Контакт я разорвал, и ток больше не проходил через моё тело, но в ушах стоял низкий, назойливый звон — пятьдесят герц, прописавшиеся прямо в мозжечке. Тело казалось набитым мокрым песком вместо мышц. Где-то на периферии сознания вспыхивали и гасли остаточные электрические дуги — фантомы пережитого удара. Во рту стоял отчётливый, противный вкус жжёной меди — верный признак того, что меня не просто «укусило», а прошило по-настоящему, с хорошими амперами. Я поморщился: в носу появился знакомый запах палёной кожи — мерзкий, сладковатый.

И ещё пахло пылью.

Больно.

Первое осмысленное ощущение пробилось сквозь пелену гула. Болела рука — от кончиков пальцев до самого плеча, словно внутри кости протянули раскалённую нить. Под рёбрами моя главная мышца молотила неровно, с перебоями: тук-тук… пауза… судорожный рывок… тук. Так себе ощущение. Пугающее.

— Костя! Костя, Господи, ты живой там⁈ Костя!

Звуки доходили странно, как будто через длинную трубу. В голосе было столько паники, что мне стало совестно, несмотря на туман в голове. Тамара. Я заставил себя разлепить веки. Сначала мир был мутным пятном, заляпанным серыми кляксами, но потом фокус начал наводиться.

Я лежу на чердаке. Меня долбануло током. Я жив, и это главное.

Тамара внизу. Сейчас она поднимется и увидит меня в таком плачевном виде.

— Живой… — ответил я пересохшим ртом. Уверенности в этом ответе было меньше, чем мне бы хотелось. — Ерунда. Не поднимайся сюда, я сейчас спущусь.

— Я тебе сейчас «спущусь», Самарский! Подожди меня!

Тамара взлетела на чердак, наклонилась ко мне и прижала правую ладонь к своей груди, глаза блестят. Испугалась. Ну конечно, здесь любой бы испугался — электрик полез проверять неисправность на чердак, там что-то сверкнуло, и этот героический профессионал позорно бумкнулся на пол. Хорошо, в проём чердака не вывалился, вниз. Получилось бы совсем уж смехотворно.

— Ну-ка давай осторожненько, Костя. Потихоньку вниз. Не спеши, сначала одна нога, потом другая. Вот так, молодец! Дай-ка руку сюда!

Медленно, нащупывая каждую ступеньку лестницы дрожащими ногами, я спустился с помощью Тамары.

Она помогла мне доковылять до стола и опуститься на стул. Потом я попытался незаметно от Тамары сжать левую руку в кулак. Получилось хреновенько: пальцы свела лёгкая судорога, а по спине покатилась капелька пота.

На ребре пострадавшей ладони действительно красовалась аккуратная «метка» — входное отверстие от контакта с металлической скобой. Неглубоко, но чувствительно. Электроожог, я на такие насмотрелся. Издержки профессии. Хотя у настоящих спецов подобных проколов не бывает. Почти.

Я облажался. Перед ней и перед собой. Стыдоба-то какая, господи! Изучил, как говорится, ПТБ на собственной шкуре. Герой-электрик.

Половина лица онемела, и моя улыбка вышла кривоватой.

Тамара всхлипнула и, не сдерживаясь, провела ладонью по моей щеке. Её пальцы на моей щеке мелко задрожали, и она ещё раз шмыгнула носом. Эффектное свидание, ничего не скажешь. Романтика высокого напряжения.

— Дурак! Ну какой же ты дурак, Самарский! — выдохнула она. — Я думала… я думала, тебя убило там!

— Да прямо убило! Ну ерунда же, бывало и похуже, но видишь — живой! Всё хорошо, Тамара, успокойся.

Она молча закусила нижнюю губу. Похоже, я её не убедил.

Староват я для таких аттракционов.

— Ладно, — преувеличенно бодрым голосом сказал я, — налью ещё чайку!

— Тихо, тихо, не вскакивай, — Тамара упёрлась ладонями мне в плечи, удерживая на месте. — Сиди. А то и ляг, полежи. Сейчас соображу… Я скорую вызову. Побегу к соседям, у них телефон есть, или… Господи, что делать-то?

Нет. Никаких врачей. Не хватало нам возможного попадания в сводки и сплетней.

— Не надо скорую, — твёрдо сказал я, перехватывая её руку своей здоровой правой. Хватка получилась слабой, но достаточной, чтобы женщина замерла. — Тома, не надо. Обойдёмся. Просто током дёрнуло. Бывает. Профессиональный риск.

— Костя, ты с ума сошёл? — она смотрела на меня как на умалишённого. — Тебя же трясло! У тебя что, рука обожжена! А если сердце⁈

Вот же внимательная!

Я посмотрел на свою левую ладонь. На подушечках пальцев и на ладони были видны белёсые, с желтоватым ободком следы ожогов — метки входа тока. Выход искать не хотелось, понятно было, что локтем этой же руки прикоснулся к чему-то заземлённому. Болело знатно. Но пальцы шевелились, сухожилия целы. Жить буду, работать буду. Хвала рабочей обуви на резиновой подошве, она меня и спасла от полного пробоя, через ноги. В этом случае мог бы и не вывезти.

— Моё сердце работает как новый мотор, — соврал я, чувствуя, как этот самый мотор пропускает очередной такт. — Пять минут посижу, и всё.

Она колебалась секунду, кусая губы, но привычка принимать решения взяла верх. Женщины вообще в критических ситуациях часто оказываются собраннее мужчин. Она кивнула, вытерла тыльной стороной ладони глаза.

— Сиди, я сейчас! Слышишь⁈ Не вставай! Принесу аптечку.

Тамара ушла и через минуту вернулась, держа в руке небольшую красную картонную коробку с красным крестом. «Дачная аптечка, точно не автомобильная», — понял я. Достала пузырёк с перекисью, марлю, вату, бинт. Придвинула свой стул и села рядом, взяла мою пострадавшую руку и начала обрабатывать ожоги.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — пробормотала она, не поднимая глаз. Она старательно дула на ранки, и от этого простого, детского действия у меня внутри что-то сжалось. — Зачем ты туда полез, Костя? Вот чего тебе приспичило?

Было слышно, как капает вода из крана. Редко капает, раз в три секунды, не чаще. Я не мог сказать Тамаре правду: «Я полез туда, потому что испугался тебя. Испугался того, как хорошо мне было с тобой сидеть за столом. Испугался, что ты смотришь на меня как на мужчину, с которым можно встретить старость, а я — перекати-поле, турист, и могу исчезнуть навсегда в любую секунду».

— Хотел проверить, — буркнул я, глядя в сторону. — Старый дом. Мало ли. Ты здесь одна. Вдруг что.

— Врёшь, — тихо сказала она. Она закончила перевязку и теперь просто держала мою ладонь в своих руках, поглаживая здоровые пальцы. — Темнишь, Костя. Ты сбежал. Как мальчишка. Я что, такая страшная? Или я сказала что-то не то? — она задумалась на секунду, а потом с уверенностью кивнула. — Я что-то сказала! Что? Ах, это…

Она подняла на меня глаза. В них уже не было паники, только усталость и зарождающаяся обида. И надежда. Она ждала, что я сейчас всё исправлю, отыграю назад, что она неправильно меня поняла. Что скажу: «Нет, Тома, ты чудо, я просто дурак». Что обниму её. Момент был идеальный. Мы одни, опасность миновала, адреналин ещё гуляет в крови, сближая людей сильнее алкоголя. Так всегда работает в жизни, вот этот адреналин, после которого людей толкает в объятия друг друга, даже если они не были особенно близки. А уж если…

В общем, видел я такие ситуации. Встречались.

Я посмотрел на неё. Красивая. Добрая. Женщина, которая точно умеет создавать уют. В моём 2025 году мне такие давно не попадались, если вспомнить популярных, медийных личностей. Там всё больше про личные границы и ресурсы. А здесь — живые забота и участие, которых мне так не хватало всю жизнь после развода.

И именно поэтому не нужно делать это наспех, воспользовавшись ситуацией, когда Тамара эмоционально беззащитна.

Я мягко, но настойчиво высвободил свою руку из её ладоней. Для неё это было неожиданно. Тамара вздрогнула и отстранилась, почувствовал неладное.

— Тома, — начал я. — Ты… ты замечательная женщина. Любой мужик был бы счастлив, если бы ты на него просто посмотрела…

— Но не ты, да? — перебила она. Голос стал сухим, ломким.

Я неловко пожал плечами. Если я сейчас дам слабину, если позволю себе увлечься — будет только хуже. Я вернусь в 2025-й, а она останется здесь, в 1981-м. С разбитым сердцем.

Тамара смотрела на меня долго, изучающе. В её глазах гас тот огонёк, который я видел за чаем. Тот самый огонёк надежды и интереса. Вместо него появлялась гремучая смесь женской обиды и решимости.

— Значит, не ты… — медленно произнесла она, вставая с дивана. Она одёрнула платье, выпрямила спину. Вся мягкость, вся домашняя уютность исчезла, как будто она снова надела свой накрахмаленный халат. — Понятно. Ну что же, Константин Александрович. Спасибо за откровенность. Лучше сразу знать, с кем имеешь дело. Чтобы иллюзий не строить.

— Тома, я не хотел тебя обидеть, — я тоже попытался встать, но голова снова закружилась, и я рухнул обратно. — Я не хочу быть тебе обузой. Ты молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. Я тебя старше на пятнадцать лет.

Да прикрутит она уже этот капающий кран⁈

— Ой, какие оправдания красивые, — протянула она. — Ты струсил, что ли, Самарский⁈ Испугался, что не справишься?

— Может, и струсил, — согласился я вставая. Ноги всё ещё немного подкашивались, но я держался. — Но лучше я сейчас буду трусом, чем потом сделаю тебя несчастной.

— Сиди уже, — бросила она, не оборачиваясь, — стукнутый! Крепко же тебя приложило! — Она начала собирать со стола бинты и лекарства. Движения её стали резкими, механическими. — Никто не обиделся. Мы взрослые люди. Просто… — Тамара на секунду замерла с аптечкой в руке, и я увидел, как дрогнули её плечи. — Просто показалось на минуту. Жаль.

Тамара отнесла аптечку и вернулась за мной.

— Пойдём, покажу, где спать будешь. — Голос её был почти спокоен. — Вот в этой комнате ляжешь, постелю на диване, — она показала рукой на маленькую, метров десять, комнату рядом со спальней.

Я встал, пошёл за открывшей дверь Тамарой. Сюда я сегодня не заглядывал, про неисправности здесь она ничего не говорила. Полуторный раскладывающийся диван. Тумбочка рядом с ним. Стол и стул. Небольшой шкаф, окно. Я присел на диван и задумался, а хозяйка ушла на кухню. Было слышно, как она гремит там посудой — слишком громко, слишком яростно. Звякнула крышка чайника, стукнула дверца шкафчика. Я невольно поёжился. Тамара вымещала на посуде свою доверчивость и моё баранье упрямство. Она сама распахнула передо мной дверь, а я потоптался на пороге, развернулся и дал заднюю. Герой, твою мать. Спас женщину от неуверенного себя.

Я сидел в полумраке комнаты, баюкая обожжённую руку. Спас человека от разочарования, называется. Герой. Электрик хренов. Или как Тамара сказала: «стукнутый». Я на её месту выразился бы покрепче: «долбанутый».

— Выпей это, — она вернулась, поставив на тумбочку рядом со мной стакан с водой и положив рядом таблетку, оторванную от бумажной упаковки. — Это феназепам, — её лицо было спокойным, непроницаемым. Маска. — И ложись спать. Сейчас постель принесу. Сама лягу в своей комнате. Утром отвезу в город.

— Тома, я могу… — начал было я, но она перебила.

— Ничего ты не можешь, — отрезала она. — Всё, что мог, ты уже совершил. Пей и спи. Разговор окончен.

Она принесла простыню с подушкой, молча бросила их на диван, развернулась и вышла, по пути выключив свет взмахом руки, а затем плотно прикрыв за собой дверь.

Ну хоть не хлопнула.

Я понемногу успокоился, наверное, подействовала таблетка. Выключатель никуда не убежит. А вот свечение… то золотистое марево на чердаке. Если оно мне не привиделось под напряжением, значит, портал можно расковырять заново. Здесь, или в принципе.

Вот только не будет ли это удачной случайностью, а потом я снова застряну в 2025-м? Здесь только дурак не связал бы удар током и последовавшее за ним золотистое свечение портала. На даче в Самаре. В троллейбусе. На чердаке. Словно мои портальные батарейки подзаряжались.

Но ставить над собой эксперименты, хвататься за провода под напряжением — нет, я не такой идиот и не мазохист. Тогда повезло. Сейчас повезло. Но вечно везти не будет.

Я лёг, стараясь не тревожить руку, которую всё ещё изредка дёргало. Диван был жёстким, подушка пахла лавандой. Сон не шёл. За стеной, в спальне, тихо скрипнула кровать. Тамара тоже не спит, лежит там, глядя в темноту, и перебирает в уме все синонимы к слову «козёл». И в этом конкретном случае, применительно к гражданину Самарскому Константину Александровичу, она была стопроцентно права.

Я открыл глаза и несколько секунд тупо пялился в потолок, обитый вагонкой, пытаясь сообразить, в каком времени и пространстве нахожусь. Память подгружалась кусками, как старая операционная система: вот я лезу на чердак, вот вспышка, вот запах палёной изоляции и моей собственной шкуры, а вот Тамара с глазами, полными слёз и паники. И финал — жёсткий диван, запах лаванды и закрытая дверь в соседнюю комнату.

Дурак.

С кухни доносились звуки, которые ни с чем не спутаешь: шкворчание масла на сковороде и ритмичный стук ножа по доске. И волшебный запах. Тамара Павловна Завадская была на боевом посту. Даже если мир рухнет или заезжий электрик разобьёт ей сердце, завтрак должен быть по расписанию. Железная женщина. И от этого мне стало ещё тошнее.

Я встал, натянул джинсы, рубашку и вышел на кухню.

Тамара стояла у плиты спиной ко мне. Лопатка выбивала по сковороде чёткий ритм, хоть метроном выверяй. Сейчас на ней был лёгкий цветастый сарафан, совсем не похожий на тот форменный халат, в котором я привык видеть её в столовой, и веяло от этой спины таким холодом, что впору было надевать телогрейку. На столе уже стояла тарелка с высокой стопкой оладий, вазочка с вишнёвым вареньем и две чашки. Всё идеально сервировано, как для проверяющих из санэпидстанции.

— Доброе утро, — хрипло выдавил я. Голос спросонья звучал так, будто я вчера пил не чай с мятой, а технический спирт.

Тамара даже не обернулась. Лопатка в её руке совершила чёткое, выверенное движение, переворачивая очередной оладушек.

— Доброе, Константин Александрович, — ответила она ровным, лишённым интонаций голосом. — Умывальник на улице, полотенце свежее я повесила на гвоздик. Завтрак через пять минут. Мы выезжаем в девять.

Ясно.

На крыльце меня встретил свежий, скорее даже прохладный утренний воздух, пахло влажной землёй, укропом и близкой рекой. Солнце уже поднялось над верхушками яблонь, обещая жаркий день. Ледяная вода из рукомойника обожгла лицо, смывая остатки сна, но не чувства вины. Вода натекла за шиворот, но я терпел. Нужно освежить голову.

Вернувшись в дом, я сел за стол. Тамара поставила передо мной чашку с дымящимся чаем и молча села напротив. Она не смотрела на меня, её взгляд был устремлён куда-то сквозь оконное стекло, на куст смородины.

— Ты как? — спросила она, не поворачивая головы.

— Жить буду, — я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Спасибо тебе, Тома…

— Не за что, — отрезала она. — Ешь. Остынет.

Мы ели в тишине. Только звяканье вилок о фаянс нарушало эту гнетущую атмосферу. Оладьи были великолепны — пышные, в меру сладкие, именно такие, какие я любил. Но кусок не лез в горло. Я чувствовал себя нашкодившим школьником, которого посадили завтракать перед тем, как отвезти к директору. Я смотрел на её руки — красивые, ухоженные, несмотря на тяжёлую работу. На то, как она аккуратно макает нанизанный на вилку кусочек оладьи в варенье.

— Спасибо, очень вкусно, — я отодвинул пустую тарелку.

— На здоровье, — Тамара встала и начала собирать посуду. Движения резкие, быстрые. — Собирайся. Я тоже соберусь и машину немного прогрею.

Она вышла, оставив меня одного в этой уютной, солнечной кухне. Инструменты привычно перекочевали в сумку. Отвёртки, пассатижи, индикатор, моток изоленты — мой нехитрый скарб. Закинул всё в сумку, проверил, не забыл ли чего. Взгляд упал на вчерашний учебник по электробезопасности, лежавший на подоконнике. Ирония судьбы, чтоб её. Книга составила компанию инструментам.

Когда я вышел во двор, белый «Москвич-412» уже урчал двигателем у ворот. Выхлопная труба поплёвывала сизым дымком — карбюратор надо бы подрегулировать, смесь богатит, но промолчать сейчас явно благоразумнее — не та ситуация, чтобы лезть с непрошенными советами. Убрал свои вещи в багажник. Тамара закрыла дверь на дачу, потом я молча затворил ворота. Она закрыла и их и села за руль, глядя перед собой. Я открыл пассажирскую дверь и плюхнулся на сиденье, вдыхая запахи пластика, бензина и кожзама.

— Поехали? — спросил я.

Она молча включила передачу, и машина, чуть дёрнувшись, выкатилась на грунтовку.

Обратный путь был пыткой тишиной. Мы ехали по дачному массиву, мимо одинаковых домиков, заборов из штакетника, мимо людей, идущих на речку с полотенцами на плечах. За окном ещё хорохорилась ранняя осень, а вот в салоне «Москвича» царила ледяная зима. Я смотрел на мелькающие посадки, на редкие встречные машины. «Жигули», «Волги», грузовики с синими кабинами.

Тамара вела машину спокойно. Я украдкой поглядывал на её профиль. Она была красива в своей обиде. Губы плотно сжаты, брови чуть нахмурены, на щеках играет румянец. Злилась не столько на меня, сколько на себя — за то, что позволила себе размечтаться, раскрыться. Женская гордость в смеси с разочарованием — страшная сила. Иногда лучше под танк с гранатой прыгнуть, чем столкнуться с женщиной в таком настроении.

— Тома, — начал я, когда мы выехали на трассу и шум двигателя стал ровнее. — Про машину… У тебя карбюратор переливает немного. Свечи закидает скоро.

Она даже не повернула головы.

— Разберусь. У меня есть кому посмотреть.

Шпилька засчитана, грамотно. «У меня есть кому посмотреть». То есть, не ты один такой рукастый, Самарский. Ну а чего я хотел?

Я замолчал. Сам виноват. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Мысли снова вернулись к порталу. Если я прав, то сегодня днём, когда вернусь в общагу, надо будет попробовать. Не уходить, нет. Просто приоткрыть створку. Проверить тягу. Если получится — значит, ключ найден. Рискованный, болезненный, но ключ. А если нет… Тогда я просто старый дурак, который получил 220 вольт в организм и потерял интересную женщину. А ведь женщина эта проявила к нему искренний интерес.

До города мы доехали быстро, машин было мало. Тамара свернула с трассы, пропетляла по улочкам и затормозила за квартал от нашего общежития, в тени развесистых тополей.

— Приехали, — сказала она, не глуша мотора.

Я взялся за ручку двери, но медлил выходить. Момент был паршивый. Уходить вот так, недоговорив, оставляя за спиной обиду и недосказанность, было неправильно. Но нужные слова не находились.

— Спасибо ещё раз, — сказал я, глядя на приборную панель.

— Пожалуйста, — она барабанила пальцами по рулю. — За ремонт спасибо. Всё отлично работает, я проверила. А с чердаком пока отложу.

— Работает? — вырвалось у меня.

Она резко повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то похожее на гнев, но тут же погасло, сменившись усталостью.

— Работает, Костя. Всё работает. У нас с тобой только поломалось, толком не начавшись.

Она вздохнула, полезла в сумочку, лежащую на заднем сиденье, достала блокнот и ручку. Быстро, размашисто написала что-то на листке, вырвала с треском и протянула мне.

— Вот, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Это мой домашний телефон. Если… если вдруг решишь, что перестал быть трусом. Или если просто захочешь поговорить, мало ли.

Я взял листок. Шесть цифр, написанных синей пастой, с характерным завитком на цифре «три». Бумага, казалось, была тёплой.

— Я не обещаю, Тома, — тихо сказал я. — Не знаю, что будет завтра.

— Никто не знает, — она пожала плечами. — Но нормальные люди надеются. Иди уже, Самарский. Иди с глаз моих.

Она отвернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Я сунул листок в нагрудный карман рубашки.

— Инструменты не забудь свои!

Я вышел, аккуратно захлопнул пассажирскую дверь. Молча открыл багажник, достал свои вещи, подошёл к водительскому окну.

— До свидания, Тамара. Береги себя.

— Иди, — повторила она не оборачиваясь.

Белый «Москвич» рыкнул мотором и, подняв облачко пыли, рванул с места, вливаясь в поток редких автомобилей. И я смотрел вслед, пока белая крыша не скрылась за поворотом.

Солнце сегодня было ласковым. Я перекинул ремень сумки через плечо и пошёл в сторону общежития. Лёгких путей никто тебе не обещал, Костя. Они не для электриков с подгоревшим контактом.

Белый «Москвич» растворился в редком потоке машин, оставив после себя неожиданную пустоту в моей груди, как будто какой-то кусочек меня уехал вместе с ним.

Я постоял на обочине ещё минуту, провожая взглядом удаляющийся транспорт, и машинально похлопал по нагрудному карману, где лежал листок с телефоном. Бумага шуршала, напоминая о том, путь назад еще существует, пусть и держится на честном слове. Солнце понемногу пригревало, день разгорался вовсю, обещая быть по-летнему жарким, несмотря на календарь. Пыль на ботинках, гудки машин, нарастающий гул просыпающегося города — я переключался, возвращался в Куйбышев.

Пора двигать домой.

Путь до общежития занял от силы минут десять, но за это время я успел еще раз перебрать в памяти весь вчерашний день и сегодняшнее утро. Перебрать и дать себе мысленный подзатыльник. Рубашка начала липнуть к спине. Обычная тяжесть сумки с инструментом почему-то раздражала. Я шёл, пиная носком ботинка сухие каштаны, уже попадавшиеся на асфальте. В голове крутилась сцена на чердаке: вспышка, удар, запах озона и перепуганные глаза Тамары после. А ещё появилось ощущение заряженных внутренних аккумуляторов: в кончиках пальцев левой руки покалывало, но не от боли, а от странной вибрации, будто я сейчас был трансформатором под хорошей такой нагрузкой.

Не-не-не! Под удар током по своей воле я не полезу, даже для зарядки этих самых… аккумуляторов!

В курилке у крыльца было пусто. Воскресенье. В самом общежитии меня встретил обычный коктейль запахов: жареная картошка, застарелый табачный дым, и невесомый вездесущий запах хлорки. А ещё относительная тишина.

Вахтер лишь оторвал взгляд от газеты и кивнул. Молча кивнув ему в ответ, я поспешил в свою комнату.

Там было душновато. Солнце уже било прямо в окно, нагревая подоконник. Инструменты полетели в угол, рубашка в отсек шкафа, где собирались всю неделю вещи для стирки, а я двинул в душевую, прихватив мыло с полотенцем. После душа побрился, плеснул воды в лицо. Зеркало отразило усталого мужика с мокрыми волосами и жёсткими складками у рта.

Повалявшись немного на койке, я заставил себя посмотреть на будильник. Без пяти двенадцать. «Ну что, Костя, — сказал я себе мысленно. — Попытка, как известно, не пытка».

Время «П».

Я поднял ладонь, поднёс её к стеклу, не касаясь поверхности. Сантиметров пять. Закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вспомнить то ощущение перехода. Холод, вибрацию, чувство, будто тебя протаскивают через игольное ушко. Сначала ничего не происходило. И стоя, как дурак, с протянутой рукой, я почувствовал, как по виску ползёт капля пота.

Положил ладони на подоконник. Дерево было горячим.

Нужно проверить. Просто проверить, осталась ли тяга. Я закрыл глаза и сосредоточился на той точке в пространстве, где стекло перестаёт быть стеклом и становится мембраной. Ощущение, как будто пытаешься вспомнить хорошо знакомое слово. И стоило мне только подумать о своей квартире на Ташкентской, о пластиковых окнах, о шуме кондиционера, как пространство отозвалось мгновенно.

Звон.

Тонкий, на грани слышимости звон, от которого заныли зубы. И сразу закололо пальцы. Сначала слабо, как будто отлежал руку. Потом сильнее. Волоски на предплечье встали дыбом. Я резко открыл глаза. Стекло… плыло. Нет, оно не плавилось. Оно вибрировало, теряя прозрачность, становясь похожим на поверхность озера, в которое бросили камень. По краям рамы пробежала лёгкая, едва заметная золотистая рябь, искажая вид на улицу. Тополь за окном вдруг дёрнулся, смазался, и на мгновение, всего на долю секунды, сквозь зелёную листву проступило что-то серое, бетонное, угловатое. Очертания современной многоэтажки? Или мне показалось? Иная геометрия теней.

Получается!

Когда сердце бухнуло в груди так, что на секунду заболели глаза, я понял, что происходит: портал формировался быстрее, чем раньше. Никогда еще он не возникал так легко, вот просто бац! — и ток уже на линии. Меня тянуло туда, в 2025-й, как сквозняком в открытую форточку. Меня невесомо качнуло вперёд. Тяга. Возникла тяга, будто вентилятор за окном включили на всасывание. Портал пытался открыться, пытался сформировать проход. Я чувствовал этот зов — зов дома, зов моей Самары.

Но вместе с этой тягой пришла слабость. Колени подогнулись. Голова закружилась так, что комната чуть не сделала полубочку. Стало ясно, что если вот прямо сейчас шагну, игнорируя это ощущение, то просто потеряю сознание прямо в проёме. И где мне потом себя искать? А если разрежет при схлопывании окна — и поминай как звали. Половина в Куйбышеве, половина в Самаре.

Я с отдернул руки и сделал шаг назад, разрывая невидимую связь.

— Отставить, — прохрипел я.

И контакт разорвался. Стекло ещё секунду вибрировало, издавая затухающий гул, а потом реальность 1981 года схлопнулась обратно, возвращая чёткость картинке. Снова обычный вид: тополя, асфальт, жёлтый «Икарус», проплывающий вдалеке. Звон в ушах стих, сменившись гулким стуком собственной крови.

Я тяжело осел на стул, вытирая пот со лба. Работает. Ещё как работает. Стул скрипнул, принимая моё онемевшее тело. Руки дрожали. Но ведь получилось! Ну, почти получилось! Механизм или что там за чёртовщина, работает, окно отозвалось. Значит, я не заперт здесь навечно. Это вроде бы здорово, но чувствовалось лишь чудовищная усталость.

Мне нужно восстановиться. Хорошо поесть, выспаться, успокоить нервы. Сегодня рисковать нельзя.

— Завтра, — сказал я вслух, глядя на неподвижное стекло. — Завтра мы с тобой поговорим, форточка в будущее.

Значит, завтра нужно устроить себе «библиотечный день».

Завтра понедельник. Все на службе. Я скажу коменданту, что иду в областную библиотеку готовиться к экзамену. Это даст мне алиби на целый день. Никто не станет искать электрика в читальном зале, а если и спросят — я там был, честное пионерское. А сам… сам рвану домой. Проверить квартиру, постирать вещи, может, скачать какой-нибудь справочник на смартфон. Да ну, и что потом, тащить его в 1981-й? Глупости, не нужно смартфона. Проще нужно быть, Костя, проще.

Я встал, подошёл к столу и вывалил из сумки учебники, которые брал на дачу. «Правила технической эксплуатации электроустановок потребителей» 1977 года издания. «Правила устройства электроустановок», пятое издание. Тёмно-синие и серые обложки, шершавая бумага.

Надо учить, Костя. В первую очередь не для того, чтобы сдать — правила эти мне хорошо известны, сдавал каждый год, — а чтобы не спалиться на мелочах. Терминология, формулировки. В 2025-м мы говорим «УЗО», а здесь это экзотика. Цветовая маркировка проводов тоже другая. Никакой тебе желто-зеленой «земли» — здесь она может быть черной, белой или вообще голой шиной, даже не покрытой кузбасс-лаком.

Я погрузился в чтение.

Часы тикали, отмеряя время. Строчки прыгали перед глазами: «допуск к работе», «наряд-допуск», «группы по электробезопасности». Я делал пометки в тетради, выписывая особо казуистические формулировки. Иван Степанович Коршунов, старый зубр, наверняка сделает упор на практику: покажи мне руками, товарищ будущий электрик, что умеешь! А вот Соколова будет гонять именно по букве закона, а не по духу, как мне кажется. Она же инженер по ТБ, они всегда были занудами и педантами. Им важно, чтобы я знал и номер пункта инструкции, а не просто как не убиться током.

Три часа над учебниками завершились быстрым походом в столовую. Вернувшись и упав на койку, я добил главу про заземление электроустановок во взрывоопасных зонах и углубился в книжку снова — со всеми положенными остановками.

«Персонал, обслуживающий электроустановки, обязан…»

Скука смертная, но необходимая. Я читал, делал пометки в тетради, сравнивал в уме. Запоминал. Нормы испытаний изоляции для старых кабелей с бумажной пропиткой пришлось повторить трижды, и я понял, что так увлёкся сравнением эпох через призму технических регламентов, что не заметил, как устал. Строчки начали расплываться. Голова гудела от формулировок и пунктов. За окном начало темнеть, небо из голубого стало глубоко синим. И хоть фонари во дворах ещё не зажглись, но некоторые окна домов уже светились тёплым жёлтым светом.

— Перекур, — скомандовал я сам себе. — Надо проветриться.

Я отложил книгу, потянулся до хруста в суставах и встал. В комнате было душновато, несмотря на открытую форточку. Ужинать мне не хотелось, а хотелось на улицу, вдохнуть вечерней прохлады.

Вечерами сейчас бывало зябко, так что пришлось накинуть куртку перед выходом. Воздух уже остыл, пахло прелой листвой и немного дымком. Знакомый с детства запах, видимо, жгут костёр в частном секторе неподалёку. Я неспешно пошёл по аллее вдоль улицы, разглядывая нечастых прохожих. В некоторых дворах, несмотря на подступающие сумерки, стучали костяшками домино — звук, который в двадцать первом веке стал редкостью, а здесь был привычным фоном любого двора. «Рыба!» — раздался чей-то торжествующий вопль.

Детей уже загнали по домам. Где-то бренчала гитара. Из открытых окон доносились звуки программы «Время», вернее, узнаваемые голоса дикторов, Кириллова и Бодровой. Трудящийся люд слушал рубрику международных новостей: сегодня израильский премьер-министр прибыл в США для переговоров Рейганом. «Угроза арабскому миру», — объяснил Игорь Кириллов. И тут же рассказали о мощи Советской армии и «укреплении обороноспособности стран Варшавского договора» — это уже про учения «Запад-81».

Парочки, гуляющие под ручку. Редкие женщины, все, как одна, что-то несущие домой в сумках-"авоськах'. Мужики, обсуждающие футбол у столиков заветного пивного ларька, который уже закрылся. И совершенно нет суеты курьеров на бесячих электросамокатах, от которых попробуй не увернуться! Люди разговаривали друг с другом, смотрели друг на друга.

Мысли снова вернулись к Тамаре. Я с некоторым даже удивлением почувствовал тоскливое сожаление о том, что всё так получилось. Вернее, что всё получилось не так. Дошёл до сквера и сел на свободную лавочку с изогнутым профилем. Деревянные рейки были холодными, но это даже бодрило. Рука сама собой потянулась в карман за сигаретами. Рефлекс, выработанный десятилетиями. Нервы — сигарета. Раздумья — сигарета. Перерыв в работе — сигарета.

«Прима». Или нет, я же «Космос» купил на днях, шиканул. Я достал пачку, повертел её в руках. Твёрдая, угловатая, с космическим кораблём на синем фоне. Щёлкнул по донышку, выбивая одну сигарету.

И замер.

Пачка эта было мной куплена за семьдесят копеек в пятницу вечером, перед отъездом. Обычно за выходные, да ещё с такой нервотрёпкой, я бы выкурил её до дна, а то и за второй сбе́гал. Я курил по пачке в день всю сознательную жизнь. А здесь за всё время на даче — с утра субботы и до этого момента — я ни разу не вспомнил о курении. Вообще.

Сейчас сигарета была зажата между пальцами, а ведь я не курил… с пятницы? С того момента, как сел в машину к Тамаре? Да. Почти двое суток. И даже не вспоминал об этом. Пальцы сами собой сжались, и точно смяли бы картон пачки, если бы она не была полной. Да как так вышло-то⁈

Курильщик с сорокалетним стажем, который в 2025-м начинал утро с кашля и сигареты, забыл о никотине? На даче, после работы, после сытного обеда, даже после нервного потрясения на чердаке — рука ни разу не потянулась к карману. Значит, что-то вытеснило эту потребность.

Я усмехнулся, глядя на сигарету. В сумерках белый фильтр казался маленьким маячком.

— Ну ты даёшь, Костя, — пробормотал я себе под нос. — Заменил одну зависимость на другую. Никотин на порталы. И ещё неизвестно, какая из них опаснее для здоровья.

Я сунул сигарету обратно в пачку. Курить расхотелось. Странное чувство свободы накатило волной. Оказывается, я могу не курить. Оказывается, мне это не нужно, если что-то заполнило пустоту внутри.

Я спрятал пачку в карман и встал. Фонари, наконец, зажглись, заливая аллею призрачным светом. Тени от деревьев стали заметными.

Завтра. Всё решится завтра.

Я вернулся в общежитие, чувствуя странное спокойствие. План был прост и надёжен. Утром — к коменданту за «благословением» на отлучку якобы в библиотеку на весь день, готовиться к экзамену. А на деле… там видно будет. Как пойдёт. Организму нужно отдохнуть, я не пацан. Перед тем как провалиться в сон, снова вспомнил ощущение дрожащего стекла под пальцами.

И будильник — на семь утра.

Понедельник в рабочем общежитии — это не просто день недели, это состояние души, помноженное на суровую неизбежность бытия. Коридоры гудели, как перегруженный трансформатор: хлопали двери, кто-то чертыхался, споткнувшись о ведро, звенела посуда, а запах подгоревшей яичницы смешивался с ароматом «Шипра» и свежей газетной краски. Я лежал минуту-другую, глядя в побелённый потолок, и прислушивался к себе.

Тишина.

Внутри, там, где обычно скреблась никотиновая тяга, требуя первой утренней затяжки, было на удивление тихо. Организм, похоже, решил, что с него хватит экспериментов с электричеством на выходных, и теперь наслаждался заслуженным покоем, не требуя дыма. Это было странно, но чертовски приятно — проснуться и не кашлять, выплёвывая лёгкие. Я сел на кровати, спустил ноги на прохладный пол и потянулся до хруста в позвоночнике.

Быстро умывшись и проглотив в столовой хорошую порцию рисовой молочной каши и накрыв её хлебом с маслом, я вернулся в комнату, сгрёб в сумку учебники и тетрадь. Для убедительности прихватил ещё и пару пирожков с мясом, завёрнутых в промасленную бумагу. Библиотека — дело долгое, гранит науки на голодный желудок не грызётся. Выглянув в коридор, я убедился, что основной поток милиционеров уже схлынул, и направился прямиком к кабинету коменданта.

Свиридов был уже на месте. Он сидел за своим массивным столом, заваленным какими-то ведомостями, и с ожесточением дыроколил стопку бумаг, словно мстил им за что-то, например, за неудавшиеся выходные. Увидев меня, он отложил дырокол и сдвинул очки на лоб.

Я поздоровался.

— А, Константин, — буркнул он. — Доброго и тебе! Тут ко мне приходили уже с утра, лампочки в третьем блоке опять мигают, жаловались бабы. Сделай.

— А чего они к вам-то пришли, Пётр Семёнович? Пусть ко мне приходят, или через вахтера передают. Сам всё и решу, нечего коменданта всякой ерундой беспокоить! А я с просьбой: хочу сегодня в областную техническую библиотеку смотаться. Там вся литература есть нужная для подготовки к экзамену и справочники по новой редакции правил. Отпустите на денёк? Я завтра с утра пораньше за третий блок возьмусь, к обеду всё сделаю.

Майор бросил на меня оценивающий взгляд.

— Добро, — махнул он рукой. — Двигай в свою библиотеку. Но смотри, чтобы нигде не болтался без дела, в пивной попадёшься — считай, всё. Вылетишь моментально из общаги. Ну чего ты мне тут головой качаешь, давай, иди, зубри. Свободен.

Улица окатила свежестью.

Утро. Солнце ещё не жарило, а ласково грело, обещая тёплый сентябрьский денёк. Я дошёл до остановки, чувствуя непривычную лёгкость в ногах. Память тела, знаете ли, штука сильная. Этот город был моим.

Троллейбус подошёл почти сразу.

Я втиснулся в салон, пахнущий резиной и дерматином, пробил талончик в компостере, сунул в карман. Буду считать номер счастливым, но проверять цифры не стану — и так удача нужна, нечего её спугивать суевериями.

Ехать пришлось долго.

Я сел на левую сторону, у окна, и на пару секунд прислонился лбом к прохладному стеклу. Мелькали вывески: «Хлеб», «Молоко», «Слава КПСС», что-то про текущую пятилетку. Мелькнули школьницы — коричневые форменные платья, чёрные фартуки, красные галстуки. Никак не привыкну только к отсутствию здесь пёстрой ряби рекламных щитов, кислотных цветов, иномарок, забивающих обочины. Простор. Глаз отдыхал на широких проспектах и зелёных аллеях.

На Ташкентскую я приехал спустя сорок минут.

Мой микрорайон, одновременно знакомый и непривычно молодой. Дома те же — серые панели, типовая застройка, — но какие-то более свежие, что ли. Швы между панелями ещё не выкрошились, бетон не потемнел от времени. Деревья, которые в 2025-м закрывали кронами окна пятых этажей, здесь были тонкими прутиками, едва достающими до второго этажа. И простор. Боже, сколько здесь было места! Дворы не забиты машинами, стоящими бампер в бампер, незачем и не у кого отвоёвывать место для парковки своего любимого пепелаца. Пара «Жигулей», один «Запорожец» под брезентом, да грузовик с будкой «Хлеб», разгружающийся у магазина.

Я стоял и снова смотрел на свой дом. В прошлый раз я видел его летом.

У моего подъезда снова крутились подростки, и, как мне показалось, среди них мелькнул человек в милицейской форме. Я чуть было не пропустил его, потому что видел ребят в этой форме в своей общаге каждый божий день. А здесь взгляд почему-то зацепился. И я направился к соседнему подъезду.

План был прост: подняться по лестнице, найти укромную площадку с застеклённым выходом на этаж и открыть портал там. Геометрия здания не менялась, землетрясений у нас не было. В 2025-м я выйду в другом подъезде своего же дома в дверь на той же лестничной клетке, а там уж перейду в свой подъезд. Главное — чтобы никто не увидел.

Подъезд встретил меня прохладой и слабым запахом кошек.

Домофонов и замков на дверях подъездов, разумеется, не было. Я поднялся на третий этаж, прислушиваясь к звукам. Тишина. Все на работе. Только за одной из дверей глухо бубнило радио: «В эфире юмористическая передача „Опять двадцать пять“». Нужно подождать пару минут — не хлопнет ли какая-нибудь дверь, не раздадутся ли чьи-либо шаги.

Нет. Тихо.

Я протянул ладонь к застеклённой двери выхода на площадку, представил себе Самару-2025, сделал мысленное усилие и почувствовал, что сейчас всё может получиться как надо.

Участковый, старший лейтенант Зихарев успел заметить, как захлопнулась тяжёлая дверь второго подъезда, окончательно скрывая вошедшего туда мужчину в рабочей спецовке. Зихарев на пару секунд отвлёкся от разговора с подростками, в котором он пытался выяснить, кто вчера вечером сбросил на старушку, проживающую на втором этаже, воздушный шарик, наполненный холодной водой. Старая возвращалась с прогулки, и на тебе! Хорошо, что не попали, но бабка испугалась, разозлилась и с утра прибежала к нему строчить заявление. Сигнал нужно было формально отработать, хотя Степан Ильич понимал, что это дохлый номер. Никого ему не найти.

Кроме того, нужно зайти в дом напротив. Оттуда поступило заявление, что пьянчуга ударом ноги погнул колесо на велосипеде подростка, который недостаточно быстро уступил ему место в лифте.

Он прищурился, потирая подбородок — что-то в этом мужике показалось ему смутно знакомым. Степан Ильич закончил воспитательную беседу, постоял минуту, глядя на облупленный козырёк соседнего подъезда. Незнакомец мог оказаться тем типом, разыскивая которого по просьбе Морозова из «конторы» он обходил тогда подъезд. Правда, летом искали мужика, одетого в в джинсовый костюм, а не в техничке, но чем чёрт не шутит. Потратить пять минут на проверку можно было вполне.

В подъезде хлопнула дверь, кто-то не стал вызывать лифт и начал подниматься по лестнице. Я прикусил нижнюю губу, и в этот момент портал открылся.

Я коснулся ладонью полупрозрачной плёнки знакомого золотистого оттенка. Снова накатила дурнота, но я стиснул зубы и шагнул, пока колени не подогнулись. Распахиваться здесь было нечему, стекло было вставлено в дверь, и вот я стою на такой же, но другой лестничной клетке, выкрашенной такой знакомой синей краской и с трубами, замотанными утеплителем явно не из 1981-го.

Ну, здравствуй, Самара.

Переход через временно́й барьер на этот раз напоминал мне удар током от конденсатора ёмкостью микрофарад так в десять, который забыли разрядить: короткая вспышка, дёрганье в руке, с добавлением звона в ушах и металлической кислинкой на языке. Я шагнул через порог, и золотистая плёнка за спиной схлопнулась с едва слышным звуком. Секунду назад я был в Куйбышеве 1981-го, где воздух пах сырой штукатуркой и жареным луком, а теперь мои лёгкие наполнились сухим, чуть пыльным духом подъезда 2025-го. Здесь пахло иначе: стиральным порошком, чьим-то вейпом с ароматом «Какойто-Ягодный-Супермикс». И ещё я почувствовал что-то, что воспринял как колебание иной реальности, впитавшей вибрацию города-миллионника. Трудно объяснить несколькими словами, если ты этого не испытал.

Другая реальность.

Я стоял на лестничной площадке соседнего подъезда. Дома.

Аккуратно спустился по лестнице, стараясь не шуметь. Ноги в рабочих ботинках стучали по кафелю 2025 года как-то… вызывающе, что ли. Спустившись с площадки первого этажа к выходу из подъезда, я посмотрел на улицу через стеклянную вставку в стене тамбура. Никого в пределах видимости, но в пейзаже двора что-то царапнуло глаз. Выход на улицу привычно преградила глухая стальная дверь с магнитным замком, и я нажал кнопку выхода. Писк открывшегося замка показался мне самым родным звуком на свете. Улица встретила ярким солнцем, но это было другое солнце. Не такое… я задумался на секунду, был термин, который прекрасно подходил в этой ситуации… Ах да — не такое ванильное, как в 1981-м. Более жёсткое, что ли. Более белое.

Двор изменился.

Это не бросилось в глаза сразу, нет. На первый взгляд всё было привычным: те же серые девятиэтажки, обступившие двор колодцем, те же ряды припаркованных машин, сверкающих лаком под сентябрьским небом. Я замер на крыльце оглядываясь.

Детская площадка, которая в июле была выкрашена в кислотно-зелёный и оранжевый цвета, теперь щеголяла покрытием индиго и какими-то футуристическими конструкциями, напоминающими тренажёры для космонавтов — ну те, в которых они вертятся, тренируя вестибулярный аппарат. Но это ладно, ЖКХ — штука непредсказуемая. Куда интереснее было другое: кирпичная пристройка трансформаторной будки, мимо которой я ходил всю жизнь, исчезла. Вместо неё красовался аккуратный газон с альпийской горкой. А трансформатор, судя по надписи «Высокое напряжение! Опасно для жизни!» загнали в компактный металлический киоск ближе к дороге. Я почесал затылок. Вот тебе и эффект бабочки. Видимо, моё вмешательство в энергосистему прошлого как-то повлияло на планы городской застройки в будущем. Мелочь, но не самая приятная. Словно кто-то переставил мебель в твоей комнате, пока ты спал, м-да.

— Ну, Константин Александрович, — пробормотал я себе под нос, направляясь к своему подъезду. — Надеюсь, ты не стёр себя из реальности, а просто облагородил ландшафт.

Мой подъезд встретил меня вредным домофоном.

Ключа-«таблетки» у меня с собой, конечно, не было — он остался в ящике комода, в прихожей моей квартиры. Или не в ящике? Эта мысль холодком пробежала по спине. Если будку переместили, детская площадка изменилась, может, и комод мой превратился во что-то другое? Или квартира уже не моя? Я набрал на панели универсальный код сервисной службы, который знал наизусть. Домофон пискнул и открыл замок. Видимо, коды в этой реальности остались прежними, что не могло не радовать. Лифт работал исправно, мягко доставив меня на этаж. Я вышел в лифтовый холл своего, надеюсь, этажа. Здесь тоже всё было тихо.

Делай раз.

Я поднялся на цыпочки, просунул пальцы в когда-то сделанную щель правого наличника тамбурной двери и нащупал прицепленный на неодимовый магнит ключ. Открыл замок, вошёл в тамбур, закрыл за собой дверь. Огляделся. Ничего особенного не заприметил. Порядок. Теперь главное.

Делай два!

Я подошёл к электрощитку на стене. Обычный этажный щит, окрашенный серой молотковой эмалью. Замка на нём не было — только поворотная защёлка, которую я сам же и поставил пару лет назад, чтобы соседи не лазили. Я повернул язычок, дверца скрипнула. Внутри пахло старой изоляцией и пылью — запах, который ни с чем не спутаешь. Мой взгляд скользнул по рядам автоматов. Здесь тоже были изменения: вместо привычных мне белых IEK стояли какие-то дорогие на вид, незнакомые, с красными флажками. Интересно, откуда у меня деньги на такую роскошь? Или это не я ставил?

— Спокойно, Костя, — прошептал я, просовывая руку вглубь щитка, за пучок вводных кабелей.

Пальцы нащупали холодный металл.

Ключ был там, висящий на крючке стальной проволоки, пропущенной через отверстие в нём. Крючок был зацеплен за паз в задней стенке, в самой грязной и труднодоступной зоне, куда нормальный человек руку не сунет из страха перед электричеством. Я отцепил его, сдул серую пыль и усмехнулся. Старый добрый латунный ключ. Тот же самый, с нацарапанной моей рукой цифрой «0». Хоть что-то стабильное в этом меняющемся мире. Я захлопнул щиток и подошёл к своей квартире. Замок открылся мягко, с двойным щелчком, впуская меня внутрь.

Тишина.

Квартира встретила меня запахом застоявшегося воздуха. Знаете, такой специфический аромат одиночества: старые книги, остывший чай и отсутствие сквозняков. Я шагнул в прихожую, не разуваясь, и щёлкнул выключателем. Свет зажёгся. Уже хорошо. Комод в прихожей был на месте и даже выглядел таким же, как и раньше. Я открыл верхний ящик, сунул в него ключи, попутно убедившись, что таблетка от домофона на месте. Прошёл в гостиную, и вот тут меня накрыло второй волной дезориентации. Комната была моей, но в то же время чужой. Словно я попал в гости к брату-близнецу, у которого немного другой вкус.

Диван стоял у другой стены.

Умной колонки с «Домовым» на журнальном столике не было, так же как и самого столика. Вместо столика стояла блестящая металлом стойка с каким-то аудиокомбайном. Явный закос под ретро, но исполнено в каком-то осовремененном дизайне, что ли.

Вместо моего старого, продавленного кресла, в углу притулился какой-то модный пуф-мешок. А на стене, где раньше висел календарь с видами Самары, теперь красовались постеры древних металлических групп в красных рамках и застеклённая полка с коллекцией… виниловых пластинок? Я подошёл ближе, сдвинул стекло, проводя пальцем по корешкам конвертов. Deep Purple, Pink Floyd, даже ранняя «Машина Времени». В той версии реальности, откуда я уходил, у меня был старенький электрофон «Сонет», но пластинок было от силы штук пять, и валялись они на антресолях. А здесь — целая фонотека. Я вытащил одну пластинку — «The Wall». Состояние идеальное.

— Недурно живёшь, пенсионер Плотников, — хмыкнул я, возвращая диск на место. — Надеюсь, ты не стал хипстером на старости лет.

Взгляд упал на журнальный столик.

Там лежала стопка журналов «Радио», но не старых, советских, а свежих, за 2024 и 2025 годы. Рядом — паяльная станция, новенькая, с цифровым дисплеем. Видимо, моя страсть к электронике в этой реальности не только не угасла, но и переросла в серьёзное хобби. Это успокаивало. Значит, я всё ещё я, просто с немного другим вектором увлечений. Я прошёл на кухню. Холодильник тоже выглядел несколько иначе, и звуков не издавал. Заранее сморщившись от предчувствия, я открыл дверцу — свет внутри зажёгся. Холод есть. Спартанский набор: десяток яиц, неоткрытый пакет молока (ультрапастеризованное, 2,5% жирности, срок годности ещё почти на три месяца), начатый кусок твёрдого сыра в пластике и банка маринованных огурцов. С полкило мясистых помидоров. Свежий базилик в прозрачном закрытом лотке. Половинка лимона в лимоннице. Фух. Хоть в еде я консерватор.

Но сначала нужно смыть с себя 1981-й, уничтожить запахи его общежития, которые неизбежно впитались в меня.

Я чувствовал себя грязным не физически, а хронологически. Словно на коже осел налёт времени, которое ещё не наступило. Я вернулся в коридор, стянул с себя советскую рабочую куртку, пахнущую мазутом, и бросил её на пол. Следом полетели брюки и рубашка. Оставшись в трусах, я сгрёб этот ворох одежды и потащил в ванную. Стиральная машинка оказалась той же само́й — верная LG, купленная пять лет назад. Слава богу, хоть технику менять не пришлось. Я закинул вещи в барабан, сыпанул порошка из коробки, сто́ящей под раковиной, и запустил режим «Освежить». Пусть крутит. Может, вместе с запахом отстирается и это странное чувство раздвоения личности.

Ванная комната сияла чистотой.

Я включил воду. Напор был лютым — не чета хилым струйкам в общежитском душе. Горячая вода пошла почти сразу, без долгого пропускания. Цивилизация! Я встал под душ, закрыл глаза и просто стоял так минут пять, позволяя кипятку лупить по плечам, смывая напряжение последних суток. Пар быстро заполнил небольшое помещение, оседая конденсатом на зеркале и хромированных кранах. Я намылил мочалку гелем для душа — каким-то дорогим, с запахом сандала. Видимо, тот «я», который жил здесь, любил себя баловать больше, чем я прежний.

Хорошо-то как, господи.

Мысли текли лениво, как вода в сток. Надо бы проверить счета за электричество. А вдруг в этой реальности я злостный неплательщик? И позвонить детям. Интересно, в этом варианте будущего они тоже живут так далеко, или, может, кто-то остался в Самаре? Номера телефонов, надеюсь, не изменились? Впрочем, это ерунда. Наверняка в смартфоне они есть, нужно только его найти и включить.

Я потянулся за шампунем, сто́ящим на полочке, и начал намыливать голову, наслаждаясь густой пеной, и вдруг сквозь шум воды я услышал это.

Звук был тихим, но в акустике пустой квартиры он прозвучал как выстрел. Щелчок входной двери. Я замер, с пеной на волосах не дыша. Может, показалось? Может, это соседи хлопнули дверью в тамбуре? Я выключил воду. В ушах звенела тишина, нарушаемая только мерным гулом стиральной машинки.

Топ. Топ. Топ.

Тяжёлые, уверенные шаги в прихожей. Кто-то вошёл в квартиру. Могли бы дети, но они за тысячу километров. Взломщик? Но замок открыли родным ключом, я слышал, как мягко сработал механизм, без скрежета отмычек. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я стоял голый в ванной комнате, с глазами, полными мыла, а в моей квартире находился посторонний. Может, я ошибся, и в этой версии 2025 года я живу не один?

Шаги приблизились к ванной.

Я лихорадочно огляделся в поисках хоть какого-то оружия. Флакон с шампунем? Одноразовый бритвенный станок? Смешно. А вот зубная щётка подойдёт. Я схватил её за щетину, засунул другой конец между умывальником и стеной и повернул вокруг оси, надламывая. Конец щёлкнул, расщепляясь с резким звуком. Ну вот, колющее есть, а на звук плевать, шум воды выдал моё местонахождение намного раньше. Я потянулся к полотенцу, чтобы намотать его на левую руку, но не успел. Ручка двери ванной комнаты медленно, предательски медленно поползла вниз. Я напрягся, готовясь к прыжку, или к удару, или к крику — сам не зная к чему.

— Костя? — раздался из-за двери голос, от которого я просто опешил.

Дверь распахнулась.

Я замер, чувствуя себя идиотом с обломком зубной щётки в одной руке и намыленной головой. В дверном проёме стояла Ирина. Моя бывшая жена. Та самая, с которой мы не разговаривали по душам лет десять, ограничиваясь сухими поздравлениями в мессенджерах на дни рождения детей. Но эта Ирина отличалась от той, что осталась в моей памяти, как отличается яркая галогеновая лампа от тусклой сорокаваттки в подъезде. На ней был стильный бежевый плащ, распахнутый, под ним — какая-то модная блузка, а в руках она держала ключи. Мои ключи. От моей квартиры. Взгляд её серых глаз метнулся от моего лица к «оружию» в руке, а потом скользнул ниже, туда, где моё достоинство прикрывала лишь пена и удачное расположение фаянсового друга.

— Костя⁈ — её голос сорвался на визг, но тут же упал до изумлённого шёпота. — Ты… ты что здесь делаешь?

Хороший вопрос.

