Не для собраний, на которых ничего не решается.
Друзья притихли. Они считали себя достаточно взрослыми, чтоб обсуждать с преподавателями самые разные темы, но подобная откровенность, и более того — смелость признаний… слегка пугали.
— Что, под веник готовы прятаться? — усмехнулась преподавательница понимающе. — Тоже мне, мучачос… кстати, моаи — это каменные статуи на острове Пасхи. Огромные каменные головы. Естественно, без мозгов.
— Вот умеете вы интеллигентно оскорбить, Любовь Ивановна! — буркнул Серго. — Натренировались на бесправных студентах.
— Даю право ответить, теперь ты правный студент! — оживилась Испанка и уставилась выжидательно.
— Вы не разжигали костры революции, — сказал Серго уверенно. — По возрасту не сходится. Так что с мозгами у нас все в порядке, несоответствия замечаем.
— Я, mi querido, в революции с десяти лет, — спокойно сообщила женщина. — Детства у меня не было — бросила в костер революции ради светлого будущего для вас. Как и мои друзья.
Приятели примолкли. Им, послевоенным детям, революционные времена казались далекой романтикой.
— Повезло, вы родились в эпоху подвигов, — уважительно сказал Серго. — И вы победили.
— Победили. Но нас совершенно не устраивает результат. Через четыре десятка лет власти большевиков мои лучшие студенты вынуждены ночами разгружать вагоны, чтоб не голодать, а их родители до сих пор живут в бараках и полжизни проводят в очередях — это совсем не то, о чем мы мечтали. Мы под пули вставали не ради вот этого всего непотребства.
— Любовь Ивановна! — не выдержал Дато. — Советская республика сначала восстанавливала страну после Гражданской! Потом проводила индустриализацию! Потом воевала с фашизмом! Мы только-только начали нормально жить…
— И это мои лучшие ученики, — покачала головой Испанка. — Критическое мышление вам отбили до самых печенок. У вас же пятерки по мировой истории — а ничего не видите. Как будто слепоглухие. Точно moai de Rapanui, хоть заобижайтесь, но это вы и есть. История Советской республики не является чем-то исключительным. Гражданская и в Испании была, и в США, и много где еще. И не только Советский Союз пострадал от войны, Европе тоже досталось. А жизненный уровень рабочих несопоставим. Гражданская и военная разруха — это отговорки. На самом деле у нас просто решили, что людям ничего, государству все. Называется это непотребство принципом сильного государства. Все остальное — следствия одного решения. Мы боролись против него, но… уступили ради светлого будущего страны. Как итог — у студентов нищенские стипендии, у колхозников — нищенские пенсии и зарплаты, у всех очень скромный уровень жизни и дефицит буквально всего. И еще куча других мерзостей. Вот из-за одной из них я вас и выловила. Я везу первый курс на картошку, а там одни девчонки. Мне требуется силовая поддержка. Вы требуетесь. Спортсмены, комсомольцы и просто красавцы. С комитетом комсомола и руководством факультета я договорюсь.
— Любовь Ивановна, за что⁈ — возопил эмоциональный Гиви. — Мы свое откопали! Что, местные хлопчики девочкам картошку не помогут загрузить⁈
— Вот из-за местных хлопчиков вы мне и нужны, — поморщилась Испанка. — Дима, ты же сам из деревни, объясни товарищам!
Дима, охотней отзывавшийся на кличку Дато, тоже поморщился:
— Ну… да. Подопьют на танцах и полезут к студенткам. Такое может быть. Точнее, будет обязательно.
— А милиция куда смотрит?
— Какая вам милиция в деревне? Один участковый на три села. Только мы, Любовь Ивановна, в этом деле впятером не поможем. У деревенских драки у клуба — любимое развлечение. Получат по сопаткам — снова припрутся. Для них это нормально. Подумаешь, рожи разбиты. А так новый интерес, городские девочки, то-се. Ну и городским принято подвешивать, чтоб не гордились.
— Да? А почему нас не трогали на картошке? — взъерошился Серго. — Ничего такого не помню!
— У нас мужская группа, не сравнивай, — пробормотал Дато. — Спецнабор. Тридцать бугаев, и все спортсмены. И на местные танцы мы не ходили. А пошли бы — огребли б без вариантов. Ради такого дела из соседних деревень подтянулись бы.
— Значит, отказываетесь, — сделала Испанка вывод из затянувшегося молчания.
— Удачно с ночными подработками договорились, неохота терять, — честно сказал Вано.
Женщина спокойно кивнула, плавно поднялась и ушла. Приятели проводили ее озадаченными взглядами и переглянулись.
Они догнали ее на выходе из института — Серго и Гиви.
— Мы с вами, Любовь Ивановна, — беззаботно пояснил Серго. — В смысле, мы двое.
— А…
— А остальные — нет. Мы ведь не друзья, а так… группа взаимопомощи. Компанией легче работу найти, в основном ради разгрузки вагонов вместе держимся. Но жизненные позиции у нас разные. Как выяснилось.
— Вдвоем вы точно от деревенских не отобьетесь, — предупредила она.
— Мы и впятером не отбились бы, так какая разница? Хоть палатки поможем поставить, девчонки намучаются.
— Не погасли еще костры революции, — непонятно пробормотала преподавательница и рассеянно провела ладонью по еле заметному шраму на щеке.
— Любовь Ивановна, а вы воевали? — вдруг спросил Серго.
— В первых рядах, — кивнула женщина спокойно. — Испанские интербригады, военная разведка. Только это — большой секрет. Но вы — мальчики взрослые, наверняка ведь понимаете, что не просто так я вам ставлю не кастильский испанский, а аргентинский, а потому молчать умеете. Спецнабор, м-да. Ваши приятели моей рекомендации не получат. А без нее работа за границей…
— Любовь Ивановна! — выпалил запыхавшийся Вано. — Мы передумали! Можете на нас рассчитывать!
Дато и Кацо за его спиной согласно кивнули.
— О-ля-ля! — оценил ситуацию эмоциональный Гиви.
Женщина неулыбчиво уставилась на припоздавших приятелей.
— А что так?
— Так первокурсницы же! — сделал честные глаза Вано. — Цветник! И мы в нем — садовники!
— Балбесы, — сделала безжалостный вывод преподавательница. — Ладно, спаслись на этот раз. Непромокаемые плащи и сапоги у всех есть? А то мои старые кости намекают, что сентябрь выпадет дождливым и холодным.
— Любовь Ивановна, не наговаривайте на свои кости, они на удивление юные! — на грани фола польстил Вано. — И долгосрочный прогноз обещает сухой сентябрь, вчера по радио слышал!
— Ну-ну, — неуступчиво буркнула преподавательница. — Значит, плащей у вас нет. Ладно, соображу что-нибудь.
К сожалению, кости худой преподавательницы оказались более точными, чем профессиональные синоптики, и палатки ребята ставили под непрекращающимся дождем. И потом сидели в них еще неделю. Естественно, палатки потекли — нельзя к ним касаться изнутри, сразу капает, но разве убережешься? То угол матраса прижмется, то бок сумки. А к постоянной сырости еще и холод добавился, от которого в палатках защиты не было. В итоге кашляли и сопливили почти все. Особую пикантность существованию придавала столовая в виде дырявого навеса над деревянными столами и чуть теплая еда, которую привозили в баках-термосах на тракторном прицепе. Нормальный выезд на картошку, можно сказать, идеальное статистическое среднее!
Но кончается все. Через неделю порывистый злой ветер разорвал облачный покров, угнал остатки дождя куда-то в соседнюю область и улетел следом за облаками сам. Наступила блаженная тишина. Если б не непролазная грязь — чудесный осенний вечер.
Компания приятелей в этот вечер сидела в штабном домике начальницы студотряда и распивала чаи с конфетами. В домике не было печки ровно так же, как и в палатках, но зато было электричество, горячий чай без ограничений и сладости от щедрой Испанки — хоть какой-то согрев. Ну и компания интересная. От Испанки тайнами несло, как от святой инквизиции. Резкая в суждениях, преподавательница в разговорах иногда выдавала такое, что поневоле задумаешься… о многом.
А Серго, в миру, естественно, Сергей, все поглядывал на штыковую лопату у двери. Ну не место ей в штабе! Наконец не выдержал и спросил.
— Лопата чистая? — обронила Испанка. — Не мешает? Вот и пусть стоит. И вообще это не лопата, а пиньин гунь.
Гиви услышал иностранное слово и оживился:
— Любовь Ивановна, а за границей картошку как копают? Тоже всем городом ездят?
— Ну вы же студенты института иностранных языков! — покачала головой преподавательница. — Вся информация мира перед вами, только читай!
— Ага, «Юманите диманш», — буркнул Серго. — Из доступного. Читал. Чисто партийная газета. А из книг только классика в институтской библиотеке.
— Да, есть такая проблема, — согласилась Испанка. — Правда, решаемая. Но вы ж у меня лодыри. А картошку за границей руками не копают. Ее картофелеуборочными комбайнами собирают. Потом на сортировочный комплекс. Потом в хранилище с климат-контролем. Примерно так в Европе и США. Помощь горожан фермерам не требуется, у них вообще всего четыре процента заняты в сельском хозяйстве и прекрасно справляются, даже переизбыток продовольствия бывает.
— Ничего, и мы скоро будем убирать комбайнами, — убежденно заявил Вано.
Преподавательница скептически хмыкнула.
— Так вы хотите сказать, советское хозяйство хуже капиталистического⁈ — тут же бросился в бой Гиви. — Да мы стали выплавляем больше всех в мире! Мы в космос раньше всех полетели! Мы строим больше всех!
— Советский способ производства действительно менее эффективен, чем капиталистический, — спокойно сказала преподавательница. — И тут ничего не изменить. Нужда заставляет людей работать гораздо лучше, чем речи парторгов на заводских собраниях.
— Любовь Ивановна, что вы такое говорите⁈
— Но это же очевидно, Гриша. Ты посмотри вокруг сам. Ну, что ты видишь? Вот колхоз, которому мы приехали как бы помогать…
— Почему это «как бы»⁈ Сейчас как впряжемся!
— Потому что урожай, Гриша, сгниет на две трети. Толку-то, что соберем? Сортировочных комплексов в колхозе нет. Картофелехранилища не то что без климат-контроля — они вообще сгнили и вот-вот рухнут. Советский Союз — довольно бедная страна, это стоит признать хотя бы для самого себя. Сейчас бедная, и была бедной при царизме тоже. У нас нет дорог. Не хватает электричества. Нет почти ничего из того, что в европейском мире давно считается обыденным… Гриша, у тебя же двоюродный брат моряк, в загранку плавает, неужели ничего не рассказывает? Ну шмотки он точно привозит, на тебе батник фирменный в институте был девчонками замечен и оценен! Ну?
