Всё началось с того, что я выпала из окна.

Так, стоп. Нет.

Всё началось с моего мужа.

— Ангелина, я подал на развод, — оповестил меня этот мужчина, когда я жарила ему гренки.

— Ха-ха, смешно, — выдала ему я, не восприняв всерьёз то, что он сказал.

— Я серьёзно, Лин, — Виктор подошёл ближе и положил руку мне на плечо. — Мы больше не можем оставаться вместе. Мы не семья даже. У нас нет ребёнка, и…

В голове помутилось. Я десять лет пытаюсь забеременеть, стучусь к каждому врачу, который хоть как-то может помочь, а он меня колет этим?!

На автомате развернулась вместе с горячей сковородкой и влепошила ему по уху!

— Ай! — жирные гренки осыпали его дорогой костюм, оставляя на нём большие жирные пятна. — Дура!

Судя по всему, бывший муж схватился за стремительно краснеющее ухо. Потом в секунду вышел из ступора, замахнулся на меня, но я замахнулась в ответ своим бессменным оружием.

— Убил бы!

— Того же мнения! — выплюнула ему в лицо я.

Вообще-то, я обычно не такая. И сковородкой воевать не по мне. Но тут он задел что-то очень глубокое, то, что болит не переставая. То, что он не имел никакого права трогать.

— Вчерашний секс — это что было?! — рявкнула я, потрясая сковородкой. — Ты же только вчера говорил, что любишь меня!

— Я думал, утешить тебя, а ты!.. — из нас двоих, будто бы Виктор оказался обиженным.

— Утешитель хренов! — сглотнула слёзы я и спросила наобум: — Как давно ты с ней?!

— Пять лет, — вздохнул он, и я, не в силах больше воевать, опустила сковороду.

Пять лет. Пять, сука, лет! Пять лет я прожила в абсолютной лжи! Как я не заметила? Как не поняла?

У меня всё оборвалось тогда. Пятнадцать лет брака словно вычеркнули из жизни. Я поняла, что не знаю даже, кто я без него. Вышла замуж в двадцать ещё совсем зелёной девчонкой. А дальше вся моя личность будто бы подстроена под него. Будто бы меня без него и нет больше.

Я плакала несколько часов. Сказала ему, чтобы больше не попадался на глаза. Потом, когда ушёл, возникла мысль, что, может, надо было попросить его остаться? Может, надо бы что-то сделать? Как-то отстоять своё право на собственного мужа?

Вскоре от этой мысли стало противно. И я сама стала себе противной. Стала винить себя за слабость, и за то, что не могу родить. В моменте злость на него прошла, потому что я поняла, что это я из нас двоих ущербная, а не он. А значит… Он просто сбросил балласт, как бы больно это ни звучало.

А потом часа в четыре утра, я достала ту злополучную пачку сигарет, которая припасена у меня для экстренных случаев. Я долго не могла её открыть, и это уже было знаком, но я не прислушалась. Совладав, наконец, с целлофаном на пачке, я взяла ещё зажигалку, открыла окно, вдохнув морозный воздух, забралась на него с ногами и прикурила.

За первой сигаретой пошла вторая, а за ней третья. От избытка никотина в непривычном к такому организме случился какой-то сбой, голова закружилась, дыхание перехватило. Я попыталась отодвинуться от края, но как-то неловко дёрнулась и… вывалилась из окна третьего этажа прямо в сугроб.

Последнее, что запомнилось — это боль и мысль о том, что я могу теперь посоперничать с другими идиотами за право самой нелепой смерти.

— Ну что, сейчас очухается, и к нам её, — говорит какой-то очень красивый голос.

— Да без проблем, можно хоть сейчас, — отвечает ему кто-то, чей пол по голосу определить невозможно. — В рубашке родилась. Прикинь, ни одного перелома.

— Это хорошо, — снова первый голос. — А то от вас обычно таких переводят…

— Да ладно. Эта нормальная. Забирай, а то у нас и так некуда их девать. Видел, уже в коридоры кладём.

— У вас прям аншлаг, — мне кажется, что первый улыбается.

— Дак гололёд же. Каждый год и прутся куда-то, и прутся… — сетует бесполый голос. — Уже сил нет. Уже и коммунальщики вроде работают, а эти всё ж где-то находят этот блядский лёд.

— Ладно, везите, — согласился первый. — Найду ей койку. Точно не будет с ней проблем по вашей части?

— Да точно. Просветили всю, кости целы, внутренности тоже. Говорю же, в рубашке дура родилась. И вроде красивая ж баба, чего из окна-то сигать?

Кто сигал из окна? Я?! Жаль никак глаз не открыть и рта тоже, чтобы сказать этим, что я не сама. Я случайно!

— Ну с этим разберёмся, чего она. А как зовут лётчицу?

— Ангелина Серафимовна Растыкова, — полистав что-то, сказал второй голос.

— Ну ладно, — после недолгого молчания согласился мужчина. — Придёшь, только её посмотришь.

— Не вопрос, — обрадовался второй и гаркнул: — Эй, Галя! Вези лётчицу в психиатричку! Степан Василич разрешил!

В психиатричку?!

Сердце пропускает удар, и я опять отключаюсь.

Открываю глаза и первое, что вижу, это зарешёченное наглухо окно. Память услужливо зажигает в мозгу страшное слово “Психиатричка”. Боже, Боже, Боже! Что же делать?! Это что же, меня в смирительную рубашку одели?! Это что же, я теперь тут буду лежать? И все узнают, что я сумасшедшая и…

— Здравствуйте, Ангелина Серафимовна, — произносит первый голос.

Я оборачиваюсь на звук, с трудом навожу резкость и чуть не падаю в обморок обратно от красоты мужчины, который сидит передо мной.

— Здравствуйте, — хрипло каркаю я.

— Меня зовут Степан Васильевич Стужев, — продолжает он, но мне тяжело сосредоточиться на том, что он говорит. — Я заведующий отделением психиатрии и ваш лечащий врач.

— Я не сумасшедшая, — сразу расставляю точки над i я.

— А здесь сумасшедших и нет, — серьёзно отвечает он.

— Почему я здесь? — пробую подняться, и у меня получается — значит, смирительной рубашки всё же нет. А головокружение есть.

— Потому что вы совершили попытку суицида, а все такие товарищи обязательно проходят через наше прекрасное отделение, — словно рассказывая сказку говорит он.

— Зачем?

— Ну чтобы убедиться, конечно, что в следующий раз у вас всё получится, — кивает он, и видя моё лицо, поднимает ладони вверх. Красивые большие ладони с длинными пальцами. — Шучу!

— Ох и шуточки у вас!

— Какие есть, — пожимает плечами Стужев.

— Но дело в том, что я не совершала попытку суицида, — пытаюсь объяснить я.

— Да что вы говорите, — внимает мне психиатр.

— Я клянусь вам, — прикладываю руку к груди. — Это просто недоразумение. Вы верите мне?

— Конечно, верю, — с готовностью кивает он. — Сейчас вам сделают укольчик, вы поспите, а потом мы с вами ещё поболтаем, хорошо?

— Не надо уколов! — вскрикиваю я, но в палату уже входит дородная женщина со шприцом в руке.

— Надо, милая, надо, — ласково жалеет меня по руке Стужев, пока тётка протыкает мне плечо.

Прежде чем уснуть, я думаю одно: “Ну я тебе устрою жизнь, Степан Василич! Сам меня отсюда выгонишь!”

Я долго не могу проснуться, веки всё тяжёлые и тяжёлые, и никак это не проходит. А потом дверь хлопает и…:

— Проснись и пой, солнце моё! — окончательно вырывает меня из тягучего сна голос незабвенного Стужева. — Как тебе феназепамчик животворящий? Получше?

— Мне и не было плохо, любимый, — охаю я и чувствую насколько сухо во рту. — Пить хочу.

— Всё для тебя, — он протягивает мне стакан воды, и я выхлёбываю его за несколько секунд. — Ещё?

Я только киваю и жду нового стакана. И только потом, уже почти готовая вести переговоры, спрашиваю:

— Сколько я спала?

— Около суток, — улыбается мне сногсшибательный мужчина.

— Скажи мне, что нужно сделать, чтоб ты не колол больше меня всякой гадостью? — страдальчески смотрю я на него.

— Да бог с тобой, милая, — всплеснул руками психиатр. — Где ж тут гадость?

— Степан… как там тебя?.. Василич, я тебя очень прошу, давай договоримся без уколов, — умоляю я.

— Хорошо, красота моя, — он придвигается ближе, опираясь локтями на колени и обдавая меня ароматом своего одеколона. — Давай так, ты мне историю, а я тебе отсутствие уколов. Лады?

— Да я тебе хоть “Войну и мир” расскажу по томам, хочешь? — радостно соглашаюсь я.

– “Войну и мир” не хочу, — вздыхает он.

— А что хочешь?

— Познать твои глубины, — улыбается он.

— Это очень двусмысленно звучит, Степан Василич, — со вздохом говорю я.

— Так и задумывалось, — вдруг подмигивает он мне.

— Ты флиртуешь, что ли? — уточняю я, ибо последние пятнадцать лет никто со мной не флиртовал, и чувство сейчас очень двоякое. С одной стороны, чувствуется как опасность, с другой — приятненько так-то.

— Ты не отвлекайся от глубин, Ангел мой, — одёргивает меня он. — Как ты пришла к мысли покончить с собой?

— Да тьфу на тебя, — я спускаю ноги с кровати. — Дай разомнусь. Затекло всё.

Я поднимаюсь на нетвёрдые ноги перед Стужевым, головокружение тут же догоняет меня, и я хватаюсь за его плечи, чтобы не свалиться.

— Ой-йой, — щупаю я мускулистые плечи. — Чем же ты меня обколол, окаянный?

— Должен тебя предупредить, нахождение моих глаз напротив твоей груди не добавляет мне скорости мышления, — говорит мой психиатр, придерживая меня за талию обеими руками.

— О, я ещё и не такое могу, — бравирую я.

В голове уже немного просветлело, но мне нравится держаться за него и нравится, когда он меня держит.

