1.

Первым вернулось ощущение, что меня убивают, причем делают это медленно, старательно и с каким-то совершенно ненужным усердием. Со всех сторон давило, голову будто зажали между двумя мягкими, но неумолимо сходящимися стенами, грудь стискивало, а ноги и руки оказались скручены так, что я не мог не только пошевелиться, но даже толком понять, где именно они находятся. Я попытался вдохнуть, не смог и дернулся уже не раздумывая, потому что организм, кем бы и чем бы я сейчас ни являлся, очень убедительно сообщил: еще немного — и разбираться в происходящем будет поздно.

Давление усилилось, в голове загудело, а затем меня куда-то потащило. Нельзя сказать, что я помогал процессу осознанно, но тело вдруг само согнулось, ноги уперлись во что-то скользкое, и после очередного мучительного рывка голова оказалась снаружи. Свет ударил даже сквозь зажмуренные веки, холодный воздух обжег мокрую кожу, грудь судорожно расправилась, и я наконец вдохнул.

Я собирался потребовать объяснений, причем в выражениях, которые в приличном обществе принято заменять многоточиями. Вместо этого из горла вырвался высокий, совершенно недостойный взрослого мужчины визг. Попробовал еще раз, уже стараясь произнести хотя бы что-нибудь внятное, однако язык не слушался, губы двигались неправильно, а изо рта снова донеслось жалобное мяуканье.

— И-и-и-а-а-а!

Вот это уже было нехорошо. Надо мной возникла большая темная морда. Сначала я различил только блестящие глаза, влажные ноздри и выступающие вперед челюсти, потом существо наклонилось ниже, и сомнений не осталось: обезьяна.

Я забился сильнее, чем следовало в моем тогдашнем состоянии, однако она не проявила ни малейшего желания меня съесть. Напротив, подхватила длинными руками, прижала к покрытой темной шерстью груди и несколько раз энергично облизала с головы до ног. Во рту у меня сразу появился терпкий привкус чужой слюны, в нос ударило смесью крови, шерсти, пота и чего-то очень знакомого, хотя я никак не мог понять, чего именно.

Ответ пришел секунд через десять. Самка перевернула меня поудобнее, прижала к животу, и рот совершенно самостоятельно нашел сосок. Я едва не подавился.

Разумом я прекрасно понимал, что происходит, и именно поэтому происходящее мне категорически не нравилось. Однако новое тело не интересовалось ни моим мнением, ни прежним социальным статусом, ни тем фактом, что еще совсем недавно — когда именно, выяснить не получалось — я был взрослым мужиком. Желудок скрутило голодным спазмом, губы сомкнулись, и я начал сосать.

Попытался оторваться, но хватило меня ненадолго. Молоко оказалось теплым, жирным и сейчас воспринималось самым вкусным продуктом во Вселенной. Пришлось смириться с тем, что расследование собственного положения разумнее проводить сытым.

И вот тогда отдельные детали наконец собрались вместе: кровь на шерсти самки, мое мокрое тело, неработающие конечности, невозможность говорить, молоко и то, как она прижимала меня к себе, время от времени обнюхивала и вылизывала. Меня никто не похищал и не уменьшал. Я только что родился.

От этой мысли я перестал сосать и уставился на самку. Та истолковала паузу по-своему, притянула меня ближе и снова сунула сосок в рот. Пришлось продолжить.

Пока я ел, попытался вспомнить себя. Мужчина — точно. Не мальчик и не старик, хотя возраст определить не получалось. Я знал, что такое автомобиль, интернет, микроволновка, ипотека, антибиотики, самолеты, атомная электростанция и банковская карта. Без усилий вспоминались государства, войны, фильмы, школьные предметы, устройство человеческого тела и даже совершенно бесполезные сведения вроде того, что у осьминога три сердца.

Я был человеком из двадцать первого века, а вот имя исчезло. Попробовал мысленно обратиться к себе так, как обращался бы кто-то знакомый, и наткнулся на пустоту. Фамилия не вспоминалась тоже. Ни лица родителей, ни женщины, с которой, возможно, жил, ни друзей, ни собственной квартиры. Я понимал значение каждого из этих понятий и почти чувствовал, что за ними должно находиться что-то личное, важное, но память всякий раз упиралась в гладкую стену.

Хуже всего обстояло с последними мгновениями прошлой жизни. Там определенно что-то произошло. Всплывал яркий свет, потом резкий испуг и ощущение движения, но стоило попытаться рассмотреть картину подробнее, как она распадалась.

Я раздраженно засопел, а самка решила, что мне холодно, и прикрыла сверху рукой. Так мы и познакомились: я — взрослый мужчина без имени, родившийся неизвестно зачем второй раз, она — моя новая мать и, судя по всему, обезьяна.

2.

Первые месяцы оказались тяжелым ударом по человеческому самолюбию, которое, как выяснилось, пережило и смерть, и потерю памяти, и даже рождение в волосатом теле. Я мог сколько угодно считать себя разумным существом из цивилизованного мира, однако решения относительно моей жизни принимала Мать. Если она собиралась перейти на другое дерево, я отправлялся вместе с ней. Если ей хотелось остановиться и вычесывать мне шерсть, все мои планы автоматически отменялись. Когда я пачкался, она приводила меня в порядок способом, о котором приличный человек предпочел бы никогда не рассказывать.

Сначала я пытался сопротивляться. Потом обнаружил, что альтернатива материнской гигиене гораздо хуже, и перестал бороться с неизбежным.

Зато появилось время наблюдать. Группа, в которой мне довелось родиться, насчитывала несколько десятков особей. Точно пересчитать их долго не удавалось: кто-то постоянно уходил, появлялся снова, исчезал в кронах или держался поодаль. Я довольно быстро понял, что окружающие гораздо сложнее трех классических желаний «пожрать, поспать и спариться», которыми сначала мысленно наградил их из человеческого высокомерия. Они дружили, ссорились, помнили обиды, поддерживали родственников, опасались сильных и временами весьма ловко обманывали друг друга.

Но разница все равно была огромной. Я мог лежать на животе у Матери и полчаса разбирать вопрос, действительно ли умер или оказался в какой-то чудовищно сложной симуляции, а сидевший рядом крупный самец за то же время успевал отнять плод у подростка, съесть его, подраться с другим самцом, помириться посредством взаимного вычесывания, заметить самку и немедленно переключить все внимание на нее. Будущее беспокоило их преимущественно тогда, когда становилось настоящим.

Имена я раздавал самостоятельно, поскольку местные звуки хоть и явно что-то обозначали, но разобраться, существовало ли там понятие личного имени, не мог. Самый крупный самец с надорванным краем уха стал Рваным. Тяжелая пожилая самка — Жирной. Молодая тонкая самочка, любившая таскаться за Матерью, получила имя Мелкая. А подросток, который три раза за одну неделю попытался вырвать пищу у Рваного и каждый раз был жестоко бит, естественным образом стал Дебилом.

С третьей попыткой он особенно отличился. Рваный сидел на толстой ветке и ел крупный мягкий плод. Дебил приблизился сбоку, сделал вид, будто совершенно не интересуется чужой едой, немного поковырял кору и внезапно рванул плод на себя. Рваный даже не повернул головы: одной рукой удержал добычу, второй отвесил вору такую затрещину, что тот кубарем полетел вниз и спасся лишь благодаря нижней ветке. Через несколько минут Дебил вернулся и долго сидел неподалеку, потирая ушибленный бок, причем косился не на Рваного, а на злосчастный плод. Полагаю, в его понимании именно еда стала причиной неприятностей.

Я тогда впервые подумал, что обучение цивилизации будет долгим. Сначала, впрочем, следовало научиться хотя бы нормально пользоваться собственным телом.

В человеческом младенчестве я когда-то наверняка проходил тот же этап, но ничего о нем не помнил. Теперь пришлось осваивать управление сознательно. Руки слушались не так, как я ожидал, стопы неожиданно хорошо хватали ветви, а спина сгибалась значительно свободнее человеческой. Особенно долго я привыкал к тому, что почти любое перемещение происходило над землей.

Мать обращалась с высотой безобразно легкомысленно. Первый настоящий приступ паники я испытал, когда она вышла на ветку, находившуюся на высоте, которую мой внутренний горожанин оценил примерно как четвертый этаж. Ветка постепенно истончалась, под нами виднелись корни и кусты, а Мать продолжала двигаться, ничуть не замедлившись.

Я вцепился в шерсть на ее животе, но она сделала еще шаг. Пальцы сжались сильнее. Мать остановилась, и я уже решил, что здравый смысл наконец победил, однако она всего лишь заметила плод. Перенеся вес на три конечности, четвертой потянулась к еде.

У меня пересохло во рту. Я прижался к ее животу так крепко, что она недовольно повернула голову и попыталась посмотреть, что со мной происходит.

С точки зрения нового организма все было в порядке. Вестибулярный аппарат не бил тревогу, руки сами находили хорошую опору, а пальцы ног цеплялись за шерсть. Однако память взрослого человека прекрасно знала, что происходит с телом после падения с пятнадцати метров. Мать сорвала плод, сунула в рот и спокойно отправилась дальше.

После нескольких подобных переходов я начал подозревать, что либо привыкну, либо сойду с ума. Привык, хотя и не сразу.

3.

К тому времени, когда я начал самостоятельно отходить от Матери, лес уже не казался бесконечной ловушкой из ветвей и пропастей. Я научился понимать, какая опора выдержит мой вес, как ставить стопу, где лучше прижиматься всем телом к стволу, а где можно пройти сверху по ветке. Все это тело осваивало удивительно быстро, словно внутри него уже имелась готовая инструкция, а мне требовалось только перестать мешать.

Именно излишняя уверенность однажды едва меня не угробила. Я наблюдал, как один молодой самец перебирается между соседними ветвями, и вспомнил гиббонов. Современные человекообразные в моей памяти легко перелетали с дерева на дерево, раскачиваясь на длинных руках, и я решил, что вряд ли сильно хуже.

Ухватился за ветвь обеими руками, осторожно перенес вес и повис. Плечи выдержали. Я пару раз качнулся, выбирая момент, затем оттолкнулся ногами и отпустил опору.

Почти сразу понял, что следующая ветка находится совсем не там, где я рассчитывал. Пальцы лишь царапнули кору, тело провалилось, живот неприятно поднялся к горлу, перед глазами мелькнули листья, и я со всего размаху приложился спиной о нижнюю ветку. Удар вышиб воздух, но одновременно спас жизнь: нога каким-то чудом зацепилась за развилку, и я повис вниз головой.

Несколько секунд не мог даже закричать. Потом воздух вернулся вместе с болью, и лес огласил такой визг, что Мать примчалась раньше, чем я сообразил, как выбраться.

Она буквально выдернула меня наверх, прижала к себе, потом начала быстро ощупывать и вылизывать. Я попытался поставить ногу на ветку, но один палец прострелило так, что конечность сама отдернулась.

Несколько следующих дней я передвигался с трудом и имел достаточно времени, чтобы обдумать результаты эксперимента. Самое интересное заключалось в том, что рука сама по себе поднималась довольно высоко: я мог тянуться за ветками над головой, цепляться за них при лазании и ненадолго переносить на передние конечности значительную часть веса. Но стоило попытаться превратить все это в привычное по фильмам раскачивание, как обнаруживалась разница между «может поднять руку» и «приспособлен висеть на ней и размахивать ею как гиббон». Плечи работали иначе, туловище оставалось более длинным и гибким, грудь не позволяла так удобно расположить плечевой пояс, да и все тело гораздо охотнее двигалось поверх ветвей, чем под ними. Выходило, что природа уже избавила меня от хвоста и дала довольно подвижные руки, но до конструкции современного человекообразного примата явно еще не добралась.

Это наблюдение немного сузило круг подозреваемых. Я действительно не был ни шимпанзе, ни гориллой, ни гиббоном, а слово «проконсул», до этого лишь смутно шевелившееся где-то среди школьных знаний, стало всплывать все настойчивее.

Я знал его, кажется, из школьного учебника или документального фильма: очень древняя человекообразная обезьяна, Африка, миллионы лет назад. Сколько именно миллионов — пятнадцать, двадцать или вообще что-нибудь совсем другое — память сообщать отказывалась. Она услужливо сохраняла общую картинку эволюции и совершенно не интересовалась тем, какие сведения внезапно стали для меня жизненно важными.

Достоверно установить вид все равно не получилось бы. Даже профессиональный палеонтолог, окажись он на моем месте, наверняка потребовал бы хотя бы череп, зубы, линейку и возможность посмотреть на себя со стороны. У меня имелась только лужа.

В спокойной воде отражалась покрытая темной шерстью морда с выступающими вперед челюстями. Я долго смотрел на нее, она совершенно естественно смотрела в ответ, и единственное определение, которое пришло в голову, было мало связано с наукой: красавец.

Вода дрогнула, лицо расплылось. Впрочем, точное название пока мало что меняло. Главное я начал понимать довольно рано: каким бы животным ни являлось мое тело, в двадцать первом веке таких в лесах не водилось.

4.

Надежда обнаружить человека держалась удивительно долго. Сначала я ждал звука самолета, потом автомобиля, потом хотя бы далекого выстрела. Любой прямой просвет между деревьями заставлял напрягаться — а вдруг дорога? Когда мы выходили к воде, я осматривал берега в поисках следов, мусора, пластика, чего угодно. Однажды заметил блеск и чуть не сорвался вниз, решив, что нашел стекло.

Камень оказался довольно красивым. Я долго держал его в руке, ощущая себя идиотом. Прошло еще какое-то время, но ни дорог, ни пластика, ни металла, ни дыма от человеческого костра или следа рубки дерева я так и не увидел. Даже животные вокруг часто выглядели знакомыми только в общих чертах: млекопитающее, птица или змея — пожалуйста, а конкретный вид определить не получалось.

Окончательно меня убедил пепел. Утром стояла обычная жара, мы кормились на деревьях, потом воздух постепенно стал мутнее, а с неба посыпалась тонкая серая пыль. Сначала редко, затем гуще. Она оседала на листьях, шерсти, ветвях и воде, отчего группа заметно заволновалась. Некоторые самки прижимали детенышей плотнее, старшие особи постепенно повели всех прочь, а Дебил пытался избавиться от серого налета, резко дергая плечами и мотая головой; один особенно энергичный рывок едва не отправил его вниз, после чего он вцепился в ветку и долго сидел, недовольно косясь на дерево.

Где-то далеко несколько раз прокатился низкий грохот, от которого птицы срывались с ветвей целыми стаями. За лесом поднималось темное облако. До этого момента я еще держался за мысль о какой-нибудь безумной, но современной версии происходящего. Теперь совокупность всего остального уже не оставляла ей приличных шансов.

Неизвестная древняя обезьяна, непривычные животные, полное отсутствие любых следов человека и активный вулканический ландшафт могли существовать вместе и в современности, но шанс становился настолько мал, что цепляться за него было смешно. Если слово «проконсул» вспоминалось правильно, я находился не просто в прошлом, а в такой его глубине, где до появления человека оставалось больше времени, чем человеческий разум вообще привык воспринимать всерьез.

Я сидел на ветке, смахивал серый порошок с предплечья и впервые сформулировал вывод без всяких оговорок: я в прошлом. Рядом Дебил пытался стряхнуть пепел с головы, для чего яростно трясся всем телом, потерял равновесие, едва не упал и обиженно заверещал на дерево, словно виновато было именно оно.

Каким образом я сюда попал, яснее не стало. Я вполне мог умереть, а происходящее действительно напоминало какое-то совершенно ненормальное перерождение, но кто это устроил, зачем и почему из всей прошлой жизни оставил мне знания о мире, аккуратно вырезав из памяти меня самого, я понятия не имел.

Попытался вспомнить последнее мгновение прошлой жизни. В голове что-то мелькнуло — свет, испуг, резкое движение, — а затем снова исчезло. Пришлось отложить тайну до появления дополнительных данных, другими словами, скорее всего, навсегда.

Зато возникла другая мысль. Если я действительно оказался где-то за миллионы лет до человека, то у меня имелось такое преимущество, какого еще никогда ни у кого не было: я знал, чем все закончится.

5.

В тот день я решил ускорить эволюцию. Сейчас это звучит несколько самонадеянно, тогда казалось совершенно логичным.

Что принципиально отличает человека от окружающих меня волосатых граждан? Инструменты, огонь, речь, передача знаний, сложное общество. Начать следовало с самого простого — с камня, благо камней вокруг хватало.

Я выбрал два подходящих у ручья, спустившись на землю и стараясь не отходить далеко от ближайшего ствола. На земле мне не нравилось. Остальные тоже предпочитали иметь рядом путь наверх, а уж я прекрасно понимал, что крупный хищник способен превратить первое технологическое достижение цивилизации в очень питательный завтрак.

Положил один камень на землю, второй взял в руку. Как делаются каменные орудия, я представлял приблизительно: нужно ударить по какой-то площадке под каким-то углом, после чего получится отщеп. Или не получится. На этом глубина моих познаний заканчивалась, но первые люди тоже вряд ли располагали инструкцией.

Первый удар ничего не дал. После второго в ладонь неприятно отдало, а третий оказался настолько сильным, что верхний камень соскользнул и чуть не попал мне по пальцам.

Рядом уселся Дебил. Конечно. Если в лесу происходило что-нибудь бессмысленное, он появлялся первым. Подошла Мелкая, еще две молодые особи наблюдали сверху.

Я ударил снова, и на этот раз край одного камня треснул. Небольшой отщеп отлетел в сторону, я замер и поднял его. Край действительно был острым, не как нож, но гораздо острее обычного камня.

Сердце забилось быстрее. Я провел отщепом по коре, оставив глубокую царапину, затем попробовал подрезать тонкий побег. Работало плохо, медленно, неудобно, но работало.

Дебил протянул руку. Я показал ему край, еще несколько раз поскреб им кору и протянул камень, надеясь на величайший момент передачи технологии.

Он схватил осколок, понюхал, лизнул и засунул в рот.

Я попытался отнять. Дебил отвернулся, защищая добычу плечом, и принялся жевать. Камень оказался несъедобен, и через несколько секунд он выплюнул его вниз, где отщеп исчез среди корней и листьев.

Я полез искать, но не нашел. Так закончилась первая каменная индустрия, на все существование которой ушло минут десять.

Следующий отщеп я сделал через несколько дней, потом еще один. Проблема состояла не в том, что камень нельзя расколоть. Можно, даже сравнительно легко, если повезет. Проблема была в том, что дальше с ним делать.

Резать мясо особого смысла не имело, потому что мяса у меня практически не было. Обрабатывать дерево получалось, но зубами и руками для большинства доступных задач выходило быстрее. Носить отщеп с собой оказалось еще смешнее: для движения по деревьям мне требовались руки, причем все и желательно одновременно.

Камень можно было сунуть в рот, но после первого же длинного перехода идея переставала казаться гениальной. Никаких карманов, сумок, поясов или даже нормальной веревки не существовало. Оставить хороший камень на месте и вернуться тоже можно было лишь при условии, что группа вообще когда-нибудь вернется именно сюда.

Получалось, технология уже существовала, а технологической системы еще не было.

6.

С огнем я решил не мелочиться. Раз уж каменный век оказался не настолько прост, можно сразу перейти к главному.

Огонь решал почти все: защиту от хищников, тепло, приготовление пищи, возможность дольше оставаться на земле, обработку древесины и свет. Стоило получить его, и дальше развитие, как мне казалось, должно было пойти гораздо веселее.

Проблема заключалась в отсутствии самого огня. Я знал несколько способов его получения: трение, удар камня о камень, кремень и пирит — кажется, — лук с веревкой и деревянным сверлом, а наверняка существовало еще что-то, чего сразу не вспоминал. В двадцать первом веке список выглядел внушительно.

В раннем миоцене выяснилось, что между фразой «потереть две палочки» и костром располагается довольно много неприятных подробностей. Для начала требовались подходящие палочки, причем сухие. В лесу, где регулярно льет дождь, понятие «сухая деревяшка» приобретало философский оттенок.

Потом нужен очень сухой трут, необходимо правильно подобрать древесину, поддерживать достаточную скорость и давление, не дать всему разъехаться. Самое неприятное — руки. Они великолепно держались за ветви, цеплялись, хватали и лазали, но выполнить долгое, точное и однообразное вращение палки между ладонями так, как я представлял, оказалось намного сложнее.

Первая попытка закончилась волдырями, вторая — яростью, а третью прервала Мать, которая решила, что палка нужна ей, и унесла. Я сделал новую, потом еще одну, но ни дыма, ни угля, ни хотя бы убедительного намека на успех не получил.

Однажды древесина ощутимо нагрелась, и я чуть не заплакал от счастья. Работал еще быстрее, палка выскочила и ударила по ноге.

Пришлось перейти к плану Б — камням. Я бил один о другой до тех пор, пока вся группа не ушла дальше, а Рваный не вернулся и не рявкнул, недвусмысленно предлагая прекратить заниматься ерундой и следовать за нормальными обезьянами.

Искры я вроде бы видел, хотя не исключено, что очень хотел их видеть. Даже если они действительно появлялись, поджечь ими влажный растительный мусор не получилось.

Настоящий огонь появился сам. Сначала пришла засуха, не катастрофическая, просто дождей долго не было. Листья подсохли, подлесок шуршал, воду приходилось искать дальше. Потом ночью началась гроза.

Гром грохотал так, что группа металась по деревьям. Я сидел, прижавшись к Матери, хотя уже давно мог обходиться без нее. Белая вспышка прорезала темноту, следом ударило так, что дрогнула ветка, и где-то неподалеку затрещало дерево.

Утром мы увидели дым. Остальные не разделили моего восторга: запах заставил группу нервничать, а когда между деревьями показались красные языки, обезьяны вообще решили, что пора уходить.

Я остался. Подобрал длинную палку, подцепил небольшой тлеющий кусок и понес его. Сородичи отшатнулись. Тлеющий конец обжег шерсть на руке, я вскрикнул и бросил палку, потом подхватил снова за другой конец.

Дым шел прямо в лицо, глаза заслезились. На дерево с ней залезть не получалось: для лазания требовались конечности, хотя бы три, а лучше четыре. Я зажал ветку зубами и через секунду понял, насколько это гениальная идея, после чего поспешно выплюнул.

Потом попытался перетащить тлеющий кусок по земле. Он развалился. Я собрал сухие листья, часть вспыхнула, и на несколько секунд меня охватило чувство полного триумфа. Потом пламя полезло по подстилке, пришлось отступать, а через несколько минут небольшой огонь погас сам, добравшись до более влажного участка.

Группа давно ушла. Лес вокруг шумел, где-то далеко кричали мои, а ближе хрустнула ветка. Я мгновенно вцепился в ближайший ствол и полез наверх, совершенно неожиданно обнаружив, что судьба огня перестала меня интересовать.

Догнал своих только к вечеру. Рваный несколько раз ударил меня, Мать долго обнюхивала, Мелкая выковыривала из шерсти кусочки пепла.

Я лежал на ветке и смотрел в темноту. Выходило, сохранять огонь мы тоже пока не могли, однако это совершенно не означало, что я собирался оставить попытки его добыть.

Попробовал на следующий день, через неделю и через месяц. Не получилось ничего. Природа дала мне огонь бесплатно, а я сумел потерять его меньше чем за час.

7.

Опасность пришла ночью без предупреждения. Я проснулся от крика, не человеческого, но настолько страшного, что смысл не требовал перевода.

В темноте что-то металось среди ветвей. Самки орали, молодые бросались выше, Рваный рычал. Я приподнялся, сначала ничего не увидел, а потом среди листвы различил толстое длинное тело настолько крупной змеи, что желание рассматривать ее поближе исчезло сразу.

Питон уже обвил молодого детеныша. Мать малыша вцепилась в змею, та дернулась, и дальше все произошло слишком быстро. Я схватил ветку, ударил, промахнулся, махнул снова и на этот раз попал. Питон резко шевельнулся, я отскочил, едва удержавшись на опоре. Другой самец тоже ударил его рукой и тут же отдернул конечность.

Началась суматоха, в которой уже невозможно было разобрать, кто кого кусает и откуда прилетает очередной удар. В конце концов питон исчез — то ли бросил добычу из-за общего шума и нападений, то ли просто решил, что она не стоит таких неприятностей.

Детеныш остался жив, но ненадолго. Через некоторое время его тело обмякло и перестало реагировать.

Мать сидела рядом, трогала его, переворачивала и издавала тихие звуки. Утром группа двинулась дальше. Она некоторое время тащила тело с собой, потом оставила на ветке и долго не уходила. Через несколько часов уже ела вместе с остальными.

Она не забыла и не перестала чувствовать. Просто жизнь продолжалась. Опасность миновала, а значит, снова нужно было искать пищу, двигаться и следить за окружающими.

Я несколько раз оглянулся назад и уже видел следующую ночь, ту же ветвь, тот же удобный подход снизу и другую змею, ползущую к очередному детенышу. Именно это не давало мне успокоиться.

К вечеру группа остановилась на обычном месте, а я впервые осмотрел дерево не только в поисках удобной ветки, но и оценивая, откуда к ней можно подобраться. Снизу поднимался толстый ствол, от соседнего дерева тянулась ветвь, детеныши располагались где попало.

Я полез выше, нашел развилку и сел. Две ветви расходились слишком широко, поэтому я потянул гибкий побег, прижал ногой, подтянул другой и попытался просунуть одну ветку под другую. Первая выскочила и больно ударила по морде.

Со второй попытки удержалась. Через некоторое время получилось что-то вроде неровной решетки. Сверху я начал укладывать листья, они провалились, пришлось добавлять еще веток.

Мелкая подошла посмотреть и тут же вытащила одну из основных ветвей. Вся конструкция развалилась, а я молча уставился на нее. Она совершенно спокойно пожевала листья с добытого побега, и в тот момент мне показалось, что питон, пожалуй, имел определенные основания для своего отношения к нашему виду.

8.

Первая ночь на собственноручно устроенной площадке оказалась ужасной. Ветка давила в бок, листья кололись, спина затекла, а где-то посередине ночи одна из поперечин выскочила, и я провалился задницей в щель. Зато не упал.

Утром был злой, невыспавшийся и довольный. На следующую ночь переделал основание, потом еще раз. Через несколько дней понял очевидную вещь: каждый раз строить заново слишком дорого по времени, следовало возвращаться к уже сделанному месту.

Группа так не жила. Мы перемещались за пищей: сегодня здесь, завтра дальше, послезавтра еще дальше. К хорошим кормовым местам могли вернуться, но никакого адреса «дом, милый дом» не существовало.

Я попытался решить проблему по-человечески и решил для начала привязать группу к месту едой. Нашел дерево, вокруг которого было несколько плодоносящих растений, неподалеку имелась вода, а высоко располагались удобные развилки, после чего начал улучшать сразу несколько.

Работа шла медленно. Инструментов нет, свежую ветку руками не всегда сломаешь, зубами можно, но неприятно. Некоторые побеги я перегибал несколько раз, пока волокна не начинали расходиться. Тонкие переплетал, толстые оставлял. Никаких узлов, до них я пока даже не добрался.

Первую более-менее приличную площадку заняла Жирная. Просто пришла и легла. Я сидел рядом, грязный, уставший и ободравший пальцы при попытке сломать особенно упрямый побег. Сначала хотел выгнать нахалку, потом остановился.

Она выбрала площадку сама. Не потому, что я заставил или она поняла устройство, а потому, что там было удобнее. На следующий вечер Жирная снова полезла туда.

Я устроил рядом второе место, его заняла Мать. Третье — Мелкая с детенышем. Через несколько дней дерево стало популярным. Рваный тоже приходил и, естественно, ничего не строил.

Зато однажды молодой самец увидел, как я тяну ветвь. Подошел и потянул соседнюю. Не туда, но потянул. Я повторил движение. Он снова схватился, ветка согнулась, самец шарахнулся от моего радостного вопля и убежал.

На следующий день я увидел его на другом дереве. Он снова гнул ветку совершенно не там, где нужно, потом сел сверху. Ветка распрямилась и сбросила его. Я смеялся так, что чуть сам не упал.

Но это уже не имело значения. Он увидел действие и попытался его воспроизвести, пусть совершенно неправильно.

До сих пор я рассматривал окружающих как проблему, как стадо тупых существ, которым нужно каким-то образом объяснить человеческую идею. Оказалось, объяснять требовалось, но совсем не словами. Нужно было сделать, показать, повторить и добиться очевидной пользы, а остальное они способны украсть сами.

Успех немедленно убедил меня, что пора снова попытаться перескочить еще несколько ступеней. Следующей целью стало копье, поскольку принцип казался проще некуда: длинная палка, острый конец и враг.

Подходящую ветвь нашел довольно быстро, боковые побеги обломал, конец пытался заострить камнем. Работать отщепом оказалось мучительно неудобно, поэтому половину сделал зубами. Получившееся изделие выглядело не как оружие великого охотника, а как очень старательно обгрызенная палка.

Тем не менее я потыкал ею в ствол и показал нескольким молодым. Один заинтересовался, забрал палку, пожевал острый конец и бросил.

Я решил проверить второй очевидный способ применения копья — метание. В человеческой памяти нужное движение сохранилось прекрасно: отвести вооруженную руку назад, развернуть плечи, перенести вес и, вкладывая в бросок движение корпуса, хлестнуть рукой вперед. Я даже несколько раз мысленно повторил последовательность, после чего взялся за середину палки и попытался выполнить ее на практике.

Тут обнаружилось, что наличие человеческой инструкции совершенно не означает наличия человеческого метательного аппарата. Высоко поднять руку я мог, потянуться назад тоже, но привычно завести палку за плечо и одновременно развернуть корпус не получалось. Стоило сильнее отклониться, как тело само пыталось вернуть более устойчивое положение, а плечо, вполне удобное для лазания, упорно не желало работать так, как я помнил по собственному человеческому телу. После нескольких проб я все-таки швырнул палку, скорее резко вытолкнув ее вперед рукой и подавшись следом всем корпусом. Она пролетела несколько шагов, задрала тяжелый конец, перевернулась и шлепнулась на землю.

Результат меня не устроил. Я попробовал еще раз, теперь не пытаясь изображать человека: отвел руку в сторону, насколько было удобно, чуть присел и резко повернулся всем телом, одновременно выбрасывая палку вперед. Получилось заметно сильнее, но с направлением возникли проблемы. Копье ушло вправо, зацепило листья и с треском провалилось в кусты.

Неподалеку кормилось небольшое четвероногое животное, которое до этого лишь время от времени поглядывало в мою сторону. После первого броска оно вскинуло голову, вытянуло шею и застыло, раздувая ноздри; передние ноги чуть подогнулись, а взгляд метался между мной и свалившейся палкой. Когда второе копье с грохотом рухнуло уже гораздо ближе, животное шарахнулось в сторону, грудью проломило низкие побеги и через мгновение исчезло в зарослях.

Я проводил его взглядом, потом поднял собственную руку и несколько раз осторожно повращал плечом. Получалось занятно: я прекрасно знал, что нужно сделать, но тело не знало и, что гораздо хуже, было построено так, что выполнить знакомое движение в полном объеме просто не могло. Метать палки я, конечно, способен, как способен швырнуть что-нибудь почти любой примат, но до человеческого точного и сильного броска здесь лежала такая же пропасть, как между острым случайным отщепом и настоящим каменным орудием.

Копье пришлось пока оставить в покое, зато огонь я бросать не собирался. Годы шли, а упрямая сволочь не давалась. В сухие периоды я снова доставал палки, собирал трут, пробовал разные породы. Несколько раз получал дым, но до устойчивого уголька дело не доходило. Иногда находил естественный огонь после грозы и теперь уже умел поддерживать его дольше. На земле мог подкладывать сухие ветви, переносить тлеющие куски на небольшие расстояния.

Главная проблема оставалась прежней: огонь требовал постоянного внимания и привязывал к земле. Однажды я сумел продержать небольшой очаг почти два дня, что счел великим достижением. На третий пошел дождь.

Я сидел под листьями, смотрел на мокрую черную золу и тихо скрежетал зубами. Группа занималась обычными делами, совершенно не переживая утрату величайшего достижения цивилизации, потому что огонь по-прежнему был нужен только мне.

9.

Половое созревание сильно испортило удовольствие от интеллектуального превосходства.

В теории я понимал, что тело растет и рано или поздно появятся соответствующие потребности. На практике оказался не готов.

Первой проблемой стала Мелкая. Она давно перестала быть мелкой, но имя осталось. Однажды я заметил, что смотрю на нее совершенно не так, как раньше, и поспешно отвернулся.

Через некоторое время посмотрел снова.

Разум по-прежнему видел обезьяну. Организм никаких принципиальных возражений по этому поводу не имел.

Я уходил на соседнее дерево, занимался ветками, пытался снова колоть камни, возвращался и через некоторое время обнаруживал себя рядом. Особенно неприятным было то, что с человеческой точки зрения окружающие действительно оставались волосатыми приматами, а новое тело прекрасно различало привлекательных самок, готовность к спариванию, запахи, возраст и множество других вещей, о которых мой сознательный разум предпочел бы ничего не знать.

В итоге природа добилась своего.

После первого спаривания я долго сидел на ветке и старательно не смотрел в сторону Мелкой. Она никаких душевных мук не испытывала, спокойно ела плод и время от времени чесала бок.

Я попытался объяснить самому себе, что выбора, строго говоря, немного. Если мне предстоит прожить здесь всю жизнь, половое воздержание длиной в десятилетия ради сохранения абстрактной верности биологическому виду казалось чрезмерной жертвой.

На этом и договорились.

Позже появились детеныши.

Определить, какие именно мои, было сложно, но одного молодого самца я назначил сыном без всяких генетических оснований. У него была похожая светлая полоска шерсти на предплечье, он постоянно вертелся рядом и с пугающим постоянством пытался убиться.

Назвал его Малым.

Именно Малой окончательно уничтожил остатки моего прежнего презрения к Матери.

Когда он впервые полез по тонкой ветке над высоким обрывом, у меня мгновенно свело живот. Я бросился следом, перехватил его за ногу и рывком вернул на толстую опору.

Малой заверещал, выкрутился и укусил меня.

Я отвесил ему подзатыльник.

Через несколько минут он снова направился туда же, так что пришлось посадить его перед собой и держать рукой за живот, пока не успокоился. Глядя на возмущенную морду сына, я вспомнил собственные первые путешествия на животе Матери и вдруг понял, почему она так часто хватала меня совершенно без спроса.

С Малым же произошла моя первая настоящая победа.

Он с раннего возраста мешал строить площадки. Я укладывал ветку — он вытаскивал. Пытался переплести две — Малой хватался за третью и рушил всю конструкцию. Несколько раз я срывался и отгонял его, потом начал терпеть.

Через какое-то время заметил, что он повторяет движения.

Сначала бессмысленно. Если я сгибал побег, Малой тоже что-нибудь сгибал. Когда ломал мешающую веточку, он старательно ломал другую, чаще полезную.

Однажды вечером я вернулся позже остальных.

Малой сидел на широкой развилке и пытался закрепить между ветвями гибкий побег. Он подтянул конец, просунул снизу и отпустил. Ветка выскочила.

Малой резко дернул плечами, схватил ее снова и повторил.

Во второй раз удержалась.

Конструкция была откровенно плохой, ничего особенно не укрепляла и наверняка развалилась бы за ночь, однако я к ней не прикоснулся.

Потому что впервые за всю эту жизнь действие, придуманное мной, выполнял кто-то другой без моего участия.

Спустя некоторое время еще одна молодая самка начала делать то же. Потом другой самец. Некоторые лишь пользовались готовыми площадками, часть копировала отдельные приемы, а одна старая самка внезапно стала укладывать боковые ветви лучше меня.

Я несколько раз внимательно наблюдал, как она это делает, и начал повторять. Получалось, культурная революция уже перестала быть односторонней, и мне это даже понравилось.

Малой вырос и ушел. Никакой церемонии не было. В последние месяцы он все чаще держался с молодыми самцами, несколько раз серьезно конфликтовал со старшими, а однажды просто не вернулся после дневного кормления.

Я искал его сначала недалеко, потом дальше. Несколько раз слышал похожие крики и бросался туда, но всякий раз ошибался. Через несколько дней прекратил.

Сидел вечером на старой площадке, которую мы строили вместе, перебирал листья и ловил себя на том, что постоянно смотрю туда, откуда он обычно появлялся.

Потом заметил согнутую ветвь. Ее закреплял Малой.

И вдруг понял: если он жив и присоединится к другой группе, навык уйдет вместе с ним.

До этого я хотел удержать знания внутри своей стаи. Теперь впервые увидел пользу в том, что молодой самец ушел. С этого момента начал смотреть на остальных иначе: тот, кто копировал площадки, а потом исчезал, мог унести прием дальше.

И вот тогда масштаб времени впервые стал ощущаться по-настоящему. Одной моей жизни явно не хватало, а даже за несколько поколений любой навык мог исчезнуть вместе с группой из-за болезни, хищника, засухи или одного особенно неудачного сезона. Кто-то забудет прием, кто-то станет делать хуже, а где-нибудь в другой группе до той же идеи придется доходить заново. Чтобы действительно изменить поведение хотя бы части этих существ, действие должно было повторяться снова и снова, переходя от одной особи к другой.

Я сидел на ветке и пытался мысленно протянуть эту цепочку дальше собственной смерти. Если Малой действительно унес навык в другую группу, кто-нибудь мог скопировать его там, потом молодой самец уйдет еще дальше, и так постепенно простейший прием расползется по лесу. Я никогда не узнаю, получилось ли. От этой мысли было обидно, но другого способа изменить хоть что-нибудь я пока не видел.

10.

Старость пришла без объявления. Сначала я заметил, что стал осторожнее на знакомых переходах. Там, где раньше перебегал не задумываясь, теперь сперва проверял ветку рукой. Потом начал болеть старый поврежденный палец. Зубы стерлись, и некоторые твердые плоды приходилось бросать после нескольких попыток разгрызть.

Молодые двигались быстрее. Однажды самец проскочил мимо меня по тонкой ветви, почти не замедлившись, а я невольно прижался к стволу, уступая дорогу. Он даже не посмотрел, хотя когда-то я сам передвигался примерно так же и наверняка точно так же не замечал медлительных стариков.

Мать давно исчезла из моей жизни. Я не видел ее смерти. В один из дней она стала отставать, потом несколько суток держалась неподалеку от группы, а однажды утром ее просто не оказалось.

Мелкая тоже состарилась. Мы часто сидели рядом, вычесывая друг друга уже без всякой прежней страсти. Отношения, которые в человеческом мире потребовали бы тысяч слов, здесь обходились несколькими прикосновениями и привычкой выбирать соседние ветви.

Площадки продолжали строить. Не все и не всегда, но достаточно часто, чтобы я перестал считать каждую собственной заслугой. Иногда видел способ, которого точно не показывал, и это означало, что простейшая культура уже жила сама, изменяясь без моего участия.

А вот огонь по-прежнему не давался.

Последнюю серьезную попытку я предпринял в сухой сезон, когда уже плохо лазал и почти не участвовал в драках. Нашел удивительно сухую древесину, подобрал волокна, сделал углубление в мягком куске дерева, насколько позволяли руки. Несколько дней возвращался к одному месту, тренируя движение.

В тот раз появился настоящий дым. Я не ошибался: тонкая серая струйка действительно поднялась из трухи.

Замер лишь на мгновение, потом продолжил осторожнее. Под пальцами начало накапливаться тепло, темная пыль собралась в углублении, запах изменился. Я работал, пока руки не затряслись от усталости, и дым становился все гуще.

Перенес темную труху в сухие волокна, сложил ладони и начал дуть.

Внутри мелькнула крошечная красная точка.

Сердце так сильно ударило в грудь, что на мгновение сбилось дыхание. Я подул снова, но красное исчезло.

Торопливо раздвинул волокна, поправил их, поднес ближе и снова начал дуть. Через несколько минут труха остыла окончательно.

Я еще долго сидел на земле, держа в руках мертвый комок волокон. Можно было попробовать заново, но руки дрожали, кожа на ладонях была содрана, а солнце уже уходило за деревья.

Рядом молодая самка строила площадку. Не ту, которую когда-то придумал я, а заметно лучше. Она ловко подтянула две ветви, закрепила одну под другой и даже не посмотрела в мою сторону.

Я усмехнулся. Двадцать с лишним лет — если вообще правильно оценивал возраст — пытался подарить этим существам огонь, каменные орудия и копья, а подарил им кровати.

Ну и хрен с ним. Для начала тоже неплохо.

11.

Почему-то я всегда считал, что если уж доживу здесь до старости, то в конце концов меня все равно кто-нибудь съест. За годы вокруг случилось достаточно смертей, чтобы выбрать вариант на любой вкус: можно было попасть в зубы хищнику, неудачно подраться, подхватить какую-нибудь заразу или однажды просто не успеть вслед за группой. Получилось гораздо прозаичнее. Никто на меня не охотился и не нападал, а единственным врагом в тот день оказалась мокрая после ночного дождя кора.

Мы двигались к знакомому месту кормления, куда периодически возвращались уже много сезонов. Молодые давно ушли вперед, несколько самок с детенышами держались неподалеку, а я привычно плелся в хвосте, не особенно переживая по этому поводу. В последние годы мне все чаще приходилось проверять ветку перед тем, как переносить на нее вес. Правая рука после старой травмы держала хуже, пальцы иногда начинали дрожать без всякой причины, а движения, которые когда-то совершались сами собой, теперь требовали неприятного предварительного обсуждения с собственным телом.

На переходе между двумя деревьями я задержался. Ветка была толстой, почти горизонтальной и выглядела надежно, но блестела от воды. Я положил на нее ладонь, несколько раз надавил и только после этого перенес вперед часть тела. Опора выдержала. Следом переставил одну ногу, потом осторожно подтянул вторую и уже собирался двигаться дальше, когда правая ладонь скользнула по мокрой коре.

Тело среагировало раньше меня. Я прижался грудью к ветке и левой рукой успел перехватить ее снизу, но ноги сорвались, и весь вес мгновенно повис на одной конечности. Пальцы болезненно впились в кору. Я попытался закинуть ногу обратно, не достал и качнулся сильнее, чем следовало.

Наверху раздались крики. На соседней ветви появилась Мелкая. Она и сама уже двигалась далеко не так легко, как в молодости, но сейчас почти пробежала последние несколько шагов, припала к опоре животом и потянулась ко мне. Я посмотрел на ее вытянутую руку, потом на собственные пальцы, которые один за другим начинали соскальзывать с мокрой коры, и понял, что между нами не хватает совсем немного.

Когда-то я бы подтянулся без особых усилий. Теперь, едва напряг левую руку, пытаясь поднять грудь к ветке, в плече будто провернули тупой камень. Рука непроизвольно дернулась, хват ослаб, и пришлось снова повиснуть, тяжело дыша и прижимаясь щекой к мокрой коре.

Мелкая подалась еще дальше. Одна ее нога съехала, она тут же подтянула ее обратно и резко закричала мне в лицо, снова протягивая руку. До пальцев оставалась какая-то ладонь, и я попробовал раскачаться. Первое движение получилось слабым, на втором удалось приблизиться настолько, что я едва не коснулся ее руки, но одновременно почувствовал, как кора поползла под ладонью. Пальцы попытались сжаться сильнее и вместо этого окончательно потеряли опору.

Я падал сквозь ветви, не успевая понять, какой частью тела встречу следующую. Первая ударила в бок и закрутила, вторая зацепила ногу, отчего меня перевернуло головой вниз. Потом что-то жестко приложилось о плечо, между листьями мелькнул ослепительно яркий кусок неба, и земля ударила сразу всем телом.

Некоторое время я вообще не понимал, жив ли. Над головой шевелились кроны, листья то закрывали небо, то расходились, пропуская яркие пятна света. Где-то наверху кричали мои, а я слушал их и пытался решить гораздо более насущный вопрос — почему совершенно не чувствую ног.

Попытался пошевелить правой, потом левой, однако ниже пояса ничего не произошло. Я напряг живот, собираясь приподняться, и из груди словно выдавили остаток воздуха. Перед глазами потемнело, пришлось замереть и несколько раз неглубоко вдохнуть.

На нижних ветвях постепенно появились несколько особей. Они беспокойно перемещались с места на место, постоянно заглядывая в кусты и вниз, но спускаться никто не торопился. И правильно делали: я слишком хорошо знал, сколько всякой дряни бродит по земле, а неподвижная старая обезьяна могла привлечь не только родственников.

Первой все-таки решилась Мелкая. Она спустилась по стволу, замерла примерно в человеческий рост от земли и долго всматривалась в заросли, время от времени поводя головой на шорохи. Потом быстро перебежала ко мне, снова остановилась, прислушалась и только после этого приблизилась вплотную.

Я попытался поднять руку навстречу. Получилось совсем немного; плечо тут же налилось тупой болью, и рука бессильно опустилась.

Мелкая ткнулась мордой мне в шею, отстранилась и снова коснулась лица. Потом села рядом и принялась перебирать шерсть на груди, делая это быстрее обычного. Ее пальцы несколько раз задевали болезненные места, но я уже почти не реагировал.

Наверху группа постепенно успокаивалась. Кто-то перебрался дальше, следом ушла самка с детенышем, потом зашелестели ветви еще в одном направлении. Оставаться возле неподвижного старого самца на земле смысла не было, и я совершенно не мог их за это винить.

Мелкая несколько раз поднимала голову, глядя вслед уходящим, однако продолжала сидеть рядом.

Я смотрел на нее и неожиданно думал о том, насколько странным существом она стала для меня за эту жизнь. Когда-то я видел в ней просто волосатую обезьяну, потом самку, от которой поначалу пытался держаться подальше, а с годами она превратилась в настолько привычную часть моей жизни, что сейчас мне хотелось только одного — чтобы эта старая дура наконец ушла, пока возле моей поломанной туши не появился кто-нибудь голодный.

В кустах зашуршало. Мелкая мгновенно прекратила перебирать шерсть. Голова резко повернулась к звуку, тело приподнялось на четырех конечностях, а пальцы сильнее вцепились в землю. Несколько мгновений она стояла неподвижно; когда шорох повторился ближе, попятилась к стволу, не отрывая взгляда от зарослей.

Я попытался прогнать ее сам. Вместо резкого предупреждающего крика, которым мы обычно поднимали группу при опасности, из груди вырвался слабый хрип. Мелкая обернулась.

Пришлось попробовать еще раз. Грудь отозвалась болью, зато звук получился громче и достаточно похожим на то, что требовалось.

Она постояла еще немного, глядя то на меня, то на кусты, потом быстро подошла, коротко ткнулась мордой в мою щеку и бросилась к дереву. Через несколько секунд уже была наверху, а вскоре шум ее движения смешался с удаляющимися звуками остальных.

Лежать на земле оказалось непривычно. За всю жизнь я проводил здесь куда меньше времени, чем наверху, и теперь впервые мог спокойно рассматривать собственный мир снизу. Высоко между ветвями темнели несколько старых площадок. Одну из них я точно не строил: боковые ветви там были уложены иначе, основание получилось плотнее, а с одной стороны кто-то добавил еще одну опору, отчего вся конструкция выглядела лучше тех, что когда-то делал я.

Выходило довольно смешно. В голове у меня всю жизнь хранились самолеты, компьютеры, электростанции, огнестрельное оружие и еще бог знает сколько достижений человеческой цивилизации. Я пытался добыть огонь, колол камни, мастерил копье, придумывал способы хранить пищу и всякий раз упирался то в возможности собственного тела, то в отсутствие нужных материалов и промежуточных технологий, то в невозможность объяснить окружающим, зачем вообще занимаюсь всей этой ерундой.

А прижились несколько согнутых и правильно уложенных ветвей, которые когда-то казались мне почти издевательством над собственными возможностями. Теперь я смотрел на площадку, сделанную кем-то без моей помощи и уже лучше моей, и был далеко не так уверен, что это мало.

Научная основа художественной реконструкции

Научная основа художественной реконструкции

Научная основа художественной реконструкции

Место: бассейн Vallès–Penedès, район Can Llobateres, территория современной Каталонии

1

До большого дерева мы добирались почти половину дня, поэтому, оказавшись наконец в знакомой кроне, я сначала решил, что просто не вижу плодов за листьями. В прошлом году их было столько, что группа несколько дней почти не покидала это место: молодые ели прямо на ветвях, роняли недогрызенное вниз и снова лезли наверх, а взрослые редко тратили силы на то, чтобы отгонять их от лучших участков. Теперь я несколько раз прошёл по знакомым развилкам, осмотрел верхнюю часть кроны и насчитал всего семь зрелых плодов.

Сородичам никакого подсчёта не понадобилось. Большой самец быстро занял ветвь, возле которой висели сразу два плода, самки с детёнышами разошлись в разные стороны, а молодые начали отталкивать друг друга там, где год назад спокойно кормились рядом. Одна самка так резко дёрнула к себе найденную еду, что сидевший возле неё подросток едва удержался на ветви; тот заверещал, попытался полезть обратно, увидел зубы и передумал.

Один из оставшихся плодов я заметил одновременно с Коротким. Молодой самец сидел двумя ветвями ниже и понемногу подбирался ближе, всякий раз замирая, когда я поворачивал голову в его сторону. Левую кисть Короткого невозможно было спутать с чужой: наружный палец когда-то сильно повредило, после чего он остался короче остальных и сгибался хуже. Сам Короткий давно приспособился и просто выбирал для этой руки более толстые опоры, зато второй хватался за всё, что считал интересным, особенно если это находилось у меня.

Когда я потянулся к плоду, он сразу ускорился. Я повернулся к нему и выставил ладонь, а затем мотнул головой, когда молодой всё же попробовал приблизиться ещё на полшага. Короткий остановился, уселся на соседней ветви и продолжил следить за моей рукой, явно рассчитывая, что запрет перестанет действовать, как только я отвлекусь.

Два миллиона лет назад добиться даже этого было заметно труднее. В теле Pierolapithecus я неделями пытался заставить Рыжего понять, что привычное мотание головы означает не только «не трогай именно эту вещь у меня в руках», и после той жизни к жестам действительно возвращался снова и снова. Очень быстро выяснилось, что создавать общение с нуля не требуется: очередная родня уже умела подзывать, прогонять, требовать внимания, приглашать следовать за собой, просить о груминге и угрожать. Мне оставалось пользоваться тем, что существовало, и добиваться, чтобы несколько особенно полезных движений понимали не только в одной-единственной ситуации.

За множество жизней это принесло результат. Короткого можно было подозвать, остановить, направить его внимание в сторону или предложить следовать за мной, если он смотрел и был заинтересован. Объяснить ему, зачем нужно сделать нечто сегодня ради того, что произойдёт через несколько месяцев, я по-прежнему не мог.

Плод уже пах сладкой мякотью, и желудок сразу напомнил, что с утра мне почти ничего не досталось. Я собирался откусить, однако ниже сидела молодая самка с детёнышем, которая последние дни ела хуже большинства взрослых. Малыш время от времени тянулся к чужой пище, а мать почти перестала вступать из-за него в стычки и теперь перебирала молодые листья там, где в хороший сезон никто из взрослых не задержался бы.

Я ещё раз посмотрел на плод и бросил его вниз. Самка поймала добычу, прижала к груди и отвернулась, прикрывая её корпусом. Короткий немедленно рванулся следом, будто мой прежний запрет касался только еды в моих руках, однако мать встретила его оскалом и резко хлопнула ладонью по ветви перед его мордой. Молодой отшатнулся, несколько мгновений следил за открытыми зубами, а затем полез в другую часть кроны.

После того как оставшиеся плоды разобрали, дерево опустело почти сразу. Я тоже нашёл молодой побег и принялся жевать, хотя между съедобным листом и зрелым плодом оставалась разница, которую прекрасно понимал даже нынешний организм. Приходилось дольше работать челюстями, проглатывать больше растительной массы, а голод возвращался значительно раньше.

Само по себе это ничего не значило. Я прожил слишком много сезонов, чтобы принимать один плохой урожай за признак большой беды, и через несколько недель, когда группа нашла другое место с обильными плодами, почти перестал вспоминать о семи штуках.

На следующий год дорога снова привела нас сюда. Я узнал дерево ещё из соседней кроны и ускорился, рассчитывая убедиться, что прошлый сезон оказался случайностью. Листья выглядели здоровыми, несколько молодых побегов закрывали верхние ветви, и поначалу всё казалось обычным. Только добравшись до знакомой развилки, я понял, что зрелых плодов снова почти нет.

На этот раз их было четыре. Я всё равно долго переходил с ветви на ветвь и раздвигал листву, хотя уже понимал, что пятого не найду.

2

Нынешнее тело мне нравилось хотя бы потому, что в кронах оно давало рукам больше свободы, чем многие прежние. Длинные изогнутые пальцы надёжно охватывали опору, плечи позволяли работать одной рукой, пока остальные конечности удерживали корпус, а переход снизу под толстой ветвью больше не требовал той суеты, которую я помнил по ранним миоценовым телам. На земле преимущества быстро заканчивались, зато среди деревьев я всё чаще мог сначала решить, что хочу сделать, а уже потом искать способ не свалиться во время работы.

Именно поэтому особенно раздражало, что с едой никакая анатомия не помогала.

Через несколько лет после истории с четырьмя плодами мы попали в особенно тяжёлый период. Сначала пришли к одному из привычных участков раньше созревания, затем другой закончился значительно быстрее обычного, а спустя несколько дней взрослые уже отгоняли молодых от пищи там, где прежде на драки никто не тратил силы. Короткий дважды полез к одной и той же самке и после второго удара по голове уселся подальше, сердито пережёвывая толстый лист, который в хороший сезон не стал бы пробовать.

Мне досталась примерно такая же еда. Пока челюсти перемалывали жёсткую зелень, я перебирал человеческие способы пережить период нехватки и довольно быстро дошёл до запасов.

Тут же пришлось от них почти отказаться.

Основная хорошая пища вокруг состояла из мягких сладких плодов. В тёплом влажном лесу куча такой еды начинала портиться задолго до того, как могла пригодиться через несколько недель, а запах привлекал насекомых, грызунов и всех остальных желающих. Сушить некоторые плоды, вероятно, получилось бы, но тогда потребовалось бы несколько подходящих дней, удобное место и кто-нибудь, способный не съесть всё раньше срока.

Я посмотрел на Короткого. Он уже бросил свой лист и осторожно тянулся к недоеденному куску подростка, который пока смотрел в другую сторону.

Даже два миллиона лет работы над жестами здесь не помогали. Сказать ему «не бери» можно было. Объяснить, почему нужно сидеть возле хорошей пищи и добровольно оставлять её нетронутой до будущего голода, — нет.

Значит, лучше было искать то, что продолжало храниться живым.

Несколько дней я внимательнее смотрел на растения, которые группа почти не использовала, пробовал молодые побеги, проверял твёрдые плоды и снова возвращался к коре, которую сородичи ели только в особенно плохие периоды. Большинство находок не стоило труда: одна пища давала слишком мало, другую было трудно добывать, третью организм принимал только тогда, когда выбирать уже не приходилось.

Высокие растения у воды я видел всё это время, но связал их с нужной идеей только тогда, когда группа задержалась возле заболоченного берега. Узкие листья росли плотной полосой, местами заходя прямо в мелководье. В человеческой жизни я назвал бы растение рогозом, хотя десять миллионов лет разницы заставляли осторожнее относиться к знакомым силуэтам. Точного вида я не знал, зато помнил, что у похожих болотных растений бывают толстые подземные части с запасом питательных веществ.

Проверить стоило.

3

Короткий заметил мой интерес почти сразу. Я привлёк его внимание, подозвал и указал на берег, после чего молодой спустился вслед за мной, не задавая вопросов, которых всё равно не умел задать.

Когда я коснулся палкой земли у основания растения, Короткий решил действовать быстрее: схватил листья обеими руками и потянул настолько сильно, что верхняя часть оборвалась у самой земли. Молодой отшатнулся, уставился на пучок в руках и тут же вцепился в соседнее растение, будто собирался наказать уже его.

Я коснулся предплечья и показал запрет. Короткий недовольно напряг плечи, но остановился, а когда я снова указал палкой вниз и начал раскапывать основание, уселся рядом.

Верхний слой грунта легко расходился под веткой, ниже мешали переплетённые корни. Пришлось расширять яму, понемногу освобождая растение со всех сторон, пока под грязью не показалась толстая светлая часть. Короткий сразу приблизил морду, однако теперь одного движения ладони хватило, чтобы он не лез дальше.

Я вытащил корневище, очистил поверхность и разломил. Светлая ткань внутри выглядела достаточно знакомо, но сначала я только понюхал срез, затем коснулся его языком и лишь после этого откусил совсем немного. Волокна пришлось долго пережёвывать; вкус оказался посредственным, без сладости, ради которой стоило бы забыть обо всём остальном.

Это даже радовало. Если бы корневища были вкуснее зрелых плодов, объяснять родне необходимость сохранить хотя бы часть заросли пришлось бы уже после её уничтожения.

В тот день я больше не пробовал. На следующий вернулся и увеличил количество, продолжая следить за собственным состоянием. Короткий пришёл сам, нашёл палку и начал копать рядом, хотя довольно быстро превратил осторожную работу в беспорядочные удары. Один раз ветка соскользнула и попала ему по пальцам; молодой оскалился на неё, отбросил, посидел несколько мгновений и снова подобрал.

Когда я наконец протянул ему небольшой кусок, Короткий понюхал, сунул в рот и почти сразу выплюнул. Потом посмотрел на меня, увидел, что я продолжаю есть, снова подобрал свой обломок и на этот раз проглотил.

Любви к новой пище у него не появилось. Через несколько минут он бросил остаток и полез наверх искать что-нибудь лучше, а я остался возле воды ещё ненадолго. Корневище не заменяло плоды и не должно было их заменять; достаточно было того, что оно сидело под землёй и ждало там значительно дольше сорванного фрукта.

В следующий плохой период Короткого уже не пришлось подзывать.

4

Он спустился первым, нашёл растение и начал разрыхлять землю, на этот раз не пытаясь выдернуть листья целиком. За ним пришла молодая самка, затем ещё несколько особей, и к вечеру край заросли выглядел так, словно по нему прошёлся кто-то значительно крупнее нас. Растения выдёргивали с корнями, съедали лучшие части, остатки бросали рядом.

Если кормиться здесь так каждый плохой сезон, через несколько лет мы сами уничтожим то, что только что обнаружили.

Я начал возвращать часть корневищ в землю. Никакого объяснения не последовало: я просто отламывал съедобный кусок, оставлял часть с живыми почками и заталкивал её обратно во влажную яму. Короткий несколько раз пытался вытащить посаженное у меня на глазах, поэтому приходилось останавливать его и указывать на соседние растения.

Поначалу это означало для него только одно: именно этот кусок сейчас брать нельзя.

Через несколько недель молодая самка, кормившаяся рядом со мной, съела часть корневища, отбросила остаток, потом подняла его снова и сунула в разрытую землю. Половина осталась наружу. Я уже собирался поправить, но остановился.

Короткий подошёл, нашёл кусок и попытался вытащить. Самка ударила его по плечу, молодой отскочил и несколько мгновений сердито смотрел на неё, после чего ушёл к другому растению.

Я оставил корень как лежал.

Следующий шаг хотел проверить отдельно.

Ниже по берегу находилось влажное место, где таких растений почти не было. Вода держалась долго, над берегом росли крупные деревья, а грунт оставался мягким даже после нескольких сухих дней. Я выкопал несколько корневищ и понёс туда.

Первый кусок потерял на переходе между ветвями, когда пришлось освободить обе руки. Второй заметил Короткий: он какое-то время шёл следом, терпеливо наблюдая за моей добычей, а потом дождался, когда я повис на одной руке, и откусил почти половину.

Я оттолкнул его, указал в сторону берега и позвал за собой. Короткий прошёл ещё немного, однако идея переносить съедобное подальше от места, где можно съесть его немедленно, явно не относилась к числу убедительных.

Несколько кусков всё же удалось донести. Я закопал их на разной высоте от воды и ушёл вместе с группой.

Вернуться получилось только через несколько недель. Первое место я нашёл по высохшему стеблю. Во втором вода успела размыть берег, третье кто-то раскопал. Я уже начал подозревать, что выбранный участок оказался хуже, чем казалось, когда заметил среди обычной растительности несколько молодых узких листьев.

Они росли там, где я оставил четвёртый кусок.

Я осторожно раздвинул мокрую землю и увидел старое корневище, от которого отходила свежая светлая ткань. Прикрыл его обратно, отошёл и почти сразу вернулся, хотя прекрасно понимал, что за эти несколько шагов ничего измениться не могло.

Сам принцип был мне известен. Радовало не открытие вегетативного размножения, а то, что впервые в этой жизни растение действительно выросло там, куда я его перенёс.

Следующие дни мне несколько раз хотелось проверить побег раньше, чем это имело какой-либо смысл. Когда группа снова оказалась возле воды, я первым направился к новому месту и ещё из кроны увидел, что листьев стало больше.

5

После этого я переносил корневища всякий раз, когда находилось подходящее место. Большая часть попыток не давала ничего: одни растения исчезали после подъёма воды, другие выкапывали животные, несколько просто погибали. Один участок, который два сезона выглядел особенно удачным, не пережил сухого периода. Я пришёл туда, когда вода уже отступила далеко от прежнего берега, листья полегли, а почва затвердела настолько, что палка едва входила в верхний слой.

Несколько корневищ ещё оставались в земле, и я долго ковырял одно из них, хотя достаточно быстро понял, что живых побегов нет. Можно было принести новые куски, но без воды они закончили бы так же. Я сидел возле высохшей полосы, ворошил твёрдую землю и впервые за долгое время пожалел, что человеческая память не может дополнить обезьяньи руки хотя бы лопатой, не говоря уже о канале или плотине.

Пришлось оставить место.

Другие посадки держались лучше. Я понемногу научился выбирать влажные участки, которые не заливало при первом подъёме воды, и вдоль привычных переходов появилось несколько новых зарослей. Когда плодов хватало, группа почти не обращала на них внимания; стоило хорошей пище закончиться, как к берегам начинали спускаться взрослые и молодые.

Короткий научился добывать корневища быстрее большинства. Он всё ещё копировал по-своему, иногда бросал палку и переходил на руки, но уже редко вырывал растение без разбора. Однажды я увидел, как он съел толстую часть, положил остаток в старую яму и прижал сверху мокрой землёй.

Я перестал жевать и ждал.

Короткий нашёл следующее растение, выкопал его и больше к первому не вернулся. Молодая особь рядом некоторое время следила за ним, затем повторила почти то же движение, хотя оставила свой кусок наполовину наружу.

На этот раз я не спустился исправлять.

Через несколько месяцев возле той ямы появились новые листья.

6

Сосредоточенная в одном месте пища заинтересовала не только нас. Вечерами среди стеблей всё чаще мелькали мелкие грызуны, а утром я находил погрызенные побеги и небольшие ходы в мягкой почве. Несколько раз пытался ловить особенно наглых, но быстро понял, что трачу больше сил, чем они съедают.

С настоящими вредителями мы познакомились после нескольких дней отсутствия на одном из лучших участков. Ещё с дерева я увидел поваленные стебли, а внизу обнаружилась широкая полоса перевёрнутой земли. Здесь я несколько лет переносил корневища, и теперь вместо знакомых мест оставались ямы, обломанные листья и разжёванные куски.

В зарослях впереди зашуршало, после чего из растений вышли три невысоких свинообразных зверя. Ничего домашнего в них не было: крепкие тела держались низко над землёй, вытянутые морды почти всё время работали в грязи, а у взрослого, повернувшегося ко мне боком, из пасти выступали зубы. Один зверь сунул морду под рыхлый пласт и вывернул корневище, второй сразу принялся его жевать.

Я узнал место, которое засаживал несколько сезонов, увидел рядом ещё одну пустую яму и схватил первую попавшуюся ветку настолько быстро, что бросок ушёл в землю. Зверь поднял голову и насторожился, однако вторая ветка уже попала ему по боку. Он резко отскочил с визгом, другой развернулся к нему, а третий прекратил рыть и уставился вверх.

Короткий уже спускался по соседнему стволу. Я указал на животных, и он, не нуждаясь в дополнительных объяснениях, ухватил короткий сучок. Бросок прошёл мимо головы, но ударился о землю достаточно близко, чтобы зверь снова отскочил.

Крики привлекли остальных. Молодые начали ломать ветки и сбрасывать их вниз, взрослые подходили ближе, тогда как самки с маленькими детёнышами оставались выше. Свинообразные отступили к краю заросли, однако один вскоре попытался вернуться и получил сучком по спине.

После этого они ушли.

Я спустился к разрушенному берегу и принялся собирать уцелевшие корневища. Короткий сначала съел найденный кусок, затем увидел, как я возвращаю живой конец в землю, и сделал то же со своим остатком.

Через несколько месяцев участок снова зарос. Звери тоже вернулись, только теперь группа встречала их раньше меня.

7

Отгонять чужаков сородичи научились гораздо быстрее, чем сохранять растения. Тут не нужно было ждать будущего: зверь появлялся возле знакомой еды, после него еды становилось меньше, а болезненно падающие сверху ветки заставляли его уходить. Несколько удобных сучьев я перестал сбрасывать с дерева над берегом, и Короткий быстро запомнил, где они лежат.

Мелкие свинообразные тоже привыкали к нам. Если крики начинались сразу, они чаще отходили ещё до первого попадания, хотя голод заставлял некоторых возвращаться позже. Со временем подобные встречи стали обычными, пока однажды Короткий не издал резкий крик и сам не полез вверх вместо того, чтобы хватать очередную ветку.

Следом поднялись несколько молодых. Одна самка прижала детёныша к животу и перебралась ближе к стволу. Из зарослей вышел зверь, которого сперва можно было принять за особенно крупного родственника наших обычных вредителей, но после того, как он показался целиком, сходство осталось лишь самым общим.

Меньшие свинообразные были достаточно лёгкими, чтобы шарахнуться от первого удачного броска. Этот двигался иначе. Спина поднималась заметно выше растительности, а морда не ковыряла землю, а сдвигала влажный грунт большими пластами. При повороте стали видны крупные клыки. Даже молодые, привыкшие гонять меньших зверей, держались выше обычного.

Короткий всё же начал спускаться, выбирая толстые опоры для повреждённой руки. Я показал ему вверх, и он задержался, не сводя глаз с животного.

Первую ветку бросил другой молодой. Она ударила крупного свина по спине; зверь резко поднял голову, отступил на полшага и некоторое время смотрел в крону, пока вокруг кричали и трясли ветви, а затем снова опустил морду к земле. Следующий сучок попал по боку, и на этот раз зверь развернулся к дереву.

Короткий замер на нижней ветви. Я повторил жест, требуя подняться, и только когда крупный свин направился прямо к стволу, Короткий наконец рванулся вверх. Повреждённая кисть соскользнула на первом же движении, тело качнулось, и я сам подался к нему, хотя с моей ветви ничем помочь не мог. Он успел перехватиться здоровой рукой и забрался выше прежде, чем зверь подошёл к основанию.

Тот постоял под деревом, тяжело втягивая воздух и следя за движением сверху, а потом вернулся к корневищам. Обычная тактика не работала: ветки раздражали его и заставляли отходить, но вскоре он возвращался и одним движением выворачивал столько земли, сколько меньшие звери раскапывали за несколько минут.

Справа от заросли тянулась полоса берега, где после недавнего подъёма воды под тонким подсохшим слоем оставался мягкий ил. Мы сами обходили это место, потому что конечности уходили глубоко, а вытаскивать их приходилось с усилием. Я перебрался по кроне влево от зверя и подозвал Короткого вместе с двумя молодыми, после чего они пошли следом и начали бросать оттуда, где находился я.

Первый удачный удар заставил свина сместиться к мягкой полосе, однако почти сразу с другой стороны прилетел чужой сучок, и зверь повернул обратно. Пришлось снова менять место. Я показывал направление тем, кто смотрел на меня, но большая часть группы продолжала нападать как придётся, поэтому свин несколько раз уходил совсем не туда, куда хотелось.

В какой-то момент я спустился по соседнему стволу ниже безопасного уровня, чтобы бросать почти вдоль берега. Зверь заметил движение и двинулся ко мне. Я полез вверх, сразу почувствовал боль в старом плече и на несколько мгновений оказался медленнее, чем рассчитывал. Снизу послышалось тяжёлое сопение, и я не стал смотреть, пока не добрался до толстой ветви и не перенёс вес на ноги.

Короткий закричал сверху и сбросил тяжёлый сучок. Удар пришёлся возле плеча зверя, заставив его шарахнуться от дерева именно в сторону размокшей полосы. Теперь он оказался у самого края и, похоже, почувствовал ненадёжную почву: передние ноги несколько раз осторожно переступили, морда опустилась к земле, после чего зверь начал разворачиваться.

Я сорвал сухую ветку и бросил перед самой мордой. Свин резко отступил, почти одновременно получил ещё один удар сбоку и сделал несколько быстрых шагов назад. Под одной передней ногой проломился верхний слой; зверь дёрнулся, перенёс вес, и вторая конечность тоже ушла глубже. Корпус наклонился вперёд, свин вытащил одну ногу, попытался развернуться и тяжело ударился грудью о размокшую землю.

В группе сразу исчезла прежняя осторожность. Молодые начали спускаться, крики усилились, ветки и камни полетели чаще. Короткий полез к самому краю нижней ветви, не отрывая взгляда от противника, и мне пришлось перехватить его за предплечье.

Внизу зверь уже не следил за каждым ударом. Он мотал головой, щёлкал челюстями, вырывал ноги из ила и снова терял опору. Несколько сучьев попали по морде, появилась кровь, а один из молодых, увидев ослабевшего противника, начал спускаться вслед за Коротким.

Я поднял камень и задержал руку. Зверь двигался всё хуже; если он сломает ногу или получит ещё несколько тяжёлых ударов по голове, то может остаться возле воды насовсем. Через некоторое время запах большой туши разойдётся по лесу и приведёт прямо к месту, куда группа должна регулярно спускаться за едой, зверей куда опаснее этого любителя корней.

Камень я бросил в сторону, после чего потянул Короткого вверх. Он вырывался, оскалился и ударил ладонью по стволу, пытаясь обойти меня по соседней ветви, однако пришлось снова перегородить ему путь и показать запрет. Затем я двинулся вдоль кроны, останавливая тех молодых, чьё внимание удавалось поймать, и постепенно бросков стало меньше.

Крупный свин перестал метаться и сосредоточился на твёрдом крае. Несколько раз он почти поднимался и снова проваливался, пока наконец не поставил одну переднюю ногу на плотную землю. Вторая вышла после долгого рывка; зверь выбрался, некоторое время стоял на берегу, широко расставив ноги и тяжело дыша, а потом медленно ушёл между растениями.

Короткий проводил его криком и бросил маленький сучок, который упал далеко позади. После этого я отпустил его руку.

8

После ухода большого зверя группа ещё долго не возвращалась к обычному кормлению. Молодые спускались к глубоким следам в грязи, нюхали землю и отскакивали при каждом шорохе. Короткий несколько раз возвращался на нижнюю ветвь и всматривался туда, где зверь исчез, прежде чем наконец спустился вместе со мной к повреждённой заросли.

Часть растений оказалась растоптана, несколько корневищ вывернуты, но большая часть участка сохранилась. Я начал возвращать в землю пригодные куски. Короткий некоторое время слушал кусты, затем сел рядом и тоже занялся остатками, время от времени резко поднимая голову.

Большого свина возле этого берега мы больше не видели. Меньшие продолжали приходить, однако сородичи уже сами замечали их и начинали прогонять прежде, чем я успевал вмешаться.

После плохого года иногда приходил хороший, и тогда кроны снова давали столько плодов, что корневища на несколько недель становились никому не нужны. В другом направлении ещё сохранялись места, где группа кормилась почти как раньше, но некоторые старые надёжные деревья одно за другим начинали подводить.

Однажды мы после долгого перехода пришли к участку, где в моей молодости можно было кормиться до вечера. Самки с детёнышами добрались последними, молодые сразу полезли наверх, а я ещё снизу заметил, что плодов слишком мало. Тем не менее никто не хотел сразу идти дальше.

В верхней части кроны быстро начались стычки. Одна самка пыталась удержать плод одновременно от собственного подросшего детёныша и чужого молодого, взрослый самец отогнал двоих от небольшой группы созревших плодов, а Короткий добрался до последнего хорошего куска вместе с молодым самцом.

Раньше он просто оттеснил бы соперника. Теперь повреждённая кисть плохо держала тонкую ветвь, и, пока Короткий переносил вес на более удобную опору, молодой выхватил плод и ушёл выше. Короткий дёрнулся следом, но остановился после первого движения; грудь тяжело поднималась после дороги, а повреждённая рука всё ещё держалась за толстую ветвь.

Через некоторое время группа снова отправилась в путь. Одна самка с детёнышем заметно отставала, и несколько раз остальные ждали, пока она догонит. У меня тоже разболелось плечо раньше обычного, поэтому приходилось обходить переходы, которые прежде прошёл бы напрямую.

До воды добрались ближе к вечеру, и там рогоз сохранился. Короткий первым спустился к берегу, за ним пошли самки и молодые; вскоре вдоль воды снова появились ямы, а в руках у сородичей — толстые корневища. Я устроился чуть выше и долго жевал собственный кусок, наблюдая, как молодой рядом возвращает остаток в землю, а другая особь делает то же через несколько шагов.

Если бы этих растений здесь не было, нам пришлось бы идти дальше. На следующий день плодов снова нашлось достаточно, и большая часть группы забыла о корневищах, однако я уже не мог относиться к ним как к простому опыту.

9

Дерево, на котором когда-то осталось семь плодов, умирало медленно. Сначала хуже зазеленела верхняя часть кроны, потом засохла одна из толстых ветвей, а спустя несколько сезонов группа прошла мимо, даже не замедлившись.

Я остановился и всё-таки поднялся. Знакомая развилка сохранилась: здесь Короткий когда-то сидел и ждал возможности украсть мой плод, ниже по той же ветви самка прикрывала еду телом, а кора на переходах была стёрта множеством лап. Я прошёл дальше и нашёл два маленьких плода, один уже повреждённый насекомыми.

Второй оказался жёстким и кислым. Я съел его всё равно и некоторое время оставался на ветви после того, как еды уже не было. На следующий год дерево почти не покрылось листьями, а позже одна из крупных ветвей обломилась после дождей, и я перестал подниматься туда.

С моим телом происходило нечто похожее, только привычные места исчезали не из леса, а из доступного маршрута. После долгого висения начинало ныть плечо, твёрдую пищу приходилось жевать осторожнее из-за стёртых зубов, а тонкие ветви всё чаще оставались молодым. Я ещё мог следовать за группой, однако перед некоторыми переходами уже не спрашивал себя, можно ли пройти, а искал, где придётся меньше работать руками.

Короткий старел рядом. Его изменения я замечал хуже именно потому, что видел каждый день, пока однажды он не отказался от пути, который прежде обязательно выбрал бы первым. Молодые ушли по тонкой ветви, Короткий перенёс вес на повреждённую кисть, задержался и вместо короткого перехода направился в обход по толстому стволу.

Я дождался его на другой стороне. Он добрался, сел рядом и почти сразу начал перебирать шерсть у меня на плече. Короткий всегда делал это грубее остальных и несколько раз тянул так сильно, что мне приходилось дёргать кожей. Раньше я быстро отодвинулся бы, теперь остался сидеть, пока он сам не закончил.