— Так что же, по-вашему получается, что проигрываем капиталистам? — угрюмо спросил Гиви.
— Конечно, проигрываем. На любой завод загляни — повальное пьянство и брак. С таким рабочим классом нам капитализм не догнать. Да и с такими руководящими кадрами тем более.
— Зато у нас образование лучшее в мире! — ожесточенно сказал Гиви. — И в космосе мы первые!
— Образование, — насмешливо кивнула Испанка. — Оно вообще-то не лучшее, дореволюционному сильно уступает. И оно обязательное всеобщее, что не очень хорошо. Тратим огромные средства на обучение тех, кому знания не нужны…
— Да Любовь Ивановна! — возопил Гиви. — Как это не нужны⁈
— А зачем пьянчуге-слесарю всемирная история? — хладнокровно спросила преподавательница. — Вы, кстати, на картошке по той же причине. Слишком много у нас студентов, девать некуда, так пусть хоть картошку уберут. А насчет космоса… это просто оборонный проект. Загнали лучшие кадры в военку и сидим, гордимся непонятно чему. Лучше б те же картофелеуборочные комбайны сделали. Ведь в принципе препятствий нет! Технологии давно отработаны, украсть за рубежом чертежи — вообще не вопрос… А мы вместо этого ракеты клепаем и гордимся!
— Страшные мысли вы озвучиваете, Любовь Ивановна, — с нервным смешком сказал Вано. — Не боитесь?
— Нет, не боюсь, — спокойно сказала преподавательница. — И мысли не страшные, а честные. Отстаем мы в технике, очень сильно отстаем. Только техника — это, по большому счету, не так уж и важно. Что действительно важно — так это для кого мы строим светлое будущее… о, вот они как раз и явились.
— Что? — не понял Гиви.
— Явились, говорю, те, для кого строим социализм! — язвительно усмехнулась Испанка. — И для, кого, кстати, всеобщее обязательное образование явно избыточно! Ну, пойдем изгонять кровососов.
Преподавательница поднялась, одернула спортивный костюм и вышла, легко и непринужденно прихватив по пути штыковую лопату. Приятели переглянулись и двинулись следом.
Те, «для кого всеобщее обязательное избыточно», прибыли в расположение студенческого трудотряда на двух телегах. С десяток парней в сапогах и ватниках спрыгнули с телег и хозяйски забродили между палаток. Один из них, коренастый и широкоплечий, на ходу демонстративно поигрывал ножом с наборной цветной рукоятью. Лицо его оказалось знакомым — именно он притаскивал на тракторе для отряда еду из колхозной столовой. Студентки осторожно выглядывали из палаток, оценивали нежданных гостей. Гости вызывали серьезные опасения. Не то чтобы совсем пьяные, вроде на ногах держатся, но… но на подвиги уже тянет.
— Девчонки, айда знакомиться! — весело крикнул один из парней и со стуком поставил на стол бутыль с самогоном.
Девчонки на всякий случай попрятались по палаткам все.
— А то мы сами придем! — все так же весело продолжил гость. — Задирайте, девки, юбки!
И тут же поперся в ближайшую палатку. Парочка дружков заинтересованно потянулась за ним следом.
Оказалось, что Любовь Ивановна умеет очень быстро перемещаться в пространстве, и старые кости ей не помеха. Серго глазом не успел моргнуть, как она встала между палаткой и нежданными визитерами. А когда парень с бутылью решил отстранить ее, влепила тому звонкую оплеуху.
— Сука!
Рев прозвучал как сигнал, и закрутилось стремительное махалово. Серго расчетливо подпрыгнул в боксерской стойке к коренастому с ножом и сбил его с ног тяжеленным свингом, развернулся и двинул в скулу еще одного… но десять подвыпивших здоровенных парней — это ровно вдвое больше пяти недокормленных студентов, из которых к тому же Гиви и Кацо в боевом плане ничего не значили, ибо были заучками-задохликами. Кацо моментально сбили с ног и начали пинать сапогами, Серго еле пробился к нему на помощь. Втроем они отбивались от десятерых и медленно отступали к штабному домику, пока Гиви тащил за их спинами товарища. Треск от ударов стоял — словно досками дрались.
Их загнали в штабной домик, где Серго встал в несокрушимую стойку в дверях. Потому только он и увидел, что произошло дальше.
Штыковая лопата в руках Испанки крутнулась, словно пропеллер. Хлесткий удар — и один из любителей познакомиться под самогонку резко припал на одну ногу.
— Сука!!!
Один из наседающих на Серго развернулся на крик — и получил в лицо страшный тычок черенком. Еще пара секунд — и еще двое с матами опустились в грязь.
— Ах ты сука!
Один из визитеров быстро побежал к телегам, выдернул из-под сена штакетину и помчался обратно.
— Я — парторг института! — прозвучал холодный голос Испанки. — За нападение на парторга уедете на шахты Воркуты лет на двадцать, обещаю!
И драка моментально закончилась.
— Уходим, — решил коренастый. — Ты, партийная, за лопату ответишь в милиции. И тебя, лохматый, еще встретим. Поля у нас большие, за парторга не спрячешься.
Телеги заскрипели и неторопливо исчезли в наступающей осенней темноте. Испанка осторожно коснулась опухшей губы и задумчиво посмотрела телегам вслед.
— И как вы думаете, зачем этим уродам штакетина в телеге? — спросила она. — Ее ведь для вас припасли. Если вдруг кулаков не хватило бы. Это, Гриша, к слову об избыточности всеобщего образования.
— Не все деревенские такие, — хмуро сказал Дато и осторожно потрогал посиневшую скулу. — Блин, свинчаткой ударили, что ли…
— Не все, но большинство, — серьезно сказала Испанка. — Пока романтики революции отдавали жизни ради светлого будущего, пока вы учитесь в институтах, вот эти вот размножились… и теперь держат власть в деревнях и на рабочих окраинах. Со своей уголовной идеологией, с замашками животных. Первые парни на деревне, короли на районе. Для них мы надрывались, строили социализм? Вот что самое страшное, не техническая отсталость. Пришли десять уродов склонять девчонок к проституции, и что им за это будет? Да ничего. Мелкое хулиганство, максимум условный срок. А таким ведь не место в социализме. И их не перевоспитать, они сами кого хочешь перевоспитают. По справедливости таких надо к высшей мере социальной защиты приговаривать — сразу и без раздумий. Так, как мы делали на заре советской власти.
Серго покосился на преподавательницу и испугался жестокого выражения ее лица.
— Кулаки покажи! — вдруг потребовала она.
Осмотрела опухшие костяшки и озабоченно покачала головой.
— Ближайшую неделю из тебя боец никакой, — заключила она хмуро. — Сколько ни учи боксеров, так и норовите себе кулаки разбить! Открытой ладонью надо бить, запомни! Ладно, боец, что случилось, то случилось. Найди наших санитарок, пусть Костю посмотрят, у них отрядная аптечка должна быть. А я пойду к себе, что-то мне хреново…
И преподавательница действительно ушла в домик. И даже дверь за собой заперла, Серго четко услышал звяканье крючка. Так что все охи и ахи студенток пришлось успокаивать именно ему.
А утром примчался на лошади сам директор колхоза.
— Вы что творите⁈ — завопил он. — Я так просто это не оставлю! Сядете в тюрьму, все сядете!
Из его криков выяснилась жутковатая правда. Кто-то в темноте перехватил парней на телегах. И переломал им руки и ноги. Все, ни одной не пропустил. Ну и головы разбил, естественно. С голов, скорее всего, и начал.
— В прокуратуру пожалуюсь! — грозился директор с коня. — У нас советская власть, не бандитский притон! Лучшие рабочие колхоза инвалидами на всю жизнь останутся! Ответите!
Испанка бледной тенью появилась в дверях штабного домика. Осведомилась тихо:
— Чего орешь? Родня, что ли? Тогда у вас тут банда. Хочешь по статье за бандитизм пойти? Могу устроить.
— Уже устроили! — огрызнулся директор, но заметно сдулся и ускакал обратно, надо полагать, за милицией.
Несмотря на грязь, очень быстро объявились и милиция, и прокуратура. Студентов начали дергать на допросы. Но под конец дня приехали несколько суровых мужчин в штатском, один из них показал удостоверение, и представителей законности словно волной смыло. А один из мужчин, худой и смуглый, прошел в домик к Испанке.
Серго не подслушивал специально. Просто задался нехорошим вопросом и решил проверить, хорошо ли открывается окошко штабного домика. Проверить и заодно затоптать возможные следы.
— Привет, Левка, — раздался усталый голос Испанки. — И ты приехал маньяка искать?
— Чего его искать? — мягко отозвался мужчина. — Из всех жителей области только ты способна провернуть подобное. Любка… ты, конечно, из номенклатуры ЦК, в отношении тебя следственные действия запрещены, но даже у ЦК не безграничное терпение. Люба… ну, оно того стоило? Из-за каких-то банальных пьяных парней…
— Устала я, Левушка, — бесцветным голосом сказала Испанка. — Сорвалась. Для чего мы бросили свои жизни в костер революции, а? Для чего, для кого? Вот для этих?
И железная Испанка, судя по звукам, расплакалась у мужчины на плече.
Поминальную встречу решили устроить у Серго. Не то чтобы у него была самая просторная квартира, но она хотя бы имелась. Не то что у Гиви, который в свои тридцать два дальше семейного общежития так и не смог уйти. Как, впрочем, и многие другие — половина институтских преподавателей ютилась там же, да еще семьями с детьми. Просторная квартира имелась у Дато, чем он откровенно хвастался, но… как он предупредил с кривоватой улыбочкой, к нему ходу не было — жена за гостей загрызет насмерть, пыль на ковры тащат и шумят. Жилплощадью располагал безотказный Вано, но — в Ленинграде. И даже не в самом городе, а, как он выражался, в транспортной доступности. Что значило — на электричке в Питер можно попасть, если потолкаться.
Ну а как и где жил Кацо, то есть Костя, никто толком не знал. С юности немногословный и неприметный, к тридцати годам Кацо научился не отвечать даже на прямые вопросы. Смотрел в глаза, улыбался и молчал. А потом переводил разговор на других, не на себя.
Так что — только у Серго.
К тому же он по-прежнему оставался никем не назначенным, не избранным, но тем не менее безусловным признанным лидером компании и авторитетом в делах принципиальных.
В однушку Серго ввалились с веселым шумом и прибаутками, совсем как в бесшабашной юности, когда все люди братья и вот-вот коммунизм.