— Итак, когда ты меня выпишешь? — посмотрела я ему в лицо, думая о том, что хотела бы на него не смотреть, а сесть.

Ну а что, я женщина неожиданно свободная, могу себе позволить такое думать. Да и вообще, мне просто необходимо с кем-то переспать, чтобы не чувствовать себя совсем уж никчёмной брошенкой.

— Когда ты мне расскажешь, почему ты… — заводит он свою шарманку.

— Да не прыгала я, сотый раз говорю, — вздыхаю я, в раздражении запрокидываю голову и снова ловлю головокружение. — Я просто курила на подоконнике.

— А зачем ты курила на подоконнике? — любопытствует Стужев.

— А где ещё я должна курить?

— Ну обычно люди курят в более безопасных местах, — его ладони едва ощутимо шевелятся на моей талии, словно он поглаживает меня большими пальцами.

— Так, ладно, — вздыхаю я. — Мой муж подал на развод. Сказал, что последние пять лет у него была любовница. Я плакала на кухне, там же и решила покурить.

— То есть, ты приняла это решение, после болезненного расставания с мужем?

— Ты издеваешься, Степан Василич? — искренне спрашиваю я у бессовестного врача, шлёпнув его по плечу. — Да не прыгала я. Как бы я прыгнула, ни разу не переспав с кем-нибудь в отместку этой суке мужского рода? Если ты так считаешь, то ты ни черта не понимаешь в женской душе, дорогой мой. Ни одна женщина не отпустит бывшего, не сделав ему гадости. Пусть даже тайной.

— Самоубийство тоже неплохая гадость, — задумчиво протягивает врач.

— Ну что ты заладил? Сам больной какой-то, и мысли у тебя навязчивые.

— О да, боюсь теперь, я подвержен навязчивым мыслям, — вздыхает красавчик.

— Кстати, ты женат? Если нет, то тебе не нужна ли любовница? — решаю подойти я к вопросу по-деловому. Ну а что? Действительно же, нет лучше кандидата для мстительного секса.

— Ангел мой, тебе не кажется, что ты спешишь? — шумно сглатывает Стужев.

— Если ты не женат, то нисколько, — говорю я и решаю пояснить: — Мне тридцать пять лет, меня только что бросил муж, с которым я недавно отпраздновала пятнадцатую годовщину, ушёл к любовнице, меня “мудрые” врачи по ошибке запихнули в дурку, и мой лечащий врач, который лечит у меня то, чего нет, невероятно сексуален. Я хочу максимально прочувствовать свободу. Так что, ты женат?

— Нет, — сдаётся под моим напором крепость под названием Степан Васильевич. — Но я должен отметить, что есть ряд заболеваний, при которых характерна сексуальная активность…

— Какие болезни, Стужев? — восклицаю я. — Я просто обиженная женщина. Не придумывай то, чего нет.

— Так, всё, красавица, — встаёт он, вмиг оказываясь выше меня. — Мне пора работать.

— Так что, ты меня выпишешь? — с надеждой спрашиваю я.

— Пока нет, — качает головой он.

— Ну хоть колоть не будешь?

— Колоть не буду, — соглашается психиатр. — Присмотрюсь пока.

— Присмотрись, да, — разрешаю я. — Но недолго. А то у меня развод. Сам понимаешь, дело хлопотное.

— Не знаю, не разводился, — хмыкает он.

— Поверь мне на слово.

— Верю.

Я нехотя отстраняюсь от мужчины, которым я решила заткнуть дыру, оставшуюся от мужа. Красив как бог. Лучше не придумаешь. А потом разойдёмся, как в море корабли и всё. Мне кажется, идеальный план. А то, что он мне не прописал всякую дрянь, это уже плюс, я считаю.

— Ладно, мозгоправ, иди работай, — вздыхаю я. — А я буду вести себя хорошо.

Нет, не буду.

Отхожу к окну, гляжу во двор больнички и думаю, что это самый масштабный мой косяк. Увлекаюсь своими мыслями и не сразу замечаю, что он подходит ко мне, останавливается за моей спиной.

— Ты тоже безумно сексуальная, — выдаёт он мне на ухо низким шёпотом, и каждый микроскопический волосок на моём теле встаёт дыбом.

— Тогда прямо сейчас закрой эту дверь, и поговорим в другой плоскости, — не оборачиваясь делаю полшага назад, сталкиваюсь с ним.

— Похоже, ты очень обижена, — его ладони проскальзывают на мои тазовые косточки. — Настолько, чтобы вот так играть с огнём.

— Ты здесь огонь? — усмехаюсь я и толкаюсь в него попкой, чувствуя, что он и без этого вполне заведён.

— М-м-м… Ты тоже, да? — его пальцы жёстче впиваются в моё тело.

— Давай ты не пойдёшь работать? — предлагаю я.

— Давай ты будешь здесь до тех пор, пока у меня не закончится рабочий день?

— Да куда же я от тебя денусь? — смеюсь я.

— Никуда, Ангел мой, никуда, — также смеётся он, и вдруг его ладони приходят в движение.

Левая ладонь проскальзывает выше, сжимает мою грудь. Правая одновременно проскальзывает на мой лобок и между ног.

— Ах! — хватаю воздух я, не ожидая прям такого напора. Кажется, в напоре мы можем поспорить.

— До вечера, — прикусывает он мочку моего уха, а потом отпускает меня и спешно выходит за дверь.

Когда Стужев уходит, я ещё какое-то время стою у окна, поражаясь себе и тому, что я творю. Не то чтобы я была такой уж скромницей, но никогда и в мыслях не было так себя вести. Вот так вот просто навязываться мужчине… Хотя мужчина-то тоже хорош. Но когда это всё происходило: наша перепалка и его руки на моём теле, мне было почти спокойно. Боль предательства на время улеглась, стала менее ощутимой.

А сейчас в одиночестве она снова подняла голову, снова взмахнула крыльями и начала клевать мою душу огромным чёрным клювом.

Столько лет, Боже… Столько лет и всё впустую. Столько лет я старалась изо всех сил быть хорошей женой, даже смотреть ни в чью сторону не смела, а у него пять лет была другая баба. Пять лет, понимаете? Не пять месяцев, а пять, сука, лет!

Только что было всё хорошо: и страсть, и огонь, и обнимашки после… А потом бах! “Ангелина, я подал на развод”. Невозможно. Неправильно. Самый страшный кошмар вдруг взял и сбылся.

И теперь он там развлекается со своей любовницей, а я заперта в дурке. За что мне такое?

— Уборка! — рявкает с порога женщина, нет пятидесяти так, что я подпрыгиваю. — Пойди погуляй.

— А можно? — уточняю я.

Как бы я и так собиралась, но лучше всё же спросить — тогда будет, на кого переложить ответственность за побег.

— Иди уже отсюдова, — отмахивается женщина и подгоняет меня шваброй.

— Ладно, ладно, — я выхожу в коридор в одной больничной пижаме и явно с чужой ноги тапках.

Всё верно, мне даже некому привезти шмотки. Вот и хожу, как оборванка. Не даю себе опять провалиться в депрессивные мысли и просто иду по коридору. Надо признать, с опаской иду. Больницу-то хоть и отремонтировали, и всё тут беленько и чистенько, но это всё же дурка, мало ли что!

Опасения оказались ненапрасными.

— Милочка! — окликает меня бабуля в запахнутом под самое горло халатике.

— Вы мне? — глупо спрашиваю я оглядываясь.

— Тебе, тебе, — кивает она, благостно мне улыбаясь. — Поди сюда.

— Э-э-э… Я, вообще-то, спешу, — пытаюсь отбрыкаться я от такого общения.

— Я ненадолго.

— Ладно… — опасливо подхожу к ней, сажусь рядом на кресло. — Что вы хотели?

— Мою кошку хотят забрать инопланетяне, — со вздохом говорит бабуля.

— Да вы что! — восклицаю я.

— Да, — подтверждает она. — Я куда только не обращалась. И в горгаз, и в водоканал, и президенту писала…

Президент выпадет как-то из этого списка, но я слушаю не перебивая.

— А они всё травят и травят, — доверчиво сообщает она.

— Кто травит? — теряю нить рассуждения я.

— Соседи, — её блуждающий взгляд, наконец, фокусируется на мне.

— Кого травят?

— Меня, милочка, меня! — причитает бабуля. — Я и в горгаз писала, и в водоканал, и…

— Президенту? — подсказываю я.

— Да, а кошку-то так и не нашли, — вновь вздыхает она.

— Не нашли? — совсем потерялась я.

— Нет. А они всё травят и травят…

Я понимаю, что наш диалог выходит на второй круг, и решаю всё же уйти.

— Мне пора, — говорю я поднимаясь.

— А ты кошку мою найдёшь? — вдруг хватает меня за руку она. — Найди, пожалуйста. Они же её заберут. И где потом искать? Президенту только писать… Найди, пожалуйста.

— Я найду, — беру её за руку, жалею по сухонькой ладошке. — Обязательно найду и покажу её вам.

— Хорошо, милочка…

Я поднимаюсь, оборачиваюсь и вижу Стужева. Он стоит, прислонившись к углу, сложив руки на груди.

— Ничего, что я с ней говорила? — спрашиваю я, подходя к нему.

— Ничего, — глядит на меня как-то странно он. — Она давно одна. Дети к ней не приходят. Отпускать отсюда её нельзя. Она в последний раз газ открыла, хотела с соседями бороться. А кошка уже давно умерла. Старая была. У меня доживала.

— Мне так жаль её, — сдерживая всхлип, зажимаю рот рукой.

Как-то вмиг все мои проблемы не то что поблекли, а просто перестали существовать. Разве важно, что тебя бросил какой-то мужик, если тебя бросили дети? Разве важно, кто тебя предал, если ты всю жизнь будешь искать давно мёртвую кошку, потому что она единственное твоё близкое существо?

— Я хочу подышать, можно? — просительно смотрю я на психиатра.

— Можно, — кивает он. — Иди за мной.

Я семеню за ним, пока он шагает широкими уверенными шагами. Мы останавливаемся возле белой двери без опознавательных знаков. Степан Васильевич заходит в комнату, а я жду в коридоре, не зная, можно ли мне туда. Через минуту он выходит с курткой в руках.