Я бы и сам хотел знать правильный ответ в контексте этой новой реальности. Судорожно соображая, я швырнул обломок щётки в раковину и схватил с крючка большое махровое полотенце. Слава богу, оно висело именно там, где и должно было, хоть что-то в этом мире осталось неизменным. Обмотав бёдра, я почувствовал себя чуть увереннее. Хотя бы как человек, а не как загнанный в угол зверь. Пена щипала глаза, но смывать её сейчас было бы верхом неприличия — поворачиваться спиной к неожиданному гостю, пусть и бывшей жене, я не собирался.

— Живу я здесь, Ир, — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, как гудение трансформатора на холостом ходу. — А вот ты какими судьбами? И, главное, как вошла?

Она моргнула, всё ещё глядя на меня так, словно я был привидением, восставшим из ванны.

— В смысле «как»? Своим ключом, — она звякнула связкой, подтверждая очевидное. — Ты же должен быть на Камчатке! У тебя вылет обратно только через четыре дня! Мы же обсуждали: ты ищешь там, у местных, первые японские издания, пока я закрываю сделку здесь. Господи, Плотников, ты меня до инфаркта довёл! Я думала, трубу прорвало, шум воды услышала…

Камчатка. Японские первоиздания. Так-так. Пазл начал складываться, хоть и со скрипом. Значит, в этой ветке реальности пенсионер Константин Плотников не просто сидит на диване и паяет схемы, а занимается бизнесом. Винил. То-то я удивился коллекции в гостиной. Выходит, мы с бывшей теперь компаньоны? Интересный поворот. В той жизни мы разошлись, потому что ей было скучно с «простым работягой», а мне — душно от её претензий. А здесь, похоже, нашли общую частоту. Эффект бабочки в действии: поменял проводку в 81-м, и вот уже в 25-м торгуешь раритетами вместе с экс-супругой.

— Планы поменялись, — я протёр глаза краем полотенца, наконец избавляясь от мыльной пены. — Рейс перенесли, да и… дела появились неотложные. Решил вернуться пораньше. Сюрприз.

Ирина, наконец оправившись от первого шока, шагнула назад, в коридор, давая мне пространство для манёвра. Я быстро ополоснул лицо водой из-под крана, чтобы хоть что-то видеть, и вышел следом, оставляя мокрые следы на кафеле.

— Сюрприз, мягко сказано, — она покачала головой, оглядывая меня с каким-то странным, оценивающим прищуром. — Слушай, а ты… ты как-то изменился. Ты что, там на гейзерах омолаживающие ванны принимал? Или местные шаманы наколдовали?

Я прошёл в спальню — слава богу, она была там же, где и раньше — и начал искать одежду. Шкаф-купе был забит вещами, половину из которых я видел впервые. Качественные рубашки, джинсы известных брендов. Неплохо устроился мой двойник.

— Вроде того, — крикнул я из комнаты, натягивая первые попавшиеся штаны и футболку. — Свежий воздух, рыба, икра… Климат там целебный. Китайское иглоукалывание и женьшень, выжатый бёдрами девственниц из бивней амурского тигра. А ты чего пришла-то? Если думала, что меня нет, зачем заходила?

— За «Стеной», конечно, — голос Ирины звучал уже ближе, она явно прошла в гостиную. — Клиент на Пинк Флойд созрел. Готов забрать за десятку евро, если состояние конверта действительно «минт». Я звонила тебе, но абонент не абонент. Решила, раз ты в отъезде, сама заберу и отвезу. Деньги-то не лишние.

Я вышел в гостиную, уже одетый, и застал её у той самой застеклённой полки, которую рассматривал десять минут назад. Ирина выглядела отлично для своих лет. Ухоженная, подтянутая. В «базовой» реальности она выглядела более потрёпанной, а здесь, видимо, наш маленький бизнес приносил не только доход, но и удовольствие. Она уверенно отодвинула стекло и пальцами с идеальным маникюром перебирала корешки пластинок.

— Вот он, красавец, — она вытянула двойной альбом. Тот самый, который я держал в руках. — Слушай, Костя, ты реально странно выглядишь. В хорошем смысле.

Она положила пластинку на журнальный столик и подошла ко мне почти вплотную. Я невольно напрягся. В воздухе повис аромат её духов — что-то цветочное, с ноткой горького миндаля. Дорогой запах. Не чета «Красной Москве», которой иногда пахло в автобусах 81-го.

— Шрам, — она протянула руку и почти коснулась моей щеки, но я чуть отстранился. — Он стал… чуть заметным? И морщины. Ты ботокс уколол? Пластику сделал? Плотников, не пугай меня. Ты же всегда был против всего этого.

— Просто выспался, Ир, — я старался держать дистанцию, и физическую, и эмоциональную. — Говорю же, воздух, природа, китайские волшебники. Ну и меньше нервов.

Нужно взять на заметку: моё «омоложение» было, похоже, побочным эффектом порталов. Энергия времени стирала годы, как ластик стирает карандашный набросок. Для меня это было чудом, а для окружающих — поводом для подозрений. Придётся привыкать врать.

И надеяться, что не превращусь в грудничка, да.

Ирина хмыкнула, не сводя с меня глаз. В её взгляде появилось что-то, чего я не видел уже очень давно. Искорка интереса. Не делового, а женского. Она чуть наклонила голову, улыбка тронула уголки губ.

— Знаешь, а тебе идёт, — сказала она, понизив голос. — Орёл-мужчина. Может, раз уж ты вернулся раньше… и я здесь… отметим удачную сделку? У меня в машине бутылка хорошего сухого. Закажем еду? Ты ведь голодный с дороги? Ну и музыку послушаем, «Энигму», например.

Намёк был прозрачнее некуда. В другой ситуации, в другое время, может быть, я бы и задумался. Всё-таки мы не чужие люди, и в этой реальности, похоже, не враги. Но сейчас, здесь, с Ириной… это было бы предательством. И по отношению к Тамаре, и, как ни странно, по отношению к тому Косте, который жил здесь до моего возвращения. Я не знал, в каких они отношениях на самом деле. Может, они просто друзья. А может, иногда спят вместе по старой памяти. Но я — не он.

И давно фактически вычеркнул её из списка женщин, с которыми бы.

— Извини, Ир, — я сделал шаг назад, к окну, демонстративно глядя на часы, которых на руке не было. — Я правда вымотался. Перелёт тяжёлый, смена часовых поясов. Джет-лаг, а таблетки от него в этот раз с собой не прихватил. Голова гудит, как трансформатор. Мне бы просто полежать в тишине. Давай в другой раз?

Улыбка на её лице дрогнула и погасла. Она была умной женщиной, Ирина. Всегда была. И намёки понимала с полуслова, и отказы тоже.

— Понятно, Плотников, — сухо сказала она, и в её голосе снова зазвенели деловые нотки. Тот самый металл, который я помнил по нашим ссорам из ещё супружеской жизни. — Устал так устал. Дела прежде всего.

Она резко развернулась, подошла к столику и взяла пластинку. Её движения стали чёткими, быстрыми.

— Деньги переведу на счёт фирмы, как обычно. Свою долю заберёшь, остальное в оборот. И да, — она остановилась у двери, уже взявшись за ручку. Обернулась. Взгляд снова стал холодным и оценивающим. — Если надумаешь ещё что-то привезти из своих… путешествий… звони. Клиенты ждут эксклюзив. Есть клиент, который ищет секспистоловский The Great Rock «n» Roll Swindle. Интересовались и альбомом My Happiness Элвиса, очень хорошие деньги за него обещают. Около трёхсот, если в долларах.

— Конечно, — кивнул я. — Удачной продажи.

— И если попадётся «Белый альбом» Битлов, я тоже смогу его пристроить, — засмеялась она. — Сразу на пенсию выйдем. Бывай, орёл комнатный!

Вот же язва, обиделась. Что-то часто на меня женщины стали обижаться, что-то явно с ними не так.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

Я остался один в квартире, которая была моей и не моей одновременно. Тишина снова накрыла комнаты, но теперь она была не пустой, а звенящей от напряжения. Я выдохнул, чувствуя, как уходит адреналин. Встреча с прошлым в будущем прошла относительно безболезненно. Не считая того, что я чуть не заколол бывшую жену зубной щёткой.

Подойдя к зеркалу в прихожей, я внимательно посмотрел на своё отражение. Ирина была права. Из зеркала на меня смотрел мужик, которому трудно было дать шестьдесят. Седина осталась, но лицо разгладилось, глаза горели как-то иначе — ярче, живее. Шрам на щеке, память об Афгане, действительно стал намного тоньше, словно и рубца не было, так, чёрточка аккуратная. Портал, похоже, не просто переносил меня — он меня переписывал. Исправлял ошибки кода в ДНК, или как там это работает? Ничего в этом не понимаю, да и понимать особо не хочу.

— Ну что, бизнесмен Плотников, — сказал я своему отражению. — Винилом торгуем, значит? Pink Floyd, Битлз, Элвис, Сексуальные Пистолеты… Хорошо устроился.

Я вернулся в гостиную и плюхнулся на диван. Он был мягче и удобнее моего старого. Взгляд упал на то место, где лежала пластинка. Десятка евро. И после слова «десятка» здесь явно должно быть слово «тысяч». Значит, с финансами у меня здесь порядок. Это развязывало руки. Я мог позволить себе подготовиться к следующему визиту в 1981 год основательно.

Но сначала нужно было понять, что ещё изменилось. Если у меня бизнес с бывшей женой, то что с детьми? Что с друзьями? Я потянулся к карману джинсов, которые на мне были, надеясь найти там телефон. Пусто. Ах да, я же надел первые попавшиеся штаны из шкафа. Свой смартфон я, кажется, так и не нашёл.

Я начал методичный осмотр комнаты. На полке под телевизором (вернее, под огромной чёрной панелью, висящей на стене) лежал «Росатом» в кожаном чехле. Я нажал кнопку сбоку. Экран вспыхнул, требуя пароль или отпечаток пальца. Я приложил большой палец к сканеру. Секунда ожидания… Разблокировано.

Первым делом я открыл контакты. Список был обширным. «Ирина», «Сын Дима», «Сын Олег», «Сын Паша». Города… Я затаил дыхание. Казань, Калининград, Киев. Всё так же. География не изменилась. Я открыл переписку с Димой. Последнее сообщение от него: «Ну как там вулканы? Фотки скинь!». Отправлено вчера. Значит, легенда про Камчатку была основной для всех. Придётся скачивать фотки из интернета и слать, мол, связь плохая была.

Я отложил смарт. Сейчас важнее было другое. Я снова вспомнил взгляд Ирины. Она увидела изменения. И не только она могла заметить. Если я буду молодеть такими темпами, скоро меня перестанут узнавать соседи, а пенсионный фонд заинтересуется, почему получатель пособия выглядит как призывник. Нужно быть осторожнее.

Живот предательски заурчал, напоминая, что эмоциональные потрясения — это хорошо, но калории организму требуются по расписанию. Я пошёл на кухню. Открыл холодильник, снова оценил спартанский набор продуктов. Сыр, яйца, молоко, помидоры. На скорую руку для омлета или даже шакшуки сойдёт, но нужно было пополнить запасы. И не только продовольственные.

В прошлом я оставил людей, которые стали мне дороги. Никаноров, Тамара… Особенно Тамара. Можно и нужно исправлять. А чтобы исправлять, нужно приходить не с пустыми руками. В прямом и переносном смысле. Мелочи. Там всё решают мелочи. Хороший кофе. Качественный инструмент, который не ломается. Лекарства, которых там днём с огнём не сыщешь. Здесь, в 2025-м, это просто товары на полке, а там — валюта, способная открывать двери. Да господи ты боже мой, в 2025-м буквально всё будет фантастикой для Куйбышева! Главное, соблюсти меру.

И понять, стоит ли туда возвращаться.

Я решительно захлопнул холодильник, так ничего и не взяв.

— Так, Плотников, — скомандовал я сам себе. — Отставить панику. Ты дома. Ты при деньгах. Ты молод душой и, частично, телом. У тебя есть двенадцать часов до открытия следующего окна. Время пошло.

Дверь за Ириной закрылась, и тишина в квартире стала почти осязаемой. Она не была пустой или гулкой, как в моём старом жилище до начала этих временны́х скачков. Нет, это была тишина дорогой звукоизоляции, плотных стеклопакетов и уверенности в завтрашнем дне. В воздухе всё ещё витал аромат парфюма — сложный, с нотками горького миндаля и чего-то цитрусового. Запах денег и успеха. Я стоял посреди гостиной, чувствуя себя странным гибридом: наполовину советский электрик с мозолистыми руками, наполовину — преуспевающий коммерсант из двадцать первого века, торгующий ностальгией на виниле.

Интересно, кстати, где я этот самый винил доставал. Это может стать проблемой.

Я рухнул обратно на диван. Ткань обивки была приятной на ощупь, явно не дешёвая синтетика, а что-то дышащее. В прошлой жизни — или в прошлой версии этой жизни? — я бы на такой диван копил два или три года, откладывая с шабашек. А здесь он просто стоял, как данность. Как и огромная чёрная панель телевизора на стене, как смартфон «Росатом» в моей руке. Когда я держал в руках этот смарт в прошлый раз, он не выглядел таким… лоснящимся.

Смартфон, кстати, был хорош. Лёгкий, тонкий, в титановом корпусе, с экраном, который не слеп даже от яркого солнца, бьющего из окна. Я повертел смарт в руках, привыкая к весу и габаритам. Нажал на кнопку включения, разблокировал. Палец скользнул по иконкам. Дизайн интерфейса был строгим, без лишней мишуры, что мне, как человеку, привыкшему к лаконичному дизайну во всём, импонировало. Никаких тебе прыгающих анимированных котиков или, упаси боже, лабубу. Всё по делу.

Первым делом палец потянулся к иконке новостного агрегатора. Привычка. Нужно понимать, в каком мире я проснулся на этот раз. В прошлый визит изменения были косметическими, но визит Ирины и её разговоры о бизнесе намекали, что «эффект бабочки» махнул крылом куда сильнее, чем я предполагал.

Лента новостей загрузилась мгновенно.

Заголовки пестрели тревожным красным и деловитым чёрным. «Вторая неделя операции „Торнадо в Сонора“: армия США продолжают движение к Мехико». Я хмыкнул. Значит, янки всё-таки решились. В моей старой памяти они ограничивались стенами и санкциями, а здесь, похоже, решили вопрос кардинально. Аннексия севера Мексики под предлогом борьбы с картелями. Мир стал жёстче. Куда жёстче.

Листаю дальше. «Французский Иностранный легион ведёт ожесточённые бои в пригородах Бамако. Президент Макрон заявил, что Франция не уйдёт из Африки, пока не будет восстановлен конституционный порядок на союзных территориях». Ну, эти-то всегда там крутились, но чтобы так открыто, с применением авиации и тяжёлой артиллерии? Похоже, колониальные амбиции никуда не делись, просто сменили вывеску.

И, конечно, Куба. «Блокада Острова Свободы продолжается. Пятый авианосец ВМС США вошёл в акваторию Карибского моря для патрулирования зоны отчуждения». Бедные кубинцы. В любой реальности им не дают спокойно курить свои сигары и танцевать сальсу.

Я отложил телефон на колени и потёр переносицу. Мир изменился. Стал более агрессивным, зубастым, разделённым на чёткие зоны влияния. Но, судя по тишине за окном и уровню жизни в моей квартире, Россия в этом раскладе чувствовала себя весьма уверенно. Словно крепость, укрытая надёжным силовым щитом, пока вокруг бушуют шторма.

Но новости новостями, а свой карман ближе к телу. Ирины слова о «десятке евро» за пластинку не давали мне покоя. Я снова взял смартфон и нашёл приложение с логотипом грифона. «Банк Санкт-Петербург». В прошлой жизни я получал пенсию на карту «МИР», выпущенную Сбером, а тут, видать, эстетствую. Или условия лучше.

Приложение запросило биометрию. Я поднёс телефон к лицу, надеясь, что настройки безопасности соответствуют лицу. Секунда — и на экране появилась зелёная галочка. Допуск разрешён.

Экран мигнул, подгружая данные, и я уставился на цифры. Сначала я подумал, что это номер счёта. Слишком много знаков. Я прищурился, пересчитывая нули.

Двадцать миллионов.

Двадцать. Миллионов. Рублей.

Я моргнул, ожидая, что наваждение исчезнет. Может, запятая не там стоит? Может, это в копейках? Нет. Чётким жирным шрифтом: 20 450 711,28 ₽. И чуть ниже, мелкими цифрами, валютные счета: евро, доллары, юани. Там суммы были скромнее, но тоже внушительные — хватило бы на хорошую иномарку.

Так, а курс рубля к остальным валютам?

Пятьдесят рублей за доллар. Шестьдесят два рубля за евро. Семь — за юань.

— Твою ж дивизию… — выдохнул я вслух. Голос прозвучал хрипло.

Я откинулся на спинку дивана, чувствуя, как сердце начинает отбивать ритм, словно перфоратор, грызущий бетон. Это не просто деньги. Это свобода. В моём пенсионном прошлом двадцать миллионов — это была абстракция, цифра из телевизора, стоимость двухкомнатной квартиры. А здесь это мои деньги, вернее, половина денег, если считать валюту и ценные бумаги. Лежат, ждут, когда я решу их потратить. Накапливают проценты.

Сколько процентов, кстати, капает на срочные счета? Ещё несколько движений пальцем, и стало понятно — около пяти процентов годовых. Видимо, ключевая ставка ЦБРФ не такая высокая, как в прошлой жизни. А какая она? Угу, шесть процентов.

Я встал и прошёлся по комнате. Ноги слегка пружинили. Во втором ящике комода лежали мои паспорта, внутренний и заграничный, и плоское портмоне. Добротная кожа, тёмно-коричневая, пахнущая дороговизной. Я открыл его.

Внутри, в аккуратных кармашках, сидели они, пластиковые ключи от моего благополучия. Чёрная карта «МИР», золотая UnionPay. Имени нет, фамилия кириллицей на обеих: ПЛОТНИКОВ. Срок действия — до 2028 года. Я достал одну, провёл пальцем по рельефным буквам. Легчайшие, как будто из карбона. Не похожи на социальную карту жителя Самарской области, дающие пенсионеру право бесплатного проезда в автобусе.

Я вернулся к окну. Вид открывался интересный. Самара раскинулась, залитая солнечным светом. Стеклянные высотки, блестящие на солнце крыши автомобилей, парк. Город жил, дышал, зарабатывал. И я был его частью. Не винтиком, который списали в утиль по возрасту, а полноценным участником движения.

А почему я не сменил квартиру, почему живу здесь до сих пор? Почему не поселился за городом, в таунхаусе каком-нибудь? В голове, как в перегруженном щитке, начали щёлкать переключатели.

А зачем? И интересно, что сейчас на моей даче. Насколько мой дачный домик соответствует тому, что было в прошлый раз. Может, там как раз и есть моё основное место жизни?

Всё может быть.

И при таких раскладах, зачем мне возвращаться туда, в Куйбышев? В этот пахнущий пусть и вкусными, но столовскими котлетами Куйбышев? В милицейскую общагу с узкой кроватью? В мир, где туалетная бумага — дефицит, и всё интересное доступно лишь за большие деньги и притом по блату? Где нет МРТ?

Я посмотрел на карту в своей руке. Здесь у меня есть всё. Двадцать миллионов на счету. Обставленная квартира. Бизнес, судя по всему, работает и приносит доход, о размере и наполнении которого советский человек мог только мечтать. И здоровье. Я очень сильно подозревал, что именно портал подарил мне тело, которое уже не ноет на погоду, колени, которые гнутся без скрипа, и глаза, которым не нужны очки для пайки микросхем.

А ведь точно, после первого перехода в Куйбышев я ни разу не надел очки!

Ирина… С ней, похоже, тоже всё легко может наладиться. Никаких скандалов, делёжки имущества и упрёков в несостоятельности. Видимо, давно всё поделили, давно обо всём договорились. Мы партнёры. Может, и больше, чем партнёры, если я захочу. Она смотрела на меня с интересом. В её глазах не было тех усталости и безразличия, к которым я привык за последние годы перед разводом.

Я в раю, если судить по своим прежним стандартам. В персональном раю, который я сам себе нечаянно создал, просто вкрутив пару лампочек в прошлом, починив проводку на даче, сделав ремонт ввода в общежитии УВД. Или что-то ещё?

Тогда какого лешего меня тянет обратно?

Перед глазами всплыло лицо Тамары. Её смущённая улыбка, когда я чинил розетку. Запах её волос на даче, смешанный с запахом яблок и пыли на чердаке. Её руки, перебирающие посуду.

— Ты идиот, Костя, — сказал я своему отражению в зеркале ванной. — Старый, влюбчивый, сентиментальный идиот. У тебя здесь «БМВ» под задницей, а ты тоскуешь по «Жигулям».

Но было ли дело только в Тамаре? Нет.

Андрюха. Витька. Тот бой. Афган. «Чёрный тюльпан». Третий тост.

Я так и не предупредил их. Не предупредил себя. Но у меня же была железная отмазка — как только получу паспорт, так сразу. Вот и отмазался.

Я вернулся к комоду и с тревогой пошарил в ящике с документами. Да или нет⁈

Да. Награды и удостоверения к ним были на месте. Даты награждения те же. Номер на ордене тот же.

— Ладно, — буркнул я, пряча всё обратно в ящик. — Философию оставим на потом. Сейчас есть проблемы понасущнее.

Желудок предательски скрутило. Громкое урчание прозвучало как вызов. Я быстро достал из сумки куйбышевские пирожки с мясом, проглотил оба. И в животе снова заурчало, на этот раз требовательнее. Организм, омоложённый и полный сил, требовал топлива. И не яичницу из одного яйца, а нормальный кусок мяса. Стейк. Или шашлык. Или хотя бы хороший бургер, раз уж я теперь обеспеченный человек.

Я метнул взгляд на часы на стене — стильный циферблат без цифр, одни риски. Время самое обеденное. До попытки открытия следующего портала, в полночь, ещё уйма времени. Сидеть и гипнотизировать стену, размышляя о судьбах родины и моральном выборе, на голодный желудок — дело гиблое.

Нужно выходить в люди. Посмотреть на этот новый, улучшенный Самара-городок. Проверить, как работает моя золотая карта. И прикупить кое-что для кое-кого, да. Включая электрика Самарского, Константина Александровича, одна тысяча двадцать шестого года рождения.

Я решительно направился в спальню. Настроение, несмотря на голод и сомнения, поползло вверх. У меня есть деньги, есть время и есть целый город, который нужно заново открыть. А с 1981 годом… с ним разберёмся на сытую голову.

В конце концов, кто сказал, что нельзя усидеть на двух стульях? Особенно если ты умеешь чинить оба.

Гардероб в этой версии моей жизни оказался под стать банковскому счёту — внушительным и добротным. Я с некоторым удивлением перебирал вешалки: вместо привычных растянутых свитеров и джинсов «с рынка» здесь висели качественные поло, льняные брюки и куртки из мягкой кожи. Выбрал то, что не слишком бросалось бы в глаза, но сидело удобно: тёмные джинсы прямого кроя, серую футболку без дурацких принтов и лёгкую ветровку. В зеркале отразился подтянутый мужик, которому с определённой натяжкой можно было дать полтинник, но никак не шестьдесят. Портальная «терапия» работала лучше любых санаториев Минздрава — лицо разгладилось, в движениях появилась забытая лёгкость. Я хмыкнул своему отражению.

— Ну что, Константин Александрович, пошли тратить миллионы? — спросил я сам себя, засовывая в карман смартфон и то самое портмоне с золотой картой.

Вызвать такси оказалось делом одной минуты. Приложение «Горизонт» мгновенно нашло машину класса «Комфорт+». Через пять минут я уже сидел на заднем сиденье новенького японского кроссовера, пахнущего «ёлочкой» и искусственной кожей. Водитель, совсем молодой парень с аккуратной бородкой, молчал, за что я ему был мысленно благодарен. За окном проплывала Самара — яркая, воскресная, залитая солнцем. Город изменился. Рекламные щиты стали агрессивнее, машины в потоке — дороже, а лица прохожих — как будто жёстче, сосредоточеннее. Видимо, геополитические шторма заставляли людей держать ухо востро.

Мы подкатили к ТРЦ «Аврора Молл». Громадина из стекла и бетона возвышалась над перекрёстком, как памятник обществу потребления. Я расплатился (вернее, деньги списались сами, магия технологий, к которой быстро привыкаешь) и вышел на тротуар. Двери разъехались передо мной, выпуская наружу облако кондиционированной прохлады и запаха кофе.

Внутри царил муравейник.

Люди текли бесконечным потоком: семьи с детьми, стайки подростков, деловитые парочки. После тишины и некоторой серости Куйбышева восемьдесят первого года это изобилие било по глазам, как сварка без маски. Витрины ломились от товаров, манекены скалились пластиковыми улыбками, отовсюду гремела музыка. Я поднялся на эскалаторе в зону фуд-корта. Желудок, раззадоренный утренними пирожками, требовал сатисфакции. И не просто калорий, а чего-то настоящего. Я нашёл стейк-хаус, занял столик у окна с видом на город и заказал себе стриплойн прожарки медиум и салат из свежих овощей.

— Вам что-нибудь из напитков? — официант с планшетом возник, казалось, ниоткуда.

— Томатный сок. И кофе, двойной эспрессо, но позже, — ответил я.

Пока ждал заказ, мысли снова вернулись к главному вопросу: зачем мне назад? Здесь у меня есть всё. Двадцать миллионов на счету, здоровье, статус, даже бывшая жена вдруг стала сговорчивой бизнес-партнёршей. Можно купить домик у Волги, катер, удочки и жить припеваючи, забыв про дефицит. Но стоило мне представить эту сытую, спокойную старость, как внутри что-то тоскливо заныло. Скучно. Смертельно скучно. А там, в 1981-м, я живой. Я нужен. Там Тамара, которая смотрит на меня так, как здесь на меня не смотрела ни одна женщина уже лет пятнадцать. Там мои молодые родители, с которыми я могу поговорить, хоть и страшновато. Там парни, которых ещё можно спасти от Афгана, если я найду способ.

Стейк принесли горячим, ароматным, истекающим прозрачным соком. Первый кусок был божественным. Я жевал, чувствуя вкус настоящего мяса, и понимал — это тоже аргумент. Аргумент в пользу того, чтобы мотаться туда-сюда, таская лучшее из обоих миров.

— Приятного аппетита, — буркнул я себе под нос, разрезая мясо. — Набирайся сил, электрик.

После обеда, чувствуя приятную тяжесть в животе и ясность в голове, я отправился на «охоту». План был прост: купить то, что облегчит мне жизнь и работу в прошлом, но не вызовет слишком много вопросов. Первым делом зашёл в строительный гипермаркет на цокольном этаже. Глаза разбежались. В 1981-м за такой ассортимент любой мужик душу бы продал. Я прошёл мимо рядов с дрелями и перфораторами — слишком палевно, да и напряжение в сети может скакать, спалю технику. Мне нужна была «мелочёвка».

Я набрал горсть клеммников Wago. В Союзе мы скручивали провода плоскогубцами и мотали синей изолентой, а эти маленькие пластиковые зажимы — настоящее чудо инженерной мысли. Быстро, надёжно, безопасно. Снял с них упаковку, ссыпал в карман — выглядят как непонятные детальки, мало ли что там у изобретателя в карманах. Затем — термоусадочная трубка. Разных диаметров, целую бухту. Это вообще магия для 80-х: нагрел зажигалкой, и изоляция готова. Взял хорошие бокорезы, немецкие, с красными ручками. Потом надфилем сточу и логотип производителя, и надпись Made in Germany. Будет просто качественный инструмент неизвестной страны.

Теперь подарки. Людям надо помогать, особенно если эти люди — твои «крыша» и друзья.

Никанорову и себе я присмотрел в отделе «Экспедиция» отличный мультитул. Не фирменный Leatherman, чтобы не светить клеймами, а качественный российский аналог «Добрыня» из хорошей стали. Плоскогубцы, нож, набор из отвёртки и сменных наконечников, открывашка, шило, пила по дереву — всё в одном компактном корпусе, который идеально размещается в комплектном чехле из кордуры. В хозяйстве такая вещь незаменима. И ещё кое-что компактное, для личного употребления, купил и положил в карман, избавившись от блистера. С этим мне будет спокойнее.

Свиридову и начальнице паспортного стола решил взять хороший кофе. Нашёл специализированную лавку, попросил смолоть два по полкило «Арабики» и упаковать в простые бумажные пакеты без этикеток. Запах от пакетов шёл такой, что можно было сойти с ума. Подумал и попросил запаять в вакуумный пакет, потом сниму и выброшу.

Для эксперта Олега, мастера фотографирования, я выбрал УФ — фонарик, питающийся от встроенного аккумулятора, зарядник прилагался. Потом придам заряднику неблагородный вид, разберу и смою надписи на компонентах, если они есть. Придётся повозиться, но ничего страшного, дело мастера боится.

И, наконец, Тамара.

Ноги сами принесли меня к островку парфюмерии Gamma D’ORO посреди галереи. Стеклянные колбы, золотые крышечки, девушки-консультанты в униформе. В 80-х французские духи были валютой, символом статуса и лучшим подарком. Но тащить оригинальный «Шанель» в современной упаковке — риск. Да и банальность, извините. А вот современные запахи, которых ни у кого нет и ещё лет сорок не будет — это стиль. И стойкость такая, что за день не уйдёт.

— Добрый день! — улыбнулась мне девушка с бейджиком «Алина». — Ищете что-то конкретное или помочь с выбором?

— Здравствуйте, Алина, — я улыбнулся в ответ, чувствуя себя уверенно. — Мне нужно два аромата. Что-то очень женственное, цветочное, с пудрой… Знаете, как старая школа. И что-то вечернее, роскошное.

— О, я поняла! — она порхнула к полкам. — Попробуйте вот этот. Это Meteorites от Guerlain. Фиалка, ирис, лёгкая пудра. Очень нежный.

Она взяла флакон-пробник, брызнула на полоску бумаги, протянула мне. Я вдохнул. Да, это оно. Запах интересной женщины, чистоты и весны. Тамаре пойдёт идеально.

— Беру, — кивнул я. — А второй?

— А для вечера — The One от Dolce Gabbana. Верхние ноты: персик, личи, мандарин и бергамот. Средние ноты: лилия, слива, жасмин и ландыш. Базовые: ваниль, амбра, мускус и ветивер. Очень шлейфовый и тёплый.

Я замахал руками. — Да я не запомню это всё, девушка! Но возьму.

Второй аромат был гуще, слаще, он обволакивал. Я представил Тамару в нарядном платье, с этим ароматом на коже… Сердце пропустило удар. Старый дурак влюбился как мальчишка.

— Заверните оба, — сказал я, доставая карту. Упаковку самую простую, без логотипов, если можно. Каждый флакон отдельно.

— Конечно, у нас есть крафтовые пакеты, — улыбнулась Алина. Отвык я от улыбающихся продавщиц за эти месяцы в Куйбышеве.

Выходя из торгового центра, я чувствовал себя Дедом Морозом. Рюкзак, купленный тут же, в спортивном (простой, чёрный, городской), приятно оттягивал плечо.

Обратно ехал молча, глядя, как закатное солнце красит в золото высотки Самары. Решение принято. Я возвращаюсь. Не потому, что мне здесь плохо, а потому, что там остались незавершённые дела. И с прежней стратегией не менять историю глобально — куда мне, — а сделать жизнь конкретных людей чуть светлее.

Дома я действовал спокойно. Уложиться. В душ — смыть с себя этот мир. Одеться в то, в чём пришёл. В отдельную вещевую сумку собрал одежду по сезону, что попроще: осеннюю куртку с подкладкой, термобельё, носки-трусы, футболки, пару чёрных вьетнамских джинсов, пару шариковых дезодорантов. Осмотрел себя. Контраст был разительным. В ростовом зеркале прихожей на меня смотрел скромный советский трудяга.

Проверил карманы. Справка, деньги (остаток советских рублей, семьсот тридцать вышло). Мультитулы, клеммники, флаконы с духами, прочие инструменты, кофе, фонарик — всё нашло своё место в рюкзаке.

На часах было 23:45. Время поджимало.

Я выключил свет, вышел из квартиры и вынес сумку с рюкзаком к лифтам. Потом закрыл дверь квартиры, убрал ключ в щиток, на старое место. Вышел к лифтам, повторил историю с ключом теперь уже от тамбура. Снёс вещи на лестничную клетку. В подъезде было тихо, только где-то на верхних этажах подлаивала мелкая собака. Я надел рюкзак, взял в руки сумку и спустился в лифте на первый этаж. Вот и моё заветное окно, в котором столько раз доводилось открывать портал. Сердце колотилось где-то в горле. А вдруг не сработает? Вдруг «волна» изменений закрыла проход?

Я посмотрел на стекло. В нём отражалась лампочка подъезда и моё напряжённое лицо.

Положил руку на раму. Закрыл глаза. Сосредоточился на ощущении вибрации, того странного электрического зуда, который предшествовал открытию портала. Вспомнил запахи Куйбышева, цвет стен в подъезде 81-го, скрип пружины его тяжёлой двери.

— Давай, — прошептал я. — Пора. Меня люди ждут.

Под пальцами стекло стало тёплым. Воздух вокруг загустел, по ушам ударило беззвучной волной. Я открыл глаза. Стекло пошло рябью, как вода от брошенного камня. Сквозь мутную пелену проступали очертания совсем другого двора: неяркий фонарь, подстанция, лавочка у подъезда, выбивалка для ковров.

Окно открылось.

Но проём был каким-то нестабильным. Края его дрожали, светясь тусклым фиолетовым светом. Похоже, энергии не хватало. Я чувствовал это физически — как просадку напряжения в сети, когда сосед включает сварочный аппарат. «Это, наверное, мой груз, — подумал я отрешённо. — Хватит ли сил протащить себя и столько вещей из другой реальности?» Казалось, каждый грамм материи из будущего сопротивлялся.

Таймер в голове тикал. Три минуты на проход, но это в обычном состоянии, когда переходил налегке. А сколько портал протянет сейчас? Не спалить бы его!

Я глубоко вдохнул, уловил момент, когда яркость свечения набрала максимум, швырнул сквозь плёнку портала сумку и снятый рюкзак. Плеснуло фиолетовой волной, вещи исчезли за барьером. Пора бы и самому.

Я протянул ладони вперёд, и золотистая плёнка обволокла руки.

Экспресс «Самара — Куйбышев» отправился.

Вместо плавного перехода меня сначала тряхнуло так, словно я схватился за фазу.

В ушах зазвенело, а пространство вокруг сгустилось, став вязким, как гудрон. Меня тащило не туда. Я чувствовал это каким-то новым чувством, которое, кажется, отвечало за управление порталом. Сопротивление среды нарастало. «Зря я столько вещей потащил с собой, — мелькнуло понимание. — Здесь себя бы протащить, и так еле-еле портал открыл. Да и странный он какой-то был, выдохшийся, как постоявшая бутылка лимонада. Как же это я так…»

Рывок.

Меня выплюнуло обратно в тамбур. Я упал на одно колено, судорожно хватая ртом воздух, и тут же закашлялся. Переход точно состоялся, потому что запах стал другим. Я дышал не воздухом Самары-2025. Но и не воздухом Куйбышева-1981. Воняло. Резкий, бьющий в нос запах кошачьей мочи, и немытого пола или гниющего половика. Быстрый взгляд в поисках вещей. Вот они, рядом, на этом вонючем полу. Я поднял голову, уже понимая, что не увижу знакомых синих стен своего подъезда на Ташкентской.

Стены были исписаны чёрным маркером и баллончиками. «Цой жив», «Ельцина на рельсы!», какие-то кривые свастики. Штукатурка в тамбуре местами осыпалась, обнажая дранку, словно гнилые зубы. Под ногами валялись окурки, пустая пачка из-под сигарет Magna, какие-то мелкие стеклянные осколки и клочки грязной ваты.

А на стенде для объявлений у почтовых ящиков висело месиво пёстрых бумажек.

«Куплю ваучеры. Дорого». «Лечу алкоголизм по фотографии. Маг Юрий Лонго». «Концерт группы Кар-Мэн».

Господи. Девяносто второй или девяносто третий. Самое дно. Лихие девяностые, будь они неладны. Тому, кто называет их «святыми» я бы плюнул в лицо.

Я замер, чувствуя, как холодный пот течёт по спине. Портал сбойнул. Меня занесло в ту самую эпоху, которую я проклинал. В то время, когда моя жизнь пошла под откос, когда развалилась страна, а мы выживали, торгуя на рынках и спиваясь от безысходности. Это был не мой восемьдесят первый. Это была яма, из которой я выбирался десятилетие.

Плёнка портала за спиной ещё светилась, но свет этот был тусклым, болезненно-серым, и он быстро затухал. Проход закрывался.

Я не останусь в этом кошмаре. Ну уж нет!

Я упёрся ногами в заплёванный пол. Почувствовал, как вздулись вены на висках. Схватил рюкзак и сумку. Мысль бросить их и прыгать одному почему-то даже не пришла мне в голову. Пусть рюкзак и сумка с вещами тянули назад, оставлять их здесь я не собирался. Не отдам этой разрухе ничего, пусть эпоха девяностых и пытается отобрать у меня всё нажитое, как уличные гопники. Я зарычал сквозь зубы, напрягая каждую «умственную мышцу», я почувствовал их, эти мышцы. Память о том, каково это — жить здесь, придала мне сил. Я не вернусь сюда. Только не снова.

Сделав невероятное усилие, я рванул назад, в затухающее бледно-серое марево портала. Это было похоже на то, как вытягиваешь кабель из забитой грязью трубы — сантиметр за сантиметром, сдирая кожу с ладоней.

Вспышка.

Мир кувырнулся. Исчез запах мочи, исчезли надписи про Цоя и Ельцина. Меня ударило о бетонный пол, но этот бетон был чистым. Тишина. Благословенная, ватная тишина спящего советского подъезда. Я лежал на боку, прижимая к себе сумку, и слушал, как бешено колотится сердце, отдаваясь ударами в горле. Раз, два, три… Живой.

Подняв глаза, я увидел аккуратно выкрашенную синей краской панель и батарею, покрашенную в тот же цвет. Никаких шприцев. Никаких «куплю золото». Только чистый пол и запах жареной картошки, пробивающийся из-под чьей-то двери. Восемьдесят первый. Дома.

Минуту я просто лежал, позволяя адреналину схлынуть. Всё тело дрожало мелкой дрожью — то ли от перенапряжения, то ли от осознания того, как близко я был к провалу. Энергия перехода выпила меня досуха. Я чувствовал себя разряженным аккумулятором, который забыли снять с машины зимой. Но расслабляться было нельзя. Я находился в чужом подъезде, с полными сумками странных вещей, посреди ночи.

С трудом поднявшись, я закинул рюкзак на плечо. Лямка врезалась в мышцу, но эта боль даже радовала — она была настоящей. Подхватил сумку. Тяжёлая, зараза. Ничего, своя ноша не тянет. В этот момент я понял ощущения челноков, таскавших свои неподъёмные сумки системы «мечта оккупанта» по рынкам и троллейбусам девяностых и нулевых.

Выйдя из подъезда, я вдохнул прохладный ночной воздух. Небо было чистым, звёздным — в будущем такое увидишь редко из-за засветки. Район спал. Редкие фонари отбрасывали жёлтые круги света на асфальт, в кустах стрекотали кузнечики. Идиллию нарушал только мой собственный вид — взъерошенный мужик с баулами, крадущийся ночью.

Дорога до широкой Демократической улицы заняла минут десять, которые показались мне вечностью. Ноги гудели, каждый шаг отдавался глухой болью в пояснице. Но я шёл, упрямо переставляя ступни, гонимый одной мыслью: добраться до койки.

Транспорта не было. Автобусы уже давно спали в парках, троллейбусы тоже. Оставалась надежда на частника. Я вышел на обочину, поставил вещи на бордюр. Минуты три улица была пуста, потом показались фары. Ехала белая «копейка», уставшая, но ехала бодро.

Я замахал правой рукой голосуя.

Машина притормозила, скрипнув колодками. Стекло опустилось, и из салона пахнуло «Примой» и бензином.

— Куда тебе, батя? — спросил водитель, парень с пышными светлыми усами.

Я назвал адрес в квартале от своего общежития и спросил цену.

— Трёшка, — ответил парень, — и то потому, что мне по пути.

— Давай за два рубля, — предложил я. — Соглашаться без торга не хотелось. — Тем более, тебе по пути.

— Трёшка, — упрямо повторил водитель. — Ты ещё вон с сумками. Решай, или я поехал.

Я вздохнул для вида. Хорошо, что не пятёрку запросил с учётом вещей и ночного времени. — Три рубля — деньги серьёзные. Ну ладно, поехали. Договорились.

— Садись, отец, домчу как ветер! — обрадовался парень.

Я закинул вещи на заднее сиденье и плюхнулся вперёд. Сиденье было продавленным, пружина неприятно упёрлась в бедро, но мне ли жаловаться после пешего марш-броска?

— С вахты, что ли? — поинтересовался водитель, трогаясь с места. Машина зарычала, набирая скорость.

— Вроде того, — буркнул я, не желая вдаваться в подробности. — Родню проведывал, гостинцев набрал, вот, возвращаюсь.

— А, дело хорошее, — кивнул усатый. — А я вот с шабашки еду. Жена в декрете, денег негусто, сам понимаешь. На заводе план гоним, а премия то ли будет, то ли нет. Мастер наш — зверь, за каждый перекур душу вынимает.

Он болтал без умолку всю дорогу. Про завод, про тёщу, про то, что «Спартак» опять продул, и про то, как трудно достать запчасти на «Жигули». Я слушал его вполуха, поддакивая в нужных местах. Его болтовня действовала усыпляюще, возвращая меня в реальность этого времени. Простые заботы, понятная жизнь. Никаких дефолтов, никаких бандитских разборок. Но эпоха дефицита, да.

Мы подъехали. Я специально назвал адрес в отдалении от общаги, чтобы не светиться перед вахтёром или случайными жильцами. Электрик, ночью, в спецовке, на частнике, с сумками. Не хватало ещё объясняться потом.

— Бывай, отец! — весело крикнул водитель, пряча мою трёшку в нагрудный карман рубашки.

— Удачи, — ответил я, захлопывая дверцу.

Машина укатила, оставив меня в тишине спящего квартала. Я стоял в тени раскидистого тополя прислушиваясь. Общежитие спало, лишь в паре окон горел свет. Полпервого ночи. Моё окно было на первом этаже, почти у торца здания, частично скрытое кустами сирени. Я подкрался к стене, стараясь не шоркать подошвами по асфальту. Рюкзак тянул плечи, ручка сумки впивалась в ладонь. Обогнул угол, нырнул в спасительную тень кустов. Ветки задели лицо, но я даже не поморщился.

Вот оно, моё окно.

Стекло тускло поблёскивало в лунном свете. Вчера, уходя в пятницу, я провернул старый трюк, которому научился ещё в ПТУ. Шпингалеты советских окон — конструкция простая и надёжная, но имеющая свои нюансы. Я не стал закрывать верхний шпингалет, а в стаканчик нижнего вставил кусочек резины, чтобы тот не закрылся под собственной тяжестью. Прикрыл створки и изнутри прихватил их куском изоленты за раму. Снаружи выглядит закрытым, ветром не распахнёт, но если надавить в нужном месте…

Я поставил сумку на землю, огляделся. Никого.

Достал из кустов два припасённых кирпича, встал на них. Упёрся ладонями в раму, тихонько надавил. Древесина скрипнула, изолента поддалась, и створка податливо пошла внутрь. Есть контакт.

Теперь забросить вещи.

Я поднял рюкзак. Он не был слишком тяжёлым. В нём лежали те самые клеммники, мультитулы, фонарик и кофе, духи для Тамары. Хрупкое. С рюкзаком надо нежнее — в нём были вещи, которые здесь стоили дороже золота, потому что их просто не существовало. Я просунул рюкзак в щель, стараясь не задеть стекло застёжками, и аккуратно опустил его на пол комнаты. Глухой звук, когда тот упал набок, показался мне грохотом пушки в ночной тишине. Я замер. Вроде тихо.

Теперь сумка с одеждой. Я поднял её на уровень груди, мышцы заныли, напоминая об усталости. Не мальчик, весь день на ногах. Пропихнул в проём, перевалил через подоконник. Сумка мягко шлёпнулась на коврик.

Остался я сам.

Я ухватился за подоконник, подтянулся. Чёрт, как же тяжело. Тело вроде и помолодело, но усталость сказывалась. Я закинул правое колено на подоконник, чувствуя себя неуклюжим медведем, лезущим в теремок. Штанина зацепилась за что-то, я тихо и коротко матюкнулся и услышал голоса на улице.

Смех. Негромкий, молодой, беззаботный смех. Звук шагов по асфальту.

Я замер, распластавшись на подоконнике, ни там, ни тут. Ноги торчали наружу.

Из-за другого угла общежития, со стороны главного входа, вывернула компания. Трое парней в милицейской форме, расстёгнутой, с фуражками на затылках. Молодняк. Сержанты или очень младшие лейтенанты, возвращающиеся с гулянки или позднего дежурства. Они шли прямо по дорожке, проходящей метрах в десяти от моих кустов.

— … а она мне и говорит: «У вас, товарищ сержант, глаза такие строгие!» — заливался один, размахивая руками. — А я ей: «Это не строгость, это бдительность!»

— Да брешешь ты всё, Серёга! — хохотнул другой, пихнув рассказчика плечом. — Она просто на твои новые сапоги смотрела!

Они приближались.

Если они сейчас повернут голову налево… Если хоть один из них решит отлить в кустах на углу общаги… Меня увидят. Картинка будет маслом: новый электрик лезет ночью в окно. Вопросов будет — не разгребёшь. И ладно бы просто нарушение режима, но если дело дойдёт до осмотра комнаты и содержимого рюкзака и сумки… Это уже не просто выговор, и обвинение в нарушении режима проживания или даже в спекуляции покажется мелочью. Слишком большая концентрация нездешних предметов.

Я вжался в подоконник, стараясь слиться с тенью. Сердце стучало так громко, что мне казалось, его слышно на весь квартал.

— Слышь, мужики, — вдруг остановился третий, самый высокий. — Там что, окно открыто на первом этаже? Створка? Вроде не май месяц.

Он смотрел прямо в мою сторону.

У меня похолодело внутри. Заметил. Глазастый страж порядка.

— Да проветривают, наверное, — отмахнулся «Серёга». — Пошли уже, спать охота, сил нет.

— Не, ну подозрительно… — протянул высокий, делая шаг в сторону газона.

Времени на раздумья не оставалось. Я использовал этот момент колебания. Резко, но плавно я перенёс вес тела внутрь, скользнул головой вперёд и, сгруппировавшись, беззвучно стёк на пол своей комнаты и бесшумно прикрыл створку.

Снаружи послышались шаги. Хрустнула ветка.

— Ну что там, Коля? — ставший глухим из-за прикрытого теперь окна голос Серёги звучал уже раздражённо. — Завязывай, в кусты ещё полезешь сейчас.

Я услышал, как кто-то подошёл к самым кустам. Луч карманного фонарика мазнул по потолку моей комнаты, пробежал по стене, зацепил край шкафа. Я молча сидел на полу. Лишь бы он не пошёл ближе и не заметил кирпичи.

— Темно, — буркнул голос. — Вроде закрыто. Показалось, может. Блик какой.

— Вот именно, показалось! — заржал второй. — Меньше пить надо, сыщик. Пошли спать, завтра подъём в шесть. Вернее, уже сегодня.

Шаги зашуршали прочь, удаляясь. Голоса стихли, сменившись скрипом входной двери и недовольным бубнежом вахтёра.

Я выдохнул. Воздух со свистом вырвался из лёгких.

Пронесло. На тоненького, как говорится, но пронесло.

Я лежал на полу, в окружении своих трофеев из будущего, и улыбался в темноту. Тело протестовало, колени подрагивали, но я был здесь.

Я вернулся.

Утро понедельника встретило меня не ласковым лучом солнца, а ощущением, будто по мне всю ночь ездил гусеничный трактор. Причём ездил старательно, с разворотами на месте.

Разлепить глаза стоило невероятных усилий. В голове шумело, как в трансформаторной будке под нагрузкой, а мышцы ныли так, словно я вчера не через окно лазил, а разгружал вагон с цементом. Видимо, скачки туда-сюда через временно́й барьер, да ещё и с полными сумками контрабанды, даром для организма не проходят. Я лежал, глядя в побелённый потолок, и всерьёз размышлял, хватит ли у меня сил просто дойти до умывальника.

Вставай, Константин. Труба зовёт. Вернее, зовёт мочевой пузырь и чувство голода, которое, вопреки усталости, заявило о себе громким урчанием. Я сел, спустив ноги на холодный пол. Взгляд упал на рюкзак и сумку, стоя́щие в углу. Мои сокровища из двадцать первого века. Оставлять их на виду было нельзя. Конечно, комендант вряд ли придёт с обыском, но бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт, как шутили жильцы нашего общежития. Я перетащил вещи к шкафу. Парфюм для Тамары, кофе, инструменты — всё это нужно было спрятать от случайного взгляда. Запихнул вещи на самую нижнюю полку, завалил сверху чистой ветошью. Сойдёт для сельской местности, потом сделаю тайники в подвале или каптёрке. Или и там, и там. Подальше положишь — поближе возьмёшь.

Умывание ледяной водой немного прочистило мозги, но бодрости не прибавило. В зеркале отразилась помятая физиономия с красными глазами. Пришлось тереть лицо мокрым полотенцем, чтобы хоть как-то вернуть ему человеческий облик. Надев чистую рубашку и брюки, я поплёлся в столовую.

Запахи общепита, которые обычно вызывали у меня ностальгический аппетит, сегодня казались слишком резкими.

В зале было шумно. Милиционеры завтракали, стучали ложками, громко смеялись. Я взял поднос, механически поставил на него тарелку с рисовой кашей, щедро политой растопленным сливочным маслом, и стакан сладкого чая. Есть не хотелось, но надо. Организм явно требовал калорий для восстановления.

Я выбрал столик в углу, подальше от основного потока, и принялся ковырять кашу ложкой.

— Доброе утро, товарищи! Приятного аппетита!

Голос Тамары прозвучал звонко и уверенно. Я вздрогнул и поднял голову. Она стояла у раздачи, приглядывая за порядком. Белоснежный халат, накрахмаленный колпак, строгий взгляд. Заведующая окинула зал хозяйским взглядом, проверяя, всё ли в порядке, всем ли хватает хлеба и салфеток.

Её взгляд скользнул по залу и на секунду задержался на мне. Ни следа той утренней субботней мягкости, ни тени обиды на лице.

Сердце пропустило удар. Я ждал чего угодно: упрёка, презрения, игнорирования. Но она просто кивнула. Едва заметно, холодно, вежливо. Так кивают соседу. В этом кивке не было ни тепла, ни злости. «Я вас вижу, гражданин электрик, вы здесь, я здесь, мы работаем. Точка». И отвернулась к повару, на что-то указывая.

— Вот так, значит, — пробормотал я себе под нос, отправляя в рот ложку каши. — Но справедливо.

Она обозначила границу, нарушить эту границу сейчас было невозможно, да и не имел я права лезть к ней после того, как сам же закрыл ворота. Я быстро доел, отнёс поднос и вышел, стараясь не смотреть в её сторону. День предстоял долгий, и начинать его с душевных терзаний было бессмысленно.

Заглянул в журнал заявок на вахте, заполненный размашистым почерком дежурного вахтера.

«Третий блок, комната 304. Свет мигает». Ну да, я обещал Свиридову починить до обеда сегодня. Обычное дело. Похлопал по карманам, убедился, что отвёртка, нож и пробник на своих местах, захватил пару запасных стартеров и двинул на третий этаж.

Дверь в 304-ю была приоткрыта, жужжала электробритва. Я постучался.

— Да, входите! — ответили изнутри.

Я вошёл. Молодой сержант (китель висел на спинке стула) брился электробритвой. Одна из ламп в светильнике работала без замечаний, вторая каждые несколько секунд сначала наливалась светом, а потом резко моргала с тонким цокающим звуком.

— Электрика вызывали? — спросил я.

— Отец! — сержант обернулся, выключил бритву. — Сам видишь, светильнику нехорошо! Сделай что-нибудь.

— Стул освободи, — попросил я, и он сначала снял китель, положив его на кровать, а потом приглашающе махнул рукой в сторону стула.

Я щёлкнул выключателем на стене, после чего комната оказалась освещённой лишь падающим из окна утренним светом. Пододвинул стул под светильник, постелил на него предложенную сержантом газету, встал. Снял защитную решётку, выкрутил маленький алюминиевый бочонок стартера, тряхнул. Внутри него что-то жалобно звякнуло. Конденсатор пробило, или биметаллическая пластина залипла. Расходный материал, копеечная деталь, а нервов портит на рубль. Вкрутил новый.

— Ну что там? — с надеждой спросил парень.

— Стартер приказал долго жить, — констатировал я, вставляя новый цилиндрик в гнездо. — И лампу бы по-хорошему поменять, подсела она. Но пока и так поработает. Включай.

Щелчок.

Лампа мигнула пару раз, разгораясь, и залила комнату ровным, чуть гудящим белым светом. Никаких вспышек

— Красота! — сказал парень. — Спасибо!

— На здоровье, — я слёз со стола и закрыл ящик. — Лампу новую на днях занесу, поменяем. А пока пользуйся.

Ну вот, обещанное коменданту сделано. Я спустился, сделал отметку об отработке заявки. А теперь пора учиться, Костя.

Остаток дня прошёл в каком-то тумане. Я вернулся в свою комнату, запер дверь и обложился книгами. Снова читал про допуски, наряды, заземление и шаговое напряжение. Глаза бегали по строчкам, а мозг, перегруженный впечатлениями последних суток, отказывался воспринимать информацию.

Иногда я ловил себя на том, что читаю один и тот же абзац в пятый раз. «При работе в электроустановках напряжением до 1000 В…»

Я переучивался. Забивал старый опыт старыми же правилами. Это было похоже на попытку переустановить Windows 95 на современный компьютер — драйвера не подходят, система виснет.

Обед я пропустил. Просто не пошёл, есть совсем не хотелось. К вечеру голова гудела уже не от усталости, а от обилия технических терминов. Солнце начало клониться к закату, окрашивая стены комнаты в оранжевый цвет. Я захлопнул справочник. Хватит. Если я сейчас не проветрюсь, у меня самого стартер перегорит.