Квартиру оглядели с придирчивым скептицизмом, поморщились на аскетизм, то есть бедность обстановки, но единодушно решили, что квартира у холостяка — однозначно достижение и великая ценность. После чего дружно плюнули на материальное и повалили в кухню.
— А посмотрите, что у нас есть! — пропел любовно Гиви и продемонстрировал бутылку марочного коньяка. — И не пытайте, где достал! Купил, нашел, едва ушел!
Бутылку оценили одобрительными возгласами и начали выкладывать на кухонный столик дефицит и деликатесы. Тут, естественно, на высоте оказался Вано. Еще бы, выездному за рубеж положено иметь… всякое, недоступное простому обывателю.
Серго пристроился у столика сбоку и с еле заметной усмешкой наблюдал за ярмаркой тщеславия.
Наконец угомонились, разлили по рюмкам. И замолчали.
— Серго, ты местный и больше всех в курсе, — наконец сказал Дато. — Что там вообще произошло?
— Альпинистский маршрут повышенной сложности, — пожал плечами Серго. — В тумане группа случайно разделилась, основная часть решила вернуться на базовый лагерь, и в принципе вернулись без проблем. Через сутки на лагерь вышли остальные потеряшки. Тогда и выяснили, что Любови Ивановны нет. Поиски результата не дали, тело не обнаружили. Но это обычное дело в горах. Через год признали погибшей. Что мы сейчас с вами и поминаем.
— Железная тетка была! — с уважением признал Вано. — Жила как сталь и погибла несломленной. Ну, за нашу Испанку!
— Пусть вечные снега ей будут спокойным приютом и защитой от завистников и врагов, — пробормотал Гиви.
Выпили, но на Гиви покосились озадаченно.
— А что, я неправду сказал⁈ — тут же по юношеской привычке кинулся в битву Гиви. — Вы-то в стороне были, а я с ней работал в одном институте! Знаете, как на нее крысились⁈ Исходили на яд! Лучшая преподавательница института — и ни одного доброго слова! Преподавательское племя вообще из самых гнусных, зависть на сплетнях враньем погоняет… Пусть хотя бы в своих горах не слышит всей грязи.
— А она точно погибла? — вдруг спросил Кацо. — Все же опытная альпинистка и вообще спортсменка-универсал… Как-то странно, что новички вышли, а она нет.
— Ее искали, — спокойно сказал Серго. — Сначала из базового лагеря две поисковые партии, потом Центроспас. Ну и пограничники, естественно, там закрытая зона, на восхождения специальное разрешение выдается. Погранцы как раз ее рюкзак и нашли в трещине. По восстановленным событиям, она сперва сорвалась в трещину. Чтоб выбраться, сбросила рюкзак, поднялась из трещины без страховки и погибла где-то далеко в стороне от маршрута. Там без снаряжения — однозначно смерть, а она наверняка еще и поломанная была после падения. Нет, Костя, Любовь Ивановна Ким погибла. А что новички вышли, а она нет — так вспомни, сколько ей лет было.
— А я всегда считал, что своей смертью она не умрет, — серьезно заявил Дато. — Есть такие люди, мирная жизнь не для них. То под воду ныряют, то на горы лезут, то в сплав по горным рекам. Наша Испанка была из таких. Словно смерти искала.
— Не искала она смерти, — пробормотал опьяневший Гиви. — Она ее просто не боялась. Это смерть сама ее боялась. Наша Испанка… с лопатой в руках… Эх! Что за женщина была! Неукротимый огонь! Разведчица революции! Серго вон в нее даже влюбился! Ведь влюбился, Серый?
Все с интересом уставились на приятеля. Пьяный Гиви с размахом затронул тему, которой остальные касаться побаивались. За колупание личной жизни строгий Серго мог и пинка выдать — и выдавал пару раз. А с пьяного Гиви какой спрос?
— Я и сейчас ее люблю, — спокойно сказал Серго. — Таких женщин больше нет на свете. А тебе, Гриша, я больше пить сегодня не дам. Сколько раз уже лечился от алкоголизма? Два или три? Еще один срыв — и в могилу. Испанки на тебя нет. Она бы тебя лопатой закодировала. На всю оставшуюся жизнь.
Над Гиви тихонько посмеялись и решили, что Испанка — смогла бы. А в глазах Гиви загорелся нехороший ядовитый огонек.
— Ты ее любишь, это понятно, — с ухмылкой пробормотал он. — Великая женщина! Хотя как можно любить морщины — не представляю. Это что-то физиологически ненормальное. Нормально — любить молоденьких! Вот у меня такой букет студенточек! Но это — ш-ш-ш… А вот она — она ж тебя точно любила? Говорят, старух очень даже тянет на молодых и свежих!
— Никакого букета у тебя нет, — жестко сказал Серго. — Ты же конченый алкаш, Гриша, с двух рюмок коньяка развезло. Алкаш и неудачник, кому ты такой нужен? Последняя твоя пассия — продавщица из продуктового на Ленина, но и она тебя турнула, когда из ее дома начал тащить. Мы же в одном городе живем, тут все на виду. И, кстати, разведка доложила — именно ты больше всего грязи набрасывал на честное имя Испанки.
— Серго, да ну их, эти разборки, — пробормотал смущенно Дато. — Чего теперь ворошить прошлое?
— Но мы же собрались здесь в память об Испанке, — серьезно сказал Серго. — Мы — ее лучшие и любимые ученики. Всех нас она опекала и тянула к лучшей жизни. Вано по ее рекомендации в разведке…
— На дипломатической работе вообще-то, — возразил несмело Вано.
— … Вано в разведке под прикрытием, Гиви ее стараниями кандидатскую в нашем сраном институте защитил, да такую, что на мировом уровне не стыдно показать, и не вина Испанки, что этот недоумок пропил свою судьбу… Дато с ее пинка большим начальником заделался, а я… я ей в своей жизни обязан всем. В том числе и самой жизнью. Так кому, как не нам, защищать ее светлое имя?
— Тебе легко говорить! — взвился пьяный Гиви. — Ушел на завод и живешь себе спокойненько! А у нас в институте как на ядерной бомбе! Не поддержишь кодлу, и не видать квартиры до пенсии! А я вообще-то тоже по-человечески жить хочу! А выделишься из компании — жизни в институте не будет! Да, я тоже наговаривал на нее! И что⁈ Не я такой — жизнь такая! Жопу лизать не будешь — на всю жизнь в контролерах ОТК застрянешь, что ты и продемонстрировал! Ну и как, тепло ли тебе, хорошо ли в контролерах на сто сорок зарплаты, гений ты наш⁈
— Испанка тебя не предала бы, — заметил Серго. — И не предавала.
— То Испанка, — буркнул Дато. — Уникальная личность. Таких сейчас не выпускают. Я, честно признаюсь, в студентах ее побаивался. Я и сейчас ее боюсь. Так и кажется, что стоит рядом и смотрит строго… Она и свою жизнь отдала революции, и любую чужую без сомнений запросто туда же, в костер классовой борьбы… А мы, Серго, совсем другие. Мы — обычные, рядовые жители страны Советов.
— Пьем, воруем, унижаемся за жизненные блага, — простецки улыбнулся Вано. — Не мы такие, Серго, жизнь такая. Так что простим Гиви, да? Он попал в непростые жизненные обстоятельства, мы его хорошо понимаем, да? Давайте лучше споем? Помните, как Испанка заставила нас выучить грузинский за то, что взяли в компании картвельские имена? Как мы с ним мучились! Зато сейчас — ух! Ну, за Испанку и нашу солнечную Грузию!
И в маленькой кухне с полного одобрения всех зазвучало мощное грузинское многоголосое пение:
— Пиросмани, смокхатули…
Все же красота — великая сила! После удивительных, волшебных мелодий благословенной Картли в компании воцарилась благожелательная атмосфера грузинского застолья, где даже дерутся любя. Все заговорили взахлеб, жалобы на дефицит и очереди на машины и квартиры тут же сменялись хвастовством личными достижениями. В последнем, безусловно, лидировал Дато. Хитрый, жуликоватый деревенский паренек лучше всех сумел устроиться в бедной советской жизни и теперь среди друзей наслаждался успехом и всеобщей завистью. Признак достижений — черная «Волга» — скромно поблескивала полировкой у подъезда, и Дато регулярно отлучался к окну, чтоб проинспектировать сохранность своей ненаглядной.
— Серго, а все же признайся — ну что такого ты нашел на заводе? — повис он на плече приятеля. — Неужели прельстила рабочая беспроблемная жизнь, как намекал Гиви?
— Ну, не такая уж беспроблемная, — усмехнулся Серго и аккуратно снял руку приятеля с плеча. — Я контролер ОТК, у нас всякое бывает. Вот недавно работнички приспособились размеры под норму подгонять. Есть у нас одно изделие цилиндрической формы, оно контроль дважды проходит. И вот те, кто на второй операции, если промахивались с размерами, они киянкой по цилиндру бац! На той операции, которая уже прошла контроль — брак по размерам. Зато на второй — все размеры в допусках, контроль проходит без щелчка. А что на детали овал и брак, то никого не чешет. Штамп ОТК на обеих операциях есть? Есть. Все довольны, все с зарплатой и с премиями. Так мне за то, что прикрыл лавочку, голову обещали пробить. Это со стороны советских сознательных рабочих. А со стороны начальства обещали уволить. И уволили б, да больше дураков не находится за сто сорок работать в ночные смены.
— А ты, значит, дурак? — невинно ухмыльнулся Дато.
— А я, Дима, просто рабочий. Советский обычный рабочий, который искренне желает, чтоб в стране все же построили социализм. Ну и… рабочая зарплата у меня вроде системы стабилизации, а так-то я переводчиком работаю. В свободное от завода время.
— Понимаю, для души, — кивнул Дато. — И много выходит?
— По-разному. Тысячи три в год. Кстати, Дима, руку с плеча убери. В рабочей среде считается, что на плечи себе руку класть и похлопывать покровительственно позволяют шакалы. А львы за такое в зубы дают.
Дато завистливо крякнул, но руку убрал и на всякий случай отодвинулся.
— Какие-то дикие у вас, у рабочих, правила, — проворчал он. — Как на тюрьме.
— А они и есть с зоны. Или не в курсе, что в рабочей среде живут по уголовным правилам? На заводе всё, как положено в тюрьме. На денежные места чужих не пускают, молодых прессуют, играют на деньги, пьют по-черному, воруют все и даже воровством это не считают…
— Может, Испанка потому и погибла, что видеть всего этого не могла? — задумчиво пробормотал Дато. — Мы-то выросли с этим, а она родилась в революционном огне, о светлом будущем мечтала всерьез…
— Это если она действительно погибла, — пробормотал Кацо как бы про себя. — Серго, ты ничего такого за ней не замечал? Вы же были близки.