— Надень, — он подаёт мне её, и я легко ныряю в рукава, закутываюсь в уютную одежду.

— Спасибо.

Мы спускаемся по лестнице на несколько пролётов, я даже не считаю, насколько именно. А потом выходим в курилку. Мне сразу это понятно, потому что урна полна окурков, и на утоптанном снегу тоже они. А само пространство дворика едва ли можно назвать большим.

— Только у меня нет сигарет, — говорит он, пристально глядя на меня.

— Мне не нужно, — оборачиваюсь к нему. — Спасибо.

Он только в своей докторской одежде, а я в его куртке. Так что да, тут есть место для благодарности. И он вывел меня сюда, хотя, понятное дело, не должен.

— Почему ты подошла к ней? — спрашивает вдруг он.

— Просто подошла, — пожимаю плечами я.

— Почему?

— Ну… Она выглядела так… Не знаю как сказать, — потерялась я.

— Одиноко? — помогает мне он.

— Наверное…

— А где ты работаешь? — меняет тему он.

— Нигде, — опускаю голову я, ведь теперь, мне кажется, это самой большой моей ошибкой. После замужества за уродом, конечно же.

— Муж был против?

— Да, — мне становится некомфортно в потоке этих вопросов, поэтому я решаю уйти от серьёзности: — Я не дождалась тебя в палате. Теперь буду наказана, как плохая девочка?

— Ты нарываешься, Ангел мой, — усмехается он, не настаивая на дальнейшем обсуждении моей жизни.

— Так и было задумано, — вворачиваю я ответочку его же словам. — Ладно, пойдём, а то ты замёрзнешь.

— Ты обо мне беспокоишься? — вскидывает бровь он.

— Ну как же я могу о тебе не беспокоиться, милый? — делаю шаг к нему. — Я планирую провести с тобой страстную ночь. Будет очень некстати, если ты заболеешь.

— И правда, — низким бархатным голосом говорит он, и по моей коже только от этого голоса пробегают мурашки. — Будет очень некстати.

— Пойдём, — тихо говорю я. — Я хочу тебя поцеловать.

— Ты такая, нетерпеливая, — мурлычет он, придвигаясь ко мне ещё ближе.

— Пойдём, я сказала, — толкаю его в грудь, быстрее него открываю дверь и буквально заталкиваю его в тепло здания.

В тот же момент я оказываюсь прижатой к стене, а он глыбой нависает надо мной.

— Нет, Ангел мой, — он находит мои ладони в длинных рукавах куртки, переплетает наши пальцы, а потом поднимает вверх мои руки, прижимает их к стене у меня над головой. — Будет так, как я сказал.

Он склоняется ко мне медленно, но я не удерживаюсь, встаю на носочки и первая врезаюсь в его губы. Стужев сразу властно углубляет поцелуй, делая его личностным, горячим. Он так скользит языком в моём рту, что у меня внизу живота начинает всё дрожать.

Что же со мной делает этот мужчина!

Поцелуй настолько глубокий, что я в нём задыхаюсь. Настолько огненный, что я в нём сгораю.

Он удерживает мои запястья одной рукой, а вторая забирается мне под куртку, бесстыдно задирает рубашку пижамы и сжимает мою грудь.

— Ах! — не сдержавшись, выдыхаю ему в рот.

— А вот теперь пойдём, — резко отстраняется он от меня.

— Садист и изверг, — констатирую я, шлёпая за ним по ступенькам.

Степан

Мы с родителями переехали в этот дом, когда мне было лет пятнадцать.

Я ходил в школу мимо её дома.

Она тогда тоже только переехала. Я видел, как выгружали её вещи. И как она улыбалась своему мужу. Совсем ещё молодая девчонка лет восемнадцати-двадцати.

Она тогда только вышла замуж.

В то время у неё были пшеничные, будто поцелованные солнцем, завитые на концах волосы, и серые бездонные глаза. Я запомнил их в тот единственный раз, когда она на меня посмотрела.

Я знал, где она живёт. Видел её в окне на кухне. Она любила смотреть на двор и дорогу за ним, оперевшись на подоконник. И я как дурак ходил каждый день и, задрав голову, пялился в её окно. Потом я поступил в мед и так боялся, что однажды приеду, а они с мужем переехали, и больше нет моей незнакомки, которая смотрит во двор, пока я смотрю на неё.

К тому моменту я уже научился почти не ревновать к её мужу. Просто есть и есть. Как неприятное, но всего лишь дополнение её.

В тот день, когда я разглядел её глаза, я приехал с учёбы домой и шёл проверить, на месте ли она? Живёт ли ещё там?

Мы столкнулись возле её подъезда. Кстати, обидно немного, что она меня не запомнила совершенно.

Они с мужем куда-то собирались. Наверное, в гости, потому что она была восхитительна. Довольно яркий вечерний макияж, крупные волны белоснежных локонов, идеально обтягивающее фигуру платье, высокие каблуки… Я застыл, глядя на неё, как сумасшедший. И она тоже замерла, распахнула на меня свои туманные глаза. Сумасшедше красивая. Невозможно далёкая. До дрожи желанная.

Пошёл учиться на психиатра, чтобы понять, что со мной. Нормально ли так желать физически и морально совершенно незнакомого человека. Даже рассказал потом об этом своему наставнику, Андрею Семёновичу. Он меня успокоил, сказал, проблема была бы, если бы я её преследовал.

Только я ведь практически и преследовал. Потому что я устроился работать в больницу, путь к которой снова лежит через её дом.

А потом я шёл на дежурство, смотрел, как всегда, вверх на её окна, потом опустил взгляд вниз и увидел её.

Сначала всё опустилось внутри. Словно я сам в это мгновение умер от страха, что больше её не увижу.

Потом бросился к ней, понял, что дышит, схватил на руки и побежал. Буквально бежал через дворы, принёс её в больницу, и, к счастью, успел. Видимо, выпала она недавно, поэтому серьёзного обморожения не случилось, да и, как сказали в травме, родилась она в рубашке.

Единственное, что меня волновало, так это то, чтобы она попала ко мне в отделение. Нетрудно было вложить эти мысли в головы нужным людям так, чтобы они вообще подумали, что это их решения.

Оказалось, её зовут Ангелина. Ангел. Вот кто она. У меня было такое чувство, что я знал её имя всегда.

Я ожидал от неё чего угодно, готовился к чему угодно, но всё равно оказался не готов. Она предложила то, чего я хотел без малого пятнадцать лет. И… оказалось, что я не могу рядом с ней сдерживаться. Оказалось, что всё даже хуже, чем я думал.

— Стой, — на грязной (потому что за такие деньги никто не хочет намывать тут) лестнице она дёргает меня за руку, вырывая из мыслей.

— Что? — оборачиваюсь к ней, и, как и тогда, тону в серых глазах.

— Поцелуй ещё раз, — она прячет за ухо прядь волос, поднимается на ступеньку выше.

— Пойдём, Ангел мой, — улыбаюсь я, пытаясь отшутиться.

Потому что она просто не понимает, если я снова прикоснусь к ней, боюсь, просто не смогу остановиться. И так крышу сносит, что я едва успеваю взять себя в руки. Поэтому никаких поцелуев, пока мы не останемся одни в том месте, где нас не потревожат.

— Пожалуйста, — она стоит на ступеньку выше меня, придвигается ближе, сводя меня с ума, тянется ко мне и целует в уголок губ.

Да чтоб тебя…

Врезаюсь поцелуем в её рот, как ненормальный кусаю её губы, пока не слышу её стон. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Нет, быстрого перепихона тут мне будет банально мало. Я хочу её на дольше, я хочу её навсегда.

Ангелина

Он неистовый в каждом движении, в каждом поцелуе, в том, как он шарит горячими ладонями по моему телу, как жёстко гладит мою спину. Он целует меня глубоко, кусая губы, переплетая наши языки, пьёт мои стоны и дышит всё чаще от каждого из них.

Я попросила его поцеловать ещё раз, потому что вдруг испугалась. Вдруг показалось? Я никогда не чувствовала себя настолько желанной с мужем. Поэтому вдруг мне почудился этот бешеный огонь, который бушует в нём, который просыпается от его прикосновений во мне.

Но мне не показалось. Он сумасшедший. И я с ним такой становлюсь. Я чувствую вкус крови на искусанных губах, они горят и жаждут продолжения. Как и моё тело, отзывающееся на прикосновения молодого доктора.

Он бесстыдно забирается сзади под резинку моих пижамных штанов, сжимает попку, и я отчётливо понимаю, что если сейчас мы не остановимся, мы не остановимся вообще.

— Так, погоди, — сбито шепчу я, пока он целует мою шею. — Стёп, подожди.

— Не могу, — говорит он, кажется, с отчаянием.

— Всё, всё, — обхватив его лицо ладонями, я заставляю его посмотреть на меня.

Его глаза затуманенные, с широкими зрачками, почти скрывающими радужку.

— Надо идти работать, — у меня самой сердце выпрыгивает. — Тебе.

— Как же я так пойду? — он разводит руками, взглядом указывая вниз.

— Да, так идти нельзя, — говорю я, глядя на натянувший форму член.

Тянусь туда рукой, прежде чем думаю.

— Ты не помогаешь, — говорит он со стоном.

— Да, прости, — последний раз поглаживаю твёрдый бугорок и убираю руку. — Хочешь, расскажу что-нибудь.

— Лучше вообще отвернись, — хмыкает он.

— Ладно, — хихикаю я, но болтать не перестаю.

Мы стоим в тишине какое-то время, пока он не говорит:

— Пошли.

Поднимаемся, я раздеваюсь, и Стужев провожает меня до палаты. Между нами неловкое молчание и сексуальное напряжение, которое можно резать ножом. И когда мы уже почти доходим до палаты, позади раздаётся:

— Лина!

Я оборачиваюсь и не могу сдержать удивления:

— Эдик? Ты как здесь?

— Бахилы! — рявкает откуда-то сбоку санитарка.

— Да, да, сейчас, — говорит он, надевает бахилы.

— Друг мужа, — говорю тихо Стужеву.