Поужинал. Тамару в этот раз не увидел.

Нужен воздух. Просто пройтись, размять ноги, выгнать из лёгких книжную пыль.

Я вышел на улицу. Вечерний Куйбышев был прекрасен своей осенней меланхолией. Жара спала, воздух стал прозрачным и звонким. Пахло опавшей листвой и дымком, влажным ветром с Волги. Я брёл по тротуару, засунув руки в карманы ветровки, и просто смотрел по сторонам.

Мимо проезжали редкие машины. Троллейбус прополз, шурша токоприёмниками по проводам, и я, чисто профессионально, отметил искрение на стыке секций. Надо бы контактную сеть подтянуть, ребята, халтурите. На лавочках у подъездов сидели бабушки — наши часовые порядка и нравственности. В песочницах возилась детвора.

Я свернул в сквер, подальше от проезжей части. Хотелось тишины. Ноги сами несли меня по аллеям, усыпанным жёлтыми листьями клёнов. Я думал о Тамаре. О том, что нам обязательно сто́ит попробовать ещё раз. Не сейчас, чуть позже. Но не затягивать. Завтра или, край, послезавтра. Позвонить, купить цветы, взять коробочку духов…

И тут мой взгляд зацепился за фигуру впереди.

Метрах в двадцати от меня, слегка пошатываясь, шёл мужчина. Обычный мужик, в кепке, в серой кургузой куртке. Он шёл неровно, то и дело задевая плечом кусты, что-то бормоча себе под нос. Пьян, но не в дрова. На кураже.

Что-то в его походке показалось мне знакомым. Неприятно знакомым.

Я замедлил шаг, прищурился. Память, натренированная годами, услужливо подбросила картинку. Магазин. Коньяк. Преследование. Удар по голове. Больница. Минус коньяк, деньги, документы. Плюс тяжёлое сотрясение.

Один из них. Ну вот мы и встретились.

Он остановился у дерева, расстёгивая ширинку. Ему было плевать, что вокруг люди, что ещё досаточно светло.

Я не планировал месть. Я вообще считал себя человеком мирным. Но есть вещи, которые нельзя спускать. Особенно когда ты знаешь, что закон вряд ли дотянется до него. Нет доказательств, время ушло. А за мою разбитую голову никто не ответил.

Я огляделся. Сквер был почти пуст. Парочка на дальней скамейке, да мамаша с коляской у выхода. Никто на нас не смотрел.

Я поправил воротник ветровки, проверил, легко ли выходят руки из карманов. Шаг стал упругим, беззвучным. Электрик Самарский исчез. Вернулся младший сержант Плотников. Тот, кто ходил по горам Гиндукуша. Кому доводилось убивать.

«Ну здравствуй, козлина, — холодно подумал я, сокращая дистанцию. — Сейчас я тебя заземлю».

То, что он нетрезв — только на руку. Я не страдал сентиментальностью, не был рыцарем с такими ублюдками. Я был уже в трёх шагах. Он поднял на меня мутные глаза. В них не было узнавания — только привычная пьяная бравада.

— Чё надо, батя? — прохрипел он, сплюнув под ноги. — Чё уставился? Не видишь, отдыхает чело…

Договорить он не успел. А я не собирался с ним разговаривать.

Незачем.

Внутри не шевельнулось ничего, кроме расчётливого спокойствия. Оценка ситуации: ты знаешь, что делать, и руки не дрожат. И тело вспомнило всё само.

Рукопашный бой русского десанта — это основы самбо, с добавлением хука справа и апперкота. И три отточенных до автоматизма удара ногой — стопой в грудь, коленом в живот или грудь и оборонительный боковой удар. Ну, как оборонительный… он, конечно, назывался именно так, но результат успешно проведённого приёма был сокрушительным.

Моё движение было слитным. Я переступил вправо, уходя с линии возможной атаки, и с разворота, вложив в удар всю инерцию тела, ударил правой ногой. Я бил туда, где ломается наверняка.

Боковая поверхность коленного сустава опорной ноги.

Хруст. Сухой, отвратительный звук ломающихся костей, похожий на треск толстой сухой ветки, на которую наступили тяжёлым сапогом, разрезал вечернюю тишину. Колено выгнулось под неестественным углом.

Он даже не сразу понял, что произошло. Секунду он стоял, балансируя на одной ноге, с выражением глупого недоумения на лице, а потом боль догнала его. Глаза его расширились, рот открылся в беззвучном крике, который через мгновение перерос в протяжный, звериный вой.

— А-а-а-а! Су-у-ука! Нога-а-а!

Тело, лишённое опоры, мешком рухнуло на асфальт. Он катался по земле, хватаясь за покалеченную конечность, и выл, захлёбываясь слюной и матом. Я не стоял ни одной лишней секунды и не испытывал ни жалости, ни торжества. Просто констатация факта: ответки не будет, погони тоже, долг оплачен.

Я сразу развернулся и пошёл прочь.

Не бежал. Бегущий человек привлекает внимание. Идущий уверенным шагом — растворяется в толпе. Хотя толпы уже не было. Улица была пуста, лишь редкие окна наливались жёлтым светом, да где-то вдалеке шумел трамвай. Вой за спиной затих. Думаю, он потерял сознание от болевого шока.

Сердце билось ровно, чуть чаще обычного, но без паники. Адреналин, впрыснутый в кровь, не затуманивал разум, а, наоборот, делал мир чётким. Я видел каждую трещину на асфальте. Воздух казался густым и вкусным, напоенным ароматами остывающей земли и прелых листьев. Насилие — это зачастую неправильно. Но в этот момент — чертовски честное.

Я свернул в первый же проходной двор, меняя маршрут. Вывернул ветровку наизнанку и надел её так. В этом свете никто не различит, что я иду в ветровке с подкладкой наружу, зато цвет её из светлого теперь тёмный. Нельзя идти к общежитию прямой дорогой. Мало ли, вдруг кто-то видел из окна? Вдруг патруль где-то рядом? Петляя между гаражами и пятиэтажками, я успокаивал дыхание.

Сумерки дворов были мне на руку. Здесь, в 1981-м, освещение было не чета нынешнему… то есть, будущему. Жёлтые, тусклые пятна фонарей в нашем районе выхватывали из мрака лишь небольшие островки, оставляя остальное пространство во власти теней. Я был сейчас одной из этих теней.

Впереди замаячил светящийся куб киоска. Надпись «Табак» едва читалась в сумерках, но окошко гостеприимно светилось. Я неожиданно для самого себя подошёл к киоску. Зачем? Я ведь бросил. Или нет? Но сейчас, после короткой вспышки насилия, организм потребовал снять стресс привычным образом.

В окошке дремала продавщица — женщина неопределённого возраста в хлопчатобумажном платке, наброшенном на плечи поверх халата.

— Добрый вечер, — произнёс я спокойно.

Женщина вздрогнула и открыла глаза.

— Добрый, — проворчала она беззлобно, поправляя платок. — Чего вам?

— Пачку «Космоса», пожалуйста. Твёрдого.

— Семьдесят копеек, — она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Мелочь есть? А то с рубля сдачи не наберу, все выгребли к вечеру.

Я пошарил в кармане, нащупывая монеты. Пальцы коснулись холодного металла.

— Найдём, — я высыпал несколько пятнадцати- и двадцатикопеечных монет на блюдце перед окошком. — Вот, ровно.

Она пересчитала монеты, сгребла их в выдвижной ящик под прилавком и протянула мне синюю пачку с золотой ракетой.

— Держи. Кури на здоровье, — она хмыкнула своей же шутке. — Хотя какое там здоровье с этим дымом…

— И то верно, — согласился я, пряча пачку в карман куртки. — Спасибо.

— Иди уж, — махнула она рукой, отвернулась от меня и завозилась в своём киоске.

Я отошёл, сжимая в руке твёрдый картон пачки. Гладкая, угловатая, она приятно холодила ладонь. Желание закурить накатило волной, острой и требовательной. Просто сорвать целлофан, щёлкнуть фольгой, достать сигарету, чиркнуть спичкой… Вдохнуть этот горький дым, почувствовать, как он наполняет лёгкие, как слегка кружится голова.

Но я не стал этого делать.

Ловушка. Психологическая ловушка прошлого. Если я начну курить опять, я уже не остановлюсь так просто. И мои сосуды, о которых твердили врачи в Самаре-25, снова окажутся под ударом. А уровень медицины Куйбышева-81 был… не тем. И я уже был не совсем тем. Тогда я сунул пачку поглубже в карман. Пусть лежит. Как трофей. Или как напоминание о том, что я могу контролировать свои желания. Или не могу. В общем, посмотрим, кто кого.

До общежития я добрался минут через двадцать, сделав солидный крюк. На улице, оглянувшись, не видит ли кто, вернул ветровке первозданный вид. На проходной сегодня сидел сам Михаил Иванович, выглядящий частью инвентаря этого здания, как турникет или доска объявлений.

— О, Костя! — приветствовал он меня, откладывая очки в роговой оправе. — Нагулялся?

— Да разве это прогулка? — усмехнулся я, подходя к окошку вахты. — Экзамен же на носу, голова пухнет. Постоял на улице, воздухом подышал перед сном. Кстати, а газетки свежие есть? Почитать перед сном.

— Ученье — свет, а неучёных — тьма, — философски заметил вахтер, копаясь в тумбочке. — Есть сегодняшние, да. Не дал растащить, всё сохранил. «Правда», «Известия», «Труд». Тебе какую?

— Да давай все, что не жалко. Про борьбу с империалистами почитаю, быстрее вырублюсь.

— Это верно, — хохотнул Иваныч, протягивая мне сложенные газеты. — Опять их злобные происки вылезли наружу. Самое то вместо снотворного.

— Спасибо, выручил. Спокойной вахты.

Войдя в свою комнату, я первым делом запер дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце сложного предложения. Я бросил газеты на стол, рядом с учебниками по электротехнике. Стянул ветровку, чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать мышцы.

Пачка «Космоса» легла на подоконник. Синяя, красивая. Символ эпохи. Я смотрел на неё пару секунд, потом перевёл взгляд на своё отражение в тёмном стекле окна. Оттуда на меня смотрел мужчина в расцвете сил. Без морщин, без седины, с крепкими плечами. Но глаза… Глаза остались теми же. Глаза человека, который прожил шестьдесят лет и видел то, что этому молодому отражению ещё только предстояло бы увидеть, если бы не этот чёртов портал.

Я сел на кровать, которая жалобно скрипнула пружинами, и развернул «Правду». Крупные заголовки кричали о трудовых подвигах, о перевыполнении планов, о борьбе за мир во всём мире. Буквы плясали перед глазами, но смысл едва доходил до сознания.

«…Труженики Нечернозёмной полосы рапортуют о досрочном выполнении обязательств…»

Перед мысленным взором снова встала картина: перекошенное лицо бандита, хруст кости, его падение, вой. Правильно ли я поступил? С точки зрения закона — это тяжкие телесные. Ничего хорошего, если поймают.

Но он уже наносил мне тяжкие телесные. Покалечил меня. Чуть не убил. Ограбил. И я теперь был уверен, что моё выживание летом было заслугой энергии порталов, а не его недоработкой. Он почти убил меня тогда, а сейчас я просто вернул долг, да и то неполной мерой. Но ему хватит, я уверен. Бегать за жертвами ему больше не придётся.

Я перевернул газетную страницу. Фотографии механизаторов на фоне бескрайнего поля. Улыбки, солнце, уверенность в завтрашнем дне. Завтрашний день… Знали бы они, какой завтрашний день может их ждать через десять лет. Эта мысль кольнула привычной горечью, но я отогнал её. Я же этой ночью не остался там, в прокля́тых девяностых, смог сбежать.

Усталость накатила внезапно, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Веки налились свинцом. Я отложил газету, даже не дочитав страницы. Разделся, аккуратно повесил одежду на спинку стула. Привычка к порядку — это то, что остаётся с тобой в любом времени. Но чистить зубы сил уже не было. Утром.

Лёжа в темноте и слушая, как за стеной еле слышно бубнит чьё-то радио, я закрыл глаза, и последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в сон, был запах типографской краски от газеты, лежащей на тумбочке. Запах страны, в которой я сейчас жил.

Запах Союза.

Приёмный покой Первой городской больницы имени Пирогова никогда не был похож на санаторий. Тусклые лампы дневного света, запах медикаментов и грязной одежды, обшарпанные стены. Здесь, в коридоре, где на кушетках и стульях жались друг к другу жертвы бытовых скандалов, пьяных драк и неудачных падений, время текло вязко, как густой сироп. А в кабинете первичного осмотра травматологии атмосфера сейчас вообще была накалённой.

— А-а-а-а! Суки! Больно же, ну что вы делаете⁈ — истошный вопль пациента разрезал спёртый воздух кабинета, заставляя молоденькую медсестру испуганно вздрагивать.

Старший лейтенант милиции Никаноров поморщился, словно от зубной боли.

Он стоял у окна, заложив руки за спину, и с усталым, но цепким интересом наблюдал за происходящим. Следователь сегодня был в составе дежурной группы по Управлению, и их вызвали в «травму», когда привезённый по «Скорой» пациент с тяжкими телесными заявил врачу, что на него напали в парке. Группа приехала в больницу почти одновременно со «Скорой», доставившей пострадавшего. Пострадавший же, молодой, но уже изрядно потасканный жизнью мужчина с бегающими глазками и лицом, на котором явно читалось отсутствие высшего образования, вопил, лёжа на носилках, что поставили прямо на стол.

— Гражданин Сивцов, прекратите истерику, — спокойно, но настойчиво повторил Никаноров. — Врач делает свою работу. А вы лучше сосредоточьтесь на моих вопросах. Опишите нападавшего и обстоятельства нападения, пока вам наркоз не дали. Будет шанс поймать его по горячим следам.

— Да какой там наркоз! — проворчал пожилой врач-травматолог, поправляя очки на носу и глядя на неестественно вывернутое колено пациента. — Ему анальгетик скорая кольнула, шину наложили, привезли. Он же ещё и под мухой! Сначала рентген, а наркоз — это если на операционный стол, коли связкам конец. А очень похоже — им таки конец! Если кость сломана, то связки заведомо растянуты или порваны из-за смещения. Сустав сильно деформирован.

Сивцов, услышав диагноз, снова завыл, хватаясь руками за края носилок. Его лицо, покрытое крупными каплями пота, было серым, как больничная простыня.

— Кто это сделал, Сивцов? — Никаноров шагнул ближе, нависая над кушеткой. — Говорите, пока в сознании. Вы нападавшего знаете? Или компанию? Такие травмы на ровном месте не получают. Это не с табуретки упасть.

Пострадавший скосил глаза на милиционера. В его взгляде не было ничего, кроме боли, и он прикусил нижнюю губу до крови.

— Не разглядел я… — прохрипел он, сглатывая вязкую слюну. — В парке… Шёл, никого не трогал, остановился поссать… И тут этот… мужик какой-то, в светлой куртке, немолодой… Я ему даже сказать ничего не успел! А он сразу ударил меня! И убежал!

— Вот так вот на ровном месте, значит? — скептически переспросил Николай Алексеевич, доставая блокнот. — Вы ему ничего, а он подошёл и сразу ногу вам искалечил за здорово живёшь? — Следователь сменил тон. — Ты мне здесь сказки не рассказывай, Аркаша. Я тебя помню, ты у нас по «хулиганке» проходил года три назад. Такие, как ты, просто так в подворотнях не гуляют и теней не боятся. Ты его ограбить хотел⁈ Ну⁈

— Я просто поссать хотел! — Сивцов зажмурился от очередного приступа боли, когда врач ощупал коленную чашечку. — А-а-а! Дайте ещё обезбола, коновалы!

— Раздевать надо, — безапелляционно заявил врач, вытирая руки полотенцем. — Штанину стягивать — дополнительно травмировать. Резать штаны придётся.

— Не надо резать! — вдруг встрепенулся Сивцов, пытаясь приподняться на локтях. — Я что, без штанов потом тут? Они денег стоят!

Врач только хмыкнул, кивнув медсестре.

— Выбирать не приходится. Людочка, ножницы Листера.

Медсестра, та самая, что вздрагивала от криков, теперь с решительным видом подошла к столу. В её руках блестели ножницы довольно специфической формы. Хруст разрезаемой плотной ткани, сопровождаемый стонами Сивцова, был неприятен, и следователь вздрогнул.

Он внимательно следил за процессом. Опыт подсказывал ему, что именно в такие моменты, когда человек лишается одежды, он становится наиболее уязвимым и открытым — во всех смыслах. Одежда — это броня, это статус. Голый человек морально подавлен.

Людочка разрезала штанину от низа до самого верха, обнажая синюшную, отёкшую ногу. Затем принялась за вторую штанину, стараясь не тревожить повреждённую конечность. Сивцов скулил, закусив теперь уже кулак.

— Так, а это у нас что? — голос врача прозвучал удивлённо.

Вместе с разрезанными брюками на пол с тяжёлым стуком выпал странный предмет. Он выскользнул из специального, явно кустарно вшитого внутреннего кармана, который при обычном осмотре не был бы заметен.

Никаноров мгновенно подобрался, как гончая, почуявшая дичь. Он наклонился и, достав из кармана носовой платок, аккуратно поднял находку с кафельного пола.

Это был кистень. Свинцовая гирька размером с грецкий орех, отлитая, видимо, в гаражных условиях, болталась на крепком кожаном ремешке, прикреплённом к короткой деревянной рукоятке, обмотанной синей изолентой. Оружие, не оставляющее шансов в уличной драке. Оружие, за которое статья Уголовного кодекса предусматривала вполне конкретные и неприятные последствия.

— Опаньки, — протянул Никаноров, покачивая кистень перед носом побледневшего Сивцова. — Ты, случайно, не в библиотеку шёл? А это твоя любимая закладка для книг? Увесистая, чтобы ветром знания не сдуло?

Сивцов молчал, глядя на кистень мрачным взглядом. Боль в колене на минуту отошла для него на второй план. Он понимал — ситуация резко изменилась. Из потерпевшего он стремительно превращался в подозреваемого.

— Это не моё… — слабо попытался возразить он, но голос предательски дрогнул.

— Ну конечно, — усмехнулся следователь, заворачивая находку в платок и опуская в свой глубокий карман плаща. — Ветром надуло. В штаны. Во внутренний карман. Значит так, гражданин Сивцов. Статья 218 УК РСФСР. Ношение холодного оружия, а то ещё и изготовление. Дробящее оружие у нас к холодному относится, да! Это мы уже оформим сейчас, не сомневайся. Сейчас составим протокол изъятия, понятые уже есть, врач да медсестра. А ты пока думай. Думай, Аркаша, крепко. Кто тебе ногу сломал, и за что. Потому что если ты с такой штукой на людей кидаешься, то у того, кто тебя отоварил, может быть, была самооборона. И тогда тебе ещё и разбой пришьют.

— Я не нападал! — взвизгнул Сивцов. — Я просто шёл!

— Проверим, — отрезал Никаноров.

Тем временем медсестра продолжала раздевать пациента, снимая с него куртку. Сивцов дёрнулся, пытаясь ей помешать, но санитар, стоявший у изголовья, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Лежи спокойно, — буркнул санитар.

Людочка сняла куртку и начала привычно проверять карманы, чтобы составить опись личных вещей. На стол легла пачка мятых сигарет «Прима», зажигалка, носовой платок, горсть мелочи. Врач уже занимался ногой, что-то прощупывая и качая головой.

— Товарищ старший лейтенант, — тихо позвала медсестра. — Здесь ещё что-то. Во внутреннем кармане куртки. Непонятное.

Никаноров, который уже начал заполнять шапку протокола, поднял голову.

— Что там ещё? Нож?

— Нет… Вот, посмотрите.

На ладони медсестры лежал маленький, блестящий предмет. Он был похож на игрушку или на очень дорогую зажигалку. Миниатюрный прямоугольник из матового металла, размером меньше пачки сигарет, с крошечным объективом и непонятными надписями на иностранном языке.

Никаноров подошёл ближе, прищурился. Он никогда не видел таких фотоаппаратов в свободной продаже. Даже в комиссионках, где иногда всплывали трофейные или привозные вещи, такого не было. Это была явно не советская техника. Слишком точная подгонка деталей, слишком чужеродный лоск.

— Фотоаппарат? — удивился врач, отвлекаясь от ноги. — Какой маленький. Шпионский, что ли, как в кино?

Слово «шпионский» повисло в воздухе, а потом плюхнулось, как тяжёлый камень в стоячую воду. С брызгами.

Сивцов замер. Он перестал стонать. Он лежал, уставившись в потолок, и его дыхание стало прерывистым и частым. Он знал, что нашли. И он знал, что кистень по сравнению с этим — детская шалость.

Никаноров аккуратно, двумя пальцами через марлевую салфетку, взял фотоаппарат. Тяжёленький. Холодный. На корпусе гравировка: Minox. Сделано в Германии. Западной.

— Откуда игрушка, Сивцов? — голос Никанорова стал совсем тихим, почти вкрадчивым. Но в этой тишине угрозы было больше, чем в крике.

— Нашёл… — едва слышно прошелестел бандит. — В парке… На скамейке лежала. Думал, зажигалка… Взял… Продать хотел…

— В парке, говоришь? — Никаноров не поверил ни единому слову. — На скамейке. Ну-ну.

Старший лейтенант милиции прекрасно знал свои инструкции. Есть вещи, которые входят в компетенцию МВД: кражи, драки, оружие типа того же кистеня. А есть вещи, которые выходят за рамки обычного уголовного розыска. Найденный у мелкого уголовника, вооружённого кистенём, иностранный микрофотоаппарат — это был сигнал тревоги.

— Людочка, ничего больше не трогать, — скомандовал Никаноров. — Вещи сложить в пакет, пакет мне. Санитар, глаз с него не спускать!

Он подошёл к столу врача, где стоял старый, чёрный дисковый телефон.

— Разрешите, доктор? Служебная необходимость.

— Звоните, — махнул рукой врач, уже осматривающий ногу Сивцова. — А мы его на рентген пока свозим. Сейчас на каталочку только переложим.

Никаноров снял трубку, дождался гудка и начал крутить диск. Номер он знал наизусть, хотя звонить по нему приходилось нечасто. Это был номер дежурного офицера управления КГБ по Куйбышевской области.

— Дежурный? — произнёс он, отвернувшись от пациента и понизив голос. — Следователь Никаноров, Октябрьский РОВД. Я сейчас в Первой городской, в травматологии. У нас здесь потерпевший с травмой. При личном досмотре, помимо холодного оружия, обнаружен фотоаппарат иностранного производства. Миниатюрный. Марка «Минокс». Да. Да, очень маленький. Нет, плёнку не трогали. Только изъяли сам фотоаппарат. Задержанный утверждает, что нашёл. Понял. Жду.

Он положил трубку и повернулся к Сивцову, которого уже пристроили на каталку. Тот смотрел на милиционера широко открытыми глазами, уже понимая, что влип очень серьёзно.

— Ну что, Аркадий, — сказал Никаноров, убирая фотоаппарат в карман кителя. — Кажется, вечер стал ещё веселее. Сейчас приедут люди с чистыми руками и холодными сердцами, с ними про «нашёл в парке» лучше не шутить. У них чувства юмора нет.

Следующие пятнадцать минут тянулись мучительно долго. Сивцова привезли с рентгенографии, врач разглядел изображение на мокром снимке, закончил с шиной и отошёл к столу заполнять карту, бурча под нос. Санитары курили в форточку. Сивцов лежал тихо, лишь иногда вздрагивая всем телом.

Никаноров сидел на стуле у двери, не сводя глаз с задержанного. Мысли его крутились вокруг странного сочетания: уличный гопник, один удар, сломавший ему колено, кистень и… шпионская камера. Пазл не складывался.

Дверь кабинета распахнулась без стука, впуская в помещение сквозняк и новую, жёсткую энергию.

На пороге стоял человек в гражданском — строгий серый костюм, внимательный взгляд. Несмотря на поздний час, он выглядел свежим. За его спиной маячил ещё один серый человек — крепкий парень с цепким взглядом.

— Старший лейтенант милиции Никаноров? — коротко спросил Морозов, проходя в центр кабинета.

— Так точно, — Никаноров поднялся навстречу, инстинктивно одёргивая китель.

— Капитан Морозов, Комитет, — он мельком показал красное удостоверение. — Где предмет?

Никаноров достал из кармана фотоаппарат и протянул его капитану. Морозов аккуратно развернул на ладони салфетку с «Миноксом». Его брови едва заметно дрогнули.

— Любопытно, — произнёс он, растягивая слова. — Очень любопытно. Плёнка внутри?

— Не знаю. Мы ничего не трогали. Медсестра из кармана вынула, я его в салфетку и в карман сразу.

— Правильно сделали, — кивнул Морозов, убирая камеру в свой карман. — Где владелец?

Никаноров кивнул на каталку с болящим.

— Вот. Гражданин Сивцов Аркадий Петрович. Перелом коленного сустава. При нём также обнаружен кистень. Утверждает, что камеру нашёл.

Морозов подошёл к каталке. Он смотрел на Сивцова сверху вниз, без эмоций, как энтомолог смотрит на жука, которого нужно препарировать.

— Нашёл, говоришь? — тихо спросил капитан. — Где?

Сивцов сглотнул, пытаясь вдавиться в тощий матрас кушетки.

— Да… Честное слово, начальник, в парке на скамейке лежал… Ну я и прибрал его.

— Разберёмся, — Морозов повернулся к Никанорову. — Старший лейтенант, спасибо за бдительность. Дальше мы сами. Арест по 218-й статье оформлять будете, или подписку?

— Арест. Но забирать его сейчас, наверное, ещё нельзя, не весь объём медицинской помощи оказан, как мне кажется, — спокойно ответил следователь.

Он повернулся к врачу, который замер с ручкой в руке.

— Доктор, состояние транспортабельное?

— Ну… — врач замялся. — Вообще-то, ему лежать надо. Гипс наложить, холод, покой. Операция может потребоваться, утром решим.

— Покой мы ему обеспечим, — заверил Морозов. — Отдельную палату нужно. Прямо сейчас. И милиционера в палату. Никого к нему не пускать без моего личного разрешения. Лечение проводить в полном объёме, конечно.

— Понял, сделаем, — кивнул врач. Спорить с комитетчиками он не собирался.

— Коллега, — Морозов снова обратился к милиционеру. — Передайте мне копию протокола задержания и изъятия вещей, пожалуйста. И мы дело у себя оформим, конечно. Без обид?

— Я понимаю, товарищ капитан, — спокойно ответил Никаноров. — Без обид.

— Вот и отлично, — Морозов позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Вы сегодня, возможно, очень большое дело помогли сдвинуть с мёртвой точки. Мы этого не забудем.

Когда каталку с тихо стонущим Сивцовым вывезли из кабинета, в помещении снова стало тихо. Остался только запах лекарств и шлейф одеколона, который исчез вместе с капитаном Морозовым.

Никаноров устало опустился на стул в пустом кабинете Первой городской, который ему выделили до утра, и потёр переносицу. Аркадий Сивцов влип в историю, по сравнению с которой сломанное колено могло показаться подарком судьбы. Шпионская камера — это не шутки. Это билет в очень неприятную жизнь, а конечная станция намного дальше, чем год заключения, который грозил Сивцову за кистень.

Старший лейтенант милиции достал из кармана завёрнутый в платок кистень, взвесил в руке. Тяжёлый. Тот, кто сломал ногу владельцу этой штуки, явно знал, с кем имеет дело. И сработал на опережение. Жёстко сработал.

Он вздохнул, достал из портфеля бланки и начал писать, стараясь, чтобы почерк был разборчивым, несмотря на слипающиеся глаза. Дежурство продолжалось.

Утро среды выдалось вполне приятным для сентября — день обещал быть солнечным и тёплым. После завтрака я стоял у своего окна, глядя на желтеющие листья тополей. Хватит учёбы. Экзамен на следующей неделе, но времени повторить материал было достаточно. Нужно дать мозгу отдохнуть, чтобы всё улеглось, поработать руками, пока в голове устаканятся нужные нейронные связи. Так что стоп, машина. Хватит. Нужно заняться обустройством пары тайников для вещей, доставленных с таким трудом из Самары. Нужно постепенно вводить в свой гардероб новые вещи. А вот поводов для вручения подарков коменданту, следователю, начальнице паспортного стола и эксперту УВД Олегу придумывать не нужно, они прекрасно укладывались в вечную канву «ты мне — я тебе».

Паспорт — повод отблагодарить эксперта, следователя и командиршу паспортного стола. Экзамен и обустройство на работу — повод для коменданта.

И для подарка Тамаре повод мог быть только один — осторожные извинения за моё поведение на даче. И вот здесь, как говорится, я вступал на очень тонкий лёд, потому что вариантов моего поведения просматривалось ровно три.

Первый, самый ожидаемый женщинами — позвонить, извиниться, сделать подарок, пусть даже символический. Пусть даже просто красивый букет. Пригласить на свидание, пусть даже в кафе, но в хорошее кафе.

Второй вариант — извиниться, но никакого подарка не делать, на свидание не приглашать. Это вроде бы должно поставить отношения на паузу, но так они неизбежно покатятся вниз, разве что я через короткое время разыграю вариант один — подарок и извинения. Если нет, то отношения сойдут на нет. А то и уйдут со временем в отрицательную зону.

Третий вариант — исчезнуть из жизни Тамары. Поменять работу. Поменять место жительства, чтобы не пересекаться с ней. Чтобы она забыла про меня, и самому её забыть.

Вздохнув, я захлопнул справочник, который всё это время держал в руках, положил его на тумбочку и с наслаждением потянулся. И сразу же деликатно, но настойчиво постучали в дверь.

— Войдите, не заперто! — отозвался я.

Дверь приоткрылась, и ко мне заглянул кто-то из молодых сержантов, проживающих в общаге. Я ему даже что-то чинил, помню, по мелочи. Нормальный парень. Лицо сонное, видимо, с дежурства человек вернулся, живёт в режиме энергосбережения.

— Константин Александрович, здрасте! Там это… вахта просила передать, Свиридов вызывает. В смысле, просит вас зайти, он у себя, — пробубнил он, опираясь плечом о косяк.

— Спасибо, зайду, — ответил я, и сержант исчез.

Комендант общежития — мужик деловой, по пустякам гонять не станет, да и вызова на ковёр я не опасался. Свет в общаге горит, значит, причина в другом. Я зачем-то пригладил свои ещё не отросшие толком волосы и вышел в коридор. Идти до кабинета коменданта было всего ничего, но пока я шагал по истёртому линолеуму, в голове невольно крутились варианты. Может, из паспортного позвонили, что-то не получилось у меня с ними? Или по вчерашнему… да ну, не стоит себя накручивать, Костя. По вчерашнему тебя бы уже паковали. Сейчас всё узна́ю.

Я постучался в дверь коменданта и дождался ответного «Открыто!». Мой начальник, увидев меня, отложил газету и ручку, которой явно заполнял свежий кроссворд. Затем он даже обозначил плечами что-то похожее на некоторое желание привстать, приветствуя меня.

— А, Константин! Проходи, присаживайся, — он широким жестом указал на стул для посетителей. — Как подготовка к экзамену продвигается? Не осрамишься? Чай будешь?

«Что-то ему от меня нужно, — подумал я. — Прямо торжественный приём в мою честь». От чая я вежливо отказался, сославшись на недавний завтрак, и майор не обратил на это внимания. Понятно, символическое гостеприимство.

— Как подготовка? Как настроение? Боевое? — Свиридов обозначил на лице даже что-то напоминающее улыбку. Ну точно, ему что-то от меня нужно, и это что-то явно не имеет отношения к формальным отношениям начальник-подчинённый. Тем более, учитывая нашу с ним разницу в положении. Так сказать, беспаспортный электрик супротив майора — это как пионер против Хищника.

— Нормальное настроение, Пётр Семёнович. Гранит догрыз и усвоил, — усмехнулся я садясь. — Зубы целы. Материал-то знакомый, просто освежил в памяти, чтобы комиссия не придиралась, — ответил я. — К сдаче готов. Хоть сейчас комиссию собирайте.

— Вот и отлично! — одобрительно кивнул Свиридов, побарабанив пальцами по столу. — Но я тебя не за этим позвал. Ты мужик серьёзный, руки у тебя золотые, голова на месте. Не болтун. — он помолчал несколько секунд. — В общем, тут такое дело, которое тебе будет полезно во всех отношениях. Да, во всех!

И снова замолчал, выдерживая паузу, словно взвешивал, стоит ли мне доверять.

Интригует.

Я молча ждал, изображая вежливое внимание. В такие моменты главное — не суетиться и не перебивать. Начальство любит, когда его слушают с пиететом.

Я молчал, выжидающе глядя на него. Начальство начинает говорить о «чести мундира» и «высоком уровне» только в двух случаях: когда нужно разгрести авгиевы конюшни бесплатно, или когда на кону стоит чья-то большая задница, которую нужно срочно прикрыть. Судя по бегающим глазкам Свиридова, здесь пахло чем-то третьим — личной выгодой, замешенной на страхе перед вышестоящими.

— Есть у меня один… хороший знакомый, — наконец продолжил Свиридов, понизив голос, хотя в кабинете мы были одни. — Николай Петрович в связи с расширением семьи получил новую квартиру. Трёхкомнатную, в доме улучшенной планировки. Но сам понимаешь, сдача дома — это одно, а жить по-человечески — совсем другое. Проводка там… ну, типовая. Розетки не там, где надо, выключатели не очень надёжные. Николай Петрович хочет, чтобы всё по уму было сделано. Надёжно, удобно, с гарантией. Чтобы, знаешь, люстра чешская висела крепко и работала правильно, чтобы стиральную машину можно было подключить, и пробки не выбивало, если в туалете ещё свет включат. Ну и так далее. Электроплита с духовкой там и всё такое. В общем, сделать всё по уму, как ты умеешь. По-человечески.

— Понятное дело, — кивнул я. — Ну это можно. Не вижу проблем, если будут расходники и инструмент. Только делать буду тогда сам, без помощников, чтобы за чужие ошибки не отвечать. Зато с гарантией!

— Вот! — Свиридов поднял указательный палец. — Я ему так и сказал: есть у меня один ценный кадр, делает так, что потом и внукам хватит. В общем, Константин, это шабашка. Оплата достойная, договоритесь на месте. Но главное тут даже не деньги, по деньгам сам договоришься.

— А что?

— Человек этот — подполковник Удалов. Начальник ГАИ города Куйбышева.

Свиридов произнёс это звание и должность с таким придыханием, словно речь шла о генсеке ООН. Я чуть не присвистнул, но вовремя сдержался, сохранив на лице выражение профессиональной заинтересованности. Начальник ГАИ. В восемьдесят первом году это не просто должность, это статус небожителя. Человек, который решает вопросы одним звонком. Техосмотр, права, запчасти — всё в его руках. Иметь такого должника или хотя бы просто хорошего знакомого — это, считай, выиграть в лотерею.

— Это серьёзно, — весомо заметил я кивнув.

— Не то слово, Костя, не то слово, — закивал Свиридов, довольный, что я понял масштаб вопроса. — Ему нужно сделать всё качественно и быстро. До конца недели. Справишься? Я за тебя поручился.

Блат.

Слово это не прозвучало, но этого и не требовалось. Связи. Услуга за услугу. Валюта, которая в Союзе ценилась выше деревянного рубля и даже выше валюты, за которую до 1984 года можно было получить очень плохую статью, даже высшую меру. Сделать электромонтаж начальнику ГАИ — это не просто шабашка. Это талончик техосмотра без очереди, это решение вопросов с документами, и многое, многое другое. Связи в этом времени решают всё.

Я задумался на секунду, просчитывая варианты. До конца недели — срок сжатый, учитывая, что у меня ещё основная работа и экзамен на носу. Правда, учиться я больше не собирался, от работы меня комендант точно освободит на срок ремонта. Если учесть, что Свиридов «за меня поручился», то отказаться — это не только упустить шанс заработать, обрести некоторый блат, но и неизбежно испортить отношения с человеком, который меня сейчас здесь кормит, легализует и дал крышу над головой. Так что при всём богатстве выбора, как говорится, другой альтернативы нет. Отказываться от такого предложения было бы глупостью космического масштаба.

— Понимаю, — кивнул я, сохраняя на лице выражение деловой озабоченности. — Если нужный материал и инструменты будут — сделаю, — твёрдо сказал я. — Только мне нужно будет сначала посмотреть объект. Оценить фронт работ, этот самый инструмент и материалы подобрать. Розетки-подрозетники, выключатели, нормальную проводку. Да вы же понимаете, скрытая проводка — дело пыльное и шумное. Штрабить стены же придётся?

— Всё придётся! — радостно подтвердил Свиридов, видя, что я не упираюсь. — Он хочет скрытую проводку, полную переделку. Материалы он достанет, какие скажешь. Кабель, розетки, автоматы — всё будет. Твоя задача — руки и голова. Сделать нужно быстро, Костя. До конца недели. Он въезжать собирается. Если ему понравится, считай, ты в шоколаде. Ну и мне, сам понимаешь, перед ним в грязь лицом падать нельзя, — всё же добавил комендант.

— Не упадёте, Пётр Семёнович. За качество отвечаю.

А насчёт пообещать сделать всё быстро, не видя объекта и не понимая объёма работ… я усмехнулся. Быстро только кошки родятся, а хорошая электрика не терпит суеты. Сделать полную разводку в трёшке за три-четыре дня, да ещё со штраблением бетона — это надо быть или стахановцем, или халтурщиком.

— Но здесь ещё такое дело, Пётр Семёнович, — твёрдо сказал я, глядя ему прямо в глаза, что обещать сейчас сделать всё до конца недели — это фантастика. Если делать качественно, как для себя, то спешка здесь враг. Раствор сохнуть должен, если штукатурить будем каналы. Да и схему составить надо по уму, всё измерить, расчертить, чтобы потом Николай Петрович не огорчился, если ему розетки в кухне не хватит.

Свиридов нахмурился, барабаня пальцами по столу.

— Константин, ну ты постарайся. Человек он серьёзный, ждать не любит. Ты посмотри сначала, оцени фронт работ. Сегодня машина будет, отвезут тебя на объект. Там сам с ним и поговоришь. Но ты уж, пожалуйста, не подведи. Это и для нашего управления важно. Дружба ведомств, сам понимаешь.

— Понимаю, — я поднялся. — Съезжу, посмотрю. Оценю. Список составлю, что купить нужно. А по срокам — как с хозяином договоримся. Обещать, что за три дня пятилетку выполню, не буду. Не в моих правилах гнать порожняк.

— Добро, — Свиридов махнул рукой, отпуская меня. — Машина будет через час у входа. Готовься. От работы я тебя на время подготовки к экзамену временно освободил, ты же в библиотеке готовишься к экзамену на следующей неделе, об этом многие у нас знают, — комендант подмигнул мне.

Я вышел из кабинета и медленно побрёл по коридору, чувствуя, как в голове начинают крутиться шестерёнки планирования. Трёхкомнатная квартира. Значит, нужно разделять линии: свет отдельно, розетки отдельно, кухню обязательно на свой автомат, ванную — если там стиралка планируется — тоже. Заземление… В доме с «землёй» может беда, придётся смотреть щиток в подъезде, может, удастся занулиться грамотно, чтобы УЗО… стоп. Какое УЗО? В восемьдесят первом про устройства защитного отключения только слышали, да не видели. Значит, обойдёмся советской автоматикой. АП-50 или старые добрые «пробки»-автоматы. Ладно, на месте разберёмся. Надо будет нарисовать грамотную разводку, чтобы Удалов сразу понял: перед ним не халтурщик, а спец.

Шабашка. Слово это по-ностальгически грело душу. Дело даже не в деньгах, хотя лишние рубли никогда не мешали. Дело в занятости ответственным делом, а не заменой лампочек в коридорах общаги. Но мысли предательски соскользнули с проводки на другую тему. На тему, которая зудела где-то в подкорке с самого воскресенья.

Тамара. Дача. Чердак.

Я же тогда полез на чердак, чтобы проверить свет. И меня дёрнуло током. А потом я отключился, потом была суматоха, завтрак, ледяное молчание и отъезд. Я так и не починил тот выключатель! Более того, я, скорее всего, оставил там оголённые провода или разбитый корпус. Достаточно одной неудачной искры, одного плохого контакта, чтобы началось тление. Или Тамара полезет туда зачем-нибудь… Она ведь женщина хозяйственная, вдруг решит проверить, куда я там на чердаке вляпался, или убрать туда что-то.

Выключатель остался неисправным, но шанса самовозгорания без нагрузки нет. Выключатель ведь размыкает фазу (надеюсь, что фазу, а не ноль). Если его не трогать, цепь разомкнута. Искрения быть не должно.

Так что спокойно, Костя!

Да, мы расстались холодно, она обижена, я для неё сейчас — сухарь и чурбан. Если я позвоню ей сейчас и начну говорить про выключатель, это будет выглядеть как глупый повод напроситься на встречу. В столовой подходить, да ещё и по личному вопросу, я не готов. Ситуация патовая.

Я почувствовал, как напряжение в груди немного отпустило. У меня есть причина для звонка. Я должен позвонить и сказать, чтобы она ни в коем случае не включала свет на чердаке, пока я не приеду и не исправлю. Или пока она не найдёт кого-то другого… Но я надеялся, что другого она искать не станет.

В кармане куртки, висящей на стуле, пальцы нащупали сложенный вчетверо листок бумаги. Тот самый, вырванный из блокнота, с завитком на цифре «три». Бумага ещё не истёрлась на сгибах, и цифры, написанные уверенной рукой Тамары, синели ярко и требовательно. Шесть цифр. Код доступа к человеку, которого я точно не хотел терять несмотря на всё своё старческое брюзжание и страх перед «эффектом бабочки».

Взглянул на часы. Время было рабочее, она наверняка в столовой. Звонить домой сейчас смысла нет. Но вечером… Вечером она будет там. Я разгладил листок на колене.

— Значит, так, Самарский, — прошептал я себе под нос. — Сначала подполковник с его евроремонтом по-советски, а вечером — звонок. И без глупостей.

Вариант номер один.

Я аккуратно спрятал листок обратно в карман и подхватил сумку с инструментами. Не забыл и тетрадку с карандашом. Жизнь налаживалась.

Поехали.

Морозов не выспался сегодня.

В его кабинете сейчас стояла убаюкивающая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением настольного вентилятора. На полированной поверхности стола, словно экзотическое насекомое, лежал миниатюрный фотоаппарат Minox B — шедевр западной инженерной мысли, способный уместиться в кулаке. Хромированный корпус тускло поблёскивал в свете лампы, а крошечный объектив, казалось, смотрел на офицера с холодным высокомерием иностранного шпиона, пойманного, но не сломленного. Это устройство не предназначалось для любительской съёмки семейных застолий или пейзажей Волги; его функционал был заточен под кражу секретов: документная съёмка с близкого расстояния, высокая разрешающая способность, скрытность использования. Тот факт, что подобная техника была изъята у обычного уличного хулигана со сломанной ногой, делал работу капитана интересной.

Аномалия.

Морозов откинулся на спинку стула, не сводя глаз с трофея, и машинально постукивал карандашом по столешнице.

— Разрешите, Николай Сергеевич? — дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник старший технический эксперт их отдела, капитан Климов, держа в руках плотный конверт из светонепроницаемой бумаги. — Проявка завершена. Негативы зафиксированы, контрольные отпечатки готовы. Качество, должен заметить, на удивление приличное, учитывая условия съёмки и вероятную тряску. Это хорошая новость.

Есть ещё одна — удалось снять «пальчики». Когда я исключил те, что вы привезли с собой — остались отпечатки на кассете и на внутренней стороне крышки отсека для плёнки. Но таких в нашей картотеке нет, отправили запрос в Москву.

— Хорошо. Давай сюда, Владимир, — Морозов протянул руку, не выказывая нетерпения, хотя внутри всё сжалось в тугую пружину ожидания. — Что там? Ради чего такие игрушки таскают сейчас через границу?

— Никаких девиц, к сожалению, — сухо ответил Климов, передавая конверт и усаживаясь на приставной стул. — Сплошная техническая порнография, если позволите так выразиться. Чертежи, схемы, спецификации. Снято, судя по ракурсу, с рук, при плохом освещении, возможно, в подсобке или архиве, но текст читаем. Плёнка мелкозернистая, специальная, на такой обычно работают профессионалы из «Лэнгли» или «Воксхолл-Кросс». В свободной продаже в Союзе такой эмульсии нет и быть не может.

Морозов аккуратно вытряхнул содержимое конверта на стол. Десять чёрно-белых фотографий размером девять на двенадцать сантиметров легли веером перед ним, влажные, источающие резкий химический запах фиксажа. Он взял верхний снимок, поднёс его к свету лампы и прищурился, вглядываясь в линии и цифры, запечатлённые на фотобумаге. Перед ним была часть сложной гидравлической схемы: переплетение трубопроводов, клапанов, насосов подкачки и датчиков давления. В правом нижнем углу, в штампе основной надписи, чётко читался индекс изделия, который заставил сердце капитана пропустить удар, а затем забиться ровно и гулко, как метроном перед казнью.

«Изделие ВП-021. Узел питания маршевого двигателя НК-12МП. Гриф: Совершенно секретно. Экз. № 2».

— Ту-95МС, — тихо произнёс Морозов, и голос его прозвучал глухо в пустом кабинете. — Стратегический ракетоносец. Новая модификация, производство которой мы только разворачиваем на авиационном заводе. Это не просто самолёт, это основа нашей ядерной триады на ближайшие двадцать лет.

Катастрофа. Была бы, если бы им не попался в руки этот фотоаппарат. При том, что номер экземпляра попал на снимок, можно очертить довольно узкий круг лиц, имевших к документу доступ.

Климов кивнул, подтверждая выводы оперативника, и достал из кармана пачку сигарет, вопросительно глядя на хозяина кабинета.

— Кури, — махнул рукой Морозов, продолжая перебирать снимки. — Значит, так. На кадрах — рабочая документация по системе дозаправки в воздухе и узлам сопряжения с крылатыми ракетами Х-55. Это именно то, за чем охотились «гости» по линии «Зенит». Мы пасли их вокруг завода, отсекали контакты в ресторанах, проверяли командировочных, а они, оказывается, уже нашли канал. И канал этот, судя по всему, работает прямо из цеха или конструкторского бюро.

— Съёмка велась не на кульмане, — заметил эксперт, выпуская струю дыма в потолок. — Обратите внимание на четвёртый снимок. Край стола, характерная клеёнка в клетку, рядом край пепельницы. Это домашние условия или какая-то каптёрка. Кто-то вынес документы с завода, переснял их в спокойной обстановке и, вероятно, вернул на место. Классический «вынос».

— Или документы должны были быть уничтожены, но фактически не уничтожены, — предположил Морозов, откладывая снимки и поднимая взгляд на эксперта. — Но это сейчас детали. Главное — другое. Этот фотоаппарат был найден у гражданина Сивцова. Ранее судимый за хулиганку, нигде официально не работающий, перебивающийся случайными заработками и кражами. Типичный уголовный элемент, социальное дно. И вдруг — дорогая и редкая шпионская техника и плёнка с государственными секретами особой важности. Внутри фотоаппарата не его отпечатки. Как это стыкуется, Володя?

— Курьер? — предположил Климов. — «Почтовый ящик» на ножках. Он не имел дела с плёнкой. Ему дали камеру, сказали, где забрать, куда отнести. Он может даже не знать, что именно он несёт. Для него это просто «посылка» за хорошие деньги.

— Именно, — Морозов резко встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Он — «мул». Слепое звено в цепи. Но вот что интересно: этот «мул» попадает в больницу с переломом колена. Его искалечили профессионально, жёстко, но… камеру не забрали. Если бы это были конкурентные игры западных спецслужб — они бы забрали плёнку. Даже проще — забрали бы сам фотоаппарат. Если бы это были уголовники — они бы забрали камеру как ценную вещь, чтобы продать. В любом случае его бы обыскали, что те, что те, и выгребли всё подчистую. А у него ничего не пропало. Во всяком случае, обычные вещи на месте, деньги на месте, часы на руке. И даже кистень в потайном кармане. А «Минокс» был у него в кармане куртки.

— Тот, кто бил, не знал, что у него в кармане, — добавил эксперт. — Просто уложил нашего курьера на травку и ушёл. Уличная драка?

— Слишком чисто его уложили для уличной драки, — возразил Морозов, останавливаясь у окна и глядя на темнеющий двор. — Врачи говорят: один сокрушительный и точный удар, одна гарантированно калечащая травма. Работа на поражение, мгновенная нейтрализация. Тот, кто это сделал, обладает навыками рукопашного боя уровня спецназа или очень хорошей спортивной школы. И этот неизвестный Робин Гуд или Робин Бэд оставил нам подарок, который может стоить погон половине руководства нашего управления, если информация уйдёт на Запад. Но Этот Робин, хороший он там, или плохой фактически дал нам шанс перехватить канал.

Капитан вернулся к столу, собрал фотографии и быстро убрал их обратно в конверт. Его лицо приобрело то выражение холодной сосредоточенности, которое появлялось у хирурга перед сложной операцией. Эмоции выключены, остался только голый расчёт и понимание того, что времени практически не осталось. Если Сивцов был курьером, значит, его ждут. И если он не придёт в назначенное время, цепочка оборвётся, «крот» заляжет на дно, а британская или какая-то там ещё резидентура сменит явку или тайник.

— Спасибо, Владимир, ты свободен, — отрывисто бросил Морозов. — Плёнку и снимки — в сейф первого отдела под протокол. Об обнаружении доложить Еленину лично, но только после того, как я поговорю с «клиентом». Никакой самодеятельности.

— Понял, Николай Сергеевич, — Климов поднялся, забрал конверт и направился к выходу. — Удачи с потрошением.

Оставшись один, Морозов нажал кнопку селектора. Аппарат отозвался немедленно, словно дежурный на том конце провода сидел, положив руку на трубку.

— Дежурный, машину к подъезду. И свяжитесь с городской клинической больницей имени Пирогова. Пусть обеспечат режим полной изоляции для больного Сивцова в травматологии. Никого к нему не пускать, даже медперсонал — только в присутствии нашего сотрудника. Я выезжаю.

Он положил трубку и посмотрел на своё отражение в тёмном оконном стекле. Сивцов. Мелкая сошка, которая по глупости или жадности влезла в игру взрослых дядей. Сейчас он лежит в гипсе, накачанный обезболивающими, и наверняка думает, как бы не сесть за тот кистень, что нашли у него в кармане. Наивный идиот. Кистень — это детская шалость по сравнению с тем, что ему светит. Статья 64 УК РСФСР «Измена Родине». От десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертная казнь. И Морозов был готов популярно объяснить ему эту перспективу.

Нужно колоть его. Быстро. Жёстко.

Капитан прихватил плащ, проверил наличие удостоверения и вышел из кабинета, погасив свет. В коридоре было тихо, но эта тишина была обманчивой, как затишье перед артиллерийским ударом. Объект «Зенит» перестал быть теоретической разработкой и обрёл плоть и кровь в виде украденных чертежей стратегического бомбардировщика. Где-то в городе сидел человек, передавший камеру Сивцову. Где-то сидел тот, кто должен был её забрать. И где-то, возможно, бродил тот, кто сломал курьеру ногу, невольно вмешавшись в ход истории.

Морозов сбежал по лестнице, на ходу выстраивая схему допроса.

Сивцов будет запираться, ссылаться на беспамятство, на то, что нашёл камеру. Стандартная легенда. Но у него сейчас появится страх перед серьёзной статьёй УК, допускающей расстрел. Уличная шпана боится боли и тюрьмы, но больше всего они боятся неизвестности. КГБ для них — это аббревиатура из страшных сказок, противостояние с КГБ это не их уровень. Этим и нужно воспользоваться. Показать Сивцову бездну, в которую он почти шагнул.

Служебная «Волга» уже стояла у крыльца, двигатель мягко урчал, выбрасывая в прохладный воздух облачка пара.

— В Пироговку, Саша, — коротко бросил Морозов, садясь на заднее сиденье. — И давай чуть поторопимся.

Машина рванула с места, вжимая пассажира в сиденье. Куйбышев спал, не подозревая, что некоторые его секреты едва не уплыли за моря-океаны. А капитан Морозов на несколько минут вспомнил ещё об одной аномалии — о «Туристе». Человек ниоткуда исчез в никуда. И вот ещё одна аномалия — неизвестный профессионально ломает ногу курьеру с секретными документами, но не трогает груз. Случайности случаются, но нет ли связи между этими событиями? Или ещё интереснее — события не связаны, но связана сама возможность для аномалий проявляться.

Капитан покачал головой. Такая связь выглядит притянутой за уши, для неё нет никаких оснований. Исчезнувший в подъезде старик, поломанный уголовник с материалами по делу «Зенита»… Бред.

Кто же покалечил Сивцова? Откуда у него этот «Минокс»? Куда и кому от его нёс? И главное — от кого? — думал Морозов, глядя на мелькающие дома.

Ответов пока не было. Но скоро они появятся. Сивцов расскажет всё и даст зацепки даже к тому, чего сам не знает. А дальше система начнёт распутывать этот клубок.

Капитан позволил себе лёгкую усмешку, когда подумал, что заработал очень много очков по службе, просто приехав к жертве уличной драки.

Поездка в «канарейке» — жёлтой с синей полосой служебной «Волге» ГАИ — это, доложу я вам, отдельный аттракцион, недоступный простым смертным. В своей прошлой, точнее, будущей жизни я наездился на всяком, но ощущение власти, которое даёт этот автомобиль на дорогах 1981 года, не сравнить ни с чем. Мы не неслись с сиреной, распугивая прохожих, нет. Водитель, сержант с непроницаемым лицом, вёл машину плавно, с достоинством ледокола, идущего сквозь паковые льды. И поток почтительно расступался.

Магия.

Я сидел на заднем диване, положив руку на свою сумку с инструментами, и смотрел в окно. Куйбышев за стеклом жил своей обычной жизнью: спешили по делам пешеходы, пыхтели переполненные троллейбусы, где-то в очереди за арбузами стояли люди, переминаясь с ноги на ногу. А я ехал в мир номенклатурного комфорта. Свиридов не обманул — заказчик был фигурой, и фигурой крупной. Подполковник Удалов. Начальник ГАИ города. Человек, одно имя которого заставляло водителей бледнеть, а инспекторов — вытягиваться в струнку.