— Слу-ушайте, что я заметил! — завопил пьяный Гиви. — Про всех Серго рассказал, кто чем Испанке обязан по жизни, и только про Кацо молчок! Кацо, дружище, так ты у нас один обделенный любовью Испанки? Да за что⁈ Ты ж гарный хлопец!
— А Косте помощь Испанки не требовалась, — спокойно сказал Серго. — Потому что Костя у нас — из КГБ, и всегда оттуда был. И в нашей компании именно по Испанке и работал. Любовь Ивановна — его многолетнее задание. Костя и сейчас с нами по той же причине. Столько лет не объявлялся, а как Любовь Ивановна погибла — тут как тут. Молчит и улыбается, как будто не исчезал на десять лет.
Установилась настороженная тишина.
— Сам придумал или подсказали? — непроницаемо улыбнулся Кацо.
— Она сказала, — признался Серго. — Я-то по юношеской дури верил в мужское братство, как в светлое будущее социализма. А Любовь Ивановна в разведке работала, когда мы все еще в пеленках пищали. Взяла меня за ухо и пальцем ткнула, чтоб увидел — ну, вы знаете ее методы.
— И на чем я, по ее мнению, прокололся? — с искренним любопытством спросил Кацо.
— По факту — на всем. Слабак ты против нее, Костя.
— Забавные фантазии у нашей любимой преподавательницы были, — невозмутимо улыбнулся Кацо и отвернулся с ничего не значащим разговором к Дато.
Но разговоры больше не клеились. Приятели прощались с хозяином квартиры и исчезали с неловким видом. В итоге через десять минут Кацо и Серго остались в квартире вдвоем.
— Скотина ты, Сергей, — беззлобно сказал Костя. — Всю работу мне испортил. Не мог промолчать?
— Когда понял, что ты по нам теперь работаешь, решил, что остальные имеют право знать, — хмуро сказал Сергей. — И — сам ты скотина.
— Не по всем, а конкретно по тебе, — спокойно уточнил сотрудник КГБ и потянулся к бутылке с коньяком. — Ну, выпьем за мой провал?
— Ты же знаешь. Не пью.
Костя уставился на приятеля ничего не значащим взглядом.
— Не пьешь. Не куришь. Спортсмен. И свято стоишь на позициях построения коммунизма. Совсем как она. Ее ученик?
— Мы все ее ученики.
— Ты меня понял. Все мы ее студенты. А ты — ученик. Ведь ученик?
Сергей промолчал. Костя с удовольствием пригубил коньяк и продолжил:
— У старых большевиков много странных принципов. Один из них — ученики. Ученики для старых большевиков обязательны. У Троцкого — свои, это те, о ком широко известно. А у товарища Ким — вот ты и другие. Личные ученики старых большевиков — те, которым они передают свои знания, свою память, свою свирепость идейных бойцов. И свое понимание путей строительства социализма. Это — очень вредное, ненужное нашей стране знание. От официальных учеников мы старых большевиков отсекли. Вся молодежь в комсомоле, весь комсомол под нашим контролем, иные организации не допускаются. Но старые большевики не сдаются. Они вообще не сдаются никогда. Стальные люди. Заводят личных учеников. Пытаются сохранить свою организацию под видом разных обществ по интересам, любительских клубов… Личных учеников мы выявляем и жестко выкорчевываем. Общественное движение тоже берем под контроль. От нас не спрятаться нигде, Сергей, даже в альпинистском клубе. Сожалею, но на тебе черная метка. Ты — ее ученик, для государства это опасно.
— Переживу, — сухо прокомментировал Сергей.
— Не переживешь.
Костя допил рюмку, удовлетворенно причмокнул.
— Ты считаешь меня палачом, кровавым слугой режима, — усмехнулся он. — Но это не так. Я и подобные мне — мы делаем очень нужное для страны дело. Старые большевики смертельно опасны. Они без сомнений утопят страну в крови очередной гражданской войны, с них станется. Мы же с тобой прекрасно понимаем, кто такая Любовь Ивановна Ким. Разве ей есть место в современной жизни? Как она на обычных деревенских парней — и с лопатой, а? Помнишь ведь! Чем-то не устроили ее взыскательный вкус, не соответствовали идеалам социализма — и переломала им ноги, оставила на всю жизнь инвалидами! Специально коленные чашечки раздробила, чтоб наверняка! Дай ей власть — полстраны перебьет во славу своих идей! Сергей, это попросту страшно.
— А я вот смотрю, куда катится страна, и думаю, что, может, и нелишне снова разжечь костры революции, — обронил Сергей. — Мы же были, действительно были в юности мечтателями, романтиками революции. И в кого выродились? Гриша — пьяница, Дима — крупный вор на должности, Ванька добывает информацию, которая никому в руководстве страны не нужна — а ты вообще воюешь против всех, кто имеет собственное мнение…
— Нет, Сережа, — твердо сказал оперативник КГБ. — Ты неправ. Хватит нашему народу крови. Пора пожить мирно.
— Мир — он разный бывает, — криво усмехнулся Сергей. — Когда наглым уступаешь — это ведь тоже мир. Только с наглыми во власти. И куда мы с такими покатимся?
Глаза оперативника опасно сверкнули.
— Ты точно ее ученик, — удовлетворенно сказал он. — И знаешь, я тебя огорчу — ты ее сдал. Если я слабак против товарища Ким, то ты слабак против меня.
— В смысле?
— Любовь Ивановна — она ведь жива, не так ли? Сережа, я тебя знаю. Не так себя ведут, когда теряют любовницу, учительницу и обожаемую женщину. Она точно жива. Ушла, дрянь. Границы у нас в горах что решето, так и не смогли закрыть… Но ничего, мы и в Аргентине умеем доставать!
— Любовь Ивановна погибла, это официальное заключение.
— А мы не с заключениями работаем, а с людьми, — усмехнулся торжествующе Костя. — И вот тебе вопрос на засыпку, человек — что ты слышал о Теоретическом обществе Организации старых большевиков? Молчишь? Так это ничего не изменит. У тебя в реакциях отсутствуют недоумение и удивление. А в рассуждениях кое-что из их идей присутствует. Из чего следует — слышал. За одно это тебе расстрел, ученичок. Неофициальный, разумеется. Под машину попадешь, под поезд поскользнешься, может, сердце на работе прихватит. Или полезешь ремонтировать радиолу, а тебя током долбанет. Но знаешь, в чем ирония? Я тоже верил в мужское братство. Я и сейчас верю. Потому о тебе в отчете не будет ни слова. В память о нашей юности. Ты меня прикрывал в драках, я это не забуду. Живи, Сергей. Живи мирно, женись, дачу построй. И не лезь в политику. В политику вообще никому не надо лезть. Надо жить и не высовываться. Наша страна заслужила мир.
— А тебе не приходило в голову, что ты отсюда можешь не выйти? — глухо спросил Сергей. — Дам по башке, вытащу на остановку и брошу. Район у нас рабочий, то есть бандитский, шпана на каждом углу, никто не удивится.
— Приходило, — улыбнулся оперативник КГБ. — Не боюсь. Так могла бы сделать Любовь Ивановна. Но не ты и не я. Мы с тобой, Сережа, люди иной эпохи, геройствуем только по приказу родины. Вот если родина прикажет — убьем кого угодно. А за идею — нет. Вот Чанита — она убила бы без колебаний. Теперь понимаешь, что нашей Испанке не место в стране? Ей и на планете не место. Пока. Живи, ученик. Встретишь ее — передавай от меня личный привет. Она поймет и оценит. Но ты ее не встретишь. Время старых большевиков кончилось…
Оперативник КГБ внезапно взлетел в воздух и захрипел в железной хватке за горло.
— Когда вы, призванные защищать государство, предадите страну и развалите Союз, когда народ прижмет натуральный голод, вот тогда вспомнишь большевиков, да поздно будет! — яростно прошипел Сергей. — А теперь пошел вон! А не боюсь КГБ! Ваше всесилие — в нашем страхе! А без страха вы никто. Понял? Брысь. Тоже мне… Кацо.
Кацо потер шею. Прокашлялся.
— И все же не убил. Серго.
— Она запретила, — усмехнулся Сергей. — Старые большевики против бессмысленных убийств. Не такие они звери, как вы выставляете.
Кацо помолчал, подумал о чем-то своем.
— Про развал Союза и предательство КГБ тоже она сказала?
Сергей кивнул. Посмотрел на протянутую руку и отвернулся.
— Принципиальный? Уважаю. Но время принципиальных тоже ушло. Прощай, Сергей.
Дверь открылась беззвучно. Коренастый мужчина это оценил правильно. Постоял в проеме, оглядел темный коридорчик. И усмехнулся.
— Левка, выходи. Я тебя застукал.
— Ну, это вряд ли. Но догадался, да. Привет, Маратик.
Левка, а в миру Леон Иванович Ким, а иногда Коси-Кодряну и еще много кто мягко выступил из-за приоткрытой дверцы шкафа. Крепко пожал руку другу и кивнул — проходи, мол.
Марат сидел за маленьким столом и грустно наблюдал, как друг разогревает еду на электрической «холостяцкой» плитке.
— Все, кто хоть раз пережил настоящий голод, первым делом ведут гостя на кухню. Мы с тобой, Марат, понимаем это лучше других, верно? Налетай.
Марат вздохнул и взялся за ложку.
— Левка, голод давно ушел и больше не вернется никогда. И Гражданская ушла, и Великая Отечественная. Нам давно пора жить мирно. Страна это заслужила, а уж мы с тобой тем более. Мирная жизнь, Левка, понимаешь? Мирная. А у тебя сигналка на входе стоит, и гостей в засаде встречаешь. Левка, сигналка — это серьезно. Ты так и не вернулся с войны. А у нас давно мир. Люди просто живут, растят детей, квартиры получают, грядки на дачах садят, жизни радуются… Левка, так нельзя. Ты почему до сих пор не женат? Почему ютишься в комнатушке при Доме культуры, даже квартиры не получил?
Улыбка медленно сползла с подвижного лица Левки.