— М-м-м, — протягивает мой горячий доктор и не уходит, за что я, честно говоря, ему благодарна — никогда Эдика не любила.

— Я тебя искал везде, — начинает он, подойдя к нам. — Здравствуйте.

Он протягивает руку Степану, и тот её пожимает с некоторой задержкой.

— Зачем ты меня искал? — настороженно спрашиваю я.

Эдик окидывает меня странным взглядом, задерживается на моих губах, и я думаю, наверное, у меня и правда вид, будто целовалась с пылесосом, учитывая, насколько жаркими были наши с доктором поцелуи.

— Как зачем? Квартира закрыта изнутри, тебя нет…

— Откуда ты знаешь, что изнутри, и что меня нет?

— Я приходил, когда узнал, что вы с Виктором больше не вместе, — выдаёт он.

— Зачем? — не догоняю я.

— Поддержать тебя, конечно, — говорит он без зазрения совести.

Это… Это он в мою постель с разгону хотел, что ли, запрыгнуть?

— Ангелине пора отдыхать, — вдруг говорит Стужев.

— А когда её выпишут? — спрашивает нарисовавшийся ещё один кандидат в любовники.

— Пока нет таких планов.

Ах вот как?

— Отдыхать, Ангелина, — вталкивает меня в палату доктор и… закрывает за собой дверь на замок!

Не придумав, чем заняться, я ложусь спать.

Мне снится мой доктор, и его горячие руки. Снится, что они скользят по моему телу, забираются под рубашку, поднимают её, обнажая грудь. Вторая рука проскальзывает мне под резинку штанов между ног, накрывает половые губки и один палец между них.

— М-м-м… — стону я и просыпаюсь.

Сначала пугаюсь, сдвигаю ноги, бёдра плотнее, сжимая его руку, дёргаю руками, пытаясь закрыться, но потом вижу каштановую шевелюру и горящий взгляд и облегчённо выдыхаю.

Несмотря на то что ведёт Стужев себя довольно странно для врача, я его не боюсь. Даже не знаю почему. Просто знаю, что он меня не обидит.

— Бесстыдник, — мурлычу я, раздвигая ноги, чтобы дать ему доступ к телу, так сказать. — Где ж ты взялся такой?

— Ты взялась, — хмыкает он и втягивая в рот мой сосок.

— Ах! — выгибая спину, стону я.

— Пока нужно тихо, — его ладонь ложится мне на губы, и это почему-то ещё больше заводит.

Его пальцы начинают кружить на чувствительной горошине, а сосок ласкает твёрдый язык.

Знала ли я, что предложив этому мужчине стать моим любовником, я получу такое? О нет. О таком я даже не догадывалась. А теперь извиваюсь в его умелых руках, стону в его руку и неумолимо приближаюсь к оргазму.

— Давай, детка, кончай, — шепчет он и целует мою шею грубо, оставляя следы и словно бы присваивая.

Оргазм не заставляет себя ждать. Я взрываюсь и сжимаю его руку бёдрами, стону, пытаюсь дышать, отдаваясь головокружению и проваливаясь в личную бездну.

Вот по сути и всё. Я первый раз была удовлетворена не своим мерзавцем мужем. И это вдруг ощущается, как какая-то бесповоротная точка. Всё. Больше не жена.

Вы скажете, что после того, как он меня бросил, я уже перестала быть женой. Но нет. Я было просто брошенной женой. А теперь мы никто друг другу. Даже не брошенная. И такое ощущение, что даже не бывшая. Просто никто.

— Боже… — шепчу я, когда он с тихим смехом отрывает руку от моего рта.

— Как самочувствие, Ангел мой?

— Теперь лучше, доктор, спасибо, — усмехаюсь я. — Ты что тут делаешь?

— К тебе пришёл, — он садится на край моей кровати и гладит меня по щеке.

— А тебе не надо работать?

— Здесь всегда что-то надо, — вздыхает он. — Людей нет, за такие деньги никто не хочет работать, особенно в таких местах, как это. Сейчас врачу выгоднее уйти в частную практику, чем работать здесь.

— А ты почему тут работаешь?

— Из тщеславия, конечно, — хмыкает он, но я уверена, что он лжёт. — Где я ещё смог бы стать завотделением в тридцать лет? Только там, откуда все уже свалили.

— А почему не уехал? В областной больнице больше бы получал, — продолжаю допытываться я, хотя зачем мне это надо, если мы так только для совместного и непродолжительного проведения времени вместе.

— Я не хочу отсюда уезжать, — смотрит он в моё лицо как-то странно, будто бы запоминая черты моего лица. — Кому они нужны будут, если я уеду?

Он кивает в сторону коридора и понимаю, о чём он говорит. О его пациентах, таких, как та бабушка.

— Ты добрый, — понимаю я. Под маской красавчика просто невозможный филантроп.

— Ты меня не знаешь, качает головой он, — почему-то пряча взгляд.

Ты что, Стужев, котят топишь по ночам? Чего ты стесняешься? Хотя мне-то какое дело? Тьфу на него. Мне только втюхаться в этого паренька не хватало.

— Там к этой пришли! — рявкает санитарка с порога, резко открывая двери.

Я подпрыгиваю, а мой доктор только кивает.

— Я сейчас подойду, Клавдия Фёдоровна.

Из коридора раздаются странные звуки, и я с любопытством приподнимаюсь.

— Что там?

— Ты же не думала, что в дурке всегда тихо? — усмехается заведующий поднимаясь.

— Можно я с тобой?

— Можно, — он подаёт мне руку, за которую я цепляюсь и поднимаюсь. — Только никуда не отходи.

Мы выходим в коридор, и я с опаской смотрю по сторонам. Теперь в коридоре гораздо больше людей.

— Ку-ку, ку-ку, ку-ку, — раскачиваясь взад-вперёд, вдоль стены прогуливается какой-то лохматый парень.

— Паш, привет, — обращается к нему Стужев, удерживая его за плечи и вглядываясь в его лицо. — Ты как сегодня?

— Ку-ку, — отвечает парень.

— Ну и славно, — хлопает его по плечу доктор, и тот продолжает свой путь.

— Перенюхал клея, и вот результат, — поясняет Степан. — Даже не знаю, сколько ж он его вдохнул.

— Ужас… — только и могу выговорить я.

— Степан Василич, — подбегает к нам ещё один парень. — Ну реально, когда меня выпустят?

— В последний раз, когда тебя выпустили на выходные, ты опять обдолбался, — вздыхает Стужев. — Так что теперь не то, что о выписке, и о выходных можешь забыть. Жди, когда тебя наркология заберёт.

— Давайте я лучше у вас? — с надеждой смотрит нарк.

— Не давайте, — отрезает заведующий.

Какой-то дедок кружится, что-то напевая. А женщина что-то вяжет без спиц и ниток. Молодая девчонка дерёт на себе волосы, а другая просто бездумно смотрит в окно.

— Как тебе тут? — хмыкает Стёпа.

— Колоритненько, — только и могу выдавить я. Потому что на самом деле это производит очень гнетущее впечатление.

— Да ладно, знаю, что это жесть, — говорит он, кладёт ладонь мне между лопаток, проводя дальше и поддерживая.

Ожидающего я узнаю со спины и внутри дёргает неприятное чувство. Чёрт бы его побрал!

— Ты что тут делаешь? — нападаю сразу же, как только мы подходим.

— Ангелина, — оборачивается бывший муж, сразу отключаясь от телефонного разговора. — Здравствуй.

— Пошёл ты, Вить, — кривлюсь я.

— Здравствуйте, — говорит Степан. — Я лечащий врач Ангелины.

— Очень приятно, — обращается всем телом к нему этот козёл. — И как прогнозы?

— А вы, простите кто?

— Я её муж, — выдаёт сволочь.

— Бывший!

— Мы ещё не разведены, и я несу за тебя ответственность, — говорит бред Виктор.

— Ты совсем, что ли?

— Должен убедиться, что ты получишь хорошее лечение, — и без стыда и совести говорит Стужеву при мне! — Было бы отлично, если бы Ангелина как можно лучше вылечилась, и, понятное дело, это было бы довольно продолжительно… И если бы появилась запись о недееспособности…

— Квартира! — доходит до меня. — Бабушкина квартира! Вот что тебе нужно! Ты совсем охуел, козлина такая!

— Вообще-то, я собираюсь выписывать Ангелину сегодня, — отвечает доктор, явно становясь на мою сторону.

— Деньги не проблема, — бывший решил, похоже, что заведующий набивает цену.

— Это прекрасно, но Ангелина отправится домой сегодня, — непреклонно говорит спаситель моей квартиры. — И я могу подать заявление о попытке дачи взятки.

— Ну что вы, какая взятка, — сразу сдаёт назад этот гад. — Я просто волнуюсь об Ангелине.

— Вам не о чем волноваться.

Муж хмурится, смотрит то на Стужева, то на меня, а потом его лицо светлеет.

— А-а-а! Я понял!

— Молодец, что понял, — больше не играет Стёпа. — Давай вали отсюда.

— А ты молодец, Лина, — уходя бросает мне муж. — А святую-то с себя строила.

— Пошёл вон! И квартиру ты мою, не увидишь! — выплёвываю я.

Мы смотрим, как за ним закрывается дверь, и только потом я выдыхаю.

— Спасибо.

— Не за что, — задумчиво смотрит на дверь Степан.

— Ты правда меня выпишешь? — робко спрашиваю я.

— Да.

— Переночуешь у меня сегодня? — прямота — теперь мой конёк.

— Да, — отвечает он, взглянув в моё лицо.

За окном валит снег, а я опять сижу на подоконнике. Ну люблю я их, что поделать. Я уже переоделась в свою домашнюю одежду, в которой я была, когда вывалилась из окна, и теперь чувствую себя гораздо уютнее. Только босые ноги мёрзнут. Так и цистит подхватить недолго.

В голове всё крутится лицо Виктора. Пятнадцать лет прожить со сволочью и не понять этого. То ли я такая дура, то ли он хорошо прятался. Внутри неприятно скребут кошки, потому что этого человека я когда-то любила. И никогда бы не подумала, что он способен на такое. Что он может мне изменять и при этом спать со мной в одной постели. Что он может думать о том, как признать меня недееспособной. Что он вообще может быть таким, может так на меня смотреть. Как на врага.