Внизу молодые кормились у воды. Один вытащил корневище, съел часть и бросил остаток, второй подобрал его и вдавил в соседнюю яму. Ни один не посмотрел на меня. Некоторые из них родились после того, как здесь появились первые посадки, и учились уже друг у друга.

Нескольких берегов и одной группы для такой привычки было слишком мало. Она могла исчезнуть вместе с ними так же легко, как исчезало многое из того, что я пытался оставлять после себя в прежних жизнях.

Я начал искать другое место.

10

Другой водоём нашёлся во время дальнего перехода. До него можно было добраться за день, если не задерживаться возле каждого кормового дерева; влажного берега хватало, похожие растения уже встречались отдельными пучками, а вокруг росли деревья, пригодные для ночёвок.

Первым я попробовал привести Короткого. После хорошей утренней кормёжки подозвал его и направился в нужную сторону. Некоторое время за нами шли двое молодых, однако один свернул к плодоносящему дереву, второй задержался возле самки, и вскоре мы остались вдвоём.

Я не торопился. Короткий уже хуже переносил длинные переходы на повреждённой руке, поэтому несколько раз выбирал обход, а я ждал на следующем дереве.

До нового берега мы добрались ближе к вечеру. Короткий почти сразу нашёл знакомое растение, выкопал корневище, съел часть и вернул остаток во влажную землю. Я перенёс ещё несколько кусков дальше по берегу и позвал его следом; он пришёл, снова начал кормиться и некоторое время ничем не показывал желания вернуться.

Потом издалека донёсся голос нашей группы.

Короткий поднял голову ещё до того, как звук закончился, и сразу ответил. Я позвал его дальше по берегу, он подошёл, однако через несколько шагов снова повернулся к знакомым голосам. Когда группа ответила ещё раз, Короткий полез на дерево.

Я перегородил ему дорогу, показал запрет и снова позвал к воде. Он задержался, позволил увести себя обратно и даже некоторое время сидел возле меня, но кормиться почти перестал; каждый дальний крик заставлял его поднимать голову.

Наконец Короткий снова пошёл назад. Я догнал и позвал ещё раз; он вернулся на несколько десятков шагов, остановился и долго смотрел сначала на меня, потом в сторону родни. После следующего крика он развернулся окончательно.

Я не стал его удерживать. Некоторое время ещё видел повреждённую кисть на стволах, затем лес закрыл Короткого.

Вернувшись к воде, я раскопал одно корневище, перенёс его выше, принялся за второе и только тогда заметил, что занимаюсь посадками на пустом берегу, куда никто, кроме меня, пока не собирается возвращаться. Палка осталась лежать в грязи, но сам я просидел там ещё долго, хотя до вечера вполне успевал догнать Короткого.

11

После этой попытки заставлять своих уходить я больше не стал. Молодые когда-нибудь могли перейти в другую группу сами, самка могла уйти с детёнышем, родня могла разделиться после конфликта, и вместе с отдельной особью привычка тоже имела шанс уйти дальше.

Ждать только этого мне не хотелось. Если мои не пойдут к другому берегу, придётся самому искать других.

Возраст оставлял всё меньше времени. Возле своей группы я уже почти ничего не менял: Короткий и другие взрослые копали без меня, молодые перенимали действия у них, а мелких свинообразных иногда прогоняли раньше, чем я замечал появление зверей.

Я несколько дней хорошо кормился и уходил всё дальше в ту сторону, откуда раньше слышал чужие крики. Запоминал воду, удобные цепочки деревьев и открытые места, которые лучше обходить. Нести с собой пищу не имело смысла, зато по дороге оставалось достаточно обычных кормовых участков, чтобы не начинать путь голодным.

В последний день Короткий сидел рядом возле старой заросли и перебирал шерсть у меня на шее. Как всегда, несколько раз потянул слишком сильно, и я дёрнул плечом, после чего начал искать паразитов возле старого шрама над его ухом.

Когда я поднялся и ушёл, Короткий последовал. Несколько деревьев мы двигались вместе, потом знакомые места остались позади, а я продолжил туда, куда группа почти не ходила.

Короткий замедлился и остановился. Я тоже задержался; он подошёл, коротко коснулся моей руки и повернул голову назад. Я не стал звать его дальше.

Мы посидели рядом ещё немного, после чего Короткий развернулся и пошёл к группе. Некоторое время повреждённая кисть ещё мелькала между ветвями, затем исчезла, а я продолжил путь.

12

Первые дни почти ничего не дали. Несколько раз попадались следы кормления других приматов, но один дальний крик, на который я потратил половину дня, привёл к значительно меньшим обезьянам. Пришлось уходить в сторону и снова искать воду.

В молодости такая ошибка стоила бы только времени. Теперь после длинных переходов начинало болеть плечо, а на земле я уставал настолько быстро, что после подъёма приходилось некоторое время сидеть на нижней ветви. Там, где можно было пройти коротким путём снизу, я всё чаще выбирал длинный обход по крупным опорам.

Через несколько дней под одним деревом обнаружились свежие надкусанные плоды и сломанные ветви. На влажной земле сохранились следы достаточно крупного животного, а дальше по ходу несколько кормовых деревьев тоже выглядели недавно потревоженными.

К вечеру я услышал далёкий крик. Не стал сразу менять направление и некоторое время просто слушал; ответ прозвучал дальше и немного левее. Голоса были низкими и сильными, но этого всё равно не хватало, чтобы уверенно определить, кого именно я нашёл.

Я пошёл туда, пока хватало света, затем остановился. Плечо болело, пальцы после дневных переходов сжимались хуже, а впереди начинался незнакомый участок.

Для ночёвки выбрал дерево возле воды. Поднялся заранее, проверил несколько толстых развилок и устроился недалеко от ствола. Голоса ещё раз донеслись издалека, теперь заметно ближе. Если утром окажется, что это нужная группа, торопиться всё равно нельзя: сначала придётся держаться в стороне, смотреть на реакцию, не лезть к еде, разбираться в их жестах, и только потом можно будет думать о корневищах.

Уже почти стемнело, когда я решил перебраться на соседнюю широкую ветвь. Рядом со стволом росли густые листья; я проверил опору рукой, начал переносить вес и увидел движение лишь тогда, когда отступать было поздно.

Голова метнулась из листвы и ударила в предплечье. Я рванул руку к себе, едва удержавшись на ветви, а змея сразу отступила и подняла переднюю часть тела. Шея расширилась.

Кобра.

Я перебрался на соседнюю ветвь и обернулся. Змея не преследовала, а через некоторое время снова скрылась среди листьев. На предплечье остались две точки, из которых выступала кровь.

Первые минуты давали надежду. Кроме боли, ничего необычного не происходило, пальцы двигались нормально, дышал я свободно. Я устроился ближе к стволу и заставил себя не метаться, потому что сухой укус или небольшая доза всё ещё оставались возможны.

Потом правое веко стало тяжелее. Я несколько раз моргнул и попытался рассмотреть соседнюю ветвь; контур на мгновение раздвоился.

Пока руки слушались, я лёг животом на широкую опору и обхватил её ногами. Идти ночью к неизвестной группе было опасно и без яда, а теперь достаточно одной ошибки, чтобы закончить жизнь падением.

Впереди снова раздался крик. Я ответил, и издали пришёл другой голос, но никто, разумеется, не направился ко мне. Для чужих животных мой крик не означал просьбы о помощи, да и помочь с отравлением они всё равно не могли.

Через некоторое время стало труднее глотать. Я повернул голову набок, чтобы слюна не собиралась во рту, и почувствовал, что шея уже держит хуже. Правая кисть тоже слабела, поэтому я перестал цепляться ею и положил предплечье сверху на ветвь, прижав собственным весом.

Когда дыхание стало мельче, тело отреагировало быстрее мысли. Сердце ускорилось, я попытался подняться и идти, хотя идти было некуда. Укушенная рука подогнулась почти сразу, грудь легла на кору, а после нескольких бесполезных попыток подтянуться пришлось снова устраиваться ближе к стволу.

Я знал, что происходит, но от этого мышцы не начинали работать лучше. Воздух свободно входил в рот, грудь раскрывалась всё слабее, и каждый вдох оставлял ощущение, что следующий нужно сделать глубже. Я напрягался, пытался заставить тело втянуть больше воздуха и только быстрее утомлялся.

Голоса впереди прозвучали ещё раз. При нормальном теле утром я, возможно, дошёл бы до них.

Перед глазами неожиданно появился Короткий у старого берега. Он просто сидел в грязи, придерживал корневище повреждённой рукой, съедал толстую часть и возвращал остаток туда, откуда выкопал.

Правая кисть к тому времени почти перестала двигаться. Левая ещё удерживала ствол, ноги были обхвачены вокруг ветви, поэтому некоторое время я лежал достаточно надёжно. Потом ослабла шея, и голову пришлось окончательно положить щекой на кору.

Очередной вдох получился настолько маленьким, что организм снова попытался поднять меня. Ноги напряглись, левая рука потянула корпус, но сил хватило лишь на несколько сантиметров. Я остался лежать, ожидая следующего вдоха и уже не пытаясь угадать, сколько таких осталось.

Одна стопа соскользнула. Я согнул ногу и со второй попытки вернул её на ветвь. Некоторое время удерживался так, затем стопа ушла снова, а мышцы уже не смогли поднять её достаточно высоко.

Корпус медленно повернулся, и весь вес перешёл на бедро и левую руку. Я сжал пальцы, и они ещё удержали кору, однако следующий вдох оказался слабее, а хват начал расходиться.

Последний далёкий крик я слышал, когда ладонь ещё касалась ветви. Потом рука разжалась, тело соскользнуло вниз, ударилось боком о нижнюю опору, перевернулось, и следующий удар почти не дошёл до сознания.

Лес исчез.

Почти сразу вместо падения пришла знакомая теснота. Маленькое тело было согнуто и сдавлено со всех сторон; грудь требовала воздуха, но вдохнуть пока не получалось. Давление усилилось, меня медленно протолкнуло вперёд, и через несколько мучительных мгновений лицо оказалось снаружи.

Воздух резко вошёл в лёгкие, и вместе с первым вдохом из горла вырвался высокий крик. Большое тёплое тело прижало меня к шерсти, а голова, которую я попытался поднять, сразу упала обратно.

Разбираться с новым телом предстояло позже.

Научная основа

Хорошо подтверждено

Hispanopithecus laietanus известен из позднего миоцена бассейна Vallès–Penedès. Материал Can Llobateres 1 датируется примерно 9,7 млн лет, а частичный скелет IPS18800 из Can Llobateres 2 — примерно 9,6 млн лет. Именно этот скелет даёт особенно много сведений о строении тела вида.

Кисть IPS18800 сочетает длинные и сильно изогнутые фаланги, мощные места прикрепления сгибателей и признаки сильного хвата с особенностями, указывающими одновременно на подвесное поведение и сохранение передвижения сверху по ветвям. Исследования большеберцовой кости и позвоночника также показывают необычную мозаику: вертикальное лазание, ортоградные положения корпуса, подвешивание и движения по верхней поверхности ветвей сочетались у Hispanopithecus иначе, чем у любой современной человекообразной обезьяны.

По палеоботаническим данным Can Llobateres 1 представлял собой влажную лесистую среду с болотистыми участками. В растительном комплексе особенно заметны тростниковые формы, пальмы, вечнозелёные лавровые и фикусы; рядом с влажными участками могли существовать более открытые местообитания. Авторы реконструкции считают Hispanopithecus преимущественно плодоядным гоминоидом, связанным прежде всего с влажными лесными местообитаниями.

При этом опубликованная палеоботаника Can Llobateres надёжно подтверждает болотную и прибрежную растительность, но не даёт достаточных оснований утверждать, что именно род Typha был установлен в том конкретном слое, где разворачивается глава. Поэтому растение в художественном тексте намеренно остаётся для ГГ «похожим на рогоз». Его толстые съедобные корневища и способность размножаться их частями заимствованы как функциональная аналогия с современными рогозами, а не выдаются за доказанное свойство конкретного ископаемого растения.

Фауна Can Llobateres 1 действительно включала разнообразных суидов. Современная ревизия 2026 года подтверждает небольшого тетраконодонтного Parachleuastochoerus crusafonti, для которого CLL1 является типовым местонахождением, и значительно более крупного Listriodon splendens.

Небольшие хомякообразные грызуны также известны из этой местности: Cricetulodon sabadellensis был первоначально описан именно из Can Llobateres. Это подтверждает присутствие мелких грызунов в экосистеме, но не их конкретное питание растениями, используемыми ГГ.

В позднемиоценовой истории Vallès–Penedès действительно происходила существенная перестройка фауны и растительности, связанная с Валлесским кризисом. Палеоботанические данные показывают, что позднее многие теплолюбивые влажнолесные формы исчезали, а состав лесов менялся; этот процесс связывают и с исчезновением европейских гоминоидов региона. При этом речь идёт не о единовременной катастрофе, которую животное могло бы наблюдать в течение нескольких дней, а о длительном экологическом изменении.

Кобры рода Naja действительно присутствовали в миоцене Vallès–Penedès. Исследование 2024 года описывает позвонки Naja из нескольких средне- и позднемиоценовых местонахождений бассейна и подтверждает, что кобры существовали здесь задолго до конца миоцена.

Жестовая линия главы продолжает канон предыдущей жизни ГГ. В главе 7 он уже наблюдает целенаправленное жестовое общение сородичей и пытается расширять область применения отрицательного сигнала. Научная часть той главы опирается на наблюдения за современными человекообразными: они учитывают внимание адресата, повторяют или меняют жесты при непонимании, а некоторые сигналы могут содержать информацию о направлении движения. Поэтому продолжение многомиллионной работы ГГ над ограниченными практическими жестами согласуется с ранее установленной логикой цикла, хотя не является утверждением о реальном поведении Hispanopithecus.

Художественная реконструкция

Прямых данных о том, что Hispanopithecus laietanus употреблял болотные корневища, намеренно возвращал их в почву или переносил растения к другим водоёмам, нет. Вся линия «сада» представляет эксперимент героя, который применяет человеческие знания в условиях, где физически доступно только простейшее вегетативное размножение дикого растения. Это не земледелие в археологическом смысле: растения не одомашнены, систематической обработки земли нет, а сородичи не понимают урожай как отложенный результат.

Передача действия Короткому и другим членам группы тоже является художественной реконструкцией. Её основанием служит не предположение о человеческом мышлении у миоценовых обезьян, а более скромная возможность социального обучения и формирования устойчивой местной привычки через многократное наблюдение. Конкретный набор жестов, накопленный благодаря вмешательству ГГ через скрытые жизни, относится исключительно к альтернативной культурной истории романа. Научных данных о таком репертуаре у Hispanopithecus нет.

Сцены с суидами построены на реально существовавших в Can Llobateres формах, но конкретное поведение является реконструкцией. Наличие Parachleuastochoerus crusafonti и Listriodon splendens подтверждено, однако нет доказательств, что эти животные выкапывали именно те корневища, которые использует ГГ, что группа Hispanopithecus забрасывала их ветками или что крупный суид когда-либо вяз в размокшем грунте возле гоминоидов. Внешность мягких тканей, в том числе шерсть, окраска, положение ушей и конкретные звуки, по ископаемому материалу надёжно не восстанавливается и в художественном тексте может быть только осторожно приближена по общему строению и современным аналогам.

ГГ не употребляет в художественном тексте названия Parachleuastochoerus и Listriodon. Это намеренно: даже человек с современными знаниями способен узнавать древних животных лишь в общих чертах и не обязан определять ископаемый вид, глядя на живого зверя.

Конкретная судьба плодовых деревьев в течение одной жизни также является художественным способом показать длительную экологическую перестройку. Реальная палеоботаника подтверждает изменение растительности региона и последующее исчезновение ряда влажнолесных элементов, но не позволяет восстановить по годам историю отдельного дерева или одной группы Hispanopithecus.

Наконец, присутствие Naja в миоценовом Vallès–Penedès подтверждено, но ископаемые позвонки не позволяют определить точный состав яда, степень древесности конкретной формы или последовательность симптомов укуса. Поэтому оборонительный укус и последующая нервно-мышечная слабость в финале представляют осторожную художественную реконструкцию по общим свойствам современных кобр, а не восстановленный факт поведения миоценовой Naja.

Источники научной части

Alba D. M. et al. — публикации по посткраниальной анатомии и локомоции Hispanopithecus laietanus и скелету IPS18800.

Палеоботанические исследования Can Llobateres и Vallès–Penedès — реконструкция влажной лесной среды и изменений растительности позднего миоцена.

Ревизия Suidae Can Llobateres, 2026 — Parachleuastochoerus crusafonti и Listriodon splendens.

Исследование миоценовых Elapidae Vallès–Penedès, 2024 — присутствие Naja в бассейне.

Сравнительные исследования жестового общения современных человекообразных обезьян — научная основа для оценки возможных границ целенаправленных жестов.

Место: Тоскано-Сардинская островная палеобиопровинция, район современного Баччинелло

1

Ночью Лохматый разбудил меня сам, хотя утром наверняка счёл бы виноватым кого-нибудь другого. Он спал выше, на развилке, которую занял ещё до темноты, и среди ночи так неудачно заворочался, что сбил сухую ветку мне прямо на плечо. Я дёрнулся, едва не скатился со своей площадки, успел перехватить край и уже собирался мысленно объяснить родственнику всё, что думаю о его манере устраиваться на ночь, когда снизу донёсся незнакомый звук.

Он был слишком низким для наших голосов и совсем не походил на крики ночных птиц. Что-то крупное двигалось возле воды, временами останавливалось, шумно втягивало воздух и снова шло через мокрый кустарник, ломая тонкие ветви. Несколько взрослых проснулись вместе со мной; Хриплая сразу подтянула к животу детёныша, Сухая приподнялась на руках и некоторое время смотрела вниз, однако тревогу никто не поднял. Звуки постепенно удалились, а через несколько минут лес снова наполнился привычным ночным шорохом.

Заснуть после этого не получилось. Между листьями оставался широкий просвет, поэтому я устроился удобнее и стал смотреть на небо, которым впервые заинтересовался ещё в самом начале своей обезьяньей эпопеи. Тогда никакой практической цели у этого занятия не было: ночью становилось скучно, сон приходил не всегда, а спускаться с дерева ради развлечений я очень быстро разучился. Позже меня начало бросать между разными частями света, и постепенно выяснилось, что звёзды способны сообщить хотя бы приблизительно, насколько далеко от прежних мест произошло очередное рождение.

Первые попытки ориентироваться по человеческим созвездиям быстро закончились. Несколько миллионов лет оказались достаточно большим сроком, чтобы привычные рисунки заметно исказились: звёзды медленно меняли взаимное положение, знакомые фигуры растягивались и распадались, а часть неба вообще переставала напоминать то, что я помнил по XXI веку. Зато суточное движение никуда не исчезало, и, сравнивая высоту знакомых светил с тем, что видел в относительно близких по времени жизнях, я постепенно научился довольно уверенно оценивать широту.

С долготой дела обстояли значительно хуже. Без часов и известной точки отсчёта никакого встроенного навигатора у меня не появилось, поэтому после рождения я обычно понимал лишь, насколько далеко оказался от экватора и в какой широкой полосе Африки или Евразии стоит искать остальные признаки.

Здесь они начали накапливаться ещё в детстве. Небо казалось знакомым, влажные низины тоже что-то напоминали, а по мере взросления к ним добавились местные животные, слишком своеобразные, чтобы чувство узнавания можно было списать на случайность. Несколько раз мне попадалось небольшое копытное, чьи пропорции настойчиво вытягивали из памяти другую жизнь; позже я увидел водоём, изгиб которого уже знал, хотя прежде смотрел на него с противоположной стороны.

Самое смешное заключалось в том, что это было далеко не первое моё возвращение.

За прошедшие эпохи я рождался на этом острове много раз, причём промежутки между такими жизнями иногда составляли сотни тысяч лет. Одни запомнились лучше, другие почти исчезли среди тысяч остальных, но в памяти сохранились разные берега, изменившиеся русла, леса, которых давно не существовало, и несколько поколений местных обезьян, достаточно непохожих друг на друга, чтобы при сравнении через огромные промежутки времени я начал замечать изменения.

Самое раннее из более-менее ясных островных тел было легче нынешнего и ощущалось привычнее для древесной жизни. Руки казались относительно длиннее, корпус легче уходил вслед за ними, а на тонких ветвях я меньше задумывался о собственной массе. В последующих рождениях различия накапливались настолько медленно, что внутри одной жизни заметить их было бы невозможно, но сейчас, сравнивая нынешнее тело с тем далёким, я уже чувствовал разницу: грудная клетка, таз, распределение веса и способ удерживать корпус стали другими, а некоторые вертикальные положения давались заметно увереннее.

Человеческим тело от этого не становилось. Я мог выпрямиться, освободить руки возле надёжной опоры и пройти несколько шагов, но стоило попытаться продолжить движение привычной человеческой походкой, как очередное тело быстро напоминало, что его никто не проектировал под мои воспоминания.

Гораздо интереснее было другое. В первые известные мне рождения остров казался почти отдельным миром, где местные животные десятки и сотни тысяч лет варились в собственном наборе видов. Потом что-то начало меняться.

Ночной гость мог оказаться ещё одним таким изменением.

Лохматый сверху снова завозился, свесил руку и почти коснулся моей головы. Я ударил его по пальцам, он недовольно втянул руку обратно, после чего географию пришлось оставить до утра.

2

За миллионы лет у меня сложилась не только грубая карта мест, но и куда более полезная карта самих приматов. Большинство жизней проходило в Африке и Евразии, где меня таскало между разными группами и видами так часто, что огромный Старый Свет постепенно перестал быть набором совершенно случайных точек. Я по-прежнему не смог бы нарисовать точные береговые линии или показать каждую гору, зато уже неплохо представлял, где чаще встречались знакомые линии обезьян и насколько далеко успели расселиться человекообразные.

Южная Америка стояла особняком. Широконосые жили там давно, и несколько раз я действительно рождался среди них, однако на фоне тысяч афро-евразийских жизней такие случаи оставались редкостью. За общим приматным устройством быстро обнаруживалась другая история: иные пропорции, строение носа, движения, хвосты у некоторых форм. Это был отдельный мир, не входивший в тот огромный афро-евразийский ареал, внутри которого проходила почти вся моя длинная биография.

Почему сознание иногда всё-таки оказывалось там, я понятия не имел. Ещё хуже дело обстояло с несколькими воспоминаниями, которые вообще не удавалось пристроить к приматам. Дважды мне будто бы довелось пожить каким-то свинообразным зверем: от одного тела сохранилось ощущение тяжёлой морды, постоянно работающей возле земли, от другого — непривычный бег и совсем иная посадка корпуса. Ещё один древний обрывок относился к хищнику, который двигался мягко, ориентировался по запахам куда сильнее любой обезьяны и управлял когтями на передних лапах так естественно, словно никаких пальцев у меня никогда не было.

Всё это могло действительно случиться, а могло оказаться старыми снами, смешавшимися с настоящими воспоминаниями. Память за миллионы лет не стала идеальной, поэтому строить теорию на трёх туманных эпизодах я давно перестал.

С нынешним телом никаких подобных загадок не возникало. Я снова был человекообразной обезьяной весом примерно в тридцать с небольшим килограммов, достаточно крупной, чтобы тонкие ветви приходилось оценивать заранее. Длинные руки хорошо работали на деревьях, стопы уверенно участвовали в хвате, а корпус можно было удерживать почти вертикально, если рядом имелась надёжная опора.

На острове ему жилось неплохо. В низинах долго стояла вода, по краям влажных участков густо росли папоротники и кустарник, выше почва становилась суше, а крупные деревья позволяли переходить между кормовыми местами почти не спускаясь на землю. Плоды разных растений созревали не одновременно, листья и молодые побеги оставались доступны дольше, поэтому настоящего голода нынешняя группа почти не знала.

Опыты с посадками к этому времени я проводил уже много раз и давно избавился от желания заниматься ими при каждой возможности. В одних жизнях переносил съедобные растения ближе к воде, в других разбрасывал семена возле постоянных кормовых мест, пробовал разные почвы, влажность, затенение и сроки. Иногда получалось удивительно хорошо, иногда не всходило вообще ничего, а несколько раз выросшее уничтожали животные раньше, чем я успевал понять, насколько удачно выбрал место.

Главное за эти опыты я усвоил давно: заниматься подобной вознёй имеет смысл только тогда, когда полученная еда кому-нибудь действительно нужна.

Здесь еды хватало вокруг. Местная родня могла проснуться, найти ближайшее плодоносящее дерево, набить живот, потом перейти к следующему и вообще не задумываться о том, что будет расти через несколько месяцев. Убеждать их таскать семена, ковырять землю и следить за молодыми растениями ради будущей пищи означало предлагать голодному человеку сначала открыть огород, когда рядом уже стоит накрытый стол.

Я тоже не собирался работать просто ради самого процесса.

Каменные молотки и простые палки давно перестали быть отдельным событием. В одних группах такие приёмы исчезали, в других появлялись снова, иногда мне приходилось начинать почти с нуля, а порой молодые уже сами выбирали подходящие ударники для твёрдой пищи. Здесь Лохматый однажды принёс плотный плод к плоской каменной поверхности, дважды безрезультатно ударил слишком лёгким булыжником, выбрал другой — тяжелее и округлее — и справился без моей помощи. Я только подвинулся, чтобы летящая скорлупа не попала мне в морду.

С жестами произошло примерно то же. К нынешней эпохе общение давно не сводилось к одиночному движению руки: значение зависело от взгляда, положения тела, расстояния и того, что происходило непосредственно перед этим. Хриплой обычно хватало короткого движения и поворота головы, чтобы освободить себе путь по ветви; Лохматый, если хотел груминга, сначала подсаживался ближе, потом разворачивал плечо, а при полном отсутствии реакции мог взять мою кисть и потянуть туда, где чесалось.

Особенно усердно всё копировал Белый — подросток со светлой шерстью на груди, который обожал воспроизводить начало чужого действия и далеко не всегда понимал, чем оно должно закончиться. Однажды он увидел, как я расковыривал палкой размякшую древесину в поисках личинок, после чего два дня таскал собственный сучок и совал его во все подходящие щели, хотя ни одной личинки так и не нашёл. В другой раз повторил манеру Лохматого трясти ветку на небольшого свинообразного зверя, но выбрал именно ту опору, на которой сидел сам, и едва не свалился вместе с ней.

Хриплая долго смотрела на него сверху, потом спокойно вернулась к еде. Даже без слов её мнение было совершенно понятно.

Через несколько дней Белый обнаружил в густой развилке невысокого дерева птичье гнездо. Сначала его заинтересовал шорох: подросток раздвинул листья, сунул внутрь руку и вытащил почти голого птенца, который тут же раскрыл клюв и задёргался у него в пальцах.

Белый несколько мгновений рассматривал добычу, потом попробовал её зубами и съел. Возня привлекла ещё двух молодых; они полезли к гнезду, вытащили оставшихся птенцов и последовали его примеру. Никто из них не был голоден — вокруг хватало зрелых плодов, которые они ели до находки и к которым вернулись через несколько минут.

3

Мелкие свинообразные регулярно приходили к одному из кормовых деревьев после созревания плодов. Серьёзной опасности они не представляли, зато умели быстро подбирать всё, что падало на землю, поэтому молодёжь давно привыкла их прогонять. Несколько животных спускались ниже, кричали, трясли кусты, иногда бросали ветки, после чего свинообразные обычно отходили, а группа снова занимала участок.

Лохматый особенно любил такие победы и всегда приближался к чужому зверю дальше, чем требовалось. Со своими он вёл себя осторожнее: стоило Сухой показать зубы, как молодой внезапно вспоминал об уважении к старшим, хотя пищу у самцов своего возраста пытался отбирать регулярно. Несколько раз дело заканчивалось укусами по пальцам, а однажды Хриплая так резко ударила его за попытку стащить плод возле детёныша, что остаток дня Лохматый провёл на другом дереве.

Белый обычно шёл за ним до первого серьёзного возражения. Когда крупное местное копытное однажды подошло слишком близко к плодам, Лохматый вместе с двумя молодыми встретил его криками и летящими ветками. Белый сначала тоже размахивал сучком, но после первого раздражённого выпада зверя оказался наверху раньше всех. Копытное прошло несколько шагов, остановилось и ушло, а молодёжь ещё долго шумела ему вслед.

Такие случаи приучали группу к простой и почти всегда работающей схеме: неприятного крупного зверя можно попытаться прогнать шумом и бросками, а если не получилось — уйти на дерево. За многие мои рождения здесь я видел её десятки раз, и почти всегда она срабатывала.

Мелкая живность вызывала у молодых скорее азарт, чем осторожность. Однажды двое подростков вытащили из корней небольшого местного грызуна и несколько минут гоняли его между собой, не давая уйти. Один отпускал зверька на полшага, второй перехватывал, после чего несчастная местная крыса снова начинала метаться между руками под возбуждённые крики обоих.

Шум наконец надоел старому самцу, отдыхавшему на нижней ветви. Он спустился, отобрал грызуна одним движением и откусил ему голову прежде, чем молодые успели решить, стоит ли протестовать. Затем прожевал то, что оказалось во рту, некоторое время держал оставшееся тело в ладони и спокойно доел его.

Подростки следили за ним до последнего куска, но никакого продолжения не последовало. Через несколько минут один уже дёргал другого за шерсть, а второй пытался отнять найденный плод.

Через несколько дней после ночного шума Сухая заметила его хозяина раньше остальных. Она кормилась возле влажной низины, внезапно перестала жевать и подняла голову, поэтому я сразу проследил направление её взгляда.

Между кустами медленно двигалась тёмная спина. Зверь время от времени останавливался, опускал морду к земле, а когда вышел на открытое место, человеческое слово нашлось без труда.

Перед нами был медведь.

Не современный вид из моей памяти, а древний крупный зверь с тяжёлым корпусом, мощными передними лапами и хорошо заметными когтями. Точное название меня не интересовало: если животное выглядит достаточно медвежьим, чтобы рядом с ним не хотелось проверять школьные знания, этого вполне хватает.

Меня сильнее занимало то, что ни в одной достаточно ясной островной жизни подобного зверя я не помнил. За сотни тысяч лет здесь менялись обезьяны, копытные, мелкие свинообразные, грызуны, берег и лес, но крупный медведь среди привычных соседей не всплывал ни разу.

Группа тоже относилась к нему как к чему-то незнакомому. Хриплая подтянула детёныша и придвинулась к стволу, Сухая поднялась выше, остальные насторожились, однако мгновенного бегства в верхнюю крону не произошло. Лохматый вообще перебрался на нижнюю ветвь, чтобы лучше рассмотреть незнакомца.

Медведь заметил нас, поднял морду и некоторое время втягивал воздух. Он сделал несколько шагов в нашу сторону, заставив даже Лохматого придвинуться к стволу, но затем потерял интерес и продолжил путь вдоль низины.

Белый собирался двинуться следом, однако я удержал его, а Лохматому хватило одного резкого жеста.

Остаток дня я перебирал островные воспоминания, уже не пытаясь определить конкретный вид зверя. Если в разные эпохи меня действительно рождало здесь столько раз, отсутствие медведя во всех достаточно ясных жизнях становилось интереснее простого провала памяти. В следующие недели попадались и другие животные, которых я не узнавал, а некоторые старые формы, наоборот, встречались реже.

Остров менялся не только вместе с собственными обитателями. Сюда начали приходить чужие.

Как именно они преодолевали море, я понять не мог, зато дальнейшие события показали, насколько плохо местная родня была готова хотя бы к одному из новых соседей.

4

Вторая встреча произошла возле того самого дерева, где молодёжь обычно разгоняла свинообразных. Несколько дней подряд оттуда падали зрелые плоды, поэтому группа регулярно спускалась, быстро выбирала лучшие и снова уходила наверх. Хриплая кормилась немного в стороне от ствола, Лохматый спорил с другим молодым самцом за крупный плод, а Белый носился между взрослыми и пытался ухватить всё, что ещё не успели присвоить.

Медведь вышел из кустов почти прямо между Хриплой и ближайшим деревом. Самка отскочила так резко, что детёныш мгновенно вцепился в её шерсть; зверь тоже остановился и поднял голову, явно не ожидавший оказаться посреди шумной группы.

Несколько мгновений никто не двигался, а потом Белый, державший небольшой плод, швырнул его в незнакомца. Скорее всего, он просто повторил то, что десятки раз видел при прогоне других животных. Плод ударил медведю в плечо и отскочил, после чего Лохматый схватил сухую ветку и бросил уже сильнее.

Я показал остановиться, но возбуждение быстро подхватили остальные молодые. Поднялись крики, кто-то потряс куст, Хриплая продолжала пятиться к стволу, не сводя глаз со зверя. Против местного копытного или назойливого свинообразного такая демонстрация прежде работала достаточно часто, чтобы никто не ожидал немедленной атаки.

Медведь вместо отхода рванулся вперёд.

Хриплая первой добралась до ствола, остальные бросились следом, и несколько мгновений внизу была только толкотня из рук, ног, шерсти и криков. Я полез вместе со всеми, слыша тяжёлые удары позади, а когда добрался до широкой развилки и обернулся, зверь уже стоял под деревом.

Лохматый кричал с нижней ветви, Белый устроился выше него, самки с детёнышами уходили дальше в крону. Казалось, теперь медведю остаётся только постоять внизу и решить, что добыча слишком высоко.

Он поставил передние лапы на ствол, когти врезались в кору, тяжёлый корпус подтянулся, и морда поднялась почти до ветви, с которой только что орал Лохматый. Молодой замолчал настолько резко, будто у него отняли голос, и полез вверх.

Остальные увидели его реакцию и тоже поняли, что привычная граница исчезла. Белый метнулся в сторону, попытался протиснуться между Хриплой и стволом, получил удар и едва удержался на ветви. Несколько взрослых начали уходить по боковым ответвлениям, а Сухая снова оказалась разумнее молодых: она не полезла выше, а заранее выбрала толстый сук, соединявшийся с соседней кроной.

Я показывал направление тем, кто смотрел в мою сторону, и постепенно большая часть группы стала уходить туда же.

Одна молодая самка с детёнышем не успела. Медведь оказался между ней и стволом, поэтому она пятилась к внешней части кроны, где ветвь становилась тоньше и всё заметнее прогибалась. До соседнего дерева оставалось слишком далеко, а назад уже нельзя было пройти.

Сам я мог уйти. Несколько движений влево выводили на тот же путь, которым воспользовалась Сухая, и через минуту зверь перестал бы быть моей непосредственной проблемой. Я уже двинулся туда, когда самка снова попробовала приблизиться к стволу; медведь поднял голову и полез выше, а ветвь под ней просела ещё немного.

Пришлось остановиться и искать другой выход.

5

Сначала я попытался придумать способ отвлечь зверя с безопасного расстояния. Хорошая тяжёлая ветка сверху могла заставить его отступить, но рядом не было ничего достаточно массивного. Спуститься ниже и шуметь с другой стороны значило почти добровольно сунуться под лапы. Самка тем временем уже прижималась грудью к ветви, потому что стоять на четырёх конечностях становилось трудно.

Над медведем проходил толстый сук, подходивший почти к самому стволу. Я перебрался на него, проверил опору и снова посмотрел вниз. Зверь был значительно тяжелее меня и двигался в кроне хуже, зато основной ствол прекрасно держал его массу; если он доберётся до основания ветви самки, дальше всё закончится быстро.

Ниже из земли выступали камни. Падать туда самому не хотелось совершенно, но большой тяжёлый зверь при неудачном падении должен был пострадать сильнее. Оставалось только сбить его в момент, когда вес уже перенесён вверх и восстановить опору будет труднее.

Я продвинулся ближе, частично повиснув под ветвью. Отсюда особенно сильно пахло влажной шерстью и землёй, а тело само напрягалось при каждом движении медведя, хотя разум продолжал следить за лапами.

Когда зверь переставил переднюю лапу и потянул корпус выше, я отпустил ветвь.

Удар пришёлся в плечи и верх спины. Я вцепился обеими руками в густую шерсть, медведь рванулся всем телом, и только тогда стало окончательно понятно, насколько плохо обезьяна моего размера подходит для борьбы с такой массой.

Передняя лапа метнулась назад и прошлась когтями по правой голени, прорвав кожу несколькими глубокими полосами. От боли хват едва не разжался, однако зверь одновременно попытался развернуться на ветви, слишком далеко перенёс вес от ствола, и опора под нами резко просела.

Треск раздался почти у самого основания. Медведь дёрнулся обратно, но древесина уже не выдержала, и мы рухнули вместе. Нижняя ветвь ударила его по боку и развернула, перед глазами мелькнули листья, камни, снова шерсть; затем тяжёлое тело встретилось со склоном, меня отбросило в сторону, а левая голень успела оказаться между корпусом зверя и выступом камня.

Боль пришла сразу и на несколько секунд вытеснила всё остальное.

Я лежал, не понимая даже, где верх, воздуха не хватало, перед глазами плавали тёмные пятна, руки мелко дрожали. Потом рядом зашевелился медведь, и тело без всяких размышлений заставило меня ползти прочь.

Опираясь на руки и правую ногу, я оттащил себя подальше, пока движение слева не прострелило голень настолько сильно, что её пришлось просто волочить. Медведь несколько раз тяжело вдохнул, попытался поднять голову и снова ударился мордой о камни.

Даже когда движение прекратилось совсем, я ещё долго смотрел на его грудь, ожидая нового вдоха, и только потом заставил себя заняться собственными ногами.

С левой всё стало ясно быстро: кожа оставалась целой, зато положение голени было неправильным, а любое движение вызывало глубокую боль. Переломы за прошлые жизни я видел достаточно часто, поэтому сам принцип лечения не требовал размышлений — конечность нужно было по возможности удержать в одном положении.

Правая нога двигалась лучше, однако выглядела значительно хуже. Несколько длинных когтевых борозд тянулись по голени, самая глубокая уходила выше, края кожи разошлись, а в раны уже попали земля, шерсть и мелкие растительные остатки.

Пока сердце ещё колотилось после падения, я начал промывать повреждения. Поверхностную грязь вода убирала легко, глубже приходилось работать пальцами, и каждый раз нога сама дёргалась от боли. Несколько раз меня мутило настолько сильно, что приходилось останавливаться и ждать, пока снова получится смотреть на рану.

Хриплая спустилась первой. Возле мёртвого медведя она резко отскочила, обошла тушу по широкой дуге и только после этого приблизилась ко мне, долго нюхая кровь на шерсти. До самой глубокой борозды самка не полезла, зато начала вылизывать шерсть вокруг повреждений.

Лохматый, наоборот, направился прямо к мёртвому зверю, но после моего резкого жеста остановился, посмотрел на тушу, затем на мою ногу и отступил. Когда стало ясно, что родня снова реагирует на привычные сигналы, дрожь в руках немного ослабла и можно было заняться переломом.

6

Знание того, как должна работать шина, совершенно не означало, что наложить её будет легко. Подходящие ветви сначала нужно было найти, не вставая на ноги, затем обломать боковые сучья и каким-то образом удерживать всё возле повреждённой голени, одновременно затягивая растительные полосы обезьяньими пальцами.

Первая попытка закончилась почти сразу: ветка съехала, нога немного повернулась, внутри словно что-то сдвинулось, и перед глазами снова поплыл лес. Пришлось лечь и переждать, пока отступит тошнота.

Вторая ветка оказалась слишком тонкой и выгибалась вместе с перевязкой. Хриплая несколько раз пыталась вытащить палки из-под ноги, словно считала их случайно застрявшим мусором, а Белый вообще утащил свободную полосу и полез с ней наверх.

Лохматого я подозвал уже потому, что одной рукой удержать нужное положение не получалось. Взял его кисть, положил на толстую ветку и прижал сверху своей. Молодой сначала отдёрнул руку, затем снова полез к перевязке, но после нескольких повторений перестал сопротивляться и просто держал то, что ему дали, наблюдая за моими движениями.

Этих нескольких секунд хватило, чтобы затянуть одну сторону. Когда понадобилось закрепить вторую, Хриплая снова схватила конец ветки, собираясь убрать её, однако я удержал её кисть и прижал ветку к голени. Самка раздражённо заворчала, но руку не вырвала, и мне удалось закончить перевязку прежде, чем терпение кончилось.

Получившаяся конструкция была грубой и местами неприятно давила, зато голень перестала свободно смещаться при каждом движении корпуса.

Настоящая проблема обнаружилась вечером, когда группа начала уходить к привычным ночным деревьям. До ближайшего ствола я ещё смог доползти, а затем почти исключительно руками и правой ногой поднялся на широкую развилку. Следовать дальше через лес было уже невозможно.

Хриплая какое-то время сидела выше и смотрела на мои попытки, но после очередного далёкого крика ушла за остальными. Лохматый исчез чуть позже, а Белый задержался дольше всех и всё-таки последовал за группой, когда голоса стали уходить дальше.

Оставшись один, я впервые по-настоящему испугался не медведя, а последствий собственного прыжка. Подобные истории я видел слишком часто: взрослый перестаёт поспевать, группа уходит за пищей, после чего травма сама решает, сколько ещё продлится жизнь.

Ночь прошла плохо. Левая нога болела при каждом случайном движении, правая пульсировала, снизу постепенно усиливался запах мёртвого зверя, а любой шорох заставлял проверять, не пришёл ли к туше кто-нибудь ещё. К рассвету я несколько раз просыпался от жажды и уже прикидывал, хватит ли сил спуститься к воде, когда плеча коснулась чужая рука.

Рядом сидела Хриплая и ела плод. Возвращалась она явно не ради того, чтобы кормить меня: когда я протянул руку, самка отвернулась и продолжила жевать. Только после второй, более настойчивой просьбы позволила отломить небольшой кусок и сразу прижала остаток к груди.

Пока я ел, из леса стали доноситься знакомые голоса. Группа кормилась совсем недалеко, а значит, Хриплая либо вернулась проверить меня, либо просто включила моё дерево в обычный утренний маршрут. Любая из этих причин давала шанс прожить ещё хотя бы день.

К середине дня тушу медведя нашли птицы. Сначала одна крупная птица долго ходила вокруг, не решаясь приблизиться, потом к ней присоединились ещё две. Они начали с морды и повреждённого при падении бока, вскоре разодрав кожу достаточно широко, чтобы снизу постоянно доносились удары клювов.

Родня наблюдала за ними внимательнее, чем прежде за самой тушей. Лохматый спустился первым, прогнал ближайшую птицу и долго нюхал открытый участок на боку медведя. Потом зацепил зубами небольшую полоску мяса, оторвал и принялся жевать. Жевал он заметно дольше обычной пищи, всё-таки проглотил, но за вторым куском не потянулся.

Белый попробовал следом, несколько раз пережевал маленький кусок и выплюнул. Молодая самка, спустившаяся вслед за ним, свой проглотила, однако тоже сразу отошла. Хриплая к туше не приблизилась, как и большинство остальных; через некоторое время птицы вернулись и снова заняли медведя без всякой конкуренции со стороны родни.

7

Первые дни показали, что обезьяний уход за раненым заметно отличается от того, чего хотелось бы пациенту. Хриплая действительно появлялась чаще остальных, однако делилась только после того, как наедалась сама. Лохматый дважды спускался за плодами, на которые я показывал, и оба раза большую часть съедал по дороге. Белый однажды явился с длинной веткой, торжественно положил её рядом с моей шиной и начал засовывать конец под перевязку; пришлось прогнать помощника, пока один перелом не превратился в два.

На третий день группа ушла дальше обычного. Сначала голоса ещё слышались между деревьями, потом исчезли, и до самого вечера никто не вернулся. К воде пришлось спускаться самостоятельно, тратя на каждый участок столько сил, что после возвращения я долго лежал на ветви и не мог даже заняться шерстью вокруг раны.

Ночью под деревом появились те самые мелкие свинообразные, которых раньше никто из нас не воспринимал всерьёз. Они фыркали внизу и шуршали листьями, а я лежал наверху с двумя повреждёнными ногами и впервые оценивал их совсем иначе. Даже безобидный зверь становится убедительнее, когда не можешь нормально уйти.

Хриплая появилась только утром. В руках у неё было два небольших плода; один она съела сама, второй долго держала, пока я не попросил, после чего позволила забрать почти половину. Лохматый пришёл следом и уселся достаточно близко, чтобы я начал чесать ему плечо. Возможно, именно это удерживало его возле меня дольше еды: молодой не собирался превращаться в сиделку, зато быстро оценил преимущества родственника, который почти всегда доступен для груминга.

Постепенно вокруг моей неподвижности сложился распорядок, которого никто специально не создавал. Пищи на острове хватало, поэтому группе не требовалось ежедневно уходить на большие расстояния; Хриплая возвращалась несколько раз за день, Лохматый научился после указания приносить часть найденной еды, а Белый продолжал копировать увиденное и временами приносил то плод, то совершенно бесполезный предмет.

Однажды Лохматый вернулся без плодов. В сжатой ладони у него шевелилось несколько толстых дождевых червей; судя по мокрой земле на пальцах, он только что вытащил их из размокшей почвы возле низины. Молодой положил добычу рядом со мной и остался сидеть, наблюдая, что я с ней сделаю.

Я стряхнул с первого червя налипшую землю и съел. Потом второго. С каждым миллионом лет черви становились всё вкуснее. Оставшихся я доел без колебаний, после чего Лохматый потерял интерес к происходящему и полез обратно к группе.

Некоторые взрослые мной вообще не интересовались. Сухая ничего не приносила, шины не касалась и продолжала выбирать кормовые участки так же, как до моей травмы. Несколько раз её маршрут проходил неподалёку, и группа задерживалась здесь ещё на день, но я не знал, учитывала ли старая самка моё состояние или просто лучше остальных помнила, где сейчас есть еда.

Зато поведение Хриплой и Лохматого менялось заметно. Самка иногда подходила с остатком пищи и садилась рядом прежде, чем я успевал просить. Молодому при смене шины хватало одного жеста, чтобы удерживать ветку, а в следующий раз Хриплая сама прижала свободный конец к голени, пока я затягивал растительную полосу.

Раньше для этого приходилось ловить её кисть и удерживать на нужном месте. Теперь она дождалась, пока я закончу, и только после этого отпустила ветку.

8

Левая нога заживала медленно, но постепенно становилось понятно, что кость хотя бы не собирается убивать меня сама. Отёк уменьшился, боль в покое стала слабее, а через несколько недель я осторожно поставил стопу на землю и перенёс часть веса.

Слишком хотелось сразу попробовать пройти, поэтому пришлось заставить себя сесть обратно. После прежних травм я уже знал, как легко испортить недели заживления одной попыткой доказать собственному телу, что оно обязано восстановиться быстрее.

Правую ногу к этому времени начинало распирать.

Поначалу я не видел в этом ничего особенно тревожного. Раны были глубокими, края воспалились ещё в первые дни, а постоянное движение мешало коже нормально закрываться. Я продолжал промывать их и подбирал местные растения, пользуясь опытом прошлых жизней, который за миллионы лет превратился в странную аптечку без названий и дозировок.

Я помнил, какие листья обезьяны выбирали при проблемах с кишечником, чем некоторые натирали повреждённую кожу, после чего вокруг раны становилось меньше насекомых и какие растения, наоборот, только усиливали раздражение. Часть наблюдений неизбежно была случайной, поэтому доверял я лишь тому, что многократно повторялось в разных местах и телах.

Остров здесь снова мешал. Растения менялись вместе с ним, а между разными рождениями успевали исчезнуть даже некоторые из тех, которые я когда-то здесь пробовал. Один вид листьев внешне напоминал знакомый, но после нанесения на край раны кожа начала раздражаться сильнее, и я сразу всё смыл. Другое растение пахло резко и действительно отпугивало насекомых, поэтому продолжало приносить хотя бы эту пользу, хотя само воспаление не уменьшалось. Сухая периодически жевала третий вид при проблемах с пищеварением; я осторожно попробовал небольшое количество и никакого заметного эффекта не получил.

Левая нога тем временем всё ещё плохо держала вес. Я мог сделать несколько шагов, разгружая её руками, но быстро уставал, а правая рана продолжала воспаляться. Сначала усилился отёк, затем из самой глубокой борозды появилась мутная жидкость, кожа вокруг стала горячее, а однажды утром я снял растительный материал и почувствовал запах, который слишком хорошо помнил по прежним жизням.

После этого я уже не пытался убедить себя, что всё идёт нормально.

Через несколько дней жар начал приходить волнами, аппетит пропадал, ткани вокруг самой глубокой раны местами темнели. Левая нога при этом понемногу крепла, и от этого происходящее казалось ещё нелепее: травма, которую я с первого дня считал главной, постепенно отступала, тогда как несколько когтевых борозд на другой ноге собирались закончить жизнь вместо неё.

Мысль об ампутации возникла вечером, когда я долго осматривал распухшую конечность и вспоминал всё, что знал о человеческой хирургии. Каменным краем ткань разрезать можно, однако после этого придётся остановить кровь, сохранить рану хотя бы относительно чистой и пережить последствия операции без нормальной помощи. Воспаление уже поднялось значительно выше первоначальных царапин, поэтому искать подходящий камень я даже не стал.

На следующий день привычка Лохматого совать руки к чужой еде наконец закончилась так, как давно должна была закончиться. Взрослый самец перехватил его кисть, молодой рванул руку назад и распорол ладонь о сломанный сучок. Повреждение не выглядело опасным, но порез получился достаточно глубоким, чтобы Лохматый сразу начал вылизывать его и перестал нормально опираться на эту руку.

Когда он уселся неподалёку, я знакомым жестом попросил дать кисть. Молодой позволил прикоснуться только после нескольких повторений, зато потом терпел достаточно долго, чтобы я промыл порез, убрал видимую грязь и нанёс немного того резкопахнущего растения, которое хотя бы не раздражало кожу и мешало насекомым садиться на повреждение.

Хриплая всё это время сидела рядом и следила за моими руками. На собственной ноге я проделывал перед ней то же самое уже много дней.

9

Первые два дня после ранения Лохматого ничего необычного не произошло. Молодой сам вылизывал кисть, осторожнее пользовался рукой и несколько раз отталкивал Белого, который пытался рассмотреть порез слишком близко.

Хриплая впервые вмешалась во время обычного груминга. Перебирая шерсть на предплечье Лохматого, она дошла до кисти, задержалась возле повреждения и стала очищать кожу вокруг. Молодой сначала отдёрнул руку, но позже снова позволил ей продолжить.

Пока это ничем не отличалось от обычного ухода за шерстью возле неудобного места, поэтому я просто наблюдал.

На следующий день Хриплая подошла ко мне, когда я менял растительный материал на собственной ноге. Она понюхала разжёванную массу, коснулась пальцами влажного края, потом вытерла руку о ветку и ушла. Позже повторила почти то же, только дольше разглядывала листья.

Через два дня во время груминга Лохматого она взяла один из лежавших рядом резкопахнущих листьев, пожевала и коснулась влажной массой повреждённой кисти. Молодой мгновенно выдернул руку и ударил её по плечу, на что Хриплая ответила оскалом. Белый шарахнулся в сторону, а я впервые за несколько тяжёлых дней едва не рассмеялся.

Попытка на этом не закончилась. Позже Хриплая снова добралась до раны во время груминга; молодой уже не ударил её, а спустя ещё несколько дней сам начал протягивать повреждённую кисть, когда садился рядом.

Я старался не вмешиваться. Хриплая не понимала ни инфекции, ни действия растения и никак не могла знать, почему именно эти листья я выбирал среди остальных. Она просто много раз видела одну последовательность возле повреждённой ткани и теперь начала воспроизводить её на другом члене группы.

Белый наблюдал за этим так же, как за всем остальным: один день мог просидеть рядом почти всё время, на следующий полностью переключался на камни или сверстников. Поэтому я обратил внимание, когда он нашёл несколько резкопахнущих листьев возле моего места, сорвал один и некоторое время таскал его с собой.

Сначала подросток просто жевал край и размахивал листом, так что очередное копирование вполне могло закончиться обычной бессмыслицей. Потом Белый подошёл к Лохматому в тот момент, когда тот протягивал кисть Хриплой, посмотрел на повреждение и положил лист возле самки.

К самой ране он не полез и через минуту вообще отвлёкся. Позже Хриплая подобрала оставленный лист и воспользовалась им во время следующего груминга.

Этого раза мне уже хватило, чтобы перестать считать выбор предмета совершенно случайным. Белый мог не понимать назначения растения даже на обезьяньем уровне, который я способен был бы распознать, но явно начал связывать конкретный лист с действиями возле повреждённой кисти.

Моё состояние к этому времени ухудшалось быстрее, чем заживала рука Лохматого. Жар становился сильнее, идти за группой почти перестал, хотя сломанная нога уже позволяла опираться. Хриплая продолжала приносить пищу и раздражалась, когда я оставлял её нетронутой.

Однажды она положила мне в руку особенно мягкий плод. Я вернул его и показал на Лохматого, однако самка решила, что нужно предложить ещё раз, и подвинула еду обратно. После нескольких повторений Хриплая всё-таки подошла к молодому, уселась рядом и начала есть сама, но через некоторое время позволила ему взять небольшой кусок. Для первого случая, когда привычное деление пищей со мной удалось направить на другого взрослого, большего ждать было нельзя.

10

Последние дни я почти не уходил с одной широкой развилки, до которой ещё мог подняться, если Лохматый сидел рядом и позволял хвататься за его плечо. Помогал ли он намеренно или просто перестал возражать против моих рук, определить было невозможно, но в таком состоянии разница уже мало что меняла.

Хриплая ночевала неподалёку чаще обычного и время от времени подходила заниматься грумингом. Сухая оставалась выше вместе с основной группой, Белый появлялся рядом, потом снова исчезал среди молодых, а между листьями над ними оставался небольшой просвет ночного неба.

Когда-то именно оно помогало мне различать далёкие части мира, а теперь старые островные жизни вспоминались уже без всяких попыток определить координаты. Я видел этот край в разные времена и разных телах: более лёгких, сильнее привязанных к ветвям, немного иначе державших корпус. Видел другие берега и кормовые деревья, давно исчезнувшие вместе с группами, для которых они составляли весь известный мир.

Между моими рождениями менялось не только тело.

Большого медведя в прежних ясных воспоминаниях не было. Не встречались и некоторые другие животные, которые теперь попадались вокруг группы. Что бы ни отделяло этот остров от материка, преграда перестала быть абсолютной, и местный мир, достаточно долго развивавшийся отдельно, снова начинал смешиваться с внешним.

Я не знал, насколько быстро всё изменится. Возможно, новые звери ещё долго останутся редкостью; возможно, через несколько сотен следующих жизней остров будет выглядеть совсем иначе. Времени у меня было достаточно, чтобы когда-нибудь проверить.

Сейчас гораздо интереснее было смотреть на Хриплую и Лохматого.

Порез на кисти молодого почти закрылся, но во время груминга он по старой привычке всё равно протянул руку. Белый, возившийся возле оставленных листьев, выбрал один из резкопахнущих, немного пожевал край, бросил, затем взял другой и спустился к Хриплой.

С первого раза самка не обратила внимания, поэтому подросток приблизился и протянул лист ещё раз. Хриплая взяла его, разжевала и провела влажной массой по коже возле почти зажившего пореза.

Белый сидел рядом и следил за её руками.

Никто из них больше не смотрел на меня, и именно это радовало сильнее всего. Мне не требовалось подавать жест, указывать на лист или подтягивать чужую кисть в нужное место: действие продолжалось между ними, пока я просто лежал рядом.

Жар к вечеру поднялся сильнее прежнего. Озноб давно прошёл, вместо него появилась тяжёлая слабость, при которой даже голова казалась слишком большой для шеи. Хриплая ещё некоторое время перебирала шерсть возле плеча, затем устроилась рядом, а я смотрел сквозь листья на постепенно темнеющее небо и чувствовал, как окружающие звуки становятся всё менее различимыми.

Боли к этому времени почти не осталось, или мозг просто перестал нормально её обрабатывать. Дышать приходилось чаще, сердце временами принималось колотиться без всякой причины, затем снова успокаивалось. Хриплая несколько раз касалась меня рукой, однако ответить уже не получилось.

Я знал эту часть слишком хорошо.

За миллионы лет смерть успела прийти ко мне от хищников, болезней, падений, голода, травм и ещё десятков причин, которые давно смешались в памяти. Иногда она была быстрой, иногда приходилось ждать, но неопределённости в самом результате не оставалось уже очень давно.

Мутный свет в глазах наконец потух и я с огромным облегчением привычно умер. Уж от чего-чего моя карма меня избавила совершенно, так это от страха смерти.

Научная основа

Oreopithecus bambolii и строение его тела

Oreopithecus bambolii относится к наиболее полно представленным ископаемым человекообразным позднего миоцена. Помимо многочисленных зубов и челюстей, известен знаменитый частичный скелет IGF 11778 и другой посткраниальный материал, позволяющий сравнительно подробно восстанавливать строение туловища и конечностей.

Возраст находок Oreopithecus в Тоскано-Сардинской палеобиопровинции охватывает приблизительно 8,3–6,7 млн лет назад. Оценки массы наиболее полного скелета находятся примерно в районе тридцати с небольшим килограммов.

Особенно много споров вызывала его локомоция. Ранние исследования предполагали значительную роль двуногих поз и даже сравнительно развитого двуногого передвижения. Более поздний повторный анализ таза и поясничного отдела существенно ослабил эту интерпретацию. У Oreopithecus не обнаруживается полного комплекса тазовых особенностей, характерных для эффективной гомининной двуногости, поэтому изображать его непосредственным функциональным аналогом ранних двуногих гоминин было бы неверно.

При этом его тело действительно отличалось от более ранних миоценовых гоминоидов. Сочетание особенностей туловища, длинных верхних конечностей, кисти, таза и стопы указывает на своеобразную локомоторную специализацию. Поэтому разница, которую герой замечает при сравнении тел, разделённых огромными промежутками времени, не требует превращать Oreopithecus в «почти человека»: достаточно естественных различий между разными миоценовыми гоминоидами.

Островная среда

Баччинелло в позднем миоцене входило в Тоскано-Сардинскую островную палеобиопровинцию. Палеоботанические исследования показывают влажный, преимущественно лесной ландшафт с плохо дренированными низинами, водными участками, богатым подлеском, папоротниками, кустарниками и различными древесными формами.

Такой ландшафт существенно отличался от современной сухой средиземноморской Тосканы. Для древесного и преимущественно растительноядного гоминоида он мог предоставлять значительные пищевые ресурсы, причём состав доступных плодов, листьев, побегов и другой растительной пищи менялся по сезонам и между участками леса.

Поэтому постоянный тяжёлый дефицит пищи для конкретной группы не является необходимым условием реконструкции. В богатой кормом среде дорогостоящие действия, рассчитанные на получение пищи только через недели или месяцы, действительно могли не давать животному немедленного преимущества перед обычным поиском уже имеющихся ресурсов.

Редкая животная пища

Прямых свидетельств того, что Oreopithecus bambolii регулярно ел позвоночных, разорял птичьи гнёзда, употреблял дождевых червей или питался падалью, нет. Такие эпизоды в художественной части относятся к сравнительной реконструкции поведения, а не к установленным особенностям этого вида.

У современных приматов животная пища может появляться в рационе эпизодически и не превращать вид в специализированного мясоеда: употребляются беспозвоночные, яйца и птенцы, а у некоторых человекообразных известны поедание мелких позвоночных и редкое использование свежей падали. Поэтому единичная проба подобной пищи находится в пределах поведенчески допустимой реконструкции, однако не даёт оснований изображать Oreopithecus систематическим охотником или падальщиком.

В описанной группе растительная пища остаётся основой рациона, а животные объекты появляются как редкие и случайные возможности. Это различие важно: отдельный эпизод поедания птенца, грызуна, червей или куска свежего мяса не равен устойчивому переходу к мясоедению.

Островная фауна и её изменение

Тоскано-Сардинская палеобиопровинция долго существовала в значительной изоляции от материковой Европы. Это привело к формированию необычной эндемичной фауны, включавшей своеобразных копытных, свинообразных, грызунов и других млекопитающих.

Фаунистическая последовательность Баччинелло показывает, что степень изоляции менялась. Более поздний комплекс V2 содержит формы, отсутствовавшие в предыдущем островном сообществе, что интерпретируется как результат временного восстановления связи с европейским материком или существенного облегчения миграции животных.

Поэтому сама идея нескольких рождений героя на одной островной территории, между которыми состав фауны заметно меняется, соответствует реальной динамике этой экосистемы. При человеческой памяти, сохраняющей информацию между воплощениями, такие изменения были бы значительно легче заметить, чем обычному животному, живущему несколько десятилетий.

Indarctos anthracitis

В позднем фаунистическом комплексе островной области присутствует медведь Indarctos anthracitis. Его появление рассматривается как часть обновления островной фауны новыми иммигрантами.

При этом ископаемые остатки не позволяют восстановить конкретную встречу Indarctos с Oreopithecus, частоту охоты на приматов или точные способы лазания. Палеонтология подтверждает сосуществование соответствующих форм в одной палеобиогеографической системе, но конкретное поведение в столкновении приходится реконструировать сравнительным методом.

Современные медведи демонстрируют значительную изменчивость способности лазать. Она зависит от вида, размеров, возраста и конкретного строения дерева. Поэтому подъём крупного зверя по толстому стволу и основным ответвлениям не требует превращать его в специализированного древесного хищника. Для описанной сцены достаточно, чтобы отдельная особь могла подняться вслед за обезьянами на ту часть дерева, которая выдерживает её массу.

Противохищническое поведение

Животным не требуется полностью отсутствующий страх хищников, чтобы допустить ошибку при столкновении с новым типом угрозы. Противохищническое поведение складывается из врождённых реакций, индивидуального опыта и социального обучения.

В изолированной экосистеме с необычно бедным набором крупных наземных хищников местные приматы могли иметь достаточные общие реакции на опасность — настороженность, крики, движение к дереву, коллективную демонстрацию — и при этом не обладать большим опытом взаимодействия именно с крупным медведем.

Поэтому группа в художественной части не изображена лишённой осторожности. Она пытается применить уже привычную и ранее работавшую последовательность: напугать крупного зверя коллективным шумом и бросками, а при неудаче уйти наверх. Ошибка заключается только в оценке того, насколько надёжно дерево защищает от нового противника.

Социальная помощь у человекообразных

У современных человекообразных известны разнообразные формы внимания к травмированным сородичам. Шимпанзе могут рассматривать чужие повреждения, касаться их, вылизывать, заниматься грумингом вокруг ран и проявлять повышенное внимание к пострадавшей особи.

Особый интерес представляют наблюдения, в которых действия направляются непосредственно на чужую рану. У диких шимпанзе описаны случаи использования листа возле повреждения, а также нанесения пойманных насекомых на раны как собственного тела, так и других членов группы.

Такие наблюдения не означают наличие у обезьян человеческого медицинского понимания. Однако они показывают, что поведение типа «чужое повреждение привлекает внимание — возле него выполняется особое действие» находится внутри реального диапазона возможностей человекообразных.

Груминг также способен создавать условия для постепенного переноса поведения. Если одно животное многократно видит определённое действие возле повреждения, а позже сталкивается с похожей раной у другого члена группы, копирование части последовательности не требует словесного объяснения.

Передача пищи и поддержка ослабленного члена группы

У человекообразных существуют пищевые передачи между взрослыми, хотя их частота и характер сильно зависят от вида, отношений между особями, ценности пищи и социальных обстоятельств. Передача не обязана выглядеть как человеческое бескорыстное кормление больного: животное может позволять забрать часть пищи после просьбы, оставлять остаток или терпеть кормление рядом.

Поэтому постепенная схема, при которой близкая самка сначала просто возвращается к травмированному члену группы, затем допускает его к собственной пище и только позднее начинает иногда приносить остатки без предварительной просьбы, значительно осторожнее предположения о готовой «службе ухода».

Богатая пищей островная среда также снижает стоимость подобного поведения. Если группе не приходится каждый день уходить далеко ради кормовых ресурсов, временно малоподвижная особь получает больше шансов оставаться в пределах социальной группы.

Растения и обработка ран

У современных приматов известно самолечение растениями — зоофармакогнозия. Животные способны выбирать необычные растения или растительные части в состояниях болезни и при паразитарной нагрузке.

Особенно показателен случай дикого суматранского орангутана Rakus, который после повреждения лица разжевал растение Fibraurea tinctoria, наносил растительный сок на рану, а затем покрыл её пережёванным материалом. У этого растения известны биологически активные вещества с противовоспалительными и антибактериальными свойствами.

Такое наблюдение не доказывает обработку ран растениями у Oreopithecus, но подтверждает принципиальную способность человекообразной обезьяны направленно использовать растение именно возле повреждения.

Многомиллионный практический опыт героя является уже фантастическим следствием его перерождений. Обычная обезьяна не может сравнивать результаты применения растений на протяжении тысяч поколений, тогда как ГГ способен замечать повторяющиеся связи между определёнными растениями и состоянием организма.

При этом флора разных регионов и эпох меняется, поэтому накопленный опыт не превращается в универсальную готовую фармакологию. Узнаваемое растение может отсутствовать, а внешне похожая форма обладать другими свойствами. Именно поэтому в художественной части часть попыток оказывается бесполезной или раздражающей.

Закрытый перелом и иммобилизация

При закрытом переломе кожа над повреждением остаётся целой, а основное непосредственное нарушение связано с костью и окружающими тканями. Для нормального сращения большое значение имеет достаточная механическая стабильность повреждённого сегмента.

Простейшая наружная шина уменьшает ненужные движения конечности. Для этого не требуются металлические детали или современная техника: достаточно сравнительно жёстких опор и материала, способного удерживать их возле конечности.

Нет никаких свидетельств, что реальные Oreopithecusнакладывали шины. Возможность такого действия в романе определяется человеческим мышлением героя, накопленным опытом прошлых переломов и его способностью целенаправленно использовать уже доступные ветви и растительный материал.

Почему заживает перелом, но погибает герой

Закрытый перелом левой ноги и глубокие когтевые раны правой представляют принципиально разные медицинские проблемы.

При закрытом переломе кожа не сообщается непосредственно с внешней средой, поэтому при достаточной стабильности кость может начать формировать костную мозоль и постепенно восстанавливать прочность.

Глубокая рваная рана, загрязнённая почвой, растительными остатками, шерстью и микроорганизмами, создаёт высокий риск инфекции мягких тканей. Без хирургической обработки и антибиотиков инфекция способна распространяться в глубину и вверх по конечности, вызывать отёк, гнойное отделяемое, некроз тканей и общее тяжёлое состояние.

Поэтому одновременное постепенное улучшение сломанной ноги и ухудшение другой травмы физиологически вполне возможно. Нарастающий отёк, местное тепло, отделяемое, неприятный запах, изменение цвета тканей, лихорадка, слабость и отказ от пищи совместимы с тяжёлой инфекцией мягких тканей и возможным системным распространением инфекции.

Точный микроорганизм или конкретную форму гангрены по такой реконструкции определить невозможно.

География приматов

Южноамериканские широконосые представляли отдельную древнюю радиацию приматов задолго до времени действия главы. Их присутствие в Южной Америке прослеживается за десятки миллионов лет до позднего миоцена, а к 7,1 млн лет назад там уже существовала богатая и давно сформировавшаяся фауна обезьян.

Находки миоценовых широконосых в районе современной Панамы показывают, что представители этой группы проникали и на крайнюю южную окраину Северной Америки задолго до эпохи Oreopithecus.

При этом Америка не входила в основной афро-евразийский ареал катаррин. Поэтому редкость американских воплощений героя относится исключительно к фантастической закономерности его перерождений, а не к реальному отсутствию обезьян в Южной Америке.

Для Австралии картина иная: собственной естественной эволюционной линии обезьян там не известно. Поэтому смутные воспоминания героя о возможных рождениях на этом континенте не могут относиться к местным приматам и остаются отдельной загадкой механизма перерождений.

Место: Центральная Африка, территория современного Чада, район Торос-Меналла

1

Короткоухая копала именно там, где я и сам стал бы искать воду. Старая самка получила кличку ещё в моём детстве из-за обломанного края левого уха; сейчас она остановилась в пересохшем русле возле старого берега, поскребла пальцами песок под выступавшими из обрыва корнями и, добравшись до более влажного слоя, подобрала короткую ветку, чтобы рыхлить плотную землю. Двое молодых почти сразу уселись рядом: один внимательно следил за движениями её рук, а второй попытался сунуть морду в ещё пустую яму и получил такой тычок в плечо, что после этого предпочёл наблюдать с безопасного расстояния.

За последние сотни жизней подобные сцены стали для меня привычными. Засухи случались достаточно часто, чтобы я снова и снова показывал разным группам один и тот же нехитрый приём: если русло пересохло сверху, вода иногда остаётся под песком. В одних местах урок забывали вместе с первым дождливым годом, в других молодые успевали увидеть работу взрослых во время следующего сухого сезона, а потом сами принимались копать там, где прежде находили воду.

Короткоухая была старой уже тогда, когда я ещё цеплялся за мать, и при мне никто её не обучал. Теперь один из наблюдавших за ней молодых отошёл немного в сторону, выбрал собственное место и принялся копать, сначала пальцами, а затем найденной рядом веткой. Получалось у него заметно хуже, чем у старой самки, но через некоторое время сухой песок под руками потемнел, и молодой продолжил уже с куда большим усердием.

Пока молодые возились рядом, на дне ямы Короткоухой постепенно собралась вода. Она подождала, пока осядет поднятая грязь, и только тогда наклонилась к углублению; молодые последовали её примеру, хотя один всё-таки поспешил и наглотался мутной взвеси. Я воспользовался соседней старой ямой, оставшейся после прежнего посещения группы, и немного углубил её пальцами, пока под песком снова не проступила вода.

Сейчас подобные колодцы были особенно полезны не из-за самой жажды. До большого водопоя можно было добраться меньше чем за час, однако последние недели он превратился в одно из самых опасных мест на нашем пути. Крупные травоядные приходили туда каждый день, а вслед за ними появлялись звери, которые охотно меняли намеченную добычу на того, кто первым окажется достаточно близко. Позавчера крупная кошка почти час лежала в сухой траве возле берега, а несколькими днями раньше мы просидели на деревьях до темноты, дожидаясь, пока от воды уйдут тяжёлые лохматые хищники.

Небольшая яма давала меньше воды, зато позволяла не выяснять каждый раз, кто сегодня дежурит возле общего водопоя. Обычно к этому времени сухой сезон уже начинал заканчиваться: сначала появлялись отдельные облака, затем по ночам становилось влажнее, а вскоре приходил первый настоящий дождь. Теперь молодые успели выкопать несколько новых ям, вода в старых опускалась всё глубже, а небо по-прежнему оставалось чистым. За последние сотни жизней я переживал тяжёлые засухи, но нынешняя уже приближалась по продолжительности к худшим из тех, которые помнил.

2

Через неделю группа начала уходить от воды гораздо дальше обычного. Плоды на знакомых деревьях закончились, молодых листьев оставалось всё меньше, а возле участков, где ещё сохранялась зелень, кормились другие животные. Мы раскапывали корни, разбирали старую древесину в поисках личинок и возвращались к растениям, которые в хороший сезон никто не стал бы долго пережёвывать.

Именно в такие годы я снова начинал постоянно носить с собой острый отщеп. Тёмный мелкозернистый камень попался возле дальнего русла ещё в начале сухого сезона; я отбил от него несколько кусков, выбрал самый удобный и спрятал между двумя пластинами плотной коры. Длинные травяные волокна удерживали половинки вместе и закрывали режущую кромку, поэтому свёрток можно было носить в руке, не опасаясь случайного пореза.

В первых жизнях, когда я только начал возиться с камнем, режущий край казался мне полезнее, чем оказывался в действительности. Получить хороший отщеп было несложно, пользоваться им я умел давно, но почти все обычные обезьяньи задачи прекрасно решались без ножа. Плод можно было разорвать руками, побег перегрызть, кору отодрать пальцами, а повреждённую ветку сломать зубами или весом тела; таскать при этом острый камень по деревьям имело смысл только ради задачи, которая встречалась далеко не каждый день.

Несколько долгих засух постепенно изменили моё отношение к такой предусмотрительности. В одной прошлой жизни группа обнаружила свежую тушу крупного животного там, где подходящего сырья для хорошего отщепа не оказалось вообще. В другой мне пришлось искать камень так долго, что к мясу первым вернулся хищник, а я следующие несколько часов наблюдал за собственной находкой с дерева. После нескольких подобных случаев ждать удачного совпадения я перестал.

По земле свёрток обычно лежал у меня в руке и почти не мешал движению. Нынешнее тело позволяло заметно дольше идти на двух ногах, чем многие прежние, хотя человеческой походкой это всё равно не было: через некоторое время хотелось изменить положение, а при быстром движении организм сам выбирал более привычный способ. Когда требовалось лезть на дерево, я зажимал защищённый корой свёрток зубами, освобождал обе кисти и забирал его обратно уже наверху.

Один молодой самец когда-то заинтересовался моей вещью достаточно сильно, чтобы развязать обмотку. Он провёл пальцем по режущей кромке, дёрнул руку и следующие несколько минут сосредоточенно вылизывал неглубокий порез. После этого чужая собственность продолжала его интересовать, но камень внутри неё — заметно меньше.

Пока группа находила достаточно растительной пищи, остальные вообще не понимали, зачем я таскаю несъедобный предмет изо дня в день. Мне же несколько прежних засух уже показали, что необходимость в таком камне обычно возникает именно там, где искать его поздно.

3

К концу следующей недели мы перестали восполнять энергию, которую тратили на поиски еды. Воду почти всегда удавалось добыть, однако длинные переходы требовали пищи, а её становилось меньше с каждым днём. Самка с маленьким детёнышем на животе худела особенно быстро: малыш всё чаще требовал молока, раздражённо цеплялся за шерсть и пищал даже после кормления.

Мы сменили один кормовой участок, затем другой и третий, но в каждом месте повторялось одно и то же. Первые часы приносили несколько плодов, корней или съедобных побегов, после чего приходилось расходиться всё дальше от деревьев и тратить половину дня ради находок, которые раньше никто не стал бы делить. Молодые почти перестали играть, взрослые дольше лежали в тени, а возле редкой пищи всё чаще терпели тех, кого в хороший сезон оттолкнули бы без раздумий.

Одновременно с исчезновением кормовых участков всё длиннее становились разрывы между деревьями. Мелкий кустарник сбрасывал листья, высохшая трава уже почти не скрывала землю, а вокруг сохранившихся зелёных участков оставалось столько следов и навоза, что иногда мы узнавали о кормовом месте только по животным, успевшим добраться туда раньше. Всё больше переходов проходило по земле, где нынешнее тело чувствовало себя уверенно, но даже удобная походка не помогала там, где нечего было есть.

Во время одного такого перехода детёныш худой самки перестал держаться за её живот. Мать несколько раз поправляла его рукой, затем села под деревом и начала тормошить маленькое тело, пока остальные понемногу двигались дальше. Две самки задержались рядом, Широкий — самый крупный взрослый самец группы — подошёл, понюхал детёныша и вскоре ушёл вслед за остальными.

Мать догнала нас только к вечеру и уже несла на животе только собственную шерсть. На следующий день она почти не отходила от группы и подбирала всё съедобное, до чего могла дотянуться, даже возле Широкого. Тот сначала оттолкнул её от найденного корня, но через некоторое время сам бросил жёсткий остаток, который ещё недавно разгрыз бы без труда.

После гибели детёныша я всё чаще смотрел на небо уже не ради дождя. Крупные птицы нуждались в еде не меньше нас, зато могли за несколько часов осмотреть территорию, на переход через которую группе потребовалось бы много дней. Если где-нибудь неподалёку лежало мёртвое животное, они почти наверняка находили его раньше.

На третье утро несколько крупных птиц долго кружили над одной и той же низиной, время от времени скрываясь за сухим склоном. Я некоторое время следил за ними, убедился, что они действительно возвращаются к одному месту, и изменил направление.

4

Когда я направился к низине, родня сначала продолжила двигаться к знакомым деревьям. Тонкая, молодая взрослая самка, которая часто кормилась рядом со мной, первой заметила, что я ушёл в сторону, и вскоре пошла следом. Через несколько минут к нам присоединились двое молодых, а когда расстояние стало заметным, повернули Широкий и остальные.

Ещё до того, как показалась туша, до нас дошёл запах. Крупное травоядное лежало на боку возле высохшего края прежней заводи; одна задняя нога была подвернута под тело, длинные рога уходили в стороны, а живот ещё не успел сильно раздуться. Птицы уже собрались вокруг, но толстая кожа почти везде оставалась целой, поэтому они ковыряли морду и мягкие участки возле глаз.

Увидев животное, родня остановилась в нескольких шагах от него. Сам вид падали никого не поражал: мы находили мелкие тушки, старые остатки добычи хищников и однажды проходили возле крупного животного, умершего у воды. Иногда кто-нибудь пробовал доступную кровь или мягкую ткань, а при достаточном времени несколько сильных особей смогли бы добраться глубже зубами и пальцами — вцепляться в более мягкие места, тянуть кожу, расширять уже существующие повреждения. Острый камень не превращал закрытую тушу из несъедобной в съедобную; он позволял вскрыть её намного быстрее, а возле большой падали время было не менее важным ресурсом, чем мясо.

Поэтому я не стал ждать, пока Широкий или кто-нибудь из молодых начнёт рвать шкуру зубами. За миллионы лет я не потерял привычки пользоваться каждым случаем, когда старая человеческая технология давала понятное и немедленное преимущество. Если окружающие увидят, что мой странный камень быстро открывает доступ к еде, которую без него пришлось бы долго разгрызать и раздирать, у отщепа появится хотя бы шанс стать для них не очередным бессмысленным предметом.

Когда я вынул камень из коры, Тонкая сразу придвинулась ближе. За последние месяцы она много раз видела свёрток у меня в руке, но впервые могла наблюдать, зачем я вообще таскал его с собой. Разрезать толстую шкуру всё равно оказалось непросто: приходилось натягивать её свободной рукой, несколько раз проводить камнем по одному месту и расширять отверстие, пока под кожей не показались ткани живота. Широкий быстро нашёл собственное применение уже сделанному разрезу: сунул туда пальцы и потянул края в разные стороны, заметно помогая мне расширить доступ.

Молодые держались чуть дальше из-за усиливавшегося запаха, а Короткоухая подошла почти вплотную и внимательно следила за тем, что появлялось под кожей. Когда я расширял доступ к внутренностям, режущий край повредил стенку желудка, и наружу вместе с жидкостью начала выходить влажная масса измельчённых растений.

Из всего открывшегося под шкурой Короткоухую сильнее всего заинтересовала не красная ткань, а содержимое желудка. Она осторожно коснулась содержимого пальцами, понюхала, взяла немного в рот и через несколько мгновений потянулась за новой порцией. Тонкой хватило одного такого наблюдения: самка тоже сунула руку в растительную массу, а вслед за ней к туше полезли двое молодых, которым обычно было достаточно увидеть, что взрослый ест и не умирает.

Насколько обычным могло быть подобное поведение у настоящих древних приматов, я не знал. С точки зрения голодного животного перед нами находились измельчённые растения с непривычным запахом, но всё-таки гораздо более знакомые по структуре, чем мышцы туши. Судя по тому, как быстро родня перестала обращать внимание на происхождение этой массы, пустой желудок помогал преодолеть сомнения значительно быстрее любого моего объяснения.

Пока остальные разбирались с содержимым желудка, я срезал полоску мяса с внутренней стороны бедра. В прошлых жизнях сырое мясо попадалось мне достаточно часто, поэтому первым укусом я просто проверил свежесть и продолжил жевать. Волокнистая мякоть не могла сравниться со спелыми плодами, но сильные челюсти справлялись без особого труда.

Тонкая заметила, что моя еда отличается от той, которой заняты остальные, и подошла посмотреть. Отделить кусок руками она не сумела, поэтому я срезал небольшой ломоть и положил рядом. Самка потрогала его пальцами, несколько раз осторожно прикусила край, а затем всё-таки проглотила и снова потянулась к разрезу.

Когда Тонкая потянулась за продолжением, второй кусок я ей уже не подавал. Тонкая сама попыталась оторвать мясо, но соединительная ткань удержала его, и самка снова стала следить за движениями отщепа. Молодой самец, когда-то порезавшийся тем же камнем, тоже решил попробовать, однако после долгого жевания выплюнул остаток и вернулся к содержимому желудка. Широкий подобрал выброшенный кусок, съел его и тут же попытался оттеснить Тонкую от туши.

Одна взрослая самка проглотила совсем немного и больше не притронулась к мясу, несколько особей вообще не проявили интереса. Остальные продолжали есть содержимое желудка, пока оно оставалось доступным. Общего изменения привычек не произошло, но несколько членов группы теперь знали, что плоть мёртвого животного тоже можно проглотить, а ещё видели, насколько быстрее острый камень позволяет добраться до нужных частей туши.

К этому времени задерживаться возле находки становилось всё опаснее, и поведение птиц начало тревожить меня сильнее запаха мяса. Птицы несколько раз одновременно взлетали и пересаживались подальше, хотя никто из нас к ним не приближался, а вскоре на противоположной стороне низины над травой показалась крупная голова.

5

Я не стал выяснять, кто именно идёт к туше и насколько охотно он делится мясом. Большая часть группы уже и сама начала отходить к деревьям, и только Широкий ещё некоторое время держался возле туши, защищая её от молодых. Когда расстояние до остальных увеличилось, он наконец бросил остатки и пошёл за нами.

Уже на следующий день стало ясно, что возвращаться к туше бессмысленно. Издали было видно нескольких крупных зверей, рвавших тушу и периодически бросавшихся друг на друга. Даже Широкий, обычно цеплявшийся за любую доступную еду, после короткого наблюдения выбрал другое направление.

Через четыре дня первой из всей группы заметила новое кружение птиц Тонкая. Я в этот момент разбирал сухой ствол в поисках личинок и обратил внимание на самку после короткого возбуждённого звука. Она сидела выше, несколько мгновений следила за небом, а затем спустилась и пошла в сторону медленно смещавшихся птиц, не дожидаясь ни меня, ни остальных.

Мы нашли старую шкуру, кости и несколько высохших остатков возле суставов. Тонкая долго обследовала находку, попыталась откусить сухожилие и вскоре ушла, однако следующая проверка закончилась лучше: небольшое животное погибло недавно, и несколько родственников сумели добраться до мягких тканей даже без моего камня. Они разорвали доступные участки зубами и пальцами, наглядно подтвердив то, что я и без того знал: отщеп был ускорителем, а не обязательным пропуском к мясу. Для меня это только усиливало смысл дальнейших демонстраций — технология должна была выигрывать у привычного способа настолько заметно, чтобы кто-нибудь захотел повторить её сам.

Ещё через неделю птицы вывели нас к свежей туше, возле которой уже лежала крупная кошка, поэтому группа развернулась раньше, чем хищник успел подняться. После нескольких таких случаев различия между отдельными членами группы стали особенно заметными. Широкий мог совершенно не заинтересоваться птицами, если рядом находилась привычная еда, Короткоухая чаще просто следовала за другими, зато Тонкая и несколько молодых регулярно прекращали кормёжку и наблюдали за небом, когда видели долгое кружение в одном месте.

Иногда они сами меняли направление, даже если я продолжал идти прежним маршрутом. Большинство подобных поисков всё равно ничего не приносило: туша могла оказаться слишком старой, от неё оставались одни кости или возле неё уже находился хищник, способный закончить попытку поиска пищи вместе с жизнью слишком настойчивого примата. Но теперь птицы хотя бы стали для части группы признаком того, что где-то неподалёку может находиться еда.

Засуха продолжалась, и редкая падаль лишь ненадолго облегчала положение. Между двумя пригодными тушами проходило слишком много дней, поэтому группа по-прежнему тратила большую часть времени на растения, которых вокруг становилось всё меньше.

6

Небольшой бурый грызун выскочил из-под сухих корней в середине особенно тяжёлого дня, пробежал несколько шагов прямо перед молодым самцом и исчез в отверстии на склоне. Молодой немедленно сунул туда руку почти по плечо, ничего не достал и стал расширять вход пальцами. Второй родственник присоединился к нему, а через некоторое время нашёл рядом короткую кривую ветку и попытался достать зверька ею.

Ветка оказалась такой сучковатой, что застревала через каждые несколько движений. Молодой несколько раз выдёргивал её, пока наконец не обломал зубами самый мешающий сучок; третий участник тем временем принёс палку потоньше и тоже начал тыкать в отверстие. Никто не ждал моего разрешения и не нуждался в объяснении простейшего принципа: если рука не проходит достаточно глубоко, её можно продлить подходящим предметом.

Я некоторое время наблюдал, чтобы понять, насколько далеко они зайдут самостоятельно. Необходимости учить родню пользоваться палкой не было, зато все выбранные ветки оказались слишком короткими и неудобными, а сами молодые сосредоточились только на видимом входе.

Возле кустов нашлась почти прямая ветвь длиной примерно в два метра. Я удалил боковые сучья, немного подровнял конец отщепом и вернулся к склону, где молодые уже успели разворотить значительную часть норы. Длинная палка проходила глубже их обломков, и через несколько попыток из земли послышалось движение.

Молодые сразу полезли ближе и начали мешать друг другу. Один раскапывал землю именно там, где я пытался провести ветвь, второй ждал возле главного отверстия, а Тонкая стояла немного сбоку и явно рассчитывала схватить добычу, если та появится перед глазами. Обойти склон и проверить, существуют ли другие выходы, никто не догадался.

Пока все следили только за главным входом, грызун через несколько минут воспользовался оставленным ему выходом. Он выскочил из второго отверстия в нескольких шагах от нас, на мгновение застыл среди поднятой земли и бросился к камням. Молодые рванули следом, Тонкая попыталась перехватить его сбоку, Широкий вскочил от общего шума, но через несколько секунд зверёк исчез.

Когда погоня закончилась, причина неудачи для меня была очевидна. В прежних жизнях я уже ловил мелких животных, выгонял их из укрытий и пытался организовывать охоту с роднёй, которая понимала происходящее лучше или хуже нынешней. Здесь же все воспринимали задачу только как попытку достать спрятавшееся существо, а необходимость заранее подготовиться к его бегству возникала у них уже после того, как добыча оказывалась снаружи. При следующей возможности пришлось заниматься не только норой, но и тем, где будут находиться остальные.

7

Следующая нора, достаточно большая для подобной добычи, нашлась через несколько дней. К этому времени молодые успели проверить множество отверстий собственными ветками и несколько раз даже выгоняли мелких животных, но ни одного ещё не поймали. По крайней мере теперь они уже понимали, почему я задерживаюсь возле очередного склона.

Прежде чем брать палку, я обошёл нору и обнаружил два дополнительных выхода, один почти полностью скрывался под корнями. Тонкую удалось оставить возле первого после нескольких указаний рукой: когда я отошёл, самка продолжила смотреть на отверстие и не последовала за мной. С молодым самцом оказалось сложнее, поскольку любое моё перемещение он воспринимал как повод двигаться вместе и дважды покидал назначенное место.

Только после нескольких возвращений молодой остался возле второго выхода. Вряд ли он понимал распределение ролей так, как понял бы человек; скорее усвоил, что именно здесь я почему-то не позволяю ему следовать за остальными. Для предстоящей попытки такого неполного понимания оказалось вполне достаточно.

Я вернулся к основному входу и начал медленно проводить длинную палку внутрь. В глубине несколько раз послышалось шуршание, Тонкая напряглась возле своего отверстия и однажды бросилась вперёд слишком рано, когда наружу посыпалась только земля. Спустя некоторое время зверёк действительно показался с её стороны, но самка промахнулась и успела лишь задеть его ладонью.

Добыча метнулась обратно и почти сразу вылетела через второй выход, прямо к молодому самцу. Тот прижал зверька ладонью к земле, получил укус в палец и едва не отпустил, однако Тонкая уже была рядом и перехватила животное обеими руками. Широкий появился почти сразу и попытался забрать добычу, но на этот раз самка унесла её к дереву и не подпускала старого самца, пока не съела лучшую часть.

Оставшегося мяса едва хватило нескольким животным, однако результат видели многие. На следующий день молодые снова принялись проверять отверстия, причём моего участия уже не ждали. Некоторые продолжали хватать первые попавшиеся ветки, другие после прежних неудач начали выбирать более прямые и обламывали сучья, если те мешали работе.

Однако моя длинная, почти двухметровая палка оказалась неудобной почти для всех остальных. Тонкая попробовала использовать её возле следующей норы, несколько раз задела соседний куст и выбрала ветку почти вдвое короче. Для местных небольших животных её длины оказалось достаточно, а управляться с ней было проще, поэтому я не видел причин заставлять самку копировать именно мой вариант.

Через несколько недель Тонкая добыла небольшого зверька без моего участия. Позже молодые начали проверять палками не только норы, но и древесные полости, а однажды самка долго пыталась выгнать из дупла маленького примата. Первая такая попытка закончилась бегством добычи по соседним ветвям, зато позже похожее животное удалось вытеснить наружу и перехватить.

Растительная пища по-прежнему составляла почти весь рацион, и при достаточном количестве плодов никто не проводил день в поисках мелкой добычи. Однако живое животное, скрывшееся в подходящем убежище, теперь всё чаще заставляло нескольких членов группы прекращать обычную кормёжку и пытаться получить его специально.

8

После этих успехов мне снова захотелось дать родне гораздо больше, чем она была готова использовать. Простую палку они уже понимали, режущий камень много раз видели при разделке туш, поэтому соединение обоих предметов казалось мне вполне естественным следующим шагом.

Я выбрал прямое древко, сделал небольшой острый наконечник и расщепил конец ветви. Гораздо больше времени ушло на крепление: подходящие растительные волокна пришлось собрать, скрутить в более прочный жгут, натянуть вокруг древка и несколько раз поправить, пока камень не перестал заметно двигаться. По человеческим меркам получилось грубо, но такое копьё могло нанести значительно более серьёзную рану, чем обычная деревянная палка.

Из всей наблюдавшей за работой группы Тонкая заинтересовалась готовой вещью первой. Она ощупала наконечник, потрогала обмотку, несколько раз ткнула остриём в землю и быстро поняла, какой стороной следует пользоваться. Пока оружие оставалось целым, никакой особой интеллектуальной задачи перед ней не возникало.

Настоящий предел её понимания обнаружился после того, как наконечник расшатался. Тонкая потянула его, окончательно вытащила из расщепа и некоторое время пыталась вставить обратно. Камень каждый раз выпадал, а воспользоваться лежащими рядом волокнами ей не приходило в голову; спустя несколько минут самка потеряла интерес к древку и унесла только сам наконечник.

Другой молодой самец в попытках разобраться с устройством продвинулся немного дальше. Он видел, где должен находиться камень, и несколько раз пытался удержать его рукой на конце палки, однако стоило отпустить пальцы, как всё разваливалось. Обмотку он тоже трогал и однажды даже намотал часть волокон на древесину, но действия оставались отдельными и не складывались в последовательность, которая заканчивалась готовым оружием.

Несколько дней я повторял изготовление у них на глазах, делая движения медленно и позволяя заинтересованным особям трогать каждую деталь. Несмотря на многократные повторения у них на глазах, общий результат почти не менялся. Законченное копьё воспринималось как полезный предмет, но после поломки снова превращалось в знакомую палку, острый камень и растительные волокна, которые сами по себе не подсказывали, как собрать всё обратно.

В конце концов последнюю попытку прекратил сам молодой самец. Потеряв наконечник возле норы, он не стал искать подходящие волокна и восстанавливать оружие, а просто подобрал обычную ветку, удалил мешающий сучок и продолжил охоту. Для зверьков, которых группа действительно умела добывать, этого инструмента вполне хватало, тогда как изготовление составного копья требовало слишком много действий ради преимущества, которое окружающие почти не могли использовать.

После этого случая я перестал тратить время на новые демонстрации составного копья. Желание протолкнуть технологию никуда не исчезло — я занимался этим почти в каждой достаточно долгой жизни, — но годы давно научили меня отличать упрямство от обучения. Пока простая палка решала стоящую перед роднёй задачу, составное копьё оставалось моей личной игрушкой.

9

Следующей технологией, которую я едва не протащил в неподходящее время, оказался огонь. После удачной охоты у меня осталось несколько кусков сырого мяса, и, пережёвывая один из них, я автоматически стал подбирать глазами место для небольшого очага. Получать огонь самостоятельно я научился за прошлые жизни давно и уже не зависел ни от молнии, ни от случайно горящего дерева.

Но достаточно было осмотреть местность, чтобы от этой мысли отказаться. Сухая трава ложилась под ветром почти до земли, кустарник ломался от прикосновения, а под деревьями скопился толстый слой высохших листьев. Даже небольшой очаг пришлось бы непрерывно контролировать, причём рядом находилась группа обезьян, которые не понимали пока даже пользы от сохранения огня, не говоря уже о причинах, по которым тлеющую ветку нельзя унести в траву.

Двое молодых возились неподалёку, отнимая друг у друга кусок древесины, и я без труда представил ту же сцену с горящей палкой. Одного рывка, нескольких искр и сильного порыва ветра могло хватить, чтобы дальнейшее развитие событий перестало зависеть от любых моих знаний.

Тем более что сырое мясо не создавало для нынешних челюстей серьёзной проблемы. После многих лет жёстких корней, волокнистых побегов и грубых плодов челюстные мышцы работали достаточно хорошо, чтобы редкие куски добычи не требовали предварительного размягчения. Жилистые части приходилось жевать дольше, но ради небольшого удобства рисковать пожаром было бессмысленно.

В следующие дни мысль о костре ещё возвращалась, особенно когда мясо попадалось особенно жёсткое, однако состояние растительности не менялось. Я продолжал есть добычу сырой и не давал родне нового повода заинтересоваться огнём там, где одна ошибка могла уничтожить куда больше пищи, чем мы когда-либо сумели бы приготовить.

10

Ночью хлынул дождь. Сначала отдельные тяжёлые капли пробивали листья, затем шум усилился, ветви стали скользкими, а к утру по пересохшему руслу уже шёл мутный поток. Молодые жались ближе к стволам, Короткоухая несколько раз меняла место, спасаясь от воды, стекавшей сверху, но никто не стремился укрыться от непогоды так настойчиво, как стремился бы ещё несколько дней назад.

За следующие несколько недель высохшая местность изменилась почти до неузнаваемости. На кустах появилась свежая зелень, вернулись насекомые, а позже начали плодоносить растения, которые весь сухой сезон стояли почти бесполезными. Широкий первым стал возвращать прежнюю массу, молодёжь снова занялась играми, а поиски корней перестали отнимать половину дня.

По мере возвращения обычной пищи интерес к падали заметно ослаб. Тонкая по-прежнему обращала внимание на птиц, но уже не уходила далеко, если вокруг хватало плодов. Молодые продолжали проверять норы, хотя при неудаче быстро теряли интерес и возвращались к растительной пище, которую теперь можно было получить без долгих попыток.

Однажды я кормился рядом с Тонкой на дереве с мелкими сладкими плодами. Самка уже успела наесться и всё ещё держала один плод в руке, когда заметила отверстие возле корней. Она спустилась, положила еду рядом, подобрала прямую ветвь и после первых попыток обломала мешающий боковой сучок.

Хотя нора оказалась пустой, Тонкая ещё некоторое время проверяла её, затем подобрала оставленный плод и вернулась к остальным. Я продолжил кормиться, наблюдая только краем глаза: самка не была голодна, рядом имелась обычная пища, а палку возле отверстия всё равно выбрала и подготовила сама.

После окончания тяжёлой засухи следующие годы прошли значительно спокойнее. Сухие сезоны возвращались, русла мелели и снова наполнялись, причём я всё реже участвовал в устройстве колодцев. Молодые, которые когда-то наблюдали за Короткоухой, сами стали взрослыми и начинали копать прежде, чем мне приходилось выбирать место; рядом с ними уже сидели новые подростки и следили за работой.

Тонкая тоже стала старше и несколько раз приносила к кормовым деревьям собственных детёнышей. Широкий постепенно потерял прежнее превосходство и всё реже вступал в серьёзные столкновения с молодыми самцами. Короткоухая передвигалась медленнее, зато возле пересохших русел по-прежнему могла отогнать неопытного подростка от неправильно начатой ямы и продолжить работу сама.

За это время возраст постепенно менял и моё тело. Сначала пришлось осторожнее выбирать путь на деревьях и чаще держаться возле толстых ветвей, потом сильнее стёрлись зубы, а длинные наземные переходы начали требовать больше отдыха. Во время сухих сезонов отщеп всё равно оставался при мне: слишком много прежних жизней научили меня не ждать появления туши, прежде чем искать хороший режущий камень.

11

Вторая большая засуха началась через много лет после первой и несколько недель ничем не отличалась от обычного сухого сезона. Вода ушла из мелких русел, взрослые снова начали копать знакомые ямы, а молодые либо помогали им, либо пользовались уже готовыми. Я наблюдал, как самец, который когда-то сам сидел возле работающей Короткоухой, выбрал место под старым берегом и начал рыхлить землю короткой палкой, пока рядом следили два подростка.

Поскольку навык уже жил без меня, на этот раз я вообще не вмешивался. Дождался, пока внизу соберётся вода, напился вместе с остальными и продолжил путь. Приём давно перестал зависеть от того, окажусь ли я рядом в очередной сухой сезон.

Дожди задержались, и через несколько недель всё стало напоминать прежнюю большую засуху. Мы покинули привычный кормовой участок, затем ещё один, начали ходить к дальним руслам и всё равно возвращались почти без еды. Птицы несколько раз приводили группу к старым тушам, на которых уже почти ничего не оставалось, а единственную свежую падаль пришлось бросить после появления крупных хищников.

Одновременно всё меньше пользы приносила и недавно освоенная охота на мелкую добычу. Норы пустовали, мелкие животные уходили глубже или исчезали вместе с кормом, а несколько удачных попыток отнимали столько сил, что полученная пища едва оправдывала затраты. Молодые продолжали носить палки, но работали ими всё меньше и после первых неудач чаще ложились в тени.

Из-за постоянного недоедания группа с каждым днём двигалась медленнее. Короткоухая стала отставать почти на каждом переходе и после полудня часто ложилась возле корней, поднимаясь лишь тогда, когда остальные собирались уходить. Тонкая несколько раз возвращалась к ней, а однажды за весь день мы прошли меньше половины обычного расстояния, потому что старики и самые молодые уже не выдерживали длинного пути.

С возрастом и постоянным недоеданием я тоже всё хуже переносил длинные переходы. Старость сама по себе ещё позволяла держаться вместе с группой, но голод быстро отнимал остатки выносливости. После долгой ходьбы дрожали ноги, подъём на дерево требовал выбирать самые толстые ветви, а иногда приходилось садиться раньше остальных и ждать, пока перестанет темнеть перед глазами.

Ещё тревожнее любых отдельных признаков голода выглядело исчезновение привычных конфликтов. Широкий однажды позволил молодому забрать найденный корень, за который несколько лет назад сразу начал бы драку. Тонкая съела только половину маленького плода и отдала остаток уже взрослой дочери, хотя сама явно не насытилась, а молодые почти перестали играть и большую часть жаркого времени лежали в тени.

На очередной стоянке Короткоухая утром не поднялась вместе со всеми. Она дышала и реагировала на прикосновение, а принесённую Тонкой мягкую растительную сердцевину даже попыталась взять в рот, но после нескольких движений челюстей уронила возле руки. Тонкая нашла другой кусок, однако и его старая самка прожевать не смогла.

Я остался возле неё, пока остальные медленно собирались к переходу. За эту жизнь Короткоухая не была моей матерью, но находилась рядом почти с самого детства: я кормился возле неё молодым, наблюдал, как она копала воду и как молодые следили за её руками, а в последние годы она несколько раз вычёсывала шерсть у меня на спине там, куда стареющие руки уже плохо дотягивались.

К тому времени ей уже с трудом удавалось поднять голову. Когда мысль о мясе под её шерстью появилась впервые, я попытался заняться чем-нибудь другим, но вокруг уже не оставалось ресурсов, которые позволили бы её прогнать.

12

Если бы неподалёку лежала свежая туша крупного травоядного, никакого выбора не возникло бы. Если бы молодые смогли добыть нескольких зверьков, Короткоухую можно было оставить в тени и ждать дождя, хотя сама она, вероятно, уже не дождалась бы. Но ни падали, ни доступной мелкой добычи вокруг не было, а группа слабела быстрее, чем находила пищу.

Я слишком хорошо понимал, сколько мяса находится в теле старой самки. Через несколько дней оно всё равно осталось бы здесь, только Короткоухая к тому времени умерла бы сама, а остальные потратили бы часть последних сил, продолжая вести её вместе с группой. От человеческого отвращения эта арифметика становилась только тяжелее, но другого источника пищи оно не создавало.

При этом тело сопротивлялось решению не меньше человеческой памяти. Передо мной лежало знакомое живое существо со знакомым запахом, член собственной группы, рядом с которым я прожил десятилетия. Убить его было совсем не то же самое, что вскрыть найденную тушу, и когда Короткоухая пошевелилась и положила руку мне на предплечье, я некоторое время просто сидел рядом, хотя движение, скорее всего, было лишь попыткой опереться.

Пока я сидел рядом, Тонкая снова принесла старой самке немного мягкой сердцевины. Короткоухая взяла пищу, попыталась прожевать и почти сразу уронила, после чего закрыла глаза и больше не отреагировала даже на дочь Тонкой, подошедшую понюхать её лицо. Остальная группа постепенно двигалась дальше, но несколько старших ещё оставались поблизости. Только после этого я достал отщеп, и Широкий заметил моё поведение раньше остальных, подошёл к Короткоухой и издал низкий предупреждающий звук. Даже сильно похудевший и постаревший, он оставался тяжелее меня, поэтому я остановился и дождался, пока самец обнюхает старую самку и снова отойдёт.

Я не мог определить, понял ли Широкий хоть что-нибудь из моего намерения. Я постарался закончить всё как можно быстрее, но Тонкая закричала почти сразу, бросилась ко мне, ударила по плечу и отскочила к Короткоухой. Когда я снова приблизился к телу с камнем, она попыталась оттолкнуть меня ещё раз, а остальные собрались вокруг, хотя первые минуты никто, кроме Широкого, не решался подойти настолько же близко.

Разделка знакомого тела вызвала у группы куда более сильную реакцию, чем само убийство. Молодая дочь Тонкой несколько раз тянулась к Короткоухой, мать отводила её в сторону, Широкий стоял рядом с вздыбленной шерстью, а один взрослый самец вообще забрался на дерево и продолжал наблюдать сверху. Для них происходящее явно не укладывалось ни в обычную драку, ни в знакомое поведение возле падали.

Я отрезал кусок мяса и съел первым, потому что одного наблюдения было недостаточно. Некоторое время никто не повторял; вокруг находились животные, которые уже знали вкус мяса других видов и много раз видели мой отщеп возле туш, но теперь знакомый запах крови исходил от существа, ещё утром бывшего частью группы.

После долгой паузы первым к оставленному мясу всё-таки приблизился Широкий. Он поднял оставленный мною кусок, долго держал возле носа, попробовал языком и только после этого начал жевать. Молодой самец со светлой полосой шерсти через плечо, которого я давно называл Белоплечим, наблюдал за ним с нескольких шагов, а затем подобрал другой кусок и тоже попробовал.

Увидев, что Широкий продолжает есть, начали подходить и остальные. Некоторые ели почти сразу, другие долго держали мясо в руках, а одна взрослая самка так и не притронулась к нему. Тонкая большую часть дня оставалась возле головы Короткоухой и отгоняла от неё молодых, но к вечеру взяла небольшой кусок у собственной дочери и проглотила.

Полученная пища дала группе достаточно сил, чтобы на следующее утро пройти до следующего кормового участка без постоянных остановок. Молодые снова попытались проверить несколько нор, старшие двигались заметно увереннее, однако через несколько дней от краткого улучшения почти ничего не осталось.

13

Мы не умели хранить большие запасы мяса, жара быстро портила остатки, а часть того, что не успели съесть, досталась птицам и мелким падальщикам. К пятому дню возле прежней стоянки остались главным образом кости, и группа уже не пыталась возвращаться к ним.

Следующий дневной переход по знакомым кормовым местам почти ничего не дал. Возле старого русла мы докопались до воды, но корни вокруг давно выбрали другие животные, насекомых под сухой древесиной почти не осталось, а несколько нор, проверенных Тонкой и молодыми, оказались пустыми. За целый день группа получила меньше пищи, чем раньше находила за первый час кормёжки.

На следующее утро я впервые не смог подняться вместе со всеми. Белоплечий успел пройти несколько шагов за группой, заметил моё отсутствие и вернулся, пока я пытался поставить ноги так, чтобы они перестали дрожать. Со второй попытки удалось встать, однако через несколько десятков шагов пришлось снова опуститься на землю.

Молодые ещё могли тратить остатки сил на поиски пищи, а моё тело всё чаще требовало остановок и более короткого пути. Группа продолжала ждать меня, хотя пользы от старого самца, который едва передвигается и почти ничего не добывает, становилось всё меньше.

В начале нынешней засухи я снова изготовил составное копьё, рассчитывая, что крайний голод может заставить нас попытаться ранить более крупную добычу. Белоплечий охотно пользовался готовым оружием и прекрасно знал, насколько опасен каменный наконечник, но за прошедшие годы так и не научился самостоятельно собирать древко, камень и крепление.

К вечеру того же дня Белоплечий снова оказался рядом и долго сидел возле меня. Я вынул отщеп из коры и протянул ему вместе с копьём, после чего попытался показать то, что не мог объяснить никаким доступным сигналом. Сначала указал на себя, затем подвёл его руку с камнем к собственной шее, надеясь связать движение с тем, что он несколько дней назад видел возле тела Короткоухой.

При первом же движении к шее Белоплечий резко отдёрнул руку. Он не проявил ни страха, ни осмысленного отказа; судя по поведению, молодой просто не понимал, зачем живой родственник заставляет его подносить опасный камень к своей шее. Я повторил попытку, показал на живот и провёл рукой там, где разрезал тело Короткоухой, однако он лишь внимательно проследил за движениями и снова протянул отщеп мне.

От камня я отказался, но и это ничего не объяснило. Белоплечий положил его рядом, придвинулся ко мне и начал перебирать шерсть на плече, как делал бы возле любого ослабевшего члена группы. Для него я пока оставался живым старым родственником, которого следовало дождаться, а не источником пищи, каким уже становился в собственных расчётах. На следующий день сил могло оказаться ещё меньше, а возможности повторить урок — не появиться вовсе.

14

Утром группа снова двинулась на поиски пищи, а я остался возле нескольких крупных камней. Тонкая долго не уходила и дважды возвращалась, когда остальные уже удалились, однако голод в конце концов заставил её последовать за дочерью и молодыми. Белоплечий ушёл вместе со всеми, но вскоре появился снова, причём мой отщеп по-прежнему оставался у него.

Когда остальные скрылись из виду, мне понадобилось много времени, чтобы подняться. Составное копьё лежало рядом; я установил древко между камнями и закрепил его достаточно прочно, чтобы оно удерживалось без рук. Пока я поправлял положение, Белоплечий внимательно наблюдал, но вмешиваться не пытался.

Я ещё раз показал ему отщеп, затем собственный живот и место, где несколько дней назад резал Короткоухую. Молодой следил за рукой, переводил взгляд на закреплённое копьё, но ждать, пока все эти действия сложатся для него в понятное намерение, я больше не мог. Даже если удастся заставить тело пройти ещё один переход, завтра оно станет слабее, а группа снова потратит часть последних сил, подстраиваясь под старика, который уже не способен прокормить даже себя.

Из-за слабости никакого настоящего разбега всё равно не получилось. Я собрал остаток сил, толкнул тело вперёд и сразу почувствовал боль, от которой ноги перестали держать. Земля оказалась рядом неожиданно быстро; после падения несколько попыток вдохнуть глубже ничего не дали, а Белоплечий отскочил к камням и поднял крик, на который издалека почти сразу ответили остальные.

На поднятый Белоплечим крик одной из первых к камням вернулась Тонкая. Она подошла вплотную, коснулась моей руки и несколько раз потянула за шерсть, как будто я просто устал и ещё мог подняться вслед за группой. За её спиной постепенно собирались молодые, а чуть дальше появился Широкий, едва державшийся на ногах после собственного перехода.

Пока вокруг постепенно собиралась группа, чувствительность в теле уходила заметно быстрее зрения. Я почти перестал ощущать пальцы Тонкой, но ещё видел Белоплечего, который стоял в стороне с отщепом в руке и несколько раз переводил взгляд с камня на кровь возле моего живота. Через некоторое время молодой подошёл ближе, опустился рядом и потрогал шерсть там, где совсем недавно наблюдал за разделкой Короткоухой. Изображение уже расплывалось, однако его фигуру я ещё различал, когда Белоплечий выпрямился возле моего тела, перехватил острый отщеп удобнее и высоко поднял руку.

Научная основа

Sahelanthropus tchadensis

Sahelanthropus tchadensis известен из позднемиоценовых отложений Торос-Меналлы в пустыне Джураб на севере современного Чада. Первые находки были сделаны в местонахождении TM 266; позднее дополнительные зубы и фрагменты челюстей были описаны также из TM 247 и TM 292. Наиболее известный экземпляр — почти полный, но деформированный череп TM 266-01-060-1, получивший неофициальное имя Тумай. Вместе с ним к виду относят нижние челюсти, отдельные зубы и посткраниальные кости из того же комплекса отложений. Возраст этих находок находится около отметки семь миллионов лет, то есть очень близко к предполагаемому времени разделения линий человека и шимпанзе.

Череп сочетает признаки, характерные для миоценовых человекообразных, с особенностями, которые первоначально позволили отнести Sahelanthropus к ранним гомининам. Клыки относительно небольшие и не образуют выраженного затачивающего комплекса, а задние зубы имеют эмаль промежуточной толщины. Объём мозга оставался в диапазоне человекообразных обезьян, поэтому речь идёт не об увеличенном «человеческом» мозге, а о крайне раннем этапе эволюции, когда изменения локомоции и зубочелюстной системы могли предшествовать заметному росту мозга. Точное положение Sahelanthropus на филогенетическом дереве продолжает обсуждаться, но по возрасту и строению он находится непосредственно возле одной из важнейших развилок эволюции африканских человекообразных.

Тело и передвижение

Посткраниальный материал из Торос-Меналлы включает бедренную кость и две локтевые кости. Исследование 2022 года интерпретировало строение бедра как наиболее согласующееся с привычной двуногостью, тогда как локтевые кости сохраняют признаки существенной древесной активности. Новый анализ, опубликованный в 2026 году, также выявил в бедренной кости сочетание признаков, связанных с работой тазобедренного и коленного суставов при двуногом передвижении, при общей форме конечностей, остающейся близкой к роду Pan. Такая мозаика хорошо соответствует животному, которое регулярно использовало землю и могло ходить на двух ногах, но при этом сохраняло хорошие возможности для лазания.

Современную человеческую походку из этих данных выводить нельзя. Полного скелета нет, кисти и стопы Sahelanthropus непосредственно неизвестны, поэтому нельзя точно восстановить его хват, тонкую моторику или продолжительность двуногих переходов. Вместе с тем сочетание наземной двуногости с лазанием означает, что передние конечности могли регулярно освобождаться при части перемещений, а древесная среда по-прежнему оставалась доступной. Для переноски небольших предметов человекообразные способны использовать не только руки: у современных шимпанзе предметы и орудия могут переноситься во рту во время движения и лазания.

География, вода и климат

Семь миллионов лет назад район Торос-Меналлы не был похож на современную пустыню Джураб. Осадки формировались в пределах большого Чадского бассейна, а находки из TM 266 связаны с приозёрной обстановкой. В слоях обнаружены рыбы, крокодилы, черепахи и другие животные, связанные с пресной водой; сама осадочная последовательность включает озёрные и эоловые компоненты. Уже первые исследования показали необычное соседство водоёма, галерейной растительности, саванных участков и песчаных засушливых территорий.

Более поздние исследования фитолитов и диатомей уточнили эту картину. Между примерно 7,5 и 7 миллионами лет назад в северном Чаде существовала мозаика закрытых древесных участков, пальмовых рощ и смешанных травянистых пространств. Для самого TM 266 реконструируется растительность, сопоставимая с современными пальмовыми рощами, с древесным покрытием не менее примерно 40 процентов. При этом фитолиты трав указывают на повторяющиеся условия, близкие к сухому сахельскому климату, а локальная густая растительность поддерживалась прежде всего озером, реками, болотами и грунтовыми водами, а не постоянно высоким количеством осадков.

Такое сочетание воды и общего сухого климата делает сезонные колебания особенно важными. Палеоэкологическая летопись не позволяет восстановить конкретную засуху длительностью в несколько месяцев, но чередование более влажных и сухих условий для Чадского бассейна подтверждается геологией и растительными микрофоссилиями. При понижении уровня воды отдельные протоки, мелкие водоёмы и влажные участки могли сокращаться или пересыхать, тогда как вода сохранялась в грунте, возле береговых понижений и в руслах.

Фауна Торос-Меналлы

Торос-Меналла дала одну из самых богатых позднемиоценовых фаун Африки. В разных местонахождениях этого района известно более пятидесяти видов млекопитающих; кроме них найдены многочисленные рыбы, пресмыкающиеся и птицы. Среди крупных млекопитающих особенно многочисленны бовиды, присутствуют антракотерии, хоботные, лошадиные, жирафовые, свинообразные и приматы. Соотношение травоядных разных пищевых специализаций подтверждает мозаичность ландшафта: открытые травянистые пространства соседствовали с кустарниками, древесными участками и влажными прибрежными зонами.

Водная часть экосистемы была не менее заметной. Помимо рыб и крокодилов, в Торос-Меналле найден ископаемый представитель лапчатоногих птиц Heliornithidae. Современные представители этой группы связаны с пресными водоёмами, густой нависающей растительностью и частично залесёнными берегами. Такая находка хорошо согласуется с существованием береговых зарослей, где древесный примат мог кормиться и укрываться в непосредственной близости от более открытого пространства.

Хищников было много. Из Торос-Меналлы описано около двадцати видов Carnivora, включая гиеновых, кошачьих, виверровых, мангустовых, псовых и куньих. Среди крупных кошачьих присутствовали саблезубые формы Machairodus, Lokotunjailurus и ранний представитель, близкий к Megantereon. Одновременно существовали несколько типов гиеновых — от сравнительно лёгких активных хищников до форм, способных перерабатывать кости и пользоваться остатками крупных туш. Такое хищническое сообщество подразумевает высокую конкуренцию за крупную падаль и реальную опасность возле воды, где концентрировались травоядные.

Пища и доступ к тушам

Точный рацион Sahelanthropus непосредственно не известен. Зубы позволяют судить о механических возможностях, но не дают надёжного процента плодов, листьев, подземных органов растений, насекомых или животной пищи. Употребление животной ткани само по себе не требует анатомии рода Homo: мясо едят представители десятков родов современных приматов, а у шимпанзе позвоночная добыча является хорошо документированной частью рациона, хотя обычно занимает небольшую долю общего питания.

Каменное лезвие не является необходимым условием для доступа к мясу. Современные человекообразные разделывают небольшую добычу руками и зубами, прокусывая кожу, растягивая ткани и отрывая части туши. На крупном животном толстая кожа и прочная соединительная ткань увеличивают время обработки, но их также можно постепенно разрывать пальцами и зубами, особенно если уже доступны естественные отверстия или мягкие участки. Острый каменный край прежде всего резко ускоряет работу: им можно быстро сделать начальный разрез, после чего края вскрытой ткани расширяются руками и зубами.

Для экосистемы с многочисленными крупными хищниками скорость доступа к туше имеет прямое значение. Саблезубые кошки и гиеновые Торос-Меналлы оставляли после охоты крупные остатки, пригодные для падальщиков, но сами туши становились опасным ресурсом. Быстро взять мягкие ткани и покинуть место до возвращения хищника было бы выгоднее длительного разбирания шкуры без режущего края. Крупные птицы также могли служить заметными издалека индикаторами туш, хотя состав и поведение именно миоценовых падальщиков района известны хуже, чем наземная фауна.

Орудия и культурная передача

Археологических каменных индустрий, связанных с Sahelanthropus, не известно. Древнейший широко признанный комплекс намеренно изготовленных каменных орудий — Ломекви-3 в Кении — имеет возраст около 3,3 миллиона лет, то есть более чем на три с половиной миллиона лет моложе Торос-Меналлы. Это показывает отсутствие известной устойчивой каменной технологии в рассматриваемое время, но не означает физической невозможности получить острый скол: режущая кромка возникает при подходящем ударе камня о камень, а современные приматы способны производить и использовать разнообразные каменные и деревянные предметы.

Особенно важны современные аналоги деревянных технологий. Шимпанзе Фонголи в Сенегале целенаправленно выбирают ветви, удаляют боковые части, иногда изменяют конец и применяют полученные палки при охоте на мелких позвоночных, скрывающихся в полостях. В другом сообществе шимпанзе, Waibira в Уганде, наблюдалось рытьё небольших колодцев; после появления такого поведения у переселившейся самки другие члены группы наблюдали за ней, пользовались готовыми ямами и в дальнейшем часть животных начала копать самостоятельно. Оба случая показывают, что подготовка простого деревянного орудия и социальное распространение полезного приёма находятся в пределах возможностей человекообразных без речи и человеческого мозга.

Составные технологии представляют другой уровень задачи. Соединение отдельного древка, каменного наконечника и растительного крепления требует удерживать конечную цель на протяжении нескольких промежуточных операций. Надёжных свидетельств таких орудий для позднего миоцена нет. При этом моторная сторона отдельных операций — держать камень, ломать ветку, тянуть волокна, пользоваться готовой палкой — значительно проще самой способности воспроизвести всю последовательность как единую технологию.

Огонь и крайний дефицит пищи

Контролируемое использование огня к семимиллионному возрасту археологически не известно; надёжные свидетельства регулярного обращения гоминин с огнём относятся к гораздо более позднему времени. Для сухой сезонной среды важна и другая сторона огня: в травянистом ландшафте с высохшей подстилкой небольшое возгорание при ветре способно быстро распространиться. Без устойчивого группового поведения, ограничивающего обращение с горящими и тлеющими предметами, потенциальная польза небольшого очага соседствует с большим риском.

Крайний дефицит пищи способен заметно расширять пищевой диапазон приматов, хотя конкретные реакции разных видов различаются. У современных шимпанзе известны охота на позвоночных, употребление мяса и редкие случаи каннибализма. Эти наблюдения не определяют поведение Sahelanthropus, но показывают, что поедание животной ткани, включая ткань сородича, физиологически и поведенчески возможно у человекообразных без каких-либо специальных «мясных» адаптаций пищеварения.

Место: Восточная Африка, территория современной Кении, холмы Туген, формация Лукейно

1

На земле я теперь задерживался дольше, чем когда-то позволил бы себе в теле проконсула. Не потому, что деревья перестали быть безопаснее или удобнее: стоило впереди появиться хищнику, и все преимущества нового способа передвижения мгновенно уступали старому доброму стволу. Просто нынешние ноги лучше держали вес, таз и бедро работали иначе, а после нескольких лет жизни я уже не замечал каждого перехода на две ноги так же, как человек не замечает, какой именно ногой начинает идти по комнате.

В то утро мы спускались с невысокого склона к полосе деревьев возле воды. Белое Веко шёл впереди с двумя молодыми самцами, а Круглоухий отстал возле плодового дерева. Половины тех, с кем я ночевал, вообще не было рядом: одна партия ушла ещё вчера, две взрослые самки с подростками появились только под утро, и никто не счёл это событием, требующим обсуждения. За годы нынешней жизни я привык к тому, что наше сообщество существует сразу в нескольких местах и собирается вместе только тогда, когда пища, опасность или чужая группа дают для этого достаточную причину.

На груди при каждом шаге слегка постукивали о шерсть две тонкие пластинки коры. Между ними лежал отщеп с острым краем, а удерживал ножны жгут, который я несколько месяцев назад сплёл из длинной жилы небольшого травоядного. Когда-то для таких вещей вполне хватало травы, коры и растительных волокон, но за последние несколько сотен жизней я всё чаще использовал жилы или узкие полоски шкуры там, где удавалось их получить: они меньше растягивались, дольше служили и не превращались в труху после нескольких дождей.

Сам отщеп был ещё старше этой привычки в том смысле, в каком у меня вообще можно было говорить о возрасте навыков. Камень я колол миллионы лет, иногда успешно показывал окружающим отдельные действия, иногда тратил месяцы на родственника, который с одинаковым интересом наблюдал и за изготовлением режущей кромки, и за тем, как я потом выбрасывал бесполезный осколок. Носить хороший отщеп постоянно раньше просто редко имело смысл: пальцы, зубы и подходящая ветка решали почти все ежедневные задачи, а лишний предмет особенно мешал там, где жизнь проходила в кронах. Сейчас я чаще ходил по земле, иногда разделывал туши, резал жилы и шкуру, поэтому затраты наконец начали окупаться.

Возле воды привычка таскать с собой режущий камень сразу получила очередное оправдание: молодая самка нашла под кустами остатки небольшого травоядного, от которого хищник оставил заднюю часть туши и несколько рёбер. Она потянула кожу зубами, подцепила пальцами край старой раны и довольно быстро добралась до мягкой ткани. К ней присоединились два подростка, а я снял ножны, раздвинул кору и за несколько движений отделил полоску мяса там, где им пришлось бы долго рвать соединительную ткань.

Никакого особого интереса мясо не вызвало: Круглоухий отобрал у подростка кусок, пожевал, проглотил и уже через несколько минут ушёл вслед за Белым Веком, потому что на другом берегу нашли жёсткие жёлтые плоды. Я тоже доел свою полоску и пошёл туда: падаль была свежей настолько, чтобы не отказываться, но волокнистый плод всё равно пах лучше, а за миллионы лет обезьяньих жизней я давно перестал считать животную пищу обязательным доказательством какого-то великого перехода.

2

Светлый шрам над левым глазом когда-то и дал Белому Веку его мысленную кличку. По возрасту он превосходил меня на несколько сезонов, был немного тяжелее и обладал той разновидностью уверенности, которая возникает после многих лет успешного оттеснения окружающих от еды. Обычно я уступал достаточно рано, чтобы спор не переходил в драку, однако это вовсе не означало, что его привычка мне нравилась.

Круглоухий был моложе и физически уступал Белому Веку совсем немного. Последние два сезона он всё чаще задерживался рядом, когда старший самец демонстрировал силу, не сразу отступал от хороших кормовых мест и успел обзавестись двумя постоянными приятелями, которые поддерживали его криками и приближением, хотя до настоящей схватки обычно не доходило. Мне оставалось только внимательно следить за тем, кому из них в конкретный день выгоднее помочь, чтобы ни один не почувствовал себя достаточно уверенно для разборок со мной.

В человеческом обществе такой набор действий назвали бы интригой, но здесь не требовались ни ложь, ни обещания, ни тайные переговоры. В один день я долго вычёсывал Круглоухого после того, как Белое Веко прогнал его от самки с плодами; в другой присоединился к демонстрации старшего и заставил молодого отойти раньше, чем тот собирался. Иногда достаточно было сесть рядом с одним из них, когда второй приближался, а иногда полезнее оказывалось вообще не вмешиваться, чтобы каждый сам сделал выводы из поведения остальных.

Через несколько недель оба начали раздражаться уже от самого присутствия соперника. Белое Веко всё чаще подходил к кормящемуся Круглоухому без настоящей необходимости, а тот перестал освобождать место сразу и сначала оскаливался, посматривал на своих союзников и только потом решал, стоит ли уступать. Я хотел, чтобы они тратили внимание друг на друга, и до определённого момента всё происходило именно так.

Подходящий случай появился возле дерева, на котором одновременно созрело слишком много плодов для одного самца и слишком мало для мирной толпы. На нижних ветвях Круглоухий кормился вместе с одним из своих приятелей, когда Белое Веко подошёл снизу и начал демонстрацию. Я находился чуть в стороне, но вместо привычного отхода спустился ближе, сел так, чтобы старший меня видел, и несколько раз резко качнул ветвь вместе с молодым.

В ответ Белое Веко вздыбил шерсть, ударил по земле короткой веткой и двинулся вперёд быстрее, чем я ожидал. Круглоухий перевёл взгляд с меня на своего приятеля и не отступил; убедившись, что дополнительная поддержка ему больше не требуется, я сместился к стволу и освободил себе путь наверх.

Первые минуты схватка оставалась обычной шумной разборкой: самцы бросались друг к другу, отскакивали, били по ветвям и земле, а остальные держались на расстоянии и поддерживали того, с кем были ближе в этот момент. В одном из следующих выпадов Белое Веко всё-таки достал Круглоухого, тот ответил укусом в плечо, и через несколько секунд они уже катались по склону, цепляясь друг за друга руками и зубами.

Я спустился следом, потому что результат перестал быть тем, которого я добивался. Круглоухий оказался сверху, Белое Веко резко вывернулся, и в этот момент его левая рука попала между камнем и телом противника. Раздался короткий хруст, после которого старший самец завопил совсем иначе, чем во время драки; Круглоухий мгновенно отскочил, а повреждённая рука Белого Века легла на землю под углом, которого у живого предплечья быть не должно.

Из разорванной кожи быстро выступила кровь, и хотя открытые переломы мне приходилось видеть и похуже, приятнее от этого зрелище не стало. Несколько минут назад я совершенно сознательно сделал всё необходимое, чтобы драка вообще началась, а теперь Белое Веко сидел передо мной и прижимал сломанную руку к груди.

3

Сразу подойти Белое Веко мне не позволил: он сидел, прижимая повреждённую руку к груди, рычал на любого, кто оказывался слишком близко, и дважды попытался подняться. Оба раза движение предплечья заставляло его снова опускаться на землю. Круглоухий уже отошёл к своим союзникам и выглядел победителем ровно до тех пор, пока не заметил, что несколько взрослых смотрят не на него, а на раненого.

Я дождался, когда возбуждение немного спадёт, и приблизился сбоку. Предплечье было сильно смещено, рана загрязнилась землёй ещё во время борьбы, а пальцы на повреждённой руке двигались хуже, чем мне хотелось. Полноценной хирургии без инструментов, чистоты и антибиотиков я всё равно не устроил бы, но оставить кость в таком положении означало уменьшить и без того сомнительные шансы.

Белое Веко терпел, пока я трогал плечо и локоть, но стоило осторожно потянуть предплечье и попытаться вернуть его ближе к нормальной оси, как боль мгновенно перевесила всякое доверие. Самец развернул голову и бросился зубами к моей кисти; я успел убрать руку, второй выпад пришёлся уже ближе к лицу, и ждать третьего желания не возникло.

Ножны по-прежнему висели у меня на груди, поэтому я схватил их целиком, не вытаскивая отщеп, и ударил Белое Веко по боковой части головы настолько сильно, насколько позволяла короткая дистанция. Кора смягчила контакт совсем немного, камень внутри сделал остальное: самец дёрнулся, попытался удержаться сидя и завалился на бок, продолжая дышать, но на несколько минут перестав интересоваться моей деятельностью.

Этого времени хватило. Я ещё раз проверил руку, осторожно уменьшил явное смещение, приложил с двух сторон две заранее подобранные прямые ветви и только тогда снял через голову жгут, на котором носил нож. Прочной жилой удалось стянуть основную часть шины, а выше и ниже я добавил полосы растительных волокон, чтобы палки не разъезжались при первом же движении.

Белое Веко начал приходить в себя, когда я затягивал последнюю перевязку. Сначала он только тяжело моргал и пытался понять, почему лежит на земле, затем увидел меня, дёрнулся и тут же замер из-за боли в руке. Я отодвинулся раньше, чем память о последних событиях окончательно вернулась, и оставил его разбираться с новым предметом самостоятельно.

Оставшись без подвеса, нож пришлось носить в руке вместе с коровыми пластинами. Когда требовалось лезть, я зажимал закрытые ножны зубами, как делал во многих прежних жизнях, и быстро понял, насколько привык к свободным рукам. Раньше этот способ меня почти не раздражал, теперь же несколько месяцев с подвесом успели сделать его неудобным.

Первые дни Белое Веко терпел шину, почти не пользовался повреждённой рукой, двигался медленнее и держался с небольшими партиями, где не приходилось много лазать. Я несколько раз видел, как он пытался подцепить зубами один из жгутов, однако боль при движении быстро заставляла его оставить конструкцию в покое.

Через неделю наши партии разошлись на разные кормовые участки, а спустя два дня снова встретились. Белое Веко показался между деревьями вместе с несколькими самками, и ещё издали стало видно, что прямых палок на его руке больше нет. Остаток жилы висел коротким обрывком возле локтя, предплечье снова выглядело хуже, а пальцы заметно распухли. Когда я приблизился, Белое Веко встретил меня предупреждающим оскалом, и пришлось отступить: вырубать взрослого самца каждые несколько дней ради лечения, смысл которого он не понимал, было невозможно даже теоретически.

4

Утром на листьях появились первые серые крупинки, но их было настолько мало, что никто, кроме меня, не задержал на них внимания. Круглоухий спокойно кормился рядом с двумя самками, Белое Веко сидел ниже и вылизывал повреждённую руку, а молодые испытывали гибкую ветку на прочность, пока та едва не сбросила одного из них вниз.

К полудню воздух заметно помутнел, а на воде появился тонкий серый налёт. Птицы несколько раз срывались с деревьев большими группами, и когда далеко за возвышенностями глухо прокатился низкий звук, тело отреагировало раньше сознания: шерсть на плечах поднялась, несколько родственников замерли, детёныши плотнее прижались к матерям.

За прожитые эпохи я видел достаточно извержений, чтобы не ждать появления красивого вулкана с учебниковой струёй лавы. Пепел мог падать далеко от источника, ветер мог часами нести его в одном направлении, а самое важное отличие от засухи состояло в том, что такую беду не обязательно было пережидать на месте. Если выйти из шлейфа достаточно быстро, за его границей вполне мог оказаться обычный лес с обычной водой и листьями, на которых не скрипит серая пыль.

Родня такой логики не разделяла и к вечеру потянулась к знакомому ночному участку именно туда, где пепла становилось больше. Несколько самок уже ушли в ту сторону, а Круглоухий двинулся вместе с ними, потому что рядом находились его союзники. Я оценил направление ветра по верхушкам деревьев и начал смещаться поперёк него, выбирая маршрут через знакомые кормовые полосы, которые уводили в сторону от наиболее плотной серой дымки.

Приказ здесь ничего бы не изменил, поэтому я держался рядом с одним взрослым самцом, который уже начал уходить от раздражающего воздуха, и несколько раз поддержал его, когда Круглоухий пытался увести часть партии обратно к привычному месту. За нами потянулись две самки, потом подростки; Круглоухий некоторое время ходил параллельно, не желая оставлять сопернику слишком большую компанию, и к ночи значительная часть сообщества оказалась заметно южнее прежнего участка, хотя ни один из них не имел ни малейшего представления о моём маршруте.

К утру состав партии снова изменился: часть вчерашних родственников исчезла, зато появилась компания, которая ночевала далеко к западу и почти не попала под сильный пепел. Они принесли с собой запах чистой растительности, и это оказалось полезнее любых объяснений: несколько самок повернули следом за ними, а я использовал новый общий сдвиг, чтобы продолжить движение поперёк ветра.

Ещё два дня количество пепла менялось вместе с ветром: временами серые крупинки почти исчезали, а через несколько часов снова начинали оседать на шерсти. Я следил не за самим фактом выпадения, а за тем, где листья оставались чище и вода меньше покрывалась мутной плёнкой; постепенно стало ясно, что мы действительно выбираемся к краю шлейфа.

Белое Веко всё это время двигался с одной рабочей рукой. Повреждённую он держал ближе к груди, однако без шины предплечье при каждом неловком движении смещалось, а рана становилась всё хуже. Однажды он попытался забраться по наклонному стволу, сорвался на полметра и снова ударил больной рукой о кору; после этого пальцы на повреждённой кисти почти перестали сгибаться.

5

Когда воздух наконец очистился настолько, что пепел перестал скрипеть на зубах, мы уже находились в незнакомом районе. Растительность здесь была гуще возле воды и заметно открытее на склонах, между отдельными полосами деревьев приходилось долго идти по земле, и нынешнее тело переносило такие переходы лучше многих прежних. На двух ногах я мог двигаться достаточно долго, особенно если не торопился, но при опасности или подъёме всё равно легко переходил к тому способу, который оказывался удобнее в конкретный момент.

На одном из таких переходов подросток вытащил из неглубокой норы небольшого зверька. Он не использовал никакого орудия, просто успел прижать добычу рукой у второго выхода, когда другой молодой ковырял вход палкой. Несколько родственников съели зверька почти целиком, а Белое Веко получил маленький кусок уже в конце и долго жевал его, придерживая зубами то, что раньше удерживал бы второй рукой.

Через несколько сотен шагов мы нашли заросли с жёсткой сердцевиной стеблей. Мясо у молодых ещё оставалось, однако взрослые почти сразу расселись среди растений и принялись выдирать волокнистые части, а Белое Веко бросил недоеденный кусок зверька и одной рукой потянул к себе стебель. Пища была грубой, приходилось долго работать челюстями, но она находилась вокруг в таком количестве, что необходимость гоняться за чем-нибудь живым исчезла вместе с голодом.

Пока вокруг становилось легче жить, состояние руки старшего самца продолжало ухудшаться. Отёк сначала увеличился, затем начал спадать, но это не принесло улучшения: кисть стала холоднее, кожа на пальцах изменила цвет, а Белое Веко почти перестал реагировать, когда случайно задевал ими землю. Я несколько раз очищал доступную часть раны водой и пытался снова ограничить движение, однако он неизменно срывал всё, что мешало ему пользоваться конечностью.

Недели проходили через кормовые участки и смены временных партий. В одну встречу повреждённые пальцы ещё сохраняли форму, хотя уже не работали; в следующую часть тканей высохла и начала отделяться. Когда мёртвая кисть окончательно перестала быть частью его тела, Белое Веко несколько дней почти не отходил от группы, а потом постепенно вернулся к обычным переходам, научившись прижимать пищу стопой, удерживать её зубами и пользоваться здоровой рукой там, где раньше требовались две.

Изменение положения Белого Века среди самцов оказалось заметнее перемен в походке: Круглоухий больше не уступал ему место, старые союзники подходили реже, а несколько молодых позволяли себе кормиться рядом без прежней осторожности. Я наблюдал за этим с неприятным чувством, которое не требовало отдельного названия: если бы я не подтолкнул двух соперников к драке, Белое Веко, вероятно, сохранил бы руку, хотя проверить эту версию теперь было невозможно.

6

Хозяев новой территории мы сначала обнаружили по остаткам кормления. На нескольких деревьях крупные ветви были сломаны значительно выше, чем обычно ломали наши молодые, под стволами лежали раздавленные плоды, а возле воды несколько раз попадались следы существа, которое по размеру явно превосходило любого взрослого самца нашего сообщества.

Первого чужака я увидел утром на противоположной стороне заросшей низины. Он был крупнее нас, массивнее в плечах и челюстях, с тяжёлой головой и тёмной шерстью, однако больше всего бросалась в глаза не отдельная черта тела, а то, как вокруг него располагались остальные. Несколько взрослых самок с детёнышами держались рядом, подростки находились чуть дальше, а один молодой самец появлялся на краю группы и снова отступал, не пытаясь оспаривать место большого взрослого.

Я уже видел за прошлые жизни множество вариантов такой социальной схемы. В одной из особенно запомнившихся жизней среди возможных родственников горилльей линии всё тоже постепенно вращалось вокруг крупного самца, только здесь устройство казалось ещё устойчивее: чужаки перемещались плотнее, реже расходились далеко и при нашем появлении почти сразу собрались за одним центром.

Через несколько секунд большой самец заметил нас, поднялся выше, встряхнул ветви и издал низкую серию звуков. Двигаясь вперёд, он всё время оставался между чужаками и самками с молодняком. Круглоухий ответил демонстрацией, один из молодых присоединился, а остальные наши взрослые в этот момент вообще находились в других партиях.

Проверять, насколько точно размер чужака переводится в силу укуса и удара, никто не захотел. Круглоухий приблизился ещё на несколько шагов, получил в ответ короткий стремительный выпад и отскочил так быстро, что его союзник едва не столкнулся с ним. Через несколько минут наша партия уже кормилась значительно дальше от воды, а чужая группа осталась на месте.

Проблема заключалась в том, что участок был слишком хорош. Вода сохранялась даже в мелких углублениях, растительной пищи хватало, пепел сюда почти не дошёл, а возвращаться в сторону серого неба никто из наших теперь не стремился. Следующие дни мы несколько раз подходили с разных сторон и каждый раз сталкивались с тем же: чужая группа держалась плотнее, большой самец выходил вперёд, а наша партия оказывалась слишком малочисленной или слишком несогласованной, чтобы настаивать.

7

Для человеческого командира решение выглядело бы смешно простым: собрать взрослых самцов, подойти одновременно и заставить более сильного противника реагировать на несколько угроз. К сожалению, у меня не было ни армии, ни языка, ни даже гарантии, что нужные самцы завтра окажутся в одной партии.

Работать приходилось с теми связями, которые уже существовали внутри сообщества. Я начал чаще кормиться возле участка, который привлекал Круглоухого, а когда появлялся ещё один высокоранговый самец с собственной компанией, демонстративно присоединялся к нему во время угроз чужакам. Несколько самок предпочитали держаться возле более многочисленной партии, Круглоухий не хотел уступать им и кормовое место сопернику, поэтому через несколько дней возле границы одновременно оказались четыре взрослых самца и несколько молодых.

Мне показалось, что этого достаточно, но расчёт оказался преждевременным. Большой чужак появился между деревьями, я сместился ближе к одному из наших самцов и ожидал, что Круглоухий присоединится к общей демонстрации. Он действительно подошёл, но вместо чужака внезапно бросился на меня: последние дни я слишком часто сидел рядом с его конкурентом, и Круглоухий отреагировал на это вполне последовательно, только совсем не так, как мне требовалось.

От него пришлось уходить на дерево. Круглоухий преследовал меня до нижней развилки, откуда я перебрался по более тонким ветвям и дождался, пока его внимание снова переключится на крики у воды. Несколько минут я сидел выше, приходя к неприятному выводу, что тысячелетний опыт общения с приматами не превращает их в управляемые фигурки.

Следующая возможность появилась позже и без моего полного контроля. Две временные партии встретились возле богатого кормового дерева почти одновременно, а чужая группа подошла к соседней полосе растительности. На этот раз никто из наших не хотел первым уступать: Круглоухий находился рядом со своими союзниками, другой взрослый самец — со своими, молодые возбудились от общего шума, и я только постарался не дать всем рвануть одной кучей прямо на самого крупного противника.

Большой чужак снова вышел вперёд, но на этот раз Круглоухий приближался слева, другой взрослый самец демонстрировал правее, а молодые трясли ветви и бросали вниз всё, что попадалось под руки. Один камень пролетел далеко от цели, другой ударился о ствол, но сам факт множества движущихся противников заставлял чужака постоянно менять направление.

Я держался сбоку и несколько раз резко приближался, когда он поворачивался к другим. Никакого строя не существовало: один наш самец отступал раньше, чем хотелось мне, другой, наоборот, подлез слишком близко и получил такой удар, что несколько минут держался за бок и больше не стремился геройствовать. Однако общая картина менялась — чужак уже не мог просто сделать один выпад и вытеснить всю партию.

Самки чужой группы начали отходить к более густой полосе деревьев. Большой самец двигался вместе с ними, по-прежнему оставаясь между своими и нами, а молодые держались позади. Никто не бежал и никто не был разгромлен; через несколько минут участок возле воды просто остался свободным, а наша возбуждённая толпа заняла его, продолжая кричать и трясти ветви ещё долго после того, как непосредственная опасность закончилась.

Мне хватило воды и того, что чужаки не вернулись сразу. На следующий день они снова появились неподалёку, но уже не пытались прогнать нас с каждого дерева, а наши самцы не спешили проверять границу их терпения. Постепенно обе группы начали пользоваться разными частями одного богатого района, периодически демонстрируя друг другу намерение не уступать ещё больше.

8

Жизнь снова стала достаточно обычной, чтобы я занялся собственным ножом. Из остатков шкуры небольшого животного, найденного после чужой добычи, удалось вырезать длинную узкую полосу; я растянул её, очистил от лишних тканей и сделал новый подвес, который оказался грубее прежней жилы, зато снова освободил руки во время ходьбы и лазания.

Пока я делал новый подвес, рядом задержались несколько молодых. Один потом стащил кусок шкуры и долго тянул его зубами, другой заинтересовался коровыми ножнами, открыл их, осторожно потрогал тупую сторону отщепа и бросил всё, когда рядом началась игра. Я не пытался превращать эту сцену в урок: за миллионы лет уже достаточно раз видел разницу между интересом к готовой вещи и способностью воспроизвести цепочку действий, которая делает её полезной.

К этому времени Белое Веко освоился с одной рабочей рукой настолько, что снова участвовал в обычной жизни без постоянной помощи. По тонким ветвям он лазал хуже, зато на земле почти не отставал и научился удерживать жёсткие стебли стопой, пока здоровой рукой отрывал съедобную часть. Иногда Круглоухий оттеснял его от лучшей пищи, и старший уже не спорил, но полностью из сообщества не выпал.

Когда молодые однажды нашли под кустами свежие остатки туши, несколько особей задержались возле мяса. Белое Веко одной рукой прижал край кожи и зубами оторвал мягкий кусок, а я быстро срезал отщепом то, что было неудобно рвать. Минут через десять с дерева неподалёку посыпались грубые недозрелые плоды, и почти вся компания перебралась туда, оставив на туше ещё достаточно пищи для птиц.

Следы недавнего пеплопада теперь попадались только на отдельных старых листьях, занесённых ветром с прежних участков. Вода была чистой, кормовые места известными, чужая группа держалась в своей части территории, а наши партии снова расходились и собирались без всякой общей цели. Несколько спокойных недель подряд мне не приходилось решать ни одной задачи, от которой зависела бы жизнь сообщества, и я вполне устраивался таким положением.

9

Скорпиона я не заметил, пока он не оказался под шерстью. Я сидел у основания дерева и отрывал рыхлую кору в поисках личинок, когда сверху что-то маленькое упало на плечо и поползло ближе к шее. Первым движением я попытался стряхнуть его рукой, только вместо этого прижал к спине.

Резкая боль вспыхнула чуть ниже основания шеи, и я дёрнулся, потянувшись назад обеими руками. Почти сразу последовал второй укол немного ниже первого; только тогда маленькое тёмное животное упало на землю, подняло хвост и быстро ушло в щель между корнями.

Дотянуться до места ужаления как следует я не мог, но это почти ничего не меняло. Разрезать кожу отщепом или пытаться высасывать яд я бы не стал даже на доступном участке: подобные действия хорошо выглядели в старых приключенческих книгах и значительно хуже работали в реальности. Оставалось ждать и надеяться, что доза окажется неприятной, но не смертельной.

Первое время отравление выглядело терпимо: спина горела, мышцы возле места ужаления неприятно подёргивались, однако я мог ходить и даже присоединился к партии, которая перемещалась к воде. Через час слабость усилилась, движения стали менее точными, а слюны во рту оказалось столько, что приходилось постоянно сглатывать.

Слабость заставила меня сесть в тени раньше остальных, и вскоре одна молодая самка подошла, обнюхала плечо и начала разбирать шерсть там, где я никак не мог показать ей причину происходящего. Белое Веко задержался рядом на несколько минут, затем ушёл вслед за кормящейся партией. Никто не паниковал, потому что вокруг не было ни хищника, ни драки, ни пепла, ни другой понятной угрозы.

К вечеру дыхание стало заметно тяжелее, а попытка подняться закончилась почти сразу, когда ноги задрожали и перестали нормально держать вес. Пришлось остаться возле дерева и устроиться так, чтобы грудь не была прижата к земле. Рядом время от времени появлялись знакомые сородичи: кто-то трогал меня, кто-то садился ненадолго, молодые несколько раз затевали возню совсем близко и получали раздражённый окрик от взрослой самки.

Сознание оставалось ясным дольше, чем тело, поэтому происходящее вокруг ещё долго складывалось в обычную и совершенно понятную картину. В стороне Круглоухий прогонял молодого от пищи, Белое Веко здоровой рукой подтягивал к себе ветвь, а далеко за водой время от времени доносились голоса чужой группы. Всё вокруг продолжало работать без моего участия именно так, как работало утром.

Дыхание становилось всё мельче, а промежутки между попытками вдохнуть глубже — всё длиннее. В какой-то момент я перестал понимать, закрываю глаза на несколько секунд или уже не открывал их гораздо дольше; потом исчезло ощущение земли под боком, а окружающие звуки постепенно отдалились вместе с последним воздухом, который мне удалось втянуть в лёгкие.

Научная основа

Orrorin tugenensis известен из позднемиоценовой формации Лукейно в холмах Туген, расположенных в пределах Восточно-Африканской рифтовой системы на территории современной Кении. Первоначальная серия включала зубы, фрагменты челюстей, бедренные кости, плечевую кость и фалангу кисти; находки происходят из нескольких местонахождений возрастом приблизительно шесть миллионов лет. Отложения Лукейно датированы радиометрическими методами и палеомагнитной стратиграфией, причём для разных частей формации получены значения примерно от 6,1 до 5,7 миллиона лет.

Особое значение имеют бедренные кости. Уже первоначальное описание связывало их строение с наземной двуногостью, одновременно отмечая древесные адаптации в плечевой кости и фаланге. Позднее сравнительный анализ проксимальной части бедренной кости показал комплекс признаков, лучше согласующийся с двуногой нагрузкой, чем с локомоцией современных человекообразных, и в некоторых отношениях напоминающий более поздних австралопитеков. Это не означает современной человеческой походки или отказа от деревьев: имеющийся материал скорее указывает на сочетание двуногости с существенной древесной активностью.

Лукейно представляла собой неоднородную среду. Ископаемые листья из верхней части формации дают для одного из местонахождений оценку среднегодовых осадков около 1720 мм и средней температуры около 20 °C; растительность реконструируется как сезонный листопадный лес или редколесье с открытыми участками и локально более влажными местообитаниями. Изотопные данные по эмали крупных травоядных дополняют эту картину, указывая на смешанную C3–C4-среду — древесные участки и открытые пространства существовали рядом.

Осадки самой формации также показывают разнообразие местных условий. В разных участках присутствуют речные, пойменные, озёрные и прибрежно-озёрные отложения. Капсоминская фауна богата импалами и другими небольшими и средними бовидами, а присутствие колобиновых обезьян согласуется с более густыми полосами древесной растительности возле воды. В более полном списке позвоночных Лукейно представлены бовиды, жирафовые, бегемотовые, свиньи, лошадиные, носороги и хоботные; среди мелких млекопитающих найдены галаго, насекомоядные, летучие мыши, грызуны и зайцеобразные.

Холмы Туген находились в геологически активном регионе. Лукейно залегает среди вулканических и осадочных толщ, а возраст формации удалось уточнить в значительной степени благодаря вулканическим горизонтам. В самой последовательности известны туфогенные отложения, в том числе воздушно-выпавшие туфы в верхней части формации. Поэтому локальный пеплопад вполне соответствует геологическому фону района, хотя восстановить конкретное извержение, которое наблюдала бы отдельная популяция Orrorin, разумеется, невозможно.

Питание

Зубы Orrorin включают относительно небольшие моляры с толстой эмалью, однако по этому признаку нельзя восстановить точное меню. Разнообразная сезонная растительность Лукейно обеспечивала плоды, листья, молодые части растений и более грубые резервные ресурсы, но их фактическая доля в рационе самого гоминина неизвестна.

Эпизодическое употребление позвоночных животных не требует человеческого мозга или каменной индустрии. Дикие шимпанзе охотятся на мелких млекопитающих и едят их мясо; в разных популяциях интенсивность такого поведения сильно различается. Изотопные данные по шимпанзе Тай подтверждают, что у части взрослых самцов мясо составляет заметный источник белка, тогда как основная часть питания всё равно поступает из растительной пищи. В Калинзу непосредственно наблюдали поедание обезьян с чередованием мяса и листьев. Эти современные аналогии не доказывают мясоедство Orrorin, но показывают, что оно биологически возможно для человекообразного, основой рациона которого остаются растения.

Для получения мягких тканей небольшой туши каменный нож не обязателен. Зубы и пальцы позволяют разрывать кожу по уже существующим повреждениям и отделять доступное мясо; острый режущий край прежде всего сокращает время обработки и облегчает перерезание кожи, сухожилий и плотной соединительной ткани. Сам факт наличия такой кромки ещё ничего не говорит о существовании каменной индустрии.

Камень

Ни одного археологического комплекса каменных орудий, связанного с Orrorin tugenensis, не известно. Древнейший широко признанный комплекс намеренно изготовленных каменных артефактов находится в Ломекви-3 на западе Турканы и имеет возраст около 3,3 миллиона лет — почти на три миллиона лет моложе Лукейно. Изготовители Ломекви уже использовали ударное расщепление, редукцию ядрищ и ударные действия с камнем, оставив после себя узнаваемый технологический комплекс.

Это различие принципиально: естественно острый обломок, случайный скол или простой каменный ударник может использоваться без устойчивой традиции изготовления режущих орудий. Археологическая индустрия появляется тогда, когда намеренное получение нужной формы становится повторяемым поведением, оставляющим характерную совокупность ядрищ, отщепов и других продуктов обработки. Для популяций шестимиллионного возраста таких данных пока нет.

Возможная социальная организация

Социальное устройство Orrorin непосредственно неизвестно. Ископаемые кости не показывают, существовали ли у него постоянные пары, одно- или многосамцовые группы, мужские коалиции либо сообщества с постоянно меняющимися партиями. Для оценки диапазона возможного приходится обращаться к современным человекообразным.

У шимпанзе постоянное сообщество включает множество взрослых самцов и самок, но отдельные животные большую часть времени находятся во временных партиях, состав которых постоянно меняется. Самцы сохраняют тесные социальные связи, образуют коалиции, конкурируют за ранг и способны к совместной агрессии. Современные полевые исследования показывают одновременно устойчивость самого сообщества и значительную гибкость его повседневного пространственного состава.

Гориллы демонстрируют другой край того же диапазона. У западных равнинных горилл размножающиеся группы традиционно описываются как сравнительно устойчивые объединения одного полностью взрослого самца, нескольких взрослых самок и их потомства; современные исследования одновременно показывают, что реальная социальность горилл сложнее, а между соседними группами могут существовать продолжительные связи и терпимые контакты. Поэтому модель устойчивой группы вокруг крупного самца допустима как сравнительная основа, но переносить современную систему на миоценового гоминоида буквально нельзя.