— Мир, значит, у нас? — задумчиво переспросил он. — Ты так считаешь? Ну, с квартирой — тут все просто. Когда меня поперли из органов заодно со сталинскими волкодавами, вернули обратно в народ. Жить как все — это, по мнению нового руководства, очень изощренное наказание, хуже смерти. Лишили льгот, служебной квартиры, московской прописки, спецобслуживания. Теперь я — обычный заведующий обычным Домом культуры в самом обычном подмосковном городке. Неженатый и бездетный. А таким квартира в нашем государстве не положена, только общага. У нас семейные да с детьми годами квартиры ждут, если ты не в курсе. И комнатушка при Доме культуры — это очень и очень неплохой вариант по сравнению с общагой.
— А сигналка?
— А сигналка не на гостей стоит. Сам, кстати, сделал из доступных материалов, оцени… Ты поел? Пойдем, покажу, что здесь сигналка защищает.
Они вдвоем прошли по лестнице, потом гулким холлом и вошли в темную репетиционную комнату. Левка щелкнул выключателем у двери.
— Вот, новая аппаратура для нашего клубного ансамбля. Комбинат расщедрился и закупил за рубежом комплект. Усилитель, колонки, гитары и все прочее. Вот за этим сюда и лезут. Фирма! Я уже третью группу расхитителей социалистической собственности принял. Дефицит, Марат, у нас в стране жуткий дефицит на все.
— Не на все, — резковато отозвался Марат. — Мы сыты, обуты и одеты. У нас у всех есть работа, еда и крыша над головой, бесплатное образование и медицина. Это — очень и очень много! И это очень хорошо! А будет еще лучше. Левка, мы наконец-то стали жить хорошо. А ты этого как будто не замечаешь. В диссиденты, что ли, подался⁈
Левка с каким-то непонятным чувством поглядел на друга, молча качнул головой и прошел к пианино. Открыл крышку. И комнату заполнила щемящая мелодия.
— И песен давно не пишешь, — заметил Марат. — А ведь до войны как мощно начинал! Левка, что с тобой вообще происходит? Неужели не слышишь, какие прекрасные песни поет страна? Твои мелодии не хуже, они лучше, я же знаю! Почему тебя нет рядом с Пахмутовой⁈ Обиделся на опалу и махнул на страну рукой? Ну, что ты молчишь?
— Слышу я, какие песни поет страна, — неохотно сказал Левка. — Прекрасные песни. Но лживые. А я, Марат, в творчестве до лжи никогда не опускался.
— Что?
— То. Ты слушай, слушай.
Длинные пальцы легко побежали по клавишам.
— Это Дворянинова, Марат. Серебряный голос века. «Я в мыслях с тобой служу, с тобою хожу на ученья, в прицелы, прищурясь, гляжу и в город хожу в увольненья»… Прекрасная песня, прекрасный образ армии. А в действительности? Дедовщина, мерзкая и гнусная уголовщина по сути своей. Да еще поддерживается офицерами. Сколько ребят забито в армии до смерти, сколько инвалидов, суицидников? Нормально, да? Мы для этого революцию поддержали, Марат? Но мы слушаем Дворянинову и верим ей, что у нас все хорошо.
— Наша армия… — хрипло возразил Марат. — Наша армия нацизм стерла с лица земли!
— Разве это оправдывает или искупает нынешние непотребства? Но ты слушай, слушай. Узнаешь?
— «Маленький принц», — хмуро сказал Марат. — «Венок Дуная». «Песня остается с человеком». «Подмосковный городок». «Русское поле». «Главное, ребята, сердцем не стареть». И чем тебя эти песни не устраивают? Тоже плохие?
— Хорошие, — тоскливо сказал Левка. — Очень хорошие. Талантливые. В будущем это время назовут золотым песенным веком. Только эти песни рисуют другую страну. Не ту, в которой мы живем. Другую. Выдуманную. Чистую, красивую, с романтиками и мечтателями, с великими стройками и трудовыми подвигами… а ничего этого нет.
— Так, может, так и надо, а? — спросил Марат. — Искусство и должно облагораживать, звать к светлому, к мечте, разве не так?
Левка пожал плечами и встал из-за пианино.
— Да, так сейчас считается. А я считаю — ложь есть ложь. Нет лжи во спасение, нет лжи в воспитательных целях, есть просто вранье, инструмент мошенников.
— Левка…
— Ребята с горящими сердцами — они и сейчас есть, Марат. И много их пока что. Ко мне в Дом культуры толпами ходят. Но вот поверят книгам, поверят песням, красивому образу социалистического государства… а потом столкнутся с реальной жизнью. И верить государству перестанут. Что им останется? Уйти в запой от бессмысленности жизни? Мы для этого революцию поддержали, Марат? Для этого⁈
— Ты действительно диссидент! — сердито сказал Марат. — Наша страна строит великие ГЭС, заводы, возвращает жизнь в пустыни — а у тебя все плохо!
— У меня, Марат, смотрящий от уголовников на город поставлен! Вор распоряжается жизнью города! Шпана пьяная на каждом углу! Я ребят из ансамбля вынужден после вечерних репетиций домой провожать! Возле каждого кинотеатра, возле каждой танцплощадки, в каждом сквере и парке свои блатные «короли»! А ты мне про великие стройки социализма, про трудовые подвиги в тайге! Не подвиги это, а презрение к нуждам простых людей! Весь мир строит ГЭС без всяких подвигов, и только мы — с великими трудностями, с ночевками у костров! Слышал песню, сама Пахмутова с мужем сотворила? «Хмурая тайга, скалы грозные да ветры с Ангары! Шли мы сквозь снега, песней зажигая костры!» Наверняка слышал, каждый вечер из радиоточек долбит по мозгам! Гениальная музыка, только в жизни не песней костры надо разжигать, а работать в нормальных условиях, в нормальной полярной спецодежде с подогревом, а жить в передвижных модулях со всеми удобствами, по одному в комнате, как во всем мире принято, а не как у нас, в промерзлых бараках! Не веришь мне, спроси у Димки, он тебе таких матов про наши стройки выдаст — уши завянут!
— Тише, тише! — усмехнулся Марат. — Какой-то ты нервный, Левка. Тебе точно жениться надо, детей растить, тогда всякую дурь из головы вынесет. Чего на Любке не женился, а? Ты же в нее влюблен был.
— Мы все в нее были влюблены. А она — в Димку. Что касаемо именно меня и ее — в последний ее приезд три года назад я ей это предложил. И она прямо и честно мне объяснила, что ее тянет к молодым. Как, собственно, и меня тоже, и вообще любого нормального человека. Любовь, молодость и дети неразрывно связаны и в отдельности существовать не могут. Старикам там нет места.
— Ты что, хочешь сказать, что юная девушка не способна полюбить возрастного мужчину? — уязвленно спросил Марат.
— Я не хочу сказать, я сказал. Вернее, сказала Любка и так серьезно обосновала, что я с ней согласился. Юная девушка, конечно, способна полюбить, только не мужчину, а его статус, положение в обществе, его деньги, наконец. Ну, знаешь, как это бывает в театрах: юные актрисы почему-то сплошь и рядом влюбляются в пожилых главных режиссеров, а не в пожилых дворников. Ну ни одна не вышла замуж за старого осветителя! А как главный режиссер, так и замуж выходят за семидесятилетних, и детей рожают! Странно, да? Морщины и редкие зубы, видишь ли, сами по себе не очень привлекательны, только вкупе с элитным положением. Я так думаю. И Любка тоже.
— Однако на Любку до сих пор все засматриваются, — ровным голосом заметил Марат. — Хотя она наша ровесница.
— Она и это объяснила, — усмехнулся Левка. — Умение вызвать влечение — часть ее профессиональных навыков. Любка умеет себя подать. Но в быту это не прокатывает, и получил бы я в жены возрастную тетку с обвисшей кожей и набором болячек, у которой к вечеру основное желание — улечься спать и чтоб не мешали. Так что мы решили остаться добрыми друзьями и тему закрыли.
Марат мрачно помолчал, подумал о своем.
— Но есть же много одиноких и несчастных, — буркнул в итоге он. — С детьми на руках, с трудностями в жизни. Почему б такой не помочь? Не из любви, из простой человечности?
— А я помогаю, — спокойно сказал Левка. — Только для этого вовсе не обязательно укладывать юную маму в трудной жизненной ситуации себе в постель. Можно просто помочь, без оплаты помощи телом.
Марат дернулся, хотел возразить и вдруг передумал.
— Стоп, — озадаченно сказал он. — До меня только сейчас дошло. Ты сказал, что разговаривал с Любкой три года назад. Но она же давно сбежала из страны и отстранилась от дел социализма!
— Это же Любка. Ей границы не преграда, не так уж они на замке, как хвастаются в наших фильмах. И ни от чего она не отстранилась. Любка на данный момент — оперативница Коминтерна, отвечает за советское направление. Потому бывает у нас довольно часто.
— Коминтерн распущен в сорок третьем году приказом Сталина.
— Ну… официально да. Сам должен понимать, как это делается. Он приказал, а его не услышали. Приказы Сталина за рубежом силы не имеют. Мало ли что он там распустил, кого это волнует? Всегда были, есть и останутся мыслители, которые считают, что коммунизм неизбежен. Организация старых большевиков, например, Коминтерн и есть. В том числе. Никуда не делся, работает по-прежнему. Только не афиширует свое существование.
— Значит, Любка у нас бывает часто, — хмуро пробормотал Марат. — А почему мне не сказали?
— Ну ты нам тоже не сказал, что вернулся в армию, — мягко заметил Левка. — И не просто в армию, а в Главное разведуправление. Вот мы и решили не ставить тебя в неловкое положение. Ты же по долгу службы обязан сообщать о таких контактах начальству, а Любке оно зачем?
— Я не сказал, потому что подписку давал о неразглашении, — буркнул Марат.
— Вот и мы так подумали, что у тебя подписка и военная служба.
Марат помолчал, опустив голову.
— Вот, значит, как? Ну ладно. Рад был с тобой повидаться, узнать, что у тебя все в порядке. У меня скоро поезд.
— Заглядывай, если что, — вежливо отозвался Левка.
У дверей Марат вдруг остановился. И усмехнулся.
— А вот насчет смотрящего за городом. Мы хоть и армия, но о гражданских делах в курсе. У нас в армии странные слухи ходят про твой городок. То, что у вас уже четвертый за два года смотрящий — это, случаем, не твоя работа?
Левка задумался.
— Все убиты разными способами, — в результате сказал он. — Бытовыми предметами, не подпадающими под определение оружия. Знаешь же, как это бывает: начали выпивать вроде друзьями, а потом слово за слово, табуреткой по голове… ну или кухонным ножом в горло. И вообще — свидетелей и следов нет, значит, не я. А что они, в самом-то деле, настолько обнаглели? Уголовника ставят контролировать город!