А если так поступил один мужчина, которого я любила, значит, чисто теоретически так может поступить любой. Даже самый с виду надёжный. Как открывать своё сердце после такого? Как не бояться снова влюбиться?

И с чего бы меня волновало, как снова влюбляться? Не из-за шикарного ли доктора это? Так, ты выбрось его из головы, дорогая. Он парень молодой, а ты даже родить не сможешь. Что ты ему дашь, дурочка? Любовь и ласку? Отсос после работы? Виктор сказал, что у нас с ним даже семьи нет. С чего ты взяла, что этот никогда так не скажет?

Нет, дорогая. Хороший секс и всё, разбежались по норам.

— Я вызвал такси, — говорит вошедший Степан, отвлекая меня от невесёлых мыслей.

На нём уже шоколадная водолазка, подчёркивающая цвет его волос и глаз, и чёрные джинсы.

— Хорошо, — улыбаюсь я и протягиваю к нему руку. — А то я так до дома не доберусь.

Он касается моей ладони, переплетает наши пальцы, тянет меня к себе.

— Пойдём.

— Дай попрощаться с этим дивным местом, — хмыкаю я.

Мы выходим из палаты, идём по коридору, как вдруг я слышу:

— Кошку мою… Кошку не видели?

— Не видели, Антонина Сергеевна, — отвечает бабульке Степан, но я отпускаю его руку, подхожу с пожилой женщине, стоящей в дверях своей палаты.

— Кошку…

— Я найду вашу кошку, — я беру её за сухонькие руки и заглядываю в подёрнутые пеленой старости глаза. — Найду и покажу. Обещаю.

— Хорошо, милочка, — часто кивает бабуля. — Только ты не забудь про меня. Она у меня хорошая, гадить не будет. Только ты не забудь.

— Не забуду, — говорю я. — Обещаю вам, что не забуду.

— Пойдём, — касается моего плеча Стужев.

— Мне пора, — говорю я ей. — А вы спать ложитесь. А завтра я вам покажу вашу кошку.

— Хорошо, милочка, хорошо.

— И как ты собираешься показать ей завтра её кошку, — интересуется Степан.

— Мы с тобой завтра едем в приют и забираем оттуда максимально похожую на её кошку, — решительно говорю я.

— Ты ради этого возьмёшь кошку из приюта? — спрашивает он.

— Конечно, возьму, а что тут такого?

Вообще-то, я сама кошек люблю до жути. А у Виктора аллергия на их шерсть. Поэтому последняя кошка у меня была, когда ещё я дома жила.

— Так ты добрая, — хмыкает Стужев, совсем как я недавно.

— Выходит, что так, — не спорю я, просовывая руки в рукава его куртки.

— Тебе идёт доброта, — улыбается он, ведёт меня за руку по лестнице.

— Ты не видел меня в гневе, — смеюсь я. — Может, злость мне ещё больше идёт.

— У тебя есть шанс мне это показать.

Мы выходим из больницы и сразу прыгаем в такси. Ехать тут недалеко, но пешком в таком виде идти не дело. Чай не май.

Выходим из такси, и Степан сразу вскидывает голову, глядит прямо на мои окна. Странно. Откуда он знает, где я живу? Или, может, это просто случайность?

Степан

Я инстинктивно поднимаю голову вверх, как делал тысячи раз. Только теперь её нет в окне. Теперь она со мной рядом и держит меня за руку.

— Стёп? — зовёт Ангел, и я отмираю.

— Да, пойдём.

Мы поднимаемся по ступенькам, по которым я иногда ходил в одиночестве. Просто подходил к её двери, слушал отголоски музыки, которую слушала она, представлял себя частью её жизни…

Ангелина стучит к соседке напротив, и я легко вспоминаю, что за тётка там живёт. Вспоминаю и тут же пугаюсь: вдруг она меня вспомнит, расскажет Ангелине, и та отвернётся от меня?

— Здравствуйте, тёть Галь, — улыбается Ангел. — Можно мои ключи?

— Конечно, конечно, — женщина исчезает в квартире, а потом выносит связку ключей. — Я у тебя окошко-то прикрыла, а то смотрю, открыто.

— Спасибо большое!

— Ходил тут один, — продолжает соседка. — Говорит, друг я, друг. Ключи искал по соседям. А я сказала, нету у меня.

— Ну и правильно сказали, — кивает девушка.

— А это кто у тебя, Ангелиночка? — лукаво смотрит она на меня, к счастью, не признав меня. Или признав, да сделав свои выводы по поводу давности наших с Ангелом отношений.

— А это друг, — улыбнулась Ангелина. — Да встречи, тёть Галь. Спасибо за ключи.

Она открывает, и мы входим. Я останавливаюсь на пороге, всё ещё не веря, что я здесь. Неужели это реально? И она тут, такая реальная, с такими прекрасными глазами, длинными белыми волосами, с этой полуулыбкой, в которой так много всего. Или это я сам себе придумал.

Но, если честно, мне всё равно. Главное, я здесь, с ней, и мне сейчас больше ничего не нужно.

— Э-э, стоп, — останавливает она меня, упираясь ладонью в грудь. — От меня воняет больницей.

— От меня тоже, — усмехаюсь я.

— Дай принять душ, — она отталкивает меня сильнее и проходит вглубь квартиры.

— Я тебя не дождусь, — предупреждаю, раззуваюсь и прохожу вслед за ней.

— Это будет обидно, но я переживу, — фыркает она.

“Нет, детка, ты не поняла”, — улыбаюсь своим мыслям.

— Будь как дома, — стреляя в меня взглядами, она отправляется в ванную. А я иду следом через десять минут.

Дверь не заперта, значит, меня здесь ждали. Я хмыкаю и вхожу.

— Я заждалась тебя, — говорит она, стоя ко мне спиной.

Мокрые волосы белыми змеями прилипли к спине, до самых ямочек над ягодицами. Вода стекает по её идеальному телу, и я прослеживаю за этими струями взглядом. Идеальная. Лучшее, что могло со мной случиться. То, о чём я уже и не мечтал.

— Я хотел дать тебе смыть с себя больничную вонь, — раздеваюсь, жутко стараясь не спешить, но, видит Бог, это почти невозможно.

— Иди, теперь я смою с тебя эту вонь, — смеётся она и оборачивается ко мне.

Я смотрю на неё пару секунд и понимаю: всё; я пропал.

Ангелина

Он смотрит так… Я даже не знаю, как этот взгляд назвать. Слишком личный, забирающийся под кожу. Слишком горячий, расплавляющий даже кости в моём теле. Слишком отчаянный, будто бы ставящий меня на невидимый постамент. Будто я… икона для него.

Я пытаюсь заставить себя не думать так о нём, чтобы не разочароваться вновь, но вот он прожигает меня этим своим "ты для меня всё" взглядом, и я застываю, вмиг теряю всю свою игривость, которую я припасла для одноразового любовника. Вмиг становлюсь просто жалкой женщиной, которая сходит с ума от невозможно притягательного мужчины.

Он раздевается, и я замечаю, как подрагивают его пальцы, как трепещут красивые крылья точёного носа. Степан дышит часто, глубоко, словно волнуется. Хотя с чего бы ему волноваться. Уверена, у него было много женщин с такой-то внешностью, и уверена, что он знает, как обращаться со своим другом. Но несмотря на эти мысли, я вижу: он волнуется.

Мой доктор поднимает глаза на меня, оставаясь голым по пояс. Мне не стыдно, что он видит, как я обвожу взглядом каждую мышцу на его красивом теле, каждый жёсткий мужской изгиб.

Он расстёгивает пуговицу на джинсах, стягивает их, зацепляя большими пальцами и трусы. Стоящий колом член, высвободившись, покачивается. У него стоит только от взглядов? Когда последний раз со мной такое было? Когда меня так хотели и хотели ли вообще?

Крупная дрожь прошибает тело, когда он делает шаг ко мне. Осознание лупит по затылку. Другой мужчина. Впервые в жизни. И… Я хочу ему понравиться. Хочу, чтобы я стала для него кем-то более запоминающимся, чем другие женщины. Но возможно ли это? Я ведь абсолютная посредственность в этом деле, чтобы я ни пыталась из себя состроить. Может, это ещё одна причина, почему ушёл Виктор. Я во многих сферах недостаточно хороша…

— Тш-ш-ш, — шепчет он, ступая под струи горячей воды и словно не чувствуя её обжигающего жара. — Не бойся.

— Я не… — хочу соврать, но не могу. — Ужасно боюсь. Я хочу тебе понравиться.

— Ты уже мне нравишься больше, чем вообще, возможно, — тихо говорит Степан, заправляя мне прядь волос за ухо. — Расслабься.

— Поцелуй меня, — прошу я, как и в больнице. — Ничего так не отключает мозги, как твои поцелуи.

Он подаётся ко мне, и его голова попадает прямо под струи воды. Она мочит его волосы, которые теперь падают на лоб, стекает по красивому лицу. Мой доктор смотрит на меня исподлобья, чуть склонив голову, по-звериному вдыхая мой запах, запах моего геля для душа. Я непроизвольно пячусь, пока не врезаюсь в стену.

Сбежать мне больше не дают. Степан упирает свои красивые ладони по обе стороны от моей головы, нависает надо мной. Его член почти упирается мне в низ живота, и от этого пульс зашкаливает, заставляет дышать рвано, пошло.

— Хочу почувствовать твой вкус… — хрипло говорит он, и мурашки пробегают по всему телу. Так… сексуально, чёрт возьми. — Повернись.

Смысл его слов доходит тяжело, я просто задыхаюсь с ним рядом от его невероятной для мужчины красоты. Или, может, это для меня он выглядит таким красивым почему-то.

В следующее мгновение сильные руки сжимают мои плечи и резко разворачивают меня лицом к стене.

— Ах! — вскрикиваю я от неожиданности.

— Громче, — склонившись, шепчет он мне на ухо.