Особенно интересна сама фауна Лукейно. Помимо Orrorin, там найден крупный верхний моляр второго гоминоида. Он заметно превосходит моляры Orrorin по размеру, попадает в диапазон современных горилл и по нескольким особенностям коронки и дентино-эмалевой границы ближе всего к Gorilla, хотя полностью с современными гориллами не совпадает. Авторы описания заключили, что в Лукейно присутствовал второй гоминоид, связи которого скорее указывают в сторону горилльей линии. По одному зубному материалу невозможно надёжно восстановить его размер тела, внешний облик, локомоцию или социальную систему.

Тяжёлые повреждения конечностей

Открытый перелом принципиально опаснее закрытого из-за повреждения мягких тканей и сообщения раны с окружающей средой. Риск осложнений резко возрастает при загрязнении, нарушении кровоснабжения и значительной травме мышц и кожи; инфекция способна привести к несращению, хроническому поражению тканей, ампутации и в тяжёлых случаях смерти.

Жёсткая наружная фиксация уменьшает движение отломков, однако сама по себе не устраняет повреждение сосудов и загрязнение. Если кровоснабжение дистальной части конечности серьёзно нарушено, ткани могут утратить жизнеспособность; повторное травмирование и инфекция дополнительно ухудшают ситуацию. Даже современная медицина рассматривает тяжёлую сосудистую травму и длительную ишемию как важнейшие факторы при решении вопроса о сохранении конечности.

Для шестимиллионного гоминина никаких свидетельств наложения шин, разумеется, нет. Деревянные палки, жилы, шкура и растительные волокна почти не имеют шансов сохраниться в таком контексте на миллионы лет, поэтому отсутствие археологических находок само по себе ничего не говорит о физической возможности подобной конструкции.

Скорпионы

Скорпионы значительно древнее позднего миоцена и к эпохе Orrorin уже давно существовали как разнообразная группа наземных членистоногих. Однако ископаемый материал Лукейно не позволяет назвать конкретный вид, способный ужалить местного гоминина, поэтому любая точная таксономическая идентификация была бы выдумкой.

У большинства современных ужалений последствия ограничиваются местной болью, но тяжесть зависит от вида, количества введённого яда, массы животного и индивидуальной реакции. При выраженном системном отравлении скорпионий яд способен вызывать сильную вегетативную реакцию, сердечную дисфункцию, нарушения сознания, отёк лёгких и дыхательную недостаточность. Именно сердечно-сосудистые и дыхательные осложнения относятся к основным причинам смерти при тяжёлом скорпионьем отравлении.

Место: Восточная Африка, район Ворэнсо-Милле и прилегающие территории

1

Первые годы новой жизни я чаще замечал не то, чего телу не хватало, а то, что оно делало без моих подсказок. Мать спускалась с дерева, пересекала открытый промежуток между зарослями и поднималась на следующую возвышенность, а я, сначала прижавшись к её животу, затем перебираясь рядом на собственных ногах, постепенно привыкал к тому, как уверенно тело держит вес над ступнями. На земле не приходилось каждый раз договариваться с тазом, коленями и спиной, как это бывало в гораздо более древних воплощениях: обычная ходьба уже не выглядела сложным трюком, который организм терпит лишь до ближайшего ствола.

На деревьях всё становилось интереснее. Руки оставались достаточно сильными, чтобы подтягивать корпус и держаться за неровные опоры, пальцы уверенно цеплялись за кору, а привычка проверять ветвь прежде, чем отдавать ей весь вес, давно пережила слишком много падений, чтобы исчезнуть. При этом некоторые движения ощущались иначе, чем в телах, которые доставались мне за последние эпохи. Не хуже вообще, не «на ступень ниже» и уж точно не так, чтобы я мог по одной походке назвать собственный вид. Просто очередное сочетание старых и новых решений, к которому следовало привыкнуть, прежде чем начинать что-нибудь от него требовать.

Когда-то подобная разница обязательно заставила бы меня раскладывать тела по простой последовательности: это примитивнее, следующее прогрессивнее, ещё через несколько смертей я окажусь ближе к человеку. За миллионы лет я слишком часто рождался в разных боковых линиях, чтобы продолжать воспринимать эволюцию таким образом. Я рождался среди групп с навыками, которых не встречал несколькими жизнями раньше, а затем оказывался у родни, не знавшей даже их простейших вариантов. Одни тела лучше подходили для определённых действий, другие хуже; иногда я проживал несколько десятилетий, а иногда не успевал толком отцепиться от матери. Последовательность моих рождений никогда не обещала повторять историю какой-либо одной ветви.

Куда сильнее нового тела меня беспокоили руки по другой причине. Как только пальцы стали достаточно послушными, я начал каждый день разговаривать ими сам с собой.

Поначалу детская кисть не всегда удерживала нужное положение, отдельные движения расползались, а длинная последовательность требовала такого внимания, что я терял мысль раньше, чем заканчивал её показывать. Чем заметнее становилась эта ненадёжность, тем упорнее я продолжал упражняться. Утром, пока остальные искали пищу возле воды, описывал собственными жестами то, что видел вокруг; во время отдыха задавал себе вопрос и отвечал на него; вечером специально вытаскивал из памяти редкие обозначения, которыми когда-то пользовался раз в несколько недель.

Я уже потерял письменность почти незаметно. Сначала исчезли редкие буквы и правила, которыми человек пользуется, не задумываясь, затем начали путаться написания, после чего однажды пришлось признать, что прежняя способность записать длинную человеческую мысль больше не лежит в памяти готовым инструментом. Слишком много жизней проходило без поверхности, на которой имело смысл писать, без подходящих рук и без другого читателя.

С нашим со Счастьем языком я не собирался повторять ту же ошибку.

Иногда знакомая последовательность жестов сама вытаскивала разговор, которого вокруг уже не существовало. Я спрашивал, зачем тащу очередной бесполезный красивый камень; в памяти её руки отвечали, что когда-нибудь я построю из мусора собственную гору. Я возражал, что гора хотя бы будет дорогой. На этом месте пальцы всякий раз чуть сбивались, потому что ответ уже приходилось придумывать самому.

Окружающие довольно быстро заметили странную привычку. Молодая самка однажды уселась напротив и минут десять наблюдала, как я беседую с отсутствующим собеседником, после чего повторила движение, которым я обозначал «дай». Она выбрала удачный момент: у меня в руке оставалась половина мягкого плода. Я дал ей кусок, и через несколько дней жест появился снова.

Именно таким образом отдельное движение начинало жить вне моих рук: не как часть языка или грамматики, а как полезный сигнал, после которого иногда действительно давали еду. Позже один молодой начал использовать короткий знак, когда хотел, чтобы я подошёл; ещё один вариант прижился возле воды. Остальные мои длинные разговоры с самим собой родня не интересовали, и это избавляло меня от соблазна принять подражание за настоящее владение языком. Несколько полезных обломков система могла пережить в чужих руках; всё остальное пока приходилось удерживать самому.

2

К зрелости у меня снова накопился привычный набор вещей, который со стороны выглядел куда значительнее, чем ощущался владельцу. Нож висел в простых ножнах достаточно высоко, чтобы не бить по бедру при ходьбе; небольшой мешок из растительного материала держался на широком ремне и не слишком раскачивался; под плотной обмоткой копья сидел каменный рабочий край, который приходилось регулярно проверять после ударов. В сумке лежали запасные волокна, немного высохшей смолы, несколько подходящих камней, сухой трут и детали для получения огня трением, а рядом с ними — свежие листья и корни тех местных растений, которые за годы уже успели пригодиться при мелких травмах и недомоганиях.

Ничего из этого не делало окружающий мир удобным. Сумка цеплялась за кусты, копьё мешало при быстром лазании, смола на жаре становилась мягче, а хорошо подготовленное древко иногда ломалось от одного неудачного бокового удара. Я просто давно перестал сравнивать свои вещи с человеческими и оценивал их по единственному полезному критерию: окупают ли они то время, которое приходится на них тратить.

Длинные палки для родни этот экзамен проходили не всегда. Я выбирал прямые древки, счищал лишние выступы, подсушивал древесину и осторожно обжигал конец над огнём, после чего отдавал готовое оружие тем, кто проявлял хотя бы немного интереса. Непосредственную пользу понимали многие: если в кустах трещало что-то крупное, несколько взрослых охотно выставляли палки перед собой; во время ссоры длинный предмет позволял ударить соперника раньше, чем тот доберётся зубами; при переходе через густую траву им можно было проверить землю впереди.

Проблема начиналась после того, как опасность исчезала. Один взрослый самец три дня таскал подаренное копьё и бросил его возле особенно хорошего кормового дерева, потому что обе руки понадобились для еды. Самка с подростком пользовалась своим древком почти половину сезона, затем оставила его возле ночного дерева и утром ушла вместе со всеми. Другой самец однажды потерял палку, через несколько часов увидел у меня новую заготовку и немедленно попытался отнять её, не проявив ни малейшего интереса к тому, сколько работы уже было вложено в древко.

Примерно половина взрослых всё-таки возвращалась к сохранённым древкам достаточно часто, чтобы считать результат полезным. Этого было мало для самостоятельного изготовления оружия, но достаточно, чтобы привычка сохранять удачное древко стала заметной. Несколько миллионов лет назад я мог потратить половину жизни, пытаясь добиться от одной группы того же самого.

С более сложным оружием дела шли хуже. За скрытые между показанными жизнями эпохи я успел снова и снова возвращаться и к копьеметалке, и к простейшим лукам. Принцип работал, что особенно раздражало. Дротик действительно получал дополнительную скорость, согнутая ветвь действительно могла запасать энергию, а приличная стрела действительно летела дальше брошенной рукой палки. Затем начинались подробности: ровное древко требовало времени, хорошая тетива портилась, лёгкий снаряд гулял в полёте, тяжёлый плохо разгонялся, наконечник терялся после промаха, а нынешние плечи и кисти не превращались в человеческие только потому, что я правильно помнил физику.

В одной из прошлых жизней я потратил несколько недель на комплект приличных дротиков, после чего за один неудачный день потерял два наконечника и сломал третий. Обычное копьё на следующий день всё ещё находилось в руке и по-прежнему могло держать зубы хищника дальше от тела. С тех пор я периодически проверял, не изменились ли условия, но не пытался победить арифметику энтузиазмом.

По-настоящему дорогие вещи я делал для себя. Каменный наконечник нынешнего копья несколько раз переживал замену древка; под старой обмоткой оставались следы смолы, которую я нагревал у маленького огня и вдавливал в место соединения. После очередного ремонта я подержал оружие за конец, слегка покачал и убедился, что камень не двигается. Молодой родственник наблюдал рядом и, дождавшись, когда я положу копьё, схватил его обеими руками.

Он ткнул остриём в землю, удовлетворённо заворчал и попытался уйти.

Отбирать собственное оружие у обезьяны, которая совершенно искренне считала найденное ничейным, приходилось мне далеко не впервые. Я перехватил древко ближе к середине, потянул обратно и выдержал короткую перепалку, пока молодой не переключился на сухую ветку. Через минуту он уже бил ею по кусту и был совершенно доволен заменой.

После этого делать составные копья для остальных я не стал: простое древко они хотя бы иногда сохраняли, а сложное оружие пока оставалось моей личной вещью.

3

К горам я начал вести группу не сразу. Несколько сезонов ушло на то, чтобы привычные перемещения постепенно сместились в нужную сторону: сначала к новому участку с водой, затем к зарослям выше по склону, потом вдоль русла, которое выводило к более расчленённой местности. Я не заставлял родню идти туда, где нечего было есть, только потому, что у меня имелась личная цель. Если маршрут требовал слишком долгого перехода через бедный участок, мы обходили его; если вода уходила в другую сторону, приходилось ждать следующего сезона.

Перед самым дальним переходом я несколько дней занимался вещью, которую окружающие сочли особенно интересной. Череп взрослого сородича удалось найти возле старого русла, где тело давно разобрали хищники и падальщики. Я очистил то, что ещё держалось на кости, промыл череп и закрепил его на ремне так, чтобы не приходилось занимать руку. Запах сначала привлекал всех вокруг; затем остатки ткани высохли, интерес исчез, и только мать молодого детёныша ещё некоторое время старалась держаться от меня подальше.

Я не собирался объяснять ей, что таскаю мёртвую голову ради женщины, умершей сотни тысяч лет назад. Даже с полноценным человеческим языком разговор потребовал бы времени.

Высокая местность встретила нас прохладными ночами, короткими крутыми склонами и водой, которая после дождя быстро собиралась в ложбинах. Родня охотно задерживалась там, где кустарник давал плоды и молодые побеги, а мне этого хватало, чтобы обследовать места вокруг. Я уходил от группы лишь настолько, чтобы ещё слышать её крики, проверял сухие ниши под уступами, заглядывал под навесы и возвращался прежде, чем расстояние от родни становилось опасным для одиночного примата.

Первый день не дал ничего. На втором я нашёл глубокую трещину, где сам оставил бы знак не раздумывая, но внутри лежали только старый помёт, сухие листья и мелкие камни, занесённые водой. Третий навес выглядел ещё лучше: широкий козырёк защищал стену от прямого дождя, основание уходило немного вверх, а сбоку находилась ниша, в которую можно было спрятать что-нибудь небольшое. Я провёл там столько времени, что родня начала двигаться дальше без меня и пришлось догонять.

На следующий день я проверял навесы уже быстрее и не задерживался там, где после первого осмотра не находил ничего необычного. Поэтому несколько камней под низким уступом сначала показались обычным осыпавшимся мусором. Нижние почти ушли в наносы, верхний съехал набок, между ними пророс жёсткий кустик. Я прошёл мимо на два шага и только тогда остановился.

Место оказалось знакомым не из-за формы пирамидки и не из-за какого-то особого способа укладки камней. Я помнил этот навес, узкий выход справа и трещину в стене, в которой когда-то застрял плоский камень. Помнил собственные руки другого тела, укладывавшие основание, и раздражение из-за верхнего камня, который дважды соскальзывал, пока я не развернул его более широкой стороной вниз. Память хранила далеко не каждую жизнь одинаково, но этот эпизод сохранился достаточно подробно.

Я присел возле старого знака и начал разбирать наносы пальцами. Под слоем земли обнаружился ещё один камень основания, затем второй. Черепа наверху, разумеется, не осталось. За прошедшее время его мог унести хищник, расколоть копытами крупный зверь, смыть вода или разрушить сама погода; выяснять судьбу старой кости спустя тысячи жизней было бессмысленно.

Рядом не оказалось второго знака. Я проверил стену, соседнюю нишу, площадку выше и сухую трещину в нескольких шагах, затем расширил круг и обошёл весь навес снаружи, хотя уже понимал, что ищу не потому, что плохо посмотрел. Ни другой пирамидки, ни чужого черепа я не нашёл.

Ничего, что могло бы быть ответом Счастья, рядом не сохранилось. Если она и проходила здесь после меня, время не оставило мне способа это узнать.

Некоторое время я очищал камни собственной старой конструкции от земли, хотя необходимости в этом не было. Работа занимала руки и не оставляла им возможности снова начать разговор с человеком, которого рядом всё равно не существовало. Когда основание снова стало различимым, я поднял верхний камень, нашёл более устойчивое положение и только после этого достал принесённый череп.

Рядом я сложил новую пирамидку. Череп нынешнего тела лёг сверху плохо, поэтому пришлось немного раздвинуть камни и выбрать другую опору. Несколько раз я отходил на пару шагов, проверял, заметен ли знак из-под навеса, затем вернулся и добавил ещё один плоский камень в основание.

Теперь здесь снова оставался мой ответ на случай, если Счастье когда-нибудь доберётся до этого навеса. Ничего, что могло бы быть её ответом мне, вокруг по-прежнему не было.

4

Группа оставалась в горах ещё несколько дней, и я продолжал проверять подходящие места, но ни одна новая кучка камней больше не заставила сердце ускориться. Зато в стенке одного размытого склона мне попался материал, который выглядел слишком необычно, чтобы пройти мимо. В рыхлой выветренной породе сидели светлые неправильные куски; часть заполняла небольшие полости, часть отделялась вместе с окружающей массой. На свежем изломе один обломок оказался молочно-полупрозрачным, а после воды внутри появились слабые цветные вспышки.

Опал был первым словом, которое предложила человеческая память, и на этом я решил остановиться. Ошибаться в названии камня значительно безопаснее, чем в съедобности растения или поведении хищника.

Я выбрал несколько наиболее плотных кусков, смыл рыхлую породу и понёс их обратно. Один молодой самец немедленно попытался отнять самый блестящий, покрутил в пальцах, попробовал зубами и потерял интерес, когда выяснилось, что находка не еда и не особенно хороший ударник. Мне камень тоже не обещал ничего полезного в ближайшие несколько миллионов лет, однако именно поэтому выбрасывать его было особенно жалко.

Счастье на этом месте наверняка показала бы мне, что сумка уже тяжёлая. Я бы напомнил ей о наших старых тайниках и о том, что редкий красивый камень когда-нибудь может оказаться полезнее, чем кажется сейчас; она, скорее всего, снова пожала бы плечами, как делала прежде, когда спорить со мной было уже бессмысленно.

После нескольких таких воображаемых реплик я прекратил разговор: отвечать самому за двоих становилось всё труднее.

В последний день я вернулся к защищённой нише выше основного пути, расширил существовавшее углубление и сложил туда камни. Сверху легли несколько тяжёлых обломков породы, которые одному взрослому примату ещё можно было сдвинуть, но случайное копыто или любопытная морда вряд ли стали бы разбирать без причины. Запоминать отдельный куст или дерево я не пытался. Вместо этого несколько раз прошёл от русла до навеса, связывая место с изгибом склона, характерной тёмной стеной и двумя соседними ложбинами.

Если через несколько тысяч жизней рельеф останется узнаваемым, у меня будет шанс найти тайник. Если нет, гора получит несколько красивых камней обратно и ничего существенного в мире не изменится.

На следующий день кормовые участки повели родню обратно вниз, и горы остались позади.

5

Голод пришёл не сразу, но к концу сухого сезона стал достаточно заметным, чтобы взрослые перестали долго спорить из-за мелких вещей. Плоды на привычных участках закончились, свежих побегов оставалось меньше, а возле воды собиралось всё больше животных. Мы уходили дальше от русел, возвращались к жёстким корням, разбирали сухую древесину ради личинок и тратили на кормление почти весь световой день.

Крупных птиц я начал отслеживать автоматически. Они появлялись высоко, расходились широкими кругами над открытой местностью и обычно не заслуживали внимания, пока несколько особей не начинали снова и снова возвращаться к одной точке. В такое утро я заметил сначала двух, затем ещё трёх птиц, которые снижались за невысоким гребнем и ненадолго исчезали из виду.

Я изменил направление раньше, чем остальные. Несколько родственников продолжили к знакомым кустам, но молодая самка с детёнышем пошла следом, затем повернул крупный самец, а ещё через несколько минут большая часть группы уже двигалась за нами. За многие жизни родня достаточно часто убеждалась, что мои странные отклонения иногда заканчиваются едой, и нынешние не были исключением.

Ещё до вершины гребня до нас дошёл тяжёлый запах падали, а за ним показалась туша: крупное рогатое животное, похожее общим сложением на очень большую импалу, хотя человеческие названия здесь снова приносили меньше пользы, чем острый нож. Брюхо уже начало раздуваться, на морде и вокруг глаз работали птицы, но толстая кожа на боку оставалась почти целой.

Но птицы оказались не единственными, кто нашёл тушу раньше нас: на другой её стороне уже кормилась чужая группа. Их оказалось больше, чем нас, и сначала внимание ушло именно на число: взрослые поднимали головы один за другим, молодые отходили за старших, несколько самок с детьми сместились дальше от туши. Затем я заметил то, что заставило смотреть уже не на расстановку тел, а на сами тела.

Похожее сочетание пропорций я носил прежде. Не в одной какой-то особенно памятной жизни, которую можно было извлечь целиком, а много раз, среди огромного количества воплощений, где отдельные ощущения накладывались друг на друга. Мне были знакомы их шаг, положение корпуса во время остановки, то, как нога принимала вес при повороте и как рука освобождалась во время спокойного движения по земле. Разница с нынешней роднёй была небольшой настолько, чтобы человек без измерений легко ошибся, и всё же для меня она складывалась из слишком большого телесного опыта.

Таксономическое название я оставил будущим специалистам. Сейчас перед нами стояла другая группа гоминин, и она уже считала тушу своей.

У нескольких взрослых находились палки. Я сначала решил, что их подобрали только что возле места кормёжки, но одна оказалась заметно обтёрта у хвата, на другой не было свежих боковых веточек, а старый слом на конце успел потемнеть. Эти вещи носили с собой.

Обтёртые хваты и старые сломы заставили меня ещё раз присмотреться к палкам, но почти сразу молодая самка возле туши подняла кисть и отвлекла внимание совсем на другое.

Движение заняло всего несколько мгновений: пальцы сложились, рука ушла к соседней особи, затем повторила форму чуть ниже. Большая часть жеста могла быть обычной приматной коммуникацией, если бы я не знал его слишком хорошо.

Я показал тот же знак себе на уровне груди, почти не двигая рукой.

Форма совпала настолько точно, что я продолжил следить уже только за её руками. Через несколько секунд другой взрослый использовал ещё один элемент, теперь уже настолько специфический, что списать всё на случайность стало трудно. Значение было упрощено, контекст отличался от того, как пользовались им мы со Счастьем, никакой длинной фразы после него не последовало. Сохранился не язык, а несколько его деталей, встроенных в обычные сигналы группы.

Я забыл на время и про тушу, и про голод.

Когда-то эти движения мог принести сюда я. Они могли пройти через десятки групп вместе с переселявшимися особями, меняясь по дороге. Могла существовать цепочка, в которой моё участие вообще затерялось настолько давно, что восстановить её было невозможно.

Оставалась и ещё одна возможность, от которой я никак не мог отвлечься: когда-то здесь могла жить Счастье. Чужая самка снова показала знакомый жест и полезла к вскрытой части живота, отталкивая молодого локтем. Никакого сообщения для меня в этом не было. Она не знала ни Радость, ни Счастье, ни то, почему один чужой самец вдруг перестал следить за мясом и уставился на её руки.

Ответ находился где-то в тысячах умерших жизней, и получить его было не у кого.

Громкий крик крупного самца вернул меня к более срочной проблеме.

6

Сначала обе группы делали всё, чтобы драка не началась. Наш самый крупный взрослый вышел вперёд, распушил шерсть и ударил палкой по земле; с другой стороны ему ответили криками, резкими приближениями и несколькими ударами по туше. Молодые держались позади, самки с маленькими детьми постепенно смещались к краям, а взрослые то сокращали расстояние, то снова отходили.

Если бы еды вокруг хватало, кто-нибудь отступил бы раньше. Сейчас за спиной у нас оставалось несколько плохих кормовых дней, а перед глазами лежала масса мяса, которую никто не хотел уступать после первого же крика.

Я снял составное копьё с плеча и перевёл его в обе руки. Рядом двое родственников уже держали подаренные мною деревянные копья; третий пришёл с простой палкой, но после короткого взгляда на чужаков выставил её концом вперёд. На той стороне палок было больше, однако ни на одной я не видел ни обожжённого острия, ни каменного рабочего края.

Демонстрация продолжалась ещё несколько минут, пока молодой самец с нашей стороны не рванулся к краю туши за оторванным куском. Чужой встретил его ударом палки по плечу. Молодой закричал, схватил оружие противника, рядом сразу сошлись ещё двое, и расстояние, которое до этого сохраняли обе стороны, исчезло почти мгновенно.

В тесной свалке длинное оружие оказалось неудобнее, чем на открытом месте. Я отступил на шаг, пропустил мимо себя чужого самца и ткнул копьём, когда тот развернулся к родственнику. Каменный край вошёл сбоку между рёбрами глубже, чем я рассчитывал; тело дёрнулось, противник схватился за древко, а я потянул назад.

Копьё не поддалось, и именно в этот момент мне следовало сразу его бросить. Вместо этого руки ещё раз дёрнули древко на себя, автоматически спасая вещь, на которую ушли часы работы, хороший камень, смола и несколько ремонтов. Разум уже успел понять цену задержки, но привычка оказалась быстрее.

Удар пришёл сбоку и чуть сзади. В голове вспыхнула белая боль, земля резко качнулась навстречу, после чего всё исчезло раньше, чем я успел отпустить копьё.

Сознание возвращалось постепенно: сначала появилась тошнота, затем тупая боль по всей стороне головы и только потом ощущение земли под животом. Я попробовал вдохнуть глубже, от этого сразу стало хуже, поэтому некоторое время лежал неподвижно и слушал звуки вокруг.

Совсем рядом продолжали рвать мясо, выше кричали птицы, а между этими звуками иногда раздавалось недовольное ворчание, но общего шума драки уже не было.

Когда изображение перестало двоиться настолько сильно, что можно было различать тела, возле туши оставались только чужаки. Трое моих родственников лежали неподвижно на открытом месте, ещё один дальше шевелился, но вскоре его оттеснили от туши и он медленно пополз к зарослям. Остальные успели уйти, а я, судя по всему, оказался достаточно похож на мёртвого, чтобы никому не захотелось тратить на меня лишние укусы.

Попытка приподняться сразу изменила отношение окружающих. Ближайший взрослый резко повернулся, шерсть на плечах поднялась, из горла вышел короткий предупреждающий звук. Второй перестал есть и сделал несколько шагов в мою сторону с палкой.

Я снова опустился ниже и оставил руки на земле. Копья рядом уже не было; нож сохранился в ножнах, но тянуться к нему сейчас означало бы очень быстро проверить прочность собственного черепа вторым ударом.

Вместо этого я медленно поднял правую кисть и показал один из тех жестов, которые видел у них до драки.

Ближайший самец задержался на месте, а сзади кто-то ответил почти такой же формой, только короче. Я повторил знак, затем добавил второй, не пытаясь строить фразу, которой они всё равно не поняли бы.

Молодая самка возле туши сделала знакомое движение в ответ и сразу вернулась к мясу.

Этот обмен жестами не означал принятия: меня по-прежнему считали чужаком и в любой момент могли снова прогнать. Просто ближайший самец перестал подходить, а палка в его руке опустилась чуть ниже.

Для первого дня достаточно было уже того, что удар палкой не последовал.

7

На следующее утро группа ушла, и я пошёл следом настолько далеко, насколько позволяла голова. Никто меня не ждал: если расстояние сокращалось слишком быстро, кто-нибудь оборачивался и угрожал; если я отставал, никто не возвращался. Приходилось держать их на границе видимости, пользуясь теми же тропами и кормовыми местами, но не претендуя на место внутри.

Первые дни я ел хуже всех. Пока чужаки кормились на хорошем дереве, мне оставались крайние ветви или то, что падало вниз; возле найденной туши я подходил только после того, как взрослые отходили. Один крупный самец с надорванным краем уха особенно старательно напоминал о моём положении: стоило приблизиться к группе во время отдыха, как он поднимался и шёл ко мне до тех пор, пока я снова не увеличивал расстояние.

Я назвал его Рваным и не пытался спорить с системой, которая пока хотя бы позволяла оставаться рядом.

Помогали не столько наши общие жесты, сколько несколько миллионов лет жизни среди приматов. Я не смотрел прямо на напряжённого взрослого дольше необходимого, не лез между матерью и детёнышем, не пытался отбирать еду у того, кто был готов защищать её, и заранее уступал место там, где спор не окупал возможного укуса. Слова здесь ничего бы не добавили.

Жесты давали небольшое преимущество в ситуациях, где обычной сигнализации не хватало. Однажды молодой остановился возле меня на узкой тропе и начал нервно переминаться, не решаясь пройти мимо. Я показал знакомое движение «иди» и сам отступил к краю. Он несколько секунд смотрел, затем проскочил вперёд. Через неделю тот же молодой уже использовал похожий знак, когда хотел, чтобы я убрался от найденного им плода.

По крайней мере, жест оказался достаточно полезным, чтобы его применяли уже против меня.

Через несколько месяцев я впервые проснулся внутри общего ночного скопления, а не на отдельном дереве в стороне. Специально меня туда никто не приглашал: вечером начался сильный дождь, подходящих защищённых мест оказалось мало, я устроился на краю широкой развилки, и несколько молодых постепенно легли рядом. Рваный увидел меня, недовольно фыркнул, но выгонять под ливень не стал.

Утром ничего торжественного не произошло. Меня снова оттолкнули от хорошей пищи, молодая самка попыталась вытащить нож из ножен, а подросток украл кусок сухого волокна. Зато никто не отреагировал на то, что ночь я провёл рядом со всеми: моё присутствие понемногу переставало само по себе требовать угрозы или проверки.

Запах и внешность никуда не исчезли. Встречая меня после короткой разлуки, некоторые взрослые первые мгновения всё ещё напрягались сильнее, чем при появлении знакомого сородича. Молодые, выросшие уже при мне, реагировали спокойнее. Через несколько лет я стал частью маршрутов, кормёжек, тревог и ссор, хотя Рваный иногда по старой памяти напоминал, что граница окончательно не стёрлась.

Такого положения мне было достаточно, потому что полностью своим я не был во множестве жизней, где родился внутри группы; требовать идеальной социальной интеграции после удара палкой по голове было бы неблагодарно.

8

Первое деревянное копьё для новой группы я сделал не потому, что решил начать обучение, а потому, что молодой взрослый самец регулярно таскал одну и ту же длинную палку и умудрился расщепить её конец. Он продолжал пользоваться повреждённым древком, пока трещина не пошла выше, после чего несколько раз пытался отломить испорченную часть зубами.

Я забрал палку, подрезал конец ножом и позже осторожно обжёг его над маленьким огнём. Самец наблюдал за каждым движением с таким напряжением, что дважды пытался выхватить древко раньше времени. На левой стороне морды у него тянулся старый светлый рубец, поэтому в моей внутренней системе имён он быстро стал Рубцом.

Когда копьё вернулось к владельцу, Рубец несколько раз ударил им по земле и ушёл кормиться, не бросив возле огня. То, что он не бросил улучшенную палку возле первого же кормового места, уже выглядело многообещающе.

Следующие недели показали пределы обещания. При первой встрече с чужой группой он размахивал копьём как дубиной, однажды хватился слишком близко к острию и поцарапал ладонь, а при попытке ткнуть молодой куст поставил кисти так широко, что древко почти вывернуло из рук. Я несколько раз показывал более экономное движение: держать конец перед собой, направлять острие и толкать вперёд без большого замаха.

Рубец смотрел внимательно, повторял один или два раза, затем снова возвращался к привычному удару сверху. Торопить его не имело смысла: за предыдущие эпохи я видел родственников, которым требовались годы, чтобы отказаться от движения, уже дающего приемлемый результат.

Постепенно обучение расползлось на другие вещи. Возле огня несколько особей привыкли подкладывать ветви, когда пламя заметно слабело, хотя без меня очаг всё равно быстро погибал после перехода. Двое взрослых начали сохранять хорошие палки между кормёжками. Молодые охотно разбивали твёрдую пищу на знакомых камнях и значительно хуже понимали, зачем выбирать конкретный материал для режущего края. Несколько жестов нашего со Счастьем языка уже использовались в ситуациях, где я вообще не участвовал.

К одному из жестов я начал присматриваться особенно часто. Он изменился настолько, что первое время казался обычным движением этой группы; затем повторяющийся контекст выдал происхождение. Грамматика исчезла, форма упростилась, смысл сузился, однако движение продолжало жить в чужих руках.

Счастье наверняка поспорила бы со мной о том, считать ли это сохранением языка или его окончательным разрушением. Я несколько раз начал формулировать ей ответ жестами и каждый раз останавливался на середине. Спорить с собственной памятью было нечестно: оппонент почему-то всегда выдавал именно тот аргумент, который я ожидал.

Рубец тем временем продолжал носить копьё. После очередного сезона древко треснуло, и я сделал ему новое. Каменный наконечник не дал: составная конструкция требовала слишком много работы и слишком легко превращалась в бесполезный набор деталей после первой поломки. Зато конец нового древка я выбрал твёрже и обжёг внимательнее.

Когда Рубец в следующий раз попытался ударить им меня во время ссоры из-за еды, я перехватил древко сбоку и толкнул его назад. Он оскалился, рванул оружие к себе и отступил, не продолжая конфликт.

Я отметил, что подарок по крайней мере работает.

9

Крупную кошку мы заметили на открытом переходе, где кустарник отходил от воды и несколько сотен шагов приходилось идти почти без деревьев. Зверь появился сбоку, сначала как движение над сухой травой, затем вышел на более чистое место. Передняя часть тела казалась особенно мощной, ноги были длинными, а голова держалась ниже, чем мне нравилось у животного такого размера.

Группа отреагировала быстрее, чем несколькими годами раньше. Самки с маленькими детьми сместились к кустам, взрослые сбились плотнее, несколько палок оказались впереди. Рваный поднял шерсть и начал кричать, другие подхватили, но кошка не ушла. Она остановилась, оценила нас и сделала ещё несколько шагов.

Я держал составное копьё обеими руками, стараясь не выходить вперёд настолько, чтобы самому стать удобной целью. Огню здесь помочь было нечем, ближайшее дерево не приняло бы сразу всю группу, а попытка убежать от крупной кошки по открытому месту могла лишь быстрее превратить одного из нас в удобную цель.

Когда зверь сделал короткий рывок, передняя линия родни рассыпалась на полшага, кто-то ударил палкой по земле, Рваный шарахнулся в сторону, и именно в образовавшийся промежуток полез Рубец.

Он сначала поднял копьё привычно высоко, но кошка оказалась уже слишком близко для хорошего замаха. Древко опустилось, руки переставились, и Рубец толкнул остриё вперёд почти так, как я показывал. Конец скользнул по плечу зверя, удар получился неглубоким, однако кошка резко повернулась к новой боли. Я в тот же момент ткнул своим копьём ниже, не пытаясь убить, только заставляя её отказаться от движения в нашу сторону.

Сбоку пришёл ещё один удар простой палкой. Кошка отскочила, развернулась, несколько мгновений стояла боком, тяжело двигая грудной клеткой, затем ушла быстрым шагом к траве. Преследовать её никто не стал; Рваный кричал вслед ещё некоторое время, но держался возле группы и не делал ни шага туда, где исчез хищник.

Рубец смотрел на конец своего копья. На обожжённом дереве осталось немного крови и шерсти. Он понюхал острие, провёл пальцем по следу и снова выставил древко перед собой, будто зверь мог немедленно вернуться.

Когда возбуждение после схватки немного спало, я встал сбоку от Рубца, взялся за копьё ниже его кистей и медленно повторил прямой толчок, стараясь показать именно движение острия, а не силу удара. Рубец на этот раз не отнял оружие и через несколько секунд сделал движение сам, теперь без кошки перед собой, затем ещё раз.

На следующий день он ткнул копьём молодого самца во время обычной перебранки. К счастью, попал вскользь и только рассёк кожу на плече.

После этого пришлось внимательнее следить, где именно он решит применять освоенное движение.

После встречи с кошкой изменился не только Рубец. Рваный, который прежде прогонял меня от каждого удобного места при малейшем раздражении, вечером позволил кормиться на соседней ветви и не поднялся, когда расстояние сократилось. Молодая самка принесла к моему огню длинную сухую ветвь, бросила рядом и уселась смотреть, как я буду её использовать. Никто не начал считать меня вождём, учителем или владельцем полезных знаний. Просто несколько привычных запретов ослабли.

10

Спустя несколько сезонов Рваный едва не утонул в грязи из-за собственной уверенности. За заболоченной низиной висели зрелые плоды, и запах доходил до нас даже с сухого края. Большая часть поверхности выглядела обычно: тёмная земля, редкая трава, неглубокая вода между кочками. Я заметил опасное место по тому, как одна из кочек просела под небольшим копытным и потом долго не возвращала форму.

Путь вокруг был длиннее, но безопаснее. Я показал знакомый предупреждающий жест и направился по твёрдому краю.

Рваный посмотрел на меня, на плоды и выбрал плоды.

Первые шаги ничего не изменили. Затем одна нога ушла глубже щиколотки, вторая провалилась почти до колена, и взрослый самец резко подался вперёд, пытаясь выдернуть заднюю конечность. Поверхность вокруг ног сразу стала проседать и расходиться; Рваный закричал, рванулся ещё сильнее и опустился ниже.

Две самки бросились к нему прежде, чем я успел перекрыть путь. Первая остановилась после того, как грунт ушёл под стопой, вторая сделала ещё шаг и тоже начала вязнуть. За ними уже двигались молодые.

Старая смерть всплыла не картинкой, а ощущением давления на ноги и бессилия окружающих, которые хотели помочь, но не могли удержать нужную последовательность. Тогда палки были слишком короткими, объяснения слишком сложными, а каждый новый спасатель рисковал стать ещё одной проблемой.

Я выхватил длинное копьё у ближайшего взрослого и лёг на твёрдый край, распределяя вес. Конец древка дотянулся до первой самки. Она схватила его одной рукой и немедленно попыталась тянуть себя так сильно, что копьё чуть не вырвалось у меня.

Одной моей силы для этого не хватало, поэтому я показал двум взрослым знакомый жест «сюда», положил их руки на древко ближе к себе и снова лёг. Один сразу полез вперёд помогать самке непосредственно, пришлось оттолкнуть его плечом и вернуть кисть на место. Второй начал тянуть слишком рано. Я остановил, снова показал движение, дождался, когда застрявшая перестанет метаться, и только тогда подался назад всем телом.

На этот раз древко удержали трое. Самка вытащила одну ногу, затем вторую и выползла на более плотную землю, размазывая грязь по животу. Молодые вокруг кричали, кто-то тянул меня за шерсть, Рваный продолжал вязнуть дальше и уже перестал делать резкие движения.

Для второй самки пришлось использовать ещё одну палку. Она поняла быстрее: легла грудью на поверхность, ухватилась обеими руками и позволила вытягивать себя небольшими рывками. После неё дошла очередь до Рваного.

Рваный находился дальше всех, и короткое копьё до него не доставало, и я отправил Рубца за длинным древком, которое он бросил у кустов. Он сначала принёс собственное оружие, значительно короче нужного. Я оттолкнул его, показал на оставленную палку и повторил жест. Рубец замер, посмотрел туда, затем наконец побежал и вернулся именно с тем, что требовалось.

Длинное древко лёгло концом возле Рваного. Самец схватился сразу, но сил у него осталось меньше, чем у самок. Я поставил рядом Рубца и ещё двух взрослых, несколько раз заставляя их держать, а не двигаться вперёд. Когда все наконец потянули одновременно, тело Рваного сдвинулось всего на несколько сантиметров. Ноги снова ушли в грязь, однако вторая попытка дала больше: Рваный повернулся боком, освободил одну конечность и подтянул колено ближе к поверхности. На третьей его удалось протащить достаточно далеко, чтобы он достал рукой до корней у края. После этого помощь уже стала очевидной для всех: вокруг древка собрались несколько рук, кто-то ухватил Рваного за предплечье, и через минуту он лежал на твёрдой земле, покрытый вонючей чёрной жижей от груди до ступней.

Пока я восстанавливал дыхание на твёрдом краю, Рваный некоторое время лежал неподвижно, затем повернул голову и посмотрел в сторону плодов за болотом.

После этого его взгляд вернулся ко мне, и к плодам мы пошли уже длинным путём по сухому краю.

Через несколько недель перед другим подозрительным участком Рваный дошёл до кромки, остановился и не пошёл дальше. Он повернул голову в мою сторону, дождался, пока я проверю землю палкой, и только после этого двинулся следом.

Этого изменения поведения было достаточно; никакого более человеческого подтверждения я от него не ждал.

11

Годы после болота оказались спокойнее, и именно поэтому изменения группы стало легче замечать. Рубец сохранял уже третье копьё. Две взрослые самки таскали прямые палки на открытых переходах и иногда возвращались за ними после кормёжки. Молодой, который когда-то боялся проходить мимо меня на тропе, использовал знакомый жест, подзывая подростка к найденной воде, хотя меня поблизости не было.

Сложные вещи по-прежнему держались плохо. Если я на несколько дней переставал заниматься огнём, оставалась холодная зола. Каменный рабочий край привлекал внимание, но никто не воспроизводил последовательность сколов достаточно стабильно, чтобы считать это местной технологией. Смолу могли размять, понюхать или прилепить к палке после наблюдения за мной, однако связь между материалом, подготовкой поверхности, нагревом и креплением оставалась моей.

Лучше всего изменения были заметны в мелочах. Рубец однажды потерял копьё в густых кустах и вернулся искать его после того, как группа уже отошла на заметное расстояние. Он потратил несколько минут, нашёл древко и догнал остальных. Никто не заставлял его возвращаться; в другой день молодая самка отбросила палку ради еды, затем перед уходом снова подняла её.

В человеческом мире подобные действия не заслужили бы даже комментария. Здесь между «палка пригодилась» и «палка может пригодиться потом» помещались миллионы лет чужой истории.

Я всё равно не позволял себе считать результат вечным. Смерть двух особенно способных взрослых, несколько сытых поколений без серьёзных хищников или простой переход в местность, где длинная палка мешает больше, чем помогает, могли уничтожить привычку без всякой драмы. Я видел это слишком часто.

Но прямо сейчас копья существовали уже не только в моих руках, и большего вывода мне не требовалось.

Со старой группой мы встретились у узкого участка воды в конце сухого сезона. Я сначала узнал место, затем крупную самку с повреждённой кистью, которая родилась на несколько лет позже меня. Она стояла возле берега, выбирая мягкие побеги, подняла голову и долго смотрела в мою сторону. За ней появился взрослый самец, которому я когда-то делал одно из первых обожжённых копий. Оружия при нём уже не было.

Они узнали меня не все и не сразу. Несколько молодых вообще не могли помнить взрослого, исчезнувшего много лет назад; старшие задерживали взгляд, принюхивались и подходили ближе, после чего напряжение только усиливалось. Для них я выглядел знакомым телом, но пришёл вместе с чужой группой и двигался внутри неё как свой.

Воды к этому времени оставалось мало, а по обе стороны русла кормовые участки были вытоптаны, а удобный спуск к чистой части берега занимала наша группа. Старые родственники не собирались ждать, пока мы напьёмся и уйдём.

Рваный первым поднялся выше и начал угрожающую демонстрацию. Ему ответил крупный самец из моей прежней группы. Взрослые с обеих сторон подтянулись ближе, самки с детьми отступили, палки оказались в руках.

Я стоял между ними не буквально, а всего в нескольких шагах от Рубца, и видел знакомые морды по другую сторону воды. Среди них были самка с повреждённой кистью, старый самец с тёмной полосой шерсти на плече и молодая, которую когда-то приходилось отгонять от собственной сумки. Никакой внезапной истины о принадлежности не возникло. Одна группа была моим прошлым, в другой я прожил большую часть взрослой жизни.

Когда первый камень полетел с дальнего берега и ударил Рваного в плечо, он бросился вперёд. Следом почти одновременно сорвались остальные взрослые, и демонстрация за несколько секунд превратилась в свалку.

Когда новая группа рванулась к воде, я двинулся вместе с ней и уже не пытался оставаться между сторонами.

12

Во второй драке палок оказалось больше, чем в первой. Это не сделало происходящее организованнее: взрослые кричали, хватали друг друга, отскакивали от ударов, кто-то поскользнулся в мокрой грязи у воды, молодые метались по краю и иногда только мешали старшим. Но среди хаоса несколько раз мелькали действия, которых раньше почти не было.

Одна самка удерживала длинную палку перед собой и не бросила её после первого удара. Рваный, получив укус в предплечье, отступил, затем снова вернулся с тем же древком. Кто-то показал короткий знакомый жест, предупреждая о движении сбоку.

Рубец держался правее меня, и его копьё я узнавал даже издалека: тёмный обожжённый конец, неглубокая трещина ниже хвата, которую несколько дней назад я стянул волокном, и небольшая неровность там, где древко естественно изгибалось. Он уже дважды пытался колоть им противников, но оба раза те успевали отскочить.

Меня ударили палкой по плечу. Я ушёл в сторону, ткнул собственным копьём в ноги нападавшему и заставил его отступить к воде. Слева сцепились двое взрослых, пришлось обойти их, чтобы не оказаться между зубами. На несколько мгновений я потерял Рубца из виду.

Через несколько мгновений Рубец снова оказался совсем близко.

Я как раз вышел из-за двух старых родственников, с которыми только что обменялся ударами. Рубец находился сбоку, ниже по склону. Между нами не было никого. Резкое движение заставило его развернуться, и перед собой он увидел тело той же формы, что у противников вокруг.

Для индивидуального узнавания ему не хватило этих мгновений, и Рубец бросился именно на меня, приняв за одного из противников.

Раньше я смог бы уйти от широкого замаха, потому что палка сначала поднялась бы и выдала направление. Но теперь привычного широкого замаха не последовало: Рубец поставил конец перед собой, шагнул вперёд и толкнул древко обеими руками так, как я показывал ему сотни раз.

Острие вошло ниже рёбер, и боль пришла сразу, но сильнее неё первое мгновение ощущалось давление: древко продолжало толкать внутрь, пока я не схватил его обеими руками. Рубец дёрнул копьё назад и только тогда оказался достаточно близко, чтобы нормально увидеть моё лицо.

Узнав меня с близкого расстояния, Рубец остановился. Шерсть всё ещё стояла на плечах, рот оставался открыт после крика, одна рука держала оружие. Взгляд несколько раз метнулся от моего лица к копью. Потом свободная кисть сделала короткое движение, которым наша группа обычно останавливала знакомого рядом.

Я попытался ответить, но пальцы правой руки уже держали рану, а левая плохо слушалась. Рубец сделал шаг ко мне и тут же отскочил, когда сбоку налетел один из прежних родственников. Драка снова закрыла его телами.

Ноги перестали надёжно держать вес, и я опустился на колено, прижимая ладонь к ране. Кровь шла между пальцами быстрее, чем могла остановить любая трава, смола или давление, доступные в этом мире. Попытка вдохнуть глубже отозвалась резкой болью в боку. По опыту множества ранений мне не требовалось название повреждённого органа, чтобы понять направление дальнейших событий.

Неподалёку Рубец снова появился между дерущимися. На этот раз копьё держалось перед ним правильно. Он сделал короткий выпад в чужого самца, заставил того отступить и сохранил оружие в руках, не переходя к привычному удару сверху.

Взгляд снова и снова возвращался не к Рубцу целиком, а к положению его рук на древке и направлению острия.

Столько лет этот упрямый идиот размахивал хорошим копьём как дубиной. Я переставлял ему руки, показывал движение на кустах, останавливал после неудачных попыток, снова показывал. Потом была кошка, первый почти правильный выпад, новые ошибки, ещё несколько сезонов.

Теперь движение наконец получилось именно таким, каким я столько лет пытался его сделать, только целью по ошибке оказался я.

Край зрения постепенно темнел, поэтому я лёг на бок, чтобы не удерживать вес руками, и ещё раз увидел Рубца за ногами дерущихся. Даже теперь он не бросил копьё, и эта нелепо важная деталь удержалась в сознании дольше происходящей вокруг драки. Какой он всё-таки молодец. Уже не просто лупит копьём куда придётся, а именно колет. Побольше бы таких смышлёных…

Научное обоснование

Australopithecus anamensis, Ворэнсо-Милле и возраст главы

Australopithecus anamensis — один из древнейших известных представителей рода Australopithecus. Почти полный череп MRD-VP-1/1 найден в районе Ворэнсо-Милле, в Афарской впадине Эфиопии. Возраст содержащих его дельтовых отложений определён в пределах примерно 3,804–3,777 миллиона лет. Череп отнесён к A. anamensis по совокупности диагностических признаков клыка, верхней челюсти и височной области. До открытия MRD вид был известен главным образом по зубам, челюстям и более фрагментарному посткраниальному материалу.

Находки A. anamensis из Канапои в Кении датируются примерно 4,2–4,1 миллиона лет назад. Большеберцовая кость из Канапои и другие элементы посткраниального скелета показывают устойчивую адаптацию к двуногой локомоции. При этом анатомия ранних австралопитеков сохраняла мозаичное сочетание производных признаков наземного двуногого передвижения и более примитивных особенностей, связанных с наследием древесной локомоции.

Australopithecus anamensis и ранний Australopithecus afarensis

Исследование MRD изменило прежнюю простую модель, согласно которой A. anamensis целиком и последовательно преобразовался в A. afarensis без временного перекрытия. Сопоставление MRD с ранним материалом A. afarensis показало, что две морфологически различимые линии перекрывались во времени как минимум примерно на 100 тысяч лет. Это означает, что около 3,8 миллиона лет назад в Восточной Африке могли одновременно существовать представители A. anamensis и раннего A. afarensis.

В Афарской впадине ранний A. afarensis известен по материалу, предшествующему классическим находкам из Хадара. Ворэнсо-Милле также содержит гоминин возрастом 3,8–3,6 миллиона лет с мозаикой признаков, а более молодые горизонты этого района дали надёжно определённые остатки A. afarensis. В совокупности находки Афара показывают, что переход между ранними австралопитеками был не мгновенной заменой одной формы другой.

Ландшафт и растительность

Около 3,8 миллиона лет назад район Ворэнсо-Милле заметно отличался от современной крайне засушливой части Афара. В основании последовательности, связанной с MRD, существовало постоянное озеро, а сам череп происходил из дельтовых отложений. Ботанические остатки, фитолиты, пыльца, биомаркеры и фаунистические данные указывают на мозаичную среду: сухие кустарниковые пространства сочетались с травянистыми участками, водно-болотной растительностью и прибрежными древесными зонами.

Другие участки Ворэнсо-Милле возрастом около 3,8–3,6 миллиона лет также реконструируются как неоднородные местообитания. Вдоль древних рек существовали более густо заросшие зоны, тогда как дальше от русел распространялись более открытые кустарниковые, лесисто-травянистые и травянистые пространства. Такой ландшафт создавал чередование закрытых кормовых участков, открытых переходов, берегов и русел.

Рельеф, реки и влажные низины

Геологическая последовательность района включает дельтовые, озёрные, русловые и пойменные отложения, а также песчаники, алевролиты, глины и туфогенные горизонты. Исследование слоя MRD выявило высокие скорости накопления осадков и признаки выраженного местного рельефа, связанного с активными рифтовыми процессами.

Озёрные берега, дельты, поймы и речные участки закономерно формируют водонасыщенные грунты разной устойчивости: мягкий ил, переувлажнённые почвы, заболоченные низины и нестабильные кромки воды. В плиоценовой мозаике Ворэнсо-Милле такие влажные участки соседствовали с более сухими открытыми пространствами.

Травоядные и другие млекопитающие

Фаунистические комплексы Ворэнсо-Милле включают разнообразных полорогих, свиней, жирафовых, хоботных и приматов. Среди копытных присутствовали пастбищные формы, листоядные и животные смешанного питания, что согласуется с сочетанием открытых и более закрытых местообитаний. Полорогие были одной из заметных групп крупных травоядных этой экосистемы.

Среди приматов Ворэнсо-Милле известны многочисленные мартышковые. В материалах среднего плиоцена представлены ранние Theropithecus и другие обезьяны, занимавшие наземные и древесные экологические ниши. Богатство приматов дополняет картину неоднородного ландшафта с доступом и к древесным, и к наземным ресурсам.

Хищники

Хищные млекопитающие Ворэнсо-Милле были разнообразны. Здесь обнаружены остатки псовых, выдровых куньих, виверровых, мангустовых, гиен, настоящих кошек и махайродонтин — саблезубых кошачьих. Комплекс включает как мелких хищников, так и очень крупных форм.

Одним из крупнейших хищников был Homotherium. Его остатки в Ворэнсо-Милле представлены зубным и посткраниальным материалом. В том же фаунистическом комплексе присутствовали крупные представители Panthera и гиены. Ранние австралопитеки существовали в экосистеме, где крупные наземные хищники были постоянной частью среды.

Вулканизм и геология Афара

Ворэнсо-Милле расположен в Афарской рифтовой зоне — области длительной тектонической и вулканической активности. Плиоценовые разрезы содержат многочисленные вулканические туфы и другие продукты извержений. Именно химическая корреляция вулканических горизонтов и их 40Ar/39Ar-датирование, дополненные палеомагнитными данными, позволили получить высокоточную возрастную модель слоя MRD.

Вулканическая история Эфиопии значительно древнее времени действия главы. Эфиопское нагорье содержит мощные олигоценовые базальтовые и игнимбритовые комплексы, сформировавшиеся задолго до 3,8 миллиона лет назад и продолжавшие подвергаться выветриванию и эрозии в плиоцене.

Эфиопские опалы

В Эфиопии известны крупные природные месторождения опала, связанные с вулканическими толщами. Наиболее подробно изучены залежи района Вегель-Тена в провинции Уолло. Опал там залегает в выветрелых игнимбритовых горизонтах олигоценового возраста.

Геохимические исследования показывают, что кремнезём для образования опала Вегель-Тена поступал при выветривании вулканического стекла и полевых шпатов в игнимбрите. Опал осаждался из богатых кремнезёмом почвенных вод при низких температурах. Следовательно, природные опалсодержащие вулканические породы существовали на территории Эфиопии за десятки миллионов лет до эпохи ранних австралопитеков.

Место: Восточная Африка, Северная Танзания, район Лаэтоли, плато Эяси

1

Пальцы снова распустила крепление, хотя на этот раз оно уже держалось. Молодая самка поскребла ногтем волокно возле узла, потянула ремень в разные стороны, заметила, что один из концов начинает вылезать из-под витка, и принялась переделывать всё сначала. Я не вмешивался: несколько месяцев назад она просто повторяла движения моих рук, а теперь всё чаще проверяла результат сама, и лишняя подсказка могла только помешать.

Рядом с ней лежала моя сумка, рядом со мной — составное копьё с каменным наконечником, а за спиной Тяжёлый возился с собственным длинным древком. Подходящую ветвь для него выбрал я и сам показал, как обработать конец, но после нескольких сезонов Тяжёлый хотя бы перестал бросать оружие в первом удобном кусте. Самец учился медленно, зато однажды усвоенное удерживал надолго. Сейчас он соскребал зубами обуглившийся наружный слой с острия и время от времени проверял его пальцем, почти не реагируя на Клеща, который уже несколько минут пытался утащить древко за другой конец.

Такие копья были не только у него. Нескольким взрослым я время от времени подбирал прямые ветви, показывал, как обрабатывать конец и зачем сохранять длинное древко на открытом переходе; некоторые после этого действительно носили копьё дальше одного перехода, хотя пользовались им каждый по-своему. С каменными наконечниками было хуже, потому что для них требовалось подобрать и обработать камень, подготовить соединение, разогреть смолу, правильно наложить обмотку, а потом ещё следить за ремонтом. Без моего постоянного участия родня всю эту последовательность не повторяла. Поэтому составное копьё оставалось только у меня.

Клещ был ещё слишком мал, чтобы справиться с тяжёлой палкой, но всё равно упёрся ногами в землю и тянул до тех пор, пока Тяжёлый не придержал копьё одной рукой. Детёныш попробовал ещё раз, сердито пискнул и тут же оказался у Рваноухой на животе. Самка подтянула сына к себе прежде, чем тот успел проверить чужое оружие зубами, и продолжила кормиться, удерживая его одной рукой.

Почти одновременно с другой стороны группы раздался пронзительный крик Писка. Упрямая нашла под сухими листьями несколько съедобных клубней и не дала младшему детёнышу отнять тот, который уже очищала для себя. Писк кричал так громко, что ближайшие взрослые начали отходить в сторону, однако мать продолжала есть в прежнем темпе. Если Упрямая выбирала еду, место или направление, чужое недовольство редко заставляло её менять решение.

Выше по склону Толкач оттеснял молодого самца от плодов. Его внутреннее имя появилось не из-за особой изобретательности: крупный взрослый предпочитал решать кормовые споры массой тела и обычно начинал с сильного толчка плечом. Молодой попробовал вернуться с другой стороны, получил второй толчок и ушёл искать еду дальше, после чего Толкач спокойно вернулся к плодам.

Над ними по ветвям двигался Крюк, чью руку даже издали выдавал криво сросшийся палец, хотя лазал молодой самец лучше большинства взрослых. Он прошёл по тонкой ветви почти до конца, перенёс часть веса на соседнюю, сорвал плод и без лишних усилий вернулся к стволу. Внизу Косматая сидела с двумя чужими детёнышами. Один перебирал её длинную старую шерсть, второй пытался отнять кусок мякоти изо рта, а она терпеливо отодвигала слишком настойчивые руки и продолжала кормиться.

Так проходила большая часть нынешней жизни. В группе держалось несколько десятков особей, обычно от тридцати до сорока, но весь состав редко находился в одном месте. Часть взрослых уходила к воде, молодые самцы могли несколько часов кормиться отдельно, матери выбирали более удобные участки для детёнышей. За годы я настолько привык к тем, кого видел чаще всего, что узнавал характер ещё до того, как сородич успевал довести привычное действие до конца.

Пальцы закончила новую попытку и протянула ремень мне. Я потянул соединение сначала вдоль, потом поперёк, проверил выступающий конец и вернул ей работу без исправлений. Самка повторила проверку, удовлетворённо оставила ремень возле сумки и сразу потянулась к запасному волокну. Ей нравился не готовый предмет, а сама последовательность действий, и именно поэтому я позволял ей сидеть рядом даже тогда, когда занимался вещами, которые остальные быстро превращали в игрушки.

Сумку пришлось отодвинуть от Клеща, который снова освободился от материнских рук. При движении из боковой складки выпал маленький красный кристалл. Детёныш заметил его одновременно со мной, но я оказался ближе и успел поднять камень прежде, чем он добрался до находки.

Кристалл был немного крупнее ногтя, тёмно-красный в толстой части и более прозрачный по краям, поэтому про себя я называл такие камни рубинами. Я прекрасно понимал, что геммологом никогда не был и по одному цвету минералы не определяют, но другого привычного названия для этих находок у меня не появилось. За несколько сезонов я нашёл здесь с десяток похожих кристаллов в осыпях и разрушавшейся породе и собирал только их. Кварца, необычных галек и блестящих обломков за предыдущие эпохи я натаскался достаточно, чтобы больше не носить всякий красивый камень только из-за его вида.

Красный камень я положил в сумку к остальным, среди запасных волокон, смолы, сухого материала для ремонта креплений и нескольких небольших каменных заготовок. Нож я носил отдельно, чтобы не перебирать всё содержимое, когда требовалось срезать ветвь или очистить древесину. По меркам нынешней родни имущества было много, поэтому я давно перестал носить вещи, которыми почти не пользовался и которые приходилось беречь на каждом переходе.

Когда группа двинулась к следующему кормовому участку, я пошёл вместе со всеми. По земле нынешнее тело передвигалось уверенно: ноги спокойно несли вес, руки оставались свободными для сумки и копья, а после длинного перехода мешали прежде всего усталость и жара. Деревья при этом оставались обычной частью жизни. В кронах находилась еда, там было удобнее отдыхать и ночевать, а от некоторых наземных опасностей проще всего было уходить наверх. Руки, плечи и пальцы позволяли лазать достаточно хорошо, чтобы после долгого перехода по земле без труда подняться по стволу и продолжить движение среди ветвей.

До взрослого состояния я дошёл без событий, которые выделяли бы это детство среди множества других. Я рос рядом с матерью, постепенно всё чаще передвигался самостоятельно, а когда руки окрепли, снова занялся привычной работой и сделал первую сумку нынешнего воплощения. За последние примерно сто тридцать тысяч лет я успел родиться и умереть огромное количество раз. Некоторые жизни длились десятилетиями, другие заканчивались ещё в детстве; большая часть давно смешалась в памяти с тысячами обычных переходов, кормёжек, болезней, драк и новых рождений.

Во всех этих жизнях я продолжал повторять наш со Счастьем язык. Когда точности движений уже хватало для сложных жестов, сначала восстанавливал простые вопросы и ответы, отрицание, имена и основные указания времени. Затем переходил к прошлому и будущему, причинам, сомнениям, прежним жизням и тем значениям, для которых естественных сигналов очередной родни было недостаточно. Некоторые жесты приходилось немного менять под новые кисти и пальцы, но я следил, чтобы изменение формы не уничтожало различие смыслов. Мы создавали этот язык вместе много лет, и позволить ему постепенно исчезнуть из памяти я не хотел.

Иногда отдельные элементы перенимали окружающие: упрощённый жест становился просьбой отойти, предупреждением или указанием на конкретный предмет и мог сохраняться в группе после моей смерти. Полной системой без Счастья больше никто не владел, поэтому я повторял её самому себе, задавал вопросы, отвечал, специально строил фразы с редкими значениями и время от времени обнаруживал, что какой-нибудь жест приходится восстанавливать по соседним словам. За сто с лишним тысяч лет я уже не раз замечал, что редко используемый жест вспоминается неточно, если специально к нему не возвращаться.

Одновременно я продолжал искать Счастье и давно не рассчитывал встретить её в какой-то определённой жизни. Я проверял чужие группы, следил за необычными предметами, присматривался к жестам и возвращался к старым способам оставлять знаки. За всё прошедшее время мы так и не встретились снова, но дважды я нашёл то, чего не мог объяснить собственной работой.

2

Первая каменная пирамидка попалась мне за много жизней до нынешней, в Восточной Африке, на территории, которую человек XXI века назвал бы Кенией. Я тогда двигался с небольшой группой вдоль каменистого участка и заглянул под сухой навес, потому что место подходило для старого знака. Несколько камней у задней стены сначала выглядели обычным обвалом, однако после расчистки обнаружилось знакомое расположение: широкое основание и меньшие элементы выше. Случайная осыпь могла дать похожее расположение, но здесь слишком хорошо совпадали и основание, и уменьшение камней кверху.

Конструкция была настолько старой, что камни частично ушли в наносы, щели между ними забило мелким материалом, верхняя часть развалилась, а черепа рядом не было. Я разобрал окружающий грунт руками, проверил ниши, обошёл навес снаружи и несколько раз вернулся туда в следующие дни, но других признаков не нашёл. Эту пирамидку в той местности и в той жизни я точно не строил.

Вторая находка появилась значительно позже и намного севернее, уже в пределах нынешней Эфиопии. Там форма сохранилась хуже, зато возле основания лежали несколько старых костных обломков. Они могли остаться от черепа, когда-то находившегося сверху или рядом, могли попасть под навес после работы хищника или вообще не иметь отношения к камням. По состоянию обломков определить их происхождение я не мог.

Вывода о третьем человеке из двух разрушенных пирамидок я не делал. Счастье жила так же, как я: рождалась в разных группах, могла за одну жизнь уйти далеко от места рождения, а за тысячи лет оказаться в совершенно другой части Восточной Африки. Если она продолжала оставлять наши знаки, обе находки проще всего было объяснить её прежними жизнями.

После второй пирамидки я начал проверять почти каждый сухой грот, каменный навес или защищённую нишу, где старый знак мог сохраниться. В большинстве мест находились помёт, кости животных, нанесённые ветром листья и случайные камни. Иногда осмотр занимал несколько минут, иногда заставлял отстать от родни и потом долго догонять, но пройти мимо подходящего места, не заглянув внутрь, я уже не мог.

В нынешней жизни подходящие скалы встречались не каждый день, поэтому привычка не слишком мешала. Тогда группа держалась на территории, откуда в ясную погоду была видна дальняя возвышенность, а до её ближайшей части по моей приблизительной оценке оставалось около пятнадцати километров. Человеческого названия для неё я не знал и не мог установить, какой именно вулканический центр находится передо мной, но за последние несколько дней всё чаще обращал внимание в ту сторону.

За несколько дней произошло два слабых землетрясения. Одно я почти не заметил на ходу, другое заставило воду в мелкой лужице дрогнуть и сбросило с осыпи несколько камней. Потом несколько раз доносился низкий гул, слишком протяжный для обычного удара или крика крупного животного. Над возвышенностью всё чаще держалась мутная полоса, которую ветер то растягивал, то уносил в сторону. Утром появился непривычный запах, слабый настолько, что родня почти не реагировала, однако мне он напоминал вулканические районы из прежних жизней.

После толчков птицы поднимались с деревьев, стада реагировали на гул, непривычный запах и движение соседних животных, молодняк чаще держался возле взрослых. Ни одна такая реакция сама по себе ничего не означала, зато повторяющиеся толчки, низкий гул, изменившийся воздух и всё более заметная муть над возвышенностью вместе уже не позволяли считать происходящее обычным.

Когда ночью земля дрогнула снова, я решил уводить группу дальше. Сроков извержения я не знал и даже не был уверен, что оно вообще начнётся в ближайшие дни. Опыт только подсказывал, что оставаться так близко при таком наборе признаков неразумно.

У родни не было причины уходить. Здесь все знали воду, плодоносящие деревья и безопасные места для ночёвок, тогда как за пределами привычной территории ничего полезного пока не было видно. Утром Упрямая направилась к кормовому участку вместе с остальными, Толкач немедленно занял хорошее место возле плодов, а Косматая устроилась там, где ей не приходилось много ходить. Ни один естественный сигнал группы не мог передать фразу о возможном извержении через несколько дней.

Утром я первым направился прочь от привычного кормового участка, и через несколько десятков шагов за мной потянулись Пальцы и Тяжёлый, затем двое молодых, привыкших следовать за теми, кто уже двигался. На краю знакомого участка они остановились и стали оглядываться на большинство. Я вернулся, покормился недолго вместе со всеми, дождался, пока несколько взрослых поднимутся, и снова пошёл в выбранную сторону.

За утро я повторил это несколько раз: не задерживался надолго возле еды, возвращался за отставшими и снова уходил, как только рядом набиралось достаточно родственников. Постепенно всё больше сородичей пересекало границу привычного участка вместе со мной. Упрямая дважды возвращалась к особенно богатому кустарнику, и оба раза приходилось ждать, пока за мной потянутся другие и она наконец последует за большинством. Толкач задерживал возле хорошей пищи молодых, а Косматая шла настолько медленно, что несколько взрослых оставались рядом с ней и растягивали группу ещё сильнее.

Крюк неожиданно сэкономил нам много времени у глубокой промоины. Первые сородичи уже начали спускаться по рыхлому краю, когда молодой самец прошёл по деревьям вдоль склона, нашёл два наклонённых ствола и оказался на другой стороне без спуска. За ним сразу полезли молодые, потом несколько самок, и через несколько минут почти вся группа воспользовалась тем же путём. Я только дождался Косматую и последних матерей с детёнышами, после чего продолжил движение вместе со всеми.

Днём случился новый толчок, заметно сильнее прежних. После него родню уже не приходилось так часто возвращать: гул стал громче, птицы неоднократно срывались с деревьев, а за спиной над возвышенностью поднималось больше серого материала. За тяжёлый день мы прошли около пятнадцати километров. Если утром до возвышенности было примерно столько же, теперь расстояние между нами и предполагаемым источником выросло примерно до тридцати километров.

Ближе к вечеру справа показался скальный выступ с широким неглубоким навесом. Родня прошла мимо, потому что возле него не было ничего особенно привлекательного, а я всё же свернул к скале: после двух найденных пирамидок пройти мимо такого сухого места уже не мог.

Под навесом сохранялась сухая полоса земли; каменный потолок выступал достаточно далеко, задняя стенка имела несколько ниш, а сбоку лежали старые кости. Я проверил их, разгреб рыхлый материал возле двух подозрительно расположенных камней, прошёл вдоль стены и осмотрел небольшое углубление. Никакой пирамидки, остатков кладки или черепа не оказалось. Через несколько минут пришлось догонять группу, и после пустого осмотра место перестало меня занимать.

Ещё примерно через три километра родня нашла более удобную низину с водой и сохранившейся пищей. Продолжать тяжёлый переход перед ночью было бессмысленно, поэтому все быстро разошлись по кормовому участку. Я успел напиться и отдать Пальцам кусок волокна, который она выпрашивала ещё утром, когда земля начала дрожать настолько сильно, что стоявшая рядом вода пошла широкими кругами.

3

Грохот пришёл почти одновременно с толчками. Над дальней возвышенностью быстро росла тёмная колонна, расширявшаяся по мере подъёма. Нижняя часть была плотнее, верхнюю ветер уводил в сторону, и уже через несколько минут стало ясно, что прежний слабый выброс несравним с происходящим сейчас. Несколько взрослых полезли на деревья, другие сбились вместе; детёныши прижались к матерям и кричали каждый раз, когда под ногами проходила новая дрожь.

Я не знал мощности извержения и не мог заранее определить, куда пойдёт основной выброс, поэтому снова двинулся прочь от возвышенности. На этот раз почти вся родня пошла следом без прежних задержек: шум, дрожь и огромная тёмная колонна были понятнее любого сигнала, которым я пытался увести их утром.

Первые частицы пепла появились не сразу. Сначала воздух стал мутнее, запах усилился, затем на шерсти осели отдельные серые крупинки. Через некоторое время их стало достаточно, чтобы приходилось постоянно моргать и слизывать сухую пыль с губ. Пепел забивался в ноздри, прилипал к влажным уголкам глаз, скрипел на зубах. Детёныши кашляли чаще взрослых, потому что при каждом испуге начинали кричать и хватали ртом ещё больше пыли.

Потом по листьям застучали более крупные частицы. Возле меня упал лёгкий пористый обломок, следующий ударил Тяжёлого в плечо и заставил самца резко пригнуться. Вскоре мелкие лапилли, отдельные фрагменты пемзы и грубый пепел сыпались уже постоянно, больно били по открытой коже и ломали тонкие веточки. Падавшие куски оставались сравнительно небольшими, но воздух быстро мутнел, а каждый новый удар сверху заставлял животных дёргаться и менять направление.

Вулканическое облако несколько раз осветилось изнутри. Один из разрядов дошёл до земли, и резкий гром пришёл почти сразу. Через некоторое время справа от нашего движения поднялся дым. Сухая растительность загорелась в нескольких местах, причём очаги развивались по-разному: один быстро прошёл по траве и затих возле влажной низины, второй добрался до кустарника и начал расширяться, третий долго тлел среди сухих ветвей, пока ветер не усилил пламя. Между выгоревшими полосами оставались участки, которых огонь ещё не коснулся, поэтому его направление всё время менялось вместе с ветром и состоянием растительности. Нам приходилось всё чаще сворачивать, а дым иногда закрывал место, куда минуту назад ещё можно было идти.

Сначала через низину побежали мелкие звери. Несколько грызунов пересекли пространство почти под ногами, за ними появились животные, похожие на небольших зайцев. Птицы поднимались огромными беспорядочными группами, снова садились там, где воздух казался чище, и тут же взлетали после очередного грохота. Потом из дыма вышли трёхпалые лошадеподобные животные, за ними полорогие, свиньи и несколько жирафовых. Молодые иногда отставали, взрослые меняли направление из-за огня и бегущих соседей, отдельные животные падали на рыхлом пепле и поднимались почти сразу.

Носорог появился слева и заставил ближайших сородичей броситься в стороны. Он тяжело дышал, шёл быстрым шагом и несколько раз резко менял направление, обходя дым, но к нам не повернул. Позже вдали прошли хоботные, а возле одного из стад я заметил крупного хищника, который двигался почти в ту же сторону, что и возможная добыча. В нормальной обстановке расстояние между ними выглядело бы странно, но сейчас и хищник, и травоядные прежде всего уходили от огня.

Одно стадо выскочило из дыма сбоку, другое начало поворачивать ему навстречу, и родня оказалась между двумя бегущими группами. Кто-то побежал вправо, несколько особей рванулись следом, другие попытались вернуться. Я закричал, указывая направление, однако даже собственный голос плохо различал среди топота, грохота и криков.

Толкача я видел в последний раз возле двух крупных травоядных. Он пытался пробиться поперёк их движения, оттолкнул молодого родственника плечом, а затем дым скрыл его. Крюк метнулся к дереву, но верхние ветви уже горели, поэтому сразу спустился. Косматая осталась где-то позади вместе с несколькими самками и детьми. Через несколько секунд дым закрыл и их.

Копьё зацепилось за куст, когда в меня сбоку ударило небольшое испуганное животное. Я удержался на ногах, вырвал древко и увидел, что родня уже бежит в разные стороны. В дыме на несколько мгновений появлялись знакомые тела и тут же исчезали; крики доносились справа, сзади и оттуда, где огонь уже подходил к кустарнику. Одни возвращались по нашему прежнему пути, другие уходили поперёк него, остальные просто держались за ближайших бегущих сородичей.

Собрать несколько десятков особей в такой обстановке было невозможно. Пока я пытался понять, кого ещё можно удержать рядом, вспомнился пустой каменный навес, который я проверял несколько часов назад. Теперь важными оказались широкий потолок, почти голая площадка перед входом и положение скалы относительно нашего маршрута: всё то, на что при поиске пирамидки я почти не обращал внимания.

Рядом оставались Рваноухая с Клещом и Упрямая с Писком. Обе пытались двигаться, но детёныши в панике висели на них не так, как при обычном переходе: Клещ цеплялся за грудь и руку матери одновременно, Писк постоянно соскальзывал и снова хватался. Если просто увлечь самок за собой, они могли потерять меня в следующем облаке дыма.

Составное копьё осталось в пепле, потому что обе руки были нужны для детей. Клеща пришлось буквально оторвать от матери; Рваноухая сразу закричала и рванулась следом, пока детёныш кусал меня за предплечье и пытался вернуться. Писка я выдернул у Упрямой почти тем же способом и побежал, держа по ребёнку каждой рукой. Жалеть оружие можно было потом, если это «потом» вообще наступит.

Обе матери последовали за собственными детьми без всяких дополнительных сигналов. Через несколько десятков шагов рядом появился Тяжёлый; копья у него уже не было, а одна рука кровоточила после царапины. На переходах он много раз шёл за мной, когда я резко менял направление, и сейчас без задержки пристроился сбоку. Пальцы возникла позже, на мгновение остановилась, оглядываясь в сторону исчезнувшей родни, и затем побежала за нами. В руке у неё оставался обломок какой-то палки, но на следующем трудном участке она бросила его, чтобы хвататься за ветви.

Когда дым ненадолго поредел, рядом держались только Тяжёлый, Пальцы, обе матери и двое детей — вместе со мной семеро. Я нёс Клеща и Писка, матери бежали почти вплотную, Тяжёлый держался сбоку, а Пальцы несколько раз исчезала в серой взвеси и снова догоняла. Упрямая потеряла длинное древко раньше, когда Писк сорвался с живота; Рваноухая, насколько я успел заметить, бросила своё при перелезании через упавший ствол. К тому времени, когда впереди показалась знакомая скала, ни у одного взрослого не осталось оружия.

4

Под навес мы ввалились вместе с новой волной пепла. Детёнышей я не отпускал, пока все пятеро взрослых не добрались под каменный выступ. Клещ немедленно вцепился в Рваноухую и спрятал морду в её шерсти. Упрямая подтянула Писка к животу, несколько раз быстро обнюхала его и лишь затем перестала удерживать обеими руками.

По каменному потолку непрерывно стучали пепел и мелкие обломки, которые на открытом месте падали бы прямо на нас. Перед скалой почти не осталось травы и кустарника, поэтому огонь подходил сбоку, но не добирался до самого входа. Ветер заносил дым под выступ порывами; в глубине от него становилось только хуже, зато через широкий открытый край густой дым постепенно уходил наружу.

Тяжёлый несколько раз пытался выйти на крики снаружи. Первый раз я удержал его за руку, второй он сам остановился у края после того, как в лицо ударили пепел и дым. Где-то совсем рядом пробежало крупное животное; по площадке перед навесом простучали копыта, затем звук исчез. Через некоторое время над выступом начали чаще ударять более крупные фрагменты, и каждый стук заставлял Писка снова кричать.

Жар усилился, когда загорелся кустарник сбоку от скалы. Рваноухая повернулась к огню спиной и прижала Клеща к животу, а Упрямая так же закрыла собой Писка. Пальцы сначала забилась вместе с ними к задней стене, но там закашлялась сильнее, отползла ближе к открытому краю и через несколько вдохов позвала нас. Мы сместились к ней: здесь дым тоже щипал глаза и горло, однако его хотя бы уносило наружу.

Пепел прилипал к влажной шерсти на морде и груди. Кашель становился болезненным, глаза слезились, во рту оставалась сухая грязь, которую нечем было нормально смыть. Клещ почти перестал отрываться от матери, а Писк после очередного крика закашлялся так долго, что Упрямая прижала его мордой к шерсти на груди и удерживала, пока дыхание не выровнялось.

В один из более тихих промежутков я узнал участок задней стены, где несколько часов назад разгребал наносы и проверял старые кости. Навес запомнился мне не из-за размера и не потому, что я заранее считал его убежищем: я задержался здесь только в надежде найти ещё одну пирамидку. Без двух старых находок этот скальный выступ ничем не отличался бы в памяти от множества других, мимо которых мы прошли за день. Счастья под навесом я не нашёл, пирамидки тоже; место удалось вспомнить лишь потому, что во время пустого осмотра я запомнил его положение относительно маршрута.

Огонь уходил из района постепенно: один очаг выгорел слева, позже другой приблизился справа; иногда ветер уносил дым, иногда заставлял всех снова кашлять и прижиматься ниже. Пепел тоже выпадал неравномерно: после почти спокойного промежутка по потолку снова начинали часто стучать мелкие каменистые частицы. Со временем этот стук стал реже, а воздух у открытого края дольше оставался пригодным для дыхания.

Когда Тяжёлый очередной раз вышел к самому краю и смог простоять там без кашля, я присоединился к нему. Перед навесом лежал толстый слой серого материала, кусты почернели, на отдельных стволах ещё сохранялось открытое пламя. Дальше видимость оставалась плохой, но рядом со скалой открытого огня уже не было. Мы переждали ещё некоторое время и только потом решились выйти всемером.

Едва стало возможно отходить от скалы, мы начали искать родню. Я подавал знакомые сигналы, Тяжёлый кричал по-своему, Рваноухая несколько раз отвечала на далёкие звуки, которые оказывались птицами или другими животными. К вечеру голоса стали хриплыми, но ни одного знакомого ответа мы так и не услышали.

Толкача нашли первым, уже на следующий день. Он лежал возле выгоревшей полосы кустарника, сильно обгоревший со спины и сбоку. Тяжёлый подошёл вплотную, обнюхал морду и толкнул плечо; когда Толкач не шевельнулся, толкнул ещё раз, сильнее, затем сел рядом и несколько раз издал короткий знакомый зов, которым взрослые обычно привлекали отставших родственников. Остальные уже начали смещаться дальше, а Тяжёлый всё ещё ждал реакции и ушёл только после того, как я вернулся за ним.

Косматая лежала значительно дальше от самых обгоревших участков. Огонь почти не повредил её тело, зато шерсть и морда были покрыты плотной смесью пепла и копоти. Возле носа и губ засохла тёмная грязь, дыхания не было. Клещ узнал старую самку и полез к ней так же, как делал во время обычного отдыха: потянул за шерсть на руке, попытался устроиться ближе к животу и начал возмущаться, когда тело не реагировало. Рваноухая забрала сына, прижала к себе и не позволила вернуться.

Крюка обнаружили под упавшим обгоревшим деревом. Ствол прижал большую часть тела, наружу выступала рука, и криво сросшийся палец позволил узнать молодого самца ещё до того, как Тяжёлый попытался сдвинуть тяжёлую древесину. Вдвоём мы смогли поднять край лишь ненадолго и сразу опустили: Крюк погиб задолго до нашего прихода.

Больше знакомых тел мы не нашли. Кто-то мог погибнуть под огнём и пеплом, кого-то могли затоптать бегущие животные, но другие вполне могли уйти в ином направлении и находиться уже далеко. Мы продолжали подавать сигналы ещё несколько часов, пока новый треск в кустах не напомнил, что пятеро взрослых ходят по незнакомому району совершенно без оружия.

5

Оружие понадобилось ещё до того, как мы закончили поиски. В густом кустарнике справа раздался тяжёлый треск, и пятеро взрослых одновременно дёрнулись за копьями, которых у нас уже не было. Из зарослей вышло напуганное травоядное и быстро ушло в сторону, но следующего такого шума можно было дождаться уже от хищника.

Искать старые копья мы не стали. Я не смог бы указать точное место, где бросил составное оружие, даже без нового слоя пепла и изменившегося ландшафта; остальные теряли древки в разные моменты и многие вообще не заметили когда. Вокруг ещё сохранялись дым, отдельные очаги огня и беспокойные животные, поэтому безопаснее было потратить время на новые копья, чем возвращаться неизвестно куда за старыми.

С древесиной возникла другая проблема: после пожара подходящих заготовок оказалось неожиданно мало. Прямые сухие ветви часто были обуглены глубже, чем выглядело снаружи. Одна раскололась, когда я упёр конец в землю и сильно согнул её, у второй при том же движении разошлась длинная трещина, третью заметно повело от нагрева. Даже внешне целую заготовку приходилось гнуть и нагружать прежде, чем тратить время на обработку.

Тяжёлый наблюдал за отбором, затем ушёл в сторону и вернулся с веткой почти идеальной толщины. Она была твёрдой, тяжёлой и изгибалась сразу в трёх местах. Самец положил находку возле меня и ждал, пока я начну работу. Я провёл рукой вдоль кривого древка, затем взял лежавший рядом прямой обгоревший стволик и приложил их рядом, показывая разницу. Тяжёлый некоторое время переводил взгляд с одного на другое, после чего попробовал выпрямить свою ветку силой. Она упруго вернулась в прежнюю форму. Только тогда самец отбросил её и пошёл искать снова.

Пальцы уловила принцип быстрее и начала приносить ветви, которые уже сама проверяла изгибом; вскоре она отбраковывала треснувшую древесину без моей подсказки. Несколько её вариантов были слишком короткими, один оказался слишком тяжёлым, зато мне всё реже приходилось объяснять, почему очередная ветка не годится.

Лучший материал нашёлся в небольшом ручье. Поперёк воды лежало упавшее дерево; верхняя часть обгорела, зато несколько длинных ветвей оставались в потоке и избежали сильного нагрева. Я залез в воду, взялся за одну, согнул и несколько раз нагрузил её в разные стороны. Ветка возвращалась в прежнее положение без треска и не расслаивалась возле сучьев. Тяжёлый присоединился, и вдвоём мы вытащили сначала её, затем ещё несколько.

После очистки получилось пять достаточно длинных и прямых древков. Нож позволил быстро убрать сучья и сформировать острия, но древесина после воды требовала постепенной сушки. Мы задержались у ручья, где сохранялись чистая вода и участок нетронутой растительности, а рядом в старом пне ещё тлел огонь.

Концы копий я не совал глубоко в пламя. Сначала подсушивал их на расстоянии, затем позволял поверхности слегка обуглиться, соскабливал повреждённый наружный слой, снова поправлял форму и повторял нагрев. Пальцы работала рядом со мной и первое своё острие передержала, поэтому уголь начал крошиться глубже, чем нужно. Я только потянулся показать повреждение, когда самка сама провела ногтем по чёрному месту, увидела, как легко снимается рыхлый слой, и принялась счищать его. Следующую попытку она держала дальше от жара.

К утру у каждого взрослого было по длинному деревянному копью с заострённым, подсушенным и слегка обожжённым концом. Одно я оставил себе, остальные взяли Тяжёлый, Пальцы, Рваноухая и Упрямая. Заново собирать в дороге составное оружие я не собирался: для него требовались подходящий камень, смола, крепление и гораздо больше времени.

6

Мы продолжили путь, удаляясь от наиболее пострадавшего района. До тех мест, которые я помнил как район Лаэтоли, оставалось примерно шестьдесят или семьдесят километров. Идти прямо всё равно не получалось: выгоревшие участки приходилось обходить, воду искать отдельно, а детей нельзя было вести там, где взрослые сами проваливались в рыхлый пепел или цеплялись за обгоревшие заросли. В итоге на весь переход ушло около четырёх дней.

Пепел выпадал не постоянно: иногда воздух очищался на несколько часов, затем снова начинала оседать мелкая сероватая пыль, а крупных частиц почти не осталось. Одновременно слабели следы пожара: вместо сплошь обгоревших кустов всё чаще попадались зелёные участки, деревья с повреждённой только одной стороной и низины, которых огонь почти не коснулся.

Маршрут всё время зависел от еды, поэтому мы сворачивали к любому месту, где ещё можно было чем-нибудь поживиться. Подбирали мёртвых грызунов, если мясо не успело испортиться, ловили ослабевших птиц, однажды нашли небольшого зайцеобразного, погибшего под упавшей ветвью. Корни и уцелевшие плоды разбирали сразу, не оставляя то, мимо чего в обычный сезон могли бы пройти. Писк почти перестал тратить голос без причины, а Клещ подбирал с земли всё, что хотя бы отдалённо напоминало еду, и Рваноухой постоянно приходилось отнимать у него несъедобные куски.

На второй день Тяжёлый остановился так резко, что Пальцы едва не налетела на него сзади. Самец уже держал копьё перед собой и смотрел в кусты, где между ветвями стояла крупная кошка.

Зверь не приближался и следил за нами из-за кустов. У большой кошки были мощные передние конечности и тяжёлая голова; шерсть на боку местами подпалилась, возле плеча виднелась свежая повреждённая кожа, одну заднюю лапу она ставила осторожнее остальных, а живот заметно втянулся. Несколько минут животное почти не двигалось, только переводило взгляд с одного взрослого на другого.

Чаще всего кошка следила за Рваноухой и Упрямой с детьми. Клещ висел у матери на животе, Писк находился рядом с ногами Упрямой. Я сместился так, чтобы моё копьё оказалось между кошкой и этой частью группы. Тяжёлый встал рядом, Пальцы приблизилась с другой стороны, а обе матери сохранили детей позади себя.

Кошка медленно сместилась по дуге, то приближаясь, то снова увеличивая расстояние, а мы разворачивались вслед за ней, стараясь не оставлять свободного прохода к детям. При первом коротком броске она ударила лапой не по мне, а по древку, которое мешало приблизиться, и отбросила его в сторону.

Толстая древесина выдержала: когти оставили глубокие борозды, а удар едва не вырвал копьё из рук, но вместо предплечья под лапой оказался кусок дерева. Я вернул конец перед зверем и коротко уколол в плечо, пока кошка была достаточно близко. Острие вошло неглубоко, однако животное сразу отскочило и стало двигаться осторожнее.

Тяжёлый попытался повторить мой выпад при следующем сближении, но слишком широко отвёл копьё. Кошка ударила лапой, зацепила древко, прижала конец к земле и на мгновение схватила древесину зубами. Самец инстинктивно рванул оружие на себя, потерял равновесие и упал на колено. Зверь сразу пошёл в освободившийся промежуток, и мне пришлось колоть сбоку, одновременно с Пальцами, которая выставила своё копьё почти поперёк кошачьей морды. Животное отступило прежде, чем добралось до Тяжёлого.

Самец поднялся уже с другим хватом и перестал бороться с лапой за каждое движение древка. Когда кошка сместилась к Клещу, Рваноухая не стала размахивать копьём, а удержала острый конец между собой и зверем. Упрямая сразу повторила это движение, прикрывая Писка.

Мы постоянно мешали друг другу: древки несколько раз пересекались, Пальцы слишком резко отступала, а Тяжёлый один раз закрыл мне линию укола своим плечом. Стоило между нами появиться промежутку, кошка сразу двигалась туда. После нескольких ложных выпадов она резко сменила направление и почти прорвалась между Пальцами и Рваноухой, когда в бок ей попал камень.

Рваноухая на мгновение перехватила копьё одной рукой и успела бросить ещё один камень, а Упрямая швырнула обгоревший сучок, не отходя от Писка. Камни и ветки не останавливали крупного хищника, но каждый раз заставляли его отвлекаться от древков перед мордой. Во время очередного поворота я достал её копьём в бок; острие вошло глубже прежнего, и на шерсти появилась кровь.

Вскоре Тяжёлый тоже коротко уколол кошку, не отводя древко далеко от тела. Кошка отбила его древко, однако не смогла одновременно убрать моё и Рваноухой. Несколько секунд зверь продолжал искать свободный путь, отходил, снова приближался, приседал перед короткими бросками. Один раз он оказался почти возле Упрямой, и Писк закричал так близко от кошачьей морды, что мать ударила копьём скорее от паники, чем так, как я показывал. Острие всё равно попало в грудь и заставило животное отскочить.

После нескольких ран кошка отошла значительно дальше, но не ушла сразу. Она дважды меняла направление, снова приближалась на несколько шагов и после очередного укола Тяжёлого отступила ещё дальше. Зверь пятился, поворачивался и несколько раз останавливался лицом к нам, прежде чем кустарник наконец закрыл его. Преследовать раненого хищника никто не стал, а пятеро взрослых ещё некоторое время держали древки перед собой.

Тяжёлый первым начал рассматривать повреждения на копье. Глубокие борозды от когтей прошли вдоль древесины, но трещин не появилось. Самец провёл по ним пальцами, затем несколько раз выставил древко перед собой без хищника, повторяя движение. Пальцы тоже проверяла хват, и я поправил положение её нижней руки. После этой схватки Тяжёлый и Пальцы держали копья заметно увереннее, чем после прежних тренировок, когда перед ними не было настоящего хищника.

В следующие дни её следы несколько раз попадались возле воды и на мягком грунте, а однажды кошка показалась далеко между деревьями; подпалённый бок позволил узнать её сразу. Она недолго постояла и ушла в сторону. Я не считал, что зверь преследует именно нас: после пожара и мы, и другие животные всё равно сходились к тем же водоёмам и участкам, где сохранилась добыча. После нескольких переходов её следы перестали попадаться.

7

Дождь начался вечером третьего дня перехода и продолжался ночью. Он смыл пыль с листьев и смочил мелкий пепел, который больше не поднимался от каждого шага. К утру четвёртого дня открытые участки размокли настолько, что стопы и лапы легко продавливали верхний слой. Капли оставили множество небольших ямок, а каждое прошедшее животное — заметную дорожку.

Следов вокруг было гораздо больше, чем я ожидал увидеть после пожара. Птицы испещрили края луж, мелкие млекопитающие оставили узкие цепочки возле кустов, зайцеобразные прошли несколькими пересекающимися маршрутами. Дальше виднелись отпечатки копытных и глубокие следы более крупных травоядных. Попадались следы хищников, и именно их я иногда проверял внимательнее, чтобы не повторить встречу с кошкой в неудобном месте.

Наши стопы тоже печатались очень чётко. Пять взрослых шли самостоятельно, а Клеща и Писка матери в основном несли, потому что на влажной поверхности дети быстро уставали и чаще поскальзывались. Следы интересовали нас только там, где по ним можно было заметить хищника или найти возможную пищу; собственные отпечатки никто не рассматривал.

На широком открытом участке мы ненадолго разделились из-за обычной кормёжки. Слева, возле другой влажной низины, держались птицы и виднелась вода. Тяжёлый сразу сместился туда, а я пошёл следом, чтобы проверить воду и попытаться поймать ослабевшую птицу. Пальцы, Упрямая и Рваноухая продолжили прежнее направление.

Мы с Тяжёлым постепенно оказались примерно в полутора сотнях метров южнее трёх самок. На открытой местности самки всё время оставались у нас на глазах, а мы двигались почти параллельно, лишь обходя разные края низины.

Тяжёлый оставлял особенно крупные и глубокие отпечатки. Его тело заметно превосходило моё массой, а влажный пепел хорошо сохранял разницу. Я шёл рядом и немного позади, несколько раз меняя линию из-за воды и мягких мест. На другом маршруте Пальцы держалась немного в стороне от двух матерей.

Упрямая шла впереди Рваноухой и выбирала более плотные участки. В одном месте верхний слой оказался скользким, Рваноухая чуть потеряла равновесие и после этого стала чаще ставить стопу в уже продавленные углубления Упрямой. Готовая выемка была устойчивее гладкой мокрой поверхности, особенно когда на животе висел Клещ. Несколько шагов подряд её отпечатки легли прямо поверх следов впереди идущей самки.

Птиц Тяжёлый всё-таки вспугнул раньше, чем мы подошли достаточно близко. Мы напились возле низины, но дольше задерживаться там было незачем, поэтому вскоре вернулись к общему направлению и снова сошлись с самками.

8

Дальше поверхность менялась: где-то пепел был слишком мокрым и расплывался, где-то уже подсыхал, а на более плотных местах отпечатки получались особенно ясными. Мы прошли ещё несколько сотен метров, когда впереди появилась одинокая небольшая самка. Она двигалась по открытому участку в нашем направлении, но значительно правее общей линии, и сначала ничем не отличалась от множества чужих гоминин, которых я видел в прежних жизнях.

Первой я заметил длинную палку в её руке, но почти сразу перестал придавать ей значение. Приматы таскали ветви, прутья и палки без всякого человеческого сознания, поэтому один предмет ничего не доказывал. Самка шла по открытому участку одна, хотя её группа вполне могла находиться за кустарником или в низине.

Через несколько шагов она начала ставить ноги необычно: одну стопу перенесла перед другой, заходя за обычную линию движения, следующую снова поставила крест-накрест и повторила это ещё несколько раз. Она не хромала и не обходила препятствие; вокруг была свободная поверхность. Двигалась самка легко, без заметного напряжения, и по нескольким следующим шагам стало похоже, что она просто играет с постановкой ног.

Пять таких отпечатков остались подряд, после чего самка снова пошла обычно. На расстоянии я не мог подробно рассмотреть форму следов, но постановка стопы и само движение отличались от того, что я привык видеть у нынешней родни. Определять по этому вид было бессмысленно: различие я замечал, но для более точного вывода его явно не хватало.

Когда самка повернулась боком, на её теле стала видна сумка, слишком ровно закреплённая, чтобы принять её за случайно зацепившийся кусок растительности. После этого длинная палка снова привлекла внимание, и на её конце удалось различить отдельный каменный наконечник с утолщённым креплением.

Простую сумку ещё можно было представить результатом необычного местного поведения, обычную палку — тем более, но составное копьё с каменным наконечником требовало такой последовательности изготовления и ремонта, которую за миллионы лет я видел только у себя и Счастья.

Самка тоже остановилась, задержала взгляд на моей сумке, потом на ноже, и её свободная рука поднялась раньше, чем я успел закончить первый вопрос. Я показал обозначение прежней жизни и наше слово для человека в том смысле, который существовал только внутри общего языка.

Ответ пришёл сразу и оказался не отдельным знаком, который мог случайно сохраниться у чужой группы, а полной фразой нашего языка. Самка спросила, действительно ли нашла того, кого искала, и показала мой личный знак — Радость; вслед за ним появились прежняя жизнь, долгий поиск и старые сокращения, которыми никто из окружающих никогда не пользовался. Я назвал её Счастьем, подтвердил, что тоже искал, и получил торопливый ответ: много жизней, очень давно, искала. После этого мы почти одновременно закричали друг другу и двинулись навстречу.

Пока расстояние сокращалось, свободные руки почти не останавливались. Нынешнее тело Счастья было заметно меньше того, которое я помнил из нашей общей жизни; лицо, пропорции и походка тоже отличались, зато речь оставалась нашей. Она сокращала знакомые жесты ровно там, где делала это раньше, сохраняла старую форму отрицания и дважды поправила собственную фразу тем способом, который мы когда-то выработали после долгих споров о времени.

Чем ближе мы становились, тем быстрее шёл разговор. Счастье несколько раз спросила, действительно ли я помню её и наш язык, хотя уже получила ответ; я сам дважды повторил, что искал её во всех прежних жизнях, потому что одного раза почему-то не хватало. Она попыталась ответить длиннее, запуталась между копьём и жестами, сердито перехватила древко под мышку и начала фразу сначала. Манера оказалась настолько знакомой, что я рассмеялся ещё до того, как разобрал смысл. Счастье тоже засмеялась, показала моё имя, затем своё и общий знак встречи, после чего побежала быстрее. Я ответил той же последовательностью и ускорился навстречу, уже почти различая каждое движение её пальцев.

Разговор оборвал тревожный крик Пальцев, резко отличавшийся от обычного зова. Почти одновременно возле Счастья зашевелилась низкая растительность, и из неё вышла крупная кошка; по подпалённому участку шерсти и прежним ранам я узнал того же зверя, с которым мы дрались два дня назад.

Кошка не пошла к вооружённой группе. Перед ней находилась небольшая самка, одна на открытом участке и уже бежавшая, поэтому зверь сразу ускорился к Счастью, пока между нами оставалось слишком большое расстояние.

Счастье услышала предупреждение, повернулась и начала разворачивать составное копьё обеими руками, но кошка преодолела последние метры раньше, чем наконечник оказался перед ней. Удар передней лапой сбил Счастье на мокрый пепел. Копьё вылетело в сторону, а зверь сразу оказался сверху и вцепился зубами возле плеча и шеи.

Я побежал так быстро, как позволяли нынешние ноги. Счастье пыталась закрыться рукой и подтянуть колени, но второй удар когтями прошёл по груди и боку, а оставшиеся между нами метры всё ещё не позволяли помочь. Слёзы мешали видеть неровности земли, приходилось часто моргать и всё равно не сбавлять шаг.

Кошка отпустила Счастье, когда я оказался достаточно близко, и повернулась навстречу. Её составное копьё лежало сбоку от зверя; я схватил древко обеими руками и сразу ощутил то, чего не хватало простым деревянным копьям: на конце прочно сидел каменный наконечник. Своё составное оружие я бросил ещё во время катастрофы, поэтому другого такого копья поблизости не было.

9

Кошка бросилась первой и снова ударила лапой по древку, как во время прежней схватки. Лапа сбила наконечник в сторону, открывая ей путь ко мне. Я позволил копью немного уйти вместе с ударом, вернул наконечник и вогнал его в плечо зверя прежде, чем тот успел снова приблизиться к Счастью.

Каменный наконечник пробил ткани глубже деревянного острия. Кошка взревела, резко развернулась и попыталась уйти в сторону, однако к этому времени подбежал Тяжёлый. Он выставил простое копьё прямо на пути зверя и заставил его изменить направление. Пальцы появилась следом, а Рваноухая и Упрямая задержались на несколько секунд дальше: обе оставили Клеща и Писка возле небольшого углубления за плотным кустом и только затем приблизились с оружием.

Во время первой драки нам было достаточно заставить кошку уйти. Теперь за ней лежала Счастье, которая ещё шевелилась в пепле, и я шёл следом всякий раз, когда зверь пытался отступить. Тяжёлый держался с другой стороны, Пальцы старалась не выпускать кошку из пространства перед своим копьём, а Рваноухая и Упрямая уже не размахивали древками, как в начале первой схватки, а встречали ими приближение зверя.

Ровно держаться вокруг кошки всё равно не получалось. Упрямая однажды отступила дальше остальных и открыла широкий промежуток; через несколько секунд Пальцы сама оказалась слишком близко к Рваноухой, и их копья столкнулись. Кошка немедленно бросилась туда, где древки мешали друг другу, но Тяжёлый успел ткнуть её сбоку и заставил отвернуть. После этого зверь попробовал пройти между мной и Упрямой, затем резко развернулся к Пальцам, однако каждый такой рывок заканчивался новым уколом или остриём прямо перед мордой.

В отличие от остальных, я при каждом сближении старался не только закрыть проход, но и достать каменным наконечником бок или живот. Один из ударов пришёлся ниже рёбер и вошёл глубоко. Кошка дёрнулась в сторону, я удержал древко на мгновение дольше, чем следовало, и её собственное движение расширило рану. Когда копьё вышло, из разреза сразу пошла кровь.

Следующий удар пришёлся рядом с первой раной и вошёл ещё глубже; зверь резко повернулся, и наружу вместе с кровью вышла влажная петля кишечника. Кошка попыталась рвануться вперёд, отчего внутренности вытянулись дальше, упали на мокрый пепел и начали цепляться за задние ноги.

Несмотря на брюшную рану, кошка продолжала драться. Передние лапы по-прежнему били с огромной силой, пасть оставалась опасной, а короткий бросок мог закончиться смертью любого из нас. Она ударила по копью Рваноухой, повернулась к Пальцам и заставила её отскочить; Тяжёлый ткнул зверя в грудь и сразу вернул древко, а Упрямая перекрыла промежуток, куда кошка попыталась пройти после поворота.

Кровь быстро пачкала шерсть и землю, кишечник мешал задним лапам, поэтому движения становились короче и неровнее. Кошка ещё несколько раз пыталась прорваться. Она выбрала Рваноухую, затем резко сменила направление к Тяжёлому, после неудачи пошла на меня. Теперь взрослые выставляли копья быстрее, чем во время первой схватки, хотя каждый двигался по-своему и между нами по-прежнему открывались промежутки.

Последний полноценный бросок зверь сделал на меня. Раскрытая пасть оказалась настолько близко, что я видел кровь на языке и желтоватые зубы. Вместо попытки уйти я направил составное копьё прямо между челюстями и толкнул обеими руками.

Каменный наконечник вошёл в раскрытую пасть, удар отдался по древку в плечи, а внутри сразу раздался хруст. Несколько твёрдых обломков вылетели наружу; среди них я заметил крупный клык и часть другого зуба. Кошка дёрнула головой, из пасти хлынула кровь, через мгновение показавшаяся и у ноздрей, а каждый вдох сопровождался влажным хрипом.

Кошка опустилась на передние лапы, пыталась снова поднять голову и всё хуже втягивала воздух. Тяжёлый перестал делать выпады и только удерживал копьё перед собой; Пальцы, Рваноухая и Упрямая тоже больше не приближались.

Я выдернул составное копьё из пасти и вогнал наконечник в открытую рану живота, затем вытащил его и ударил снова. Кошка ещё дёргалась, но после нескольких ударов сопротивление почти исчезло; Тяжёлый перестал колоть, Пальцы отступила, а обе матери начали возвращаться к детям. Я продолжал наносить удары, хотя остальные уже отошли от зверя. Древко скользило в окровавленных руках, камень входил в живот под разными углами, и после каждого рывка назад я снова толкал копьё вперёд, не оборачиваясь к Счастью, которая лежала за моей спиной.

Очередной удар пошёл под плохим углом. Наконечник наткнулся внутри на что-то твёрдое, и при резком движении древка в сторону раздался сухой треск. Я выдернул копьё, увидел обломанный конец без большей части каменного острия и только тогда перестал бить. Обломанное копьё я бросил рядом с кошкой и вернулся к Счастью.

10

Счастье была ещё жива, но укус возле плеча и шеи разорвал ткани глубже, чем можно было закрыть рукой, а по груди и боку проходили длинные раны от когтей. Кровь продолжала выходить при каждом слабом движении тела, дыхание становилось всё реже и труднее. Я прижал ладонь к самому сильному кровотечению, хотя уже видел, что этого недостаточно.

Счастье открыла глаза и задержала взгляд на моём лице. Я держал её ближе к себе, стараясь не давить на повреждённую грудь. Она медленно подняла руку; пальцы несколько раз соскользнули по шерсти, прежде чем коснуться собственного лба, а затем моего. Я накрыл её кисть своей, и Счастье ещё несколько секунд смотрела на меня, слабо улыбнулась и перестала дышать.

После этого я прожил в том теле ещё много лет и умер в глубокой для обезьяны старости. Но то были пустые годы, абсолютно лишённые Счастья.

Научное обоснование

Australopithecus afarensis и возраст главы

Australopithecus afarensis известен из Восточной Африки по материалам возрастом приблизительно от 3,8–3,9 до 2,9 миллиона лет. В Танзании важнейшие находки этого вида происходят из Upper Laetolil Beds в Лаэтоли. Новые находки, опубликованные в 2025 году, подтвердили выраженное морфологическое сходство лаэтольской выборки с материалом из Хадара и поддержали объединение этих популяций в один вид A. afarensis.

Нижняя конечность, таз и стопа A. afarensis содержат комплекс признаков устойчивой двуногой локомоции. Лаэтольские следы дают независимое прямое свидетельство двуногой ходьбы примерно 3,66 миллиона лет назад. При этом детали походки не обязаны полностью совпадать с современной человеческой: экспериментально-биомеханические исследования следов G показывают, что постановка нижней конечности могла быть несколько более согнутой, чем у современных людей.

Одновременно верхние конечности и плечевой пояс A. afarensis сохраняли признаки, совместимые с регулярным использованием деревьев. У детского скелета DIK-1-1 из Дикики описаны относительно гориллоподобная лопатка и длинные изогнутые фаланги кисти; другие элементы посткраниального скелета также поддерживают вывод, что способность к лазанию не исчезла после становления эффективной наземной двуногости. Поэтому сочетание частых переходов по земле с использованием деревьев для кормления, отдыха, ночёвок и ухода от части опасностей соответствует известной анатомии вида.

Лаэтоли, Upper Laetolil Beds и Footprint Tuff

Лаэтоли расположен в северной Танзании на плато Эяси, южнее района Нгоронгоро. Upper Laetolil Beds представляют наземную плиоценовую толщу с многочисленными вулканогенными горизонтами, ископаемыми остатками позвоночных и следовыми поверхностями. Знаменитые дорожки гоминин находятся в нижней части Tuff 7, в подразделении, обычно называемом Footprint Tuff.

Современная стратиграфическая и геохимическая работа по Upper Laetolil tuffs даёт для Footprint Tuff интерполированный возраст около 3,66 миллиона лет. Tuff 7 неоднороден как по вертикали, так и по площади распространения. Его формирование связывается как минимум с четырьмя крупными эпизодами извержений, поэтому последовательность повторных пеплопадов, периодов покоя, увлажнения поверхности и нового выпадения вулканического материала соответствует геологической структуре самого туфа.

Источник Tuff 7

Близкий к Лаэтоли вулкан Садиман долго рассматривался как естественный кандидат на роль источника местных туфов. Современные минералогические, геохимические и изотопные данные показали, что для Upper Laetolil marker Tuffs 6–8 такое отождествление не поддерживается. В частности, отношения стронция и неодима в этих туфах отличаются от пород Садимана, поэтому его не следует считать установленным источником Tuffs 6–8.

Породы вулканических центров Эссимингор и Мосоник, расположенных примерно в ста километрах от Лаэтоли, демонстрируют более близкое минералогическое и геохимическое сходство с Upper Laetolil marker tuffs. Это сходство не устанавливает источник Footprint Tuff однозначно. Геохимические данные допускают участие разных вулканических источников, а конкретный центр, давший материал следовой поверхности, остаётся неустановленным.

Перенос тефры и вулканические молнии

При взрывном извержении размер выпадающих частиц в среднем уменьшается с удалением от источника, хотя распределение сильно зависит от мощности эруптивной колонны, ветра, плотности частиц и конкретной динамики извержения. Лапилли и пемзовые фрагменты могут переноситься на десятки километров при достаточно мощных событиях, тогда как мелкий пепел способен уходить значительно дальше. Поэтому переход от более грубой тефры в ближней зоне к преимущественно мелкому пеплу на большей дистанции физически соответствует известной аэродинамике вулканических выбросов.

Электрические разряды в вулканических облаках хорошо документированы при современных извержениях. Заряд возникает при столкновениях и фрагментации частиц, а также при взаимодействии льда, капель и пепла в высоких частях колонны. Разряды могут происходить внутри облака и между облаком и землёй. Наземная молния способна воспламенить сухую растительность при подходящих условиях, поэтому одновременное существование нескольких очагов пожара в районе пеплопада не требует единого фронта огня.

Палеосреда Upper Laetolil Beds

Совокупность данных по крупным и мелким млекопитающим, птицам, следам, растительности и осадочным условиям не поддерживает реконструкцию Лаэтоли как однообразной открытой саванны. Синтез палеоэкологических исследований описывает мозаику травянистых участков, кустарников, открытого редколесья и более плотной древесной растительности. Более густые древесные участки могли сохраняться вдоль сезонных водотоков и возле источников воды. Сезонность и повторные вулканические пеплопады также влияли на растительный покров.

Такая мозаика создаёт условия, при которых наземные двуногие переходы чередуются с использованием деревьев, а крупный пожар распространяется неодинаково: быстро по сухой траве и кустарнику, медленнее через влажные или более разреженные участки и с возможным сохранением невыгоревших островков.

Фауна Upper Laetolil Beds

В фауне Upper Laetolil Beds представлены трёхпалые лошади Eurygnathohippus, разнообразные полорогие, свиньи, жирафовые, носороги, хоботные, зайцеобразные, грызуны, приматы и многочисленные птицы. Среди крупных растительноядных известны формы, связанные как с более открытыми, так и с древесно-кустарниковыми местообитаниями, что согласуется с мозаичной реконструкцией среды.

Крупные кошачьи также были обычной частью сообщества. В опубликованных списках млекопитающих Upper Laetolil Beds присутствуют Dinofelis, Megantereon и Homotherium наряду с другими Felidae. Поэтому крупная кошка в районе следовых горизонтов соответствует реально засвидетельствованной фауне Лаэтоли.

Dinofelis

Dinofelis — род крупных вымерших кошачьих, широко представленный в плиоцене и плейстоцене Африки. Его остатки известны из Upper Laetolil Beds. По строению черепа, зубов и посткраниального скелета это был мощный хищник с увеличенными верхними клыками, хотя по специализации он отличался от крайних саблезубых форм вроде Homotherium.

Site G

Следы Site G были открыты в 1978 году. Классическая интерпретация выделяет трёх следооставителей G1, G2 и G3. Самый маленький G1 двигался по собственной линии, а G3 в значительной части дорожки наступал в уже оставленные более крупные отпечатки G2, из-за чего следы двух особей частично наложены друг на друга.

Следы G относятся к той же следовой поверхности возрастом около 3,66 миллиона лет. Они демонстрируют устойчивую двуногую походку с узкой шириной шага. Несмотря на продолжающиеся дискуссии о точной биомеханике, их принадлежность двуногим гомининам не вызывает серьёзных сомнений.

Site S

Site S расположен примерно в 150 метрах южнее Site G и находится в том же Footprint Tuff. Здесь выделены два гомининных следооставителя S1 и S2. S1 оставил особенно крупные отпечатки и по оценкам размеров тела был заметно крупнее большинства ранее известных лаэтольских следооставителей. Дорожки Site S расширили известный диапазон размеров тела гоминин, находившихся на одной следовой поверхности.

Site A

Site A был открыт ещё в 1976 году, до знаменитого Site G. Там сохранились пять последовательных двуногих следов небольшого следооставителя. Долгое время их принадлежность оставалась спорной, в том числе обсуждалась гипотеза о медведе, двигавшемся на задних конечностях. Повторное обнаружение и исследование участка в 2019 году с использованием трёхмерного сканирования и сравнительных данных показало, что следы лучше соответствуют гоминину, чем медведю.

Дорожка необычна перекрёстной постановкой ног: следооставитель несколько шагов переносил стопу через среднюю линию тела. Экспериментальное сравнение показывает, что сам cross-stepping не объясняет морфологические различия между Site A и дорожками G/S. Пропорции стопы, параметры шага и трёхмерная форма отпечатков Site A отличаются от G и S. Авторы современного исследования делают вывод о присутствии в Лаэтоли минимум двух различных гомининных морфотипов стопы и допускают существование более одного таксона. Надёжно присвоить следы Site A конкретному известному виду по имеющимся данным нельзя.

Следы животных и дождя

Лаэтольские поверхности сохраняют огромное количество следов животных. В пределах участка Site A было документировано около 18 400 отпечатков и следовых структур животных. В разных лаэтольских местонахождениях известны следы птиц, мелких и крупных млекопитающих, копытных, хищников и других животных. На поверхностях также сохраняются структуры, интерпретируемые как следы дождевых капель.

Для образования чётких следов вулканический материал должен был находиться в подходящем состоянии влажности и пластичности. Дождь мог смачивать мелкий пепел, после чего животные оставляли деформации, а последующее выпадение нового материала защищало поверхность. Именно чередование пеплопадов, увлажнения, следообразования и захоронения позволило сохранить знаменитые дорожки.

Плато Эяси и гранаты

Вулканогенные плиоценовые отложения плато Эяси залегают на значительно более древнем докембрийском кристаллическом фундаменте. Современное минералогическое исследование описывает в составе этого фундамента граниты, гнейсы, амфиболиты, гранатовые амфиболиты и зеленокаменные породы. При выветривании и разрушении таких пород устойчивые минералы могут высвобождаться и попадать в склоновые осыпи и рыхлые отложения.

Наличие гранатсодержащих метаморфических пород делает находку отдельных гранатовых кристаллов в районе плато геологически возможной. Цвет граната зависит от химического состава и может включать красные и красноватые оттенки. По одному внешнему виду определить разновидность минерала надёжно нельзя, поэтому красные кристаллы в геологическом описании корректнее называть гранатами, не приписывая им ювелирную разновидность корунда.

Время: около 3,4 миллиона лет назад, плиоцен

Время: около 3,3 миллиона лет назад, плиоцен

Время: около 3,2 миллиона лет назад, плиоцен

Время: около 3,18 миллиона лет назад, плиоцен

Место: Южная Африка, район Макапансгата и прилегающие территории

1

Широкий бросил ядрище после третьего удара. Первые два были плохими, но ещё поправимыми. Он бил слишком близко к краю и не держал камень под нужным углом, поэтому вместо нормального отщепа получил две толстые короткие пластинки. На третьей попытке ударил сильнее, чем требовалось, расколол заготовку пополам, несколько мгновений посмотрел на обломки и без всякого сожаления потянулся к лежавшему рядом плоду.

Я подобрал обе половины. Одна годилась хотя бы на небольшой режущий край, вторая уже почти ни на что. Несколько лет назад я бы снова посадил Широкого рядом, показал площадку, поставил его кисть под правильным углом и заставил повторить движение. За нынешнюю жизнь мы проделывали это столько раз, что проблема была уже не в объяснении. Навык у него был: иногда он получал вполне приличные отщепы, пользовался ими, пока рядом находилась задача, а потом бросал камень там же, где закончил работу. Через несколько дней снова выбирал первый попавшийся булыжник и начинал почти с начала.

Меня это давно не удивляло. За слишком большое количество жизней я видел навыки, которые держались в одной группе несколько поколений, исчезали после плохого сезона и через десятки тысяч лет возникали где-нибудь ещё. Мозгу не обязательно было меняться, чтобы полезное действие пропало. Иногда достаточно было, чтобы польза встречалась реже, чем хлопоты.

Была и другая привычка, которую я теперь повторял почти в каждой жизни. После двух старых каменных пирамидок, найденных когда-то в Кении и севернее, в Эфиопии, я проверял сухие гроты, навесы и заметные каменные ниши. Ни в одной из пирамидок не было черепа или другого очевидного объяснения, и доказать, что их сложила Счастье, я не мог. Но если это действительно были её знаки, значит, она тоже пыталась оставить что-то, что сохранится после смерти нынешнего тела. По такой пирамидке можно было понять только одно: кто-то из нас когда-то был в этом месте. Я хотел передавать больше сведений, но подходящего способа ещё не придумал.

Сейчас хлопот вокруг хватало и без камня. Рядом с нами росли плодоносящие деревья, в рыхлой земле попадались съедобные корни, под корой старых стволов жили личинки, а вдоль воды можно было собрать столько мелкой пищи, что взрослый австралопитек редко оставался голодным надолго. Острый отщеп помогал мне там, где пальцы и зубы работали хуже, но большинство повседневных задач родня решала без него. Через несколько дней я получил особенно наглядное подтверждение.

Тушу мы нашли по птицам. Над редкими деревьями у дальнего берега долго кружили несколько крупных падальщиков, и я изменил направление раньше, чем почувствовал запах. Родня пошла следом не сразу. Темноглазая первой заметила, что я ушёл от привычного кормового маршрута, за ней потянулись двое подростков, потом остальные решили, что расходиться дальше не стоит.

Животное лежало в тени кустов на боку. Хищники ещё не успели его открыть, а живот только начал вздуваться. Я обошёл тушу, проверил глаза, мягкие ткани и запах возле разорванной кожи на задней ноге. Есть можно было, хотя долго задерживаться рядом не стоило.

Я достал из сумки отщеп, который носил уже несколько недель, надрезал кожу возле бедра и углубил разрез. Темноглазая подошла почти вплотную. Меткий, мой старший сын, сунул пальцы в кровь, понюхал и лизнул. Рыжебокая дождалась, пока я открою более мягкий участок, вырвала небольшой кусок и отошла жевать.

Несколько минут возле туши было тесно. Затем Нюхач нашёл под соседним деревом упавшие плоды, позвал остальных коротким пищевым сигналом, и интерес к мясу начал исчезать. Широкий ушёл одним из первых. Он успел выдрать кусок мягкой ткани, пожевал, бросил остаток и уже через минуту сидел у плодов. За ним потянулись самки и подростки. Меткий задержался дольше, потому что ему нравилось всё, что требовало тянуть, ломать или бить, но и он вскоре ушёл.

Я не собирался спорить с выбором целой группы. Вырезал из бедра хороший кусок без явных повреждений, завернул его в широкие листья и забрал с собой.

К вечеру мясо уже лежало над небольшим огнём на нескольких зелёных ветках. Я переворачивал его, не давая поверхности обуглиться раньше, чем прогреется середина. Запах привлёк родню быстрее, чем любые мои жесты. Рыжебокая уселась рядом и потянулась к куску ещё до того, как я решил, что он готов. Пришлось отвести её руку и показать обычное «нет». Она раздражённо цокнула, но дождалась.

Я нарезал мясо небольшими полосками. Первую съел сам, вторую отдал Темноглазой, третью — Меткому. Через несколько минут вокруг сидели почти все. Некоторые брали ещё, один подросток долго жевал, потом выплюнул слишком жёсткую часть, Широкий съел два куска и ушёл к оставшимся плодам. Никакого переворота в пищевых предпочтениях не произошло. Приготовленное мясо они сочли съедобным, местами удобным, но явно не достаточным основанием для того, чтобы завтра всем начать таскать отщепы и искать туши.

Я доел свою долю без разочарования. Если бы технологии закреплялись только потому, что их один раз хорошо показали, моя работа закончилась бы миллионы лет назад.

2

В группе нас было чуть больше двух десятков, но одновременно вместе находились не все. Несколько самок регулярно уходили с детьми к отдельным кормовым участкам, молодые самцы могли исчезнуть на день, а потом вернуться, взрослые иногда расходились после ссор и снова присоединялись, когда поблизости появлялось много еды или опасность заставляла держаться плотнее.

Я различал каждого настолько давно, что клички почти перестали ощущаться кличками. Темноглазая получила имя за тёмную кожу вокруг глаз. Рыжебокая — за буроватую шерсть на левом боку. Меткий однажды попал камнем в молодого павиана с расстояния, на котором я сам в его возрасте скорее рассчитывал бы на случайность. Шустрая, моя старшая дочь, не отличалась силой, зато удивительно хорошо чувствовала чужие отношения. Если две самки переставали сидеть рядом после утренней стычки, Шустрая замечала это раньше меня и выбирала место так, чтобы оказаться рядом с той, чья родня сейчас сильнее. Нюхач запоминал кормовые деревья и первым находил участки, где ещё оставалась пища после прохода других животных.

Они не были одинаковыми и никогда не были для меня одинаковыми. За миллионы лет детей у меня было столько, что считать их не имело смысла, но это не превращало нынешних в заменяемые тела. Я знал, кто терпеливее, кто быстрее пугается, кто первым полезет в драку, а кто попробует переждать её за спинами взрослых.

Младшего сына я долго называл Тихим. В раннем детстве он редко первым начинал возню и мог сидеть рядом со мной значительно дольше других, наблюдая за руками. Позже имя стало не совсем точным: если его что-то интересовало, он способен был часами мешать работе, таская предметы, трогая обмотки и повторяя движения. Но менять кличку я не стал.

Его мать, Темноглазая, прекрасно знала, что я выделяю ребёнка. Рыжебокая тоже знала и пользовалась этим при каждом удобном случае. Если Темноглазая садилась возле меня с Тихим, Рыжебокая через несколько минут появлялась с собственной маленькой дочерью и устраивалась с другой стороны. Иногда обе начинали груминг почти одновременно, и тогда мне приходилось выбирать, чьи пальцы терпеть на шее, а чью руку отвести. Один раз Рыжебокая слишком резко оттолкнула Тихого, Темноглазая вцепилась ей в плечо, и следующие полминуты мне пришлось разнимать двух взрослых самок, которые ещё утром спокойно кормились рядом.

Через несколько часов Рыжебокая сама подошла к Темноглазой, села чуть ниже и начала перебирать шерсть у неё на спине. Темноглазая сначала не реагировала, потом позволила продолжить, а к вечеру обе снова сидели на одном дереве. Социальные отношения группы редко требовали окончательного решения. Гораздо чаще спор заканчивался тем, что одна сторона уступала сейчас, получала что-то позже и постепенно возвращала прежнюю близость.

Моё положение тоже держалось не на одной силе. Широкий был тяжелее и в прямой борьбе мог создать мне серьёзные проблемы. Он несколько раз пытался оттеснить меня от самок и однажды заставил отойти от особенно хорошего кормового дерева. Спорить я не стал, и через час группа пошла за мной к мелкому рукаву, где я знал рыбные ловушки, а Широкий пришёл последним и встал рядом со всеми. Не нужно было постоянно побеждать его зубами, если большинство родственников регулярно оказывалось там, куда я их приводил. Рыба здесь была именно таким ресурсом.

Я строил ловушки задолго до этой жизни. В разных телах копал ямы на звериных тропах, плёл силки, устраивал простые загоны, перегораживал мелкие протоки и использовал отливы там, где до моря было недалеко. Нынешний участок просто позволял получать хороший результат с минимальными затратами.

В мелком рукаве я выложил две сходящиеся линии из камней. Между крупными кусками забил ветви, оставив воде достаточно прохода, а у узкого конца устроил небольшой карман с низким бортиком. Когда мы заходили выше по течению и шумно двигались вниз, часть рыбы уходила от ног в единственный свободный проход и оказывалась в мелкой воде, где её можно было хватать руками или прижимать палкой.

Родня быстро усвоила то, что повторялось каждый день. Камень нужно положить сюда. Ветку воткнуть между двумя другими. После сильной воды пролом закрыть. Рыбу гнать с широкой стороны. Никто не понимал гидравлику, и она им не требовалась. Достаточно было видеть, что после определённых действий в одном месте регулярно появляется еда.

Тихий таскал самые маленькие камни. Иногда приносил совершенно бесполезный кусок и сердился, когда я показывал, что тот слишком лёгкий. Иногда сам находил щель, откуда вода выбивала ветки, и долго пытался заткнуть её тем, что мог поднять.

После одного ночного подъёма воды он удивил меня всерьёз. Я пришёл к ловушке и сразу увидел, что течение подмыло край. Вода уходила сбоку, поэтому рыба получала новый выход. Пока я осматривал основание, Тихий добрался до пролома с другой стороны, принёс два небольших камня, один уронил не туда, второй прижал веткой к щели и начал натаскивать сверху мокрые листья и палки.

Именно такого ремонта я ему не показывал. Раньше ломались другие места, и мы укладывали там крупные камни. Сейчас он не мог поднять нужный вес и использовал то, что было доступно, но проблему выбрал правильно. Я посмотрел на Темноглазую. Она в это время вылавливала лягушку из другого кармана и никакой причины разделять моё удивление не видела.

Тихий заметил, что я смотрю, и сделал знакомый жест неуверенности: ладонь чуть повёрнута, пальцы расслаблены, короткий вопросительный звук. Этот сигнал давно использовали не только у нас. Согласие, отрицание и сомнение я встречал в разных вариантах у групп, разделённых огромными расстояниями и временем. Никакого моего великого изобретения здесь не было. Я ответил согласием и добавил знак «хорошо», который понимали в основном мои ближайшие. Тихий довольно заворчал и потащил следующий камень.

3

Змея поселилась в ловушке через несколько недель. Кривой Клык полез рукой между двумя крупными камнями, пытаясь вытащить застрявшую рыбу, и отдёрнул её так резко, что упал на спину в воду. Из щели показалась узкая голова, тело скользнуло между ветками и исчезло в траве прежде, чем кто-нибудь успел ударить.

На кисти Кривого Клыка быстро выступили две маленькие точки. Он вылизывал их, тряс рукой и становился всё тревожнее. Широкий попытался ударить веткой прямо по месту укуса, и мне пришлось оттолкнуть его.

Человеческая память немедленно предложила старый набор действий, который когда-то любили показывать в приключенческих фильмах: разрезать место укуса, высосать яд, затянуть конечность чем-нибудь потуже. Я слишком давно знал, почему делать этого не надо. Значительная часть яда уже находилась в тканях; ртом её оттуда не вынешь. Разрез добавит повреждение, кровотечение и грязь, а если во рту есть трещина или ранка, спасатель получит ещё один ненужный риск. Перетянуть руку до полной остановки кровотока тоже можно быстрее, чем помочь.

Я заставил Кривого Клыка перестать размахивать кистью, поддержал предплечье и отвёл его от воды. Через некоторое время отёк стал заметным и начал подниматься выше по предплечью.

Первые часы рядом сидели его родственники. Одна самка перебирала шерсть на плече, подросток несколько раз приносил ему плод, Широкий подходил, нюхал руку и отходил. К вечеру группа начала перемещаться к кормовым деревьям. Кривой Клык попытался пойти за всеми, сделал несколько шагов, сел и больше не поднялся. Я остался возле него, а Тихий, несмотря на зов матери, тоже не ушёл.

Темноглазая дважды звала сына с собой. Он подходил к ней, получал пищу, потом возвращался и садился рядом со мной. На второй раз она раздражённо дёрнула его за плечо, но Тихий вывернулся и снова прибежал к больному. Темноглазая сердито посмотрела на меня и ушла за остальными.

В сумке находилось несколько высушенных корней, листья, запас волокон, смола, трут и пара хороших отщепов. За предыдущие жизни я накопил достаточно опыта, чтобы отличать растения, которые действительно дают предсказуемый слабый эффект, от тех, которым хотелось приписать пользу после случайного выздоровления. Противоядия среди них не было. Я мог только уменьшить боль, помочь Кривому Клыку пить, не дать ему лишний раз двигаться и следить, чтобы ухудшение не застало нас ночью в неудобном месте.

Тихому я показал один из свежих листьев, который использовал для простых кожных повреждений, дал понюхать, провёл пальцем по краю и показал, где такие растения росли выше по влажному берегу. Он убежал и вернулся с целой охапкой, из которой примерно половина оказалась ненужной. Я отложил правильные листья в одну сторону, остальные выбросил. На следующий день он принёс уже почти только нужные. На третий — не ошибся ни разу.

Кривой Клык к этому времени выглядел хуже. Отёк держался, он почти не ел, несколько раз его вырвало. Я поил его маленькими порциями, помогал поворачивать голову, когда начиналась рвота, ночью ложился рядом, потому что температура воздуха падала и больной быстро остывал. Один раз дал немного давно проверенного растения, после которого он наконец несколько часов проспал без постоянного беспокойства.

Тихому долго сидеть без дела было тяжело. Он перебирал камни, ковырял палкой землю, пытался заглянуть в сумку и несколько раз чуть не наступил на руку больному. Чтобы занять его и одновременно сделать вещь, которую давно собирался сделать, я выбрал короткое прямое древко. Сын сразу сел напротив.

Я выровнял дерево, зачистил выступы отщепом и аккуратно расщепил один конец. Затем достал небольшой острый скол, который раньше счёл слишком маленьким для собственного оружия. Несколько раз примерил его к расщепу, изменил положение, пока режущие грани не легли так, чтобы основной удар приходился вдоль древка. В щель добавил немного размягчённой смолы, посадил камень и начал обматывать основание тонкими волокнами.

Тихий не пытался отнять работу. Это уже само по себе отличало его от большинства детей. Он смотрел на руки, потом на наконечник, потом снова на руки. Когда я временно вынул камень, чтобы поправить расщеп, сын сразу показал отрицание и ткнул пальцем в пустое место. Я вернул отщеп, закончил обмотку и дал ему копьё только после того, как крепление остыло.

Древко было ему почти по росту. Тихий сначала держал его посередине, потом посмотрел, как я беру собственное копьё, сдвинул кисть назад и осторожно ткнул остриём в землю. Через два дня Кривой Клык впервые сам дошёл до воды. Ещё через несколько дней мы догнали группу.

Большинство встретило его без особого удивления. Он исчез больным и вернулся живым; теперь можно было снова заниматься обычными делами. Сам Кривой Клык после этого чаще садился возле меня и позволял мне первым выбирать пищу, если мы одновременно подходили к небольшому источнику. Связь стала заметной, но настоящая перестройка его положения произошла позже и по другой причине. Широкий отнял копьё у Тихого.

Я увидел конец сцены. Тихий обеими руками держался за древко, Широкий тянул его на себя и явно развлекался сопротивлением ребёнка. Потом просто дёрнул сильнее, Тихий упал, а взрослый самец забрал оружие и начал рассматривать каменный наконечник. Я подошёл и показал «дай». Широкий отвёл копьё за спину.

Повторное требование он встретил оскалом и поднятыми плечами. Вокруг уже собирались наблюдатели. Для него спор перестал быть спором о вещи ребёнка. Теперь он проверял, отступлю ли я перед группой, и я не собирался давать ему такой результат.

Широкий был тяжелее, зато за миллионы лет мне приходилось драться в телах хуже нынешнего с противниками крупнее него. Когда он пошёл вперёд, я не стал бороться за захват. Ушёл от первой попытки, ударил сбоку в лицо, затем в колено, а когда он развернулся, подсек опорную ногу и навалился сверху. Он успел укусить меня за предплечье, но неглубоко. Я несколько раз ударил его лбом о землю, прижал плечом шею и не отпускал, пока сопротивление не стало заметно слабее.

Убивать его я не собирался. Когда Широкий перестал пытаться достать меня зубами, я отпустил, забрал лежавшее рядом маленькое копьё и отдал Тихому.

Через некоторое время пришлось вернуться к избитому. Губа у Широкого была рассечена, над глазом быстро росла опухоль, а на колене содралась кожа. Он встретил меня глухим рычанием, но не попытался подняться. Я промыл повреждения и обработал то, что могло воспалиться. На следующий день он хромал и избегал меня. Через несколько недель начал подчёркнуто уступать место, а ещё позже почти всегда присоединялся к моим демонстрациям против чужих самцов. Подчинение оказалось для него не причиной уйти из группы, а новым устойчивым положением рядом со мной.

Тихий всё это время не расставался с маленьким копьём. Он ещё не мог изготовить такое сам, но я несколько раз замечал, как он пальцами проверяет обмотку именно там, где видел мои руки во время работы.

4

Подозрение, что сын слишком хорошо понимает происходящее, появилось у меня раньше, чем я решился проверить его всерьёз. Я уже встречал Счастье. После этого сама возможность второго сознания, не принадлежащего эпохе, перестала быть невозможной. Поэтому однажды, когда мы сидели вдвоём возле воды, я показал Тихому несколько знаков нашего со Счастьем языка в комбинации, которую при нём никогда не использовал. Затем добавил обозначение далёкого прошлого и вопрос. Он смотрел внимательно, но не понял.

Я изменил последовательность и попробовал знак, который у нас означал прежнюю жизнь. Потом показал несколько человеческих понятий, сохранившихся только в моих руках и памяти. Результат был тем же: ребёнок пытался угадать смысл по знакомым элементам, иногда отвечал неуверенностью, иногда соглашался там, где вопроса согласия вообще не было.

Через несколько подобных проверок стало ясно, что никакого скрытого взрослого человека передо мной нет. Тихий не знал ничего, чего не мог узнать здесь. Он просто учился быстрее.

Особенно это было заметно на языке. Согласие, отрицание и сомнение были обычными и не моими. Простые приглашения, просьбы, угрозы, указания направления и пищевые сигналы тоже составляли повседневную коммуникацию группы. Но когда я соединял знакомые элементы в последовательность «там — потом — еда», большинство реагировало либо на направление, либо на пищу. Тихий через некоторое время начал ждать именно позже. Когда я менял «я дам тебе» на «ты дай мне», он ошибался, но после нескольких повторений перестал путать направление действия.

До настоящей грамматики было очень далеко. Он не мог обсуждать со мной прошлую жизнь, не задавал вопросов о смерти и не понимал половины того, что я показывал самому себе, чтобы не забыть язык Счастья. Но среди всех нынешних родственников только он регулярно пытался восстановить общий смысл длинной комбинации, а не хватался за один знакомый знак.

На фоне остальных детей разница становилась ещё заметнее. Меткий учился бросать быстрее и точнее. Шустрая лучше чувствовала отношения внутри группы. Нюхач надёжнее запоминал места. У Тихого не было одного узкого преимущества. Он слишком быстро переносил уже понятое на новую ситуацию. С медью это проявилось случайно.

В этих местах я находил самородки и раньше, ещё в нескольких предыдущих жизнях. Они попадались крайне редко: маленькие тяжёлые куски, иногда закрытые бурой или зеленоватой коркой, иногда выдававшие металл только на свежем повреждении. Однажды я показал Тихому такой кусочек, ударил по нему камнем и убрал в сумку. Обычный камень рядом выбросил.

После этого сын несколько недель таскал мне всё тяжёлое и необычное. Я получил десятки бесполезных обломков, куски железистой породы, тёмные галечки и один особенно красивый камень, который Тихий принёс особенно уверенно. Я каждый раз показывал отказ или согласие и складывал настоящие находки отдельно. Постепенно мусора стало меньше.

Первый маленький самородок он нашёл в мокром галечнике после снижения воды. Принёс, положил мне на ладонь и сразу показал вопрос. Я царапнул поверхность, увидел знакомый красноватый металл и несколько секунд просто смотрел на сына. Он довольно повторил мой жест согласия. Гальку с лицом Тихий нашёл позже, когда мы переносили камни к новой ловушке.

Она не была похожа на медь и вообще не представляла никакой практической ценности. Округлый красновато-бурый кусок лежал среди обычной речной гальки. Тихий подобрал его, отнёс в сторону и несколько минут вертел в руках. Я заметил это только потому, что он перестал помогать.

Собирался позвать его обратно, когда сын подошёл сам. Сначала ткнул пальцем мне под глаз. Потом в одну из двух ямок на камне. Повторил с другим глазом. После этого коснулся моего рта и провёл пальцем по естественной борозде ниже ямок. Я забрал гальку, повернул к свету и почти сразу вспомнил, где видел такую форму раньше.

Это была Макапансгатская галька, камень с естественными углублениями и бороздой, которые при нужном положении напоминали глаза и рот. Я посмотрел на Тихого. Он ждал реакции и снова показал сначала на мои глаза, потом на камень. Главное произошло без моей подсказки: он сам установил соответствие между настоящим лицом и тремя признаками на бесполезном камне.

Пока Тихий продолжал водить пальцем по борозде, я впервые подумал не о самой гальке, а о том, что он только что сделал. Несколько линий и ямок могли обозначать лицо, хотя самим лицом не являлись. Если знак заранее связать с предметом или жестом, ему не обязательно быть похожим на то, что он означает. Вода могла получить простой узнаваемый рисунок, пещера — другой, особь — третий. Для вещей этого уже хватало. Сложнее было с тем, что нельзя нарисовать напрямую: «я», «ты», «потом», «опасность», «ждать», «умер», «ушёл», «возможно», «почему». Но у нас со Счастьем для всего этого уже существовали жесты. Их можно было перевести в устойчивые видимые знаки.

Я вспомнил две пирамидки. Даже если их действительно сложила Счастье, по каждой можно было понять только то, что она когда-то находилась в этом месте. Я не знал, когда она была там, куда ушла, чего искала и собиралась ли вернуться. Несколько понятных нам обоим знаков решили бы эту проблему, но оставлять их сейчас было бессмысленно. Счастье не знала системы, которую я только начинал придумывать. Сначала требовалось встретиться и через общий жестовый язык объяснить ей соответствия и порядок чтения. Только после этого знак в сухом гроте мог стать сообщением, а не непонятной царапиной.

Алфавит для этого не подходил. У нас не было звуковой речи, которую стоило раскладывать на отдельные звуки. Мне требовалась запись значений: простые изображения для вещей и условные знаки для понятий и отношений. Уже через несколько минут я начал мысленно проверять самые очевидные варианты и сразу обнаружил двусмысленность. Один рисунок воды мог означать саму воду, дорогу к воде или предупреждение, что её нет. Значит, одного набора картинок будет мало; понадобятся правила сочетания. Этим можно было заниматься долго.

Сразу после названия находки я вспомнил и её примерный возраст: около трёх миллионов лет. Я помнил проконсулов примерно двадцать миллионов лет назад, первое тело, шерсть перед глазами, деревья и первые попытки понять, что со мной произошло. Между тем временем и нынешним оставалось приблизительно семнадцать миллионов лет. Я несколько раз пересчитал, хотя ошибиться было трудно. Семнадцать миллионов лет я уже умирал и рождался снова.

Число было неприятно именно своей простотой. Отдельные жизни стирались, последовательность эпох путалась, а здесь получался срок, который не зависел от того, сколько я сумел запомнить. Потом я дошёл до второй части расчёта: до моего века оставалось около трёх миллионов лет.

После уже прожитых семнадцати это было намного меньше. Ещё три миллиона лет — и появятся города, канализация, холодильники, обезболивание, интернет и возможность сходить в туалет, не проверяя сначала кусты на змей и хищников. Для обычного человека такой срок не имел практического смысла. Для меня он впервые оказался меньше того, что уже осталось позади.

Я сделал для гальки прочную обвязку из тонких волокон. Отверстия в камне не было, поэтому охватил её несколькими петлями и проверил узлы. Тихий терпел работу спокойно. Когда я надел ремешок ему на шею, он сразу взял камень в руку и снова провёл пальцем по борозде. После этого галька почти всегда оставалась при нём, а я в свободные минуты возвращался к придуманной возле реки системе знаков.

5

Другие приматы пришли к ловушкам утром. Я услышал их раньше, чем увидел: крики из деревьев шли сразу с нескольких сторон, ветви тряслись, а у воды уже плескались две крупные особи. Одна вытаскивала рыбу из мелкого кармана, вторая ломала боковую стенку, пытаясь добраться до движения между камнями.

Наша группа остановилась на подходе. Широкий поднялся выше, распушил шерсть и начал громко угрожать. Меткий почти сразу подобрал камень. Остальные взрослые тоже возбуждённо кричали, но несколько секунд никто не решался приблизиться. Потом один из чужих приматов швырнул ветку в нашу сторону, Широкий ответил камнем, и после этого обе стороны сразу перешли от угроз к драке.

Я не пытался разглядеть вид. Крупные тела, мощные челюсти, длинные конечности и достаточная уверенность в себе, чтобы спорить с несколькими австралопитеками за пищу, были более полезными признаками. Мы пошли вперёд плотнее. Меткий попал одному камнем в бок. Широкий ударил другого обожжённым копьём по плечу, не пробив глубоко, но заставив отскочить.

Тихий оказался слишком близко к краю. Один из приматов спрыгнул с низкой ветви почти перед ним, сын завизжал и отступил прямо в воду. Я успел встать между ними и ткнул копьём в лицо противнику. Тот дёрнулся назад, а я второй рукой нащупал Тихого.

Он трясся и цеплялся за шерсть на бедре. Я коснулся его груди, затем своей, сделал короткое движение ладонью вниз и повторил знакомый звук. Этот сигнал не принадлежал обычной системе группы. Когда-то мы со Счастьем использовали похожую последовательность в более сложных фразах, а в нынешней семье я превратил её в простой личный способ сообщить ребёнку, что непосредственная опасность закончилась и нужно оставаться возле меня. Тихий посмотрел на руку и перестал отступать.

Через несколько минут чужие приматы ушли на деревья и отступили вдоль реки. Мы потеряли часть рыбы и почти половину боковой стенки ловушки, но серьёзно никто не пострадал.

Позже, когда я промывал неглубокий укус на предплечье, Тихий подошёл, коснулся моей груди, потом своей, сделал неловкое движение ладонью вниз и выдал тот же звук. Я на несколько мгновений перестал заниматься рукой, а сын повторил движение. Он не просто запомнил, что этот жест делают ему. Он попробовал применить его ко мне.

Темноглазая в это время вытаскивала из шерсти Рыжебокой колючку и не заметила ничего особенного. Для неё ребёнок снова копировал отца. Я же добавил этот эпизод к остальным и окончательно перестал сомневаться, что Тихий необычен даже по очень широкой мерке моих прошлых детей. Потерял я его через несколько месяцев.

Мы шли через узкий участок между каменистым склоном и густыми зарослями, где две группы не могли спокойно разойтись, не приблизившись друг к другу. Чужаков обнаружили почти одновременно с нами. Сначала раздались предупреждающие крики. Самки подтянули детей ближе. Взрослые самцы вышли вперёд.

Если бы обе стороны выдержали ещё несколько минут, одна, вероятно, отступила бы, однако молодой чужой самец первым сорвал это равновесие. Молодой чужой самец бросил камень, попал Кривому Клыку в плечо, Широкий рванул вперёд, а следом двинулись остальные.

Началась обычная короткая драка, в которой никто заранее не планировал ни территорию, ни трофеи. Мы били палками, бросали камни, пытались не подставляться под зубы. Чужие отступили быстрее, чем я ожидал. Я ещё несколько шагов преследовал крупного самца, затем услышал Темноглазую. Её крик отличался от боевых сигналов. Тихого рядом не было.

Сначала я решил, что он спрятался в кустах. Потом увидел вдалеке чужую самку, которая бежала за своей группой и прижимала к боку маленькое тело. На шее ребёнка качнулся красноватый камень, и я сразу бросился следом.

Несколько наших пошли со мной, включая Темноглазую, Меткого и Кривого Клыка. Чужая группа двигалась быстро и не останавливалась. В траве след ещё можно было читать, на влажной земле оставались отпечатки, иногда впереди слышались крики. К вечеру начался дождь.

На следующий день мы потеряли направление на каменистом участке. Я расходился кругами, искал свежий помёт, сломанные ветви, следы детских стоп, любые признаки большой группы. Один раз нашёл место ночёвки, но оно оказалось старше, чем требовалось. Темноглазая несколько раз пыталась идти дальше в случайном направлении. Я возвращал её, потому что бессмысленный переход только отдалял нас от последней надёжной точки.

Искали мы ещё долго. Потом Меткий ушёл обратно к группе. Кривой Клык задержался со мной дольше остальных, но даже он начал проводить всё больше времени возле кормовых участков, а не на поиске следа, которого уже не существовало.

Темноглазая возвращалась к месту драки много раз. Если издалека слышался детский крик, она поднимала голову первой. Несколько недель она почти не подпускала ко мне Рыжебокую и однажды укусила меня за плечо, когда я попытался остановить её очередной бессмысленный уход в сторону старого следа. Отвечать ей ударом я не стал, а Тихого мы так и не нашли.

За время поисков я проверил и несколько сухих укрытий, которые при обычном переходе только отметил бы издали. Теперь любая ниша могла оказаться местом ночёвки чужой группы, поэтому я заходил внутрь, осматривал пол и заодно по старой привычке смотрел, нет ли аккуратно сложенных камней. Пирамидок Счастья не было. В одном гроте лежала кучка одинаковых обломков, но достаточно было пошевелить верхний, чтобы увидеть под ним свежую осыпь. Я больше не тратил на неё время.

6

После того как новые следы исчезли и мы начали лишь повторно проходить уже проверенные маршруты, я ушёл к старому тайнику. Он находился далеко от постоянных троп, в сухой трещине под каменным выступом, которую я впервые заметил не в этой жизни. Сам тайник не оставался неизменным между жизнями. Несколько воплощений назад вода добралась до прежней ниши, и пришлось переносить всё выше. В другой жизни часть камней осыпалась, закрыв вход. Иногда я находил закладку почти такой, какой оставил, иногда терял часть содержимого и устраивал новое место. Главное лежало внутри: медь.

Несколько килограммов самородков, собранных не одним телом и не за один десяток лет. Большинство кусков было небольшими. Некоторые я когда-то уже очищал, другие оставались в бурой корке. Рядом хранился отобранный касситерит, который я приносил из известного мне оловоносного района порциями, когда маршруты жизни позволяли добраться туда без бессмысленного риска.

Человеческих знаний хватило бы, чтобы понять общий принцип. Практического умения мне дали уже последующие жизни. Я портил медь, перегревал формы, получал слишком оловянистый хрупкий сплав, недогревал печь, ломал сопла и однажды потратил несколько недель на железную крицу, из которой после всей работы вышел материал хуже хорошей бронзы.

Железную руду найти было проще. Сделать из неё хороший клинок в нынешнем теле — нет. Для сыродутного железа не требовалось плавить металл целиком, но требовались устойчивый горячий процесс, постоянный поддув, большой расход угля, извлечение крицы и тяжёлая многократная проковка. Даже если я получал железо, первые изделия редко оправдывали затраты. Из человеческой жизни я помнил главное: раннее железо не обязано быть лучше хорошей оловянистой бронзы. За последующие миллионы лет успел проверить это руками. Поэтому сейчас я выбрал знакомый и предсказуемый путь.

Печь строил несколько дней. Сначала нашёл глину с подходящей примесью песка, размял небольшие порции, удалил крупный мусор и сделал низкую чашевидную камеру с толстыми стенками. В нижней части оставил место для сопла. Высокую башню сооружать не требовалось: мне нужна была небольшая партия металла, а не производство для всей группы.

Пока глина подсыхала, я заготавливал топливо. Сухую древесину пережигал под слоем земли и растительного мусора, ограничивая воздух так, чтобы получить уголь, а не одну золу. Готовые куски сортировал: слишком мелкая крошка мешала проходу воздуха, слишком крупные горели неравномерно. Приходилось делать запас больше расчётного. Плавка, остановленная из-за закончившегося топлива, раздражала даже после десятков предыдущих ошибок.

Сородичи несколько раз приходили посмотреть. Широкий сунул руку к ещё тёплой куче угля, обжёг пальцы и больше процессом не интересовался. Меткий помог притащить древесину, но через час ушёл. Темноглазая иногда сидела рядом, не вмешиваясь. После исчезновения Тихого она стала проводить со мной меньше времени, а когда всё-таки приходила, чаще молчала даже в пределах доступных нам жестов.

Формы я сделал отдельно. Для ножа подготовил вытянутое углубление с запасом металла под будущую доводку и хвостовик. Для шила — узкую простую форму. Наконечники копья и дротиков требовали больше внимания: слишком тонкие могли получиться с дефектами, слишком тяжёлые ухудшали баланс. Я не пытался сразу отлить готовую режущую кромку. Металл после формы всё равно предстояло шлифовать, местами править и доводить.

Поддув оставался самым неудобным. За прежние жизни я пробовал разные мехи и поршневые конструкции. Здесь сделал простую систему из кожи и гибких деталей, которую мог обслуживать сам, меняя положение рук и периодически отдыхая. Сопло пришлось обжечь заранее и держать под таким углом, чтобы горячая зона формировалась внутри углей, а не прямо у стенки.

Медь я очистил от рыхлой корки и раздробил только те куски, которые требовалось уменьшить. Касситерит я растёр отдельно, а пропорции знал приблизительно, но каждый природный материал отличался, поэтому небольшую первую партию использовал как проверку.

Когда уголь разгорелся, поддув изменил цвет горячей зоны. Я добавлял топливо небольшими порциями, следил за поведением металла и не пытался оценивать температуру числом, которое всё равно нечем было измерить. Важнее были состояние углей, скорость размягчения, шлак и результат первой небольшой плавки. Первый сплав оказался чуть более хрупким, чем хотелось, поэтому я изменил соотношение компонентов; вторая партия вышла лучше.

Работа растянулась на много дней и не отменяла остальной жизни. Между этапами я проверял ловушки, искал пищу, лечил мелкие раны, снова пытался учить молодых колоть камень. Печь сушилась, пока группа переходила к другому кормовому участку. Уголь готовился, пока Шустрая выясняла отношения с молодой самкой из-за места возле ночного дерева. Металл остывал, пока я разбирал очередную драку детей.

В такие часы я продолжал разбирать в голове и систему знаков. Печь дала удобную задачу для проверки: требовалось отличить «уголь потом руда» от «руда потом уголь», указать действие с воздухом и не перепутать исполнителя. Простая цепочка быстро потребовала знаков порядка и связей между действиями. Я несколько раз менял придуманное правило, потому что следующая мысленная фраза обнаруживала новую двусмысленность. На камне ничего не чертил. Пока Счастье не знала этих правил, любой мой сложный знак был полезен только мне.

Готовые заготовки пришлось долго доводить. Нож я шлифовал на подходящем абразивном камне, выравнивая плоскости и постепенно формируя кромку. Хвостовик посадил в костяную рукоять и закрепил так, чтобы при работе нагрузка не приходилась только на обмотку. Шило получил простое, тонкое, с удобной костяной рукоятью. Наконечник основного копья сделал достаточно массивным, чтобы он не гнулся от первого бокового удара. Древко выбрал из очень прочного дерева, долго сушил и выправлял.

Три дротика потребовали отдельной работы. Их древки были короче основного копья, но достаточно тяжёлыми, чтобы сохранять энергию на близкой дистанции. Бронзовые наконечники я делал небольшими и одинаковыми по массе насколько мог. После крепления каждый дротик проверял бросками по мягкой земле, менял баланс, подрезал древко и снова проверял. Их я берег особенно.

После охоты всегда возвращался за каждым. Если промахивался, искал в траве. Если наконечник застревал в туше, вытаскивал. Если древко трескалось, снимал металл и делал новое. Родне я таких вещей не давал. Для них продолжал готовить обычные деревянные копья с обожжёнными острыми концами. Простое копьё можно было потерять утром и сделать другое вечером. Они этим пользовались постоянно.

Каменную обработку я тоже не бросал. Кто-то научился лучше, кто-то продолжал портить хорошие заготовки. Иногда мне приходилось смотреть, как взрослый родственник сидит в нескольких шагах от печи, в которой я получал бронзу, и разбивает подходящее ядрище неправильным ударом. Противоречия в этом не было. Мои знания сохранялись только благодаря моей памяти. Навыки группы сохранялись лишь тогда, когда их регулярно повторяли и передавали другим. За следующие годы я нашёл ещё несколько маленьких самородков меди. Все отнёс в тайник не для нынешнего себя, а для следующего, если когда-нибудь снова родится достаточно близко и сумеет найти это место.

7

За следующие пятнадцать лет группа изменилась постепенно и заметно. Меткий стал взрослым и теперь весил почти столько же, сколько я. Его бросок оставался лучшим в группе, хотя терпения для сложной работы не прибавилось. Шустрая родила первого детёныша и удерживала хорошее положение среди самок, используя не силу, а связи. Нюхач однажды привёл половину группы к деревьям, которые помнил ещё по предыдущему сезону, и после этого несколько взрослых начали чаще следовать за ним во время кормёжки.

Кривой Клык окончательно вошёл в число моих ближайших союзников. Широкий после той драки с детским копьём изменился сильнее. Он всё ещё оставался опасным и мог избить молодого самца за пищу, но со мной почти не спорил напрямую. При чужих группах часто вставал рядом, поддерживал мои угрозы и подчёркнуто уступал, если мы одновременно тянулись к одному ресурсу. Иногда это выглядело настолько демонстративно, что я подозревал в нём не только подчинение, но и удобный способ пользоваться моей защитой.

За эти годы постарели и Рыжебокая, и Темноглазая. После нескольких лет она перестала возвращаться к старому месту похищения, но если встречала молодого самца подходящего возраста, могла долго смотреть на него, прежде чем решить, что это чужой. Я делал то же самое.

Первые годы каждая соседняя группа заставляла меня искать на детях красноватую гальку. Потом вероятность стала слишком мала, а Тихий перестал быть ребёнком даже в мыслях. Если выжил, он уже вырос. Если нет, искать было нечего.

Оставшиеся до моего века три миллиона лет время от времени вспоминались по самым нелепым поводам. Когда очередное деревянное копьё исчезало через два дня после изготовления, я думал о магазинах. Когда ночью приходилось вставать из-за дождя и искать другое место, вспоминал крышу. После нескольких дней кишечного расстройства особенно отчётливо вспоминал унитаз. Эти мысли не делали жизнь легче, но цифра уже не пугала так, как в день находки гальки.

Система знаков за эти годы тоже усложнилась, хотя существовала только в памяти. Я отказался от нескольких слишком похожих обозначений, придумал отдельные способы показывать вопрос, прошедшее действие и предполагаемое будущее, пытался не создавать знаков, которые легко спутать при плохом освещении или грубой царапине на камне. Иногда в новом сухом гроте я машинально выбирал глазами стену, на которой мог бы оставить сообщение, и всё равно ничего не наносил. Сначала требовалось найти Счастье и научить её читать эту систему. Пирамидок больше не попадалось.

С соседней группой, где оказался Тихий, мы столкнулись не сразу. Сначала один молодой самец из нашей родни несколько раз исчезал рядом с чужими и возвращался с запахом их самок. Потом одна молодая чужая самка провела почти день возле нас, а вечером ушла обратно. Через несколько недель двое чужих самцов избили нашего молодого возле границы привычных маршрутов. В следующий раз Широкий с Метким ответили им камнями. Ни одно событие само по себе не требовало большой войны, но при встречах обе группы всё быстрее переходили от наблюдения к угрозам.

Решающая драка началась возле каменистой возвышенности неподалёку от пещерного района. Мы увидели чужих заранее. Они тоже заметили нас и не отступили.

Широкий первым выдвинулся вперёд. Рядом встал Кривой Клык. Меткий уже держал камень. Я снял один дротик и оставил основное копьё в другой руке. После нескольких минут криков и демонстраций чужой самец бросил камень. Он не попал, но этого хватило.

Дротик я метнул в крупного взрослого, который бежал чуть впереди. Наконечник вошёл в плечо, самец развернулся и упал. Второй бросок ушёл мимо: противник резко сменил направление. Третий я метнул почти сразу, когда другой самец попытался обойти Широкого, и попал ему в бок.

Обычно после такого я уже запоминал, где лежит промахнувшийся дротик и куда ушёл раненый с другим. Потом можно будет вернуться и собрать металл. Сейчас я ещё успел это отметить. Молодого самца с составным копьём заметил чуть позже.

Среди чужаков были палки, обожжённые заострённые древки и камни. У него одного на конце короткого крепкого копья сидел настоящий отщеп. Причём не случайно привязанный острый кусок. Камень был выбран хорошо, рабочая грань смотрела туда, куда должна, обмотка держалась плотно, а древко возле наконечника было подготовлено под посадку. Я успел подумать, что кто-то в этой группе неожиданно дошёл до составного оружия. Потом молодой самец повернулся боком.

Красноватая галька находилась у него во рту. Он, видимо, засунул её туда перед дракой, освобождая руки. От старой обвязки ничего не осталось, но две ямки и борозда были теми же. Я едва не пропустил камень, летевший мне в голову, потому что взрослый молодой самец передо мной наконец соединился в памяти с пропавшим Тихим.

Лицо изменилось, тело стало взрослым, запах на таком расстоянии ничего не давал. Без гальки я мог пройти мимо него и никогда не узнать. Теперь ошибиться было невозможно.

Времени на жесты не было. Я стоял посреди драки, справа орал Широкий, впереди Меткий сцепился с чужим подростком, а Тихий только что ударил своим копьём одного из наших в бедро и уже разворачивался к следующему. Темноглазая увидела его с другой стороны, но взрослого чужого самца в собственном ребёнке не узнала.

Для неё перед ней был взрослый чужой самец, который только что ранил родственника. Темноглазая подняла тяжёлый камень обеими руками и шагнула к нему, но Тихий успел атаковать раньше.

Каменный наконечник его копья вошёл ей под рёбра. Темноглазая выпустила камень, схватилась за древко и опустилась на колени. Тихий выдернул оружие и отступил, уже следя за другим противником.

Я добрался до неё через несколько мгновений. Кровь шла слишком быстро. Темноглазая попыталась подняться, не смогла и посмотрела сначала на меня, потом на удаляющегося молодого самца. Узнала ли она хоть что-нибудь перед смертью, я не понял.

Остановиться рядом я не мог. Чужой взрослый бросился на меня сбоку. Пришлось встретить его основным копьём, оттолкнуть, ударить древком по лицу и вернуться в общий бой.

Наша группа постепенно теснила чужих. Широкий с Кривым Клыком держались рядом, Меткий несколько раз удачно попал камнями, а раненный моим дротиком самец уже не участвовал. Через несколько минут чужаки начали отходить, а вскоре уже бежали, не пытаясь сохранять общий строй.

Часть ушла к зарослям. Несколько поднялись по каменистому склону. Тихий хромал: кто-то успел сильно ударить его по ноге, а на боку была кровь. Вместе с тремя своими он побежал к тёмному входу в склоне, тогда как наши прекратили преследование.

Преследовать побеждённых в пещерах никто не собирался. Широкий громко кричал им вслед, Меткий подобрал ещё один камень и демонстративно бросил уже с безопасного расстояния. Кривой Клык вернулся к раненым. Я смотрел на пещеру. Макапансгатскую гальку нашли в пещерных отложениях.

Это ничего не доказывало. Тихий мог выйти другим входом. Камень мог оказаться там через год, через десять лет или вообще после его смерти. Моя память могла неточно удерживать детали находки. Но после пятнадцати лет у меня впервые была зацепка, которую я мог проверить немедленно. Я пошёл к входу.

Кривой Клык окликнул меня, а Широкий показал направление назад и отрицание. Меткий несколько шагов пошёл за мной, потом остановился, когда я жестом приказал остаться с ранеными. Ни один из них не хотел лезть за уже изгнанными врагами в незнакомую темноту. Я не стал объяснять дольше.

Три бронзовых дротика остались на месте боя. Один в плече убегающего или уже упавшего самца, второй где-то в траве после промаха, третий в боку другого противника. Обычно я бы сначала собрал их. На этот раз даже не вспомнил.

8

В пещере дневной свет закончился быстрее, чем хотелось. Основное копьё было при мне, нож висел на костяной рукояти у пояса, шило лежало в сумке. Я снял небольшой запас трута и приготовился при необходимости сделать огонь, но первые ходы ещё позволяли различать пол и стены.

След крови нашёлся почти сразу. Небольшие капли шли вдоль одной стороны прохода, иногда исчезали на камне и снова появлялись на рыхлом осадке. Тихий был ранен сильнее, чем показалось снаружи.

Первый выбранный мною ход оказался ошибочным. Воздух там становился тяжелее, следов не было, пол уходил вниз к влажному участку. Я вернулся к развилке и пошёл туда, где чувствовалось слабое движение воздуха и снова нашлась кровь.

Костей по мере продвижения становилось больше: сначала попадались отдельные старые обломки, затем целые участки, где под ногами хрустели мелкие фрагменты. Некоторые были давно сухими и покрыты осадком, другие выглядели свежее. В одном месте лежала расколотая длинная кость с явными следами зубов, а запах помёта становился сильнее. Я двигался медленно, проверяя пол древком. В темноте сломанная нога могла закончить поиски быстрее встречи с хищником.

В сухом боковом углублении я заметил несколько камней, лежавших один на другом, и остановился. Даже сейчас я по многолетней привычке сразу начал проверять, не мог ли это быть знак Счастья. Верхний кусок держался на рыхлой крошке, а нижние повторяли направление естественной трещины, поэтому передо мной была обычная осыпь и задерживаться возле неё не имело смысла. Стена рядом была сухой и ровной; на такой поверхности хорошо сохранились бы глубокие знаки. Я уже мог мысленно составить простое сообщение о направлении, времени и намерении вернуться, но Счастье всё равно смогла бы понять только те части, значение которых случайно угадывалось по рисунку. Ничего оставлять не имело смысла.

Дальше пройти бесшумно не получилось: сверху без предупреждения начался шум крыльев, и сначала несколько тел задели воздух над головой, затем с потолка сорвалась вся колония. Я присел, прикрыл лицо предплечьем и прижал копьё к полу, чтобы не размахивать остриём вслепую. Летучие мыши одна за другой проходили над головой, касались шерсти и били крыльями по стенам. Сверху сыпалась сухая крошка и помёт. Через некоторое время движение стало реже и почти прекратилось. О скрытности можно было забыть. Дальше впереди раздался короткий тревожный сигнал. Я ответил не сразу. Сначала прошёл ещё несколько шагов и в расширении хода увидел четверых.

Тихий сидел у стены, вытянув повреждённую ногу. Рядом находилась взрослая самка и два молодых самца. Один держал палку, второй — камень. Составное копьё Тихий не потерял. Увидев меня, все трое здоровых поднялись. Тихий тоже попытался, но нагрузить ногу нормально не смог. Я показал отрицание и опустил наконечник чуть ниже, на что самка ответила угрозой. Один молодой пошёл в обход вдоль стены.

Объяснить свои намерения не удавалось: они только что проиграли бой, я пришёл за ними в убежище, а снаружи моя группа убила или ранила их родственников. Для них моя попытка не продолжать драку не имела достаточной причины.

Молодой справа бросился первым. Я встретил палку древком, отвёл удар и толкнул его в грудь. Второй попытался зайти сбоку. Пришлось развернуться, и тогда самка ударила меня камнем по плечу. Боль прошла до локтя, но рука работала.

Тихий не вмешивался первые секунды. Он смотрел на меня слишком внимательно, однако этого было мало. За пятнадцать лет он почти полностью усвоил жизнь другой группы, а ранние детские воспоминания сохранились лишь отдельными фрагментами. Я не успел попробовать ни одного старого сигнала. Из темноты за ними пришёл звук, после которого все четверо одновременно прекратили нападение. Низкое рычание сопровождалось царапаньем когтей по камню. Запах я чувствовал уже несколько минут, но принимал за старые следы. Теперь он стал свежим и сильным.

Первая гиена появилась в дальнем проходе. Крупная, тяжёлая, с массивной головой. За ней двигалась вторая, меньше. Ещё одна показалась сбоку. При появлении хищников мы сразу перестали нападать друг на друга.

Я развернул копьё к хищникам. Самка чужой группы встала рядом с палкой. Молодой схватил с пола длинную кость. Тихий, несмотря на ногу, поднялся, опираясь спиной о стену, и выставил своё составное копьё.

Первая гиена пошла на нас не сразу. Она двигалась вперёд короткими шагами, принюхивалась, отступала, снова приближалась. Потом вторая резко рванула к молодому с костью, и тот ударил сверху. Кость попала по морде, хищник дёрнулся, но другой уже вцепился ему в бедро. Молодой закричал и упал. Я ткнул основным копьём в бок гиены, наконечник вошёл неглубоко, но зверь отпустил добычу и развернулся ко мне.

В тесноте длинное древко мешало. Я не мог нормально отвести его назад для следующего укола, не задев стену. Пришлось держать оружие ближе к середине и работать короткими движениями.

Тихий мог действовать иначе, потому что его копьё было короче. Когда одна из гиен полезла к лежащему молодому, сын ударил ей в морду, быстро отдёрнул оружие и снова ткнул в шею. Каменный наконечник выдержал первый удар и остался на месте.

Взрослая самка погибла следующей. Гиена схватила её за предплечье, дёрнула вниз, а вторая вцепилась в плечо. Я успел ударить одну копьём, Тихий другую, но повреждения уже были тяжёлыми. Самка ещё пыталась подняться, когда хищники отступили на несколько шагов. Мы получили короткую передышку.

Один молодой лежал почти без сознания. Второй прижимался к стене и держал камень двумя руками. Тихий тяжело дышал, на раненой ноге стоял только носком. Я подошёл к нему медленно: впервые с начала драки у нас появилось несколько свободных мгновений.

Коснулся его груди, затем своей. Сделал то самое короткое движение ладонью вниз и повторил звук, которым успокаивал маленького ребёнка у рыбной ловушки. Тихий смотрел на меня. Я повторил последовательность полностью.

В его лице сначала ничего не изменилось. Потом он опустил копьё на несколько пальцев. Ноздри расширились, он приблизил голову и несколько раз глубоко вдохнул. Я снова коснулся груди. Тихий поднял свободную руку.

Движение получилось неловким и слишком медленным. Он коснулся собственной груди, потом моей и опустил ладонь тем же способом, которым много лет назад пытался успокоить меня после драки с приматами. Я успел только протянуть к нему руку, когда гиены снова двинулись к нам, причём теперь из прохода вышло больше животных.

Один молодой чужак бросил камень и попал хищнику в голову. Тихий встал рядом со мной. Мы держали проход вдвоём: моё длинное копьё доставало дальше, его короткое оружие лучше работало возле стены.

Первую и вторую атаки мы отбили, но на третьей основной наконечник застрял между рёбрами гиены. Я дёрнул древко, металл вышел, но движение заняло лишнее мгновение. Хищник сбоку прыгнул раньше, чем я успел развернуться, а Тихий заметил его и ударил плечом мне в бок и сам оказался впереди.

Челюсти сомкнулись на его груди и плече. Сын закричал, ударил копьём почти в упор. Я вогнал бронзовый наконечник в шею зверя и давил, пока тот не отпустил, после чего оставшиеся гиены отступили. Один молодой чужак уже не двигался. Второй исчез в боковом проходе; я не заметил, когда именно он убежал. Тихий лежал на боку. Крови было слишком много.

Я открыл сумку, прижал повреждение тканью из растительных волокон, попытался найти место, где давление хотя бы уменьшает кровотечение. Рана уходила глубоко в грудь, а дыхание становилось всё короче. Никакие листья, корни и весь мой опыт не могли восстановить разорванные ткани. Тихий ещё несколько раз посмотрел на меня. Потом пальцы на древке перестали сжиматься. Я просидел рядом столько, сколько требовалось, чтобы перестать проверять дыхание.

9

Тело я перенёс в боковую нишу, куда не вёл прямой проход. Там было суше, чем в основном ходе, но по стене всё равно местами стекала вода. На полу лежали старые кости и мелкие камни.

Галька нашлась у него за щекой. Перед дракой он снова спрятал её во рту, освобождая руки. Я вытащил камень, очистил от крови и положил возле кисти.

Собственное копьё Тихого оставил рядом с ним тоже. Каменный наконечник был повреждён, обмотка разлохматилась, но оружие оставалось тем самым продолжением маленького копья, за изготовлением которого он когда-то следил несколько дней возле укушенного Кривого Клыка. Потом я снял костяные ножны и положил возле тела бронзовый нож.

Основное копьё пришлось положить вдоль стены. Древко было длинным и неудобно помещалось в нише, поэтому я сдвинул его так, чтобы бронзовый наконечник оказался ближе к телу. Я посмотрел на гальку с естественными ямками и бороздой, потом на бронзу и подумал с горькой усмешкой: «Вот вам, археологи: будете спорить о камне, а нож и копьё лежат рядом. попробуйте найти их через три миллиона лет». После этого я прикрыл тело камнями настолько, насколько мог без долгой работы, забрал шило и сумку и пошёл к выходу.

Дорогу назад находить оказалось проще. Метки, движение воздуха и знакомые развилки вывели к месту, где снова стал заметен дневной свет. Запах снаружи я почувствовал ещё до выхода и сразу понял, что гиен собралось много.

Пока мы дрались внутри, к пещерам пришли другие. На открытом участке перед входом двигались крупные и более мелкие тела. Некоторые принюхивались к следам, несколько стояли ближе к кустам, ещё одна грызла что-то у камней. Когда я появился, ближайшие подняли головы. Я насчитал примерно два десятка прежде, чем перестал заниматься арифметикой.

Бронзовый нож и основное копьё остались с сыном, а три бронзовых дротика лежали далеко на месте дневной драки. Шило против такой компании мало отличалось от острой палочки. Ближайшая гиена пошла ко мне. Я нашёл у входа самый большой камень, который ещё мог поднять обеими руками, взял его снизу и выпрямился. Когда первые хищники приблизились, камень уже был у меня над головой.

Научная основа художественной реконструкции

Australopithecus africanus известен главным образом по южноафриканским пещерным местонахождениям. Макапансгатская известковая пещера в современной провинции Лимпопо дала многочисленные остатки этого вида и богатую сопутствующую фауну. Возраст основных австралопитековых костеносных отложений Макапансгата находится примерно у рубежа 3 миллионов лет; в современной литературе для разных частей последовательности обсуждаются датировки около 3,0-2,6 миллиона лет, а серую костеносную брекчию традиционно связывают примерно с 3 миллионами лет. Пещерная система за это время многократно менялась, а позднейшая добыча известняка сильно нарушила исходную геометрию и часть контекста находок.

Слово «брекчия» означает сцементированную породу из обломков камня, костей и более мелкого материала. В Макапансгате особенно важны костеносные брекчии, в которых сохранились тысячи фаунистических остатков. Исследования западной части известкового карьера Макапансгата показывают сложную последовательность натёчных образований, водных отложений и принесённого с поверхности обломочного материала. Часть ранних находок происходила из карьерных отвалов, однако отдельные ряды выброшенных блоков удаётся достаточно уверенно связывать с конкретными стратиграфическими уровнями. Поэтому для многих находок известен общий слой, но не точное первоначальное положение внутри древней пещеры.

Макапансгатская галька представляет собой естественно сформированный округлый кусок джасперита — плотной кремнистой породы с углублениями и бороздами, которые при определённой ориентации напоминают глаза и рот. На камне не требуется предполагать искусственную обработку, чтобы получить этот рисунок. Научный интерес к находке связан с тем, что камень отличался от пород непосредственно у места его обнаружения и мог быть перенесён гоминином на значительное расстояние. Само предположение, что ранний гоминин распознал сходство с лицом, остаётся интерпретацией, а не доказанным фактом поведения конкретной особи. Способность современных приматов и людей распознавать значимые зрительные конфигурации не позволяет автоматически приписывать Australopithecus africanus символическую систему; ископаемая галька сама по себе свидетельствует только о природной форме камня и его необычном археологическом контексте.

Для Australopithecus africanus из Макапансгата опубликованы изотопные данные по зубной эмали. Они показывают, что рацион не ограничивался лесными плодами и листьями: в нём присутствовал заметный и сильно различавшийся между особями компонент ресурсов открытых местообитаний — растений с C4-фотосинтезом либо животных, питавшихся такими растениями. Это соответствует представлению о достаточно гибком использовании мозаичного ландшафта. Изотопные данные сами по себе не позволяют определить конкретную долю мяса, рыбы, насекомых или подземных частей растений у отдельной особи.

В Макапансгате представлены разнообразные ископаемые мартышковые, в том числе Cercopithecoides, Parapapio и Theropithecus. Их совместное присутствие подтверждает богатое сообщество приматов и делает регулярные межвидовые встречи у воды и кормовых участков экологически правдоподобными. Точный характер конфликтов между ними и австралопитеками по ископаемому материалу восстановить невозможно.

Для третьего костеносного уровня известкового карьера Макапансгата описаны по меньшей мере две формы гиен. Одна относилась к линии полосатых гиен и традиционно обозначалась Hyaena hyaena makapani; другая — Pachycrocuta brevirostris, очень крупная вымершая гиена. Для следующего стратиграфического уровня известна Crocuta. Таким образом, присутствие гиен возле пещер около времени Australopithecus africanus подтверждается непосредственно фауной местонахождения. Ископаемые остатки не позволяют восстановить размер конкретной группы, оказавшейся у одного входа в определённый день, поэтому художественный эпизод с большим скоплением животных использует известное присутствие гиен, но не претендует на реконструкцию их точной социальной организации.

Костные скопления Макапансгата долго обсуждались в связи с гипотезой Раймонда Дарта о так называемой костно-зубо-роговой культуре. Позднейшие тафономические исследования показали, что значительная часть повреждений и накоплений костей объясняется деятельностью хищников и другими естественными процессами, а не изготовлением австралопитеками специализированной костяной индустрии. Это делает присутствие больших количеств целых и раздробленных костей в отдельных участках пещерной системы соответствующим реальному палеонтологическому контексту.

Надёжная развитая каменная индустрия непосредственно для австралопитековых отложений Макапансгата не установлена. В коллекциях известкового карьера Макапансгата есть камни, обсуждавшиеся как использованные или намеренно расколотые, однако подавляющее большинство уверенных экземпляров происходит из более молодых уровней; для серой брекчии третьего уровня известен лишь единичный спорный предмет. Поэтому художественная линия, в которой простое получение отщепов не стало устойчивой массовой традицией местной группы, не противоречит археологической картине Макапансгата.

Регион Мокопане расположен в исключительно богатой рудной провинции, связанной с древним Бушвелдским магматическим комплексом. В широком районе известны медная минерализация и отдельные проявления самородной меди. Севернее и северо-западнее Мокопане расположены знаменитые оловянные месторождения, где главным минералом олова является касситерит — диоксид олова. Касситерит химически устойчив, тяжёл и способен накапливаться во вторичных россыпях после разрушения первичной руды. Наличие медных и оловянных источников в регионе является геологическим фактом; точное положение поверхностных россыпей и доступных самородков три миллиона лет назад восстановить невозможно.

Оловянистая бронза может быть получена из меди и олова при температурах, достижимых в небольшой угольной печи с принудительным поддувом. Экспериментальная археометаллургия показывает возможность восстановления касситерита углеродом и получения олова либо прямого образования бронзы при совместной обработке медного и оловянного сырья. Для такого процесса необходимы подготовленное топливо, контролируемая подача воздуха, жаростойкая рабочая зона и практический контроль плавки. Открытого бытового костра для надёжной повторяемой работы недостаточно.

Раннее железо технологически не обязано превосходить качественную оловянистую бронзу. Сыродутный процесс позволяет получать железо ниже температуры его полного плавления, но создаёт губчатую крицу с включениями шлака, которую необходимо многократно проковывать и уплотнять. Свойства раннего низкоуглеродистого железа сильно зависят от качества процесса, тогда как бронза с подходящей долей олова хорошо отливается и может давать твёрдые режущие и колющие изделия.

Медь и оловянистая бронза при длительном погребении корродируют. Состав продуктов коррозии зависит от воды, кислорода, кислотности, солей и окружающего осадка. Археологические медные и бронзовые изделия иногда сохраняют металлическое ядро тысячи лет, а иногда оказываются почти полностью минерализованы. На геологическом интервале в миллионы лет небольшие тонкие изделия в химически активной пещерной среде могут полностью потерять исходный металл и узнаваемую форму; конкретный результат зависит от микросреды и не может быть предсказан для отдельного предмета без знания условий его захоронения. Джасперитовая галька значительно устойчивее к такому типу разрушения.

Основные научные опоры для палеоэкологии и рациона — работа Sponheimer и Lee-Thorp по изотопному составу зубной эмали Australopithecus africanus из Макапансгата и исследования ископаемых мартышковых этого местонахождения. Стратиграфия западной части известкового карьера Макапансгата и происхождение костеносных блоков подробно разобраны Latham, McKee и Tobias. Maguire исследовал каменные предметы из разных уровней пещерного заполнения, а Randall описал гиен из костеносных слоёв. Для металлургической части использованы современные геологические работы по оловянным месторождениям района Мокопане и экспериментальные исследования восстановления касситерита, получения олова и оловянистой бронзы в простых угольных печах с принудительным поддувом.

Место: Южная Африка, район Таунга, Гаапский уступ

1

С матерью в этой жизни мне повезло, и понял я это задолго до того, как научился нормально ходить. Для этого не понадобилось какого-то одного случая: пока я почти полностью зависел от неё, её отношение было видно в обычных ежедневных действиях. Быстрая почти никогда не оставляла меня на земле, если рядом начиналась ссора взрослых, отталкивала чужих детей, слишком настойчиво лезших трогать моё лицо, и дважды возвращалась за мной после того, как сама уже перебралась через неудобный участок склона. При этом терпением она не отличалась. Если я цеплялся за шерсть не там, где ей было удобно, получал короткий сердитый звук и сильную руку под спину; если мешал кормиться, меня без церемоний пересаживали на бедро или передавали одной из знакомых самок. Кличка появилась именно из-за того, что любое решение она принимала быстро и редко меняла его после первого движения.

Мы жили большой группой, но внутри неё хорошо различались меньшие семьи. Возле одного взрослого самца обычно держались две или три самки с детьми. Они спали рядом, чаще делились находками друг с другом, чем с соседями, и при перемещении старались не растягиваться слишком далеко. Таких семей набиралось около десятка. Общая группа могла разойтись по кормовому участку так широко, что крайних почти не было видно, а через несколько часов снова собраться у воды или возле удобных деревьев. Взрослые самцы терпели соседей, пока еды хватало и никто слишком настойчиво не лез к их самкам. Если интересы сталкивались, начинались демонстрации, толчки и короткие драки, после которых проигравший обычно просто уходил дальше. Никакого единственного хозяина над всеми не было.

У Быстрой кроме меня имелась старшая дочь, а рядом с ней чаще всего держался тяжёлый взрослый самец с широким лицом и старым шрамом на плече, поэтому я называл его Шрамом. Две другие его самки были настолько разными, что путать их не получалось даже в первые месяцы. Светлая спокойно терпела возле себя чужих детей и регулярно вычёсывала Быструю. Косая, у которой один глаз смотрел чуть наружу после старой травмы, могла ударить ребёнка за попытку приблизиться к найденному плоду и через десять минут сама полезть разбирать у него шерсть на спине. Их дети росли вокруг меня, старшие таскали малышей с места на место, вмешивались в игры и иногда получали от матерей за чрезмерное усердие.

Камни вокруг использовали без моего участия. Первый раз я увидел это с живота Быстрой, когда группа нашла остатки крупного животного. Один взрослый взял округлую гальку, несколько раз ударил ею по другому камню, выбрал один из отлетевших кусков и начал резать кожу. Работал грубо, несколько раз менял хват, но острый край получил намеренно и прекрасно понимал, зачем потратил на это время. Рядом другая самка повторила почти то же самое. Через полчаса оба отщепа лежали в грязи возле костей, а их владельцы уже ушли за остальными.

Так происходило постоянно: острый камень делали, когда он был нужен, пользовались им и почти сразу переставали им интересоваться. Хороший отщеп мог остаться возле разрезанной туши, у вскрытого толстого стебля или в нескольких шагах от места, где им скоблили кору. Иногда кто-нибудь подбирал вчерашний, если тот случайно попадался под руку, но специально возвращаться за ним почти никто не собирался. Мне такое отношение было знакомо. Чтобы после работы не бросить удачный отщеп, нужно было помнить о нём при переходе, не менять на первую попавшуюся еду и возвращаться за потерянным. Эти привычки у моей родни встречались значительно реже, чем само умение расколоть камень.

Пока моё участие сводилось к тому, что я смотрел и запоминал. Пальцы уже тянулись к хорошим камням, но тело ещё не позволяло сделать с ними ничего интересного, и вынужденная пауза меня вполне устраивала. В прошлой жизни я дошёл до яда и сложного оружия, а закончил её сам, затянув петлю на шее. После этого несколько месяцев полной зависимости от матери не казались потерей времени. У меня не было ни возможности, ни необходимости что-либо менять. Я просто рос внутри семьи, которая существовала без моих подсказок задолго до моего рождения.

2

К реке мы пришли после нескольких дней дождей. Вода здесь была всегда, и группа знала переправу: широкий каменистый участок, где в обычное время взрослому хватало нескольких шагов по дну и пары коротких переходов через более глубокие струи. Сейчас мутная вода закрывала почти все камни, а течение тащило ветки и обрывки растений. Взрослые долго ходили вдоль берега, заходили по колено, возвращались и только потом начали переправляться. Шрам прошёл одним из первых. За ним двинулись самки без маленьких детей, а затем те, кто нёс младенцев.

Быстрая посадила меня выше на живот и дважды проверила рукой мой хват. Старшая дочь шла рядом до самой воды, потом осталась на берегу со Светлой. Мать вошла в поток боком, ставя стопу между камнями и каждый раз переносив вес только после того, как находила опору. Я чувствовал, как напрягается её живот под моими ногами, и держался обеими руками. Несколько метров всё шло нормально. Потом справа раздался плеск, слишком тяжёлый для обычной воды.

Тёмная спина появилась почти у самого бедра Быстрой. Она дёрнулась назад раньше, чем я увидел голову, и длинные челюсти закрылись там, где секунду назад находилась её нога. Вода ударила мне в лицо. Мать вскрикнула, попыталась развернуться к берегу и потеряла опору. При втором броске челюсти сомкнулись на её голени, и нас обоих потащило в сторону глубокой струи.

Быстрая била свободной ногой и обеими руками хваталась за выступавшие камни. Один раз ей удалось выдернуть ногу настолько, что голова хищника показалась над водой целиком. Потом тело снова дёрнуло вниз. Я уже почти не держался. Пальцы скользили по мокрой шерсти, рот набирал воду, а мать одной рукой всё ещё прижимала меня к животу.

Она могла продолжать тянуть меня вместе с собой. Вместо этого Быстрая схватила меня под мышки, оторвала от груди и резко выбросила в сторону берега, куда течение шло по более мелкому руслу. Я пролетел совсем немного, ударился боком о воду и ушёл под поверхность. Когда снова показалась голова, мать была в нескольких шагах позади. Она смотрела в мою сторону и уже не пыталась двигаться следом.

Когда хищник развернулся, Быстрая ударила его обеими руками по морде, закричала и сама подалась к нему, хотя могла воспользоваться мгновением и попытаться выбраться на соседний камень. Челюсти снова сомкнулись, а вокруг её тела в мутной воде быстро разошлось тёмное пятно. На берегу кричали Шрам, Светлая и ещё несколько взрослых, но никто не мог добраться до неё через глубокую струю быстрее хищника. Я увидел мать ещё один раз: её плечо показалось над водой, рука ударила по поверхности, затем всё исчезло, а меня уже несло за поворотом.

3

Мой опыт помогал мало, потому что распоряжаться приходилось телом младенца. Я понимал, куда тащит течение, но короткие руки не доставали до ветки, если до неё не хватало нескольких сантиметров. Умел задерживать дыхание, но маленькая грудная клетка быстро требовала воздуха. Несколько раз вода переворачивала меня, один раз я ударился затылком о скрытый камень и некоторое время вообще не различал, где берег.

Спасло то, что основная струя постепенно разошлась между кустами. Я зацепился рукой за ветви, сорвался, затем упёрся ногой в дно и прополз ещё немного, пока вода не стала достаточно мелкой. На берег я не выбрался. Сил хватило только перевернуться на бок среди мокрой травы и начать кричать. Получалось хрипло и с паузами, потому что каждый вдох отзывался болью в груди.

Сначала на мой крик ответили птицы, затем в кустах зашуршало, раздались короткие низкие звуки, и между стеблями показалась вытянутая морда. За первой обезьяной появилась вторая, затем молодой самец. Они держались на четырёх конечностях, длинные хвосты поднимались над травой, а у взрослого при открытом рте были хорошо видны клыки. Молодой подошёл ближе, потянулся ко мне рукой и отскочил, когда я заорал громче.

За миллионы лет я несколько раз рождался и в похожих телах, поэтому само появление такой стаи меня не удивило. Были крупные наземные обезьяны, были мартышки, были жизни в совсем мелких приматах, где большая часть дня уходила на еду, бегство и попытки не свалиться с ветки. Я помнил отдельные лица, драки, детей и собственные смерти, но почти ни одну из тех жизней не считал важной для своих попыток что-либо изменить. Прогрессорствовать среди них я даже не пробовал. Можно было научить конкретную обезьяну полезному действию, иногда его подхватывали другие, но последовательность из нескольких операций обычно исчезала раньше, чем я успевал добавить к ней следующую.

Опыт прошлых жизней помогал только в общем. Я знал, что скоро начну различать этих обезьян по походке ещё до того, как увижу лицо, но сейчас передо мной были незнакомцы. Я пах иначе, выглядел иначе и не мог уйти, если кто-нибудь решит проверить странного младенца зубами.

Первой решилась взрослая самка с тёмной полосой шерсти над глазами. Она подошла, обнюхала мокрую голову, потрогала пальцами живот, отступила и примерно через минуту вернулась. Её соски были увеличены, на шерсти под одним из них засохло немного молока. Когда другая самка протянула ко мне руку, тёмнобровая резко ударила её по кисти и встала между нами.

Она ещё дважды уходила на несколько шагов, но каждый раз мой крик возвращал её. Наконец самка присела, подцепила меня рукой под живот и прижала к груди так неуклюже, что я снова получил носом по мокрой шерсти. Запах был чужим, тело тоже, но молоко оказалось настоящим. Через несколько минут я уже держался за неё обеими руками, а к вечеру она унесла меня вместе со стаей.

4

Приёмную мать я назвал Бровью: в первые дни тёмная полоса шерсти над глазами позволяла узнавать её даже среди нескольких самок одинакового размера. Очень скоро я начал различать её и без этой приметы. Бровь терпела от старшей самки удары, отступала перед двумя высокоранговыми родственницами и почти никогда не спорила с крупными самцами, но возле меня сразу становилась значительно агрессивнее, если кто-то подходил слишком настойчиво. Молодую самку она однажды преследовала через половину кормового участка только за то, что та попыталась утащить меня во время игры.

Её собственный детёныш погиб незадолго до нашей встречи. Я понял это не из одного признака. Бровь несколько недель продолжала искать что-то возле себя после резкого движения, иногда просыпалась ночью и ощупывала живот, прежде чем находила меня, а молока было больше, чем я мог выпить. Старшую самку с седой шерстью на щеках, которая регулярно вычёсывала Бровь и почти сразу начала вычёсывать меня, я назвал Седой. Именно её присутствие, вероятно, помогло мне пережить первые недели: к Брови могли приставать молодые и низкоранговые самки, но рядом с Седой желающих становилось значительно меньше.

Стая была устроена совсем не так, как группа, в которой я родился. Здесь не существовало десятка заметных семей с постоянным взрослым самцом возле двух или трёх самок. Самки оставались в окружении матерей, сестёр и дочерей, а взрослые самцы жили в общей группе и боролись за положение между собой. Один самец мог несколько дней почти не отходить от определённой самки, а затем перейти к другой. Некоторые сохраняли более устойчивые отношения с самками, у которых были маленькие дети: сидели рядом, вмешивались в драки, иногда вычёсывали их. Молодые самцы по мере взросления исчезали, а спустя время появлялись чужие.

Среди взрослых я быстро выделил двоих. Косой Клык был крупным, но почти никогда не начинал драку первым. Один верхний клык у него рос немного в сторону, и при угрозе это выглядело неприятнее, чем было на самом деле. Он позволял молодым сидеть рядом, если те не лезли к еде, иногда терпел детей у себя на спине и однажды отогнал от Брови другого самца, после чего просто сел неподалёку и больше к ней не полез. Второго взрослого я назвал Рёвом: он был моложе, легче Косого Клыка и значительно чаще напоминал окружающим о своём существовании. Рёв отбирал еду у подростков, встревал между самками, демонстративно тряс ветви и мог преследовать проигравшего после того, как тот уже отступил.

Моим главным ровесником стал Вор. Он был немного старше, очень быстро понял, что у безхвостого младенца можно отнимать мягкие плоды, и первые месяцы относился ко мне как к удобному источнику мелких развлечений. Вор дёргал мои пальцы, пробовал на вкус ухо, пытался утащить найденную мною ветку и однажды сел на меня сверху, когда я ещё плохо держался на ногах. Бровь сбросила его одним ударом. Через минуту он вернулся с другой стороны.

Язык стаи не требовал изучения с нуля. Большую часть поз, угроз, приглашений к грумингу и тревожных сигналов я уже встречал в прежних обезьяньих жизнях. Местные варианты отличались, но смысл обычно выяснялся быстро. Если самка прижимала ребёнка и показывала зубы, различия местных сигналов можно было выяснить позднее. Если несколько особей одновременно смотрели вверх и давали короткий резкий крик, я сначала уходил под ветви и только потом искал глазами источник тревоги.

Через пару месяцев я перестал быть для стаи находкой с берега. Молодые толкали меня в играх так же, как остальных. Седая могла отобрать у меня плод без всякой осторожности, а Бровь после долгого кормового дня раздражённо стряхивала меня с живота, если я продолжал цепляться, когда уже мог идти сам. Это устраивало меня гораздо больше постоянного особого отношения.

5

Чем старше я становился, тем сильнее отличалось моё тело. Хвоста не было с рождения, но сначала это интересовало окружающих больше, чем меня. Позже разница появилась в движении. На земле я всё чаще выпрямлялся, особенно когда нужно было что-то нести или посмотреть поверх травы. Долго бежать на четырёх конечностях за Вором было неудобно, зато руки оставались свободнее, когда я переносил еду. На деревьях я чувствовал себя уверенно, но способы распределять вес отличались от тех, которыми пользовались мои ровесники.

Вор приспособился к этому быстрее всех. Если игра шла по земле, он старался заставить меня бежать за ним. Если мы лазили по низким ветвям, где мои длинные руки давали преимущество, правила внезапно менялись, и он начинал кусаться. Несколько раз мы дрались всерьёз, а позже в тот же день могли сидеть рядом и перебирать друг у друга шерсть.

Вор постоянно возился с предметами: перекатывал камни, стучал ими друг о друга, иногда подбрасывал. Палки таскал в играх и во время демонстраций, но редко сохранял дольше нескольких минут. Другие молодые делали то же самое. Я не видел причин превращать это в очередной проект. В прежних жизнях среди похожих стай я уже видел, чем обычно заканчиваются такие попытки. Можно было получить отдельного хорошего ученика и даже пару подражателей, а потом ученик погибал, группа меняла участок или окружающие просто переставали повторять действие, которое требовало слишком много усилий.

Сам я пользовался предметами только для собственных нужд. Сначала брал обычные камни, которыми было удобно разбивать твёрдую пищу. Потом нашёл острый осколок и несколько дней носил его между кормовыми участками, пока Бровь не выбила из руки во время перехода. Возвращаться за ним пришлось одному. Седая увидела, что я отстал, недовольно позвала, а когда я всё-таки принёс камень, обнюхала его и потеряла интерес. Моё возвращение беспокоило её значительно больше, чем предмет, ради которого я отстал.

К двум годам у меня появилась длинная палка. Я выбрал сухую прямую ветвь чуть выше собственного роста, обломал боковые побеги и несколько дней понемногу скоблил конец острым камнем. Маленькие кисти быстро уставали, поэтому работа продвигалась медленно. Палка была намного хуже копий прежних жизней, но её конец получился достаточно острым, чтобы проколоть кожу при сильном ударе.

Палку Вор украл почти сразу. Я нашёл его в двадцати шагах: он держал её за середину, бил по кусту и явно наслаждался количеством шума. Когда я попытался забрать своё имущество, Вор отскочил, потащил палку за собой, зацепился ею за камень и упал. После этого интерес резко уменьшился. Он бросил ветвь и ушёл за молодой самкой, у которой нашёлся плод.

Никто не сделал себе такую же, и другого результата я не ждал. Когда через несколько дней я снова увидел Вора с обычной веткой в руках, он погрыз конец, несколько раз ударил ею по земле и бросил ради еды.

6

Рёв начал обращать на меня больше внимания примерно в то же время. Пока я был маленьким и почти постоянно находился возле Брови, он воспринимал меня как очередного ребёнка. Теперь я ходил отдельно, иногда приносил еду матери, носил длинную палку и слишком часто не уступал молодым самцам дорогу сразу после первой угрозы. Для взрослого этого хватало, чтобы периодически напоминать мне о разнице в размерах.

Первый серьёзный конфликт закончился быстро. Я нашёл половину крупного плода, сел возле камней и только успел откусить, когда Рёв подошёл сзади. Когда он протянул руку, я отошёл на шаг, не выпуская еду. Рёв показал клыки и сделал ещё один шаг, поэтому плод пришлось бросить. Он съел мягкую середину, остальное оставил на земле и ушёл, даже не посмотрев, как я подбираю остаток. Спорить с двадцатью с лишним килограммами мышц и клыков из-за нескольких укусов было бы глупо.

Проблема состояла в том, что Рёву нравилось продолжать после победы. Через несколько дней он прогнал меня от Брови, хотя еды рядом не было. Потом ударил Вора, преследовал его до дерева и ещё некоторое время тряс ствол снизу. Косой Клык пару раз вмешивался, но постоянно следить за молодым конкурентом не собирался. Бровь научилась уходить, когда Рёв приближался слишком возбуждённым.

В тот день она кормила нового младенца. Маленький родился несколько недель назад, и Бровь снова стала почти всё время держать кого-то на животе. Я сначала раздражался, когда она отталкивала меня ради него, затем привык. Из-за малыша я снова часто сидел возле Брови: подростки пытались его потрогать, она отгоняла одних и терпела других, а я несколько раз перехватывал Вора, когда тот слишком сильно тянул ребёнка за ногу.

Рёв подошёл во время обычной кормёжки. Бровь сразу прижала младенца и отступила к Седой, а я сидел чуть дальше с палкой и жевал корень. Самец пошёл за ней; Косого Клыка рядом не было. Седая показала зубы, но Рёв ударил её по плечу и продолжил приближаться, пока Бровь отступала, а малыш всё громче визжал у неё на животе.

Я оказался между ними не из-за продуманного плана. Просто палка была в руках, расстояние маленькое, а Рёв уже несколько раз отступал, когда я выставлял древко в его сторону. На этот раз он не отступил. Самец остановился, шерсть на плечах поднялась, рот открылся так широко, что я увидел дёсны над клыками, а через секунду Рёв бросился на меня.

Удержать взрослого самца руками я не мог. Я опустил задний конец палки в щель между камнем и толстым корнем, прижал его стопой и направил остриё вверх. Рёв успел заметить движение, но на короткой дистанции уже набрал скорость. Он попытался уйти в сторону, зацепил палку рукой и всё равно налетел грудью на конец.

Удар выбил древко из моих рук. Самец по инерции сделал ещё шаг, развернулся и ударил меня предплечьем. Я упал, ожидая клыков, но Рёв остановился. Из груди торчала сломанная часть ветви. Он схватил её, дёрнул и вытащил, после чего кровь пошла заметно сильнее.

Рёв ещё пытался напасть: сделал два быстрых шага, споткнулся, сел и снова поднялся, но крик уже становился хриплым. Бровь с младенцем была далеко, Седая держалась возле неё, а вокруг нас собирались остальные. Косой Клык подошёл сбоку, но не стал приближаться к раненому.

Через несколько минут Рёв лёг на живот. Он несколько раз поднимал голову, потом перестал. Молодые долго не подходили к телу. Вор сделал круг, протянул руку к крови и сразу отдёрнул её, когда Косой Клык рявкнул. Когда Рёв перестал двигаться, я подобрал оставшуюся половину палки; в этот раз Вор даже не попытался её отнять.

7

Смерть Рёва изменила стаю сильнее, чем моё положение. Один из самцов, раньше державшийся на краю группы, начал чаще подходить к самкам. Косой Клык несколько раз прогонял его, но новый соперник возвращался. Самки, которые обычно уступали Рёву первыми, перестали заранее отходить от хороших кормовых мест. Вор через несколько дней уже сидел на камне, где Рёв любил отдыхать, и никто его оттуда не сбрасывал.

Ко мне взрослые стали относиться осторожнее. Они не превратились в учеников и не признали во мне особого вожака. Просто несколько особей видели, как взрослый самец бросился на меня, наткнулся на длинную ветвь и умер. Косой Клык один раз подошёл, когда я делал новое древко, внимательно проследил за движением камня по древесине и сел в стороне. Он не взял ни палку, ни отщеп. Другая самка вообще обошла оставленное древко по дуге.

Вор восстановил смелость быстрее. Через неделю он утащил мою новую палку, но теперь не размахивал ею. Сначала держал конец перед собой и несколько раз ткнул куст. Потом попытался упереть другой конец в землю. Получилось плохо: ветвь съехала, Вор потерял равновесие и бросил её. Я наблюдал со стороны и не вмешивался. На следующий день он занимался совсем другим.

К этому времени я уже хорошо знал, какие навыки стая сохраняет без моей помощи, а какие исчезают через несколько дней. При этом в собственных отношениях они разбирались лучше, чем я успевал замечать со стороны. Седая помнила отношения между десятками особей и вмешивалась в драки так, чтобы поддержать собственных родственниц. Косой Клык раньше многих замечал, что два самца готовы перейти от угроз к драке, и иногда садился между ними ещё до первого удара. Бровь различала тревожные сигналы настолько быстро, что успевала схватить младенца раньше, чем я находил источник опасности. Вор мог за несколько секунд понять, чего от него хочет партнёр по игре, если происходящее его интересовало.

На опасность сверху стая реагировала быстрее, чем я успевал разглядеть саму птицу. Крупные птицы появлялись часто, и на большинство стая почти не реагировала, но один характерный силуэт сразу менял поведение всей группы. Короткий резкий крик подхватывали в разных частях группы, самки прижимали маленьких, молодые бросались под кусты или к взрослым, несколько самцов вставали и смотрели вверх. Иногда птица была уже далеко и никакой атаки не происходило. Иногда она проходила низко, исчезала за уступом и появлялась с другой стороны.

Одну взрослую птицу я начал узнавать. У неё не хватало крайнего пера на левом крыле, поэтому на просвет край выглядел неровным. Я назвал её Рваным Крылом. Несколько раз она наблюдала за стаей с высокого дерева. Если взрослые собирали детей плотнее, птица не тратила силы и уходила. Если молодняк растягивался, она спускалась ниже, проходила вдоль края группы и иногда возвращалась на второй заход.

Вор боялся её сильнее меня. При первом тревожном крике он бросал всё и прятался. Потом выглядывал из-под ветвей и ругался вслед уже удаляющейся птице. Один раз поднял палку и метнул её вверх слишком поздно, когда Рваное Крыло было далеко. Палка упала ему же рядом с ногой. После этого Вор ещё долго орал вслед птице, хотя сам только что едва не получил собственной палкой по ногам.

8

Настоящая атака произошла утром возле каменистого склона. Стая кормилась на открытом участке между кустами. Взрослые были рядом, поэтому молодые разошлись шире обычного. Один маленький самец, сын молодой родственницы Седой, возился с сухим стеблем в нескольких шагах от матери. Я находился выше по склону вместе с Вором.

Тревожный крик прозвучал одновременно с шумом крыльев. Рваное Крыло прошло настолько низко, что я увидел расправленные пальцы на лапах. Детёныш успел пригнуться, но это ничего не изменило. Когти сомкнулись на плечах и голове, птица ударила крыльями и потащила его по земле.

Мать бросилась первой, Косой Клык рванул следом, остальные кричали и двигались к птице, но расстояние уже росло. Я схватил первый попавшийся камень и бросил сверху вниз; он прошёл позади крыла. Второй камень оказался тяжелее, и после двух шагов я вложил в бросок корпус и попал птице в бок или в основание крыла.

Рваное Крыло дёрнулось и потеряло высоту. Вор рядом уже поднимал камень. Он швырнул обеими руками, без нормального замаха, и промахнулся на несколько метров. Снизу ещё одна самка бросила ветку. Косой Клык прыгал под птицей, стараясь достать её рукой. Мать детёныша визжала так, что её голос перекрывал остальных.

После попадания птица отпустила добычу. Малыш упал с небольшой высоты, перевернулся и остался лежать. Мать оказалась возле него почти сразу. Она схватила ребёнка, прижала к животу и ударила первую приблизившуюся самку. Одна рука детёныша ещё двигалась, рот открывался, из повреждённой области возле глаза шла кровь.

Хотя птица выпустила детёныша, полученные раны уже были слишком тяжёлыми. Через некоторое время движения стали слабее. Мать продолжала облизывать лицо и тянуть ребёнка к себе, когда он перестал держаться. Седая подошла, села рядом и начала перебирать шерсть у неё на спине. Молодая самка дважды пыталась поднять тело, переносила на несколько шагов и снова садилась.

В тот день Рваное Крыло больше не вернулось, но через несколько недель птица появилась снова. Тревожный сигнал пришёл с края группы, я ещё только искал её взглядом, когда Вор схватил камень и бросил вверх. До птицы было слишком далеко, камень ушёл почти вертикально и упал рядом. Ещё один подросток повторил движение Вора, но тоже промахнулся. Никто не выбирал снаряды заранее, не носил их и не тренировался. Но связь между большой птицей и летящим камнем у двух молодых сохранилась без моего участия.

9

В следующем году не произошло ничего сравнимого со смертью Рёва или нападением птицы, и запомнились главным образом обычные дни. Бровь растила своего нового малыша, которого я называл Писком за голос, не соответствовавший размеру. Он цеплялся за мать значительно увереннее, чем я когда-то, и очень быстро начал использовать меня как дополнительную опору. Если Бровь садилась рядом, Писк перебирался ко мне, хватался за шерсть на спине и пытался залезть выше. Первые несколько раз я его снимал. Потом перестал тратить силы.

Вор относился к Писку как к новой игрушке и регулярно получал от Брови. Однажды он дождался, когда она отвернётся, схватил малыша за хвост и потянул. Я ударил Вора по руке раньше матери. Он укусил меня в плечо, я ответил, через несколько секунд мы уже катались по земле. Бровь разняла нас двумя ударами, после чего прижала Писка и сердито посмотрела на обоих. Вечером Вор сидел рядом и вычёсывал мне то место, куда укусил.

Седая с возрастом стала двигаться медленнее. Ей всё ещё хватало показать зубы, чтобы молодая самка отступила, но после отдыха Седая поднималась дольше и реже уходила далеко от центральной части группы. Я приносил ей мягкие плоды, когда находил лишние. Первый раз она съела и сразу оттолкнула меня от следующего. Второй раз просто протянула руку, не вставая. Бровь видела это и не вмешивалась.

Косой Клык потерял часть прежнего положения после прихода нового крупного самца. Драки между ними случались редко, но по тому, кто первым уступал место и кому доставалась самка в нужный период, изменения было видно. Косой Клык не исчез и не превратился в изгоя. Он просто стал чаще сидеть на краю и меньше вмешивался в чужие конфликты. С маленькими детьми при этом оставался таким же терпеливым.

Я продолжал носить палку, хотя использовать её почти не приходилось. Заострённый конец время от времени ломался, и я делал новый. Несколько раз находил удобные камни и хранил их по несколько дней. Один потерял при переходе, второй Вор утащил и бросил, третий я сам оставил после того, как край окончательно затупился. Если я переставал следить за своими вещами, они быстро оказывались брошены, утащены молодыми или потеряны при переходе.

Родную группу я вспоминал время от времени, а лицо Быстрой сохранялось особенно ясно в последние секунды у воды. Я не пытался искать её родственников. В младенчестве меня унесло недалеко, но за несколько лет обе группы могли перемещаться на большой территории, а найти конкретные несколько десятков существ без следов, дорог и постоянных стоянок было почти невозможно. К этому времени Бровь спала рядом, Писк лез ко мне на спину, Седая отбирала лучшие куски, а Вор мог появиться из любого куста с намерением испортить полезное занятие. Искать прежнюю группу вместо них я не собирался.

10

Рваное Крыло продолжало появляться, хотя иногда я не видел его месяцами. Потом знакомый неровный край крыла снова возникал над уступом. Птица далеко не каждый раз пыталась напасть. Она могла сидеть на высоком дереве почти час, следя за движением стаи, а затем уйти. В другой день делала быстрый низкий проход, заставляла всех собрать молодняк и исчезала.

Однажды её прогнала другая крупная хищная птица. Птицы сцепились далеко над склоном, разошлись и ещё несколько минут кружили, не приближаясь к стае. Рваное Крыло снова стало кружить над склоном только после того, как соперник ушёл. Вор всё это время сидел под кустом с камнем в руке. Бросать на такую высоту даже он не стал.

К трём годам я весил уже слишком много, чтобы Бровь могла носить меня, и давно перемещался самостоятельно. В стае это никого не удивляло. Я родился для них чужим, но большинство молодых вообще не помнило времени, когда меня не было. Для Писка я существовал с первого дня его жизни. Он копировал часть моих движений чаще, чем движения Вора, потому что проводил рядом больше времени. Иногда подбирал короткую ветку и ходил с ней несколько минут, но ни разу не попытался заострить конец.

В ясные дни мы часто кормились на склонах, где вода когда-то оставила ступени и выступы в светлой породе. Кусты росли отдельными пятнами, между ними были открытые участки и деревья. С некоторых площадок можно было видеть нижнюю часть долины. Для стаи это были обычные места: здесь находились плоды, корни, насекомые и хорошие точки для отдыха. Я знал несколько безопасных путей между уступами и пользовался ими без особого внимания.

В тот день Писк остался с Бровью ниже. Я поднялся вместе с Вором и ещё тремя молодыми на площадку над широким склоном. Палку пришлось оставить под деревом: она мешала лазить по камням, а опасных взрослых рядом не было. Мы искали мягкие побеги между трещинами. Вор первым нашёл участок с личинками и немедленно попытался закрыть его собой. В этот момент снизу пришёл тревожный крик.

Мы прижались ближе к кустам. Я увидел крупную птицу над долиной, но край левого крыла уже выглядел ровнее: потерянное перо сменилось, и узнавать Рваное Крыло приходилось по размеру, окраске и знакомой манере проходить вдоль уступа. Она сделала один круг и исчезла за склоном. Несколько минут ничего не происходило. Взрослые внизу постепенно вернулись к кормёжке. Вор первым вышел из-под ветвей, а я подождал ещё немного и тоже двинулся к открытому месту.

11

Птица пришла сзади и сверху, поэтому первого удара я не увидел. Тяжёлый удар пришёлся по голове, перед лицом мелькнули перья, и правым глазом я сразу перестал видеть. Один коготь вошёл в правую глазницу, другой распорол кожу головы, а следующие уже сжимали плечо и бок. Я попытался пригнуться, но птица уже тащила меня к краю площадки.

Вор закричал совсем рядом. Я услышал удары камней по породе, потом один камень прошёл мимо птицы. Птица ударила крыльями и потянула меня к краю площадки. Я схватился левой рукой за куст, ветви выдержали один рывок и выскользнули из пальцев на втором.

Ниже по склону двигалась вся стая. Бровь бежала впереди нескольких самок, Писк держался у неё на животе. Косой Клык тоже шёл следом. Вор остался на верхней площадке и продолжал бросать то, что находил. Один камень ударил птицу по хвостовым перьям, но она уже ушла за край.

Она не пыталась поднять меня высоко. После короткого тяжёлого взмаха птица понесла меня вниз вдоль склона. От движения воздуха раны на лице болели сильнее, кровь попадала в рот. Левой рукой удалось один раз схватить лапу, но пальцы плохо слушались, а давление когтей сразу усилилось.

Я ещё различал Бровь внизу. Она двигалась вдоль склона, пока рельеф позволял идти в том же направлении. Потом между нами оказался крутой участок, кусты и светлая стенка породы. Последний раз я увидел её возле края: Писк прижимался к животу, а сама она смотрела вверх и кричала.

Мне приходилось следить только за дыханием. Один вдох получался нормально, следующий обрывался из-за боли в боку. Кровь из головы шла слишком быстро. Плечо под когтями постепенно немело. Пальцы свободной руки всё ещё сжались, когда я попробовал, поэтому пользоваться ею пока было можно.

Гнездо оказалось ближе, чем я ожидал. Птица пролетела вдоль уступа, опустилась к большому дереву, росшему ниже на защищённой площадке, и тяжело села на массивное гнездо в развилке. Удар о ветви отозвался во всём теле. Когти разжались, и я упал на сухие ветки так тяжело, что несколько секунд не мог вдохнуть.

12

В гнезде сидели два птенца, ещё покрытые светлым пухом. Один был заметно крупнее и уже увереннее держал голову. Он первым двинулся ко мне, раскрывая клюв и издавая короткие требовательные звуки. Второй остался чуть дальше и тоже тянулся вперёд.

После тяжёлой посадки Рваное Крыло отпустило меня и переступило на противоположный край гнезда, складывая крылья и освобождая лапы от зацепившихся веток. Между прутьями были втоптаны старые остатки добычи: несколько небольших черепов, длинные кости конечностей, высохшая кожа, шерсть, перья и обломки скорлупы.

При попытке подняться левая нога отозвалась болью, а правое плечо почти не работало. Один глаз оставался залит кровью, второй видел достаточно. Крупный птенец оказался почти возле моей головы, а справа среди старых остатков добычи лежала длинная кость. Я дотянулся до неё левой рукой, перехватил ближе к концу и ударил птенца сбоку по голове.

Птенец завизжал и отшатнулся, а взрослая птица резко подняла голову. Я ударил снова, уже сверху. Кость попала почти туда же. Птенец повалился между ветками, дёрнул лапой и после второго удара больше не шевельнулся. Второй в это время попытался отползти к краю гнезда. Я подтянулся на локте, чувствуя, как из раны на боку снова пошла кровь, и достал его концом кости. Удар пришёлся по спине и сбил птенца, который закричал громче первого.

Когда крупный птенец упал, а второй закричал под костью, Рваное Крыло развернулось ко мне, широко раскрыло крылья и шагнуло через мёртвого птенца.

Я поднял кость обеими руками и начал опускать её на голову второго птенца. Когти взрослой птицы вошли мне в шею и затылок раньше, чем кость дошла до цели, и на этом эта жизнь закончилась.

Научная часть

Australopithecus africanus известен из нескольких местонахождений Южной Африки и жил в позднем плиоцене и раннем плейстоцене. Вид сочетал устойчивую наземную двуногость с сохранявшимися возможностями для лазания. Строение таза, бедренной кости и стопы подтверждает регулярное двуногое передвижение, тогда как плечевой пояс, верхние конечности и кисть сохраняют признаки, совместимые с существенной древесной активностью. Поэтому ребёнок A. africanus мог ежедневно перемещаться и по земле, и по деревьям, не являясь ни специализированным четвероногим древесным приматом, ни человеком с современной локомоцией.

Таунгский ребёнок является голотипом Australopithecus africanus. Череп и нижняя челюсть принадлежали очень молодой особи. По развитию зубов возраст смерти оценивается примерно в 3,3 года; в популярной и обзорной литературе обычно используется диапазон около трёх-четырёх лет. Пол ребёнка по имеющемуся материалу надёжно не определяется. Taung Child остаётся единственным известным гоминином из соответствующего таунгского комплекса, что резко отличает его от многих других южноафриканских местонахождений, где найдены останки нескольких особей.

Абсолютный возраст находки остаётся предметом спора. Палеомагнитная модель для таунгских отложений давала интервал примерно 3,03-2,61 млн лет. Биохронологические сопоставления в разных работах приводили более молодые оценки около 2,6-2,8 млн лет; в 2025 году была также опубликована оценка около 2,58 млн лет, основанная на биохронологических соотношениях. Прямое US-ESR датирование зубов из Pink Claystone, опубликованное в Quaternary Geochronology в 2025 году, дало для отложений, считающихся современными Taung Child, минимальный возраст примерно 2,4 млн лет, но авторы подчёркивают большие трудности метода в туфовой среде и значительные неопределённости. Другая работа по U-Pb геохронологии предложила для перекрывающего карбоната возраст около 2,96 млн лет как минимальную границу. Поэтому точную дату жизни Taung Child сейчас нельзя считать окончательно установленной.

Район Таунга расположен у Гаапского уступа. Местные плиоценовые отложения связаны не только с карстом, но и с мощными туфовыми образованиями, формировавшимися при выходах богатых карбонатом подземных вод. Исследования Buxton-Norlim Limeworks описывают древнюю систему водотоков и отложения, связанные с питаемой грунтовыми водами рекой Thabaseek. В обзоре геологии Таунга Pink Claystone рассматривается как материал, связанный с речной системой, пересекавшей уступ. Такой рельеф сочетал водотоки, участки с заметным перепадом высот, туфовые стенки, склоны и растительность, поэтому близкое соседство воды, возвышенных кормовых участков и мест, удобных для крупных хищных птиц, соответствует известной геологической обстановке.

Прямых данных о социальной организации Australopithecus africanus нет. Ископаемые кости не позволяют восстановить конкретное число взрослых самцов и самок в одной группе или длительность половых связей. У приматов существует широкий диапазон систем: от многосамцовых групп до одно-самцовых репродуктивных единиц, объединённых в более крупные многоуровневые сообщества. Поэтому сама возможность большой группы, внутри которой сохраняются устойчивые связи одного взрослого самца с несколькими самками и детьми, не противоречит известному разнообразию приматских социальных систем, хотя именно для A. africanus такая структура не доказана.

Каменная технология в Африке к этому времени уже существовала. Ломеквийские орудия значительно древнее Таунга, а олдувайские комплексы известны начиная примерно с 2,6 млн лет назад. Кто именно изготовлял самые ранние индустрии, в каждом случае установить трудно: ранние Homo, австралопитеки и парантропы перекрывались во времени, а каменное орудие обычно не сохраняется рядом с телом конкретного изготовителя. Для самого Taung Child археологического комплекса каменных орудий нет. При этом кисть Australopithecus africanus сохраняла мощные хватательные возможности и сочетание признаков, допускающих точные манипуляции, поэтому намеренная работа с камнем не требует современной человеческой руки.

Таунг особенно важен богатой фауной ископаемых обезьян. Большая часть определимых церкопитековых остатков относится к двум папионинам: Papio izodi и Procercocebus antiquus. Исследование плечевых костей также подтверждает присутствие в Таунге двух разных папиониновых линий. Современные саванные павианы живут многосамцовыми-многосамочными группами, в которых самки обычно остаются в родной группе и образуют устойчивые матрилинии, а самцы чаще покидают её после взросления. У ископаемых таунгских папионинов социальная система напрямую неизвестна, но сложные многоособные группы, женские родственные связи, мужская конкуренция, груминг, коалиции и развитые реакции на хищников входят в обычный поведенческий диапазон современных папионинов.

Приматы способны принимать чужих детёнышей, хотя такое поведение встречается редко. В полевых наблюдениях описаны усыновления сирот у нескольких видов обезьян. Известен и межвидовой случай: дикие капуцины приняли младенца обыкновенной игрунки, который длительное время был социально интегрирован в их группу и получал заботу от двух приёмных самок. У других приматов зарегистрировано кормление неродственных детёнышей молоком. Эти наблюдения показывают, что материнское поведение способно распространяться на младенца, который не является собственным потомком самки и даже принадлежит к другому виду.

Бросание предметов также не ограничено человеком и человекообразными обезьянами. Для диких чакма-павианов в Южной Африке опубликованы наблюдения, в которых возбуждённые животные сбрасывали и бросали камни с уступов в сторону людей, воспринимаемых как угроза. Позднейшие обзоры отмечают, что степень прицельности и намеренности таких бросков обсуждается, однако само поведение зафиксировано профессиональными наблюдателями. У японских макак известны групповые традиции обращения с камнями, включающие броски, причём распространённость поведения различается между группами. Поэтому единичное копирование броска возбуждёнными членами приматской стаи укладывается в известный диапазон поведения обезьян.

Главная тафономическая особенность Taung Child связана с крупной хищной птицей. В 1995 году Ли Бергер и Рон Кларк показали, что состав таунгского скопления мелких животных напоминает остатки добычи крупных орлов. Позднее изучение современных приматов, убитых венценосными орлами, выявило характерные повреждения глазничной области. Повторное исследование Taung Child обнаружило повреждения дна глазниц, почти идентичные следам когтей на черепах обезьян, добытых современными орлами. Дополнительные царапины и повреждения черепа усилили аргументы в пользу того, что крупный раптор не только участвовал в накоплении таунгской фауны, но и убил самого ребёнка.

Современный обзор таунгской тафономии 2025 года подчёркивает, что определить конкретный вид древней птицы по этим следам невозможно. В качестве функциональных аналогов рассматриваются венценосный орёл, орёл Верро и боевой орёл; у разных крупных рапторов повреждения добычи частично перекрываются. Современные венценосные орлы регулярно охотятся на обезьян и способны убивать млекопитающих значительно тяжелее собственной массы. Большую добычу они могут разделывать и переносить частями, однако исследования рапторных скоплений подтверждают способность крупных орлов транспортировать останки приматов размерного диапазона молодых гоминин.

У некоторых крупных африканских орлов кладка состоит из одного-двух яиц. У венценосного орла при вылуплении двух птенцов младший обычно погибает вскоре после появления на свет из-за конкуренции или прямой агрессии старшего; сходный обязательный сиблицид известен у орлов Верро. Поэтому два одновременно живых птенца возможны в короткий период после вылупления второго, хотя до вылета из гнезда обычно доживает только один.

Крокодиловые существовали в плиоценовой Африке и занимали речные и озёрные местообитания. Для конкретного слоя Taung Child находка крокодила, позволяющая уверенно определить местный вид, в используемых публикациях не указана. При этом геология Гаапского уступа подтверждает существование постоянных водотоков и эпизодов сильного стока, необходимых для самой ситуации опасной переправы.

Место: Бури, Средний Аваш, Эфиопия

1

К тому времени я был уже старым самцом. У меня были взрослые дети и внуки, которых я различал скорее по матерям и привычкам, чем по возрасту. В общей группе держалось около тринадцати семей. Все давно привыкли, что возле меня почти всегда лежали несколько хороших каменных отщепов, длинное копьё с каменным наконечником, каменный нож в ножнах на шее и небольшая сшитая мною сумка с мелочами, которые остальные обычно не носили постоянно. Я не пытался сделать из каждого родственника мастера на все руки. За столько жизней я хорошо усвоил, что привычка закрепляется только тогда, когда она действительно нужна тем, кто остаётся после меня. Поэтому я показывал полезное, повторял, когда требовалось, а дальше смотрел, что они сохранят сами.

С камнем дела шли лучше всего. Несколько взрослых умели получать острый край намеренно, а один самец работал настолько аккуратно, что я давно называл его Камнем; лучше него в этой группе работал только я. Он не был сильнее остальных и в драках обычно уступал дорогу, зато перед хорошей галькой мог просидеть дольше, чем возле самки. Камень сначала долго вертел заготовку, пробовал край большим пальцем, выбирал место удара и только потом бил. Плохих отщепов у него почти не оставалось. Если удар получался не таким, как он хотел, он сердился не на камень, а на себя: резко втягивал воздух, отбрасывал неудачный кусок и тут же подбирал другой. Несколько раз я замечал, как молодые самцы садятся рядом и копируют его хват. Сам Камень на них почти не смотрел.

Шкуры группа тоже ценила, хотя шить никто, кроме меня, так и не научился. После крупной добычи шкуру снимали аккуратно, стараясь не оставлять на ней лишних порезов, затем раскладывали внутренней стороной вверх и скребками снимали жир, плёнки и остатки мяса. Высушенную шкуру потом использовали как мешок: клали в середину мясо, камни или плоды, собирали края и стягивали полосой кожи или сухожилием. Для моих родственников этого хватало. Я делал себе вещи удобнее, но не видел смысла заставлять остальных часами повторять работу, которую они всё равно бросали, как только появлялась возможность обойтись простым свёртком.

Из тех, кто чаще держался рядом со мной, Тихую я знал дольше всех. Она была уже взрослой самкой, когда родила сына, который теперь не отходил от воды каждый раз, когда видел, как я плаваю. Я несколько раз переплывал короткие рукава реки вместо того, чтобы обходить их по берегу, и мальчишка после этого пытался копировать движения руками на суше. Тихая неизменно хватала его за ногу и оттаскивала подальше от кромки. Он возмущался, бил ладонями по земле, а через час снова оказывался там же. Рядом с ними часто держались Хват, крупный молодой самец с длинными пальцами, Прыгун, худой подросток, который предпочитал любой обход прямому пути через кусты, и Седая, старая самка с привычкой отнимать у детей всё, что казалось ей съедобным. Короткий получил кличку из-за повреждённого мизинца на правой руке; палец давно сросся криво и не разгибался полностью, но на работу это почти не влияло.

В ту ночь я проснулся не от шума, а потому, что затекло плечо. Перевернулся на другой бок, машинально проверил лежащее рядом копьё и посмотрел в сторону тёмного массива, который несколько дней был виден на горизонте. Я собирался когда-нибудь проверить там навесы и гроты. Счастье могла оставить пирамидку где угодно, но сухие места под камнем подходили для этого лучше открытого берега. До сих пор причин тащиться туда специально не было. Теперь на склоне горела точка света, слишком устойчивая для молнии и слишком долго остававшаяся на одном месте, чтобы я списал её на случайный отблеск.

Я смотрел до тех пор, пока огонь не стал слабее. Потом поднял руку и несколько раз повторил знакомые жесты: «ты», «я», «искать», «далеко». Эти движения я делал почти каждый день, даже когда рядом не было никого, способного понять больше двух-трёх простых знаков. Я сохранял язык, который мы со Счастьем собирали много жизней назад, только ежедневным повторением. Иногда приходилось вспоминать редкие сочетания дольше обычного, особенно обозначения времени и причин, но личный знак Счастья я складывал руками без усилия. На рассвете я уже знал, что пойду к горе.

Со мной собрались четыре семьи, всего восемнадцать взрослых, подростков и детей. Остальные остались на привычной территории. Никого уговаривать не пришлось: по дороге были новые кормовые места, а старшие привыкли, что после моих дальних маршрутов мы обычно находили воду или еду. Только Седая долго рылась в высохших шкурах, выбрала самый большой мешок и запихнула туда столько корней, что сама потом не смогла поднять свёрток. Камень молча вытащил половину, получил удар по плечу и всё равно унёс лишнее в своём мешке. К полудню мы уже двигались в сторону Бури.

2

Через несколько дней запасы заметно уменьшились. У воды попадались следы крупных копытных, но стада проходили далеко и не задерживались возле нас. Я выбрал узкий участок между неглубокой промоиной и плотными зарослями, где звери регулярно сходили к воде одной и той же тропой. Следы шли поверх друг друга, часть помёта ещё не успела высохнуть, а на кустах с одной стороны листья были обломаны примерно на одинаковой высоте. Короткий предложил место в двадцати шагах ниже, где земля казалась мягче. Я показал ему на расходящиеся следы: там животные уже могли выбирать направление, а здесь тропа сжималась между кустами и краем промоины. Он посмотрел сначала на землю, потом на меня и без спора принялся копать там, где я указал.

Яму делали все, кто мог работать. Дети выносили рыхлый грунт руками, взрослые подрезали плотные края палками и камнем, Камень быстро изготовил ещё два острых отщепа, когда прежние затупились. К вечеру яму закрыли тонкими ветками, сверху набросали сухую траву и немного земли. Ничего нового в этой работе для группы не было. На следующий день ловушка оставалась пустой, зато через ночь нас разбудил тяжёлый шум и короткие хриплые крики. Молодой крупный полорогий свалился внутрь боком и сломал заднюю ногу. Он ещё пытался подняться, упираясь передними копытами в стенку, но каждый рывок только осыпал землю ему под грудь. Взрослые добили животное длинными копьями, после чего работа сразу стала спокойной и привычной.

Шкуру надрезали вдоль живота и ног, затем несколько человек постепенно отделяли её от туши, удерживая края натянутыми. Тихая работала коротким острым отщепом, Камень разделял сустав, а Короткий подсовывал под шкуру пальцы и тянул, когда ткань отходила без ножа. Снятый пласт растянули на ровном месте. Прыгун сел рядом со скребком и начал счищать жир с внутренней стороны слишком короткими движениями, оставляя полосы ткани. Седая оттолкнула его локтем, забрала скребок и за несколько минут очистила участок вдвое больше. Потом резко сунула инструмент обратно Прыгуну и ещё некоторое время следила за его руками. Он повторил её движения уже медленнее и больше не спорил.

Мясо резали на крупные полосы, сухожилия отделяли там, где они выходили чисто, длинные кости откладывали в сторону. Камень расколол первую бедренную кость двумя точными ударами. Трещина прошла вдоль стенки, и он сразу раздвинул обломки, не раздробив костный мозг вместе с костью. Самый жирный кусок мозга он протянул мне. Так делали давно: хорошие части крупной добычи сначала оказывались у старших, если те находились рядом. Я откусил немного и передал остаток сыну Тихой. Мальчишка схватил еду обеими руками, быстро вылизал жир с пальцев и через минуту уже вертелся возле воды, пока мать очищала шкуру.

Я заметил его слишком поздно. Он стоял по пояс в спокойной заводи и смотрел на меня, явно довольный тем, что Тихая занята. Когда я окликнул его коротким предупреждающим звуком, он сделал ещё шаг, потерял дно и сразу ушёл под воду. Голова появилась на поверхности, руки начали беспорядочно бить по воде. Тихая бросила шкуру, но до него было уже несколько метров глубины. Я успел сбросить с плеча сумку, снять с шеи ножны с ножом и оставить всё рядом с копьём, после чего вошёл в воду и поплыл.

Он вцепился в меня так сильно, что первые секунды мешал двигаться. Я разжал его руки, развернул спиной к себе и подтолкнул к берегу. Тихая уже зашла в воду почти по грудь, Хват держал её сзади за предплечье. Последний метр я толкнул мальчишку вперёд, и мать перехватила его под мышки. Он кашлял, захлёбывался и пытался снова цепляться за всё вокруг. Тихая прижала сына к животу, ударила его ладонью по спине и тут же снова обхватила обеими руками. Я развернулся к берегу, собираясь сделать два-три гребка до мелкого места, когда что-то тяжёлое ударило снизу по правой ноге.

Челюсти сомкнулись ниже голени, и боль пришла сразу, ещё до того, как крокодил дёрнул меня назад. Я успел вдохнуть и ушёл под воду вместе с ним. В руке копья не было: я оставил его на берегу, когда бросился за ребёнком. Зато Хват, увидев движение у моей ноги, шагнул глубже и сунул древко в мою сторону. Я схватил конец одной рукой. Крокодил развернул тело, вода закрыла лицо, ногу повело так, что колено чуть не вывернулось. Второй рукой я перехватил копьё ближе к середине и ударил туда, где должна была быть голова.

Первый укол скользнул по твёрдой поверхности. Крокодил снова дёрнулся, и я на секунду увидел над водой глаз и край пасти. Следующий удар пришёлся в глазницу. Древко резко остановилось, затем ушло глубже. Пасть разжалась, я оттолкнулся здоровой ногой, а Хват и ещё один самец схватили меня за руки и потащили к берегу. Тихая, всё ещё удерживая кашляющего сына, отступала вместе с нами и кричала так, что остальные бросили мясо и сбежались к воде.

На суше я сначала увидел кровь, а потом уже ногу. Стопа держалась на нескольких разорванных полосах ткани, кости были раздроблены, часть мягких тканей отсутствовала. Оставлять это так было нельзя. Я перетянул голень выше повреждения полосой сырой кожи, затянул её палкой и дождался, пока кровь перестанет идти толчками. После этого Хват и Камень перенесли меня подальше от берега. Я промывал рану чистой водой маленькими порциями, вытаскивал песок, куски растений и то, что уже не имело смысла сохранять. Когда пришлось отрезать остатки стопы, я несколько раз останавливался только потому, что пальцы переставали слушаться от боли. Тихая сидела рядом с сыном. Мальчишка больше не смотрел на воду.

3

Первые дни я запомнил плохо из-за жара и слабости. Я просыпался от боли, проверял повязку, пил, снова засыпал и иногда не мог вспомнить, сколько времени прошло с предыдущей перевязки. Смолу из мешка я использовал только снаружи, чтобы удерживать края защитного слоя и не дать мокрой повязке разваливаться при каждом движении. Саму культю приходилось открывать, промывать и осматривать. Несколько раз запах становился хуже, и тогда я снимал всё, снова очищал рану и оставлял её подсохнуть, пока вокруг не начинали кружить насекомые. Родственники отгоняли их ветками, а Седая дважды усаживалась рядом на несколько часов и била ладонью каждого ребёнка, который пытался подойти слишком близко.

По вечерам я смотрел в сторону горы. После той ночи огонь больше не появлялся: иногда склон закрывала дымка, иногда дождь, но в ясные вечера я видел его достаточно хорошо и прежней светлой точки там не находил. На четвёртый день я попытался встать, опираясь на копьё. Хват успел подхватить меня раньше, чем я упал на культю. После этого он не отходил, когда я начинал шевелиться, и несколько раз просто садился рядом, перекрывая мне путь своим телом. Я сердился, отталкивал его руку и всё равно оставался лежать, потому что в глазах темнело ещё до второго шага.

Охота и разделка продолжались без меня. Родня ставила новые ловушки, иногда удачно, иногда нет. Один раз Короткий пришёл с пустыми руками и долго показывал мне место, где они выкопали яму. По его жестам и прилипшей к ногам земле я понял, что они поставили её возле старой тропы, которой звери почти не пользовались. На следующий день Хват отнёс меня туда на спине, а я показал свежий проход выше по склону. Там на ветках оставалась новая грязь, а следы перекрывали вчерашние отпечатки. Через два дня в новой яме сидела небольшая свинья. Короткий после этого несколько раз возвращался к обоим местам, сравнивал землю и подолгу рассматривал следы возле каждой ямы.

Камень приносил мне костный мозг почти после каждой крупной добычи. Иногда сам, иногда отправлял кого-нибудь из подростков. Я ел больше мяса и жира, чем обычно, потому что после кровопотери и долгого лежания тело требовало пищи постоянно. Никакого особого лекарства в мозге не было; просто это была очень калорийная еда, которую можно было съесть даже тогда, когда от жёсткого мяса уставала челюсть. Один раз Седая увидела, как я отдал часть мальчишке Тихой, выхватила кусок у него из рук и сунула обратно мне. Через минуту, убедившись, что я съел половину, позволила ребёнку подобрать остаток с земли.

Костыль я сделал, когда мог сидеть без головокружения. Подходящую ветвь Хват принёс слишком длинную, пришлось обрезать её камнем и выровнять выступы. Верхнюю часть я обмотал несколькими слоями мягкой шкуры и стянул тонкими полосами, чтобы дерево не врезалось в подмышку. Первые попытки ходить всё равно оставляли на боку красные полосы. Тогда я добавил ещё один слой и изменил длину опоры. Даже после этого здоровая нога и плечо уставали намного быстрее, чем раньше, а культя начинала пульсировать после десятка шагов.

Когда рана закрылась достаточно, я занялся деревянной опорой для правой ноги. Никакой сложной стопы не требовалось. Я вырезал короткую прочную деталь, сделал широкую верхнюю площадку, обложил её мягкой шкурой и закрепил на голени несколькими ремнями. Нагрузку приходилось переносить осторожно: если крепления съезжали, край упирался в ещё чувствительную ткань и через несколько шагов появлялась кровь. Я много раз делал подобные вещи в прежних жизнях, но каждую культю всё равно приходилось подгонять заново. Если ремень проходил не там, он всё равно натирал кожу, поэтому положение креплений приходилось менять до тех пор, пока я не мог идти без новых ссадин.

Прошло почти три лунных цикла. К концу третьего я мог идти с костылём и деревянной опорой достаточно долго, чтобы не задерживать группу каждые несколько минут. Глядя по вечерам на гору, я уже не рассчитывал застать Счастье у того костра. Если свет действительно принадлежал ей, три луны были слишком большим сроком. Но если там осталась пирамидка или другое место, которое она считала важным, я мог найти его и развести свой огонь. Тогда уже ей пришлось бы заметить меня, если она когда-нибудь вернётся в этот район.

Перед выходом мы добыли ещё одно животное и набили шкурные мешки мясом. Свежую очищенную шкуру тоже свернули и взяли с собой. Тихая теперь не отпускала сына от себя возле воды ни на шаг. Мальчишка перестал изображать плавание на суше и несколько раз обходил даже мелкие лужи, хотя раньше обязательно залез бы в них обеими ногами. Я не пытался его учить заново. На это ещё будет время, если страх ослабнет сам.

4

До подножия добрались без серьёзных происшествий, но дальше я стал двигаться почти вдвое медленнее. На ровной земле костыль и деревянная опора работали терпимо. На осыпи опора проворачивалась, потому что мелкие камни уходили из-под неё раньше, чем я успевал перенести вес. При подъёме через крупные валуны приходилось сначала ставить костыль выше, затем подтягивать здоровую ногу и только после этого переставлять протез. Несколько раз я снимал его совсем и передавал Хвату вместе с копьём, а сам лез на руках и левой ноге. Прыгун проходил такие места за несколько секунд, потом возвращался сверху и, не дожидаясь просьбы, протягивал мне руку.

Воды оказалось меньше, чем я рассчитывал. Внизу ещё попадались ручьи, но выше они исчезли. Дважды дождь дал нам достаточно воды: мы собирали её из углублений в камне, слизывали с широких листьев и пили там, где поток ненадолго задерживался между валунами. После первого дождя двигаться стало неприятнее: подошва здоровой ноги скользила, костыль срывался с мокрых поверхностей, а ремни протеза намокли и растянулись. Я остановился под выступом, снял опору, подсушил внутреннюю прокладку на воздухе и затянул крепления короче. Остальные ждали, разбирая остатки мяса. Никто не торопил меня, хотя впереди ещё оставалось несколько часов света.

Седая не позволяла никому брать свой мешок, однако на каждом крутом участке отставала, а потом долго догоняла остальных, тяжело дыша. Один раз Короткий попытался снять свёрток с её плеча без разрешения. Она развернулась и ударила его по повреждённому пальцу. Он взвыл, отскочил и больше не предлагал помощь. Через час Седая сама сунула мешок Камню, не глядя на него, и пошла дальше налегке. Камень принял груз так же молча.

К вечеру второго дня дождь усилился. Мы переждали самую сильную часть под невысоким выступом, где помещались только дети и часть взрослых. Остальные сидели снаружи, прижавшись к скале. Вода шла по склону тонкими потоками, затем собралась в несколько мутных ручьёв. Я смотрел, как мелкие камни начинают двигаться вместе с ними. Место мне не нравилось, но переходить в темноте по мокрому склону было хуже. За ночь ничего опасного не произошло, а утром дождь ослаб, и мы двинулись дальше.

Через несколько часов сверху послышался глухой шум. Сначала я решил, что снова пошёл сильный дождь, хотя на нас падали только редкие капли. Потом по узкой ложбине справа покатились камни размером с кулак. Прыгун первым полез выше, Хват потянул за собой Тихую с сыном. Я развернулся к более крупному выступу и успел сделать несколько шагов, когда из-за поворота показалась густая вода с грязью, ветками и камнями. Она шла по ложбине быстрее, чем я мог бежать даже до травмы.

Я воткнул костыль между двумя большими камнями и подтянулся к выступу. Поток ударил ниже колена, протез сразу сорвало в сторону. Хват уже был выше, но вернулся, схватил меня за предплечье и потянул. Вторая волна принесла крупный обломок. Он ударил по костылю, вырвал его из рук и едва не сбил Хвата. Я прижался грудью к выступу, нашёл пальцами щель и держался, пока грязь шла вокруг ног. Ниже кричали; один голос оборвался почти сразу, другой удалялся вместе с потоком, пока совсем не исчез.

Когда вода ушла, склон выглядел иначе. Там, где мы проходили несколько минут назад, лежала полоса грязи и свежих обломков. Я не видел Седую, Камня и Короткого. Тихая сидела выше с ребёнком, Хват лежал рядом и держался за ушибленное плечо. Прыгун первым спустился на полосу свежей грязи, и до темноты мы искали пропавших, разгребая завалы руками и палками, заглядывая между валунами и прислушиваясь к каждому звуку. Из восемнадцати нас осталось десять: пятерых погибших мы нашли, ещё троих поток утащил вниз или завалил так, что добраться до них не удалось.

5

Камень лежал между двумя валунами на боку. Нижнюю часть тела придавило, шея была сломана. Я узнал его ещё издалека по светлому шраму на плече. Рядом в грязи торчала галька, которую он нёс для работы. Даже после удара она осталась в его руке. Я разжал пальцы и положил камень рядом с телом. Несколько часов назад он раскалывал им небольшую кость и недовольно оттолкнул Прыгуна, который мешал смотреть на край. Я всё равно не хотел оставлять эту гальку в грязи и забрал её с собой.

Седую нашли ниже, прижатой к стволу, который застрял между камнями; по положению тела было видно, что погибла она быстро. В мешке у неё сохранились два корня и кусок старой шкуры, который она таскала несколько дней, хотя никто не понимал зачем. Я понимал: из мягкой части она собиралась сделать новую подкладку под свой грузовой ремень. Короткий оказался ещё ниже, с раздробленной грудью. Возле него лежал тот самый скребок, которым он утром чистил корень. Два других тела принадлежали старшей дочери Седой и подростку из семьи Короткого. Обоих я видел каждый день и хорошо различал без отдельных кличек.

Еды оставалось мало: часть мешков потерялась в селе, часть намокла и разошлась там, где края были только стянуты полосами кожи. До низины мы не знали точного расстояния, а впереди ещё оставался длинный каменистый участок. Я не собирался оставлять столько мяса птицам и хищникам, пока живым нечего есть. Тихая смотрела на тела долго, прижимая сына к боку. Когда я взял нож и показал на бедро Камня, она закрыла глаза на несколько секунд, затем отдала ребёнка Прыгуну и подошла помочь. Остальные последовали за ней без криков и сопротивления.

Сырым мясо нести было бессмысленно. После дождя оно быстро испортилось бы в закрытых шкурных мешках, а нам требовалось хотя бы несколько дополнительных дней. Для большого огня пришлось искать топливо. До селя мы почти не обращали на дрова внимания: небольшой огонь в пути не был нам нужен. Теперь каждый, кто мог ходить, разошёлся по склону. Сухие ветви находили под навесами, корни вытаскивали из трещин, толстые мокрые куски раскалывали и брали сердцевину, которая оставалась суше. Хват принёс целый старый куст, застрявший между камнями, и тащил его волоком почти сотню шагов.

Огонь удалось разжечь не сразу: влажный трут несколько раз дымил и гас, пока я не добрался до сухих волокон внутри старой древесины. Когда пламя наконец удержалось, мы добавляли топливо постепенно, не забивая его сырыми ветками. Мясо резали на относительно тонкие куски, держали над жаром и на плоских камнях у края костра. Всё, что собирались унести, прошло через огонь. Готовые куски раскладывали отдельно и давали им полностью остыть, прежде чем складывать в очищенные шкурные мешки. К утру все мешки, которые удалось сохранить, были набиты мясом.

С пятью головами я работал отдельно. Мягкие ткани приходилось снимать аккуратно, очищая не только наружную поверхность, но и глазницы, основание черепа и всё, до чего можно было добраться тонкой палкой изнутри. Сырой череп быстро начинал пахнуть и привлекал насекомых, птиц и падальщиков, а я собирался нести их дальше и оставлять в защищённых местах, как мы со Счастьем делали раньше. Поэтому после очистки держал каждый череп возле сильного жара, поворачивал и подсушивал. На нескольких участках кость потемнела, остатки тканей обуглились, но я не держал черепы в самом пламени и не давал им трескаться от перегрева.

Первым я обработал череп Камня и, очищая основание, вспомнил не его смерть, а случай несколько сезонов назад. Я тогда специально выбрал неудобную гальку с внутренним дефектом и дал её ему, чтобы посмотреть, что он сделает. Камень долго рассматривал поверхность, потом ударил один раз, остановился и швырнул заготовку мне в грудь. После этого нашёл нормальный камень и за несколько минут сделал три хороших отщепа. После первого удара он по каким-то признакам решил, что заготовка плохая, хотя объяснить это, конечно, не мог. Я тогда смеялся, а он сердито щёлкал зубами и не понимал причину.

Седую я вспомнил по-другому. Однажды она украла у меня кусок мяса, хотя рядом лежало ещё несколько. Я отобрал его обратно, и следующие два дня она демонстративно не брала пищу из моих рук. На третий день нашла крупный плод, села рядом и съела его целиком, не отдав мне ни кусочка. Через час принесла два корня и бросила возле моих ног. После таких двух корней её обида считалась законченной. Короткий запомнился постоянной привычкой проверять всё повреждённым пальцем. Он трогал им острые края, воду, смолу и даже горячие камни возле костра, после чего неизменно дёргал рукой и злился. Старшая дочь Седой много лет таскала мать на себе через плохие участки, хотя та каждый раз отбивалась. Подросток Короткого однажды целый день носил мой старый тупой отщеп на шее, привязав его сухожилием, а вечером потерял и почти час искал в траве. Эти воспоминания приходили сами, пока я очищал кость. Потом работа заканчивалась, и я брал следующий череп.

6

Утром мы продолжили путь, распределив пять обработанных черепов между теми, у кого осталось место в мешках. Первый хороший навес встретился ещё до полудня. Он был сухим, с ровной площадкой у стены и достаточно глубоким, чтобы дождь не доставал до задней части. Я выбрал несколько устойчивых камней, сложил небольшую пирамидку и положил на вершину череп Камня. Перед тем как уйти, снова взял в руку ту самую гальку, которую вытащил из его пальцев после селя. Носить её дальше смысла не было. Я положил её у основания пирамидки и пошёл за остальными.

На следующий день нашли неглубокий грот. Там я оставил второй череп, снова поставив его на вершину трёх камней. Третий навес попался ближе к вечеру. Пока я складывал пирамидку для Короткого, Хват стоял рядом и держал мой мешок. Он уже видел такие сооружения раньше и не спрашивал жестами, зачем я трачу время. Для него это была одна из стариковских привычек, которые проще переждать, чем пытаться понять. После третьей пирамидки у нас осталось два черепа.

Кострище мы нашли на следующий день. Сначала я заметил уголь под навесом, затем несколько камней вокруг него и только потом пирамидку у дальней стены. На её вершине лежал череп. Он был очищен и подсушен, но кость ещё не успела побелеть и покрыться плотным налётом. Я подошёл ближе, проверил кладку и несколько секунд просто держал ладонь на верхнем камне. Случайно получить именно такую кладку, в таком месте и ещё с черепом на вершине было почти невозможно.

На стене справа были царапины. Поверхность здесь состояла из мягкой выветрелой породы, которую можно было повредить даже твёрдой костью. Борозды были разделены на отдельные группы: одни состояли из четырёх-пяти линий разной длины, другие были сложнее, с пересекающимися линиями и частично наложенными друг на друга сочетаниями. Я сначала решил, что это просто следы от очистки инструмента или случайное царапанье. Потом заметил рядом длинный обломок кости с заострённым концом. Кончик был стёрт, а на поверхности осталась светлая пыль той же породы.

Я провёл остриём по свободному участку стены. Кость оставила неглубокую линию той же ширины, что и соседние борозды. После этого я снова посмотрел на первую группу. В первой группе было пять линий: одна короткая и отведённая в сторону, две длинные почти параллельные, ещё одна заканчивалась раньше остальных. Я поднял левую руку, раздвинул пальцы и попробовал повторить расположение. Сначала не совпало; я согнул безымянный, прижал мизинец к ладони, повернул кисть и наконец получил знакомое положение — мой личный знак.

Пальцы задрожали, и несколько секунд я держал руку перед стеной, сравнивая её с царапинами. Длина линий соответствовала пальцам, наклон показывал, куда они направлены, согнутый палец изображался коротким штрихом, а полностью убранный мог не иметь отдельной линии. В следующей группе участвовали уже две руки, а их пальцы пересекались именно так, как в одном из наших старых жестов. В другой комбинации несколько пальцев двух рук были сплетены между собой. Там, где знак требовал движения, Счастье оставила два последовательных положения рядом. Я знал сам жест и без труда восстановил промежуточное движение.

После первого узнавания дальше стало проще. Я повторял каждую группу руками, иногда по нескольку раз, пока не узнавал знакомый жест. Сначала шёл мой знак, за ним — «мы», «идём» и «север». Я остановился и посмотрел в сторону выхода из навеса, затем снова вернулся к стене. Дальше следовали «я», «тебя» и две руки, которые я не мог перепутать ни с чем другим: «люблю». Последней стояла её личная комбинация пальцев.

Я прочитал всё ещё раз от начала до конца. Не потому, что сомневался в отдельных жестах. Мне нужно было увидеть последовательность целиком: мой знак, мы, идём, север, я, тебя, люблю, знак Счастья. Три луны назад я смотрел на огонь в этой стороне. Значит, она действительно была здесь и оставила не только пирамидку, которую я мог найти через десятилетия. Она записала для меня сообщение и указала, куда ушла.

Первоначальный план с ночным костром больше не имел смысла. Если бы я остался здесь, Счастье пришлось бы возвращаться назад случайно. Теперь у меня было направление. Я выбрал свободное место рядом с её пирамидкой, сложил вторую и положил на вершину четвёртый из принесённых черепов. Затем взял оставленную ею кость. Я уже понимал принцип достаточно хорошо, чтобы не копировать её линии вслепую. Каждый знакомый жест раскладывался на одно или несколько положений рук, которые можно было перенести на мягкую стену.

Мой ответ занял меньше места и начинался с её личного знака; дальше я оставил «иду», «ты», «север», «тоже», «люблю» и свой личный знак. Я несколько раз проверил каждую группу, воспроизводя её руками, и оставил костяное остриё у основания своей пирамидки. Если Счастье вернётся, она поймёт. Если не вернётся, мне всё равно нельзя было оставаться здесь дольше.

7

На север мы пошли утром. Путь постепенно становился легче, хотя полностью ровной земли ещё не было. Мясо в мешках уменьшалось, и это тоже помогало. Я двигался медленнее остальных, но Хват и Прыгун уже знали, где мне нужна рука, а где помощь только мешает. На длинном спуске Хват шёл ниже и иногда придерживал меня за предплечье, чтобы вес не уходил на культю. На подъёмах Прыгун забирал копьё. Тихая большую часть времени несла сына сама, хотя мальчишка давно мог идти рядом. После происшествия у воды она отпускала его только там, где вокруг не было ни ручья, ни глубокой лужи.

Ещё один хороший навес встретился через несколько переходов. Он находился чуть в стороне от прямого пути, но был виден издалека и подходил для пирамидки лучше открытого склона. Последний череп всё это время нёс Хват. Я забрал его, сложил камни у дальней стены и поставил череп на вершину. На мягком участке породы рядом оставил второе сообщение. Теперь работа шла быстрее: я уже не думал о том, как передать каждый жест, а просто фиксировал положения рук одно за другим.

Я начал со знака Счастья, затем последовательно оставил «нашёл», «твой», «знак», «через», «три», «луны», «иду», «за», «тобой», «люблю». В конце поставил свой знак. Счастье знала эту последовательность жестов и поймёт её правильно. Я нашёл её сообщение примерно через три луны после того огня и пошёл на север следом. Важнее ничего сообщать не требовалось.

Мы задержались под навесом ненадолго. Я проверил ремни протеза, подтянул один из них и заменил влажный кусок шкуры под культёй. Пока остальные доедали часть мяса, Хват вышел первым и посмотрел вниз, выбирая путь по осыпи. Я пошёл следом, потому что склон казался обычным: крупные камни лежали вперемешку с мелкими, между ними местами держалась сухая земля. После пережитого селя мы все чаще проверяли опору, но даже устойчивый на первый взгляд камень мог сдвинуться под весом.

Костыль я поставил на плоский обломок размером с голову. Он не качнулся, пока я переносил на него часть веса. Затем здоровая нога шагнула ниже, и в этот момент камень под костылём поехал. Я попытался снять нагрузку, но деревянная опора на правой ноге уже стояла на мелкой осыпи. Деревянная опора провернулась наружу, костыль ушёл вниз, правое колено согнулось, и я ударился боком о склон.

Падение само по себе могло закончиться несколькими ушибами. Проблема была в том, что я сдвинул два крупных камня. Один ударил по третьему, ниже посыпалась мелочь, затем поехал ещё один обломок. Я успел закрыть голову руками и перевернуться на живот. Первый тяжёлый удар пришёлся по спине, второй по ноге. После него я уже не чувствовал, где находится протез. Осыпь поехала вниз вместе со мной; я проскользнул несколько метров и остановился между камнями, когда сверху посыпались новые обломки.

Сознание вернулось от того, что кто-то тянул меня за левую руку. Дышать получалось только мелко: при попытке вдохнуть глубже справа в груди возникала резкая боль. Ноги были придавлены, таз отзывался болью при каждом движении, а левая кисть лежала под неправильным углом. Хват и Прыгун разгребали камни, Тихая стояла выше и не подпускала ребёнка. Я попробовал помочь здоровой рукой и сразу остановился: даже небольшое движение таза вызвало такую боль, что перед глазами потемнело.

Я достаточно раз видел тяжёлые переломы таза и грудной клетки и сам переживал их в прежних жизнях. Даже если бы они освободили меня быстро, переломы рёбер, повреждённый таз и внутреннее кровотечение никуда бы не делись. Я не стал тратить силы на попытки объяснить это тем, кто не мог понять. Хват продолжал отбрасывать камни обеими руками, пока не содрал кожу на пальцах. Прыгун нашёл мой костыль и бросил рядом. Дерево переломилось чуть ниже обмотанного шкурой упора.

Каждый вдох причинял боль, но мысли снова возвращались к стене под навесом. Счастье оставила сообщение и ушла. Я пришёл позже, прочитал его, ответил и оставил ещё одно дальше на север. Раньше по пирамидке можно было понять только, что один из нас когда-то находился в этом месте. Теперь рядом можно было оставить направление, время, намерение и несколько слов, которые имели смысл только для нас двоих.

Из прежнего мира неожиданно вспомнилось слово, и я засмеялся, насколько позволяла повреждённая грудь. Хват остановился и посмотрел на меня, потом снова принялся разгребать камни. Он не мог знать, что именно показалось мне смешным: эсэмэски. Теперь мы со Счастьем могли оставлять друг другу эсэмэски и читать их через недели или месяцы. Я ещё раз попытался вдохнуть, увидел над склоном лицо Тихой и больше ничего не почувствовал.

Научная часть

Australopithecus garhi описан по находкам из Hata Member формации Бури в Среднем Аваше, Эфиопия. Возраст слоёв, из которых происходят черепные и зубные остатки, составляет около 2,5 млн лет. Вид был выделен в 1999 году. Известный материал немногочислен; по нему реконструируется австралопитек с небольшим мозгом, крупными жевательными зубами и сочетанием примитивных и более производных признаков. Посткраниальные кости того же возраста из Hata Member не определены до вида, поэтому их нельзя автоматически приписывать A. garhi. Эти останки показывают относительно человеческое соотношение длины плечевой и бедренной костей при более примитивном соотношении плеча и предплечья.

Hata Member формировался в районе древних водоёмов и речных систем Среднего Аваша. Фаунистический комплекс Бури включает многочисленных полорогих, лошадиных, свиней, жирафов, бегемотов, слонов и крокодилов. Крупные травоядные, водоёмы и крокодилы существовали в одном фаунистическом комплексе, поэтому гоминины могли сталкиваться и с крупными тушами, и с опасными водными хищниками.

Кости животных из Hata Member стали одним из ключевых комплексов в обсуждении раннего использования мясных ресурсов гомининами. В 1999 году часть отметин на костях интерпретировали как порезы, расчленение и ударное раскалывание, связанные с получением мяса и костного мозга. Позднейший пересмотр показал, что некоторые борозды и повреждения могут возникать от зубов крокодилов и что для части конкретных экземпляров однозначно отделить следы каменного орудия от крокодильих повреждений трудно. Поэтому Бури остаётся важным, но не полностью однозначным свидетельством раннего доступа гоминин к крупным тушам.

Каменная технология в Восточной Африке к 2,5 млн лет назад уже существовала независимо от интерпретации отдельных костей Бури. Олдувайские комплексы из Гоны в Афаре датируются примерно 2,6 млн лет и содержат намеренно изготовленные ядрища и отщепы. Острые каменные края пригодны для разрезания кожи, мышц и сухожилий, а более тяжёлые камни позволяют раскалывать длинные кости. При этом конкретный изготовитель самых ранних индустрий по археологическим находкам обычно не определяется до биологического вида.

Средний Аваш расположен в тектонически и вулканически активной части Афара. Район формировался под воздействием разломов, вулканизма, речного размыва и накопления озёрных и речных осадков. В Эфиопском рифте крутые склоны, рыхлые вулканогенные и осадочные материалы, трещиноватость пород и сильные ливни создают условия для обвалов, оползней и быстрых грязекаменных потоков. Такие процессы наблюдаются в Эфиопии и сегодня; сильный дождь является одним из основных факторов, запускающих склоновые перемещения в рифтовых и горных районах.

Крокодиловые способны наносить крайне тяжёлые повреждения конечностей и использовать вращение тела при удержании добычи. Потеря стопы не обязательно означает немедленную смерть, если крупные сосуды удаётся быстро сдавить, кровотечение останавливается, а рана не приводит к смертельной инфекции. Длительное заживление, повторное очищение раны, мягкая прокладка под опорой и перераспределение веса на костыль соответствуют базовым механическим требованиям выживания после подобной травмы.

Сырые шкуры крупных млекопитающих после снятия сохраняют на внутренней поверхности жир, соединительную ткань и остатки мышц. Их соскабливание уменьшает количество разлагающихся тканей и является необходимой операцией при дальнейшей обработке шкуры. Для использования шкуры как простого свёртка или мешка полноценное шитьё не требуется: груз можно завернуть в цельный кусок и стянуть края полосой кожи или сухожилием.

Время: около 2,52 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Азия, территория современного Китая, Шэньси, район Шанчэня и северных предгорий Циньлина

1

В следующий раз я встретился со Смертью в одной из своих китайских жизней.

Самого Смерть я, разумеется, увидел не сразу. В первые дни новой жизни мне хватало более насущных проблем: научиться дышать новым носом, не захлёбываться молоком, терпеть материнскую гигиену и смириться с тем, что тело опять считает мои человеческие представления о достоинстве необязательной рекомендацией. Зато запахи работали с рождения, и ещё до того, как окружающие лица перестали расплываться в тёмные пятна, меня начал раздражать устойчивый запах дыма.

Не так, как после далёкого пожара, когда ветер несколько часов приносит гарь, а потом меняется и вместе с ним исчезает запах. Дым оставался рядом утром, вечером и ночью. Иногда становился сильнее, когда меня подносили ближе к месту, где потрескивало сухое дерево, иногда почти пропадал на переходах, но через некоторое время возвращался. Кто-то регулярно подкладывал топливо и не позволял огню закончиться только потому, что сегодня он уже сделал всё полезное.

За предыдущие жизни я видел достаточно случайных костров и достаточно попыток пользоваться природным огнём, чтобы не считать само пламя чудом. Нынешние Homo могли подобрать тлеющую ветку после пожара, некоторое время носить её с собой, согреться, отогнать зверя или сунуть в жар то, что иначе пришлось бы долго жевать. Другое дело — привычка тратить силы на огонь тогда, когда немедленной необходимости в нём нет. Для неё требовался человек, способный помнить не только то, что происходит сейчас.

Я лежал на животе у матери, дышал смесью её шерсти, пота, молока и дыма и пытался не делать из одного запаха слишком большого вывода. За миллионы лет мне неоднократно приходилось обнаруживать чужое изобретение там, где я заранее считал его невозможным. Иногда полезное действие возникало независимо от меня, иногда переживало несколько поколений, а иногда я просто приписывал сложный смысл тому, что окружающие повторяли без всякой теории. Поэтому наличие постоянного очага означало пока только одно: кто-то здесь добился того, чтобы огонь поддерживали значительно лучше обычного.

Мать я позднее назвал Тихой. Она редко первой вмешивалась в драки и почти никогда не тратила силы на громкие демонстрации, если могла получить то же самое взглядом, коротким предупреждением или правильно выбранным моментом. В первые месяцы её спокойствие было для меня особенно удобным: Тихая не таскала ребёнка в каждую ссору и позволяла мне часами наблюдать за происходящим с её живота или из-под руки, пока сама перебирала шерсть другой самки, ела или просто сидела возле огня.

Группа оказалась настолько большой, что сначала я долго не мог понять, сколько в ней взрослых, потому что люди постоянно расходились по кормовым участкам, возвращались, уходили на охоту и снова собирались. Позже, когда начал узнавать отдельных людей, счёт перевалил за сотню, а дети добавляли ещё несколько десятков. Для ранних Homo, которых я привык видеть небольшими родственными группами, это было ненормально много. Ещё ненормальнее было то, что эта толпа не разваливалась каждый день.

У костра никто не сидел в аккуратно сшитых шкурах, не носил костяных украшений и не раскладывал вокруг набор сложных орудий, характерных для гораздо более поздних эпох. Большинство режущих вещей представляли собой простые отщепы. Хороший острый край ценили, но вполне могли потерять и заменить следующим подходящим сколом. В руках встречались тяжёлые ударные камни, палки, короткие дубины, у нескольких взрослых — длинные деревянные копья с обожжёнными концами. На соседних стоянках, которые я позже видел после столкновений, набор был ещё проще. Обычные технологии вокруг оставались предельно простыми, поэтому вещи одного взрослого самца сразу выделялись на их фоне. Впервые я рассмотрел его достаточно хорошо, когда Тихая подошла к нему за куском мяса.

Он был очень большим даже по меркам нынешних мужчин. Широкая грудь, толстые предплечья, тяжёлая голова и старая белая полоса шрама через левое плечо сами по себе ничего бы не доказали. Я видел крупных альф в сотнях жизней. Но на его груди лежали металлические пластины, закреплённые на кожаной основе, а голову закрывал простой бронзовый шлем. У бедра висел короткий двулезвийный меч. Рядом лежало копьё с металлическим наконечником и бронзовый топор.

Я перестал сосать кусок разжёванной мякоти, которую Тихая пыталась сунуть мне в рот, и несколько секунд смотрел на самца. Мать истолковала паузу как отказ от еды, проглотила мякоть сама и потянулась за следующим куском. Мне пришлось снова открыть рот, чтобы не привлекать внимание, хотя мысли в этот момент были заняты совсем не пищей.

Бронзу я знал слишком хорошо. Сам добывал руду, делал уголь, строил печи, портил плавки, подбирал олово, отливал ножи и наконечники. Несколько моих тайников в разных частях Старого Света существовали именно потому, что начинать металлургию с нуля в каждой жизни было слишком долго. Бронзовый доспех в такой группе нельзя было объяснить случайной находкой или удачным расколом камня; его изготовил человек, уже знавший металлургию.

Однако я всё ещё не знал, какого именно человека встретил. Мужчина принял мясо у Тихой не как случайный альфа, которому самка принесла лучший кусок. Он осмотрел её левую кисть, нашёл старую трещину возле ногтя, провёл пальцем по коже и только после этого отпустил. Тихая спокойно осталась рядом. Ни один другой взрослый самец не пытался оттеснить её от него, хотя возле пищи обычно хватало желающих. За следующие недели стало ясно, что она держится именно при нём: спит рядом, уходит с ним при переходах, первой возвращается после его долгого отсутствия и не подпускает к себе других взрослых мужчин настолько уверенно, что те даже не особенно проверяют возможность. Я родился её ребёнком.

Никаких анализов ДНК у нас, к сожалению, не имелось, но для этой группы вопрос был решён достаточно однозначно: я считался сыном огромного человека в бронзе. Сам он относился ко мне соответствующим образом. Не носил на руках без необходимости и не изображал семейное счастье, зато дважды отогнал подростков, слишком грубо полезших ко мне, однажды забрал у взрослого самца кусок мягкого костного мозга и отдал Тихой, когда я уже начал пробовать взрослую пищу, а при переходах следил, чтобы она не отставала вместе со мной. Сначала я решил, что родился сыном ещё одного попаданца. Окончательно имя пришло позже.

2

Первое покушение произошло, когда я уже уверенно ходил, но ещё не мог долго держаться наравне со взрослыми при переходе. Новый мужчина появился в группе после нападения на соседей. Я не видел самой бойни: Тихая оставалась с несколькими женщинами и детьми в стороне, а вернувшиеся мужчины принесли мясо, чужие камни и троих живых пленников. Один был подростком, второй — взрослым с разбитым носом, третий — худым мужчиной с длинными руками и почти зажившим старым укусом на шее. Последний и попытался убить человека в бронзе.

Он прожил среди нас несколько дней, ел вместе со всеми, носил древесину и дважды ходил за водой. Никаких особенно сложных мыслей по его поведению прочитать было нельзя. Он уступал тем, кто сильнее, не спорил с вооружёнными самцами и даже позволял одной молодой женщине перебирать шерсть у себя на плече. На четвёртый день мужчина в бронзе присел возле большого плоского камня и начал править кромку топора. Шлем оставался на голове.

Пленник подошёл сзади, держа обеими руками округлый булыжник. Тихая увидела его почти одновременно со мной и резко втянула воздух. Я успел понять, что сейчас произойдёт, но не успел даже издать предупреждающий звук. Камень уже пошёл вниз.

Удар пришёлся в заднюю часть шлема. Металл громко звякнул, голова мужчины дёрнулась вперёд, а пленник сразу поднял руки для второго удара. До него дело не дошло. Человек в бронзе развернулся на колене, перехватил чужое запястье и дёрнул нападавшего через себя. Тот ударился боком о плоский камень, выпустил булыжник и попытался отскочить, но рука в металлической защите уже схватила его за волосы. Один удар топором пришёлся в висок тупой стороной. Второй был режущим и вошёл в шею. Всё заняло несколько секунд.

Ближайшие взрослые мужчины не бросились помогать пленнику. Напротив, двое подскочили уже после первого удара, один пнул лежащего в живот, другой оттащил булыжник. Женщины отступили, удерживая детей. Тихая прижала меня к бедру так сильно, что я едва не упал, и долго не отпускала, хотя опасности для нас уже не было.

Человек в бронзе провёл ладонью по задней части шлема, посмотрел на кровь пленника и рассерженно ударил ногой не труп, а одного из своих вооружённых мужчин. Тот отлетел на несколько шагов, закричал и сразу прижался к земле, не пытаясь отвечать. Второго мужчина в бронзе подозвал к себе, ткнул пальцем в мёртвого, затем в окружающих и показал длинную последовательность знакомых группе жестов: следить, новый человек, опасность, не повторять. Смысл был настолько ясен, что сложного языка не требовал.

Труп через некоторое время разделали. Никто не устраивал вокруг него церемонии, но и мгновенно набрасываться на знакомое тело люди не стали. Некоторые держались в стороне, несколько женщин явно избегали смотреть на голову, а один из мужчин, ещё вчера сидевший рядом с убитым, ушёл к другому костру и вернулся только тогда, когда мясо уже перестало напоминать целого человека; остальные тем временем ели. В этой группе подобное происходило достаточно часто, чтобы каннибализм не требовал отдельного разрешения. Я в тот день впервые внимательно следил не за оружием, а за лицом хозяина брони.

Он не метался после покушения и не прятался за вооружёнными людьми. Проверил шлем, наказал тех, кто пропустил угрозу, приказал убрать тело и через несколько минут вернулся к топору. Я уже видел человека, который после внезапного насилия так же быстро возвращался к незаконченной работе. Через несколько месяцев произошло второе покушение, и после него сомнений почти не осталось.

На этот раз новый человек действовал значительно умнее. Острый каменный отщеп он спрятал в ладони и несколько дней ничем не показывал намерения. Дождался, когда мужчина в бронзе осматривал ногу подростка с глубоким порезом, подошёл вместе с теми, кто удерживал мальчишку, не показывая намерения напасть и ударил снизу в шею, где между краем нагрудной пластины и шлемом оставался открытый участок.

Кромка зацепила кожу и оставила длинный кровавый разрез, но рука ушла в сторону. Нападавший не успел нанести второй удар. Его запястье вывернули так быстро, что отщеп выпал, после чего человек в бронзе ударил лбом в лицо, сбил противника на землю и закончил схватку коротким мечом.

Я сидел метрах в десяти вместе с Тихой и видел, как после этого он сначала прижал ладонь к собственной шее, проверил глубину пореза, затем вернулся к подростку и закончил перевязку его ноги. Только потом занялся собой. И вот тогда я окончательно узнал Смерть.

Не по шраму, не по походке и даже не по бронзе. Тело было другим, лицо другим, голос другим. Я узнал человека, который мог спокойно закончить начатую перевязку через минуту после попытки перерезать ему горло, потому что повреждение подростка никуда не исчезло только из-за чужого нападения. В прошлой встрече я сам перерезал ему горло. Смерть об этом пока не знал.

Я сидел возле матери, очень старательно ковырял пальцем кусок коры и впервые за эту жизнь всерьёз задумался, насколько полезно ребёнку выглядеть немного глупее, чем он есть. После этого изображать обычного Homo стало моей основной задачей на многие годы.

3

С возрастом я понял, почему Смерть терпел броню почти постоянно. Дело было не только в новых пленниках. Внутри такой огромной группы слишком много людей имели причины желать его смерти, а возможность появлялась неожиданно. Кто-то потерял прежнего родственника во время захвата. Кто-то хотел занять место выше. Кто-то просто видел редкий момент слабости. Два покушения, свидетелем которых я стал, были не исключением, а частью жизни, к которой Смерть давно приспособился.

Постоянный доспех не делал его неуязвимым. Пластины закрывали грудь и часть плеч, шлем — верх головы и виски, но лицо, руки, ноги и сочленения оставались открытыми. В жаркие дни металл нагревался, кожа под ним натиралась и пахла так, что я предпочитал сидеть на другой стороне костра. Зато большинство внезапных ударов приходилось туда, куда обычный человек бил бы в первую очередь. Смерть научился подставлять защищённую часть тела почти автоматически.

Большая группа держалась вокруг него не только страхом. Если бы сотня взрослых воспринимала себя как единую массу против семи вооружённых угнетателей, никакая бронза не спасла бы Смерть во сне. Ничего подобного здесь не существовало. Каждый человек видел собственных родственников, соперников и соседей. Один взрослый ненавидел своего ближайшего начальника, но надеялся сам занять его место. Другой был обязан Смерти за вылеченную ногу. Третий ел лучше, чем до захвата. Четвёртый хотел самку из соседней части группы и больше следил за её нынешним мужчиной, чем за общим устройством общества.

Я насчитал шесть особенно вооружённых самцов. У каждого имелось длинное составное копьё с бронзовым наконечником, тогда как большинство остальных взрослых мужчин носили деревянные древки с обожжёнными концами. Эти шесть не собирались постоянно рядом со Смертью. Каждый держался преимущественно с собственной частью людей, собирал их на переход, прекращал драки, распределял короткие приказы и отвечал, если кто-то из его сектора создавал проблему.

Позже я понял принцип. На одного такого самца приходилось примерно пятнадцать-двадцать взрослых — приблизительно столько, сколько в обычной жизни составляла бы самостоятельная небольшая группа. Смерть не пытался лично контролировать больше сотни взрослых. Он разделил их между шестью людьми, каждому из которых досталась группа примерно обычного для ранних Homo размера. Когда численность временно выросла после нескольких удачных набегов, появился седьмой вооружённый мужчина. После тяжёлой зимы снова осталось шесть.

Я называл их бетами только для себя. Никаких названий должностей окружающие, разумеется, не обсуждали, однако каждый знал, кому из вооружённых мужчин обычно подчиняется на переходе, охоте или во время внутренней драки.

Самым неприятным был Лоб — тяжёлый взрослый с низким надбровьем, старым шрамом на переносице и привычкой проверять любую уступку на прочность. Он мог пройти через сидящих людей, просто наступив на чью-то ногу, и искренне удивлялся, если владелец ноги возражал. При этом тупым Лоб не был. Он хорошо запоминал знакомые маршруты, точно выполнял боевой приказ и умел заставить собственный сектор двигаться вместе. Просто в любой новой задаче первым решением для него почти всегда становилась сила.

Однажды молодой гамма решил, что Лоб уже слишком стар для своего места. Драка началась у воды после нескольких дней демонстраций и закончилась значительно серьёзнее обычной стычки. Молодой был быстрее, Лоб тяжелее. Они кусались, били камнями и пытались добраться до глаз. Смерть не вмешивался, пока молодой не повалил Лба и не прижал его лицом к земле. Тот вывернулся, схватил противника за голень и укусил так глубоко, что кровь сразу потекла по стопе. Через несколько минут молодой уже лежал на боку с разбитым виском.

Смерть подошёл, забрал у него длинное деревянное копьё и вернул Лбу бронзовое, которое до боя лежало отдельно, а проигравшего молодого добили и позже разделили его мясо вместе с добычей того дня.

Через несколько сезонов я увидел обратный исход в другом секторе. Там молодой гамма сумел сбить бету камнем, не дал ему подняться и закончил драку несколькими ударами в голову. Смерть забрал бронзовое копьё у лежавшего, осмотрел победителя и передал оружие ему. Бывший бета ещё дышал, но нового поединка или второй попытки не получил: его добили и позднее съели. Для окружающих сменился не сам порядок, а человек, занимавший в нём силовое место.

В другой раз вызов собирался принять человек значительно интереснее. Тощий мужчина с длинными пальцами уступал действующему бете массой, зато замечательно работал камнем. Я несколько раз видел, как он после одного плохого скола менял положение ядрища и получал нужную кромку там, где остальные продолжали бить в то же место. Он уже несколько дней демонстративно не уступал проход одному из бет, когда Смерть вмешался сам. Не позволил поединку состояться, отогнал обоих и почти сразу отправил длиннопалого работать возле своих заготовок.

Для обычной иерархии решение выглядело странно, но Смерть рассуждал иначе: сильных и агрессивных мужчин вокруг хватало. Человека, способного быстрее других разбираться с новым материалом, тратить на проверку черепов не имело смысла.

Женщины жили в своей системе. Высокое положение мужчины не повышало автоматически статус его самки, а сильная женщина могла спокойно прогнать от пищи женщину беты, если та сама стояла ниже. Смерть особенно следил за тем, чтобы вокруг вооружённых самцов не собирались слишком крепкие родственные компании. Самые способные и социально успешные женщины чаще оказывались рядом с мужчинами, которых он считал перспективными по другим причинам. Бетам доставалось достаточно возможностей размножаться, но Смерть намеренно не сводил вокруг них самых высокостатусных и перспективных женщин. Такая пара быстро обрастала бы детьми, родственниками и личными союзами, после чего бронзовое копьё перестало бы быть просто выданным оружием. Более способных женщин он чаще направлял к мужчинам, которых ценил за ум, ремесло или обучаемость, а силовики получали тех, чьи связи меньше усиливали их самостоятельность.

Сам Смерть подобных ограничений для себя не признавал. Тихая оставалась его постоянной женщиной, но это не мешало ему брать других, если хотелось. Тихая не бросалась на каждую женщину, которая спаривалась со Смертью, зато очень внимательно следила за собственным положением рядом с ним. Когда одна молодая самка после нескольких ночей рядом со Смертью начала слишком уверенно подходить к лучшей пище, Тихая дважды вытеснила её сама. В третий раз молодая уступила ещё до столкновения.

Я наблюдал, запоминал и продолжал изображать ребёнка, которому всё происходящее понятно ровно настолько, насколько оно должно быть понятно хорошему ребёнку Homo. Смерть иногда смотрел на меня дольше, чем хотелось. Я научился вовремя отвлекаться на еду.

4

Если бы Смерть только бил непослушных, ел убитых соседей и ходил в бронзе, его власть долго бы не продержалась. Даже ранний Homo способен заметить, где ему хуже, а большая группа постоянно даёт возможность уйти вместе с родственниками, если жизнь становится совсем невыносимой. У Смерти люди оставались ещё и потому, что рядом с ним действительно было легче выжить.

Я понял это окончательно в первый сухой сезон, который хорошо запомнил в нынешнем теле. Один из привычных ручьёв обмелел настолько, что вода осталась только в нескольких грязных ямах. В обычной группе началось бы долгое движение вдоль русла с надеждой найти следующий участок, а здесь Лоб и ещё один бета собрали людей возле сухого изгиба, где Смерть несколько раз прошёл по грунту, проверяя его палкой. Потом он указал место, и мужчины начали копать.

Работа казалась бессмысленной даже части взрослых. Сверху лежала сухая земля. Ни запаха воды, ни влажной травы. Несколько человек почти сразу попытались уйти к кустам, но бета вернул их ударами. Через полметра грунт стал темнее, ещё ниже в яме выступила мутная влага. К вечеру мы черпали воду из углубления, которое утром выглядело совершенно сухим.

Люди не понимали водоносный слой и не собирались обсуждать геологию. Они запомнили другое: Смерть выбрал место, здесь копали, здесь появилась вода. В следующий раз часть работы началась без его личного участия.

Так же передавалась значительная часть его практических навыков. Вода переносилась в скорлупе крупных яиц, в полых частях стеблей и в любых естественных ёмкостях, которые удавалось приспособить. Сумки были грубыми, часто рвались, ремни натирали, но позволяли одному человеку принести больше камня, корней или мяса, чем помещалось в руках. Ямы на звериных тропах требовали огромного количества труда, зато иногда давали добычу без опасной погони. Постоянные костры жрали древесину и заставляли кого-то следить за углями, но после холодной ночи возле них оставалось больше живых детей.

Даже если очаг всё-таки погибал, Смерть не ждал следующей грозы. Я впервые увидел восстановление огня, когда один из бет выронил на мокрую землю тлеющие куски древесины, которые нёс в свёрнутой сырой коре. Смерть сначала ударил виновника, затем достал из сумки сухой трут, подготовил деревянные детали для трения и после долгой работы получил устойчивый уголёк. Большинство смотрело несколько минут, потом разошлось. Само движение люди со временем повторяли, но выбор сухого материала, нужное давление, подготовка трута и сохранение первого тления оставались для них отдельными действиями, а не одной понятой последовательностью.

Лечение давало ещё более заметный результат. Сломанные пальцы всё равно оставались кривыми, тяжёлая травма живота обычно заканчивалась смертью, а заражение иногда убивало несмотря на любые наши знания. Но мелкие порезы здесь не обязательно превращались в гниющие язвы. Раны промывали, грязь удаляли, кровотечение прижимали, некоторые повреждения фиксировали. Смерть знал несколько местных растений, которые использовал при боли, воспалении или расстройстве желудка; я не всегда соглашался с выбором, но большую часть времени он хотя бы не делал хуже.

После того как я подрос, мне пришлось особенно тщательно скрывать собственные навыки. Когда молодая женщина распорола бедро об острый камень, я видел, где нужно прижать сосуд, но продолжал стоять рядом с детьми, пока Смерть сам не остановил кровь. В другой раз мальчишка сильно вывихнул плечо. Я знал, как вправить сустав, и едва не шагнул вперёд раньше времени. Пришлось вместо этого испуганно отойти вместе с остальными подростками.

Самая раздражающая граница проходила не по знаниям, а по социальным привычкам. Роды у нынешних женщин уже были достаточно тяжёлыми, чтобы помощь иногда действительно могла решить исход. Смерть прекрасно понимал, что делать при неправильном положении ребёнка или сильном кровотечении, и я знал те же приёмы. Но роженица не обязана была подпустить взрослого мужчину к себе только потому, что он на двадцать миллионов лет опытнее. Женщины уходили в привычное место, окружали свою, отгоняли мужчин и при попытке вмешаться могли кусать и бить даже Смерть. Один раз он всё-таки полез к женщине, которая уже слишком долго не могла родить. Две взрослые самки вцепились ему в руки, третья ударила камнем в плечо, а сама роженица, несмотря на боль, отползла так далеко, что попытка закончилась. В итоге ребёнок родился мёртвым. Женщина прожила ещё несколько дней и умерла от воспаления.

Смерть после этого не стал избивать остальных за непослушание. Он несколько раз смотрел на тело, потом ушёл и до вечера работал с копьями. Я впервые увидел в нём ту же проблему, которая преследовала меня множество жизней: можно знать полезный приём и всё равно не суметь применить его, если окружающие не допускают самого вмешательства. Это было неприятно близкое чувство.

Несколько месяцев спустя он показал другую сторону характера. Мы нашли яйца большой наземной птицы на открытом участке севернее основных стоянок. Саму птицу я сначала не видел. Яйца лежали в неглубоком гнезде, каждое было значительно крупнее тех, которые обычно попадались группе, и Смерть немедленно послал к ним троих мужчин. Один из гамм успел поднять яйцо, второй уже тянулся за следующим, когда из-за невысокого склона появилась хозяйка кладки.

Она напоминала страуса, только была массивнее любого современного, которого я помнил. Толстые ноги, тяжёлое туловище, длинная шея и небольшая голова, поднятая настолько высоко, что наши мужчины рядом казались детьми. Птица несколько секунд стояла, глядя на людей возле яиц, затем прижала шею чуть ниже и побежала.

Гамма с яйцом бросил добычу сразу. Скорлупа раскололась о землю, жёлтая масса растеклась по пыли. Второй мужчина успел отскочить. Третий находился дальше от нас и побежал не туда, где стояли вооружённые взрослые, а вдоль гнезда. Птица изменила направление и пошла именно за ним.

Я ожидал, что Смерть позволит мужчине спасаться самому. Гамма был обычным, не особенно умным, не лучшим мастером и даже не самым сильным в своём секторе. Потеря неприятная, но для системы Смерти совершенно переживаемая. Смерть мгновенно бросился ему наперерез.

Он успел встать между птицей и человеком за секунду до удара. Копьё выставил вперёд, но длинная нога пришла сбоку быстрее. Я увидел, как широкая стопа с мощными пальцами ударила в бронзовую нагрудную пластину. Смерть отлетел назад и упал на плечо. Птица на мгновение потеряла равновесие из-за собственного движения, затем снова рванулась вперёд, уже к лежащему человеку.

Гамма, которого он спас, не убежал. Он вернулся с деревянным копьём и ударил птицу в бок. Наконечник скользнул по перьям, но этого хватило, чтобы она повернулась. Смерть поднялся с земли, тяжело вдохнул и встретил следующий подход бронзовым копьём. Остальные мужчины наконец добрались до них. Несколько древков одновременно упёрлись в тело, камень попал в шею, ещё один — в голову. Птица отступила, яростно била ногами и несколько раз едва не прорвала полукруг, но после глубокого ранения в грудь начала слабеть. В конце она ушла, оставляя на земле крупные капли крови. Смерть не стал преследовать дальше.

Он снял нагрудную пластину только после того, как опасность исчезла. На металле осталась глубокая вмятина. Под ней кожа быстро наливалась тёмным цветом, а при вдохе Смерть заметно берёг правый бок. Один из бет попытался потрогать повреждение, получил раздражённый толчок и больше не лез.

Гамма, ради которого всё произошло, сидел рядом и не сводил глаз со Смерти. Потом принёс ему воду, хотя никто не приказывал.

Я запомнил именно это. Смерть мог без колебаний убить лежащего пленника, если не видел в нём пользы, и через день рискнуть собственным телом ради совершенно обычного подчинённого. Никакого противоречия он здесь не замечал. В момент атаки сохранить человека стоило одного шага вперёд, и он сделал этот шаг сам, не перекладывая риск на тех, кому постоянно приказывал рисковать. Такого вождя действительно было за что уважать. Если забыть, что он ещё делал с теми, кого не считал нужными.

5

Первую большую охоту на панду я увидел в подростковом возрасте. К этому времени уже мог идти со взрослыми весь день, носил простое деревянное копьё и достаточно хорошо изображал человека, который понимает ровно столько, сколько смог бы понять очень способный молодой Homo.

Следы нашли Тихая и женщина из соседнего сектора. В зарослях были сломаны толстые стебли, на влажной земле отпечатались широкие лапы. Я сначала подумал о медведе и только после свежего помёта и характерно ободранных растений начал подозревать знакомое животное. Позже мы увидели его самого: коренастое тело, светлые и тёмные участки шерсти, тяжёлая голова. Панда была несколько мельче современных животных, которых я помнил по фотографиям, но желания подходить к ней без копья от этого не прибавлялось.

Смерть выбрал для охоты около двух десятков взрослых. Он не повёл их толпой. Лоб получил людей для верхней части заросшего склона, второй бета ушёл ниже к оврагу, ещё несколько гамм должны были зайти с противоположной стороны и постепенно выдавить зверя туда, где Смерть ждал с двумя бронзовыми копьями и несколькими длинными деревянными.

План был хорош даже по меркам людей, которые без него чаще просто кричали бы, бросали камни и пытались ткнуть животное со всех сторон. Каждый сектор понимал короткую задачу, а весь замысел целиком знал только Смерть. Срыв начался из-за молодого гаммы у Лба, который увидел панду раньше остальных и бросил камень.

Вероятно, он хотел первым попасть в зверя или просто не выдержал ожидания. Камень ударил в ствол. Панда вскинула голову, увидела людей сверху и вместо подготовленного прохода пошла вниз через густые кусты. Один мужчина отступил слишком рано, другой поскользнулся, между ними открылся просвет. Медведь сразу бросился в открывшийся проход.

На короткой дистанции он оказался значительно быстрее, чем выглядел во время кормления. Первый гамма успел выставить копьё, но панда ударила лапой по древку, отвела острие и врезалась в человека плечом. Он упал, зверь сразу развернулся и укусил за предплечье. После его крика ближайшие люди начали сбиваться ближе и мешать друг другу, а Лоб уже бежал вниз, размахивая бронзовым наконечником.

Смерть вошёл в заросли навстречу панде, хотя мог остаться на подготовленном месте и дождаться, пока беты снова соберут людей. Он встал между зверем и упавшим мужчиной, ткнул в грудь. Панда ушла вбок, ударила по копью и почти достала его лицо. Бронзовый наконечник оставил длинную рану, но не остановил. Второй мужчина колол с другой стороны. Лоб ударил в бок. Несколько деревянных копий одновременно не давали медведю развернуться к одному человеку полностью.

Панда всё равно успела достать ещё одного гамму. Клыки вошли в бедро, и мужчина закричал так, что двое ближайших едва не отступили. Смерть ударил зверя за передней лапой, глубоко, с упором всего тела. Панда дёрнулась, попыталась укусить древко и получила ещё два укола. Через несколько минут движения стали короче. Потом зверь лёг на бок, тяжело втягивая воздух, и уже не смог подняться.

Один мужчина потерял много крови из руки, второй не мог нормально наступать на ногу. Смерть сам перевязал обоих до разделки добычи. Молодого, который первым бросил камень, Лоб избил так, что тот несколько дней ходил с опухшим лицом.

Я не мог назвать охоту плохой. Наоборот, без организации Смерти встреча с крупным медведем легко закончилась бы смертью нескольких людей и потерей добычи. Он сумел распределить десятки Homo по местности, удержать цель, исправить срыв и лично вошёл туда, где было опаснее всего.

Но я заметил и другое. Для Смерти обычные гаммы оставались в значительной степени взаимозаменяемыми. Если проход надо держать четырём людям, бета ставил туда четырёх достаточно сильных. Если нужны загонщики, выбирали тех, кто оказался рядом. Смерть учитывал выдающиеся качества, но не тратил время на мелкие различия между десятками посредственных исполнителей. Ошибки отдельных гамм Смерть исправлял за счёт большего числа участников, дисциплины и собственного вмешательства. Тогда я не считал это недостатком. При его масштабе управления подход выглядел разумным. Я просто запомнил охоту.

6

За годы взросления я увидел достаточно нападений Смерти, чтобы перестать воспринимать каннибализм как самую неприятную часть его системы. Первая группа, разгром которой я наблюдал целиком, была небольшой — примерно три десятка взрослых и детей. Мы нашли их у ручья, где они разбивали кварцит. У мужчин лежали простые ядрища, несколько острых отщепов, деревянные палки. Один держал длинное копьё без отдельного наконечника. Ничего из того, что они делали, не выбивалось из мира Шанчэня: камень обрабатывался несколькими понятными ударами, хороший скол использовали сразу, большая часть вещей существовала только до следующей поломки.

Смерть не стал подходить для демонстрации силы и не предложил чужакам уйти. Беты разошлись в стороны ещё до того, как нас заметили. Лоб повёл свой сектор ниже по воде, другой бета вышел к склону, Смерть оставил часть людей в центре. Когда чужаки увидели первую линию и начали собирать детей, выходы уже закрывались.

Сама схватка закончилась довольно быстро. Бронзовые наконечники сами по себе не делали людей Смерти непобедимыми, но длинные древки, привычка работать рядом и численность создавали слишком большой перевес. Один чужой мужчина всё-таки сумел пробить деревянным копьём бедро гамме, другой раскроил камнем лицо молодому, но через несколько минут чужаки перестали действовать согласованно. Женщины пытались уйти с детьми, несколько мужчин побежали в разные стороны, часть осталась возле раненых. Я ожидал, что на этом всё закончится. Смерть сразу занялся отбором пленных.

Он прошёл между пленными и ранеными, останавливаясь возле каждого. Один мужчина во время боя почти не вступал в ближнюю схватку, зато несколько раз менял место и бросал камни именно в бет, стараясь расстроить управление. Смерть это заметил, и мужчину связали, хотя тот успел разбить нос одному из наших и явно не собирался добровольно присоединяться.

Другой хорошо обрабатывал камень. Это выяснилось по готовым отщепам и по тому, как он, уже обезоруженный, всё равно потянулся к своему ядрищу, когда один из гамм поднял его неправильно. Смерть заставил его показать несколько ударов и тоже оставил живым.

Тяжело раненый взрослый, который просто лежал и прижимал ладонь к животу, такой проверки не получил. Смерть осмотрел рану, затем лицо мужчины, спросил у одного из бет, как тот дрался, и после короткого ответа приказал добить.

Мести в этом решении не было. Не потому, что пленник продолжал угрожать. Смерть просто не видел смысла тратить еду и время на его восстановление. Тело почти сразу начали разделывать.

У меня возникло неприятное сравнение с евгеническими программами двадцатого века, только здесь не было государства, документов, лозунгов и расовой теории. Смерть не выбирал «своих» против «чужих» по происхождению. Ему было совершенно безразлично, в какой группе человек родился вчера. Он оставлял того, кого считал хорошим материалом, и убивал того, кого считал плохим. От этого система не становилась приятнее.

Во второй большой атаке чужаки успели заметить нас раньше и начали уходить. Смерть не преследовал всех одинаково. Он указал на молодую женщину, которая быстро собрала двух детей и повела их по каменистому участку, где преследователи теряли скорость. Двое гамм получили приказ взять её живой. Другого мужчину Смерть выбрал после того, как тот сумел организовать короткую оборону между двумя валунами и вывел через неё половину своей группы. Его догоняли дольше остальных.

Рядом с одной захваченной женщиной всё время держалась девочка лет пяти по нынешнему развитию. Смерть несколько раз пытался оценить ребёнка отдельно, но мать становилась неуправляемой, когда её оттаскивали. В итоге оставил обеих. В тот же вечер взрослого мужчину с раздробленным коленом убили: хороших качеств в бою он не показал, быстро восстановиться не мог.

Третью бойню я помню хуже, потому что к тому времени подобная процедура уже перестала удивлять. Именно это меня и напугало. Сначала сопротивление, потом связанные люди, потом Смерть ходит между ними, задаёт короткие проверки, кого-то отдаёт лечить, кого-то — в один из секторов, кого-то — на разделку. Окружающие принимали порядок так же, как распределение воды или бронзовых копий.

Смерть не был просто жестоким альфой. Обычный альфа мог убить соперника из ярости, ревности или страха. Смерть мог спокойно приказать убить человека уже после боя, когда непосредственной опасности не осталось.

При этом захваченные люди действительно иногда выигрывали от его решения. Мужчина, бросавший камни в бет, через несколько месяцев уже жил в группе, завёл женщину и однажды помог отбить молодого хищника. Каменный мастер получил доступ к лучшему сырью и ел больше, чем в прежней маленькой группе. Девочка, которую оставили вместе с матерью, пережила следующую зиму.

Я видел результат и всё равно не мог принять способ. С возрастом всё труднее было скрывать это отношение. Поэтому я старался не смотреть на Смерть в момент отбора слишком долго: он и без того начал замечать во мне слишком много необычного.

7

Поход к руде занял почти две недели в одну сторону с остановками на кормовых участках. Мы шли к Циньлину, где камень становился разнообразнее, склоны круче, а в руслах встречалось то, ради чего Смерть готов был тащить десятки людей через неудобную местность.

В обычной группе никто не назвал бы это рудной экспедицией. Людям показывали конкретные породы. Этот тяжёлый зеленоватый камень брать, похожий на него оставлять, породу ломать вот здесь, а крупные куски нести к месту сбора. Один бета контролировал добычу, другой — древесину, третий людей, таскавших воду. Кто-то дробил, кто-то собирал топливо, кто-то строил грубую печь из того, что показал Смерть. Он ничего не скрывал.

Когда подростки приходили смотреть, их не прогоняли. Если взрослый пытался повторить сложную операцию, Смерть позволял. Иногда даже заставлял ещё раз сделать то, что получилось плохо. Будь среди этих Homo человек, способный самостоятельно понять полный цикл и через год выплавить бронзу без подсказки, Смерть, вероятно, устроил бы праздник своим способом и выдал ему лучшую пищу и несколько женщин. Такая самостоятельность была ровно тем, чего он хотел.

Проблема заключалась в том, что никто не понимал всю цепочку. Один мужчина научился выбирать часть медной руды по цвету и весу, но путался там, где внешние признаки менялись. Другой хорошо делал уголь и мог поддерживать медленное горение, если всё уже подготовлено, зато не понимал, почему сырое дерево портит результат. Третий исправно работал с поддувом до тех пор, пока не уставал; потом уменьшал темп именно тогда, когда Смерть требовал обратного. Формы трескались, отверстия в печи делали слишком большими, руду дробили не так, кто-то однажды вылил воду в горячую зону, потому что решил, что так будет безопаснее.

Смерть несколько секунд смотрел на пар, рассыпавшийся уголь и испуганного исполнителя, потом сел на землю и закрыл лицо обеими руками. Жест оказался настолько человеческим, что я едва не засмеялся. Пришлось срочно заняться собственной кучей камней.

Я понимал его слишком хорошо. Сам десятки жизней наблюдал, как человек прекрасно повторяет один этап и полностью теряет связь между этапами, если результат отделён от действия часами или днями. Металлургия требовала не одной хитрости, а длинного набора зависимостей: руда, уголь, устройство печи, поддув, температура, время, восстановительная среда, состав сплава, форма, охлаждение, доводка. Окружающие могли хорошо выполнять отдельные операции, но всю последовательность и зависимости между ними пока удерживал только один человек. Я продолжал изображать обычного.

Это становилось мучительно трудно. Несколько раз Смерть ошибался в мелочах, и мне приходилось сознательно удерживаться от вмешательства. Один раз он взял слишком много олова для небольшой партии наконечников, получив сплав твёрже, но хрупче, чем хотелось бы. Я увидел это уже при первом испытании и очень старательно занялся блестящим куском шлака, чтобы не выдать реакцию. Позже выяснилось, что Смерть сам заметил проблему и изменил следующую партию.

Свой старый тайник я помнил приблизительно. Несколько жизней назад, проходя через эти земли восточнее гор, я спрятал в сухой труднодоступной расщелине несколько килограммов бронзы: пару ножей, наконечники, небольшие слитки и заготовки. Место находилось достаточно далеко от нынешнего пути, чтобы случайный поход туда выглядел подозрительно. Я откладывал проверку, хотя регулярно вспоминал о запасе: несколько килограммов готового металла могли сэкономить месяцы тяжёлой работы в следующей жизни. Тайник Смерти оказался намного серьёзнее.

Он уходил один несколько раз, и на третью попытку мне удалось проследить достаточно далеко, не выдав себя. Пришлось ползти по склону, обходить открытые места и дважды бросать след, когда Смерть останавливался слишком надолго. В конце он добрался до сухой трещины в каменном борту ущелья, закрытой несколькими тяжёлыми плитами. Я увидел содержимое уже после его ухода.

Сначала подумал, что неправильно оценил объём. Потом начал считать слитки и бросил примерно на сотне килограммов общего веса. Большая часть была не оружием, а подготовленным металлом, который следующий Смерть сможет переплавить под нужные вещи. Для раннего плейстоцена запас выглядел совершенно безумно. Я осторожно вернул камни на место и больше туда не ходил.

За следующие годы Смерть изготовил ещё несколько заметных партий. Иногда это были десятки наконечников, иногда слитки, один раз почти полный комплект защиты; затем всё изготовленное куда-то исчезало. Следить удавалось не всегда, а повторять риск после найденного склада я не собирался.

Постепенно стало ясно, что Смерть готовился не только к этой жизни. Он заранее оставлял запасы, чтобы после нового рождения быстрее восстановить сложные технологии. Я делал то же самое, и это сходство между нашими методами мне не нравилось.

8

К тому времени, когда я окончательно вырос, скрывать способности стало сложнее, чем в детстве. Можно было специально промахнуться камнем, сделать вид, что не заметил след, или уступить там, где обычный молодой самец полез бы в драку, но постоянно изображать идиота означало уже привлекать внимание другим способом.

Я не был самым сильным в своём секторе и не стремился стать бетой, зато слишком редко ошибался. На охоте раньше других замечал, куда уйдёт зверь. При переходах обходил рыхлые склоны. Во время стычек не лез туда, где люди уже мешали друг другу. Если вода становилась плохой, выбирал другой участок. Постепенно гаммы начали смотреть на меня перед тем, как принять собственное решение. Не ждать приказа, а именно проверять: куда идёт сын Смерти.

Однажды Лоб это заметил и ударил меня плечом, когда я прошёл слишком близко. Я ответил ровно настолько, чтобы не выглядеть слабым, но не превратить ситуацию в вызов. Лоб оскалился, постоял несколько секунд и ушёл. Смерть наблюдал с другой стороны стоянки.

Вечером он подозвал меня и предложил бронзовое копьё на следующую охоту. Я отказался слишком быстро. Его взгляд задержался на мне.

Обычный способный мужчина должен был радоваться такому оружию. Бронзовый наконечник давал преимущество, а вместе с ним — статус. Я тут же исправил ошибку, показал на Лоба, затем на себя и отрицание: не хочу драки за его место. Смерть принял объяснение, но после этого начал смотреть внимательнее.

Через несколько месяцев я понял, что ждать дальше опасно. Подходящий случай нашёлся у реки после сильных дождей. Поток шёл быстро, вода была мутной, берег местами подмывало. Мы переходили узкий участок по камням, когда я специально поставил стопу на мокрый край, позволил ноге уйти и свалился в поток.

Первые секунды действительно пришлось бороться. Нынешнее тело плавало лучше многих прежних, но течение тащило боком, ударило коленом о камень и попыталось развернуть лицом вниз. Я не грёб к берегу, только держал голову над водой и изображал ровно ту панику, которую окружающие ожидали от человека, внезапно потерявшего опору. Через несколько десятков метров русло изгибалось. За поворотом я собирался выбраться на противоположную сторону и уходить настолько быстро, насколько позволят ноги. Смерть сорвал с себя меч, копьё и нагрудные пластины раньше, чем я добрался до поворота.

Когда он прыгнул в воду, я сначала решил, что неверно понял происходящее. Потом увидел, как его голова появляется между волнами, и выругался человеческими словами, которые поток всё равно превратил в набор хрипов. Он плыл за мной.

Не думаю, что причиной была одна отцовская любовь. Я видел, как Смерть относится к собственным детям, и особенной сентиментальности там не наблюдал. Но взрослый сын, который годами показывал хорошую обучаемость, здоровье и способность принимать решения, стоил слишком дорого, чтобы позволить реке забрать его за минуту. Возможно, примесь привязанности тоже существовала. Проверить я не мог и сейчас уже не хотел. Смерть догнал меня возле поваленного ствола и схватил за предплечье. Я сразу изменил план.

Окружающие должны были принять мои движения за панику утопающего. Я вцепился в него обеими руками, навалился сверху, мешал работать ногами и несколько раз толкнул вниз, когда он пытался повернуть нас к берегу. На деле я очень старался сделать так, чтобы мы оба не выбрались.

Если Смерть умрёт, он родится снова. Если утону я, то тоже. Зато нынешняя встреча закончится, а следующий шанс родиться его сыном статистически мог не появиться ещё несколько миллионов лет. Смерть понял быстрее, чем мне хотелось.

Сначала он попытался оторвать мою руку, но я удержался и тут же получил короткий удар кулаком в лицо. Перед глазами вспыхнуло, хватка ослабла, но я снова полез сверху. Второй удар пришёлся уже точно в висок.

Сознание вернулось вместе с болью в запястьях и тяжёлой пульсацией в виске. Я лежал на берегу со связанными руками, вода стекала с шерсти, а при попытке поднять голову начинало тошнить. Смерть сидел неподалёку уже в броне и смотрел на меня без всякой растерянности; по его лицу было ясно, что в случайность моего падения он больше не верит. Однако сейчас его занимала другая проблема: пока мы были в воде, исчез меч.

Пока он прыгал в воду, один из гамм воспользовался редчайшим моментом. Бронзовый меч лежал возле снятого доспеха, беты смотрели на реку, хозяин оружия был далеко. Человек взял вещь и спрятал.

Смерть обнаружил пропажу после того, как вытащил меня. Я уже видел его злым, но такой ярости раньше не наблюдал; первым досталось Лбу. Смерть ударил его по лицу рукоятью топора, потом ещё раз, а когда Лоб попытался отползти, догнал и убил. Не потому, что считал его вором. Лоб отвечал за ближайший сектор и позволил уникальному оружию исчезнуть в момент, когда Смерть не мог контролировать людей сам. После этого начался поиск.

Беты подняли свои части группы. Людей обыскивали, вытряхивали сумки, заставляли показывать тайники, били тех, кто слишком медленно выполнял требование. Старые ссоры мгновенно ожили. Одна женщина указала на мужчину, который раньше отнял у её сына пищу. Тот в ответ потащил бета к её лежанке и показал спрятанные там каменные отщепы, хотя к мечу они отношения не имели. Несколько человек пытались уйти подальше и получили больше всех просто за попытку.

Вора нашли к вечеру. Он спрятал меч под камнями в сухой промоине и, вероятно, собирался забрать позже, когда группа уйдёт. Бета притащил его за волосы. Меч Смерть сначала осмотрел, проверил кромку и только потом занялся человеком. Практическая задача была решена. Можно было убить вора одним ударом. Смерть выбрал другой способ.

Он заставил нескольких мужчин удерживать пленника на земле, сделал длинный разрез по животу и остановился. Человек сначала не понял, что произошло. Потом попытался согнуться, заорал и начал вырываться так сильно, что один державший едва не потерял хватку. Смерть расширил разрез, добрался до внутренностей и медленно вытянул наружу первую петлю кишки. Крики изменили всю стоянку.

Дети жались к женщинам. Некоторые взрослые ушли настолько далеко, насколько позволяли беты, но звук всё равно доставал. Мужчина хрипел, захлёбывался, снова кричал, а Смерть не торопился. Он мог закончить в любую секунду и намеренно не заканчивал.

Даже люди, которые без особенных сомнений разделывали трупы Homo, смотрели иначе. Живой человек перед ними ещё оставался членом знакомого социального мира. Его запах, голос и попытки вырваться продолжались. Один из бет несколько раз отворачивался. Тихая прижимала младшего ребёнка другой женщины к себе, хотя тот был не её, и держала ладонь у его лица, мешая смотреть. Я лежал связанным в нескольких метрах и понимал, зачем Смерть это делает.

Больше всего меня раздражало то, что я понимал расчёт Смерти. Завтра любой взрослый, который увидит оставленный меч, вспомнит не абстрактное правило и не наказание Лоба. Он вспомнит эти крики. Такое наказание действительно будет работать.

Когда вор наконец умер, тело оставили лежать ещё некоторое время, а затем разделали вместе с другой пищей. Смерть использовал долгую смерть для устрашения, но после неё не видел причины выбрасывать мясо. Он вымыл руки, вернул меч в ножны, подошёл ко мне и сел напротив, прежде чем показать знакомый знак внимания.

Следом Смерть показал вопрос, знак личности и тот жест, которым мы со Счастьем обозначали человека, способного понимать сложную мысль. Я перестал обращать внимание на головную боль и сосредоточился на его руках.

9

Я сделал вид, что не понял, поэтому Смерть повторил медленнее и добавил прошлое, другие жизни и несколько личных обозначений, которых обычный Homo здесь знать не мог. Я продолжал смотреть на него с максимально подходящей молодому гамме растерянностью. Тогда он показал Счастье.

Не её имя словами, конечно. Личный знак, который она сама когда-то выбрала и который невозможно было случайно восстановить по моему поведению. После него Смерть добавил мой собственный знак Радости и вопросительно посмотрел на меня. Продолжать отрицание означало только оскорблять собеседника. Я медленно сел удобнее, насколько позволяли связанные руки, и показал, что понимаю язык.

Смерть несколько секунд смотрел на меня, затем рассмеялся вполне по-человечески: он давно проверял эту догадку и наконец получил подтверждение. После этого спросил, кто я. К этому вопросу я готовился давно. Я показал личное имя: Удача.

Смерть повторил знак, проверяя, правильно ли понял. Я подтвердил и сразу добавил историю, которую придумал ещё ребёнком на случай разоблачения. Радость встречался мне дважды. Он научил меня языку Счастья, рассказал о Смерти и предупредил, что если когда-нибудь увижу огромного психа, который пытается уничтожить всех гоминин вокруг, разумнее скрывать своё происхождение как можно дольше.

На слове «псих» Смерть прищурился и заставил повторить характеристику точнее. Я добросовестно передал смысл: Радость считал его человеком, настолько одержимым прекращением собственных перерождений, что тот готов истреблять целые линии гоминин ради попытки закончить этот процесс.

Смерть выслушал без видимой обиды и показал вопрос о реке. Я признал, что падение устроил специально, а когда он вытащил меня из воды, я пытался вырваться и уйти. Намерение утопить его вместе с собой я отрицал. Смерть посмотрел на меня так, что стало ясно: поверил примерно наполовину. Доказать остальное он всё равно не мог. Следующий вопрос оказался неприятнее: почему никто из известных ему людей никогда не говорил об Удаче?

Я пожал плечами и объяснил единственное непроверяемое: мои встречи с Радостью могли произойти после последней встречи Радости со Смертью. Без общей хронологии невозможно было проверить, в каком порядке разные реинкарнаторы встречались друг с другом. Смерть признал возможность, но подозрение никуда не делось.

По его дальнейшим вопросам было понятно, что он не отбросил ни одну из двух версий: перед ним мог быть действительно неизвестный реинкарнатор, а мог оказаться Радость под другим именем. Доказательств у него не было, и меня это устраивало.

Смерть развязал руки не сразу. Сначала мы поговорили о том, что изменилось после нашей прошлой встречи — точнее, после встречи Смерти с тем Радостью, которым я якобы не являлся.

После смерти в теле парантропа он отказался от прежней идеи. Убивать все линии гоминин каменными топорами он больше не собирался. Не потому, что внезапно полюбил человечество. Само существование Homo, по его словам, не имело для него моральной ценности. Если вид проживёт ещё сто миллионов лет, прекрасно. Если исчезнет завтра, тоже не трагедия. Важна была только одна задача: перестать существовать самому.

После разговора в предыдущей жизни он признал очевидное. С нынешними средствами невозможно гарантированно уничтожить всех гоминин. Пока он убивает одну группу, на другом краю материка рождаются новые. Зато развитое человечество способно создавать средства, которые сейчас даже невозможно произвести. Поэтому теперь он собирался не уничтожать Homo, а как можно быстрее развивать их технологии и способности. Я слушал внимательно и заметил пропуск.

Про оружие огромной разрушительной силы Смерть не сказал ничего. В предыдущей жизни именно я объяснял ему идею ядерной бомбы, после чего его интерес к будущему изменился окончательно. Сейчас он рассказывал Удаче о технологическом развитии, но эту часть конечного плана оставлял при себе. Я в ответ продолжал скрывать настоящее имя, поэтому оба сознательно сообщали друг другу только ту часть правды, которую считали безопасной.

На вопрос о перерезанном горле Смерть отреагировал почти весело. Радость, по его словам, правильно сделал для собственной цели. Смерть собирался убить ребёнка, Радость хотел сохранить именно этого ребёнка и выбрал рабочее средство. Потерянная жизнь раздражала, но никакой личной трагедии он из неё не делал. После неё он окончательно отказался от прежней стратегии, потому что признал её бесполезной.

Я не знал, что раздражало сильнее — отсутствие обиды или то, что в этой логике он действительно оставался последовательным. Потом Смерть начал рассказывать о других.

Счастье он встретил трижды, причём третья встреча произошла уже после тех двух, о которых раньше рассказывал Радости. Отзывался о ней с редким уважением: очень умная, терпеливая, способная годами добиваться одной цели и при этом не терять интерес к конкретным людям. Я задавал слишком много вопросов и несколько раз ловил себя на том, что забываю легенду Удачи. Приходилось изображать интерес человека, который знает Счастье только по рассказам Радости.

Про самого Радость Смерть говорил без ненависти. Назвал полезным интеллектуальным противником и отдельно отметил склонность вмешиваться там, где рациональнее было бы пройти мимо. Я решил не уточнять, считается ли спасение ребёнка одним из таких случаев.

Другую женщину он называл Дурой и встречал её четырежды. Каждый раз, когда она понимала, кто перед ней, почти сразу убивала себя. Один раз прыгнула со скалы, другой раз вскрыла себе шею острым камнем, ещё два способа Смерть объяснил хуже. Почему она так реагирует именно на него, он не понимал и, судя по выражению лица, действительно хотел узнать.

С Наркошей Смерть встречался дважды; того интересовали растения и животные яды, которые меняли сознание. Вместо попыток двигать культуру он находил очередной способ опьянеть и проводил большую часть жизни в поиске следующего. Смерть относился к нему с раздражённым презрением, но одновременно признавал, что человек по крайней мере последователен. Больше всего уважения доставалось Вождю.

Этот мужчина почти в каждой известной жизни становился альфой, собирал огромные группы, быстро чувствовал социальные связи и не испытывал серьёзных моральных затруднений. В первую встречу он убил Смерть как соперника. Во вторую Смерть уже пришёл с собственной большой группой, разгромил людей Вождя и взял его живым. Примерно за два года пленник сумел приобрести настолько большой авторитет внутри чужой системы, что организовал переворот и снова убил Смерть.

Смерть рассказывал это без обиды. Наоборот, именно после второй смерти начал внимательнее строить нынешнюю систему бет, разделять силовую власть и родственные связи и не позволять одному талантливому пленнику слишком быстро объединить недовольных вокруг себя.

Кроме них существовало ещё несколько людей, о которых Смерть слышал от Радости, Счастья, Вождя и Наркоши, но сам не встречал. Их истории противоречили друг другу, поэтому мы не стали превращать разговор в каталог неизвестных.

В какой-то момент я заметил, что сижу на мокром берегу напротив человека, которого несколько часов назад собирался утопить, и уже почти забыл о связанных руках. После миллионов лет разговор с полноценным человеческим сознанием всё ещё действовал на меня сильнее, чем хотелось признавать. Смерть тоже не спешил заканчивать. Когда он наконец разрезал ремень на запястьях, первым делом предложил мне место погибшего Лба.

10

Предложение выглядело странно только первые несколько секунд. Обычного умного Homo Смерть специально не сделал бы бетой. Хороший ремесленник или человек с редкой способностью решать новые задачи слишком ценен, чтобы регулярно рисковать головой в статусных поединках. Реинкарнатор был другой категорией. Я умел драться, понимал устройство системы и не нуждался в годах обучения простейшему управлению людьми. Кроме того, свободное бронзовое копьё всё равно существовало. В итоге я принял его предложение.

Оставаться рядом со Смертью было опасно, но уйти сразу после раскрытия означало добровольно отказаться от лучшего источника информации, который появился после смерти Счастья. Я хотел знать его тайники, планы, методы, историю других реинкарнаторов и то, куда именно он собирается двигать Homo. Если удастся ещё и удержать от нескольких лишних убийств, тем лучше.

Статус беты пришлось защищать почти сразу. Один тяжёлый гамма решил, что новый молодой начальник получил бронзовое копьё только из-за родства со Смертью. Вызов не требовал сложного языка. Он два дня занимал моё место возле огня, на третий оттолкнул от пищи человека из моего сектора и после моего вмешательства ударил первым.

Я не хотел убивать его. Поэтому бой получился дольше и болезненнее, чем мог бы. Несколько раз пришлось позволить ему думать, что я отступаю, чтобы вытянуть подальше от камня, которым он пытался разбить голову. В конце я сломал ему два пальца, сбил на землю и прижал древком за шею. Смерть наблюдал, но не потребовал добивания. Для него правило с проигравшим бетой касалось прежде всего претендента, который занял официальный силовой пост и затем его потерял. Я ещё не проиграл, а гамма после поражения снова остался гаммой. Через год попытка повторилась с другим мужчиной, после чего желающих проверять моё право на бронзовое копьё почти не осталось.

Почти в то же время Смерть перестал обращаться со мной у печи как с особенно способным гаммой и впервые начал работать как с равным мастером. До раскрытия я только смотрел, иногда выполняя простые операции хуже, чем умел на самом деле; теперь можно было обсуждать состав сплава, форму изделия и причину неудачи без необходимости изображать непонимание. Смерть оказался сильнее меня в нескольких практических мелочах, накопленных за собственные жизни. Он не делал один универсальный бронзовый сплав на всё подряд, а менял содержание олова и последующую доводку под конкретное изделие. Для копейного наконечника оставлял больше вязкости, чем я привык, потому что боковой удар по кости или камню ломал слишком твёрдую втулку. На топоре иначе распределял толщину возле кромки и проушины. Формы делал с более продуманным запасом металла там, где после отливки предстояла правка.

Однажды он специально отлил два почти одинаковых наконечника с немного разным составом и заставил меня бить ими по сухой кости под неудобным углом. Мой привычный вариант дольше держал острую кромку, но после нескольких боковых ударов дал трещину возле втулки. Его помялся сильнее и остался цел. Смерть показал на трещину, затем на меня и изобразил настолько довольное выражение, что никакого перевода не требовалось. Я ответил напоминанием о его плавке, которую он несколькими месяцами раньше загубил слишком сильным поддувом. После этого мы ещё долго спорили о том, что считать более позорной ошибкой.

Он не скрывал от меня ни одного приёма. Напротив, если видел, что я делаю что-то хуже, останавливал и показывал свой вариант столько раз, сколько требовалось. Я отвечал тем же. За несколько лет совместной работы наши бронзовые изделия стали ровнее, крепления экономнее, а доля откровенного брака уменьшилась. Для окружающих это по-прежнему оставалось набором отдельных действий вокруг огня и камней. Для нас впервые после Счастья снова существовала возможность не только принести технологию из будущего, но и развивать её вдвоём.

К этому времени у меня уже было две постоянные женщины. Первую я назвал Острой. Она вспыхивала быстрее большинства, мгновенно вмешивалась, если считала положение своим, и однажды прокусила ухо женщине, которая слишком настойчиво пыталась занять место возле меня. При этом опасность действовала на неё не парализующе, а наоборот: Острая первой бросалась туда, откуда остальные ещё только начинали отходить.

Вторая, Мягкая, была почти противоположной. Драки не любила, зато замечала их раньше. Если две женщины начинали слишком долго смотреть друг на друга возле пищи, Мягкая могла заранее увести ребёнка, бросить кусок в сторону или сесть между ними так, что конфликт терял смысл. Чужих детей терпела рядом с собой значительно лучше Острой, и уже через несколько месяцев половина малышей нашего сектора считала её подходящим местом, чтобы спрятаться от взрослого крика.

Сначала Острая пыталась вытеснить её. Мягкая не отвечала прямой борьбой и всё равно возвращалась. После рождения второго моего ребёнка отношения наконец устоялись: Острая получила более высокий статус возле меня, Мягкая — собственное место и такую сеть связей среди женщин, что трогать её стало невыгодно.

Детей к моменту моего отделения будет трое. Старшего сына я называл Задирой ещё до того, как он научился нормально держать длинную палку: любое новое действие он пытался повторить раньше, чем досматривал до конца. Второй ребёнок, девочка с более светлой полосой шерсти на плече, получила имя Светлая; она могла несколько минут сидеть рядом с работой взрослого, не лезть руками и только потом пробовать. Младший сын родился позже и первые годы почти не отходил от Мягкой. Ни один из них не был для меня «генетическим материалом». Смерть оценивал их совершенно иначе.

Он не относился к моим детям плохо. Наоборот, следил за ними внимательнее, чем за большинством, потому что считал потомство реинкарнатора особенно перспективным. Именно эта доброжелательность временами раздражала сильнее открытой угрозы.

На набегах я начал использовать новый статус для спасения людей. Поначалу я действовал довольно осторожно. Если Смерть собирался убить пленника, я показывал реальное достоинство: этот раньше других заметил обход, эта быстро копирует действия, тот хорошо держит ударник. Позже стал растягивать критерии. Спокойного человека я называл «надёжным», нервного — «внимательным», а мужчина, который просто удачно попал камнем, получал перспективу хорошего метателя.

Смерть обычно соглашался проверить. Ему не стоило ничего оставить человека на несколько месяцев, если другой реинкарнатор видел потенциальную пользу. Одним из спасённых стал Шрам.

Он получил кличку за глубокую старую полосу на груди. Во время захвата не показал ничего выдающегося: дрался нормально, бежал нормально, камень обрабатывал посредственно. Зато был молод, здоров и достаточно быстро понимал короткие указания. Смерть уже собирался отдать его на мясо после тяжёлого перехода, когда я заявил, что хочу проверить способность к обучению. Поэтому Шрам тогда остался жив.

Первые недели держался возле меня чаще, чем требовалось, уступал место и несколько раз приносил пищу. Потом привык, поднялся среди гамм и перестал изображать благодарность. Я был этому даже рад. Вечная преданность человеку, который однажды спас тебе жизнь, слишком хорошо работает в сказках и значительно хуже среди реальных людей. Проблему я увидел после следующего набега.

Я сохранил ещё двух, и группа снова выросла. Вечером Смерть прошёл среди своего сектора, остановился возле пожилого мужчины, который давно плохо ходил после травмы, и приказал его убить. Мужчина не сделал ничего нового. Просто теперь рядом существовали два молодых пленника, которые, по оценке Смерти, могли приносить больше пользы за ту же пищу.

Я вмешался, но аргумент оказался слабым. Старик действительно мало добывал, плохо переносил переходы и уже не размножался. Смерть показал на новых людей, затем на пищу и спросил, кого именно я предлагаю не кормить вместо него. Убедительного ответа у меня не оказалось. Пожилого мужчину в тот вечер убили.

В тот вечер я впервые понял, что мои спасения могут только переносить смерть с одного человека на другого. После этого спорить с ним только о жестокости уже не имело смысла; нужно было найти ошибку в самом расчёте.

11

Разговор начался после того, как Смерть приказал убить молодую женщину, которая несколько раз плохо справилась с переноской тяжёлых вещей и на охоте дважды испугалась раньше остальных. Она была здорова, нормально растила ребёнка и прекрасно запоминала места, но по основной шкале Смерти оставалась посредственной. Я остановил исполнителя и потребовал женщину себе.

Смерть согласился, но спросил, зачем. Я показал не её достоинства, а ошибку самого вопроса, а затем сформулировал то, к чему пришёл за последние месяцы: «Ты считаешь ртом того, кого я могу превратить в руки». Он оценивал людей по одному и тому же набору привычных задач, хотя слабый охотник не обязательно бесполезен в другой работе. Человека, который раньше остальных пугается прямой угрозы, можно поставить туда, где эта тревожность поможет раньше заметить опасность; тому, кто медленно осваивает новое, но способен часами точно повторять знакомое действие, выгоднее поручать повторяющуюся работу.

Смерть выслушал и спросил, собираюсь ли я изобретать отдельную работу для каждого плохого Homo только для того, чтобы не признавать его плохим. Это было хорошее возражение.

Я ответил, что хочу проверить практический результат, а не добиться от него согласия с моей моралью. Пусть отдаст мне несколько людей, которых уже собирается убрать. Если через разумный срок от них действительно будет меньше пользы, чем затрат на их содержание, его вывод останется в силе; если нет, придётся признать, что исходная оценка была слишком грубой.

Тогда я впервые показал ему мысль, которая позже станет главным принципом этой жизни: он считает ртом того, кого я могу превратить в руки.

Смерть рассмеялся и, если переводить его жесты нормальным русским, спросил: «Что, кастрировать тупых? Какой же ты ужасный человек. Лучше сразу убить, чем годами мучить. Я же не маньяк». Он ещё добавил, что живой мужчина всё равно будет хотеть самок, конфликтовать и тратить пищу, а запрет на размножение придётся постоянно поддерживать силой. Смерть сопровождал эту шутку настолько довольным выражением, что мне пришлось несколько секунд смотреть на него, прежде чем продолжить спор. Сам он явно считал ответ удачным, но проверку всё-таки разрешил.

Так возле меня появились люди, которых раньше я почти не замечал. Тревожного молодого мужчину я назвал Оглядышем. Он действительно постоянно оглядывался, первым отходил от незнакомого шума и хуже многих держал место, если впереди находилось крупное животное. Зато именно он раньше всех замечал движение в кустах. Второго, Широкого, Смерть не любил за медлительность. Самец был очень сильным, но каждую новую задачу приходилось показывать несколько раз. После этого он мог повторять её часами почти без ошибок. Тонкая, небольшая женщина с узкими кистями, плохо переносила тяжёлые вещи и избегала драки, зато замечала следы и мелкие изменения в растениях лучше большинства.

Никаких профессий я из них не делал. Оглядыш по-прежнему таскал воду, участвовал в сборе и держал копьё, если приходилось. Просто на стоянке его чаще ставили там, откуда нужно раньше заметить чужих. Широкий тоже охотился, но если требовалось долго таскать камень или держать тяжёлую деталь печи, выбирать более сообразительного человека было глупо. Тонкая вместе с женщинами собирала обычную пищу и иногда дралась, однако на следах я начал доверять ей больше.

Результат появился не сразу. Через несколько месяцев Смерть сам перестал считать Оглядыша бесполезным: тот поднял тревогу до подхода крупной кошки и дал детям время собраться возле вооружённых взрослых. Широкий оказался лучшим человеком для подноса руды по неудобному склону. Тонкая однажды нашла свежий след раненого копытного там, где двое мужчин прошли мимо.

Смерть не спорил с очевидным. Просто изменил оценку троих. Для него это вообще не было моральным спором: он просто увидел, что этих троих раньше оценил слишком грубо.

Именно поэтому следующий шаг предложил сам: если Удача настолько уверен в своём подходе, пусть возьмёт собственную группу и проверит систему без постоянной помощи отцовского общества. Я согласился быстрее, чем следовало бы осторожному человеку. Смерть это заметил и усмехнулся.

12

Людей я выбирал в основном из тех, кого Смерть ставил ниже среднего. Но «плохой» в его обществе уже означало совсем не то, что в случайной соседней группе. Безнадёжно больных и тяжело искалеченных он давно не кормил годами, а многие исправимые проблемы лечил. Поэтому среди моих будущих людей оказалось много молодых, здоровых взрослых, просто не лучших бойцов, не самых быстрых учеников или неудачных по одной конкретной шкале.

Всего вышло тридцать два взрослых и около десятка детей. Острая пошла со мной без колебаний. Мягкая сначала держалась возле общего женского участка, затем взяла младшего за руку, позвала Светлую и тоже присоединилась. Задира к этому времени уже считал переход новым приключением и несколько раз пытался утащить деревянное копьё, которое было длиннее его самого.

Шрам тоже вошёл в группу. Оглядыш, Широкий и Тонкая — разумеется. Перед уходом Смерть заставил меня ждать почти весь день. Я решил, что он передумал или собирается поставить последнее условие. Вместо этого несколько мужчин принесли свёртки из кожи.

Внутри лежало около десяти бронзовых наконечников, короткий меч, топор и полный комплект защиты: шлем, нагрудные пластины, часть плечевых элементов. Некоторые вещи я узнавал. Мы делали их вместе, и я был уверен, что очередной комплект уйдёт в тайник.

Смерть объяснил смысл без всякой сентиментальности. Если он хочет сравнить две системы, бессмысленно намеренно давать моей группе худшее оружие. Часть изделий изначально предназначалась для эксперимента.

Я почти поблагодарил его как отец сына. Вовремя вспомнил, что Удача не должен относиться к Смерти как к отцу больше, чем позволяет нынешняя биология. Поэтому просто принял оружие.

В первую ночь мы остановились у небольшого ручья на территории, которую я знал по одной прежней жизни. Поблизости хватало корней, сезонных плодов и мелкой добычи; дальше начинались влажные участки, способные поддержать группу хотя бы первое время. Люди устали после перехода и быстро занялись едой. Я сел у огня, выбрал подходящее древко и начал крепить первый бронзовый наконечник.

Крепление получилось достаточно надёжным. Я несколько раз проверил его, поднял копьё и уже собирался отдать Широкому — он был одним из сильнейших взрослых, — когда посмотрел на остальные девять наконечников.

Получалось ровно десять металлических копий. Десять людей, которые привыкли к системе Смерти. Если закрепить оружие за сильнейшими, через несколько месяцев у меня будут собственные беты, даже если я назову их как-нибудь красивее. Я снял готовый наконечник.

Окружающие смотрели с непониманием. Пришлось показать правило многократно: бронза не принадлежит конкретному человеку. На охоту или опасный переход наконечники получат те, кому они нужны именно сейчас. После возвращения металл сдаётся обратно. Деревянные копья остаются личными настолько, насколько вообще личными бывают вещи в такой группе. Бронзовые наконечники должны были оставаться общими.

Меч и доспех я оставил у себя. Противоречие было очевидным, и мне оно не нравилось. Но только я умел нормально работать коротким клинком против копья, знал слабые места защиты и пока оставался единственным человеком, без которого вся новая система могла исчезнуть за один день. Демонстративно раздать броню ради красивой последовательности означало бы устроить самоубийство группы. Топор стал рабочим инструментом. Я держал его возле себя, но выдавал на конкретную работу. Первое испытание нового порядка пришло той же ночью. Проснулся я не от Шрама, а от Острой.

Она издала короткий резкий крик и всем телом ударила человека, который уже стоял возле моей головы с поднятым камнем. Удар пришёлся ему в бок, руки ушли в сторону, камень грохнул рядом с плечом. Я успел перекатиться, схватить Шрама за запястье и вместе с подскочившими мужчинами прижать к земле. Полгода назад я спас ему жизнь.

Теперь старого хозяина рядом не было, новый лидер спал, а убийство могло освободить место наверху. С точки зрения Шрама попытка не была безумной.

Острая продолжала кричать и пыталась добраться до его лица даже после того, как опасность закончилась. Двум женщинам пришлось удерживать уже её. Мягкая тем временем собрала детей подальше и стояла между ними и дракой, не сводя с Шрама глаз. Я мог убить его. Система Смерти именно так и поступила бы: человек доказал опасность и ненадёжность.

Но тогда первое правило моей группы прозвучало бы ровно как старое правило Смерти: хозяина нельзя трогать, потому что хозяин убьёт. Мне требовалось установить другое правило.

На следующий день я заставил всех взрослых смотреть. Несколько мужчин удерживали Шрама, пока я бил его связкой длинных гибких прутьев. Не по голове, не по суставам и не так, чтобы оставить человека инвалидом. По спине, ягодицам, бёдрам. Каждый удар был достаточно сильным, чтобы он кричал и дёргался, но я сознательно следил за тем, куда приходится следующий.

Мне было мерзко не от крови — крови почти не было. Мерзко было от знакомой логики. Вор Смерти кричал ради памяти группы. Шрам сейчас тоже кричал ради памяти группы. Я лишь ограничил цену так, чтобы человек после наказания снова мог жить среди остальных.

Когда закончил, показал правило ещё раз: никто не решает сам, кого из своих можно убить. Нападение на человека группы касается всей группы.

Шрам неделю ходил медленно и спал на животе. Ему дали таскать длинные древки и другую работу, которую можно выполнять без резких движений. Острая ещё долго оскаливалась при каждом его приближении. Мягкая первой через несколько дней села рядом, когда он ел, и не ушла. Шрам не стал моим другом, но после наказания остался жив и снова включился в жизнь группы.

13

Первую чужую группу мы встретили через несколько дней после наказания Шрама. Их было около десяти взрослых плюс несколько детей, которых я заметил позже. Они кормились у заросшего берега, когда нас увидели. Мужчины подняли палки и камни, женщины сразу начали собирать малышей ближе к кустам. По набору вещей эти люди выглядели ровно так, как должен был выглядеть мир вокруг нас: несколько хороших отщепов, простые ядрища, деревянные древки, никакой брони, никакого постоянного огня, который нужно было бы переносить с собой.

Моя группа отреагировала раньше, чем я успел решить, что делать. Тринадцать или четырнадцать молодых мужчин и подростков пошли вперёд. Не все одновременно, но достаточно согласованно, чтобы чужаки поняли угрозу. Несколько наших начали собирать камни. Один человек поднял длинное деревянное копьё. Никто не ждал приказа. Смерть хорошо их учил.

Для людей, выросших в его обществе, маленькая чужая группа означала добычу, новых пленников и мясо. Моё решение уйти в сторону просто не входило в привычный набор вариантов.

Я надел шлем и нагрудные пластины ещё до того, как начались первые броски. Не ради впечатления, а потому что останавливать придётся собственных людей между двумя возбуждёнными сторонами.

Чужаки сначала кричали и демонстрировали силу. Когда это не сработало, один бросил камень. Наш молодой мужчина ответил, остальные ускорились. Я вошёл между ними и получил первый удар в плечо почти сразу. Камень звякнул о бронзу и ушёл в сторону. Второй попал ниже пластины и больно ударил по ребру.

Для чужаков зрелище оказалось достаточно убедительным. Они никогда не видели человека, по которому камни ударяют с металлическим звуком и не оставляют ожидаемой раны, поэтому несколько отступили. Один, наоборот, бросился вперёд с такой решимостью, что я сначала решил: сейчас получу копьё в живот. Он попытался меня укусить.

Самец был широкоплечим, тяжёлым и странно ставил левую стопу наружу, за что позже я назвал его Косолапым. Он вцепился зубами в край нагрудной пластины, вероятно, рассчитывая добраться до кожи или оттащить защиту, и я услышал сухой хруст. Косолапый сразу отшатнулся, открыл рот и заревел. Два верхних клыка обломились почти у основания, кровь потекла по подбородку. Я успел подумать, что это, пожалуй, худший способ познакомиться с металлургией, и тут пришлось развернуться к своим.

Молодой гамма уже шёл мимо меня на чужую женщину. Я ударил его древком в грудь и отбросил. Другой попытался обойти, получил по плечу. Третий оскалился на меня вместо чужаков. Ему пришлось ударить сильнее, по бедру, так что он упал и несколько секунд не мог подняться.

Я кричал, показывал запрет и оттеснял своих назад, пока чужаки наконец не поняли, что появилась возможность уйти. Женщины скрылись первыми, а мужчины отступали, продолжая бросать камни. Косолапый держал ладонь у кровавого рта и всё равно ушёл последним, дважды обернувшись на меня.

После их исчезновения моя группа не выглядела благодарной. Молодой, которого я ударил по бедру, хромал и сердито держался подальше. Несколько женщин продолжали смотреть туда, где скрылись чужаки, а Острая подошла ко мне, ткнула пальцем в их сторону, затем указала на рот и живот. Она не понимала, зачем я отпустил людей, которых группа уже считала доступной пищей.

Она не обвиняла меня в нарушении гуманистических принципов. Она обвиняла меня в том, что я испортил охоту. На следующий день еды оказалось мало. Ещё через день — тоже.

Знакомый участок корней был выкопан другой группой или животными. Плоды на нескольких деревьях закончились. Небольшую тушу, найденную утром, уже успели открыть гиены, и спорить с ними за остатки я не стал. Разделить людей на далёкие маленькие отряды пока было опасно: дети, хищники, чужие группы, невозможность удержать найденный большой ресурс. Сорок с лишним человек двигались вместе и выедали подходящее место быстрее, чем успевали найти следующее.

На третий голодный день двое подростков решили проблему самостоятельно. Шрам сидел в стороне и правил длинное древко. После побоев он уже почти восстановился, но двигался медленнее обычного. Подростки подошли с двух сторон, оба с обожжёнными копьями. Первый удар вошёл в спину. Шрам развернулся, успел схватить древко, второй ткнул в живот. Через несколько минут он лежал неподвижно. Я прибежал на крик слишком поздно.

Один из убийц стоял над телом, тяжело дышал и был совершенно счастлив. Он показал пищевой сигнал, ткнул в Шрама и снова повторил его; если переводить смысл на нормальный русский, подростки почти кричали друг другу: «Мясо, мы нашли мясо!» Для них это действительно было удачным решением сегодняшней хозяйственной проблемы.

И ведь, с их точки зрения, действительно нашли. Поэтому я наказал обоих подростков. Не за то, что после смерти Шрам станет едой. Даже собственное отвращение к каннибализму давно перестало быть тем, чем было в XXI веке. За миллионы лет человеческое тело слишком часто оказывалось просто ещё одной тушей после того, как человек уже умер. Сейчас группа была голодна, мясо свежее, выбрасывать его ради моральной идеи, которой окружающие не понимали и которую я сам уже не считал абсолютной, было бессмысленно. Нарушение состояло в другом. Два подростка самостоятельно решили, что живой член нашей группы должен перестать быть живым.

Их держали так же, как Шрама. Я бил прутьями меньше, но достаточно, чтобы связь запомнилась. Потом заставил обоих участвовать в разделке тела, хотя один неожиданно отказался от мяса и ушёл к воде. Второй подросток ел вместе с остальными.

Острая долго не подходила к Шраму. Она его не любила, особенно после покушения на меня, но всё время поглядывала на тело и резко отгоняла детей, если они подходили слишком близко. Мягкая посадила младших рядом с собой и не позволила им участвовать в разделке. Широкий, который часто работал со Шрамом после наказания, долго сидел в стороне, затем взял кусок бедра и ел, не глядя на остальных. На следующий день мы пришли к хорошему кормовому месту, и там уже жили чужие.

Их было меньше, но достаточно, чтобы драка получилась настоящей. Если бы я отступил, мои дети снова легли бы спать голодными. Задира уже второй день пытался жевать кору, которую раньше выплёвывал. Светлая почти перестала играть и держалась возле Мягкой. Я посмотрел на чужих детей, потом на своих и впервые за эту жизнь сознательно приказал вытеснить группу.

Мы не убивали тех, кто уходил. Не гнались ради мяса. Но бронза, численность и длинные копья сделали угрозу понятной. После короткой драки чужаки отступили от воды и ушли вдоль склона. Теперь голодать предстояло им.

Вечером я представил довольную усмешку Смерти и почти без усилий восстановил его возражение. Я отпустил одну группу, потому что не хотел убивать её ради еды, а через несколько дней силой отнял кормовой участок у другой, потому что голодали мои дети. Разница для меня существовала, но удобным моральным объяснением последствия для изгнанных не менялись.

14

Следующие месяцы не принесли красивого решения. Мы несколько раз уходили от чужих без боя, дважды отгоняли маленькие группы от воды, один раз потеряли молодого мужчину в драке за тушу. Убитых врагов после таких столкновений ели, а погибшего своего тоже разделали после того, как его женщина несколько часов не подпускала остальных и наконец сама ушла к детям. К нам начали присоединяться чужие.

Первым остался подросток, которого никто специально не приглашал. Несколько дней он держался на расстоянии, подбирал остатки возле места кормления и уходил, когда взрослые подходили. Потом Мягкая дала ему часть корня. На следующую ночь он спал на краю нашей стоянки. Через неделю уже таскал воду вместе с остальными.

Потом пришла молодая женщина с ребёнком. Она несколько раз появлялась возле наших участков, наблюдала, как люди едят, и каждый раз отступала, если Острая подходила слишком близко. Мягкая постепенно позволила ей сидеть среди женщин. В один из дней чужая просто не ушла. За год таких стало около десяти.

Они не выбирали общественную модель и не сравнивали мои правила с системой соседей. Они видели простые вещи: здесь чаще есть еда, дети выживают, огонь не исчезает после первой же ошибки, раненого не обязательно добьют, а человек, которого вчера могли считать чужим, сегодня ест рядом со всеми. Этого хватало, чтобы оставаться, и вслед за новыми людьми снова возникла старая проблема нехватки пищи.

Численность нашей группы продолжала расти. Старшие дети постепенно становились взрослыми. Одновременно в группе рождались новые дети. Хороший участок, которого хватало на сорок человек, не превращался автоматически в участок на шестьдесят только потому, что мы стали дружелюбнее. В один особенно плохой период я впервые поймал себя на расчёте, который раньше считал главным признаком Смерти.

У нас оставалось немного пищи. Широкий мог работать ещё весь день и действительно расходовал больше, Мягкая кормила младшего, а Оглядыш был худым, но именно он первым замечал опасность. Пожилая женщина почти не ходила далеко, зато удерживала возле себя пятерых детей, пока остальные собирали пищу. Молодой мужчина недавно повредил ногу и временно ничего не приносил. Я начал мысленно распределять, кому дать больше и кого группа переживёт легче. Потом дошёл до следующего вопроса: если положение не изменится, чья смерть нанесёт наименьший вред?

Я ушёл от костра и долго смотрел на людей, которых только что мысленно начал оценивать почти теми же критериями, что Смерть; никакой новой еды от этого, разумеется, не появилось.

Смерть был прав в одной части спора. Если пищи физически не хватает, добрые намерения не превращают десять порций в двадцать. Если ничего не решать, от голода будут умирать те, кому случайно досталось меньше пищи, кто заболел в неподходящий момент или оказался слабее именно сейчас; среди них с той же вероятностью может оказаться хороший мастер, способный ребёнок или человек, которого группа могла бы сохранить меньшими потерями. Искусственный отбор Смерти был чудовищным, но естественный отбор действительно ничего не планировал.

Я мог составить список почти так же, как он. Тогда впервые всерьёз возникла мысль разделить группу. Она казалась очевидной: несколько меньших отрядов выедают разные территории и меньше давят на один ресурс. Я отказался не из-за невозможности самой идеи, а потому что порядок пока существовал главным образом во мне.

Оставалось решить, кому доверить бронзовое оружие. Если вооружить сильного лидера дочерней группы, не получу ли через год собственного Лоба? Кто будет решать споры? Кто остановит подростков, решивших, что сосед — удобное мясо? Кто будет лечить, распределять общие наконечники, удерживать правила и заставлять людей вернуться позже? Окружающие понимали отдельные привычки. Но всей системы целиком они не понимали.

Отправить двадцать человек самостоятельно означало через несколько лет получить обычную группу Homo с несколькими странными воспоминаниями о моих правилах. Или группу Смерти, если он встретит их раньше. Поэтому я снова вернулся к вопросу еды.

До сих пор мы со Смертью оба исходили из неизменного количества доступной пищи. Он предлагал уменьшать число потребителей, а я пытался лучше использовать каждого человека. Но при постоянном объёме ресурса даже самые полезные дополнительные работники рано или поздно увеличивают потребность группы в еде. Следовательно, нужно было попытаться увеличить сам объём доступной пищи.

Я уже однажды делал нечто похожее очень давно, в теле обезьяны, возле зарослей болотных растений. Тогда сородичи научились возвращать часть корневищ в грязь почти как механическую привычку. Они не понимали хозяйства, не планировали сезон и не выбирали лучшие растения в человеческом смысле. Просто несколько действий повторялись достаточно часто, чтобы некоторые стали копировать их сами. Нынешние Homo были другими.

Они могли удерживать более длинную связь между действием и результатом. Меня интересовала не абстрактная теория на годы вперёд, а проверяемая связь: здесь раньше делали так, а теперь здесь еды больше. Эту связь я и решил проверить.

15

Первым подходящим растением оказался рогоз в заболоченной низине. Точный вид я, разумеется, не определял по листьям, но подземные части были съедобны после простой обработки и главное — растение разрасталось корневищами. Рядом росла осока с небольшими клубневидными утолщениями. Некоторые из них уже ели местные люди, обычно выкапывая всё, до чего могли добраться.

Я начал с самого простого ограничения: не забирать участок подчистую. Тонкая поняла движение быстрее остальных. Когда я вытащил длинное корневище, отломил съедобную часть и вернул остаток с живыми почками во влажную землю, она внимательно смотрела на руки. Потом выкопала соседнее растение и повторила почти правильно. Широкий в тот же день попытался помочь, потянул слишком сильно и вырвал половину заросли. Пришлось отправить его носить уже собранное.

Оглядыш в посадке не проявил особенного таланта, зато постоянно прерывал работу, вскидывал голову и смотрел на кусты. Раньше это раздражало бы человека, который хочет закончить быстрее. Теперь я специально оставлял его на краю.

Мы переносили части корневищ в другие влажные места; несколько посадок погибли, одну раскопали свиньи, другую смыло после дождя. На третьем участке растения прижились. К осени разница была уже заметна.

Я привёл туда Тонкую, Широкого, несколько женщин и детей. Сначала никто не связал густую полосу листьев с нашими действиями месяцы назад, но Тонкая вспомнила быстрее остальных. Она нашла старый участок, где сама прижимала корневище в грязь, раскопала рядом и несколько раз возбуждённо позвала остальных.

Задира быстро связал результат с тем, что мы делали раньше, хотя объяснял это по-своему. Он решил, что если посадить один кусок полезно, то закапывать вообще всё найденное ещё полезнее. Через день я обнаружил в грязи кость, два несъедобных плода и камень, который сын тщательно присыпал землёй. Пришлось объяснять различия на практике.

Светлая училась немного иначе, чем остальные. Она долго наблюдала за Тонкой, потом начала оставлять часть клубней в яме без моих напоминаний. Первый раз я решил, что случайность. Через несколько дней она сделала то же самое на другом участке.

С этого момента я перестал считать посадку только собственной идеей. Мы не создавали поля. Не расчищали огромные площади, не пахали, не сеяли зерно рядами и не жили возле одного участка круглый год. Большая часть пищи по-прежнему приходила из собирательства, охоты, падали, рыбы и любых удачных находок. Я лишь постепенно увеличивал число мест, где съедобное растение росло потому, что мы помогли ему там оказаться или не уничтожили при прошлой добыче. Но даже такая мелочь изменила работу группы.

Широкий теперь таскал влажные корневища и землю, переносил камни для защиты края участка, помогал тащить тяжёлую добычу. Тонкая стала незаменима при аккуратном сборе: она лучше других чувствовала, где можно подкопать, не уничтожив всё растение. Пожилая женщина, которая раньше почти не приносила пищу, запоминала детей и участки; пока взрослые работали, рядом с ней оставалось по пять-шесть малышей. Несколько ловких мужчин делали древки и чинили сумки лучше, чем охотились. Люди с хорошей памятью запоминали расположение удалённых влажных мест.

После случая, когда Оглядыш первым заметил чужих возле одной из посадок, его тревожность перестали считать только недостатком. Он не пошёл к ним проверять намерения и не стал изображать храбрость. Прибежал к нам раньше, чем чужаки успели добраться до корневищ. Именно его страх дал время собрать взрослых. Я перестал пытаться сделать его смелее.

В этом не было смысла. Человек, который слишком рано боится, может оказаться плохим бойцом первой линии и отличным наблюдателем. Широкий плохо решал новые задачи, зато после показа выполнял знакомую работу дольше любого умника. Тонкая физически уступала многим женщинам, но её аккуратность давала больше еды, чем чужая сила.

Смерть сравнивал людей по нескольким качествам и уже поэтому замечал больше, чем дал бы один грубый признак силы. Но полезность одной и той же черты зависела ещё и от того, какую работу группа вообще умеет организовать. Вторая охота на панду позволила проверить это без долгих рассуждений.

16

Следы нашли Тонкая и Оглядыш. Панда кормилась в зарослях на склоне, где несколько узких проходов выводили к открытому месту. Я вспомнил охоту Смерти настолько отчётливо, что сначала почти автоматически начал считать, сколько людей понадобится перекрыть все направления, а затем отказался от этой схемы. Все направления перекрывать не требовалось. Я оставил одно удобным специально.

Тонкая прошла по краю зарослей и показала, где животное ходило чаще. Оглядыша поставил выше, откуда он мог видеть движение кустов и не обязан был находиться на пути зверя. Широкого с двумя сильными мужчинами отправил к узкому проходу, где заранее положили тяжёлый ствол. Они не должны были нападать, только быстро закрыть направление после сигнала. Терпеливого взрослого, который мог полчаса сидеть почти неподвижно, оставил с копьём возле нужного выхода. Задиру, уже почти взрослого, я категорически не поставил ждать в засаде. Сын обиделся настолько явно, что Острая засмеялась. Ему досталась роль загонщика после сигнала, где лишняя энергия хотя бы работала в нужную сторону.

Всего участвовало четырнадцать человек. Бронзовых наконечников я выдал три. Сначала всё шло правильно. Панда заметила шум слева, ушла правее, наткнулась на движение и выбрала оставленный проход, но затем ветер поменялся, и зверь остановился, поднял морду и начал разворачиваться к тому месту, где сидел терпеливый мужчина. Он этого ещё не видел. Оглядыш заметил изменение раньше меня.

Оглядыш закричал сразу, как только панда начала разворачиваться. Мужчина у выхода успел отойти за дерево, Широкий с остальными сдвинул ствол, закрывая обратный проход, а Задира после моего сигнала выскочил вперёд и начал бить палкой по кустам, не приближаясь к зверю. Панда снова выбрала оставшийся свободным проход.

Она всё равно почти прорвалась. Один молодой мужчина бросил камень слишком близко, зверь развернулся на него, и мне пришлось войти вперёд с бронзовым копьём. Первый укол скользнул по плечу. Панда ударила древко, заставила меня отступить и тут же получила другое копьё сбоку. Широкий не колол первым, зато удержал тяжёлое заграждение, когда зверь попытался продавить его назад. Оглядыш уже кричал о движении с другой стороны, хотя непосредственной опасности для него не было.

Через несколько минут панда лежала. Один мужчина получил неглубокий укус в кисть, ещё у двоих были ушибы. Никого не пришлось тащить с разорванным бедром, как после охоты Смерти.

Я не решил, что стал лучшим охотником. Смерть руководил гораздо большей системой, часто не знал заранее, кто окажется в конкретном секторе, и умел исправлять хаос лучше меня. Но сейчас решающими оказались именно люди, которых он когда-то оценивал ниже.

Тонкая первой нашла подходящий путь. Оглядыш раньше всех заметил срыв. Широкий удержал то, что другим было тяжело. Нетерпеливый Задира получил задачу, где его неспособность долго ждать перестала быть проблемой. Если бы я собрал просто четырнадцать «лучших», охота могла пройти хуже.

Вечером мясо делили на всех. Оглядыш не получил больше остальных только потому, что спас ситуацию, и Широкий тоже не получил особой доли за свою работу. Я сознательно не превращал полезность в право на большую постоянную долю, иначе специализация снова быстро стала бы статусной иерархией. Большому телу Широкого требовалось больше еды, кормящей женщине — тоже, ребёнку меньше. Равенство не означало одинаковый кусок на весах, которых у нас всё равно не было. Оно означало, что лучший охотник не становился владельцем добычи.

Внутри себя я однажды сформулировал это слишком знакомыми словами: от каждого по способностям — каждому поровну. Потом посмотрел на Широкого, который весил почти вдвое больше Светлой, и мысленно внёс необходимую поправку. Поровну в моём обществе всё-таки означало не умереть с голоду из-за низкого статуса, а не одинаковое количество мяса до последнего грамма. Если вспоминать знакомую мне формулу двадцатого века, слово «поровну» здесь всё равно приходилось понимать с поправкой на реальные потребности.

17

Почти десять лет мы расширяли и восстанавливали кормовые участки, но ни один сезон не давал основания считать новый способ надёжным раз и навсегда.

Часть участков погибла в первый же сезон. Другие пережили несколько лет и исчезли после паводка; клубни выкапывали свиньи, корневища уничтожали чужие Homo. Один особенно хороший участок мы потеряли из-за собственной ошибки: люди решили, что раз растений много, можно вытащить почти всё. Через год там осталось в несколько раз меньше пищи.

После этого правило «не брать всё» закреплялось значительно легче. Появились и драки за будущую еду. В первые годы защищать место, где сейчас почти нечего есть, большинству казалось странным. Потом чужая группа однажды выкопала корневища на участке, который должен был дать пищу через несколько месяцев. Когда мы вернулись, люди долго искали знакомые растения и почти ничего не нашли. Следующим летом Оглядыш заметил чужих возле другой посадки, и наши взрослые пошли туда быстрее, чем если бы речь шла о случайном кормовом месте. Мы дрались за еду, которой в тот день ещё не существовало.

Никто не формулировал право собственности и не обсуждал вложенный труд. Люди помнили, что работали здесь раньше, и уже знали по прошлым потерям: если чужие сейчас вытащат все корневища, позже на этом месте почти нечего будет выкапывать. Поэтому они начали защищать участки ещё до появления зрелой пищи. Внутренние конфликты при этом никуда не исчезли.

Один сильный мужчина несколько месяцев пытался собрать вокруг себя молодых и однажды отказался вернуть бронзовый наконечник после охоты, поэтому я забрал его силой. Через неделю он снова проверил границу и получил публичное наказание. Другой начал оттеснять слабых от общей пищи, пока несколько женщин не пожаловались, и мне пришлось вмешаться. Иногда хватало угрозы, иногда драки, один раз человека действительно пришлось убить: он ночью зарезал соперника, а потом попытался напасть на тех, кто пришёл его удерживать. Я не строил общество без насилия. Для нынешних людей такой задачи у меня не было.

Главное правило оставалось простым: недостаточная полезность не является причиной смерти. Опасное действие могло стать причиной наказания, самовольное убийство своего уже считалось нарушением общего порядка, а попытку присвоить бронзу остальные всё чаще пресекали сами. Сам факт, что ты хуже другого охотишься или медленнее учишься, не превращает тебя в мясо.

Каннибализм при этом спокойно существовал рядом с новыми нормами. В засушливый год умерла пожилая женщина, много лет помогавшая с детьми. Светлая просидела возле тела почти час, перебирая ей волосы, и плакала теми короткими звуками, которыми нынешнее тело выражало потерю. Потом взрослые разделали умершую. Светлая в первый день мясо не ела, на второй взяла небольшой кусок. Никто не видел здесь логического противоречия.

Я не пытался вводить запрет на человеческое мясо только потому, что такой запрет был привычен мне в XXI веке. Для нынешней группы гораздо важнее было различие между живым человеком, которого нельзя самовольно убить, и уже умершим телом во время нехватки пищи. Постепенно это правило начало соблюдаться и тогда, когда меня рядом не было.

Первый раз я убедился случайно. Ушёл с несколькими мужчинами проверить дальний участок и вернулся только вечером. Возле огня сидел молодой сильный самец с разбитой губой. Рядом лежал бронзовый наконечник, который он пытался присвоить после охоты. Мне не пришлось даже спрашивать долго. Мягкая показала, что мужчина отказался вернуть оружие, Широкий попытался забрать, началась драка, после чего ещё трое взрослых помогли прижать нарушителя. Наконечник вернули в общий запас до моего прихода. Никто не ждал судью.

Они не умели объяснить принцип словами и не обсуждали верховенство закона. Просто уже знали, что бронзу после охоты возвращают, а тот, кто пытается оставить, нарушает порядок всей группы. Следующий шаг оказался ещё важнее. Вскоре начался особенно засушливый год.

Ручьи ослабли, несколько влажных участков почти высохли, обычная дикая пища закончилась быстрее. Посадки помогали, но не спасали полностью. Около восьмидесяти человек вместе снова стали слишком тяжёлыми для одной территории. На этот раз я решился разделить группу.

Сначала на три части, позже на четыре. Каждая получила людей, которые хорошо знали разные кормовые районы, несколько хороших деревянных копий и ограниченное количество бронзы под ответственность взрослых, уже привыкших возвращать её. Я не мог находиться со всеми. Именно этого раньше боялся. Через несколько недель отряды начали возвращаться.

Не по моему личному приказу. Их тянули родственники, дети, привычные участки, огонь, оружие и память о том, что большая группа после плохого периода снова становится выгоднее. Один отряд пришёл на два дня позже, чем я ожидал, и я уже решил, что получил собственного независимого альфу. Потом показались люди, нагруженные корнями и мясом. Бронзовый наконечник они вернули первым делом, потому что тот взрослый, которому я его выдавал, боялся потерять вещь сильнее собственной руки. Следующая засуха повторила процесс. Люди разошлись и снова собрались. Тогда я впервые получил доказательство, что основные правила сохраняются и без моего постоянного контроля.

Дети, выросшие после отделения, принимали многое как данность. Задира помнил Смерть смутно, Светлая — ещё меньше, а для младшего было нормально, что бронзовое копьё получают на охоту и возвращают, что часть корневища надо оставить, что людей отправляют на разные задачи не только по силе и что после временного ухода отряд может снова прийти к общим участкам.

Через несколько лет у Задиры родился первый ребёнок. Я стал дедом в теле раннего Homo и обнаружил, что это не делает меня мудрее, зато очень хорошо напоминает о возрасте.

Окончательно традицию посадки я увидел в другом внуке, ребёнке Светлой. Мы были на небольшом участке после неудачного сезона. Еды мало, взрослые раздражены, хороший клубень сейчас стоил значительно больше, чем абстрактное будущее. Мальчишка выкопал растение сам, отломил съедобную часть, несколько секунд смотрел на остаток и вдавил его обратно во влажную землю. Ни я, ни Тонкая рядом не стояли. Он просто делал так, как видел всю жизнь, и именно самостоятельность действия была для меня достаточным результатом.

18

Смерть пришёл примерно через десять лет после нашего отделения. Оглядыш заметил чужих раньше остальных и поднял тревогу. Я вышел к краю участка в доспехе, ожидая обычную группу, и увидел бронзовый блеск между кустами. Впереди шёл знакомый огромный мужчина. За эти годы на шлеме появилась новая вмятина, правая нагрудная пластина была заменена, а вокруг двигались люди, которых я не знал. Смерть увидел меня, остановился и спокойно показал знакомое приветствие, не проявив ни удивления, ни напряжения. Я ответил и заставил своих опустить копья.

Первые часы он почти не разговаривал со мной. Осматривал влажные участки, смотрел, как люди выкапывают корни, несколько раз останавливался возле детей и проверил крепления сохранившихся бронзовых наконечников. Дольше всего простоял возле Тонкой, которая показывала двум подросткам, какую часть корневища можно забрать, а какую лучше вернуть в землю. После этого Смерть потребовал объяснить, что именно мы делаем. Наш разговор занял несколько дней. Жестами каждая сложная мысль требовала больше времени, чем словами, поэтому дальше я передаю смысл нормальным русским языком, а не последовательность движений рук.

Я рассказал о первых посадках, неудачах, переносе корневищ, выборе более продуктивных растений и возвращении на старые места. Объяснил, что лучшие клубни мы иногда сознательно не съедаем целиком, если еды хватает, а используем для новых участков. Смерть выслушал, попросил показать несколько примеров и только потом сформулировал первое возражение.

— Ты десять лет спорил с тем, что я отбираю людей, а теперь сам решаешь, какие растения оставить для размножения и какие не тратить на еду. Выбираешь крупные клубни, сохраняешь удобные корневища, переносишь их туда, где они лучше растут. Получается, сам принцип направленного отбора тебя всё-таки устраивает. Тебе не нравится, что я применяю его к Homo.

— В этом и есть разница. Я никогда не считал выбор удачного варианта плохим сам по себе. Когда я не размножаю растение с мелким горьким клубнем, у него нет детей, родственников, памяти и собственного желания жить в нашей группе. Когда ты убиваешь человека после нескольких наблюдений, ты не только освобождаешь его долю пищи. Ты прекращаешь все его будущие действия и заранее решаешь, что ничего ценнее уже не появится. За эти годы я несколько раз увидел, насколько плохо мы умеем предсказывать такую полезность.

Смерть не стал спорить о ценности человеческой жизни и сразу перевёл разговор на результат. Он показал на группу, которая была заметно больше той, что ушла от него, затем спросил о засухах и временных разделениях. Я рассказал, сколько раз еды снова не хватало и как люди расходились на три или четыре отряда.

— Тогда основная проблема осталась, — продолжил он. — Ты увеличил количество доступной пищи, после чего выжило больше людей и родилось больше детей. Теперь в плохие годы тебе опять не хватает еды. Если увеличить посадки ещё вдвое, численность через некоторое время снова вырастет. Ты не отменил ограниченность ресурсов; ты только позволил большей группе дойти до следующего ограничения.

— С этим я не спорю и никогда не собирался отменять ограниченность воды, земли и времени. Ошибка была в другом: мы оба раньше считали количество пищи внешней величиной, которую человек почти не может менять. Ты подбирал численность под готовый ресурс, а я сначала попытался сделать сам ресурс больше. Новый предел тоже существует. Когда мы его достигаем, приходится искать следующий способ: разделяться, менять растения, лучше хранить, уходить на другую территорию или производить больше с того же участка. Иногда решения может не оказаться вовремя, и тогда люди всё равно умрут. Но из этого не следует, что первым действием должна быть сознательная выбраковка людей.

Смерть несколько раз уточнил связь между ростом группы и трудом на посадках, потом перешёл к тому, что считал моим следующим противоречием.

— Ты всё равно отбираешь людей для разных задач. Оглядышу доверяешь наблюдение, Широкому тяжёлую работу, Тонкой растения. Бронзу выдаёшь не каждому. Во время голода решаешь, кому дать больше. Ты публично наказываешь, а одного мужчину за убийство своего вообще убил. Значит, людей ты тоже сравниваешь и сортируешь. Где здесь принципиальная разница?

На этот вопрос короткий ответ действительно был бы ложным, поэтому я несколько раз переделывал последовательность жестов, прежде чем закончил мысль.

— Я не отказался от оценки людей. Любая группа делает это хотя бы потому, что ребёнка нельзя послать удерживать крупного зверя, а человека с повреждённой ногой бессмысленно ставить на дальнюю погоню. Я пытаюсь оценивать конкретную способность и конкретное действие, а не выводить из суммы этих оценок право человека на дальнейшую жизнь. Если кто-то плохо охотится, я сначала ищу работу, где его качества полезнее. Если кто-то нападает на своих и продолжает делать это после наказаний, тогда возникает другая задача — защита остальных. Я уже убивал такого человека и не собираюсь притворяться, что этого не было. Но я убил его за действие, которое прямо продолжало угрожать группе, а не за недостаточно высокий результат по моей шкале интеллекта, силы или обучаемости.

Смерть напомнил, что и его оценки менялись после новых данных, а затем потребовал не объяснений, а примеров. Пока мы проходили между людьми на стоянке, Оглядыш рассказал доступными ему жестами о нескольких тревогах и дважды прервался, потому что услышал движение в кустах. Широкий вместе с молодыми переносил тяжёлый ствол, но уже не пытался решать, куда его класть, пока не показали место. Тонкая обучала двух девочек работе с корнями. Пожилая женщина сидела с детьми, освобождая несколько взрослых для дальнего сбора. Я показал людей, которые пришли к нам из чужих групп и теперь растили собственных детей.

Ни один пример сам по себе ничего не доказывал, и Смерть это несколько раз подчёркивал. Но десять лет были достаточно длинным сроком, чтобы сравнить результат. Люди, которых он когда-то считал слишком посредственными для дальнейшего содержания, выжили, помогли выращивать пищу, участвовали в охоте, защищали группу и воспитали детей. Смерть признал, что его прежняя оценка части таких людей была слишком ранней, а мой способ распределять задачи повышал их полезность. Морального согласия из этого не следовало, зато практический вывод он принял сразу, и именно поэтому я продолжал относиться к его визиту настороженно.

19

На третий день Смерть собрался уходить. За время проверки он успел поговорить с несколькими взрослыми, дважды исправил чужую работу с копьём и один раз чуть не поссорился с Острой, когда без спроса взял бронзовый наконечник из общего запаса. Острая не знала, кто перед ней в человеческом смысле, зато прекрасно знала местное правило. Она встала между Смертью и остальным металлом, оскалилась и позвала меня таким тоном, что несколько мужчин сразу подошли ближе. Смерть посмотрел на неё, вернул наконечник и после моего объяснения долго смеялся: женщина, которая весила заметно меньше него и не имела металлического оружия, совершенно серьёзно собиралась не дать огромному вооружённому чужаку присвоить общую вещь.

Перед уходом он объяснил, что собирается делать с увиденным. Я сначала предположил, что посадки позволят ему ещё сильнее увеличить собственную группу и довести искусственный отбор до размеров маленькой армии. Смерть отрицал это сразу.

— Мне не нужна тысяча людей возле одного костра, — передал он после нескольких уточнений. — Я уже достаточно раз строил большие группы и видел, как быстро они теряют сложные навыки после моей смерти, болезни, плохого климата или переворота. Если один способ умеют только сто человек в одном месте, гибель этих ста может уничтожить его полностью. Мне выгоднее, чтобы десять независимых групп знали хотя бы часть полезного и не зависели друг от друга.

Он собирался переносить удачные приёмы дальше, не копируя моё общество целиком. Где-то достаточно научить людей не выкапывать корневища подчистую и возвращаться на прежние участки. В другой группе можно закрепить распределение работы по индивидуальным качествам. В третьей — добиться, чтобы дети копировали сложное действие не только у него самого, но и у других взрослых. После этого группу можно оставить и заняться следующей; миграции, захваты, переходы молодых и смешение коллективов будут переносить часть привычек дальше без его постоянного участия.

Мне очень хотелось возразить именно потому, что такой способ совпадал с одной из моих собственных целей. Я десятки жизней пытался добиться, чтобы полезное действие переживало конкретного учителя и уходило в соседние группы. Теперь Смерть предлагал сознательно ускорить то же распространение, и отказаться от результата только из-за личности распространителя было бы глупо. Но один вопрос оставался для меня важнее всего, и я задал его прежде, чем Смерть ушёл.

— Ты возьмёшь посадки и специализацию, а людей всё равно продолжишь отбирать генетически. Если я показал, что посредственный по твоей старой оценке Homo может стать очень полезным в другой работе, зачем вообще продолжать убивать тех, кто кажется хуже остальных?

— Потому что организация и наследуемые качества решают разные задачи. Если я научился лучше использовать человека со средней памятью, хорошая память от этого не стала бесполезной. Если тревожный мужчина оказался хорошим наблюдателем, способность быстро разбираться в новой ситуации всё равно остаётся преимуществом. Ты доказал, что я слишком рано убивал часть людей и слишком узко оценивал пользу. Значит, проверять надо дольше и учитывать больше качеств. Но из этого не следует, что различия между людьми исчезли или что мне нужно отказаться от отбора совсем.

Я ещё долго пытался показать ему риск ошибок, которые невозможно заметить после смерти выбранного человека. Смерть с этим уже не спорил. Именно поэтому собирался сохранять больше людей на испытательный срок и пользоваться специализацией. Но признание ошибки привело его не к моему запрету на выбраковку, а к более осторожной версии собственного метода. Заставить его сделать следующий моральный вывод я не мог.

Перед самым уходом Смерть снова спросил, действительно ли меня зовут Удачей. Я повторил прежнюю историю и добавил, что если ему хочется считать меня Радостью, проверить это всё равно невозможно. Он несколько секунд смотрел на меня, затем показал, что для нынешних дел имя несущественно: если я Радость, старый спор просто продолжается; если Удача, он встретил ещё одного человека, у которого можно чему-то научиться. В обоих случаях полученные знания остаются теми же.

Я смотрел, пока бронзовый шлем не исчез между деревьями, и снова испытывал раздражение от того, насколько трудно было свести Смерть к простой ненависти. Он умел учиться, признавал работающий чужой способ, рисковал собой и оставался единственным человеком рядом, с которым можно было без упрощений обсуждать металлургию, отбор и будущее Homo. Через несколько дней после такого разговора он мог столь же спокойно решить, что чей-то дальнейший расход пищи не оправдан. Наличие первых качеств никак не ограничивало последнее.

20

После его ухода жизнь не стала проще. Растения продолжали зависеть от воды и погоды, дети заболевали, сильные мужчины проверяли положение, а засухи приходили независимо от наших выводов о ресурсах. Зато годы начали показывать то, чего нельзя проверить за один удачный сезон.

Острая постепенно старела вместе со мной, но характер не смягчился. В одной драке за участок чужой мужчина ударил Задиру камнем, и Острая добежала до него раньше меня, хотя к тому времени уже прихрамывала после старой травмы. Человека пришлось спасать от неё после того, как он перестал представлять опасность. Через час она сидела возле взрослого сына и перебирала волосы на его голове, сердито отталкивая руку, когда Задира пытался показать, что всё в порядке.

К старости к Мягкой всё чаще обращались женщины из разных семей, особенно когда начинался спор. Она не была самой сильной и не имела формальной власти, зато помнила детей, родственные связи и старые обиды лучше меня. В молодости я просто считал её удобным человеком рядом с детьми; позже стало видно, что её память о связях помогает временным отрядам после засухи снова соединяться без немедленной серии драк.

Широкий первым из важных мне людей начал заметно сдавать физически. Человек, которого я когда-то ценил именно за силу, получил повреждение спины и больше не мог таскать прежние грузы. В системе Смерти его полезность резко упала бы. У нас он переключился на работу, где не требовалось носить: выбирал подходящие древки, держал заготовки для молодых, показывал повторяющиеся операции. Учителем в человеческом смысле Широкий не стал. Он плохо объяснял новое. Зато то, что сам делал тысячи раз, мог заставить подростка повторять до правильного результата с упрямством, которое раньше раздражало меня в нём самом.

Оглядыш пережил несколько людей, которых боялся. Он так и не стал храбрым. При каждом неизвестном шуме первым напрягался, всё ещё не любил подходить к крупной добыче и в старости начал слышать хуже, из-за чего тревожился ещё сильнее. Молодые уже сами ставили рядом с ним другого дозорного, потому что знали: старик заметит движение, но может не услышать сигнал с другой стороны.

Тонкая до позднего возраста сохраняла аккуратность. Её дочери и несколько чужих молодых женщин копировали способы работы с растениями лучше, чем мои прямые ученики. В какой-то момент я заметил, что на одном влажном участке они оставляют корневища немного иначе, чем учил я: не в самой глубокой грязи, а выше, где весенний подъём воды реже смывает молодые побеги. Сначала я собирался исправить их, но потом вспомнил собственные первые гнёзда и решил посмотреть на результат. Новая посадка действительно пережила воду лучше.

Я давно перестал раздражаться, когда люди меняли приём без моего участия. Если новая версия работала лучше и её перенимали другие, значит передача уже не зависела от моих личных указаний.

Каннибализм при этом никуда не исчезал. Один молодой мужчина погиб под обвалившимся берегом. Его мать несколько часов кричала и не позволяла никому приближаться. Потом сама ушла за водой, а вечером вернулась к разделанному телу и села рядом. На следующий день ела вместе с остальными. Никто не считал это предательством умершего.

Периодически нам всё равно приходилось воевать. Иногда чужие приходили на посадки и уходили после угрозы. Иногда чужаки отказывались уходить добровольно. У меня появились шрамы от камней, деревянного копья и одного особенно неудачного укуса. Бронзовый доспех несколько раз спасал жизнь, но я всё реже носил его постоянно: собственные люди уже не пытались убить меня каждую неделю, а тяжесть в старом теле начала ощущаться сильнее.

Бронзовые наконечники постепенно терялись. Один ушёл вместе с отрядом, который не вернулся после дальней засухи. Второй сломали при попытке исправить крепление. Третий украл молодой мужчина и исчез ночью. Я не нашёл его и не стал отправлять половину группы в погоню. Возможно, через несколько лет где-то появится чужой альфа с бронзовым копьём. Возможно, наконечник потеряется в первом же переходе. Такие вещи давно перестали зависеть от моего желания.

Меч я сохранил дольше остальных предметов. К старости использовал редко, больше как гарантию в особенно опасной встрече. Топор несколько раз переливали после повреждений. Без полноценной металлургии запас постепенно уменьшался.

Я мог бы восстановить производство: знал руды, помнил несколько мест, а совместная работа со Смертью ещё улучшила мои прежние приёмы. Но для этого пришлось бы на месяцы отвлечь десятки людей от пищи, воды, детей и переходов.

Теперь рядом не было второго человека, способного удерживать весь цикл. Можно было снова потратить месяцы, отвлечь десятки людей и получить ограниченный запас бронзы, но хозяйство, дети, вода и постоянные переходы были важнее. Я не хотел превращать свою группу в обслуживающий персонал металлургии только потому, что мне приятно носить хороший меч. Я по-прежнему знал весь металлургический цикл, но наша группа не могла поддерживать его постоянно без слишком больших затрат труда и времени.

21

Глубокая старость в этой жизни пришла значительно позже, чем я ожидал. Возможно, регулярная еда и лечение помогали. Возможно, просто повезло с телом и инфекциями. В какой-то момент я понял, что большинство взрослых, ушедших со мной от Смерти, уже умерли, а люди вокруг родились после отделения или присоединились позже.

Они знали меня как старого лидера, мастера, лекаря и человека с металлическими вещами. Для них не существовало истории о реинкарнаторах, споре со Смертью и миллионах предыдущих лет. Даже развитый жестовый язык Счастья я не мог передать полностью: обычные Homo осваивали отдельные полезные конструкции, но длинный абстрактный разговор всё ещё оставался слишком сложным. Я продолжал повторять язык для себя, как делал после смерти Счастья во множестве жизней, чтобы не потерять его к следующей встрече. Зато простые традиции не требовали полного языка.

Дети знали, что часть клубней оставляют. Молодые знали, что бронзовый наконечник, если он ещё есть, возвращают после общей задачи. Временные отряды знали несколько мест, где группа обычно собирается снова. Сильные не получали автоматически всю лучшую пищу. Людей всё чаще ставили на работу по тому, что у них получалось, даже если меня рядом не было.

Я дожил до момента, когда собственное присутствие стало скорее помехой в некоторых задачах: ноги быстро уставали, а после длинного перехода начинала болеть поясница. Два зуба сломались, остальные стёрлись. Острая умерла раньше меня после воспаления в старой ране на ноге. За день до смерти она всё ещё попыталась ударить молодую женщину, которая слишком близко подошла к моей пище, и промахнулась только потому, что рука уже плохо слушалась.

Мягкая пережила её на несколько лет. Последние месяцы почти не ходила далеко и сидела с детьми, как когда-то делала пожилая женщина в первые годы хозяйства. Когда Мягкая умерла во сне, я долго держал её руку и не позволял разделывать тело до вечера, а затем сам ушёл. Вернувшись на следующий день, увидел кости и несколько аккуратно сложенных рядом вещей, которые принадлежали ей. Кто именно решил их не забирать сразу, я не знал. Я не ел её мясо не из принципа и не из-за нового запрета; просто в тот раз не смог заставить себя. Окружающие не требовали объяснения.

Первые плохие годы после этого ничем не отличались от прежних засух. Дождей меньше, ручьи тоньше, некоторые посадки дают хуже. Люди расходятся на три группы, потом возвращаются. На следующем году условия улучшаются, и жизнь продолжается. Потом плохие годы стали повторяться чаще.

Пыль висела в воздухе дольше. Ветер приносил её даже тогда, когда поблизости ничего не горело и не разрушалось. На открытых склонах верхний слой становился суше, влажные низины уменьшались. Рогоз отступал вслед за водой. Осока, которая раньше переживала плохой сезон, на некоторых участках не возвращалась весной. Мы переносили корневища ниже, ближе к остаткам влаги, и иногда это помогало, пока вода уходила ещё дальше.

Я не знал слова для конкретной климатической фазы и не мог увидеть будущую стратиграфию собственными глазами, но прекрасно понимал процесс. Среда менялась на масштабе, который наши маленькие улучшения не компенсировали. Я научил людей увеличивать продуктивность участка; я не умел создавать дождь. Разделение снова стало основным способом пережить нехватку.

Один отряд ушёл на север и вернулся без трёх взрослых. Другой не вернулся вовсе. Мы ждали несколько недель, затем ещё дольше. Светлая хотела идти искать родственников, но у неё уже были собственные дети и внуки, а я физически не мог вести дальний поход. В конце она ушла с несколькими молодыми сама. Вернулась через двенадцать дней и привела двух человек из пропавшей группы. Остальные либо погибли, либо продолжили движение дальше, и мы не знали, какой вариант оказался правдой. Через год разделение повторилось. На этот раз обратно пришло меньше половины.

После сильного ветра в углублениях всё чаще оставался новый слой светлой пыли. Я знал, что подобное накопление когда-нибудь окажется частью лёссовой толщи, но для нас важнее было другое: влажные места сокращались быстрее, чем восстанавливались растения, и посадки одна за другой переставали давать прежнюю пищу.

Первыми погибли посадки на высоких участках. Потом те, что держались возле мелких ручьёв. Один старый участок пережил почти всё благодаря роднику, но и там вода стала слабее. Люди выкапывали меньше, оставляли меньше и всё чаще нарушали правило не брать всё, потому что голод сегодня был реальнее урожая через несколько месяцев. Я не собирался осуждать их за это: когда ребёнок не ел два дня, сохранённая на будущий сезон посадка действительно становилась менее важной, чем еда сегодня. И всё же однажды произошло то, что я запомнил лучше последних смертей.

Мальчишка из поколения моих правнуков работал возле почти высохшей низины. Я сидел неподалёку, потому что идти дальше уже не мог. Он нашёл крупный клубень. На стоянке еды оставалось мало, и я был уверен, что растение исчезнет целиком.

Ребёнок вытащил его, очистил грязь, отломил большую съедобную часть, а остаток с живой почкой несколько секунд держал в руке. Потом раскопал влажное место чуть глубже и посадил обратно. Никто ему не напоминал.

Я почти не учил этого ребёнка лично. Возможно, он вообще не помнил ни одного моего объяснения. Он научился этому у родителей и других взрослых.

Растение, скорее всего, погибло в следующем сухом сезоне. Мне было важно другое: ребёнок посадил его без моего приказа и почти без моего личного обучения.

22

Последняя группа вокруг меня была маленькой. Рядом оставались несколько взрослых, дети, Светлая с уже седой шерстью на лице, Задира, который после старой травмы заметно хромал, и люди, чьи имена я когда-то знал лучше, но теперь иногда вспоминал только после долгого взгляда. Большинство тех, кто уходил со мной от Смерти, давно умерло или исчезло вместе с отделившимися отрядами.

Я прожил эту жизнь дольше многих. В молодости мог весь день идти по каменистому склону, а вечером ещё работать возле печи; теперь короткий подъём заставлял останавливаться, два сломанных зуба мешали жевать твёрдые корни, а холодная ночь усиливала боль во всех старых повреждениях. Однажды Задира протянул руку, помогая перейти мелкий ручей. Я по привычке оттолкнул её, сделал два самостоятельных шага и едва не упал. Сын поймал меня за плечо и после этого уже не спрашивал разрешения, пока мы не добрались до другого берега. Спорить с человеком, который только что не дал тебе упасть лицом в воду, оказалось бессмысленно.

С каждым следующим сезоном еды и воды становилось меньше. Один старик умер ночью, женщина с ребёнком осталась в другом отряде, двоих молодых мы потеряли после столкновения с чужими. Иногда люди, ушедшие искать пищу, возвращались через недели и приводили новых. Иногда не возвращались вообще. Я уже не мог сказать, существует ли прежняя большая группа где-то ещё частями или каждая отделившаяся компания окончательно стала самостоятельной. Возможно, кто-то нашёл влажную долину и продолжал сажать корневища; возможно, последние привычки исчезли после первой же тяжёлой зимы. Проверить это мне было нечем.

Последние недели запомнились холодом и постоянным голодом. Светлая приносила мне мягкие корни, потому что твёрдую пищу зубы почти не брали; иногда доставалось мясо. Один раз я узнал человеческий вкус и не стал спрашивать, кто умер. В маленькой группе каждый погибший давал пищу живым, и менять эту практику в самом конце жизни я не собирался. Гораздо чаще меня занимало другое: взрослые всё ещё отгоняли детей от слишком раннего сбора на последних влажных участках, хотя еды не хватало уже сейчас.

Постепенно даже дыхание стало требовать усилия: грудь болела при глубоком вдохе, а слабость после короткого перехода не проходила до следующего утра. Причин хватало — возраст, холод, голод, инфекция, — и ни одна не требовала точного диагноза. Светлая несколько дней держалась возле меня, хотя сама уже была старой женщиной. Задира уходил за пищей и возвращался вечером. Правнуки спорили возле воды, получали от взрослых за попытку вытащить оставленные корни раньше времени и на следующий день снова лезли туда же.

Я вспоминал мальчишку, который в почти высохшей низине отломил большую часть клубня, а остаток с живой почкой посадил обратно без моего приказа. Растение, скорее всего, погибло, но действие уже было не моим личным приёмом. Его передали ребёнку люди, которых когда-то учил я, а часть из них научилась ещё у других. Этого нельзя было гарантировать на следующую тысячу лет, зато я видел передачу собственными глазами.

Я дожил ту жизнь до глубокой старости. Воды становилось меньше, после ветра на земле оставалось всё больше пыли, последние посадки переставали давать прежнюю пищу, а ушедшие отряды возвращались всё реже. Под конец я почти не покидал стоянку: грудь болела при каждом глубоком вдохе, пальцы плохо слушались от холода, а сил не хватало даже на короткий переход к воде. В один из таких дней дыхание стало редким, затем я перестал чувствовать холод и больше уже не смог вдохнуть. Зато теперь я знал, что делать дальше.

Научная основа главы

Шанчэнь и возраст древнейшего заселения

Шанчэнь расположен в уезде Ланьтянь провинции Шэньси, на южной окраине Китайского Лёссового плато. В опубликованной в Nature в 2018 году последовательности описаны семнадцать горизонтов с каменными артефактами в лёссово-палеопочвенной толще. Древнейшие находки происходят из L28 и зоны S27-L28 и датируются приблизительно 2,12-2,09 миллиона лет назад по магнитостратиграфии. В этих горизонтах найдены кварцитовые ядрища, отщепы и отщеповые орудия. Вместе с артефактами в раскопе обнаружены фрагменты костей и зубов оленевых, полорогих и свиней. Ископаемых останков самого изготовителя древнейших орудий в Шанчэне не найдено, поэтому его точная видовая принадлежность неизвестна.

Лёсс, палеопочвы и среда

Шанчэньская последовательность состоит из чередующихся лёссовых и палеопочвенных горизонтов. Для Китайского Лёссового плато лёссовые интервалы в целом связаны с более холодными и сухими условиями и усиленным поступлением эоловой пыли, тогда как развитые палеопочвы соответствуют более тёплым и влажным фазам. Само чередование показывает, что ранние гоминины региона существовали в условиях выраженных климатических колебаний, при которых доступность воды и растительных ресурсов могла существенно меняться.

Рельеф и Циньлин

Ланьтянь находится у северных склонов Циньлина. Регион сочетает лёссовые холмы, овраги, речные долины и более расчленённый горный рельеф к югу. Циньлинский орогенный пояс является крупной полиметаллической минерагенической областью. В нём известны многочисленные медные и другие рудные системы; в восточной части Циньлина также документирована касситеритовая оловянная минерализация. Такое геологическое разнообразие делает принципиально возможным доступ к медь- и оловосодержащему минеральному сырью в более широком регионе Циньлина.

Каменные технологии

Древнейшие артефакты Шанчэня представлены простой раннепалеолитической индустрией: ядрищами, отщепами и орудиями на отщепах. Находки S27-L28 не дают оснований переносить в это время комплексы технологий, характерные для намного более позднего палеолита и тем более мезолита или неолита. Археологический материал этих горизонтов не свидетельствует о сложных производственных комплексах, характерных для значительно более поздних эпох.

Гигантские панды

Ранняя линия гигантских панд Ailuropoda существовала в Китае уже около 2,0-2,4 миллиона лет назад. Ailuropoda microta известна из позднеплиоценовых и раннеплейстоценовых местонахождений Китая; строение её черепа и зубов уже демонстрирует специализацию к переработке жёсткой растительной пищи, связанную с питанием бамбуком. Ископаемые Ailuropoda известны в Китае на протяжении значительной части плейстоцена. Находка панды непосредственно в древнейшем горизонте L28 Шанчэня в публикации 2018 года не указана.

Крупные страусоподобные птицы

В раннем плейстоцене Евразии существовали очень крупные страусовые. Из нижнеплейстоценовой формации Нихэвань в Северном Китае описана массивная бедренная кость страуса возрастом около 1,8 миллиона лет, отнесённая к Pachystruthio indet.; расчётная масса птицы составляет около 300 килограммов. Эта находка подтверждает присутствие очень крупных страусовых в раннеплейстоценовой фауне Северного Китая. Прямая находка Pachystruthio в слое L28 Шанчэня не опубликована.

Хищники раннего плейстоцена

В раннеплейстоценовых фаунах Северного Китая известны крупные хищные млекопитающие, включая саблезубых кошек Homotherium и крупных гиен Pachycrocuta. Более молодые плейстоценовые комплексы района Ланьтяня также содержат разнообразных крупных хищников. Непосредственный состав хищной фауны древнейшего горизонта L28 Шанчэня опубликован неполно, поэтому в главе крупные кошки и гиены не определяются до вида.