— Угу. Не ты, значит. А массовый падеж в преступной среде твоего города— тоже не ты? Там еще знак такой характерный оставляли — изображение белой стрелы…
— Ну, как раз белая стрела — это просто, — улыбнулся Левка. — Надо всего лишь носить с собой мелок. Завернул в газетку, сунул в карман, только и всего. На, держи. На всякий случай. А падеж — это не я, это к ветеринарам надо. По скоту они у нас специалисты. А уголовники и есть скоты самые натуральные.
Марат машинально взял мелок. Покрутил в руках и опустил в карман пиджака.
— Тебя вычислить очень просто, — тихо заметил он. — Кроме тебя, такое организовать в вашем городе больше никто не способен. Других вариантов нет, только ты.
— Но для этого надо, чтоб мои бывшие коллеги заинтересовались, — криво усмехнулся Левка. — А уголовкой у нас занимается милиция.
— Да? «Белая стрела» — это уже организация! А организации — область интереса КГБ! Левка, живи мирно, я тебя очень прошу!
— Ты сказал, я тебя услышал.
Левка вдруг шагнул ближе, и в глазах его сверкнул огонь.
— А ты ведь сбегаешь, Марат. Твоя командировка в страны с жарким и влажным климатом — это ведь бегство от того, что творится со страной? А там, в джунглях — снова юность революции, снова боевое нерушимое братство… ты так считаешь. Верно?
— От кого узнал? — резко спросил Марат.
— Я вижу будущее, Марат, ты забыл? Мы вообще-то все способны видеть, да не каждый отваживается смотреть правде в глаза. А я этому с детства обучен. И вот что, Марат… Помнишь, я тебе в детстве про огонь говорил? Я только сейчас понял. Огонь — это напалм. Он ждет тебя. Затаился и ждет. Береги себя. Удачи.
Марат вздрогнул. Еле заметно кивнул. И ушел не прощаясь.
Поезд у него на самом деле утром, и ночь Марат планировал провести в задушевных беседах с лучшим другом, но вот… не сложилось. Эх, Левка. Теперь только и остается, что гулять по городу до утра. Ну или сидеть всю ночь на вокзале, но на вокзалах за свою военную жизнь он насиделся до отвращения, так что гулять. Пока ноги держат, а там будет видно.
Он шел по главной улице городка, имени Ленина, естественно, и лениво поглядывал по сторонам. Магазины давно закрылись, и народу на тротуарах наблюдалось немного. Прошли от кинотеатра компании с вечернего сеанса, потом встретилась группа народных дружинников. Три немолодых тетки и пара мужичков при них никакой охраной общественного порядка не занимались, просто отбывали положенные часы ради прибавки пары дней к отпуску. И шли они плохо. Окружающее не отслеживали, с главной улицы не уходили, служебные входы в магазины на предмет взлома не проверяли. Да и что с них взять? Кто бы их учил, кому это надо? Левка, конечно, тут же заявил бы, что милиция боится давать боевые навыки своему народу, но на самом деле, как считал Марат — обычное разгильдяйство и нежелание работать. Давно уже нет зубастых яростных комсомольских опердружин, которые готовили они с Колькой. Вот там были ребята! Все уголовнички на районе быстро перековались в передовики коммунистического труда! Кто успел убежать, разумеется. Да и нет теперь такой потребности в боевых дружинах, наверно. Белогвардейцы кончились еще до войны, кулаки и нэпманы тоже… А Левка просто хочет видеть во всем только плохое! Эх, Левка…
Под открытым окном пятиэтажки он немного постоял, послушал музыку. Из радиоточки в квартире на первом этаже лилась завораживающая музыка. Эдита Пьеха, «Венок Дуная». Красиво поет французская полька, не отнять. Вот оно, доказательство правильности пути! Не нужны певице всякие Франции, в Советском Союзе лучше! И как поет! Раскрылся голос в полную мощь в свободном воздухе первой страны Советов! А Левке все не нравится! Ложь, говорит!
Марат прислонился плечом к тополю и задумался. Плохо прошла встреча с другом, неожиданно плохо. Как будто подменили обоих. Но ведь так не может быть? Левка — он же… ближе брата! Как получилось, что они начали бросаться взаимными обвинениями? Неужели действительно стал предателем-диссидентом?
Марат поморщился. Странная встреча, очень странная, и в ней следовало разобраться. А для этого — успокоиться. Когда-то давно, еще в юности, умница Колька обучил всех интересной методике «взгляда со стороны». Гениальный такой концентрат дыхательных техник, самоанализа и стальной воли. Что неожиданно, тесно смыкающийся с одной экзотической школой рукопашного боя, которая в последние годы вдруг всплыла в памяти…
И Марат сделал то, что давно должен был сделать. Успокоился. Отстранился от ситуации. И начал холодно разбираться в ситуации. И поставил вопросы: кто начал агрессию и в чем Левка прав. Как предупреждал Колька, второй вопрос — самый трудный. Не хочется людям искать правоту противника. Но чтоб разобраться в ситуации — надо. И Марат умел это делать.
Через четверть часа он озадаченно потер затылок. Неприятный вывод напрашивался, очень неприятный для него. Если глянуть непредвзято, он сам пришел уже с готовностью нападать и обвинять. А Левка оставался прежним, эмоциональным и открытым, поэтом и музыкантом с остро чувствующей, ранимой душой.
Дурак, уныло констатировал Марат. В себе не разобрался, решил на лучшем друге отыграться. Ох и дурак. Откуда агрессивность-то? Да вот с того решения, когда вернулся в военную разведку и принял перед ней обязательства. А друзей отодвинул. Потому и накидывался на Левку, что хотел сам себе доказать, что именно он прав. Запутался во второстепенном, главное забыл. А главное — это костры революции, и только они. А в свете костров революции самое главное в жизни — его друзья. Не разведка, друзья. С которыми и судьбу этой самой разведки в юности доводилось определять, и не единожды. Ох и дурак… не зря говорят, что чем больше в армии дубов, тем она крепче. Дуб и есть. Поддался на государственную ложь, убедил сам себя, что наконец-то в стране мир и процветание. А Левка, Левка… он же видит. Иногда такое видит, что глаза болью переполняются. Но бьется, насмерть бьется за светлое будущее, не опускает руки! А он, Марат, получается, самое слабое звено в компании, поддался душевной слабости…
Он решительно развернулся, сориентировался и коротким путем через жилые массивы пошел обратно. Он, конечно, дурак, но перед Левкой нужно хотя бы извиниться.
Они сидели обычной компанией на лавочке возле входа в Центральный парк имени Героев Революции. Сидели как обычно — на спинке скамейки, поставив грязную обувь на сиденье. Так у них было принято — испачкать, чтоб никто чужой их скамейку не занимал.
Танцев этим вечером не было, все же будний день, и потому было скучновато. Грек от нечего делать играл на гитаре, пел небрежно, причем играл и пел хорошо, хоть какое-то развлечение. Остальные просто курили и слушали.
Тут он и появился из темноты. Широкий немолодой мужчина. Трезвый, что удивительно. Один и не боится. Ох дурак. Остановился под фонарем и крутит головой, словно дорогу забыл. А что тут забывать? Центральный парк все знают. Если ему в Ткацкий поселок надо — это через весь парк, там в ограде дыра имеется и тропинка. Только нет дураков ночью через парк ходить в одиночку. Потому что у парка есть свои «короли», и они уже недовольны…
А Марату парк все планы сбил. Его входов-выходов он не знал, а Дом культуры где-то за ним и располагался. Значит, топать обратно и в обход, а это крюк.
На парней на лавочке он поначалу не обратил особого внимания. Обычные рабочие ребятки, слесари или шофера. Сидят, правда, похабно, с ногами на скамейке, но само по себе это ничего не значит. Может, скамейка до них была грязная, вот и уселись на спинку.
А потом он услышал песню.
Парни спокойно слушали гнусную песню, посмеивались, а в сердце Марата бушевала ненависть. Как живая перед глазами стояла его Марийка. Юная закарпатская комсомолка, со всем жаром сердца принявшая идеи коммунизма. Страстная, любящая и любимая. И двенадцать крохотных детишек, которых они подобрали на послевоенных руинах, отмыли, вылечили, накормили и полюбили как родных… И которые сгорели заживо все. Два десятка беглых полицаев осадили ночью дом командира части, на охране которого стоял всего один старшина. Шансов у них выжить не было. Марат знал — они отбивались до последнего патрона, старшина Серебряков и Марийка, потому что утром бойцы вытащили из кустов десяток трупов. Но дом полицаи успели сжечь вместе со всей командирской семьей. Как именно погибли его родные, Марат не узнал, бойцы просто силой не пустили его на разбор пожарища…
А теперь он словно слышал глумливые голоса тех полицаев. Вот они, суки, выжили, сидят, песни поют про изнасилование, веселятся…
Марат скрипнул зубами и опустил голову. Вот про что говорил Левка, а он не слушал. В песнях — геологи-искатели, а в жизни — вот эти.
Он уже собрался уходить, когда на свое несчастья со скамейки спрыгнул самый мелкий из парней и побрел к нему. Марат знал эту манеру с юности — начинает всегда самый мелкий, но увертливый. Пристает, хамит и провоцирует. А когда его пытаются осадить, налетает вся компания и забивает с полным ощущением правоты — они же защищают слабого!
— Дядя, закурить есть?
И мелкий перегородил ему дорогу.
Все его звали Черняк, потому что Чернявин. В компании его ценили за бесстрашие и ловкость. Махалово обычно начинал он, хотя и был самым мелким. Собственно, потому он и начинал. Недорослику по плечо среднему человеку так и хочется съездить по роже за наглость и хамство. И многие пытались, да ни у кого не получалось — увертлив был Черняк и ловок, как кошка, а потом набегали дружки и желание махать руками отбивали напрочь вместе с почками. Нечто подобное и в этот раз предполагалось. Да, широковат мужик в плечах, но один же. А семеро одного всегда запинают, будь даже он мастер спорта по боксу. Черняк это точно знал, потому что одного боксера они уже на больничную койку отправили.
И никто почему-то не понял, что на этот раз им попался не боксер, а убийца. Отказало у всех в эту ночь бандитское чутье на опасность.
Мужчина не стал ничего говорить. Только вдруг оказался рядом. И не ударил даже Черняка, а вроде как толкнул двумя руками. И словно граната взорвалась внутри Черняка, обожгла невыносимой болью. А тело его подняла в воздух неведомая сила, пронесла метра три и с размаху бросила на дружков, да так, что у них кости затрещали. А потом раздалось несколько испуганных вскриков… и всё. Только силуэт белой стрелы появился на спинке скамейки.