Обе его ладони ложатся мне на живот, скользят вверх, ласкают грудь, заставляя меня дышать чаще. Потом спускаются ниже, одна ладонь проскальзывает мне между ног, палец проникает между половых губок, касается клитора, и я со стоном выгибаюсь.

— Вот так, детка, — лёгкий шлепок по попке, и я вся содрогаюсь от разряда тока под кожей. — Буду считать твои стоны.

Он целует меня в плечо нежно, почти невесомо, и от этого контраста ещё жарче. Я упираюсь ладонями в кафель, хватаю ртом воздух, когда его поцелуи спускаются всё ниже и ниже. Вот они на моей лопатке, а вот уже между них. Дальше по позвоночнику вниз до самой поясницы, до ямочек над ягодицами.

Мне становится стыдно оттого, что сейчас происходит. У нас с Виктором такое было всего пару раз и то по пьяни. Мне не понравилось и тоже было стыдно.

— Стёпа… — пытаюсь отвлечь его я, но тут же снова получаю шлепок.

— Не будь жадиной, — хмыкает он и давит мне на поясницу, заставляя выгнуться.

Я слушаюсь его беспрекословно, выгибаюсь, как загулявшая кошка, зажмуриваюсь, потому что мой стыд никуда не делся, торчит под ребром и не даёт нормально дышать.

Его ладони скользят по задней стороне бёдер, до моей попки и обратно почти до колен, разнося разгорячённую кровь по телу. Несмотря на мои страхи, эти незамысловатые действия почти подводят меня к тому краю, за которыми уже всё равно. Внизу живота начинает тянуть, чтобы избавиться от этого невыносимого чувства, я напрягаю интимные мышцы, чем только больше себя завожу.

Стёпа пальцем проскальзывает между моих половых губок, растягивает мою смазку до самого колечка ануса и возвращается обратно.

— Моя девочка готова? — он целует мою ягодицу, продолжая растирать смазку.

— Да… — тихо говорю я, нетерпеливо ёрзая попкой.

— Громче, — командует он.

— Да!

— Умница.

А в следующее мгновение он разводит мои половинки и проходится языком по моей щёлочке.

— А-ах! — стону я, вздрагиваю от неожиданности. Несмотря на то что я знала, к чему идёт, я всё равно оказалась к этому не готова.

Ощущения раскалёнными стрелами впились в кожу, разворотили душу, оставляя после себя только ярко-алую страсть. Я дрожу от каждого движения его языка, от того, как он сжимает, впивается пальцами в мою попку, удерживает меня, уже неспособную стоять на ногах.

— Боже… — упираюсь лбом в стену, отдаваясь крышесносным ощущениям.

Кончик его языка всё быстрее двигается, сильнее давит на мой клитор. Тут же, когда я, кажется, уже на грани, он проскальзывает в мою дырочку, проходится языком до самого стянутого колечка ануса, обводит его и снова возвращается к клитору.

И так раз за разом, подводя меня к краю и снова не давая мне упасть, сводя меня буквально с ума. Я уже не контролирую себя, уже сама двигаю тазом навстречу его горячему языку. Я совсем потеряла себя в этом водовороте ощущений, или, кажется, нашла?

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — хнычу я, царапая короткими ногтями кафель.

Он отрывается от меня, поднимается, пока я тяжело дышу.

— Слишком мало, — хрипло говорит Степан мне на ухо.

— М-м-м? — не понимаю я.

— Слишком мало стонов.

Он заставляет меня прогнуться ещё больше. Мгновение — и он вталкивается в меня одним тугим толчком. Мой крик разносится по ванной комнате, рикошетит от стен и оседает на коже капельками пота.

Стёпа сразу с рыком увеличивает темп. Не медлит и не жалеет. Выколачивает из меня крики, стоны, слёзы, которые катятся по моему лицу.

Оргазм накрывает почти сразу, сминает внутренности в один крохотный шарик, который пульсово взрывается раз за разом, раздевая меня до мяса, до костей.

— Да, детка, да!

Он сжимает меня так крепко, что трудно дышать. Кажется, я сейчас упаду в обморок от пульсаций и недостатка воздуха.

— Еще… — его голос такой хриплый, такой возбуждающий. — Ещё детка, давай.

И моё тело слушается, взрывается новым оргазмом. Который синхронизируется с выплёскиванием в меня горячей спермы.

Наши крики сливаются, ощущения где-то за гранью, мозг выключен и не воспринимает ничего, кроме его рук, его губ, его голоса.

Он всё ещё подрагивает внутри меня, и в этот момент это кажется до ненормального правильным.

— Ты как? — тихо спрашивает Стёпа.

— Ты так и не поцеловал меня, — всё ещё тяжело дыша, говорю я.

— Пойдём, я исправлюсь, — усмехается он, выключает воду и тянет меня за собой.

Комната утопает в полумраке. Включены только тусклые бра, которые всего лишь чуть-чуть рассеивают темноту. Но нам этого достаточно.

Я нашла бутылку вина, и теперь Степан разливает тёмно-красную жидкость по высоким бокалам. На нём только полотенце, обёрнутое вокруг бёдер. На мне — тоже полотенце, но прикрывающее грудь.

Стеснения нет — оно всё растворилось в душе, в той воде, которая стекала по нам, когда мы…

Я закусываю губу, поглядывая на него из-под полуопущенных век.

— Что? — улыбается он, подавая мне бокал.

— Думаю, что ты очень красивый, — честно признаюсь я.

— Ого… — как-то растерянно произносит он, присаживаясь рядом со мной.

— Только не говори, что тебе никогда об этом не говорили, — фыркаю, а сама внимательно гляжу за его реакцией. Расскажи мне, доктор, что было до меня.

— Говорили, но… — он отпивает вино, нервно крутит в руке бокал.

— Но…? — тороплю я его.

— Никогда ты, — вздыхает Стёпа.

— Я и не могла, потому что я тебя не знала, — хмыкаю я, стараясь не думать о том, что он ведёт себя как-то странно. В любом случае это всё ненадолго.

— Я давно тебя знаю, — говорит он, и я замираю.

— Что, прости?

— Я живу недалеко. Знаю тебя с тех пор, как ты сюда переехала пятнадцать лет назад, — он опускает голову, а потом и вовсе залпом выпивает алкоголь.

— Но я тебя не знаю… — растерянно смотрю на неожиданного соседа. — Поэтому ты со мной так?

Да, я всё думала, не может же он так ко всем сумасшедшим женщинам так относиться. Только если он сам не сумасшедший, конечно.

— Не поэтому, — странно усмехается он, проскальзывает по мне взглядом, задерживается на губах.

— Не говори, что ты так со всеми, — притворно весело говорю я, сама немного напрягаясь. Он странный. Очень. И, несмотря на шикарный секс, я немного пугаюсь.

— Нет, конечно, — выдыхает он, протягивает руку, касается моей лодыжки. — Я с пятнадцати лет на тебя смотрел.

— На меня? — осипшим вдруг голосом спрашиваю я.

— Да, — он криво усмехается своим мыслям. — Ты же идеальная. Таких не бывает. Таких ни разу в жизни, кроме тебя, не встречал.

— Стёп? — опасливо спрашиваю я. — Это звучит как-то страшно, знаешь.

— Я никогда тебя не обижу, — тут же улыбается он, и мелкие морщинки снова разбегаются от внешних уголков глаз.

— Правда? — глупо спрашиваю я.

— Абсолютная, — он сжимает мои пальцы и тянет меня на себя.

Всё, что он сказал только что, прозвучало пугающе. Словно он какой-то маньяк или кто-то вроде того. И мне кажется, что он замолчал только потому, что увидел: я не готова пока всё это слышать. Почему пока? Разве потом ты будешь готова? Зачем? Потом всё закончится. Это только временное помутнение рассудка и не больше. Потому что потом этот идеальный мужчина найдёт себе другой объект для обожания, как это обычно и бывает. И всё.

— Иди, иди ко мне, — говорит он, затягивая меня на себя и отвлекая меня от своих невесёлых мыслей. — Я не хотел пугать, прости.

— Ты не напугал, — лгу я.

— Ты плохо врёшь, — усмехается он, обнимая меня, касаясь кончиком носа моей ключицы. — Плохая девочка.

Он втягивает кожу на моей шее в рот, оставляя след на моём теле, будто помечая. Но я уже прикрываю глаза, забывая о своих, теперь, кажется, теперь глупых страхах. Дрожь прокатывается по телу, когда его ладони проходятся по моей попке, задирая полотенце.

— М-м, — простанываю я в его рот. — Ты знаешь, как меня отвлечь.

— Я всё о тебе знаю, — говорит строго он, и я тут же отстраняюсь, смотрю на него во все глаза, снова пугаюсь. — Шучу, милая, шучу, — смеётся он. — Я хочу узнавать тебя, Ангел мой.

— Зачем? — непонимающе смотрю на Степана. Зачем тебе это, странный мой доктор.

— Потому что ты идеальная, я же говорил, — целует он меня, но я отстраняюсь. Я не понимаю. Что с ним не так?

— Это же просто секс, нет? — прямо спрашиваю я.

— Нет, — уверенно говорит он.

— Нет? — переспрашиваю глупо моргнув.

— Нет, — снова улыбается Стужев. — Как я могу тебя отпустить?

— Стёпа, — упираюсь я ладонями в его грудь. — Я думаю, это слишком рано об этом…

— Я полжизни тебя ждал, — он прижимает меня крепче, целует в шею, пока я пытаюсь прийти в себя от новостей.

— Подожди… — ладонями удерживаю его за плечи. — Подожди, Стёп…

— Не думай, пожалуйста, — он удерживает меня за талию. — Не думай, Ангел мой.

— Я не…

— Я хочу тебя, — шепчет, зарываясь ладонями в мои волосы, тянет за них, заставляя меня запрокинуть голову.

— Стёпа… — уже на стоне выдыхаю я.

— Хочу тебя, Ангел, — его поцелуи воспламеняют кожу под ключицей, и мысли постепенно вытесняются из головы.

— Потом поговорим, — угрожаю я, двигая бёдрами, чувствуя под полотенцем его желание.

— Поговорим, — продолжает целовать Стужев.

— Обязательно, — тоже зарываюсь в его волосах пальцами.

— Обязательно.