Мы свернули с проспекта в новый микрорайон. Здесь асфальт резко закончился, уступив место укатанной глине, перемешанной со щебнем. Стройка. Вечная, бесконечная советская стройка. Дома уже сданы, в окнах видны занавески и цветы, а во дворах ещё лежат бетонные плиты, и дети играют в «царя горы» на кучах строительного мусора. Романтика новоселья, густо замешенная на грязи.

— Девятый дом, третий подъезд, — буркнул водитель, паркуясь у свежевыкрашенной, но уже поцарапанной двери подъезда.

— Спасибо, командир, — кивнул я, выбираясь наружу.

Подполковник Удалов ждал меня не в квартире, а прямо у подъезда. Видимо, не терпелось начать. Это был плотный мужчина лет сорока-сорока двух, с лицом властным, но сейчас светящимся той особой, нервной радостью, которая бывает только у человека, получившего ордер на квартиру улучшенной планировки. Форма на нём сидела идеально, фуражка — чуть набекрень, но не по-хулигански, а с шиком бывалого служаки.

— Самарский? — он окинул меня цепким взглядом, сканируя с головы до ног. «Наверное, прикидывает, на запойный ли я, — подумалось мне. — Я бы тоже на его месте прикидывал».

— Так точно, Самарский Константин Александрович, — я спокойно выдержал взгляд. — Электрик. От Петра Семёновича.

— Наслышан, наслышан. Свиридов говорит, руки у тебя золотые. Ну, пошли, глянем, где эти руки приложить можно, — он развернулся и решительно шагнул в тёмное нутро подъезда.

Лифта пока не было — точнее, шахта была, но кабина висела где-то между этажами, ожидая наладчиков. Мы поднялись на третий этаж пешком. Удалов отпер дверь ключом, который звякнул в тишине лестничной клетки как обещание новой жизни, и распахнул её передо мной.

— Прошу. Владения.

Запах. Первое, что бьёт в нос в любой новой советской квартире — это запах. Смесь сырой штукатурки, дешёвой масляной краски, клея для линолеума и пыли. Запах надежды и предстоящего адского ремонта. Квартира была «трёшкой» — роскошь по нынешним временам. Просторный коридор, кухня метров девять, раздельный санузел. Но состояние…

М-да.

Я прошёл в зал, машинально отмечая профессиональным взглядом детали. Розетки висели на честном слове, выключатели были врезаны криво, словно их монтировал пьяный первокурсник ПТУ в темноте. Из потолка сиротливо торчал крюк и кусок провода в резиновой изоляции.

— Ну, как тебе хоромы? — гордо спросил Удалов, снимая фуражку и кладя её на подоконник.

— Просторные, — честно ответил я. — Планировка хорошая. Но вот электрика… Николай Петрович, скажите честно, вы здесь жить хотите или бороться за живучесть корабля?

Удалов хмыкнул, доставая портсигар.

— О как. Сразу с козырей? А что не так?

— Всё не так, — я подошёл к ближайшей розетке, чуть потянул за крышку, и та осталась у меня в руке вместе с механизмом. Из стены посыпалась цементная крошка. — Алюминий. Сечение — дай бог полтора квадрата. Изоляция, скорее всего, пересохнет через пять лет. Скрутки в коробках, уверен, сделаны пассатижами и замотаны синей изолентой в один слой. Если вы включите утюг и телевизор одновременно, свет моргнёт. Если добавите сюда, скажем, стиральную машину — пробки выбьет к чёртовой матери.

Удалов нахмурился, щёлкнул зажигалкой.

— Стиральная машина будет. «Вятка-автомат». Досталась по случаю. Говорят, зверь-машина, но капризная.

— Для «Вятки» нужно отдельную линию тянуть, — твёрдо сказал я. — От щитка. Медным кабелем. И заземление делать, или хотя бы зануление грамотное, иначе она вас током бить будет при каждой стирке. А здесь… — я обвёл рукой комнату. — Здесь проводка под лампочку Ильича и радиоприёмник. Нагрузки от современной техники: мощной духовки, стиралки, пары люстр и второго, например, телевизора, она не потянет, если всё одновременно включить. А мало ли. Должен быть запас по мощности. Иначе бедовать будете, Николай Петрович.

Подполковник выпустил струю дыма в потолок, разглядывая кривой шов на стыке плит.

— Так. Понял. Похоже, Свиридов не соврал, ты дело знаешь. Что предлагаешь?

— Менять. Всё, — я сказал это спокойно, как врач, объявляющий диагноз, который лечится, но требует операции. — Штрабить стены, прокладывать новые трассы. Щиток перебирать полностью. Ставить автоматы нормальные. Розетки переносить туда, где они вам нужны, а не где строителям было удобно дырку пробить. В кухне — усиленную линию под духовку и холодильник. В ванную — под стиралку. В гостиную — под телевизор и аппаратуру. Представьте себе, что здесь есть стены, пол, потолок. А всю эту, — я обвёл квартиру рукой, — электрическую халтуру я удалю, хирургическим, так сказать, путём. И сделаю всё, как надо и из чего надо.

Удалов прошёлся по комнате, гулко стуча каблуками по голому полу.

— Звучит масштабно. И грязно. Но я люблю основательность. Значит так, Константин. Материалы я достану. Кабель, розетки, что скажешь — всё будет. Пусть не завтра, но будет. Мне нужно, чтобы было сделано на совесть. И быстро.

Вот оно. Главное слово.

— В субботу я планирую клеить обои и устанавливать сантехнику, — продолжил он, глядя на меня в упор. В воскресенье завозить мебель. Жена уже всю плешь проела, хочет быстрее переехать. Так что давай, мастер, поднажми. Сегодня среда. До пятницы вечера управишься? Не обижу, — Удалов потёр пальцы друг о друга.

Я едва сдержал улыбку. Классика жанра. «Быстро, качественно, недорого — выберите любые две опции». Только здесь деньгами вопрос не закрыть. Физику не обманешь, и технологический процесс тоже. Штукатурка должна сохнуть, провода нужно укладывать аккуратно, а не как попало.

— Николай Петрович, — я говорил мягко, но в тональности, не допускающей возражений. — Я могу сделать до утра субботы. Могу. Накидать провода по плинтусам, прикрутить новые розетки на старые места, где-то схалтурить, где-то закрыть глаза. Светить будет. Работать будет. Год, может, два. А потом вы купите жене утюг помощнее, музыкальный центр детям, и начнёт греться в стенах. И придётся стены долбить, чтобы найти, где контакт отгорел, и где нужен провод другого сечения. Мебель двигать, грязь убирать, обои переклеивать. Платить ещё раз. Вам оно надо? Вы же для себя делаете, для своей семьи.

Удалов прищурился, изучая меня. Он наверняка отвык от того, что его просьбы не воспринимаются как приказы. Но он также был умным мужиком и понимал разницу между «сделать» и «сделать хорошо».

— Не люблю, когда со мной торгуются, — наконец произнёс он, но в голосе уже не было металла. — Но и халтуру не люблю ещё больше. Сколько тебе надо?

— Мы же о сроках? — уточнил я. Он кивнул. — Тогда минимум неделя, — отрезал я. — Минимум. Сначала план. Мне нужно, чтобы вы мне на бумаге показали, где что стоять будет. Где кровать, где диван, где стол кухонный. Чтобы я розетки вам прямо под руку вывел. Завтра я принесу схему, утвердим, составим список материалов. Потом штрабление — это два дня, пыли будет много, сразу предупреждаю. Потом укладка, расключение коробок, монтаж щитка. Потом замазка штраб. Им высохнуть надо. И вы же обои потом клеить будете. Так что думать о завозе мебели пока рано. В следующую среду или, скорее четверг — реально. К тому же у меня во вторник экзамен по подтверждению квалификации. Это комиссия, отложить нельзя. Так что полдня на этом потеряю. И если материалов нужных или инструмента для штрабления не будет — будет задержка. И считать мы неделю начнём от того дня, когда всё необходимое будет в наличии. Справедливо?

Подполковник помолчал взвешивая. Потом, видимо, вспомнив «Вятку-автомат», кивнул.

— Убедил. Чёрт с тобой, неделю потерпим. Но чтобы сделано было, как для себя. Понял?

— Обижаете, Николай Петрович. Сделаю лучше. Как для родной мамы.

Удалов рассмеялся.

— Ну, наглец. «Как для мамы». Ладно, верю. План квартиры держи, у меня копия БТИ с собой.

Он полез в планшетку и достал сложенный вчетверо лист синьки. Типовой план. Я взял его в руки. Масштаб, размеры комнат — всё было.

— Вот, Константин, держи. Это тебе для размышлений. Ты пока осмотрись, прикинь, что к чему. Я сейчас отъеду на полчаса в управление, а потом водитель тебя заберёт и подбросит обратно в общагу. Или куда скажешь. Держи ключ.

— Да я сам доберусь, Николай Петрович, не маленький, — возразил я, пряча ключ от квартиры в карман брюк. — Здесь автобус рядом ходит. Мне же замеры нужно сделать, осмотреться, подумать.

— Как знаешь. Дело хозяйское. Завтра жду со списком инструмента, материалов и схемой размещения розеток и выключателей. Предлагай, если что не так, завтра и откорректируем. В десять утра у меня в кабинете. Пропуск закажу тебе, Константин Александрович Самарский.

Запомнил.

Удалов надел фуражку, поправил китель и вышел, оставив меня одного в гулкой, пахнущей бетоном квартире. Я слышал, как хлопнула дверь подъезда, как заурчал мотор «Волги».

Тишина.

Я остался один на один с объектом. Прошёлся по комнатам ещё раз, уже не спеша. Достал рулетку, блокнот. Начал делать замеры. Здесь будет спальня. Розетки у тумбочек — обязательно двойные. Бра над кроватью. В зале — группа под телевизор. Кондиционер? Нет, в 81-м это фантастика, хотя предусмотреть линию можно, мало ли что Удалов достанет через год. БК-1500 какой-нибудь.

В голове начинала складываться схема. Но рисовать её сейчас, на коленке, карандашом в блокноте? Чертить эти бесконечные линии, высчитывать метраж кабеля, количество подрозетников, распределять нагрузки по фазам… В прошлом, то есть в своём будущем, я бы сделал это за полчаса в специальной программе. Ввёл размеры, расставил точки — и компьютер сам бы выдал мне спецификацию, схему разводки, даже смету бы посчитал.

Я посмотрел на синьку плана БТИ в своих руках. Кривые линии, штампы, слепые цифры.

А почему бы и нет?

Мысль пришла внезапно и озарила сознание яркой вспышкой, как короткое замыкание на высоковольтной линии. У меня же есть доступ. Есть «окно». Есть ноутбук в 2025 году с установленным софтом. Почему я должен мучиться с линейкой и карандашом, если могу сделать нормальный проект, с которым Удалов не сможет спорить? Красивый, на принтере, с понятными схемами, с точным расчётом материалов. Аккуратная схема, где каждая линия разной штриховки, где всё подписано печатным шрифтом с закосом под рукописный, а не моими каракулями.

Я усмехнулся. Искушение срезать угол было слишком велико. Да и не только в лени дело. Мне нужно было домой. В 2025-й. Нужно было нормально помыться в своей душе, выпить нормального кофе из кофемашины. И, главное, мне нужно было подготовить подарок для Тамары. Духи — это изюминка, а изюминку лучше спрятать в шоколад, так сказать. Девочки это любят.

Достав рулетку, я быстро сделал замеры, нанося цифры прямо на синьку. Длина стен, высота потолков, расположение дверных проёмов. Этого достаточно для оцифровки. В плане БТИ есть, но лучше проверить фактические размеры лично. Был у меня неприятный опыт на одном объекте, когда посчитали всё по бумаге, а потом бумага не сошлась с фактом. И кабель, который нарезали заранее по бумажным цифрам, оказался коротким.

Как вспомню, так вздрогну.

Сложил рулетку, сунул блокнот в карман. Время ещё детское, портал открыть можно. Главное — найти укромное место. Прыгать прямо из квартиры Удалова я не рискну — мало ли кто зайдёт, ключи-то у меня есть, но вдруг соседи или рабочие? Да и окна здесь выходят во двор, где полно народу.

Я вышел из квартиры, тщательно заперев дверь на два оборота, подёргал дверь. Спустился. Двор жил своей жизнью. Бабки на лавочке, молодые мамы с колясками. Слишком людно. Мне нужно место потише. Какой-нибудь глухой уголок, где можно без свидетелей открыть проход в другой мир.

Я двинулся к соседней новостройке, ещё окружённой старыми гаражами. Скоро их уберут. В голове уже крутился план действий: прыжок, душ, компьютер, проект, магазин цветов… и обратно. Операция «С». Свиридов меня всё равно отпустил, искать не будет. А мобильников, чтобы достать человека в любое время, здесь ещё нет, и это здорово!

Ветер шевелил пожухлую траву. Я шёл уверенно, чувствуя приятную тяжесть в ногах. Жизнь налаживалась. У меня была работа, были перспективы, и была женщина, ради которой стоило совершать безумства. Ну, или хотя бы мотаться через время за букетом роз.

Подойдя к несданной ещё новостройке, я огляделся. Никого. Только ворона каркнула с крыши, провожая меня подозрительным взглядом. Я подошёл к застеклённому уже подъездному тамбуру. Стекло было неотмытым, в потёках побелки, но мне подойдёт и такое. Настроение — отличное, энергия льётся через край.

Я достал из кармана завёрнутый в обрывок газеты мел — обычный белый школьный мелок, который прихватил с собой для разметки. Из какого-то ребячества нарисовал глухой подъездной двери контур окна. Вернулся к застеклённому участку тамбура и представил себе свою квартиру в Самаре. Запах кофе, гул холодильника, мягкий свет ноутбучного экрана. Стекло зазолотилось, и я протянул к нему ладонь правой, придерживая другой рукой на плече сумку.

Я ненадолго.

Переход через временно́й барьер всегда напоминает нырок в ледяную прорубь после бани: перехватывает дыхание, а в ушах звенит тонкая, натянутая струна. Только что я стоял в пыльном, пахнущем сырой штукатуркой тамбуре недостроенной девятиэтажки восемьдесят первого года, и вот уже подошвы моих ботинок касаются пола в тамбуре многоэтажки двадцать пятого. Стекло, служившее порталом, здесь было тонированным, зеркальным, и отражало не унылый советский двор с гаражами, а залитую солнцем парковку, забитую иномарками. Я поправил сумку на плече, моргнул, привыкая к резкости изображения этого мира, и двинулся к выходу. Город встретил меня гулом, запахом горячего асфальта и какой-то нервной суетой, от которой я успел отвыкнуть за последние дни в прошлом. Здесь время текло иначе — быстрее, жёстче, без права на перекур.

Домой, срочно домой.

Мне повезло, таксист как раз отходил от ларька с шаурмой. Машина — жёлтый «китаец» с шашечками стоял недалеко. Я похлопал себя по правому бедру, нащупывая потайной карман в рабочих брюках. Там лежали пять тысячных купюр — мой неприкосновенный запас на случай вот таких экстренных визитов. Достал одну.

— Добрый день. Свободны? Мне на Ташкентскую, — сказал я. — И по возможности без пробок, тороплюсь я.

— Как навигатор покажет, так и поедем, — равнодушно отозвался таксист, трогаясь с места. — Пробки везде, время такое. А чего не через приложение заказ?

— Телефон потерял или украли, — вздохнул я. — Плачу наличными, — я показал купюру и покрутил её в пальцах. — Сдачу найдёте?

— Найду, — буркнул он, наконец-то удостоив меня взглядом. — Редко сейчас бумажки возят. Вымерли почти как мамонты.

Родная квартира встретила меня тишиной и стерильной чистотой, от которой после куйбышевских общежитий становилось даже немного не по себе. Я первым делом скинул рабочую куртку, пропахшую чужой стройкой, и прошёл на кухню. Кофемашина, мой верный друг и соратник, подмигнула зелёным индикатором. Пока она с рычанием молола зёрна, наполняя кухню ароматом цивилизации, я уже загружал ноутбук. Старичок гудел кулерами, но дело своё знал туго. Мне нужно было сотворить маленькое чудо: превратить грязную, кривую реальность квартиры подполковника Удалова в красивую, глянцевую картинку мечты. Программа «Электрик» и «Домовой» для визуализации планировок — вот и весь мой арсенал против советской бесхозяйственности.

Чёрт бы побрал эти типовые планировки.

Я хлебнул обжигающий эспрессо и принялся за работу. Пальцы летали по клавиатуре, выстраивая линии будущих трасс. В восемьдесят первом я бы сидел с линейкой и карандашом полночи, чертыхаясь и стирая ластиком ошибки, а здесь умная машина сама считала метраж кабеля, количество подрозетников и даже предполагаемую нагрузку на фазу. Я расставил мебель на виртуальном плане так, как это любят делать начальники: монументально и с размахом. Телевизор — сюда, диван — напротив, розетки — скрытого монтажа, чтобы ни один провод не портил эстетику социалистического быта. Главное — правильно рассчитать сечение. Но программа справится, ей только дай вводные, а уж рассчитывать она умеет. И медь, только медь. Никакого алюминия, как же он мне надоел в Куйбышеве! Хрупкий, недолговечный материал, на который нельзя положиться и с которым неудобно работать.

— Так, Николай Петрович, — пробормотал я, глядя на экран, где вырисовывалась идеальная схема щитка. — Вводный автомат на двадцать пять ампер, отдельный на мокрую зону, отдельные линии на кухню и кондиционер… которого у тебя нет, но будет. Будет, никуда ты не денешься.

Принтер, стоявший в углу комнаты, ожил и выплюнул стопку тёплых листов. Я с удовольствием перебрал их: чёткие линии, понятные условные обозначения, спецификация материалов, отформатированная аккуратной табличкой. Это был не просто план работ — это был документ, подтверждающий, что со мной лучше не спорить. В мире, где документы печатают на пишущих машинках через копирку, лазерная печать выглядит как послание от инопланетян. Или как высший знак качества. Я аккуратно сложил листы в папку. Теперь самое сложное — объяснить Удалову, где я взял такой кабель и почему смету нельзя урезать ни на рубль. Но это проблемы завтрашнего дня.

Сейчас меня ждала задача поважнее.

Быстрый душ смыл с меня усталость и строительную пыль новостройки Удалова. Я переоделся в чистое: джинсы, свежая рубашка, лёгкая ветровка. Одежду из Куйбышева вытряхнул, сунул в сумку. Из зеркала прихожей на меня смотрел подтянутый мужик, у которого, несмотря на седину, глаза горели каким-то шальным, мальчишеским огнём. Влюблённость, что ли? Тьфу ты, старый дурак. Просто хочется сделать человеку приятное. Тамара заслужила. Она там, в своём времени, тащит на себе столовую, дачу, одиночество, а я свалился ей на голову — хмурый электрик. Надо соответствовать.

До молла «Эль Рио» я дошёл пешком, наслаждаясь возможностью просто идти по ровному тротуару, не опасаясь вступить в лужу или споткнуться о разбитый асфальт. Вечерняя Самара сияла витринами, манила скидками и обещаниями сладкой жизни. Я нырнул в прохладное нутро молла, лавируя между стайками подростков. Цветочный бутик был на первом этаже, сразу за фонтаном. Здесь пахло влажной землёй, срезанными стеблями и деньгами.

— Добрый вечер, — молоденькая флористка оторвалась от телефона. — Вам букет по какому поводу?

— Для свидания, которое может и не состояться, если я опоздаю, — усмехнулся я, разглядывая витрину холодильника. — Мне нужны розы.

— Есть «Американская красавица», — девушка оживилась. — Это классика. Длинный стебель, крупный бутон, стоят долго. Смотрите, как они вам?

Цветы мне понравились.

— Пятнадцать сделайте, — твёрдо сказал я. — И упакуйте так, чтобы они пережили… скажем так, длительную транспортировку в не самых благоприятных условиях. Жёсткий каркас, крафт-бумага, никакого целлофана.

Пока она колдовала над цветами, я метнулся в соседний отдел. Большая коробка конфет Merci. Банально? Возможно. Но в восемьдесят первом году такой набор шоколада — это не просто сладость, это валюта, это произведение искусства, это вкус недоступной заграничной жизни. Я расплатился картой, чувствуя, как тает мой миллионный баланс, но ничуть об этом не жалея. Деньги — это просто цифры на сервере, а улыбка Тамары, когда она увидит эти розы… это, братцы, бесценно.

Теперь самое сложное: уйти.

Я забрал тяжёлый, роскошный букет, прижимая его к груди, как младенца. Люди в торговом центре косились на меня: седой мужик с чем-то подозрительно похожим на букет, пёр куда-то с целеустремлённостью локомотива. Выходить через главные двери было нельзя — слишком много камер, слишком много глаз. Да и на той стороне нужна интимность, так сказать. Мне нужно было место тихое, глухое, где пространство имеет тонкие стенки. Я знал такой закуток: служебный коридор возле кинотеатра, ведущий к запасному пожарному выходу. Там редко кто ходит, а дверь — массивная, железная, с небольшим окошком — идеально подходила для моих целей.

— Эй, мужчина, туда нельзя! — крикнул охранник, скучавший у эскалатора, заметив мой манёвр.

— Я только гляну, не забыл ли там зонт! — соврал я на ходу, ускоряя шаг.

И нырнул в коридор, пахнущий бетоном и дезинфекцией. Дверь пожарного выхода была прямо передо мной. На ней горела зелёная табличка «Выход», и ирония этой надписи заставила меня криво ухмыльнуться. Выход, да. Только не на улицу, а в другую эпоху. Я прислонился плечом к холодному металлу, перехватил букет поудобнее, чтобы не сломать стебли при переходе, и коснулся рукой стекла в маленьком окошке двери. Стекло отозвалось знакомой вибрацией.

Три минуты. Время пошло.

За дверью должен быть Куйбышев. Тогда здесь, кажется, был пустырь или гаражный массив. Неважно. Главное — не влететь в кирпичную стену. Я сосредоточился, вызывая в памяти образ Куйбышева: запах осени, дым от сжигаемой листвы, тусклый свет уличных фонарей. Мир вокруг качнулся, коридор с евроремонтом поплыл, растворяясь в фиолетовом мареве портала. Я сделал шаг вперёд, толкая тяжёлую дверь, которая вдруг стала податливой, как мыльная плёнка.

Прыжок.

Только что мои ноздри щекотал рафинированный аромат дорогого парфюма и свежемолотого кофе из молла двадцать первого века, а теперь в нос ударил густой, сырой дух осени, прелой листвы и машинного масла. Как и рассчитывал, я шагнул из стерильного коридора торгового центра прямо в сумерки гаражного кооператива образца одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года, на широкую площадку в дальнем его конце, где отцы иногда давали своим сыновьям навыки парковки, трогания с места и осторожного руления. Гаражный кооператив в Советском Союзе — это не просто место стоянки автомобилей. Это отдельная цивилизация, клуб по интересам и территория абсолютной свободы мужского человека.

Темнота, но не абсолютная. Полвосьмого, до ночи ещё далеко.

Под ногами вместо гладкого керамогранита или асфальта ожидаемо хрустнул гравий. Я машинально прижал к груди свёрток с розами, стараясь не помять. Глаза привыкали к сумраку долго, неохотно выхватывая из темноты крупные и светлые детали окружения. Вокруг громоздились железные и кирпичные коробки гаражей. Ворота красили кто во что горазд, а вернее — кто какую краску смог купить: от грязно-зелёного до ржаво-коричневого. Где-то вдалеке брехала собака, отрабатывая свой хлеб, а над головой в прорехах между тучами уже проглядывали первые звёзды, тусклые и безучастные.

— Ну, с прибытием, — прошептал я себе под нос, переключаясь на Куйбышев.

Нужно было выбираться. Этот лабиринт я помнил смутно — в моём времени здесь уже лет тридцать стоял тот самый торговый центр, из которого я только что вышел сорок четыре года тому вперёд. Я осторожно двинулся вперёд, стараясь не шуметь. Впереди, метрах в пятидесяти, появился отблеск фар, какая-то машина пробиралась к своему гаражу. Я инстинктивно шагнул в тень, почти прижимаясь спиной к холодным воротам какого-то бокса. Свет выхватил из темноты выщербленный асфальт проезда и замер. В проезд, по которому я шёл, машина не свернула, не доехала. Остановилась по соседству у ряда кирпичных капитальных гаражей.

Элита кооператива, значит.

Я осторожно выглянул. Это была «пятёрка». ВАЗ-2105. В 1981 году такая машина ещё была редкостью, эта модель только-только пошла в серию. Машина, похоже, была голубого цвета, редкий ещё колер. В свете фар кружилась мошкара, создавая иллюзию живого тумана.

Дверь водителя открылась, и наружу выбрался высокий, плечистый мужчина в кожаной куртке. Закрывая свою дверцу, хлопнул ей с тем характерным жигулёвским звоном, который ни с чем не спутаешь. Кожанка в восемьдесят первом — это тоже определённый маркер. Либо торговля, либо органы, либо совсем не те, с кем хочешь встретиться в такое время в таком месте. Следом из пассажирской двери вышел второй — пониже, коренастый, в обычном тёмном плаще и кепке.

Я замер, превратившись в слух.

— … ворота открывай, чего возишься, — голос высокого был глухим.

— Замок заедает, Толя, говорил же, что смазать надо, — отозвался второй, суетливо гремя ключами.

Лицо было мне незнакомо, по крайней мере, в этой жизни я с ним водку не пил и в разведку не ходил. Но что-то в осанке этого человека, в том, как он стоял, засунув руки в карманы и лениво оглядывая окрестности, заставило меня напрячься. Высокий повернулся профилем к фонарю, доставая сигареты. Чиркнула спичка, озарив на мгновение резкие черты лица и глубокие складки у рта.

Меня пробрал озноб.

Я не знал этого человека. Не припоминал даже, где мы могли пересекаться. Память молчала, но интуиция, этот старый, битый жизнью пёс, живущий в подкорке, вдруг вздыбила шерсть на загривке и зарычала. Но я его точно когда-то видел. Или кого-то очень похожего. И был уверен, что встреча с ним ничего хорошего сейчас не принесёт.

— Давай уже резче, Серый, — процедил высокий, выпуская струю дыма.

— Сейчас, сейчас… Вот, пошла! — радостно воскликнул второй, со скрипом по очереди распахивая створки ворот. Он сел на водительское место и загнал машину в гараж, пока высокий курил снаружи, изредка сплёвывая. Наконец двигатель заглушили.

— Номера скручивай, — буркнул тот, что в кожаной куртке. — И в тайник спрячь. Завтра другие повесим.

— Да зачем, Толян⁈ — огрызнулся высокий. — Нас сегодня только свои на этой тачке видели!

— Свои дома сидят, телевизор смотрят. Делай, что сказано.

Номера. Я скользнул взглядом по заднему бамперу «пятёрки», пока ворота ещё не закрылись. Жёлтый свет гаражной лампы был тусклым и светил не с той стороны, фонарь с улицы помогал ему не особо, но белые цифры на чёрном фоне я разглядел. «45−18 КШ…», последняя буква заляпана грязью. Но серия наша, куйбышевская. Номер запомнить легко: год Победы + совершеннолетие, такая вот русская мнемоника.

Я дождался, пока створки гаражных ворот со скрипом сомкнутся, лязгнет засов и щёлкнет навесной замок. Мужчины, о чём-то тихо переговариваясь, двинулись к выходу из кооператива. Я выждал пару минут и тоже пошёл к выходу, мысленно прокладывая маршрут. Проходя мимо их гаража, я бросил на него короткий взгляд. Номер гаража — 314. Запомним.

Выбравшись на улицу, я вдохнул полной грудью. Меня понемногу отпускало. Фонари отбрасывали жёлтые пятна на проезжую часть и тротуар, люди спешили домой. Я поднял руку, голосуя. В двадцать пятом году я бы просто ткнул пальцем в экран смартфона, но здесь приходилось полагаться на удачу и наличие свободных «бомбил».

Зелёный огонёк такси вынырнул из потока, как маяк надежды. «Волга» ГАЗ-24, королева дорог, мягко притормозила у бровки. Я открыл переднюю дверь, стараясь не задеть букетом о стойку.

— До Ульяновской подбросишь, шеф? — спросил я, заглядывая в салон. — До общежития УВД. Накину сверху.

Водитель, пожилой мужик с пышными усами «подковой», посмотрел на меня, потом на огромный, завёрнутый в крафт-бумагу букет и буркнул, — Садись!

Я сел, укладывая цветы на колени. Сумку с рабочей одеждой бросил в ноги. Мужик молча включил счётчик, и машина тронулась, плавно набирая ход. В салоне пахло, кажется, «Красной Москвой» — видимо, предыдущая пассажирка была дамой старой закалки. Радио тихо бормотало какую-то эстрадную мелодию. Я прислушался — Гнатюк пел про барабан. Тоже неплохо.

Куйбышев за окном был тёмным, сонным и каким-то уютно-домашним. Жёлтые квадраты окон в пятиэтажках, силуэты деревьев, редкие неоновые вывески: «Гастроном», «Сберегательная касса», «Атом служит миру», «Наш труд тебе, Отчизна», «Решения… воплотим в жизнь». Никакой другой рекламы, никаких билбордов. Глаз отдыхал. Я смотрел на этот город и думал о том, что через сорок лет он изменится до неузнаваемости, обрастёт высотками, задохнётся в пробках и во многом потеряет вот эту свою тихую, немного наивную душевность.

А потом я сам себя оборвал: мир движется вперёд. Общество меняется, меняется его мораль и цели отдельных людей. Так было и так будет, и нечего ныть. Перемены неизбежны в любом случае.

Но мы любим то время, когда были молодыми и сильными. И вот оно, это время, только я здесь не молодой и не сильный.

Подъехали к общежитию. Я расплатился, накинув сверху рубль «за скорость», и вывалился в прохладу ветерка с Волги.

В общежитие я проскользнул, сделав морду кирпичом и опустив упакованный букет так низко к полу, как мог, загораживая его от вахтера и укрывая за сумкой. В комнате было душно. Я приоткрыл форточку, быстро скинул сумку с робой в угол. Спрятал банковскую карточку в тумбочке. Потом подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик в неплохо сидящих на нём джинсах, в рубашке-поло и лёгкой ветровке Uniqlo, которая стоила бы здесь по нынешним дефицитным временам как бы не половину (а то и много больше!) моей советской зарплаты.

Но этого здесь никто не знает. А ветровку я застегну, когда буду выходить из общежития.

Выглядел я… незнакомо.

Слишком хорошо для простого работяги. Ухоженно. В Самаре это была обычная одежда для прогулки, а здесь — показатель достатка и связей. Но переодеваться я не стал. Пусть видит. «Женщины любят загадки, ну вот пусть Тамара и поразгадывает», — усмехнулся я.

Букет. Я не стал разворачивать крафт-бумагу, я помнил эти бутоны. Бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные. Аромат от них шёл такой… ммм! Что надо! Я захватил бумажный пакет с конфетами Merci.

Но на чай сегодня рассчитывать не стоит. Это СССР, здесь на первом свидании чай мужчине не предлагают.

Что же, пора. Ужин в столовой закончился.

Я вышел на улицу. Ветер немного усилился, гоняя по асфальту листья. Я встал дальше за углом общежития, чуть поодаль от входа, у дерева, так, чтобы видеть дорогу, по которой Тамара обычно уходила с работы. Да, я несколько раз видел её уход в окно. Да, приглядывался. И теперь даже понимаю почему. Стало почему-то вдруг жарко, и я немного расстегнул «молнию» на ветровке.

Мимо прошла увлечённая друг другом парочка, не обратив на меня внимания.

«Где же она? Уже девятый час!» — обеспокоенно подумал я, и тут мелькнул знакомый силуэт.

Появилась она неожиданно, словно вынырнула из густых сумерек. Лёгкая походка, чуть склонённая голова, цоканье каблучков по щербатому асфальту. Тамара. Она шла, не глядя по сторонам.

— Тамара Павловна! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но негромко.

Она вздрогнула и обернулась.

— Константин? — её голос прозвучал недоверчиво, с ноткой прохлады. — Вы зачем здесь?

В свете одинокого фонаря я увидел, как на её лице испуг быстро сменяется узнаванием, а затем — непроницаемой маской. Женщины умеют это делать виртуозно: щелчок тумблера, и перед тобой не живой человек, а крепость с табличкой «Переучёт».

Я подошёл ближе. Теперь только вперёд.

— Да, это я. Жду, — ответил я, делая шаг навстречу, но стараясь не нарушать личное пространство. — Просто жду. Хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома. Время-то позднее, хулиганов хватает.

— Я и сама прекрасно доберусь до дома, — отрезала она, поправляя сумочку на плече. — И помощь мне в этом не требуется, особенно от одного электрика, которого так током шибануло, что отшибло совесть.

— Всё у меня в порядке с совестью, — сказал я, глядя ей в глаза. — Тамара, я вёл себя как идиот. Признаю́. Короткое замыкание в мозгах случилось. На какое-то время потерял веру в себя. Прости.

Она молчала, разглядывая меня. Взгляд её скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на новой куртке. Я видел, как в её глазах борется обида и женское любопытство. Любопытство побеждало, но медленно, с боями.

— Идиот, значит? — переспросила она, чуть смягчившись, но всё ещё держа оборону. — Самокритично. Редко какой мужчина такое вслух скажет. Обычно вы всё на неудачное стечение обстоятельств валите.

— Я не «обычно», Тома. Я — это я. И я не хочу, чтобы между нами осталась эта… недосказанность. И обида.

Я протянул ей букет. В полумраке крафт-бумага выглядела просто грубой обёрткой, но форма — длинная, конусообразная — давала определённый намёк на его содержимое.

— Это тебе. С моими глубочайшими извинениями и сожалениями.

Тамара наморщила лоб, взглянув на свёрток.

— Что это, Самарский? — хмыкнула она, и её руки сами потянулись к подарку. Женщины любопытны, как кошки, честное слово!

— То, что сейчас нужно. Открывай осторожно, можно уколоться.

Она взяла букет. Вес её явно удивил — пятнадцать отборных роз весят немало. Она поднесла свёрток к лицу, и в этот момент произошло маленькое чудо. Аромат. Густой, сладкий, дурманящий запах настоящих роз, который пробился даже через плотную бумагу. В восемьдесят первом году магазинные цветы пахли редко, чаще — сыростью холодильника и хлоркой. А эти пахли незнакомой доселе роскошью.

Тамара дрогнувшими пальцами отогнула край бумаги.

В свете фонаря бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные лепестки казались нарисованными. Идеальная форма бутонов, плотные листья, невероятная длина стеблей. Женщина ахнула. Тихо, едва слышно, но для меня этот звук был громче любой симфонии.

— Боже мой… Костя… — она подняла на меня глаза, и в них уже не было льда. Только изумление. — Откуда? Где ты такие взял? Это розы такие⁈ Они же как с открытки! Я таких даже в кино не видела.

— Места знать надо, — уклончиво ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. — Особенный букет для особенной женщины. Нравятся?

— Нравятся? Ты шутишь? — она зарылась лицом в бутоны, вдыхая аромат. — Господи, как они пахнут! Голова кружится. Это же безумные деньги, наверное…

— Деньги — это бумага, Тома. А вот то, что ты улыбаешься — это намного дороже любых денег.

Она рассмеялась, и сумерки вокруг сразу стали уютными.

— Ну ты даёшь, Самарский… — покачала она головой. — Сумел удивить женщину. Букет королевский! И тяжёлый какой!

— Помочь донести? — тут же предложил я улыбаясь.

— Ах, какой шустрый, — она прижала цветы к груди. — Своя ноша не тянет. Но проводить можешь. Я здесь недалеко живу, через два квартала. Пройдёмся?

— Со всем удовольствием, барышня, — снова улыбнулся я.

Мы двинулись по аллее. Тамара шла теперь медленнее, подняв подбородок, прижимая к себе плотный пакет с розами. Я шёл рядом, стараясь подстраиваться под её шаг, и чувствовал себя просто восхитительно. Холодало, и я вжикнул «молнией», застегиваясь до самого верха.

— Костя, — она вдруг коснулась моего рукава. — А куртка у тебя… интересная. Материал такой, гладкий, но не болонья. И «молния»… смотри, какая «молния», зубчики мелкие, а бегает как по маслу. Где достал?

Ну а чего я хотел? Женский глаз — это рентген. От неё не скроешь ни качество шва, ни фактуру ткани. Моя ветровка из масс-маркета двадцать первого века здесь тянула на эксклюзив от-кутюр.

— Да так… — махнул я рукой. — Товарищ один подогнал. Он по линии внешней торговли работает, привёз по случаю. Говорит, экспериментальная партия, для полярников. Врёт, наверное, но тёплая и не продувает.

— Для полярников? — она с сомнением пощупала ткань. — Тонкая больно. Но красивая. И сидит на тебе хорошо. Тебе вообще идёт этот цвет. Молодит.

— Стараюсь соответствовать спутнице, — отшутился я.

— Льстец, — фыркнула она, но было видно, что ей приятно.

Мы свернули во двор. Типичный такой наш куйбышевский двор: скрипучие качели, вкопанные в землю шины, покрашенные в ядовитые цвета, бабушки на лавочке, провожающие нас рентгеновскими взглядами. Сейчас, в темноте, бабушек уже не было, только какой-то кот метнулся из-под ног в подвал.

— Знаешь, — вдруг сказала Тамара, останавливаясь у подъезда. — Я ведь правда обиделась тогда. Думала: ну вот, опять. Опять мужик, который боится ответственности. Чуть что не так — и в кусты.

— Я не боюсь ответственности, Тома, — серьёзно ответил я. — Я боюсь навредить. У меня жизнь… сложная. Непростая биография, скажем так.

— У кого она простая? — вздохнула она. — У меня тоже не сахар. Мужа похоронила, одна живу, работа нервная… Но нельзя же из-за этого в ракушку прятаться.

Мы стояли у двери подъезда. Момент истины.

— Вот мы и пришли, — сказала она, не торопясь заходить в подъезд. — Спасибо за цветы, Костя. Они и правда… волшебные.

— Это ещё не всё, — я полез в пакет, который всё это время болтался у меня на запястье. — Держи. Это к чаю. Но, чур, откроешь только дома, когда чайник вскипит! Здесь не смотри.

Я протянул ей плоскую коробку Merci, упакованную в пакет из такой же плотной бумаги.

— Что там? Очередной сюрприз? — она с любопытством взяла пакет. — Тяжёленькое. Конфеты?

— Не просто конфеты. Это… скажем так, набор хорошего настроения. Разные вкусы для разных мыслей.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. В тусклом свете подъездной лампочки её лицо казалось особенно мягким, домашним. Усталость разгладилась, в уголках глаз собрались лучики морщинок — от улыбки.

— Ты странный, Самарский, — тихо сказала она. — Непонятный. Появился ниоткуда, электрик общажный, руки золотые, цветы королевские, куртка заграничная… А глаза грустные.

— Ну это же зеркало души, — ответил я. Повеселеет душа, повеселеют и глаза.

— Философ, — усмехнулась она. — Ладно, философ. Иди уже. Тебе ещё до общаги добираться, а завтра на работу.

— Завтра я на объекте. У Удалова квартиру делаю, так что в общаге с неделю буду только ночевать.

— У Удалова? У начальника ГАИ? — она покачала головой. — Ну ты даёшь! В гору пошёл, электрик. Смотри не загордись.

— Не дождётесь.

Она переложила букет в левую руку, а правой вдруг потянулась ко мне. Я замер, не зная, чего ожидать. А она положила ладонь мне на щеку — рука была тёплая, пахла ванилью и кремом — приподнялась на цыпочки и быстро, но крепко поцеловала меня в колючую щеку.

— Спасибо, Костя. За всё. Ты… ты звони. Глядишь, и тебе конфета с особенным вкусом достанется. Если раньше всё не съем.

— Обязательно, — ответил я. — Не вздумай их все съесть за один присест, заработаешь диатез! Оставь и на мою долю пару штук. Спокойной ночи, Тома.

— Спокойной ночи.

Она развернулась, открыла дверь и скрылась в подъезде. Дверь хлопнула, отрезая полоску света. Я остался один посреди уже тёмного двора, но темнота эта теперь была уютной.

Я постоял ещё минуту, глядя на окна. Вот зажёгся свет. Мелькнул силуэт за шторкой. Сейчас она поставит цветы в вазу — надеюсь, у неё найдётся ваза подходящего размера, — поставит чайник и откроет коробку. Увидит эти маленькие шоколадки, каждую в своей обёртке, с названиями на немецком и французском. Попробует марципан или пралине… И, может быть, подумает обо мне.

Я развернулся и зашагал прочь со двора.

«Жизнь — это очень интересная штука», — подумал я. А потом остановился и хлопнул себя по лбу.

На коробке конфет обязательно будут дата изготовления и срок годности.

Просто эпический провал!

Капитан Морозов шёл по линолеуму больничного коридора травматологического отделения, не глядя на таблички с номерами палат. У двери четырнадцатой палаты скучал молодой милиционер. Он сидел на стуле и отчаянно зевал, борясь с неизбежной скукой. Впрочем, завидев идущего по коридору человека, он встал, но приблизившийся Морозов молча махнул удостоверением в красной обложке, коротко кивнул в ответ на козыряние постового и вошёл в палату. Он на секунду задержался у порога, оценивая обстановку, и обернулся к милиционеру.

— Кто-нибудь пытался его посетить? Как себя ведёт? Что просит? — тихо спросил Морозов не представляясь.

— Никто, кроме медиков, к нему не заходил. Лежит, жалуется на боль. Пытался заикнуться насчёт покурить с открытым окном, но медсестра… В общем, больше не пытается. Пару раз просил обезболивающего. Врач распорядился давать какие-то порошки по расписанию, медсестра даёт. Больше ни с кем не контактировал.

Морозов кивнул и без стука вошёл в палату. Она была двухместной, но одна койка пустовала. На занятой же, у окна, под казённым байковым одеялом с синими полосами лежал человек лет тридцати, бледный, с отёкшим лицом. Левая нога, закованная в гипс от паха до щиколотки, была подвешена на системе блоков и грузов. У изголовья на тумбочке стояла эмалированная кружка с водой. Стеклянная посуда, например, стакан, не полагалась. Задержанный мог разбить её и порезать себе вены или проглотить осколки. Милиционер и медицинский персонал были на этот счёт проинструктированы. Ну а встать с койки, чтобы выброситься в окно… эту возможность после такой травмы никто всерьёз не рассматривал. «И, возможно, зря, — подумал Морозов. — Как бы не выпрыгнул, голубчик, тогда и этот хвостик отрубится». Но что, как говорится, имеем, то имеем. У каждой тумбочки стоял стул с металлическим каркасом, к которому были прикручены сиденье и спинка из лакированной фанеры.

«Как в школе стулья», — подумал Морозов.

Сивцов смотрел в потолок. Когда открывающаяся дверь скрипнула, его глаза, быстрые и испуганные, метнулись к вошедшему, но сразу отпрыгнули обратно, как теннисные шарики от стены.

Морозов снял плащ и аккуратно повесил его на спинку пустой кровати. Ещё раз обвёл взглядом палату, задержавшись на загипсованной ноге пациента. Тот закрыл глаза и, казалось, даже перестал дышать, так тихо стало в палате.

— Гражданин Сивцов, — негромко произнёс Морозов, придвигая стул к изголовью кровати. Стул проскрежетал ножками по полу с неприятным, резким звуком.

Сивцов вздрогнул.

Он с трудом разлепил мутные глаза, пытаясь сфокусироваться на посетителе.

— Кто… кто вы? — прохрипел Сивцов, облизывая пересохшие губы. — Мне больно… Врача позовите.

— Врач свою работу уже сделал, — спокойно ответил капитан, доставая из внутреннего кармана удостоверение. Красная книжечка раскрылась перед лицом больного всего на секунду, но этого хватило. — Я из Комитета Государственной Безопасности. Мы с вами побеседуем, Аркадий Петрович. И откровенность этой беседы напрямую определит, где вы будете долечиваться: здесь или в санчасти следственного изолятора КГБ.

Морозов сел на стул, положил на колени жёсткую папку с бланками и вынул из внутреннего кармана пиджака перьевую авторучку «Союз», подаренную коллегами на день рождения. Всё это он делал медленно, методично, давая подозреваемому время осознать факт начала официальной процедуры. Тишина в палате стала густой, давящей, нарушаемой лишь редкими шагами в коридоре. Диктофон Panasonic RN-36 в кармане капитана с неприметным внешним микрофоном, прикреплённым к лацкану пиджака с внутренней стороны, работал бесшумно.

Для любого оперативника или журналиста обладать этой серебристой коробочкой размером с ладонь было верхом удачи. В 1981 году в магазинах страны стояли тяжёлые, гудящие «Вефермы» и «Орбики», работающие на громоздких кассетах. Но Морозов всё же работал не в обычном отделе. При передаче ему дела «Зенита» техническое Управление Комитета выделило этот аппарат из числа закупленных через резидентуру в Японии или ФРГ.

Морозов помнил инструктаж: «Микрокассета обеспечивает до часа записи. Шум двигателя минимален».

— Назовите для протокола свои фамилию, имя, отчество, дату и место рождения. — Перо тихо шуршало по бланку, голос офицера был спокоен, вопросы были самыми обыкновенными, и Сивцов начал было понемногу успокаиваться, да и действие обезболивающего, не прошедшее до конца, способствовало этому. Он отвечал на установочные вопросы капитана, и тот аккуратно заполнял бланки.

— Сивцов Аркадий Петрович, 1949 года рождения, — начал Морозов, не повышая голоса, читая протокола. — Нахожусь я у вас по факту обнаружения при личном досмотре предмета, представляющего оперативный интерес. Изъятие запротоколировано. Нет-нет, упреждая ваш вопрос, отвечу: речь не о кистене. За таким следит наша советская милиция, а мы с вами общаемся по другому поводу, — ровным тоном продолжал Морозов, поднимая на него взгляд. — Сейчас идёт процессуальная проверка. И от вашей позиции зависит, во что это выльется. Можете ответить на мои вопросы здесь, в относительно комфортных условиях. Или можете отправиться в изолятор вре́менного содержания, где с вами будет работать следователь прокуратуры. С гипсом поедете, разумеется. Но условия там, знаете ли, попроще. Медицинский уход не такой квалифицированный, там не специализированное отделение городской больницы всё-таки.

Капитан сделал паузу, давая угрозе осесть.

Сивцов проглотил слюну, его кадык нервно задёргался. Он ожидал милицию, ожидал вопросов про драку, про найденный кистень — ну, дадут пару лет за ношение холодного оружия, ну, «химия» в худшем случае. Фотоаппарат ещё этот… ну вменят кражу у частного лица, не у государства же, дело, считай, обыденное! Но КГБ⁈ Чекисты не занимаются кистенями и бытовыми кражами. Значит, дело в чём-то другом. Во что он вляпался⁈

Страх, липкий и холодный, начал окончательно вытеснять действие обезболивающих.

— Я ничего не делал… — забормотал он, неосознанно пытаясь отодвинуться, отстраниться от оперативника, хотя подвешенная нога не давала манёвра. — Меня избили… Напали, ногу сломали… Я потерпевший!

— Потерпевшим вы были недолго, — жёстко оборвал его Морозов, доставая из папки чистый бланк протокола и ручку. — А сейчас вы — подозреваемый. И подозреваетесь вы, Аркадий Петрович, не в краже кошелька у пенсионерки. Я хочу зачитать вам выдержку из Уголовного кодекса РСФСР. И, в частности, Статья 65. А это преступление против государства, если вы не в курсе.

— Я ничего против государства не делал! — отчаянно повторил Сивцов. — Что вам от меня нужно⁈

— Минуточку, — Морозов мягко, но неумолимо перебил его. — Давайте начнём сначала. И для начала я вам популярно объясню, в какую историю вы вляпались. Чтобы вы понимали уровень разговора. — Он отложил ручку, сложил руки на коленях. — Гражданин Сивцов. Вы находитесь в поле зрения органов государственной безопасности по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьёй 65 Уголовного кодекса РСФСР. Шпионаж.

Он произнёс это слово чётко, без эмоций, как диагноз. Сивцов побледнел ещё больше.

— Шпионаж, — продолжил Морозов, — то есть передача, а равно похищение или собирание с целью передачи иностранному государству, иностранной организации или их агентуре сведений, составляющих государственную или военную тайну. Наказывается лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

Морозов сделал паузу. Он внимательно следил за реакцией подопечного. Зрачки Сивцова расширились до предела, на лбу выступила испарина.

— Или смертной казнью, — закончил капитан.

— Какой шпионаж⁈ — взвизгнул Сивцов, дёрнувшись всем телом и тут же застонав от боли в ноге. — Начальник, ты чего шьёшь⁈ Я в жизни с иностранцами не базарил! Какой расстрел⁈

— В кармане вашей куртки, — ледяным тоном продолжил капитан, игнорируя истерику, — был обнаружен фотоаппарат иностранного производства. Это специальное оборудование, используемое агентурой западных разведок. Внутри аппарата находилась кассета, содержащая пленку с изображениями документов, имеющих гриф «Совершенно секретно». Вы были задержаны с поличным, имея при себе техническое средство шпионажа и зафиксированные в нём сведения, содержащие государственную и военную тайну. Изъятие произведено в присутствии понятых, запротоколировано, — Морозов постучал пальцем по папке с документами.

— Я не шпион! — вырвалось у Сивцова, и голос его сорвался на визгливую ноту. — Я не собирал ничего! Я… я просто нашёл! Камеру нашёл! В парке! Сказал же тому милиционеру…

— Не повышайте голос, — спокойно остановил его Морозов. — Я пока не утверждаю, что вы шпион. Я говорю, что вы подозреваетесь в шпионаже. И чтобы это подозрение снять, вам нужно дать исчерпывающие и правдивые объяснения. Откуда у вас фотоаппарат «Минокс Б»? Кто вам его передал? Куда вы должны были его доставить? Кто ваш контакт?

Морозов наклонился ближе.

— Сейчас вы мне расскажете всё. От кого получили камеру. Кому несли. Где назначена встреча. Я даю вам единственный шанс переквалифицировать свои действия. Если вы курьер и пойдёте на сотрудничество — суд учтёт. Если будете молчать или врать про то, что «нашли в парке» — пойдёте как соучастник шпионской сети. И тогда — высшая мера. Думайте, Сивцов. У вас одна минута.

В палате повисла тишина. Слышно было только сиплое дыхание больного и далёкий звон трамвая за окном. Сивцов смотрел на капитана как кролик на удава. В его голове, затуманенной болью и страхом, происходила бурная работа. Расстрельная статья. Вышка. За какую-то блестящую фиговину, которая даже в скупку не годится. Он понял, что игры кончились. Привычный мир с участковыми, «обезьянниками» и мелкими сроками рухнул, обнажив бездну.

Морозов снова взял ручку, приготовившись записывать. Его лицо было каменной маской профессионального безразличия. Внутри же капитан с холодной ясностью анализировал реакцию подозреваемого: страх был настоящим, животным, но не страх профессионала, попавшего в западню, а страх мелкого жулика, неожиданно оказавшегося в чужой, смертельно опасной игре.

Сивцов закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым.

— Я… я украл его, — прошептал он. — Начальник… — голос Сивцова дрожал, срываясь на плач. — Не губите. Не шпион я. Гадом буду, не шпион. Я её украл. Украл я эту камеру!

— Громче, — приказал Морозов, не меняя выражения лица, хотя внутри у него всё сжалось от напряжения. — Где, когда, при каких обстоятельствах.

— Сегодня… то есть вчера уже, вечером. Часов в семь, может, в начале восьмого, — Сивцов говорил теперь быстро, с отчаянием человека, хватающегося за соломинку. — Я в «Ладье» был, ну, кафе на проспекте Ленина. Там в это время людно уже, музыка играет. Я зашёл выпить стакан портвейна, денег было всего полтинник. Смотрю — за столиком у окна мужик сидит. Приличный такой, в костюме, очки на носу. Рядом на полу портфель стоит. Кожаный, импортный. Он, мужик этот, отвернулся, официантку звал или ещё чего… Я мимо аккуратно прошёл, взял портфель, сунул под полу куртки и вышел. Быстро. Он меня не видел.

Морозов быстро записывал показания, его почерк оставался ровным и чётким.

— Дальше. Подробное описание мужчины: в чём был одет, возраст, как выглядел, особые приметы. С кем разговаривал.

— Не знаю… Со спины видел. Пиджак серый, пожалуй. Волосы тёмные. Рост средний. Лица не видел, честно! И он один за столом был, — Сивцов умоляюще смотрел на капитана. — Я же не думал, что там такое… Я завернул во дворы, там, за домами, где стройка идёт. Открыл портфель… — Сивцов внезапно замолчал.

— Что было в портфеле? — продолжал Морозов, не отрываясь от бланка.

— Да бумага одна! Чертежи какие-то, папки картонные. Я аж расстроился. На кой мне чертежи? Их же не продашь никому.… Кошелёк нашёл, да. В кошельке пять рублей с мелочью. Я их взял. Фотоаппарат был в боковом кармашке портфеля. Я его оставил себе. Подумал — вещь ценная, можно продать или обменять. А сам портфель с этими бумагами выкинул в мусорный бак во дворе на улице Чапаевской, за углом от кафе. Громоздкий он да приметный, не рискнул тащить по улице. А на деньги купил водки, выпил.

Сивцов вздохнул. Вспоминать дальнейшее ему явно было неприятно, но он продолжил, уже не так горячо, как в начале своей речи. — А потом пошёл к себе, в район. Через парк. Остановился у дерева поссать. И тут этот… мужик. Налетел, ногу сломал, я и не понял ничего. Очнулся уже когда «скорая» приехала, и мне врачи вкололи что-то.

Морозов на секунду перестал писать.

Картина складывалась. Складывалась логично. Вор по стечению обстоятельств крадёт портфель у человека, который вынес секретные документы с завода. Вор забирает ценности (камеру и деньги), а ненужные и непонятные секреты выбрасывает в помойку. Владелец портфеля — шпион или предатель — обнаруживает пропажу. Он не может заявить в милицию. Он не может поднять шум. Он в панике. Он понимает, что если портфель найдут, ему конец. Со вчерашнего вечера прошло уже больше двенадцать часов. Так что этот человек или уже покинул город, или сказался больным и заметает следы, или… вышел на работу, как обычно.