Все же природа щедро наградила Черняка здоровьем. В отличие от остальных, он в больнице пришел в себя. Ненадолго, но тем не менее. И увидел рядом со своей кроватью двоих мужчин в белых халатах, один из которых убирал в металлическую коробочку шприц.
— Кто вас бил? — настойчиво спросил один из мужчин. — Кто? Ты его знаешь?
— Нет, — простонал Черняк и заплакал от боли внутри. — Чужой. Пришел и стоит. А это наш парк, мы в нем главные! А он не боится!
— Чернявин, вспоминай! Как выглядел нападавший? Высокий и худой, лицо смуглое, да?
— Низкий, — прохрипел Черняк. — Широкий, падла, как бочка…
Мужчины разочарованно переглянулись.
— Не он. А кто тогда? Кто вообще на такое способен? У этого мозгляка руки на груди отпечатались! А внутри вообще, наверно, каша, как еще дышит, непонятно…
— В отделе специальных операций, наверно, есть специалисты, — неуверенно предположил один из мужчин.
— И что, они гоняют городскую шпану? Им делать, что ли, больше нечего⁈
— Случайный залетный из спецуры? К женщине приехал или еще к кому…
— Тогда он шел к вокзалу. Больше в этом сраном городке некуда идти. Срочно группы на вокзал и автостанцию!
— Автостанция, наверно, ночью закрыта…
Наверно? А нам надо — точно! Работаем!
А Марат легко толкнул боковую дверь Дома культуры и пошел на звуки музыки. Где-то там играл Левка, создавал свои великие, вредные и ненужные для государства песни.
Левка играл, а Марат стоял рядом и слушал. А когда музыка закончилась, сказал негромко:
— Прости меня, дурака.
И стиснул вскочившего друга в крепких объятьях.
Начальник горотдела милиции кисло посмотрел на помятого мужчину, которого завели в его кабинет. И кивнул своему заместителю:
— Полюбуйся. Красавчик, да? Снова он. И что в этот раз?
— Драка в общественном месте со средними телесными, статья двести шесть, хулиганка. За рецидив — до семи лет, — хмуро сообщил майор.
— Ему — точно стоило бы влепить! Напросился! Жаль, что не прокатит, депутат как-никак… Дмитрий Иванович, ну ты вообще мирно жить умеешь или нет⁈
— А я мирно живу, — спокойно заметил Дмитрий Иванович Ким, для близких друзей по-прежнему Димка, и брезгливым движением стряхнул руку конвоира со своего локтя. — Живу мирно, по советским законам. Иду в ресторан с девушкой отдохнуть в уютной обстановке, там на меня нападают, я защищаюсь. Никого не убил, самооборона в чистом виде. Что не так, Евгеньич?
Начальник горотдела поморщился и кивком отпустил милиционеров. Потом тяжело опустил грузное тело на стул.
— Значит, ресторан и самооборона, — буркнул он. — Кого ты там пинал, даже не поинтересовался, и зря. До этого… что у него было до этого?
— Драка возле женского общежития педвуза, — с неодобрительным видом сообщил майор. — Драка возле железнодорожного вокзала с таксистами. Конфликт с руководством ОРСа. Конфликт с руководством комбината общественного питания. Конфликт с руководством Высшей школы милиции. Драка с нашими прославленными спортсменами. Это все — за последний год. Шпана натуральная, а не депутат. Как его на серьезном руководстве терпят, непонятно.
— На руководстве терпят, потому что кому-то надо строить объекты государственного значения так, чтоб не развалились, — спокойно сказал Дмитрий Иванович и без разрешения уселся на свободный стул. — Все остальное — просто приведите действительность в соответствие с советскими законами, и проблемы исчезнут. Евгеньич, не во мне дело, в вас. Работайте лучше, чтоб я за вами грязь не подчищал.
— Дима, проблема как раз именно в тебе. Воровство в системах снабжения как было, так и будет, в настоящее время его не уничтожить. И таксисты как ломили ночью цены, так и будут ломить, и везде так, даже в Москве. В Москве, Дима, наши прославленные спортсмены даже в «Праге» дебоши устраивают! Но никто это на глаза общественности не вытаскивает! А ты вытаскиваешь! И получаемся мы с майором в глазах начальства плохими руководителями! Дима, ты своими заявлениями в прокуратуру не начальство ОРСа наказал, ты нас наказал! Своих друзей!
— Работайте лучше, — буркнул Дмитрий Иванович. — Эти ворюги давно лес на Колыме должны были валить, а вы их «не замечали».
— Достал ты нас, Дима, — честно сказал подполковник. — Ты зачем ночью к женскому общежитию поперся, а? Гормоны на старости лет в башку ударили?
— Видишь ли, какое странное дело… дорожка мимо студенческого общежития — не закрытая территория, ходить там имеет право любой гражданин нашей страны. И я прошел как гражданин нашей страны. Проводил своих практиканток, чтоб всякая дрянь не цеплялась. А вы работайте лучше. У вас всякая дрянь около студенческих общежитий околачивается, а вы «не замечаете».
— Но пешком-то зачем поперся⁈ — взорвался подполковник. — Надо проводить симпатичную бабу — подвези на своей «Волге» к крыльцу, она счастлива будет! И никаких проблем! Нет, тебе обязательно надо, чтоб по всем темным углам!
— А темные углы у нас уже не территория Советского Союза? — тихо спросил Дмитрий Иванович.
— Ты в ресторане с кем был? Она втрое моложе тебя! Втрое, придурок! Я тебе растление малолетних пришью и нарушение партийных норм семейной жизни!
— Не пришьешь. Она совершеннолетняя. И ночевать пошла к себе в общежитие, а не в мою постель. В моей постели ты молоденьких не застукаешь, и можешь своего дебила-наблюдателя от моего подъезда убрать. А партийных норм семейной жизни я не нарушаю, потому что не в партии. И вообще никаких норм не нарушаю. Лучше на нашего второго секретаря горкома посмотри. И на то, что творится на его «днях рожденья». А то ты и его «не замечаешь».
— Я тебя предупредил, Дима, — тяжело сказал подполковник. — Ты нас разозлил. Всех.
— Я ваше предупреждение услышал. Надеюсь, протокол без меня сляпаете? И на прощанье: Евгеньич, я просто живу, как должен жить любой гражданин Советского Союза. Хожу везде свободно и ожидаю от всех соблюдения наших советских законов. Ничего более. Я не виноват, что действительность все время об меня стукается. Сделайте что-нибудь с действительностью, вы для этого сюда и поставлены, и у вас для этого имеются и средства, и возможности. Понятно?
— Иди отсюда.
Мужчина охотно поднялся — и язвительно прищурился:
— Что, Евгеньич, хочется меня посадить, а никак? А ведь вы сами создали эту систему «телефонного права», не враги какие-то из-за рубежа. И блатные номера раздаете всякой шушере. Не кривись, ты и раздаешь, я в курсе.
— Попадешь к нам еще раз — посажу, — ровным голосом пообещал подполковник. — Такое право мне дано. Ты действительно всех… разочаровал. Больше звонки не помогут.
Мужчина вышел на крыльцо горотдела, поправил и отряхнул костюм. Как бы равнодушно огляделся и подошел к одинокой «волге» на стоянке горисполкома. То, что ночь придется провести в милиции, он предполагал и приказал личному водителю машину оставить поблизости. Чего не предполагал — что ночь придется провести в камере, а не в сердитых беседах со старым приятелем-подполковником. Значит, действительно наверху кончилось терпение от его выходок. Могут и посадить. И что делать? Жить мирно, «как все»? Смиренно принимать порядки, сложившиеся в родной стране? Так не получится, характер не тот…
Машину он загнал в служебный гараж, у подъезда оставлять не рискнул. Слишком много недоброжелателей и просто нечистых на руку. Скрутить колесо или зеркала вообще за воровство не считается, мол, а что такого, все так делают. И вот вопрос: что, ради вот этого всего они бросили свое детство в костры революции?
Дмитрий Иванович Ким, в отличие от прочих начальников, жил в самой обычной панельной пятиэтажке, в самой обычной квартире, ходил за продуктами в обычные магазины, а не в спецраспределители, потому радости советской жизни вкушал вместе с народом. Все, сколько их есть. И на сбитую сигналку на входной двери уставился спокойно. Квартирные кражи — тоже одна из обыденностей советской жизни. Проблема лишь в том, что в его квартире воровать особо нечего, чай, не директор ОРСа. Разве что какие-то случайные залезли?
Он прислушался. Усмехнулся и толкнул незапертую дверь.
Худая темноволосая женщина удивленно повернула голову в его сторону и прервала увлекательную беседу с красивым седым мужчиной.
— Любка! — укоризненно сказал Дмитрий Иванович. — Ну никакого уважения к чужому жилищу!
— Ночью надо в своей постели спать, а не в «обезьяннике», — спокойно отпарировала женщина. — Тогда бы сам дверь гостям открыл. Не будем же мы до утра под дверью торчать?
— Не будете, это верно, — согласился Дмитрий Иванович. — Какими судьбами в родном отечестве? Просто соскучилась, или случилось что?
— И соскучилась, и случилось. Новости от Организации старых большевиков.
Дмитрий Иванович замер, обдумал услышанное.
— Подождите пару минут, я быстро.
Через пару минут он вышел из ванной с мокрой головой и полотенцем на шее, зато с ясным и осмысленным взглядом.
— А что без Левки? Марат из своей командировки так просто не выберется, но Левка же рядом? Или считаете, что это дело не для ушей провинциального директора Дома культуры?
Женщина поморщилась:
— Димка, прекрати. Не до твоих споров. Мы скрыли информацию всего один раз, и это касалось Марата и его службы в военной разведке. Садись, не стой над душой.
— Я, может, обнять тебя хочу, — буркнул Димка, но послушно сел. — Так что с Левкой?
— Засветился перед органами, — сообщил седой. — Слишком рьяно защищал советскую власть, сейчас такое не любят. И товарища Артема больше нет, чтобы прикрыть.
— А ты?
— А я не всесилен.
— Да ну? Уж не скромничайте, Вольф Мессинг.
— Вечно в сплетнях все переврут, — проворчал Колька. — Где я и где этот эстрадный мошенник? А переплели в один персонаж, фиг расплетешь теперь. Так что сидит Левка на тайной квартире, соображает, как жить дальше. То ли личину поменять в очередной раз, то ли вместе с Любкой сшибать замки на границе. И склоняется ко второму.
— О как! — не сдержался Димка.
— Устал он сопротивляться системе. Есть и у нас предел прочности. Ты-то сам как?