Он стягивает вниз моё полотенце и сжимает грудь, ладонью проскальзывает по моей спине, и я выгибаюсь, как загулявшая кошка.

— Самая красивая… Самая горячая… Самая лучшая…

Ещё поцелуи, ещё его слова, которые сводят меня с ума. Я улетаю от эмоций, от жарких прикосновений, от ярких пульсаций, рождающихся внизу живота только от того, как он касается меня, оттого, что он говорит. Кажется, за всю нашу жизнь мой муж не сказал мне столько нежностей, как Степан.

Я таю от этого. Полностью отдаюсь его рукам, целую его в ответ жарко, толкаясь языком в его рот, вылизывая его рот до его стонов, до дрожащих рук на моём теле.

Мне нравятся его стоны, нравится, как он реагирует на меня, как сотрясается, как в лихорадке, от близости со мной.

Я сама стягиваю с него полотенце приподнявшись. Он почти задыхается, когда я обхватываю его член и направляю в себя, со стоном опускаюсь на него, чувствуя, как меня заполняет, растягивает.

— Какая ты… — он до боли сжимает мои бёдра, с рыком вталкивается в меня глубже.

— Какая? — прикусывая его губу, пью его стоны.

— Я говорил, — он наращивает темп. — Идеальная. Ты идеальная, Ангел.

— Ты идеальный, — сбито шепчу я.

Сейчас мне плевать на его странности, плевать на всё. Он ведь действительно идеальный. Лучше, чем кто-либо в моей жизни. Он относится ко мне так, как никто и никогда. Тогда есть ли смысл думать о том, что он говорит, если мне с ним так хорошо?

Он прижимает меня крепче, снося все мои мысли своим напором, сам управляет мной, доводя до края. Я впиваю ногти в его плечи, запрокидываю голову и стону, приближаясь к оргазму. Он делает рывок ко мне, целует в шею так, что останутся следы. И это толкает меня за грань.

Стону и сотрясаюсь в его руках, царапаю до красных полос его кожу, хватаю воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Я люблю тебя, — он ускоряется, говорит свои дикие вещи, но сейчас мне всё равно. — Я люблю тебя.

С громким стоном он выстреливает в меня густым потоком, пока мои интимные мышцы продолжают сжимать его.

— И я… — неожиданно для себя выдыхаю я и распахиваю глаза.

Что я сейчас сказала?!

— Ну ты и шлюха, — раздаётся голос позади меня, и я пытаюсь повернуться, но сильные руки прижимают меня к груди.

— Тш-ш, — шепчет на ухо Степан, и я, как ни странно, успокаиваюсь.

Первое, что делает Степан, опускает моё полотенце, прикрывая мою попку. Я стискиваю на груди махровую ткань, прижимаюсь щекой к его щеке — так спокойнее почему-то.

— Всё хорошо, — шепчет он, осторожно отодвигая меня, выскальзывая.

Теперь моя очередь натягивать полотенце, прикрывая его. Его короткая улыбка касается чего-то глубоко в моей груди.

— Я просто в шоке, — на фоне звучит голос Виктора. — Ты всё время мне лгала?

— Прекрати истерику, — как можно холоднее говорю я, усаживаясь рядом со Стёпой, касаясь его коленом. Мне очень нужно его касаться, если честно. — Что ты здесь делаешь?

— Это мой дом, вообще-то, — задирает подбородок он.

— Нет, — приподнимаю брови я, поражаясь наглости некоторых. — Это МОЙ дом.

— Я здесь живу, — мерзко улыбается он.

— Нет, ты ушёл к другой женщине, — напоминаю я и кривлюсь. — Даже не хочется о ней плохо говорить — ей и так не повезло, ведь ей достался ты.

— Я сказал, что развожусь, но я не сказал, что не буду здесь жить.

На мгновение у меня даже дар речи пропадает. Что? ЧТО?

— Ты совсем, что ли? — приподнимаюсь я, но меня удерживает крепкая рука.

— Давай я? — ловит мой взгляд Стужев.

— О да, давай, доктор, — насмешливо говорит Виктор. — Как считаешь, в больнице хорошо отнесутся к тому, что ты трахаешься с пациентками? Ты думал, ты там царь и бог?

Я отвечаю быстрее Степана:

— А ты правда думаешь, что он здесь впервые? — стараюсь смотреть как можно надменнее. Потому что хочу, чтобы он чувствовал себя как червь. Сволочь.

— Ты врёшь, — цедит он.

— Мы доказывать ничего не будем, — вмешивается Стёпа. — Ты сейчас пойдёшь подпирать другие углы, а мы продолжим хорошо проводить время.

— Ты меня заставишь?

— Заставлю, — спокойно говорит мой любовник, бросает на меня последний взгляд, в котором я вижу, что он терпел, сколько мог, но больше не собирается.

— Виктор, уходи, — хватаю за ладонь Стужева, когда он поднимается. — Тебе не нужны проблемы.

— Или тебе они не нужны? — он вдруг меняется в лице, смотрит только на меня: — Мы в расчёте теперь, Ангелина. Скажи ему, чтобы ушёл.

— ЧТО?! — с ума сойти…

Степан смотрит на меня, и я понимаю, что он ждёт моего решения.

— Уходи, — качаю головой я. — Вить, уходи, пока я не вызвала полицию.

— Полицию? — неверяще он смотрит на меня.

— Да, это моя квартира, и я могу вышвырнуть тебя с помощью полиции. Так тебе понятнее? — тоже поднимаюсь я, хватаюсь за локоть Стужева, чтобы хоть на что-то опереться в этой сумасшедшей жизни.

— Мы пятнадцать лет вместе, и теперь ты выгоняешь меня из-за мужика? Ему лет-то сколько? — я прямо физически чувствую, как разрастается тот самый некрасивый скандал, которого так хотелось избежать.

— Так, всё, — Степан вырывает локоть из моей хватки и идёт к Виктору.

— Не бей его! — бросаюсь я к ним, забегая между ними и упираясь ладонями в твёрдую грудь моего доктора. — Стёпа, пожалуйста! Не нужно.

— Хорошо, — после паузы и странного взгляда произносит он.

— Хорошо, — вторю ему, и тут же разворачиваюсь, придерживая полотенце на груди одной рукой, второй указываю на дверь. — Убирайся.

— Ангелина… — почти просяще смотрит на меня муж.

— ВОН!!! — ору я, уже постепенно скатываясь в то самое отвратительное состояние после его ухода.

— Давай попробуем…

— Она же сказала тебе уйти, — мимо меня рывком проносится рука Степана и толкает Виктора в плечо.

Второй рукой он жёстко отодвигает меня с линии огня. А я не в силах больше это всё вывозить, прижимаюсь спиной к стене в зале, не заглядывая в коридор и не глядя, что там происходит в коридоре.

Прикрываю глаза и стараюсь абстрагироваться от звуков потасовки, матов и злых голосов. Я не хотела этого. Не хотела этой грязи. Хотя я понимаю, что это и не я её развела, но вдруг кажется, что присутствие Стужева только всё усложнило. Хотя с другой стороны, не знаю, что я вообще без него делала бы. Как сложно. Как же сложно, мать его!

Звук захлопывающейся двери эхом раздаётся в голове, а потом в зале появляется Стёпа. Дышит чуть более тяжело, чем обычно, но будто бы не из-за потасовки, а как будто бы сдерживая злость.

— Что? — устало спрашиваю у него, когда встречаюсь с ним взглядом.

— Скажи, ты ещё любишь его? — смотрит прямо и от этого по коже мурашки.

— Нет, — говорю я, прислушиваюсь к себе и почти уверена, что не лгу.

Почти. Не так-то просто разлюбить близкого человека за день. Что бы он ни сделал. Хотя очень бы хотелось щёлкнуть пальцами, и всё.

— Ты врёшь, — вдруг говорит он. — Ты же врёшь.

— Стёп, хватит, — я пытаюсь уйти, но он удерживает меня за руку. — Реально неинтересно это обсуждать.

— Я должен знать, Ангел, — его глаза лихорадочно блестят. — Я хочу знать, есть ли место для меня в твоей жизни.

— Ты многого от меня хочешь! — выпаливаю я и вырываю руку.

— Почему многого? Если ты свободная женщина…

— Потому что тебя я тоже не люблю! — рявкаю, устав от этого всего бреда.

Он выглядит так, будто я его ударила. И это злит меня ещё больше. Он не имеет права так на меня смотреть. Он не ИМЕЕТ ПРАВА! Он просто хороший секс и не больше!

— Ты что себе придумал? — взрываюсь я. — Что после траха у нас будет долго и счастливо? С чего бы? Да я тебя не знаю даже! И ты меня не знаешь! Чтобы ты там ни говорил, но ты меня не знаешь!

Стужев просто молчит. Не говорит ничего и от этого ещё больнее. Где-то в центре груди. Может, и не надо было с ним так. Не надо было… Но остановиться я уже не могу.

— Уходи, Стужев, — цежу я. — Спасибо за всё. Секс был крутой, но на этом всё. Больше ничего не будет.

— Я хочу остаться, — тихо говорит он. — Не прогоняй.

— А я хочу побыть одна.

Мне кажется, если я сейчас не вздохну самостоятельно, я больше и не смогу. Дальше будет только с ним, а я дико этого боюсь. Боюсь, что снова разочаруюсь, снова будет больно. А он ведь, правда, что-то там себе выдумал. Что будет, когда его фантазия разобьётся о быт? Что будет, когда окажется, что от идеального во мне только его слова?

— Уходи, — припечатываю я и отворачиваюсь.

Слышу, как он одевается, как звенит пряжка его ремня. Он остановился позади меня на какой-то миг. А потом быстро вышел из моей квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь.

Дни летят, как пули. Быстро и каждый навылет. По крайней мере, именно так я чувствую. Каждый день окунаюсь в свою боль по горло и тону в ней до вечера, выбираясь на берег спокойствия только во сне.

Мне снится Стужев. Его тёплые карие глаза, его руки, властно скользящие по моему телу. Его губы… И в этих снах мне спокойно, легко и комфортно, будто в колыбели. Так глупо. Так правильно.

Потом я просыпаюсь и начинается новый день моей личной борьбы. Муж, его друг, они ходят ко мне как на работу, непонятно чего от меня ожидая. Что я вдруг сойду с ума и приму одного из них? Нет уж. Что бы я ни чувствовала, такого я больше не совершу. Не подставлюсь так сильно.

А вот Степана я не видела ни разу. Хотя из дома, конечно же, выходила. И, несмотря на то что я всё для себя решила, я неожиданно для себя обнаруживаю, что разочаровываюсь каждый раз, когда выхожу на улицу, а его встретить не получается.

Всё это перемежается с моими поисками работы. Мне тридцать пять лет. У меня нет стажа, нет опыта работы, нет ничего, что могло бы мне помочь найти более менее высокооплачиваемую должность. Те крохи денег, которые у меня остались, стремительно заканчиваются. И что делать с этим всем я понятия не имею.

А потом я снова засыпаю, встречаюсь во сне со Степаном и отчаянно не хочу просыпаться. И так по кругу, по кругу, по кругу…

Всё меняется перед самым Новым годом.

Из тех остатков денег, что у меня остались, я решаю всё же купить себе бутылочку шампанского. Что называется: помирать так с музыкой. Оделась теплее, вышла на мороз и…

— Девушка, что с вами? — раздаётся где-то сбоку, когда я прикрываю глаза, и приваливаюсь плечом к двери подъезда.

— Ничего, — бормочу я, отчаянно борясь с головокружением. — Сейчас отпустит.

— Вам плохо? — какая-то девушка подходит и касается моего плеча.

Видимо, я всё же прилично выгляжу, если у неё не возникает вопроса по поводу моей трезвости.

— Просто… Просто голова… кружится, — заплетающимся языком говорю я. — Не знаю… почему.

— Я сейчас скорую вызову, — обеспокоенно проговаривает она. — Подождите минутку.

— Не надо скорую, — прошу я и почему-то говорю самое честное, на что вообще способна: — Позвоните, пожалуйста, в нашу больницу. Стужев Степан Васильевич. Муж. Скажите, что мне…

А дальше чернота, в которой я плаваю, в которую закручиваюсь, как в кокон, в которой так тепло и уютно, что не хочется выныривать.

— Я побуду с ней, — слышу я знакомый голос сквозь эту всю толщу.

— Не знал, что ты женат, — говорит кто-то задумчиво.

— Я особенно не распространяюсь, — отвечает Степан, и я представляю, как он пожимает плечами.

— Ну ладно. Поздравляю с пополнением.

С пополнением? С каким таким пополнением? Что за глупости… У Стёпы будет ребёнок? Он мог о таком умолчать? Изменял со мной, пока его женщина была беременна.

Чувствую прикосновение к своей руке. Его ладонь тёплая и сухая, такая, к которой хочется прижаться, и я шевелю пальцами ему навстречу. Неосознанно, нет. Просто так, на инстинктах.

— Привет, — произносит он, и я всё же с трудом разлепляю глаза.

— Привет, — хрипло говорю я в ответ, находя его взглядом.

— Ты как?

— Ещё не поняла, — пытаюсь приподняться, но снова кружится голова. — Устала, наверное.

— Не вставай, — удерживает он меня за плечо. — Сейчас откапается, потом можно.

Перевожу взгляд на руку и только сейчас замечаю иглу капельницы, протыкающую мою вену.

— Что врачи говорят? — спрашиваю я, вновь взглянув на него. Капельницы же просто так не ставят.

— Говорят, что ты беременна, — какой-то бред говорит Степан.

— Что?! — вытаращиваю глаза я. — Нет, они что-то ошиблись. Я не могу иметь детей. Я пятнадцать лет пробовала, всех врачей обошла. Я… Нет. Ты что-то напутал. Или врачи твои.

— Ты беременна, Ангел, — мягко говорит он. — Около двух с половиной недель.

— Около двух с половиной? — хлопаю глазами я. — Я не понимаю… Как… Я…

Надежда, которая всё же прыгнула в душу после его слов, теперь разрастается в груди ярким жарким цветком. Слёзы брызжут из глаз солёными потоками, и чтобы не заорать от избытка чувств, я закрываю рот руками.

Неужели?.. Правда?.. Но как? Как это возможно? Я думала, что никогда уже не рожу, что мне не дано почувствовать, как это — быть матерью. Я думала, что всё это не для меня теперь. И вот Стёпа говорит мне… Говорит мне, что я буду мамой. Мамой!

— Тише, тише, — он поднимает меня, обнимает и прижимает к своей груди. — Всё будет хорошо.

Конечно! Конечно, будет! Ведь у меня будет ребёнок, а это главное.

— Ты только не волнуйся, — он жалеет меня по голове, целует в висок. — Только разреши быть рядом. Я со всем помогу. Не хочешь отношений — не надо. Просто позволь быть рядом, пока ты его носишь, и когда он родится.

Рядом? Он о чём? Он…

Меня осеняет словно молнией. Ребёнок будет не только у меня. У каждого ребёнка же есть отец. Если за пятнадцать лет так и не случилось ничего с Виктором, то очень сомневаюсь, что в последний раз всё вдруг получилось. Зато я переспала с другим мужчиной, и… И теперь я беременна. Теперь я беременна, Боже!

И Стужев всё понял правильно гораздо раньше, чем я. Поэтому говорит сейчас:

— Я бы просто хотел просто не быть чужим, я бы хотел…

Я отстраняюсь и целую его в губы. Прижимаюсь к ним, прижимаясь к нему всем телом. Он подарил мне ребёнка! Конечно же, это лучшее, что для меня мог сделать любой из мужчин. И он хочет быть рядом. Это ли не мечта любой женщины, чтобы её ребенка любили как можно больше. И пусть пока и я могу сказать, что люблю Степана, но он точно любит нашего будущего ребенка, а это многого стоит.

Он сразу же целует меня в ответ, зарывается пальцами в мои волосы на затылке. Я благодарна, что он не требует дальнейших объяснений и обещаний. Он просто рядом, и этого достаточно.

— Вот, смотрите, — радостно показываю я толстенькую чёрно-белую кошку на экране телефона. — Нашла!

— Мусенька! — восклицает бабуля и со слезами на глазах прикладывает сухонькие руки к груди.

— Да, вот она красотка, — листаю дальше фотографии, на которых Мусенька в разных ракурсах.

— А где она сейчас? — часто моргает Ольга Сергеевна.

— У меня живёт, — доверительно сообщаю я.

— Принеси её сюда, — просительно смотрит она на меня.

— Не могу, — листаю дальше, чтобы показать, почему я не могу принести ей кошку. — Вот. Мне она самой нужна.

— А кто это? — присматривается к экрану пациентка. — Мальчик?

— Это мой сын, — киваю я, глядя на милашную фотку годовалого сынули, обнимающего Мусеньку. — Она же нянька у меня. Куда ж я её отдам? Василь Степаныч будет недоволен.

— Да, да, конечно, — серьёзно кивает она. — Пусть у тебя будет. Скажи сыночку, что она хорошая.

— Он знает, знает, — улыбаюсь я.

— А что ж теперь президенту не надо писать?

— Так, а зачем? Кошка-то нашлась, — поднимаюсь, отряхивая с одежды несуществующие пылинки.

— Ангелина, — вдруг впервые за почти два года она называет меня по имени, и это отчего-то стопорит меня.

— Да?

— Спасибо, — мягко улыбается она. — Ты приходи ещё.

— Конечно, приду, — глажу её по плечу и иду в кабинет мужа.

— Ну как? — поднимает он глаза от бумаг.

— Вспомнила моё имя, представляешь, — порадовалась я.

— Ого! — его брови взлетают вверх. — А как история с сыном? Как всегда, прокатила?

— Конечно, — усмехаюсь я. — Она не может забрать кошку у ребёнка. Сложнее было, когда я была беременная.

— Кроме тебя она уже никого не узнаёт, хоть и забывает, что ты ходишь к ней каждую неделю, — говорит он, как бы предупреждая, что Ольга Сергеевна скоро перестанет узнавать и меня.

— Что ж…

Мы молчим какое-то время, а потом Стёпа встаёт из-за стола.

— Пойдём-ка мы домой, Ангел.

— Пойдём, Степан Василич, — обнимаю его и целую в уголок губ.

— Знаешь, когда ты меня так называешь, мне прямо хочется быть таким секси доктором, — смеётся он.

— Скажу по секрету, у тебя получается, — шутливо закусываю нижнюю губу.

— Ты доболтаешься, и мы не дойдём до дома, — угрожает мне муж.

— Очень страшно. Или нет.

Мы выходим из больницы, перебрасываясь шуточками и подколками, и я вдруг впервые так ярко и неожиданно понимаю, что я его люблю. Что я устала ждать от него подвоха и не находить ничего плохого. Устала подозревать его в том, что он неискренен. Устала не жить свою жизнь с лучшим человеком из всех, кто мне встречался.

— Стёп, — зову я, одёргивая его за руку.

— А?

— Я тебя люблю.

Он замирает и смотрит на меня неверяще. Я столько слышала от него признаний в любви, но ни разу за два года не сказала, что тоже его люблю. Никогда. Потому что было страшно, а теперь вдруг раз! — и не боюсь. Так просто и так… Странно?

— Иди ко мне, — охрипшим голосом произносит он и притягивает меня к себе.

— А ты ещё раз скажи, что любишь меня, — прижимаюсь к нему и заглядываю в его лицо.

— Люблю тебя. Безумно. Как и всегда. Как и большую часть своей жизни, — он шумно выдыхает и добавляет: — Фух! Я чуть не расплакался как девчонка, ты что. О таких признаниях нужно предупреждать заранее. А если бы у меня было слабое сердце?

— Тогда бы я стала вдовой раньше, чем планирую, — хохочу я, увлекая его за собой в сторону дома.

— То есть ты планируешь стать вдовой? О-о-очень интересно.

— Да ладно, не бойся, я тебя не обижу, — толкаю его в бок. — Не могу позволить тебе малодушно бросить нас с Василь Степанычем.

— И даже смерть не разлучит нас, — смеётся он.

— И не надейся на разлуку, милый.