— Всё же постарайтесь описать человека в кафе, — потребовал Морозов. — Лицо, особые приметы. Если поможете нам, вам это зачтётся на суде.

— Да не видел я лица! — взвыл Сивцов. — Со спины заходил! Костюм серый, вроде шерстяной. Очки, дужки вроде толстые, я только дужку видел, когда он голову повернул. Волосы тёмные, с сединой. Стрижка аккуратная, не патлатый. Спина сутулая немного, как у конторских. Интеллигент, короче. Я ж на портфель смотрел, а не на него!

Это было плохо.

Описание могло подойти половине работников КБ авиационного завода. Но была зацепка — кафе «Ладья». Время — около семи вечера. Официанты могли запомнить клиента, у которого украли портфель, особенно если он после этого устроил сцену или вёл себя странно.

— Портфель, — Морозов вернулся к главному. — Опиши подробно портфель.

— Коричневая кожа. Тёмная. Застёжки белого металла, не блестят. Ручка такая, толстая. Килограмма три весил, с бумагами.

— Где именно стоят мусорные баки? Адрес, ориентиры.

Сивцов назвал ориентиры: угол дома, трансформаторная будка, рядом детская площадка с ракетой. Морозов записал всё дословно, заставил Сивцова расписаться под показаниями и под подпиской о неразглашении — кривыми, пляшущими закорючками. Затем оперативник аккуратно убрал бумаги в папку, закрыл её и встал.

— Значит так, Сивцов. Молись, чтобы этот портфель всё ещё лежал там. Если мы его найдём, если найдём и его владельца — пойдёшь по статье за кражу личного имущества. Это три — пять лет. Ну а если нет… тогда статья 65 — твоя. И не вздумай кому-то ляпнуть про портфель, этого человека или камеру. Никогда в жизни, слышишь меня⁈ Сгною!

Он взял плащ и вышел из палаты не оборачиваясь. Теперь нужно было спешить. Быстрым шагом капитан Морозов вышел из больницы, и водитель «Волги» тут же завёл двигатель, отбрасывая на асфальт недокуренную сигарету.

— Давай в Управление, — сказал Морозов, захлопывая дверцу.

Машина тронулась. Капитан смотрел в окно на мелькающие фасады, но не видел их. Перед его внутренним взором стояла схема: авиационный завод — секретные чертежи — предатель — кафе — портфель — фотоаппарат — Сивцов. Разорванная цепочка. Теперь её нужно было не просто восстановить, а использовать, чтобы выйти на источник утечки и на иностранную резидентуру. И первым шагом был доклад непосредственному начальнику, майору Еленину. От того, как тот воспримет информацию и какие даст указания, зависело многое.

Морозов откинулся на сиденье. Его заполняла холодная, сосредоточенная энергия охотника, вышедшего на свежий след.

После завтрака в столовой, где Тамара Павловна, встретив мой взгляд, лишь едва заметно кивнула и тут же отвернулась к раздаче, я направился в ГАИ. В приоткрытое окно трамвая затягивало особенный запах осени — влажный асфальт в смеси с увядающей листвой. Я ехал, держа на коленях свёрнутую в трубку синьку и папку с листами, отпечатанными в 2025 году. Странное чувство — нести в кармане будущее, оформленное по всем правилам прошлого.

Здание Управления ГАИ на Ставропольской было солидным, двухэтажным, с высокими окнами. У входа, как и положено, дежурный милиционер, перетянутый ремнём. Я назвал свою фамилию, он сверился со списком в толстой тетради, кивнул и пропустил внутрь.

— Не подскажете, товарищ сержант, как мне пройти к Удалову? — спросил я.

— Кабинет 214, второй этаж, — бросил он мне вслед.

Внутри пахло воском, краской и влажным сукном шинелей. По коридорам сновали люди в форме, деловитые, озабоченные. Я поднялся по широкой лестнице, отыскал дверь в приёмную. Вошёл. Сидящая там барышня в форме рядового милиционера вопросительно подняла на меня взгляд, оторвавшись от какого-то не то журнала мод, не то папки с отчётами или списками.

— Добрый день, — сказал я. — Самарский к Удалову. Назначено на десять.

— Сейчас узна́ю, свободен ли Николай Петрович, — прощебетала она и продефилировала в кабинет начальства. Секунд через десять она выпорхнула оттуда и жестом пригласила меня войти.

Я подошёл к распахнутым двойным дверям и из вежливости пару раз стукнул костяшками пальцев по косяку.

— Войдите!

Голос Удалова был узнаваем — низкий, властный. Я вошёл. Кабинет был просторный, с больши́м дубовым столом, заваленным бумагами. На стене — карта города с флажками, портрет Брежнева в рамке. Сам подполковник, уже без фуражки, в кителе с открытым воротником, что-то писал, не отрываясь. Лишь через пару секунд он поднял голову.

— А, Самарский. Точно к десяти. Это хорошо. Садись.

Он указал на стул перед столом. Я сел, положил папку и синьку на край.

— Ну что, принёс свои прожекты? — Удалов отложил ручку, откинулся в кресле и выжидающе посмотрел на меня.

— Принёс, Николай Петрович. И план, и спецификацию. Всё, как договаривались.

Я развернул синьку, а поверх неё положил несколько листов формата А4. Чертежи и схемы были выполнены чёткими линиями, с аккуратными надписями. Я специально при печати выбрал не идеальный Times или Arial, а неровный рукописный шрифт «from NikolayM», которым пользуются для конспектов студенты, заплатив на специальном сайте HFont за него 290 рублей. Смотрелось вполне себе аутентично — не как курица лапой, разборчиво, но на машинке или в типографии такое, конечно, не изобразишь. Бумага была под стать шрифту, далеко не идеально белой, с видимыми волокнами. Удалов наклонился, прищурился.

— Солидная работа. Это ты сам так начертил? Или кто-то помог?

— Для каждой качественной работы нужен качественный исполнитель, — уклончиво ответил я. — Есть знакомые с опытом и для такой ответственной, как у вас. Главное — всё наглядно и понятно. Вот общий план квартиры с разметкой. Разными цветами — линии освещения, силовые розетки, отдельные линии для мощных потребителей. Все группы разбиты по автоматам. Вот схема щитка. А это — список всего необходимого.

Я подал ему второй лист. Колонки: наименование, количество, примечания. Кабель АПВ, провода ПВ, пакетные выключатели, розетки, выключатели одноклавишные и двухклавишные, распределительные коробки, изолента, гипс. Инструмент: штраборез, он же — «болгарка» с дисками по бетону, перфоратор со свёрлами. Удлинитель я себе по месту сооружу, невелика хитрость.

— Штраборез… — протянул Удалов, водя пальцем по списку. — Это что за зверь такой? У нас в хозяйстве такого нет.

— Углошлифовальная машина, в просторечии «болгарка». Со специальным диском по бетону, можно и 125-миллиметровым, такого хватит. Без них штрабить стены — каторга на неделю. А с ними — день на всё уйдёт. На стройбазе обязательно должны быть, фирма «Ловечь» поставляет, болгарская. В крайнем случае можно и у строителей попросить «болгарку» с фрезой по камню, но это уже будет… — я запнулся, чуть было не брякнув «не айс», но вовремя поправился, — далеко не такая быстрая и аккуратная работа.

Удалов хмыкнул, продолжая изучать список.

— Кабель… Медь, говоришь, нужна? Что это у тебя тут, — он вчитался в листок, — АПВ 3×2,5 медный.

— Николай Петрович, — я вздохнул, готовый к этому спору. — Алюминий — это не для «Вятки-автомат», и не для духовки. Хотите надёжно запитывать импортную капризную технику — нужна медь. Надёжно, — повторил я, услиливая эффект. — На всю жизнь! И детям достанется.

— Ладно, ладно, с проводом разберёмся, — отмахнулся он, но в голосе уже не было прежней уверенности. Он увидел цифры, понял масштаб. Его взгляд упёрся в колонку с количеством розеток. — А это что такое? Тридцать семь розеток на квартиру? Ты с ума сошёл, Самарский? Это же не лаборатория в НИИ и не коммуналка, а отдельное жильё! У людей по пять — десять штук на всю квартиру, и ничего, живут!

Вот он, главный пункт разногласий. Я знал, что это произойдёт.

— Именно потому и живут, — спокойно парировал я, — что телевизор один, утюг один, холодильник, и всё. А у вас, Николай Петрович, будет два телевизора, я уверен. Квартира же трёхкомнатная. Хотите спорить с женой, что сейчас смотреть — хоккей или фильм? Музыкальный центр. «Вятка». Духовка электрическая. Настольные лампы, бра, торшер. Пылесос. Электробритва. Фен для супруги. Детям, если они есть, — для паяльника или чего ещё. Вы же не хотите, чтобы по всей квартире тянулись тройники и удлинители как удавы? Это и некрасиво, и опасно. Провода путаются под ногами, дети зацепятся, пожар может случиться. Моя задача — сделать так, чтобы розетка была там, где она нужна. За диваном — для торшера. У тумбочек — двойные, для лампы и радиобудильника. На кухне — группа над столешницей для чайника, миксера, электромясорубки. Отдельная — под холодильник. Отдельная — под плиту, если электрическая будет. Вот смотрите.

Я ткнул пальцем в план кухни.

— Здесь мойка, здесь стол, здесь — предположительно, холодильник. Розетка за холодильником — одно место. Здесь, над столешницей, на высоте метр десять — блок из трёх розеток. Чтобы воткнул и забыл. Удобно? Удобно. Безопасно? Абсолютно.

Удалов смотрел на план, потом на меня. На его лице боролись скепсис, привычка к спартанским условиям и растущее понимание, что я, в общем-то, прав.

— Тридцать семь… — пробормотал он. — Жена вообще обалдеет. Она и двух-то не сразу найдёт куда воткнуть.

— А вы ей план покажите, — предложил я. — Пусть сама расставит мебель мысленно, представит. Где диван будет, где кровать, где сервант. И скажет, где ей розетки удобнее. Мы же ещё не утвердили план, есть время поправить.

— Ладно, — сдался Удалов, потирая переносицу. — Согласую. Но если она скажет, что многовато — уберём десяток.

— Десяток точно не уберём, — сказал я. — Пять, максимум. И то, если будет абсолютно точно ясно, что в этом месте ничего стоять не будет. Лучше пусть будет про запас, чем потом долбить стену и переклеивать обои.

Мы помолчали. Удалов взял со стола пачку «БТ», предложил мне. Я отказался.

— Некурящий? — поинтересовался он.

— Бросил, — соврал я. Или не соврал? В моей голове мелькнула пачка «Космоса», купленная на всякий случай. Не настал пока этот случай.

Он закурил, выпустил струю дыма в сторону открытой форточки.

— Список… Материалы я сегодня начну доставать. Что-то есть на базе, что-то через снабженцев знакомых. Инструмент… «Болгарку» знаю где, у Константинова, он мне должен за одно дело. Перфоратор и свёрла по бетону… думаю, найдутся. Остальное — отвёртки, пассатижи — у тебя свои, надеюсь?

— Свои, — подтвердил я. — А как же.

— Отлично. Значит, план действий такой: сегодня ты едешь на квартиру и начинаешь демонтаж. Всю старую хрень — вон. Розетки, выключатели, провода, что торчат из стен. Всё дочиста. Я к вечеру постараюсь привезти первую партию: кабель, коробки, часть розеток, если получится. Завтра с утра — штрабление. Я договорюсь, чтобы «болгарку» и перфоратор привезли к девяти. Работай. Остальные материалы — в течение трёх, максимум пяти дней. Как достану — сразу привезу. Схему я сегодня же вечером жене покажу, она мне свои соображения нарисует. Завтра утром, перед началом работ, окончательно утвердим.

— Договорились, — кивнул я. — Сегодня демонтаж. Завтра — штрабы и укладка первой линии, если провод будет. Но, Николай Петрович, одно важное условие.

— Какое ещё? — насторожился Удалов.

— Пыли бетонной будет много. Очень много. Даже с мокрой тряпкой и закрытыми дверьми. И шуметь буду неделю эту. Соседям, если они уже заехали, это не понравится. Надо как-то предупредить, извиниться заранее. Мёд, так сказать, намазать, чтобы потом не было скандалов. Вы же человек в городе известный, вам лишние жалобы трудящихся ни к чему.

Удалов задумался, потом хмыкнул.

— И то, правда. Ладно, я с соседями поговорю. Скажу, что ремонт срочный, по гарантии, мол, строители устраняют свои недоработки. Новые соседи у меня понимающие люди. А ты работай, не отвлекайся.

Он встал, протянул мне руку. Я тоже встал и пожал её. Рука была твёрдой, хватка — уверенной.

— Тогда я поехал, — сказал я, собирая бумаги. Синьку и список я оставил Удалову, себе взял только копию плана с пометками.

— К шести вечера заеду, — сказал Удалов, уже снова садясь за бумаги. — Ключ у тебя есть.

Я вышел из кабинета, чувствуя смесь удовлетворения и усталости от предстоящей возни. Спорить с начальником ГАИ — то ещё удовольствие, но, кажется, я его переубедил. Или он просто устал сопротивляться.

Выйдя на улицу, я глотнул прохладного воздуха. Впереди — день монотонной, но важной работы: выковыривать проводку из стен, откручивать выключатели и розетки. А в голове уже крутилась мысль, что после всего этого неплохо бы заскочить в комиссионку, глянуть на винил. Для бизнеса. Для нашего с Ириной странного, призрачного бизнеса, который существовал в другой реальности.

Но сначала — работа. Я ехал на 21-м маршруте трамвая и смотрел на бегущий за стеклом город. Мой город. В котором пытался понемножку что-то изменить, вот на ближайшей неделе, например, количество розеток в квартире у начальника ГАИ.

Главное — не переборщить.

Ключ от квартиры Удалова лежал в кармане. Я вошёл в пустые комнаты, где ещё пахло свежей штукатуркой. Свет из окна падал косыми лучами, высвечивая миллионы пылинок, кружащихся в воздухе. Вот она, моя задача на сегодня: превратить этот как попало разведённый бетонный лабиринт с торчащими кое-где из стен и потолка огрызками алюминия в чистый холст для медной симфонии. Я снял спецовку, повесил её на гвоздь, оставшийся от предыдущих строителей, и достал из сумки инструмент.

Пассатижи, кусачки, индикаторная отвёртка, нож электрика. Старые добрые друзья. Я осмотрелся. Проводка здесь была, как и ожидалось, типично советская: алюминиевая, сечением в полтора квадрата, скрученная в распаечных коробках под слоем пыли и паутины. Розетки — те самые, коричневые, утопленные в стены, местами с трещинами. Не щадили их работяги, эх, не щадили! Выключатели — вроде бы типовые клавишные, но с такими иногда люфтами, что казалось, вот-вот развалятся в руках.

— Ну, братва, прощайте, — пробормотал я, беря в руки пассатижи. — Отжили своё, толком и начав.

Первой пошла розетка в прихожей. Я отключил питание на этажном щитке, который нашёл на лестничной клетке — старый, ржавый, с пробками на керамических основаниях. Щёлк — и лампочки, временно прикрученные в голых патронах, погасли, осталось только естественное освещение из окон. Открутил декоративную крышку, потом два винта, крепивших розеточный механизм к установочной коробке. Провода, оголённые и окислённые, торчали, как усики таракана. Я перекусил их кусачками, вытащил из клемм, выдернул всю конструкцию. Коробка осталась в стене — её я тоже извлеку, но позже, с помощью электрического инструмента. Пока — просто снять всё это типовое «добро».

Работа шла монотонно, почти медитативно. Открутить, вытащить, отложить в сторону. Собирал старьё в картонную коробку — вдруг пригодится Удалову для сдачи в металлолом или просто чтобы не мусорить. Шум города доносился с улицы приглушённо: гул трамвая, редкие гудки машин, детские голоса со двора. Я погрузился в ритм, и мысли потекли сами собой.

— Интересно, а что сейчас в моей Самаре? — размышлял я вслух, выковыривая очередную скрутку из коробки под потолком. — Ирина, наверное, уже продала того Pink Floyd. Куча денег. Но там. А я здесь… рукодельничаю зачем-то.

Но в этой мысли не было зависти к себе-самарскому. Здесь всё было понятнее. Работай руками, увидишь результат. Не как в том будущем, где успех измерялся цифрами на экране банковского приложения. Хотя двадцать миллионов — это, конечно, серьёзно. Хватило бы на многое. Но ставить контрабанду из Самары в Куйбышев на поток я не собирался — не насчитаешься бабочек потом раздавленных. Так, по мелочи, подарочки да себе инструмент с одеждой. Да и наоборот, из Куйбышева в Самару кое-что можно, но тоже штучно. Например, редкий винил. Коньяк. В мыслях я даже примерил к ситуации контрабанду предметов искусства: картины советских художников, ставшие намного дороже в будущем. Но тут же одёрнул себя: во-первых, зачем оно мне. А во-вторых, картины, прибывшие в 2025-й не своим ходом, не состарятся поэтому естественным образом и не пройдут экспертизу.

В общем, руки делают, а в голове бардак.

К двум дня я закончил с демонтажем в основной комнате. Руки были чёрными от пыли и окиси проводов, спина ныла от постоянного наклона. Я вытер лицо рукавом рабочей рубахи, оставив грязную полосу, и сел на подоконник. Достал из сумки свёрток, завёрнутый в газету «Труд». Как символично. Два пирожка с капустой, два с рисом и яйцом, прихваченные утром из столовой общежития. Уже остывшие, но более чем съедобные. В столовой у Тамары готовили на совесть.

— Обед высшей лиги, — усмехнулся я, откусывая. Пирожок был замечательным, капуста даже пахла тмином. Я запил обед бутылкой «Дюшеса», одной из двух, прихваченных с собой.

Вдруг в дверь квартиры постучали. Негромко, но настойчиво. Я насторожился, отложил пирожок.

— Открыто! — крикнул я.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась женщина лет пятидесяти, в клетчатом халате и платке. Соседка, видимо.

— Здравствуйте, — сказала она, оглядывая комнату, заваленную обрывками проводов. — А я шум услышала. Ремонт, значит?

— Да, — кивнул я, слезая с подоконника. — Проводку меняем, по гарантии. Хозяин новый договорился. Не помешало?

— Это Удалов же, — понимающе кивнула она. — Да не помешаете, что вы, — она махнула рукой. — Мы сами месяц назад заехали, тоже кое-что переделывали. Только у нас муж сам всё делал, потихоньку. А вы… быстро, что ли, планируете?

— Постараюсь за неделю, — сказал я. — Раньше могу и не управиться. Но шуметь буду, к сожалению, без этого никак. Особенно завтра-послезавтра, болгаркой стенки пилить. Извините заранее.

— Ничего, переживём, — улыбнулась соседка. — Лишь бы качественно. А то эти строители, знаете ли… — она многозначительно покачала головой. — Извините, а вы не подскажете случайно, где можно автомат новый достать? У нас в щитке один трещит.

Вот она, жизнь. Всегда найдётся тот, кому нужен электрик. Я почесал затылок.

— На строительном рынке, на Безымянке, должны быть. Или через ЖЭК, если по заявке. А какой у вас? Однополюсный, на шестнадцать ампер?

— Да я и не знаю, — растерялась женщина. — Муж говорил, но я забыла.

— Ладно, — вздохнул я. — Давайте я завтра вечером после работы гляну. После шести. Квартира у вас какая?

— Сорок семь, под вами, этажом ниже, — обрадовалась она. — Меня Надеждой зовут. Спасибо огромное! Я вам пирог тогда испеку, свой фирменный, с яблоками!

— Не стоит, — попытался отказаться я, но Надежда уже махнула рукой и скрылась за дверью.

Вот так здесь всегда. Сделаешь человеку мелкое одолжение — а в ответ пирог. С яблоками. В 2025-м за такое выставили бы счёт. А здесь — домашний пирог. Может, и в этом есть разница эпох? Я доел последний пирожок, вытер руки об ветошь и снова взялся за инструмент.

К вечеру квартира была полностью очищена от старой электрики. Стены утыканы дырами от распаечных коробок, из которых торчали обрезанные провода. Я собрал весь мусор в кучи, подмёл пол. Усталость валила с ног, но было чувство выполненного долга. Первый этап завершён. Завтра нужно будет соображать удлинитель, по месту.

Удалов заезжал около пяти. Привёз несколько коробок с проводами, розетками и выключателями, мы затащили их в квартиру втроём, с его водителем. Сам Удалов тоже не чурался помочь, но кители они с сержантом сняли, чтобы не испачкать. Пообещал инструмент и мешки для мусора довезти завтра с утра, завтра же, по итогам утверждения плана разводки с женой, пообещал обсудить и цену моей работы. Я мысленно пожал плечами — понятно, что деньгами не обидит, но потенциально приобретаемый блат и выход на знакомых начальника ГАИ был для меня важнее в плане перспективы.

И совру, если скажу, что я раньше не боялся остаться в Куйбышеве без работающего портала. Конечно, я гнал от себя эти мысли, но… А если обрасту связями — можно неплохо жить и здесь, к чему это ханжество? Особенно если у меня будет… Тома. Если я буду стараться не только для себя.

Такие дела!

Я закрыл квартиру, сунул ключ от удаловской квартиры в карман куртки, и поехал обратно в общежитие. В трамвае ехал, облокотившись на стекло, и смотрел, как зажигаются огни в окнах. Город готовился к ночи, тихий и неторопливый.

В столовой общежития уже было не так многолюдно. Я взял поднос, подошёл к раздаче. Девушка-повар, хмурая и уставшая, шлёпнула на тарелку порцию гречки с котлетой, налила компот из сухофруктов.

— Хлеб возьмёте? — буркнула она.

— Возьму, — сказал я, кладя на поднос кусок чёрного.

После ужина я вернулся в комнату. Усталость навалилась такая, что хотелось просто рухнуть на кровать. Но сначала — душ. Общежитский, со слабой сегодня струёй тёплой воды, но он смыл с меня пыль и тяжёлые мысли.

Переодевшись в чистое, я сел на кровать, облокотившись на подушку. В голове вертелись планы. Винил. Комиссионки. В Самаре-81 наверняка есть магазины, где продают старые пластинки. Может, что-то ценное завалялось. Но для серьёзного бизнеса нужно ехать в Москву или Ленинград. Там и ассортимент богаче, и интуристы, и дипломаты. Вполне интересные раритеты могут попасться.

— Вот получу паспорт, — думал я вслух, глядя в потолок. — Сгоняю в Москву. В «Мелодию» на Горького. Или в ленинградский «Дом книги». Посмотрю, что там есть. Элвиса, Битлов, может, ранние советские издания, которые в будущем будут стоить как чёрная икра.

Я представил себе полки, заваленные пластинками. Запах старой бумаги и винила. Шуршание иглы по дорожке. В этом была своя романтика. И не только романтика — бизнес. В 2025-м Ирина сказала, что клиенты ждут эксклюзив. Значит, нужно его находить здесь, в прошлом.

— Но осторожно, — прошептал я. — Очень осторожно. Нельзя привлекать внимание. Покупать понемногу, не выделяться. Как обычный меломан.

Глаза начали слипаться. Я погасил свет, лёг, укрывшись одеялом. Темнота комнаты была уютной и густой. Сквозь сонные мысли вдруг проскользнул образ: гаражный кооператив, тот высокий мужчина в кожаной куртке, что приказывал скрутить номера с «пятёрки». Его лицо, освещённое спичкой. Резкие черты, глубокие складки у рта.

Где-то я его видел. Но точно не здесь. В будущем.

Я ворочался, пытаясь поймать воспоминание. И вдруг — как вспышка. Телевизор. Вечер. Псевдодокументальный фильм про 80-е, передача «Следствие вели…» с Каневским. Точно! Банда! Налёт на инкассаторов. Убийства покупателей автомобилей в Куйбышеве с целью грабежа припасённых ими для покупки денег. Потом его, кажется, расстреляли. И несколько подельников из его банды тоже. И из воспоминаний молодости тоже что-то такое вроде бы вертится в голове, но не наведённые ли это будущей жизнью воспоминания?

Я открыл глаза в темноте.

Фамилию бандита и деталей того, что они натворили, я не помнил. Значит, нужно добраться до Самары, поискать в интернете тамошнем. Ведь точно найду, немного в Союзе было таких громких дел. — Отлично, — прошипел я в подушку. — Просто замечательно. Теперь ты в это вляпался, Костя, мало тебе было ногу тому обормоту сломать. Эффект бабочки, понимаешь, крыльями машет прямо мне в лицо.

Но усталость была сильнее тревоги. Мысли расплывались, тело тяжелело. Я закрыл глаза, слушая, как за стеной храпит сосед.

— Завтра… завтра разберусь, — пробормотал я и провалился в сон, где розетки танцевали с виниловыми пластинками под присмотром бандита в кожаной куртке.

Капитан Морозов сидел в своём кабинете на втором этаже здания УКГБ по Куйбышевской области и мысленно возвращался к вчерашнему дню, раскладывая события по полочкам своего методичного ума. Среда, 9 сентября 1981 года, началась с беседы с изолированным в отдельной палате со сломанным коленом Сивцовым. Затем он поехал в Управление на доклад своему непосредственному руководителю, майору Еленину. Уже в десять утра Морозов негромко, но уверенно постучался в начальственную дверь и распахнул её, дождавшись приглашающего «Войдите!»

— Разрешите, товарищ майор?

Начальник седьмого отдела поощрил капитана тяжёлым взглядом и вопросительным вздёргиванием подбородка. Майор Еленин, похоже, находился с утра не в хмуром состоянии духа.

— Доложите обстановку, капитан, — Еленин не предложил сесть, и Морозов остался стоять, открыв папку с материалами.

Морозов изложил суть: задержанный Сивцов, изъятый «Минокс Б», плёнка с изображениями секретных чертежей Ту-95МС, показания о краже портфеля в кафе «Ладья». Включил диктофон Panasonic, дал послушать ключевые моменты допроса. Тихий шелест ленты и хриплый голос Сивцова заполнили кабинет. Еленин слушал, не двигаясь, уставившись в одну точку. Когда запись закончилась, он медленно поднял взгляд.

— Статья 65? — произнёс майор ледяным тоном. — «Шпионаж»? Вы уверены в квалификации, капитан?

— На данный момент это просто основание моей тактики для давления на Сивцова, — ответил Морозов, чувствуя под лопатками холодок. Он уже понял, какую ошибку чуть было не допустил, и какой повод дал начальнику проехаться по себе танком.

— Статья 65 УК РСФСР, — Еленин откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком, — действительно предусматривает ответственность за шпионаж, то есть передачу, похищение или собирание сведений, составляющих государственную или военную тайну, иностранному государству, иностранной организации. Но не гражданином СССР! А подданным иностранного государства либо лицом без гражданства! Это же азбука, капитан! Сивцов — гражданин СССР! Если он действовал в интересах иностранной разведки, то это уже статья 64! «Измена Родине»! Да, по этой статье наказание такое же — и предусматривает смертную казнь. Но измена Родине — это не шпионаж. — Майор сделал паузу, и Морозов понял, что шанс отговориться от этой поистине детской ошибки у него ещё остался. — Изменить Родине, Морозов, могут только свои! Это как жене может только муж изменить, а не любовник, понял⁈

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Морозов внутренне сжался, но лицо сохранило каменное спокойствие. Он кивнул.

— Так точно, понял. Виноват. На данный момент Сивцов официально задержан милицией за ношение холодного оружия — кистень был изъят при личном досмотре. Это даёт нам время. «Минокс» и плёнка из него остаются у нас как вещественные доказательства по возможному делу об измене, но пока что они — лишь улики в деле о краже портфеля. Мы ищем владельца портфеля с секретами, и, соответственно, источник утечки.

— Верно, — Еленин смягчился на полтона. — Ищите. И найдите. Москва запросит отчёт по «Зениту» к концу месяца. Утечка документации по стратегическому ракетоносцу — это уровень ЦК. Докладывайте ежедневно. Каков план на настоящий момент?

Морозов доложил план: немедленный выезд на место, указанное Сивцовым, поиск портфеля и документов, опрос персонала кафе «Ладья», составление фоторобота владельца портфеля.

— Оформите план на бумаге, представьте мне на подпись, — буркнул майор. — И действуйте в темпе, уже много времени и так потеряно! — добавил Еленин, уже погружаясь в другую папку. — И ещё, Николай…

— Товарищ майор?

— Освежи знание Уголовного кодекса. В конце месяца сдашь мне зачёт по первому разделу Особенной части. Название его, надеюсь, не забыл?

— Никак нет, товарищ майор! «Государственные преступления».

— Ну вот, что-то в твоей голове с университета, вижу, ещё осталось. Вот по ним и сдашь. И скажи спасибо, что только по этому разделу! Иди уже с глаз моих!

— Есть!

Морозов вышел, ощущая во рту неприятный привкус не столько от злости на Еленина (ну не пацан же, зачёт по УК сдавать!), сколько от досады на собственную оплошность. Еленин был прав. Морозов слишком увлёкся возможностью получить быстрый результат, чуть было не нарушив законность. Да, это была простая юридическая формальность, но Система стояла на законе. И Система могла не простить такого промаха, взять капитана на заметку и существенно притормозить его продвижение по службе, если понадобится повод. Но работа продолжалась, а победителей не судят.

Нужно победить.

В 11:10 оперативная группа в составе капитана Морозова, лейтенанта Барсукова и двух внештатных сотрудников уже была на бульваре Челюскинцев. Двор пятиэтажки, детская площадка со ржавыми качелями, трансформаторная будка. Три мусорных контейнера («Три помойки, — поморщился мысленно капитан»), мятые, ободранные, с кислым запахом гнили. Работа предстояла неприятная.

— По описанию — третий от угла, — тихо сказал Барсуков морщась. Он понимал, что Морозов в помойку не полезет, и эту грязную работу им предстоит делать втроём. А вот за результат капитан спросит лично с него, с Барсукова.

— Респираторы. Перчатки резиновые надевать не забываем, не розарий! Всё, что похоже на бумагу или кожу — в отдельные пакеты. Аккуратно, — напомнил Морозов.

Они рылись в мусоре под безучастными взглядами пары бабушек на скамейке. Через сорок минут лейтенант Барсуков, бледный от вони, извлёк из-под слоя картофельных очистков и рыбьих голов, завёрнутых в газету «Социалистическая индустрия», бумаги. Те самые, с проявленной плёнки шпионского фотоаппарата. Чертежи, несколько страниц технического описания, все с грифом секретности. Портфеля не было.

— Контейнер чистили сегодня утром, — пояснил подошедший дворник, до этого праздно наблюдавший за процессом с папиросой в зубах (его к такому ответственному делу, как поиск секретных документов не допустили). — Выгрузили в мусоровоз в семь. А это, видать, из вчерашнего осталось, прилипло ко дну и стенкам.

Документы были насквозь мокрыми, пропитанными рассолом от сельди и квашеной капусты. Бумага расползалась, чернила и тушь расплылись. Эксперт-криминалист позднее в лаборатории подтвердит: снять пригодные для дактилоскопии отпечатки пальцев невозможно. Капуста и время сделали своё.

Кризис утечки совсекретных данных, таким образом, был купирован. Секреты не ушли дальше помойки. Но портфель исчез. Он уже на свалке, найти его там их силами нереально, понял Морозов. Шансы найти его владельца снизились.

В 14:30 того же дня Морозов и Сухонин опрашивали персонал кафе «Ладья» на проспекте Ленина. Морозов задавал вопросы, Сухонин записывал. Заведующая, две официантки, буфетчица. Воспоминания скудные. Вечер среды, 8 сентября, было людно. Музыка играла громко. Одна из официанток, женщина лет сорока с усталыми глазами, запомнила клиента.

— Сидел один у окна, заказал кофе, эклер и кусочек торта «Прага». Сразу расплатился. Долго сидел, в портфель что-то складывал, бумаги листал. Интеллигентный мужчина. Очки, костюм. Читал журнал какой-то, он его с собой унёс потом. Когда он обнаружил пропажу, было уже около восьми. Поднял шум, но тихо так, не кричал. Спросил, не видел ли кто портфель. Мы, естественно, сказали, что нет, не видели, не брали. Он ушёл, очень расстроенный.

— Опишите его внешность, как помните. Ничего от себя не додумывайте.

— Рост средний. Костюм серый, шерсть. Очки в роговой оправе, толстые. Волосы тёмные с проседью, зачёсаны назад. Лицо… обычное. Умное. Скулы невысокие, подбородок обычный. Нос прямой. Когда волновался, потирал переносицу. Говорил тихо, интеллигентно.

Вторая официантка добавила деталь: у него была привычка поправлять очки средним пальцем левой руки. И на левой руке, на безымянном пальце, был тонкий золотой ободок — не обручальное кольцо, конечно, на левой-то, а скорее небольшая печатка, но без камня.

Вчера же, к 17:00 дня художник УКГБ, бывший иллюстратор областной газеты «Волжская коммуна», на основе этих описаний составил фоторобот. Это была серия прозрачных плёнок с нарисованными чертами лица: форма головы, причёска, глаза, нос, губы, подбородок. Наложив их друг на друга, получили усреднённое, но достаточно выразительное лицо мужчины 45–50 лет, интеллигентного вида. Художник работал молча, лишь изредка переспрашивая оттенки. Морозов наблюдал, куря у окна. Лицо на плёнках получалось не злым, скорее заурядным.

«Ну а кого ты рассчитывал увидеть, Черчилля или Даллеса?» — усмехнулся про себя Морозов. Он отправил Сухонина с полученным изображением к заведующей, и та подтвердила, что портрет вышел похожим.

Сегодня в четверг, 10 сентября 1981 года, в 9:15 утра, служебная «Волга» с затемнёнными стёклами остановилась у КПП авиационного завода, предприятия «п/я В-2774». Морозов предъявил удостоверение дежурному офицеру Первого отдела (отдел режима и кадров). Через пять минут его провели в кабинет начальника Первого отдела, подполковника. Там Морозову пришлось доставать служебное удостоверение ещё раз.

— Капитан Морозов, УКГБ. По оперативной необходимости требуется просмотр личных дел работников Конструкторского бюро. Санкция получена, — Морозов положил на стол бланк с визой Еленина и печатью Управления.

Подполковник, человек с потёртым лицом и внимательными глазами, молча изучил бумагу, кивнул.

— Какие-то конкретные?

— Хотел бы, но не в этот раз. Всех мужчин старше сорока лет.

— Будет предоставлено. Кабинет № 14, в конце коридора. Дела доставят. Работайте. Никаких копий, никаких пометок в самих делах. Опись просмотренных — для нас.

— Спасибо, товарищ подполковник.

В кабинете № 14 пахло пылью и старым деревом. Стол, лампа, стул. Вскоре два сотрудника отдела внесли две стопки картонных папок с зелёными корешками. Морозов закрылся изнутри. Работа началась.

Он открывал папку за папкой, изучал фотографию 3×4, приклеенную к личному листку по учёту кадров. Свежие, сделанные при последней переаттестации, или более старые, чёрно-белые. Мужчины в основном, от тридцати до шестидесяти. Умные лица, сосредоточенные или усталые. Затем он брал составной фоторобот, клал его рядом с фотографией и сравнивал. Не целиком — искал совпадение ключевых черт: форма и посадка очков, линия волос, ширина скул, овал лица. Иногда прикладывал к снимкам прозрачную целлулоидную линейку, захваченную со своего рабочего стола. Некоторые дела изучал подробно, обращая особенное внимание на реестр ознакомления человека с секретными сведениями: по правилам, при получении допуска к любому совсекретному документу человек расписывался и в общем реестре документации, где отмечались все, и в отдельном списке, куда заносились название документа и дата получения или отзыва допуска к нему. Этот отдельный список хранился в личном деле, поэтому всегда можно было узнать, к каким сведениям человек официально имел доступ, к каждому конкретному документу.

Часы тикали. Капитан пропустил обед. Выпил только стакан воды из графина, стоявшего на подоконнике. Пылинки кружились в луче света от лампы.

Большинство лиц не совпадало. Кто-то был слишком молод, у кого-то другая форма бровей, иной разрез глаз. Морозов работал методично, без раздражения. Система требовала терпения.

И вот, в папке под номером 47, личное дело ведущего инженера-конструктора Егорова Валентина Игоревича, 1936 года рождения, фотография, сделанная два года назад. Очки в роговой оправе. Тёмные волосы с явной проседью у висков, зачёсанные назад. Умеренно высокий лоб. Прямой нос. Скулы не выражены. Лицо, снятое анфас, выглядело спокойным, даже отрешённым. Но когда Морозов наложил на фотографию плёнку фоторобота, контуры совпали с поразительной точностью. Особенно зона от переносицы до подбородка — та самая, которую люди реже всего могут описать, но которую художник уловил по обрывочным замечаниям про «умное лицо» и «прямой нос».

Морозов откинулся на стул.

Он не спешил. Приложил линейку, достал из кармана увеличительное стекло, ещё раз сравнил детали. Мочка уха на фотографии — чуть оттопырена. На фотороботе уши не прорисовывались. Но общий абрис… Да. Очень похоже.

Он перевернул несколько страниц, открывая реестр. Теперь он сравнивал список документации, к которой имел доступ Егоров, с названиями документов, запечатлённых на плёнке «Минокса».

Через десять минут Морозов закрыл папку, положил на неё фоторобот. В голове уже выстраивался дальнейший план. Егоров Валентин Игоревич. Проживает: Роторный переулок, 23. Рабочий телефон указан. В деле отметки о допусках, поощрениях, характеристиках. Без взысканий. Член КПСС с 1965 года. Женат, двое детей. Имеет дачный участок в СНТ «Авиатор».

У него был доступ к документации, попавшей на плёнку. Не ко всей, примерно к половине. Откуда-то он взял и остальные, в допуске к которым не было отметок в его личном деле. Иногда документы выносились, режим секретности нарушался. Выносились для работы дома — такая практика иногда встречалась среди перегруженных конструкторов, нарушавших режим из-за цейтнота. Но эти были целенаправленно сняты на миниатюрную, хорошо известную западную камеру, явно не для отправки в газету «Труд» или журнал «Моделист-конструктор».

А мотив вербовки выясним. Обычно это корысть, шантаж, либо идеологическое разложение. Корысть чаще всего.

Морозов аккуратно сложил фоторобот в портфель, составил опись просмотренных дел — просто номера без комментариев — и вышел из кабинета. В приёмной Первого отдела он вернул опись подполковнику.

— Всё?

— Всё. Благодарю за содействие.

— Удачи, капитан.

На улице был уже день, светлый и прохладный. Морозов сел в «Волгу», дал команду ехать в Управление. Сидел молча, глядя на мелькающие улицы. Теперь нужно было скорректировать план мероприятий, представить его Еленину. Наблюдение за Егоровым, его рабочим местом, квартирой, дачей. Тайный обыск для поиска улик — других документов, фотоматериалов, средств связи. Прослушка телефона. Всё это требовало людей, техники, времени и, главное, санкции свыше. Еленин, кончено, всё это выбьет, но в запросах должно быть представлено убедительное подробное обоснование. Так работала Система.

Ещё обязательно необходимо связать Егорова с кафе «Ладья», точно установить, был ли он там вечером 8 сентября. Опрос официанток можно повторить, показав фотографию из личного дела. К тому же Егоров потерял портфель, он настороже. У него было время замести следы. Он готов к тому, что его могут прослушивать, что за ним могут следить.

«Тяжёлый случай, — подумал капитан. — Нужно наблюдать, чтобы выявить его тайники и контакты. Нужно обязательно выявить тайники, потому что за прошедшее с потери портфеля время он наверняка избавился от компрометирующих документов и предметов в местах, где он обитает».

Машина миновала площадь Куйбышева. Здание УКГБ уже виднелось впереди. Морозов поправил узел галстука. Сейчас он поднимется к Еленину, доложит о находках и запросит требуемое. Получит, раздаст задачи ребятам и сядет задним числом писать план мероприятий. Задним, потому что Еленин тёртый калач и не будет тянуть с делом, которое на контроле в ЦК, ожидая, пока все бумаги оформят официально.

Капитан Морозов, вышел из машины, не забыв папки с материалами по делу, и уверенно двинулся к входу в Управление. Нужно позвонить жене, чтобы не ждала, а ложилась спать.

Ей теперь долго придётся ложиться одной.

Пятница, 11 сентября 1981-го, и я наконец-то закончил с этой чёртовой кухней. Последнюю розетку в блоке над будущей столешницей прикрутил, затянул клеммы до характерного упругого щелчка пассатижей. Выпрямился, чувствуя, как хрустит каждый позвонок в пояснице. Три дня штрабления, укладки проводов в канавки, замазки гипсом — и вот результат: аккуратные кабельные трассы, сходящиеся к щитку, который пока что висит на стене прихожей, как сердце будущей электронной империи Удалова. Горизонт я протащил почти под самым потолком и потом трассы к розеткам и выключателям тянул вертикально вниз. Это будет очень удобно в жизни, когда на стену захотят прикрутить полочку или повесить крепления для неизменно модного ковра с оленями. Если ты знаешь, что проводка проложена строго вертикально над выключателем или розеткой, ты не станешь сверлить над ними. А вот во всех остальных местах стены — пожалуйста, хоть засверлись. Ну и 20 сантиметров до потолка тоже не стоит стену пробовать на прочность. Будь моя воля, я бы вообще трассы протянул по потолку, а оттуда уже вниз по стенам — но в текущих условиях меня не поймут, так никто не делает. Да и потолков натяжных нет, не закрыть трассы сверху легко и просто.

Устал как собака.

Но доволен. Работа сделана чисто, по уму. Я отошёл к окну, закурил — да, сорвался, чёрт возьми, купленная на всякий случай пачка «Космоса» таяла на глазах, — и стал изучать своё творение. Солнечный свет падал на свежие полосы гипса, которые ещё не высохли до конца. Завтра можно будет начинать монтировать сам щиток, расключать защиту. А сегодня… сегодня я обещал той соседке снизу, Надежде, глянуть её трещащий автомат. Пора спускаться.

Собрал инструмент в сумку: индикаторная отвёртка, пассатижи, нож, кусачки. На всякий случай захватил новый однополюсный автомат на 16А, один из пяти, купленных прошлый раз в Самаре — он лежал в потайном отделении сумки, завёрнутый в толстый полиэтилен. Советские аналоги, конечно, были, но эти… они были из будущего. Надёжнее, компактнее. «Эффект бабочки, Константин, — мысленно прошипел я сам себе. — Меняешь автомат у соседки — меняешь ход истории». Но тут же махнул рукой: ну подумаешь, автомат. Не ядерные коды же передаю. Тоже мне, историк от электрики.

Выключил свет в квартире, вышел на лестничную площадку, прикрыл дверь. Спустился на этаж ниже. Конечно же, мода на тамбурные двери ещё не пришла в Союз. Квартира 47. Позвонил. Тишина. Позвонил ещё раз, прислушиваясь к звукам за дверью. Да, звонок в её квартире определённо защебетал.

— Надежда? Это я, электрик с верхнего этажа!

Ни ответа, ни привета. Видимо, ещё не вернулись с работы. Я вздохнул, почесал затылок. Ну что же, обещал — надо выполнять. Осмотрел этажный щиток, который располагался прямо на лестничной клетке. Старый, железный, с дверцей на висячем замке. Замок, естественно, был закрыт. Ключ, наверное, у дворника или в ЖЭКе. Но через щели в дверце можно было кое-что разглядеть: два ряда фарфоровых пробок, счётчик, и… да, один из предохранителей выглядел подозрительно. Чёрный нагар на керамике, «загар» от перегрева. Скорее всего, именно он и «трещал».

— Ну вот, — пробормотал я. — А ключа нет. Придётся возвращаться завтра или в понедельник.

Я достал из кармана обрывок бумаги и на обратной стороне карандашом написал: «Надежде от электрика Константина. Заходил в 17:30. Завтра, в субботу, буду на объекте, к 18 часам загляну. Если опять не застану, оставьте ключ от щитка у соседей, загляну к ним. К. Самарский». Засунул записку в щель между дверью и косяком. Не потеряется.

Я вышел на улицу, глотнул прохладного вечернего воздуха. Осень в Куйбышеве пахла дымом, воздухом с великой Волги и чем-то знакомо сладким — может, вареньем, которое варили на тысячах кухонь. Я поймал трамвай № 4 и поехал в сторону общежития, глядя в окно на угасающий день. Город жил своей размеренной, неторопливой жизнью, как и я, ставший уже его частью.

В столовой общежития уже завершался ужин, но повара, увидев меня, вытащили из-под прилавка закрытую кастрюльку с заветным: хорошую порцию тушёной картошки, две котлеты по-киевски. Положили в тарелку, поставили на раздачу.

— Ой, спасибо, девушки! — поблагодарил я их от души, ставя на поднос тарелку и прихватывая два ломтя чёрного хлеба и компот из винограда. — Мужскому человеку после работы иногда так кушать хочется, а уж от вашей вкуснятины и вовсе отказаться невозможно!

Уставшие поварихи сразу разулыбались.

— Заждались вас, Константин Александрович, — сказала одна из них, женщина лет пятидесяти. — Тамара Павловна велела обязательно нашего электрика накормить ужином. Видали мы, какой вы вчера усталый пришли. Думали, сегодня уже опоздаете.

— Спасибо большое, Анна Петровна, — кивнул я. Здесь все знали всех.

Уселся за свободный столик, принялся за еду. Картошка была ароматной, котлеты вообще безупречны, сделанные на совесть, со сливочным маслом. Повара постарались, а мне с голодухи так просто еда богов! Запивал компотом, сладким, с плавающими виноградинами. Мысли текли сами собой.

Завтра суббота. Буду ставить щиток, монтировать автоматы. Удалов обещал завезти оставшуюся мелочёвку. Продолжу в ванной и детской. А ещё… ещё я снова обещал себе подумать о виниле. О бизнесе. О той денежной ниточке, что была так полезна. Сама сумма уже не кружила голову, но двадцать миллионов конвертировались в возможности. Тем не менее каждый раз, как я пытался представить себе конвейер по контрабанде пластинок из прошлого в будущее, внутри становилось неуютно.

«Ладно, — подумал я, доедая последнюю ложку. — Не буду искать лишних приключений на пятую точку, и так впечатлений достаточно получил с последним хромым порталом. Так что винил — только если получится без особенных проблем его достать и переправить. И штучно. Очень штучно. Один-два раритета в полгода-год. Для души. И для поддержания того, другого себя, там, в будущем. Чтобы не потерять связь совсем. Если ты, конечно, эти раритеты здесь добудешь, электрик», — снова усмехнулся я вернувшимся сомнениям в собственной способности быть бизнесменом.

Поел, отнёс поднос на мойку, поблагодарил Анну Петровну ещё раз и побрёл в свою комнату. Усталость наваливалась приятной тяжестью, но кроме дел трудовых есть дела личные, и всё в человеке должно быть в балансе.

Я переоделся в чистое — простые брюки, свитер, ветровку — и вышел на улицу. Вечер был тихим, тёплым для сентября. Фонари уже зажглись, отбрасывая жёлтые круги света на асфальт. Я дошёл до знакомого телефона-автомата на углу. Та самая будка, из которой я звонил Никанорову когда-то. В кармане у меня лежали монеты — медь, одни пятаки и двушки. И бумажка с номером Тамары, которую она дала мне тогда, на даче, и которую я так и не выбросил.

Хотя номер этот заучил наизусть.

Сердце забилось немного сильнее, я фыркнул, сунул монету в щель, набрал номер.

Трубку подняли почти сразу.

— Алло? — голос Тамары был ровным, деловым.

— Тамара? Это я, Константин. Удобно тебе?

Короткая, едва заметная пауза. Я услышал, как она перевела дыхание.

— Костя! Рада слышать! Я думала, ты совсем пропал со своей шабашкой. Так и без конфет останешься, чудо-электрик.

— Ну прости, что не позвонил раньше. Работа заела. Та самая, о которой говорил, в новой квартире. Проводку целиком меняю. Стены долбил, пыли было — вагон и маленькая тележка. Сегодня закончил кухню. Завтра продолжу там же.

— Понятно всё с тобой, — сказала она, — Стаханов куйбышевский. Стены он там долбил. Забыл про девушку. А она не забыла, между прочим! Накормили тебя мои девочки ужином?

— Да, Тома, накормили до отвала. Большое спасибо за заботу, — серьёзно сказал я. — Это очень непривычное чувство, должен тебе признаться.

Она вздохнула ещё раз, как-то по-другому, а когда заговорила, я понял по голосу, что Тамара улыбается.

— Так ты же отработаешь, Самарский! Кто обещал девушке дачу полностью в порядок привести по электрике? Да-да, и дело ты там, между прочим, не закончил. Ведь не будешь отрицать?

— Справедливо, — согласился я. — Поэтому я и звоню, договориться. У куйбышевского стахановца эти выходные, как ты догадываешься, уже забронированы известным тебе лицом. На следующей неделе у меня и экзамен по специальности, и паспорт получить надеюсь наконец-то. Так что хотел предложить… если у тебя нет других планов, конечно — следующие выходные. Скажем, в субботу, девятнадцатого? Я проверю тот злополучный выключатель на чердаке, наконец-то. И… просто отдохнём. Если погода позволит.

Тамара засмеялась.

— У меня нет никаких планов в отношении тебя, Костя, которым могла бы помешать погода! Так что сдавай свой экзамен, получай паспорт, доделывай всю работу и готовься! В следующую субботу, на том же месте в тот же час. Договорились же?

Теперь уже рассмеялся я, впервые за несколько дней.

— Договорились, Тамара.

— Тогда до связи. Удачи со всеми твоими делами… И… береги себя, Самарский! Не лезь под напряжение.

— Спасибо. До свидания, Тома.

Я положил трубку. Всё, договорились. Свидание. Это свидание, Костя! Это стопроцентное свидание с красивой женщиной, и если что-то пойдёт не так и в этот раз — я понимал, что третьего шанса уже не будет.

Я вышел из телефонной будки и побрёл обратно к общежитию, засунув руки в карманы. Вечерний город был тих и безмятежен, с Волги донеслись два протяжных гудка, явно принадлежащих разным судам. «Тоже кто-то встретился», — подумал я.

Я вернулся в свою комнату, разделся, лёг на кровать. Усталость мгновенно накрыла с головой, но перед самым сном в голове пронеслись обрывочные образы: лицо бандита из гаража, серая планка портала, улыбка Тамары.

«Ладно, — подумал я в темноту. — Поживём — увидим. Дел много, но если делать их по одному за раз — потихоньку-полегоньку всё и сладится. Не надрывайся, Константин».

И почти сразу провалился в сон.

Пятница, 11 сентября 1981 года, 11:00. Кабинет майора Еленина в здании УКГБ по Куйбышевской области.

Морозов сидел на жёстком стуле напротив начальства, положив на колени папку с материалами по делу оперативной разработки «Зенит». Он только что завершил устный доклад: идентификация Егорова Валентина Игоревича как вероятного владельца утраченного портфеля, результаты сравнения фоторобота с фотографией из личного дела, анализ реестра допусков. В кабинете пахло табачным дымом. Еленин, не отрываясь, изучал представленные документы, изредка покрякивая. Его лицо, покрытое сетью мелких морщин, было непроницаемо.

— Итак, — наконец произнёс Еленин, откладывая папку. — Ведущий инженер-конструктор КБ завода. Доступ к документации по Ту-95МС подтверждён. Внешность совпадает с описаниями свидетелей из кафе. Вы считаете, что он завербован? Или «крот»?

— Пока что считаю его лицом, предположительно допустившим нарушение режима секретности с возможными признаками умысла, — поправил Морозов, стараясь говорить максимально точно. — Пред положительно Егоров вынес документы за пределы режимного объекта. Факт их фотографирования на камеру западного производства говорит о целенаправленной деятельности. Его круг общения, связи с западными разведками, размер причинённого ущерба, мотивы предстоит установить. Нужно также установить, не осталось ли у Егорова ещё каких-либо материалов. Также хорошо бы связать его с портфелем, в котором, по словам Сивцова, хранились «секреты», пусть самого портфеля мы и не нашли. Связать с камерой. Было бы отлично получить дополнительные доказательства работы Егорова на иностранные разведки, например, средства тайнописи и шифрования. Ну и совсем идеально…

— Поймать его на связи с агентурой, — сказали хором офицеры.

— Вот предварительный план ОРМ, — подал несколько листов Морозов. — Прошу вас, товарищ майор, дать разрешение на эти мероприятия.

Еленин прочитал бумаги, кивнул, уверенным почерком наложил резолюции на каждый экземпляр плана и вернул один Морозову.

— Санкцию на проведение оперативно-розыскных мероприятий в отношении Егорова даю. Полный комплекс: наружное наблюдение, контроль почтовых отправлений, прослушивание квартирного и рабочего телефонов. Тайный обыск по месту жительства, на дачном участке в СНТ «Авиатор» и в личном автомобиле, если таковой имеется. Необходимо выявить возможные тайники, средства связи, компрометирующие материалы. Координируйте действия с Первым отделом завода для доступа на территорию и контроля рабочего места. Все адреса установлены?

— Так точно, — Морозов открыл свою записную книжку. — Основное место жительства: Роторный переулок, дом 23, квартира 12. Дачный участок: СНТ «Авиатор», участок номер 47, по Красноглинскому шоссе. Автомобиль — «Москвич-412», государственный номер МО 42−17 КУБ. Зарегистрирован на супругу, Егорову Лидию Семёновну. Рабочий телефон 34−18–47, домашний — 34−22–11.

— Хорошо. Формируйте группу. Наблюдение начинается с сегодняшнего дня, с 18:00. Тайный обыск в квартире — в ночь на воскресенье, когда семья, по вашим данным, будет на даче. Обыск на даче — параллельно, силами второй группы. Всё найденное — на экспертизу. И, капитан…

Морозов встретился взглядом с начальником.

— Товарищ майор?

— Это дело теперь официально входит в папку «Зенит». Отчёт в Москву ожидают к 25 сентября. У вас есть две недели, чтобы представить внятные результаты: доказательства изменнической деятельности и выход на резидентуру, либо обоснование, что утечка локализована, а связи врага с Егоровым оборваны. Любой вариант устроит, но только если он соответствует действительности. Это ясно?

— Так точно. Мы выясним, действовал ли Егоров в одиночку или был связным. Если будут контакты с иностранцами, мы их выявим.

— Действуйте. Держите меня в курсе ежедневно, устно. Письменные отчёты — по факту завершения каждого этапа. И, Николай Сергеевич… — тон Еленина на мгновение смягчился, став почти человеческим. — Не допустите провала. Это уровень ЦК. От этого зависят не только ваши погоны.

— Так точно, — Морозов встал, взял подписанный бланк с санкцией. — Разрешите идти?

— Идите. И передайте Барсукову, чтобы к шести вечера группа была укомплектована и проинструктирована. Я уже предупредил отдел кадров о выделении людей.

Морозов вышел из кабинета, ощущая привычное сжатие в висках — начало рабочей головной боли. Две недели. Четырнадцать дней, чтобы размотать клубок, который, возможно, тянулся годами. Он вернулся в свой кабинет, где на стульях ёрзали лейтенанты Сухонин и Барсуков.

— Получили санкцию, — без предисловий сказал Морозов, кладя бланк на стол. — Дело Егорова включено в «Зенит». Полный комплекс ОРМ. Сухонин, ты отвечаешь за наблюдение за объектом в городе. Сформируй две смены по три человека. Стандартная тактика: пешие, автомобильные, стационарные точки в зданиях напротив. Фиксируем всех, с кем контактирует, все его перемещения, особенно в вечернее время и выходные. Все адреса у тебя есть. Если выявишь новые, потенциально перспективные с точки зрения оборудованных там его тайников, — пояснил Морозов, — бери на карандаш, докладывай, будем думать.

— Есть, товарищ капитан, — Сухонин, худощавый блондин с бесстрастным лицом, сделал пометку в блокноте.

— Барсуков, — Морозов повернулся к другому офицеру, коренастому и молчаливому. — Ты координируешь подготовку к обыскам. Квартира в Роторном переулке, дача в СНТ «Авиатор». Нужны специалист по вскрытию замков, дактилоскопист, фотограф, техники. Обыск в квартире — в ночь с субботы на воскресенье. Семья, согласно данным из личного дела, традиционно проводит субботу и ночь на даче. Подтверди это в субботу наблюдением. Если планы изменятся — корректируем. На даче обыск проводим особенно осторожно. Нужно прикрытие на случай, если кто-то из соседей или сторож нами заинтересуется.

— Понимаю, — кивнул Барсуков. — Прикрытие отработаем. А что насчёт рабочего места? Нужен доступ к его сейфу, столу.

— Это согласую с Первым отделом завода на воскресенье. Но это — позже. Сначала посмотрим, что он прячет дома. Потом на рабочем месте. Потом на даче. Вопросы есть?

Офицеры молча покачали головами. В комнате стоял сосредоточенный, деловой гул. Морозов расписался в журнале учёта санкций, снял трубку внутреннего телефона, чтобы вызвать к себе эксперта-криминалиста из лаборатории.

Работа закрутилась, как хорошо смазанный механизм. К 14:00 все были готовы, распределены обязанности между членами групп, проверена аппаратура для наружного наблюдения — бинокли, фотоаппараты «Зенит-Е» с длиннофокусными объективами, переносные радиостанции «Лен». К 15:30 Морозов лично проверил два автомобиля, выделенных для слежки: тёмно-синие «Волгу» ГАЗ-24 и «Жигули» ВАЗ-21011. В багажниках лежали сменные номерные знаки, баулы со сменной одеждой, термосы с чаем и кофе.

В 16:00, сидя за своим столом и допивая остывший чай, Морозов составил подробный план мероприятий на ближайшие 72 часа. Каждый пункт был выверен, каждый временно́й промежуток учтён. Он не любил импровизацию. Система и методичность — вот что приносило результат. Он думал о Егорове. Интеллигент, член партии, семьянин. Что могло толкнуть такого человека на путь измены? Деньги? Скорее всего — да, статистика говорила об этом. Идеологическое разложение? Шантаж? Возможно, всё вместе. Но чтобы выяснить это, нужно было заглянуть в самые скрытые места его жизни.

— Товарищ капитан, — постучал и вошёл Сухонин. — Первая смена выдвигается на точку у дома в Роторном переулке. Доложили, что объект ещё на работе. Жена вернулась домой с продуктами в 15:40. Дети — школьники — должны вернуться к шести, они учатся во вторую смену.

— Хорошо. Наблюдайте. Особое внимание — если объект поедет не домой после работы, а в неожиданном направлении. И фиксируйте всех, кто подходит к подъезду или делает вид, что просто проходит мимо. Особенно в вечернее время.

— Есть.

Сухонин вышел. Морозов взглянул на часы: 17:20. Рабочий день формально подходил к концу, но для него он только перетекал в новую, невидимую для посторонних глаз фазу. Он собрал бумаги в сейф, запер его на ключ, повесил пиджак на спинку стула. Нужно было позвонить домой.

Он набрал домашний номер, трубку подняла жена, Наталья.

— Алло?

— Наташ, это я. Сегодня задержусь. Возможно, очень надолго. Не жди, ложись спать. Скажи Сашке, чтобы уроки не забросил, начало учебного года, всё-таки. Как он?

— Ох уж эта твоя служба, — вздохнула в трубку жена. — Знала, за кого выходила, чего уж. Ты хоть поешь там где-нибудь?

— Поем, — улыбнулся Морозов. — Конечно, не так вкусно, как дома, но поем, обещаю тебе, Наташа. Так что Олег?

— Да нормально наш Олег, — снова вздохнула жена. — Даже подраться ещё ни с кем не успел, если не врёт. Но синяков не вижу, рубашка цела, в школу нас не вызывали.

Теперь уже вздохнул капитан. За пацаном в этом возрасте нужен глаз да глаз. Ну ничего, закроет дело «Зенита» и вернёт семье все долги.

Они ещё минут десять поговорили о домашних делах. Несмотря на долгий брак и его вечную занятость по службе, несмотря на то что он не мог делиться всеми своими печалями и сомнениями с женой — они любили друг друга и очень скучали сейчас.

— Целую, милая. И пацана за меня поцелуй. Ну, пока.

Он положил трубку. Чувство вины было тупым и знакомым, как старый ревматизм. Он отогнал его, сосредоточившись на деле. Но в планах на вечер был ещё один пункт, не связанный со службой. Родители жены, Натальи, месяц назад наконец-то получили новую квартиру в только что сданном доме в квартале новостроек. Наташа просила его заглянуть к ним, возможно, родителям нужно чем-то помочь. Морозов пообещал заехать, хотя бы ненадолго. Это было важно и для семейного мира. Ну и эта поездка поможет временно переключить мозг на бытовые проблемы. Хотя бы ненадолго. Это полезная практика, она помогает потом более чётко видеть.

Морозов вызвал разъездную машину УКГБ — ту самую «Волгу», что стояла во дворе. Через двадцать минут он уже подъезжал к кварталу новостроек. Девятиэтажка, панельная, ещё, казалось, пахла штукатуркой и краской. Квартира родителей Натальи была во втором подъезде, на третьем этаже. Лифт не работал, и Морозов, чертыхаясь для виду, поднялся пешком. На самом деле он даже был рад дать немножко физической нагрузки своему организму.

Тёща встретила его радушно и сразу вывалила гору новостей. За неполные полчаса Морозов узнал, что:

Лифт барахлит и отключается по несколько раз в день. Лифтёры полные неумехи и она собирается написать на них жалобу.

Говорят, что картошка в этом году уродилась обильная, но мелкая. Нужно будет помочь им с тестем съездить на рынок и купить на зиму несколько мешков хорошей, пока всю крупную не раскупили.

У соседей, в сорок шестой квартире, заболела дочь-студентка. Её увезли в больницу и пока не могут поставить диагноз.

В квартире сверху идёт ремонт, меняют проводку, но электрик очень вежливый и предупредил, что будет шуметь пару-тройку дней.

Младшая дочь, Настя (сестра его жены) поступила в политех в Новосибирске, и теперь её комната так и будет пустовать, потому что Настя даже не успела увидеть их новую квартиру перед отъездом с первым курсом на картошку. Тёща планирует устроить там что-то вроде цветника, перетащила туда все свои горшки и кадки.

Что вчера у них в щитке на площадке автомат какой-то барахлил, моргал свет пару раз, был посторонний запах. Но она электрику тому сверху, сказала, он обещал завтра вечером зайти, посмотреть. Но если Коля (то есть он, Морозов) сейчас посмотрит, она даст ему ключ от щитка.

Тесть сидел молча, отхлёбывал чай из кружки с олимпийским Мишкой и стоически хрустел сушками с маком.

Морозов лишь отмахнулся, осмотрел новые обои, помог тестю прикрутить полку. Заглянул в комнату с цветником, в очередной раз поразился ботаническим увлечениям тёщи. Пообещал заехать завтра на часик после работы, чтобы помочь тестю передвинуть тяжёлый шкаф в гостиной. Надежда Ивановна, довольная, завернула ему в газету несколько кусков ещё тёплого домашнего пирога с лимоном.

— Возьми, Коля, порадуешь своих.

Он поблагодарил, взял, вышел. Разъездная машина, как и было условлено, вернулась за ним ровно через час. По дороге обратно в управление Морозов, разворачивая завтрашнюю газету и пытаясь читать в свете потолочного плафона, думал, что завтрашний вечер обещает быть не менее насыщенным: сначала мебель у тёщи, а потом анализ первых результатов наблюдения за Егоровым. Или наоборот. Хорошо бы успеть с анализом до конца работы, а то не сможет приехать, тёща обидится, нажалуется Наталье. А то и заставит тестя двигать шкаф самому. Николай пожалел тестя, тот работал заместителем руководителя «Куйбышевэнерго» и крепким телосложением в свои пятьдесят пять не отличался.

Так что завтра Николай к ним приедет. Тем более, тёща пообещала пирог с яблоками.

Пятница, 11 сентября 1981 года. Кабинет старшего следователя Никанорова.

Николай отложил в сторону папку с надписью «Уголовное дело № 187−81». Дело было заведено по факту нанесения тяжких телесных повреждений гражданину Сивцову Аркадию Петровичу, по его заявлению. В папке лежали: протокол осмотра места происшествия (составленный с опозданием, уже после госпитализации потерпевшего), выписка из медицинской карты с диагнозом «закрытый оскольчатый перелом латерального мыщелка большеберцовой кости со смещением, разрыв передней крестообразной и медиальной коллатеральной связок, повреждение мениска», протокол об изъятии кистеня, заявление собственно Сивцова, где он описывал нападение на себя в парке. Были также рапорты двух патрульных нарядов, которые в тот вечер дежурили в районе и ничего подозрительного не заметили. Рапорт опера о том, что он по поручению следователя опросил все открытые по тому времени магазины в районе (список прилагается), но никаких незнакомцев в светлой куртке в тот вечер продавцы не упомнят. Имелась также справка о том, что Сивцов органам известен, ранее судим по статье 206 УК РСФСР (хулиганство), но за последний год на учёте не состоял и оперативного интереса не представлял.

Показания самого Сивцова были туманны и, как считал Никаноров, насквозь лживы. «Немолодой мужчина в светлой куртке» — это было всё, что мог сообщить потерпевший. Неизвестны даже рост и черты лица. Голоса Сивцов тоже не слышал. Из особых примет только светлая куртка. Следователь откинулся на спинке стула, потёр переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсировала в висках с самого утра. Дело было проходное и, по сути, бесперспективное. Жертва — отпетый уголовник, вооружённый кистенём, что автоматически делало его версию событий крайне сомнительной. Вероятнее всего, Сивцов сам попытался кого-то ограбить и нарвался на серьёзный отпор. Но закон есть закон: заявление о преступлении поступило, тяжкие телесные зафиксированы, расследование должно быть проведено в полном объёме. Даже если потерпевший — мразь. Тем более Сивцов теперь ещё и фигурант другого дела — того, которым занимается капитан Морозов из Комитета. Никаноров чувствовал, что дело Сивцова в Комитет официально не заберут. Он понимал, что комитетчики, скорее всего, Сивцова сделают осведомителем, но за кистень тому точно светит срок, пусть и небольшой. И срок этот будет по линии МВД, а не Комитета.

Никаноров достал из шкафа большую, истрёпанную по краям карту Куйбышева и разложил её на столе. Затем нашёл карандаш, отыскал на карте парк, где, согласно протоколу осмотра места происшествия, произошло нападение. Следователь провёл окружность радиусом примерно в полкилометра. В радиусе было три продуктовых магазина, две пивные палатки и табачный киоск. Сивцов сверился с рапортом оперуполномоченного. Да, тот обошёл все указанные точки. Кроме одной. Опер пропустил табачный киоск, расположенный на самом краю очерченной Никаноровым окружности. «Скорее всего, не застал продавца, — подумал следователь. — Или даже решил, что киоск слишком далеко от места происшествия. Но нападение наверняка вызвало у нападавшего выброс кортизола и адреналина, а там уже привычная цепочка: стресс — никотин — расслабление. Ничтожный, но шанс».

Следователь вздохнул. Дело выглядело безнадёжным, но он не мог не проверить все ниточки. Так уж он понимал свою работу, так он её всегда делал.

Они выехали на служебном «бобике» через пятнадцать минут. День был пасмурным, небо затянуто низкой серой пеленой, с которой периодически моросил холодный, назойливый дождь. Никаноров сидел на пассажирском сиденье, размышляя. Дело Сивцова было для него теперь скорее формальностью. Санкцию на арест по статье 218 УК за ношение холодного оружия он уже получил, материалы были готовы к передаче в суд. Но часть про нападение висела на нём отдельным, незакрытым хвостом. Кто-то же покалечил Сивцова. Причём, по словам потерпевшего, без открытого конфликта, без повода. И исчез, ничего не сказав и не забрав у поверженного им, не могущего оказывать сопротивление человека.

Никаноров понимал, что почти у любого конфликта есть причина, явная или скрытая. Он допускал, что у Сивцова была ссора. Возможно, со знакомым. Возможно, и с незнакомым посетителем парка, по причине, как говорят, «внезапно возникшей острой неприязни». Может, просто бутылку не поделили, Сивцов поступил в «травму» в состоянии опьянения, судя по медицинской выписке. Возможно даже, что Сивцов сам напал на человека, но получил мгновенный отпор. Возможно, это был кто-то, с кем у Сивцова был конфликт ранее, но Сивцов отрицает, что знает нападавшего.

Всё это выглядело как тупик в расследовании. Безнадёга. Вряд ли напавший придёт с повинной, разве что он полный дурак. «Но удар у нападавшего поставлен хорошо! — подумал Никаноров, заново пытаясь построить в голове картину происшествия. — Никаких других заметных повреждений организма, один удар — и всё, бой закончен, не начавшись. А потом человек не убежал, быстро ушёл. Можно сказать, не запаниковал».

Сержант Михайлов припарковался в ста метрах от киоска, под раскидистым клёном, уже начавшим терять листву. Киоск представлял собой стандартный «кубик» с окошком для обслуживания. Вывеска «Табак», пачки сигарет изнутри стекла. Рядом стояла урна с окурками, пустыми сигаретными пачками и прочим бумажным мусором. Место было умеренно оживлённое: рядом остановка трамвая, вход в проходной двор, ведущий к гаражному кооперативу.

Никаноров вышел из машины, поправил форменную фуражку, застегнул китель. Он подошёл к окошку. Внутри сидела женщина лет пятидесяти, в тёплом пуховом платке поверх клетчатого халата. Она вязала свитер, размеренно перебирая спицами, и лишь изредка поглядывала на улицу.

— Добрый день, — произнёс следователь, показывая удостоверение. — Старший следователь Никаноров. Провожу проверку по одному происшествию. Прошу вас ответить на несколько вопросов.

Женщина отложила вязание, взглянула на удостоверение без особого интереса, затем на лицо милиционера.

— Задавайте, товарищ следователь, — сказала она хрипловатым, прокуренным голосом. — Только я, может, ничего не знаю.

— Как вас зовут, для начала? — сказал Никаноров, приготовившись сделать пометки в блокноте.

— Курдюкова Анна Семёновна я, — ответила женщина. Затем, пошевелив губами, добавила, — Двадцать девятого года рождения.

— Вы здесь работаете каждый день?

— А куда денусь? С восьми утра до восьми вечера. Иногда дочь на часок подменяет, если в поликлинику надо.

— Во вторник, восьмого сентября, вы тоже здесь работали, Анна Семёновна?

Продавщица нахмурилась, почесала спицей за ухом.

— Восьмого-то? Вторник, говорите? Будний день. Значит, я. Весь день была.

— Прекрасно. Вспомните вечер того дня. После семи часов. К вам подходили покупатели? Мужчины?

— Товарищ следователь, — женщина усмехнулась, обнажив золотой зуб. — Ко мне каждый вечер человек сорок подходит. Рабочие с завода, студенты из общежития, местные мужики. Всех не упомнишь.

— Понимаю, Анна Семёновна. Но, может, был кто-то не из местных? Кого вы раньше здесь не видели? Возможно, с разбитым лицом, или хромающий? С одеждой не в порядке, пуговиц не было, например, или порвана, как после драки?

Его слова заставили её задуматься. Она прищурилась, глядя куда-то поверх плеча Никанорова, словно пытаясь выцепить образ из серой массы воспоминаний.

— «Космос»… — протянула она. — Да, был один неместный. Припоминаю. Уже смеркалось, фонари ещё не зажгли, но темновато было, да. Подошёл мужчина. Немолодой, но и не старый. В куртке… чёрной, кажется. Лёгкой. Не местный вроде. Голос спокойный, ровный. Попросил пачку «Космоса» твёрдого. Я говорю: семьдесят копеек, мелочь есть? А то сдачи с рубля нет. Он в кармане пошарил, высыпал монеты — пятнашки, двадцатки. Ровно семьдесят. Я пачку дала, он спасибо сказал и ушёл. И всё.

Никаноров почувствовал слабый, едва заметный импульс — ниточка. Он достал блокнот.

— Во что был одет, кроме куртки? Штаны, обувь, головной убор?

— Ну-у-у, — наморщила лоб продавщица. — Штаны… тёмные, наверное. Не помню про штаны, да и смеркалось уже. Кепки тоже никакой не упомню. Обувь из киоска-то не разглядишь. И рваной одежды не приметила на нем. А что он натворил-то?

— Да может и ничего не натворил, просто проверяем сигнал. Рост? Телосложение?

— Рост… Ну, как вы, наверное. Может, чуть повыше. Плечистый. Не худой, не толстый. Шёл ровно, не шатался, водкой там или пивом не пахло от него, я бы запомнила, наверное. «Космос» не так часто берут у меня.

— Лицо запомнили? Особые приметы? Шрамы, родинки, форма носа?

Женщина покачала головой и развела руками, и в её глазах читалось искреннее сожаление.

— Лицо не разглядела толком, товарищ следователь. Сумерки, понимаете? Он к окошку вполоборота стоял, я сигареты доставала, на лампочку взглянула случайно, в глазах пятно. Видела силуэт, слышала голос. И всё.

— Анна Семёновна, а голос какой у него был? Низкий, высокий? Слова чётко произносил? Не шепелявил? Зубы на месте? Коронки, может, заметили?

— Ничего такого не заметила, — подумав, ответила женщина. — Да и голос — обычный самый голос. Мужчина в возрасте, русский, наверное. Спокойный такой голос, ровный. Вежливый.

Никаноров записывал, но каждая новая строчка лишь подтверждала тупик. «Мужчина средних лет, в тёмной куртке, купил „Космос“ в твёрдой пачке». Это ровным счётом ничего не давало для идентификации. Даже примерный возраст — от сорока пяти до шестидесяти. Курта могла быть даже коричневой или синей. В сумерках любой из этих цветов кажется чёрным.

— Он сразу ушёл? Или постоял, закурил?

— Ушёл сразу. Даже не присел на лавочку на остановке. Он взял пачку и пошёл вон туда, — она махнула рукой в сторону гаражей и пятиэтажек. — По дворам пошёл. Больше я его не видела. И раньше не припоминаю, и после.

— Спасибо, Анна Семёновна. Вы очень помогли.

— Да не за что, — пожала она плечами, снова взяв в руки вязание. — Только вряд ли это вам поможет. Мужик как мужик. Таких тысячи.

— Это верно, — согласился Никаноров, закрывая блокнот. — Всего доброго, Анна Семёновна. Если вдруг он снова придёт, или вспомните ещё какие-то детали — позвоните в Октябрьский РОВД, спросите следователя Никанорова.

Он вернулся к машине, сел на пассажирское сиденье. Михайлов завёл мотор.

— Что, товарищ старший лейтенант, есть что-то?

— Вряд ли, — задумчиво сказал Никаноров, отвернувшись от водителя, и сержант замолчал. «Пустышка, — думал следователь, бездумно глядя в окно. — Даже если это и тот, кто ударил Сивцова. Свидетель не видел лица. Описание общее, подходящее к половине мужского населения города. Сивцов его тоже не разглядел. Нападавший выбрал удачное время, ну или так совпало: время суток, когда плохая видимость, мало людей на улице, ударил быстро, без лишних слов, сразу скрылся. В любом случае искать его — всё равно что искать иголку в стоге сена. Причём иголку, которую даже нельзя толком описать. Ну, я хотя бы попытался».

— Давай в Первую городскую, — попросил Никаноров водителя. Нужно было завершить формальности с Сивцовым.

Машина тронулась, брызги из-под колёс летели на тротуар. Никаноров думал о Сивцове. Лежит теперь в больничной палате под охраной, ждёт суда за кистень. А дело о нападении на него повисло в воздухе. Формально можно было бы продолжить опрос жильцов окрестных домов, но кто в восьмом часу вечера, в сумерки, будет разглядывать прохожих во дворах? Да и как связать нападавшего с потерпевшим? Шансов не было. И даже оперативные источники в уголовной среде молчали — ни слухов, ни намёков. Так, просто факт, что «Сивого» уложили в больничку.

«Травма» встретила следователя лёгким запахом хлорки. Сивцов лежал в отдельной палате под наблюдением милиционера. Нога в гипсе была поднята на какой-то системе тросов и грузов. Лицо осунулось, глаза мутные.

— Здравствуйте, гражданин Сивцов, — Никаноров вошёл, кивнув дежурному милиционеру. — Как самочувствие?

— Шутки шутите, гражданин следователь? — Сивцов хрипло кашлянул. — Нога болит, курить нельзя, уколы. Что вам нужно от меня? Заявление я написал.

Никаноров вздохнул. Он достал из портфеля бланк постановления об избрании меры пресечения.

— Послушайте меня внимательно, Сивцов. В связи с обнаружением у вас холодного оружия — кистеня — я выношу постановление о вашем аресте по статье 218 УК РСФСР. Ознакомьтесь. Дело будет передано в суд.

Сивцов взял бумагу, ознакомился.

— И сколько мне светит? — настроение больного, казалось, упало ещё ниже.

— Суд решит. Но учитывая вашу судимость, вряд ли отпустят легко. Подписывайте здесь и здесь.

Дрожащей рукой Сивцов поставил две закорючки.

— Вас будут содержать здесь, в больнице, до улучшения состояния, пока станете транспортабельным. Затем переведут в следственный изолятор, как врачи разрешат.

— А когда это будет?

— Через месяц, примерно. Врачи сказали, что гипс снимут не раньше чем через три недели, потом реабилитация. Так что пока отдыхайте.

Вернувшись в управление, Никаноров напечатал рапорт о проведённых проверочных мероприятиях. «Свидетель Курдюкова А. С. описать возможного подозреваемого в достаточной для опознания степени не смогла. Иных свидетелей не установлено. Потерпевший Сивцов А. П. лица нападавшего не запомнил. Обстоятельств, позволяющих выявить виновное лицо, не обнаружено. Уголовное дело приостановлено на основании пункта 1 статьи 195 УПК РСФСР». Он поставил подпись, дату, зарегистрировал журнал.

Папка легла в сейф с тихим стуком. Ещё одно дело, ушедшее в архив без результата.

Он положил трубку, вздохнул. Потом набрал другой номер. Попросил соединить с кабинетом капитана Морозова.

— Морозов.

— Николай Сергеевич, здравствуйте. Никаноров беспокоит, следователь.

— Слушаю вас, старший лейтенант. — Голос капитана был ровным, без эмоций.

— Я по Сивцову, который со сломанной ногой в травму попал. Вы ранее просили проинформировать. Так вот: я завершил проверку по эпизоду с нападением на Сивцова. Опросил возможного свидетеля — продавщицу табачного киоска в районе происшествия. Она подтверждает, что вечером девятого числа видела незнакомого мужчину. Он купил пачку сигарет «Космос». Но лицо свидетель не разглядела из-за сумерек. Других примет нет. Дело по нанесению тяжких телесных, считаю, дальнейших перспектив к раскрытию не имеет. Потерпевший опознать нападавшего не может, объективных свидетельских показаний нет. Материалы по статье 218 УК — кистень — готовы к направлению в суд. Сивцов находится под арестом в больничных условиях.

На другом конце провода несколько секунд царила тишина. Затем Морозов произнёс:

— Понял. Спасибо за оперативность. По статье 218 передавайте в суд. Что касается эпизода с нападением… Если нет никаких зацепок, то что здесь поделать. — Морозов помолчал несколько секунд и добавил. — По Сивцову. Нам нужно, чтобы он пока оставался здесь, в больнице. Формально — по медицинским показаниям. Фактически — нам требуется время для определённых мероприятий. Вы не против задержать перевод в СИЗО?

Никаноров мгновенно понял, о чём речь. КГБ продолжало раскручивать дело о шпионском фотоаппарате, и Сивцов, вероятно даже будучи мелкой сошкой, мог быть нужен как свидетель или элемент в более сложной комбинации. Просьба Морозова не являлась противозаконной. Состояние здоровья Сивцова и вправду пока было умеренно тяжёлым, за ним требовался постоянный медицинский контроль. Формально можно было затянуть оформление этапирования.

Никаноров наморщил лоб.

— Если будут вопросы из прокуратуры по срокам содержания под стражей — я объясню медицинскими показаниями, — сказал Никаноров. — Но больше месяца вряд ли получится.

— Месяца хватит, — уверенно ответил Морозов. — Будем считать это межведомственной договорённостью. Я устно согласую с вашим начальством, если потребуется. И с прокуратурой согласуем без проблем, обещаю.

— Хорошо, — кивнул Никаноров, хотя капитан его не видел. — Оформлю постановление о продлении срока содержания под стражей в условиях стационара в связи с тяжёлым состоянием здоровья.

— Отлично. Ещё раз спасибо. И за бдительность — отдельная благодарность. Вы нам очень помогли, Николай Алексеевич.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически ответил Никаноров.

— Как и все мы. Всего доброго.

Разговор закончился. Никаноров положил трубку и откинулся на стуле. В кабинете было тихо, только тикали настенные часы да с улицы доносился отдалённый гул трамвая. Дело с нападением на Сивцова было закрыто для него. Не раскрыто — закрыто. Иногда так бывает. Не на все вопросы находятся ответы. Особенно когда эти ответы никому не интересны. Нет, Сивцов, конечно, очень хотел бы знать, кто его так искалечил, если он действительно не знает нападавшего или не чувствует за собой грешка, расплачиваться за который пришлось таким образом. Но главные вопросы задавали люди из Комитета, которые вели большую игру. А фигура мелкого уголовника со сломанным коленом была в ней всего лишь пешкой. Никаноров это понимал. И, понимая, чувствовал некоторый осадок на душе. Но работа есть работа. Он выполнил свой долг: проверил, опросил, оформил. Остальное — не его компетенция.

Следователь посмотрел на часы. Скоро обед, затем опять работа. «Интересно, — подумал Никаноров, — что там было, в этой шпионской камере? За кем сейчас охотится Морозов? На кого их вывел Сивцов?» Старший лейтенант понимал, что этого, он, скорее всего, никогда не узнает.

Субботнее утро началось с чёткого осознания: мне точно нужен фотоаппарат.

Мысль эта вызрела ещё вчера, когда соседка снизу, а до неё пара мужиков во дворе, куривших у подъезда, ненароком поинтересовались, что за мастер работает у начальника ГАИ. Слухи в таких домах разлетаются быстрее запаха жареной мойвы на коммунальной кухне. Людям всегда нужны толковые руки. А как в этом времени доказать, что твои руки растут из нужного места и ты не просто трепач? В двадцать пятом году ты просто скидываешь клиенту ссылку на профиль в интернете или открываешь галерею в смартфоне. Здесь же слово «портфолио» прозвучит как ругательство или название экзотической болезни, но суть от этого не меняется. Нужны снимки. Наглядные доказательства уровня моей работы и моей квалификации. Как говорится, товар лицом. Ну и заодно мне самому будет полезно посмотреть со стороны, насколько хорошо я сделал свою работу, чего не заметил.

Решено — еду в магазин.

Позавтракав в почти пустой по причине субботнего хоть и позднего, но всё же утра столовой общежития яичницей из двух яиц с колбасой и прихватив с собой для перекуса на обеде пару пирожков с капустой и ещё три с мясом, я прыгнул в дребезжащий вагон трамвая и покатил в центр города, на улицу Молодогвардейскую. Универмаг «Юность» встретил меня гулом голосов, шарканьем десятков ног по мраморному полу и стойким запахом новых тканей и свежей бумаги, смешанным с ароматами парфюмерии.

Отдел фототоваров располагался на первом этаже, сверкая стеклом прилавков. Товаров этих оказалось не так уж и мало, и они манили советского фотолюбителя блеском хрома своих корпусов и сверканием линз объективов. Тяжеловесные «Зениты» и солидные, но старомодные «ФЭДы» выглядели очень представительно, как и объективы «Индустар», но сложная оптика мне была совершенно ни к чему, а их габариты и тяжесть вообще не подходили для моих целей. Мне ведь не художественные портреты на выставку снимать со штатива, а распределительные коробки, штрабы, розетки, выключатели, вводы, автоматы, уложенную проводку и качество соединений и изоляции. Мой взгляд скользнул по полкам ниже и ожидаемо зацепился за скромную, но безотказную классику.

Идеальный рабочий инструмент. Фотоаппарат лёгкий и кроме того самый массовый в Советском Союзе. Тем не менее это именно то, что требуется: не привлекает внимания, компактный, простой в обращении и недорогой. Как раз тот самый фотоаппарат, который по карману электрику, и обладание которым ни у кого не вызовет удивление. В Советском Союзе были миллионы фотолюбителей, и практически каждый школьник, начиная уже со средних классов, мог отщёлкать чёрно-белую плёнку, проявить её, зафиксировать, отпечатать фотографии. Потом эти фотографии массово встречались в школьных стенгазетах и в домашних фотоальбомах. Ну и, конечно же, фотографии с друзьями на память.

— Девушка, будьте добры, «Смену-8М» покажите, — попросил я продавщицу в аккуратном синем халате с белым воротничком. — Подскажите ценник, не могу разглядеть.

— Пятнадцать рублей ровно, — по-деловому отозвалась она, доставая с полки прямоугольную картонную коробочку. — Посмотреть хотите?

— Да, — кивнул я. — Вот подбираю себе что-то такое, для моего невеликого пока уровня начинающего фотолюбителя. Говорят, очень хороший фотоаппарат.

— Конечно, — кивнула она, кладя коробку на прилавок. — Наверное, самый популярный у нас аппарат: очень многие берут. И школьники, и взрослые, и даже репортёр один известный из областной газеты.

Я открыл коробку, покрутил в руках лёгкий пластиковый корпус аппарата. Щёлкнул затвором на разных выдержках, проверил плавность хода кольца диафрагмы. Механика работала чётко, с характерным сухим металлическим звуком. Аппарат был прост, надёжен и безотказен.

— Беру. И плёнку сразу дайте. «Фото-130», парочку возьму. Уже в кассетах есть?

Я помнил, что в это время фотоплёнку можно было бы купить как в рулончике без кассеты, так уже намотанную на кассету и готовую к установке в фотоаппарат. Возиться с самой кассетой я не хотел, опасаясь засветить плёнку. Это же необходимо искать тёмное место и так далее. Поэтому проще взять на уже готовой кассете. Тем более, являясь обладателем суммы примерно в семьсот рублей, я мог себе позволить немного шикануть.

— Пятьдесят пять копеек штука, — продавщица. — Что-то ещё нужно? Проявитель, фиксаж, бачки для проявки?

— Нет, спасибо, это всё, — пожал я плечами. — Негде мне пока фотолабораторию разворачивать. Приятеля попрошу, он и проявит, и напечатает.

Девушка оторвала от рулончика пустой кассовой ленты клочок бумаги, написала на нём шариковой ручкой сумму «16 ₽ 10 коп.» и отдала мне. — В кассу платите, потом с чеком ко мне возвращайтесь.

Забрав свои нехитрые покупки, я почти сразу зарядил плёнку в аппарат, присев на деревянную скамейку у входа в универмаг. Пальцы сами вспомнили давно забытую моторику: подцепить язычок плёнки, аккуратно вставить в прорезь приёмной катушки, закрыть заднюю крышку, сделать пару холостых спусков для перемотки засвеченного хвоста. Лёгкий химический запах свежей эмульсии на мгновение вернул меня в далёкое детство, когда мы с отцом так же сидели в тёмной ванной, колдуя над вонючими реактивами при свете красного фонаря. Ностальгия легко кольнула под рёбрами, но я быстро отогнал её прочь. Пора работать.

Квартира Удалова встретила меня знакомой строительной пылью, слабым запахом свежей гипсовой штукатурки, которой я заделывал штрабы после укладки провода, и тишиной. Сегодня план был предельно ясен: собрать квартирный щиток и закончить разводку в ванной комнате.

Я скинул уличную куртку, переоделся в рабочую одежду и взялся за инструмент. Щиток — это сердце любой квартиры, её нервный узел. В 1981 году стандарты электрики были смешными по меркам моего времени, но я делал всё с запасом прочности и надёжности, насколько позволяли материалы. Закрепил металлическое основание на стене, аккуратно, миллиметр за миллиметром, зачистил концы проводов. Медь блестела под неярким светом из окна. Я затянул клеммы автоматов, убедившись, что контакт плотный, без малейших люфтов. Каждое движение было выверено десятилетиями практики. Работал не спеша, напевая себе под нос «Сектор Газа» и Кипелова. Через пару часов неприглядная металлическая коробка на стене превратилась в образцово-показательный узел управления энергией.

Красота, да и только.

В ванной комнате пришлось повозиться подольше. Я протянул надёжные линии под будущую стиральную машину и под зеркало с подсветкой. Тщательно изолировал скрутки, убирая их в герметичные коробки, которые Удалов все ж таки исхитрился где-то достать. Влага в ванной халтуры не прощает.

Когда всё было готово, я достал из сумки новенькую «Смену». Выставил диафрагму, добавил свет из переноски, прикинул освещённость по нарисованным символам погоды на объективе. Щёлк. Первый исторический кадр ушёл на свежесобранный квартирный щиток. Затем я перешёл на кухню, где ещё вчера закончил укладку трасс. Щёлк. Идеально ровные вертикальные и горизонтальные линии штрабов, спускающиеся к местам будущих розеток, остались на плёнке. Зашёл в ванную. Щёлк. Три кадра — начало моего куйбышевского портфолио успешно положено. Конечно, проявлять и печатать это всё придётся в городском ателье, но это уже мелкие технические детали.

Я вымыл руки, перекусил пирожками и запил обед неизменным лимонадом. Остаток дня посвятил заделке штрабов, потом ещё раз отснял уже заделанные трассы. Убрал мусор в мешки, покурил в открытое окно. Переоделся.

Пора было навестить соседку.

Я положил в карман спецовки пару явно старых, но ещё вполне живых и крепких советских автоматов, демонтированных в квартире Удалова. Ему-то я поставил новые из тех, что он привёз по моей смете. Вполне годятся для того, чтобы заменить неисправный автомат, а то и оба у соседей Удалова.

Спустившись на этаж ниже, я нажал кнопку звонка в сорок седьмую квартиру. За дверью послышались торопливые шаги, щёлкнул английский замок. На пороге стояла Надежда, уже не в домашнем халате, а в опрятном цветастом платье. Она просияла, увидев меня на пороге, и радостно всплеснула руками.

— Ой, Константин! Пришли-таки! А я уж думала, забыли про нас совсем, замотались со своими бесконечными ремонтами у начальства.

— Уговор дороже денег, — улыбнулся я в ответ. — Показывайте ваше горючее электрохозяйство, будем лечить. И скажите, пожалуйста, как вас по отчеству величать? А то даже неудобно такую представительную даму просто по имени называть.

— Надежда Ивановна, — кивнула женщина. Моего отчества она не спросила, но мне, в общем-то, было всё равно. «Константин» — вполне себе нормальное обращение.

Мы вышли на лестничную клетку. Этажный щиток на этот раз оказался не заперт — видимо, Надежда Ивановна сняла замок заранее, ожидая моего прихода. Я щёлкнул кнопкой карманного фонарика, внимательно вглядываясь в уже пыльные сплетения проводов.

Да, диагноз подтвердился полностью. Старый чёрный карболитовый автомат на шестнадцать ампер откровенно сдал свои позиции. Его корпус заметно пожелтел и деформировался от постоянного перегрева, изнутри временами доносилось едва слышное, но неприятное потрескивание. Контактная группа явно была подуставшей, да и автомат точно не выглядел новым, несмотря на то, что дом сдавали месяц назад. Ещё немного, и пластик мог бы начать плавиться всерьёз, а там и до возгорания щитка недалеко. Я достал из кармана отвёртку с изолированным жалом и индикатор напряжения.

— Сейчас я вам свет во всей квартире на несколько минут отключу, не пугайтесь, — предупредил я хозяйку.

— Отключайте, Константин, холодильник даже за полчаса минут не разморозится, — махнула рукой соседка. — А на плите у меня ничего сейчас не стоит.

Я обесточил входную линию, быстро открутил винты креплений и скинул провода с подгоревшего автомата. Взял из кармана один из удаловских, проверил его навскидку — тугая пружина внутри щёлкала жёстко, надёжно.

Установка нового аппарата заняла меньше пяти минут. Зачистил потемневшие концы жил, ножом убрал серые окислы, вставил провода в клеммы и затянул винты от всей души. Включил. Свет на лестничной площадке на долю секунды моргнул, а из-за приоткрытой двери квартиры донёсся рокот запустившегося компрессора холодильника. Никакого треска в этажном щитке больше не было. Наступили тишина и порядок.

Работа сделана на совесть.

— Ну вот, принимайте работу, — я с лязгом закрыл железную дверцу щитка. — Жить будет долго и счастливо.

— Золотые у вас руки, Константин! — искренне и громко обрадовалась Надежда Ивановна. — Проходите на кухню, сейчас я вам обещанный пирог выдам. Как и договаривались! А то, может, чаю?

— Спасибо большое, но от чая, наверное, откажусь, пора уже домой. А вот от пирога вашего не откажусь ни за что, это же он так благоухает? — Я помахал руками в воздухе и шумно втянул запах носом. — Просто волшебный запах!

— Он, он, — засмеялась хозяйка. — Да вы пройдите тогда в прихожую хоть, чего в коридоре стоять!

Я зашёл в прихожую, привычно стряхивая пыль с рук. Пока соседка суетилась на кухне, гремя там чем-то, я поставил сумку на пол рядом с настенной вешалкой, вынул из неё фотоаппарат, чтобы посмотреть на счётчик кадров.

Надежда Ивановна, вышедшая в коридор с бумажным свёртком, тут же зацепилась за «Смену» взглядом. Пирог, который был в свёртке, и вправду источал обалденные ароматы: корица, вкуснейшая сдоба и печёные яблоки.

— Ой, а вы ещё и фотограф? — её глаза загорелись любопытством.

— Да так, любитель, — скромно ответил я, погладив по пластиковому боку «Смену». — Для работы сегодня взял, чтобы будущим заказчикам показывать, как именно я проводку кладу. Как говорится, лучше один раз увидеть.

Соседка замялась, переступила с ноги на ногу, а потом смущённо улыбнулась.

— Константин, а можно вас попросить об одном ма-а-аленьком одолжении?

Я внутренне усмехнулся. Вот она, магическая сила техники в Союзе. Человек с фотоаппаратом в руках автоматически становится участником событий, ну или свидетелем «движухи».

— Смотря о каком одолжении, Надежда Ивановна. Если по электрике, то сегодня смогу просто посмотреть, что нужно сделать. Сегодня уже отработал смену, так сказать, пора домой. А если по фотографии, так я любитель.

— Сфотографируйте меня, пожалуйста, в Настиной комнате! — с надеждой попросила она. — У нас дома своего фотоаппарата нет, муж фотографией не интересуется. А дочка моя учиться уехала, а я тут осталась и её цветочки любимые выхаживаю. Хочу ей в письме красивую карточку послать, пусть посмотрит, что мать её фиалки не загубила. А то она их сама высаживала, растила по науке, а теперь, небось, переживает за них. Ну а у меня рука к цветам лёгкая, так они ещё лучше выглядеть стали, мне кажется.

Почему бы и нет? Мать, конечно, хочет перед дочкой неосознанно похвалиться, мол, гляди, дочурка, мать-то тоже не без рук. А скорее всего, скучает по дочке и нашла повод отправить ей свою фотокарточку, напомнить о родительском доме.

— Ведите в ваши джунгли, — легко согласился я, кладя камеру в карман и разуваясь. — Я попробую, но здесь уж как получится. Да и вспышки у меня нет.

— Вы сначала пирог возьмите, — протянула мне свёрток Надежда Ивановна.

Я взял ещё тёплый пакет, показательно понюхал и искренне поблагодарил хозяйку. Убрал пакет в сумку и пошёл за Надеждой Ивановной.

Комната Насти действительно напоминала отчасти оранжерею. Вдоль большого окна строем выстроились горшки с разлапистыми зелёными монстрами, на подоконнике теснились цветущие фиалки и колючее алоэ, а в углу победно возвышался огромный фикус в деревянной кадушке.

Надежда Ивановна суетливо одёрнула подол платья, поправила причёску перед зеркалом и гордо встала рядом с фикусом, картинно положив руку на его глянцевый мясистый лист. Я прикинул свет. Из окна падали мягкие предзакатные лучи, создавая в комнате неплохой контраст для чёрно-белой плёнки.

— Чуть правее встаньте, Надежда Ивановна, чтобы тень от листвы вам на лицо не падала, — скомандовал я, чувствуя себя настоящим профи из ателье. — И улыбнитесь!

Щёлк. Я прокрутил колёсико перемотки плёнки. «Смена» была коварна тем, что новый кадр необходимо было прокручивать вручную. Иначе следующий кадр накладывался на первый, плёнка не перематывалась автоматически при взводе затвора.

— А теперь давайте к фиалкам перейдём, — предложил я, входя во вкус.

Мы сделали ещё четыре кадра. Надежда Ивановна с удовольствием позировала: то с пластиковой лейкой в руках, то задумчиво облокотившись на подоконник. На самом последнем снимке она искренне и очень тепло улыбнулась прямо в объектив, и я понял, что этот кадр получится просто отличным.

Пять кадров ради душевного спокойствия новосибирской студентки, если я правильно запомнил город, который Надежда Ивановна упомянула при нашей первой встрече.

— Спасибо вам огромное, Константин! — расчувствовалась она, когда я защёлкнул объектив крышкой и убрал фотоаппарат. — Вы человек многих талантов.

Перехвалила, конечно. Ещё неизвестно, как снимки получатся.

Я от души поблагодарил хозяйку, обулся, повесил сумку с инструментами и фотоаппаратом на плечо и вышел из квартиры. Завтра воскресенье, можно будет немного перевести дух, а с понедельника вплотную займусь паспортом. Спускаясь по лестнице с четвёртого этажа, я размышлял о том, как странно и удивительно гармонично складывается эта моя двойная жизнь. Мелкие дела, ремонты, соседские пироги — всё это создавало ощущение якоря в этом времени.

Выйдя из подъезда, я полной грудью вдохнул прохладный вечерний воздух.

Во дворе было тихо. Мой взгляд вскользь мазнул по припаркованной у соседнего подъезда чёрной «Волге», тускло блестевшей в свете заходящего солнца. Серьёзная номенклатурная машина для серьёзных людей. Но мало ли в Куйбышеве начальства к кому в гости приезжает, да ещё и в этом доме, явно номенклатурном? Нечему удивляться.

Я поправил лямку сумки на плече и бодро зашагал в сторону трамвайной остановки. В руках приятно грел тяжёлый свёрток с пирогом. Дорога до родного общежития была неспешной, и к тому моменту, как я переступил порог вахты, на улице уже совсем стемнело.

За стеклянной перегородкой сегодня дежурил Михалыч — грузный усатый пенсионер, который всегда здоровался со мной уважительным степенным кивком. Сегодня он читал свежий номер «Труда», щурясь сквозь толстые стёкла роговых очков.

— Вечер добрый, Михалыч, — поприветствовал я его, ставя сумку на пол.

— Здорово, Александрович, — густым басом отозвался вахтер, нехотя откладывая газету. — Чего припозднился?

Я молча развернул извлечённый из сумки свёрток на его столике, и крошечное фойе общежития мгновенно наполнилось густым, домашним запахом печёных яблок и сладкой сдобы.

— Да вот, шабашил немного по профилю. А хорошие люди добром за работу отплатили, — я пододвинул пирог поближе к окошку вахтёра. — Ставь чайник, Михалыч. Одному мне эту красоту за вечер никак не осилить, а тебе в ночную смену самое то будет, чтобы не клевать носом на посту.

Глаза старого вахтера радостно и хитро блеснули.

— Ого! Это дело мы завсегда уважаем.

Он живо достал из-под стола пузатый электрический чайник, две гранёных стакана с мельхиоровыми подстаканниками и открыл вынутый оттуда же перочинный нож.

Мы сидели в его тесной каморке, пили обжигающий, крепко заваренный чай, от которого шёл густой пар, и ели невероятно вкусный домашний пирог. Михалыч увлечённо травил байки про свою давнюю службу на флоте, я слушал вполуха, вежливо кивал невпопад и думал о своём. Фотоаппарат куплен, щиток собран, соседка довольна. Жизнь в Куйбышеве шла своим размеренным, правильным чередом. Я с удовольствием допил чай, попрощался с расчувствовавшимся вахтером и поднялся к себе в комнату. Хотелось хорошенько выспаться. Завтра, всё же, продолжу ремонт, но по причине воскресенья не хотелось шуметь в квартире Удалова, раздражать его соседей. Высплюсь, позавтракаю, прошвырнусь по магазинам. Винилом я так и не занялся.

А в понедельник — за паспортом. Серпастым и молоткастым.

Субботний вечер двенадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года для капитана Морозова складывался вопреки утверждённому графику оперативных мероприятий. Он уже несколько часов изнывал в салоне неприметных служебных «Жигулей», припаркованных через два двора от квартиры Егорова в Роторном переулке. Объект разработки нарушал привычную рутину своего выходного дня, зафиксированную в материалах негласного опроса его соседей. Вместо того чтобы отправиться на дачу в СНТ «Авиатор» в обед, семья Егоровых по неизвестной причине оставалась в своей городской квартире. Уже начинало смеркаться.

Рация, выглядевшая как обычный автомобильный радиоприёмник «А-275В», издала короткий, сухой треск несущей. Лейтенант Сухонин, старший смены наружного наблюдения, вышел на связь строго по установленному регламенту.

— «Берёза», «Клену-один».

— На приёме, «Клён-один», — Морозов поднёс тангенту к губам, не сводя внимательного взгляда с потемневшего, затянутого тучами неба Куйбышева.

— Объект с семьёй только что покинули подъезд с вещами. Загружаются в личный автотранспорт.

— Принял.

Ещё через несколько минут рация снова ожила.

— «Берёза», «Клену-один».

— Слышу тебя, «Клён-один».

— Объект выехал со двора. Направляется, предположительно, по основному загородному маршруту на дачу, — сообщил Сухонин.

— Принял. «Клен-два» ответь «Берёзе», — оживился Морозов. Позывной «Клен-два» был у машины сопровождения, которая должна была аккуратно принять Егорова на Воронежской улице и вести до улицы Литвинова, после чего передать эстафету «Клену-четыре». Ребята с позывным «Клен-четыре» поведут Егорова до съезда в дачный посёлок на мотоцикле «Иж Юпитер-3К». Индекс «К» обозначал коляску. Ну а на даче соседей Егорова под видом их гостей с утра обосновалась группа «Ольха», две «семейные пары».

— «Клен-два» в канале, — откликнулся «хвост» на «Москвиче».

— Напоминаю, ведите аккуратно, дистанцию не сокращать. Передайте «Клену-четыре» готовность к перехвату объекта на выезде из города, — не удержался Морозов и вздохнул. «Спокойнее, Николай, — подумал он. — Ребят учить не нужно, опыт у них есть. Они, конечно, не обидятся, но — не нужно». — Ну что же, ждём по регламенту.

— Принял, «Берёза».

Морозов плавно опустил тангенту на панель и посмотрел на циферблат своих часов. Девятнадцать часов сорок минут. Задержка начала операции составила почти пять часов. По регламенту негласного обыска оперативно-технической группе требовалось не менее часа на то, чтобы гарантированно убедиться в отсутствии внезапного возвращения объекта, и ещё тридцать минут на развёртывание сил и скрытное проникновение в жилище. Образовалось незапланированное временно́е «окно». Капитан принял прагматичное решение: использовать этот промежуток времени для выполнения семейного долга, чтобы закрыть вопрос с родителями Наташи и не отвлекаться на него в дальнейшем. Потому что потом, по итогам обыска — сначала в квартире Егорова, а потом на его рабочем месте — времени уже может и не быть, придётся анализировать результаты, корректировать планы, докладывать начальству…

В общем, Николай Морозов решил по-быстрому заехать к тестю и тёще, и спустя пятнадцать минут его автомобиль плавно затормозил у подъезда новой номенклатурной девятиэтажки, где совсем недавно получили просторную квартиру родители его жены, Натальи.

Морозов стремительно вошёл в ярко освещённый подъезд, снова машинально отметив про себя ещё не выветрившийся запах масляной краски и осевшей цементной пыли. Кто-то из жильцов ещё продолжал ремонт после заселения. Капитан уверенно нажал тугую эбонитовую кнопку вызова лифта. Механизм в глубокой шахте глухо лязгнул, натужно заскрежетали стальные тросы, кабина медленно поползла вниз. Этот звук услышал Константин, который, перекинув через плечо сумку с инструментом, яблочным пирогом и фотоаппаратом «Смена-8М», неспешно спускался пешком с четвёртого этажа. Ему хотелось немного размять затёкшие ноги после долгой работы.

Их траектории снова пересеклись в пространстве, но не во времени.

Когда тяжёлые металлические двери кабины лифта с характерным шумом распахнулись на первом этаже, пропуская капитана КГБ внутрь, Константин как раз миновал лестничную площадку второго этажа. Громко щёлкнуло пусковое реле, лифт пошёл вверх, унося Морозова. Константин спустился в пустой холл первого этажа ровно через пятнадцать секунд после того, как оперативник покинул его пределы.

— Месяц прошёл, а лифт всё никак не наладят, — процедил Морозов сквозь зубы, когда кабина с неприятным рывком остановилась на третьем этаже.

Константин же, выйдя из душного подъезда в приятную вечернюю прохладу, скользнул абсолютно равнодушным взглядом по нескольким припаркованным у бордюра автомобилям. Тольятти было рядом, дом был номенклатурным, и не было ничего необычного в том, что к бордюру почти у самого подъезда был припаркован и кремовый ВАЗ-2106. В памяти Плотникова из две тысячи двадцать пятого года этот автомобиль уже стойко ассоциировался с глубоким ретро или музейным экспонатом, но здесь, в восемьдесят первом году, у элитного номенклатурного дома, это была совершенно естественная, ничем не примечательная деталь пейзажа. Константин поправил лямку сумки и уверенно зашагал в сторону трамвайной остановки. Он и не подозревал, что только что опять разошёлся в считаных секундах с человеком, который так сильно искал с ним встречи.

Дверь квартиры открылась почти мгновенно, стоило Морозову лишь один раз коротко нажать на кнопку звонка. Надежда Ивановна, тёща, встретила его в светлом коридоре, торопливо вытирая руки о цветастый кухонный передник.

— Коленька! А я уж заждалась. Наташа звонила, сказала, что ты заедешь после службы. Серёжа мой тоже вот-вот вернётся с работы. Проходи скорее, мой руки и за стол.

— Добрый вечер, Надежда Ивановна. У меня буквально двадцать минут, не больше, — Морозов быстро разулся и аккуратно поставил туфли — носок к носку — под настенной вешалкой. — Служба.

— Ох, — вздохнула тёща, вечно у вас, мужиков то служба, то работа. А приходите домой, так и смотреть на вас, горемычных жалко — так умотались. Серёжа тоже вечно приходит, потом руки по пять минут оттирает от смазки, а он ведь начальник. Я ему говорю: ну что ты лезешь в эти механизмы, сколько можно, всю жизнь одно и то же! Дорос до начальника, не мальчик уже, бумагами занимайся, руководи! А он мне: лучше меня, Надя, никто молодёжи не покажет, как правильно трансформатор подключить да проверить! Я всю жизнь этим занимался, и моё дело не только бумажки перекладывать, но и опыт передавать! Мы, старики, уйдём, кто нам на смену придёт, кто обеспечит город энергией? Школы, заводы, больницы, дома? Нужно учить молодёжь, Надя! — Она вздохнула, снимая горячий чайник с плиты, в то время как Морозов, помыв руки, уже усаживался за кухонный стол.

Кухня была очагом домашнего уюта. На столе в плетёной корзинке лежали куски яблочного пирога. Тёща залила кипяток в заварник, убрала горячий чайник на плиту, и в этот момент от входной двери раздались щелчки открываемого замка.

— Ой, а вот и Серёжа! Ты сиди, Коля, я сама мужа встречу! — упорхнула в прихожую Надежда Ивановна. Не желавший терять свой невеликий резерв времени зря голодный капитан ухватил кусок пирога из корзинки, положил к себе на тарелочку и начал есть. В кухню вошли родители жены, и Морозов встал, чтобы поздороваться с тестем. Тесть, молчаливый мужчина с крепким брюшком, приветственно кивнул ему от двери, подошёл к столу и поздоровался, пожав руку. Пожатие было уверенным, крепким и дружеским, но Николай почувствовал по лёгкой задержке этого приветствия, по тому, как расслабилась рука тестя, разжимая пальцы, как устал за день Сергей Павлович. Тесть сел за стол, и Морозов опустился на свой совершенно так же, неожиданно грузно. Накопленная усталость последних дней дала о себе знать коротким, пульсирующим спазмом в висках.

Оба с явной благодарностью приняли из рук хозяйки горячие чашки свежезаваренного ароматного чая.

— Ты ешь, ешь, Коля, не стесняйся, — засуетилась Надежда Ивановна, пододвигая к нему фаянсовую тарелку с больши́м куском сдобы. Это не весь, ещё есть под полотенцем в духовке, всем хватит. Пироги сегодня удались, я два испекла. Мастера нашего угощала ещё.

— Какого ещё мастера? — равнодушно, лишь для поддержания вежливости спросил Морозов, откусывая очередной кусок. Сочетание хрустящей корочки теста, корицы и пропечённых яблок действительно оказалось превосходным. Тесть не отставал.

— Да электрика же! В прошлый раз рассказывала! Который сверху у начальника из ГАИ Удалова сейчас проводку ремонтирует. Обещал автомат в щитке глянуть, который барахлил. От вас с отцом не дождёшься! А он его так быстро и аккуратно заменил, золотые руки у человека! И денег не просил, я ему пирога горячего дала, а ещё у него фотоаппарат, он работу свою снимает, чтобы людям показывать. Я его попросила, он меня сфотографировал с цветами в комнате Настеньки. Фото на неделе занесёт, отправлю дочке. Да он ушёл незадолго до тебя.

При слове «фотоаппарат» капитан мгновенно напрягся, но тут же успокоился, поняв, что сработала ассоциация с делом «Зенита». Секретных документов в доме родителей жены отродясь не водилось. Морозов мгновенно очистил свои мысли от этой малозначащей болтовни словоохотливой тёщи, пропуская бытовой шум мимо ушей.

Абсолютно нерелевантный информационный мусор.

Он вернулся мыслями к Егорову.

Где именно ведущий инженер мог надёжно спрятать скопированную секретную документацию? Если он вынес чертежи в портфеле, который затем был случайно украден мелким уркой Сивцовым, значит ли это, что у Егорова дома не осталось никаких дубликатов? Или он всё же успел передать часть материалов неизвестному связному до посещения кафе «Ладья»? Грядущий обыск квартиры мог дать некоторые ответы на эти вопросы. Морозов механически жевал вкусный пирог, запивая его обжигающим, крепким чёрным чаем. Взгляд его был неподвижно устремлён на чашку, но мысленно он уже обыскивал квартиру в Роторном переулке.

Хотя самому ему обыскивать квартиру не придётся, он будет лишь руководить этой операцией.

— Коля, ты меня совсем не слушаешь, витаешь в облаках, — укоризненно, но мягко вздохнула Надежда Ивановна. — Я же говорю, очень интеллигентный и вежливый такой мужчина попался.

— Извините, Надежда Ивановна, крепко задумался о делах, — Морозов допил чай одним глотком, поставил кружку и решительно встал из-за стола. — Спасибо, пирог был очень, ну просто очень вкусным! Но мне действительно пора. Я же обещал помочь шкаф передвинуть? Сергей Павлович, давайте прямо сейчас, у меня времени почти не осталось. Служба.

— Да, Николай, конечно, пойдём, двинем, — подал густой бас тесть, медленно поднимаясь со стула. — А то Надежда мне всю плешь уже проела с этой своей перестановкой.

Мужчины молча прошли в просторную, ещё не до конца обставленную гостиную. Полированный одностворчатый шкаф монументально возвышался у дальней стены. Его требовалось перенести в противоположный угол, освободив законное место под югославскую стенку, которую тесть ожидал достать по своим каналам через месяц. Собственно, он уже заплатил за неё.

Надежда Ивановна принесла из кухни несколько крупных картофелин и нож, разрезала картофелины на толстые кружки.

— Вот, подложите под ножки. Так легче двигать будет, и пол не поцарапает.

Совместными усилиями картошку подложили: мужчины по очереди приподнимали углы шкафа, Надежда Ивановна просовывала под каждую по паре кружков сырой картошки.

— Раз, два, взяли! — скомандовал Сергей Павлович.

Они упёрлись плечами в боковую стенку шкафа. Тот сдвинулся с места легко, почти бесшумно. Картофельные кружки, превратившись в импровизированные полозья, скользили по полу. Через полминуты шкаф стоял у нужной стены.

— Вот и всё, — вытер лоб тесть. — Спасибо, Коля.

— Не за что, — Морозов собрал раскрошившийся картофель, отнёс в ведро на кухне. Он помыл руки, вернулся в прихожую, стал надевать пиджак. 20:40. Время вышло.

— Уже уезжаешь? — разочарованно спросила Надежда Ивановна. — Чай-то ещё горячий.

— Не могу, служба, — сказал Морозов, уже открывая дверь. — Спасибо за ужин.

— Да уж, конечно, — вздохнула тёща. — Береги себя, Коленька. И Наташе обязательно передай, чтоб забежала на неделе! — крикнула из освещённого коридора тёща, когда за ним уже захлопывалась входная дверь.

Морозов стремительно сбежал по бетонным ступеням вниз, игнорируя барахлящий лифт. Машина преданно ждала его на том же самом месте у бордюра. Он быстро сел на водительское место, глухо хлопнул дверью.

Автомобиль незаметно влился в редкий вечерний поток машин на пустеющих улицах Куйбышева. Остановившись на минуту у красного сигнала светофора, Морозов ненадолго прикрыл глаза, прокручивая в голове утверждённый план. Проникновение в квартиру Егоровых без следов взлома. Фиксация первичной обстановки, чтобы оставить всё в том виде, как было до обыска. Работа специалиста-дактилоскописта. Осмотр помещения, методичный поиск пустот, скрытых ниш, фальшивых стеновых панелей. Тщательная фотофиксация каждого подозрительного элемента интерьера. Ювелирная установка миниатюрных микрофонов негласного прослушивания на кухне, в коридоре и непосредственно возле рабочего стола объекта. Каждое движение оперативников должно быть математически выверено, каждая вещь в идеале обязана остаться лежать с точностью до миллиметра ровно там, где её оставили хозяева.

И обязательно контроль «контролек», которые Егоров мог оставить в квартире. Выражение звучало забавно, и Морозов на миг усмехнулся. Права на такие ошибки у них не было: контрольки пропускать нельзя.

Загорелся зеленый, и капитан тронул машину с места.

— «Клён-один» ответь «Берёзе», — попросил в эфир Морозов.

— «Клён-один» в канале, — отозвалась рация.

— Как объект? Добрался до места? Устойчивая связь с «Ольхой» есть? — глухо спросил Морозов, не отрывая глаз от дороги.

— Так точно. Объект пересёк черту города. Они уже прибыли на дачу. Накрывают ужин на веранде. Никаких сюрпризов не ожидается.

— Принял, «Клён-один». Ожидайте, скоро буду на месте.

Морозов медленно кивнул самому себе. Оперативное «окно» было гарантированным. Инженер Егоров, этот тихий, неприметный интеллигент, сейчас, вероятно, уже пьёт чай с семьёй на своей застеклённой веранде. Он не знает, что всего через полчаса чужие руки в тонких хлопчатобумажных перчатках начнут скрупулёзно перебирать бельё в шкафах, просвечивать банки с соленьями из кладовки и методично простукивать деревянные плинтусы в его квартире на Роторном переулке.

Тёмные улицы за автомобильным стеклом сменялись одна за другой. Жёлтый, тусклый свет уличных фонарей периодически выхватывал из темноты лепнину фасадов сталинских домов и поредевшие ветви осенних деревьев. Операция «Зенит» входила в первую острую фазу. Государственная машина безопасности методично сжимала стальные челюсти вокруг потенциального источника критической утечки. Капитан был морально и физически готов к долгой, изматывающей ночи. Он прекрасно понимал, что сегодняшние поиски могут не дать никаких прямых улик, но гарантированный отрицательный результат в их специфической работе — это тоже результат, позволяющий обоснованно отсечь ложные версии. К тому же прослушка в квартире может оказаться полезной, если жена является сообщником, если Егоров будет слушать радио, если он что-то буркнет себе под нос, будучи уверенным, что его никто не услышит.

Бежевая «шестёрка» свернула в Роторный переулок.

Интерлюдия.

Оперативная группа УКГБ приступала к обыску квартиры Егоровых.

Морозов вжался спиной в холодный бетон дверной ниши подъезда дома № 23 по Роторному переулку, наблюдая, как в окнах квартир гаснет свет, кое-где сменяясь на голубой отсвет работающих телевизоров. Сейчас, спустя почти три часа после отъезда, квартира была пуста. Система — фундамент успеха.

Из-за угла, бесшумно катя по асфальту, выкатился фургон с надписью «Аварийная Горгаз», остановился. Из него вышли пятеро мужчин в спецовках. Двое из них несли инструментальные сумки из искусственной кожи и брезента. Они не спеша направились к подъезду. Лейтенант Барсуков, шёл первым. Фургон, высадив пассажиров, отъехал в соседний двор, где уже была припаркована «шестёрка» Морозова, и заглушил двигатель.

— Всё чисто, — тихо сказал Барсуков осмотревшись. — Приступаем.

Морозов кивнул и направился к фургону. Сегодня он выполнял роль руководителя всей операции, держа связь с «Кленом-один», который, в свою очередь, был на связи с «Ольхой». Если Егоров неожиданно решит вернуться в городскую квартиру, его перехватят, притормозят, давая группе обыска время на организованный отход. Остановят на посту ГАИ, затянут проверку документов, будут не спеша и дотошно проверять сроки годности лекарств в автомобильной аптечке, исправность огнетушителя, износ протектора и так далее.

Барсуков, впервые выступавший в роли старшего оперативного офицера на месте обыска, и Алексей Завьялов, техник, специалист по запорным устройствам, худощавый мужчина лет сорока, остановились у двери квартиры № 12. Завьялов склонился к замочной скважине. Царапина на накладке была на месте — тонкий рваный след в свете фонарика. Такая же, что и на оперативном снимке. Чисто. Ни волосков, ни бумажных закладок-контролек в щелях. Он надел белые хлопчатобумажные перчатки и достал из плоского кожаного футляра Г-образную «клюшку» отмычки. Стальной усик едва слышно звякнул о штифты. Щелчок — сухой, короткий, как хруст сустава. Уже через минуту дверь отворилась без единого скрипа. Важной деталью работы Завьялова было исключить любые следы вскрытия: дверь и замки к возвращению хозяев должны выглядеть, открываться и закрываться точно так же, как и до посещения квартиры оперативниками.

Никто из них и не подумал использовать этим вечером одеколон. Протокол негласного осмотра это запрещал, потому что непривычный запах мог позже насторожить хозяев, даже если бы они не поняли причины своей тревоги.

Группа из пяти человек — Барсуков, Завьялов, ещё один оперативник, затем техник оперативно-технического управления и криминалист-фотограф Леонидов — скользнула внутрь, плотно закрыв дверь. После этого они приготовили фонари с заранее установленными красными светофильтрами, но остались на месте. Барсуков, осторожно подсвечивая себе таким фонариком, обошёл квартиру по часовой стрелке. Он убедился, что все занавески плотно задёрнуты и в квартире никого не осталось, и после этого дал команду действовать. Затем поднёс руку к микрофону рации «Виола-Н».

— «Клён-три» приступили. Всё штатно.

— Принял, — услышал он тихий голос Морозова. — Контроль каждые пятнадцать минут часа.

Морозов в фургоне вернул тангенту на панель стационарной рации. Ночь обещала быть прохладной, звёздной. Из открытого окна соседней квартиры доносился приглушённый голос диктора Всесоюзного радио. Капитан посмотрел на часы: 21:07. Обыск по плану должен был занять не более четырёх часов. К часу ночи группа обязана была покинуть объект, не оставив следов своего присутствия.

Оперативники включили переносные аккумуляторные светильники с красно-жёлтыми светофильтрами, дававшие приглушённое, не бьющее в глаза освещение. Барсуков, в свою очередь, надев тонкие хлопчатобумажные перчатки, сделал первый обход против часовой стрелки, фиксируя в блокноте планировку: прихожая, кухня, совмещённый санузел, гостиная (она же спальня), две детские комнаты. Обстановка была стандартной для семьи инженера средней руки: стенка «Горизонт» с хрусталём, книжный шкаф с застеклёнными полками, сервант, ковёр на стене с оленями, письменный стол у окна в гостиной, шкафы с одеждой, антресоли.

— Начинаем с основных секторов, — тихо отдал распоряжение Барсуков. — Стол, книжные полки, возможные тайники в мебели. Напоминаю: сначала посмотрели, запомнили. Зафиксировали расстановку на своей схеме. То, что лежит на письменном и кухонном столе — сначала отражаем на миллиметровке. Предметы поднимаем вертикально вверх, пыль не трогаем. Затем всё возвращаем точно на место. Один осматривает, второй контролирует. У следующего участка меняетесь местами.

Криминалист Леонидов, человек с невозмутимым лицом, начал дотошно фотографировать интерьер на камеру «Зенит-Е», установив её на штатив. Зная, что ему придётся работать в условиях слабой освещённости, он использовал высокочувствительную плёнку. Барсуков и Завьялов приступили к осмотру письменного стола. Они выдвигали ящики, аккуратно выкладывая содержимое на предварительно расстеленную на полу чистую клеёнку. Бумаги, чертежи, технические брошюры, письма от родственников, блокноты с расчётами. Ничего, что явно указывало бы на связь с иностранной разведкой. Ни шифров, ни средств тайнописи, ни зарубежных газет или журналов.

— Смотри, — Завьялов провёл рукой по нижней плоскости среднего ящика. — Здесь есть люфт. Дно двойное.

Он тонким лезвием монтажного ножа поддел фанерную панель. Она отошла, открыв неглубокую полость примерно 20 на 30 сантиметров. Тайник. Но он был пуст. Внутри не было даже тонкой прослойки пыли, на которой могли бы остаться следы от предметов, лежавших здесь ранее.

— Чистый, — констатировал Барсуков, осмотрев полость. — Содержимое не так давно извлекли, пыль вытерли. С таким ящиком следы пыли точно по контуру остались бы.

Они продолжили поиск, каждые пятнадцать минут обмениваясь короткими фразами с Морозовым: «Всё спокойно, продолжайте. — Принял, продолжаю».

Оперативники, работая попарно, смотрели каждую книгу на полках, встряхивая её. В тишине квартиры было слышно, как шуршит хлопок перчаток о корешки и страницы. Проверили обратную сторону ковра, розетки, плинтусы, вентиляционные решётки. В кладовке, заставленной банками с консервацией и старыми чемоданами, Завьялов обнаружил второй тайник. Он был устроен в полу, под съёмной доской, прикрытой мешком с картошкой нового урожая. Полость размером с небольшую шкатулку. И она тоже была пуста. Здесь пыль не была удалена так тщательно, как в первом тайнике, но её было немного.

— Два тайника. Оба пусты, — Барсуков записал в блокнот. — Перепрятал или избавился. Похоже, мы опоздали.

Обыскали стенку, книжный шкаф, постель. В женской шкатулке с бижутерией не было ничего подозрительного. Никаких крупных сумм денег, ни иностранной валюты, ни золота, кроме небольшой броши, зажима для галстука и пары тонких цепочек. Сберкнижки были заложены между книг, две. Тысяча сто рублей на имя мужа, семьсот тридцать на имя жены. Именно столько у них и было по справке из сберкассы, которую ранее им предоставили по запросу Барсукова.

— Фотографируем семейный альбом, — напомнил Барсуков. Он нашёл в гостиной два толстых альбома в ледериновых переплётах. Леонид, сменив объектив, начал переснимать страницу за страницей. Свадьба 1960 года. Дети в яслях. Поездка на море в 1975-м. Коллективные снимки с коллегами на субботниках. Обычная советская биография, запечатлённая в квадратных чёрно-белых и чуть позже цветных снимках.

В 00:15 группа приступила к заключительному этапу — установке прослушивающей аппаратуры. Специалист по техническим средствам, ранее проверивший квартире все радиоприборы и обошедший всё с портативным металлоискателем, приступил к установке прослушки. Посоветовавшись с Барсуковым, он выбрал две точки: кухню, рядом с дверью в кладовку, где был найден пустой тайник, и гостиную, в непосредственной близости от рабочего стола, под плинтусом. Микрофоны были миниатюрными, провода аккуратно провели под плинтусами, подключив к разъёму коллективной телеантенны в гостиной, сигнал с которой снимался и фильтровался «слухачами» КГБ. Телефон был подключён к прослушке ранее, и его микрофон исправно передавал «слухачам» всё, что слышал, даже если трубка лежала на рычагах.

— Канал проверен, — доложил техник Барсукову через полчаса. — Помех нет, связь устойчивая. Будем слышать даже перелистывание страниц.

Барсуков кивнул. Он в последний раз прошёлся по квартире, сверяясь со своей памятью и первоначальными схемами. Всё должно было быть возвращено на свои места. Книги стояли под тем же углом, занавески были отодвинуты ровно настолько, насколько были перед осмотром. Даже окурки в пепельнице, если бы они были, уложили бы точно тем же рисунком.

В 00:56 операция была завершена. Группа попарно с интервалом с несколько минут вышла из квартиры. Завьялов последним запер дверь, убедившись, что замок сработал исправно. Они спустились и направились в соседний двор, где их уже ждал Морозов. Четверо разместились в фургоне «Горгаза», Барсуков подошёл к капитану.

— Итог? — спросил капитан без предисловий.

Лейтенант сцепил пальцы за спиной и опустил голову.

— Ничего интересного. Два тайника, оба пусты, следов пыли нет. Ни лишних денег, ни секретных документов, ни средств связи. Семейный альбом переснят. Прослушка установлена в двух точках, в кабинете и у кухни, рядом с одним из тайников.

Морозов молча кивнул, глядя на тёмное окно квартиры № 12. Пустые тайники. Он надеялся получить любую осязаемую улику, факт, а получил пшик. Обнаруженные группой пустоты лишь подтверждали, что Егоров — человек осторожный, возможно, подготовленный. Но не давали ничего для дела.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Группе — отбой, всем спасибо. Завтра в девять утра у меня в кабинете разбор. Подготовь письменный отчёт к восьми, ознакомлюсь перед совещанием.

— Есть.

Оперативники уехали. Морозов остался один. Он посмотрел на часы: пять минут второго. Жена и дети спят, но он сможет позавтракать с ними перед тем, как уедет обыскивать рабочее место Егорова. И ещё есть надежда найти что-нибудь интересное на даче Егорова после выходных.

Капитан сообщил лейтенанту Сухонину, который имел позывной «Клён-один», что операция завершена, и сел за руль бежевой «шестёрки». Завёл мотор. Машина мягко тронулась с места. Город спал. Почти все окна были темны. Он ехал по пустынным проспектам, думая о деле. Две недели. Прошло уже три дня. А результат — ноль. Еленин будет недоволен. Москва ждёт отчёт.

Воскресенье, 13 сентября 1981 года, 10:30.

Служебная «Волга» остановилась у шлагбаума. Капитан Морозов, сидевший на переднем пассажирском сиденье, молча предъявил через опущенное стекло своё удостоверение дежурному офицеру Первого отдела, который, конечно же, ждал их. Старший лейтенант изучил документ, кивнул и отдал честь. Шлагбаум медленно поднялся. Машина, за которой следовал микроавтобус «РАФ» белого цвета, въехала на территорию, заставленную корпусами цехов и административных зданий. Воздух пах машинным маслом и чем-то ещё… металлическим, что ли. Ветер с Волги добавлял сырости. По воскресеньям завод жил даже не вполнакала, а ещё тише: лишь ремонтники и охрана.

«Волга» подкатила к трёхэтажному кирпичному зданию. Рядом уже стояла синяя «копейка» — машина начальника Первого отдела завода, подполковника Громова. Морозов вышел, поправил полы гражданского плаща. Из белого микроавтобуса РАФ выгрузилась группа. «Всё те же лица, — зевнул Морозов, прикрываясь ладонью. — Надеюсь, хоть ребята выспались».

— Капитан, — кивнул подполковник Громов, вышедший им навстречу. Он тоже был в штатском. — Всё подготовлено. Сотрудники КБ в воскресенье не работают, здесь только охранник здания, из ВОХР. Он предупреждён и мешать не будет. Ключи от кабинета Егорова и его несгораемого шкафа. И от ящиков стола, если они заперты.

Громов вынул из кармана три ключа на стальном кольце. Морозов принял связку. Ключи были тёплыми.

— Спасибо, товарищ подполковник. Извините за испорченный выходной.

— Служба, — сухо ответил Громов. — Работайте. Я буду у себя. Если потребуется помощь — свяжетесь через моего человека. На всякий случай — мой телефон 2–71. Печати снимайте. Когда закончите — сообщите ему, он заново опечатает двери и шкаф. Вы просили опись документов, к которым Егоров имеет доступ официально, — он протянул Морозову папку, и Морозов кивком поблагодарил подполковника, взяв её.

Громов развернулся и ушёл, оставив в холодном воздухе лёгкий шлейф одеколона. Морозов посмотрел на часы и повернулся к группе. — Заходим.

И они двинулись к входу, к его массивной двери с широкой стеклянной вставкой, где уже маячила фигура вохровца.

Звяканье механизма турникета, когда группа прошла через вертушку, прозвучало неожиданно громко.

На одной из стен небольшого холла располагались неизбежные стенды — портреты членов Политбюро, плакаты с агитацией трудовой дисциплины и техники безопасности, графики социалистического соревнования. Коридоры второго этажа, где располагался нужный им кабинет, были пусты и освещены тусклыми люминесцентными лампами, включёнными через одну. Слышно было, как в глубине коридора зудит неисправный дроссель одной из них. Лампа подмаргивала.

На нужной им двери значился номер 217. Ни фамилии, ни названия отдела. Фотограф окатил фотовспышкой дверь, опечатанную пластилиновой печатью. Морозов вытянул нитку, разрезая рельеф оттиска, вставил ключ в замок, провернул. Дверь открылась.

Внутри показалось тесновато, метров двенадцать. Окно выходило во внутренний двор. Письменный стол с обычными стаканчиками для ручек и карандашей, точилка. Металлический шкаф для документов, опечатан. Чертёжная доска в левом углу, рядом стоят несколько рулонов ватмана. Широкая книжная полка, заставленная литературой. Справа — небольшие портреты Брежнева и Можайского. На другой стене висел календарь с видами Ленинграда и план эвакуации при пожаре.

Морозов первым шагнул внутрь, окидывая помещение взглядом.

— Начинаем. Барсуков, стол и бумаги. Леонидов, общая фотофиксация, затем съёмка. Завьялов, на тебе шкаф. Держите ключи. Я — полки и личные вещи. Всё, что не имеет прямого отношения к к служебной деятельности, — на особый учёт. Конспекты, личные записи, сторонние предметы.

Группа пришла в движение. Леонидов начал с обзорных снимков кабинета, затвор «Практики» лязгал с размеренными интервалами поочерёдно из каждого угла комнаты. Оперативники двинулись к назначенным им секторам и начали работу. Они выдвигали ящики, привычно выкладывая содержимое на расстеленный на полу полиэтилен. Офицер Первого отдела скучал у входа в кабинет на стуле, взятом из помещения по соседству. Он сидел тихо, ничего не комментируя и вообще никак не вмешиваясь в работу коллег.

Прошло двадцать минут.

— Стихи? — вдруг подал голос Барсуков, разглядывая вынутый из нижнего ящика листок. — Гляньте, товарищ капитан. «Душа стремится ввысь…» и всё в таком духе.

В руках капитана оказался сложенный вдвое листок. Это была аккуратно извлечённая из школьной тетради страница. Стихи.

Морозов впитал строчки, приподнял листок, прогладывая на свет. Наклонил, посмотрел под углом. Перевернул. Вернул Барсукову.

— Не наше. Но ты зафиксируй, конечно.

Щёлкнул затвор фотоаппарата.

Морозов отвернулся. Поэзия не была уликой, лишь штрихом к портрету. Возможно, признаком душевного разлада. Но не измены.

Прошло ещё почти полчаса, прежде чем группа закончила работу.

Ничего.

— Мы закончили, товарищ капитан, — подвёл итог Барсуков.

— Проверьте, всё ли на месте, и сворачиваемся.

Капитан вышел в коридор, закурил. Отметил краем глаза знакомые силуэты микроавтобуса и «Волги» у входа. Он курил, пока его ребята не вышли из кабинета.

— Всё? — спокойно спросил особист. — Могу опечатывать?

— Да, — ответил Морозов, — опечатывайте. Спасибо.

— Спасибо за помощь, товарищ подполковник, — сказал Николай, выкладывая на стол Громова кольцо с ключами и опись. — Ничего компрометирующего мы не обнаружили.

— Даже не знаю, радоваться мне этому, или нет, — Громов простучал пальцами по столу что-то замысловатое. — Так бывает. Что же, не нашли здесь — поищите где-то ещё.

Морозов мысленно усмехнулся. Он уже начал вставать, собираясь попрощаться, но Громов махнул рукой, останавливая его движение.

— Капитан, есть ещё один момент. Вы запрашивали информацию насчёт портфеля.

Пальцы Морозова, уже протянувшиеся к столешнице, замерли.

— Да. Кожаный, тёмно-коричневый, с двумя замками. Эскиз мы предоставляли.

— Мы провели некоторые мероприятия, и по их итогам могу сказать, что никто не припоминает, чтобы у Егорова был такой портфель. Вообще, он носит старый дипломат из кожзама, серый, потрёпанный. Уже лет пять, не меньше. Ваше описание — дорогая вещь, импортная, возможно. У Егорова такого портфеля не замечено.

— Спасибо, товарищ подполковник, — кивнул капитан. — Это интересная для нас деталь.

На улице было прохладно. «Волга» ждала, мотор уже работал на холостых. Морозов на этот раз сел на заднее сиденье, закрыл глаза. Что-то не сходилось. Либо Егоров гений конспирации, либо они ищут не там. Но фоторобот… совпадение? Возможно, но маловероятно.

— В Управление? — спросил водитель.

— Да. В Управление.

Машина тронулась. Морозов достал блокнот, начал формулировать тезисы доклада Еленину. Результаты обыска — отрицательные. Информация о портфеле — новая зацепка, но скорее уводящая в сторону. Сроки поджимали. Оставалась дача. Обыск на дачном участке в товариществе «Авиатор» был запланирован на завтра, после отъезда семьи Егоровых.

Если и там ничего не найдут, «Зенит» останется без движения. Очень плохо. Еленин не простит. Такие вещи не прощают вообще нигде, но «не простить» можно очень по-разному: можно испортить служебную характеристику, можно не пускать в отпуск летом, можно не поручать серьёзных дел, а то и вообще перевести в Пятый отдел на борьбу с «идеологическими диверсиями». Перевоспитывать диссидентов. Губы капитана на секунду сжались, он захлопнул блокнот и посмотрел в окно на улицы Куйбышева.

Пальцы с силой стиснули авторучку. Придётся копать глубже. Возможно, ещё раз допросить этого вора, Сивцова, он что-то мог недосказать, или свидетельницы из кафе, где обокрали Егорова, ошиблись, и это был не Егоров, а кто-то другой.

Стоп! Это чушь, бумаги в помойке были, фоторобот принадлежит сотруднику завода, отставить панику! Похоже, просто какого-то кусочка пока не хватает. Да.

Так что — спокойно, капитан!

Да, система требовала результата. И он его найдёт, обязательно. В конце концов, откуда-то взялся этот портфель, и кому-то должны были передать как минимум отснятую кассету из фотоаппарата. Скорее всего — именно её.

Капитан покрутил ручку в пальцах и вернулся к блокноту: углубить проверку круга общения Егорова, запросить данные об их возможных связях за границей, проанализировать траты семьи.

«Волга» подпрыгнула на трамвайных путях, и ручка изобразила в блокноте какую-то уродливую галку. Морозов вздохнул и закрыл колпачок ручки.

Очередное рабочее воскресенье.

Понедельник в Куйбышеве начался так, будто на подстанции пустили по городу все триста восемьдесят. За окном общаги взревел мотор мусоровоза, лязгнули трамвайные пути. Глаза открылись за пять минут до звонка. Ладони зудели — то ли от предвкушения, то ли просто требовали привычной тяжести инструмента. Сегодня был великий день, в моём времени этот документ превратился в формальность, которую извлекаешь на свет раз в год: купить сим-карту, оформить кредит. Здесь же, в восемьдесят первом, без этой красной корочки ты подозрительный элемент, а с бумажкой — советский гражданин.

Ладно, поехали, дела сами себя не сделают.

Я умылся ледяной водой над треснувшей раковиной. Потёр лицо. Кожа упругая, щетина жёсткая: побриться нужно будет завтра перед экзаменом. Мышцы больше не ныли по утрам, спина не скрипела — побочный эффект переноса, к которому я никак не мог привыкнуть. В зеркале отражался крепкий пятидесятилетний мужик, хотя памяти и опыта в этой голове было на десяток лет больше. Затем быстрый завтрак из яичницы с колбасой и какао. Проверив содержимое сумки, я убедился, что подарок на месте, и вышел в прохладное утро.

Утро я провёл в новостройке Удаловых. Работа была уже непыльная, но привычная, из тех, что позволяют рукам делать своё дело, не вмешиваясь в мысли. Кабель ложился в готовые штрабы ровно, медный провод не капризничал, как было бы с жёстким алюминиевым. Я чувствовал кончиками пальцев шершавость бетона. Тишина пустой квартиры раздражала. Мозг по привычке требовал рока в наушниках, но здесь и радиоточка на кухне была бы в радость.

Привычно перекусил парочкой пирожков с рисом и яйцом, прихваченными из столовой Тамары, затем прошёлся по квартире, размял ноги, сделал лёгкую гимнастику. Сделал контрольную прозвонку — лучше перестраховаться сейчас, чем потом махать зубилом по свежему алебастру, ища место незаметного обрыва или плохой контакт.

Затем уже пришло время алебастра. Разводил его небольшими порциями — смесь застывает достаточно быстро, так что зевать было нельзя. Широким шпателем я вжимал густую массу, скрывая медь проводов в стенах. Гул пустой квартиры и мерный шорох железки создавали своего рода медитативный ритм. К трём часам дня, когда руки уже устали, а на робе осел слой белёсой пыли, я закончил намеченный до обеда объём. Тщательно отряхнувшись и ополоснув руки, я поспешил к трамвайной остановке не переодеваясь.

— Осторожно, двери закрываются! — прохрипел динамик, и я едва успел запрыгнуть на заднюю площадку.

Трамвай полз, как сонная гусеница. Я прислонился к прохладному поручню, разглядывая лица пассажиров над развёрнутыми газетами. Никто не дёргался на каждый звук уведомления, никто не пытался поймать вайфай. И в этом был свой кайф — если, конечно, не знать, что через десять лет этот мир сильно изменится.

И не в лучшую сторону.

Народу было прилично, пахло мокрой шерстью и типографской краской — половина пассажиров уткнулась в развороты «Правды» и «Труда». Люди ехали на смены. Читали новости. Дремали. Я почти обнял поручень, глядя, как за окном проплывает старый Куйбышев. Никакого синего свечения экранов, никакой музыки на весь салон. Стабильность. Ты точно знал, что завтра будет почти таким же, как вчера, если только какой-нибудь турист из будущего не решит перекрутить фазу истории.

Очередь в паспортный стол была внушительной.

Граждане томились в узком коридоре, пропахшем хлоркой и казённым унынием. Я протиснулся мимо очереди, ловя на себе недобрые взгляды. Парень в кепке, стоявший первым, попытался было преградить мне путь своим плечом.

— Э, батя, притормози! — буркнул он, — Тут, вообще-то, очередь!

— Я электрик, — тут я ткнул пальцем в сумку и немного поддёрнул её за ремень, чтобы пассатижи с отвёртками отозвались характерным лязгом, — по заявке.

Кепка недоверчиво хмыкнул, но путь освободил. Работяги-ремонтники в робе, неважно электрики это, сантехники, или газовщики, всегда имеют пропуск-"вездеход', особенно если при них инструменты. Я шагнул через порог, кивнул паспортисткам и сразу постучал в заветную дверь смежного кабинета, где сидела их начальница. Не дожидаясь ответа, заглянул внутрь. Зинаида Ивановна сидела за своим столом и рассматривала какие-то бумаги. Тот самый вентилятор, который я подшаманил в прошлый раз, бодро жужжал на тумбочке, разгоняя застоявшийся воздух.

— Здравствуйте, Зинаида Ивановна! — я выжидательно и в тоже же время вопросительно улыбнулся.

— А, Самарский! — она подняла голову и поправила очки. — Отлично, вовремя пришли. Присаживайтесь.

Я прошёл в вотчину начальницы, чувствуя, как дверь за спиной отсекает перебранку паспортистки с какой-то бабкой.

— Ну что, как там мой подопечный поживает? — я кивнул на вентилятор. — Работает исправно, не капризничает?

— Отлично работает, не жалуюсь.

— А я всё на совесть делаю, Зинаида Ивановна, — ответил я, присаживаясь на стул для посетителей и ставя сумку на пол. — И ко всему с совестью подхожу. И к технике, и к людям. Если к ним с душой, то и они не подведут. Я вот пришёл за своим главным документом. Срок-то подошёл, верно? Можно мне паспорт получить?

— Справка с собой?

— Конечно, — я вынул из внутреннего кармана уже немного потрёпанную справку, расправил и отдал Зинаиде, которая бросила взгляд на бумажку и тут же убрала её в какую-то папку.

Затем она открыла сейф и достала небольшую стопку паспортов. В груди толкнулось: где-то там, под этими обложками, был пропуск к следующему этапу моей жизни. Зинаида выбрала из стопки нужную паспортину, раскрыла пахнущую типографской краской книжку, сверила что-то в своих талмудах и протянула мне ручку.

— Распишитесь вот здесь, — она указала на строчку под фотографией.

Пришлось на секунду сжать кулак, чтобы осадить мандраж. Перо коснулось бумаги, и я вывел размашистую подпись, чуть сильнее обычного вдавливая кончик в плотный лист.

— Поздравляю, гражданин Самарский, — она протянула мне паспорт. — Не теряйте больше, берегите.

Я принял его обеими руками. Обложка была твёрдой, тёмно-красной, с золотым гербом Советского Союза. Пятнадцать республик, пятнадцать лент.

— Спасибо большое, Зинаида Ивановна. Вы даже не представляете, как вы мне помогли, — сказал я искренне, бережно убирая свой «серпасто-молоткастый» во внутренний карман куртки.

— Работа такая, Константин Александрович, — она устало улыбнулась. — Ладно, идите. Сами видите, сколько там народу.

— Постойте, — я подхватил сумку с пола, поставил её себе на колени и вынул пакет. С молотой арабикой, которую я купил в Самаре-2025 специально для этого момента. Не взятка, что вы! Знак внимания и уважения к человеку, который сделал намного больше и быстрее, чем положено по инструкциям. А даты из будущего на нём не будет, мне его при покупке сразу пересыпали в крафтовую бумажную упаковку без надписей. Шито-крыто, никто в дурдом при виде даты «2025» не отъедет.

«Остаётся лишь гадать, заметила ли Тамара даты на конфетах», — мелькнула на заднем фоне мысль, но я не дал ей перейти в тревогу. Что сделано, то сделано. Будем надеяться, что обойдётся.

Зинаида скосила глаза на пакет. Нахмурилась.

— Константин Александрович. Ты мне эти фокусы брось. Я свою работу делаю.

— А это не за работу. Это за человеческое отношение, — я чуть придвинул гостинец к ней. — Кофе. Зерновой. Редкий, из Уганды. Достал по случаю.

— Ну прямо контрабанда, — покачала головой она.

Потом осторожно надрезала край упаковки канцелярскими ножницами, и кабинет через несколько секунд заполнился таким мощным ароматом кофе, как будто мы стояли прямо у обжарки. Она замерла, вдыхая запах, и её лицо чудесным образом разгладилось. Я был уверен, что такого подарка она ещё не получала. Неоткуда ему было взяться в Куйбышеве, кофе из Уганды. Но вообще, она, конечно, угадала — это была определённым образом контрабанда, вот только во времени, а не в пространстве.

— В джезве хорошо, — сказал я. — Одна часть кофе на девять частей холодной воды, нагреть до кипения на среднем огне, не кипятить. Джезва у вас есть?

— Это турка, что ли? — она осторожно прикрыла пакет обратно. — Турка у меня как раз есть.

— Ну вот и отлично. Уверен, Зинаида Ивановна, что вы и этот кофе прекрасно подружитесь в компании вашей турки.

Зинаида попросила меня повторить рецепт, записала его в блокнот. Затем убрала пакет с кофе и блокнот в ящик стола и посмотрела на меня совсем другим взглядом.

— Иди уже, Самарский. Если бумажка какая понадобится — в приёмные часы, но без очереди.

Я вышел в коридор, непроизвольно расправив плечи.

До новостройки я доехал на такси. Импульс! Деньги сейчас проблемой не были, а душа требовала праздника, пусть и такого. Я откинулся на спинку сиденья «Волги» и смотрел на Куйбышев через стекло, не считая копейки на счётчике.

А ещё впереди суббота и Тамара. Ну и экзамен завтра — он тоже впереди.

Я поднялся в квартиру Удаловых. Достал документ, ещё раз посмотрел на герб. Приложил к нему ладонь.

— Ну что, Костя, — сказал я вслух. — Пора зажигать огни в этом городе.

Я бережно убрал паспорт во внутренний карман сумки и прошёл вглубь квартиры. Оставалось закончить со спальней.

Живее, живее, Костя! В темпе! Каждая линия на стене — это путь тока, который скоро побежит по этим жилам. Я работал быстро, почти не задумываясь. Физическая нагрузка прочищала мозги. В какой-то момент я поймал себя на том, что насвистываю мелодию «Не кочегары мы, не плотники». Нужно бы озаботиться каким-нибудь транзистором, под музыку работать намного веселее.

К восьми вечера все комнаты были готовы под установку розеток и выключателей: проводка проложена, штрабы замазаны. Остался лишь финальный монтаж.

Я вытер пот со лба и присел на подоконник. Город внизу теперь снова мой.

Это был хороший понедельник.

Я взял веник, чтобы убрать мусор, и занялся этим неспешным медитативным делом. Завтра после экзамена постараюсь закончить с монтажом и не забыть бы фотоаппарат. Сфотографировать ту красоту, что я сделал.

Вечерний Куйбышев встречал меня прохладой и запахом жжёных листьев, когда я, наконец, добрался до родного общежития после смены у Удалова. Ноги гудели после целого дня прыжков по стремянкам и ползания на коленях с мастерком, но шаг был на удивление пружинистым. Я шёл к общаге, кожей чувствуя через нагрудный карман плотную корочку. Паспорт. Сорок граммов бумаги, а шаг стал тяжелее, увереннее — будто заземление, наконец, кинули нормальное, а не на соплях. И завтрашний день уже разложился по полочкам, от завтрака до завершения шабашки с остановкой на экзамене. Первым делом, конечно же, следовало закинуть в топку калорий, потому что на одних пирожках с рисом далеко не уедешь, особенно если впереди маячит сдача нормативов по технике безопасности суровой комиссии.

Я потянул стеклянные двери столовой.

Народу было немного. Вечерняя смена уже отужинала, а те, кто отдыхал, разбрелись по своим делам. Стоило вдохнуть запах столовской еды, как рот мгновенно наполнился слюной. Пахло гуляшом! В густой томатной подливе, с горошинами чёрного перца, с поджаренным лучком! Сумка с инструментом отправилась к свободному столику, ну а я к раздаче.

— Тётя Глаша, — я пристроил локти на стойку раздачи. — Добрый вечер. Отсыпь калорий рабочему классу. Только мяса положи не для вида, а как сыну родному.

— Хорошему человеку чего ж не отсыпать, — басовито отозвалась она, смахивая крошки с прилавка белоснежным полотенцем. — Гуляш будешь, Костя? С макарошками. И компот ещё остался, вишнёвый. Пирожков твоих любимых уже нет, разобрали сержантики.

— Гуляш — это дело мы оченно уважаем, — кивнул я, ставя поднос на алюминиевые направляющие. — И подливы побольше, тётя Глаша, если можно.

— Держи, кушай на здоровье, — подмигнула раздатчица.

Тётя Глаша щедро плюхнула на тарелку гору слипшихся макарон и обильно полила их мясной подливой, бросив сверху пару внушительных кусков говядины. Я кивнул кассирше, подхватил гранёный стакан с тёмно-бордовым компотом и устроился за свободным столиком у окна.

Вкусно. Горячая еда с мясом — блаженство для рабочего человека.

За соседний столик плюхнулся сержант из патрульных, стянул фуражку и медленно провёл ладонью по своим коротким волосам. Посмотрел на мою пустую тарелку, которую я как раз отодвинул, собираясь уходить.

— Приятного аппетита, Александрыч, — кивнул он мне. — Как сам?

— Спасибо, Илья. И тебе приятного. Да всё в порядке, работаем, куда деваться, — усмехнулся я, допивая компот. — Что нового в преступном мире?

— Ну так-то, — посерьёзнел сержант, — недалеко от хлебозавода, в гаражах, человека убили. Задушили удавкой, похоже. Инженер с авиазавода, говорят. Мы на вызов приехали первыми, потом уже следственная группа. — Он придвинул к себе стакан горячего чая, подул на него, отставил. Впился зубами в сочник. — Так что ты по гаражам, Алесандрыч, осторожнее, если доведётся. Убивца поймаем, конечно, — добавил он с уверенностью, — но ты всё же поаккуратнее. Говорят у нас, — понизил он голос, — это уже не первый случай такой, ну, в гаражах.

— Спасибо, Илья. В гаражи ни ногой, — ответил я, вставая из-за стола.

Я поставил пустую тарелку и стакан на поднос, поднялся и отнёс его на мойку, подхватил у стола сумку и не спеша двинулся к своей комнате. Тело отяжелело, ноги двигались неохотно. Хотелось просто принять горизонтальное положение и отключиться до звонка будильника, чтобы завтра встать со свежей головой. Связка ключей звякнула в руке и замерла: из щели между обшарпанным косяком и дверным полотном торчал белый клочок.

Я нахмурился и вытащил записку.

Кусок чистой кассовой ленты, сложенный вдвое. Я развернул его прямо в полутёмном коридоре, прищурившись под тусклым плафоном. Почерк был аккуратным, летящим, с характерным завитком на заглавных буквах.

— Интересно, кто бы это мог быть? — пробормотал я себе под нос, хотя прекрасно знал ответ.

«Не волнуйся, завтра всё будет в порядке. Вечером позвони», — гласили две строчки, написанные синей шариковой ручкой. Подписи не было, но она и не требовалась. Тамара.

Понятно. Женская забота в чистом виде. Уголки губ сами поползли вверх. Я перечитал строчки и потёр лицо ладонями. Дела. Сначала дела, ну а девушки, как поётся — потом. Я сунул бумажку в карман куртки и решительно повернул ключ в замке.

— Завтра позвоню, Тома, — буркнул я в пустоту коридора. — Обязательно.

В комнате бросил увесистую сумку с инструментами в угол, вытащил из кармана куртки паспорт, зачем-то понюхал новенький документ. Пахло от него фантастически! Я оставил его на столе, стянул рабочую куртку и штаны и повесил их на вешалку слева, где обычно держу грязную робу. Нужно бы отдать этот запылённый комплект в стирку, завтра возьму с собой свежий, работа осталась непыльная. Я хлопнул себя ладонями по коленям. Так, отставить женщин и дачи. Я придвинул к себе стопку синих и серых «книжек», открывая верхнюю.

Полчаса. Не больше.

Я сходил в душевую. Вытерся жёстким вафельным полотенцем и вернулся к себе.

Зубрить в последнюю ночь — удел двоечников и паникёров. Да я и знал всё, собственно. Саму физику процессов я знал назубок и на ощупь с закрытыми глазами, оставалось лишь ещё разок прогнать терминологию стандартов восемьдесят первого. Законы, по которым течёт ток, не меняются, но вот требования к оформлению нарядов-допусков или сроки испытаний защитных средств в моём времени звучат уже немного иначе. Оглавление «Правил технической эксплуатации» пестрело знакомыми строчками. Мозолистый палец наугад ткнул в раздел заземляющих устройств.

— Ну-ка, Константин Александрович, каково допустимое сопротивление заземляющего устройства в сетях с глухозаземлённой нейтралью при линейном напряжении триста восемьдесят вольт? — спросил я сам у себя вслух строгим голосом.

— Не более четырёх ом, — тут же, без запинки ответил мой собственный голос, но уже нормальным тоном. — При условии, что мощность источника питания больше ста киловольт-ампер.

— Верно. Садитесь, пять, — хмыкнул я. Нужные нормативы отскакивали от зубов, как таблица умножения. Ещё несколько страниц и пошли разделы с организационными мероприятиями, обеспечивающими безопасность работ в электроустановках.

Тут тоже всё было жёстко регламентировано. Люблю родную электрику, никакой фантазии проявлять не нужно, от фантазии, скорее, попадёшь в неприятности. Вредна фантазия в нашем деле, и завтра от меня её будут ожидать меньше всего.

Оформление работы нарядом, распоряжением или перечнем работ… допуски… надзор… Всё тысячу раз видено, читано, рассказано и показано в процессе работы.

— А какие плакаты безопасности вывешиваются на приводах коммутационных аппаратов во избежание подачи напряжения на рабочее место? — вновь примерил я на себя роль дотошного проверяющего.

— Плакат «Не включать! Работают люди», — уверенно отчеканил я, крутя в пальцах карандаш. И засмеялся.

Захлопнутая книжку отправилась на край стола. Хватит. Полчаса шуршания страницами — и стало ясно: техническая база на месте. С теорией покончено. Я потёр подбородок и уставился на шкаф.

Встречают по одёжке, а провожают по группе допуска. Я поднялся, подошёл к скрипучему шкафу, открыл дверцу и критически осмотрел свой скудный гардероб. Идти на экзамен в пыльной рабочей спецовке — прямое неуважение к комиссии, а костюма у меня отродясь не водилось ни здесь, ни в двадцать пятом году. Нужно было выбрать что-то простое, не вызывающее раздражения у зубров брежневской эпохи. Опрятное и аккуратное.

— В чём пойдёшь сдаваться, студент? — тихо спросил я своё отражение в мутном зеркале на дверце.

— В том, в чём прилично выглядит рабочий класс, — ответил я сам себе.

Выбор пал на тёмно-синие брюки из плотной ткани, привезённые из моего времени, и простую светло-серую рубашку с длинным рукавом. Никаких галстуков и пиджаков, я всё-таки рабочий человек, мастер, а не комсомольский вожак или завмаг.

Вещи были чистыми, но я решил перестраховаться. Достал из-под кровати тяжёлый утюг с толстой стальной подошвой. Постелил на стол колючее шерстяное одеяло с кровати. Утюг, щёлкнув, погасил лампочку, показывая, что нагрелся до нужной температуры, и я быстро, привычными движениями прошёлся по стрелкам на брюках. Рубашка особой глажки не требовала, ткань почти не мялась. Аккуратно повесив подготовленные вещи сначала на древние плечики, а те уже обратно в шкаф, я убрал утюг на подоконник остывать.

Ну и паспорт. Я достал из тумбочки новенькую обложку, приобретённую на прошлой неделе, и бережно надел её на книжечку паспорта, после чего отправил во внутренний карман сумки. Всё равно завтра после экзамена заниматься розетками да выключателями, без отвёртки с пассатижами не обойтись, так что возьму их с собой. Покрутил в руках свою «Смену», проверил счётчик кадров. Плёнка ещё осталась, это хорошо, досниму завтра результаты своей работы. Отправил к паспорту и фотоаппарат, пусть принюхаются друг к другу за ночь.

Оставалось хорошенько выспаться.

Я подошёл к тумбочке у кровати и взял в руки будильник «Слава». Надёжный, как кирпич. Разбудит звуком, от которого мёртвый вскочит.

— Ну что, приятель, — сказал я круглому белому циферблату. — В семь ноль-ноль!

— Тр-р-рык, — отзывались пружины, когда я крутил тугой барашек завода сначала хода, а затем и звонка.

Я завёл пружину хода до упора, выставил тонкую стрелку звонка на нужную отметку и щёлкнул его фиксатором. Поставил на стол. Прислушался. Будильник трудился с громким, размеренным тиканьем, которое заполнило тишину пустой комнаты. Лучший вид шума, для засыпания, если не считать урчания холодильника или шум дождя за окном. Время идёт своим чередом.

Я щёлкнул выключателем, гася верхний свет.

Быстро разделся и забрался под прохладное одеяло. Отопление ещё не включали, рано. Пружины казённой кровати привычно скрипнули.

Закинул руки за голову, глядя в темноту. Завтра будет новый день, будет комиссия, будут технические вопросы, на которые я железно знаю ответы. Будет новый официальный статус и окончательная точка в моём подвешенном состоянии. А вечером… Вечером будет звонок из телефона-автомата. Я с силой зажмурился, прогоняя эти мысли, повернулся на бок…

И уснул мгновенно, без сновидений.

Ровно без пяти минут девять я неспешно шагал по коридору первого этажа общаги знакомой дорогой — в кабинет Свиридова. Остановился, прислушался: за дверью слышались несколько голосов. Приехали, значит. Я подошёл ещё ближе и аккуратно постучал костяшками пальцев по деревянному косяку рядом с дерматиновой обивкой двери. Три раза. К начальству всё-таки.

Дождавшись приглушённого басистого рыка коменданта, я решительно нажал на ручку и шагнул в помещение.

— Здравствуйте, товарищи! Разрешите войти? — бодро произнёс я, остановившись на пороге. Неожиданный для этого места запах кофе заставил меня оглядеться.

— Проходи, Константин Александрович, присаживайся вон туда, — махнул рукой в сторону свободного стула Свиридов, выглядевший сегодня особенно значительно в своей отутюженной форме. На приставном столике у стены стояла пузатая банка импортного растворимого кофе и жёлтая пачка индийского чая со слоном. Рядом красовались несколько аппетитных эклеров на тарелочке и вазочка с шоколадными конфетами. Я пригляделся — ну точно — «Кара-кум». Знакомая этикетка с верблюдами. Электрический чайник тоже присутствовал.

Понятно, чьих рук дело.

Судя по пустым чашкам на том же столике, комиссия успела пообщаться за этим импровизированным завтраком.

Два крепких бумажных пакета, в каждом — бутылка коньяка «Три звёздочки» от Дагвино и шоколадки «Люкс» Свердловской кондитерской фабрики № 1. Я озаботился заранее, не первый раз замужем. Их Пётр Семёнович после успешного экзамена передаст «на дорожку» членам комиссии. Взяткой это назвать было сложно, скорее — дань уважения традициям рабочего класса. Всё же собирались люди, ехали. Сейчас будут экзаменовать вообще почти незнамо кого, меня, то бишь, время своё тратить. А я личность им неизвестная и непонятная. Понятно, что комендант замолвил доброе слово за меня, иначе никто бы и не подумал давать разряд человеку без формального обучения. Но если сдам — протокол будет, вот и основание. Тут такая хитрость: на основании протокола комиссии с указанием разряда и группы допуска, Свиридов вполне может оформить приказ и взять меня на работу в общежитие. Паспорт у меня есть. Военный билет мне уже по возрасту не положен: всё, исключён я должен быть по возрасту из запаса, я же не офицер. Трудовую оформят в отделе кадров. В профсоюз тоже сразу вступлю, получив трудовую книжку, это даже нет смысла обсуждать.

И что тогда получится? А вот что: нет никакого неизвестного человека без памяти, а есть советский гражданин, проверенный МВД, с паспортом, с разрядом, с трудовой книжкой и профсоюзным билетом, с пропиской в общежитии МВД. Главный рубильник включён!

А вот самому Петру Семёновичу, конечно же, достался коньяк постарше.

Я присел на указанный комендантом стул и пристроил нетяжелую сумку на пол рядом.

— Знакомься, Константин, — комендант указал на своих гостей. — Коршунов Иван Степанович, наш старший монтёр. Имеет шестой разряд! И Соколова Лидия Михайловна, инженер по технике безопасности. Таким образом, наша комиссия в полном составе. Я, как комендант общежития, где тебе, уверен, предстоит работать, являюсь председателем комиссии. — Он немного помолчал и добавил, — товарищи полностью в курсе нашей с тобой проблемы.

Майор привстал, опираясь руками на стол. — Так что сдавай экзамен, Константин Александрович! Документы при себе?

— Конечно, — я вынул паспорт из сумки и передал ему. Майор открыл его, пару раз листнул и вернул мне. Я пристроил документ в нагрудный карман рубашки.

Коршунов оказался жилистым, крепким мужиком примерно моего возраста, с глубокими морщинами на лице и цепким взглядом. Его огромные руки сейчас покоились на коленях, напоминая два узловатых корневища. Коричневый костюм и белая рубашка без галстука завершали образ. Лидия Михайловна, дама тоже очень средних лет со строгой укладкой волос и в очках с тяжёлой оправой, одарила меня оценивающим, почти учительским взором. Я отметил её безупречную белую блузку, простую чёрную юбку и отсутствие украшений. Перед ней лежала открытая общая тетрадь, в которой она что-то черкнула.

— Ну что же, — густым басом пророкотал Коршунов. — Приступим сразу к делу, пожалуй. Растолкуйте-ка нам для начала обязанности электромонтёра четвёртого разряда согласно ЕТКС.

Экзамен начался.

Я посмотрел прямо в глаза старшему электрику.

— Электромонтёр четвёртого разряда, — начал я, — обязан выполнять разборку, капитальный ремонт, сборку, установку и центровку высоковольтных электрических машин и электроаппаратов напряжением до десяти киловольт. Также в обязанности входит обслуживание силовых и осветительных установок с особо сложными схемами включения и монтаж кабельных сетей.

Коршунов хмыкнул, потирая подбородок.

— Допустим, складно звонишь, — кивнул Иван Степанович. — А что нам говорят ПТЭ про измерение сопротивления изоляции электродвигателей переменного тока до тысячи вольт? Как и чем мерить будешь?

— Мегомметром на пятьсот вольт, — не задумываясь, выдал я. — Значение сопротивления изоляции статора должно быть не менее ноль целых пяти десятых мегаома при температуре охлаждающей среды от десяти до тридцати градусов Цельсия.

Старый электрик прищурился. Он откинулся на спинку скрипнувшего стула и теперь решил проверить меня кабелями.

— Хорошо. Перейдём к земляным работам. Прокладка кабельной линии в траншее. Какая глубина должна быть по правилам и чем защищаем кабель сверху? Только не по книжке чеши, а как руками будешь делать, расскажи.

— Траншею от планировочной отметки рою глубиной ноль семь метра, — спокойно продолжил я, вспоминая мозоли от черенка лопаты. — На дно насыплю мягкую подушку из просеянной земли. Ну или из песка.

Слово «лента» уже было на языке, но я успел остановить его.

В двадцать пятом году поверх песка кидали пластиковую ленту с надписью «Осторожно, кабель», но в восемьдесят первом это была немыслимая экзотика. — Защищу кирпичом поперёк трассы в один слой. Красным, — поправился я, заметив, как подался вперёд старый мастер. — Силикатный кирпич рассыпается от влаги, поэтому только красный.

— Принят твой ответ, — подобрел Коршунов. — Передаю слово Лидии Михайловне.

Соколова ткнула в какую-то строчку своих записей тонко очиненным карандашом.

— Перейдём к технике безопасности, товарищ Самарский, — её голос зазвенел. — Назовите мне организационные мероприятия, обеспечивающие безопасность работ в электроустановках. Чётко и по пунктам.

Эти правила были написаны кровью поколений электриков, и забыть их невозможно ни в каком веке, даже прыгая через время. Я мысленно перелистнул страницы справочника, и нужные строчки сами выстроились перед глазами.

— Первое — это оформление работы нарядом, распоряжением или перечнем работ… — Я цитировал «книжку» почти дословно, перечислив всю эту канцелярщину. — И, наконец, оформление перерывов, переводов на другое место и полного окончания работ.

Инженерша заметно кивнула и продолжила уже более спокойным тоном. — И последний вопрос, Константин Александрович. Экстренные ситуации. Опишите ваши действия при освобождении пострадавшего от действия электрического тока напряжением до тысячи вольт, если выключатель находится вне зоны досягаемости?

— Перерубить провода топором с сухой деревянной ручкой, — отчеканил я, не отводя взгляда. — Либо оттянуть пострадавшего за сухую одежду одной рукой, не касаясь его тела.

Тут я слегка запнулся, но вовремя вспомнил нужное и зачастил. — При этом необходимо использовать диэлектрические перчатки и галоши, либо встать на сухую доску, сухую одежду или резиновый коврик! Главное — действовать быстро, но самому не попасть под шаговое напряжение!

Лидия Михайловна сделала пометку в своей тетради, а затем неодобрительно покачала головой. — Немедленно перерубить, Константин Александрович! Понимаете? Немедленно! Воздействие электричества на организм отменить уже не получится, поэтому нужно его как можно скорее прекратить!

Я медленно выдохнул. Ответил я, конечно, не идеально, но суть передал.

— Я полагаю, товарищи, теоретическая часть завершилась? — обратился к членам комиссии Свиридов. — Или будут ещё вопросы?

— Да нет, пожалуй, — взяла слово Соколова. — Уровень знаний товарища мне, — она заглянула в тетрадку и закрыла её, положив сверху обе ладони, — ясен. Не без огрехов, да, но ошибки по существу незначительные.

— Ну что ж, теорию мы прощупали со всех сторон, — твёрдо сказал Коршунов. — Пётр Семёнович, а где у вас тут оборудован стенд для практической части? Пусть экзаменуемый схему реверсивного магнитного пускателя соберёт.

Свиридов, до этого момента молчавший, медленно поднялся из-за стола и заложил руки за спину.

— А зачем нам какой-то фанерный стенд, Иван Степанович? Это же детское баловство для учеников ПТУ. У нас тут имеется живой объект — целое общежитие. Человек уже больше месяца вкалывает, приводит наше убитое хозяйство в чувство. Предлагаю комиссии не бумажки смотреть, а оценить плоды его трудов в этих самых стенах.

Коршунов вскинул почти полностью седые брови и на пару секунд вытянув губы в трубочку, после чего качнул подбородком.

— А что, это дело! — громко согласился старший монтёр, хлопнув ладонью по колену. — Прекрасно помню, что у вас здесь за… — Он замолчал и сжал губы, а потом продолжил. — Да, давайте посмотрим на положение дел. На стенде-то любой дурак красиво сделает, а в жизни всякое бывает. Особенно если проверяющих нет. Пойдёмте-ка, пройдёмся по этажам, посмотрим, что он тут наваял.

Я мысленно поаплодировал нашему коменданту, потому что вложил в ремонт щитков, подвальных рубильников и кухонного оборудования вытяжек столько сил и времени, что теперь мог быть спокоен за проверку. Если, конечно, никто ничего там снова не накрутил, но в журнале заявок с утра на вахте ничего нового не обнаружилось.

— Минуточку, товарищи! — инженер по ТБ опять залезла в свой гроссбух и что-то там выцелила карандашом. — Я предлагаю проверить журнал инструктажей и прочую рабочую документацию, — добавила Соколова, решительно захлопывая тетрадку. — Собственно говоря, если товарищ Самарский вёл рабочие записи корректно с самого начала, тогда у меня вопросов по этой части к нему не будет.

Комиссия дружно зашумела стульями.

Я подхватил свою сумку и тоже встал, пропуская Лидию Михайловну и Ивана Степановича к выходу, и последовал за ними, готовясь провести экскурсию по местам своей работы. Свиридов вышел последним, закрыл дверь на ключ, и мы направились к межэтажной лестнице.

Мы спускались по гулкой бетонной лестнице в цоколь. Впереди шествовал Свиридов, мерно позвякивая ключами, а Коршунов тяжело ступал следом, громко сопя на каждой площадке. Технический этаж встретил нас привычным густым запахом сырости и извёстки. Комендант отпер дверь и передал связку мне. Я включил освещение в подвале и подвёл комиссию к главному распределительному щиту на вводе. Отомкнул замок и привычным движением откинул массивную металлическую дверцу. Шаг в сторону — смотри, Иван Степаныч, оценивай. Да и инженеру по ТБ будет на что посмотреть.

— Вот, товарищи, всё на виду. Навёл порядок.

Иван Степанович достал из нагрудного кармана пиджака очки в тяжёлой роговой оправе, водрузил их на мясистый нос и сунулся в нутро ВРУ. Он молчал довольно долго, поочерёдно подсвечивая себе что-то в глубинах щита прихваченным с вахты фонариком.

— Не ожидал здесь такого увидеть, — буркнул Коршунов. — Пётр Семёнович, я же прекрасно помню, что тут было у вас в прошлом году. Шины потемнели, изоляторы начали сажей покрываться. А сейчас… Ты погляди, Лидия Михайловна! Контакты зачищены и смазаны, калиброванные вставки везде стоят. И погляди, Лидия Михайловна — каждый хвост подписан! И маркировка, — он притянул к себе одну картонную полоску, вторую, вчитываясь в символы. — Да, верно указано. Он выпустил их из пальцев, и ярлыки, покачиваясь, вновь замерли на кабелях. — Ты как, — спросил Иван Степанович, убирая очки обратно, — везде руку приложил, Константин Александрович? Или только здесь успел, на ГРЩ?

Я пожал плечами. — Здесь, Иван Степанович, то же самое, что и везде. Люблю порядок: так и сам не запутаешься, и другому мастеру сподручнее работать, если всё подписано.

Соколова хмыкнула.

— Бирки — это же обязательное требование, Иван Степанович, — тонкий карандаш в её руке предупреждающе замер над блокнотом. — По-другому и быть не должно, не мне вам объяснять, товарищи. Константин Александрович, а заземляющий контур вы проверяли?

— Да, Лидия Михайловна, конечно, — кивнул я. — Первым делом проверил болтовые соединения на шине. Подтянул всё, почистил, покрыл техническим вазелином. Рубильники смазаны циатимом. Работают чётко, дуги при отключении нет.

— Грамотно, — одобрительно буркнул Коршунов. — Вижу, что руки откуда надо растут. Закрывай щит, пошли наверх. Чего мы тут в сырости стоим, только ревматизм свой кормим.

Следующей остановкой нашей делегации стала столовая. Время шло к обеду, поэтому на кухне звонко гремела посуда, а в воздухе висел лёгкий запах жареного лука, почти спрятанный в аромате тушёной с тмином капусты. Поварихи с блестящими от жара лицами с лязгом ворочали тяжёлые противни. Тамара вынырнула из своего кабинета. Уголки её губ едва заметно дёрнулись вверх, но тут же плотно сжались. В руках она держала накрахмаленные халаты.

— Здравствуйте, Пётр Семёнович! — она кивнула коменданту и лишь затем поздоровалась с остальными. — Здравствуйте, товарищи. Вы по какому вопросу у нас?

— Проверяем работу нашего нового мастера, Тамара Павловна, — степенно ответил Свиридов, принимая от неё халат и надевая его. — Как он вам тут хозяйство наладил? Нет ли нареканий со стороны советского общепита? — Вы, товарищи, — обратился он уже к нам, — наденьте, пожалуйста, халаты. Всё же кухня, положено.

— Нет у нас претензий, да и не было с тех пор, как Константин Александрович нашим хозяйством занялся, — рассказывала Тамара, пока мы облачались в белые халаты. — Вытяжка теперь тянет отлично, сами видите, никакого чада. Плиты все работают исправно. Нигде ничего при включении не искрит, под нагрузкой горелым не пахнет. Константин Александрович нам и мясорубку починил. Работать стало спокойнее, какие тут могут быть вопросы.

Я молча провёл пальцем по холодному металлу кухонного электрощитка. Работает — вот и весь сказ.

Коршунов подошёл к ближней электроплите, пощёлкал галетными переключателями. Чёткие щелчки, никакого люфта. Он перевёл взгляд на меня, кивнув на шкаф управления. — Пятаки?

— Мёртвые заменил, остальные под напильник и шлифовку, — так же коротко ответил я. — Провал отрегулирован.

Коршунов удовлетворённо хмыкнул. Мы поняли друг друга без лекций. Он знал, как горят контакторы на мощных плитах в общепите, я знал, как их лечить.

Сдав халаты обратно Тамаре на выходе из кухни, мы неспешно поднялись на третий этаж. Комиссия заинтересовалась щитком в коридоре. Я привычно снял замок. Соколова сразу же сунула туда нос. «Жучков» она тут не найдёт, пусть смотрит.

— Автоматы новые, — констатировала она.

— Из фондов выбили, — веско вставил Свиридов, давая понять, что без его административного ресурса тут не обошлось.

— Изоляция на фазных проводах полностью восстановлена, — я указал на аккуратно уложенные петли. — Я всё перетянул.

Лидия Михайловна наклонилась к монтажу, потом чиркнула что-то в блокноте.

Комиссия покивала, и мы двинулись ещё выше.

На пятом этаже в нос шибанул запах пелёнок и готовки. Одинокая детская коляска преграждала путь к одному из щитков. Мне пришлось отодвинуть её, чтобы Иван Степанович мог проверить надёжность крепления нулевой шины в этажном шкафчике.

— Добротно. Вопросов нет. Правильный подход, — Коршунов кивнул и с лёгким хлопком припечатал дверцу на место. — Знаешь, Пётр Семёнович, мне тут больше смотреть нечего. Мужик дело знает. Моя оценка — положительная.

Лидия Михайловна провела рукой, разглаживая юбку.

— Давайте подождём с окончательными выводами, Иван Степанович. Я ещё рабочую документацию не видела. Давайте её посмотрим.

Мы спустились на первый этаж. Я прошёл в свою кандейку, взял с полки рабочий журнал и положил его на верстак перед Соколовой.

Лидия Михайловна начала перелистывать страницы. В моё время на заводе за пустую графу в талмуде могли и премии лишить. Так что все записи на месте. Учёт выдачи ключей от электроустановок тоже в ажуре.

Инженер по ТБ изучала бумаги минут пять, не меньше. Мы молчали, бумага мерно шелестела. В тишине слышалось тихое покашливание Коршунова.

Пусть смотрит.

Наконец Лидия Михайловна с лёгким стуком захлопнула переплёт.

— Неплохо, — произнесла она, снимая очки. — Всё корректно. Инструктажи тоже отражены.

— И ещё хочу отметить, что ни одного неисправного светильника мы сегодня не увидели. Редко такое встретишь, — сказал Коршунов, опершись рукой о стену.

Свиридов потёр руки.

— Ну вот и замечательно! Предлагаю подвести окончательные итоги. Возражения, замечания, предложения у членов комиссии имеются? Внесу в протокол.

— Да что тут мусолить, Пётр Семёнович. Мужик с руками, соплёй не вешает, — басовито отозвался Коршунов, пожимая мне руку своей огромной шершавой ладонью. — Четвёртый разряд и допуск до тысячи вольт. Больше ему тут и не надо.

— Не возражаю, — Соколова спрятала блокнот в сумку.

Морщины на лбу Свиридова разгладились. — Вот и славно. Поздравляю, Константин!

— Спасибо за доверие, товарищи, — кивнул я. — Не подведу.

Проверяющие потянулись к выходу. Свиридов приотстал от комиссии, и его ладонь опустилась мне на плечо, пальцы крепко и с нажимом сжали ткань.

— Молодец, Константин. Не ударили мы в грязь лицом перед городским управлением. Завтра с самого утра заходи ко мне, будем оформлять приказ, заводить новенькую трудовую книжку и пропуск тебе выпишем нормальный.

— Я тогда поехал заканчивать ремонт, Пётр Семёнович. Завершающий этап.

— Ты как там, — обеспокоился майор, — по срокам успеваешь? Про качество не спрашиваю, халтуры за тобой не видел.

— Не переживайте, Пётр Семёнович. Даже раньше рассчитываю поспеть. Планирую сегодня до вечера закончить, завтра хозяину сдать. Может, что попросит ещё сделать по мелочи. Рассчитываю с четверга вернуться на рабочее место.

— Вот и отлично! — подытожил комендант. — Завтра в восемь жду.

Мы попрощались, и я зашагал на выход, придерживая ремень сумки. Закончить с розетками и выключателями. Окончательно прибраться. Отщёлкать фотографии работы, пока солнце не село.

А вечером я наберу Тамару. Повод уже не нужен.

Работу в квартире Удалова я завершил уже почти под вечер, когда двор с кучами неубранного гравия начал тонуть в сером сумраке. Последний подрозетник в прихожей, последний винт. Я затянул его так же тщательно, как и другие. Люблю работать с удобным инструментом, а удобный для меня это тот, что я прихватил с собой с самарской дачи — свой старенький, потёртый, но всё ещё надёжный набор Black Decker. Небольшой пластиковый кейс со сменными жалами, базовой рукояткой с трещоткой, небольшими торцовыми головками и даже тремя свёрлами я купил ещё в 2005. Впрочем, вид у набора был идеален для конспирации: серая пластмасса, защёлка отломана ещё в прошлой жизни, ручка отвёртки в трещинах и синей изоленте. Ни один сержант в общаге не заподозрит буржуйский девайс — покрутит в руках, решит, что самопал, и потеряет интерес. То, что нужно. Работаешь привычным инструментом, не привлекая внимания.

Я убрал инструменты в сумку и отключил вводной автомат. Ещё раз прошёлся по квартире, проверяя, не осталось ли где мусора. Да нет, всё в порядке. Я поставил последний бумажный пакет с картонными упаковками от розеток и подрозетников, с обрезками изоляции и проводов и прочим мелким мусором у входной двери. Остановился, прикидывая, не забыл ли чего. Да вроде как бы, и всё. Баста, карапузики, кончилися танцы! Тишина в пустой квартире не была абсолютной — жильцы дома возвращались с работы, погромыхивал лифт, откуда-то вкусно потянуло жареным луком, а затем и жареной же картошкой. В животе заурчало.

Готово. Завтра буду сдавать работу гаишному подполковнику. Первая по-настоящему большая работа именно на себя, да ещё и для такого важного кренделя, как начальник всея ГАИ Куйбышева. Очень хочется верить, что всё пройдёт без неожиданностей.

Я остановился уже на пороге, выругался сквозь зубы и снова включил автомат. Всё-таки одно важное дело я так и не сделал. Снова прошёлся по квартире, зажигая лампочки, сиротливо болтающиеся на проводах в каждом помещении. Все бра, светильники и люстры Удаловы повесят сами, после того как обклеят стены обоями.

Да и плёнку в кассете хотелось уже добить до конца, посмотреть на результаты своей работы, так сказать, глазами будущих заказчиков. Для фотосъёмки свет был уже так себе, Но лампы помогут. Я достал из сумки «Смену-8М». Плёнка Фото-130, как я помнил, терпимая к недосвету, если не дёргаться, поэтому её купил. Снял защитный колпачок с объектива. Диафрагму крутим до упора на «четвёрочку», а выдержку на «В». Вспышки у меня нет, поэтому в помещении придётся вот так вот. Ну ничего, и без штатива обойдёмся, обопру на стремянку, полсекунды на снимок. Как при прыжке с парашютом мысленный отсчёт, только не «Сто двадцать два» до выдёргивания кольца, а «Сто». Как раз полсекунды выйдет.

Поставил фотоаппарат на стремянку, чтоб не смазать кадр. Рычажок на оправе вверх, пружина взведена. Плавный нажим на квадратную кнопку.

Щёлк.

Никакого зеркального лязга — сухой, почти невесомый звук. Детская игрушка, а выручает.

Щёлк. Перемотка колёсиком до упора, новый щелчок. В объектив попала и гостиная: ровные штрабы под слоем алебастра, ряд новеньких автоматов в щитке, розетки строго по уровню. Общие планы. Снимал не спеша, экономил кадры.

Плёнка закончилась характерным тугим сопротивлением. Теперь достаём её обратно. Я нажал рычажок затвора вниз и, придерживая его, выдвинул головку перемотки слева. Прокрутил до щелчка освобождённого язычка. Всё! Смотал. Открыл заднюю крышку и вытащил кассету. Теперь можно нести её в проявку. Портфолио в восемьдесят первом году, подумать только… Дичь, конечно. Не контора ведь строительная, чтобы каталогами козырять. А с другой стороны — почему нет?

Снова обесточил квартиру, подхватил у двери пакет с мусором, чтобы выбросить в бак во дворе, защёлкнул замок и вышел. Спускался по лестнице уже в полной темноте, нащупывая ступеньки ногой. Двор был почти пуст, у подъезда стояла знакомая «Волга» — видимо, кто-то из соседей-начальников вернулся. Я не стал всматриваться. Устал, плечи начали ныть. Хотелось чая с лимончиком и возможности просто лежать, изучать потолок.

Вахтер, увидев меня, только кивнул, погружённый в чтение «Огонька». В общежитии было тихо — вечер, народ разбрёлся отдыхать, смотреть телевизор или сразу спать до следующей смены. В своей комнате я сбросил робу, взял мыльно-рыльные. Первым делом — душ. Стоя под тёплыми, не очень сильными струями, я прокрутил сегодняшний день: экзамен, белый халат строгой Тамары, когда она едва мазнула по мне глазами. Её быстрый, едва уловимый взгляд. Чай для комиссии накрыла она, больше некому. Надо же, сколько я успел провернуть за этот день! Осталась только сдача объекта, но это уже формальность.

И звонок, который я задолжал.

Снова подивившись своей неугомонности и плотности событий, я вытерся насухо жёстким вафельным полотенцем, натянул чистую майку и штаны и вышел в коридор к телефону-автомату. Бросил в щель двушник, набрал номер.

Трубку она сняла почти сразу, на втором гудке.

— Алло? — голос Тамары был спокойным.

— Добрый вечер, Тамара Павловна. Докладываю: объект закончен, экзамен закрыт.

— А, Самарский! — оживилась она. — Я как раз думала, появишься ты сегодня или нет. Работу закончил? С экзаменом отстрелялся?

— Да, финишировал. Завтра хозяину сдавать. И отстрелялся. Спасибо тебе, кстати.

— За что это вдруг? — протянула она притворно-недоуменно.

— Твои эклеры спасли положение. За мной должок. Это же ты накрыла?

В трубке послышался сдержанный смешок.

— Догадался, значит? Да, я. Пётр Семёныч вчера вечером заглянул, сказал, что комиссия приедет, а у него даже стаканов на всех не хватит. Ну я и подсуетилась. Не могла же я позволить, чтобы моего электрика завалили из-за кружки с отбитой ручкой. Ты, Константин Александрович, мужик с руками, но… Надо было подстраховать специалиста.

«Моего электрика».

— Очень выручила, Тома. Буду должен. Комиссия осталась довольна, и видом, и содержанием. Так что я теперь официально ваш штатный электромонтёр с четвёртым разрядом. Завтра оформляюсь в кадрах.

— Поздравляю! — звонко сказала она. — У нас никто не сомневался. За эклеры и чай сочтёмся быстрее, чем думаешь, Самарский, — тон её чуть изменился, стал суше и деловитее. Есть разговор… не для чужих ушей. Ты сегодня вечером сильно занят? Никакой… халтуры?

— Смотря для чего. Планов особых не строил. Но долг платежом красен, так что внимательно слушаю.

— Можешь заглянуть ко мне домой через час? У меня к тебе дело есть, обсудим за чаем. Нужно слабой женщине по паре вопросов с надёжным человеком посоветоваться. За час управимся, думаю. Адрес не забыл?

— Да я и окно не забыл, — признался я.

— Память хорошая, хвалю. Тем не менее в окно лезть не стоит. Поднимайся на третий, квартира 32. Войдёшь через двери, как приличный человек.

— Принял. Буду. Грей свой самовар, Тамара Павловна.

— И даже лимончик нарежу, — засмеялась она. — И конфеты ещё остались… те, твои, чудны́е. Одной-то точно поделюсь.

— До встречи, Тома.

— Жду, Костя.

Она положила трубку. Я ещё секунду постоял, слушая гудки, потом не спеша вернулся в комнату. «По паре вопросов». Интригует.

Я не рассчитывал на близость, хотя… Но был готов к любому исходу вечера. К разговору по душам. К просьбе о помощи. Даже к тому, что она скажет: «знаешь, Костя, не срослось». Всё было возможно. Пальцы, застёгивавшие пуговицы на манжетах, едва заметно подрагивали.

Одевался тщательно. Чистые носки, свежевыглаженные брюки, светлая рубашка. Пригладил мокрыми ладонями отросшие вихры. В зеркале на меня смотрел всё тот же подтянутый мужик… с почти исчезнувшим шрамом. Я погладил щёку пальцем. Рубец разгладился почти полностью, лишь тонкая светлая ниточка упрямо напоминала о том, что тут что-то было. Я растёр по выбритым щекам лосьон и вспомнил про парфюм.

Meteorites. Духи, купленные в той Самаре, в отделе, пахнущем деньгами и стеклом. Коробочка цвета пудры, украшенная разноцветными калейдоскопичными вспышками, похожими на салют. Я достал её из тайника в нише каптёрки, где она лежала в полиэтиленовом пакетике рядом с ещё одной коробочкой, Dolce Gabbana. Даты производства я аккуратно затёр до того, как спрятал их. Для куйбышевского электрика восьмидесятых — фантастический подарок. Для Тамары — ещё одна загадка. Я не колебался ни секунды. Не слишком ли? Нет. Достойно? Более чем. Удивлю? Сто процентов.

Бросил взгляд на часы. Пора. Спрятал коробочку в фирменный пакет и вышел. Проносил через вахту, держа пакет за пазухой. Честно сказать, оттопырился пиджак от этого просто неприлично, но я махнул рукой — мне только из общежития выйти, а там в руки возьму. Вечер, идти недалеко.

Переживу.

Подъезд ведомственной пятиэтажки встретил меня чистотой и запахом свежевымытых ступеней. Никакими котами или надписями на стенах тут и не пахло.

Я поднялся на третий этаж и нажал на круглую кнопку звонка. Через несколько секунд я услышал шаги хозяйки, шорох заслонки глазка. Дверь открылась. На Тамаре было трикотажное платье песочного цвета, подчёркивающее фигуру, а волосы были собраны в домашнюю причёску.

— Заходи, Самарский, — мягко улыбнулась она, отступая в прихожую. — Вот тапочки.

— Здравствуй, Тома.

Я шагнул в квартиру, закрывая за собой дверь, отозвавшуюся мягким щелчком английского замка, и невольно зацепился взглядом за видимую мне из этой точки обстановку. Однокомнатная, но просторная. Никакого нагромождения, никаких старомодных лакированных фанерных шкафов: лакированный югославский гарнитур орехового дерева, безупречно начищенный паркет, настенные чешские бра из матового стекла.

Переобулся и полез в пакет за подарком. Коробочка, казалось, растопырила свои углы и не захотела появляться на свет без боя. Тамара стояла молча, и с улыбкой смотрела на моё пыхтение.

— Что там у тебя, Костя? — спросила она. — Розы шипами зацепились?

Я молча протянул Тамаре злополучную упаковку с духами, которая наконец-то сдалась.

Тамара осторожно взяла её, поднесла к свету и покрутила, разглядывая.

— Боже мой… Костя… — она посмотрела на меня, прижав флакон к груди. — «Герлен»? Настоящий французский? Да ещё и большой флакон, на сто… Откуда у тебя такое сокровище⁈ Это же… это даже в «Берёзке» днём с огнём не сыщешь! Я про такие только слышала от жены одного из дядиных знакомых, генерала, но у неё муж бывает там, привозил ей. А уж как пахнут, даже и не знаю, не довелось.

— Считай, что довелось узнать. Некоторые начинающие электрики знают тайные тропы к нужным местам, — усмехнулся я. — Главное, чтобы тебе нравилось.

— Нравится? Да я в жизни ничего подобного не видела! — Она, кажется, немного порозовела, что в сочетании с этим платьем выглядело… даже слов не подобрать, но мне понравилось. — Спасибо тебе. Спасибо, Костя. Боже мой, «Герлен». Ты мой руки и проходи уже, проходи в кухню.

Сантехника в ванной была финской, плитка чешской. Я помыл руки, вытер их протянутым Тамарой полотенцем и прошёл за ней в кухню, осторожно разглядывая её квартиру.

На Тамариной кухне глазу тоже было за что зацепиться. Никаких пузатых громыхающих «ЗИЛов» — в нише тихо урчал двухкамерный импортный красавец. В комнате я заметил магнитофон Sharp с хромированными тумблерами, на окнах — плотный привозной тюль. Женщина явно знала толк в красивой жизни и умела эту жизнь себе организовать. Но вот Guerlain ей не попадался, несколько даже самодовольно подумал я.

Знай наших!

На столе появились тонкостенные фарфоровые чашки с золотой каёмкой, розетка с клубничным вареньем и нарезанный тонкими ломтиками лимон. Чай был ароматным, и я даже задумался, стоит ли сразу класть туда лимон. Во вторую чашку положу, — решил я. Первую посмакую и так.

— Ну, рассказывай, электрик, — Тамара присела напротив, подперев подбородок ладонью. — Как твой паспорт? В паспортном столе не мурыжили?

— Да куда там, — с усмешкой отмахнулся я, отпивая чай. — Зинаида Ивановна готова была мне выдать паспорт хоть с гербом Римской империи. Я ей на коленке вентилятор в кабинете починил, спас заслуженного работника МВД. Так она мне документ оформила быстрее, чем кремлёвские куранты бьют. Ну и без Свиридова, думаю, не обошлось, замолвил слово.

Про участие в моём деле следователя Никанорова я решил лишний раз никому не трепаться.

Тамара тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью: — Рукастый ты мужик, Самарский. А комиссия как? Что сдал, это понятно. Но Свиридов кручинился, что гонять тебя будут по-настоящему. Ответственное дело потому что эта твоя электрика.

Я рассказал Тамаре об экзамене, без лишних подробностей, но с юмором. Женщины любят мужчин с юмором, главное, чтобы он не был армейским. Мы пили уже по второй чашке (я — с лимончиком!), когда я подвёл итоги.

— В общем, завтра в кадры. Трудовую заведут. Так что работа есть, крыша над головой есть, будем жить.

— Кто бы сомневался, — покачала головой Тамара. — С твоей-то головой да опытом.

Мы помолчали. В этой тишине не было прежней неловкости после происшествия на даче; между нами установилась та осторожная, бережная теплота, когда оба понимают взаимное притяжение, но не спешат форсировать события, боясь спугнуть зарождающееся доверие.

Когда налили по третьей чашке, Тамара заговорила значительно тише:

— Костя… Я ведь не просто так позвала тебя. Помнишь, я говорила, что хочу посоветоваться?

— Слушаю тебя внимательно, Тома.

— Дело серьёзное. Мой близкий родственник… он занимает хороший пост в Москве. У МВД свой УРС, и наша столовая к нему по цепочке относится. Он человек со связями и определённым весом, сам понимаешь. Вчера он мне позвонил вечером… в общем, предлагает мне к Новому году перевод. Считай, три месяца осталось, даже меньше уже. Перевод не в Москву. У нас в Куйбышеве как раз освобождается место заведующего центральной продуктовой базой нашего ОРСа — тамошний начальник уходит на пенсию по выслуге лет. Дядя берёт меня под крыло. Сам понимаешь, всё в выигрыше, и он, и я.

Я присвистнул про себя. Завбазой МВД в крупном промышленном закрытом городе — это номенклатурный олимп снабжения. В эпоху тотального дефицита это означало нешуточное влияние, доступ к любым фондам и совершенно другой уровень жизни. Но вместе с тем — такую же ответственность и постоянную эквилибристику на грани закона. А то и за гранью. Ну и понятно стало, откуда у неё вся эта техника — кое-кто не забыл родную племянницу, заботился, вёл по карьерной лестнице. Нормальный, в общем-то, мужик, видимо.

— Ты всерьёз думаешь согласиться? — спросил я, глядя ей в глаза.

— Всерьёз, — твёрдо кивнула она, и передо мной на секунду возникла не домашняя Тома, а Тамара Павловна, полновластная хозяйка наших поварих и грузчиков. — Столовая — это хорошо, но я из неё давно выросла. База — это масштаб. Сверху прикроют, если что, а работать я умею… Раньше приходилось дёргать Москву по мелочам, а тут сама себе хозяйка. Ну и воровать не собираюсь, но есть много вполне честных способов доставать всё нужное. И фонды выбивать умею уже. — Тамара внимательно посмотрела на меня, и, видимо что-то заметив, торопливо добавила: — Ты не думай, у меня родня нормальная. Не воры. Я и сама везде на Досках Почёта, но всё никак не решалась сама, без опоры на близкого человека. А дядя в Москве, на него каждый вечер не обопрёшься, слёзы вытирать не побежишь.

Она сделала паузу, дождалась моего молчаливого кивка, потом провела пальцем по краю блюдца. — И ещё одно, Костя. Раз уж жизнь меняется… Я видела на авторынке объявление. Продают ВАЗ-2105. Практически новый, с минимальным пробегом. Позвонила.

Она вздохнула и продолжила.

— Всей суммы у меня на руках, конечно, нет. Но продавец согласен поменять «пятёрку» на моего «Москвича» с доплатой в две с половиной — три тысячи. Если ему машина понравится.

— «Пятёрку»? Редкая птица сейчас. Их только-только начали выпускать. Глаз на неё сразу положат, а то и положили уже. Тут решать быстро нужно, такой аппарат не залежится.

— Вот именно. А если ему моя машина не понравится, то я могу и продать свой «Москвич», отдать ему эти одиннадцать тысяч деньгами, добавив свои. Сам видел, машина почти в идеальном состоянии, уйдёт быстро. Деньги у меня отложены, нужная сумма на доплату есть. Я хочу взять эти «Жигули». Но… — Вся её напускная строгость вдруг осыпалась: плечи чуть опустились, пальцы нервно перебрали край салфетки, а во взгляде проступила непривычная робость. — Это же авторынок. Там сейчас такой контингент крутится, Костя… Сумма на руках огромная. Женщине одной соваться будет крайне неосторожно. А сослуживцев покойного мужа, или даже самого Свиридова дёргать не хочу. Начнутся разговоры, пересуды, станешь должен… а тут дело личное, почти интимное, не хотелось бы посторонних вовлекать. Я, конечно, про многие махинации перекупщиков наслышана, всё же столовая у нас милицейская. Но мне нужна страховка, Костя. Мне нужен рядом спокойный, надёжный мужик. Чтобы видели: женщина не одна. Можно и через комиссионку, но платить придётся само́й, покупатель лишних расходов не хочет. Поможешь мне с этими сделками?

— О чём речь, Тома, — негромко, но уверенно ответил я, накрыв её ладонь своей рукой. — Конечно, помогу. Можешь на меня рассчитывать.

Тамара не убрала руку. Её пальцы чуть сжались в ответ, а губы, напротив, смягчились.

— Спасибо, Костя. Я знала, что на тебя можно положиться.

Она встала, что-то вынула из шкафчика кухонного гарнитура и положила на стол коробку Merci.

— А вот и твоя конфета. Выбирай из тех, что остались. Все вкусные.

Я вздрогнул. Обратила она внимание на дату производства на упаковке, или нет?

Вторник, 15 сентября, 12:30.

Бежевый ВАЗ-2106 свернул с асфальта Красноглинского шоссе на разъезженную грунтовую дорогу. Под колёсами глухо захрустел щебень. Лейтенант Сухонин перешёл сначала на третью, а потом и на вторую передачу, стараясь держать стрелку на тридцати километрах в час. Садовое товарищество «Авиатор» встретило оперативников тишиной буднего осеннего дня. На глаза попадались каркасы теплиц, все как одна со снятой уже плёнкой, сегодня на участках почти не было людей. Все постарались уложиться в выходные. Вечером в пятницу здесь снова будет многолюдно, но не сейчас. Сейчас на дачах были только пенсионеры и редкие отпускники.

В автомобильном приёмнике играла песня «Летящей походкой» Юрия Антонова. Капитан Морозов, сидящий на пассажирском сиденье с закрытыми глазами, дождался её окончания и выключил приёмник. Сухонин покосился в сторону начальника — тот в очередной раз водрузил на колени папку с копией машинописного рапорта группы «Ольха». Морозов раскрыл папку и в который раз стал листать отчёт.

— Знаешь, Алексей, — произнёс Морозов, не отрывая взгляда от текста. — И вроде бы всё хорошо и гладко у них получилось. Полный негласный осмотр объекта. Дождались, пока Егоров с семьёй вернётся в городскую квартиру. Зашли вчера в одиннадцать утра, когда света уже хватало. Проверили все полости, даже переносной рентген притащили. Обследовали перекрытия, подпол. Никаких оборудованных тайников, никаких средств тайнописи или шифрования. Ничего. Как и в квартире Егорова, как и на его рабочем месте.

— Но мы всё равно едем туда, товарищ капитан, — отозвался Сухонин, плавно огибая глубокую лужу.

— Едем.

— Считаете, ребята схалтурили?

— Считаю, что они искали именно тайники, — Морозов закрыл папку и убрал её в свой портфель. — А тайников на даче нет. Мы знаем, что и в городской квартире пустоты были вычищены. Егоров — человек методичный и крайне осторожный. Если он решил избавиться от улик, он не стал бы возить их туда-сюда. Вот он их и не возил.

На перекрёстке лейтенант свернул направо и сбросил газ. Машина мягко затормозила у забора из невысокого зелёного штакетника с табличкой «47». Дача, которую они с Морозовым пока видели лишь на фото. Но сомневаться не приходилось: вот он, добротный одноэтажный дом из кирпича, окно с белыми ставнями на торцевой стене, крыша и веранда покрыты шифером. Номер участка совпадал.

Оперативники вышли из салона, синхронно захлопнув двери. На калитке висел массивный навесной замок. Лейтенант достал из кармана связку ключей, разглядел бирку на нужном и за несколько секунд справился с механизмом. Щелчок мягко прозвучал во влажном осеннем воздухе.

Оставив машину за воротами, оперативники прошли по узкой цементной дорожке к крыльцу. Участок выглядел ухоженным: перекопанные грядки, обрезанные кусты смородины, несколько молодых ранеток, под которыми была падалица. Хозяева явно не пренебрегали садовыми работами.

Замок на входной двери поддался очередному ключу так же быстро. Внутри дом пах яблоками. Обычная дача советского инженера, без излишеств, но добротная. Морозов посмотрел на свои часы: 12:40.

— В пару часов должны уложиться, фронт работ небольшой. Начинаем с веранды и идём по часовой стрелке. Осматриваем только те места, где можно быстро сжечь, растворить или закопать. Ищи нетипичный свежий ремонт или земляные работы, Алексей. Свежие царапины на краске, необычную золу, неплотно пригнанные доски пола.

Алексей Сухонин вопросительно посмотрел на капитана, и тот ответил на незаданный вопрос.

— Я думаю, на даче он чувствовал себя свободнее, чем дома или на работе. Здесь он не находился под контролем коллег или членов семьи. Здесь много объектов, непривычных взгляду городских оперативников, ребята могли увидеть, но не понять, что увидели. Поэтому давай глянем ещё раз. Если сомневаешься в чём-то — проверь.

Почти час прошёл в методичном, почти беззвучном труде. Они двигались от комнаты к комнате, осторожно, стараясь не оставлять явных следов своего присутствия. Сухонин проверил подоконники, пространство за газовой плитой и под умывальником. Морозов тщательно осмотрел чердак, взобравшись туда по тяжёлой приставной лестнице, которую они принесли со двора. Капитан надеялся, что раз лестницы не было в доме, то Егоров мог что-то прятать на чердаке от домочадцев, потому что вряд ли его жене или ребёнку по силам таскать лестницу туда-сюда. Но нет.

Ничего.

Николай Морозов чувствовал, что что-то его постоянно отвлекает. Ему казалось, что он что-то пропустил. Увидел, но не зафиксировал. Какую-то мелочь, почти на грани восприятия. И он был уверен, что до сих пор этот объект не осмотрел.

Капитан медленно прошёлся по всему дому, позволяя взгляду спокойно скользить по обстановке. Ничего не цепляло. В кухне он ещё раз проверил газовую плиту на две конфорки, работающую от баллона, и выпрямился. Скрипнула половица — Сухонин вышел из крошечной спальни, вытирая руки платком.

— В доме чисто, — доложил лейтенант. — В подполе только пустые банки и пустые же ящики. Следов свежего грунта или цемента нет.

— Пожалуй, — Морозов задумчиво оглядел комнату, словно пытаясь прочитать мысли хозяина дома. — Внутри ребята всё проверили, мы их подстраховали. Пока ничего. Переходим к надворным постройкам.

Они вышли во двор, притворив за собой дверь. За домом располагались деревянный сарай для инструмента, сколоченный из горбыля туалет и компостная яма. Возле сарая стояла ржавая двухсотлитровая железная бочка с пробитыми у основания отверстиями для тяги — стандартное приспособление дачников для сжигания осенней листвы и мусора.

— Может покурим, Николай Сергеевич? — предложил Сухонин. — А потом с новыми силами осмотрим участок.

— Да пожалуй, — согласился капитан. — Только я сигареты в машине оставил.

— Могу угостить, — предложил лейтенант. — «Яву» будете?

— Нет, спасибо, у меня «Космос». Не хочу менять, а то потом, знаешь, горло с непривычки драть будет. Схожу за своими.

— Держите тогда ключи.

Взяв брелок с ключами от оперативной машины, Морозов вышел со двора. Достал из бардачка забытые сигареты, с неудовольствием отметив, что с утра скурил уже почти половину пачки. Захлопнул дверцу машины, закрыл на ключ, сделал шаг к калитке… и понял, что ему мешало всё это время.

Куча невывезенного садового мусора на улице, на углу участка. Жечь костры на дачах было запрещено, за этим следили, и Госпожнадзор нещадно штрафовал дачников в случае поимки. Поэтому некоторые исхитрялись сжигать какие-то мелкие обрезки веток в приспособленных для этого больших металлических бочках, но большинство вытаскивало всё на улицу. Затем они в складчину оплачивали организованный вывоз этого мусора из товарищества.

Именно такую кучу мусора Морозов сейчас и наблюдал. Скорее всего, или не пришло время его вывозить, или как это чаще всего и происходит, то ли водитель заболел, то ли грузовик сломался, то ли нет бензина. В общем, товарищи дачники, вывезем потом, но обязательно. Куча осталась на улице ждать своего часа, но Морозова привлекло в ней слабый запах гари. Когда он выходил из автомобиля, ветер как раз подхватил его и донёс до носа капитана. А гари там быть не должно.

Николай подошёл к мусору.

Верхний слой содержимого составляли полуобгоревшие яблоневые ветки, пожухлая листва и желто-грязная картофельная и свекольная ботва. Вполне логично для середины сентября. Капитан вытащил из кучи толстую ветку и поддел самый краешек кучи снизу, горизонтально, вытаскивая из-под неё небольшой кусочек чёрного нижнего слоя, скрытый обрезками веток и ботвы.

Из-под слоя садового мусора вывернулась плотная корка пепла. Морозов остановился, внимательно изучая её структуру. Зола от древесины рассыпается лёгкой пылью. Зола от ботвы вообще рассыпается пылью, если сгорела полностью, или тянется непрогоревшими волокнами, если огня не хватило. А такая зола, спёкшаяся в характерные слоистые комки, остаётся от плотной бумаги, особенно если её жгут пачками. Кислород не проникает внутрь пачки, и бумага сгорает по краям, но не прогорает до конца.

Капитан надавил веткой на комок. Тот треснул, обнажив чёрную, плотную сердцевину. Морозов отложил ветку и осторожно извлёк на свет крупный, спёкшийся кусок пепла, черня пальцы золой. Внимательно разглядев свою добычу, капитан чертыхнулся. Он достал свободной рукой ключ от автомобиля, открыл багажник, и положил этот пепел в лежащее там пластмассовое ведёрко, из которого мыли машину. После этого он вернулся к калитке.

— Алексей, иди сюда, — негромко позвал Морозов, не проходя на участок.

Сухонин быстро вышел и подошёл к открытому багажнику, глядя на то, как его начальник аккуратно разделяет слои пепла кончиком перочинного ножа.

— Что это, товарищ капитан? — спросил Сухонин.

— Пепел, — ответил Морозов, не прекращая своего занятия. — Вон, на границе участка, куча веток и ботвы. Оттуда.

Верхняя часть рассыпалась в серую пыль. Но под ней, в самой середине обугленного брикета, показался фрагмент плотной бумаги с сохранившейся типографской краской. Края были полностью сожжены, однако центр уцелел.

Морозов лезвием подцепил странный кусочек и перевернул его. На светло-коричневом фоне отчётливо проступал вензель и часть цифры «100». Рядом, под другим куском пепла, обнаружился ещё один лоскут — зеленоватого цвета. В уцелевшем центре бумаги на просвет просматривался характерный рисунок «50». Пятидесятирублёвая купюра.

Оперативники замерли, глядя на обгоревшие обрывки денег.

— Это же деньги. Рубли, — констатировал Сухонин пересохшими губами. — Крупные купюры. Пятьдесят и сто. Судя по толщине слоя, их здесь не меньше нескольких десятков. Возможно, больше. Их жгли пачками.

— Именно поэтому они и не сгорели дотла, — Морозов захлопнул багажник. — Уничтожение денег, Алексей, это всегда жест отчаяния или злобы. Никто не уничтожает ценности за здорово живёшь.

— Всё же Егоров, — сказал Сухонин мрачно. — Вот же…

Он отвернулся от капитана и закурил, ломая спички. Николай тоже вынул сигарету и щёлкнул зажигалкой. Сейчас резкий дым успокаивал.

— Крупная сумма, — продолжил Морозов через минуту, глядя на осыпающийся кончик своей сигареты. — Боялся тратить, да и куда такое потратишь. ОБХСС быстро вычислит несоответствие доходов инженера и найденной суммы. В квартире держать такие деньги страшно — найдёт жена или ребёнок, не объяснишь, откуда и почему. Он привёз их сюда, на дачу. Возможно даже не знал, что с ними сделать. Или знал, но не успел. А может, здесь и не всё.

— Но почему сжёг⁈ — повернулся к нему Сухонин. На лице лейтенанта появились красные пятна.

Морозов посмотрел на дом, затем перевёл взгляд на кучу мусора. Он понимал чувства молодого коллеги. Морозов понимал эту злость: лейтенант с молодой женой ютились в родительской двушке и о собственном угле пока не могли даже мечтать. А они хотели ребёнка, Сухонин как-то обмолвился.

— Потому что он струсил, когда потерял портфель. Ждал, когда мы придём. Дёргался и дома, и на работе. Не мог спать спокойно. А то и ругался с женой. Нервы.

Морозов уронил окурок, раздавил его носком туфли и продолжил.

— Допустим, все остальные улики были в портфеле. Секреты и шпионский фотоаппарат. Деньги, если бы их нашли — единственное, что ему пришлось бы объяснять. А пепел — это просто пепел. У Егорова не было возможности разжечь большой костёр. Он надеялся, что остатки вывезут, возможно, в воскресенье, когда он ещё был тут, на даче. Он бы проследил, сам бы лично мусор в кузов закинул. А машина, видимо, взяла и не пришла…

Лейтенант выбросил свой окурок и сплюнул. Закурил снова. На этот раз ему хватило одной спички.

— Тварь, — процедил он сквозь зубы. — Вот же тварь.

— А мы с тобой молодцы, — сказал Морозов. — Мы свою работу сделали.

— Так точно, товарищ капитан. Сделали.

— Так точно, — буркнул Морозов. — Всегда бы «так точно». Дуй в правление, тут пешком минут пять. Там телефон, вызывай нашу группу с экспертами. Скажи, пусть захватят бочку какую-то, литров на двести. Вывезем этому говнюку его мусор.

— Есть!

— И ещё, лейтенант. Передай, пусть усилят наружное наблюдение за Егоровым. Максимально. Под мою ответственность. Человек, который сжёг несколько тысяч рублей из-за страха разоблачения, уже морально сорвался. Он может попытаться бежать. Тогда пусть берут сразу. Я приеду на доклад в Управление, как только запустим на дачу экспертов. И оставь мне ключи от дачи. Кучу-то мы нашли, но она снаружи участка. Начнёт запираться наш подопечный, скажет — подбросили. Так что работу вроде и сделали, а недоделали. Я сарай начну осматривать, как вернёшься — подтягивайся.

Пока лейтенант бежал к зданию правления, Морозов неторопливо направился к деревянному сараю. Постройка располагалась в глубине участка, скрытая от взглядов с улицы раскидистыми ветвями старой яблони и кустами малины. Обычный сарай, сколоченный из потемневших досок. На двери висел массивный амбарный замок, и капитан извлёк из кармана переданную ему лейтенантом связку. Третий по счёту ключ подошёл.

Морозов положил снятый замок на деревянную приступку и вошёл, подсвечивая себе карманным фонариком. Пахло мокрыми опилками и нагретым рубероидом. И ещё немного химией — капитан заметил в углу почти пустой толстый полиэтиленовый мешок с гранулами удобрений.

Оперативник переступил порог, сразу мысленно разбивая пространство на квадраты. Слева — садовый инвентарь: лопаты, тяпки и прочие грабли. Прямо — стеллаж с пустыми и пыльными стеклянными банками. Справа вдоль стены тянулся самодельный верстак, сбитый из толстых оструганных досок.

Капитан наклонялся над поверхностью и так и сяк, оглядывая её под разными углами. Пыль лежала неравномерно. В центре столешницы просматривался более светлый прямоугольник. Под верстаком, в самом тёмном углу, лежала куча грязной мешковины, приваленная сверху мятым ведром.

Стараясь не задеть ведро носком туфли, Морозов присел на корточки и аккуратно откинул мешковину. Под грубой тканью обнаружились какие-то деревяшки. Морозов внимательно разглядывал их, меняя точку обзора и направляя свет туда-сюда. Света из открытой двери не хватало, а пробовать включить лампу, выключатель которой был справа от входа, капитан не захотел. Не стоит ссориться с криминалистами. Затем он осторожно приблизился к конструкции и рассмотрел её так подробно, насколько смог.

Как интересно.

Он уже видел и это светлое пятно, и это разобранное приспособление на снимках в косых лучах, которые приложил к рапорту старший лейтенант Бутурин, руководитель «Ольхи». Но тогда ни Бутурин, ни он, Морозов, ничего подозрительного на этих снимках не разглядели. Здесь нужно было смотреть своими глазами и совмещать увиденное с изученным.

Вовсе не приспособление для резки стекла, как они сначала подумали. Перед ним лежала самодельная репродукционная установка. Копировальный станок, очень простой, но сделанный аккуратно. Лист бакелитовой фанеры, к которому крепилась стойка с небольшим держателем на другом конце. Кронштейн был жёстко зафиксирован на стойке, и Морозов был уверен, что расстояние от зажима до фанерной опоры ему точно известно. Нет, потом, конечно, эксперты всё это выверят, зафиксируют на схеме и внесут в протокол, но капитан был уверен, что они намеряют здесь сорок пять сантиметров. Ну, чуточку больше.

Восемнадцать дюймов. Максимальная дистанция фокусировки фотокамеры, позволяющая чётко снимать большие документы. Камеры Minox B, найденной в его портфеле. Сходилось.

Теперь стало ясно, что он привозил бумаги из КБ на дачу. Сарай без окон служил отличной глухой фотолабораторией — достаточно было лишь зажечь вон тут лампу с рефлектором для равномерного освещения. Егоров приносил сюда украденные чертежи или синьки, закреплял шпионскую камеру на текстолитовом кронштейне и спокойно переснимал их вдали от бдительных коллег по КБ, пока жена возилась на грядках, а дети пили чай на веранде.

Снаружи захрустел гравий. Пришёл Сухонин.

— Товарищ капитан, — деловито доложил он. — Связь провёл. Группа выезжает. Обещают быть минут через сорок, максимум через час. Про усиление наблюдения передал. Объект на рабочем месте. На проходных завода дежурят.

— Хорошо, Алексей, — Морозов кивнул, не отрывая взгляда от установки. — Зайди, только дверь открой пошире.

Сухонин шагнул в полумрак, послушно распахнув створку.

— Что это? — лейтенант посмотрел на расчищенное пространство и конструкцию у ног начальника.

— Самодельный штатив для макросъёмки, — сухо ответил капитан. — Направляющая, зажим для камеры, предметный стол. Аккуратно сделано.

Лейтенант потёр переносицу. Он шагнул влево, чтобы рассмотреть кронштейн под другим углом, и случайно задел носком туфли пустую жестяную банку из-под олифы. Банка с глухим стуком откатилась к бревенчатой стене, подняв лёгкое облачко серой пыли.

Сухонин было машинально нагнулся к ней, но тут его пальцы замерли.

— Николай Сергеевич.

Морозов мгновенно повернул голову.

В самом углу, там, где пол стыковался с нижней доской обшивки, едва заметно блестел металл. В свете фонаря напарника сверкало что-то вроде канцелярской скрепки.

Капитан поднялся, подошёл к углу и направил луч фонаря на находку.

Металлическая цепочка. Тонкая, с мелкими, плотно пригнанными друг к другу звеньями. Она лежала у самой стены, почти полностью покрытая пылью.

Морозов медленно опустился на одно колено и приблизил фонарик к находке. Теперь они освещали её вдвоём. На цепочке отчётливо выделились небольшие металлические узелки.

— Ну вот и измерительная цепочка, — сказал Морозов. — Поздравляю, Алексей.

— Измерительная?

— Входит в стандартную комплектацию Minox, — пояснил капитан. — Один конец крепится к камере. Узелки на цепочке отмеряют точную дистанцию для съёмки документов. Восемь, десять, двенадцать и восемнадцать дюймов. Идеально для фиксации документов без использования штатива, просто держа аппарат в руках над листом бумаги. Ну, конечно, со стойкой удобнее большие чертежи отснимать, а вот обычные документы — с цепочкой. Там далеко отодвигаться не нужно, чтобы весь документ в кадр попал.

Морозов выключил фонарь.

— Возможно, он комбинировал методы, — продолжил капитан в полумраке. — Использовал этот самодельный штатив для больших чертежей, а цепочку — для мелких страниц спецификаций. А погоди-ка, — Морозов вернулся к стойке копировальной установки. — Ага. Ну вот, смотри, — он снова включил фонарик и показал на три ранее незамеченных отверстия на ней. — Егоров потерял эту цепочку. Не смог найти и сделал возможность фиксации кронштейна на всех стандартных дистанциях для своего «Минокса». Экий педант. Вот они, голубчики, все четыре.

Сухонин включил свой фонарик и засопел, разглядывая стойку ещё раз.

— Николай Сергеевич, а два самых верхних отверстия выглядят более затёртыми. Видимо, он чаще снимал чертежи, а не документы, — сказал он через несколько секунд.

— Пожалуй, — кивнул Морозов. — Теперь у нас есть возможный мотив, следы гонорара, средства совершения преступления. Можно брать Егорова и работать.

Они вышли на улицу. Осеннее солнце приятно грело плечи, контрастируя с холодной сыростью сарая. Морозов прикрыл скрипучую дверь и повесил замок на петли, но защёлкивать дужку не стал. Скоро приедут криминалисты.

— Значит так, Алексей, — приказал капитан, опираясь спиной на нагретую солнцем стену сарая. — Машину я забираю, поехал в Управление за санкцией. Нужно брать нашего инженера. Криминалисты пусть всё фиксируют, покажи им, что мы нашли. Внимательно проверь протоколы. Напиши черновик рапорта от нас. Приедешь в Управление — сразу ко мне со всеми бумагами.

— А потом?

— А потом будет работать следственная группа. Нам нужно отработать до конца связи Егорова. Нужно протянуть цепочку к «Зениту» — резиденту англичан, или кому он там секреты продавал. А мы с тобой, как я понимаю, будем отмечены в докладе Москве. Работай!

Машина двигалась в Куйбышев. Морозов слушал радио, «Весёлые ребята» пели про Алёшкину любовь. Конечно, Бутурину придётся несладко после доклада. Ну ничего. В следующий раз ребята будут лучше работать. Главное, что дело «Зенита» сдвинулось, и доклад в Москву будет об успехе.

Через несколько дней на стол к Морозову попадут обычные на первый взгляд фотографии, сделанные мастером-электриком. Ровные замазанные алебастром штрабы. Необычная техника вертикальной разводки розеток. Аккуратный электрический щиток.

И в этот момент капитан очень захочет познакомиться с человеком, который эти фотографии сделал.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.