— Да примерно так же, — вздохнул Димка. — Воюю. Но, похоже, терпение наверху кончилось. Впервые моих клиентов отпустили и извинились, а меня с алкашами в «обезьянник».
— Так мы и поверили, что клиентов отпустили. Они разве не в травматологии? Или разучился работать?
— Не разучился, да дело не в этом, — поморщился Димка. — Мне предупреждение озвучили. Последнее. Так что тоже сижу, думаю. Надеюсь, Коля, хотя бы ты на плаву?
— А что я? — пожал плечами Колька. — Со специалистов, работающих в теме продления жизни, пылинки сдувают. Наши старцы очень хотят жить вечно. Обложили, правда, вниманием от КГБ, в туалет в одиночку не сходить.
— А ты, случаем, хвост не притащил, Мессинг?
— Обижаешь.
— Опасаюсь. Техника далеко шагнула, если квартира засветится, тут столько «жучков» налепят — проводка не выдержит.
— Тоже верно. Следующую встречу проводим на природе. Предлагаю сплав по уральским рекам.
— Поддерживаю.
— Пообщались, потрепались? — грустно улыбнулась Любка. — Готовы слушать?
— Давай, убивай, — вздохнул Димка. — Ты же с хорошими новостями не приезжаешь.
— Убиваю. Теоретическое общество наконец закончило предварительные работы по теме «социалистическое государство». Вывод однозначен и принят всеми членами общества, что случилось впервые в их истории. Так-то они большие любители иметь собственное мнение и считать остальных дураками… Если коротко, то вывод таков: социализм — явление не экономического порядка.
— Опа! — сказал Димка. — А какого тогда, если не экономического?
— Психологического. Мировоззренческого. Культурного. Еще какого-нибудь. Но не экономического. Вот так, ребята.
— То есть мы все эти годы… шли не туда? — уточнил Колька.
— Ну почему же не туда? Плановая экономика не имеет отношения к социализму, но вполне себе оправдана в определенных исторических ситуациях, во время войны, например. И в принципе элементы планирования присутствуют в той или иной форме в работе любого государственного аппарата. Не в планировании дело, Коля — экономика вообще никаким боком социализма не касается. Таков однозначный вывод Теоретического общества. Так что в Советском Союзе построено нечто совсем другое.
— А нечто — это что? — подал голос Димка. — Хотелось бы ясности.
— Они еще спорят о точной формулировке, — улыбнулась Любка. — Товарищ Инесса предложила «республика мендациа», то есть «государство лжи». С рудиментами социализма.
— А мама, значит, до сих пор активна, — задумчиво пробормотал Колька. — И сохранила ясный ум… Знаете, а ведь мы все чувствовали это. Что революцию уничтожит ложь. И сопротивлялись ей изо всех сил. Не получилось, к сожалению. Этот раунд мы проиграли.
— Не раунд, — хмуро сказала Любка. — Точка невозврата давно пройдена. И это мнение не Теоретического общества, а всего Коминтерна. Принято решение о вывозе золота партии из страны. Исполнение — на нас.
— А ху-ху не хо-хо? — не сдержался Димка. — Золото партии им! Не ими заработано! Весь народ надрывался, голодал!
— Димка, ну что ты как босяк выражаешься? Да, мне это тоже глубоко неприятно. Но другие варианты есть? Левка прав, мы же все видим будущее. Неясно, смутно, но видим. Ты хочешь, чтоб казной партии завладела та банда, что скоро придет к власти?
— Я… — смутился Димка и замолчал.
— Я против, — негромко сказал Колька. — Богатство страны должно остаться в стране.
— В чьих руках, Коля? В руках продажных сволочей? Да оно за рубеж уйдет быстрее, чем мы моргнем!
— Ни в чьих, Люба. Мы его спрячем от всех. Димка, ты же у нас секретный строитель. Сумеешь устроить абсолютно надежный схрон?
Установилась озадаченная тишина.
— Схрон — не проблема, — наконец подал голос Димка. — У нас как раз решают вопросы захоронения ядерных отходов. Вывести из документооборота какую-нибудь пробную шахту, замаскировать ее, а лучше завалить породой к чертовой матери… в общем, не проблема. Проблема в том, как эту казну украсть! Она, знаешь ли, не в одном сундуке валяется, а в десятках хранилищ и в зарубежных банках! Не надорвемся впятером, а? И вот еще вопрос: как потом казной партии воспользоваться? Большие деньги обязательно оставят следы. Да и — кто будет использовать? С наследником партии уже определились, что ли? Я вот что-то никого достойного не наблюдаю. Ни сейчас, ни в туманном будущем.
— Никто не будет пользоваться, — спокойно сказал Колька. — Богатство страны — в людях, не в золоте. Мы спрячем золото партии навсегда. Незачем облегчать жизнь банде, которая придет на смену Советскому Союзу, тут, Любка, ты права. А как до него доберемся… ну, это тоже не проблема. Я же гипнотизер, не забывай. Вольф Мессинг из легенд. И лечу товарищей, которые отвечают за казну партии. Они все сделают сами. А потом выпадут из окон. Наша работа — сохранить тайну.
— Ну, сохранить тайну — это легко! — приободрился Димка. — Этим мы всю жизнь занимаемся!
— Ребята, я сейчас заплачу, — вдруг тихо сказала Любка. — Получается, мы всю жизнь бились зря? Мы жизни свои бросили в костер революции — и все зря, да? Вся наша пролитая кровь ничего не изменила? И наши ученики, кимовцы, тоже сложили свои головы зря? Мы все бились насмерть за светлое будущее, а вырастили… что?
— Ты не права, Любка, — мягко сказал Колька. — Сильно не права. Если б не мы… Ты посмотри — страна живет. Бесплатное образование и медицина, бесплатное жилье. Санатории и лечебницы, детские лагеря отдыха и Дворцы пионеров, библиотеки и театры, массовый спорт и культурная самодеятельность… третьеразрядная страна разом вырвалась в мировые лидеры по многим социальным вопросам. Мы, Любка, совершили невозможное. Да, мы не сумели построить светлое будущее, но то, что мы сумели, еще долго будут вспоминать как самые светлые годы жизни страны, как эпоху великих достижений. Засилье уличной шпаны, повальное воровство и пьянство, бесконечные очереди везде — это все забудется, а наши свершения еще долго останутся ярким маяком, указывающим путь…
— Да ты поэт, Колька, — вымученно улыбнулся Димка.
— Я? Нет. Я, как когда-то заметила мама, лгун и вертопрах, ловелас, пытливый ученый, исследователь и военный… но не поэт. Я, ребята, строгий реалист. И чтоб высохли твои слезы, Любка, скажу еще кое-что. Мы все видим будущее. Но Левка — он особенный. Он видит дальше, лучше… и разные его варианты. Так вот: то, что у нас получилось — самый лучший вариант. Остальные были много, много хуже. Вот так, ребята. По факту мы спасли страну. Прошли по лезвию бритвы. Нам есть чем гордиться.
— Горжусь, — вздохнул Димка. — Но что делать дальше, если социалистический проект закрыт?
— То же, что и раньше, — твердо сказал Колька. — Держать страну от падения в бездну, держать изо всех сил. Сейчас наша главная задача — сберечь ростки человечности, пробившиеся к свету в Советском Союзе. Нам снова предстоит пройти по лезвию бритвы.
Эпилог
Пять дряхлых старческих фигур устроились на скамейке в одном из московских скверов. На них изредка оглядывались. Все же старики обычно сидели по одному, редко по двое. Одиночество старости — не миф, а жестокая реальность. Но именно этим пожилым, видимо, повезло сохранить дружескую компанию через всю жизнь.
— Слышали анекдот? — подал голос Димка. — Сидит дед девяноста двух лет, листает телефонную книжку и бормочет: «Надо другую книжку завести, в этой почему-то все померли». Точно про нас, да?
— Что, не хочется умирать? — привычно поддела его Любка.
— Не-а, — признался Димка с улыбкой. — Понимаю, что придется, но… я еще не посмотрел, какое оно, наше светлое будущее. А хочется. Обидно, понимаешь: всю жизнь строил его, и не увижу.
— Может, и увидишь, — сказал абсолютно лысый старик.
Все мгновенно насторожились.
— Коля, ты нас для этого собрал, да? — на правах единственной женщины в компании осведомилась Любка. — Учти, второго амулета от моей бабки нет.
— Зато есть результаты работы моей геронтологической лаборатории, — спокойно сказал лысый Колька. — Вы же знаете, последние тридцать лет я занимался именно вопросами радикального продления жизни в интересах руководства страны. Ну и вот, дозанимался.
Старики помолчали, обдумывая ошеломительную новость.
— Не, я признаю, что ты у нас гений, но… что, и никто не знает⁈ Да быть такого не может.
— Может, если результаты исследований держать в голове и нигде не фиксировать.
— Коля… — опасно прищурилась Любка. — А ты свой метод хотя бы на мышах проверял?
— Нет, конечно, — усмехнулся Колька. — У меня в лаборатории даже мыши стучат в КГБ. И все лаборанты. И уборщицы. И вообще все. Его давно нет, а они все равно стучат. Если б я начал проверять, об этом сразу узнали бы. И больше б вы меня не увидели. Так что проверим на себе, других вариантов нет.
— А если умрем?
— Не умрем, — снова усмехнулся Колька. — Идеи коммунизма неистребимы, вы же знаете.
— И как так вышло, что весь мир не смог, а у тебя получилось? — ревниво поинтересовался Димка.
— Не там искали, — пожал плечами Колька. — Все пытались сохранить здоровье, а надо было наоборот.
— Как-то оно… зловеще звучит, — поежился Димка.
— Ты отказываешься, что ли?
— Да ну, скажешь тоже. Мы ж еще в детстве решили держаться вместе? Я от своих слов не привык отказываться.
— Левка, а ты чего такой грустный? — вдруг спросила Любка. — Увидел наше будущее, да?
— Увидел, — неохотно признался седой Левка.
— И что там, выживем хотя бы?
— Там война, Люба. Ракеты и дроны, мины… и предательство. Страшная война. И позорная. Это — в самом лучшем варианте. Во всех остальных — смерть страны.
— Тогда я в деле, — хмуро сказал Марат.
— Мы все в деле, — заметил Димка. — Гражданских среди нас нет. Мы же — разведчики революции. Снова будем удерживать страну от падения в бездну. Что надо делать, Колька? Командуй.
— Встать и идти в мою личную лабораторию, — сказал Колька. — Прямо сейчас. Это — первый шаг.
— Ну, ребята, — прошептала Любка. — Помните, как в детстве? Все вместе! До конца, к плечу плечо!
Пять стариков решительно поднялись со скамьи.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: